Софи Ханна

Маленькое личико

Роман

Моей бабушке Берил,

с любовью

1

26 сентября 2003 г., пятница

Вот я и на улице. Пусть в двух шагах от порога, но все-таки вышла, одна. Проснувшись утром, я и не думала, что это случится сегодня. День казался неподходящим, вернее, сама я была не готова. Все решил звонок Вивьен.

– Пойми, так ты никогда не соберешься, – сказала она, – нужно просто взять и пойти.

Конечно, она права. Надо пойти.

По булыжнику двора, по гравийной дорожке. В руках – только сумочка. Я чувствую какую-то странную легкость. Деревья – будто вязанные из ярких ниток: красные, коричневые, с капелькой зеленого. Небо – цвета сырого шифера. Это не тот обычный мир, где я жила прежде. Все стало отчетливей, будто сама природа, которую я воспринимала как фон или декорацию, требует моего внимания.

В конце дорожки, у ворот, отделяющих «Вязы» от шоссе, стоит моя машина. Водить мне вроде пока не разрешено.

– Какая чушь! – с негодованием отмела врачебный запрет Вивьен. – Здесь рядом. Если придерживаться всех этих новомодных правил, так и шевелиться нельзя.

Физически я готова сесть за руль. Я быстро оправилась после операции. Может, помог гиперикум, который я себе выписала, а может, просто сила воли: я торопилась скорее поправиться.

Поворачиваю ключ и крепко жму на газ. Жужжит проснувшийся мотор. Выруливаю на шоссе и плавно набираю скорость. Не больше шестидесяти миль в полчаса, как шутил отец, когда эта машина принадлежала им с мамой. Я буду ездить на своей «вольво», пока она не рассыплется в прах. Это лучшая память о родителях, и никакие фотографии или вещи не сравнятся с ней.

Опускаю окно, дышу свежим ветром. Сколько еще человечеству нужно простоять в пробках, чтобы люди перестали считать автомобиль символом свободы? Проносясь по пустой дороге, мимо полей и домиков, я кажусь себе сильней и могущественней. Приятная иллюзия.

Думать о Флоренс и растущем между нами расстоянии я себе запрещаю.

Мили через четыре шоссе превращается в главную улицу Спиллинга – ближайшего к нам городка. На середине будет рынок, вдоль дороги тянутся приземистые елизаветинские дома с неяркими фасадами. В некоторых – лавки, в других, как мне кажется, живут престарелые богатые снобы, зануды в бифокальных очках, чахнущие над историческим наследием Спиллинга. Наверное, я к ним несправедлива. Вивьен уж точно живет не в Спиллинге, хотя это ближний к нам город. Если у нее спрашивают адрес, она просто говорит: «Вязы», будто это не дом, а всем известный населенный пункт.

На светофоре роюсь в сумочке, отыскивая инструкции Вивьен. Налево мини-развязка, потом первый поворот направо – и ехать, пока не увидишь вывеску. Вот наконец и она, массивным белым курсивом на ультрамариновом фоне: «Уотерфронт». Сворачиваю в аллею и огибаю квадратное здание под куполом. На задах здания просторная стоянка.

В вестибюле пахнет лилиями. Они расставлены повсюду в высоких угловатых вазах. Под ногами дорогой ковер, из тех, что никогда не выглядят тусклыми, – ярко-синий в розовых розах. Туда-сюда снуют люди со спортивными сумками, одни потные, другие – недавно из душа. Блондинка с колючей прической за стойкой администратора спешит меня обслужить. На значке у нее написано: «Керили». Как хорошо, что у моей дочки нормальное имя со смыслом и с историей, а не какая-нибудь белиберда, словно придуманная командой маркетологов для пятнадцатилетней поп-старлетки. Я опасалась, что Дэвид или Вивьен забракуют мой выбор, но, к счастью, им обоим понравилось.

– Я Элис Фэнкорт, новенькая.

Протягиваю девушке конверт со своими данными и думаю: «Чудно, – ей и невдомек, какое это большое событие для меня».

– А, невестка Вивьен. Ведь вы только что родили дочку! Пару недель назад, если не ошибаюсь?

– Все верно.

Членский билет клуба «Уотерфронт» – подарок моей свекрови, или, вернее, награда за рождение внучки. Годовой абонемент стоит, пожалуй, не меньше тысячи. Вивьен из тех редких людей, у которых богатство сочетается с щедростью.

– Ну и как наша Флоренс? – спрашивает Керили. – Вивьен от нее без ума. И Феликсу тоже повезло – заиметь маленькую сестричку!

Странно, когда вот так говорят о Флоренс. Для меня-то она всегда на первом месте – мой первый ребенок, мое все. Но у Дэвида она вторая.

Феликса в клубе хорошо знают, он бывает здесь едва ли не чаще, чем в школе. Детские турниры по гольфу, уроки плавания, игровые дни в «Чики-чимпс»[1] – пока Вивьен в бассейне, в тренажерном зале, в салоне красоты, в баре… Стало быть, обоим хорошо.

– Значит, вы уже оправились, – подытоживает Керили. – Вивьен рассказывала о родах. Я так поняла, вы натерпелись.

Я слегка опешила.

– Ну, было непросто. Но девочка родилась здоровой, а ведь это главное.

Внезапно меня охватывает тоска по дочке. Что я делаю здесь, в этом фитнес-клубе, когда мне надо быть рядом с моей прекрасной малюткой?

– Я впервые с ней рассталась, – признаюсь я. – Да и вообще первый раз вышла из дому после больницы. Все такое странное.

Обычно я не откровенничаю с чужими, но раз уж Керили и так все знает о моих родах, я решаю, что вреда не будет.

– О, так у вас нынче великий день! Вивьен предупреждала, что вам будет слегка не по себе.

– Да?

Вивьен ничего не упускает.

– Ага. Она просила первым делом отвести вас в бар и угостить вкусным коктейлем, а уж потом все остальное.

Я смеюсь.

– Увы, я за рулем. Хотя Вивьен…

– … считает, что, чем больше выпьешь, тем осторожнее водишь, – подхватывает Керили, и мы хихикаем. – Что ж, давайте запишем вас в базу?

Керили смотрит на дисплей компьютера, пальцы зависли над клавиатурой.

– Элис Фэнкорт. Адрес – «Вязы», правильно?

Она произносит это название почтительно. Нашу усадьбу знает большинство местных, даже те, кто не знаком с хозяевами. «Вязы» были последним жилищем знаменитых Блантайров, связанных с королевской семьей. Отец Вивьен купил усадьбу в сороковых, после смерти последнего Блантайра.

– Да, – отвечаю я, – уже «Вязы».

И вспоминаю свою квартиру в Стрэтхэм-Хилл, где я жила, пока не вышла за Дэвида. Посторонний человек назвал бы ее темноватой и тесной, но мне она нравилась. Уютное гнездышко, тайное убежище, где никто не найдет, уж мои кошмарные чокнутые пациенты – точно. После смерти родителей только там я могла быть собой, предаваться одиночеству и тоске, не стесняясь чужих глаз. Мой дом принимал меня надломленной и несчастной, какой я была, но какой, казалось, не хотел меня принять внешний мир.

А в «Вязах» неуютно – слишком величественно там все. Кровать в нашей спальне точь-в-точь как во французских дворцах-музеях, что стоят, огороженные веревками. В такой могут улечься четверо, а если не особо толстые, то и пятеро. Вивьен называет этот размер «райским». Обычные двуспальные кровати – для недомерков, считает она. У Флоренс просторная детская со старинной мебелью, там есть приоконный диванчик и деревянная лошадка ручной работы, на которой качалась в детстве еще Вивьен. У Феликса две комнаты: спальня и узкая длинная игровая на чердаке, где живут плюшевые медведи вместе с другими игрушками и книгами.

С верхних этажей открываются восхитительные виды. В ясный день с одной стороны можно разглядеть Калвер-Ридж, с другой – Силсфордскую колокольню. Сад так велик, что разбит на несколько распланированных и диких участков. Идеальное место для прогулок с коляской в теплый денек.

Дэвид не понимает, зачем переезжать. В ответ на мое предложение он напомнил мне, что у нас не хватит денег на аренду.

– Ты правда хочешь променять все то, что у нас есть в «Вязах», на городской домик с двумя спальнями и без сада? Да и работаешь ты в Спиллинге, от мамы в двух шагах. Ты же не хочешь подолгу добираться?

Я никому не признаюсь, но едва подумаю, что придется снова работать, меня мокрым туманом окутывает уныние. Теперь я вижу мир по-иному, и от этого никуда не деться.

– Сейчас Росс, наш менеджер, покажет вам клуб.

Голос Керили возвращает меня к реальности.

– А потом, если хотите, можете поплавать или позаниматься в тренажерке.

От этих слов все сжимается внутри. Я представляю, как расходятся швы и на месте красного рубца открывается рана.

– Ну, это рановато. – Я кладу ладонь на живот. – Я только неделю как из больницы. Но с удовольствием осмотрелась бы и, может, правда выпила коктейльчик.

Росс – коротышка-южноафриканец с отбеленными волосами, оранжевым загаром и мускулистыми ляжками – ведет меня в просторный тренажерный зал, там полированный деревянный пол и все мыслимые снаряды. На этих гладких черно-серебристых агрегатах люди в лайкровых трико бегут, шагают, крутят педали и даже гребут. Многие, пока их мышцы преодолевают сопротивление металла или резины, смотрят дневные ток-шоу, надев наушники и уставившись в телеэкраны, что вывешены в ряд под потолком. Я начинаю понимать, отчего Вивьен так здорово выглядит в свои годы.

Росс показывает двадцатипятиметровый бассейн с подсветкой. Ярко-бирюзовая вода искрится, будто растопленный аквамарин, переливаясь и рассыпая блики. Вокруг бассейна – каменный бордюр, римские лестницы с торцов, рядом площадка, обнесенная мраморной колоннадой. Оказалось, там джакузи, заполненное до краев, пена и брызги выплескиваются наружу. На другом конце бассейна – сауна: сладкий хвойный аромат, запотевшая стеклянная дверь парной. Внезапно слышится какой-то дробный стук, я вздрагиваю и поднимаю глаза. Вот что – это дождь барабанит в прозрачный купол крыши.

Росс провожает меня к женской раздевалке. Как и все в этом клубе, она не просто удобна, а даже роскошна. Пол устлан толстым лиловым ковром, а в душах и туалетах выложен матовой черной плиткой. Повсюду кипами, стопками и грудами сложены всякие приятности: пушистые белые полотенца, халаты с эмблемой, кремы, шампуни, лосьоны и даже пилочки для ногтей. В раздевалке три женщины сушат волосы и одеваются. Одна трет живот полотенцем, и от этого зрелища меня мутит. Другая застегивает блузку, поднимает глаза и улыбается мне. У нее здоровый, цветущий вид. Голые ноги порозовели после душа. Хоть я полностью одета, стесняюсь и робею.

Смотрю на ряды пронумерованных деревянных шкафчиков вдоль стен. Одни приоткрыты – в замках торчат ключи, другие заперты.

Пройдя по кругу, я нашла кабинку Вивьен – № 131. Она выбрала ее, потому что 13 января – день рождения Феликса, к тому же место удобное, рядом с душем и дверью «Бассейн». Только Вивьен позволено иметь постоянную кабинку, ключ от которой хранится на стойке администратора. «А то таскайся со всеми манатками, как беженка», – пояснила Вивьен.

Росс ждет у корзины для полотенец.

– Нормально? – спрашивает он.

– Еще бы, – отвечаю я.

Все, как и описывала Вивьен.

– Вопросы? Поняли, как шкафчики открываются? Чтобы закрыть, надо сунуть в щель монету в один фунт. Вы, конечно, получите ее назад.

Я ожидаю, что мне выделят постоянную кабинку, но не тут-то было. Легкий укол разочарования.

Росс ведет меня в «Челфонтс», элегантный ресторан при клубе, а затем в шумный псевдоамериканский кафе-бар «Чомперс», который, я знаю, Вивьен терпеть не может. В баре для членов клуба Росс препоручает меня барменше Таре. Осмелев, беру меню и заказываю коктейль, надеясь, что он немного успокоит, но Тара сообщает, что уже приготовила мне напиток: жирную смесь из сливок и калуа. Оказывается, Вивьен заказала его для меня заранее.

Денег с меня не берут, что неудивительно.

– Вам повезло, – говорит Тара.

Наверное, имеет в виду, что я – невестка Вивьен. Интересно, знает ли она о Лоре, которой повезло намного меньше?

Притворяясь спокойной и беспечной, быстро проглатываю коктейль. Но в душе я напряжена, как, наверное, никто в этом клубе – не терпится вернуться домой к Флоренс. Я понимаю, что бессознательно стремилась обратно, едва выйдя за дверь. Ну, теперь я осмотрела все, что здесь есть, и можно ехать. Что собиралась, я сделала.

Дождь перестал. На трассе я гоню, алкоголь играет в крови. Чувствую себя смелой и вольной, но только до тех пор, пока не вспоминаю, что придется ехать мимо акушерки Черил. Она укоризненно заохает, увидев, как я лихачу на раздолбанной «вольво» всего через пару недель после родов. А что, если я кого-нибудь собью? Ведь я еще принимаю таблетки, которые мне дали при выписке, да плюс выпила крепкий коктейль. Что я делаю? Та к недолго и отравиться.

Понимаю, что надо сбросить скорость, но не сбрасываю. Просто не могу. Мне не терпится увидеть Флоренс – это почти физическая потребность. На желтый я не торможу, как обычно, а газую. Мне кажется, я оставила дома руку или печень.

Подъезжая к «Вязам», задыхаюсь от нетерпения. Не обращая внимания на ноющую боль внизу живота, выбираюсь из машины и бросаюсь к крыльцу. Входная дверь приоткрыта.

– Дэвид!

Молчание. Неужели повез малышку на прогулку? Нет, этого не может быть: Дэвид всегда запирает дверь.

Прохожу в гостиную и зову уже громче:

– Дэвид!

Наверху скрип половиц и глухое ворчание: вот оно что, Дэвид дремал. По лестнице спешу в спальню. Он зевает, сидя на кровати.

– Сплю, пока дите спит, как советует Мириам Стоппард[2], – шутит муж.

С тех пор как родилась Флоренс, он стал таким счастливым – ну просто другой человек! Сколько лет я огорчалась, что Дэвид не делится со мной своими переживаниями, а теперь это и не нужно. Он явно доволен. В глазах появился блеск, в голосе – напор, движения энергичные.

Дэвид кормит Флоренс по ночам. Он вычитал, что кормление из бутылочки дает возможность отцу установить эмоциональную связь с грудным ребенком. Для него все это в новинку. Когда родился Феликс, они с Лорой уже развелись. Флоренс – его вторая попытка. Он не распространяется на эту тему, но я знаю, что на сей раз Дэвид хочет показать себя молодцом. Он даже взял целый месяц отпуска. И твердо решил доказать себе, что отцовские гены не помешают ему стать хорошим родителем.

– Ну, как «Уотерфронт»?

– Классно. Сейчас расскажу.

Я выхожу из комнаты и на цыпочках спешу через лестничную площадку в детскую.

– Смотри не разбуди, – шепчет вдогонку Дэвид.

– Только гляну. Я тихонько, не бойся.

Обожаю сопение Флоренс: частое, громкое, с присвистом – ни за что не поверишь, что кроха способна так пыхтеть. Захожу в детскую. Никак не привыкну к этой забавной кроватке, с колесиками и тряпочными бортами, – должно быть, французская. Дэвид с Вивьен приметили ее в силфордской витрине и решили купить, чтобы сделать мне сюрприз.

Шторы задернуты. Заглядываю в кроватку и сначала вижу лишь силуэт младенца. Через пару секунд глаза привыкают. Господи. Время убийственно застывает, сердце рвется из груди, меня мутит. Во рту – вкус сливочного коктейля пополам с желчью. Я неотрывно смотрю, и меня словно затягивает куда-то. Своего тела не чувствую, вокруг все плывет, и не за что ухватиться. Это не сон. Явь обернулась кошмаром.

Я обещала Дэвиду не шуметь, но кричу что есть мочи…

2

3.10.03, 11.50

В полдень, подъехав к участку на дежурство, Саймон увидел, что у входа ждет Чарли. Первый раз в этом году она оделась в черное пальто до пят, с воротником и обшлагами из искусственного меха. Все лето Саймон любовался ее тонкими лодыжками в прозрачных чулках, а теперь об этом можно забыть. Со сменой сезонов ноги Чарли то обнажались, то скрывались из виду. Сегодня они скрылись, хотя еще вчера были видны, – верный знак, что зима не за горами.

В конце концов, на дворе октябрь. А Чарли такая худая. Другие еще разгуливают в сандалиях, а она уже кутается. Саймон отметил, что Чарли бледна, за стеклами очков в золотой оправе – тревожный взгляд. В руке – зажженная сигарета. У Чарли такая привычка: закурит и держит в руке, пока цигарка не сгорит. На памяти Саймона Чарли ни разу не затянулась. Приблизившись, Саймон заметил, что фильтр испачкан помадой. Причем на сигарете помады больше, чем на губах.

Чарли выдохнула маленькое облачко – то ли дым, то ли просто пар – и свободной рукой нервно подозвала Саймона. Что ж, значит, она все-таки ждала его. Раз ловит прямо на крыльце, то дело серьезное. Саймон тихо ругнулся: явно что-то стряслось, и он злился, что его застали врасплох. Нужно было предвидеть. В эти дни за любым углом можно ждать недоброго взгляда – вестника беды, но Саймон не был готов к такому повороту. Ведь вестником оказалась сама Чарли.

Заготовленные судьбой пакости хотелось бы принимать с полным достоинством ни в чем не виновного человека. Как ни парадоксально, Саймону было бы легче понести наказание без вины. Он находил вкус в идее мученичества.

Внезапно у него пересохло во рту. В этот раз, видимо, все серьезнее, чем бывало раньше. Глупец! Забыл, что таким, как он, ничего не сходит с рук. Уроды из службы своей безопасности, наверное, уже потрошат его стол.

Будто раскаленные угли жгли Саймона изнутри. В мыслях он судорожно выстраивал план защиты, одновременно подавляя страх и желание броситься наутек. Но не трусливым бегством ему это виделось. Он удалится медленно, с горьким достоинством. Вот он все уменьшается, превращается в черточку, в пятнышко, в ничто. Царственный жест, неторопливый уход – это так соблазнительно. А Чарли останется лишь гадать, в чем же она подвела его, и когда догадается, то пожалеет, что в нужный момент не выслушала.

Хоть какая-то надежда. Со всех своих прежних работ Саймон уходил суматошно и злобно, ударяя кулаком по столу, пиная дверь. Сколько раз человеку позволено начинать с чистого листа и сколько раз можно сказать, что это была не твоя вина, до конца веря в свои слова?

– Ну? Что стряслось? – подступил он к Чарли, не тратя времени на любезности.

Он чувствовал себя полым, будто из него взяли и вырезали большой кусок.

– На, закури.

Чарли ткнула ему под нос открытую пачку легкого «Мальборо».

– Да говори же!

– Скажу, если не будешь психовать.

– Японский бог, да что случилось-то?

Саймон понимал, что Чарли отлично видит, как он перепуган, и злился еще сильнее.

– Потрудитесь сбавить тон, детектив.

В нужный ей момент Чарли вспоминает о рангах. Только что вы с ней были задушевными друзьями, а в следующий миг – уже старший и младший по званию. Она моментально меняет тепло на холод. Саймон чувствовал себя жуком, что корчится на препараторском стекле. Чарли ставит на нем долгосрочный опыт, моментально переключая разные воздействия: забота, флирт, отстраненность. Результат эксперимента: объект неизменно смущен и растерян.

Под командой мужчины было бы легче. Два года Саймон утешался мыслью, что может подать рапорт о переводе в бригаду к другому сержанту, но до этого так и не дошло: возможность в любой момент все поменять для Саймона важнее самих перемен.

Чарли была умелым рулевым. Она соблюдала интересы Саймона. Саймон понимал, откуда эта забота, и твердо решил, что не станет мучиться угрызениями: раз Чарли так надо, ну и пусть, а ему до лампочки. Может, не зря он боялся, что едва Чарли перестанет его опекать, тут-то ему и понадобится ее срочная помощь и защита?

– Прости, – сказал он. – Главное, скажи, в чем дело.

– Пруст во второй допросной беседует с Дэвидом Фэнкортом.

– Что? Как?

Саймон отогнал навязчивый образ: инспектор Джайлз Пруст лицом к лицу со штатским. И этот штатский – живой человек, а не просто фамилия в отчете, набранная мелким шрифтом. Саймон по опыту знал: необычное не сулит ничего хорошего. Скорее, наоборот. Нервы у него натянулись как струна.

– Тебя не было, меня тоже, в отделе оставался только Пруст, так что он с ним и беседует.

– А зачем он пришел-то?

Чарли тяжело вздохнула.

– Может, все-таки закуришь?

Саймон взял сигарету, чтобы Чарли унялась.

– Ну так скажи: я попал?

– Ну, в общем… – Чарли прищурилась. – Вообще, интересный вопрос. Почему ты-то попал?

– Чарли, не морочь мне голову! Зачем он пришел?

– Заявить об исчезновении жены и дочери.

– Что-о?

Саймон будто с разлета врезался лицом в кирпичную стену. Через миг до него дошел смысл сказанного.

Элис с ребенком пропали… Нет, этого не может быть.

– Больше ничего не знаю. Детали мы, наверно, услышим от Пруста. Фэнкорт там уже час без малого. В дежурке – Джек Злосник. Фэнкорт сказал, что жена и дочь не появлялись с прошлого вечера. Ни записки, ни вестей. Он обзвонил всех, кого только мог, – бесполезно.

У Саймона все поплыло перед глазами. Он рванулся было к двери, но Чарли вцепилась ему в рукав:

– Эй, ты куда? Тормозни-ка.

– Дайте мне Фэнкорта. Черт возьми, я выясню, что стряслось.

На Саймона накатила ярость. Что этот сукин сын сотворил с Элис? Узнать немедленно!

– То есть ты собираешься вломиться прямо к Прусту?

– Начхать. Понадобится – вломлюсь.

Чарли крепче стиснула его руку.

– Из-за своего характера ты рано или поздно вылетишь со службы. Меня достало следить за каждым твоим шагом, чтобы ты не наломал дров.

«Она больше моего переживает, как бы меня не выперли», – подумал Саймон. Чарли от многого его спасала. Если Чарли чего-нибудь захочет, она своего добьется. Наверняка.

В двери участка, потупив глаза, попытались пройти трое патрульных. Возникла заминка. Саймон, бормоча извинения, вывернулся из рук Чарли. Не хватало еще этих дурацких па. Чарли права: пора бы уже повзрослеть.

Чарли взяла сигарету из руки Саймона, сунула ему в рот, щелкнула зажигалкой. Курево она раздавала как укрепляющее, вместо чашки чая. Даже некурящим типа Саймона. Но теперь ему это было нужно. С первой же затяжкой полегчало. Саймон задержал дым в легких, сколько смог.

– Смотри… – начал он.

– Погоди. Докуришь – и пойдем выпьем чаю. Успокойся уже бога ради.

Саймон скрипнул зубами, стараясь дышать ровнее. Если кому и можно все выложить, так только Чарли. По крайней мере, она сначала внимательно выслушает и только потом скажет, что он несет чепуху. Еще несколько затяжек – и Саймон, затушив окурок, шагнул следом за Чарли в дверь.

В здании Спиллингской полиции раньше располагался городской бассейн. Здесь все еще воняло хлоркой, прежняя жизнь так и не выветрилась из этих стен. В восемь лет Саймон учился здесь плавать у маньяка в красном тренировочном костюме и с длинным шестом. В его группе все уже умели. Саймон до сих пор помнил ту минуту, когда понял, что только он один и не умеет. То же самое он чувствовал и сейчас, в тридцать восемь, всякий раз, когда заступал на службу.

Тревога надавила тяжким грузом. Саймону опять захотелось бежать, и он не знал, куда понесут ноги – дальше по коридору или на улицу. Просто бесцельно бежать, чтобы расшевелиться, вытряхнуть из себя страх. Саймон с трудом удерживался на месте, пока Чарли обменивалась привычными фразами с Джеком Злосником, седым одуванчиком в дежурке, что горбится в том самом окошке, где в приснопамятные времена горбился ворчун Моррис, хмуро раздававший зеленые билетики в бассейн с надписью «Пропуск на одного».

Предполагать худшее нет никаких причин – Саймон даже про себя не скажет того слова, которым это худшее можно назвать. С Элис не случится ничего страшного. Он еще успеет вмешаться. Если бы опоздал, он бы это как-нибудь почуял, и песчинки мгновений не утекали бы так зримо из будущего в прошлое. Но это, конечно, ничего не доказывает. Саймон представил, что ответила бы Чарли.

Казалось, миновала вечность, прежде чем Злосник остался у них за спиной. Чарли с Саймоном, что старательно подлаживался под шаг спутницы, прошли в столовую – просторный гулкий зал, где ярко горели люминесцентные лампы, стоял гомон голосов, в основном мужских, и смешивались неаппетитные запахи. Саймону в эти минуты все казалось несуразным, ему больно было смотреть на дешевый ламинат «под дерево» и желтые, как потеки мочи, стены.

В окошке раздачи седоватые тетки в белых фартуках шлепали в тарелки усталым голодным бобби серую или бурую размазню. Одна из них с каменным лицом подвинула Чарли две чашки с чаем. Саймон стоял сзади. У него слишком тряслись руки, чтобы нести посуду с кипятком. Выбрать столик, выдвинуть стулья, задвинуть обратно – эти обычные мелочи сейчас доводили его до бешенства.

– По-моему, ты не в себе.

Саймон покачал головой, хотя готов был согласиться. Лицо Элис стояло у него перед глазами. Бездна разверзлась, и Саймон изо всех сил старался удержаться на краю.

– Чарли, у меня дурные предчувствия. У этого Фэнкорта точно совесть нечиста. Все, что он сейчас рассказывает Прусту, – полная брехня.

– Ты не можешь быть беспристрастным. Ведь ты неравнодушен к Элис Фэнкорт. Даже не пытайся отрицать. Я видела, как ты на прошлой неделе растекся только от того, что она была в комнате. И когда ты упоминаешь ее имя, у тебя все время такой загадочный вид.

Саймон уставился в свою чашку. Отпираться? Ни за что. Он не доверял Дэвиду Фэнкорту так же, как пару недель назад тем двоим, что в итоге оказались виновными. После того как Саймон однозначно доказал их вину, товарищи наперебой хвалили его, ставили выпивку и заявляли, что верили в его правоту с самого начала. Хвалила и Чарли. Тогда она не упрекала Саймона в недостатке объективности. При этом в обоих случаях, когда он впервые заговорил о своих подозрениях, в бригаде его подняли на смех и назвали чокнутым.

Люди склонны переписывать историю, когда им это выгодно, даже те, чья задача – строго придерживаться фактов и доискиваться истины. Саймон не понимал, как это они умудряются; хотелось бы и ему обладать такой сноровкой. Уж он-то помнил все подробности, удобные и неудобные, точно знал, кто, что и когда говорил. Его разум не упускал ничего – ни единой детали. Жить с этим было не то чтобы легко и не то чтобы просто, но в работе очень помогало. И какой из Чарли детектив, если она, несмотря на всю ее объективность, не видит, что внезапные бунты Саймона – прямое следствие того, что его постоянно недооценивают все, с кем ему приходится работать?

– Надеюсь, не надо тебе объяснять, во что ты вляпался, если встречался с Элис Фэнкорт, после того как я приказала тебе оставить это дело?

Опять ее менторский тон, поучение с трибуны. Саймона это добило. Разве Чарли не видит, каково ему? Она вообще представляет себе его нынешнее состояние? Когда ты настолько поглощен собственными переживаниями, всякое неодобрение других отскакивает от тебя, как дождь от полированного капота автомобиля.

– Ее дело – то, прежнее, – закрыто.

Чарли пристально смотрела на Саймона.

– Если она в самом деле пропала, тебя могут отстранить от работы, а то и арестовать.

Ты же попадешь под подозрение, лопух. Это дело серьезное, даже я не смогу тебя прикрыть. Так что молись, чтобы она нашлась. – Чарли горько усмехнулась.

Саймон сидел с полным ртом чая и не мог проглотить. От неоновых ламп у него разболелась голова. Запах тушеного мяса, плывший от соседнего столика, вызывал тошноту.

– В чем именно ты подозреваешь Дэвида Фэнкорта?

– Не знаю.

Саймон с трудом заставлял себя говорить ровным голосом, спокойно сидеть и прикидываться, будто ведет светскую беседу. Он чувствовал, как дергается правое колено, – верный признак, что желание драпануть стало уже физической потребностью.

– Но после того, что случилось с его первой женой, это не может быть простым совпадением.

Саймон не собирался напоминать Чарли про длинный список своих оправдавшихся подозрений. Если ей интереснее сосредоточиться на его слабостях – ради бога. Их нельзя отрицать. Да, Саймон не способен ясно мыслить, если речь идет об Элис Фэнкорт. Да, порой он взрывается и порет горячку, когда бесцеремонность сослуживцев доводит до белого каления.

– Уж на мой счет не парься, – сухо сказал Саймон. – Лучше посмотри на этого Дэвида Фэнкорта. На обстоятельства, что выстраиваются вокруг него. Тогда ты, наверное, увидишь то, что у тебя под самым носом.

Чарли отвела взгляд и сидела, рассеянно накручивая на палец прядь волос. Потом заговорила, без нажима и надрыва, и Саймон понял, что ему все же удалось убедить ее.

– Кто-то из знаменитых, не помню кто, сказал: «Потерять жену – это несчастье, потерять двух – больше похоже на небрежность»[3]. Ну или что-то в этом роде.

– Или на преступление. Убийство Лоры Крайер…

– То дело закрыто. – Чарли помрачнела. – И думать не смей. – И, чтобы не осталось никаких неясностей, добавила: – Понял? Завязывай с этим.

– Слишком много происшествий для невиновного человека. Странно, что приходится тебе это разжевывать. Что, если это он убил свою первую жену и отвертелся? – Саймон с силой сжал кулаки. – А теперь решил попытать счастья еще разок. Мы что, так ничего и не сделаем, не остановим его, пока он здесь у нас, и дадим этой сволочи спокойно отсюда уйти?

3

26 сентября 2003 г., пятница

– Что случилось? Что с тобой?

Дэвид, запыхавшись, вбегает в детскую. Я кричу без остановки. Будто рев сирены рвется у меня из горла. Я вряд ли смогла бы удержать его, даже если бы захотела. Пронзительный визг разносится по дому.

Дэвид шлепает меня по щеке.

– Элис, что на тебя нашло? Что такое?

– Где Флоренс? – кричу я. – Где она?!

Наш обычный день превратился в непостижимый кошмар.

– Ты что, с ума сошла? Вот она. Ты ее разбудила. Тихо-тихо, маленькая, все хорошо. Мама не хотела тебя пугать. Ну, иди к папе.

– Это не Флоренс. Этого ребенка я впервые вижу. Где Флоренс?

– Какого… О чем ты вообще говоришь?

Дэвид никогда не ругается. Вивьен не выносит сквернословия.

– Ну разумеется, это Флоренс. Вот и костюмчик с медведями на ней. Перед уходом ты сама ее одела, помнишь?

Эту одежку я купила самой первой, еще на седьмом месяце. Бледно-желтый хлопчатобумажный комбинезон, на нем медведица обнимает медвежонка, а сверху написано: «Медвежье объятье». Я увидела его в «Реммиксе», единственном спиллингском универмаге, и так очаровалась, что не могла не купить. Хотя к тому времени Вивьен уже заполнила гардероб в детской всевозможной одеждой из своих любимых дорогих магазинов на три года вперед.

– Конечно, я узнаю комбинезон, он наш. Но, Дэвид, что это за ребенок? Где Флоренс? Отвечай! У нас кто-то был? Или это розыгрыш? Если так, он не смешной.

В темных глазах Дэвида ничего не разглядеть. Он делится своими мыслями, только когда у него все хорошо. В несчастье и при любых трудностях он уходит в себя. И сейчас по его непроницаемому лицу я вижу, что случай именно такой.

– Это Флоренс.

– Нет! Сам знаешь, что это не она! Где Флоренс?

– Элис, это что, дурацкая шутка? Или ты сошла с ума?

Я всхлипываю.

– Дэвид, скажи мне, где она? Куда ты ее дел?

– Слушай, я не знаю, какая муха тебя укусила, но советую тебе поскорее взять себя в руки. Мы подождем твоих извинений внизу.

Он говорит ледяным тоном.

И вот я уже одна в комнате. Опускаюсь на колени, потом сползаю на пол, сворачиваюсь клубком. Плачу навзрыд – кажется, пролетело несколько часов, хотя на деле, наверное, всего несколько минут. Нельзя расклеиваться. Мне нужно пойти за ними. Время бежит, и каждая секунда на вес золота. Нужно убедить Дэвида выслушать меня, хотя в глубине души я жалею, что не могу послушаться его: извиниться и признать, что все в порядке, пусть даже это и не так.

Вытирая слезы, спускаюсь следом за Дэвидом. Они на кухне. Дэвид на меня не смотрит.

– Это не мой ребенок, – говорю я и снова плачу. Во мне столько горя и страха, и все это выливается сейчас здесь, на кухне у Вивьен.

Дэвид решает не замечать меня, но потом передумывает. Обернувшись, он говорит:

– Элис, я считаю, тебе нужно успокоиться, и тогда мы все обсудим как разумные люди.

– Если я в шоке, это не значит, что я не соображаю. Я в своем уме, как и ты!

– Хорошо, – терпеливо соглашается Дэвид. – В таком случае мы все сейчас выясним. Если ты всерьез утверждаешь, что это не наша дочь, убеди меня.

Я теряюсь.

– Что ты имеешь в виду?

– Объясни, чем она отличается? У Флоренс нет волос. У нее млечные пятнышки на носу. Голубые глаза. С этим ты, полагаю, не споришь?

– Да погляди на нее! – кричу я. – У нее другое личико! Это не Флоренс!

Дэвид смотрит на меня, будто впервые видит. Он думает, я свихнулась. Не узнает во мне свою жену. Так и представляю, как он мысленно очерчивает себя кругом. Дэвид сразу закрывается, психологически он – подросток. Не потому ли, что мать все время опекает его? Ему никогда не приходилось самому разбираться с трудными житейскими ситуациями. И чем иметь дело с несовершенным человеком из несовершенного мира, он лучше выбросит этого человека из своей жизни и перестанет о нем думать. Неприятные особы – типа его отца или Лоры – никогда не упоминаются. Интересно, скоро ли я тоже окажусь в опале?

– Дэвид, ты же сам знаешь, что это не она! Не этого ребенка я два часа назад поцеловала на прощанье. Не ее мы привезли из больницы домой. Не она плакала и извивалась, пока я надевала на нее песочник. Сними его! – визжу я вдруг, пугая себя и Дэвида. – Его купили для Флоренс. Не хочу, чтобы чужой ребенок носил! Сними!

Я пячусь за дверь.

– Ты как будто боишься ее.

Впервые вижу, чтобы Дэвид смотрел с такой гадливостью.

– Что с тобой, Элис? Здесь только один ребенок – Флоренс. Это она.

– Дэвид, да посмотри же! – воплю я, словно какое-то дикое неуправляемое существо, какой-то зверь. – Посмотри на ее личико! Оно другое, как ты не видишь? Да, у нее синие глаза и крапинки на носу, но это у новорожденных через одного! Я звоню Вивьен.

Выскакиваю из кухни. В глазах все плывет. От волнения трудно дышать. Я так растеряна и убита, что на мгновение забываю, зачем я здесь, в холле, что ищу. Ах да, телефон.

Тут же рядом оказывается Дэвид, но один, без ребенка.

– Что ты с ней сделал? – спрашиваю я.

Видеть этого младенца мне тяжко, но не видеть – еще тяжелее. Дэвид вырывает телефон у меня из рук и с грохотом швыряет на место.

– Не смей портить маме и Феликсу отдых этой ерундой! Мама подумает, что ты рехнулась. Элис, тебе надо взять себя в руки. Ты сама-то понимаешь, что несешь?

Поездка во Флориду – подарок Феликсу от Вивьен по случаю рождения сестрички. Мне бы хотелось, чтобы Феликс остался, но Вивьен настояла: это избавит мальчика от ревности к новому ребенку. Несомненно, действенное противоядие.

Сама Вивьен – единственный ребенок. Мысль о брате или сестре всегда была ей ненавистна. Едва начав в этом разбираться, Вивьен попросила родителей не заводить других детей. Самое же удивительное, на мой взгляд, что они ее послушались.

Отец Дэвида мечтал о большой семье. У него самого было пять братьев и сестер.

– Я сказала: ни в коем случае, – рассказывала Вивьен. – Ребенок должен чувствовать себя особенным. А как это возможно, если вас шестеро?

Она поведала мне эту историю, пока Дэвида не было. При нем об отце не говорили никогда.

Мне редко доводилось открывать мужу глаза на грубую правду. Я всегда старалась его защитить.

– Входная дверь была незаперта.

– Что?

– Когда я вернулась, входная дверь была открыта. Ты спал. Наверное, кто-то вошел, забрал Флоренс и… оставил взамен этого ребенка! Дэвид, нужно звонить в полицию! Флоренс! Где она? Вдруг случилось что-то ужасное?

Я вою, вцепившись в волосы.

У Дэвида слезы в глазах. Но голос спокоен.

– Элис, ты меня пугаешь. Серьезно. Пожалуйста, перестань. Успокойся, прошу тебя. Предлагаю тебе пойти на кухню, хорошенько рассмотреть, кто там лежит в качалке, и понять, что это Флоренс. Ладно?

В его взгляде – проблеск надежды. Дэвид смягчился и дал мне последнюю возможность. Я знаю, какой это важный знак: муж признался в своем страхе. Видимо, думаю я, он меня и впрямь любит, но придется разбить его надежды.

– Да не она это! – не унимаюсь я. – Послушай, как она плачет! Послушай!

Бедная-бедная крошка, ничего не понимает и зовет маму.

– Это не голос Флоренс! Дай телефон.

– Нет! Элис, пойми, это безумие. Давай позвоним доктору Дхосаджи. Тебе нужно успокоительное или… ну, какая-то помощь. Давай позвоним.

– Дэвид, немедленно дай мне телефон, а не то я возьму на кухне нож и проткну тебя.

Он морщится. Мне не верится, что я это сказала. Почему не пригрозила просто задушить? Ведь я же не хотела его обидеть, но он подумает именно так.

– Дэвид, кто-то украл нашу дочь! Надо что-то делать, скорей!

Он отдает мне телефон.

– Кому ты звонишь?

– В полицию. Потом Вивьен. Она-то мне поверит.

– Звони в полицию, если тебе так надо. Но только не маме, умоляю.

– Ты просто знаешь, что она меня поддержит. Поэтому?

– Элис, если это не Флоренс, то кто же? Младенцы не падают с неба. Я спал всего минут десять.

– Этого достаточно.

– Но есть же анализы. Можно сдать ДНК и удостовериться, что это наша дочь. Мы во всем разберемся еще до маминого возвращения. Послушай, она же моя мать, а не твоя. Это мне решать, звонить ей или нет, и звонить мы не будем, – растерянно мямлит Дэвид.

Его злит, что я вижу его растерянность и бессилие. Наверное, любую беду или неприятность он считает делом стыдным и интимным. Для него нет худшего кошмара, чем предстать перед Вивьен таким, не суметь выпутаться из этого абсурда.

– Ну, у меня-то своей нет, забыл? Вивьен мне ближе всех, и я позвоню ей, черт подери.

Голос у меня срывается.

– Пожалуйста, полицию, – говорю я в телефон и оборачиваюсь к мужу: – Зря я согласилась на переезд. Этот дом проклят. Живи мы в другом месте, этого бы не случилось.

– Что за бред?!

У Дэвида такой вид, будто ему влепили пощечину. Я оскорбила его любимый отчий дом.

– Неужели ты думала, что я брошу сына?

– Конечно, нет! Феликса мы взяли бы к себе.

Столь откровенно мы на эту тему еще не говорили.

– Прекрасно! И забрали бы его от мамы, которая после Лориной смерти заменила ему родную мать! Не верится, что ты могла такое предложить!

– Полицию, пожалуйста. Мне надо заявить о… Я и так уже прождала!

– Все пройдет, все образуется, – бормочет Дэвид себе под нос, садится на ступеньку лестницы и опускает голову на руки.

Как бы он ни старался держаться, изумление и обида его переполняют. Прежде он никогда не плакал на моих глазах. Должно быть, он уже сомневается в своей правоте. И я понимаю: он не простит меня за то, что я видела его смущение.

– Надо успокоить ребенка. Дэвид, послушай меня, пожалуйста. Ребенок напугался.

Беспомощный, растерянный детский плач пронзает мне сердце. Я из последних сил держусь на ногах.

Бедняжка Флоренс. Страшно подумать, как она, наверное, сейчас страдает. Мне нужно лишь одно – прижать ее к себе, почувствовать ее нежную щечку.

Из горла Дэвида вырывается стон:

– Что ты несешь! Послушай себя – «ребенок»! Это же наша дочь, наша Флоренс. Как тебе не стыдно такое устраивать? Положи телефон! Сама пойди и укачай ее.

Он злится не только на меня, но и на себя – за то, что простодушно поверил, будто сможет начать все заново. Поверил в счастливую жизнь со мной и Флоренс. Сейчас ему, наверное, стыдно и совестно за ту эйфорию, в которой он жил последние две недели. А мне грустно от того, что я понимаю его боль куда лучше, чем он может понять мою.

– Помогите, скорее, мне надо заявить… Да, конечно, извините.

Женский голос в трубке просит меня успокоиться. Я так рыдаю, что они не могут разобрать слов.

– … Заявить о похищении.

Расслышали со второго раза.

Горе троих человек эхом разнеслось по дому.

– Да, похитили мою новорожденную дочь Флоренс. Меня зовут Элис Фэнкорт.

4

3.10.03, 12:10

– А ну-ка, отмотай назад, – попросила Чарли. – Ты намекаешь, что Лору Крайер убил Дэвид Фэнкорт?

– Элементарная логика! Теперь, когда исчезли Элис с ребенком, это ясно всякому, у кого есть мозги! А что этот Фэнкорт какой-то не такой, я понял сразу, едва его увидел.

Саймон подыскивал слова, чтобы объяснить свои подозрения.

– Я не вижу в нем человека. Смотришь на него и видишь пустоту. Помнишь песню Билли Айдола[4] «Глаза без лица»?

– Считай меня тупицей, – пожала плечами Чарли, отлично сознавая, что Саймон никогда не сказал бы такого вслух, – но могу поклясться, что лично руководила бригадой, которая занималась тем делом, и даже могу поклясться, что мы нашли убийцу.

– Я в курсе, – досадливо отмахнулся Саймон.

В те дни он еще носил форму патрульного. Чарли знала, о чем говорит. И все же в голове Саймона беспрестанно звучал голос, призывающий в темноте Элис. А за этим голосом – один и тот же вопрос: могла ли Элис сбежать, не предупредив его? Ведь она должна понимать, что ее исчезновение не только заинтересует Саймона как полицейского, но и встревожит чисто по-человечески. Он не сказал нужных слов. Он не успел сделать того, что необходимо.

С абсолютной точностью Саймон предсказывал поведение лишь двух человек на земле – собственных родителей. В шесть часов – чай, по воскресеньям – церковь, а сразу после десятичасовых новостей – на боковую. Да, он рос в стабильной семье. Кажется, большинство людей приравнивает стабильность к счастью.

За спиной Саймона прыщеватый полисмен терзал игральный автомат. Он то и дело вскрикивал: «Есть!» – и бился в спинку Саймонова стула. Однорукий бандит – единственное развлечение в полицейской столовой. Саймон ненавидел этот автомат, считая его приметой недоразвитого общества. Он осуждал все, что связано со стукотливыми и бибикающими электрическими развлечениями. Если у него когда-нибудь родятся дети (это, конечно, маловероятно, но все же), он запретит им любые компьютерные игры. Своих детей он приучит читать классику, как и его самого приучили когда-то. Саймону вспомнились слова другой песни 80-х, на сей раз из репертуара «Смитс».

«В жизни есть не только книги, только это – пустяки».

Моррисси[5] точно уловил суть. Спорт лишен смысла, общение слишком напрягает. А книги внимательны и предупредительны, и это нравилось Саймону. Они упорядочивают все вокруг, учат видеть скрытые связи. Например, когда исчезает вторая жена парня, у которого убили первую. Если писатель, не жалея времени и сил, подберет правильные слова и расставит их в верном порядке, появится возможность для подлинного общения: вдумчивый читатель услышит и поймет вдумчивого автора. Чего не бывает, когда два человека извергают друг на друга потоки неоформленных бессвязных мыслей. «Говори за себя», – могла бы возразить ему Чарли.

– Я думаю, это красотка Элис напела тебе насчет Фэнкорта. Что между вами было, Саймон? Как только заведут дело, тебе все равно придется сознаться. Может, не будем тянуть?

Саймон покачал головой. Придется – он расскажет, но ни минутой раньше. Еще даже дело не открыли. Чарли его рассказ не обрадует, и тем более не хочется признавать, что он вляпался. «Если она на самом деле пропала, тебя могут отстранить от работы, а то и арестовать. Ты попадешь под подозрение, придурок». Интересно, откуда ему было знать, что Элис с ребенком исчезнут?

– Расскажи про Лору Крайер, – попросил Саймон.

Это могло бы его немного отвлечь. А говорил он сейчас с большим трудом.

– Ага, погоняем чаи, потрепемся. У нас работы выше крыши. И ты не ответил на мой вопрос.

– Работы? – Саймон свирепо уставился на Чарли. – Ты говоришь о бумажках, которые я, на свою голову, настрогал, накопав улики по двум крупным делам?

Хорошо сознавая, какой у него назойливый взгляд, Саймон сверлил им Чарли, словно дрелью. Наконец, она отвела глаза. Чарли иногда пасует в самый неожиданный момент.

– Рассказ будет коротким, – резко сказала она. – Лору Крайер зарезал Дэррил Бир – один из множества гнусных мерзавцев нашего милого зеленого края. Его признали виновным и закрыли. Всё.

– Да уж, кратко, – резюмировал Саймон. – Бира я знаю, задерживал пару раз.

Шпана из трущоб. Воздух без него стал чище. Насмотришься на типов вроде этого Бира, и в голову лезут избитые штампы, которых не выносишь в речи других полицейских и которые сам клялся никогда не употреблять.

– Да его все задерживали не раз. Ну вот, ты просил рассказать – так слушай. Декабрь 2000-го. Точную дату не помню, но была пятница. Лора Крайер в тот вечер задержалась на работе – она занималась какими-то исследованиями в научном центре Рондсли для компании «БиоДиверс». Из лаборатории поехала к свекрови, Вивьен Фэнкорт, где ее ждал сын Феликс. Оставила машину на той площадке прямо за воротами – знаешь?

Саймон кивнул. Он твердо решил сидеть спокойно, пока Чарли не выложит все, что ему нужно, и надеялся справиться с задачей.

– Через десять минут она вернулась к машине, где Бир и напал на нее. Ударил обычным кухонным ножом и оставил истекать кровью. Забрал ее сумочку от Гуччи, ремешок мы нашли рядом с телом. Отрезан тем же ножом. Утром тело обнаружила Вивьен Фэнкорт. Но нам повезло с генетическим материалом. Бир оставил на месте преступления столько волос, что хватило бы на парик. Мы провели анализ ДНК и идентифицировали этого подонка. Дэррил Бир, шаг вперед.

Чарли улыбнулась, вспомнив тогдашнее удовлетворение.

– Мы обрадовались, что наконец-то посадим этого паршивого торчка.

Она заметила, что Саймон нахмурился.

– Да, и вот еще что. Незадолго до убийства Вивьен Фэнкорт пару раз в течение двух недель жаловалась в полицию, что в ее владениях околачивается какой-то парень. По описанию, вылитый Бир: крашеный хвост, наколки. Тогда с ним побеседовали, но он все отрицал. Сказал, сукин сын, что старуха наговаривает.

– Как он там оказался? – спросил Саймон. – Ведь эти «Вязы» – такая глухомань. Там же нет ни фига – ни паба, ни даже ночной стоянки.

Чарли пожала плечами:

– А я почем знаю?

– Я не говорю, что ты должна знать. Просто тебя должно волновать, что ты этого не знаешь.

Саймон не уставал удивляться, насколько нелюбопытны другие детективы. Сплошь и рядом в преступлениях торчали обстоятельства, о которых они едва ли не с радостью говорили: «Вопрос остается открытым». Другое дело – Саймон. Ему всегда нужно было знать все. Без фактов он обойтись не мог, и от этого просто бесился.

– А в день убийства Вивьен Фэнкорт видела Дэррила Бира?

Чарли покачала головой.

– А где она видела его те два раза?

– За домом, у реки. – Чарли предвидела следующий вопрос. – Далеко от места убийства. И все улики мы нашли в основном на теле жертвы, на одежде. Он никак не мог оставить их раньше. Разумеется, такая мысль приходила нам в голову. – В голосе Чарли зазвучали строгие нотки: – Та к что брось считать себя одиноким гением в толпе олухов.

– Эй, полегче.

Саймон никому не позволял указывать, что ему следует думать, даже Чарли.

– По-моему, я ясно выразилась. Саймон, мы все знаем, какой ты классный детектив. Порой мне кажется, ты предпочел бы, чтобы мы этого не понимали. Тебе все время нужно лезть в бутылку?

– А откуда взялось столько волос? Жертва, что ли, вырвала? В потасовке?

К черту психологическую дребедень. Саймона волнуют только Лора Крайер и Дэррил Бир – теперь уже по-настоящему. Он расспрашивал Чарли не просто ради того, чтобы усидеть на месте. И правое колено все еще дергалось.

– Или этот ублюдок страдает облысением?… Нет, он попытался вырвать сумочку, но Лора, видно, оказалась упрямей, чем он ожидал. Сопротивлялась, должно быть, иначе не дошло бы до ножа, верно?

– Ты говорила про наколки.

– ЛЮБИ и УБЕЙ на фалангах пальцев. – Чарли притворно зевнула. – Не шибко оригинально.

– И вы его арестовали.

Саймон торопил Чарли, будто это помогло бы ему скорее найти Элис.

– Селлерс с Гиббсом. Едва услышали описание парня, что слонялся в «Вязах», так сразу и взяли его. Эксперты срочно сделали анализ ДНК, и, скажем так, результаты не особо нас удивили.

– Ну да, улик в обрез, а тут вдруг – р-раз…

– Саймон, я совсем не в настроении слушать эти революционные манифесты. Мы не в греческой трагедии, а в полицейском участке чертова Спиллинга, понял? Заткнись и слушай!

Чарли помолчала, чтобы успокоиться.

– Бир, как водится, говорил, что он ни при чем. Придумал какое-то вшивое алиби, да ему грош цена. Заливал, что смотрел телик у себя дома с одним приятелем, которому веры еще меньше, чем самому Биру. Адвоката у него не было, присутствовал назначенный юрист. Покрутили немного, хотели подловить. Он, понятно, не знал, что у нас козырь в рукаве.

– А вы ему и не сообщили.

– Постепенное осведомление, все по-честному, – самодовольно ответила Чарли. – Мы крутили его как могли, да все без толку. Ну, когда поняли, что ничего из него не выжмем, вынули из цилиндра анализ ДНК. У юриста глаза на лоб полезли.

– А что Бир?

– Продолжал отпираться. Но это ему, понятно, не помогло. Нам улик хватило. Потом адвокату, похоже, удалось его немного вразумить. Посидев недельку-другую на хлебах ее величества в Эрлмаунте, Бир вдруг поменял показания. Он сознался. Но не в убийстве, а в разбойном нападении. Сотрудничал со следствием, продал пару местных отморозков, подписался на лечение у психолога и выторговал смягчение приговора. Такое позорище, если вдуматься. Оглянуться не успеешь, как эта мразь выйдет на волю.

– Где он сейчас? Уже не в Эрлмаунте?

Поджав губы, Чарли уставилась на Саймона.

– В Бримли, – буркнула она, выждав пару секунд.

Тюрьма категории A-B[6] милях в десяти от Калвер-Риджа в сторону весьма неприятного городка Комбингем. Приземистое серое бетонное уродство посреди бурых полей. Проезжая мимо, Саймон всякий раз думал, что эту землю пашут какими-то особо жуткими механизмами и посыпают самыми убийственными химикатами.

– А Бир знал детали убийства? В смысле, когда признавался.

– Смутно. Он сказал, что был под наркотой и почти ничего не помнит. Та к ему и удалось выдать убийство за грабеж.

– Он сказал, что целью был грабеж?

– А что же еще?

Чарли нахмурилась.

Это вопрос, подумал Саймон, причем немаловажный, а она подает его как ответ.

– Бир не был знаком с Лорой Крайер. Сам понимаешь, вряд ли они вращались в одних и тех же кругах. А вокруг усадьбы он рыскал, явно примеряясь, как бы залезть. Согласись, цель довольно убедительная – самый большой дом в округе. Наверное, он опять явился вынюхивать, и вдруг навстречу идет Лора Крайер с сумочкой на плече. Сумочку Бир забрал, к тому же он наркоман. По-моему, можно не сомневаться, что мотивом было ограбление.

Чарли произносила некоторые слова так, будто хотела подчеркнуть классовые различия между собой и Саймоном. «Наркоман» она проговорила, будто в жизни не видела ни одного наркоши, словно все порочные и слабые живут в другой Вселенной. Именно так это прозвучало в устах Чарли, хотя она перевидала их сотни.

– Ну а сумку вы нашли? Нож?

– Бир так и не вспомнил, что он с ними сделал, и мы не нашли ни то ни другое. Так бывает, Саймон, – настаивала Чарли. – Отсюда не следует, что этот козел не виновен.

«Козлами» были у них все преступники мужского пола. Преступниц называли «кобылами». Тайный язык полиции – словно невидимый отличительный знак. Та к для всех надежнее.

– Кухонным ножом, ты сказала?

Что-то в этом было не так.

– Такой, как Бир, скорее достал бы пушку, разве нет?

– Может быть, но он не достал, – спокойно ответила Чарли. – У него был кухонный нож. Давай придерживаться фактов, Саймон. ДНК совпадает. В груди Лоры Крайер – ножевая рана.

Чем больше Саймон сомневался в выводах Чарли, тем горячее она отстаивала свою правоту. Не самая приятная ситуация.

– Семью допрашивали? Фэнкортов?

– Господи, да где нам было додуматься! Само собой, допросили. К моменту убийства Дэвид Фэнкорт и Лора Крайер уже несколько лет не жили вместе. Они подали на развод, и Дэвид уже встречался с другой женщиной. У него не было причин убивать.

– Алименты? Хотел забрать ребенка?

Чарли старается не называть Элис по имени – должно быть, неосознанно.

– Фэнкорт – не самый нуждающийся человек. Ты же знаешь, какой у него дом. И зачем ему было насовсем отбирать ребенка? Видеть его он мог, когда хотел, да и ребенок мог стать помехой новому роману. Если дите все время в доме, это слегка прибивает страсть.

У Чарли был такой вид, будто на все его вопросы она отвечает впервые, и Саймона это тревожило.

– Семья должна была сомкнуть ряды, – сказал он. – Та к всегда бывает, особенно если нарисуется такой идеальный подозреваемый, как Бир. Намного проще, если преступник – изгой.

– Изгой! – фыркнула Чарли. – Тебя послушать, он такой бедненький и неприкаянный. А на деле это сраный торчок и кусок дерьма. Саймон, прекрати. Ты не хуже меня знаешь, что причина – наркотики. Есть три вида убийства: семейные ссоры, когда доходит до беспредела, маньяки и разборки чертовых наркодилеров с пушками. Но как правило, в большинстве случаев где-то так или иначе вылезают наркотики.

– Обычно да, но не обязательно.

И тело, и разум Саймона словно бы оцепенели, потеряли чувствительность. Что нового он узнал? Между фактами и истиной есть разница. И огромная, черт побери! Ее так легко замаскировать словами. Толкуя с Чарли, он увяз в умствованиях. Они обсуждали женщину, которую Саймон не видел ни живой, ни мертвой. Чего доброго, он совсем прирастет к своему стулу.

– Ладно, скажи мне тогда вот что. Зачем Дэвиду Фэнкорту было убивать Лору? – Чарли не сдавалась.

– Они расстались. Кто-нибудь интересовался, из-за чего? Может, причина разрыва довела до убийства. Может, у них возникла неприязнь.

«Трус, – не унимался голос в голове Саймона, – сделай хоть что-нибудь».

Чарли пожевала губу.

– Верно, – согласилась она. – А может, и не возникла. Столько людей разводятся, когда уходит любовь, но это не мешает им прекрасно друг к другу относиться. Во всяком случае, так говорят. Мы-то с тобой, по совести, ни черта не знаем о браке. Я вот не сомневаюсь, что все наши представления о нем – совершенно мимо кассы.

Уголки ее рта дрогнули в снисходительной улыбке.

Саймон искал удобный повод сменить тему. Чарли считала его таким же одиноким, как она сама, но Саймон предпочитал думать, что просто пока не встретил пару. В слове «одинокий» слишком много обиды, а это ни к чему, если ты на самом деле обижен.

Чарли переспала с кучей народу и вечно трепалась об этом в самые неподходящие моменты.

Например, сейчас, когда у Саймона уже не хватало сил воспринимать ее цинизм. Если Чарли еще не заговорила о сексе, значит, вот-вот начнет. Баснями о своих похождениях она неизменно развлекала всю бригаду, так что Колин Селлерс и Крис Гиббс каждый день в урочный час ждали свежей порции. Рассказывала ли Чарли всякий раз про нового мужика? Иной раз казалось и так. Притом, насколько мог видеть Саймон, Чарли крутила шашни без всякой любви.

Ему тяжко было думать, что мужчины помыкают Чарли. Он не понимал, зачем она все время позволяет, чтобы ею пользовались, а потом выбрасывали. Чарли такого не заслуживала. Как-то раз Саймон заикнулся об этом, но Чарли окоротила его, заявив, что это она пользуется и выбрасывает, сама управляя событиями.

Саймон тряхнул головой. Чарли так легко удается сбить его с толку. А ведь Элис пропала, и вряд ли все это обычное недоразумение.

– Саймон, ты только тратишь попусту свое и мое время. В день убийства Дэвид Фэнкорт был довольно далеко от Спиллинга.

– Да ну? И где же это?

– В Лондоне, с невестой.

– То есть…

Саймону стало жарко.

Все это время Чарли прятала в рукаве козырную карту – алиби Дэвида Фэнкорта. Чертово «постепенное осведомление»!

– Ага, Элис обеспечила ему алиби, но никто его всерьез не требовал, потому что улики – я говорила тебе про улики? – безусловно указывали на Дэррила Бира.

Она уперлась локтями в стол и положила голову на руки.

– Так что если Элис Фэнкорт дала тебе понять, что ее муж прикончил Лору Крайер, она врет. Или врала тогда. В любом случае я бы вряд ли стала ей доверять. Если помнишь, я сразу сказала, что она съехала с катушек. «Чокнутая сучка», кажется, так я выразилась.

Саймон знал: если только он откроет рот, слова потом нелегко будет взять обратно. Он подхватил куртку и рванул прочь, унося ноги от Чарли.

5

26 сентября 2003 г., пятница

Самые страшные вещи случаются в жизни лишь однажды. Я говорю так своим пациентам, чтобы помочь им справиться с несчастьем и жить дальше. Если беда уже случилась, какова бы она ни была, можно утешиться мыслью, что больше такого с тобой не произойдет.

Восемь лет назад погибли в аварии мои родители, и эта метода мне помогла. Стоя над их гробами, я чувствовала, как швы, что долгие годы скрепляли мою душу, мучительно расползаются. Двадцативосьмилетняя сирота – вот кем я стала. Ни сестер, ни братьев у меня нет. Были друзья, но дружба казалась слишком легким противовесом моему горю – как весенний плащик в зимний мороз. Я дико тосковала по семье, просто чахла без нее. Смерть любимых родителей оставила огромную дыру в моем сердце.

И друзья, и коллеги удивлялись, как чудовищно я страдаю. Похоже, люди думали, что я легче переживу внезапную утрату, поскольку двадцать восемь лет была окружена родительской любовью и заботой. Я скоро поняла, что в глазах других счастливое и беззаботное детство должно было застраховать меня от сильной боли. Все ждали, что я сбегу в прошлое, стану перебирать дорогие воспоминания, спрячусь в памяти о былом. Эти домыслы глубоко ранили, и моя скорбь быстро переросла в жестокую депрессию. Я видела, как моих друзей подмывает сказать: «Что ж, наверное, твои родители хорошо пожили». Но ведь мама с папой едва разменяли шестой десяток.

Покинув Лондон, я разорвала все связи. В ту минуту, когда мне так нужна была помощь друзей, я оказалась в полном одиночестве, будто после сотни лет заточения. Конечно, друзья не виноваты. Они хотели как лучше, старались меня развеселить. И не могли знать, что их натужный оптимизм душил меня, словно ядовитый газ.

Мне остался единственный способ пережить горе – терпеть, пока черные дни не пройдут сами собой. На пике депрессии меня спасала одна мысль: я всегда могла точно сказать, что по крайней мере больше со мной такого не случится. Я не могу потерять родителей во второй раз. Что бы ни ждало меня впереди, там не будет грузовика на обледенелом шоссе А1 близ Нью-арка, его не швырнет на встречную полосу прямо на машину моих родителей – новую «ауди», которую они купили, отдав мне старую верную «вольво». Это уже случилось, это позади.

Но кошмар, в котором я живу сейчас, еще не миновал. Он только-только начинается. И теперь я вижу, что беда не всегда бьет кирпичом по темечку. Бывает, она наползает, будто непогода, затягивает все кругом и висит, становясь с каждым днем все беспросветнее. Я не знаю, как бороться с отчаянием, потому что никому не ведомо, чем все это кончится.

Я заперлась в спальне. Дэвид сквозь дверь уговаривал меня, без конца втолковывая, что сходство этого ребенка и Флоренс полное, это наша дочка. Я заставила себя не слушать его. Отгородилась от его слов поролоновыми берушами. Я держу их в ящике тумбочки. Иначе не смогла бы заснуть из-за мужнина храпа. Стоит мне заговорить об этом, Дэвид неизменно обижается и утверждает, что я тоже храпела во время беременности, но он не жаловался. Так ведь Дэвид и на рок-концерте мог бы задрыхнуть – ему хоть бы хны.

Это одна из открывшихся мне черт мужа. Что еще я знаю о нем? Он прекрасно разбирается в машинах – компьютерах и всяких механизмах. Его любимое блюдо – ростбиф, зажаренный по всем правилам. На мой день рождения и на наши годовщины он дарит цветы и увозит меня на выходные в пятизвездочный отель. Всех женщин он называет «леди».

До сих пор я ни в чем не перечила ему. Он казался мне таким ранимым. Мы познакомились сразу после того, как его бросила Лора, и ему приходилось переживать не только крах надежд на счастливую семейную жизнь, но и боль разлуки с Феликсом. Дэвид не любит обсуждать свои страдания, но я и так слишком хорошо понимала, что это для него удар. Я обращалась с Дэвидом бережно, стараясь не разбередить невольно его рану.

А после внезапной и страшной гибели Лоры три года назад Дэвид совсем перестал откровенничать со мной. Он стал замкнутым и молчаливым, а я – еще осторожнее и мягче с ним. Феликс поселился в «Вязах», и это должно было радовать Дэвида, но неизбежными спутниками этой радости были стыд и неловкость, ведь Дэвид воссоединился с сыном благодаря страшному горю. На курсах гомеопатии нам говорили, что человеку зачастую гораздо труднее пережить смерть того, с кем были сложные или не до конца выясненные отношения. Я надеялась, что, видя, как я уважаю его личные переживания и как отчаянно люблю его, Дэвид однажды поймет, что мне можно безбоязненно открыться, но я ошиблась. Привыкнув, что Феликс живет с ним, и смирившись с мыслью, что Лоры больше нет, Дэвид стал милым и добрым, как прежде, но лишь с виду. Эмоциональная дистанция между нами осталась, я пыталась ее преодолеть, но Дэвид сопротивлялся, и я подумывала, не сознательно ли он отгораживается от меня. Мне не хотелось ни подгонять, ни принуждать его. Я говорила себе, что, наверное, рана в его душе еще болит. И чтобы поверить, что у него все хорошо, Дэвиду лучше не копаться в себе. Прошло три года, но мы по-прежнему не говорим о гибели Лоры, и я по-прежнему осторожно подбираю слова и темы, чтобы не нарушить хрупкое душевное равновесие мужа.

Я не сдалась на его мольбы и не открыла дверь еще и потому, что страшусь увидеть, как весь этот ужас сказался на нем. Боюсь, сегодняшний кошмар рано или поздно раздавит Дэвида.

Вивьен едет домой. Я знала, что свекровь прервет свой отпуск. Разве она могла поступить иначе? Я не знаю, что она скажет Феликсу и что скажет мальчику каждый из нас. Судя по прежнему опыту, – ничего. Ни Дэвид, ни Вивьен не говорили с ребенком о Лоре. Ее имя никогда не упоминали.

Я огорчалась, что провожу с Феликсом мало времени, ведь мы с ним могли бы подружиться. Я могла стать для него второй матерью. Я хочу быть хорошей мачехой, но в жизни Феликса не предусмотрен такой персонаж. Мать ему заменила Вивьен. Он даже зовет ее мамой, поскольку так к ней обращается Дэвид.

Я не уверена, что Феликс воспринимает меня как взрослого человека, а не считает еще одним ребенком в семье.

Дэвид – ответственный отец. Они с Вивьен следят, чтобы на каждый уик-энд Дэвид провел с сыном хотя бы один день целиком. Отцовство – своего рода экзамен или проверка для Дэвида, и он упорно отрицает, что Феликс напоминает ему о Лоре, хотя мальчик – вылитая мать: густые черные волосы, светлые голубые глаза.

Дэвид хорошо умеет отпираться. Он отрицает, что заснул с открытой входной дверью, и настаивает, что он – образцовый отец. Дэвид никому не позволил бы похитить любимую дочь – плод его второго, счастливого брака.

Жду не дождусь Вивьен и полиции. Молча сижу с поджатыми ногами на кровати, привалившись спиной, что все еще болит после беременности, к железному изголовью. Когда же явятся две такие разные власти? Я напряженно стараюсь представить следующий час, завтрашний день, будущую неделю, но в голове – пустота. Я не могу вообразить никакого будущего, словно в тот миг, когда я вошла в детскую и завопила, время замерло.

Я терзаюсь, что так мало брала Флоренс на руки, не надышалась сладким младенческим запахом. Я больше не могу прижать ее к себе, и это пытка, но страх – еще мучительнее. Впереди кошмарная неизвестность, и, боюсь, я вряд ли смогу на что-либо повлиять.

Дэвид скажет всем, что у меня бред. Кому из нас поверит полиция? Я слышала, что полицейские часто сексисты. Вдруг они решат, что я негодная мать, и вызовут социальную службу? Возможно, это мой последний вечер в комнате с настоящим камином и большими подъемными окнами, откуда видны далекие Силсфордские холмы. Может, мы с Дэвидом больше никогда не уснем в одной постели – ни в этом доме, ни в другом. В первые дни нашего знакомства я мечтала жить с ним вместе и теперь не могу без грусти вспоминать об этом.

Отныне я больше не заговорю с мужем без свидетелей. Как странно, что еще вчера мы сидели рядом на диване, пили вино и смотрели какую-то глупую комедию, смеясь и зевая. Дэвид обнимал меня за плечи. Как же скоро между нами все переменилось.

Я слышу голос внизу: «Ну-ка, иди ко мне, малышка моя! У кого такая мордашка? Маленькое личико ты мое…» Что-то новенькое. Мысленно отмечаю: сказать об этом полицейским. До сих пор, с самого первого дня ее жизни, Дэвид звал дочку Ухти-Пухти, иногда для краткости – просто Ухти. Хотя бы раз в день он пел над ней: «Ухти-ручки, ухти-ножки, ухти-ушки, ухти-глазки, посередке – ухти-носик». Я слышала это даже сегодня утром.

Знаю, что Дэвид не меньше моего любит дочь. И утешать его стало моей душевной потребностью, так что придется ее подавлять через силу, если Дэвид и дальше будет настаивать, что ребенок внизу – наша Флоренс. Нужно научиться не обращать на его мучения никакого внимания. Вот что опасность и страх делают с человеком, с семьей.

«Давай-ка приляжем на коврик, подрыгай ножками». Голос Дэвида доносится из малой гостиной, прямо под спальней. Он звучит спокойно и уверенно – подозреваю, что муж старается ради меня. Изображает благоразумие.

Вдруг меня буквально подбрасывает на кровати. Фотоаппарат! Как же я могла забыть! Бросаюсь к платяному шкафу, распахиваю дверцы. Вот она, на куче обуви, – моя больничная сумка, еще не распакованная. Лихорадочно роюсь в ней. А вот и мой фотоаппарат: черная коробочка с закругленными углами, где хранятся первые фотографии Флоренс. Открываю заднюю крышку и глажу пальцем гладкий черный цилиндр с пленкой. «Слава богу», – бормочу я про себя. Уж теперь-то мне обязательно поверят.

6

3.10.03, 13:30

В уголовном отделе Чарли не видать. Черт. Без нее вряд ли удастся выудить из Пруста, с чем приходил Дэвид Фэнкорт. Два других детектива из бригады Чарли, Колин Селлерс и Крис Гиббс, корпят над бумагами, обложившись кипами папок, с чуть наигранной, на взгляд Саймона, деловитостью. Объяснение этому может быть лишь одно.

Оглянувшись на кабинет Пруста, Саймон увидел, что инспектор у себя. Этот кабинет скорее можно было бы назвать стеклянной коробкой, в таких современные художники выставляют препарированных животных. Только здесь низ был из дешевого гипсокартона, зачем-то еще обитого ковролином – блекло-серым в рубчик, которым устлали пол во всем участке. Сквозь стекло виднелась верхняя половина инспектора, он топтался вокруг стола с трубкой в одной руке и кружкой «Лучший в мире дед» в другой.

Значит, Фэнкорт уже ушел. Если только Пруст не передал его Чарли. Тогда она должна сейчас сидеть с этим ублюдком в допросной. Саймон опустился на стул и забарабанил пальцами по столу. Комната давила на него: облупленные зеленые стены, запах застарелого пота, несмолкающее гудение компьютеров. В такой обстановке и задохнуться недолго. К стене приколоты фотографии жертв, на некоторых лицах и телах – кровь. Представить Элис в таком состоянии немыслимо. Но нет, ничего подобного с ней не случится, это просто невозможно.

Его сверлила какая-то смутная мысль, что-то в рассказе Чарли про дело Крайер не отпускало. Нужно успокоиться и подождать, пока мысль сама собой оформится в голове. Легко сказать. Сгорбившись над столом, Саймон напрягал мозги, роясь в мутных глубинах памяти. Все без толку.

Не отдавая себе отчет, что делает, Саймон вскочил на ноги. Как можно сидеть сложа руки, если он понятия не имеет, где Элис и что с ней? Черт возьми, куда запропастилась Чарли? Сейчас ее воля не сдерживала Саймона, и он прямиком двинулся к двери Пруста и решительно постучал, выбивая тревожный ритм. Обычно в кабинет Пруста не входили без вызова, даже сержанты и даже Чарли. За спиной Саймона Селлерс и Гиббс шепотом обменивались соображениями, что это с ним.

Инспектора Пруста нахальство Саймона особо не удивило.

– Детектив Уотерхаус, – сказал он, высовываясь из дверей. – Вас-то мне и надо.

Голос был суров, но это ничего не значило. Инспектор всегда так разговаривал. По словам его жены Лиззи, которую Саймон пару раз встречал на вечеринках, Пруст и дома вещал, как на судебных выступлениях и пресс-конференциях.

Саймон сразу перешел к делу:

– Сэр, я знаю, что здесь был Дэвид Фэнкорт. И знаю, что его жена и дочь исчезли. С ним сейчас работает Чарли?

Пруст вздохнул, испепеляя Саймона взглядом. Этот невысокий, худой, лысый мужчина за пятьдесят мог легко испортить настроение целой комнате народу. Поэтому все считали за лучшее беречь его душевный покой. Пруст знал, что его прозвали Снеговиком, и ему это нравилось.

– Слушайте меня внимательно, Уотерхаус. Я задам вам вопрос, а вы отвечайте без утайки, даже если это грозит вам большими неприятностями. Если же вы солжете…

Пруст умолк, сверля Саймона грозным взглядом.

– Если вы солжете, Уотерхаус, можете считать свою службу в органах правопорядка законченной. Вы пожалеете об этом сегодня же. Все ясно?

– Да, сэр.

Разумеется, ни один из вариантов Саймону не улыбался.

– И не думайте, что ваша ложь не откроется.

– Сэр.

В крови Саймона кипело отчаяние, но он сумел сохранить невозмутимый вид. В разговоре с Прустом не бывало коротких путей. Нужно было постоянно прыгать сквозь множество обручей, которые выставлял инспектор. Сначала Пруст жестко объявлял, как будет построена беседа, и разговаривал согласно пунктам инструкции.

– Где Элис и Флоренс Фэнкорт?

– Сэр? – Саймон поднял на начальника изумленный взгляд.

– Вы другие слова знаете, детектив Уотерхаус? Если нет, я охотно одолжу вам толковый словарь. Итак, повторяю вопрос: где Элис и Флоренс Фэнкорт?

– Понятия не имею. Я слышал, что они пропали, сэр. Я в курсе, что Фэнкорт приходил утром, но не знаю, где они. Да и откуда мне знать?

– Хмм…

Пруст отвернулся и сосредоточенно потер переносицу, обдумывая следующий вопрос.

– Значит, если кто-нибудь вдруг решит, что вы с Элис Фэнкорт сблизились больше, чем следует, он ошибется?

– Так точно, сэр.

Саймон изобразил оскорбленное достоинство – более-менее удачно, как ему казалось. Хорошо рассчитанные паузы Пруста так поднимали градус беседы, что любой из кожи вон лез, лишь бы его слова звучали убедительно.

– Кто это сказал? Фэнкорт?

Ведь могла сказать и Чарли! Предательница. Саймон знал одно: эту работу ему никак нельзя терять. Семь лет он справлялся с ней лучше многих – сначала патрульным, потом детективом. Все прежние места он оставлял с легким сердцем, уходя с видом непризнанного гения, едва что-нибудь поворачивалось не так. Зубная клиника, туристическое справочное бюро, ипотечная компания – наплевать и растереть. Там было полно тупиц, что принимались зудеть о «реальности», стоило им увидеть в руках Саймона книгу. Чертовы дебилы! Как будто книги менее реальны, чем сберегательные счета. Нет, увольнение из этих шарашкиных контор он почитал за честь и доказательство собственной полноценности.

Мать Саймона не разделяла его мнение. Он и поныне живо помнил, как у нее вытянулось лицо при известии, что ее сына выперли из галереи, где он работал охранником. Четвертая работа за два года.

– Что я скажу пастору? – сокрушалась она.

Снеговик молчал, в упор глядя на него. Саймон чувствовал, как на лбу выступают крупные капли пота.

– Фэнкорт – лжец, сэр, – пробурчал он. – Я не верю ему ни на грош.

Инспектор молча отпил из именной кружки. Его непроницаемый вид нервировал Саймона. Будто в жаркий день за шиворот кинули ледышку.

Саймон понимал, что лучше держать язык за зубами, но не мог.

– Сэр, не стоит ли нам, учитывая новые обстоятельства, пересмотреть дело Лоры Крайер?

Номинально три года назад его вел Пруст, хотя всю работу выполняли Чарли, Селлерс, Гиббс и другие из ее бригады.

– Я только что говорил об этом с Чар… сержантом Зэйлер. Элис Фэнкорт тоже не доверяла этому типу. Это было ясно сразу. Ведь женщины хорошо знают своих мужей, верно? Сэр, вы не думаете, что его-то мы и должны подозревать в первую очередь, учитывая, что его первую жену убили, а теперь еще и Элис пропала?

Обычно Саймон так пространно не говорил. Но чтобы Снеговик признал его правоту, надо было повторить не один раз.

– «Знают своих мужей»!

Саймон вздрогнул.

Начальник сорвался на крик, и Саймон понял, что растратил слова впустую. Не стоило выступать так долго и горячо. Саймон поднял новую тему, а этого Пруст терпеть не мог.

– Женщины знают своих мужей, говорите? И на этом основании, детектив, вы обвиняете Дэвида Фэнкорта в убийстве?

– Сэр, если…

– Позвольте вам кое-что рассказать, Уотерхаус. По субботам мы с женой обедаем с разными скучными господами, и мне приходится сидеть болваном и выслушивать сказки, которые она про меня сочиняет. Джайлз то, Джайлз се. Джайлз не любит лимонный торт-безе, потому что его пичкали им в школе. Джайлзу больше нравится Испания, чем Италия: он считает, что там люди дружелюбнее. На три четверти эти рассказы – чистая выдумка. Конечно, иногда проскакивают крупицы правды, но в основном – полное вранье. Женщины не знают своих мужей, Уотерхаус. Вы так говорите, потому что не женаты. Женщины несут чушь, потому что это их развлекает. Они сотрясают воздух, ничуть не заботясь о том, соответствуют ли их россказни реальности.

К концу тирады лицо Пруста раскраснелось. Саймон решил, что лучше промолчать.

– Смазливая интриганка наплетет небылиц, а вы с готовностью верите. Дэррил Бир убил Лору Крайер, потому что она не отдавала сумочку. Он там половину своей шевелюры оставил. Что вы задумали, Уотерхаус? Если вы правильно распорядитесь собственными талантами, то однажды окажетесь на моем месте. Вы могли бы стать по-настоящему серьезным сыщиком. Я первым это сказал, еще когда вы были стажером, и, готов признать, в последнее время вам пару раз повезло. Но я говорю вам: сейчас у вас больше нет права на ошибку.

Повезло? У Саймона даже кулаки зачесались, так бы и врезал по самодовольной роже Пруста. Снеговик вывернул все наизнанку, вроде как любой мог добиться тех же результатов, а ведь лучше всех должен понимать, что никому из нынешних сотрудников угрозыска такое не по зубам.

И что это за фигня про «больше нет права на ошибку»? Отпираться он не будет, была пара мелких взысканий, но никаких серьезных нарушений. А легкие дисциплинарные взыскания время от времени случаются у каждого. Кроме того, если Саймона не подводит память, Пруст только что назвал Элис интриганкой. Эту характеристику наверняка дала ей Чарли, хотя она сама – та еще интриганка. Элис же казалась Саймону абсолютно искренним, бесхитростным человеком. Саймон стиснул зубы и принялся считать про себя. На тридцати двух ему все еще хотелось отправить Пруста в нокдаун. А заодно и Чарли.

– Что у вас с женщинами, Уотерхаус? Почему вы не найдете себе подружку?

Остолбенев, Саймон уставился в пол. Уж это он никак не расположен обсуждать. Ни с кем и никогда. Опустив голову, он ждал, пока Пруст закончит нотацию.

– Я не знаю, какова ваша личная жизнь, Уотерхаус, и мне до нее нет дела, но лишь пока это не сказывается на работе. Вы вошли сюда и начали: Элис то, Чарли это. Здесь уголовный розыск, а не пошлый телесериал. Возьмите себя в руки.

– Виноват, сэр.

А вот дрожать сейчас совсем ни к чему. Пожалуй, он даже перенапрягся, подавляя гнев и обиду. Авось Пруст не заметит. Но Пруст подмечает все.

– Посмотрите на себя, на что вы похожи!

– Я… Виноват, сэр.

– Итак, давайте все четко выясним. Помимо официальных контактов с Элис Фэнкорт по заявлению о пропаже ребенка, вы с ней не общались, так?

– Так, сэр.

– И вы не путались с ней?

– Нет.

Ну это уж слишком.

– Еще и месяца не прошло, как она родила.

– А до того, как она родила? Или забеременела?

– Сэр, я знаком с ней лишь неделю.

Неужели это и впрямь было только в прошлую пятницу? По ощущению – раньше. Саймон ехал за записью с камеры видеонаблюдения, нужной для расследования дела об исчезновении человека, которым занималась бригада Чарли. Констебль Робби Микин по рации запросил наряд в усадьбу «Вязы», на Рондсли-роуд. «Женщину зовут Элис Фэнкорт. Говорит, у нее похитили ребенка». Саймона зацепило совпадение. Он проехал мимо «Вязов» всего двадцать секунд назад и обратил внимание на ажурные стальные ворота с коваными буквами: «Вя» на левой створке, «зы» – на правой.

«Элегантно. Не то что эти крашеные деревянные указатели», – подумал Саймон. «Я тут рядом. Займусь», – ответил он на вызов. Хоть и не хотелось взваливать на себя еще одно дело, когда в его сейфе их и так с избытком, Саймону было совестно не отозваться, раз уж он на месте. Ну и потом – ребенок.

Саймон съехал на обочину, развернулся и двинулся в обратную сторону. Не успев толком дать газу, он вновь оказался у кованых ворот.

Длинная аллея, в конце – высокое белое здание в просвете между деревьями и какая-то постройка вроде сарая. Перед сараем – небольшая мощеная площадка, под нависшими ветвями две машины: «БМВ» цвета «синий металлик» и бордовая «вольво», которой на вид можно было дать лет сто.

Саймон в нетерпении барабанил пальцами по рулю, дожидаясь просвета во встречном потоке, чтобы свернуть в аллею, и тут сквозь помехи вновь раздался голос констебля Микина:

– Уотерхаус?

– Ну.

– Ты там один?

– Ага.

– Слушай, тебе это понравится. Сейчас звонил муж той дамочки. Он считает, что ребенка не похищали.

– Это как?

– Ребенок находится дома. Это-то они оба признают. Но муж считает, что именно этого младенца он видел в родильной палате, а жена утверждает, что был еще другой.

Микин гоготнул.

– Мать твою! – выругался Саймон.

– Поздно, ты уже взялся.

– Сволочь ты, Микин.

Наконец дорога освободилась, и Саймон пересек встречную полосу. Но сворачивать в «Вязы» ему уже расхотелось. Ну почему он не оставил этот вызов патрульным? Слишком он сознательный, себе в убыток. Похищенный младенец – серьезное дело, но если баба заявляет, что ее малыша подменили, это уже совсем другой коленкор. Саймон не сомневался, что нарвался на основательную мороку. Наверняка окажется, что Элис Фэнкорт – одурелая от гормонов домохозяйка, встала не с той ноги и решила загубить день всем на свете.

А какую гору бумаг придется извести! Неважно, что заявление гражданки абсурдно. В нашу эпоху «этичной регистрации правонарушений» фиксируется любая чепуха. Заводят дело под новым номером, назначают ответственного сержанта, который должен поручить расследование кому-нибудь из детективов; так полиция делает вид, будто серьезно относится к каждому члену общества. Чего, естественно, и близко нет.

Но не бумажная волокита удручала Саймона. Тут-то он был в своей стихии: на стажировке, едва придя в полицию, он регистрировал вещдоки. Куда больше его смущали нелепые, а часто и жуткие сцены человеческой комедии, с которыми постоянно приходилось сталкиваться по долгу службы. Во многих ситуациях, где требовалось его присутствие, Саймону было неловко, а успешнее всего он работал, если размышлял в одиночестве или наедине с кипой папок. Словом – подальше от других людей с их шаблонными суждениями.

– Да, и вот что, – послышался в динамике голос Микина.

– Ну?

Еще какая-нибудь подлянка.

– Адрес этих «Вязов» отмечен в базе, по нему кое-что есть.

– А именно?

– Просто сказано: смотри дело номер такой-то.

Вздохнув, Саймон записал номер, продиктованный Микином. Придется потом проверить.

Он поставил машину рядом с «БМВ» и побитой «вольво», отметив про себя, что первое авто завалено сухой листвой, а у «вольво» только два листка на капоте – красный и землисто-желтый. Через пару секунд Саймон уже звонил на крыльце. Массивная деревянная дверь казалась непропорционально толстой по отношению к ширине. Дом-дворец с идеально симметричным квадратным фасадом. Его стерильная белизна напомнила Саймону старую журнальную заметку про ледовый отель. В этом нарочитом совершенстве было что-то отталкивающее, и Саймон постарался углядеть какую-нибудь трещинку или скол. Бесполезно. Белая краска на стенах и оконных рамах лежала безукоризненно.

Дверь Саймону открыл гладко выбритый худощавый молодой человек в клетчатой рубашке и джинсах. Ниже Саймона на пару дюймов – в дверях огромного дома он казался еще меньше. Светлый шатен с шикарной прической. Саймон подумал, что такое правильное лицо должно нравиться женщинам.

Дэвид Фэнкорт. Саймон сразу понял, что парень натворил что-то, смущается или хитрит. Что-то с ним не так. Нет, неправильно. В ту минуту Саймону ничего такого не показалось. Подозрения появились лишь задним числом – как в фильме, который пересматриваешь, заранее зная, чем он закончится.

– Наконец-то! – нетерпеливо воскликнул Фэнкорт. Он держал на одной руке крохотного младенца, а в другой сжимал бутылочку с молоком.

Саймон отметил, что у ребенка какая-то идеально круглая голова. Волос почти нет, зато два пятнышка белеют на носу. Ребенок не спал и с величайшим любопытством разглядывал все кругом. Впрочем, это Саймон уж точно домыслил позже. Еще один фокус памяти.

За спиной Фэнкорта был виден просторный холл и винтовая лестница темного полированного дерева. «Да, жизнь высших классов», – подумал Саймон.

– Детектив Уотерхаус. Вы заявляли о похищении ребенка?

– Дэвид Фэнкорт. Моя жена помешалась!

Это прозвучало так, будто виноват Саймон и теперь ему придется за это отвечать. Тут Саймон увидел на лестнице Элис.

7

26 сентября 2003 г., пятница

Полицейский только один. А ведь если дело считается серьезным, посылают двоих. Во всяком случае, так показывают по телевизору. Впору завыть от отчаяния, но я не стану. Дэвид сказал детективу, что я совсем свихнулась, хороша же я буду, если с порога подтвержу его слова своим поведением.

Завидев меня на лестнице, детектив чуть скривил губы в улыбке и не сводил с меня глаз уже после того, как его напряженная ухмылка погасла. Не могу сказать, оценивал ли он мое психическое состояние или же пытался уловить какие-то важные сигналы в моем облике либо одежде, но он определенно засмотрелся на меня. Полицейский в штатском. Представился детективом. И то и другое, пожалуй, добрый знак. Помню, кто-то говорил, что полицейские в штатском выше чином. Облик детектива тоже обнадеживает. Не красавец, но выглядит серьезным и основательным, а главное – встревоженным. По нему не скажешь, что он действует на автомате, лишь бы спихнуть работу и дождаться конца дня. У него кривоватая переносица – наверное, нос сломан, – большие серые глаза, он хорошо сложен, плечистый, крупный, но не толстый. Дюжий – вот как бы я его описала. Дэвид рядом с ним кажется щуплым нарциссом с дорогой стрижкой из итальянского салона, а детектив явно стригся в дешевой парикмахерской за пару фунтов.

Лицо квадратное, грубоватое. Такое легко представить высеченным в камне. Я готова видеть в этом человеке защитника и спасителя тех, кто попал в беду, борца за справедливость. Надеюсь, он и меня защитит. Думаю, мы примерно ровесники.

– Элис Фэнкорт.

Представившись, на ватных ногах подхожу ближе, протягиваю руку. Дэвида бесит, что я обошлась без истерики и не похожа на помешанную.

– Она пьяна, – сообщает Дэвид. – Когда вернулась, от нее разило. Ей даже водить еще нельзя. Две недели после серьезной полостной операции. Она угрожала мне ножом.

От такого поворота у меня перехватывает дыхание. Я понимаю, что Дэвиду не по себе, но как он может хаять меня перед посторонними? Я бы никогда не обошлась так с ним. Любовь не оснастишь рубильником, чтобы включать и отключать по своему желанию. Тут до меня доходит, что, возможно, Дэвид зол на меня именно потому, что сильно любит. Хотелось бы так думать.

Во время последнего телефонного разговора с матерью Дэвид согласился, что мне, несмотря на рекомендации врача, уже можно сесть за руль. А вот теперь, похоже, думает иначе. Дэвид привык во всем соглашаться с матерью. Ее категорические распоряжения он обычно принимает молча и смиренно, а когда матери нет поблизости, пускается рассуждать о жизни ее же словами и фразами, будто осваиваясь в чужой роли. Иногда я задаюсь вопросом, знает ли Дэвид, что он за человек? Или это я совсем его не знаю?

– Мистер Фэнкорт, прошу вас. Нападки ни к чему. У вас обоих будет возможность высказаться. Давайте для начала разберемся, что произошло, ладно?

– Разберемся? У меня украли ребенка! Вам надо бежать разыскивать его.

При этих словах детектив, похоже, смутился. Подозреваю, что ему неловко за меня. «К чему вся эта мелодрама, – должно быть, думает он, – когда у мужа на руках живой и здоровый младенец?»

– Да вот же Флоренс, – злобно отрубает Дэвид.

– Моего мужа, должно быть, мучит совесть, – отчаянно убеждаю я, чувствуя, как испаряется мое самообладание. Детектив явно не поверил мне, и слова рвутся стремительным потоком: – Ему совестно, вот он и злится. Он должен был смотреть за ребенком, а сам заснул. Входная дверь была открыта! Мы никогда не оставляем ее! Значит, кто-то заходил и подменил нашу Флоренс этим…

Я показала рукой, не в силах продолжать.

– Да ерунда все это! На самом деле Флоренс – вот! И обратите внимание, инспектор, кто ее держит, ухаживает и кормит, пока мамочка ломает комедию.

Дэвид обернулся ко мне:

– «Совестно, вот и злится» – какая чушь! А вы знаете, чем она зарабатывает на жизнь? Ну-ка, расскажи инспектору!

– Я не инспектор, а просто детектив, – поправил Уотерхаус. – Мистер Фэнкорт, агрессия не поможет делу.

Дэвид ему не по душе, но полицейский верит ему, а не мне.

– Эта агрессия вызвана испугом, – поясняю я.

И я правда так думаю. У меня есть теория (уже несколько лет мне приходится строить теории, ведь Дэвид не рассказывает о своих переживаниях), что страх – вообще основной мотив в его поведении.

Похоже, он считает, что мое занятие само по себе не вызывает доверия. Это обидно и унизительно. Я всегда так искала его ободрения. И надеялась, что нахожу. Мы женаты два года. До этого мы ни разу не сказали друг другу грубого слова, никогда не спорили, не ссорились, не ругались. Мне казалось – оттого, что мы любим друг друга, но теперь, задним числом, вся эта вежливость кажется наигранной. Как-то раз я спросила мужа, за какую партию он голосует. Дэвид увильнул от ответа, и я заметила, что мой вопрос его озадачил. Я почувствовала себя дубиной неотесанной без всякого понятия о приличиях. Вивьен считает разговоры о политике дурным тоном, даже в семье.

Дэвид – красивый парень. Стоило мне просто взглянуть на него, и все сжималось внутри. А теперь я не могу ни представить, ни воскресить в себе ту же страсть. Это кажется нелепостью, будто возбуждаться от картинки. Вот я впервые и призналась себе, что мой муж – чужой человек. Близость, которой я жаждала с первой встречи, ослепила нас обоих.

Дэвид работает в компании, где производят компьютерные игры. Компанию создали Дэвид и его приятель по имени Рассел. Этот Рассел был моим товарищем по университету, на его свадьбе я и познакомилась с Дэвидом. Я наконец-то выкарабкалась из депрессии, но горчайшее одиночество никуда не делось. С утра мне еще как-то удавалось обманывать его, если было чем себя занять, но к вечеру оно неизбежно настигало, и каждый божий день я рыдала по целому часу, а то и дольше.

Стыдно сказать, но я даже придумала себе друга. Назвала его Стивен Тейлор. Наверное, я дала ему такое обычное, распространенное имя, чтобы он стал чуточку реальнее. Заснуть я могла, лишь представив, как он обнимает меня и шепчет, что всегда будет рядом. В день свадьбы Рассела Стивен исчез. Планируя, как рассадить гостей, кто-то написал мое имя рядом с именем Дэвида и спас мою жизнь – так мне, во всяком случае, еще недавно казалось.

Дэвид чуть ли не первым делом рассказал, что от него ушла жена, едва успев родить сына, что теперь он видит ребенка лишь изредка и всего пару часов. Как ни странно, меня тогда подкупила его откровенность. Я даже не догадывалась, что он никогда больше не будет откровенничать со мной. Возможно, это был рассчитанный прием и грустная история о Феликсе помогала Дэвиду знакомиться с девушками.

Со мной этот фокус прошел. Я, конечно же, рассказала о родителях. Мне хотелось утешить Дэвида и чтобы он утешил меня. Мне казалось, наша встреча – подарок судьбы, я поняла, что мы посланы спасти друг друга, что я должна стать Дэвиду женой. Мне не терпелось превратиться в миссис Фэнкорт, снова обрести семью и родить своих детей. Страх того, что в одиночестве пройдет вся жизнь, стал неотступным наваждением.

Как ни грустил Дэвид из-за сына, он весь вечер повторял, что не хочет нытьем испортить мне веселье, развлекал и говорил комплименты. Он рассказал свой коронный анекдот про валлийца, предварительно уточнив: «Вы ведь ни капельки не валлийка, правда?» Анекдот был про человека, который пришел в полицию заявить о краже велосипеда. «Выхожу из церкви, а его как корова языком!» Финальную реплику Дэвид произнес с таким дичайшим акцентом, что, вспоминая ее, я хихикала еще несколько дней. На той свадьбе у него была самая сердечная улыбка и самые лучистые глаза, и весь он напоминал пародию на идеального героя-любовника. Та к чертики в черно-красных плащах и с клыкастыми пастями, что изрыгают огонь, в их с Расселом играх казались пародией на олицетворение зла.

Способы уничтожения этих монстров у Рассела с Дэвидом, похоже, никогда не иссякали. Благодаря моему мужу детишки по всей стране могут у себя дома спокойно разыгрывать убийства, наполовину порнографические. А ведь я всегда одобряла его бизнес, поддерживала мужа, принимала то, от чего меня вообще-то должно тошнить. Если так поступает Дэвид, значит, это хорошо – вот мой девиз. Я думала, что он к моим занятиям относится так же.

– Есть место потише, где можно сесть и оформить заявление? – спрашивает детектив Уотерхаус.

– Это ведь лишнее время! А как же Флоренс?! Нам необходимо начать поиски.

– Мы ничего не можем начать, пока нет заявления, – настаивает детектив.

Дэвид машет в сторону кухни.

– Ведите ее туда, – говорит он, будто я непослушная собачонка. – А я пока отнесу Флоренс в детскую.

Я снова плачу.

– Это не Флоренс. Пожалуйста, поверьте!

– Идемте, миссис Фэнкорт.

Уотерхаус берет меня повыше локтя широкой сильной ладонью и ведет на кухню.

– Может быть, сделаете нам чаю, пока я буду вас опрашивать?

– Не могу. Меня трясет, – прямо говорю я. – Налейте себе, если хотите. Вы мне не верите, так ведь? Я вижу. Сейчас я плачу, и вы думаете, что я просто истеричка…

– Миссис Фэнкорт, чем скорее мы оформим заявление, тем скорее…

– Я не дура! Вы не начали поиски, поскольку думаете, что ребенок на руках у Дэвида – Флоренс?

– Я не спешу с выводами.

– Да, но если бы ребенка в доме не оказалось, а мы оба заявляли, что наша дочь пропала, это совсем другое дело, правда? Ее бы уже вовсю искали.

Уотерхаус краснеет и не возражает.

– Но зачем мне врать? В чем выгода, какая цель?

Я изо всех сил стараюсь не повышать голос.

– А мужу вашему зачем? Или вы считаете, он искренне верит, что это его дочь, хотя это не она?

– Нет.

Я тщательно обдумываю, что сказать. Очернять Дэвида после стольких лет любви и согласия как-то дико, но нельзя и утаить то, что может хоть как-то убедить полицию.

– Он присматривал за Флоренс и уснул. Входная дверь была открыта. Если он признает, что это не Флоренс, значит, признает, что не углядел – прозевал вора… Но я ни за что не стану его винить, – спешу добавить я. – Ведь кто может такое предвидеть? Но дело именно в этом. Дэвид закрывает глаза на очевидное, потому что боится бремени вины. Однако рано или поздно ему придется это признать, едва он поймет, что его притворство мешает полиции начать розыск.

Я в отчаянии. Надо бы говорить помедленнее.

Детектив Уотерхаус, похоже, начинает нервничать и дергаться, будто у него кончается терпение.

– Кому и зачем нужно подменять ребенка?

По-моему, спрашивать такое довольно жестоко, хоть я и вижу: детектив это делает не нарочно. Ну, не то чтобы жестоко. Скорее, бестактно.

– Да как мать может знать о целях злодеев, укравших ребенка? – возмущаюсь я. – Мне в голову не приходит ни одной причины для подмены детей. Ну и что? О чем это говорит?

– Чем тот ребенок, которого я сейчас видел, отличается от вашей дочери? Важно все, что вы сможете сказать о разнице в их внешности.

Я мычу от ярости. Именно этого требовал Дэвид. Мужская логика – им бы все разложить по пунктам.

– Не могу назвать никаких конкретных отличий, кроме главного: это два разных человека! Разные младенцы. У моей девочки другое личико, и плачет она по-другому. Как, черт возьми, описать разницу в крике младенца?

– Хорошо, миссис Фэнкорт, успокойтесь. Не волнуйтесь.

Похоже, этот детектив Уотерхаус меня побаивается.

Пытаюсь говорить помягче:

– Я понимаю, вам на каждом шагу приходится иметь дело с неадекватными людьми. У меня самой такая же работа. Я гомеопат. Знаете, кто это?

Я готова прочитать дежурную лекцию на тему традиционной медицины, основанной на аллопатии, и о гомеопатии, построенной на идее лечения подобного подобным.

У детектива на миг округлились глаза. Потом он кивнул и опять порозовел.

Однажды у меня был пациент-полисмен. Моложе меня, но уже семейный, с тремя детьми, он страдал от жесточайшей депрессии, потому что терпеть не мог свою работу. Он хотел быть ландшафтным дизайнером. Я посоветовала ему следовать велению сердца. Я считала это правильным – сама незадолго до того бросила скучную службу в налоговой и подалась в гомеопаты. После встречи с Дэвидом, когда они с Вивьен вытянули меня из моего жалкого одиночества, мне хотелось лишь одного – помогать людям. Теперь вот я гадаю, помогла ли я тому бедняге или подвела его своим бездумным непрактичным советом. А вдруг он уволился из полиции и живет в нищете? И жена от него ушла?

– Многие пациенты очень своеобразно воспринимают окружающий мир. Обычный человек считает их чокнутыми, а я – нет, понимаете? Я – здоровая неглупая женщина, и уверяю вас: ребенок в детской – не моя дочь.

Я лезу в карман рубашки, вынимаю кассету с пленкой и кладу на стол:

– Вот, непреложное доказательство. Проявите – и получите кучу фотографий настоящей Флоренс. Со мной и с Дэвидом. В больнице и дома.

– Весьма признателен.

Детектив берет кассету, сует в конверт и что-то надписывает – мне не разглядеть. Медленно, размеренно, основательно. Потом вынимает блокнот:

– Что ж, давайте запишем кое-какие подробности.

Его неторопливость бесит.

– Да вы же мне не верите, – огрызаюсь я. – Ладно, как хотите. Мне плевать, но прошу вас, отправьте группу на поиски. Что, если вы ошибаетесь, а я говорю правду и Флоренс действительно украли? В любую секунду может произойти непоправимое! – У меня дрожит голос. – Вы что, готовы так рисковать?

– У вас есть другие фотографии дочери, миссис Фэнкорт? Уже проявленные?

– Зовите меня Элис. А вас как зовут? В смысле, по имени.

После небольшой заминки он все же сдается:

– Саймон.

Саймон. Это имя было в нашем с Дэвидом списке – на случай, если родится мальчик. Я морщусь. Про список почему-то особенно больно вспоминать. Оскар, Саймон, Генри. Лиони, Флоренс, Франческа. («Фэнни Фэнкорт! Только через мой труп!» – фыркнула Вивьен.) Флоренс. Ухти-Пухти. Маленькое Личико.

В больнице нас должны были снять в палате, но у фотографа сломалась машина, и он не приехал. Я всхлипываю и содрогаюсь, будто меня бьет током.

– У нас так и не осталось первого снимка из роддома. Господи, где она теперь?

– Элис, все нормально. Успокойтесь. Мы ее найдем, если… Да, мы сделаем все возможное.

– Есть еще фотографии. Вивьен снимала, когда навещала нас в больнице. Она скоро приедет и подтвердит, что я не помешалась.

– Вивьен?

– Свекровь. Это ее дом.

– А кто еще здесь живет?

– Я, Дэвид, Флоренс и Феликс. Это сын Дэвида от первого брака. Ему шесть. Они с Вивьен сейчас во Флориде, но вылетают ближайшим рейсом, на какой удастся достать билеты. Она меня поддержит. И подтвердит, что этот ребенок – не Флоренс.

– Значит, ваша свекровь видела Флоренс?

– Да, она приезжала посмотреть на нее в первый же день, сразу после родов.

– И когда это было?

– Двенадцатого сентября.

– А Феликс видел девочку?

Я ежусь. Это больная тема. Я мечтала показать Феликсу сестру до его отъезда во Флориду. Он мог бы заехать в больницу после школы, перед выездом в аэропорт, но в тот день у него была тренировка по подводному плаванию в клубе «Уотерфронт», и Вивьен не хотела, чтобы Феликс ее пропускал.

– Иначе он запомнит, что из-за Флоренс его лишили любимого развлечения, – пояснила она. – К чему спешить? У них еще будет полно времени после Флориды.

Дэвид, как обычно, поддержал мать, а я не решилась перечить, поскольку знала: Вивьен боится за Феликса, а против страха любые доводы бессильны. Она думает, что Феликс не захочет делить с новым ребенком свое королевство, как не хотела этого в детстве сама Вивьен. А я думаю, что она ошибается. Редкие дети так ревностно охраняют свои владения, как маленькая Вивьен. Она-то не желала делиться вниманием и заботой родителей даже с собакой, которую пришлось отдать, едва Вивьен исполнилось три года. Слушая рассказ свекрови, я хотела спросить, как звали собачку, но так и не отважилась. Как это ни смешно, интересуясь соперником Вивьен, я чувствовала себя отступницей.

– Когда Вивьен навещала нас в роддоме, – отвечаю я детективу, – Феликс был в школе, и в тот же день они улетели.

– И они путешествуют уже две недели? Но разве сейчас каникулы?

– Нет.

Не сразу поняв, к чему клонит детектив, я добавляю:

– Но в школе охотно идут навстречу. Возражать им не с руки. От Вивьен – самые щедрые пожертвования. Никто не смеет ей указывать, когда устраивать внуку каникулы. Феликс учится в «Стэнли Сиджуик».

Саймон приподнимает бровь. Школу Стэнли Сиджуика знают все, и почти у каждого твердое мнение о ней: хорошее либо плохое. Вивьен – большая поклонница этой до безобразия элитарной платной школы с раздельным обучением и строгой дисциплиной. Там учился Дэвид, и туда же она определила Феликса. Для Флоренс зарезервировали место, едва УЗИ показало, что я жду девочку; ее внесли в список как «маленькую Фэнкорт». Вивьен сама заплатила триста фунтов за регистрацию и только потом сообщила об этом нам с Дэвидом.

– Во всей округе нет школы лучше. Если уж на то пошло, нет и во всей стране, что бы там ни выводили в рейтингах, – сказала она.

Я лишь рассеянно кивнула. Тогда меня волновали только роды. О школах я даже не задумывалась.

– Феликс не живет с матерью? – спрашивает Саймон.

Я не ожидала такого вопроса и восхищаюсь дотошностью детектива – тем, как он выспрашивает о разных неочевидных вещах. С пациентами я работаю точно так же. Ведь иногда циклишься на второстепенном и пропускаешь самое важное.

– Мать Феликса погибла.

Говоря это, я внимательно слежу за Саймоном. Видимо, он не знает. Конечно, глупо думать, что в полиции каждый детектив в курсе всех деталей любого дела. А может, и знает, просто еще не сопоставил одно с другим. Выйдя за Дэвида, Лора не взяла фамилию Фэнкорт, а сохранила девичью. И это сразу не понравилось Вивьен. Первый пункт ее длинного списка.

– Кто же, кроме Вивьен, видел Флоренс?

– Никто. Ой, нет, Черил Диксон! Моя акушерка. Она три раза заходила к нам и дежурила, когда я рожала. И почему я сразу не вспомнила о ней? Поговорите с Черил, она подтвердит.

– Не беспокойтесь, я поговорю со всеми, миссис…

– Элис, – настойчиво поправляю я.

– Элис, – смущенно мямлит он – видать, не любит фамильярности, к которой я его призываю.

– А что же с розыском?

Я до сих пор не получила удовлетворительного ответа на свой вопрос.

– Наверняка кто-то что-нибудь видел, необходимо найти свидетелей. Могу сообщить точное время: я вышла из дому без пяти два.

Саймон качает головой.

– Нельзя просто так начать розыск. Существует порядок. Мне нужно получить команду от своего сержанта, но прежде я должен всех опросить и записать свидетелей, готовых подтвердить ваши слова. Например, соседей. Не видели ли они чего-нибудь необычного? Тем более что ваш муж…

– Не подтверждает. Понятно, я заметила, – невесело иронизирую я. – А соседей здесь нет.

Когда Дэвид впервые привез меня в «Вязы», Вивьен гордо заявила, что почтовый индекс у них общий лишь с гостями, которых они приглашают к себе, и улыбнулась, давая понять, что я тоже к ним отношусь. Этой улыбкой она словно оказала мне особую честь. После смерти родителей я осознала, что в мире не осталось никого, кто меня по-настоящему любит, и моя самооценка резко пошатнулась. Я никому не нужна, никому не интересна. Но теплый прием такой женщины, как Вивьен, которая никогда не сомневалась в своей ценности и значимости и по любому вопросу имела собственное мнение, показал, что, наверное, я не такая уж никчемная.

– Я не могу объявить розыск и вообще дать делу ход лишь на основании вашего заявления.

Саймон как будто извиняется.

Я оседаю на стуле и опускаю голову на скрещенные руки. Перед глазами плывут причудливые пятна. Желудок сводит тошнота. Впервые в жизни я понимаю, каково это, если нет сил сопротивляться. Та к трудно кричать, чтобы тебя услышали, когда весь мир, похоже, затыкает уши, а то, что ты говоришь, – невероятно и попросту немыслимо.

По натуре я не боец и никогда не считала себя сильной: временами я откровенная слабачка. Но теперь-то я мать и дерусь не только за себя, но и за Флоренс. За нее, как за себя. Сдаться – не вариант.

8

3.10.03, 14.00

Через десять минут после разговора с Прустом Саймон снова был в столовой. Однорукий бандит, против обыкновения, милосердно молчал, словно решил уважить мрачное настроение Саймона. Инспектор презрительно отмел его версии, объявил параноиком и велел починить голову.

– Не хочу, чтобы вы работали в таком состоянии. Наделаете глупостей и всех настроите против себя.

У Пруста это заменяло благожелательное напутствие.

Какая муха их всех сегодня укусила? Почему никто не желает видеть то, что для Саймона столь очевидно? Может, дело в том, что Пруст и Чарли вместе сажали Бира? Не потому ли им так хочется выставить Саймона неуравновешенным чудаком, который из личных мотивов подтасовывает факты? В то же время личных мотивов Дэвида Фэнкорта никто не видит в упор. Первая жена убита, вторая пропала. Это же факты!

Саймон налил себе чаю и принялся фантазировать, как выбить правду из Фэнкорта. Есть вещи, за которые не жаль и отсидеть. Что этот гаденыш сделал с Элис? Что наплел Прусту про него, Саймона? Ведь это, конечно, его работа, Чарли ни при чем. Куча вопросов, да все без ответов.

Услышав покашливание за спиной, Саймон обернулся.

– Пруст сказал, ты здесь. Я только что с ним поговорила. Вернее, говорил он. Причем долго. Он тобой недоволен, и сильно.

– Чарли! Ты ведь его успокоила? Только ты это умеешь.

– Хочешь снова испортить мне настроение? – сухо спросила Чарли, садясь напротив.

Любые комплименты Саймона злили ее. Комплименты она любила только одного сорта, но таких Саймон не преподносил. Все прочее казалось ей жалостью или пустым трепом. Порой Саймон недоумевал, как она вообще его терпит. Что, кроме презрения, может вызывать он у Чарли после прошлогоднего сорокалетия Селлерса? Он поспешно отогнал от себя кошмарные воспоминания, как поступал всегда, едва они накатывали.

– Что Снеговик сказал? – спросил Саймон.

– Что ты лепечешь как придурочный. Он думает, ты запал на эту Фэнкорт. И ее муж так думает. Да это любой, у кого на месте глаза и мозги, разглядит за милю. Ты же говоришь о ней как слюнявый идиот.

Жестокие слова. Но Саймон не стал возражать.

– Еще он сказал, ты отрицаешь, что путался с клиенткой.

– И он поверил?

– Очень сомневаюсь. Та к что, если врешь, сделай так, чтобы он этого никогда не узнал. В общем, так: если мама с дочкой не объявятся в течение суток, признаем пропавшими и работаем.

Саймон уставился на Чарли:

– Мы? Это значит…

– Да, Пруст поручил это дело мне. Нашей бригаде. Видно, учел, какой у нас богатый опыт общения с семейством Фэнкортов, – язвительно закончила Чарли.

– Я думал, он меня ни за что не подпустит к этому делу. Я тебе обязан.

Саймон поднял глаза к потолку, где жужжали люминесцентные лампы. Он всегда верил в некую высшую силу. Одно время мать надеялась, что он станет священником. Может, она надеется до сих пор. Как и мать, Саймон все время искал опоры, вот только не был уверен, что опора – в Боге. И ни за что не хотел быть похожим на мать.

– У Пруста вечно сюрпризы, в этом ему не откажешь, – продолжала Чарли. – Он думает, ты должен справиться с этим делом уже потому, что тебе оно очень небезразлично. Считает, что усерднее тебя никто здесь не будет искать Элис Фэнкорт.

По ее тону Саймон понял, что под этим «никто» подразумевается и сама Чарли.

– Но как же я начну поиски! – вздохнул он. – Чарли, я и вправду могу загреметь под фанфары. Я два раза неофициально встречался с Элис Фэнкорт. Она… сообщила некоторые сведения, которые я должен полностью выложить, прежде чем начать работу. Ты ведь знаешь, мне нельзя вылетать со службы, я хороший сыщик.

– Да уж как не знать, – бесстрастно ответила Чарли, подняв брови. – Без тебя мы бы чесали в затылках и ковыряли в носу, ни одного дела не могли бы раскрыть.

– Да ладно тебе. Когда человек во всех занятиях такой ноль, как я, и вдруг – бац, что-то выходит хорошо, это сразу видно. Вот у меня получается работать сыщиком.

– Да ну? Чего ж ты молчал? Сказать надо было!

– Отвали.

Чарли рассмеялась.

– Только ты умеешь бессовестно хвастаться и в то же время казаться бедной овечкой.

«И только ты умеешь так свысока и по-хозяйски до меня снисходить, что сразу хочется залепить тебе крепкую оплеуху», – подумал Саймон и сказал:

– Я понимаю, что не имею права тебя спрашивать, но… есть мысли, как это разрулить?

Чарли, похоже, не удивилась.

– Пошли, – сказала она, тряхнув перед носом у Саймона ключами от машины.

– Куда?

– Туда, где нас не смогут подслушать.

Столовка всегда была отличной питательной средой для сплетен. Лавируя между столиками и стульями под аккомпанемент громких сальных шуток, Чарли с Саймоном вышли из столовой и поспешили на улицу.

Машину Чарли водила по-мужски – рулила двумя пальцами, а то и одним запястьем. Она плевала на ограничения скорости и крыла почем зря других водителей. Они выехали из Спиллинга в сторону Силсфорда под включенное на полную Радио-2. У себя Саймон слушал только Четвертую программу, но давно махнул рукой на привычки Чарли. У нее был свой режим: утром – Радио-1, а с часу дня – Радио-2[7]. Другими словами: Стив Райт[8] в вечернем эфире, желтые новости и песенки, годные лишь для лифтов да гостиничных фойе, – вся эта ненавистная пошлятина.

Стараясь не слушать, он разглядывал скучный размеренный пейзаж, что проносился за окном. Обычно эти виды успокаивали Саймона, но сейчас казались пустоватыми. В картине чего-то недоставало. Внезапно Саймон понял, что надеется увидеть Элис, и смутился. Каждый силуэт и лицо огорчали его: опять не она.

Что такого разглядел он в Элис, почему отозвалась его душа? Она красива, но чувства Саймона с этим никак не связаны. Нет, было что-то в ее поведении, какое-то потаенное беспокойство, словно человека вырвали из родной стихии и теперь его оплетают невидимые путы. Саймон постоянно чувствовал это в себе. Другие умели без усилий скользить по жизни, а он – нет, и Элис, наверное, тоже. Она слишком сложно устроена, уж очень тонко чувствует. Хотя он видел ее только взинченной, растерянной и даже не представлял, какой Элис была раньше.

Чарли назвала бы его фантазером. Только фантазер лепит образ человека, имея столь скудные сведения. Но ведь мнение о других людях нередко строится именно на таких домыслах. Разве не безумие полагать, что твои родные, друзья и знакомые – законченные персонажи, которые можно описывать и классифицировать? Ведь поведение людей все время хаотично меняется в результате безумных, иррациональных импульсов, не до конца понятных самому человеку.

Заслышав невыразительный голос Шерил Кроу[9], Саймон тряхнул головой. Как типично. Чарли принялась подпевать – про дни, что вьются, как дороги. Саймон подумал: «Ну и бред».

Перед пабом «Красный лев», в пяти милях от города, Чарли ударила по тормозам и вильнула на паркинг.

– Что-то нет настроения пить, – предупредил Саймон.

Его замутило от одной мысли об алкоголе.

– Не бойся, заходить не будем. Просто хотела отдать тебе подальше от участка.

Порывшись в черной замшевой сумке, Чарли вынула стандартный полицейский блокнот, что носит каждый офицер. Сюда записывают всё – любые происшествия во время дежурства, серьезные либо незначительные, со всеми деталями, включая погоду и состояние дороги. Во внутреннем кармане пиджака у Саймона лежал точно такой же.

Чарли бросила ему свой на колени. Коричневая книжечка пять на семь дюймов с серийным номером и подписью сержанта Чарли Зэйлер на обложке.

– Насколько я понимаю…

– Это твоя единственная версия? Выдай свои левые встречи с Элис Фэнкорт за официальные беседы. Прекрасный шанс переписать историю.

– Ты не должна врать ради меня.

Саймона добило, что книжка у Чарли наготове. Выходит, она знала, что рано или поздно он прибежит за помощью. Досадно, что он так предсказуем.

– Ну, вообще-то, – Чарли скривилась, – риск всегда остается. Вдруг кто-нибудь вглядится в серийные номера… Само собой, если тебя прищучат, я тебе ничего не давала.

– Придется все переписывать заново.

Саймон закатил глаза: страшно подумать, сколько писанины предстоит.

– Ты не первый и не последний. Мне эти игрушки не по нраву, но и стоять в стороне не могу, пока ты пускаешь свою жизнь коту под хвост. У меня же страсть все контролировать. И потом… Ты самый умный из всех, с кем я работала, увлекаешься сам и увлекаешь других. Только не смей соглашаться, а то задушу! И если этот твой косяк все загубит, будет трагедия. В общем, если меня спросят, я скажу, что знала про ваши встречи и дала добро.

Ее продуманные и взвешенные похвалы уязвили Саймона. Чарли не умела общаться с ним на равных, и Саймон ясно видел, что дело тут не в чинах. Он и сам не знал, какое отношение его удовлетворило бы.

– Ничего не выйдет. Все же в курсе, что это дело о подмененном младенце ты хотела поскорее замять. С чего бы ты дала мне отмашку копать дальше?

Чарли пожала плечами.

– Я горжусь своей скрупулезностью в работе, – сухо ответила она.

Они посидели молча, наблюдая, как текут в паб и из паба посетители.

– Прости, – заговорил наконец Саймон. – Не надо было тебе врать. Но ты же не верила в рассказ Элис. Думала, она пудрит нам мозги. Потому я тебе и не сказал – опасался за нее и… Знаешь, я не говорю, что верю ей, но… я не мог просто так ее бросить.

Лицо Чарли дернулось и напряглось. Саймон пожалел, что произнес слово «бросить». Да, они говорят о работе, спорят о конкретном деле, но факт остается фактом: он обманул Чарли ради другой женщины.

– Ну хоть ты-то меня не подозреваешь?

– Только в дурости, ни в чем другом. Но говорят, она слепа…

Чарли отвернулась к окну, пряча лицо.

– Пора валить, пока вечер не перестал быть томным.

И вновь Саймону пришлось отгонять воспоминания о сорокалетии Селлерса. Он закрыл глаза. Как славно было бы вообще отключиться. Слишком много всего в один день. Саймон попробовал ни о чем не думать.

И тут же что-то щелкнуло в голове. Он наконец понял, что же замутило, будто соринка в глазу, его мысленный взор.

– В тот вечер, когда убили Лору Крайер… – произнес он.

– Только не начинай!

– Она вышла одна, так? Ты сказала, она вернулась к машине одна.

– Да. – Чарли посмотрела на Саймона и нахмурилась. – Ну и что?

– Ребенка, Феликса, с ней не было?

– Нет.

– Вечером он был в «Вязах», у бабушки, потому что Лора допоздна работала? – не унимался Саймон.

– Да. Ну и что?

В голосе Чарли прорезалось нетерпение.

– Почему она не забрала сына домой? Ведь он, надо полагать, жил с матерью?

По лицу Чарли пробежала тень сомнения.

– Ну, потому… потому что он остался ночевать у бабушки.

– А зачем тогда Лора Крайер вообще приезжала в тот вечер в «Вязы»?

9

26 сентября 2003, пятница

Приехала моя акушерка Черил Диксон. Высокая блондинка за пятьдесят – в теле, бледнолицая и с конопушками. У нее короткая модная стрижка «перышки». Слишком обтягивающие брюки и бархатный пуловер с треугольным вырезом, который довольно смело обнажает внушительный бюст. Черил страстно увлечена любительским театром. Сейчас она играет в «Микадо» на сцене Маленького театра в Спиллинге. Первый спектакль давали две недели назад, в субботу. Мне пришлось извиниться перед Черил, что не пришла на премьеру: мне как раз накануне делали кесарево. Но кажется, она не сочла эту причину вполне уважительной.

Мою девочку Черил прозвала Кувыркуньей: плод еженедельно менял положение. А я была у нее «смешной морковкой». Бывало, я выводила ее своей нервозностью, на пустом месте требовала повышенного внимания, и тогда Черил восклицала: «В рот компот!» или «Пинком-кувырком!»

Черил дежурила в ту ночь, когда родилась Флоренс. Это она посоветовала мне взять ребенка в постель, когда он плакал и никак не мог уняться.

– Чтобы дитеночек успокоился, лучше мамусе прижать его к себе в теплой постельке, – сказала она, завернула Флоренс в больничное одеяло и сунула мне.

Веки щиплет от слез. Ни к чему сейчас эти воспоминания.

Саймон задает Черил вопрос:

– Когда вы последний раз видели Флоренс Фэнкорт? Не считая сегодня.

Он бросает на меня виноватый взгляд, и я отвожу глаза.

Мы сидим в комнате, которую зовут малой гостиной, хотя она вряд ли показалась бы кому-нибудь маленькой. Здесь обитатели «Вязов» проводят вечера за разговорами у телевизора. Телевизор Вивьен разрешает включать лишь после того, как уляжется Феликс, но и тогда она смотрит лишь новости и документальные фильмы. Наткнувшись в эфире на какое-нибудь реалити-шоу, она бормочет: «Какая жуть!» или «Как не похоже на обиход нашей дорогой королевы!»

Вдоль стен расставлены диваны и кресла – слишком много, будто здесь готовы в любой момент принять человек двадцать. В центре комнаты фамильная реликвия – длинный прямоугольный кофейный столик с прозрачной крышкой. Основание у него бронзовое, в виде толстой «S», лежащей на боку. Мне он всегда казался кошмарным – будто из дворца кичливого фараона. Но сейчас на столе кофе нет, а стоит люлька-корзинка со спящим младенцем; ребенок одет в комбинезон с медвежонком и завернут в желтое ворсистое одеяльце. Я сижу в кресле, поджав ноги и обхватив колени. От этой позы жжет рубец, но физическая боль даже приносит облегчение. Сегодня я не пила гиперикум. Таблетки скоро кончатся, и придется ехать к себе в офис за новыми или переходить на гельсемиум. Я отдала больше половины своего запаса соседке по палате, из жалости. Ей тоже сделали кесарево, и у нее появилась гематома. Соседку звали Мэнди. Худая как щепка, и все лицо в отметинах от прыщей. Такая малышка, что удивительно, как она вообще смогла выносить ребенка. Ее парень разглагольствовал на всю палату, что она вернется домой и станет его обихаживать. Эти двое без конца спорили, как назвать ребенка. Мэнди устало и безнадежно перечисляла имена. Дружок бранил ее и настаивал на Хлое.

Мы с Дэвидом не поверили своим ушам, когда сквозь пластиковую ширму, что отделяла нашу четвертушку палаты от остальных, услышали, почему этот парень хочет назвать девочку Хлоей. Оказалось, у него уже есть дочь с таким именем от другой женщины. Мэнди безуспешно пыталась втолковать ему, что именно поэтому и надо выбрать другое имя.

Я решила, что Мэнди гиперикум нужнее, чем мне, и вечером после ухода кошмарного папаши отдала лекарство ей. Она буркнула «спасибо», словно с ней еще никто не обходился по-доброму и это ее задело.

Дэвид сидит на белом диване у окна, постукивая по полу ногой. Изредка он с шумом набирает в легкие воздух, и все смотрят на него, выжидая, что же он скажет. Но Дэвид молчит – лишь качает головой и вновь закрывает рот. Муж не может поверить в происходящее. Он тоже дал показания. На очереди – Черил. Мы словно совершаем какой-то странный религиозный ритуал.

Я считаю, что мое свидетельство перевешивает все остальные, ведь я мать, но, боюсь, у полиции иное мнение. Саймон не дал мне сказать и половины того, что я хотела. Он постоянно напоминал, что я должна излагать факты, и запретил говорить, как он выразился, «цветисто». Например, начинать со слов «мне показалось». Он не стал записывать, что, по моим подозрениям, кто-то проник в дом, когда Дэвид задремал, и подменил Флоренс. Я думала, что, по правилу Хобстаффа[10], могу включить в заявление все, что считаю важным, но Саймон сказал, что это не тот случай.

В итоге детектив записал лишь, что, вернувшись днем домой, я увидела входную дверь открытой и, поднявшись наверх, обнаружила в кроватке не свою дочь Флоренс, а чужого ребенка, на первый взгляд похожего на нее.

Теперь я больше не стану ничего говорить и не буду спорить с Дэвидом, что бы он ни сказал. Какой смысл? Очевидно, Саймон не верит мне, и любые мои слова или действия никого здесь не убедят. Поберегу силы до возвращения Вивьен.

– Миссис Диксон? Я спросил, когда вы в последний раз видели Флоренс?

Черил застыла посреди комнаты на персидском ковре и внимательно смотрит в люльку. Бросает на меня обеспокоенные взгляды. Акушерке не по себе, оттого что я молчу. Если бы я заговорила, то облегчила бы ей задачу.

– Во вторник на этой неделе. Три дня назад.

– Сейчас перед вами тот же ребенок, которого вы видели три дня назад?

Черил поеживается и морщит лоб. Я отвожу взгляд. Полное опустошение. Мозг залохматился на выступах, словно кто-то настойчиво оттирал его. Крепче обнимаю колени и собираюсь с духом. Черил говорит:

– Не знаю. Я правда не уверена. В первое время дети так быстро меняются, а я вижу столько младенцев, по десятку и дюжине в день. Та к что ежели Элис точно знает…

Она замолкает, не договорив.

Я не верю своим ушам. Слава богу, наконец-то нашелся человек, который не уверен на сто процентов, что я брежу, и думает, что меня следует выслушать!

– Ну, теперь-то вы что-нибудь сделаете? – взываю я к Саймону.

– Не уверена? Как это понимать? Что за чушь!

– Мистер Фэнкорт, потише. – Тон у Саймона спокойный и твердый. – Миссис Черил пришла нам помочь. Если вы намерены ее запугивать, я попрошу вас выйти из комнаты.

– Это пока еще мой дом, – огрызается Дэвид.

– Не твой. Это дом Вивьен, и она уже летит сюда, – напоминаю я.

Кажется, мне все-таки стоит вмешаться.

– К сожалению, не могу сказать точнее, – извиняется Черил. – Я не запомнила личико Флоренс. И потом, говорю же, они так быстро меняются в этом возрасте…

– Но не превращаются же в других детей! – вопит Дэвид, вскакивая с дивана. – Смех, да и только! Я такого цирка в жизни не видал. Это Флоренс! Да точно она!

Мне жаль его, но еще больше – себя, а сильнее всего – Флоренс. Раньше я думала, что сострадания у меня хватит на всех. Теперь я изменилась.

– Стало быть, вы проверили, что это девочка? – уточняет Черил.

Остолбенев, мы смотрим друг на друга. По комнате липкой черной патокой расползается молчание.

– Вы не проверили пол ребеночка? – Черил обращается к Саймону, и лицо его вытягивается от упрека акушерки.

– Он не посмотрел, потому что не счел нужным, – объясняю я, – потому что он не верит мне.

– Да ради бога! – Дэвид в негодовании отворачивается. – Ну давайте, снимите с нее подгузник. Все равно пора менять. Я могу даже сказать, что за памперс на ней сейчас. «Бэби-драй» для новорожденных.

Сейчас он добавит, что у Флоренс синие глаза, млечные пятнышки на носу и нет волос на голове.

– Всем детям такие надевают, – тихо говорю я. – Дэвид, это ничего не доказывает. Ты сто раз мог ее переодеть, пока мы с Саймоном были на кухне.

– С Саймоном?

Дэвид переводит взгляд с детектива на меня.

– А вы, я смотрю, славно поладили?

– Мистер Фэнкорт, ни к чему накалять обстановку.

Черил без спросу расстегивает одежку на ребенке.

– Может, переоденете ее в детской? – дрогнувшим голосом спрашиваю я. – Она же ребенок, а не вещдок.

У меня гудит голова, болят глаза и постоянно щиплет в носу, оттого что я изо всех сил сдерживаю слезы. Я больше этого не вынесу.

– Она! – подчеркивает Дэвид.

– Да видно же – девочка, – говорю я.

– Ну вот, ты знаешь, что это Флоренс. – Дэвид тычет в меня пальцем: – Ты помешалась, но в глубине души знаешь, что это Флоренс.

– Правда? – вяло отзываюсь я.

Дэвид говорит так уверенно. Обвожу взглядом комнату, останавливаясь на каждом лице. Три больших и одно маленькое личико.

– Нет, не знаю.

Я выхожу за дверь, не в силах смотреть, как с девочки снимают комбинезон моей Флоренс, и жду за дверью, закрыв глаза и прижавшись лбом к холодным обоям. Кажется, проходит не один час. Наконец Черил громко возглашает: «Девочка!» – перекрикивая сердитый плач ребенка. Я вспоминаю, что в последний раз слышала эти слова на УЗИ, и у меня подгибаются колени. «Девочка. У вас будет дочь». «Но долго ли она будет моей?» – не догадалась я тогда спросить. Пока кто-то не украдет ее у меня? Или меня у нее? Об этом никто не сказал ни слова.

– В памперсе «Бэби-драй», – добавляет Дэвид. – Убедилась теперь?

– Оденьте ее, – прошу я из-за двери.

– Элис, а где ее красная книжка? – как бы между прочим спрашивает Черил. – Там же все сведения: вес, рост. Такую выдают каждому новорожденному, – поясняет она для Саймона. – Еще один способ проверить младенца. У меня с собой весы. Они в машине, сейчас схожу за ними.

– Книжка в детской, – говорю я.

– Я принесу, – вызывается Дэвид, – и мы выясним раз и навсегда.

Мне так не кажется. Дети, особенно грудные, все время то прибавляют, то теряют в весе.

Остается рост, думаю я. Здесь можно ожидать изменений только в одну сторону.

Проходя мимо, Дэвид озадаченно смотрит, будто не может вспомнить, откуда меня знает. Я хочу протянуть к нему руку, но поздно: мы уже разминулись.

– Так, леди-крошка, погоди немножко, – слышу я голос Черил. – Какой смысл тебя одевать-раздевать? Давай-ка закутаемся в это милое одеяльце – удобно и тепло. Но чур, не хулиганить, ладно?

Словом «хулиганить» Черил обозначает физические отправления. Наверное, все, что тут происходит, – не самое трудное для нее испытание. На работе она, должно быть, сталкивается с настоящими трагедиями. Черил умеет быть спокойной и деловитой в самых экстремальных обстоятельствах. Только бы сейчас обошлось без трагедии, молюсь я, только бы этот ужас скорее кончился.

Спустился Дэвид с красной книжкой. Теперь в его взгляде появилось безграничное презрение. Я иду следом за ним в гостиную.

– Флоренс взвешивали во вторник, – сообщаю я. – Восемь фунтов тринадцать унций. Этот ребенок с виду тяжелее.

– «Этот ребенок», – фыркает под нос Дэвид.

Он стоит ко всем спиной, отвернувшись к окну. Его голос доносится словно издалека. Вдруг Дэвид оборачивается, бледный от гнева:

– Что ж, раз так… Не хотел я до этого доводить, но ты напросилась. Сама расскажешь Саймону про свою психопатию или прикажешь мне?

– Не смеши, – говорю я. – Помнишь ту девицу из роддома? Мэнди?

– Элис почти год сидела на прозаке, лечилась от депрессии после гибели родителей. И еще: Черил подтвердит, что вечером после операции она приняла за Флоренс другого ребенка. Просто чужого младенца в роддоме.

Я холодею. Это правда, но я уже успела забыть тот случай. Пустяк, не относящийся к делу. Я даже не знала, что Дэвид в курсе. Уж я-то ему точно не рассказывала. Должно быть, проболталась одна из сестер, когда Дэвид на следующий день пришел нас навестить.

В дверях появляется Черил с весами. По лицу видно, что она слышала обвинения Дэвида. Черил грустно глядит на меня. Ей хочется стать на мою сторону, но житейская мудрость подсказывает, что тот случай впрямь может быть связан с нынешними событиями и, пожалуй, мое здравомыслие и искренность все еще под сомнением.

– Это просто от изнеможения: три дня рожала, да еще экстренное кесарево. У меня было нервное истощение и даже галлюцинации.

– Не было, а есть, – наседает Дэвид. – Вот до чего довели нас твои галлюцинации.

– Черил предложила забрать Флоренс, мне надо было немного поспать, и я согласилась. Но потом меня замучила совесть. Это же моя первая ночь с малышкой, а я с радостью отделалась от нее!

Рассказывая, я не могу унять слез. В ту ночь голос совести твердил мне, что я – худшая в мире мать. Хорошая мама круглые сутки не расставалась бы с драгоценной крошкой, следила бы, чтобы с ней ничего не случилось.

– Прошло минут десять, а я все не спала – от усталости, угрызений и от того, что бешено скучала по Флоренс. Я решила снова взять ее к себе. Позвонила, и через пару секунд вошла Черил с младенцем на руках. Я решила… что она держит Флоренс, но только потому, что Черил ее и уносила. Но я сходила с ума от усталости – трое суток не спала вообще.

– Едва я внесла Флоренс, Элис сразу поняла свою ошибку, – подтвердила Черил.

Ну слава богу, она по-прежнему за меня. После этого Саймон посерьезнел: ведь акушерка безоговорочно меня поддерживает.

– Черил, ты помнишь Мэнди? – спрашиваю я.

– Элис три дня промучилась, – объясняет Саймону Дэвид. – Врачи сказали: сложные роды. Два раза стимулировали, но без толку. Положили ее под капельницу – и это не помогло. Ничего не помогало. Наконец решили экстренно оперировать. Стали резать, а анестезия не действует. Та к ведь?

Дэвид глядит на меня с вызовом, ждет, что я стану спорить.

Я качаю головой.

– От боли она лишилась чувств и пропустила главное – как ребенок появился на свет. А когда очнулась, все уже было позади. И кормить грудью она не смогла. Элис это добило. Она мечтала кормить Флоренс сама. Тут у кого хочешь психика сдаст, инспектор. Легко дойти до… ну, не знаю… до послеродового помешательства, что ли?

Это описание событий оглушило меня, и я не могу вымолвить ни слова в свое оправдание. Дэвид, похоже, знает все факты, но ни грана правды. Неужели для него рождение Флоренс выглядело так ужасно? Если так, то виду он не подавал. Впервые душа Дэвида представилась мне опасной страной, куда страшно ступать. Все эти годы я ждала, что он впустит меня, предполагая, что знаю или могу представить контуры и рельеф этой области. Я воображала боль и неуверенность – результат безотцовщины, разлуки с сыном и трагической гибели Лоры. Я приписывала ему то, что на его месте чувствовала бы сама.

– Мы впустую тратим время, – вздыхает Саймон. – Давайте взвесим ребенка.

Я начинаю мысленно составлять другое заявление, в котором гораздо больше правды, чем в том, что я подписала для Саймона.

«Меня зовут Элис, и я люблю свою дочь Флоренс больше жизни – больше, чем все земные радости, вместе взятые. Ее полное имя – Флоренс Имоджен Фэнкорт. У нее идеально круглая голова, почти нет волос, голубые глаза, восхитительный крошечный ротик, похожий на розовый цветок, и необычайно длинные ресницы. От нее пахнет свежестью и чистотой, тальком и новой жизнью. У нее уши моего отца. Когда я кладу ее на ладонь, чтобы отрыгнула, круглые плечики свешиваются, и она забавно перхает, будто полощет горло. Она складывает ручки и ножки изящно, как балерина, и плачет не так, как другие дети, бессмысленно и безудержно, а словно сердитый взрослый, у которого серьезное горе…»

– Ровно девять фунтов.

– Ну и что? Это ничего не доказывает. Она прибавила в весе, вот и все! Как все дети.

«… Она родилась 12 сентября 2003 года, в пятницу, в результате внепланового кесарева сечения в больнице Калвер-Вэлли. При рождении она весила 7 фунтов 11 унций. И это был вовсе не кошмар, как преподносит дело мой муж, а счастливейший день в моей жизни. Пока меня катили из родовой в операционную, кто-то из медиков сказал Дэвиду: “Принесите вещи для ребенка”. Тут-то я и поняла, что это все взаправду. Выгнув шею, я краем глаза заметила, как Дэвид роется в моей больничной сумке. Он вынул распашонку и белый комбинезон с Винни-Пухами и Тиграми. “Винни любит мед, а Тигра не поймет”. Его купила Вивьен. “Первая одежда ребенка должна быть белой”, – сказала она. Помню, я тогда подумала: эти вещи будет носить моя дочка. Уже скоро…»

– А в больницу звонили? – спрашивает Черил. – Вдруг у них еще остались плацента и пуповина? Можно проверить, родные ли они этому ребенку. Вообще-то их не положено хранить дольше двух дней, но, признаюсь по секрету, всякое бывает. В общем, лучше позвонить.

– Ради бога! Ну это же цирк! Вы что, правда собираетесь…

«… Когда меня вкатили в операционную, там громко играла та песня Шер[11], где у нее вибрирует голос. Я сразу влюбилась в эту песню и поняла, что отныне она навсегда связана для меня с рождением моего ребенка. Это будет моя песня, вернее, наша с дочкой. Анестезиолог намазал живот каким-то синим гелем. “Холодить не должно”, – сказал он…»

– Это недорого и не так уж хлопотно. Лишь время какое-то займет.

– Вот видишь! Начальство не похвалит за трату казенных денег на явную блажь!

– А та женщина из палаты, которую упоминала Элис, – кажется, Мэнди?

– Да эти тетки на Флоренс и не глядели.

– Мистер Фэнкорт, это неконструктивно. Прошу прощения, я на минуту отлучусь.

«… Гель был таким холодным».

10

Записи из служебного блокнота детектива Саймона Уотерхауса (внесены 3.10.03 в 19.00)

«27.09.03, 11:00

Место: полицейский участок Спиллинга. Мне позвонила Элис Фэнкорт (см. указатель). Сообщила, что ей нужно срочно со мной переговорить, поскольку у нее есть новые сведения, касающиеся ее заявления о похищении и подмене ее ребенка (дело № NS 1035-03-Q). Я предложил ей прийти в участок в тот же день вместе со свекровью, Вивьен Фэнкорт (см. указатель), которая тоже была приглашена для беседы. Миссис Фэнкорт расплакалась и заявила, что ей необходимо увидеться со мной наедине, без свекрови и мужа, Дэвида Фэнкорта (см. указатель). Я обратился к своему сержанту, Шарлотте Зэйлер, и получил разрешение встретиться и побеседовать с миссис Фэнкорт. Последняя предложила увидеться в кафе-баре “Чомперс” фитнес-клуба “Уотерфронт” (на Солтни-роуд в Спиллинге), который она посещает, в воскресенье, 28 сентября, в 14:00.

Я ответил ей, что это невозможно, и предложил понедельник 29 сентября. Миссис Фэнкорт стала горячиться и заявила, что вряд ли сможет столько ждать, но я ответил, что увидеться с ней раньше у меня не получится. Также я сказал, что для нашей беседы больше подходит полицейский участок, но миссис Фэнкорт настаивала на встрече “в не столь официальной и гнетущей обстановке”.

Затем миссис Фэнкорт сообщила, что Вивьен Фэнкорт также пользуется услугами клуба “Уотерфронт”, но не ходит в кафе “Чомперс”, где мы встретимся, поскольку считает его “дешевой забегаловкой”, так что на случай, если Вивьен Фэнкорт окажется в клубе в это же время, я должен пройти не через главный вход и фойе, а прямо в кафе через подъезд на Олдер-стрит. Миссис Фэнкорт твердо уверена, что так ее свекровь не заметит меня, даже если придет в клуб одновременно с нами. Я возразил, что все это слишком сложно, и еще раз предложил провести беседу в полицейском участке. Миссис Фэнкорт отказалась и истерично заявила, что если я не встречусь с ней там, где она хочет, она не сообщит мне имеющиеся у нее сведения. Миссис Фэнкорт добавила, что лишь в кафе “Чомперс” можно не бояться встречи с Вивьен Фэнкорт, т. к. последняя “игнорирует его из принципа”.

Я объяснил миссис Фэнкорт, что обязан получить разрешение у начальства и что она должна связаться со мной через 10 минут. После этого я обратился к сержанту Зэйлер и сообщил, что меня настораживают необычные условия миссис Фэнкорт, но сержант Зэйлер ответила, что следует согласиться, дабы получить новые сведения по делу. 4 минуты спустя позвонила миссис Фэнкорт, и мы договорились встретиться в кафе “Чомперс” при фитнес-клубе “Уотерфронт” в понедельник, 29 сентября, в 14:00. Затем миссис Фэнкорт сказала, что, если она не появится в условленном месте до 14:30, мне не следует ее дожидаться. Она пояснила, что опасается, что у нее не будет возможности выйти из дому. Голос у нее при этом был испуганный, затем она простилась и дала отбой.

29.09.03, 14:00

Место: кафе-бар “Чомперс” при фитнес-клубе “Уотерфронт” по адресу: Солтни-роуд, 2 7, Спиллинг. 14:00. Когда я вошел, Элис Фэнкорт (см. указатель) уже была на месте и сидела за столиком в зоне для некурящих. Обстановка в кафе была такая: людно, шумно, дымно и очень душно. Много посторонних звуков: голоса, смех, музыка из колонок, развешанных по всему залу. Вдоль одной стены устроена детская зона с игрушками, где есть сухой бассейн с мячами, домик и стенка для лазания. Там играли около десяти детей в возрасте примерно от 2 до 7 лет.

Как только я сел, миссис Фэнкорт сказала: “Посмотрите на родителей. Никому и дела нет, все ли в порядке у детей. Сразу ясно, что никто из них никогда всерьез не боялся за своего ребенка”. Я обратил ее внимание на то, что бояться за детей здесь нет причин, но миссис Фэнкорт ответила: “Я знаю, просто жаль, что я не могу объяснить им, какие они счастливчики”. Поначалу миссис Фэнкорт казалась спокойной, но по ходу разговора проявилась тревога. Миссис Фэнкорт сообщила, что хочет просить меня об услуге. Она хотела, чтобы я разыскал отца ее мужа (имя неизвестно), о котором ей почти ничего не известно, за исключением того, что он оставил семью, когда Дэвиду было шесть, и с тех пор с сыном не общается. Я объяснил, что не могу заниматься никакими расследованиями без санкции начальства и что сержант Зэйлер, разумеется, не позволит мне разыскивать отца Дэвида Фэнкорта, поскольку для этого нет никаких убедительных оснований в материалах текущих дел.

Я спросил также, для чего миссис Фэнкорт намерена разыскать свекра, на что она ответила: “Хочу спросить, почему он ушел и бросил сына. Какой отец способен так поступить? Почему о нем никогда не говорят? Что, если…” Она не закончила фразу даже после того, как я переспросил, и сказала: “Наверное, если бы я поговорила с этим человеком, то смогла бы лучше понять Дэвида”. А затем миссис Фэнкорт сообщила, что прежде муж был склонен ее “идеализировать”, а теперь “демонизирует”. Потом она спросила: “Вы знаете, что именно так поступают люди, которых в детстве обижали и унижали? Это типичные последствия”.

Затем миссис Фэнкорт сказала, что вместе с ней в больнице находилась роженица, с которой ей необходимо связаться. Она назвала имя этой женщины – Мэнди, но других сведений у нее нет. Миссис Фэнкорт спросила, могу ли я помочь найти эту леди. Причину своего интереса миссис Фэнкорт сначала объяснять не хотела, но затем внезапно решилась и пояснила, что рассказала Мэнди, где живет, и “поняла по ее глазам”, что Мэнди узнала “Вязы” (см. указатель). Элис Фэнкорт заявила, что не успокоится, пока кто-нибудь не посетит Мэнди и не убедится, что та воспитывает собственного ребенка, а не Флоренс Фэнкорт.

“У этой Мэнди какой-то кошмарный и агрессивный сожитель, – объяснила миссис Фэнкорт. – Может, она боялась, как бы он не обидел ее девочку, и ради ее спасения подменила ею Флоренс. Я все перебрала и не могу придумать, зачем еще нужно подменять детей”. В этом месте миссис Фэнкорт потеряла самообладание и расплакалась. “Я сама виновата, – сказала она. – Рассказала Мэнди, где мы живем”.

Я попытался успокоить миссис Фэнкорт, но она не слушала меня и сказала, что хотя и не знает имени, но может описать сожителя Мэнди. И начала описывать, но я прервал ее, объяснив, что сержант Зэйлер вряд ли позволит мне заниматься подобными версиями. Миссис Фэнкорт, не обращая внимания на мое предупреждение, продолжала говорить. По ее словам, этот человек шатен, но затем она сказала: “У него в роду точно были рыжие. Понимаете, о чем я? Наверняка мать или отец. Такая матовая кожа с желтоватым оттенком”.

Во время нашей встречи миссис Фэнкорт разговаривала в странной, настойчивой, горячечной манере. У меня сложилось впечатление, что ей трудно сосредоточиться на каком-то одном предмете и она все время перескакивает от мужа к сожителю Мэнди. Мне показалось, что эти двое занимают все ее мысли. В какой-то момент миссис Фэнкорт обнаружила пропажу мобильного телефона и сильно огорчилась, заявив, что телефон “отобрал муж”. Ее эмоциональное состояние насторожило меня, и я посоветовал миссис Фэнкорт обратиться к врачу».

11

26 сентября 2003 г., пятница

Я стою в дверях спальни. Дэвид лежит на кровати и не смотрит в мою сторону. Я заново возвращаюсь к ледяной реальности нашей беды, на меня накатывает ужас, и я боюсь, что все кончится плохо. Меня колотит дрожь, и, чтобы унять ее, приходится напрягать все силы.

– Хочешь, чтобы я легла в другой комнате? – спрашиваю я.

Дэвид пожимает плечами. Я жду. Секунд через десять, видя, что я не ухожу, он отвечает:

– Да нет, зачем. Ситуация и так идиотская.

Это он из-за Вивьен. Он все еще надеется выдать все за мелкую неприятность: мол, «она просто дурит, мам, правда. Ей скоро надоест». Мы ведь оба страшимся увидеть, как огорчится и встревожится Вивьен. Одно время я верила, что, пока Вивьен всем довольна, мне, как человеку из ее ближнего круга, ничего не грозит. Оборотная сторона этой веры – страх, что недовольство свекрови разрушит мою жизнь, и отделаться от этого страха мне гораздо труднее.

Дэвид не намерен меня прогонять, и мне становится чуть легче. Может, когда я лягу, он, как обычно, поцелует меня перед сном. Осмелев, я говорю:

– Дэвид, еще не поздно. Я понимаю, идти на попятный после всего, что ты наговорил, нелегко, но разве ты не хочешь, чтобы полиция нашла Флоренс? Единственный способ помочь им – сказать, что я права, и тогда ее начнут искать.

Я стараюсь говорить ровно, рассудительно. Дэвида страшат бурные проявления эмоций. Не хотелось бы отпугнуть его.

– То же самое я могу сказать и тебе, – монотонно отвечает он. – Еще не поздно бросить этот дурацкий фарс.

– Ты знаешь, что это не фарс! Дэвид, прошу тебя! А как же та, другая мать, – мать этого ребенка в детской? Ей-то каково? Она тоскует по своей девочке не меньше, чем я по Флоренс. Тебе все равно?

– Другая мать? – ядовито переспрашивает Дэвид. – Да мне на нее начхать. И знаешь почему? Потому что никакой другой матери нет.

Я думаю о Мэнди. Как обошелся бы с ней ее дружок в подобной ситуации? Я лишь раз толком поговорила с ней. Она рассказала, что живет с другом в однокомнатной квартирке и не понимает, где все уместятся теперь, когда у них появился ребенок.

– Ты же знаешь, как эти мужики бесятся, когда их будят среди ночи, – вздохнула Мэнди.

Потом она спросила, что у меня с жильем, и мне чуть не стало дурно. Врать не хотелось, и я призналась, что живу в большом доме, но я четко дала понять, что принадлежит он не мне.

– Дэвид, ты помнишь Мэнди из больницы?

Я трогаю мужа за руку, но он отодвигается.

– Я рассказала ей, где мы живем. Она знает этот дом. – Голос дрожит и срывается. – Она сказала, что видела его и знает, как сюда проехать.

– Как так можно, не понимаю, – спокойно говорит Дэвид. – Да, я помню Мэнди. Нам было жаль ее. Ты хочешь сказать, что она и выкрала Флоренс? Как тебе только наглости хватает…

Я понимаю, что время упущено. Днем он пытался увещевать меня, но я заперлась в спальне и не слушала. Это слишком оскорбило его. Я привнесла в его жизнь панику и сомнения. Я – источник всех бед, вампир.

Дэвид оборачивается ко мне и шепчет:

– Днем я думал, ты помешалась. Но ведь это не так, правда? Ты такая же здоровая, как я.

– Ну конечно!

Мои глаза наполняются слезами, гора падает с плеч.

– Значит, ты просто сука. – Он отворачивается, лицо каменеет от злобы.

Мое сознание бунтует, не желая принимать того, что произошло в эту секунду. Как он может так называть меня, «сука»? Ведь он любит меня, я точно знаю. Даже теперь, после всех ужасных слов, которые он наговорил сегодня, я не могу вычеркнуть из памяти все его улыбки, поцелуи и нежности. Почему же он так легко стал моим врагом?

– Пойду переоденусь, – тихо говорю я, вытягивая из-под подушки ночную рубашку.

Обычно мы не раздеваемся друг перед другом. Да и сексом всегда занимаемся в темноте, полуодетыми. В первый раз эта скромность Дэвида показалась мне странноватой, но потом я убедила себя, что такая старомодность даже мила и, наверное, это аристократично. До тех пор у меня никогда не было по-настоящему культурного любовника. Я даже не знала, что молоко на стол нужно подавать в молочнике, а масло – на особой тарелочке, пока Дэвид не просветил меня. У нас в семье молоко ставили прямо в бутылке на потертый сосновый стол, за которым мы с родителями всегда обедали.

Дэвид слезает с кровати и неожиданно захлопывает дверь. Привалившись к ней спиной и, не говоря ни слова, пустым взглядом смотрит на меня.

– Я собиралась сходить в ванную переодеться ко сну, – объясняю я.

Он качает головой, не двигаясь с места.

– Дэвид, мне надо в туалет.

Пришлось сказать это вслух. Оттолкнуть его я не могу: физически он намного сильнее.

Дэвид смотрит на меня, потом на ночную рубашку в моей руке и опять на меня, намекая, что я должна сделать. Мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, и остается лишь подчиниться. Сосчитав про себя до десяти, начинаю раздеваться. Я стараюсь повернуться полубоком, чтобы Дэвиду было меньше видно, – для меня это надругательство, все равно что обнажаться перед глумливым насильником, но Дэвид нарочно наклоняется и вытягивает шею, чтобы ничего не пропустить. Он довольно ухмыляется.

Лучше бы меня ударили по лицу.

Переодевшись в рубашку, поднимаю взгляд на мужа и вижу, что он торжествует. Потом кивает и отступает, позволяя мне выйти. Едва успеваю запереться и дойти до унитаза, как меня тошнит. Желудок выворачивает не от страха, а от потрясения. Этот холодный, жестокий человек в спальне – кто угодно, но только не Дэвид. Я не узнаю собственного мужа. Разве этот человек написал в первой открытке на мой день рождения: «Ты – предел моих мечтаний»? Потом, чисто случайно, я обнаружила, что это строчка из песни «Поугз». Рассказала Дэвиду, а он усмехнулся:

– Неужели ты думала, что я сам сочиняю любовные стишки? Я пишу компьютерные программы, Элис, очаровываю ноутбуки, а не девушек. Поверь, надежнее было поручить тебя заботам Шейна Макгоуэна[12].

Я посмеялась: Дэвид всегда умел рассмешить.

Не верится, что он умышленно заставил меня раздеться. Просто что-то замкнуло у него в голове – пробки перегорели. В стрессе Дэвид бывает ужасен. Такое случается с людьми, которые не умеют говорить о собственных чувствах.

Опасаясь, как бы не спровоцировать его снова, я возвращаюсь в спальню и тихонько проскальзываю под одеяло. Дэвид лежит ко мне спиной, отодвинувшись подальше на край кровати.

Я проваливаюсь в беспокойный, мучительный сон: тревожные рывки сквозь кошмарные видения, будто несешься на ста милях в час по всем кругам ада. Я вижу Флоренс, рядом с ней – никого, она плачет, но я не могу подойти к ней, потому что не знаю, где она. Вижу Лору, что лежит на дорожке меж домом и шоссе, еще живая, и вижу, как она пытается вынуть нож из груди.

Слышу ритмичное биение. Тиканье. Сажусь на кровати и не могу сообразить, сон это или явь. Другая половина кровати пуста. На миг я леденею от ужаса. Да это же меня саму все бросили – в кромешной тьме, с ножом в груди. Затем разум захлестывает холодное, удушающее отрезвление, кошмарное осознание. Флоренс! Где моя Флоренс? Легкие наполняются тяжестью, с трудом выталкивают воздух. Даже плакать нет сил.

Смотрю на часы: почти пять. Крадусь к двери и осторожно выглядываю в коридор. Дверь в детскую приоткрыта, на пол падает узкий клин теплого желтого света. Шепот Дэвида слышен отчетливо, но я не могу разобрать слов. Волной накатывает негодование, вот-вот закричу и выдам себя. Я должна быть там, в детской, а не дрожать на лестнице как воровка.

Нет, не так. Никого там не должно быть. Флоренс надо спать в люльке у моей кровати. Я и хотела устроить ее рядом, в нашей спальне, но Вивьен, конечно же, против «этих современных идей».

– С первого дня жизни ребенку следует жить в своей комнате, спать в собственной кроватке, – твердо заявила она.

Дэвид согласился, и мне пришлось уступить.

Всю беременность я только и делала, что уступала. Всякий раз Дэвид вставал на сторону матери, а я прятала гордость и глотала обиду: еще одно важное решение, касавшееся моего ребенка, приняли без меня. Я объясняла себе: Дэвиду трудно прекословить Вивьен, ведь он любящий сын. А это, как я всегда думала, хорошо. С виду я была само послушание, но в душе все горело от невысказанного протеста. Однако моя пассивность почему-то не беспокоила меня. Я знала, что это состояние временное, и говорила себе, что просто выжидаю, коплю силы. Мать Флоренс – я, а не Вивьен, и когда-нибудь я еще скажу свое веское слово.

Порой я даже ловила себя на том, что жалею Вивьен, ведь я предаю ее, позволяя себе иметь собственное мнение. Поначалу мне очень нравился ее властный и волевой характер. Я мечтала стать не только женой Дэвида, но и ее невесткой.

На цыпочках иду к дверям детской. Дыхание и стук сердца кажутся громкими, как духовой оркестр, и, едва шепот Дэвида стал членораздельным, я замираю.

– Славная девочка, – воркует он. – Целых четыре унции. То, что надо растущему человечку. Умница, сладкая моя. Мое Маленькое Личико, вот кто ты.

Опять это странное прозвище. И негромкое чмоканье – поцелуй на ночь.

– Дай-ка я надену на тебя чистый подгузничек.

Обращаю внимание на это «я». Не «папа», а «я». Надо рассказать Саймону Уотерхаусу. Понимаю, что это ничего не доказывает, но ведь может повлиять на решение детектива. Две недели Дэвид говорил о себе в третьем лице – «папа». Я бросаюсь в спальню, не заботясь, услышат меня или нет, и валюсь на кровать. Снова плачу: не все слезы, оказывается, выплакала. Меня добил этот поцелуй в детской.

Я сама хочу целовать свою дочь. Хотелось бы обнять и поцеловать папу с мамой, но это нереально. Просто невыносимо. Вот бы они сейчас уложили меня в постель, укрыли одеялом и пообещали, что мой дурацкий сон рассеется, а наутро все будет в порядке.

В детстве, перед сном, я совершала целый сложный ритуал. Сначала папа читал мне книжку, затем его сменяла мама с песнями. Споет три или четыре, я обязательно попрошу еще одну, и она поет. «Прощай, черный дрозд», «Подержанная роза», «На солнечной стороне улицы»[13] – до сих пор помню слова каждой. После песен ко мне опять поднимался папа – последний разговор перед сном. Это был мой любимый момент. Папа предлагал выбрать тему, и я задавала любые вопросы, какие могла придумать, лишь бы он подольше не уходил.

Мне было тогда, наверное, четыре или пять. Дэвиду, когда его отец ушел из семьи, – шесть. Даже имени своего тестя я не знаю и почему-то не решаюсь спросить. Тогда я каждый вечер придумывала все новые вопросы, оттягивая сон. Вообще-то я обо всем расспрашивала родителей, чтобы лучше их понимать. Я люблю допытываться. Только с Дэвидом я чувствую, что это лишнее. Когда пытаюсь разобрать какую-нибудь черту его характера, он считает это грубостью или нахальством.

– Это что, допрос с пристрастием? – отшучивается он.

Или так:

– Ваша честь, я протестую! Адвокат давит на свидетеля.

Засмеявшись, он обычно выходил из комнаты, давая понять, что разговор окончен. Его закрытость я объясняла давней психотравмой и старалась делать скидку.

Через эту привычку нелегко переступить. Даже сейчас я казню себя за поведение мужа. Я столько лет укрепляла в нем убежденность, что сделаю для него все на свете, и вдруг он увидел, что это не так. Даже ради него я никогда не признаю, что ребенок в доме – наша Флоренс. Я не хочу огорчать Дэвида, но придется. Есть случаи, которые нельзя предвидеть.

С улицы доносится глухой рокот. Машина. Это Вивьен с Феликсом. Не их ли приближение меня разбудило? Я спрыгиваю с постели и кидаюсь к окну. Пытаюсь нащупать золотую цепочку. В доме Вивьен ни одну занавеску не отодвинешь просто так. Наконец нахожу цепочку и тяну в нужную сторону – шторы милостиво раздвигаются. Вдоль дорожки – лучи от фар «мерседеса»: две длинные платиновые полосы светящейся пыли. На стене старого амбара висит фонарь, тусклый желтый свет растекается по всему пролету меж домом и воротами. Освещение провели туда после убийства Лоры, а раньше по ночам стояла кромешная тьма.

Интересно, установила ли полиция точное время – час и даже минуту, когда убили Лору? Пытались ли это вычислить вообще? Допрашивая нас сразу после убийства, полицейские сообщили, что ее зарезали между девятью вечера и ранним утром. Страшно представить, как она лежала и умирала в непроглядной темноте. Я лишь раз встречалась с Лорой и не понравилась ей. Она так и умерла, считая меня пустой, безвольной дурочкой.

Я тянусь за другой цепочкой: не хочу, чтобы Вивьен заметила меня, ведь я еще не готова к объяснениям. Шторы медленно задвигаются, пока не остается лишь узкая щель, сквозь которую видно свекровь. У Вивьен несчастный вид. На ней темные брюки со стрелками и черный шерстяной жакет. Несколько мгновений она разглядывает дом, будто обдумывая штурм, а затем протягивает руку Феликсу. Бок о бок, выпрямив спины, они твердо шагают к дому. Вивьен катит за собой большой чемодан. Бабушка и внук молчат. Меньше всего они похожи на отпускников, только что отдохнувших во Флориде.

– Боишься, и правильно, – шепчет Дэвид. Я чувствую на затылке его дыхание.

От неожиданности я вздрагиваю. Засмотревшись на Вивьен, я и не услышала, как подошел Дэвид.

– Она мигом разоблачит твое притворство.

Неужели он до сих пор надеется, что я отступлю, во всем покаюсь и признаю свое умопомрачение? Тогда он встретит Вивьен словами: «Не волнуйся! Все уже позади!» Он запугивает меня, поскольку боится сам.

Однако он добился своего. Мне хочется позвонить Саймону Уотерхаусу и закричать в трубку, чтобы он примчался и спас меня. Спрятаться в его объятиях, и пусть он скажет, что защитит нас с Флоренс, что все будет хорошо. Я превратилась в образцового пациента из учебника психотерапии: не справилась с ролью взрослого, ответственного человека и придумала себе ситуацию, у специалистов именуемую «драматическим треугольником». Себе отвела роль жертвы, Дэвиду – моего преследователя, а Саймону – спасителя.

Входная дверь со звоном открывается, а затем захлопывается с глухим деревянным стуком. Вивьен вернулась.

12

3.10.03, 21:00

– Я не сказал «нет». Я еще не знаю. Постараюсь.

Саймон едва сдерживался, чтобы не брякнуть: «Разве мы уже сегодня не разговаривали? Или с тех пор произошло что-то важное?» Куда проще было, когда мать работала, – звонила куда реже.

– Ну а когда будешь знать?

– Не знаю. Смотря как на службе. Ты же в курсе, где я работаю.

Черта лысого! Она и понятия не имеет – думает, что воскресный обед гораздо важнее.

– А что у тебя нового? – спросила Кэтлин Уотерхаус.

Саймон будто воочию видел ее: сейчас она крепко прижимает трубку к уху, словно вдавливая ее в голову. Боится, что соединение прервется, если не стараться изо всех сил. После разговора ухо покраснеет и будет саднить.

– Все по-старому.

Он ответил бы так, даже если бы нынче утром выиграл в лотерею или ему предложили войти в экипаж следующего Шаттла. Вообще-то, ему самому было бы проще, если бы телефонное общение с матерью проходило легко и приятно. Иной раз Саймон подбирал для нее слова, припасал анекдоты и интересные случаи, но все шло прахом, едва он слышал в трубке робкое: «Привет, дорогой. Это мама». Он тут же вспоминал, что есть сценарий, от которого не отступишь, как бы ему ни хотелось, и отвечал: «Привет, мам. Как дела?» Саймон безропотно терпел всегдашнюю волынку: сможет ли он прийти на воскресный обед на этой неделе, на следующей – каждую неделю, черт ее дери!

– А у тебя что нового? – его следующая реплика по сценарию.

Новость у матери, как водится, ровно одна:

– Нынче в прачечной встретила Берил Пич.

– Ага.

– Кевин у них побудет немного. Может, он захочет встретиться, узнай.

– У меня вряд ли получится – некогда.

С Кевином Пичем Саймон дружил в школе, правда, недолго – пока ему не надоело быть талисманом и дежурным «громилой» маленькой шайки, где верховодил Кевин. Этим ребятам нравилось, что Саймон без причины лез в драку, и они подзуживали его клеиться к девчонкам явно не их круга. Списывали у Саймона аккуратные контрольные, а потом его же и винили, если не получали высший балл. Нет уж, спасибо. У него теперь другой круг общения: вечера в «Рыжей корове» с Чарли, Селлерсом и Гиббсом, да еще кое с кем. Полисменам дружить просто: достаточно легкого трепа о работе. Исключением была Чарли. Она всегда стремилась зайти дальше, взять больше, проникнуть глубже – до всего докопаться.

– Ну и когда мы увидимся, если не в воскресенье?

– Не знаю, мам.

Не раньше чем отыщется Элис Фэнкорт. Саймон не выносил общения с родителями, когда у него что-то не ладилось. Их компания и удушливая атмосфера отчего дома, где ничего не изменилось за тридцать лет, легко могли превратить обычное дурное настроение в беспросветное отчаяние. Бедняги – они-то ни в чем не виноваты. Всегда так рады сыну.

– Посмотрим, может, еще и в воскресенье получится.

Раздался звонок в дверь. Саймон напрягся. Только бы мать не услышала. А то начнется допрос по полной программе. Кто бы это мог быть? Разве нормально являться к человеку без предупреждения в девять вечера? Кто из его знакомых способен на такое? Кэтлин Уотерхаус боялась неожиданностей, и Саймон полжизни боролся с этим страхом в себе. Он не стал открывать, надеясь, что незваный гость, не дождавшись ответа, уйдет восвояси.

– Как дом? – спросила мать.

Она спрашивала всякий раз, будто о ребенке или собаке.

– Мам, мне тут надо идти. Дом в порядке. Все отлично.

– Куда это тебе надо?

– Ну просто надо, и все. Я позвоню завтра.

– Конечно, дорогой. Пока! Храни тебя Бог. Поговорим позже.

Позже? Саймон скрипнул зубами. Он очень надеялся, что это лишь фигура речи и мать не имела в виду «позже вечером». Саймон ненавидел себя за то, что боится попросить мать звонить пореже. Ведь это вполне разумная просьба, а он всегда молчит.

Чертов дом в полном порядке. Саймон жил в тихом тупике возле парка, в пяти минутах ходьбы от родителей. Городской коттедж с двумя комнатами внизу и двумя наверху был довольно приличный, но не очень просторный и, пожалуй, не для такого рослого хозяина, но это Саймон понял не сразу. А теперь он уже привык к своему жилищу, да и наклоняться в дверях – не велик труд.

Саймон купил дом три года назад. Цены на недвижимость взлетели тогда в поднебесье, и он до сих пор с трудом выплачивал каждый месяц ипотеку. Мать не хотела, чтобы Саймон съезжал, и не понимала, зачем ему это нужно. Если бы он переехал хоть немного дальше, она бы лишилась покоя. А так всегда можно сказать: я тут, за углом, – ничего не изменилось. Перемены всегда вызывают ужас.

На крыльце опять позвонили. Подходя к двери, Саймон услышал голос Чарли.

– Открывай, чертов барсук, – шутливо потребовала она.

Саймон взглянул на часы, гадая, долго ли Чарли намерена у него пробыть, и потянулся к замку.

– Ради бога, расслабься.

Чарли прямиком прошла в дом. В руке она держала серо-бурый конверт. Без приглашения направилась в гостиную, скинула пальто, опустилась в кресло и протянула конверт Саймону.

– Вот, принесла тебе.

– Что там?

– Сибирская язва, – Чарли скорчила страшную рожу. – Саймон, это просто книжка. Книжка – без паники! Извини, что не позвонила, но сейчас я была с Оливией в пабе, и она мне передала. Ей надо было бежать, так что я решила заскочить и занести тебе. Это для мамы.

Раскрыв конверт, Саймон увидел книгу в белой бумажной обложке с надписью: «Шийла Монтгомери. Рискнуть всем». Любимая писательница матери. Под именем автора заглавными буквами: СИГНАЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. Оливия, сестра Чарли, была журналисткой и писала рецензии на новые книги. Саймон прочел несколько ее опусов, подивившись их едкости.

– Выходит, она еще не опубликована?

– Точно.

– Вот мать обрадуется. Спасибо.

– Не благодари. Прочти первый абзац, и сразу увидишь, что это одна из худших книг в истории.

Чарли казалась смущенной – такая она всегда, если заботится о ближнем. Она частенько носила Саймону книги Оливии – для него самого, если что-то серьезное, и для матери, если макулатура. Всякий раз Чарли безбожно осмеивала собственный подарок, стремясь скрыть под напускной язвительностью свое неравнодушие. Стыдилась быть добренькой.

– Смотрю, ты не торопишься с ремонтом, – заметила Чарли, критически оглядывая комнату. – Можно подумать, здесь живет вдовая старушка девяноста лет от роду. Почему ты не закрасишь эти кошмарные обои? Ну и узорчик! Саймон, ты же молодой мужик. Тебе не пристало держать на камине фарфоровых собачек – это извращение.

Собачек ему подарили родители на новоселье. Из благодарности за книгу Саймон постарался не выказать досады. Они с Чарли такие разные, что даже удивительно, как им вообще удается находить общий язык. Саймону и в голову бы не пришло высмеивать чужое жилище, а Чарли – словно из другого мира, где грубость символизирует приязнь. Иногда она приходила в «Рыжую корову» с Оливией, и Саймон диву давался, почему сестры без устали поливают друг друга оскорблениями. «Прибабахнутая», «сучка психованная», «убоище», «тупица тормозная» – этими и подобными словечками они постоянно обменивались, словно ласкательными прозвищами. Чарли с Оливией вышучивали друг в дружке все: одежду, поведение, вкусы. Всякий раз, видя их вместе, Саймон мысленно радовался, что он сам у родителей один.

Явиться без предупреждения в девять вечера, чтобы вручить книгу, которую спокойно можно отдать на следующий день на работе, – для Чарли в этом нет ничего особенного.

– Ты спрашивал, почему Лора Крайер вышла к машине одна, – заговорила Чарли, листая «Моби Дика», оставленного Саймоном на подлокотнике кресла. – Я посмотрела в деле: она завозила плюшевого мишку для мальчика. Забыла отдать. Ребенок в тот день ночевал у бабушки. Лора собиралась пойти в клуб.

– В клуб?

Дома, после работы, Саймон даже не сразу сообразил, о чем речь. Он думал, как бы поскорее отделаться от Чарли и вернуться к чтению. Заметив, что Чарли захлопнула книгу, даже не вернув на место закладку, снова ощутил досаду.

– Ну да, знаешь, такое место, куда молодежь ходит поразвлечься. Лора Крайер была одинокая, ждала развода.

– Может, она кого-нибудь себе нашла и Фэнкорт ревновал?

– Не нашла. Но друзья говорили, что активно искала. Ей было одиноко.

В голосе Чарли послышалась смутная агрессия.

На пути Саймона словно встала какая-то сила. Весь мир будто сговорился защищать Дэвида Фэнкорта. А ведь тот явно виновен – возможно, даже в убийстве. Исчезновение Элис как-то связано с гибелью Лоры, тут Саймон поручился бы головой.

– Ты не против, если я скатаюсь в Бримли, в гости к Биру?

Чарли вздохнула:

– Ну уж нет, еще как против. Зачем это? Саймон, тебе надо бороться с этими… странными закидонами, которые у тебя бывают.

– А как тебе, когда я попадаю в десятку?

– Сейчас не тот случай. Тебе следует признать, что ты не прав, и идти дальше.

– Неужели? А сама ты так поступаешь? На себя посмотри: упертая, как и я. Если ты что-то утверждаешь, это еще не значит, что все именно так и обстоит. А ты всегда…

– Всегда что?

– Навязываешь свое личное мнение как всеобщий нравственный закон.

Чарли слегка передернуло, и через пару мгновений она спросила:

– Ты когда-нибудь задумывался, почему ты такой гнусный со мной, хотя я с тобой почти всегда обращаюсь по-человечески?

Саймон уставился на свои руки. Да, он задумывался.

– Это не личное мнение, – спокойно продолжила Чарли, – а признание самого Бира. Это данные экспертизы. А вот у тебя – личное мнение, надуманное и ни на чем не основанное. Лору Крайер зарезал Дэррил Бир, ясно? Я ручаюсь. И то дело никак не связано с этим – с Элис и Флоренс Фэнкорт.

Саймон кивнул.

– Не хотел тебя обижать, – обронил он.

– Так ты на нее запал? На Элис?

Это прозвучало почти испуганно. Едва она закрыла рот, Саймон понял истинную цель ее прихода. Она хотела задать ему этот вопрос – попросту не могла не задать.

Саймон вскипел. Кто она такая, чтобы выпытывать? Какое имеет право? Лишь чувство вины не позволяло ему выгнать Чарли. Вины в том, что он не ответил на ее чувства.

Чарли была единственной женщиной в жизни Саймона, которая его добивалась. Заигрывания начались в первый же день, когда Саймон поступил на службу в уголовный розыск. Поначалу он думал, что леди-сержант просто ерничает, но Селлерс с Гиббсом разуверили его.

Если бы Саймон мог разжечь в себе романтический интерес к Чарли, это было бы здорово для обоих. Его-то жизнь уж точно упростилась бы. В отличие от большинства мужчин (мужчин-полицейских, во всяком случае), Саймона женская внешность не волновала. У Чарли большая грудь и длинные стройные ноги, ну и что с того? При такой изящной фигуре явная чувственность и доступность Чарли только сильнее обескураживали Саймона. Чарли – женщина совсем не его круга, как те девочки, на которых он западал в школе, пока бесчисленные унижения не научили его держать дистанцию. Чарли добилась успеха в двух профессиях. Она из тех людей, что преуспевают в любом деле, за какое бы ни взялись.

Шарлотта Зэйлер с отличием окончила Кембридж по специальности «Англо-саксонская, скандинавская и кельтская культура». До прихода в полицию четыре года была перспективным молодым ученым. Завистливый завкафедры, которому не давали покоя интеллектуальное превосходство Чарли и список ее публикаций, помешал ее заслуженному продвижению. Тогда она начала с нуля в полиции и в рекордный срок дослужилась до сержанта[14]. Ее успехи одновременно восхищали и страшили Саймона: он понимал, что не ровня ей.

Теперь-то он осознал, что свалял дурака. Чарли так явно навязывалась, что отказаться было немыслимо. Неписаное правило гласит, что у Саймона должна быть подружка, и Чарли оказалась единственной претенденткой. С первого же дня внутренний голос надрывался, остерегая Саймона, но тот не слушал и уговаривал себя, расписывая, как хороша Чарли и как ему с ней повезло.

Наконец Чарли сделала решительный шаг – на пьянке у Селлерса, в день его сорокалетия. Саймону, обалдевшему и безвольному, как зомби, вообще ничего не пришлось делать – Чарли все взяла на себя. Она даже застолбила свободную комнату в доме юбиляра, о чем и сообщила Саймону.

– Если кто-нибудь ее займет, Селлерс пойдет искать новую работу, – пошутила она.

Это тоже встревожило Саймона, но он смолчал. Он боялся, что в постели Чарли такая же, как на службе: категоричным тоном раздает инструкции, что, где и когда делать. Он знал, что иным мужчинам такое обращение по душе, но его подобная перспектива не вдохновляла. Тем более что Саймон не сомневался: он все равно что-нибудь напортачит.

И все-таки дело у них зашло слишком далеко. От поцелуев Чарли не на шутку завелась, и Саймон делал вид, что тоже распалился. Он часто задышал и произнес парочку «романтических» фраз, которые нипочем не пришли бы ему в голову, если бы он не слышал их в кино.

Наконец Чарли увлекла Саймона в тесную комнатенку и толкнула на узкую кровать.

«Мне повезло, – твердил про себя Саймон, – любой отдаст билет на финал мирового чемпионата по футболу, лишь бы оказаться на моем месте». Завороженный и перепуганный, он смотрел, как Чарли раздевается. В теории Саймон должен был восхищаться свободомыслием Чарли, которой плевать на дремучие бредни о том, что первый шаг делает мужчина. Но, как ни стыдно ему в этом признаваться, все его инстинкты восставали против образа сексуально агрессивной женщины.

Отступать поздно, сказал себе Саймон, когда Чарли села на него верхом и расстегнула пуговицы на его рубашке. Оставалось действовать по сценарию. Саймон провел ладонями по телу Чарли, полагая, что именно этого она и ждет.

Здесь у Саймона провал в памяти: задерживаться на пикантных подробностях было бы слишком жестоко. Достаточно сказать, что в какой-то миг Саймон понял, что не справится с задачей. Он спихнул с себя Чарли и, промямлив извинения, без оглядки бросился наутек. Каким трусом и рохлей он, наверное, показался Чарли! Саймон ожидал, что новость о его унизительном провале наутро будет пересказывать весь участок, но никто не обмолвился и словом. Саймон пошел было к Чарли с извинениями, но та оборвала его:

– Все равно я нарезалась. Мало что помню.

Разумеется, лишь для того, чтобы он не сгорел со стыда.

– Ну-с, – спросила теперь Чарли. – Молчание ягнят, как сказал бы Джайлз Пруст? Что такого в этой Фэнкорт? Ты сохнешь по ней из-за длинных золотистых волос?

– Нет, конечно!

Саймону показалось, что к нему в гостиную ворвалась испанская инквизиция. Его покоробило, что Чарли заподозрила в нем такую ограниченность. Длинные золотистые волосы не играют никакой роли. Дело в открытом лице Элис, в беззащитности – глядя на нее, Саймон мог прочесть все ее чувства. В ней есть какая-то трогательная серьезность. Саймон хотел помочь Элис, и она верила в него. Для нее Саймон не был шутом. Ему казалось, что Элис видит его в истинном свете. Теперь, когда она исчезла, ее образ все время стоит у Саймона перед глазами, он вспоминает все, что Элис ему говорила, томится желанием сказать, что верит ей, наконец-то безоговорочно верит во всем. Сейчас уже, наверное, слишком поздно, но она занимает все его помыслы. Словно благодаря своему исчезновению Элис перешагнула границы реальности и превратилась в недостижимую мечту.

– Ты запал на нее, – мрачно подытожила Чарли. – Только давай поосторожней, ладно? Смотри не сорвись. Снеговик, сорочий глаз, следит за тобой. Если ты опять накосячишь…

– Пруст сказал мне утром то же самое. Я так и не понял, о чем он. Ну да, я схлопотал пару-тройку «строгачей», но ведь это у любого бывает.

Чарли тяжело вздохнула.

– Ну вообще-то, не у любого. У меня, например, ни одного. У Селлерса и Гиббса – тоже.

– Я и не говорю, что я идеальный, – проворчал Саймон, мгновенно ощетинившись. Ни Селлерс, ни Гиббс никогда не будут такими хорошими сыщиками, как он, и Чарли это понимает. Даже Пруст понимает. – Я иду на риск. Согласен, иногда не срастается, но…

– Саймон, те «строгачи» остались без последствий только потому, что я на коленках умоляла Пруста не гнобить тебя. Нельзя же бросаться на любого, кто не согласен с твоим мнением.

– Ты знаешь, что все не так просто!

– Снеговик выпер бы тебя в два счета. Мне пришлось вылизывать ему задницу, пока язык не отсох. И он тоже вылизал парочку вышестоящих задниц. Так что не все было гладко, как ты воображаешь.

А Саймон ни о чем таком ни сном ни духом. И его очень трудно вывести из себя.

– И что же там было? – спросил Саймон, чувствуя себя полным болваном. Уж ему-то следовало знать об этом больше Чарли. – Почему ты мне не рассказывала?

– Да просто не хотела, чтобы ты думал, будто на тебя взъелись, хотя ты, кажется, все равно так думаешь. Знаешь, я надеялась, что смогу тебя… поумерить твое буйство. И в последнее время ты вел себя намного ровнее, потому и досадно, если эта история с Элис Фэнкорт все похерит. Я обещала Прусту, что не дам тебе сорваться, так что…

– … ты решила контролировать мои чувства к людям?

Саймон злился. Оказывается, Чарли вытаскивала его из беды, не говоря ни слова. Какое снисхождение! Будто он малое дитя, что не совладает с грубой правдой.

– Саймон, не смеши людей. Я просто пытаюсь тебе помочь, ясно? Если бы я сама была на грани срыва, то хотела бы, чтобы ты меня тоже подстраховал. Ведь на то мы и друзья.

Голос Чарли дрогнул.

Саймон перепугался, что она вдруг расплачется.

– Прости меня.

Произнеся это, он подумал, что, пожалуй, следовало пожалеть Чарли. Она могла казаться толстокожей, но Саймон знал, что порой она тоже страдает и чувствует себя никому не нужной. Еще одна общая черта, не преминула бы отметить Чарли.

Наконец гостья поднялась на ноги.

– Ладно, побегу. Надо еще в клуб зайти, – многозначительно объявила она.

– Спасибо за книгу. Завтра увидимся.

– Ага.

Проводив Чарли, Саймон плюхнулся в кресло. Ему было не по себе, будто он потерял какую-то важную часть своей личности. Теперь придется задуматься, переписать историю собственной жизни с учетом того, что он сейчас услышал от Чарли. Ложь губительна, сколь бы уважительными ни были ее мотивы. Лгун не знает основных фактов собственной биографии.

Снова появилась свежая мысль сбежать и начать жизнь сызнова, подальше отсюда. Не явиться утром на службу – куда уж проще. Только бы перепоручить розыск Элис Чарли или кому угодно. Но нет, без него там не справятся. Во всяком случае, никто не будет стараться так же, как он. Хотя и в себе Саймон не особенно уверен. Может, он выполняет свою работу вовсе не так хорошо, как ему кажется? Вероятно, в этом суетном и мишурном мире выше ценятся покорность и смирение, а не мозги и энтузиазм.

Неожиданно выяснилось, что начальство спит и видит, как бы от него отделаться. Выходит, все его старания насмарку? С тем же успехом можно пойти и разбить им всем морды прямо сейчас. Пусть с опозданием. Это дела не меняет. Сегодня ночью ему не уснуть.

13

27 сентября 2003 г., суббота

Мы с Вивьен в полицейском участке – в комнате для допросов. Какая гнусная конура – маленькая и тесная, примерно три квадратных метра, с тошнотворно-зелеными стенами. Едва мы вошли, наши подметки прилипли к серому линолеуму, и, чтобы сделать шаг, приходится буквально отрывать ногу от пола. На окне решетка, все стулья привинчены к полу. Стол испятнан сигаретными ожогами. Дышать приходится ртом: воняет мочой, табаком и потом.

– Что за кошмарное место, – изумляется Вивьен. – Это камера для преступников. Я думала, каждому ясно, что мы – не криминальный элемент.

Вивьен, в сером шерстяном костюме и строгих замшевых туфлях, уж точно не похожа на преступницу. Короткие седые волосы безукоризненно причесаны, а ухоженные ногти покрыты лаком – как всегда, бесцветным. Кто ее не знает, нипочем не догадается, что она в глубоком шоке.

Ни причитаний, ни слез, ни суеты. Чем отчаяннее положение, тем спокойней и собранней держится Вивьен. Она сидит и задумчиво смотрит то ли в стену, то ли в окно. Лицо бесстрастное и зловещее в своей непроницаемости. Даже ради любимого внука она не хочет изображать привычную бодрость. Утром я сказала ей, что Феликсу лучше пойти поиграть с друзьями, но Вивьен твердо заявила: «Никто не выйдет из дому».

Она всегда отдает распоряжения, словно правительница, уверенная в своей абсолютной власти. В день знакомства с Вивьен, когда я впервые оказалась в «Вязах», меня восхитили ее указы: каким поездом мне возвращаться в Лондон и что заказывать в ресторане, куда она поведет нас с Дэвидом. Друзья обычно дают вежливые советы, а потом бросают тебя на произвол судьбы – в одиночку расхлебывать последствия. Они не лезут в твои дела и не навязывают свои взгляды, поскольку им, в сущности, плевать.

Когда Вивьен бесцеремонно взялась распоряжаться моей жизнью, я усмотрела в этом материнскую заботу. Видимо, я много значу для Вивьен, иначе зачем ей так хлопотать? Она не ошиблась насчет поезда и меню. Вивьен не дура. Она решала за меня лучше, чем я сама. Прошло всего два месяца после нашего знакомства с Дэвидом, а я уже себя не узнавала: новая потрясающая прическа и шикарные вещи, которые я сама никогда не отважилась бы купить.

В участок мы пришли точно к сроку. Объяснили немолодому дежурному полисмену, кто мы, он провел нас в эту комнату и велел подождать, пока сходит за «следаком» по нашему делу. Мы так и не поняли, что он имел в виду, шла ли речь о документе, человеке или целой комиссии.

Вивьен вызвали сегодня для показаний. Я тоже напросилась. Слишком неуютно и страшно было оставаться с Дэвидом. Но и в участке мне неуютно. Раньше я в полиции не бывала, здесь так безрадостно. Словно в любую минуту меня могут в чем-нибудь обвинить и взять в оборот.

Открывается дверь, и входит Саймон. Следом – высокая худая дама с непомерно пышным бюстом. Ярко-красная помада. Короткая стрижка, темно-русые волосы. Овальные очки в золотой оправе, красный джемпер, черная юбка. Дама бросает беглый взгляд на Вивьен и, привалившись к стене, неприязненно разглядывает меня. В своем бежевом платье для беременных, с талией под грудь, я чувствую себя замухрышкой. У меня все еще большой живот, и нормальная одежда не сидит как следует. У дамы в очках – жесткое и враждебное лицо, она с первой секунды вызывает во мне страх. Встретившись со мной взглядом, Саймон краснеет. Я уверена, что он не сообщил своей недружелюбной напарнице о нашей встрече в будущий понедельник. Я предложила поговорить в участке, но он тут же заявил, что это невозможно. Я тоже ничего не сказала свекрови.

– Я детектив Уотерхаус, – представляется Саймон. – А это – сержант Зэйлер.

– Мы знакомы, – роняет Вивьен. Судя по тому, как поспешно она переходит к другой теме, они познакомились в связи с убийством Лоры Крайер. – Не могли бы мы перебраться в какую-нибудь комнату поприятнее? А то эта оставляет желать много лучшего.

– Здесь нет приятных комнат, – отрезает сержант Зэйлер, садясь напротив.

По ту сторону стола – лишь один стул, так что Саймону приходится стоять.

– У нас четыре допросных, и все одинаковые. Тут не отель, а полицейский участок.

Вивьен поджимает губы и выпрямляется.

– Детектив Уотерхаус, будьте любезны, введите миссис и миссис Фэнкорт в курс дела.

Сержант Зэйлер язвительно подчеркивает последнее слово.

Саймон откашливается и переминается с ноги на ногу. Похоже, ему немного неловко.

– Заявлений о пропаже детей не поступало. Ни сегодня, ни вчера, ни две недели назад. Далее. У нас… э-э… не очень обнадеживающие новости из больницы Калвер-Вэлли. У них не осталось… э-э… ни плаценты, ни пуповины. Их хранят не дольше двух-трех дней. Это означает, что мы, к сожалению, не можем сравнить ДНК ребенка и последа…

– В больнице была одна женщина, – начинаю я, но в тот же миг меня перебивает Вивьен, перехватывая внимание слушателей. Я думаю, не сказать ли снова про Мэнди, но присутствие свекрови останавливает меня. Она наверняка объявит, что Мэнди не хватило бы ума задумать столь замысловатое преступление, как подмена младенца.

У меня в голове как будто сидит маленькая Вивьен. Можно подумать, что свекровь внедрила мне в мозг свою представительницу, которая ведет себя точь-в-точь как она сама, даже когда ее нет поблизости.

– Можно сделать анализ ДНК Элис и Дэвида и узнать, они ли родители ребенка?

Я отмечаю про себя, что Вивьен сказала «ребенка», а не «Флоренс».

– Можно, – сержант Зэйлер одаривает нас ледяной улыбкой, – но мы не станем. Если вы готовы оплатить такой анализ, займитесь сами. Пожалуй, так будет гораздо быстрее. Миссис Фэнкорт, у нас нет оснований заводить дело. Ребенок никуда не пропал. Ваши соседи не заметили ничего подозрительного. По всему выходит, что никто не исчезал, если, конечно, не считать исчезновения рассудка у вашей невестки. Мой подчиненный… – Она умолкает на миг и многозначительно глядит на Саймона. – Мой подчиненный очень добросовестно поработал. Он связался с больницей на предмет вещественных доказательств в виде плаценты и пуповины, но поскольку добыть их не удалось… боюсь, мы теперь мало что можем предпринять. И если бы даже мы их добыли… лаборатория загружена экспертизами по серьезным преступлениям. Наши средства ограничены, миссис Фэнкорт. Надеюсь, вы нас поймете.

Интересно, каково Саймону слышать «мой подчиненный». Намекнув на мою умственную неполноценность, эта Зэйлер даже не удостоила меня взглядом.

Кожей чувствую ее враждебность. Сержант Зэйлер занятой человек, и для нее мой рассказ о подмене ребенка – лишь глупые бредни, на которые не стоит тратить времени, но дело, кажется, не только в этом. Тут есть что-то личное.

Пациентам я объясняю – или, точнее, объясняла, – что с человеком, настроенным против тебя, нужно действовать по алгоритму ООСП: описание, объяснение, стратегия, последствия. Описываешь неприемлемые моменты его поведения и объясняешь, как это действует на твои чувства. Затем предлагаешь стратегию коррекции, обычно она состоит в том, чтобы объект прекратил свои враждебные выходки. Ну и перечисляешь положительные последствия для обеих сторон.

Не думаю, что сейчас готова применить этот алгоритм.

– Благодарю за совет, – говорит Вивьен. – Я непременно закажу анализ ДНК, чтобы вернуть покой в семью.

Никакой благодарности нет в ее голосе и в помине.

– Насколько я понимаю, вы тоже считаете, что младенец у вас доме – это не Флоренс Фэнкорт? – спрашивает сержант Зэйлер.

С самого своего возвращения Вивьен так и не высказала собственного мнения. Она пристально наблюдает за мной и Дэвидом. Нас обоих это угнетает. Как всегда, Вивьен предпочитает задавать вопросы, а не отвечать на них. Она засыпает тебя ими и внимательно слушает ответы. В первые дни нашего знакомства она вызывала мое удивление и глубокую признательность, интересуясь малейшими деталями моей жизни, мыслями, переживаниями. Такого внимания обычно ожидаешь лишь от родителей. Казалось, Вивьен твердо решила узнать обо мне все, что только можно. Будто собиралась сдавать экзамен. Я, конечно, всячески старалась ей помочь. Вивьен со своим острым умом все надежнее встраивала меня в собственную картину мира, и я казалась самой себе реальнее и значимее. С тех пор как я начала утаивать от свекрови некоторые детали своей жизни, я чувствую, что меня в мире словно бы убыло.

– Я видела Флоренс один раз, как только она родилась, – отвечает Вивьен, – и тотчас улетела с внуком во Флориду. Перед возвращением я успела поговорить с Элис. Она думает, что ребенок в нашем доме – не Флоренс, и я отнеслась к ее словам серьезно. Память выкидывает фокусы, сержант Зэйлер, – вы, несомненно, это знаете. Единственный способ проверки – это анализ ДНК.

С виду Вивьен спокойна, но в душе у нее, наверное, все трясется и волнуется, как и у меня. Кажется, будто мой мозг непрестанно колют ножом, превращая в кашу. Но мы обе остаемся вежливыми и сдержанными – маскируемся.

– Похож ли ребенок в «Вязах» на того, которого вы видели в больнице? – спрашивает Саймон.

Его предупредительность особенно приятна после бесцеремонности сержантши.

– Это ни к чему, констебль, – фыркает Зэйлер. – Нет оснований думать, что совершено преступление.

Обернувшись к Саймону, она бормочет что-то вроде «слить».

– Да, очень похож, – отвечает Вивьен.

– Ну еще бы, – прорывает меня. – Этого я и не отрицала.

– Не хотите ли сообщить еще одну плохую новость, констебль? – наседает сержант Зэйлер.

Саймону явно этого не хочется, о чем бы ни шла речь, а Зэйлер не терпится выставить его жупелом.

– Мой детектив проглотил язык. Что ж, тогда я скажу сама. Миссис Фэнкорт, вы отдали нам кассету с фотопленкой.

– Да.

Я подаюсь вперед. Вивьен мягко удерживает меня за локоть.

– Пленка испорчена. Как нам сказали, она засвечена. Ни один кадр не получился. К моему прискорбию.

В ее голосе ни намека на прискорбие.

– Что?! Нет!

Я вскакиваю. Мне хочется влепить оплеуху этой надменной, наглой, самодовольной Зэйлер. Она не представляет, каково мне сейчас, и даже не пытается войти в мое положение. Человек, настолько чуждый состраданию, не имеет права работать на такой должности.

– Но это же были самые первые снимки Флоренс. Теперь у меня даже нет… Господи…

Я падаю на стул и крепко сцепляю руки. Ни за что не позволю себе расплакаться на глазах у этой стервы.

Невыносимо думать, что я так и не увижу тех снимков. Хотя бы разок. Дэвид снял нас с Флоренс – щека к щеке. И как я целую ее в макушку. Крошечные пальчики Флоренс сжимают большой палец Дэвида. Флоренс отрыгивает на колене у медсестры: потешная рожица – будто зевает. Крупным планом – ярлык на ее кроватке-кювете: розовый слон с бутылкой шампанского. На животе синей ручкой: «Девочка. Мать: Элис Фэнкорт».

Я спешу отогнать эти воспоминания, пока они меня не раздавили.

– Очень странно, – замечает Вивьен и хмурится. – Ведь и я сделала в тот день несколько снимков Флоренс на новый цифровой аппарат.

– И что? – мгновенно реагирует Саймон.

Его начальница изображает полнейшее безразличие.

– То же самое. Во Флориде я обнаружила, что все они стерты. Но остальные снимки на месте. Исчезли только фотографии Флоренс.

– Что-о?!

Она говорит мне об этом только сейчас, в присутствии двух полицейских? Почему не рассказала, когда я сообщила о пропаже Флоренс? Потому что рядом был Дэвид?

Цифровой аппарат я подарила Вивьен на день рождения. Обычно она в штыки принимает все «новомодное», но этот подарок приняла, чтобы сфотографировать внучку. И долго морщила лоб над инструкцией, гордо отказываясь признать, что ее пугают многочисленные пункты и подпункты, и твердо решив выйти победительницей в схватке с высокими технологиями. Она отвергла помощь Дэвида, хотя могла бы сберечь кучу времени.

В детстве родители часто говорили Вивьен, что нет на свете такого дела, с которым она не справится, и она это накрепко усвоила. «Так в человеке воспитывается уверенность», – объясняла она мне.

– Невероятно, – бормочет она, на миг забывшись.

– Ну, теперь-то вы признаете, что творится нечто странное? – спрашиваю я. – Разве бывают такие совпадения: фотографии исчезли сразу в двух аппаратах? Это же улика! – взываю я к сержанту. – Файлы стерты, пленка засвечена – ни одной фотографии Флоренс.

Сержант вздыхает.

– Это вы так видите. Но боюсь, ни один полицейский следователь и ни один суд не примет такой улики.

– Акушерка Черил Диксон подтверждает мои слова, – кричу я, чуть не плача.

– Я читала ее показания. Она говорит, что не уверена и не может сказать точно. Она каждый день видит десятки младенцев. На вашем месте, миссис Фэнкорт, я бы обратилась к врачу – пожалуй, это правильнее. Мы в курсе, что у вас была депрессия.

– Не передергивайте! Тогда у меня погибли родители! Это было горе, а не депрессия.

– Вам выписали прозак, – невозмутимо гнет свое сержант Зэйлер. – Возможно, вам и теперь необходимо лечение. Послеродовая депрессия – очень распространенное заболевание, и здесь нет ничего постыдного. Бывает, она затрагивает…

– Одну минуту, сержант. – Вивьен всегда перебивает столь учтиво, что, если тотчас не замолчать, выставишь себя грубияном и невежей. – Элис права насчет фотографий. Ведь история невероятная. Чтобы это случилось сразу с двумя фотоаппаратами? До сих пор у меня ни разу не стирались снимки.

– И у меня, – спешу добавить я, чувствуя себя трусихой, примазавшейся к поступку храброго и сильного товарища.

Сержант Зэйлер чуть раздувает ноздри и кривит губы, подавляя зевок.

– Бывают разные совпадения. – Она пожимает плечами. – И вряд ли это достаточный повод для расследования.

– Вы тоже так считаете, детектив Уотерхаус? – спрашивает Вивьен.

Хороший вопрос. Саймон пытается сохранить непроницаемую мину.

– Миссис Фэнкорт, здесь я – старший по званию, и именно я решаю, что оснований заводить дело нет. Теперь, если хотите, можете дать показания констеблю Уотерхаусу, но на этом, должна предупредить, все закончится. Вы же не станете отрицать, что мы и так более чем терпеливо отнеслись ко всей этой вашей истории.

– Нет, стану, сержант Зэйлер.

Вивьен поднимается из-за стола, словно министр в парламенте, готовый разгромить оппонента. Я радуюсь, что у меня такая союзница.

– Напротив, я еще никогда не видела, чтобы кто-нибудь так спешил. В прошлый раз, насколько я помню, вы тоже куда-то торопились. Вы предпочитаете сделать плохо, но успеть побольше и поставить галочки, вместо того чтобы как следует разобраться хоть с чем-нибудь. Я сожалею, что констебль Уотерхаус вам подчиняется. Будь иначе, мы бы все только выиграли. А теперь мне хотелось услышать бы имя того, кому подчиняетесь вы, чтобы направить жалобу.

– Ради бога. Инспектор Джайлз Пруст. Только не забудьте упомянуть, что у вас серьезные основания для возбуждения дела: два раздолбанных фотоаппарата и тяжелая паранойя недавней роженицы, – с каменным лицом чеканит Зэйлер.

– Тогда я оформлю показания миссис Фэнкорт? – вмешивается Саймон, пока обстановка не накалилась еще больше.

Он бросает на сержанта недовольный взгляд, его явно коробит от беспричинной враждебности начальницы, но он не вправе упрекать старшего по званию, так что остается лишь злиться. Я гадаю, союзник мне Саймон или я все это придумала и приписываю ему мысли, которых нет и в помине? Ведь у меня уже были воображаемые друзья.

– Я это так не оставлю и выясню правду – с вашей помощью или без нее, – продолжает Вивьен. – Внуки для меня – все, понимаете, сержант? Я живу ради своих близких.

И это правда. Вивьен могла бы достичь больших высот в любой профессии, но она не стремилась в премьер-министры, в генералы полиции или в королевские адвокаты[15]. Однажды она призналась мне, что мечтала только о двух титулах: матери и бабки. «Если человеку повезет с карьерой, – сказала мне она, – то пять дней в неделю его окружают люди, которые его уважают и ценят. Но если твое призвание – семья, ты ежедневно в окружении тех, кто тебя ценит, уважает и любит. По-моему, это небо и земля. Моя мать никогда не работала, – добавила она, – и мне бы очень не нравилось, если б она не сидела дома».

Однако семья – это вовсе не один человек с цельным характером. Семья, в том числе у Вивьен, – это несколько разных людей со своими запросами. И далеко не всегда можно одинаково доверять и помогать всем. Порой приходится выбирать между зятем и внуком, мужем и дочерью, сыном и невесткой.

Вивьен тоже считает, что исчезновение фотографий не могло быть совпадением, но я не знаю, довела ли она свои подозрения до логического конца. Возмутившись поведением сержанта Зэйлер, Вивьен заговорила о другом. Скоро ли она осознает, что, если это не случайность, значит, кто-то намеренно уничтожил фотографии Флоренс? Тот, у кого были мотивы и возможности. Как у Дэвида.

14

4.10.03, 15:15

Саймон сидел в приемной Спиллингского центра альтернативной медицины. Он уже поговорил с рефлексологом, иглотерапевтом и специалистом по рэйки[16], а теперь разглядывал книжные корешки за стеклянными дверцами шкафа. Заглавия не вызывали ни малейшего желания подойти и полистать. «Исцели себя сам», «Духовный путь к просветлению». Саймона не влекло ни исцеление, ни просветление, почерпнутое из потрепанной книжки с пожелтевшими страницами и мягкой обложкой. Его не убеждала теория, которую впаривало большинство альтернативных знахарей, будто одухотворенность – кратчайший путь к счастью. Он считал, что как раз наоборот: чем богаче внутренний мир человека, тем больше ему приходится страдать.

Обшарпанное трехэтажное здание клиники было зажато между жилыми домами в пешеходной зоне Спиллинга. Белые стены, облупленные черные рамы окон. Фасад пестрел глубокими трещинами и ржавыми пятнами. Однако в интерьер деньги явно вкладывали: их зарабатывали на людских недугах и расстройствах. Толстый болотно-зеленый ковер так мягок, что Саймон даже сквозь подметки чувствовал, как сжимается и пружинит ворс. Бежевые стены, лаконичная меблировка: светлое дерево, кремовые подушки. Дизайнер явно знал верный способ, как обеспечить посетителю душевную гармонию.

Но на Саймона он явно не действовал. Зато констебль вспомнил, что при каждой встрече костюм Элис был выдержан примерно в той же гамме: песочный, оливковый, кремовый. Теперь Саймон сидел в комнате, оформленной в стиле Элис. От этой мысли у него защемило сердце. С тех пор как Элис исчезла, он видел ее повсюду. Вездесущая Элис.

Неловко было признавать, но Саймон чувствовал себя брошенным. Как такое могло получиться, ведь они едва знакомы? Виделись всего четыре раза. Мысли Саймона занимала не реальная Элис Фэнкорт, а придуманный им образ. Следовало бы узнать Элис получше. Он хотел, но боялся, что тогда ему придется изгонять ее из своих мыслей.

Миновало больше суток с того момента, как Дэвид Фэнкорт заявил об исчезновении жены и дочери. Завели дело, и все утро Саймон просматривал видеозаписи с камер слежения. После обеда Чарли отрядила его опрашивать коллег Элис. Это была уловка – чтобы удержать его подальше от «Вязов» и Фэнкорта. И Саймон не злился на Чарли. Она вполне разумно решила, что другому детективу, который не считает Фэнкорта такой гнусью, легче будет его разговорить. И все равно Саймону казалось, что его оттеснили – отправили в тыл.

Он уже опросил всех, кроме терапевта по эмоциональному раскрепощению. Этот терапевт, мисс Брайони Моррис, принимала пациента, и пришлось ждать.

Об акупунктуре и рефлексологии Саймону слышать доводилось, и он принимал их почти всерьез. Но вот лечение эмоциональной раскрепощенностью казалось ему полнейшей ерундой. Само название вызывало презрение, досаду и даже слегка нервировало. Саймон всю жизнь старался обуздывать эмоции и не ждал ничего хорошего от встречи с женщиной, чья работа – побуждать человека к обратному.

В кабинете Элис не нашлось ничего такого, что могло бы подсказать, где ее искать, лишь куча книг и буклетов по гомеопатии, два плоских черных чемоданчика, набитых лекарствами с чудными названиями типа «пульсатилла» или «симисифуга», да коробка с порожними пузырьками темного стекла. В ящике стола обнаружилась брошюрка школы Сиджуика в глянцевой бордовой обложке с гербом и девизом по центру. Девиз был на латыни, так что Саймон его не понял. Возможно, он гласил: «Если у тебя нет кучи бабок, ты в жопе». К обложке приклеен желтый стикер, и на нем почерком Элис:

«Узнать насчет Ф. – когда внесли в список? Сколько ждать очереди?»

«Бедная козявка, – подумал Саймон. – И месяца не исполнилось, а ей уже приготовили чертов оксфордский диплом». От почерка Элис Саймон разволновался. Он провел по буквам кончиком пальца. Затем, скрипнув зубами, оторвал стикер, под которым оказалась цветная фотография трех оскаленных детишек в бирюзовой униформе – две девочки и мальчик. Вылитые отличники, прилежные и упитанные.

В следующем ящике лежала фотография в рамке: Элис, Дэвид, Вивьен и, очевидно, Феликс – судя по всему, в саду «Вязов». Вивьен расположилась на траве, обеими руками обняв Феликса, внук сидит у нее на коленях. По бокам стоят Дэвид и Элис. Вивьен и Дэвид улыбаются, Элис с Феликсом – нет. У них за спиной – река. Элис заметно беременна.

Еще одна фотография в толстой деревянной рамке стояла на почетном месте по центру стола. Симпатичная пара лет шестидесяти. Оба улыбаются с приоткрытыми ртами, будто шутят с фотографом. Покойные родители. У матери такие же большие ясные глаза, как у Элис. Тоска стиснула Саймону грудь.

Он видел Элис несколько дней назад, но этот смутный жар, что обугливал изнутри, почувствовал только сейчас. В чем причина? Только ли в том, что Элис исчезла?

Саймон понял, что в комнате кто-то есть. Над ним нависла высокая женщина с пропорциями и мускулатурой спортсменки. Рыжие волосы до плеч, очки без оправы, черное эластичное платье. Она как-то слишком уж бесцеремонно разглядывала Саймона.

– Детектив Уотерхаус? Я – Брайони Моррис. Извините, что задержала. Пойдемте со мной?

Пока они шли по коридору и поднимались на два лестничных пролета, Брайони дважды обернулась – не отстает ли Саймон. У нее был озабоченно-важный вид, словно она училка и ведет класс на прогулку. «Завышенная самооценка, – подумал Саймон, – подлинный бич современного общества».

– Вот мы и пришли.

Брайони занимала единственный кабинет в мансарде. Распахнув дверь, она кивком пригласила Саймона внутрь:

– Садитесь вон на тот диванчик.

В комнате пахло духами с ароматом фруктового салата, особенно – грейпфрута. На стене висели две большие картины – не во вкусе Саймона: яркий вихрящийся винегрет из цветов, строений, лошадей и каких-то бескостных людей, плывущих в космосе. Суставы персонажей были по большей части вывернуты.

Саймон несмело опустился на продавленный бежевый диван, что почти не пружинил, диванные подушки были с глубокими вмятинами, можно в них утонуть. Брайони села на жесткий стул с прямой спинкой, за точно такой же письменный стол, как у Элис. Знахарка была на пару дюймов выше Саймона, и детектив почувствовал себя загнанным в угол.

– Значит, вы пришли по поводу Элис и Флоренс. Мне Пола сказала.

Пола – это рефлексолог.

– Да, они пропали вчера под утро.

Никому из собеседников он не говорил, что, по словам Элис, пропавший из «Вязов» младенец – вовсе не Флоренс Фэнкорт. После заявления Элис о подмене ребенка Саймон настоятельно советовал опросить ее друзей и коллег, чтобы выяснить, насколько они ей доверяют. Не известно ли о ней чего-нибудь такого, что могло бы пролить свет на ее нынешнее странное поведение? Однако Чарли твердо распорядилась не тратить время впустую. «Я не собираюсь заниматься этим больше ни минуты, – объявила она. – Элис Фэнкорт подвержена депрессиям, она сидела на прозаке и недавно перенесла труднейшие, опаснейшие роды. Жаль ее, конечно, но послеродовыми депрессиями занимается другая контора». Видя, что не убедила Саймона, Чарли решила зайти с другого конца: «Ладно, тогда объясни, кому и зачем надо было менять детей? Каков мотив? Да, детей иногда крадут, но лишь те, у кого нет своих и не осталось надежды их завести».

Саймон понимал, что упоминать Мэнди из роддома бесполезно. Элис рассказала ему о соседке по палате и ее дружке, что собирался назвать новорожденную девочку Хлоей в честь другой своей дочери – живой и здоровой. Это ничего не доказывает, и именно так ему ответила бы Чарли. А еще она бы потребовала признаться, где и когда Элис рассказала ему про Мэнди.

Поэтому, сообщая Брайони Моррис, что Элис и Флоренс вчера под утро исчезли, Саймон чувствовал себя лгуном. Значит ли это, что в глубине души он верил Элис? Исчезли два человека, но была и другая, главная, изначальная загадка, что так пока и не разгадана.

Саймон привык полагаться на собственный разум, но его уверенность в себе сильно пошатнулась после вчерашнего рассказа Чарли. Он всегда доверял интуиции, ведь она подводила куда реже, чем люди. И вот тебе раз – он оказался в серьезной беде, сам того не заметив. Что же еще он проглядел?

– Ну, о чем вы хотите меня спросить? – заговорила Брайони Моррис. – Когда я видела Элис в последний раз? Это я могу сказать точно – девятого сентября. Думаю, в нашем центре я единственная, кто встречался с ней недавно.

– Вы правы. – Саймон сверился с блокнотом. – Больше никто не видел ее, после того как она ушла в декрет.

– У меня был выходной, и она заехала ко мне домой, в Комбингем. Да, я живу в этом жутком месте, в наказание за грехи.

Казалось, она вдруг смутилась, будто пожалев, что разоткровенничалась. Но Саймону было все равно, где она живет.

– Разве одинокая женщина может сейчас на свою зарплату купить нормальный дом, а не конуру в Спиллинге или Силсфорде, да хоть в Рондсли? Да никогда! А в Комбингеме у меня отдельный дом – четыре большие комнаты. Хотя со всех сторон наркоманские притоны…

– Зачем Элис приезжала? – прервал он ее нервную болтовню.

Пожалуй, Брайони Моррис не так уверена в себе, как ему сперва показалось.

– Вы знаете, чем я занимаюсь? Эмоциональным раскрепощением.

Саймон кивнул, и по коже вдруг побежали мурашки.

– Элис нужно было снять возбуждение. Назавтра в девять утра ее должны были стимулировать. Знаете, что это? Это когда…

– Знаю.

Саймону опять пришлось перебить ее, причем довольно резко.

– Значит, она пришла к вам на прием? Домой?

– Да, на сеанс терапии. Чтобы повысить уверенность в себе. Ей самой захотелось. То есть мы с ней, конечно, подруги, или, точнее, приятельницы. По-настоящему близких подруг у нее нет.

Брайони подалась вперед, убрала волосы за уши.

– Послушайте, вы, наверное, не имеете права разглашать, но… у вас уже есть какие-то ниточки насчет Флоренс? В смысле, ребенку всего три недели. Понимаю, вы только начали…

– Вот именно.

Саймон задумался: если Элис так страшилась родов, почему просто не выписала себе подходящее гомеопатическое снадобье? У нее же выгодная профессия – лечиться можно относительно легко и бесплатно.

Восемь лет назад Саймон был на приеме у гомеопата. Только не в Спиллинге. Он выбрал местечко подальше – Рондсли, на безопасном расстоянии от дома и любых знакомых, которые могли бы сболтнуть его родителям. Сначала он услышал передачу о гомеопатии по радио, где разные бедолаги рассказывали, как излечились от психических и даже физических недугов, и решился на такой необычный шаг. Своего рода бегство от себя.

На электрическом стуле у гомеопата он сумел высидеть только час и выскочил на середине «вступительного сеанса». Беседуя с обаятельным бородачом, бывшим семейным доктором Дэннисом, Саймон так и не смог объяснить, что за беда привела его на прием. Дэннис задавал специальные вопросы, а Саймон разглагольствовал о второстепенных трудностях: неспособности удержаться ни на одной работе, о том, что боится разочаровать мать, о злости на пустой, безнравственный мир (Саймон раньше даже не догадывался, что этот мир уж так его бесит).

Но едва зашел разговор о женщинах и отношениях с ними, Саймон встал и без объяснений выбежал за дверь. Теперь он жалел о своем поступке – не о побеге, а о хамстве. Дэннис, похоже, неплохой парень. Он очень ловко выуживал из Саймона сведения, и тот, испугавшись, что сейчас проговорится, решил смыться. Он не представлял, как жить дальше, если кто-нибудь об этом узнает.

– Вы говорите, у Элис не было близких подруг?

– Поймите правильно. Элис очень дружелюбная, мы все ее обожаем, по крайней мере – я. Да и за других могу поручиться. Разве они вам не сказали?

Она тараторила взахлеб, будто под действием амфетамина. Хотя откуда Саймону знать, может, именно так разговаривают все эмоционально раскрепощеннные люди?

– Сказали, – подтвердил Саймон.

Эти сведения можно разглашать без вреда для дела. Все сотрудники центра уверяли, что Элис милая, добрая, предупредительная, чуткая и здравомыслящая. Таково было единодушное мнение.

– У нее просто не хватало времени на подруг. Она с головой ушла в семейные дела. Мы ее приглашали на разные тусовки – ну, там, выпить, пообедать, на дни рождения, – но она никогда не приходила. Все свободное время у нее до минутки сжирали дурацкие…

Брайони осеклась и прикрыла рот ладонью.

– Простите. Я лезу не в свое дело.

– Ничего страшного, – ободрил ее Саймон. – Иначе мы вряд ли найдем Элис и ребенка. Все, что вы захотите сказать, может помочь следствию.

– Кто же обидит грудничка? – Брайони нахмурилась. – Конечно, я знаю, есть разные люди, не такая уж я и наивная. Но большинство…

Саймон перебил, повысив голос в попытке сдержать этот бурный поток и вернуть беседу в нужное русло:

– Все свободное время Элис сжирали дурацкие… что?

– Ну…

Брайони потерла ключицу, и на бледной коже остался розовый след.

– Ладно, раз так, можно и рассказать. Ее свекровь.

– Вивьен Фэнкорт?

– Да, сова старая. Терпеть ее не могу. Она постоянно сюда таскалась, отрывала Элис от работы и грузила всякими глупостями, что вполне подождали бы до вечера, – всякой, простите, бессмысленной туфтой. И когда Элис договаривалась с нами куда-нибудь сходить, то в последний момент всегда отказывалась: Вивьен напоминала, что они куда-то собирались, устраивала вечеринку-сюрприз или покупала билеты на представление в Лондоне. Это меня бесило. А Элис, похоже, боготворила эту ведьму. Вы же знаете Элис – терпеливая, благожелательная, добрая. Мне кажется, после гибели родителей она искала себе новую мать. Иисусе-велогонщик! Ой, простите, вы ведь не христианин, верно? В общем, уж лучше бы я пошла к Плимутским братьям[17], чем к этой Вивьен, – там свободы и то побольше.

– Значит, они со свекровью близко сошлись?

Саймон решил не обижаться на реплику Брайони.

– Не знаю, подходит ли это слово, но Элис перед ней благоговела. Придя сюда работать, она цитировала чертову старуху без передышки. У Вивьен найдется изречение или правило на все случаи жизни. Все это смахивало на какое-то вероучение. Думаю, Элис подкупала четкость этих правил.

– И какого рода правила?

– Ой, не знаю. Ну вот, например: никогда не покупай ковер, если он не из стопроцентной шерсти. Еще Элис поучала меня, когда я присматривала себе дом. Или – не ездить на белой машине. Ценнейшие жизненные девизы, не находите? – съязвила Брайони.

– А почему нельзя ездить на белой?

– Бог ее знает, – пожала плечами Брайони.

– К счастью, со временем цитаты закончились, не то мне пришлось бы ее придушить. А можно спросить: какова вероятность, что вы найдете Флоренс и Элис живыми и здоровыми?

– Я приложу все силы, – заверил Саймон. – А их у меня больше, чем у многих. Ничего другого пока не могу вам обещать, к сожалению.

Брайони улыбнулась:

– А слабостей у вас тоже больше? Или, наоборот, нет?

Классический вопрос психотерапевта, если Саймон хоть что-то в этом понимает. Ни в коем случае нельзя отвечать.

– Вы бы хотели поближе подружиться с Элис? – спросил он, пытаясь понять, не ревнует ли Брайони подругу. Не потому ли ее бесит влияние Вивьен, что она сама хотела бы помыкать Элис? Может, у Элис навалом свободного времени, но она прикрывалась свекровью, чтобы отделаться от навязчивой компании? Вполне вероятно, что она тоже быстро уставала от Брайони.

– Нет, меня вполне устраивали наши отношения, но я не могу спокойно смотреть, как люди теряют голову, – тем более умные люди. Элис нужно было не потакать Вивьен, а объяснить, что у нее есть собственная жизнь!

Саймон ухватился за это запальчивое признание.

– Вы ей это говорили?

«Интересно, каково проходить психотерапию у столь категоричной особы», – подумал он.

– Нет. Понимаете, Элис – не тот человек, с которым можно так напрямую. Она всегда… держит дистанцию.

«Это мне в ней и нравится», – сказал про себя Саймон. Правда, «нравится» – слишком уж слабое слово в данном случае.

– Она довольно замкнутая. За пару месяцев до ухода в декрет ее что-то явно угнетало. Может, конечно, просто нервы перед родами. Но почему-то…

– Что?

Саймон записывал в блокноте.

– Я думаю, дело не только в этом. Точнее, я уверена. В нашу последнюю встречу она собиралась мне что-то рассказать.

Брайони Моррис невесело усмехнулась.

– Я иногда неплохо читаю мысли. Например, знаю, что вы недоумеваете: как такая грымза может работать целителем душ? Угадала?

– Я полагал, что профессии подобного рода требуют от человека терпимости, – согласился Саймон, подчеркнув последнее слово.

Как ты можешь служить добру, если готов все стерпеть? Саймон ненавидел безмозглую жалость, которой торгует большинство знахарей, заявляющих, что все люди заслуживают одинакового сочувствия и понимания. Какая чушь! Никто и никогда не поколеблет его убеждения, что жизнь – это ежедневная и ежечасная битва между силами добра и зла.

Ответ Брайони удивил его.

– Весь этот упор на позитив и терпимость в альтернативной медицине – полнейшая чепуха. У каждого есть негативные эмоции и, наряду с любимыми людьми, есть ненавистные. Мы никогда эмоционально не раскрепостимся, если будем закрывать глаза на то, что в мире существует не только добро, но и зло. Лично я люблю вестерны. Мне нравится, когда Джон Уэйн[18] мочит всяких гадов.

Саймон улыбнулся:

– Мне тоже.

– Ну вот, а Элис плевалась бы. Вообще-то если ее в чем и следует упрекнуть, так это в наивности. Она добрая и великодушная, видит в людях только хорошее.

– Даже в Вивьен?

– Если откровенно, я имела в виду ее мужа Дэвида. Элис все время старалась представить его этаким интеллектуалом, но, по-моему, свет там горит, но дома никого.

– То есть?

– Сколько бы ты ни общался с такими, как он, их нельзя узнать лучше. Я не раз встречала людей подобного типа, по работе и в жизни. Иногда это защитный механизм – человек боится подпускать к себе слишком близко и прячется за стеной, которую не пробить. Но иногда это просто абсолютно пустые люди. Не знаю, какой случай у Дэвида, но уж точно не вижу ничего общего между этим человеком и тем, о ком рассказывает Элис. Ну совсем ничего. – Брайони пожала плечами. – Порой мне казалось, что есть два Дэвида Фэнкорта и они незаметно меняются местами.

Саймон в изумлении поднял глаза.

– Что? Я что-то не то сказала?

Саймон покачал головой.

Брайони потеребила рыжий локон.

– Вы сообщите мне, когда у вас появятся какие-нибудь новости?

– Конечно, – заверил ее Саймон.

– Все думаю про бедную крошку Флоренс. Вы считаете…

Она не могла подобрать слов. Наверное, и сама не знала, о чем спросить, просто старалась поддержать разговор.

Саймон поблагодарил ее и откланялся. Два Дэвида Фэнкорта – и два младенца. Что бы там ни говорила Чарли, его теперь ничто не остановит, и при первой же возможности он поднимет и прошерстит дело Крайер.

15

28 сентября 2003 г., воскресенье

Телефон звонит во время обеда, и все мы страшно благодарны звонку. Снова можно дышать и двигаться. Вивьен отправляется в холл. Мы с Дэвидом оборачиваемся в сторону телефона – нам не терпится услышать новость.

– Да… Да… – отрывисто отвечает Вивьен. – Пятница? Но… Я надеялась, вы сумеете пристроить нас пораньше. У нас срочное дело, я, кажется, объясняла. Я готова заплатить больше, если вы сможете заняться нами немедленно. Сегодня или завтра.

Все утро Вивьен обзванивала клиники. Может быть, мне следовало взять эти хлопоты на себя, но сейчас поддержка свекрови нужна как никогда, а значит, не следует лишний раз посягать на авторитет Вивьен. Интересно, понимает ли она, как отчаянно я нуждаюсь в ее солидарности?

– Хорошо. Я вижу, что выбора вы мне не оставили, – холодно говорит в трубку Вивьен.

Я зажмуриваю глаза. Пятница – еще без малого неделя. Не знаю, как дотерплю. Открываю глаза, и передо мной на столе крутится кусок лимонного пирога: ядовито-желтая «пастушья запеканка» и застывшая белая пена безе.

Я не осилила и половины из-за спазма в горле, и я поняла, что лучше не рисковать.

Дэвид доел все подчистую, и Вивьен это удивило. Он торопливо подбирал еду с тарелки и закидывал в рот, словно показывая, как ему не терпится покончить с тягостной трапезой. За столом мы с ним ни разу не взглянули друг на друга.

Вивьен стоит в дверях, сложив руки на груди.

– В пятницу утром. В девять, – апатично сообщает она. – И еще два дня ждать результат.

– Где? – спрашиваю я.

– Больница «Даффилд» в Рондсли.

– Мне не нужны никакие результаты, – сердито бубнит Дэвид.

– Одному из вас придется многое объяснить, – говорит Вивьен. – Почему бы не признаться во всем прямо сейчас и избавить всех от этой кошмарной недели ожидания?

Она смотрит на Дэвида, потом – на меня.

Повисает молчание.

– Фотографии Флоренс в моем аппарате исчезли еще до того, как я улетела во Флориду. Значит, их стерли еще в больнице, потому что прямо оттуда я поехала в аэропорт. Тот, кто это сделал, был в курсе всего.

В больнице были Мэнди и ее дружок. Но Вивьен не сразу отправилась на самолет, по дороге она заехала в «Уотерфронт» – там у Феликса была тренировка по плаванию. Но напомнить ей об этом я не решаюсь. Какой смысл? Она ошиблась в мелких деталях, но само по себе это не доказывает, что я говорю правду и рассуждаю так же здраво, как Вивьен.

Интересно, где находился фотоаппарат, пока Вивьен была в «Уотерфронте»? Она носила его все время при себе в сумочке или для надежности заперла в шкафчике? Я знаю, что ключ от шкафчика всегда лежит у администратора, и, кроме того, должен быть дубликат. Теоретически любой служащий может влезть в шкафчик и взять камеру. Но я так же хорошо знаю, что скажет Вивьен: персонал «Уотерфронта» ее боготворит, им и в голову не придет копаться в ее вещах. Да и кто в клубе может быть хоть как-то связан с похищением Флоренс? Это немыслимо.

– Ну? Элис? Дэвид? Хотите что-нибудь сказать?

Ей нужно, чтобы один из нас признался. А я жду признания Дэвида, что я права и что ребенок в нашем доме – не Флоренс, а другая девочка. Можно назвать ее Мордашкой, Маленьким Личиком, как угодно – должно же быть какое-то имя. Слово «ребенок» такое отчужденное, что сердце кровью обливается.

С той стороны необозримого стола меня сверлит озадаченным взглядом Феликс. За обедом мы сидим строго по местам: на торцах – Вивьен и Дэвид, а посредине друг напротив друга – мы с Феликсом. Столовая – моя самая нелюбимая комната в этом доме. Мрачно-фиолетовые обои, тяжелые шторы и темный вощеный пол, наверное, кривовато настланный, потому что зимой сильно тянет холодом по ногам. На стенах – черно-белые портреты обожаемых родителей Вивьен и ее самой в детстве. Мать – невысокая пухлая дама с покатыми плечами, отец – высокий спортивного сложения мужчина с глазами навыкате и густыми усами. На снимках никто не улыбается. Даже не верится, что именно эти люди любили и баловали Вивьен, которая так тепло о них вспоминает. «Мне все игрушки покупали в двойном комплекте», – поведала мне однажды свекровь. Можно не бояться, если другие дети, что придут в гости, что-нибудь сломают: им давали «запасные» игрушки, а «настоящие» лежали у Вивьен в укромном месте.

– Ну, как хотите, – сурово чеканит Вивьен. – Все равно я скоро узнаю правду.

«Ты узнаешь! – досадливо думаю я. – Это полиции нужно все побыстрее узнать».

– А что с режимом ребенка? – спрашивает Вивьен. – Сейчас ей, наверное, пора спать?

Режим. Господи! «Ведь это же ребенок!» – хочется заорать мне. У Вивьен все должно функционировать строго по расписанию, даже новорожденные.

– Ты о каком ребенке говоришь? – язвит Дэвид. – Ах, прости, ты имеешь в виду Флоренс? У нее вообще-то имя есть.

Ни разу не слышала, чтобы он так дерзил матери. Пока я вынашивала Флоренс, мне хотелось, чтобы Дэвид нашел в себе решимость и желание хоть в чем-то противостоять Вивьен. Я знаю, что Дэвида тоже ошарашило письмо из Сиджуика с подтверждением, что для Флоренс зарезервировано место в младшей группе детского сада, куда она отправится в два года. Я мечтала, что Дэвид скажет: «Спасибо, не нужно», объяснит Вивьен, что мы не хотим так рано отдавать Флоренс в садик. Но он смолчал и даже не возразил, когда Вивьен твердо заявила, что платить за школу будет сама.

– Я не намерена терпеть дрязги, – выговаривает Вивьен Дэвиду. – Хочу, чтобы вы оба это усвоили. Пока все не выяснится, мы все будем вести себя как цивилизованные люди. Понятно? Дэвид, я задала тебе вопрос. Какой режим у ребенка?

– Ночью двухразовое кормление.

Он снова стал пай-мальчиком.

– Позвольте мне кормить малышку хотя бы ночью, – не выдерживаю я. – Ее все время кормит Дэвид, а я… я хочу…

Договорить не могу – слишком тяжело. Я страшно тоскую по материнству: хочется менять подгузники, купать, разогревать бутылочки с молочной смесью, чистить каждый прорезавшийся зубик, петь колыбельные, радоваться первым шагам и слышать, как меня впервые называют мамой. Я откашливаюсь и продолжаю, обращаясь к Вивьен:

– Где бы сейчас ни была Флоренс, надеюсь, какая-нибудь женщина ухаживает за ней и будет заботиться, пока я не найду свою малышку. Я тоже буду заботиться об этой девочке. Мою дочь отняли, ну так я буду нянчить того ребенка, что мне достался. – Глаза заволакивают слезы. – Так же, как вы нянчились со мной, когда не стало моей мамы.

Этот довод обязательно подействует. Если тебя взяла под свое крыло Вивьен, никакие удары судьбы уже не страшны. Однажды – мы с Дэвидом еще не были женаты – меня поймала полицейская камера на шоссе. Я превысила скорость на восемь миль и получила уведомление. Одним умело составленным письмом Вивьен избавила меня от неприятных последствий. Потом то же самое произошло и с моей кредитной картой, которую банк заморозил из-за каких-то недоразумений с платежами. «Я разберусь», – говорит Вивьен, и вскоре твои невзгоды рассеиваются точно дым.

Но сейчас я вижу по ее лицу, что моя беда не рассеялась. Свекровь – не на моей стороне, она не верит мне или же верит не до конца. Не на такую поддержку я рассчитывала. Я чувствую себя одинокой, брошенной. Это нелегко, даже если Вивьен будет стоять за меня горой, а без ее поддержки эти несколько дней станут сущей пыткой.

– Да ни за что, – злорадно улыбается Дэвид. – Ты сама отреклась от Флоренс. Теперь ты к ней и близко не подойдешь.

Слова – как битое стекло. Его жестокость ранит меня: он без тени сомнения приписывает мне самые низкие побуждения.

Теперь я понимаю, сколь беззаботную жизнь вела прежде. Как и многим людям, что принимают безопасность и благополучие как должное, мне трудно поверить в бесчеловечность, агрессию и прочие ужасы: им место в новостях, на телеэкране и в газетах. Столкнувшись с этим в собственной жизни, я пыталась объяснить все недоразумением, найти какую-то простую причину.

– Мам, Элис что, вредничает?

Феликс пристально меня разглядывает, будто диковинного зверя.

– Феликс, доедай десерт и ступай спать. Можешь десять минут почитать в постели, а потом я приду тебя уложу.

В этот миг я презираю себя за то, что радуюсь этому ответу, ведь я боялась услышать: «Да, Элис совсем развредничалась».

– Мама Лора вредничала, да, пап?

Феликс переключается на Дэвида, видимо надеясь, что тот окажется разговорчивей бабки. У меня холодеет внутри. Раньше мальчик никогда не заговаривал о Лоре – во всяком случае, при мне. Дэвид смотрит на Вивьен, он удивлен не меньше моего.

– Мама Лора вредничала и умерла. Элис тоже умрет?

– Нет! – не выдерживаю я. – Феликс, твоя мама не… Она не…

И замолкаю: слишком много взглядов обращено на меня.

Я жду, что Вивьен или Дэвид скажут: «Ерунда. Разумеется, Элис не умрет», но вместо этого Вивьен говорит с улыбкой:

– Все умирают, дорогой. Ты же знаешь.

Феликс кивает, у него дрожат губы.

Вивьен считает, что дети вырастут сильными людьми, если с малых лет знакомить их с грубой правдой жизни. Саму Вивьен так и растили. Родители были атеистами и дочери внушили, что рай и ад выдумали слабые мелкие людишки, не желавшие брать на себя ответственность. Никакого посмертного воздаяния нет: ни кары, ни награды, нужно добиваться справедливости в этом мире, пока ты жив. Впервые услышав от Вивьен эти постулаты, я поневоле восхитилась, хотя у меня самой вовсе не столь однозначное мнение о загробной жизни.

– Но ты умрешь еще очень и очень нескоро, – успокаивает внука Вивьен.

Я понимаю, что нуждаюсь в таком же утешении. Однако обо мне Вивьен не говорит ни слова.

– А теперь ступайте, молодой человек. Время спать для всех ребят…

– … и для всех обезьянят! – радостно подхватывает Феликс знакомый стишок.

Он уходит, и, пока храбрость меня не покинула, я тороплюсь высказаться:

– Что вы сказали Феликсу про гибель Лоры? Почему он думает, что она вредничала? Вы сказали ему, она умерла, потому что плохо себя вела? Вы понимаете, как это ужасно – внушать ребенку такие мысли? Да как бы она себя ни вела и что бы вы о ней ни думали, прежде всего, она его мать.

Вивьен молча поджимает губы, ставит локти на стол и упирает подбородок в сцепленные пальцы. Я понимаю, что о Лоре она не скажет больше ни слова. Вивьен и раньше уклонялась от этого разговора, сколько бы я ни пыталась его завести. У меня есть объяснение. Думаю, Вивьен не может простить Лоре, что она умерла. Они были соперницами и состязались на равных, но Лора вдруг погибла, и все ее оплакивали. Лора сразу повысилась в статусе и навеки осталась жертвой, мученицей. Наверное, Вивьен это показалось нечестным, будто смерть от ножа – слишком легкий способ добиться всеобщего сочувствия.

К тому же теперь до Лоры не доберешься. Война окончена, а значит, Вивьен не видать долгожданной победы. Она так и не услышит от Лоры: «Простите, Вивьен. Теперь я вижу, что вы были во всем правы». Хотя, разумеется, Лора никогда бы этого не сказала, проживи она еще хоть сотню лет.

– Лора умерла, – бросает мне Дэвид, – а ты просто завралась.

Он напоминает дружка Мэнди. Даже хуже. Что, если позвонить в больницу и спросить про Мэнди? Сообщат ли мне ее полное имя и адрес?

– Прекратите, оба, – командует Вивьен. – Не слышали, что я сказала? Пока вы в этом доме, извольте вести себя по-человечески. Никакой ругани за обеденным столом. Здесь не фабричное общежитие.

Отбросив стул, я вскакиваю. Меня колотит.

– Как вы можете думать о приличиях в такой момент! Мы даже не знаем, жива ли Флоренс! Анализа ждать еще целую неделю, и вам все равно, что полиция будет сидеть сложа руки? Тогда я, черт возьми, буду ругаться. Время идет, мою дочь никто не ищет, а я ничего не могу сделать. День за днем, час за часом… не понимаете вы, что ли?

В глазах Вивьен светится торжество. Ей нравится, когда люди выходят из себя. Для нее это – доказательство слабости либо вины, попытка сыграть на эмоциях и знак ее собственной правоты.

– Простите, – сникаю я. – Я не на вас кричу. Просто… не могу больше держать все в себе, а то сойду с ума.

– Пойду-ка я лучше к Феликсу, – хрипло говорит Вивьен. – Сегодня я больше не спущусь. Спокойной ночи.

Я слушаю, как стихают ее шаги в коридоре, и знаю, что в ушах у нее все еще звенят мои слова: «Жива ли Флоренс?» И это хорошо. Мне нужно, чтобы Вивьен тоже чувстовала тревогу и ужас.

Дэвид выходит из комнаты. В эти тревожные дни мы все ложимся намного раньше обычного. Я не спеша убираю со стола. Хорошо бы Дэвид успел заснуть до моего прихода. Поднявшись наверх, пробую двери гостевых спален: все заперты. Внизу я спать не могу – Вивьен не позволит. Это противоречит правилам, а Дэвид уж точно разбудит мать среди ночи, чтобы донести о моем бегстве из супружеской спальни. Живо представляю, как она трясет меня и сообщает: «Вязы» – это не хостел для нищих студентов. Раздражать Вивьен мне вовсе ни к чему.

Дэвид не спит. Пластом лежит на кровати, на тумбочке – бутылочка с приготовленной молочной смесью. Я очень устала, но, если потерпеть и не засыпать, можно раньше Дэвида услышать, как проснется Маленькое Личико. Тогда, может, удастся покормить ее и увидеть мордашку и тень круглой головки на матерчатой стенке кроватки в свете ночного фонаря. Я представляю это, и мне дико хочется, чтобы все получилось.

– Значит, ты ни перед чем не остановишься? – страдальчески спрашивает Дэвид. – Сначала ты пытаешься задурить мне голову и внушить, что Флоренс – это не Флоренс, а теперь не пускаешь ее кормить? Что я тебе сделал? Чем заслужил такое отношение?

– Да кто ж тебе запрещает кормить? – Я больше не могу сдержать слез. – Просто я тоже хочу. Не все время, а хоть иногда.

– Даже если это, как ты говоришь, не твоя дочь?

– Материнских чувств нельзя отнять, как отняли ребенка.

– Отлично. Весьма убедительно. Долго репетировала?

– Дэвид, прошу тебя…

– С кем ты вчера говорила по мобильному? И сразу дала отбой, едва я вошел?

Я опускаю глаза, проклиная себя за беспечность. Впредь надо быть осторожнее.

– Ни с кем, – чуть слышно шепчу я.

Дэвид решает не допытываться. Я вытягиваю из-под подушки ночную рубашку и кладу перед собой на кровать. По-моему, лучше даже не пробовать выйти из комнаты. Уверена, что Дэвид не выпустит меня, и не хочу препираться. Неловко стягиваю одежду, и тут Дэвид демонстративно отводит взгляд, будто ему тошно видеть мою наготу. Я думала, не может быть ничего хуже того его похотливого взгляда, но, выходит, ошиблась. Гримаса отвращения на лице мужа так ранит меня, что я не выдерживаю. Я зареклась спорить с ним, однако говорю:

– Дэвид, задумайся, пожалуйста, над тем, что ты творишь. Я не верю, что ты всерьез желаешь мне зла. Я права?

– Ничего я не творю, – отвечает он, – просто делаю что положено.

– Я понимаю, это трудно, ужасно, но… ведь ты не такой. Тебе претит быть злым. Я знаю тебя. Ты не злой. В экстремальных ситуациях, в критический момент, когда человек испуган и сбит с толку, он бесится, бросается на окружающих и совершает всякие дикие поступки – понятная реакция. Но это все от страха.

– Заткнись!

От его яростного крика я вздрагиваю. Дэвид садится в постели.

– Сыт по горло твоими россказнями. Твоим враньем. А весь этот психологический жаргон – чтобы замутить воду. Ты так любишь трепаться о чувствах, но не желаешь говорить о фактах.

– Давай поговорим о чем хочешь. О каких еще фактах?

– Если это не Флоренс, с какой стати я стал бы спорить? Неужели ты думаешь, что я не хотел бы ее найти? Или ты намекаешь, что я идиот, не способный отличить собственную дочь от чужого ребенка? Тебе надо бы довести до ума свою версию, а то она, честное слово, трещит по швам. Что здесь, по-твоему, произошло? Кто-то пробрался в дом и подменил Флоренс другим ребенком? Но зачем? Для чего? Или ты думаешь, это я подменил? Опять же: зачем? Мне нужна моя дочь, а не какой-то чужой младенец.

Я нетерпеливо вскидываю руки:

– Я не знаю, кто забрал Флоренс и зачем, не знаю, чей у нас ребенок, да и откуда мне знать? Я даже не догадываюсь, сколько известно тебе, что ты думаешь и зачем говоришь то, что говоришь. Ты прав! Версия трещит по швам, потому что я не представляю, что могло здесь случиться. Мне кажется, я теперь не знаю вообще ничего, – и это страшно! Но тебе этого не понять. Единственное, что я могу, – стоять на том, в чем ни капли не сомневаюсь: этот ребенок – не Флоренс.

Дэвид отворачивается.

– Ну значит, нам не о чем больше разговаривать.

– Не отворачивайся, – умоляю я. – Я могу задать тебе ровно те же вопросы. Ты думаешь, это я идиотка, не способная узнать собственную дочь?

Дэвид молчит. Я сейчас завою от отчаяния. Хочется заорать: «Я еще не договорила. Я к тебе обращаюсь». Не могу поверить, что он и вправду так убежден в своей правоте. Я должна достучаться до него на каком-то подсознательном уровне – я верю в себя и не отступлю.

Одну за другой я бросаю вещи на кровать и тянусь за рубашкой, но Дэвид проворнее. Он хватает ее и комкает. От его внезапного броска я вздрагиваю. Дэвид смеется. Я не успела угадать следующий его шаг: он сгребает мою одежду, спрыгивает с кровати, распахивает мой шкаф, засовывает туда все вещи и запирает дверь.

Теперь он смотрит на меня. Чувствую на своем голом озябшем теле его липкий взгляд.

– Не думаю, что ты куда-нибудь захочешь выйти, – скалится Дэвид. – Лично я не захотел бы – в таком-то виде.

Что я могу сделать? Позвать Вивьен? Но, пока она придет, Дэвид успеет достать мою ночнушку и заявит, что всю эту историю я выдумала. Теперь он ждет, что я попрошусь в туалет, но не пойду же я туда голой. Я точно знаю, что случится. Дэвид отопрет шкаф, бросит на кровать мою ночную рубашку и позовет Вивьен, которая примчится вмиг. Ему нужно доказать, что я ненормальная и несу чепуху.

Я не собираюсь облегчать ему задачу. Лучше всю ночь проворочаться без сна с полным мочевым пузырем. Забираюсь в постель и натягиваю до подбородка одеяло.

Дэвид тоже ложится и укрывается. Я напрягаюсь, но он не притрагивается ко мне. Жду, когда он выключит лампочку, чтобы поплакать в темноте – о Флоренс и о том, в кого превратился мой муж, которого я даже сейчас жалею. Злокозненность Дэвида направлена не только на меня, но и на него самого. Он живет по принципу «все или ничего», и, если что-то не складывается, спешит загубить дело окончательно – тогда, по крайней мере, больше не о чем будет тревожиться.

Мама часто говорила, что у меня редкостный дар сострадания и сопереживания. Этим она объясняла, почему в школе у меня было так много неадекватных мальчиков, «полных оторв», как она выражалась. В сущности, это правда. Постарайся взглянуть глазами другого – и уже не сможешь вынести этого другого за скобки. Мое отношение к миру всегда было сострадательным. Очевидно, я по глупости ждала, что мир ответит взаимностью.

Хватит придумывать оправдания для Дэвида и рассчитывать, что он изменится. Нужно научиться давать ему отпор, если он и дальше намерен вести себя как враг. А ведь скольким пациентам я внушала: не следует делить людей на плохих и хороших, на своих и врагов! Честный человек теперь вернул бы им всем деньги за лечение.

Я не знаю, в котором часу Дэвид проснется и когда отдаст одежду. Заставит выпрашивать ее? Перебираю варианты один другого страшнее. Но что бы ни ожидало меня утром, придется стерпеть. Мне нужно продержаться до середины завтрашнего дня – до встречи с Саймоном.

16

05.10.03, 11:00

– Что? – негодовал Дэвид Фэнкорт. – Что вам еще от меня нужно? Мама уже все вам рассказала. В четверг вечером Элис и Флоренс были дома. Девочка уснула, Элис легла спать. А утром обе пропали. Ваша задача – найти их, а здесь вы их точно не отыщете. Если б они тут были, уж я-то не стал бы заявлять об исчезновении! Так почему же вы не ищете?

Он сидел неестественно прямо на самом неудобном в комнате стуле: узкое сиденье с синей бархатной подушкой и голая деревянная спинка. Ярость Дэвида Фэнкорта была осязаемой, как будто он бил Чарли по лицу. Она сочувствовала Дэвиду и не винила за буйство. В дальней части комнаты на белом диване сидела Вивьен. Как человек старой закалки, она не выказывала своих чувств при посторонних.

– Мы всемерно стараемся найти Элис и Флоренс, – заверила Чарли.

Ни в чем, кроме грубости, Дэвид не виноват – она это нюхом почуяла с первой минуты допроса. У Саймона просто паранойя, смех и грех. А у Фэнкорта – железное алиби. В момент убийства Лоры Крайер они с Элис были в Лондоне, в полном народу театре.

– Мы всегда начинаем с осмотра жилища пропавшего человека, хотя это, очевидно, единственное место, где его точно нет. Знаю, такое может показаться странным.

– Мне плевать, с чего вы начинаете. Главное – найдите мою дочь.

Чарли отметила, что он не упомянул Элис.

– Постарайтесь успокоиться, – сказала она. – Я понимаю, как это тяжело для вас, особенно учитывая, что постигло вашу первую жену…

– Чушь! – Дэвид раскраснелся. – Со мной все в порядке, вернее, будет в порядке, как только вы разыщете Флоренс. Меня все это бесит. Сначала я едва не лишился Феликса, а теперь Элис украла у меня Флоренс. Правда, никто не верит, что это была Флоренс. Даже…

Он проглотил конец фразы, бросив взгляд на Вивьен.

– Я не говорила, что не верю тебе, – вскинув голову, сухо сказала Вивьен.

Чарли подумала, что с таким же достоинством могла бы вести себя королева. Чарли смутно помнила, что во время расследования убийства Лоры Крайер кто-то говорил ей, на чем сделал деньги отец Вивьен, но детали вылетели из головы. Он основал какую-то фирму – не то пластик, не то упаковка. Словом, при всем внешнем аристократизме, Вивьен была вовсе не из старых богачей.

В гостиной, набитой мебелью, было тесновато. Три дивана, семь стульев, чудовищный кофейный столик, два книжных шкафа в нишах по бокам настоящего камина да маленький телевизор на подставке, почему-то задвинутый за кресло. Наверное, в этом доме его редко смотрят. Чарли отметила, что почти все книги на полках – в твердых переплетах.

Сегодня она приехала в «Вязы» одна. Вчера тут работала группа детективов, которые перевернули все вверх дном и методично осмотрели пожитки Элис. Ее сумочку и ключи нашли на кухне, «вольво» стояла у дома. Из вещей Элис и Флоренс не пропало, кажется, ничего, кроме одежды, в которой они ушли. Вивьен была в этом уверена, а Чарли сочла дурным знаком. Самая тревожная деталь: Вивьен утверждала, что знает всю обувь Элис, и вся она на месте, в гардеробе.

В четверг вечером Вивьен, как всегда, заперла на ночь парадную и заднюю двери. Утром Элис и Флоренс исчезли, но двери были заперты. Никаких следов взлома. Вивьен, Дэвид и Феликс спали ночью спокойно, никто ничего не слышал – ни детского плача, ни грохота, ни звуков потасовки. Складывалась весьма загадочная картина.

Возможно, кто-то уговорил Элис впустить его в дом, а затем похитил ее и ребенка? Тогда они должны были выйти через черный ход. Рядом с задней дверью есть окно с узкой форточкой – примерно пятнадцать на сорок сантиметров. Утром обнаружили, что она приоткрыта, а внизу на кухонном столе лежали ключи Элис. Получалось, что похититель (или похитители) в полной тишине вывел Элис с Флоренс на руках за порог, запер дверь и закинул ключи через форточку.

Или их забросила сама Элис. Чарли не верилось, что Элис настолько тронулась умом, чтобы уйти совсем без вещей – своих и ребенка. Утром Чарли толковала с Саймоном, и тот был на сто процентов убежден, что Элис и Флоренс целы и невредимы.

– Я найду ее, – пообещал он с такой страстью и твердостью в голосе, что Чарли отвела глаза.

– Мы с сыном окажем вам любую помощь, сержант, – сказала Вивьен. – Но ребенка нужно найти. Понимаете? Флоренс для нас – это…

Она осеклась, разглядывая что-то у себя на юбке, а потом подняла голову и вперила в Чарли ясный, пронзительный взгляд.

– Простите, – пробормотала она. – Вы не представляете, как это тяжело для меня. Мало того, что пропала моя ненаглядная внучка, так я еще и не знаю, когда она исчезла – вчера или, может, неделю назад. Что, если я видела ее лишь однажды?

Вивьен плотно сжала губы.

– Вы слышали о женщинах, что слетают с катушек и убивают своих младенцев? – гневно вклинился Дэвид. – Послеродовая депрессия. Они душат детей, выкидывают их из окон… Что может ударить в голову Элис? Часто ли такие матери возвращают детей целыми и невредимыми? Вы должны знать.

Дэвид спрятал лицо в ладонях. Потом сказал чуть спокойнее:

– В последние дни Элис была какая-то дерганая. Она зациклилась на той женщине из больницы, с которой и двумя словами не перекинулась.

– Не факт, что ваша жена сама похитила ребенка, мистер Фэнкорт, – ответила Чарли. – Она же ничего не взяла с собой. Надо полагать, Элис покинула дом против воли.

Дэвид покачал головой:

– Она сбежала и унесла Флоренс.

– Что вы имели в виду, когда сказали: «Я чуть не потерял Феликса»?

Повисло томительное молчание. Наконец заговорила Вивьен:

– Он имел в виду, что Лора делала все, чтобы держать Феликса подальше от нас. Она разрешала нам видеться с ребенком только раз в полмесяца – представляете? Причем лишь пару часов и обязательно в ее присутствии. Наладить нормальные отношения с ребенком под ее пристальным наблюдением было невозможно. Она не отпускала мальчика к нам, а нас с Дэвидом не принимала у себя. Приходилось общаться с Феликсом на нейтральной территории.

На щеках у Вивьен зарозовели два пятна.

Чарли нахмурилась.

– Но в день убийства Лоры Крайер Феликс был здесь один, он ночевал у вас.

– Да, – Вивьен печально усмехнулась, – первый и единственный раз. Просто ей надо было оставить с кем-нибудь ребенка, чтобы пойти на вечеринку в ночной клуб.

Судя по тону Вивьен, сама она в подобные заведения не хаживала и впредь не собиралась. Точно так же слово «клуб» произнес недавно и Саймон, хотя ему-то по долгу службы приходилось бывать в прокуренных, слепящих стробоскопами ночных заведениях Спиллинга и Рондсли.

– Три года нам пришлось жить по правилам Лоры, – продолжила Вивьен. – Мы надеялись, что если будем выполнять ее… кошмарный режим, она смилостивится и позволит нам больше общаться с Феликсом. Но мы сами себя обманывали. Время шло, а она и не думала ничего менять. Мы уже почти отчаялись и собирались обратиться за помощью к моему юристу, как вдруг… Лора погибла…

– … а Дэвид остался единственным родителем, – закончила фразу Чарли.

Ее железная уверенность на миг пошатнулась. Она представила, как Дэррил Бир рыщет вокруг «Вязов», пряча под одеждой кухонный нож, и эта картина впервые показалась ей неправдоподобной. Зачем вооружаться тесаком, если твоя цель – всего лишь разнюхать, как половчее забраться в дом?

Устранив Лору, Дэвид мог спокойно жениться на новой подружке и забрать Феликса, а забота о мальчике легла бы на бабушку, которая всегда под рукой. «Удобно и Дэвиду, и Вивьен, и Элис, – рассуждала Чарли. – Этой шибанутой Элис. Может, именно это омрачило помолвку: жених тоскует и думает лишь об отнятом сыне?»

За спиной у Дэвида на полке стоит фотография со второй свадьбы. Сияющая Элис в кремовом платье и диадеме не сводит глаз с жениха. Волосы у нее короче, чем теперь, и подвиты по случаю праздника. На прошлой неделе, когда Чарли впервые увидела Элис, прическа у той была прямая и гладкая. Дэвид на фото гордо улыбается, глядя на невесту, которая на несколько дюймов ниже. «Красивая пара», – подумала Чарли, стараясь не замечать уколов ревности. Почему внимание Саймона досталось этой женщине, что уже любима и замужем, а не ей, Чарли? Это несправедливо.

С тех пор как Саймон столь грубо отверг ее на вечеринке у Селлерса, Чарли патологически боялась любых оскорблений и часто бывала беспричинно обидчивой или агрессивной. У нее хватало ума замечать это за собой, но ничего поделать она не могла. С того кошмарного дня прошел уже год, а Чарли никак не забывала. Ни до, ни после никто не ранил ее самолюбие так глубоко, как Саймон в тот злополучный вечер. Самое ужасное: Чарли знала, что Саймон тоже страдает и чувствует себя виноватым. А поскольку в его поступке не было ни тайного умысла, ни враждебности, Чарли от этого еще больнее. Она по-прежнему уважала Саймона, но если дело не в нем, значит, что-то не так с ней самой.

Она вновь и вновь прокручивала в памяти ту сцену. Поначалу Саймон явно завелся. «Похоже, у нас с тобой не просто шашни, – шептал он ей по дороге в пустую комнату, – а начало долгого романа». Нет, в тот момент он ее хотел. Без дураков. Чарли прекрасно отдавала себе отчет, в какую минуту настроение Саймона изменилось, причем круто: он скинул Чарли с себя, так что она грохнулась на пол, и бросился вон из комнаты, словно спасаясь от чумы. Наверное, он даже не заметил и не вспомнил потом, что впопыхах оставил дверь нараспашку. Пока Чарли суматошно подбирала одежду с пола, в дверном проеме мелькнуло несколько знакомых лиц, в том числе жены Селлерса Стэйси.

Чарли никому ничего не рассказала – даже сестре. Ей и самой-то мучительно вспоминать детали. Но самым худшим в той катастрофе (Чарли казалось это самым точным определением) была ее непоправимость. Это уже случилось и останется навсегда. Ничего не исправить, как бы Чарли ни старалась. За прошедший год она меняла мужчин в постели примерно раз в месяц. Никто не убегал, но было ясно, что все ее потуги бесполезны. Чарли казалась себе отвергнутой, но при этом доступной дешевкой. Однако в основе ее тактики лежала навязчивая мысль: в следующий раз все будет иначе. Следующий мужик сотрет Саймона у нее из памяти.

«Угораздило же меня влюбиться в самого неподходящего», – подумала Чарли. Впрочем, не сказать, чтобы у нее был выбор. Саймон не похож ни на кого из ее бывших. Чарли не могла врать самой себе, делая вид, что он – обычный, один из многих. Ну кто еще стал бы тосковать по временам, когда за принадлежность к католической церкви сжигали на костре?

Едва Саймон признался в этом, Чарли решила, что он морочит ей голову, и спросила:

– Хочешь, чтобы тебя сожгли?

– Нет, конечно, но в ту эпоху вера что-то да значила. Она могла быть опасной. Мысли и идеи должны иметь силу – вот и все, чего бы мне хотелось. Нужно, чтобы люди боялись и шли на смерть за убеждения. Но сейчас никого ничего не волнует.

В тот момент Чарли подмывало сказать, как сильно волнует ее он сам.

– После смерти Лоры все стало проще, – прервала молчание Вивьен.

Чарли очнулась от грез.

– Понимаете, я говорю не «лучше», а «проще». Феликс переехал к нам, это была моя мечта. И мне плевать, если я кажусь вам бессердечной. Хотя…

– Что?

– Через некоторое время после гибели Лоры я вдруг поняла, что ни разу не спросила ее напрямую, зачем она так упорно изолировала от меня Феликса. Теперь мне этого уже никогда не узнать. Бояться, что я его обижу, она не могла, ведь я в Феликсе души не чаю.

Вивьен, нахмурившись разглядывала собственные руки. Губы шевельнулись, будто она пыталась удержаться от каких-то слов. Но они все же вырвались.

– Каждый божий день я жалею, что не спросила ее. Понимаете, это странно, но в каком-то смысле потерю врага так же трудно пережить, как и потерю близкого. Больше не на кого обратить те сильные чувства, что ты питал к утраченному врагу. Тебя словно бы… обманули, можно и так сказать.

– Наверное, мой вопрос покажется вам неуместным, – осторожно начала Чарли, – но есть одна версия, и не исключено, что она окажется продуктивной…

– Да?

В глазах Дэвида Фэнкорта впервые с начала разговора блеснула надежда.

– Элис говорила детективу Уотерхаусу о вашем отце. Я знаю, что вы не общаетесь, но…

– Что-о? – По лицу Дэвида пробежало отвращение. – Она говорила об этом с ним?!

Губы Вивьен вытянулись в тонкую черту: она явно злилась.

– Какое ей дело до Ричарда?

– Не знаю. А вы что думаете?

– Ничего. Она со мной об этом не беседовала.

В голосе Вивьен прорезалась досада. «Этой женщине, – подумала Чарли, – очень не нравится, когда что-нибудь ускользает от ее внимания».

– Вы не знаете, как связаться с Ричардом Фэнкортом?

– Простите, нет. Я вспоминаю его без особой нежности и сейчас не хотела бы это обсуждать.

Чарли кивнула. Гордой женщине вроде Вивьен неприятны напоминания о жизненных неудачах. Чарли к большинству своих бывших любовников относилась так же. Например, сержант Дэйв Бидман из бригады по преступлениям против детства успокаивал ее, когда разорвался презерватив: «Не волнуйся, я знаю, где можно сделать аборт. Небось не впервой». А до него был бухгалтер Кевин Макки, которому, как он сам выразился, «целоваться не в кайф».

Чарли не доверяла людям, что водили дружбу со своими бывшими. Это ненормально и даже гнусно – довольствоваться чуть теплым, разбавленным подобием былой любви или страсти, хранить выброшенные прибоем обломки романа или брака и называть это дружбой. Саймон – другое дело. К Саймону это не относится. «Он мой никогдашний, – с горечью усмехнулась Чарли, – и его гораздо труднее забыть».

Незадавшиеся союзы отравляют будущее, точно выбросы радиации. Чарли вдруг вспомнила об одном обстоятельстве, что могло прямо или косвенно объяснить причину исчезновения Элис.

– Почему вы расстались с Лорой Крайер? – спросила она Дэвида Фэнкорта.

17

29 сентября 2003 г., понедельник

– Он с самого начала называл ее Ухти-Пухти. Это не просто прозвище, она была и есть Ухти-Пухти. Но этого ребенка он так не зовет. Он знает, что это не Флоренс. И ночью, когда он ее кормил, я подслушала, как он говорил о себе «я». Если бы он обращался к Флоренс, то сказал бы «папа».

Надо говорить медленнее, если буду тараторить как умалишенная, он не поверит. Но я так долго ждала этой возможности, что не в силах сдержаться.

Мы с Саймоном сидим в «Чомперсе». Слушая мою скороговорку, он робко поглядывает на меня через стол. Явно нервничает. Водит пальцем по узору деревянных волокон на столешнице. Здесь очень шумно: музыка, гомон, смех отовсюду, но в перерывах я слышу только молчание Саймона. У него чистые, аккуратно причесанные волосы. Черные брюки и джинсовая рубашка с виду новые, но плохо сочетаются между собой и с коричневыми туфлями. Непонятно, что не так с этим ансамблем, но первое, что я подумала, когда он вошел: Дэвид скорее умрет, чем напялит на себя такое. Этот дурной вкус в одежде умиляет и даже как-то обнадеживает.

– Боюсь, это ничего не доказывает, – говорит Саймон после долгой паузы.

Он словно бы извиняется.

– Родители часто зовут детей не одним, а несколькими прозвищами, к тому же прозвища могут меняться со временем. То, что ваш муж сказал о себе «я», тоже вполне нормально. Даже если обычно он называет себя «папа».

– Не знаю, как вас еще убедить. У меня не хватает слов.

Я грустно умолкаю. Саймон не на моей стороне. На него нельзя положиться. Может, рассказать ему, что я пережила утром, после долгой, бессонной, мучительной ночи? Мне пришлось вымаливать у Дэвида свою одежду, чтобы сходить в туалет. В конце концов он отпер шкаф и выдал мне кургузое, страшненькое зеленое платье, что я не носила уже сто лет.

– Не надо было так распускаться во время беременности, – ухмыльнулся он.

Мне ужасно хотелось в туалет. Спорить было некогда, и я кое-как натянула на себя тесное платье. Мочевой пузырь мог подвести в любой момент, и Дэвид это понимал.

Смеясь над моей беспомощностью, он сказал:

– Хорошо, что ты не сама рожала. Твои бы мышцы не справились.

Наконец он отступил и дал мне выйти из комнаты. Я бросилась в ванную и едва успела добежать.

Нет, не могу себя заставить рассказать Саймону, как Дэвид исподволь истязает меня. Я не готова расписывать собственные унижения, чтобы услышать в ответ, мол, жестокость Дэвида еще не доказывает, что Личико – это не Флоренс. На мне – то же страшное зеленое платье. Дэвид не отдал мне ключи от гардероба, и переодеться не удалось. Если бы я обратилась за помощью к Вивьен, она просто не поверила бы. Она верит Дэвиду, а тот сказал бы, что я сама заперла шкаф и потеряла ключ. Дескать, окончательно спятила.

Мне стыдно, что я вышла на люди таким пугалом. Не сомневаюсь, что Саймон серьезнее отнесся бы к моим словам, если бы одежда сидела нормально. Но Саймон тоже верит Дэвиду.

– Не знаю, что и думать, – признается детектив. – Я еще не встречал таких людей, как вы.

Его лицо запомнилось мне другим. Нижняя челюсть вроде бы массивнее, а нижние зубы, оказывается, неровные – налезают друг на друга. Помню кривой нос, но совсем забыла грубую кожу, слегка бугристую, с широкими порами и шершавую вокруг рта, как у бывалого, жесткого мужика.

Спрашиваю, что он имеет в виду.

– По всему выходит, что верить вам нельзя.

– Это сержант Зэйлер так сказала? – печально говорю я.

До сих пор не могу простить ей, как бессердечно она обращалась со мной в участке.

– Не только она. Есть еще обстоятельства. Вы убеждаете нас, что незнакомец, а может, даже не один, проник в дом, пока ваш муж и дочка спали, и подменил вашу дочь другим младенцем. Муж ничего не услышал. Но кому это могло понадобиться?

– Я не сказала «незнакомец».

– Значит, в деле замешан ваш муж, который и уничтожил все фотографии Флоренс, чтобы подмену нельзя было доказать. Но опять-таки – зачем?

Я говорю, что не имею ни малейшего понятия, но даже если у меня нет готового объяснения, это не значит, что его не существует вовсе. Хочется выть от того, что разжевываешь умному человеку очевидные вещи, которые он обязан понимать лучше меня.

– Никто в округе не заявлял об исчезновении младенца, а у вас прежде были депрессии.

Я задыхаюсь от возмущения, а Саймон спешит извиниться:

– Простите. Я знаю, вы тогда потеряли родителей, но, с точки зрения полиции, у вас уже есть история болезни. И проще всего объяснить ситуацию тем, что вы страдаете какой-то формой…

– … посттравматического бреда? – подсказываю я. – Но вы-то думаете иначе? Как бы вы ни старались себя убедить, ничего не выходит. Поэтому вы сюда и пришли.

Может, если внушить ему эти мысли, он и впрямь начнет так думать. Я готова опробовать любые средства.

– Вообще-то в любом другом случае при таком раскладе меня бы тут не было.

У него огорченное лицо, будто он сильно недоволен собой.

– Тогда почему же вы пришли? – нетерпеливо спрашиваю я.

Этому парню собственные мотивации важнее, чем наше с Флоренс благополучие.

– Интуиция подсказывает, – тихо отвечает он, отводя взгляд. – Но смотрите, что получается. Противоречие, верно? Если честно, я пришел сюда на свой страх и риск.

Он смотрит мне в глаза, будто ожидая какого-то поощрения.

Наконец-то хоть лучик надежды! Может, все-таки удастся заручиться его поддержкой, вопреки всем распоряжениям этой насмешливой Зэйлер.

– Это как у меня с гомеопатией, – поясняю я, изо всех сил стараясь говорить спокойно. – Я знаю теоретическую базу, но это же полная белиберда – только дурак поверит в такую небывальщину. Однако гомеопатия помогает. Я вижу своими глазами и верю в нее, пусть даже теория нелогична и отдает бредом.

– Я был раз на приеме у гомеопата. Больше не захотелось.

Саймон разглядывает ногти на левой руке.

«Да мне плевать! – ору я про себя. – Ты-то здесь при чем?!»

А вслух говорю:

– Конечно, не всем подходит. Бывает, от препаратов симптоматика поначалу усиливается, и многие пугаются. Ну и потом, встречаются ведь и плохие гомеопаты. Прописывают не то или не умеют выслушать пациента.

– Нет, Дэннис превосходно умел слушать. Дело вовсе не в нем, а во мне. У меня поджилки тряслись перед разговором. В конце я просто удрал, так и не сказав, зачем приходил. – Саймон резко обрывает рассказ. – В общем, пустая трата времени. Ну и сорока фунтов.

Я понимаю, что он неуклюже пытается поговорить по душам, но я не дам ему продолжить. Чем быстрее он заткнется, тем скорее мы вернемся к Флоренс. Я уже собираюсь спросить в лоб, будет ли он нам помогать, но тут он опять уходит в сторону:

– Вам нравится ваша работа?

«Сдалась тебе моя дурацкая работа?!»

– Нравилась, даже очень.

– Почему перестала?

– Вот из-за всего этого, – я развожу руками. – Пропала Флоренс. Моя вера в человеческую доброту пошатнулась. Боюсь, я стала слишком циничной.

– Вот уж не назвал бы вас циничной, – не соглашается Саймон. – Думаю, вы многим способны помочь.

Его высказывания и до того казались мне странными. Он судит так, будто хорошо меня знает, хотя сегодня мы встретились лишь в третий раз.

Я не хочу никому помогать, больше не хочу. Я хочу, чтобы Саймон помог нам с Флоренс. Пожалуй, «циничная» – не совсем точное слово. Может, правильнее будет сказать «эгоистичная». Мое терпение лопается.

– Вы будете искать мою дочь или нет?

Фраза сама срывается с языка. Я не хотела, чтобы она прозвучала так агрессивно.

– Я же объяснил…

– Я говорила, что сегодня хотела взять с собой Личико? Мне не позволили.

Я настолько извелась, что уже не в силах остановить поток жалоб. Нервы дрожат как натянутые струны.

– Элис, успокойтесь…

– Если бы Вивьен с Дэвидом взаправду верили, что девочка – это Флоренс, уж они-то, наверное, не возражали бы, чтобы я с ней возилась. Видели бы добрый знак в том, что я хочу взять ее с собой. Та к ведь нет, не разрешили!

Такую жгучую, острую обиду я не могу держать в себе. Как я мечтала побыть наедине с ребенком! Представляла, что ставлю в «вольво» переноску, бросаю в багажник сумку, набитую подгузниками и пеленками, прихватываю бутылочку с молоком, сменный песочник и – трогаюсь… В дороге малышка, скорее всего, уснет. Грудные дети обычно засыпают. Изредка я буду поправлять зеркало, поглядывая на маленькое личико, матовые веки, приоткрытый ротик.

– Вивьен сказала, что я пытаюсь заменить этим ребенком Флоренс, – я со всхлипами изливаю душу Саймону, – она решила, что незачем привязываться к чужому малышу, и сказала, что отпускать девочку со мной опасно. Как будто я могу обидеть беззащитного младенца!

– Элис, вам нужно успокоиться. Попробуйте смотреть на вещи объективно…

Саймон гладит меня по руке. Он почти слово в слово повторяет речи Вивьен. Все кругом такие рассудительные – одна я полоумная.

«Войди в мое положение, – толковала мне Вивьен, – ты говоришь одно, а Дэвид другое. Я вынуждена допустить, что ты лжешь, Элис, или что ты… нездорова. Только не надо так смотреть – ты должна понимать, что я не могу с ходу отбросить этот вариант. Ну и как тебя отпустить одну с ребенком? Ты по собственному опыту знаешь, что малейшие страхи могут разрастись и целиком захватить человека. Если я выпущу этого ребенка из виду, то с ума сойду от беспокойства».

– Если это мой ребенок, я имею право брать его с собой куда захочу! – ору я на Саймона. Я вижу, что на нас оборачиваются, но мне плевать. – Имею или нет?

– Вот вы немного успокоитесь, и тогда, я уверен…

– Они позволят? Ничего подобного! А без их разрешения я никуда не могу ее взять. Они легко меня одолеют. Вивьен гораздо сильнее меня – накачала мышцы в этом проклятом… месте…

Я обвожу руками зал. Ненавижу всех и вся.

– Норовит решать за каждого, любую мелочь. Кроватка, почти все детские вещи. Записала Флоренс в Сиджуикскую школу, даже не спросив меня.

– Уже?

– Еще до родов. Чтоб ни минуты не терять! Там нужно записываться до рождения, не то рискуешь пролететь. Очередь на пять лет вперед, Вивьен талдычит об этом без конца. Я-то, дурочка, думала, что Флоренс сможет хоть немного… просто пожить, что ей пока не нужно ничего… добиваться…

– Вам надо взять себя в руки. – Саймон откашливается. – Ваш муж… случайно вас не избивает?

– Да вы хоть слушаете меня?

Дэвид в жизни не ударит меня. Я уже почти произнесла эти слова, как вдруг поняла, что даже не представляю, на что он способен. Он не такой, как Вивьен, – у той все имеет рациональное обоснование. В ее мире действуют правила и гарантии: стабильность. Она похожа на диктатора, что управляет страной, на главаря мафии. Если ты ее любишь и послушен, то получаешь все мыслимые привилегии.

А Дэвида захлестывают волны эмоций, с которыми он не в силах совладать, и он срывается на окружающих. Теперь я понимаю, что даже его уход в себя после гибели Лоры был своеобразным вызовом.

– Не хочу обсуждать Дэвида, – говорю я Саймону.

Тот вновь гладит меня по руке. В первый раз меня тронуло, но теперь этого мало. Я жду от Саймона реальной помощи.

– Чарли… сержант Зэйлер мне рассказала, что случилось с его первой женой.

Это замечание так поражает меня, что я проливаю воду из стакана.

– Что с вами? Простите, если я…

– Нет-нет, все в порядке. Просто я никак не ожидала, что вы об этом заговорите. Я… пожалуйста, давайте сменим тему.

– Вам нехорошо?

– Голова что-то кружится.

Саймон застал меня врасплох. Я не могу обсуждать смерть Лоры, не готова к этому. Мне нужно подумать, что сказать. Несомненно, все, что я сообщу Саймону, будет передано сержанту Зэйлер. В конце концов, это же убийство. А я уже успела понять, что мои беды сержанта нисколько не волнуют.

– Еще воды? Или, может, на свежий воздух? Надеюсь, я не слишком грубо…

– Нет, все нормально… Правда. И мне пора.

У Саймона звонит мобильник, и он лезет в карман. Странно, почему же так долго молчит мой. Вивьен не удосужилась проверить, все ли у меня в порядке. Ведь я уходила в таком состоянии, что… Пока Саймон говорит (судя по его репликам, кто-то очень хочет видеть его в воскресенье), я лезу в сумку за телефоном – взглянуть, нет ли пропущенных вызовов.

Но телефона там нет. Я переворачиваю сумку вверх дном и вытряхиваю на стол, сердце бешено колотится. Та к и есть: мобильник исчез. Его кто-то забрал. Конфисковал. Встаю и запихиваю вещи обратно в сумку. Пару раз роняю на пол ключи и безутешно плачу. Слезы застят глаза, ничего не вижу. Я падаю обратно на стул. Саймон торопливо бормочет в телефон, что ему нужно идти.

– Давайте я помогу.

Он начинает складывать вещи в сумочку. Я так убита, что даже не в состоянии поблагодарить. Все люди в ресторане смотрят на нас.

– Утром телефон был в сумке. Это Дэвид забрал его.

– Может, вы просто забыли…

– Да бросьте вы! Что еще должно произойти, чтобы вы поверили мне? Что должно со мной случиться? Дожидаетесь, пока меня убьют, как Лору?

Подхватив сумку, я бросаюсь к выходу, на бегу задевая мебель. Наконец-то я на улице. Бегу что есть мочи. Куда – и сама не знаю.

18

6.10.03, 9:05

Саймон недолюбливал Колина Селлерса. Все детективы отлично знали, что, имея жену и двух малолетних детей, Селлерс третий год путается с какой-то Сьюки. Это ее сценический псевдоним, а настоящее имя – Сюзанна Китсон. Селлерс охотно рассказывал о ней без утайки, так Саймон узнал, что Сьюки – певица, выступает в местных ресторанах, а порой на круизных теплоходах. Ей всего двадцать три, и она еще живет с родителями. Во время круизов у Селлерса всегда было мрачное настроение.

Саймон не представлял себя женатым: день за днем, год за годом ложиться в постель и просыпаться с одной женщиной. Пожалуй, такое может и прискучить. Саймон понимал, что тут есть риск влюбиться в кого-нибудь еще. Но все же противно было наблюдать, как Селлерс хвастает каждому встречному-поперечному, что они вытворяют со Сьюки. «Только, чур, ни слова Драконихе», – шутливо предупреждал он после очередной сальной байки, зная, что сослуживцы иногда сталкиваются с его женой на разных сборищах.

Хотя, наверное, ему все равно, узнает ли Стэйси. Саймон не замечал у Селлерса никаких признаков любви, раскаяния, терзаний – вообще сильных эмоций. Как-то раз он спросил Чарли:

– Как ты думаешь, у Селлерса с его любовницей серьезно?

Чарли чуть не подавилась от смеха.

– «Любовницей»? Ты в каком веке живешь?

– А как бы ты ее назвала?

– Ну, не знаю. Телка на стороне. Не думаю, что серьезно. Просто интрижка, к тому же она певица, типа шикарная баба, а таким парням, как Селлерс, нужны статусные подружки. Могу поспорить, у него крохотная шишка. А что бы женщины тебе ни пели, размер имеет значение!

Слушая, как Селлерс докладывает Прусту о работе, что они с Гиббсом провели по делу об исчезновении Элис и Флоренс Фэнкорт, Саймон старался не думать о размерах его члена. Вряд ли Чарли права, а то у Селлерса не хватило бы наглости хвалиться своим прибором. Завидев привлекательную девицу, Колин притворно пугался: «Ой, у меня сейчас как встанет!»

В то утро под пристальным взглядом Пруста Селлерс изображал бьющую через край энергию. Инспектор внимательно слушал отчет, прикладываясь иногда к кружке «Лучший в мире дед». Селлерс вещал постным голосом, словно принял обет целомудрия и вступил в общество трезвости. Воздействие Снеговика можно сравнить с ледяным душем.

– Камера слежения ничего не дала, обыск в «Вязах» – тоже, – частил он. – Мы изучили записную книжку Элис, там в основном старые лондонские друзья. Обзвонили всех, но никто не сообщил ничего полезного. Мобильник, домашний компьютер, рабочий – нигде никаких зацепок. Пока не удалось найти и отца Дэвида Фэнкорта, но мы над этим работаем. Исчезнуть бесследно он не мог.

Слушая скороговорку Селлерса, Пруст моргал и хмурился. Инспектор не доверял тем, кто тараторит. Раз речь полисмена тороплива и сбивчива, значит, есть опасения, что и работа выполнена наспех. Вообще-то Селлерс довольно добросовестный служака, хоть и не самый ретивый. Просто ему не хватает терпения описывать все шаги своего расследования, и он предпочитает с ходу огласить выводы. Саймон знал, что Чарли нередко показывает Снеговику блокнот Селлерса, чтобы доказать, что Колин не халтурит.

Саймон изо всех сил пытался сосредоточиться на совещании, суровом лице Пруста, тошнотворных цветах стен и пола, на своих ботинках – лишь бы не смотреть на большую фотографию Элис прямо перед собой. Все без толку. Даже не глядя на снимок, Саймон видел его мысленным взором. Чуть склонив голову набок, Элис смеется в объектив, волосы собраны в хвост на затылке. Саймон находил Элис прекрасной моделью. Впрочем, нет, не моделью. Дело вовсе не в ее внешности, а в характере, что читался в лучистых глазах. Все дело – в ее душе.

Саймон вспыхнул, устыдившись собственных мыслей. Временами ему казалось, что он слишком приукрашивает образ Элис, а едва Элис объявится, станет ясно, как сильно он в ней ошибался. Нет, все это дребедень. Надо найти Элис, пока не случилось непоправимое. И найти ее должен он, Саймон. Это его задача. Если на ее след вдруг нападет Селлерс или Гиббс, он себе этого никогда не простит.

– Детектив Уотерхаус? – Чеканный выговор Пруста прервал его размышления. – Хотите что-нибудь добавить?

Саймон доложил о своих беседах в Спиллингском центре альтернативной медицины. После чего Чарли подытожила:

– Значит, и тут по нулям.

Зубы у нее были испачканы красной помадой.

– Ну…

Саймон не мог безропотно согласиться с таким выводом. Может, он так размечтался стать для Элис рыцарем на белом коне, что видит зацепки там, где их нет в помине?

– Что «ну», детектив Уотерхаус?

– Кое-что мне показалось странным, сэр. Брайони Моррис, терапевт по эмоциональному раскрепощению, очень беспокоилась о Флоренс, но гораздо меньше – об Элис. Это ненормально. Флоренс она ни разу не видела, а с Элис давно дружит.

– Может, она из тех полоумных баб, что распускают сопли, едва завидят ребятенка? – предположил Селлерс, кивнув с умудренным видом. – Таких ведь полно. Она бы, поди, еще больше распереживалась из-за пушистого котика.

– Обычное дело для женщины, – поддержал его Крис Гиббс. – Они помешаны на детишках.

Гадливо скривившись, Чарли метнула в него убийственный взгляд.

– Я не боюсь показаться сексистом, шеф. Некоторые обобщения вполне правомерны.

– А вы что решили, Уотерхаус? – спросил инспектор Пруст. – Допустим, что эта мисс Моррис не относится к излишне сентиментальным особам, склонным впадать в мелодраматизм из-за детей, как выразился детектив Селлерс.

Пруст многозначительно глянул на Селлерса, и тот опустил глаза, признавая, что начальник превзошел его по части богатства и утонченности лексикона.

Саймон покачал головой:

– Что-то здесь не так. У меня впечатление, что эта Брайони больше волновалась за Элис до ее исчезновения. Но я еще ни в чем не уверен. Пока думаю.

– Что ж, сожалею, что прервал работу великого ума, – съехидничал Пруст.

Последовала тягостная пауза. Саймон твердо решил держать себя в руках.

– Обязательно сообщите мне результаты вашего мыслительного процесса.

– Конечно, сэр.

– У меня версия, – вмешалась Чарли. – Брайони Моррис довольно близко знает Элис Фэнкорт. Элис – целительница-шарлатанка, она сидела на прозаке из-за депрессии и придумала идиотскую историю, что ее ребенок – это не ее ребенок, заставив всю полицию носиться с высунутыми языками.

– Брайони Моррис об этом ничего не знает, – напомнил Саймон, досадуя, что приходится указывать Чарли на хорошо известные обстоятельства. Неужели он здесь единственный, у кого мозги на месте? И потом, Брайони сама – та еще целительница.

– Она работала с Элис больше года, – не сдавалась Чарли. – И, говоря по совести, сэр, на эту женщину достаточно раз глянуть, чтобы понять, что она с придурью.

– С придурью, – медленно повторил Пруст.

– Сумасшедшая, невменяемая и так далее. Я к тому, что любой, кто знаком с Элис Фэнкорт, придет к тому же выводу, что и я.

– Сержант Зэйлер, позвольте напомнить вам, что вы еще не пришли ни к какому выводу, – спокойно заметил Пруст. – Расследование продолжается.

Атмосфера в комнате заметно сгустилась. Все подобрались, боясь сказать или сделать лишнее.

– Разумеется, сэр. Я просто имела в виду, что это объясняет, почему мисс Моррис больше волнуется за Флоренс. Она понимает, что, скорее всего, девочку увезла сама Элис, ведь она неуравновешенная психопатка, такая даже за рыбкой в аквариуме недоглядит, а тут ребенок.

Пруст посмотрел Чарли в глаза:

– Понимаю. Стало быть, версию о похищении Элис Фэнкорт вместе с дочерью третьими лицами мы исключаем? Сержант, эта женщина исчезла среди ночи, не взяв с собой никаких вещей. Без единого фунта и даже без обуви. Как это укладывается в вашу схему?

Остальные детективы внимательно изучали свои туфли. Спасайся кто может.

– Молчание ягнят! – вскипел Снеговик. – Никаких следов взлома, ни малейшего шума. И вот что я хочу спросить: почему вы не разрабатываете Дэвида Фэнкорта как подозреваемого? Причем главного. Почему его имя не написано на этой доске, не обведено кружком и не помечено жирной цифрой «1»? А ниже, под номером «2», – имя Вивьен Фэнкорт? Это стандартная процедура, диктуемая здравым смыслом. Если нет следов взлома, первым делом прорабатываем семью. Не мне вас учить, сержант.

– Сэр, в ходе допроса меня не покидало ощущение, что Дэвид Фэнкорт искренне растерян, – неуверенно промямлила Чарли.

– А мне плевать, насколько он растерян! Первую жену этого парня убили, вторая на прошлой неделе заявила, что он выдает чужого ребенка за своего, а теперь вот испарилась, да и ребенка с собой прихватила. Вокруг этого Фэнкорта столько подозрительных обстоятельств, что мы проявим преступную халатность, если не займемся им самым плотным образом.

Саймон удивленно поднял голову. Ровно то же самое он говорил в пятницу, но Пруст отмахнулся. Какое нахальство: присваивать чужие идеи, даже словом не обмолвившись, у кого их украл! Сукин сын, нечего сказать.

– Да, сэр.

– Так займитесь же им!

– Есть, сэр.

– Сэр… – Саймон откашлялся. – Я думаю, в свете того, что вы сейчас сказали…

«В свете того, что ты нагло украл мою версию и сейчас выдаешь ее за свою собственную, самодовольный лысый говнюк…»

– Что?

– Вам не кажется, что имело бы смысл пересмотреть дело об убийстве Лоры Крайер? Я предлагаю поднять материалы, протоколы допросов и еще раз допросить Дэррила Бира.

– Ушам своим не верю! – вскрикнула Чарли. Ее глаза зажглись возмущением. – Бир сознался. Дэвид Фэнкорт в ночь убийства вообще был в Лондоне. И учтите, сэр, Фэнкорт сам бросил Лору.

Чарли принялась листать блокнот, отыскивая доказательства своей правоты.

– Он говорит, Лора была чересчур властной. Хотела сама все решать еще до рождения ребенка и не давала мужу права голоса. По его словам, Лора была женщина своевольная и пыталась полностью его захомутать. Он терпел, сколько смог, просто стыдился так скоро разводиться, но в конце концов не выдержал. К моменту расставания Дэвид едва мог выносить Лору. Считал ее, цитирую, «физически неприятной и занудной», но ненависти не испытывал. Просто с радостью отделался от нее. Не думаю, что Дэвид кипел такой страстью, чтобы наброситься на бывшую жену с кухонным ножом. Он нашел себе новую подругу – Элис – и был с ней счастлив. Наконец-то у него все складывалось хорошо. Никаких алиментов с него не взыскивали. Крайер зарабатывала кучу денег – гораздо больше Фэнкорта. Зачем ему убивать?

– Так, значит, Дэррил Бир кипел страстью к Лоре? – подначил начальницу Саймон. – Если это он, по-твоему, набросился на нее с ножом.

– Тут совсем другое, и ты, черт возьми, отлично это понимаешь, – огрызнулась Чарли.

– После смерти Лоры к Дэвиду переехал сын.

Пруст наморщил нос, словно детали этого дела были ему скучны и противны.

– Насколько я понял, его мать мечтала стать бесплатной Мэри Поппинс, а Фэнкорт мог спокойно обхаживать новую подружку. Это устраивало всех. По-моему, вполне правдоподобный мотив.

Чарли помотала головой:

– Вы его не видели, сэр. После развода с Лорой он хотел только одного – начать жизнь с чистого листа. Он не стал бы рисковать свободой. А вот Элис Фэнкорт… Могу вообразить, что она взяла на себя такой страшный риск.

– Ах, вообразить, – фыркнул Пруст. – Если бы я захотел привлечь на службу Джона Леннона[19], то нанял бы медиума.

– Сэр, можно мне… – опять встрял Саймон. Чертов Снеговик ждет результатов мыслительного процесса? Что ж, ему представился отличный случай с ними ознакомиться. – Вчера я просматривал материалы по убийству Лоры Крайер…

– Понятно. Только что вы попросили моего разрешения на то, что уже сделали.

Но в голосе Пруста прорезалось любопытство. Тягостная атмосфера чуть разрядилась – это почувствовали все.

– Я отметил некоторые обстоятельства… по-моему, несколько странные. Например, у жертвы не было ни синяков, ни ссадин на руках и ладонях. Если Бир вырывал сумку, а она отбивалась, должны быть следы.

Чарли окаменела.

– Не обязательно, – возразил Крис Гиббс. – Бир мог запаниковать и сразу ударить в грудь. Мы знаем, что так оно и было.

– В таком случае жертва, получив смертельную рану, довольно скоро перестала бы сопротивляться. Почему же на ее теле осталось столько волос и частичек кожи Бира? А под ногтями все чисто?

– Ну, это понятно, – отмахнулась Чарли. – Она же двумя руками держала сумку, которую вырывал Бир. Что же касается волос и частиц кожи на теле, Бир, вероятно, наклонился или присел над трупом. Должно быть, проверял карманы, чтобы не упустить ничего ценного.

– Тогда зачем он отрезал ремешок сумки? – спросил Саймон (этот диалог он уже прокручивал в голове). – Причем с обоих концов. Этого в секунду не сделаешь, если кожа добротная. А ведь жертва, получив смертельный удар ножом, лежала на земле и истекала кровью, так что убийца мог спокойно забрать добычу.

– Может, сумка была надета через плечо, – предположил Селлерс. – Многие женщины так носят. Жертва упала и прижала ремешок к земле. Если убийца был без перчаток, он бы остерегся трогать тело.

– Отрезанный ремешок нашли рядом с трупом, а не под ним, – возразил Саймон, удивляясь, что приходится сообщать столь важные факты Селлерсу, который по этому делу работал. Неужели никто не обратил внимания на эту немаловажную деталь? Да что на них нашло, черт возьми? – Как-то все не стыкуется. Получается, ремешок отрезали специально – чтобы показать, что украдена сумка и что убийство совершил грабитель, которому оказали сопротивление.

Инспектор слушал с озабоченным видом.

– Сержант, я хочу, чтобы вы снова прошлись по этому делу – причем самыми частыми граблями. Поезжайте и навестите Бира. Посмотрим, что скажет этот недоносок. Если верить пресс-службе, история все равно попадет в завтрашние газеты: какой-то настырный щелкопер пронюхал о связи между фамилиями Фэнкорт и Крайер. Если мы не возьмемся за пересмотр этого дела, газетчики нас обвинят в халатности или, чего доброго, в идиотизме. И разумеется, будут правы.

Так вот почему Пруст поменял мнение. Испугался критики со стороны желтой прессы! А старания Саймона тут ни при чем. С тем же успехом, черт подери, он мог бы стать невидимкой.

Пруст многозначительно посмотрел на Чарли:

– Доводы Уотерхауса, по-моему, заслуживают внимания. Вы должны были отработать эту линию.

Чарли вспыхнула и опустила голову. Саймон знал, что ей нелегко будет вернуться к этому делу. Все молчали. Саймон ждал, что Пруст смягчит удар и скажет: «Разумеется, это простая формальность. Как верно заметила сержант Зэйлер, Дэррил Бир виновен по всем статьям». Но если кто и смягчает удары, так только не Джайлз Пруст. Он сказал лишь:

– Сержант Зэйлер, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет. Прямо сейчас.

Чарли оставалось лишь последовать за Снеговиком в его комнатку. Саймон отчего-то почувствовал себя коллаборационистом. Но какого черта? Он всего лишь добавил в расследование крупицу здравого смысла. А Чарли малость сглупила. Не для того ли, чтобы насолить Саймону?

Селлерс пихнул Саймона локтем: – Придется ей не по-детски отсосать, чтобы выпутаться.

19

29 сентября 2003 г., понедельник

После свидания с Саймоном стало только хуже. Паркуя машину, собираюсь с духом и готовлюсь опять войти в это большое и холодное белое здание, где я должна чувствовать себя дома. Из окна детской за мной следит Вивьен. Заметив мой взгляд, она не отворачивается, но и не улыбается, не машет рукой. Ее глаза, словно идеальные камеры слежения, фиксируют каждый мой шаг по дорожке к дому.

Вхожу в двери, а Вивьен уже в передней, – не понимаю, как она могла так быстро спуститься. Вивьен успевает всюду, хоть я ни разу не видела, чтобы она спешила или делала что-то второпях. Из-за спины матери с любопытством выглядывает Дэвид. На меня он даже не смотрит. В нетерпении облизывает губы, выжидая, что скажет мать.

– Где девочка? – спрашиваю я, пугаясь гулкой тишины в комнатах, их кричащей пустоты. – Где она?

В моем голосе – паника.

Молчание.

– Что вы с ней сделали?

– Элис, где ты была? – спрашивает Вивьен. – Я полагала, у нас с тобой нет секретов друг от друга. Я доверяла тебе и думала, что ты мне – тоже.

– О чем вы?

– Ты солгала мне. Сказала, что поедешь в город за покупками.

– Я не нашла того, что хотела.

Жалкая отговорка, я и сама это понимаю. Разве я могу думать о покупках в таком состоянии? Наверное, Вивьен сразу меня раскусила.

– Ты ездила в полицию, правильно? Звонил тот детектив – констебль Уотерхаус. Ты сказала ему, что твой мобильный украли? – Последнее слово она произносит с нажимом.

– Я собиралась пойти в магазин, – торопливо сочиняю оправдания, – но потом в сумке не оказалось телефона.

– Детектив Уотерхаус сказал, что ты вела себя истерично. Он очень беспокоится за тебя. Я – тоже.

Во мне просыпается бунтарский дух:

– Утром телефон был в сумке, и я точно его не вынимала. Это сделал один из вас. Кто вам позволил без разрешения брать мои вещи? Знаю, вы оба думаете, что я не в своем уме, Саймон тоже так считает, но даже у больных есть право распоряжаться личными вещами!

– Саймон, – бормочет под нос Дэвид. Этим его участие в разговоре и ограничивается.

– Элис, ты хоть понимаешь, как безрассудно себя ведешь? Ты сама куда-то задевала свою вещь и первым делом бежишь в полицию! Я нашла твой телефон у тебя в комнате сразу после твоего ухода. Никто его не брал.

– А где Личико? – снова спрашиваю я.

– Давай все по порядку.

Вивьен никогда не следует естественному течению беседы. В детстве она любила каждый день писать для всей семьи программу разговора за ужином. Вивьен и родители поочередно отчитывались об «итогах дня», как она это называла. Вивьен всегда выступала первой и вела протокол в своем блокноте.

– Ладно. Тогда где мой телефон? Могу я его забрать? Отдайте его мне!

Вивьен вздыхает:

– Элис, что на тебя нашло? Телефон я положила на кухне. Ребенок спит. Нет никакого заговора. Мы с Дэвидом очень о тебе тревожимся. Зачем ты нам солгала?

Со стороны – добрая пожилая дама безуспешно пытается урезонить растрепанную дрожащую маньячку в дурно сидящем зеленом платье.

Мозг ноет от усталости, под веки будто песка насыпали, и болят оба запястья – так у меня всегда бывает от недосыпа. Но довольно разговоров! Обхожу Вивьен и взбегаю наверх. Порывисто распахиваю дверь детской, гулко ударяя ею о стену. За спиной шаги на лестнице. Личика в кроватке нет. Поворачиваюсь, надеясь, что она в люльке-переноске, но ее нет нигде.

Мчусь к выходу, но едва добегаю до двери, как снаружи ее захлопывают прямо перед моим носом. В замке поворачивается ключ.

– Где она?! – во весь голос кричу я. – Вы сказали, она спит! Дайте хотя бы взглянуть на нее. Пожалуйста!

Я захлебываюсь криком. Меня всю трясет.

– Элис, – это Вивьен за дверью, бестелесным голосом, – прошу тебя, успокойся. Девочка спит в малой гостиной, с ней все хорошо. Элис, ты ведешь себя как безумная. Я не могу позволить тебе носиться в таком состоянии по дому. Боюсь, как бы ты не сделала чего-нибудь с собой или с ребенком.

Я опускаюсь на колени, прижимаюсь лбом к двери и прошу:

– Выпустите меня…

Бесполезно. Перед глазами всплывает образ Лоры Крайер. Если бы она могла видеть меня сейчас, то надорвала бы живот от смеха.

Свернувшись в комок, я плачу, не утирая слез. Гадкое зеленое платье промокает насквозь на груди. И ведь именно оно было на мне во время нашей единственной встречи с Лорой. В тот день после ее ухода я тоже выплакала все глаза, поняв, какой дурой она меня выставила. Не потому ли я так ненавижу это платье?

Тогда я еще не переехала к Дэвиду и работала в Лондоне. Лора записалась ко мне на прием под именем Мэгги Ройл. Потом я узнала, что так звали ее мать, пока та не вышла за Роджера Крайера. Родителей Лоры я видела на ее похоронах – еще и обиделась, наивная дуреха, на их холодную неприязнь.

На похороны мы с Дэвидом идти не хотели. Это Вивьен настояла. Она тогда очень странно выразилась: «Вы должны хотеть пойти». Правильнее сказать: «Вы должны пойти». Очевидно, Вивьен стремилась подчеркнуть, что важно исполнить долг по доброй воле, а не из-под палки.

Мэгги Ройл была в тот день моим первым пациентом. Она настояла, чтобы я приняла ее рано утром, поскольку в десять у нее совещание на работе. По телефону я спросила, как и любого нового пациента, чем она занимается. Она ответила: «Исследованиями». Думаю, это соответствовало действительности. Лора была ученым – специалистом по генной терапии, но благоразумно не упомянула, что занимается наукой.

И вот она вошла в мой илингский кабинет: аккуратный, неброский макияж, синий костюм от Сен-Лорана – кстати, в нем-то ее и нашли убитой, как рассказывала Вивьен. «Он весь задубел от крови, – поделилась она со мной, а потом, будто вспомнив, добавила: – Кровь очень густая. Как масляная краска».

Вивьен не скрывала своей радости, когда Феликс переехал в «Вязы».

«Он так счастлив здесь! – повторяла она. – И меня просто обожает». Думаю, Вивьен и вправду не в силах понять разницу между общим благом и своим личным предпочтением.

Лора была маленькая, с детскими руками и ногами, но в тупоносых замшевых туфлях на высоких каблуках казалась почти с меня ростом. Меня удивило сочетание оливковой кожи и ярко-синих глаз с ослепительно снежными белками. Из-за таких глаз лицо выглядело едва ли не серым. Волосы у нее были длинные, почти черные и вьющиеся. Большой рот, пухлые губы, прикус слегка неправильный, но это ее не портило. Помню, я сразу отметила, что женщина сильная и уверенная в себе. Мне даже польстило, что такая пришла за помощью. Мои пациенты часто неряшливы и несчастны. Лора была полной противоположностью.

Мы поздоровались и улыбнулись друг другу. Я предложила сесть, и она устроилась на диванчике напротив меня, закинув ногу на ногу и скрестив лодыжки.

Как и любого пациента на первом сеансе, я попросила ее рассказать побольше о себе – все, что она считает важным. Разговорчивых людей проще лечить, поскольку они много сообщают о себе, и Лора была из таких. Постепенно я уверилась, что смогу ей помочь.

Сейчас даже неловко вспоминать. Я сидела, кивала и записывала, а она, должно быть, поражалась, какая же я легковерная идиотка – не знаю, как выглядит Дэвидова жена. Видимо, на то и был расчет: наверняка она подозревала, что едва они расстанутся, как Дэвид уничтожит все фотографии, напоминающие об их браке.

Голос у нее был глубокий и серьезный. Я тогда подумала, что при более близком знакомстве она бы, наверное, мне понравилась.

– Мы недавно расстались с мужем, – начала Лора. – Сейчас как раз оформляем развод.

– Сожалею.

– Не нужно. Мне стало гораздо лучше. Только одного развода мало. Я хочу полностью аннулировать этот брак – взять бы какую-нибудь справку, что мы никогда и не были женаты. Смыть позор, стереть его начисто. Эх, почему я не католичка…

– Долго ли вы были вместе?

Я подумала: может, муж ее избивал?

– Всего лишь одиннадцать месяцев. Мы встречались, я забеременела, и он сделал предложение. Остальное, думаю, ясно. На тот момент мне это показалось отличной мыслью. Я пробыла его женой – или, лучше сказать, он пробыл моим мужем – два месяца, и я ушла.

– Так у вас есть общий ребенок?

Она кивнула.

– И почему же вы… ушли?

– Я обнаружила, что мой муж – бесноватый.

По роду занятий мне часто доводится слышать от людей странные вещи. После Мэгги Ройл у меня в тот же день был пациент, который выходил из себя, если слышал, как его имя произносят незнакомые люди, пусть даже речь шла о другом человеке. Из-за этой фобии бедняга не раз устраивал драки в пивнушках.

Но все-таки я удивилась, услышав от Мэгги Ройл слово «бесноватый». Она выглядела разумной, образованной, элегантной – такие люди не верят в нечисть.

– Я позволила ему видеться с ребенком, но редко и только при мне, – продолжала Лора. – Хочется совсем запретить, но не знаю, как это сделать. Не волнуйтесь, я понимаю, что это вопрос не к вам: вы гомеопат, а не юрист. Юрист у меня хороший.

– Вы сказали «бесноватый»… – неуверенно начала я.

– Да.

– Вы имеете в виду то же, что и я?

Лора посмотрела на меня непроницаемым взглядом.

– Я не знаю, что имеете в виду вы, – наконец ответила она.

– Можете дать определение бесноватости?

– Это когда человек одержим духом.

– Злым?

– О да. – Лора откинула волосы от глаз. – Злейшим.

Среди самых неадекватных пациентов немало таких, что выглядят вполне нормальными, пока не поговоришь с ними подольше. Я решила поддержать игру и узнать как можно больше о фантазиях Мэгги Ройл. Я заподозрила, что у нее серьезное расстройство, которое не лечится гомеопатическими методами. Тогда я просто передам ее психиатру.

– Духом умершего? – спросила я.

– Умершего? – Она рассмеялась и уточнила: – Типа призрака?

– Да.

Тут она подалась вперед и перешла в наступление:

– Вы что, верите в призраков?

Ее тон стал покровительственным.

– Давайте поговорим о том, во что верите вы.

– Я ученый. Я верю в материальный мир.

Как ни странно, но даже в этот момент у меня в голове не замигала тревожная лампочка. Я ни на миг не усомнилась, что дама напротив – моя пациентка Мэгги Ройл.

– Не знаю, верю ли я в гомеопатию, – продолжала она. – Вы ведь должны мне прописать какое-то лекарство?

– Да, но сейчас нам не стоит об этом думать. Давайте сосредоточимся на…

– А из чего состоит это лекарство? Что в него входит?

– Я решу, что вам назначить, исходя из вашего рассказа. – Я сочувственно улыбнулась. – А пока еще рано об этом говорить.

– Я где-то читала, что гомеопатические препараты – обыкновенные сахарные пилюли, растворенные в воде, и, если сделать химический анализ, не обнаружится никаких других веществ. – Она улыбнулась, довольная собой. – Я же говорила, что я ученый.

Мне не понравилось, что она так наседает на меня, и вообще – от нее исходила какая-то злоба. Однако она пришла ко мне на прием, заплатила сорок фунтов за час. А значит, имеет право говорить, о чем хочет и что считает важным. Я решила не тревожиться: некоторых пациентов необходимо убедить в действенности гомеопатии, и лишь тогда они расслабляются.

– Это правда, – согласилась я. – Вещества в гомеопатических лекарствах настолько разбавлены водой, что химических следов изначального агента не остается. Ни кофеина, ни змеиного яда, ни мышьяка…

– Мышьяка? – Лора вскинула тонкие, выгнутые, идеально выщипанные брови. – Как мило…

– Механизм такой: чем сильнее разбавить, тем мощнее эффект. Я понимаю, звучит неубедительно, но ученые только сейчас начинают постигать секрет гомеопатии. Видимо, вода запечатлевает в себе молекулярную структуру исходного вещества. Тут не химия, а, скорее, квантовая физика…

– А по-моему, полнейшая белиберда.

Лора произнесла это так, будто не грубила, а искренне хотела меня развеселить.

– Неужели все лечение сведется к тому, что вы продадите за мои кровные бутылку воды?

– Мэгги…

Я собиралась сказать что-то о ее враждебности, мешающей лечению.

– Меня не так зовут.

Она холодно улыбнулась и сложила руки на груди.

– Простите?

Даже в тот момент я еще не догадывалась, кто передо мной.

– Я не Мэгги Ройл.

– Вы журналистка? – спросила я, испугавшись, что меня взяла в оборот бульварная газетенка. Там ведь никогда не упускают возможности пнуть нетрадиционную медицину.

– Я же сказала вам: я ученый. Вопрос в том, кто же вы. Либо вы искренне верите во всю эту чушь, что навязываете людям, либо наживаетесь на олухах, тайком посмеиваясь. Наверное, неплохая кормушка? Стрижете, должно быть, купоны? Ну, признайтесь. Обещаю никому не рассказывать. Вы шарлатанка?

Я поднялась из-за стола:

– Боюсь, вам придется уйти. – И вытянула руку в сторону двери.

– Значит, ничего не посоветуете? Как мне свыкнуться с мыслью, что из-за мимолетного влечения к Дэвиду я испоганила себе жизнь?

– К Дэвиду? – машинально переспросила я.

Однако насторожило меня вовсе не имя – кстати, вполне распространенное, – а интонация, с какой Лора его произнесла. Будто я знаю, о ком речь.

– Не выходите за него, Элис. Спасайтесь, пока не поздно. И бога ради, не рожайте от него детей.

Наверное, глаза у меня полезли на лоб от ужаса. Все вокруг поплыло. Мой уютный мирок зашатался.

– Вы ведь не шарлатанка? – Лора устало вздохнула. – Просто дурочка. Хорошая новость для Дэвида и очень плохая – для вас.

Я не умею конфликтовать, но твердо решила защищать своих.

– Уходите. Вы солгали и воспользовались моим незлобивым характером…

– Что совсем нетрудно. Уверяю вас, фокус, который я проделала, – это еще цветочки по сравнению с тем, что вам устроят Дэвид и это чудовище, его мать.

– Дэвид любит меня. И Вивьен тоже.

Я покрутила на пальце обручальное кольцо с алмазом и рубином, что некогда принадлежало бабке Дэвида – матери Вивьен. Я так растрогалась, когда будущая свекровь подарила его мне, что расплакалась. Она не хотела отдавать его Лоре, призналась Вивьен, зато подарила мне.

– Мне жаль вас, – добавила я. – Я даже сперва не поняла, о ком речь.

– Дайте лишь срок, – Лора презрительно рассмеялась, – поймете.

Теперь мы стояли лицом к лицу.

– По-вашему, они какие-то персонажи викторианской драмы. Что вам сделали Дэвид с Вивьен, чтобы заслужить такое отношение? Почему вы запрещаете им видеть Феликса?

– Не поминайте имя моего сына всуе! – Ее лицо исказилось от гнева.

– Не иначе, вы боитесь, что Вивьен станет вашему сыну ближе, чем вы?

Каким бы ужасным ни было это происшествие с Лорой, помню, я обрадовалась возможности защитить Вивьен от ее главной хулительницы.

Ведь Вивьен меня защитила, когда один пациент прислал письмо с обвинениями в том, что я подала ему ложную надежду на выздоровление. Она написала черновик ответа, где камня на камне не оставила от его претензий, причем в вежливых и одновременно убийственных выражениях.

– Вас не Вивьен случайно подучила? – съязвила Лора. – Дайте-ка угадаю: я не в состоянии установить крепкую связь с Феликсом, поскольку продолжаю работать, и мне невыносима мысль, что кто-то заполнит ту пустоту, которую я создала в его жизни…

Стафизагрия[20], подумала я. Идеальное средство для столь озлобленного человека, как эта несчастная, заплутавшая женщина.

– Вы и впрямь думаете, что Дэвид и Вивьен – такие чудовища? Но почему? Они кого-то убили? Пытали? Учинили геноцид?

– Элис, очнитесь!

Лора в самом деле схватила меня за плечи и встряхнула. Моя голова безвольно мотнулась, и я вскипела – как эта женщина посмела до меня дотронуться!

– Нет никакого Дэвида. Тот, кого вы называете Дэвидом Фэнкортом, – не человек, а марионетка в руках Вивьен. Вивьен говорит: никаких упражнений во время беременности – и он соглашается. Вивьен говорит: о государственной школе не может быть и речи – и он соглашается. Его собственная личность – это лишь пара недооформленных инстинктов, побуждений и страхов в бескрайнем вакууме.

Распахнув дверь кабинета, я привалилась к ней, ища опоры.

– Уходите, пожалуйста, – попросила я, напуганная ее красочным монологом. Я не поверила, но слова крепко засели у меня в голове.

– Я уйду. – Вздохнув, она одернула жакет и прошагала к дверям, оставляя квадратные следы каблуков на ковре. – Но потом не приходите ко мне плакаться.

Это последнее, что я услышала от Лоры Крайер в тот единственный раз, когда видела ее живой.

После ее гибели – правда, не сразу, а спустя много времени – мне начала сниться ее могила. На серо-зеленом кубе надгробия высечены слова: «Не приходите ко мне плакаться». Но в моих снах люди каждую ночь приходят и рыдают на ее могиле. Друзья, родные, коллеги – огромные бурлящие толпы плакальщиков ежедневно собираются на кладбище и безутешно рыдают, пока у них не распухают лица. Но меня там нет. Только я не хожу и не плачу.

20

6.10.03, 9:45

Войдя в кабинет Пруста, Чарли закрыла за собой дверь. Кровь громко стучала в висках. Чарли так разозлилась, что боялась открыть рот и быстро считала про себя до десяти – снова и снова. Как всегда в подобных случаях, она мысленно повторяла, что пройдет совсем немного времени – и эти события уже не будут казаться катастрофой.

– Садитесь, сержант, – устало сказал Пруст. – Не будем ходить вокруг да около, приступим сразу к делу. Вы позволяете личным чувствам влиять на вашу работу. Я хочу это прекратить.

Чарли не села, а лишь уперлась взглядом в булавку на галстуке инспектора. Ее «личные чувства», как выразился Пруст, в этот момент были канонадой огненно-белых вспышек ярости, все более мощных и смертоносных. Точь-в-точь как год назад после случая у Селлерса. Тогда поступок Саймона не укладывался в голове, а сегодня он снова ударил ее, предал и публично унизил. Ему абсолютно ничего не стоило сначала рассказать все ей, а потом уж выкладывать остальным. Но Саймон переступил через нее и выставил круглой дурой: Чарли сидела, разинув рот, точно безмозглая золотая рыбка, пока Саймон излагал свои глубокие мысли.

– Сэр, вы лично курировали работу моей бригады по делу Лоры Крайер. Вы не хуже меня знаете, что убийца – Дэррил Бир.

Чарли умолкла, переводя дух. Нужно говорить спокойно и уверенно. Пруст должен видеть, что она не оправдывается, а просто напоминает некоторые факты.

– Он признался.

– И вероятно, он виновен, – со вздохом согласился Пруст. – Тем не менее есть смысл перепроверить. Уотерхаус кое-что верно подметил. Например, эта деталь с ремешком сумки. По-моему, она как-то не клеится – нужно скрупулезно во всем разобраться.

Никогда в жизни Чарли не чувствовала себя такой дурой. Конечно, ситуация с сумкой странная. Чарли злилась на себя, что вовремя над этим не задумалась. Ее считали хорошим сыщиком, и не просто хорошим – отменным. Это было ее сильной стороной и компенсацией за личную неустроенность. Утратить единственный предмет гордости было смерти подобно.

– Сержант, на тот момент я был удовлетворен вашей работой, да и сейчас ею доволен: ваша бригада все сделала правильно, – начал Пруст. – Как вы подметили, я лично курировал дело, и мне тоже не пришло это в голову. Экспертиза ДНК, признание подозреваемого, отсутствие твердого алиби, личность Бира и его досье – я все это знаю, не сомневайтесь.

Чарли кивнула, но легче ей не стало. Скорее, наоборот. Пруст по-доброму отнесся к ней. Впервые за годы службы под его началом она услышала в голосе инспектора жалость, и от этого разговор стал еще мучительнее.

– Но теперь, раз эта семья вновь попала в наше поле зрения и Уотерхаус нашел пару… скажем так, нестыковок, нужно пересмотреть все заново, проверить каждый клочок бумаги, каждое алиби еще более тщательно. По словам Уотерхауса, перед тем как Элис Фэнкорт исчезла, она боялась и в чем-то подозревала своего мужа. Считала – он знает, что их ребенка подменили, и умышленно лжет.

– Сэр, но ведь вы были со мной согласны, что эта история с младенцем – полный бред. Вы согласились, что надо ее спустить на тормозах.

Чарли устыдилась своей ноющей интонации, но и то небольшое самообладание, что ей удалось сохранить, понемногу покидало ее. Чарли опасалась, что если Пруст еще раз сошлется на Саймона, будто на какого-то оракула, ее стошнит.

Инспектор сел за стол и соединил кончики пальцев.

– По зрелом размышлении я понимаю, что ошибся, – сказал он, впервые за пятьдесят восемь лет – смиренно. – Учитывая, что эта семья уже известна нам в связи с тяжким преступлением, мы должны были серьезнее отнестись к истории о подмене младенца. Мы могли сделать экспертизу ДНК…

– Могли, – сердито перебила его Чарли, – и через пару недель лаборатория выдаст нам результат, который Вивьен Фэнкорт уже получит в частном порядке! Это ваши слова.

Пруст в упор посмотрел на Чарли:

– Сержант Зэйлер, ваше стремление всегда и любой ценой быть правой, мягко говоря, неуместно. Я могу признать, что был не прав, и вам тоже это не повредит.

Сердце у Чарли упало ниже диафрагмы. Еще одна строчка в списке оскорблений. А ведь Пруст впервые усомнился в собственных действиях и суждениях. Она не удивится, если этот говнюк специально признал свою ошибку, для того чтобы подловить Чарли и показать, что она упертее, чем он.

Чарли не понимала, зачем Пруст старается думать о ней как можно хуже. Она не упряма и не взбалмошна, а просто панически боится выглядеть идиоткой, которая все запорола. Вспомнив свои слова на совещании, она готова была рычать и лупить кулаками по полу. Инспектор прав: она распустилась. Из-за своих чувств к Саймону все видит превратно. Ей нужно побыть одной, и как можно скорее. Следовало загасить злобу на Саймона, а сделать это можно только в одиночестве.

– Я хочу, чтобы вы рассматривали Дэвида Фэнкорта как главного подозреваемого, – продолжал инспектор. – Изучите его со всех сторон, исходя из предположения, что он в чем-то виновен, пока не докажете обратного. И я не хочу, чтобы вы его жалели, решив, что этого милягу изводила сумасшедшая жена, которая и похитила ребенка. Я не желаю, чтобы вы сообщали своим людям собственные «выводы», не имея ни малейших подтверждений. Еще ничего не выяснено, и любые выводы преждевременны. Ясно?

Чарли неуверенно кивнула. Она никогда не плакала при Снеговике и при других офицерах. Если это случится сейчас, она уволится. Без вариантов.

– Передайте материалы по делу Крайер Уотерхаусу. Отправьте его допросить Бира и всех, кого он сочтет нужным. Не принимайте это на свой счет. Просто Уотерхаус не работал по этому делу, а вы, Селлерс и Гиббс работали. Свежий взгляд и все такое.

Пруст побарабанил пальцами по столу:

– Ну?

– Что «ну», сэр?

– Сержант, я не идиот. Конечно, вам хочется, чтобы я подцепил смертельную болезнь и умер в корчах, а вы потом радостно спляшете на моей могиле, но уверяю вас, ваш гнев – не по адресу. Я стараюсь помочь вам работать с большей отдачей, вот и все, а вы сейчас везде видите личные счеты. Станете отрицать?

– Да, – машинально ответила Чарли. На этой службе женщине и без того непросто, и она ни за что не признает, что дала волю эмоциям.

– Вот как? – изумленно поднял брови Пруст.

Чарли поняла, что перегнула палку.

– Нет. Может быть… – начала она, чувствуя, как горят щеки.

Но было поздно.

– Вы хотите, чтобы Элис Фэнкорт оказалась злодейкой в этой пьесе, потому что Уотерхаус к ней неравнодушен. С тех пор как она пропала, он слоняется с туманным взглядом, будто шестиклассник, что вздыхает о девчонке, в которую влюбился в школьном лагере. Он часами сидит, уставившись на ее фото, а вы ревнуете и мечтаете залезть к нему в штаны. Ой, прошу прощения, что оскорбил ваши тонкие чувства. Вы все думаете, что в плане личных дел я оторванный от жизни старикан, который давно женат и забыл, как это все бывает. Но я не хуже других разбираюсь, что к чему. Я слышу те же сплетни, что и все. И дураку понятно, что вас гложет ревность. Считая Элис Фэнкорт истеричной дурой, вы отметаете любые версии, которые с этим не согласуются. Это мешает вам объективно смотреть на вещи.

– А Саймон что, объективнее? – огрызнулась Чарли. – Если вам кажется, что предубеждение у меня, поговорите с Саймоном. Он уверовал, что Элис Фэнкорт святая. Почему же его не вздергивают на дыбу? Это ведь он…

– Хватит! – заорал Пруст.

Чарли охнула от неожиданности.

– Это ниже вашего достоинства. По крайней мере, так должно быть. Я знаю, что Уотерхаус столь же далек от совершенства, как Лэндс-Энд от Джон-о-Гроатс[21], но я не спускаю с него глаз. И если вам так уж хочется сравнивать, по-моему, голова у него затуманена куда меньше, чем ваша.

Чарли будто ударили чем-то тяжелым. «А про подмену блокнота, исписанного враньем, тоже знаешь? – подумала она. – И про две незаконные встречи с Элис Фэнкорт, что железно стоили бы Саймону работы, если б я не бросилась на помощь». И как, мать его, понимать «слышу те же сплетни»? У Чарли заледенела кровь, едва она подумала, что Пруст может знать про тот случай у Селлерса. Раньше ей и в голову не приходило, что Саймон мог кому-нибудь разболтать. Теперь она засомневалась.

А тут еще Снеговик сыпанул соли на свежую рану:

– Видите ли, Уотерхаус наделен одним важным качеством, которого вам, по-видимому, недостает. Он умеет сомневаться в себе.

– Да, сэр.

Чарли никогда еще не было так неловко, стыдно и гадко. Хотелось провалиться сквозь землю. Сомневаться в себе? Должно быть, Пруст говорит о тех редких моментах, когда Саймона ненадолго оставляет его чудовищное чванство.

– Вам надо взять себя в руки, сержант. Вместо того чтобы метаться в поисках виноватых, соберитесь и как следует выполняйте свою работу. Перешагните через эту идиотскую ревность, вы же взрослый человек. Если Уотерхауса вы не прельщаете, ничего не поделаешь. Ладно, я все сказал, тема закрыта, и я вас больше не задерживаю.

Чарли развернулась к дверям. Ее сжигал стыд, причем по нескольким поводам сразу. Она знала, что Селлерс, Гиббс и Саймон еще торчат в кабинете, и сейчас они будут стараться избежать ее взгляда. Подойти к кому-нибудь и как ни в чем не бывало заговорить о работе – просто немыслимо, но иначе все они решат, что Пруст нагнул ее по самое не хочу. Чарли не знала, что хуже.

– И еще, сержант…

– Да?

– Эта женщина из больницы, про которую Элис Фэнкорт сообщала Уотерхаусу.

– Мэнди. Я найду ее.

Если Пруст намерен разбазаривать средства на проверку вздорных домыслов Элис Фэнкорт, мешать Чарли не станет. Пусть разок и он окажется идиотом. Для разнообразия.

– Ведь не будет вреда, если мы сравним образцы ДНК матери и младенца, верно?

Чарли кивнула. А почему бы тогда не взять образцы у всех младенцев, родившихся в больнице Калвер-Вэлли за последний год, – для подстраховки, типа царя Ирода? Обхохочешься, черт возьми.

Чарли аккуратно прикрыла за собой дверь и быстро прошагала мимо детективов, пока никто не успел с ней заговорить. Саймон поднял глаза, Селлерс с Гиббсом не шелохнулись. Чарли ускорила шаг, направляясь в женский туалет – единственное место, где можно скрыться, если Саймон накинется с расспросами. Самая ненавистная фраза – «Ты как?».

Добежав до ближайшей кабинки, она заперлась и тяжело задышала, чтобы хоть немного отпустило. Потом сжала голову руками и разрыдалась.

21

30 сентября 2003 г., вторник

Я сижу в малой гостиной, осоловелая от долгого сна и такая же задурманенная, как была вчера после бессонных суток. Напротив меня – незнакомая врачиха. Представилась она доктором Рэйчел Аллен. Не знаю, верить ли ей. С тем же успехом она может быть актрисой, нанятой Вивьен. Совсем молоденькая высокая женщина с грушевидной фигурой. Короткие светлые волосы и пунцово-розовые щеки. Никакой косметики. Гусиная кожа и светлый пух на пышных голых икрах. Поймав мой взгляд, она всякий раз начинает восторженно сиять. Я знаю, что Вивьен подслушивает за дверью: ей не терпится узнать диагноз, каков бы он ни был.

Доктор Аллен наклоняется, берет мою руку и крепко стискивает.

– Ни о чем не беспокойтесь, Элис, – говорит она.

В жизни не слышала более дурацкого замечания. Кто бы не беспокоился на моем месте?

– Не волнуйтесь, скоро вам станет лучше.

Она проникновенно глядит мне в глаза и протягивает листок с вопросами. Возникает ли у меня желание покалечить себя? Часто – иногда – никогда. Не кажется ли мне, что впереди ничего хорошего? Часто – иногда – никогда.

– Что это? – спрашиваю я.

Мне надо поесть. От голода мутит, словно в желудке шарит когтистая лапа, но так ничего и не находит.

– Это наша клиническая анкета на послеродовую депрессию, – объясняет доктор Аллен. – Понимаю вас: бланки, бланки и еще раз бланки! Я полностью с вами согласна. Но заполните эту дурацкую бумаженцию – и мы нормально поговорим.

– А где доктор Дхосаджи? – спрашиваю я. – Я бы лучше побеседовала со своим врачом.

– Ее нет, поэтому пришла я. Почему вы не заполняете анкету? Есть чем писать?

Порывшись в кармане, она выуживает синюю ручку.

Читаю дальше. В этой анкете все слишком упрощено.

– Это ни к чему, – говорю я. – Вопросы не имеют отношения к моей ситуации, и ответы не внесут ясности.

Доктор Аллен глубокомысленно кивает и наклоняется ко мне:

– Вы плакали сегодня утром?

– Да.

В последние дни я только это и делаю. Я рыдала, когда Вивьен заперла меня в детской.

Свернувшись на коврике и обняв Гектора, плюшевого медвежонка Флоренс, я ревела, пока не уснула. А очнувшись через шестнадцать часов, заплакала снова. Личико я не видела с тех самых пор, как уехала на встречу с Саймоном. Мне дико хочется на нее взглянуть, хоть на минутку, даже если не позволят до нее дотронуться.

– Бедняжка! А часто ли вы плачете?

Доброжелательность исходит от доктора Аллен почти зримыми волнами.

– Часто. Почти все время. Просто у меня забрали дочь, и я не знаю, где она, а мне никто не верит.

– Значит, вам никто не верит?

Доктор Аллен сама вот-вот разрыдается.

– Именно.

– А у вас есть ощущение, что люди и обстоятельства словно сговорились против вас?

– Да, так и есть. Девочка пропала, а я не могу ничего доказать ни мужу, ни полиции. Но это факт, а не ощущение.

Я говорю словно холодная бессердечная машина. У меня было сердце, но его вырвали. Его больше нет.

– Конечно! – убежденно восклицает доктор Аллен. – Я твердо верю, что ощущения и есть факты. На самом деле я очень серьезно отношусь к чувствам пациентов. Я хочу вам помочь. Безусловно, вы вправе чувствовать то, что чувствуете. После родов женщины часто страдают от невыносимой загнанности, отчуждения…

– Доктор Аллен, мою дочь похитили.

Доктор теряется.

– А… что говорит полиция?

– Ничего не говорит. И ничего не делает. Сказали, нет оснований. Мне не верят.

От этих слов ей явно полегчало, и я чувствую, что меня вновь предали. Моя докторша с радостью цепляется за авторитетное мнение.

– У вас усталый вид, – говорит она. – Я пропишу вам снотворное.

– Нет, не надо таблеток. Я проспала больше пятнадцати часов. Я заполню анкету, но принимать ничего не буду. Я не больна. А замученный вид – оттого что переспала. Дайте ручку.

Доктор Аллен протягивает ее, и я вдумчиво расставляю галочки, стараясь казаться совершенно здоровой и уравновешенной.

– Как ваше физическое самочувствие? – спрашивает доктор.

– Иногда голова кружится, все плывет перед глазами.

– Вы принимаете ко-кодамол?[22]

– Да. Это из-за него?

– Очень сильное обезболивающее. Вас когда прооперировали?

– Я больше не буду его пить, – обещаю я.

Сейчас нужна ясная голова. Мне не хотелось принимать аллопатические средства, но Вивьен настояла, и я ей поверила.

– Я принимаю еще два гомеопатических средства – гиперикум и гельсемиум.

– Ничего страшного. – Доктор Аллен снисходительно улыбается. – Пользы от них, конечно, не будет, но и вреда никакого.

«Надменная свинья».

Подаю ей заполненную анкету. Меня ожидает сто очков бонуса: скоро я узнаю, чокнулась ли Элис Фэнкорт.

– Спасибо! – говорит врачиха восторженно, будто ей вручили королевские регалии, и с превеликим усердием, тяжело дыша, читает мои ответы, словно старается найти ключ к неразрешимой загадке. Она чем-то напоминает кобылу.

– А вдруг она больна? – шепчу я. – Я о Личике.

От этой мысли голова идет кругом, сердце заходится от страха и волнения.

– Может, ее потому и поменяли на Флоренс, ведь Флоренс-то здоровенькая.

Я вспоминаю, как у моей малышки брали кровь из пяточки на тест Гатри[23]. Дэвид шутил, что новорожденному, наверное, прокручивают подборку песен Вуди Гатри[24], проверяя, сколько мелодий он узнает. У Флоренс был хороший анализ, с ней все в порядке.

– С виду она здорова, но… возможно… Вы могли бы отправить нас на анализы? Вместе с ребенком – с Личиком?

Я крепко сцепляю руки. Даже дышать тяжело.

– В этом-то все и дело. Если Мэнди или кто-то другой подменил детишек только поэтому, значит, Флоренс сейчас в безопасности! Понимаете мою мысль?

Доктор Аллен смотрит на меня слегка испуганно и бормочет:

– Извините, Элис, я на минутку выскочу, скажу два слова Вивьен.

Если б меня хоть каплю интересовало ее профессиональное мнение, я бы обиделась, что она первым делом сообщает его Вивьен. Но я уверена, что я не сумасшедшая, и мне плевать, что и кому скажет врач. Пусть уходит. Пусть они все уйдут: доктор Аллен, Вивьен и Дэвид. Тогда я возьму Личико и навсегда покину «Вязы». Дэвид больше не будет надо мной измываться. Но я понимаю, что нельзя действовать столь нерасчетливо. Мою машину заметят. Нас с Личиком найдут и привезут обратно.

Из-за дверей слышны голоса.

– Ну-с, – спрашивает Вивьен, – каков диагноз?

– Ой, – восклицает доктор Аллен, – не все с ней ладно.

Ни ее, ни Вивьен ничуть не смущает, что я их слышу. Докторша подробно пересказывает мои слова. Докладывает, будто я хочу, чтобы малышка была больна, и тогда это будет означать, что с Флоренс все хорошо. Но я не желаю зла ничьим детям. Это же очевидно.

– Вот смотрите, – объясняет доктор Аллен, наверняка тыча пальцем в листок. – Вопрос: «Часто ли вам кажется, что вы не справитесь?» Ответ: «Никогда». Для нас это очень тревожный сигнал. Любая только что родившая женщина время от времени боится не справиться. Это норма. А тот, кто отрицает…

– … обманывает себя, – заканчивает Вивьен.

– Ну да. Ей же хуже. Подобные утверждения – слишком тяжкий груз. Рано или поздно где-то произойдет надлом. Какая жалость, – причитает доктор Аллен, – по-моему, Элис нужно показаться психотерапевту или психологу.

Что ж, я бы с радостью. Любой психотерапевт встанет на мою сторону только из цеховой солидарности. Я со всем справлюсь, если хоть кто-то будет за меня. Но Вивьен никогда не доверит мое психическое здоровье специалистам. Она считает, что такие врачи пытаются управлять мыслями пациентов.

– … Похоже, весьма прочно укоренившаяся иллюзия, – продолжает доктор Аллен. Начало фразы я пропустила.

– А почему вы уверены, что это иллюзия? – спрашивает Вивьен.

Сердце бешено колотится. Куда подевалась моя вера в себя, если я готова благодарить за малейший признак поддержки?

– Могу я вас спросить, доктор Аллен?

– Конечно.

– Флоренс с рождения на искусственном питании. Элис не может кормить грудью, понимаете. Ребенок, который сейчас в детской, с аппетитом ест ту же смесь, что давали Флоренс. «Кау энд гейт». Доказывает ли это, что он и есть Флоренс?

Я киваю. Хороший вопрос. Вивьен допускает все возможности и пытается рассуждать логически.

– Ну… (Паузу я расцениваю как размышления доктора Аллен.) – Если с грудного вскармливания резко перевести на искусственное, ребенок, как правило, отказывается. Но если он с самого начала…

– Смеси ведь бывают разные, – нетерпеливо допытывается Вивьен. – Разве ребенок безболезненно переносит их смену?

– Ну… когда как. «Кау энд гейт» – популярная марка. Одни дети соглашаются только на грудное молоко, а другие без проблем едят все, что дают. Но если ребенок нормально ест ту же смесь, что и Флоренс, это еще не доказывает ничего.

Судя по голосу, доктору неловко и не терпится уйти. По-моему, она уже подозревает, что в «Вязах» все помешались.

Их разговор меня обнадежил. Вивьен и доктор Аллен в полной растерянности – точных доказательств нет. Да, я в беде, терплю издевательства мужа, чахну от тоски по дочери, и помощи ждать неоткуда, но, по крайней мере, я знаю правду. И хоть за это можно ухватиться.

22

7.10.03, 14:00

Саймон так и не свыкся с поездками в тюрьму. Он ненавидел стоять в очереди с обычными посетителями. Как это ни мерзко, многие из них прятали на себе – а иногда и внутри себя – капсулы с героином, чтобы в удобный момент передать их под столом своим любимым. Надзиратели, по большей части продажные, знали об этом, но закрывали глаза.

Рядом с Саймоном расположилась стайка худосочных полуодетых девиц: подружки крутых бандитов или, точнее, мелкой швали. Голые ноги посинели от холода. Нетвердо переминаясь на высоких каблуках, соседки Саймона хихикали и перешептывались. Саймон расслышал слово «легавый». Вычисляют и в штатском.

После очереди – досмотр: всех посетителей обнюхивают служебные собаки. Наконец, пройдя все проверки, Саймон прошагал через замызганный зал свиданий во внутренний двор королевской тюрьмы Бримли и приготовился к привычному ору: «Чмо! Падла легавая!» – и грохоту решеток со всех сторон. Повиснув на окнах камер, зэки азартно облаивают всякого пришельца. Что ж, в обозримом будущем им вряд ли светят другие развлечения.

Глядя прямо перед собой, Саймон добрался до дверей тюремного корпуса, и надзиратель провел его в тесную допросную с горчичного цвета стенами и бурым вытертым ковром. Стандартный стол и два стула. Вверху – квадратный черный зрачок видеокамеры, а на столе – массивная пластмассовая пепельница. Любой сообразительный детектив знает: приезжать без курева – зря время терять. Упаковка табаку и книжка папиросной бумаги или пачка «Бенсон-Хеджеса» – все зависит от твоей щедрости. Зэки этого ждут, как официанты чаевых: на усмотрение, но приветствуется.

Саймону было неуютно и противно. Воняло застарелым потом и въевшимся в стены дымом. Был еще солоноватый запах секса, но Саймон старался его не замечать. Он только утром принял душ – даже в этой обстановке ему хотелось быть чистым.

«Куда тебя занесло?» – спрашивал он себя. Тоскливо думать, что это и есть его среда. Бездонная пропасть пролегла между ним и Элис Фэнкорт. Саймон вспоминал, какой увидел Элис впервые: она стояла, выпрямив спину, наверху винтовой лестницы, потом сидела на бежевом диване, рассыпав по подушкам длинные золотистые волосы. Элис не должна жить на одной планете со всеми этими мерзавцами, что сидят здесь. Саймон не знал, кого имеет в виду – Бира или себя.

Чарли, не глядя в лицо и без тени улыбки, проинструктировала Саймона: допросить Бира об орудии убийства и сумочке убитой. Что бы ни сказал ей Пруст с глазу на глаз, это подействовало. Чарли нарочито демонстрировала новый сознательный подход. На доске в комнате детективов появилась огромная единица, и рядом стояло имя Дэвида Фэнкорта. При каждом удобном случае Чарли громко заявляла, как важно пересмотреть дело Крайер. Саймона ее фокусы не обманывали, и он сомневался, что на них поведется Пруст. Чарли уже не впервые прибегала к подобной тактике: всем видом показывала, что ей претит эта дурь, но не оставляла шансов придраться к своим действиям.

Это по-детски и недостойно. Но больше всего Саймона злило, что, похоже, именно его Чарли считала главным врагом. Саймон терялся в догадках, чем же он ее обидел. Всего лишь высказал пару дельных мыслей по расследованию убийства Лоры и мог рассчитывать на похвалы, завистливое восхищение, жаркие споры. Но вместо этого Чарли вообще перестала на него смотреть и разговаривала с ним так, точно читала с телесуфлера. Селлерс с Гиббсом, казалось, ничего не замечали, с ними-то она была само очарование. И это только оттеняло ее враждебное отношение к нему, Саймону.

Он не раз слышал, что женщины – взбалмошные создания, но думал, что к Чарли это не относится. Должна же она понимать, что в той выволочке, которую устроил ей Снеговик, никто не виноват. До беды ее довело собственное легкомыслие и те глупости, что она городила на совещании. Это были не рассуждения полицейского, а бабьи сплетни.

Распахнулась дверь, и в тесную вонючую каморку вошел молодой зэк. В спину его подталкивал еще более юный надзиратель. Саймон не сразу признал Дэррила Бира: конский хвост сменился ежиком, и парень заметно набрал вес. На воле это был чахлый шибздик, и видом, и повадками похожий на беспокойного грызуна, что вынюхивает объедки. Теперь же он раздобрел и больше напоминал рядового обывателя – мужичка, который по субботам ходит по магазинам, присматривает садовую мебель, электроинструмент и закупает растопку для мангала.

Саймон представился. Бир в ответ пожал плечами. Ему совершенно до лампочки, кто его посещает и с какой целью. От полицейского в любом случае ничего хорошего не жди.

– У меня есть несколько вопросов по поводу убийства Лоры Крайер, – приступил к делу Саймон.

– Неумышленного, – на автомате поправил Бир и сплел на животе волосатые пальцы со словом УБЕЙ. Роба ему была тесновата, и валик бледной плоти свисал над ремнем.

– Пырнуть женщину кухонным ножом и бросить истекать кровью – самое настоящее убийство.

Бир и ухом не повел.

Саймон вынул из кармана пачку «Мальборо» и зажигалку. Бир потянулся к ним, закурил, неторопливо, со смаком затянулся, потом – еще.

– Так это ты сделал?

Бир удивился, а потом повеселел.

– Прикалываешься, начальник?

Саймон покачал головой.

– Я вину признал, разве нет?

– А куда ты дел сумочку убитой? И нож?

– Ты хоть что-нибудь знаешь про Лору Крайер? – спросил Бир. – Про ее работу? – и он заговорил легким светским тоном: – Если б она осталась в живых, могла бы сейчас создать лекарство от рака. Может, когда-нибудь его создаст ее лаборатория, а ведь работу начала доктор Крайер. Ты знаешь, что это она уговорила Морли Ингланд вложить миллион долларов в «БиоДиверс» – финансировать исследования? Она могла бы прославиться. И я, кстати, тоже.

– Куда ты дел сумочку и нож?

– Не помню.

Бир осклабился, радуясь, что хрен с него что возьмешь, и почесал заголившееся брюхо длинными ногтями. Л-Ю-Б-И – прочитал Саймон.

– Выкинул. Зачем вам теперь понадобилось?

– Ты вообще помнишь, как ударил Лору Крайер ножом?

Поведение Бира начало злить Саймона. В животе будто разгорались угли. Только из-за Бира или они тлели и раньше? Как-то Чарли посоветовала ему представлять, что берешь огнетушитель и заливаешь пламя. «Представь мокрую пену, – говорила она, – чтобы сами слова казались волглыми». Сейчас рецепт подействовал. Неужели благоразумная дама, что давала этот совет, и вздорная старшеклассница-переросток, которая металась сегодня по комнате следователей, – одно и то же лицо?

– Получается, что ударил, – ответил Бир. – Там все улики налицо.

Иронически растягивая слова, он явно провоцировал Саймона.

Та к и напрашивается, чтоб ткнули харей в пепельницу. У Саймона зачесались руки.

– Слушай, ты, мудило. Пропали без вести молодая мать с ребенком. Младенцу нет и месяца. Если расскажешь, как было, мы их быстрее найдем.

В детстве Саймон намыливал рот всякий раз, когда случалось выругаться при матери. На службе другие полицейские обыденно сквернословили, но Саймон употреблял бранные слова только по делу и осмысленно. Смаковал каждое ругательство из того мира, где его родителям нет места.

Бир пожал плечами:

– Ты теряешь время, начальник. Не иначе, твоя молодая мать с ребенком давно на небесах.

Саймон глубоко вдохнул. Неправда. Неужели и Чарли так думает? Почему у него не хватает смелости спросить? Перед самым исчезновением Элис пристыдила Саймона, указав на его никчемность. Чтобы не думать о том, что разочаровал Элис, Саймон твердо решил не сомневаться, что она жива, – ведь она же верила в него. Это позволяло оттянуть время и отсрочить развязку.

– А по-моему, все было вот как, – начал Саймон. – Адвокат посоветовал тебе пойти на сделку с полицией. После экспертизы ДНК ты влип. Адвокат сказал, что если не признаешься, то получишь пожизненное. Присяжные нипочем не поверят такому подонку, как ты.

Заметив беспокойство, промелькнувшее в глазах Бира, Саймон продолжил:

– Невиновный в большинстве случаев возмущается и пытается оправдаться. Но это ведь средний класс, к нему неплохо относятся в обществе. А о твоем происхождении, Бир, я знаю – смотрел материалы дела. Бедность, неполная семья, улица, растление… Когда за плечами такая жизнь и адвокат говорит, что надо взять на себя чужие делишки, ты соглашаешься, верно? Потому что подобная херня всегда случается с таким отребьем, как ты, причем на каждом шагу.

– Это из-за отребья вроде тебя у наших такая жизнь! – С Бира наконец-то слетело благодушие.

Странно он выразился, подумал Саймон, что еще за «наши»? Ни жены, ни детей у Бира нет. Может, он имел в виду уголовников – особый класс, принадлежать к которому почетно? Или изгоев общества в целом?

Саймон наклонился к Биру:

– Слушай меня. Если это не ты убил Лору Крайер, тогда я знаю кто. Испорченный мальчик, что живет в большом доме с богатой мамочкой. Вот кому ты помог уйти от ответа.

– Никому я не помогал.

Снова непрошибаемая физиономия.

– За несколько недель до убийства тебя пару раз видели в саду «Вязов». Что ты там делал?

– В саду чего?

– «Вязов». Там, где убили Крайер.

– Доктора Крайер, с вашего позволения. Хотя для вас она просто гребаный труп…

– Что ты делал в «Вязах»?

Бир пожал плечами:

– Не помню.

– Если боишься, что накинут срок за самооговор, то можешь расслабиться. Тебя-то, конечно, обвинят, но с учетом уже отбытого… Или дрейфишь, что слишком рано выйдешь? Ты ведь нажил пару-тройку врагов, когда решил помогать легавым и продал всех бывших дружков, верно? Испугался, что за стенами тюряги недолго будешь солнышку радоваться?

– Кто здесь пересрал, так это ты, умник.

Бир вытащил еще одну сигарету из пачки и закурил. По его физиономии ничего нельзя было понять.

– На тебя заимели зуб, и они никуда не денутся ни через пять лет, ни через шесть, ни через семь, – наседал Саймон. – Когда бы ты ни вышел, тебе не обойтись без нашей защиты.

Так что на твоем месте, – он взял со стола пачку «Мальборо» и спрятал в карман, – я бы уже начинал думать, как поступить, чтобы мы захотели тебе помочь.

Бир выпустил облако дыма и сощурился:

– К следующему разу ты уж постарайся выучить, кем была Лора Крайер и чем она занималась. Тебе надо меня расколоть из-за другого дела, которое вообще не касается ни Лоры, ни меня.

«Лора». А ведь Бир ее даже не знал. Давно ли Саймон перестал думать об Элис как о «миссис Фэнкорт»? Интерес к человеку не обязательно подразумевает фамильярность.

– На правду ведь тебе насрать? Ты просто хочешь, чтобы я сказал то, что нужно.

– В каком смысле?

– Чтобы все маленькие мусорята зажили счастливо. Тут и сказочке конец.

Да уж, конец. Сколько Саймон ни бился, он не вытянул из Бира больше ни слова.

23

1 октября 2003 г., среда

Cо сдавленным стоном открываю глаза. Просыпаться – настоящая мука. Снова ныряешь с головой в неотступный кошмар. Дэвида на кровати нет. В дверях стоит Вивьен: черный брючный костюм и серая водолазка. На лице, как всегда, легкий макияж. Улавливаю запах духов «Мадам Роша». Кажусь себе грязной и скверной. Я не мылась и даже не умывалась с понедельника. Волосы спутались, во рту сухо и гадко.

– Ну как, выспалась, тебе лучше? – спрашивает Вивьен.

Я не отвечаю. От слабости не могу открыть глаза, веки как свинцовые. Но не от лекарств, а от переживаний. После беседы с доктором Аллен я перестала пить ко-кодамол.

– Не хочешь искупаться, полежать в ванне? – предлагает Вивьен, натянуто улыбаясь.

Трясу головой в ответ. Пока она здесь, я не могу выбраться из постели.

– Элис, мы все страдаем – не одна ты. Но что бы ни случилось, надо оставаться цивилизованными людьми.

Слышу голос Дэвида, он в детской оживленно рассказывает что-то Личику, а вот мне о счастье заказано и думать. Я чувствую себя отверженной.

– Я хочу ухаживать за ребенком, – говорю я, и слезы, как ни стараюсь их удержать, текут по щекам. – Почему мне нельзя? Дэвид и близко не подпускает меня к маленькой.

Вивьен вздыхает:

– Девочка здорова, а Дэвид просто волнуется за тебя, вот и все. Элис, тебе не кажется, что сейчас пора за собой поухаживать? Ты столько вытерпела в эти дни.

Мне неловко от ее сочувствия.

– Долгие роды, потом экстренное кесарево сечение. По-моему, ты сейчас берешь на себя непосильный груз.

То же самое она говорила, когда я пожаловалась, как мне тяжко после смерти родителей. «Не противься горю, – сказала она тогда. – Прими его и подружись с ним. Впусти в свою жизнь и позволь оставаться сколько понадобится. Придет время, и ты сможешь с ним совладать».

Этот совет оказался самым мудрым. Все вышло так, как говорила свекровь.

– Сегодня я возьму малышку с собой, – сообщает Вивьен. – Мы отвезем Феликса в школу, а потом пройдемся по магазинам.

– Вы не хотите оставлять ее здесь, потому что не доверяете ни Дэвиду, ни мне.

– Детям необходим свежий воздух, – твердо говорит Вивьен, – он им полезен. А тебе нужна горячая ванна. Сама знаешь, совсем иначе себя чувствуешь, когда искупаешься и наденешь свежую одежду. Твои беды никуда не исчезнут, но ты словно другой человек. Если, разумеется, у тебя сейчас есть силы. В противном случае это лучше отложить.

Конечно, Вивьен хочет, чтобы я ее любила. Более того, она считает, что у нее есть право на мою любовь. Она помнит лишь о добре, что делала мне все эти годы, и забывает о том, что вчера заперла меня в детской и обращалась со мной будто с помешанной, расшатывала мою психику.

Я поворачиваюсь на бок – спиной к ней. Поняв ее мотивы, я чувствую себя дурой. Если бы я впрямь повредилась в уме, Вивьен это только на руку. Лучше бы помешалась – это означало бы, что и Флоренс никуда не исчезала. Я сразу вспоминаю благожелательную докторшу Аллен, которая решила, что я обрадуюсь болезни чужого ребенка.

– Ладно, тогда отдохни.

Вивьен твердо решила быть снисходительной к моей апатии. Наклонившись, она чмокает меня в щеку:

– Пока, дорогая, до скорого.

Закрыв глаза, начинаю считать про себя. Вивьен берет малышку с собой. Любой, кроме меня, может пойти куда захочет. А если я скажу, что собираюсь погулять с ребенком, меня непременно остановят.

Хлопает входная дверь, через несколько секунд слышу гул двигателя и, открыв глаза, смотрю на часы: без четверти восемь. Уехала. Слезаю с кровати и бреду к лестнице. Кажется, будто я пролежала не один год. Тру носком ноги серо-бурый шерстяной ковер с плотным ворсом и смотрю на длинные ряды белых дверей по обеим сторонам коридора. Это похоже на сон, где много загадочных комнат, и за каждой дверью таится свой сюжет. Почему так тихо? Где Дэвид?

Дверь в детскую приоткрыта. Что сделать сначала, сходить в туалет или прокрасться в комнату дочери? Тут и раздумывать нечего!

Вхожу осторожно, словно ступаю на запретную территорию, и подбираюсь к пустой кроватке. Склоняюсь над ней и вдыхаю запах грудничка – свежий сладкий аромат. Тяну за шнурок улыбчивое солнышко над кроватью. Звучит музыка: «Где-то по-над радугой»[25]. У меня сердце обрывается. Осталось лишь надеяться, что Флоренс страдает гораздо меньше моего.

Сдвигаю дверь стенного шкафа и трогаю стопки свежевыстиранной детской одежды, розовые, белые, желтые волны воздушной шерсти и флиса – мягкие, как облака. Но вместо умиротворения ощущаю лишь еще более острое горе.

Закрываю шкаф. Пора уходить. В этой комнате мне еще хуже. Однако я все медлю, хоть и в туалет уже не терпится. Если существует детская, значит, у меня есть драгоценная малышка. Все эти вещи связывают нас. Я сажусь в кресло-качалку в углу. Ведь я, дура, мечтала, как буду кормить в нем свою доченьку! Глажу мягкого вислоухого зайца Монти. Каждой клеточкой тоскую по Флоренс.

Наконец мочевой пузырь раздувается так, что вот-вот лопнет. Оставляю дверь в том же положении, в каком была, и тут же понимаю, что ведь никто прямо и не запрещал мне входить в детскую. Может, у меня начинается паранойя?

– Дэвид! – кричу я с лестницы.

Тишина. Меня охватывает ужас. Они все ушли навсегда. Я одна. И все время была одна.

– Дэвид?! – зову уже громче.

В ванной никого. Собираюсь поднять крышку унитаза и вдруг замечаю, что ванна наполнена водой – чистой и прозрачной, ни пены, ни масла. Мы с Вивьен обычно добавляем ароматические соли или масла, хотя бутылочки свекрови намного дороже моих. Прежде я так любила эту ванну – большую, старинную, эмалированную, кремово-белого, как здоровые зубы, цвета. В ней легко помещаются двое. Мы с Дэвидом иногда залезаем в нее вместе, если Вивьен уходит хотя бы на час. Точнее, залезали.

Интересно, в чем дело? Раньше Дэвид всегда спускал после себя воду и ополаскивал ванну. Для Вивьен это вопрос воспитания. Осторожно опускаю руку. Холодная. И абсолютно прозрачная. Никакого мыла. Почему Дэвид мылся без мыла, да еще и не слил воду?

От громкого стука за спиной охаю и резко оборачиваюсь. Дэвид ухмыляется. Захлопнув дверь, он приваливается к ней, сунув руки в карманы джинсов. По его лицу я вижу, что попалась в ловушку. Должно быть, он подкарауливал за дверью, выжидая момент.

– Доброе утро, дорогая, – шутливо говорит он. – Я набрал тебе ванну. По-моему, очень любезно, учитывая твое поведение.

Мне страшно. Раньше он мучил меня со злобным упрямством, а теперь весело дурачится. Такая перемена только к худшему. Либо ему вовсе наплевать на мои чувства, либо он неожиданно для себя вошел во вкус: ведь садистом он стал от обиды, но теперь ему это доставляет удовольствие.

– Уходи, не трогай меня.

– «Не трогай меня», – передразнивает Дэвид, – как мило. Я всего лишь набрал тебе ванну, чтобы ты как следует отмокла и расслабилась.

– Она холодная.

– Элис, ложись в ванну. – В его голосе слышна угроза.

– Нет! Мне в туалет надо.

Чувствую, что терпеть уже не могу.

– Я тебе не мешаю.

– Я не буду, пока ты здесь. Уйди, оставь меня в покое.

Дэвид не двигается с места. Мы в упор смотрим друг на друга. Глаза у меня сухие, в голове будто вата.

– Ну же? – спрашивает Дэвид. – Чего ждешь, давай!

– Чтоб ты сдох, – выдавливаю из себя.

– Эй, что за выражения!

Итак, выбора не осталось, вытолкать Дэвида за дверь у меня не хватит сил. Я сейчас умру. Делаю шаг к унитазу, но Дэвид неожиданно срывается с места и заступает мне путь.

– Извини, – говорит он, – ты отказалась, теперь поздно.

– Что?!

Ясно, что действует он по плану. Наверняка заранее просчитал каждый эпизод этого кошмара, подобрал каждое слово. Никто не способен на ходу придумать такое глумление.

– Ты меня оскорбила. Значит – сразу в ванну.

– Нет! – Впиваюсь ногтями в ладони. – Я не полезу в воду. Уйди с дороги, пусти меня в туалет!

– Ты знаешь, Элис, я ведь могу сделать так, что ты никогда больше не увидишь Флоренс, – спокойно говорит Дэвид. – Это нетрудно. Совсем не трудно.

– Нет! Пожалуйста, не надо! Обещай, что ты этого не сделаешь.

Ужас леденит кровь и сковывает тело. Судя по тону Дэвида, он и вправду готов на такую подлость.

– Да, Элис, я могу ударить тебя больнее, чем ты меня, и ударю. Гораздо больнее. Не забывай об этом.

– Так, значит, ты знаешь, где Флоренс? Что с ней, Дэвид? Скажи, прошу тебя! Она в безопасности? Где ты ее прячешь? Кто за ней присматривает?

Дэвид молча разглядывает собственные ногти. Я чувствую, как меня начинает трясти. Мой муж утвердился в новой чудовищной ипостаси: освоился с ролью мучителя и наслаждается ею. Наверное, так оно и бывает. Ведь всякие зверства творятся не сами по себе – их совершают люди. Что-то же доводит человека до подобных поступков. Всему есть объяснение.

Даже теперь я надеюсь, что все еще наладится. Наверное, я на самом деле сошла с ума. Представляю, как Дэвид подходит ко мне и растерянно говорит, будто уцелел в страшной катастрофе: «Не понимаю, что на меня нашло». Если он объяснит все наваждением, временной одержимостью, я, наверное, прощу его. Былая любовь к Дэвиду по-прежнему жива, она шевелится где-то в глубине души и диктует ход моих мыслей, – так старые обои бугрятся под слоем свежей краски.

Мне нужно продержаться совсем немного. После той ужасной угрозы, которой оглушил меня Дэвид, я не имею права рисковать. Если никак иначе Флоренс не спасти, придется жертвовать собственной гордостью и человеческим достоинством. Ноги дрожат. Адреналин зашкаливает. Сдерживать позывы мочевого пузыря и кишечника больше нет сил.

– Ладно, только не трогай Флоренс. Я сделаю все, что ты хочешь.

Дэвид брезгливо морщит нос:

– Не трогай? Ты намекаешь, что я могу обидеть родную дочь?

– Нет, прости. Прости за все. Скажи, что ты хочешь от меня.

Кажется, он немного смягчился.

– Снимай рубашку и полезай в ванну, – медленно и терпеливо, будто идиотке, объясняет он. – Лежи там, пока я не разрешу вылезти.

Я повинуюсь и, чтобы как-то отвлечься, затягиваю про себя «Увядшую розу», которую пела мне в детстве мама. Ступаю в воду, ноги до самых коленей сводит холодом. Дэвид приказывает сесть. Я сажусь, и сердце замирает от ледяного объятия. В холодной воде мой организм ведет себя так, как я и боялась. На это, несомненно, и рассчитывал Дэвид. Меня захлестывает такой мучительный стыд, что пару секунд я просто не могу дышать. Впервые в жизни понимаю, почему людям иногда хочется умереть.

Когда снова слышу голос Дэвида, он доносится словно издалека.

– Какая мерзость, – говорит он. – Посмотри на себя. Что ты наделала? В жизни не видел такой пакости. Что ты скажешь в свое оправдание?

– Прости.

Я заикаюсь, дико стуча зубами.

Дэвид стоит надо мной, сложив руки на груди, качает головой, упиваясь моим унижением.

– Зря я на тебе женился. Ты всегда была для меня второй после Лоры. Ты это знала?

– Пожалуйста, выпусти меня, – шепчу я и судорожно трясусь. – Я окоченела, мне больно.

– Признайся, что налгала про Флоренс, – приказывает Дэвид. – Ты должна сказать маме и полиции, что выдумала всю эту историю. Поняла?

Утыкаюсь лицом в колени. Он требует от меня невозможного, но я боюсь сказать «нет». Вдруг он придумал наказание еще хуже? Вдруг он исполнит свою угрозу и сделает так, что я больше никогда не увижу Флоренс? Я подозреваю, что для Дэвида главное удовольствие – сами угрозы, психологическое давление, но рисковать нельзя.

Дэвид со вздохом усаживается на крышку унитаза.

– Я не злой человек, Элис. Я тебя хоть пальцем тронул? В смысле, бил?

– Нет.

– То-то же. Я вполне благоразумный человек. Мне не хочется так с тобой обходиться, но ты не оставляешь мне выбора.

Он сидит и разглагольствует, оправдываясь за свои действия и переключаясь изредка на оскорбления и насмешки. Я подтягиваю колени к груди, но он тут же говорит: «Нельзя». Я должна вытянуть ноги и не закрывать руками грудь. Делаю, как он велел, но остальное пропускаю мимо ушей. Слышу только бессердечные глумления человека, которым всю жизнь помыкает мать. Я представляю себе цветок, что подвязали к рейке, чтобы он тянулся в нужном направлении. Это и есть Дэвид. Но сейчас он упивается властью – буквально обжирается ею, как голодный, боясь, что новый случай представится еще не скоро.

Я не знаю, долго ли он намерен держать меня в ледяной загаженной воде. Пока тело окончательно не занемеет? Пока не потеряю сознание? Я чувствую себя животным. Нет, еще хуже. Я полное ничтожество. Сама во всем виновата. Ни с кем другим такого не может случиться, нигде и никогда. Я последняя дрянь – не сумела защитить собственную дочь.

Наконец Дэвид со вздохом отпирает дверь:

– Надеюсь, сегодняшний урок пойдет тебе на пользу. И не мешало бы тебе вымыться. Да и ванну помыть. Не забывай: в этом доме ты гостья.

Он уходит, насвистывая.

24

8.10.03, 14:40

Саймон долго петлял по проселочным дорогам, следуя черно-белым фанерным указателям, пока не добрался до деревни Хэмблсфорд, где жили родители Лоры Крайер. Из участка он сбежал на полчаса раньше обычного. Лучше уж поболтаться возле дома Крайеров, чем провести лишнюю минуту с Чарли.

Все утро она доставала его как могла.

– Могу поспорить, у нее огромные буфера и классная задница, – взялась она рассуждать о Сьюки Китсон, подружке Селлерса. – А Стэйси уже двоих родила. Колин, поди, болтается в ней, как пестик в ступе.

Саймон расслышал в ее голосе пугающие нотки. Если Чарли опускается до анатомии, пора сматывать удочки. Она зубоскалила о женских прелестях нарочно, чтобы действовать на нервы Саймону, а он злился и корчился. Саймон боялся, что Чарли намекает на его позорную трусость в гостевой у Селлерса.

Если она не остынет, придется эту проблему как-то решать. Чарли должна направлять Саймона, а на деле ее придирки и насмешки не дают ему сосредоточиться на работе. Он уже устал представлять этот треклятый огнетушитель с мокрой пеной и еле удерживался, чтобы не наорать на Чарли или не влепить ей затрещину. «Нет, дело тут в другом, – говорил себе Саймон. – Или все же в этом? Но почему вдруг сейчас?» Он не понимал, чем вызвано это внезапное и резкое напряжение между ним и Чарли. До последнего времени, при всех трениях, они оставались добрыми друзьями. Вообще говоря, Чарли и была его единственным настоящим другом – он понял это лишь теперь, задумавшись об их отношениях. Саймону не хотелось ее терять. Кто у него останется? Селлерс с Гиббсом? Ну и сильно ли они расстроятся, если больше никогда его не увидят?

Утром Чарли открыто потешалась над Саймоном, потому что он ничего не вытянул из Бира.

– Бедняжка! Вот так бьешься, стараешься исправить ошибку правосудия, а какой-то грязный козел пускает псу под хвост все твои усилия. Знаешь, как обычно говорят: «Не хочу напоминать, но я предупреждал». Та к вот, я тебе с радостью напоминаю, что я предупреждала.

Саймон не сдавался, хотя поездка в Бримли и не принесла успеха. Он не оставлял надежды, что когда-нибудь Бир расколется. Просто ему нужно вдоволь натешиться своей маленькой властью, заставить Саймона от души попотеть.

У Дэвида Фэнкорта надежное алиби. Они с Элис были в Лондоне, смотрели «Мышеловку»[26]. Несколько свидетелей подтвердили, что в тот вечер пара действительно была в театре. «Слишком удачное совпадение», – решил Саймон, как следует поразмыслив. Паркуя машину напротив центрального парка Хэмблсфорда, у военного мемориала, он даже поймал себя на мысли, что пьеса с таким содержанием могла быть выбрана неслучайно. Дэвид Фэнкорт – умный человек. Он пишет изощренные компьютерные игры и довольно мстителен, Саймон видел это собственными глазами. Фэнкорт мог повести невесту на пьесу о загадочном убийстве в тот самый вечер, когда его бывшую жену должен прикончить нанятый им подонок.

Не заплатил ли он и впрямь Дэррилу Биру? Может, они оба виновны в убийстве? Саймон обсудил бы эту версию с Чарли, если бы не внезапный разлад. Вместо Чарли он попробовал телепатически связаться с Элис. Он, конечно, в грош не ставил подобный вздор, но все же… Иногда Саймон чувствовал, как Элис незримо наблюдает за ним, спокойно ожидая, когда он разыщет ее малышку. Элис верила – во всяком случае, поначалу, – что это ему под силу. Осталось лишь найти Флоренс, а потом Элис, и тогда она поймет, что не ошиблась в нем. Задумавшись, что скажет Элис, когда найдет ее (да и найдет ли?), Саймон не ко времени разволновался.

Родители Лоры жили в небольшом белом коттедже рядом с мясной лавкой. Палисадника перед домом не было – лишь узкий тротуар отделял фасад от главной деревенской улицы. На соломенную крышу набросили что-то вроде сетки для волос. Саймон опустил руку на дверной молоток из черного дерева и постучал. В такие минуты он всегда немного робел и смущался, представляясь незнакомым людям. Саймона воспитали замкнутым. В детстве он видел, как мать напряженно застывала от любого звонка в дверь, если только не ждала в гости викария или кого-нибудь из родни. «Кто это может быть?» – ахала она, широко распахивая глаза в ужасе перед неизвестностью.

Пока Саймон жил с родителями, ему не позволяли приглашать друзей на чай. Мать считала, что еда – слишком интимная вещь, при чужих людях есть неприлично. Однажды маленький Саймон, еще не умевший предвидеть последствия своих поступков, рассказал о материных странностях мальчикам в школе, и те его безжалостно подняли на смех. Повзрослев, Саймон понял, что привитое матерью отношение к людям изрядно мешает ему в жизни, но злиться на нее не мог. Ему казалось, что сыновнее осуждение сломает Кэтлин. Подростком он смирял в себе досаду на мать, хотя вообще-то впадал в ярость от любого косого взгляда или обидного слова: разбивал носы, крушил мебель и раз за разом вылетал из школы. Если бы он не был лучшим учеником, его бы точно выперли насовсем.

Мать снова звонила нынче утром – узнать, придет ли он обедать в воскресенье. То, что он обедал у родителей в прошлое, вроде как не считается. Передышки не жди – давление не ослабевает ни на миг.

Дверь отворил кряжистый пожилой мужчина в бифокальных очках, синем свитере с гольферской эмблемой, синих брюках и шлепанцах.

– Детектив Уотерхаус? Роджер Крайер, – представился мужчина, протягивая руку, и пригласил:

– Входите. Жена как раз чай заваривает. А вот и она.

По выговору он был явный ланкаширец.

Мэгги Крайер – не больше пяти футов ростом, сухонькая – выглядела лет на двадцать старше мужа. Саймон дал бы ему шестьдесят, а ей – все восемьдесят. Поднос с чаем дрожал в ее изуродованных артритом руках. Одета в зеленую нейлоновую длинную блузу, из-под табачного цвета брюк выглядывают синие шлепанцы.

– Наливайте сами.

Неловко опустив поднос на маленький столик, миссис Крайер пристроилась рядом с мужем на плетеный диванчик напротив гостя. Саймону достался скрипучий, неудобный стул – тоже плетеный.

– Надеюсь, вы ненадолго. Для нас это все до сих пор тяжело. Звонок из полиции…

– Я понимаю, миссис Крайер, и глубоко сожалею, но, боюсь, это необходимо.

В гостиной пылал большой камин и стояла невыносимая жара. Окна у Крайеров были маленькие, как обычно в коттеджах, и внутри даже днем царил полумрак. Сумеречное освещение и живое пламя создавали атмосферу какого-то грота. На каминной полке Саймон заметил три фотографии Лоры и ни одной – Феликса.

– Мы видели в новостях, что его новая жена пропала.

– Роджер! – Мэгги попыталась одернуть мужа.

– Еще и с грудным ребенком. Вы поэтому приехали?

– Да, мы пересматриваем обстоятельства гибели Лоры.

– Но я думала, там все ясно, – удивилась миссис Крайер. – Нам так сказали в полиции. Это же тот, как его… Бир. Нам так сказали…

Искривленными пальцами Мэгги вцепилась в рукава блузы.

– Я хотел бы задать вам пару вопросов.

Как и полагается, Саймон говорил размеренно и мягко. Точно так же он допрашивал бы собственную мать, но для Мэгги Крайер этот подход, очевидно, не годился. Ни успокоить, ни ободрить ее не сумел бы никто. Саймон ясно видел, что мать Лоры живет в постоянном возбуждении. Интересно, это началось после убийства дочери или было всегда?

– Не будете чай? – спросила она Саймона.

– Спасибо, что-то не хочется.

– Милая, ты забыла молоко, – напомнил Роджер Крайер.

– Да нет, я и правда не хочу, – заверил их Саймон. – Пожалуйста, не беспокойтесь.

– А я бы капнул молочка, – настаивал Роджер.

– Сейчас принесу.

Мэгги поднялась и просеменила на кухню.

Едва она скрылась, Роджер наклонился к Саймону:

– Только между нами: я не могу этого сказать при жене, а то она расстроится. Вам надо проверить Дэвида Фэнкорта. Сначала Лору убили, а теперь вот новая жена с ребенком пропала без вести. Странное совпадение, а? Да и зачем этому Биру убивать нашу Лору? Она бы сама отдала ему ту чертову сумочку, если б он напал. Она же умная девочка.

– Вы говорили все это полицейским, когда расследовали дело?

– Жена не позволила. Она сказала, мы вляпаемся в неприятности и нас затаскают по судам, если заявим, а это не подтвердится. Но ведь в девяти случаях из десяти убийца – кто-то из знакомых. В девяти из десяти, так эксперт по телевизору сказал.

– А зачем Дэвиду Фэнкорту убивать Лору? – спросил Саймон, надеясь услышать подтверждение собственной версии.

Роджер Крайер озадаченно глянул на собеседника, будто этот вопрос влек за собой множество других – общего плана. «Например, о компетентности уголовного розыска Калвер-Вэлли», – с горечью подумал Саймон. Да, конечно, ответ очевиден для всех – кроме Пруста, Чарли, Селлерса, Гиббса и остальных.

– Чтобы забрать Феликса, – сказал Роджер Крайер, – и отомстить за обиду, которую Лора ему нанесла. Она бросила его, и ему было трудно с этим смириться. По-моему, это его просто раздавило.

Саймон сделал запись в блокноте. Вивьен с Дэвидом изложили суть дела Чарли совсем иначе. Как она там говорила на совещании? «Считал ее физически неприятной, занудной и был рад от нее отделаться». Слово в слово. У Саймона память крепче, нежели у Роджера Крайера или Дэвида Фэнкорта. Неувязочка выходит.

– Почему вы решили, что Фэнкорт не смирился?

– Так говорила Вивьен, его мать. Уж чего она только не делала, чтобы уговорить Лору вернуться. Даже сюда приезжала – выяснить, можем ли мы повлиять. Они с Лорой невзлюбили друг друга с самого начала. И зачем, спрашивается, Вивьен так старалась ее вернуть? Конечно же, ради Дэвида. Увидела, как его прижало, и постаралась помочь чем могла, – ну, как всякая мать. Но все было бесполезно. Лора всегда твердо знала, чего хочет, и если уж примет решение, то с пути не свернет.

– А вот и я.

Мэгги поставила перед ними маленький синий молочник и разлила чай по трем чашкам, хотя Саймон и отказался. Роджер явно боролся с желанием сказать что-то еще. Эту борьбу он проиграл буквально через минуту.

– Месть. Да, месть. – Роджер покивал головой. – Это в характере Дэвида. После гибели Лоры нас с Мэгги не подпускают к Феликсу.

– Ой, Роджер, перестань, пожалуйста. Зачем об этом говорить?

– Знаете, когда мы последний раз видели Феликса? Два года назад. Мы уже махнули рукой. Будто у нас и нет никакого внука. А ведь Феликс – наш единственный. И вот его отняли. После Лориной смерти все переменилось в одночасье. Буквально вмиг. Они сменили его фамилию – с Крайера на Фэнкорт. Забрали из садика, где ему было хорошо, где он привык, и засунули в эту пафосную школу для лощеной публики. Эти двое словно хотели сделать из него другого человека! А нам разрешали видеться всего раз в несколько месяцев, да и то не дольше пары часов. И позволяли общаться с внуком только под присмотром. Вивьен всегда была рядом и наставляла, что да как… Нас она жалела.

У него раскраснелись щеки. Мэгги, закрыв глаза, ждала, пока муж закончит. Судя по напряженной позе, ей было нелегко все это выслушивать.

Саймон все больше изумлялся. По словам Чарли, ровно те же претензии были у Вивьен Фэнкорт к Лоре Крайер: мать якобы старалась отдалить Феликса от отца и бабки, не давала им встречаться с ребенком наедине. Может, после смерти Лоры Дэвид решил отомстить ее родителям? А Феликс был для него лишь трофеем победителя в войне Крайеров и Фэнкортов?

– Мы пытались поговорить с Дэвидом, умоляли его, – продолжал Роджер, – но он будто каменный. О чем бы мы ни просили, он говорил «нет», не объясняя почему.

– Вы сказали, что Вивьен Фэнкорт жалела вас, – сказал Саймон. – Что вы имели в виду?

Мэгги Крайер покачала головой, словно эта тема была ей невыносима.

– Она знала, что нам хочется видеть Феликса чаще, но Дэвид не позволял, – объяснил Роджер. – Она явно нас жалела. Все твердила, что нам тяжело. Мы, конечно, страдали, но от ее разговоров становилось только хуже. Особенно когда она начинала без умолку трещать обо всем, чем они занимаются с Феликсом.

– Вот поэтому я и отступилась, – прошептала Мэгги. Руки у нее затряслись. – Ведь при встречах с Феликсом нам всякий раз доводилось терпеть и эту… – Мэгги аж передернуло. – Потом я, бывало, пару дней в себя не могла прийти. А когда она сообщила, что Феликс зовет ее мамой, это стало последней каплей. Терпение мое лопнуло.

– Да уж, такта у нее как у бревна, – поддержал жену Роджер, погладив ее по костлявой руке. – В тот раз она с порога брякнула, что пришлось напомнить Феликсу, кто мы такие. А он и забыл – так давно нас не видел. Потом она, конечно, спохватилась – поняла, как нам обидно такое слышать, ну и стала извиняться. Но ведь совсем не обязательно это нам рассказывать, верно?

Тут Мэгги, к удивлению Саймона, фыркнула и скинула руку мужа, словно ядовитого паука, что ползет по подолу.

– Да что ты понимаешь в женщинах! «Такта не хватило»! Она это нарочно сказала. Как и все остальное. Ни капли нас она не жалела.

– Ты что? – недоуменно округлил глаза Роджер. – Еще как жалела. Только и твердила об этом.

– Ага, все старалась побольнее ужалить. А нам ее вроде как и упрекнуть не в чем.

– Ужалить? – переспросил Саймон.

– Ну да. Если нечаянно обидишь человека, стараешься больше этого не делать, а Вивьен повторяла раз за разом. Если такая неглупая женщина постоянно отпускает колкости, она это намеренно, уверяю вас.

Саймон посмотрел на крепко стиснутые кулачки Мэгги Крайер.

25

1 октября 2003 г., среда

Ванна сияет. Только убедившись, что никто ничего не заметит и не проведает, встаю под душ и остервенело тру каждый миллиметр кожи. Не знаю, смогу ли когда-нибудь почувствовать себя снова чистой.

Завернувшись в два больших полотенца, спешу в спальню. Мой шкаф не заперт – ключ торчит в дверце. Выбираю свитер и мешковатые брюки. Сейчас они мне в самый раз. Испытываю унижение и благодарность и сама себя за это ненавижу. А ведь большинство людей принимают как должное, что всегда можно выбрать одежду по вкусу. Но никто не помешает мне выйти за ворота «Вязов» и больше не вернуться. Хотя Дэвид и пригрозил: «Я могу сделать так, что ты никогда не увидишь Флоренс».

Звонит телефон, и я вздрагиваю от испуга. Это наверняка Вивьен – проверяет, как я себя веду. Раздумываю, надо ли брать трубку, и тут же слышу внизу голос Дэвида. Сначала он отвечает тихо, слов не разобрать, а затем повышает голос, и я понимаю, что он кому-то выговаривает, навязывает свое мнение, почти не слушая собеседника. Значит, это не Вивьен.

– Вот именно, для подростков. И я гарантирую, что им понравится… Нет, мы так не продвигаем… В пятницу не могу… Просто не могу – и все, ясно?… Ну так почему не обсудить прямо сейчас?

Звонит Рассел, компаньон Дэвида.

Для меня это шанс. Дрожу от волнения. Дэвид будет висеть на телефоне минут пятнадцать. С Расселом он всегда говорит подолгу – особенно если нужно что-то обсудить. О чем они спорят, Дэвид никогда не рассказывает.

На цыпочках иду к спальне Вивьен и толкаю дверь. Постель, как всегда, аккуратно застлана. На сиреневом покрывале ни складки. На тумбочке стоят четыре фотографии Феликса, две из них – с Вивьен. Пахнет кремом, которым она каждый вечер мажет лицо. Китайские домашние туфли с белой вышивкой стоят под кроватью ровно, словно обуты на ноги хозяйки. Ежусь. Кажется, они вот-вот шагнут навстречу.

Мой телефон. Я пришла за ним. Стряхивая оторопь, иду к комоду и выдвигаю ящик. Как я и думала, телефон там. Выключен. Если я безумна, как все считают, откуда же я знала, где искать? Ведь Вивьен сказала, что мой мобильник на кухне.

Включаю и звоню Саймону Уотерхаусу. В нашу прошлую встречу детектив дал мне номер сотового – почему-то не захотел, чтобы я звонила ему на службу. Листок я разорвала, а номер запомнила. Шепотом диктую сообщение: мы должны встретиться снова – завтра в «Чомперсе», мне срочно нужно с ним поговорить. На сей раз, внушаю я себе, мы найдем общий язык и он поверит моим словам. Мы станем союзниками, и он мне поможет. Сделает все, о чем попрошу.

Возвращаюсь на лестницу и пару секунд прислушиваюсь: Дэвид по-прежнему говорит с Расселом. Слов я теперь не разбираю – Дэвид не повышает голоса, но, судя по интонации, у них с Расселом есть пока что обсудить. Как я и надеялась. Можно быть спокойной, закончат они еще не скоро.

Чтобы не возбуждать подозрений, телефон нужно вернуть в комод, но я не могу себя заставить и цепляюсь за него, как за символ своей независимости. То, что я залезла в ее спальню и унесла телефон, Вивьен может списать на помешательство.

Торопливо соображаю, куда бы его спрятать. Если положить обратно в сумку, Вивьен снова заберет его, как и в тот раз. В доме есть лишь одна комната, где Вивьен никогда не бывает, – кабинет ее сына. Туда нельзя заходить никому, кроме Дэвида, но и тот вряд ли хоть раз заглядывал после рождения Флоренс. Домработницам, что убираются раз в неделю целый день, строго запрещено открывать эту дверь, поэтому в кабинете гораздо меньше порядка и намного больше пыли, чем в других комнатах. Там все заставлено компьютерами и музыкальной аппаратурой, всюду этажерки с дисками: классика и полное собрание «Адам и муравьи»[27]. На книжных корешках странные, непроизносимые названия – научная фантастика, ну и несколько каталожных шкафов.

Осмотревшись, решаю, что лучше всего спрятать телефон за одним из них. Уже собираюсь сунуть руку в щель, но тут мой взгляд падает на компьютер. Ведь я могу связаться с внешним миром – нормальным миром за стенами «Вязов».

Опускаюсь на вращающийся стул и включаю компьютер, надеясь, что тихий гул не слышен снаружи. Стараюсь не волноваться, так и так все выяснится уже через пару секунд: если я себя выдам, Дэвид тотчас примчится. Сижу, выжидая, а сердце колотится. Все тихо. Сквозь дверь слышу, как Дэвид снова кипятится: спор с Расселом в самом разгаре. Медленно перевожу дух. На этот раз обошлось.

На дисплее появляется маленькая панель для ввода пароля. Беззвучно чертыхаюсь. Я-то думала, что Дэвидов компьютер, как и мой на работе, помнит пароль и загружается автоматически.

Пишу: «Феликс», но выскакивает сообщение, что пароль неверный. Пробую «Элис», «Флоренс» – не подходит. Тогда набираю: «Вивьен», и по спине бежит холодок. Не срабатывает. Ну и слава богу.

Может, только женщины обычно берут для паролей имена любимых, а мужчины – что-то другое? Но какие у Дэвида значимые слова? За футбольные команды он не болеет. Тут я понимаю, что Дэвид мог придумать что-нибудь и похитрее: случайное слово, не имеющее к нему отношения, – «маджонг», «канделябр»… Или, скажем, географическое название. Я пробую «Спиллинг», но и это не подходит.

Закрываю глаза и напряженно думаю. Что еще? А собственно, чего я вообще трепыхаюсь? Слов миллиарды, и паролем может оказаться любое. Даже если бы я успела перебрать те, которые Дэвид точно не взял бы… И тут мне приходит шальная мысль, я едва не смеюсь в голос. Но отчего не попробовать? В конце концов, мне ли не знать, как Дэвид любит всякие гадкие шуточки.

Набираю «Лора» и жму ввод. Панель исчезает, экран заливает голубоватое свечение. Вновь слышится негромкий треск, и в нижнем правом углу монитора появляются песочные часы. Я настолько потрясена, что в глазах все плывет. Этот компьютер Дэвид купил всего полгода назад, но выбрал для пароля имя ненавистной бывшей жены. Почему? «Ты всегда была у меня второй после Лоры. Ты знала?» Нет, не поверю ни за что. Наверняка Дэвид сказал так лишь для того, чтобы меня добить.

Впрочем, сейчас раздумывать некогда. Спешно иду на «Хотмейл» и пытаюсь зарегистрироваться. Но это не так просто, как я думала. Обливаясь потом, заполняю графу за графой.

Когда я наконец завожу себе почтовый ящик с адресом AliceFancourt27@hotmail.com, кажется, прошло несколько часов.

Снизу доносится голос Дэвида. «Все равно», – говорит он с такой интонацией, что меня берет испуг: судя по всему, Дэвид заторопился. Не иначе, ему не терпится узнать, чем я тут занимаюсь. Слишком долго оставалась без присмотра. Нажимаю кнопку, и экран моментально чернеет. Выскакиваю из кабинета, бегу в спальню и, оставив дверь приоткрытой, слушаю.

– Нет, я тебе позвоню на выходных, – говорит Дэвид. – Да? А когда вернешься?… Нет, тогда лучше давай сейчас. Прочти, что они там пишут, если письмо под рукой.

Я собиралась отправить письмо Брайони: поблагодарить за мягкую игрушку, которую она прислала для Флоренс, и сказать, что было бы здорово встретиться через пару недель, когда все утрясется. Ведь надо обязательно верить, что все наладится. Будь у меня время, я потом описала бы ей ужасы последних дней, рассказала об исчезновении Флоренс и появлении Маленького Личика. Не терпится все ей рассказать, ведь я знаю, что Брайони ни на миг не усомнится в моих словах, но, подумав, я решаю не рисковать. В таком напряжении, как сейчас, я не могу просчитать всех последствий, какие на меня обрушатся, если я не успею отправить письмо.

Лора! Сколько раз Вивьен называла ее при мне чудовищем, злодейкой и хищницей – пока та была жива и даже после смерти! Я сбилась со счета. Мне всегда казалось, что Дэвид относился к Лоре так же. Только сейчас до меня дошло, что думать он мог как угодно, но ни за что не посмел бы перечить матери. Невероятно: после всех издевательств Дэвида я чуть не плачу от того, что полгода назад он выбрал для компьютерного пароля не мое, а Лорино имя.

– Погоди-погоди, – повышает голос Дэвид. – Они совершенно не рубят фишку. Поставщик у нас абсолютно адекватный, и нам предлагают условия, которые…

Смотрю на телефон в руке. Идти обратно в кабинет – значит искушать судьбу. Но где еще можно его надежно спрятать, ума не приложу, в голове абсолютная пустота. Рискну все-таки в кабинете. Главное, я знаю, что ни Дэвид, ни Вивьен никогда не догадаются, что я отважилась туда войти, не говоря уж о том, чтобы прятать там свои вещи.

Засовываю руку в щель между ближайшим каталожным шкафом и стеной. Пожалуй, телефон поместится, хотя и с трудом. Натыкаюсь пальцами на какой-то острый угол. Кажется, картон, но там тесно и ухватить не получается.

Поднявшись, осторожно отодвигаю шкаф от стены и вижу краешек синего пластикового конверта, что повалился набок. Достаю и заглядываю внутрь. В конверте – три порножурнала. Раскрываю один и отшатываюсь от фотографии с женщиной, привязанной к столу. Боже мой, неужели такая дичь возбуждает Дэвида?

Откуда этот журнал в его кабинете? Его здесь просто не может быть, и тем не менее я держу его в руках.

Замечаю на полу пару исписанных листков, что выскользнули из журнала. Письмо на голубой бумаге с водяными знаками. «Дорогой Дэвид». Смотрю вниз страницы и вижу подпись: «Твой любящий отец Ричард Фэнкорт».

Глазам своим не верю – наконец-то я узнала его имя и убедилась, что отец Дэвида вправду существует. К тому же ясно, откуда здесь эти мерзкие журналы. Дэвид подложил их, дабы отвлечь внимание от того, что на самом деле хотел спрятать. Наверное, он рассудил, что если Вивьен или я найдем конверт и заглянем в него, то не станем в нем дальше копаться, увидев хоть парочку этих жутких снимков.

Настороженно прислушиваясь к разговору внизу, пробегаю глазами письмо и стараюсь ухватить суть. Отец Дэвида снова женился. Он жалеет, что все эти годы не давал о себе знать, но думает, что так, наверное, лучше. Он пишет на адрес «Вязов», поскольку слышал, что Дэвид по-прежнему там живет. К моей досаде, письмо ужасно длинное. Строчки расплываются. «Жена беременна… братика или сестренку… если не ради меня, то ради него или нее… надеюсь, мы могли бы восстановить связь… появится на свет в сентябре… ушел из науки… навести мосты…»

– Элис! Чем ты занимаешься?

– Одеваюсь! – кричу я в ответ, каменея от нахлынувшего страха.

Запихиваю листки и журналы в конверт и сую на место, а затем придвигаю шкаф. Выпрямившись, теряю равновесие и наступаю на что-то маленькое и твердое. Цапнув эту штуку, бросаюсь в ванную и запираюсь. Дэвид все еще говорит с Расселом. Он оторвался от разговора только проверить, что я делаю. Не доверяет.

Оказавшись в безопасности, смотрю, что же я подобрала. Маленький диктофон с кассетой внутри. На пленке, наверное, замечания Дэвида по какой-нибудь компьютерной игре, но я все равно хочу прослушать. Глянув на тонкую дверь ванной, решаю, что сейчас этого делать не стоит. Слишком живо представляю шпиона, что притаился за стенкой. Здесь, в «Вязах», полоску света под дверью часто пересекают две тени от ног соглядатая.

Прячу телефон в стопке чистых полотенец в шкафу. Там его не сразу найдут. Диктофон кладу в карман брюк – под бесформенным свитером ничего не видно – и спускаюсь вниз, изображая полную беспечность, будто мне нечего скрывать.

26

Запись из служебного блокнота детектива Саймона Уотерхауса (внесена 5.10.03 в 04:00)

«2.10.03, 11:15

Место: кафе-бар “Чомперс” при фитнес-клубе “Уотерфронт”, Солтни-роуд, 2 7, Спиллинг. Я прибыл с опозданием на 15 минут и встретил Элис Фэнкорт (см. указатель), которая была уже на месте. В момент моего появления она стояла у барной стойки, положив руку на телефонный аппарат. Я спросил, не собирается ли она кому-нибудь звонить, и она ответила, что хотела позвонить мне на мобильный – уточнить, выехал ли я.

Мы сели за столик, но ничего не заказывали. Миссис Фэнкорт выглядела усталой. У нее были опухшие, красные глаза. Когда я пришел, она не плакала, но разрыдалась, увидев меня издали. Она сразу заявила, что мне следует “сейчас же направить” группу детективов на поиски ее дочери и что каждый упущенный день снижает шансы найти Флоренс (см. указатель) живой и невредимой. Она говорила истеричным тоном.

Я пояснил миссис Фэнкорт, что санкционировать такие действия я не властен, однако она не слушала и сказала: “Но хоть что-то вы можете? Вы же ведете дело. Невероятно, что вы отказываетесь сделать для меня то, что в ваших силах”.

Я спросил о краже ее мобильного телефона, она упоминала об этом во время нашей прошлой встречи (см. указатель). Она объяснила, что телефон никто не крал. Она сама его где-то оставила, и он был найден свекровью (см. указатель). Я спросил, почему в таком случае она собиралась воспользоваться телефоном бара, и миссис Фэнкорт ответила, что оставила мобильный дома. Она пояснила, что спрятала его, чтобы вновь не украли. Говоря это, она, очевидно, упустила из виду, что всего несколько секунд назад утверждала: никакой кражи не было. Я указал ей на это противоречие, она замкнулась в себе и сказала, что не хочет больше это обсуждать.

Затем я спросил, не подвергается ли миссис Фэнкорт какому-то дурному обращению со стороны мужа, Дэвида Фэнкорта (см. указатель). Очевидно, вопрос ее огорчил, но она отказалась подтвердить либо опровергнуть мои предположения. По моему впечатлению, она то ли смущалась, то ли боялась отвечать.

Сквозь слезы миссис Фэнкорт спросила меня, верю ли я, что всю семью могли сглазить. Я ответил отрицательно. Далее Элис сказала, что в семье Фэнкортов постоянно “разрываются” (ее слово) связи между родителями и детьми. Она перечислила (см. всех в указателе) Ричарда Фэнкорта, бросившего Дэвида в малолетстве, Лору Крайер (убита) и Феликса Фэнкорта. Теперь, как она утверждает, их с дочерью тоже разлучили.

Далее миссис Фэнкорт высказала мысль, что весь род Фэнкортов проклят. Она заявила, что с момента вступления в семью Фэнкортов сама обречена. Якобы на эту злосчастную роль ее выбрали потому, что ее родители погибли в автокатастрофе.

Я спросил, кто же ее выбрал, на что миссис Фэнкорт ответила: “Бог, судьба – называйте, как хотите”. Я заметил, что, с моей точки зрения, это необоснованные суеверия.

Затем миссис Фэнкорт сообщила, что у нее есть новая версия случившегося в “Вязах”, или “направление”, в котором мы могли бы повести расследование, “если бы это нас волновало”. Она сказала далее, что, возможно, у Дэвида Фэнкорта имеется любовница, которая забеременела от него примерно в то же время, что и сама Элис. Она предположила, что Дэвид с любовницей поменяли младенцев и что Флоренс сейчас находится в доме этой женщины. Миссис Фэнкорт сказала, что это объяснило бы, почему никто не заявил о пропаже второго младенца.

Я спросил, зачем мистеру Фэнкорту все это понадобилось. Она ответила, что, вероятно, Дэвид и его любовница решили убрать с дороги ее саму (Элис Фэнкорт), чтобы спокойно жить с двумя детьми, но Дэвид боялся, что в случае развода ребенка отдадут матери, как отдали Феликса Лоре Крайер – первой жене Дэвида.

По версии Элис Фэнкорт, Дэвид с любовницей решили, что будет лучше подменить младенцев и внушить всем, будто Элис сошла с ума, а затем либо получить опеку над ребенком на основании психического нездоровья матери и/или ее отказа признать младенца своим, либо (“худший сценарий”, как выразилась миссис Фэнкорт) убить ее, инсценировав суицид. Это легко сойдет им с рук, если убедить всех, что она страдала послеродовой истерией.

Я пояснил миссис Фэнкорт, что эта гипотеза чрезвычайно маловероятна и не имеет доказательной базы. Она пожала плечами и ответила: “Это единственное объяснение, которое приходит мне в голову”. А затем добавила: “Раз происшествие настолько необычное, его истинная подоплека должна быть скорее невероятной, нежели обыденной”. Я напомнил, что до этого миссис Фэнкорт обвиняла рожавшую вместе с ней женщину по имени Мэнди, якобы та подбросила на место Флоренс свою дочь, и сообщил миссис Фэнкорт, что передам обе версии сержанту Зэйлер, которая и решит, нужно ли их отрабатывать, но добавил, что, по-моему, решение вряд ли будет положительным. Я заметил, что такое совпадение практически невозможно: две женщины не могут одновременно забеременеть от мистера Фэнкорта и родить почти в один и тот же день. К тому же мистер Фэнкорт вряд ли вышел бы сухим из воды, учитывая, что анализ ДНК сейчас общедоступен.

Миссис Фэнкорт сообщила, что накануне нашла письмо, адресованное ее мужу. Его написал Ричард Фэнкорт, отец Дэвида. Ричард сообщает, что его новая жена ждет ребенка – единокровного брата или сестру Дэвида. Элис спросила, что я думаю на этот счет, ведь муж никогда не сообщал ей, что у него есть братья или сестры. “Вы с сержантом верите ему больше, чем мне”, – сказала Элис, и ее тон показался мне отчасти обвинительным.

Миссис Фэнкорт весьма сокрушалась, что не обратила внимания на дату письма. Она сказала: “Что, если эта малышка – дочь Ричарда и единокровная сестра Дэвида? Я точно помню: там было написано, что ребенок родится в сентябре. Флоренс родилась 12 сентября. Вы должны что-нибудь предпринять”.

Я попытался объяснить, что это дело официально закрыто и лучше дождаться результатов анализа ДНК. Я сказал, что еще рано предполагать, будто ребенок, который находится сейчас в “Вязах”, приходится дочерью Ричарду Фэнкорту. Нет никаких фактов, подтверждающих эту догадку. Миссис Фэнкорт сказала: “Это объяснило бы, почему Дэвид так добр к ребенку и так печется о нем, ведь получается, что девочка – его сестра”. Я повторил, что это предположение безосновательно, и напомнил, что лишь несколько минут назад миссис Фэнкорт пыталась убедить меня, будто младенец в “Вязах” – это ребенок Дэвида Фэнкорта и его любовницы. Элис рассердилась и заявила: “Значит, я должна смириться и молча ждать расправы?”

По ходу беседы миссис Фэнкорт вела себя то враждебно, то робко, то безразлично. Я отметил про себя, что надо сообщить о тревожном состоянии миссис Фэнкорт сержанту Зэйлер и предложить ей связаться с семейным врачом Фэнкортов».

27

2 октября 2003 г., четверг

Вернувшись после разговора с Саймоном, я застала Вивьен, Дэвида и Личико в саду. День прохладный и солнечный, их лица – в пятнах солнца: свет просеивается сквозь кроны деревьев. Я приближаюсь, но фигуры людей не движутся, будто на холсте, когда смотришь издалека.

Малышка, в желтой шерстяной шапочке, завернутая в одеяло, лежит в коляске. Невольно вспоминаю, как мы втроем покупали эту коляску на следующий день после того, как я узнала, что беременна. Я не хотела искушать судьбу, но Вивьен решила отпраздновать событие, и все поехали в детский универмаг в Рондсли, где очень долго разглядывали, ощупывали и катали самые разные модели. В тот день мы все трое были счастливы. Вивьен даже позволила Дэвиду немного подразнить ее, заявив, что серьезного отношения заслуживают лишь простые старомодные образцы.

– Мам, традиции – это же не твой стиль, – подколол ее Дэвид, и Вивьен улыбнулась. Вообще-то она пресекала подобные шуточки, считая их простой непочтительностью.

– Где ты была? – Вивьен сжимает ручку коляски, которую мы в конце концов выбрали. В тот день свекровь, как всегда, настояла на своем. – Почему ты не сказала, что уходишь?

– Я просто немного проехалась. – На Дэвида я стараюсь не смотреть, словно он для меня уже умер.

Пару секунд я и впрямь желаю ему смерти. Я, наверное, никогда не смогу оправиться от тех унижений, что натерпелась от мужа, да и в его памяти они, наверное, засели так же глубоко, как в моей.

Кажется, Вивьен не поверила мне.

– Я собиралась погулять с малышкой по саду. Не хочешь с нами?

– Да, конечно.

Как здорово! В «Вязах» огромный сад. Я проведу с девочкой добрых полчаса, а то и больше.

– Сама покатишь? – спрашивает Вивьен.

– Конечно! Спасибо.

Смотрю на Дэвида: он взбешен. Я борюсь с искушением улыбнуться ему. Дико признаваться, но с сегодняшнего утра я в глубине души наслаждаюсь его страданиями.

– А Дэвид отнесет в дом твою сумочку, – распоряжается Вивьен.

Скидываю сумочку с плеча, Дэвид грубо вырывает ее и скрывается в доме.

– Ну, пойдем.

Вивьен выпускает ручку коляски, уступая мне место. Я качу коляску по траве, сердце скачет от радости. Я готова плакать от счастья, хотя для любой другой матери это вполне обычные вещи.

– Что с тобой? – спрашивает Вивьен. – Ты чем-то расстроена?

– Просто думаю… Это здорово, но… Я полюбила Личико, но хотела бы катать сейчас своего ребенка.

Я смахиваю слезу. Вивьен отворачивается, и я чувствую, что она пожалела о своем вопросе.

Мы идем мимо старого сарая к огороду.

– Ты не стала спорить насчет сумочки, – замечает Вивьен. – Тебе ведь не нужна эта обуза, верно?

Я удивляюсь.

– Для прогулки по саду? Нет.

– Наверное, тебе пока не понадобятся деньги, записная книжка и все остальное. Ты должна сперва поправиться. Надо побольше отдыхать, чтобы поскорее выздороветь. Ключи от машины у тебя тоже в сумке?

Я киваю, в ужасе от ее новой каверзы.

– Тогда я пока заберу их у тебя и положу на кухонный стол – на видном месте… Ты еще не совсем здорова, чтобы выезжать в одиночку.

– Вы опекаете меня, как ребенка, – шепчу я.

– Только из наилучших побуждений, – отвечает Вивьен. – Почему ты так боишься за свои вещи? Я заметила, во время беременности ты и дома не расставалась с сумочкой, будто пассажирка в трамвае, что опасается, как бы не стащили кошелек.

Получается, пока я носила Флоренс, Вивьен записала меня в параноики. Я и впрямь часто ходила по дому с сумочкой, с блокнотом и ручкой или с книжкой, которую в тот момент читала, но я всего лишь хотела иметь их всегда под рукой. «Вязы» – огромный дом, а к концу срока я стала такой тяжелой и неуклюжей, что всячески старалась избежать излишней беготни.

Я понимаю, что спорить бессмысленно. Пятница наступит совсем скоро. Она начинается в четверг ночью – ровно в полночь. Мы идем через выгон к реке. Я наклоняюсь, чтобы погладить нежную щечку малышки, и, не удержавшись, раздраженно заявляю:

– Я не отдам сумочку и ключи. Не хочу, чтобы они лежали на кухне.

Вивьен вздыхает:

– Элис, мне жаль, что приходится об этом говорить…

– Что такое? – спрашиваю я встревоженно.

Неужели они с Дэвидом не все отняли? Разве у меня осталось что-то еще? Ничего, кроме дурацкого диктофона, что до сих пор лежит в кармане брюк. Я только сейчас о нем вспомнила.

– Вчера, вернувшись домой, я обнаружила ванную в совершенно безобразном состоянии. Другого слова не подберу.

Я вспоминаю события того утра, и у меня горит лицо, но я все равно не понимаю, о чем толкует Вивьен. Я драила ванну на коленях, пока она не засияла.

– Вижу, ты поняла, о чем я.

– Нет, я…

Вивьен останавливает меня жестом:

– Не желаю вникать в подробности. Я все сказала.

От изумления кружится голова: рушатся все мои представления о жизни. Мне нужно выплеснуть ярость, и я стискиваю ручку коляски так, что белеют костяшки. Незачем додумывать картину, о которой говорит Вивьен, чтобы прийти к очевидному выводу. Как Дэвид опустился до подобной гнусности?

– Когда я уходила из ванной, там было чисто, – шепчу я, умирая от стыда.

– Элис, мы обе знаем, что это не так, – терпеливо возражает Вивьен, и на миг мне кажется, будто я и впрямь тронулась умом. – Твоя болезнь явно серьезнее, чем я думала. Признайся, ты просто не ведаешь, что творишь. Ты никак не похожа на человека, способного управлять собой.

Я сглатываю и киваю. Если соглашусь, что больна, Вивьен станет мне доверять. Ей выгоднее, чтобы я была не в своем уме.

– И еще я нашла твой телефон в ванной – в шкафу под стопкой полотенец. Ты хотела его спрятать?

– Нет, – шепчу я.

– Не верю, – говорит Вивьен. – Элис, ты должна посмотреть правде в глаза: ты больна.

У тебя тяжелейшая послеродовая депрессия. – Она гладит меня по плечу: – Здесь нечего стыдиться. У каждого из нас бывают моменты, когда мы нуждаемся в заботе. А тебе, сравнительно с другими, повезло: ведь присматривать за тобой буду я.

28

9.10.03, 12:00

Чарли с Саймоном сидели на большом зеленом диване, заляпанном белесыми пятнами. Они приехали к чете Рэев, Моне и Ричарду (в прошлом – Фэнкорту). Семья занимала половину двухэтажного коттеджа на широкой, обсаженной деревьями улице в городке Гиллингем в графстве Кент. Позади у детективов была мучительная дорога, натянутый вежливый разговор, но Чарли, по крайней мере, не донимала Саймона злобными замечаниями.

Напротив Саймона, в кресле с высокой спинкой и сальным следом на подголовнике, сидел мальчуган в школьной форме – бордовом джемпере и черных брюках. Парень жевал бутерброд. Рыжеватые волосы растрепаны, и веет казенным запахом, что напомнил Саймону начальную школу «Горз-Хилл», куда он сам ходил в семидесятых.

– Мама с папой сейчас придут, – сообщил детективам Оливер Рэй, оставшийся дома, потому что в школе сломалось отопление.

Саймон сидел и наблюдал, как мальчик кусает толстый ломоть волокнистого хлеба, диетического и неаппетитного на вид. Единокровный брат Дэвида Фэнкорта. Лет тринадцать, прикинул Саймон. Не грудничок. И не девочка. Совсем не Маленькое Личико, как в отчаянии утверждала Элис.

Перекошенная дверь гостиной со скрипом приотворилась, и в комнату с заливистым лаем вбежал большой черный лабрадор. Он тут же ткнулся носом Саймону в промежность.

– Сидеть, Мориарти, сидеть, малыш, – скомандовал Оливер.

Пес неохотно повиновался. В облаке крепких мускусных духов вошла Мона Рэй – пухлая седая дама с каре и россыпью конопушек на носу и скулах. Саймон отметил сходство матери и сына. Фиолетовая водолазка Моны удачно сочеталась с черными брюками и туфлями, в ушах – маленькие скромные золотые сережки с жемчужинами. Мать Саймона назвала бы ее «дамой со вкусом».

Элегантность Моны удивила Саймона. В таком доме он скорее ожидал встретить расхристанную хозяйку. Ему, правда, приходилось видеть жилища и позапущеннее, но они не были так велики. Как правило, это муниципальные хибары, населенные алкоголиками, наркоманами и мошенниками на пособиях. Собаки там были куда костлявее, и ни одну не звали Мориарти.

В гостиной Рэев два больших окна с витражами поверху выходили на улицу, и стекла в трухлявых рамах дребезжали при малейшем ветерке.

Ковер на полу – тонкий и вытертый, больше похожий на красно-коричневую подстилку. Но на стенах асимметрично развешаны шесть живописных полотен, с виду – подлинники. Стало быть, у супругов водятся лишние деньги. Вот только Саймон не мог взять в толк, зачем хозяева потратились на огромные холсты, заляпанные разноцветными брызгами краски. Наверное, Мона и Ричард дружат с каким-то нуждающимся художником и купили у него эту мазню из сострадания. Потолок во всех четырех углах чернел, словно после пожара.

– Догадываюсь, вы не сразу нашли Ричарда, – начала беседу Мона.

– Конечно, ведь он сменил фамилию, – ответила Чарли.

Колин Селлерс, который, собственно, и вычислил отца Дэвида Фэнкорта, весьма язвительно прошелся насчет мужчин, что берут фамилию жены. Чарли обозвала его неандертальцем, но в душе Саймон был с Селлерсом солидарен. Традиции нужно уважать.

– Все больше мужчин так поступает, – сообщила Мона, словно уловив в голосе Чарли неодобрение и решив защитить мужа.

В этот миг в комнату прошаркал маленький горбун с седой бородкой – ни дать ни взять, садовый гном. Серая шерстяная кофта застегнута не на ту пуговицу, а шнурки на ботинках развязались. Состояние дома отчасти объяснилось. Ричард Рэй сразу бросился пожимать гостям руки. При этом он так раскачивался, что чуть было не стукнулся лбом с Чарли.

– Ричард Рэй, – представился он. – Молодцы, что приехали в такую даль. Хотя я уже говорил по телефону, что вряд ли смогу быть полезен.

– Вы видели Элис Фэнкорт в последнюю неделю или слышали что-нибудь о ней? – спросила Чарли.

Она уже задавала этот вопрос Рэю по телефону – при Саймоне. Зря они все-таки потащились в Кент.

– Нет.

– А какие-нибудь необычные встречи или разговоры были? Ничто не показалось вам странным? Может, кто-то слонялся вокруг дома?

Рэи покачали головами.

– Нет, – сказал Ричард. – Я уже говорил, что никогда не видел Элис и даже не знал, что Дэвид снова женился.

– Значит, про первый его брак вы знали?

– Ну…

Ричард замялся. Они с женой переглянулись и посмотрели на сына.

– Оливер, дружок, иди делать уроки, – сказала Мона.

Младший брат Дэвида Фэнкорта, пожав плечами, не спеша вышел из комнаты. Очевидно, парочка детективов, что заявилась в их дом, нисколько его не заинтриговала. В его возрасте Саймон тоже беспрекословно слушался матери, но все равно сгорал бы от любопытства.

Ричард Рэй стоял посреди комнаты, по-прежнему раскачиваясь.

– Так на чем мы остановились? – спросил он.

– Про Лору мы узнали только после ее гибели, – сказала Мона, сердито глянув на мужа.

Она села на место Оливера и сложила руки на коленях.

– Значит, вы не поддерживаете связь с Дэвидом? – спросил Саймон.

– Нет. – Ричард помрачнел. – Как это ни прискорбно.

– А можно спросить – почему?

– Мы с его матерью разошлись.

– Но вы могли бы продолжать видеться с сыном, – сказала Чарли.

Уж ее-то никто не посмел бы разлучить с детьми. Пусть только попробуют!

– Оно-то верно, но, понимаете, так уж сложилось. Не всегда знаешь, как лучше поступить…

Чарли с Саймоном переглянулись. Мона Рэй закусила губу, и ее щеки залились краской.

– Значит, вы решили прекратить всякое общение с сыном? – Чарли заговорила сурово.

– У него была мать, причем очень заботливая. Одна Вивьен с успехом заменяет мать и отца. Я всегда там был вроде как лишним.

Мона шумно вздохнула.

– Детям не на пользу, когда разведенные родители тягают их друг у друга, – пояснил Ричард – скорее жене, чем полиции.

– Но ведь вы, наверное, скучали по сыну? – не сдавалась Чарли. – Неужели вам ни разу не хотелось ему написать? Хотя бы открытку послать на Рождество? Или поздравить с днем рождения? Сообщить об Оливере?

Ричард Рэй закачался еще сильнее.

– Мы с Вивьен подумали, что лучше Дэвида не смущать.

Мона обронила что-то неразборчивое. «Интересно, – подумал Саймон, – знает ли она, что муж врет?» По крайней мере одно письмо он написал, если верить Элис. Почему же промолчал об этом?

Чарли едва не подпрыгивала от нетерпения. Она сняла очки и потерла переносицу. Это был сигнал для Саймона: пора переходить к известному трюку, опробованному много раз.

– Можно мне воспользоваться вашим туалетом? – спросил Саймон хозяев.

Они явно обрадовались, будто ответить на любой другой вопрос им было гораздо труднее. Мона предложила на выбор три туалета, и Саймон пошел в ближайший. Он оказался просторнее Саймоновой спальни – там даже гуляли сквозняки и стояла скульптура: нагой женский торс с пышными формами. И зачем ставить такое у себя дома?

Запершись, Саймон вынул телефон и вызвал Чарли.

– Чарли Зэйлер, – отозвалась та.

Саймон молчал.

– Да… Простите, я на минутку выйду, – сказала Чарли Рэям.

Дождавшись стука входной двери, Саймон для вида спустил воду, прошмыгнул в коридор, подкрался к дверям гостиной и прислушался. Мона уже разошлась не на шутку:

– … И позор, как ты ее выгораживаешь! Зачем ты сказал, будто вы с Вивьен договорились, что ты исчезнешь из жизни мальчика? Ни о чем вы с ней не договаривались! Она тебя выгнала, а потом настроила против тебя ребенка!

– Дорогая, успокойся. Все было совсем не так.

– Да что ты несешь? – Мона перешла на крик. – Именно так, черт возьми!

– Это давно в прошлом. Не заводись. Какой смысл ворошить старые обиды?

– Вспомни его ответ на твое письмо. Ясно же, что Дэвида науськали на тебя.

По ее голосу Саймон почувствовал, что ворошить старые обиды – это Монин конек.

– Дорогая, прошу тебя. Я расстроюсь…

– Ну так, может, и надо бы расстроиться? Даже разозлиться вместе со мной, черт возьми! Дэвид тебя обожал, а Вивьен не могла этого стерпеть – вот и все. Она хотела быть единственной. В наши дни такие, как она, используют донорскую сперму. Сам знаешь, у нее мания величия. Почему ты не рассказал – тебя же прямо спросили?

– А что толку, дорогая? Это не имеет отношения к пропаже жены Дэвида и их дочки.

– Бесхребетный ты, тряпка!

– Дорогая, ты, конечно, права. Но если б я хоть что-то знал об Элис или девочке, то рассказал бы.

– Тебе известно, что случилось с его первой женой, – не унималась Мона.

Саймон за дверью застыл, ожидая продолжения. У него было странное чувство, что он не готов к такому повороту событий.

– Господи, да ее же убили!

– Мона, перестань…

Казалось, Ричард тоже мало-помалу заводится. Учитывая весь подслушанный разговор, Саймон не верил, что мистер Рэй способен по-настоящему разгневаться.

– Нельзя походя обвинять людей в убийстве. Ты несправедлива.

– Несправедлива? Господи, все равно что со стенкой разговаривать. Почему ты им не сказал, что написал Дэвиду про Оливера?

– Зачем? Они же ищут Элис и ребенка. При чем тут мое письмо?

– Ты бы и сейчас поступил так же, да? – язвительно спросила Мона. – Если бы мы развелись, а я захотела тебе напакостить и отняла Оливера, ты бы даже не пикнул. По-твоему, вообще не стоит бороться?

– Не говори глупостей, Мона. Какой смысл? Ведь до приезда полиции мы не ссорились, а теперь что изменилось?

– И никогда не изменится.

– Перестань, ну что ты…

– Ты хоть знаешь, как зовут классного руководителя Олли? Или какой у мальчика любимый предмет?

– Дорогая, тише.

– Да если б не я, ты бы вообще не написал Дэвиду! То паршивое письмо ведь я за тебя сочинила! До единого слова! А ты его просто перекатал. Без меня ты бы даже за стол не сел! Но Дэвид – единственный брат Олли, другого уже не будет…

А что, подумал Саймон, если бы его родители развелись? Допустим, Кэтлин захотела бы оставить его себе – стал бы отец бороться за свои права?

Саймон не мог больше слушать перебранку Рэев. Он собрался было постучать в дверь гостиной, как вдруг почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Обернувшись, он увидел на лестнице Оливера. Парень уже переоделся в великоватые джинсы и футболку.

– Я тут немного…

Саймон лихорадочно выдумывал оправдания. Давно ли мальчик его заметил? Мона и Ричард меж тем не унимались.

– Мою классную зовут миссис Пикерсджилл, – сказал Оливер, показавшись на миг много старше своих лет. – А мой любимый предмет – французский. Можете передать отцу, если хотите.

29

2 октября 2003 г., четверг

Я в детской – сижу в кресле-качалке с девочкой на руках и кормлю ее из бутылочки. Вивьен решила, что мне полезно повозиться с ребенком. Дэвид даже побагровел от злости, но перечить матери не посмел. Я изобразила восторженную благодарность, какой от меня ожидали, и скрыла настороженность. Кажется, прошли годы с тех пор, как я принимала человеческую доброту за чистую монету.

Вивьен меняет белье в кроватке и, не оборачиваясь, следит за мной: все ли я делаю как нужно. Маленькое личико обращено ко мне, младенческий взгляд сосредоточен и серьезен. Ученые говорят, что до шести недель новорожденные не умеют фокусировать зрение, но я не верю. По-моему, все зависит от того, насколько ребенок умен. Вивьен бы со мною согласилась. Она обожает рассказывать о собственном рождении, когда акушерка пошутила: «Ого, а этому дитю здесь не впервой». Вряд ли Вивьен даже в младенчестве могла показаться кому-нибудь рассеянной или несобранной.

Малышка все время уворачивается от бутылочки, извивается у меня на коленях, кривится в плаксивой гримасе.

Закончив с кроваткой, Вивьен распахивает платяной шкаф и сгружает кипы детской одежды в большую дорожную сумку. На моих глазах туда летят комбинезон с медвежонком, ползунки в розовых сердечках и красное бархатное платьице. Одну за другой Вивьен снимает вещи с плечиков. От этого невиданного цинизма я содрогаюсь.

– Что вы делаете?

– Отнесу вещи Флоренс на чердак, – отвечает Вивьен. – Решила облегчить тебе жизнь. Здесь они будут тебя расстраивать.

Вивьен сочувственно улыбается, а меня мутит. Не зная, где Флоренс и что с ней случилось, Вивьен хочет освободить ее шкаф, будто ребенка больше не существует.

– Со слов Дэвида я поняла, что ты не хочешь, чтобы на эту девочку надевали вещи Флоренс, – добавляет она, поразмыслив.

– Ради бога, не уносите, – я не могу скрыть возмущения, – ведь Личико нужно во что-нибудь одевать. Я сказала тогда сгоряча, в расстройстве. Просто дико было видеть ее в песочнике Флоренс.

Вивьен вздыхает:

– Я подберу что-нибудь в городской комиссионке. Личику, как вы оба упорно ее называете, вполне подойдет. Извини, если кажусь тебе жестокой, но эти вещи принадлежат моей внучке.

Крепко сжимаю губы, не позволяя ярости прорваться наружу.

Раздается тихое хныканье, которое вскоре перерастает в пронзительный рев. Малышка заходится плачем. Ее маленькое личико пунцовеет – такой я ее еще не видела, и меня берет страх.

– Что с ней? Что случилось?

Вивьен невозмутимо смотрит на нас.

– Все дети плачут, Элис. Это обычное дело. Если не можешь с этим справиться, не стоило рожать.

Она продолжает паковать сумку. Кладу малышку животом на ладонь, чтобы срыгнула, но девочка лишь пуще надрывается. От жалости я и сама начинаю плакать.

В дверях появляется Дэвид.

– Что ты с ней сделала? – орет он. – А ну-ка, отдай ребенка!

Он выхватывает у меня Личико, Вивьен не вмешивается. Дэвид прижимает тельце к себе. Крохотная щечка приникает к плечу Дэвида, девочка вмиг замолкает и успокаивается. Глаза у нее сонно щурятся. Так они и выходят из комнаты – идеальный образ отца с младенцем. Я слышу, как Дэвид приговаривает: «Ну все, маленькая моя, все. Хорошо, когда папа рядом, верно?» Утираю слезы подгузником, который подкладывала малышке на грудь при кормлении. Вивьен стоит надо мной, подбоченясь.

– Плач – единственный способ общения у младенцев. Потому-то они так часто хнычут. Ведь они еще не могут собой управлять.

Она выдерживает паузу, чтобы я вполне уяснила смысл, а потом продолжает:

– Ты знаешь, я не люблю, когда дают волю эмоциям. Для всех нас это трудное время, но постарайся взять себя в руки.

Мало-помалу они разрушают мою личность и убивают волю.

– Что бы ты ни говорила, я вижу, как тебя тянет… к Личику.

– Просто она ребенок. Я вовсе не пытаюсь вообразить себе, будто это моя дочь, или заменить ею Флоренс. Вивьен, я такая же нормальная, как и вы.

Вивьен слушает с недоверием.

– Никаких младенцев полиция пока… ну, вы поняли. И я твердо верю, что Флоренс найдется. Знайте, это единственное, чего я хочу. А Личико должна вернуться к своей матери.

– Мне нужно забрать Феликса из школы. Сможешь часик управиться без меня?

Я киваю.

– Хорошо, тогда скажу Дэвиду, чтобы приготовил тебе что-нибудь. По-моему, ты сегодня еще не ела. Вид у тебя какой-то истощенный.

Горло перехватывает, становится трудно дышать. Я знаю, что мой желудок не примет ничего – ну разве что воду. Молча провожаю взглядом Вивьен. Снова одна – сижу и плачу, потеряв счет минутам. Слезы текут по щекам. Полное опустошение. Заставляю себя думать, двигаться и жить дальше. Никак не предполагала, что так быстро сломаюсь, – ведь не прошло еще и недели.

Я понимаю: если Вивьен велела Дэвиду приготовить мне еду, нужно спуститься. Вдруг вспоминаю, что у меня в кармане подобранный диктофон. Я недавно прослушала кассету в ванной: ничего существенного – какое-то деловое письмо, начитанное Дэвидом.

Возвращаться в его кабинет выше моих сил. Не могу даже поверить, что у меня вообще хватило смелости туда войти. Просто засовываю диктофон в платяной шкаф – в карман мужних брюк, которые он давно не носит. Потом сажусь к туалетному столику и расчесываюсь. Конечно, мне плевать на внешность – просто хочется вспомнить, как я жила, пока все не полетело под откос.

Спускаюсь на кухню, спотыкаясь на лестнице. В голове какая-то муть и труха, словно мозг медленно разлагается. Туман в сознании изредка прорывают связные мысли. Например, о том, что нужно самой найти Дэвида, а не выжидать, пока он позовет. Если он припас для меня какой-нибудь новый кошмар, лучше принять испытание прямо сейчас.

Дэвид на кухне, с малышкой. Она лежит на пеленальном столике у дверей и бодро сучит ножками. Играет радио – то ли третья программа Би-би-си, то ли «Классика-FM». Дэвид слушает только эти две станции. Дым, пахнет жареным мясом. Горло сжимает спазм. Дэвид начинает монотонно перечислять:

– Яичница, ветчина, сосиски, фасоль, грибы, помидоры, тосты.

– Что-что?

– Воспитанные люди так грубо не переспрашивают. Это меню. Ты же еще не завтракала. Может, тебе хочется чего-то другого? Например, копченого лосося или икры?

– Я не хочу есть.

– Мама велела приготовить что-нибудь для тебя.

Я замечаю свою сумочку, ключи от машины и телефон на кухонной стойке. Вивьен, как всегда, сдержала слово.

– Все готово, я даже подогрел тебе тарелку.

Я благодарю. Он досадливо кривится. Угадывать мысли садиста – задача не из приятных, но что мне остается? Я пытаюсь понять, ждет ли Дэвид сопротивления, хотя бы вначале? Ему хочется растоптать мое достоинство. Пожалуй, это на самом деле его и заводит.

– Кусок в горло не лезет. Прости, я…

– Хоть попробуй, – упрашивает Дэвид. – Съешь фасолинку, грибок, а там поглядим… Может, аппетит и проснется.

– Ладно.

Я сажусь за стол, ожидая, что Дэвид поставит передо мной тарелку.

– Что ты делаешь? – удивляется он.

– Кажется, ты хотел, чтобы я поела.

– Не тут, глупышка.

Он смеется.

Обернувшись, я вижу, что он поставил тарелку на пол, рядом с помойным ведром.

– На колени – и ешь! – приказывает Дэвид.

Я зажмуриваюсь. Как он может это устраивать при девочке – невинном младенце? Когда она беззаботно лепечет рядом, все выглядит во сто крат гаже.

– Дэвид, пожалуйста, прошу тебя…

Я вижу, как его распирает от удовольствия, и сама толком не пойму, к кому взываю – к насмешливому садисту или разумному, доброму человеку, за которого когда-то вышла.

– Ты не приучена к туалету, – поясняет Дэвид. – Значит, и есть будешь с пола, как животное.

Мой разум словно судорогой сводит. Если я откажусь, Дэвид с радостью напомнит, что он способен навсегда разлучить меня с Флоренс. Я не знаю, правда ли это и пойдет ли он на такое, но рисковать глупо. Хватит уже быть наивной дурочкой.

Опускаюсь на колени у тарелки с горячей пищей. Лицо обдает паром. От запаха мутит, меня вот-вот вырвет.

– Не могу, меня тошнит, – шепчу я. – Пожалуйста, не заставляй.

– Элис, не испытывай мое терпение.

Пальцами подхватываю с тарелки гриб.

– Положи на место! – взрывается Дэвид. – Руки за спину! Хватай ртом!

Меня всю трясет, и я боюсь, что упаду. Говорю об этом Дэвиду.

– А ты попробуй, – издевается он.

Глубоко вздохнув, приближаю лицо к тарелке и вздрагиваю от запаха жирной пищи. Рвоту я сдержала, но слез сдержать не в силах. Стекая с подбородка, они капают в тарелку.

– Ешь, – приказывает Дэвид.

Я повинуюсь – прекословить нельзя, так пусть хоть поскорее все закончится. Но я никак не могу дотянуться до оранжевого месива из бобов и яиц. Озираюсь: малышка сучит розовыми пяточками. Вижу щетинистый бурый коврик у двери, ножки стола и стула, начищенные итальянские туфли Дэвида на фоне ослепительно белого плинтуса. Все выглядит так обыденно и мирно. Еще и под музыку оркестра, что играет мелодию из фильма «Короткая встреча»[28].

В отчаянии, без сил смотрю на своего мучителя и надрывно всхлипываю. Его лицо коробится от гнева. Он резко шагает ко мне, занося руку. Вмиг понимаю, что он хочет ударить меня или даже убить. Рванувшись в сторону, валюсь на пол и задеваю плечом край тарелки, она подскакивает в воздух. Горячая жидкая масса залепляет мне лицо, шею и грудь, обжигая даже сквозь свитер.

– Пожалуйста, не бей меня!

– Бить тебя? Элис, я и не собирался тебя трогать!

Он изумленно смотрит на меня сверху вниз, а я лежу на полу и скулю.

– Я просто хотел прихлопнуть муху на ведре, но она улетела.

Я сажусь, торопливо стряхивая с себя липкое месиво.

– Элис, я не какой-нибудь изверг. Своим враньем и интригами ты истощила мое терпение, но я держу себя в руках. Другой бы на моем месте… Тебе еще повезло, что ты вышла за меня. Та к ведь?

– Да, – отвечаю я, а сама думаю: «Чтоб ты сдох».

– Посмотри, как ты вся извозилась. Грязная свинья!

Дэвид достает из шкафчика под раковиной совок и щетку и начинает сметать еду с моей одежды, а на деле лишь размазывает и глубже втирает ее. На кремовом свитере огромное мокрое пятно бурого цвета, как свежая кровь.

Я хочу вытереть лицо, но Дэвид перехватывает руку и твердо прижимает к моему боку.

– Нет уж, насвинячила, а теперь хочешь утереться как ни в чем не бывало? В ванной тебе сошло в рук, но пора преподать тебе урок. Ты не захотела съесть мой вкусный завтрак – значит, теперь будешь носить его на себе. – Он протягивает мне щетку и совок: – Собери с пола сколько сможешь и высыпь обратно в тарелку. Оставь себе на ужин – глядишь, к тому времени проголодаешься.

Мы смотрим друг на друга в упор. В какой странной игре оказались мы соперниками? Жесткое лицо Дэвида на миг смягчается, будто он тоже понимает, что мы оба читаем реплики из какого-то безумного сценария и даже не задумываемся, чьи роли играем. Иначе было бы еще тяжелее.

30

9.10.03, 18:30

Пивная «Рыжая корова» располагалась в нескольких шагах от полицейского участка Спиллинга, и между ними не хватало только крытого перехода – настолько популярна она была и у простых бобби, и у детективов. Недавно «Корову» отделали изнутри черным полированным деревом, открыли зал для некурящих и заметно расширили меню, добавив к традиционным пивным закускам такие деликатесы, как куриные грудки, начиненные бри и виноградным муссом.

О еде в тот вечер Саймон даже не думал. Уже шесть дней, как пропали Элис с ребенком, но все стояло на месте, если не считать напряженных раздумий Саймона. Мысли об Элис и о том, что она для него значит, все больше занимали Саймона, вытесняя из сознания остальное. Разум превратился в темную ловчую яму. Саймон думал только о том, как подвел Элис, возможно, даже подверг смертельной опасности – ее и двух грудных младенцев.

Что-то не отпускало его, какая-то неоформленная идея застряла корягой на краю сознания. Что именно? Крайеры? Ричард и Мона Рэй?

Пить с Чарли ему не хотелось, но пришлось согласиться. «Надо поговорить», – сказала Чарли, и вот они уже сидят в «Корове». На каждого по кружке пива, атмосфера за столом напряженная. Пока разговор шел только о банковских счетах. Полдня, что Чарли и Саймон прообщались с Рэями, Селлерс и Гиббс изучали фэнкортовские финансы. Загадочных трат или испарившихся без следа крупных сумм не обнаружено. «Иными словами, – мрачно подытожил Саймон, – никаких признаков того, что Дэвид Фэнкорт либо кто-то из его близких заплатил Дэррилу Биру за грязную работу».

Глядя поверх головы Чарли, Саймон изучал картину на стене: бурая корова пасется на лесной поляне. Что ж, весьма уместно. Сначала полотно ему нравилось, но потом он заметил, что солнечный свет на холсте выглядит ненатурально и больше похож на лучи прожекторов. На миг Саймону показалось, будто он ухватил неясную мысль, что упорно ускользала от него, но, к его великой досаде, она снова упорхнула. Что-то связанное с деньгами?

– Если у Фэнкорта есть любовница, он дьявольски хорошо это скрывает. – Чарли покончила с финансами и перешла к следующей теме. – Та к считает Селлерс, ну а уж он-то должен знать. Специалист как-никак.

Саймон ждал от Чарли грязной шуточки о похождениях Селлерса и удивился, что ее не последовало. Обычно Чарли не упускала такой возможности.

– Да, и еще эта девица, Мэнди. Похоже, они с сожителем подхватили младенца и свалили. Соседи говорят, во Францию – за бухлом. Хоть я сомневаюсь, что они могли так быстро вписать ребенка в паспорт. Соседи могли напутать или соврать – райончик тот еще. Да и кто отправляется в пьяный круиз через две недели после родов?

– Интересно… – сказал Саймон, и сердце забилось чаще.

Даже не просто интересно, а чрезвычайно. Они почти у цели – Саймон это почуял.

– Вообще-то, да, – согласилась Чарли. – Снеговик сейчас явно чешет репу. – Она не удержалась от мстительной ухмылки. – Ему надо решить, разрабатывать ли Мэнди, отталкиваясь лишь от догадок Элис Фэнкорт, или подождать, пока семейка воротится.

– А сама что думаешь?

– Прусту мои думки до лампочки. Не знаю, на его месте я бы, наверное, потянула за эту ниточку. Собственно, Мэнди еще наблюдается у акушерки. Она никого не предупредила, что уезжает: ни акушерку, ни врача, ни патронажную сестру. Это, конечно, не значит, что она украла Флоренс Фэнкорт, хотя…

Она взглянула на Саймона и вздохнула:

– Саймон, прости, что я была такой стервой.

– Угу.

Саймону полегчало. Он получил верный знак, что Чарли возвращается к своему обычному поведению, а этого ему и надо. Но тут же Саймона взяла злость. Теперь, когда он знал, что Чарли раскаивается, и она сама признала, что была не права, он с чистой совестью может больше ее не щадить. Впрочем, это лишь его потаенные чувства. Чарли не должна заметить в нем никакой перемены.

Она улыбнулась, и Саймону сразу стало стыдно. Тогда, у Селлерса, он поступил жестоко, но Чарли его простила. Скрывать свои эмоции она совсем не умела. Саймон знал, что, вопреки всему, Чарли по-прежнему хорошо к нему относится. Почему же он не выбросит камень из-за пазухи? Неужели ему так нравится чувствовать себя пострадавшим и обиженным?

– По-моему, нам надо поговорить по душам, – сказала Чарли, – иначе просто невозможно общаться.

Повисло напряженное молчание. Саймон насторожился. «К чему она клонит?»

– Короче, я начну, – продолжила Чарли. – Меня серьезно задело, что ты выложил все перед Прустом и мужиками, не обсудив сперва со мной.

– По убийству Крайер?

Вновь тревожный укол из глубин памяти. Черт возьми, что ж это такое?

– Да. Ты специально хотел выставить меня идиоткой?

– Нет.

С какого перепугу она могла такое подумать?

– Если честно, я вообще не собирался рассказывать – ни тебе, ни Прусту, никому. Я не сомневался, что вы меня заклюете. И даже не подозревал, что Пруст решил пересмотреть это дело, пока он не объявил об этом. Ну а потом я понял: нельзя упускать шанс.

Чарли нахмурилась:

– А ты не догадывался, что мне хотелось первой услышать твои соображения?

– Да какая разница! – с досадой воскликнул Саймон. – Разве мы не заодно?

– Ты выставил меня полной дурой. Ты всем показал, что я ни в зуб ногой, тогда как должна быть в курсе.

– Знаешь, в других обстоятельствах я бы, наверное, сначала рассказал тебе, но тут я не ждал от тебя особого понимания. Ты ясно показала, что не сомневаешься в виновности Бира.

– Ты подбросил парочку здравых мыслей. Взвешивая все «за» и «против», я и сейчас думаю, что это Бир, но не такая уж я тупица – готова выслушать и другое мнение. – Чарли вздохнула. – Раз ты про меня так думал, значит, считаешь меня хреновым сыщиком.

– Ничего подобного, – искренне возразил Саймон.

– Может, так оно и есть. Почему ни одна из твоих мыслей не пришла в голову мне? Ведь я же расследовала это дело.

Впервые на памяти Саймона Чарли открыто усомнилась в своих профессиональных способностях. Ему стало неловко.

– Ну, что? – спросила Чарли.

– В смысле?

– Ты считаешь, что я никуда не гожусь?

– Не глупи, ты превосходный сыщик. Все это знают.

– Что ж ты не скажешь мне этого прямо, мать твою за ногу, – спокойно сказала Чарли, – а заставляешь вымаливать доброе слово?

– Когда?

– Да только что!

Разговор набирал градус и становился все непредсказуемее.

– Никому не придет в голову тебя ободрять, – сказал Саймон. – Ты же всегда сама уверенность. Иногда даже хочется врезать тебе за это.

Чарли помолчала. Ее следующий вопрос Саймону совсем не понравился.

– Ты кому-нибудь говорил про то… что было тогда у Селлерса?

Вот за это Саймон и не любил разговоров по душам.

– Нет. Разумеется, нет.

– Никому-никому? Я не прошу называть имен. Просто хочу знать, не смеются ли у меня за спиной.

В кармане у Саймона зазвонил мобильник. Он смущенно взглянул на Чарли.

– Ладно, проехали. – Чарли закурила. – Ответь.

Звонил констебль Робби Микин. «Пронесло», – подумал Саймон.

– Я слыхал, вы снова подняли дело Крайер? – поинтересовался Микин.

– Кто это? – спросила Чарли.

Ей всегда не терпится узнать, с кем говорит Саймон, и она будет мешать разговаривать, пока не скажешь, кто звонит. Одна из множества ее невыносимых привычек.

– Микин… Извини, приятель. Да, подняли, а что?

– Просто мы тут замели за хранение одного паренька, Винни Лоуи. Дружок Дэррила Бира. А вместе с дурью нашли у него здоровенный кухонный нож. Лоуи клянется-божится, что это игрушка Бира.

– А где нашли?

– Представь – в фитнес-центре «Уотерфронт» на Солтни-роуд.

Куда ходят Вивьен Фэнкорт и Элис. В этот миг Саймон вдруг все понял. Слово в слово вспомнил фразу Роджера Крайера и уловил ее суть. От волнения он едва не выложил все Чарли, но вовремя сдержался. Ни в коем случае нельзя рисковать: что, если она поручит отрабатывать этот след Гиббсу или Селлерсу? Важную работу Саймон предпочитал выполнять сам и в одиночку.

31

2 октября 2003 г., четверг

– Это еще что такое?

Вивьен с омерзением отшатывается от меня: корка засохшей пищи шелушится на лице и шее, на свитере – размазанное пятно. Я сижу за кухонным столом: Дэвид не позволил мне выйти.

– Я думал, ты хотела пообщаться с ребенком, – сказал он. – Но нельзя же тебя подпускать к ней в таком виде.

Вивьен гневно смотрит на сына:

– Вас что, и на час нельзя оставить?

Позади бабушки стоит Феликс в сиджуикской школьной форме – бирюзовые брюки и курточка. Он смотрит на меня, как обычно смотрят на дорожные аварии: испуганно и в то же время завороженно.

– Я не виноват, – по-ребячьи скулит Дэвид. – Я приготовил ей завтрак, но она отказалась есть и хотела бросить в меня тарелкой. Я перехватил ее руку, и все вывалилось. Сама видишь.

– Почему ты не велел ей тут же переодеться? Она вся измазалась! Глянь на ее лицо.

– Она уперлась! Говорит, ей все равно, как она выглядит.

Вивьен медленно подходит ко мне.

– Элис… такое поведение просто недопустимо. Я не потерплю этого в своем доме. Понятно?

Я киваю.

– А ну, встань! И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я повинуюсь. Дэвид улыбается из-за спины матери.

– Всю одежду – в стирку, принять душ и переодеться. Я не допущу такой… неряшливости, все равно, здорова ты или больна. Я думала, что ясно выразилась по поводу случая в ванной и ты меня поняла. Но как видно, я ошиблась.

Не знаю, что на это ответить, и молчу.

– Я смотрю, у тебя не хватает воспитания даже извиниться.

Понимаю, что сейчас Вивьен назначит мне кару, и холодею в ожидании. Терпение у нее, судя по голосу, лопнуло. Если попросить прощения, это, наверное, немного ее смягчит, но я не могу подобрать слов. Я превратилась в глыбу льда.

– Ну хорошо, как знаешь. С этого дня ты вообще не будешь больше одеваться. Я заберу всю твою одежду и унесу на чердак вместе с вещами Флоренс. Будешь ходить в сорочке и халате, как пациенты в желтом доме. Поняла?

– Но… Как же анализ ДНК? Мне надо съездить.

У меня дрожит голос.

Ее щеки заливает краска. Здравым возражением я ее разозлила. Выдумывая наказание, в гневе она позабыла, что нам предстоит ехать в больницу в Рондсли.

– Ни слова больше! – Губы натянулись и побелели от злости. – И сейчас же сними с себя эту мерзость! Отдай мне, я сама постираю. Стыдись: ты задаешь близким лишние хлопоты своими… грязными демаршами.

Вивьен отворачивается к окну. Дэвид ухмыляется.

Стаскивая свитер, начинаю считать про себя. Мой белый лифчик тоже в желто-оранжевых разводах, снимаю и его. Ухмылка Дэвида все шире. Он кивком показывает на пояс моих брюк, где темнеет клякса бурого соуса. Я знаю, что для Вивьен малейшее пятнышко на одежде – уже катастрофа. Трясущимися руками спускаю брюки. Только бы под ними не осталось следов!

Вивьен оборачивается. У нее отваливается челюсть и дрожит кожа на шее.

– Это еще что ты выдумала?! – кричит она.

Я в растерянности замираю.

– Надень брюки! Как ты смеешь? Ты где находишься, в массажном салоне? Как ты можешь заголяться посреди моей кухни?

– Но… вы же велели мне раздеться, чтобы все постирать.

Я всхлипываю. Дэвид ладонью загораживает радостную гримасу, но Вивьен и так ничего не заметила бы. Она пышет яростью, уверенная, что я нарочно ее дразню. У меня текут слезы, и я прикрываю голую грудь скрещенными руками. Я больше не могу терпеть унижение и несправедливость.

– Я думала, вы хотите, чтобы я прямо сейчас… – пытаюсь я оправдаться, но понимаю, что это бесполезно. Вивьен я отвратительна.

– Я хотела, чтобы ты пошла наверх, вымылась и переоделась, а потом принесла грязную одежду мне. Я не просила устраивать стриптиз средь бела дня у меня на кухне. Даже шторы не задернула! Тебя мог увидеть кто угодно!

– Простите.

– Не желаю слушать! Элис, ступай вымойся и надень чистую сорочку. Живо!

С плачем бросаюсь вон. Всякий раз я думаю, что худшее позади и ничего ужаснее быть не может, и всякий раз обманываюсь.

Этот последний позор горше всех прежних, поскольку я сама его навлекла. Конечно, Вивьен вовсе не заставляла меня раздеваться прямо на кухне. Я должна была это понять и поняла бы, если бы Дэвид своими пакостными затеями не довел меня за эти дни до такого состояния. Он исказил мое восприятие действительности, затуманил рассудок. Наверное, радуется теперь, что я сама себя уничижаю, как ему и не снилось, сама с готовностью позволяю вытирать о себя ноги.

Запершись в ванной, рыдаю. Нос распухает, и все плывет перед глазами. В зеркало глядеть боюсь. Как долго еще ждать пятницы! В пятницу полиции волей-неволей придется вмешаться, и мне наконец окажут помощь. Но в кого я превращусь к тому времени? Смогу ли я нормально ухаживать за моей девочкой, даже если повезет и у меня будет такая возможность? Впервые я не уверена.

32

9.10.03, 20:00

– Не понимаю я вас, – Винни Лоуи устало покачал головой, – раздуваете из мухи слона. Зачем?

– Кокаин относится к веществам класса А[29], – пояснил Саймон.

Винни – вылитый бульдог на транквилизаторах – сидел напротив Саймона в допросной полицейского участка. Его адвокат – тихая дама средних лет в дешевом костюме – до сих пор ни разу не открыла рта, только время от времени вздыхала.

– Да, но я же не продавал его. И там было-то всего ничего – для личного употребления. Незачем волну гнать…

– Администрации клуба так не кажется. Дурь ты прятал у них, и не где-нибудь, а в игровой. В пеленальном столике. Забавная деталь.

– Просто моя девчонка – там администратором, – пояснил Винни.

Саймон нахмурился:

– И что с того?

– Где же мне еще прятать кокс? В игровую я только и мог лазить, когда заходил к Донне. Ее теперь вытурят с работы?

– Само собой. Она помогала тебе прятать в клубе наркотики.

Лоуи изумленно выкатил глаза и покачал головой, словно дивясь, в каком безумном мире мы живем, если возможны такие вещи. Адвокатша опять вздохнула.

– Послушайте, я уже все рассказал тем легавым, что меня свинтили. А они с какого-то перепугу решили, что я и вам обязан все выложить. Че вообще такое?

– Нас интересует нож, найденный вместе с наркотиками в пеленальной.

– Я уже сказал – он не мой. Видать, дружбана, Дэза.

– Дэррила Бира?

– Ага. Он там сто лет валялся, и я его не трогал.

– Сто лет? А если точнее?

– Не знаю… Больше года. Может, два… Не помню, правда. Он всегда там был.

Саймон попытался поймать взгляд адвокатши. Немудрено, что ей неохота участвовать в допросе, если клиент – такой олух.

– Нож появился в пеленальном столе до того, как Бира посадили, или после?

– Бля буду, не помню! Кажись, до.

– Ты видел, как Бир прятал нож? Говорил он тебе о нем?

– Нет, но это он, сто пудов. Больше никто не знал про нашу нычку – так мы ее называли. – Лоуи ухмыльнулся.

– Допустим. Объясни теперь, как Бир мог попасть в игровую. Или у него там тоже подружка работала?

– Не, но они с Донной кентовались. Мы же все трое – одна компания.

– А мог он спрятать нож так, что Донна этого не видела?

– Не хрен делать. Там же отдельная комнатушка возле толчка, незаметно можно запрятать. – Винни на глазах раздулся от гордости. – В этом весь жир нашей нычки.

Саймон замолчал и крепко призадумался.

Бира взяли дома, утром в субботу – на следующий день после убийства Лоры. Игровая в «Уотерфронте» открывается по будням в восемь тридцать, а в субботу – в девять. Бир мог успеть заскочить туда и спрятать нож, а потом уж пойти домой. Но почему он не оставил там же Лорину сумочку? Хотя, конечно, ему ничего не стоило сбросить ее в любой мусорный бак. Тогда ее уже не найти. Саймон хотел лишь одного – дождаться завтрашнего дня. Ему позарез нужно позвонить в одно место. После этого звонка все станет гораздо проще, звонок на многое должен пролить свет.

– Игровая для всех детей? В смысле, по возрасту.

– От рождения до пяти. А у вас что, спиногрызы есть?

Не ответив, Саймон вынул из кармана фотографию Фэнкортов, которую нашел в столе в кабинете Элис. Все семейство – Вивьен, Дэвид, Элис и Феликс – в саду «Вязов».

– Узнаешь кого-нибудь?

– Да, этот пацаненок зависал в игровой. Донна его называла «маленьким лордом Фаунтлероем»[30], потому что он больно культурно разговаривал. И эту – Тритониху.

Винни мотнул головой и расплылся в улыбке. Он вел себя так, будто у него нет и не бывает никаких забот. Пожалуй, и впрямь по тупости не понимал, что может загреметь по-крупному за хранение наркоты.

– Значит, она какая-то родня этого мажора?

– Видел их когда-нибудь вместе?

– Нет.

– А почему Тритониха?

– Это мы с Дэзом придумали. Просто она постоянно торчала то в бассейне, то в джакузи.

– У вас с Биром были клубные карточки? – Саймон даже не пытался скрыть недоверия.

– Не гони, начальник! Мне таких цен не поднять. Не-а, мы ходили другим путем – через бар «Чомперс». Там и дурак пролезет, но не всем хватает смекалки.

Адвокатша с явным отвращением зыркнула на Винни и вернулась к своим ногтям с облупившимся бледно-розовым лаком.

– Тритониха там зависала почти каждый день, ну и мы тоже, – продолжил Винни. – Знаете, когда делать не хрена. Хотя вы небось не знаете. Зуб даю, что она подслушивала наши разговоры. Мы прикалывались – типа, запала на нас и везде за нами таскается. Видать, она понимала, что мы «левые», но ни разу не вякнула.

– О чем вы обычно говорили?

– О делах, – с достоинством ответил Винни. – Об отсидках. Гнали, понятно, порожняк: перестрелки, мокруха… Дэз говорил, старуха от наших телег… ну, вы поняли. – Лоуи подмигнул. – Да нет, Тритониха ни хрена на нас не западала – просто любопытная овца.

– Кто-нибудь из вас упоминал при ней тайник?

– А то! Мы же постоянно угорали, мол, все эти безмозглые мамаши не врубаются, что меняют сраные подгузники прямо над нашей лавочкой.

– Ты же сказал «для личного употребления»?

– Ну, это так, для красного словца.

При иных обстоятельствах Саймона взбесило бы, что такой паршивец, как Винни, вешает ему лапшу на уши, но сейчас слишком много нервных импульсов проносилось через его мозг и злиться было некогда. Теперь, когда обнаружилась связь между Фэнкортами и Биром, у Саймона возникло чувство, что маховик раскручивается, и он пытался стряхнуть с себя легкую растерянность, что всегда охватывала его в такой момент. Отчасти Саймон боялся узнать правду, но не понимал, откуда берется этот страх. Видимо, пугало то, что вариантов все меньше. Будто входишь в узкий тоннель. Саймон был уверен, что ни Гиббсу, ни Селлерсу, ни Чарли такое чувство не знакомо.

Когда же наконец наступит завтра? Хотя это чистая формальность. Телефонный звонок? Но Саймон и так знает правду. Или дело в другом? Не боится ли он обнаружить что-нибудь еще? Саймон никак не мог отогнать дурное предчувствие: что-то очень нехорошее поджидает его за углом, и этого не миновать, поскольку свернуть туда непременно придется…

Элис – вот кто его тревожит на самом деле. Что он узнает о ней? «Только бы ничего плохого», – думал Саймон, глядя на фотографию, семейный портрет Фэнкортов. Саймон поежился: ему было неприятно и смотреть на фото, и думать о нем. Но почему?

– Ну и для полной ясности, – сказал он Лоуи, чтобы отвлечься от зловещей догадки, которая уже назревала в голове. – Кого из них вы с Биром прозвали Тритонихой?

Лоуи ткнул пальцем в Вивьен Фэнкорт. У Саймона камень упал с души.

33

2 октября 2003 г., четверг

Сижу за туалетным столиком и расчесываюсь. Входит Дэвид.

Нужно заговорить первой.

– Помнишь наш медовый месяц? – спрашиваю. – Как мы их назвали? Мистер и миссис Тумбочки? И семейку Рода Стюарта? А как пили рецину по вечерам на балконе? Мы были тогда так счастливы!

Прежних чувств никогда не вернуть, но все равно хочется напомнить о них Дэвиду. Пусть тоже помучается.

Его лицо искажает гримаса презрения.

– Ты, может, и была, но только не я. Я знал, что ты никогда не дашь мне того же, что и Лора.

– Неправда. Ты это говоришь только для того, чтобы меня обидеть.

– Греция какая-то. Да туда же любой дурак может поехать. Вот с Лорой мы провели медовый месяц на Маврикии. И мне не жаль было потратить на нее столько денег.

– Но тебе же все равно, сколько ты транжиришь. Это никогда не имело значения – мать с лихвой возместит. Сколько раз за эти годы Вивьен спасала твой бизнес? Ручаюсь, что не один. Если б не ее благотворительность, ты сейчас работал бы на какой-нибудь занюханной фабрике.

Стиснув зубы, Дэвид выскакивает из комнаты. Я причесываюсь и жду. Через пару минут он вбегает:

– Положи расческу, я хочу поговорить.

– Не о чем нам говорить, Дэвид. По-моему, все разговоры уже бессмысленны, разве не так?

– Положи расческу! Смотри, что я нашел.

Он машет фотографией моих родителей – на ней я еще маленькая. Должно быть, вытащил из моей сумочки. Это моя любимая карточка нашей семьи, и Дэвид это знает. Он знает, что если со снимком что-нибудь случится, то потерю не восполнить.

– Тебе больше пойдет такая стрижка, как здесь, – говорит Дэвид.

На снимке мне пять лет, и я с некрасивой, какой-то мальчиковой стрижкой: коротко сзади и по бокам. Мама с папой были не ахти какие эстеты, их не особо волновало, как я выгляжу.

– Не люблю патлатых женщин, – сухо сообщает Дэвид. – Чем меньше волос, тем лучше.

– Лора носила длинные, – парирую я.

– Да, но не вялые и сальные, как у тебя. И у нее не было шерсти на теле. Во время твоего импровизированного стриптиза на кухне я заметил, что ты давно не брила подмышки.

– У меня похитили дочь, – бесцветным голосом говорю я, – и мне некогда думать о внешности.

– Оно и видно. Уверен, что ты и ноги перестала брить.

– Да.

Я уже понимаю, что предстоит, но в этот раз я смогу дать отпор. Правда, сначала придется немного потерпеть.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я.

– Что?

– Сказал, что я не захотела переодеваться, хотя сам запретил мне снять грязный свитер.

– Потому что ты заслужила. У тебя грязная душонка, и маме пора об этом узнать.

Я киваю.

Дэвид подходит, достает из кармана брюк кухонные ножницы с белыми ручками и разовый бритвенный станок. Сует мне в лицо черно-белую фотографию родителей.

– Счастливое было времечко, да? – говорит он. – Не сомневаюсь, тебе хотелось бы туда вернуться.

– Еще бы.

– Тогда ты еще не стала вруньей. Мерзкой волосатой вруньей.

Я молчу.

– Что ж, предоставлю тебе такую возможность. – Он кивает на ножницы и бритву: – Постриги волосы, как на фотографии. Когда управишься, сними ночнушку и сбрей остальное.

– Нет, – прошу я, – не заставляй меня.

– Я тебя и не заставляю. Ты вольна поступать как знаешь. Я тоже. Помни об этом, Элис.

– Что мне сделать? Скажи, чего хочешь именно ты.

– Возьми ножницы, – медленно, словно дурочке, объясняет он, – и коротко обрежь эти растрепанные помойные волосенки. Потом сними ночнушку, побрей ноги и подмышки. Когда закончишь с этим, выбрей между ног. А уж затем сбрей волосы на руках и брови. Вот тогда я позволю тебе лечь спать. Завтра – великий день.

– А если я откажусь?

– Тогда я разрежу вот это, – Дэвид машет в воздухе фотографией, – на мелкие кусочки. И прощайте, мама с папой. Только представь себе – еще раз!

Острие боли пробивает щит апатии и неверия, которым пришлось оградить свое сердце. Я морщусь, а Дэвид улыбается, радуясь, что попал в самую чувствительную точку.

– Хорошо, я это сделаю, – смиряюсь я, – но только не при тебе.

– Я отсюда не выйду. Я от тебя пострадал и имею право посмотреть. Давай, шевелись. А то я устал и спать хочу.

– Насколько я понимаю, матери ты скажешь, что я сама это придумала? Еще одно доказательство моей порочности и слабоумия?

– Все доказательства я получил в прошлую пятницу, когда ты вздумала притворяться, будто не узнаешь собственную дочь. Но кое-кому нужны дополнительные аргументы. Обычно мама соображает быстрей. Впрочем, до нее уже, кажется, начало доходить. Эта история сегодня днем… А уж когда она обнаружит, что ты сделала с волосами, увидит тебя без бровей и найдет целый состриженный ворох на полу в спальне… Ведь ты же свинья и никогда не убираешь за собой.

Он наговорил довольно, пора действовать. Я встаю, распахиваю гардероб и вынимаю диктофон, который утром сунула в карман старых брюк на вешалке. На глазах у Дэвида нажимаю кнопку «стоп» и отступаю, пряча серебристую коробочку за спиной.

– Все, что ты сказал после того, как сюда вошел, – здесь, на кассете, – говорю я.

Дэвид багровеет и шагает ко мне.

– Ни с места, – предупреждаю я, – или я заору и подниму на уши весь дом. Ты не успеешь отнять и уничтожить кассету, Вивьен сюда примчится. Ты знаешь, как быстро она прибегает в случае чего. Если не хочешь, чтобы она узнала, какой ты отморозок, сделаешь так, как я скажу.

Дэвид замирает, стараясь не выдать испуга, но я знаю, что он боится. Перед мамочкой он всю жизнь разыгрывает пай-мальчика. Самолюбие не выдержит, если его разоблачат как садиста и извращенца.

– Тебе повезло: я не такая больная, как ты, – продолжаю я. – Мне нужно только одно: чтобы ты оставил меня в покое. Не говори со мной и не смотри на меня. Прекрати выдумывать издевательства. Веди себя так, будто меня здесь нет. Не хочу с тобой разговаривать, жалкий подонок.

Дэвид пожимает плечами, притворяясь, что ему все равно.

– И еще.

– Что?

– Где Флоренс? Что ты с ней сделал? Если расскажешь, я уничтожу запись.

– Это проще простого, – презрительно бросает Дэвид. – Она в детской – здесь, в «Вязах», где всегда и была.

Я горестно качаю головой.

– Спокойной ночи, Дэвид.

Выйдя из спальни, осторожно затворяю за собой дверь. Диктофон крепко зажат в руке.

34

10.10.03, 9:00

– Это недавно обнаруженный восьмой круг ада? – спросила Чарли, обводя рукой шумный зал.

Они с Саймоном сидели в «Чомперсе» – вульгарной псевдоамериканской закусочной при клубе «Уотерфронт». В кафе было полно визжащих детей и взрослых в спортивных костюмах, с фальшивым загаром. Из колонок, включенных во всю мочь, рвался «Глаз тигра»[31].

– Откуда здесь такая толпа?

– Все ждут, когда откроется игровая, – пояснил Саймон. – Уже полчаса, как должна открыться. Наверное, не успели никого нанять вместо уволенной подружки Лоуи.

Он кивнул на рыжую веснушчатую девчонку с хвостиком, что вошла в зал. Та махала рукой, стоя в дверях. Завидев ее, большинство взрослых посетителей кафе повскакивали с мест и бросились собирать вещи и детишек.

– Лайза Фэзер, – представил ее Саймон. – Она помогала Донне, а теперь, видимо, сама распоряжается.

– Откуда ты все это знаешь? – удивилась Чарли.

– Я пришел уже давно и успел заглянуть в игровую. Не хотел шарить там при детях.

– Ну и?…

Проверив игровую, Саймон позвонил по двум номерам. Вчера он думал, что хватит одного звонка, но среди ночи вскочил, внезапно осознав, что же не давало ему покоя на той злополучной фотографии, где Элис, Дэвид, Вивьен и Феликс сняты в саду «Вязов». Тогда-то он и понял, что понадобится второй звонок.

Оба разговора полностью оправдали его надежды. И подтвердили худшие опасения. Больше его не донимал тревожный шепот подсознания. Все вышло наружу. Саймон видел картину так же ясно, как лицо Чарли перед собой.

– Саймон! Игровая.

– Лоуи не соврал. Пеленальный столик стоит в отдельном боксе рядом с клозетом. Устроить там тайник – проще простого.

Чарли кивнула. Она медленно, постепенно выздоравливала после серьезной болезни. В последнее время Чарли разрывало на куски, но теперь выбор прост: разрушаться и дальше или все-таки взять себя в руки. Чарли выбрала второе. Саймон не любит ее и никогда не полюбит. Она не знает, почему он отверг ее тогда у Селлерса и не рассказал ли о том случае комунибудь из сослуживцев или даже всем сразу. Но было некое утешение в том, что она поняла и смирилась: есть вещи, на которые нельзя повлиять.

Однако есть и другие вещи. Если отбросить эмоции, ценность ее как человека не зависит от того, как к ней относится Саймон. Пока он не появился, Чарли была уверенной в себе женщиной, и она вернет себе ту уверенность. А до тех пор постарается вести себя хорошо, какой бы несчастной себя ни чувствовала. Будет дружелюбно относиться к Саймону, а не отвергать все его версии лишь потому, что они исходят от него. Не настолько она дура, чтобы из-за мужика, не ответившего ей взаимностью, пускать под откос работу, которую она, несомненно, умеет делать лучше многих.

– Вот так сюда и попадали Лоуи с Биром, – Саймон махнул рукой в сторону выхода на Олдер-стрит. – Я тоже проходил там, когда встречался с Элис Фэнкорт. Оба раза.

– Ясно. Значит, Бир бесплатно проник в клуб и спрятал нож, которым зарезал Лору Крайер, в игровой. Вот что мы раскопали? Это – и все?

Саймон еще не решил, насколько посвящать Чарли в новые обстоятельства дела. Ясно, что всего он сообщать не будет. Но если выложить хотя бы часть фактов, Чарли позвонит по тому же номеру и сама все узнает. Что делать? Ужасно, когда тебя загоняют в угол.

– Лоуи с Биром прозвали Вивьен Тритонихой, – начал он. – Она частенько подслушивала их хвастливый треп про всякие темные делишки. Мозгов у нее хватает, и она понимала, что ДНК Бира обязательно есть в полицейской картотеке. Вивьен решила убить Лору, поскольку та не подпускала ее к Феликсу. Но при этом ее ни за что не должны разоблачить. Наилучший способ – подставить другого, подкинув на место преступления хорошие, стопроцентные улики. Указывающие на уже известного властям типа.

– И что, она вынырнула из джакузи и вырвала у Бира клок волос?

– Скажи, что есть у всех посетителей клуба? Смотри: бассейн, джакузи, сауна – что бы ты с собой взяла?

– Курево.

– Полотенце! Все, что ей нужно, – поменяться с Биром полотенцами. Или выждать, пока он бросит свое, и подобрать. Там полно его волос. Улики состряпать – раз плюнуть.

– Он легко мог ее заметить, – возразила Чарли. – И что, если он оставлял полотенце в раздевалке, а не брал с собой в бассейн?

– А что, если брал? – настаивал Саймон. – Вивьен наблюдала за ним не одну неделю и даже не один месяц, продумывая свой план. У нее было время изучить привычки Бира, верно? И она выяснила, когда удобнее всего стащить его полотенце.

Саймон молился про себя, чтобы Чарли клюнула на это. Рассказать ей остальное он попросту не мог, хотя понимал, что рано или поздно все равно придется. Если только Вивьен Фэнкорт не признается сама – но какого черта?

– Это все умозрения. Одни гипотезы. – Чарли вздохнула.

– Знаю. – Саймон упрямо стиснул зубы. – Но раз уж мы здесь, можно пойти и разобраться с полотенцами.

Чарли пожала плечами, потом кивнула. Почему бы не взглянуть.

– Фэнкорты, поди, ошалели, когда Бир признал себя виновным, – негромко бросил Саймон.

– Значит, ты предполагаешь, что они провернули это вдвоем?

Уж больно много всего Саймон предполагал, и Чарли видела, что слишком потакает ему. Если бы столь недоказуемую версию выдвинул Селлерс или Гиббс, согласилась бы она ее отрабатывать? Это обычное дружелюбие или пристрастное отношение?

– Даже если ты прав, – сказала Чарли, – это всего лишь догадка. Фактов-то никаких.

Взгляд Саймона горел решимостью. Он не слушал.

– Сегодня же я найду Элис, – твердо произнес он.

Чарли подумала об одежде, обуви, машине и кошельке пропавшей Элис Фэнкорт. Все осталось в «Вязах». Вещи Флоренс тоже на месте. Чарли подозревала худшее.

– Ты в нее влюбился, да?

Чарли решила, что спросить греха не будет. Чисто по-дружески.

– Причем, наверное, только сейчас. После того как она пропала. Исчезла – и вмиг стала идеальной женщиной.

Сказав это, Чарли поняла, что сразу несколько фрагментов пазла встали на свои места.

– Займемся делом, – резко оборвал ее Саймон. – Бассейн внизу, спустимся на лифте.

Чарли шла вслед за Саймоном по устланному ковром коридору, где пахло лилиями и что-то жужжало. Вот и медная табличка «Вестибюль» с черной стрелкой. Свернув по ней, они молча зашагали бок о бок. Чарли в уме торопливо собирала подтверждения своей новой догадке. Пунцово-красный Саймон старательно избегал ее взгляда. Не иначе, она угадала. На самом деле ему нужна не женщина, а мечта – недосягаемая фантазия. И кто на эту роль подойдет лучше, нежели пропавшая без вести?

Они вошли в лифт. Три его стены от середины до самого верха были зеркальными. Саймон нажал кнопку «Подвал». Не смотреть друг на друга стало еще труднее. Спуск на один этаж показался невероятно долгим. В какой-то миг Чарли поймала себя на том, что старается не дышать. Теперь она испытала на своей шкуре, что значит застрять в лифте, хотя кабина не зависла ни на миг.

На волю оба вырвались с огромным облегчением. Еще один коридор, устланный ковром. Такая же черная стрелка, что и этажом выше, на сей раз с надписью «Бассейн». Сюда уже доносились гулкие всплески и глухое бульканье; тихое жужжание дрожью отдавалось в полу.

– Пришли, – сказала Чарли.

Слева они увидели две двери: мужская и женская раздевалки.

– Надо думать, через них можно попасть прямо в бассейн, – вслух размышлял Саймон. – Господи, сюда же любой дурак пролезет. Они даже не ужесточили контроль.

Чарли пожала плечами:

– Думаю, мало кто пытается бесплатно пролезть в фитнес-клуб. В смысле, большинству это кажется заведомо невозможным. У моей Оливии, например, клуб, что твой Форт-Нокс[32]. Без специальной магнитной карточки через турникет не пройдешь.

– Смотри!

Саймон указал на широкий деревянный комод впереди. С одного края на крышке громоздилась кипа белых полотенец, на противоположном конце зияла квадратная дыра.

– Это то, что я думаю?

– Корзина для использованных полотенец.

Не успела Чарли договорить, как распахнулась дверь дамской раздевалки и вышла женщина с мокрыми волосами. В одной руке она несла розовую спортивную сумку «Найк», в другой – скомканное полотенце. Склонив голову набок, женщина прижимала плечом к уху розовый мобильник.

– Гадство, в бассейне и в душе вода ледяная! – возмущенно кричала она в телефон. – Какой-то котел сломался. Если завтра не наладят, буду требовать скидку на следующий месяц.

Подойдя к комоду, дама бросила полотенце в квадратное отверстие. Глубоко оно не провалилось: корзина была уже полна. Недовольно цокнув языком, дама зашагала к лестнице, громко жалуясь в телефон.

– Остается подойти, взять ее полотенце – и готово: можно обвинять ее в убийстве, – подытожил Саймон.

Чарли понимала, что он прав. Гипотеза Саймона вполне правдоподобна, однако вовсе не обязательно все так и было.

– Саймон, ты девственник? – спросила она.

35

2 октября 2003 г., четверг

Я на кухне, в кулаке сжимаю кассету. Не верится, что мой отчаянный блеф подействовал. Дэвиду и на миг не пришло в голову, что я блефую. Моя сумочка по-прежнему на стойке, рядом лежат ключи, мобильный и наручные часы. Все конфискованные вещи. Беру часики и надеваю на руку. Даже как-то странно, что не завыла сигнализация. Раздумываю, убрать ли кассету в сумочку, где-нибудь спрятать или вообще уничтожить. Вдруг слышу сзади чье-то дыхание.

Крепче сжав кулак, оборачиваюсь. В полушаге от меня стоит Вивьен в белой шелковой пижаме и длинном синем халате. Кажется, собирается протянуть ко мне руку. Лицо Вивьен лоснится от ночного крема – самого лучшего из салона красоты в «Уотерфронте».

– Что ты тут делаешь? – спрашивает Вивьен.

Обычно я не спускаюсь вниз, после того как свекровь ляжет спать. Дэвид тоже. Она не может уснуть, если знает, что кто-то еще не угомонился. Это одно из неписаных правил «Вязов». Я нарушила привычный режим, и Вивьен почувствовала угрозу.

Решив использовать ее же тактику, я отвечаю вопросом на вопрос:

– Волнуетесь насчет завтра?

Вивьен обескуражена: как я посмела совать нос в ее переживания? В этом доме спрашивает всегда она.

– Мне легче, – продолжаю я, и сердце бьется уже в горле. – Я-то знаю, каким будет результат анализа. А вам, должно быть, тяжелее: ожидание, неопределенность.

Если бы не моя победа над Дэвидом, я бы не осмелилась так говорить. Во мне словно вдруг затеплилась вера в себя – пусть еще слабым и тусклым огоньком.

Вивьен гордая женщина, и ей трудно стерпеть, когда посторонние видят ее в затруднении.

– Я скоро все узнаю, – отвечает она, кривя губы в подобии улыбки. Затем, будто опомнившись, что выказала растерянность, добавляет: – Дэвид – мой сын, и я ему верю. А ты, Элис, последнее время не в себе. Сама знаешь.

– Если вы верите Дэвиду, почему называете ее просто «ребенком»? Вернувшись из Флориды, вы ни разу не назвали девочку Флоренс. Даже не нянчите ее. Словно боитесь дотронуться.

Вивьен нервно облизывает губы и снова пробует улыбнуться, но теперь сделать это еще труднее:

– Просто я стараюсь быть тактичной. Не хочу тебя расстраивать.

– Неправда. Что-то мешает вам отмахнуться от моих слов, и этого вы не станете отрицать. Флоренс – моя дочь. Вам-то известно материнское чувство. Меня вы тоже всегда любили, мне тоже доверяли. А Личико называете «ребенком», потому что не знаете, откуда взялась эта девочка, – так же, как и я. Вас страшит завтрашний день. Ведь очень скоро вы встанете перед фактом, с которым я столкнулась в прошлую пятницу: Флоренс исчезла. Сейчас вы отказываетесь это признать, но придется.

– Бред сумасшедшей, – фыркает Вивьен. На ее стиснутых кулаках проступают толстые, как веревки, жилы.

– Я буду скучать по этой малышке, – шепчу я, – когда придется ее вернуть.

– Вернуть? – Вивьен смотрит озадаченно.

– А как же? Отдать полиции, – поясняю я. – Нам ведь не позволят оставить ее у себя. Заберут, и тогда у нас вообще не будет ребенка.

У меня дрожит голос.

Вивьен бросается ко мне и сильно толкает обеими руками в грудь. Вскрикнув от неожиданности, я теряю равновесие. Падаю и плечом ударяюсь о плиту. Пару минут не могу шевельнуться от боли и, свернувшись, лежу на боку.

Вивьен склоняется надо мной. Чувствую запах ее крема: густой ландышевый аромат. Лицо сальное, белое, будто у призрака.

– Ты сама во всем виновата! – орет Вивьен.

Этот безудержный гневный крик изумляет меня еще больше, чем внезапный наскок. Никогда не слышала, чтобы она так визжала.

– Что это за мать?! Уходит и бросает новорожденного ребенка, а его потом крадут! Что ты за мать?!

Ее лицо надвигается на меня, распахнутый рот – как темная пещера. Меня обдает запахом мятной зубной пасты. По спине ползут мурашки: я боюсь эту женщину.

Через секунду ее уже нет. Лежу на кухонном полу, по-прежнему сжимая в подрагивающей руке диктофонную кассету.

36

10.10.03, 10:00

– Разве сегодня первое апреля?

Со стуком поставив кружку, инспектор Джайлз Пруст взял в руки свой ежедневник и, на потеху Чарли и Саймону, с озадаченным видом уставился в него.

Чарли обратила внимание, что ежедневник опять из благотворительного фонда безруких художников, где работала жена инспектора. Они в прямом смысле безрукие, объяснил Пруст пару лет назад, держат кисть ногой или ртом.

– Нет, сэр, – ответила Чарли на вопрос инспектора.

– Мне тоже так показалось. Выходит, это не просто дурацкая шутка? Вы в самом деле хотите, чтобы я транжирил наши скудные средства на обыск в «Вязах» из-за дамской сумочки?

– Да, сэр.

– Вы что, в сауне это придумали? В последние дни вы слишком часто бываете в подобных заведениях. Уотерхаус?

Саймон поерзал на стуле. «Скажи хоть что-нибудь, остолоп. Выложи им, что ты узнал».

– Что там вообще происходит – в этих фитнес-клубах?

– Плавают, сэр. Есть еще тренажеры и спортзал. Джакузи, сауны, парные. Некоторые с холодными бассейнами.

– С холодными?

– Да, с ледяной водой. В них ныряют сразу из парной или сауны, – пояснила Чарли.

Пруст покачал головой:

– Сперва парятся, потом в ледяную воду?

– Считается, что полезно для кровообращения.

– А джакузи – это когда сидишь в теплой воде с пузырьками?

Чарли кивнула:

– Отлично расслабляет.

Пруст поглядел на Саймона:

– Вы увлекаетесь этими глупостями, Уотерхаус?

Чарли, как всегда, подмывало ответить за Саймона. Однако она удержалась. Нечего бросаться на амбразуру, это не ее парень. Пусть отбивается сам, как и все остальные.

– Нет, сэр, – четко отрапортовал Саймон.

– Очень хорошо.

Саймон так и не ответил на вопрос, заданный в «Уотерфронте», а Чарли не решилась больше спрашивать. Может, она все выдумала от обиды? Пожалуй, нет. Чем придирчивее она пересматривала свои подозрения, тем больше в них укреплялась: все сходится. На ее памяти у Саймона никогда не было подружки, он ни разу не упоминал о былых интрижках или серьезных связях. Селлерс с Гиббсом всегда говорили, что Саймон, вероятно, асексуал – вроде комика Стивена Фрая или Моррисси[33].

Нет, он точно девственник. Боится секса, чтобы не обнаружить свою неопытность. Поэтому-то он сбежал тогда у Селлерса и никем не может увлечься. Пропавшая без вести Элис Фэнкорт для него идеальный объект. Какие бы чувства Саймон к ней ни питал, все останется лишь в мечтах. «Если бы я внезапно исчезла, возможно, он и в меня бы влюбился». Тут Чарли вспомнила о своем решении не думать о Саймоне, когда нужно сосредоточиться на работе.

– Сэр, если бы у нас был ордер… – начала она.

– Увы, сержант, вы меня не убедили. То, что Бир сидел в одной лоханке с Вивьен Фэнкорт, вероятно, обычное совпадение. Селлерс с Гиббсом снова допросили его. Он по-прежнему утверждает, что убил Лору Крайер. Зачем ему на себя наговаривать?

– Боится, что прибавят срок, – предположила Чарли. – Его не погладят по головке за то, что ввел правосудие в заблуждение ради смягчения приговора. А может, на волю выйти страшится. Кое-кто из его бывших покровителей теперь с радостью пустит ему кровь.

– Похоже, Биру чем-то дорога память о Лоре Крайер, – заговорил Саймон, стараясь выиграть время. – Он явно к ней неравнодушен. У меня сложилось впечатление, что парень нафантазировал какую-то… связь с ней. Может, ему кажется, что если признается, что не убивал, то и связь эта разорвется.

Пруст фыркнул:

– Глубоко копаете, Уотерхаус. Тонкий психологизм. Слушайте, в тайнике, которым, как мы знаем, пользовался Бир, найден нож, и, по мнению экспертов, им вполне могла быть убита Лора Крайер.

Чарли открыла рот, но Пруст жестом остановил ее.

– Даже если вы правы и Лору убили сами Фэнкорты, подставив затем Бира, вероятность что-то найти в «Вязах» спустя столько лет ничтожна.

– Некоторые убийцы хранят сувениры, – заметила Чарли. – Особенно если преступление совершено по личным мотивам и жертва для них что-то значила.

Казалось, Пруст внезапно воодушевился.

– Не забивайте мне мозги всякой ерундой, – резко отрубил он. – Допросите Фэнкортов, заставьте их расколоться. Почему вам первым делом приходят в голову комбинации, требующие времени и денег, которых у нас нет?

«Ну, понеслась, – подумал Саймон. – Еще одна оратория Снеговика».

– Вы хоть знаете, что за адская у меня работа? Кто-то из вас имеет хотя бы малейшее представление? Ну так я вам расскажу. Каждый день я прихожу на службу со списком заданий, не законченных вчера. Не успеваю я взяться за первый пункт, как на меня сыплются новые: писанина, бумаги, разные придурки создают проблемы на ровном месте… кому-то необходимо меня увидеть и поговорить… – Инспектор даже поморщился от удивительной низости людей, которым такое приходит в голову. – Вот что такое работа инспектора полиции! Это все равно что пытаться удержать поток, прорвавший плотину. Утром прихожу с одним списком, а вечером у меня новый – еще длиннее прежнего. Но по крайней мере один пункт я сегодня вычеркну: Мэнди Бакли.

Чарли подняла глаза, выжидая, что Пруст скажет дальше.

– Мы немного подождем, и, надеюсь, она объявится. Увы, сержант, я кое с кем посовещался, и общее мнение таково, что дальнейшие расходы в этом направлении неоправданны. Вряд ли у нас есть причины в чем-либо ее подозревать.

Чарли не могла с этим согласиться. «Становлюсь такой же упертой, как Саймон», – недовольно подумала она.

Прокашлявшись, Саймон подался вперед:

– Сэр, Чарли, я вам кое-чего не сказал.

Снеговик застонал:

– Уотерхаус, меня сейчас парализует. Что у вас там еще? Если вы о чем-то не доложили, можно поговорить об этом на дисциплинарной комиссии. Я слушаю.

Саймон почувствовал, как Чарли прожигает его взглядом.

– Школа Стэнли Сиджуика, где учится Феликс Фэнкорт. Элис говорила, что Вивьен записала туда Флоренс еще до рождения. Столько желающих, что можно и опоздать. Там очередь на годы вперед: у девочек и у мальчиков.

– Ну и?… – подстегнул его Пруст. – Тут полиция, а не Оффстед[34]. К чему вы клоните?

– Отец Лоры Крайер сообщил, что сразу после гибели его дочери Вивьен забрала Феликса из сада и устроила в Сиджуик. Но как это у нее получилось, если Феликс не стоял в очереди? Свободных мест там никогда нет. Вот если бы мальчик уже был в списке… Но тогда откуда Вивьен знала, что сама будет устраивать внука в школу?

– Мать твою, – тихо ругнулась Чарли.

Мозг Саймона не переставал ее изумлять. Ничего-то он не упускает.

– Я предположил, что Вивьен записала Феликса заранее, и решил выяснить когда. Возможно, она долгие годы вынашивала планы убийства. Но с другой стороны, Вивьен могла зарегистрировать мальчика еще до рождения – так же, как и Флоренс. Надеясь, что Лора это оценит и согласится. Но в таком случае, если бы к оговоренному сроку Феликс не поступил в школу, его место занял бы другой ребенок.

– Да, там не держат бронь, – согласилась Чарли.

Пруст молча водил пальцем по краю кружки.

– Сегодня утром я позвонил в Сиджуик, – продолжил Саймон. – Вивьен действительно записала Феликса до его рождения. Он должен был поступить в детский сад в сентябре 1999-го. Мальчику было два года. Ребенка берут, если в текущем учебном году ему исполняется три.

– Так рано? – перебил Пруст. – Мои дети оставались дома почти до пяти.

«Могу поспорить, что сидел с ними не ты, – подумала Чарли. – Это твоя Лиззи возилась с детьми, соскребая с ковров растоптанные ириски».

Саймон пропустил замечание инспектора мимо ушей.

– В сентябре 1999-го Феликс в школу не пошел. Лора была еще жива, и у нее не было ни малейшего желания отдавать сына в Сиджуик. Но, несмотря на пропущенную очередь, место никому не отдали.

– Как это? – Пруст нахмурился.

– Почему? – спросила Чарли.

– Да потому, что с того самого дня Вивьен Фэнкорт исправно платила за обучение Феликса. Очевидно, она убедила директора, что раз место оплачивается, то принадлежит ее внуку. А в ноябре Вивьен сообщила школьному секретарю Салли Хант, что Феликс обязательно начнет посещать Сиджуик в январе 2001-го, с начала полугодия. Лору убили в декабре 2000-го.

Саймон шумно выдохнул. С них двоих пока хватит – пусть думают, что он выложил все.

– О как! – Чарли покачала головой. – Она еще за год знала, что убьет Лору, причем точно знала когда. Но зачем так долго ждала?

Саймон пожал плечами:

– Может, не так уж и долго для подготовки убийства. У нее ведь это впервые, и нужно было созреть морально. Ну и пожалуй, какое-то приятное предвкушение. Наверное, на редких свиданиях с внуком Вивьен втайне злорадствовала.

Пруст хлопнул ладонями по столу:

– Я уже сказал: допросите Вивьен Фэнкорт. Расколите ее. Предъявите доказательства, и она сама принесет вам сумочку убитой. Если, конечно, ее сохранила. Я думаю, вы справитесь за пять минут.

– Не скажите, сэр, – возразила Чарли. – Вы ее не видели.

Снеговик никогда ни с кем не встречался. Иной раз Чарли думала, что об окружающем мире он знает только из разговоров с ней да с женой Лиззи.

– Вивьен Фэнкорт не спасует ни перед кем – даже передо мной и Уотерхаусом. – Она обернулась к Саймону за поддержкой: – Та к ведь?

Тот пожал плечами: поживем – увидим. Они пока еще не обвиняли Вивьен в убийстве и оговоре невиновного.

– Да ладно, ты же знаешь эту Фэнкортиху. Она считает нас парой несмышленых птенцов.

«Ты же знаешь эту Фэнкортиху» – где-то он слышал недавно эту фразу или очень похожую. Тогда она сразу показалась ему странной, только вот он не помнил, кто, о ком и в связи с чем ее произнес. Саймон напряг память, пытаясь освежить воспоминания.

Чарли нетерпеливо похлопала себя по коленям:

– Сэр, я тут подумала…

– Насчет полотенец?

– Нет.

– Рад слышать.

– Сэр, вы же примерно ровесник Вивьен Фэнкорт, да к тому же старший офицер. Она думает, что легко совладает со мной и Саймоном: ведь мы намного моложе. Но вот если приедете вы… Не в обиду вам будь сказано, сэр, вы умеете как следует припугнуть, если захотите.

– Я?!

Опешив, Пруст обеими руками ухватился за край стола.

– Вы что, намекаете, чтобы с ней побеседовал я?

– По-моему, блестящая мысль. – Чарли подалась вперед. – Если вы потолкуете с ней в своей суперледяной манере, она точно струхнет. Сэр, из нас троих только вы и можете расколоть Вивьен Фэнкорт. Перед вашей силой убеждения не устоит никто.

Пруст не одобрял грубой лести, только если льстили другим.

– Ну, я не уверен… и не вполне понимаю, что вы подразумеваете под суперледяной манерой.

– Сэр, пожалуйста. Это и вправду меняет дело. Ко мне Вивьен Фэнкорт уже успела привыкнуть. Если мы приедем втроем…

Чарли смолкла. Еще пару дней назад гордость и упрямство не позволили бы ей просить помощи у Снеговика. Мелькнула неясная мысль, что, видимо, это признак взросления, и на секунду стало досадно. С чего бы ей делаться лучше, когда все прочие остаются какими были? Саймон не повзрослел, да и Пруст, разумеется, тоже.

– Вдвоем, – поправил ее Саймон. – Я не поеду.

Ему нужно было отправиться в другое место. «Вы же знаете эту Элис». Впервые с тех пор, как Саймон увидел Элис на лестнице, он не был уверен, что знает ее.

37

3 октября 2003 г., пятница

Прокрадываюсь в детскую и оставляю дверь приоткрытой. Дэвид не проснулся, Вивьен тоже. Никто меня не услышал. Нужно спешить и все делать быстро, но только не наглупить второпях. Деревянная лошадка смотрит нарисованными глазами, как я приближаюсь к кроватке. Нервы натянуты словно струна, и я боюсь, что вместо Маленького Личика увижу лишь пару игрушек в пустой кроватке. Очередная жестокая шутка Дэвида.

К счастью, малышка тут. Теплый свет ночника с Винни-Пухом падает на щечки. Судя по ровному дыханию, девочка крепко спит. Момент вполне подходящий. Самое время.

Выдвигаю из-под кроватки переносную люльку: там уже лежат простынки и одеяльце. Больше я не возьму ничего – ни одежды, ни вещей, даже бутылочки с молоком. Никто не догадается, что я задумала побег. Во всех книжках, которые я читала во время беременности, говорилось, что выезд из дому с грудным ребенком напоминает целую экспедицию – столько приходится брать с собой вещей. Но это верно не всегда. Если поездка хорошо спланирована, можно и налегке. Все, что нам с малышкой понадобится, ждет в Комбингеме.

Поднимаю и осторожно кладу в люльку крохотного сонного человечка, укутываю желтым одеяльцем. Неслышно выхожу из детской и спускаюсь по лестнице в ночной рубашке и шлепанцах: туфли стучали бы слишком громко.

Пальто я тоже не надену. Пять минут на ночном холоде в одной сорочке – сущая ерунда по сравнению с тем, что я вынесла на этой неделе. Завтра мое пальто обнаружат на вешалке в передней. Я иду на кухню, беру свои ключи, что все так же лежат на стойке, и отпираю черный ход. Парадная дверь слишком массивная и тяжелая – я перебудила бы весь дом.

Ступив за порог, запираю дверь снаружи. Меня бьет крупная дрожь – то ли озноб, то ли мандраж. На миг опустив переноску в сырую траву, встаю на цыпочки и бросаю ключи в окно. Они падают на то же место, рядом с сумочкой и телефоном. Когда Вивьен заявит о моем исчезновении, полиция заметит, что все мои вещи остались в «Вязах». Они, скорее всего, подумают, что я покинула дом не по доброй воле. Меня нисколько не мучит совесть, что я их обманываю. Тех страданий, какие вынесла здесь, я и представить бы не могла еще пару месяцев назад.

Брать сумочку нет смысла в любом случае. Если я сниму деньги с любой кредитной карточки, меня моментально вычислят, полиция даже не успеет начать расследование.

Подхватываю люльку и иду вокруг дома, а затем через лужайку к дорожке. Мокрая трава щекочет голые лодыжки. На миг останавливаюсь перед крыльцом и смотрю на кованые ворота вдалеке. Направляюсь к ним, постепенно ускоряя шаг, словно самолет, что разгоняется на взлетной полосе.

Прохожу мимо своей «вольво». Жалко бросать ее здесь, но машину слишком легко выследить. Стараясь не разрыдаться, говорю себе, что это всего-навсего металл и пластмасса. Если родители, где бы они сейчас ни были, видят меня, то, конечно, все поймут. Впрочем, надеюсь, они не видят нас. Папа с мамой прожили счастливую жизнь – пусть уж лучше для них все закончится смертью. Иначе они даже на небесах будут бояться за меня, как я сейчас боюсь за Флоренс. Когда страх и неуверенность гложут душу, она постепенно умирает.

Выхожу за ворота, и меня охватывает легкость, будто с плеч свалился тяжкий груз. Странно: все кругом спят, а мы с Личиком стоим под деревом у дороги. Может, и я много ночей безмятежно проспала, пока кто-то шел на цыпочках сквозь темноту навстречу неизвестности.

Поставив люльку у ног, прячусь за толстым деревом и жду. Слава богу, малышка крепко спит. В это время ее сон глубок, но часом позже она забеспокоится: организм подскажет, что впору подкрепиться. Дэвиду невдомек, что почти каждую ночь я тоже просыпалась от ее кряхтенья и прекрасно знаю ее биологические часы.

Смотрю на дорогу – в сторону Рондсли. Шоссе освещено, и мне хорошо видны машины. А вот меня водители вряд ли заметят между оградой «Вязов» и деревьями. На часах ровно половина второго. Теперь уже с минуты на минуту, долго ждать не придется. В тот же миг вижу красный «фиат-пунто». Он подъезжает и сбрасывает скорость.

Карета подана.

38

10.10.03, 11:00

Чарли уже пожалела, что взяла с собой Пруста. Инспектор еще ничего не успел испортить – они даже не доехали до места, – но Чарли раскаялась в своем необдуманном поступке. Ей не хватало Саймона, на сей раз просто как напарника. Вдвоем они провели сотни допросов, и у них была своя система, свои условные знаки.

В «Вязы» отправились на «рено» Пруста. Чарли нервничала и поглядывала искоса на Снеговика. Пруст выглядел воплощением спокойствия и хладнокровия. Но Чарли все равно казалось, будто она присматривает за малышом, которого нельзя упускать из виду: кто знает, какой фокус он выкинет в следующую минуту.

Хоть бы радио, что ли, включил. Когда-то давно Чарли с Прустом ехали на какое-то совещание, она предложила включить радио и тут же нарвалась на длинную лекцию о том, как легкомысленно слушать за рулем хоть что-нибудь, кроме шума двигателя, ведь можно пропустить сигнал о возможной поломке. Даже слабое дребезжание под капотом, возможно, предвещает неминуемый взрыв! Пруст покупал новую машину раз в два года и на станции техобслуживания бывал едва ли не чаще, чем на церковной службе.

Железные ворота имения были открыты. Чарли казалось, что они захлопнутся за машиной, будто стальные челюсти. Идеально прямая, узкая дорожка от шоссе к белому кубу дома казалась чересчур строгой, ее перспектива словно предупреждала: назад пути нет. Аккуратную лужайку перед зданием затеняли плотно обступившие ее деревья.

Позвонили в дверь. Пока ждали, Чарли заметила, что Пруст тайком оправляет пиджак, и постаралась спрятать улыбку.

Отворил им Дэвид. Он показался Чарли слегка осунувшимся, зато одет был элегантнее, нежели в прошлый раз: бежевые брюки, ярко-синяя рубашка.

– Вряд ли у вас есть новости, – мрачно приветствовал он детективов.

– К сожалению, пока ничего, – ответила Чарли. – Познакомьтесь, инспектор Пруст.

Мужчины кивнули друг другу.

– Это полиция? – донесся голос Вивьен.

Не успел Дэвид ответить, как его мать уже стояла рядом. Грациозным движением она оттеснила сына и заняла его место.

Дэвид отступил, пожимая плечами, его взгляд ничего не выражал. Ему было все равно, кому где стоять. Чарли сталкивалась с этим не раз. В какой-то момент родственники пропавшего теряют надежду – или напускают на себя безразличный вид. Наверное, оттого, что уже не в силах выносить сочувственные взгляды полицейских, которые неделю за неделей и месяц за месяцем являются к их дверям без всяких известий. Чарли вполне понимала людей, изображающих в такой ситуации апатию: больнее всего ранит снисхождение, когда тебя стараются не огорчить.

Чарли по-прежнему твердо верила, что Дэвид ни сном ни духом не ведает, где его жена и дочь. А вот Вивьен…

В ее лице что-то промелькнуло, и Чарли решила потянуть паузу. Снеговик был непроницаемо бесстрастен. Чарли подражала ему, хотя и понимала, как взбесили бы ее саму такие визитеры. Взгляд, что ни о чем не говорит и нисколько не ободряет.

Через пару секунд Вивьен заговорила:

– Дэвид, будь добр, оставь нас ненадолго.

– Что?! Пропала моя дочь…

– Это не по поводу Флоренс. Верно? – Она вопросительно посмотрела на Чарли.

– Верно. Кстати, знакомьтесь – инспектор Пруст.

– Но тогда по какому? – встрял Дэвид.

– Дэвид, пожалуйста.

Он со вздохом удалился.

– Вы все знаете, да? – спросила Вивьен.

Чарли кивнула, пытаясь стряхнуть ощущение нереальности. Они не могли победить столь легко – так не бывает. То есть вообще-то иногда бывает, но только, пожалуйста, не в этот раз, ради бога, не со Снеговиком. Инспектор шаркнул подошвами, переминаясь. Чарли догадывалась, что он тоже удивлен, и прекрасно понимала, о чем Пруст сейчас думает: это и есть тот трудный допрос, с которым она бы не справилась без его помощи? Подозреваемой не терпится сознаться, и она готова все выложить прямо на пороге! На обратном пути он скажет: «Ну вот, пара пустяков!» – или еще какую-нибудь банальность.

– Вам лучше войти.

Сыщики вслед за Вивьен прошли в комнату, что звалась в «Вязах» малой гостиной. Чарли помнила, что там стояла свадебная фотография Дэвида и Элис. Почему-то этот снимок никак не шел у нее из головы. Видимо, ревность.

Никто не сел.

– Если вы явились предъявить мне обвинение, лучше покончим с формальностями сразу.

– Предъявить вам обвинение в…

Чарли не закончила вопрос – почуяла какой-то подвох.

– … похищении, – нетерпеливо подсказала Вивьен.

– Вы знаете, где Флоренс, – констатировала Чарли.

Пруст слушал молча, спрятав руки за спину.

– Разумеется, нет. О чем вы?

– Вы же сказали о похищении.

– Флоренс я не похищала, – слегка повысила голос Вивьен, раздраженная недогадливостью полиции.

– Тогда… второго младенца?

Даже в эту минуту Чарли до конца не верила во «второго младенца». Тогда о чем же говорит Вивьен? «Соберись, – приказала себе Чарли. – Перехвати инициативу».

– Выходит, вы не знаете? – На лице Вивьен появились самодовольство и презрение.

– Почему вы утаили от полиции, что часто встречали Дэррила Бира в фитнес-клубе?

Ни тени испуга. Проклятье! Похоже, вопрос даже удивил Вивьен.

– С какой стати мне об этом вспоминать?

– Так вы его там встречали?

– Да, но не вижу в этом ничего особенного. Я встречаю там самых разных людей.

– А если я скажу, что это вы убили Лору Крайер и подтасовали улики против Бира?

Вивьен в гневе обернулась к Прусту:

– Инспектор, это что, розыгрыш? Я подтасовала улики? Каково! Я жду известий о пропавшей малышке, а вы приходите с такими заявлениями?

– А если я скажу, что у нас есть доказательства? – поспешила добавить Чарли, опережая Пруста.

– Я отвечу, что вы ошиблись, – отрезала Вивьен. – Поскольку описанные вами события не происходили в действительности, то и доказать их вы никак не сможете.

– Вы подобрали в бассейне его полотенце и как следует потрясли им над телом Лоры Крайер, после того как ее зарезали.

Вивьен чуть заметно усмехнулась, но затем недоверчиво скривилась:

– Неужели вы действительно так думаете?

Чарли смотрела на Вивьен в упор. В такие минуты нервничают даже невиновные.

– В ноябре 1999 года вы сообщили секретарю школы Стэнли Сиджуика, что Феликс поступит к ним в январе 2001-го. Откуда вы знали, что он туда пойдет? Лора не дала бы на это согласия. Феликс спокойно ходил в садик рядом с Лориным домом, и она не желала ничего менять. Значит, вы знали: к нужному сроку Лора вам уже не помешает.

Вивьен рассмеялась:

– А у вас, сержант, живое воображение. Дело в том, что Лора согласилась отдать Феликса в Сиджуик. Действительно, сначала она отказывалась, но в конце концов удалось ее уговорить. Если бы даже Лора была жива, в январе 2001 года Феликс пошел бы в Сиджуик.

– Не уговорили вы ее, а убили. Вы же сами сказали, что она вас ненавидела. С какой стати ей вас слушаться?

– Я взяла на себя оплату, а эта школа – лучшая в стране. От такого предложения только идиот откажется, а Лора вовсе не была дурой.

Чарли чуть не застонала. Это совершенно невозможно, но Лора мертва, и некому уличить Вивьен во лжи. Чарли приходилось сталкиваться с такими людьми. Они настолько презирают всех вокруг, что спокойно сочиняют любые небылицы, вовсе не заботясь о правдоподобии. Их позицию можно выразить так: «Да, это полная ерунда, но для таких, как вы, сойдет».

– Может, вернемся к похищению? – сухо напомнил Пруст.

«Интересно, – пришло в голову Чарли, – о чем он сейчас думает?»

– Я признаю, что косвенно виновата в смерти Лоры, – сказала Вивьен. – В тот вечер я забрала Феликса из садика без ее разрешения. Гадкое, кстати, заведение. Она бы ни за что не позволила, а меня бесило, что я не могу пообщаться с внуком наедине. Поэтому я его похитила. Это оказалось невероятно легко. Дети позвали его, а я увезла. Я понимаю, что действовала противозаконно. Если бы не я, Лора не приехала бы в ту ночь и сейчас была бы жива. Она примчалась забрать сына у бабки-ведьмы – такого мнения она была обо мне. Я бы не отдала ей внука, даже на порог не пустила бы. В ту ночь, сержант, Лора не входила сюда, так что можете арестовать меня за ложные показания и похищение Феликса, но я не несу моральной ответственности за ее смерть. Она сама спровоцировала меня собственным неразумным поведением.

Вивьен высокомерно вскинула подбородок, довольная своей речью и принципиальной позицией.

– А что с Элис и Флоренс? – спросил Пруст. – Вы знаете, где они?

– Нет.

– Можем ли мы обыскать усадьбу?

– Конечно. Но позвольте спросить, какую необходимость вы в этом видите? – Тон Вивьен стал заносчивым и язвительным. – Если вы ищете Феликса, он по-прежнему у меня. Феликс теперь живет тут. На законных основаниях.

Вивьен сделала несколько шагов к двери, у порога обернулась.

– Если у вас все, позвольте вас не провожать. Через пятнадцать минут мне нужно быть в фитнес-клубе у маникюрши. Советую не плодить абсурдные гипотезы, а искать мою внучку, – спокойно заключила она и вышла из комнаты.

Чарли скрипнула зубами. Почему, разговаривая с этой женщиной, она всегда чувствует себя нашкодившей девчонкой? А уж Пруст вполне мог бы обойтись без этого взгляда: Чарли сама понимала, как убийственно обделалась прямо у него на глазах.

– Что дальше, сержант?

Отличный вопрос, черт возьми.

39

10 октября 2003 г., пятница

Звонят в дверь. Мы с малышкой на кухне. Здесь нас вряд ли смогут случайно заметить. Стекло в двери матовое, а единственное окно, с торца дома, выходит на тропинку, забор и деревья. Я сижу в кресле спиной к окну.

После бегства из «Вязов» моя внешность резко изменилась. Я больше не длинноволосая блондинка, а темная шатенка с короткой стрижкой. Ношу очки, хоть зрение отличное, а уж не красилась так с подростковых лет. Даже стала немного похожа на эту полицейскую стерву, начальницу Саймона. Какой-нибудь уборщик или случайный прохожий может углядеть меня в окне, а мое фото который день показывают в новостях.

Личико спит рядом в качалке. Звонок в дверь – для меня громкий и тревожный – ее ничуть не беспокоит. Она и ухом не ведет.

Я встаю и машинально притворяю дверь в коридор. Слушаю шаги на лестнице. Этот алгоритм я проходила не раз. «Учебная тревога», как говорим мы в шутку.

До сих пор посетители не доставляли особых хлопот. В понедельник были газовщики – снимали показания счетчика. Вчера почтальон принес посылку, и нужно было расписаться. Если мы с малышкой дома одни, я не подхожу к дверям, и непрошеные гости удаляются. Хитрость с ремонтом помогла отвадить друзей и родных.

Прижимаюсь ухом к двери и слушаю.

– Детектив Уотерхаус? Вот так сюрприз.

– Можно войти?

– Да вы вроде как вошли. Я вам не мешаю?

Саймон стоит на пороге, точь-в-точь как две недели назад. Вот только дом тогда был другой. Вопреки ожиданиям, я не особо испугалась. Конечно, я много раз представляла себе, что все произойдет именно так, как сейчас. Я знала, что рано или поздно он сюда придет. Если исчезает мать с грудным ребенком, людей допрашивают неоднократно. Это всего лишь установленная процедура. Паниковать не стоит, пока все нормально. Зайти на кухню Саймон не сможет, если только у него нет ордера на обыск.

Интересно, сколько времени у меня осталось? Скоро ли придется хватать ребенка, убегать через черный ход и мчаться к машине, припаркованной на соседней улице? Таков у нас план на крайний случай.

Я не хочу убегать. Здесь мне даже лучше, чем в «Вязах». У нас с Личиком спальня в дальней части дома, куда никто не заглядывает. Там бледно-желтые стены с белыми лишаями содранной краски. Наверное, раньше в этой комнате обитал подросток, а следы остались от постеров с его любимыми группами. Темно-зеленый ковер с подпалинами под окном: видно, юный курильщик не раз ронял на пол пепел.

Эту комнату – со всеми отметинами прежнего жильца – я уже считаю своей. Здесь есть все необходимое: бутылочки, одежки, одеяльца, пеленки, подгузники, коробки с молочной смесью – сухой и уже готовой, паровой стерилизатор, походная кроватка… Все, что я включила в список, ожидало нас уже в день приезда. Тут не слишком-то просторно – особенно после наших роскошных апартаментов в «Вязах», – но зато уютно и тепло.

В глубине души я всегда смутно ощущала темную, гнетущую атмосферу «Вязов». Видимо, улавливала близость чего-то жуткого, или, может, я поняла это лишь теперь, задним числом, но мне кажется, я всегда знала: с этим домом что-то не так. Отлично помню, как Дэвид предложил переехать туда, где выросли он и его мать. Дело было в оранжерее. Вивьен ушла варить кофе, и мы остались одни.

Сначала я рассмеялась:

– Что за глупости! Как же мы будем жить с твоей мамой?

– Глупости?

Дэвид заговорил жестко, а его взгляд напугал меня: словно человек, которого я знала и любила, в мгновение ока испарился, а на его месте очутился незнакомец. Мне хотелось, чтобы этот чужак исчез и вернулся Дэвид. Я тотчас пошла на попятный, притворившись, будто имела в виду другое.

– Да нет, в смысле, она ведь ни за что не согласится. Разве не так?

– Как это не согласится?! Она просто счастлива будет, – заверил меня Дэвид. – Сама сто раз предлагала.

– А, ну тогда… Классно!

Я попыталась изобразить радость. Дэвид просиял, и мне стало так легко и хорошо, что я тут же сказала себе: «Все равно, где мы будем жить, – главное, чтобы вместе». С тех пор я больше ни одно предложение Дэвида не называла глупым. Забавно, что я до сих пор не вспоминала тот случай. Может, были и другие тревожные знаки, которых я не заметила? И они еще настигнут меня?

– Не работаете сегодня?

– По пятницам нет.

Как плохо слышно! Я крадусь к приемнику и потихоньку убираю громкость.

– Итак, чем могу вам помочь?

– Прекратите, я не идиот! Если бы вы хотели, то помогли бы мне в прошлый раз.

Ноги становятся ватными, будто бескостными. Обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

– Так, значит, вы обвиняете меня в утаивании важных сведений? Что же я должна была вам сообщить?

– Только не надо этого цирка. Вы ничуть не встревожились, когда я рассказал, что Элис исчезла. Вам было прекрасно известно, где она. Я должен был догадаться еще в субботу, когда вы сказали: «Вы же знаете эту Элис». Тут-то вы и прокололись. Ведь я не говорил, что знаком с ней! Вы могли это узнать только от нее самой. И еще вы первая, кто неодобрительно отозвался о Вивьен Фэнкорт. Вам необходимо было развернуть меня в этом направлении, верно?

– Вивьен? А она-то здесь при чем?

– Вам это не хуже моего известно. Скажите, вам не приходило в голову, что я могу быть на вашей стороне?

Нам с малышкой пора бежать. Судя по тому, что я услышала, Саймон знает все – если не до мелочей, то главное уж точно… В любой момент он может потребовать, чтобы ему показали другие комнаты. Сама не понимаю, чего я жду. Хоть Саймон и говорит, что он на нашей стороне, почему я должна верить? Неужели я до сих пор не поняла, как легко задурить человеку голову и заманить в ловушку?

– Что вы имеете в виду?

– Вы хотите защитить Элис от Вивьен. Я тоже. Ее и Флоренс. В прошлый раз вы, кажется, не очень-то всполошились из-за Элис, но зато явно забеспокоились о Флоренс. Ведь Элис, сбежав из «Вязов», явилась к вам и сообщила, что Флоренс исчезла: кто-то украл ее и подменил. Наверняка она добавила, что полиция не верит ей и даже не пытается разыскать малышку. Скажите, Элис принесла сюда другого младенца?

– Не понимаю, о чем вы.

– Все вы понимаете. Зачем она, по-вашему, забрала этого ребенка, если он чужой? Почему не оставила в «Вязах»?

– Вы не там копаете, мистер Уотерхаус.

– Может, боялась оставить его на Вивьен с Дэвидом? Но разве кто-нибудь из них обидит беззащитное дитя? Сомневаюсь. Или дело в том, что это заставит полицию искать Флоренс? Как вы думаете?

Молчание. Она не знает. Саймон тоже. Только я могу ответить на этот вопрос. Я напрягаюсь, каменея от тревожного предчувствия. Не верится, что этот разговор происходит наяву.

– Где Элис и ребенок?

– Откуда мне знать?

– Я вернусь с ордером на обыск. Конечно, им хватит времени удрать, но куда они денутся? О них трезвонят во всех новостях. Одинокую маму с грудничком ищут повсюду.

Это правда. По телевизору даже сказали, что я могла изменить внешность.

– А вы, я смотрю, упрямая. Слушайте, я сыт по горло вашей ложью, но, повторяю, я на вашей стороне. Поэтому сделаем так: я вам расскажу, что мне известно. Хоть и могу вылететь за это со службы.

Молодец, Саймон.

– Полагаю, не первый раз.

– Это вы к чему?

– По-моему, вам всегда кажется, будто вы разбираетесь во всем лучше других.

– А… Ну да. Так если бы говорили что-нибудь дельное…

– Вы хотите выложить все, что вам известно, хоть и не имеете права? Я польщена.

– Прекратите комедию ломать!

«Прекрати, прекрати», – повторяю я мысленно. Настало время объединить усилия. Саймон – моя единственная надежда. Моя и Флоренс. С каждой минутой это все очевиднее.

– Взамен, я надеюсь, вы начнете помогать мне, вместо того чтобы мешать. Только без дураков. Подумайте, чего от вас хотела бы Элис. Сейчас ей нужна моя и ваша помощь, чтобы прищучить Вивьен Фэнкорт.

– Прищучить? Не поняла…

– Тьфу ты! Мы думаем… Вернее, я думаю, что Вивьен Фэнкорт убила Лору Крайер. Дэрилл Бир – тот отморозок, что признался в убийстве и сидит за него, – околачивался в «Уотерфронте». Вивьен Фэнкорт – член этого клуба. Мы считаем, что Вивьен очень умело подставила Бира, стащив его полотенце.

– Так-так.

Я тоже киваю, хотя меня никто не видит. Конкретные слова и детали для меня новость, но это именно та версия, что я хотела услышать от Саймона с нашей первой встречи. Версия, которую я не смогла бы построить сама.

– После исчезновения Элис мы нашли предполагаемое орудие убийства – кухонный нож. Он лежал в игровой комнате клуба «Уотерфронт», точнее, в пеленальной. Там у Бира и его приятеля был тайник для наркотиков. У нас есть все основания подозревать, что про него знала Вивьен: дружок Бира показал, что они не раз упоминали при ней это место. Эти идиоты нарочно хвастали своими подвигами, чтобы она слышала. Конечно, Бир и сам мог спрятать нож в игровой, но почему бы Вивьен не подложить его туда, чтобы подставить Бира? Оба варианта недоказуемы. А Бир по-прежнему утверждает, что убил он.

У меня глаза лезут на лоб. Пока Феликс еще не подрос, он проводил в той игровой больше времени, чем дома. Представляю, как Феликс резвился в комнате, где спрятан нож, которым убили его мать, и меня передергивает.

– Если у Элис есть что-нибудь еще – любая улика, изобличающая Вивьен, – мы должны о ней узнать, причем срочно. Лучше – прямо сейчас.

– Улика? Например?

– Сумочка убитой. Не исключено, что Элис видела ее в «Вязах». Гипотеза дерзкая, но… может, Элис полезла куда не надо и наткнулась на сумочку? И заподозрила Вивьен? Мне необходимо знать. После убийства сумочку так и не нашли. Можно бы попробовать обыскать «Вязы», но тут надежды мало. Вивьен Фэнкорт – умная женщина, она не станет разбрасывать где попало улики против себя.

– Не понимаю. Простите, я порассуждаю, как сыщик. Кто бы ни был убийцей Лоры, почему он не спрятал сумку вместе с ножом? Или просто не выкинул то и другое?

– Вивьен нужно было, чтобы нож рано или поздно нашли и чтобы он изобличал Бира. Нож ведь можно помыть и пользоваться им дальше. А зачем Биру хранить сумку, которую он уже выпотрошил? Правильно, незачем. И если бы кто-то хотел подставить Бира, сумку он бы не подкидывал.

Я качаю головой: нет, не в этом дело. Но мне трудно слушать и думать одновременно.

– Значит… в «Вязах» устроят обыск?

– Вряд ли начальство даст добро. И все равно в этом нет смысла. Я почти не сомневаюсь, что сумка давно сгинула и мы ее никогда не найдем.

Я снова качаю головой и думаю про свою сумочку и ключи, что остались на кухне в «Вязах». Вспоминаю блокнот с именами для будущего ребенка, кокосовый бальзам для губ и свою фотографию с родителями – ту, что Дэвид грозился порвать. Отняв у женщины сумочку, ты получаешь над ней власть. Что может быть лучшим трофеем и символом окончательной победы, чем личные вещи жертвы?

Вивьен должна была ее сохранить – и не только как сувенир. Она не выпустит из рук такую улику против себя – будет прятать ее и время от времени проверять: никто ли не нашел и не прикасался ли к ней? Вивьен лишь тогда спокойна, когда все под ее контролем. А в такой ситуации нужна абсолютная уверенность.

И вдруг меня осенило. Я знаю, где сумочка. Открываю рот и тут же захлопываю, сдерживая вскрик. Как бы мне хотелось распахнуть дверь, кинуться к Саймону и все рассказать! Но это невозможно. Если я выдам себя, Саймон первым делом заберет Личико. Теперь он мне верит, но я пока не могу расстаться с малышкой: надо подготовиться психологически.

На цыпочках иду к столу и пишу короткую записку в потрепанном блокноте. Снимаю с крючка ключи от машины. Осторожно, стараясь не разбудить, беру на руки ребенка, и тут до меня доходит, что нужно прихватить молоко, но готовой смеси нет. Придется помыть бутылочку, а значит – открыть горячую воду. Это неоправданный риск. Здесь очень шумный бойлер, и Саймон наверняка услышит.

Кладу Личико в переноску. Малышка спокойно спит. Нет, я не могу взять ее с собой, лучше оставить тут. Даже если Саймон вернется с ордером на обыск, это займет еще пару часов. Я окажусь здесь раньше, и с необходимой ему уликой – Лориной сумочкой. У меня еще останется время подумать, что сказать Саймону, как объяснить свой поступок.

– Ну так что же вы не расскажете мне о сыскной работе, которой вы занимались? Или правильнее будет сказать – актерской игре? Вы выдавали себя за детектива?

Трудно оторваться от этого разговора, но другого не остается. Нужно выяснить, верна ли моя догадка насчет сумочки.

Целую кроху в щечку. Она чмокает во сне, словно посасывает что-то вкусное. Так не хочется бросать ее!

– Я скоро, – шепчу ей на ушко.

Выскальзываю во двор и запираю дверь черного хода. По тропинке вдоль дома – в переулок. Ветер и свет обрушиваются на меня. Оказывается, внешний мир пахнет и имеет вкус. Я не спешу, хотя времени в обрез, я наслаждаюсь тем, что просто иду по улице, как нормальный человек. Голова кружится – я в сказке! Никто не видит, как я сажусь в черный «фольксваген-гольф» и трогаюсь с места. Все тело гудит от страха, нетерпения и волнения. Настал мой черед заняться сыском.

40

10.10.03, 11:10

– Это еще что?

Саймон поморщился от пронзительного механического грохота, что резанул слух. Казалось, задрожала вся комната.

– Да бойлер, чтоб его! – Брайони в сердцах чертыхнулась. – Видно, где-то в трубах засор. Как начинает греться, это вечная история. Но сегодня что-то слишком громко, раньше такого не было. Опять надо звонить газовщикам. Ну да ладно. Вы спросили, как я изображала детектива?…

Брайони закинула ногу на ногу, но тут же сняла.

– Вы этого не отрицаете?

– Какой смысл отпираться, если вы все знаете?

– «Сержант Брайони Моррис, уголовный розыск».

– Только не смущайте меня. Кто вам рассказал? Видно, школьная секретарша?

– Ее зовут Салли Хант. Она удивилась моему звонку и сказала, что по такому же вопросу ей звонила женщина-детектив в начале июля. Салли запомнила ваше имя. Ведь не каждый день звонят из уголовного розыска.

Саймон помолчал.

– Она удивилась, но для меня ваше участие не было неожиданностью.

– Да?

Брайони, похоже, озадачена и даже слегка разочарована.

– Я знал, что Элис догадалась насчет Вивьен. Но не сразу это понял. Сначала я думал, что докопался до правды первым. – В голосе Саймона – презрение к самому себе. – Я просто сопоставил то, что сказал отец Лоры Крайер – как Вивьен сразу после убийства отдала Феликса в Сиджуик, – с обмолвкой Элис о длинных очередях на поступление. Обмолвкой, как выяснилось, преднамеренной.

Саймон все-таки понял, что же насторожило его в семейной фотографии Фэнкортов, которую он показывал Винни Лоуи на допросе. Дело не в самом снимке, а в том, где и когда Саймон его впервые увидел, – в ящике стола в кабинете Элис. Едва Саймон вспомнил, что там было еще, все тотчас встало на свое место, мозаика сложилась.

– В ящике стола у Элис лежал буклет школы Стэнли Сиджуика. К обложке был прилеплен стикер с надписью: «Узнать насчет Ф. – когда внесли в список? Сколько ждать очереди?» Сначала я решил, что «Ф.» – это Флоренс. Вот же болван! Ведь Элис сама сказала, что она думает про школу Сиджуика. Это Вивьен, а не Элис хотела отдать туда Флоренс. На самом деле «Ф.» означало «Феликс». Во всяком случае, Элис с Дэвидом выбрали имя Флоренс уже после рождения девочки, я узнал это у акушерки Черил Диксон. А Элис после родов еще не появлялась на работе, так что «Ф.» могло означать только «Феликс». Тут-то до меня и дошло: записка на стикере – сообщение для полиции. Элис старалась как-то подстраховаться, потому что подозревала и боялась Вивьен.

Саймон ждал, что Брайони будет возражать, но она кивнула.

– Позвонить в школу – идея Элис, – пояснила Брайони. – Я взяла на себя роль детектива, поскольку она слишком робела. Еще во время беременности Элис заметила, что Вивьен стала иначе к ней относиться и маниакально стремится присвоить ребенка, даже еще не родившегося. Мало-помалу Элис стала догадываться, что это Вивьен устранила Лору Крайер. Поначалу я думала, что у Элис просто гормональное расстройство, хоть я всегда ненавидела старуху. Но Элис ее любила – какая ирония судьбы! В общем, я подтрунивала, но Элис вдруг приходит и говорит: «Вивьен твердит, что в Сиджуик надо записываться за несколько лет. Как же Феликс там оказался чуть ли не наутро после смерти Лоры?» Тогда-то и я поняла…

Брайони помолчала. Потом сокрушенно покачала головой:

– Это страшно – жить с подозрением, что кто-то из твоих близких – безжалостный убийца. Я уговаривала Элис пойти в полицию, но она ни в какую. Считала, что Вивьен все равно выкрутится – соврет, будто заранее записала Феликса с согласия матери, ведь Лору теперь не допросишь.

Саймон грустно кивнул:

– Похоже, Вивьен Фэнкорт обвинить не удастся. Бир по-прежнему утверждает, что убил он, да еще экспертиза ДНК… Мы не сможем доказать, что Вивьен его подставила, у нас лишь косвенные улики.

– Элис безумно боялась, что Вивьен каким-то образом пронюхает о том, что ей известно. Боялась, Вивьен убьет тогда и ее. Иначе, мне кажется, она бы рискнула пойти в полицию. Но что, если Вивьен вызовут на допрос и кто-нибудь ей расскажет, откуда информация?

– Где Элис? – вдруг спросил Саймон. – Она тут, в доме? Убедите ее выйти и поговорить со мной. Я не позволю Вивьен Фэнкорт и пальцем ее тронуть.

Брайони отвела глаза:

– А как с Флоренс? Элис говорила, вы не верите, что девочка пропала, и отказываетесь разыскивать. Все это, очевидно, дело рук Вивьен, уж теперь-то вы должны понять.

– Но откуда Вивьен взяла другого ребенка?

– Не знаю! Честно. И Элис тоже.

Они переглянулись и помолчали. Наконец Брайони, вздохнув, продолжила:

– Главное – найти Флоренс, понимаете? Все так запутано. С Элис мы продумали каждую деталь. Мы понимали: шансов, что Вивьен посадят за убийство Лоры, кот наплакал, так что Элис с девочкой придется бежать. На время они спрячутся у меня, а потом мы придумаем вариант понадежнее. Вы сами видели – я неплохая актриса и могла бы убедить Дэвида, Вивьен, да кого угодно, что понятия не имею, где Элис. Но вдруг на прошлой неделе Элис звонит и в истерике кричит, что Флоренс пропала: кто-то ее подменил. Параллельный мир, бред! Что вообще творится?

– Но вы все-таки помогли Элис убежать, так? И увезти ребенка.

– Любому ребенку – да и взрослому, если на то пошло, – лучше бежать из того дурдома. – Брайони поежилась. – Похоже, вы распутали все. Скажите, вы знаете, где Флоренс?

Саймон задумался. Есть ли стопроцентная уверенность? Да, ошибается он редко, но все же… «Но ты же не беспристрастен».

– Думаю, да.

– Ей ничего не угрожает?

– Если я прав, то нет. Она в безопасности.

Из-за стены донесся громкий лязг, словно там играли в домино железными листами, а затем резкий свист, который тотчас стих.

– Черт! – воскликнула Брайони. – Простите. Похоже, бойлер взорвался.

Послышалось слабое мяуканье, которое быстро перешло в отчаянный вой. Сначала Саймон решил, что это кошка, но, увидев смятение на лице Брайони, догадался, в чем дело.

Он встал и пошел на звук, не обращая внимания на протесты Брайони.

Толкнув белую дверь в конце коридора, Саймон оказался на кухне. Прямо перед собой он увидел злополучный бойлер. А рядом – люльку-переноску с младенцем из «Вязов». Саймон никогда не нянчился с грудными детьми, не брал их на руки. Он отвел глаза и заметил на кухонном столе записку. Всего пара слов, но Саймон узнал все, что нужно.

Брайони вбежала следом и кинулась к орущему младенцу, а Саймон уже звонил по мобильному Чарли.

– Я их нашел, – сообщил он в трубку. – Ребенок тут. Пришли за ним наряд, а сама срочно мчись в «Уотерфронт». Скорее!

41

10 октября 2003 г., пятница

В раздевалку вхожу с каким-то тупым спокойствием. Бассейн сегодня закрыт – полетел один из нагревательных котлов, и вода холодная. В раздевалке тоже заметно холоднее и тише: выключены телевизоры. Свет не горит, лишь тускло мерцают квадраты дежурных фонарей по углам.

Ключ от 131-го шкафчика мне дал Росс, тот парень с южноафриканским акцентом, что водил меня по клубу две недели назад. С того раза он запомнил, что я невестка Вивьен, сегодня я сказала, что меня прислала свекровь, и он поверил. Я заметила у него значок администратора. В прошлый раз он был еще консультантом. За время моей двухнедельной пытки Росс успел сделать небольшую карьеру.

От волнения меня разбирает смех. Я в двух шагах от предмета, который бесспорно докажет то, что я уже давно поняла. Но пока иду по лиловому ковру, эйфория пропадает. Мозг словно движется отдельно от меня – плывет в воздухе над головой. Отпирая шкафчик Вивьен, я кажусь себе марионеткой, которую тянут за невидимые нити. Еще секунда, и передо мной огромная белая сумка, столь вместительная, что занимает весь шкафчик. Вытягиваю ее, бросаю на скамью, дергаю язычок молнии. К сильному цитрусовому запаху – видимо, от стирального порошка – примешивается слабый отголосок любимых духов Вивьен «Мадам Роша». По очереди выкладываю на скамью брюки, майку, лосины. Белоснежное белье. Под ним – сухой купальник и косметичка. Отрезвление приходит медленно, от периферии к центру сознания. Не могу смириться с тем, что промахнулась. Я теряю самообладание, переворачиваю сумку и с бесполезной яростью трясу, тяжело дыша. Все без толку.

Слышу стон и не сразу понимаю, что это я. Тело не слушается. Рыдаю. Швырнув выпотрошенную сумку на скамью, мешком валюсь сверху. Вдруг чувствую резкий тычок в бедро, будто села на острый угол. Но сумка-то пустая, там ничего не осталось.

Встаю и заново осматриваю ее, на этот раз спокойнее, и замечаю сбоку длинный карман. Под застежкой – небольшая прямоугольная выпуклость. Сердце срывается в галоп, я этого не вынесу. За последние две недели моя душа успела погибнуть и воскреснуть не единожды. Меня столько раз бросало от надежды к отчаянию, что я потеряла всякое чувство реальности.

Пальцы стали какими-то мягкими и беспомощными. Я расстегиваю карман и вытаскиваю маленькую бежевую сумочку. На боку две переплетенные буквы G – «Гуччи». Та самая. С ней Лора приходила ко мне на прием в Илинге. Странно видеть этот предмет через столько лет после ее смерти. Но я так и не могу до конца поверить. В глубине души слабый наивный голосок твердит: «Нет, такого не может быть».

Открыв сумочку, вынимаю полиэтиленовый конверт с детскими фотографиями Феликса, перламутровую помаду «крем-карамель» и красный кожаный кошелек. Затем – связку ключей на кольце с логотипом индийского ресторана в Силсфорде. Клочки жестоко оборванной жизни. Меня захлестывает жалость, приходится сесть на скамью.

– Привет, Элис, – раздается голос за спиной.

Я в ужасе вскакиваю.

– Не подходите ко мне!

Смертельный страх. Я не раз слышала это выражение, но смысл его открылся мне только сейчас. Смертельный страх настиг и меня. Хуже не бывает. Парализующий ужас, что сковывает жертву в последние секунды перед смертью. Мне хочется испариться, сдаться, лечь на пол и не двигаться – только бы прекратился этот кошмар.

Лишь мысль о Флоренс толкает меня назад – к синей двери в дальнем конце раздевалки, а Вивьен с улыбкой наступает. Я крепко сжимаю в кулаке Лорину сумочку. У Вивьен в руках ничего нет. Интересно, чем она собирается меня убить?

– Где моя внучка? Где Флоренс?

– Не знаю.

– Чей это ребенок? Откуда взялось это Маленькое Личико? Это ведь ты подменила? Хотела отнять у меня Флоренс, как Лора – Феликса?

– Вы убили Лору!

– Элис, отвечай, где Флоренс?

– Не знаю. Спросите Дэвида.

Вивьен качает головой и протягивает мне руку.

– Идем домой, – говорит она, – спросим его вместе.

Я пячусь, пока не натыкаюсь на дверь бассейна.

Торопливо толкаю ее спиной. Глаза Вивьен загораются от изумления и злобы: она разгадала мой план, едва он возник. Но все же опоздала. Выскочив из раздевалки, я захлопываю дверь и наваливаюсь на нее. Молюсь про себя, чтобы здесь не было другого выхода из женской раздевалки к бассейну. Ладони Вивьен, которые она раз в неделю умащивает дорогими кремами в тутошнем салоне красоты, гулко лупят где-то возле моего уха.

– Элис, пусти меня. Нам надо поговорить. Я тебе ничего не сделаю.

Я не отвечаю: нельзя тратить силы попусту. Они нужны, чтобы удерживать дверь. С той стороны наседает Вивьен, я представляю, как она наваливается всем телом. Свекровь легче меня, но зато сильнее – не зря же она таскает гантели и занимается в спортзале на тренажерах. Качает мышцы по несколько часов кряду, как солдат. Дверь отходит на пару дюймов и вновь захлопывается – короткими рывками.

Вдруг давление ослабевает. Неужели Вивьен отступила? Я слышу ее вздох:

– Если не хочешь меня пустить, поговорим так. Хоть я, конечно, предпочла бы общаться лицом к лицу.

– Нет!

– Будь по-твоему. Слушай, Элис, я не исчадие ада, как ты, видимо, думаешь. Что мне оставалось? Лора не подпускала меня к моему внуку. Ты что, правда веришь, будто я могла чем-то обидеть Феликса? Я души не чаю в мальчике. Разве я в чем-то ущемила его после Лориной смерти? За все те годы, что он живет у меня? У него есть все, что он только пожелает, и он самый счастливый ребенок на свете. Ты это знаешь, Элис.

Я стараюсь не слушать доводы опасной психопатки. Ее оправдания ужасны, она словно вливает яд мне в ухо. Я крепче наваливаюсь на дверь: в любой момент Вивьен может внезапно броситься на нее.

– А Дэвид знает, что вы убили Лору?

– Разумеется, нет. Да и ты не должна была знать. Я же всегда оберегала вас от неприятностей. А уж это, поверь, было крайне неприятно. Чтобы не сказать больше. Ты никогда не протыкала ножом живого человека, тебе не понять, какой это кошмар.

– Вы засадили в тюрьму невинного!

Презрительное фырканье.

– Если б ты его только видела! Уж кем-кем, а невинным его не назовешь. Это ты у нас невинная, Элис. Понятия не имеешь, на что способны люди.

Новый толчок с той стороны. У меня уже ноют все мышцы. Напротив я вижу еще одну синюю дверь. Можно рискнуть и пробежать через мужскую раздевалку в вестибюль, но Вивьен проворнее, она меня догонит.

– Когда режешь человека… – задумчиво говорит она. – Такое не забывается, как бы ни хотелось. Кажется, проще простого – словно куриную грудку разделать. Ан нет! Ощущаешь по очереди все ткани: кость, кожу, мышцы. Множество упругих слоев. А потом, когда все это пройдешь, – мякоть. Кашица.

– Замолчите!

– Теперь я думаю, что пистолет удобнее, но где его раздобыть? Я не вращаюсь в таких кругах. И потом, я не умею целиться. Нет, оставался лишь нож.

– Вы спрятали его там, где играл Феликс. Как вы могли!

С меня градом льет пот. Косметика струйками растекается по лицу.

– Да откуда ему было догадаться! – возмущается Вивьен. – Это его никак не коснулось. Человеку в моем положении не до сантиментов.

– Вы – чудовище!

Вивьен вздыхает:

– Элис, кому, как не тебе, знать, что осуждать в таких делах нельзя? Ты не представляешь, сколько боли причинила мне эта женщина. Это расплата, всего-навсего. Поверь, она не доставила мне удовольствия. Просто жестокая необходимость. И страдаю теперь я, а не Лора! Все гадаю, чем же я заслужила такую лютую ненависть. Теперь уж не дождаться ясного ответа. Думаешь, меня это радует?

Я чуть переставляю ноги, чтобы крепче упереться. Закрываю глаза и понимаю, что моя спина плотно прижата к двери – ни малейшего зазора.

– Лора не сразу умерла, – продолжает Вивьен.

Ее голос доносится как бы издалека. Наверное, она села на скамью.

– Она умоляла не губить ее, отвезти в больницу.

– Прекратите! Я не желаю этого слышать!

– Поздновато, моя дорогая. Я старалась оградить тебя от правды, но ты сама не захотела. Теперь уже не спрячешься.

– Вы сумасшедшая!

– Конечно, я сказала, что умолять меня нет смысла. Она обещала разрешить мне видеться с Феликсом сколько пожелаю. Даже согласилась отдать его насовсем. «Все, что хочешь, – шептала она, – только спаси!»

Пауза.

– Знаешь, я колебалась. Неприятно же видеть, как человек истекает кровью. Но я знала, что ей нельзя доверять, понимаешь. К тому же она была эгоисткой: в последние минуты ни разу не вспомнила про Феликса. Лишь повторяла: «Прошу, спаси меня. Спаси». Вечно только «я», «мне», «меня».

Меня бьет дрожь и тошнит, во рту привкус желчи. Зажимаю уши ладонями. Надо остановить Вивьен, она внушает мне жуткие образы – потом будет страшно остаться наедине со своими мыслями. Если, конечно, я переживу этот день.

От долгого усилия онемела ступня. Нужно сменить позу. Слегка сдвигаю корпус и до боли в челюсти стискиваю голову руками. Вдруг что-то резко толкает меня, и я с криком лечу на пол.

Вскидываю глаза: надо мной стоит Вивьен. Должно быть, она выбила дверь с разбегу. Как же она умеет угадать момент, почувствовать слабину. Знала ведь, что рассказа убийцы я долго не выдержу.

Вскочив, бросаюсь прочь не разбирая дороги. Слишком поздно понимаю, что бегу к бассейну. Если бы метнулась в другую сторону, можно было бы проскочить через мужскую раздевалку к лестнице наверх.

– Верни сумку, Элис! – несется мне вслед. – Отдай и забудь, что ты ее видела. Покончим с этим недоразумением.

Она твердо шагает ко мне, протягивая руку. Пятиться некуда – я на краю бассейна. Вивьен ловит меня за предплечье. Пытаюсь высвободиться, но она вцепилась намертво. Я опять на полу. Отмахиваюсь от Вивьен обеими руками. Она вырывает сумочку. Всплеск воды. Я вспоминаю о фотографиях Феликса – видимо, Лора любовно отобрала их, чтобы всегда носить с собой. Теперь они размокнут.

Стараюсь откатиться в сторону и встать, но едва переворачиваюсь на живот, как Вивьен прижимает меня к полу и отпихивает к воде. Живот пронзает острая боль. Морщусь и представляю, как расходятся швы, выступает кровь. Голова и плечи уже над водой. Обеими руками цепляюсь за каменный бортик.

– Пожалуйста, не надо, – всхлипываю я, но тело уже обмякло. У меня не осталось надежды, не осталось сил бороться. Я знаю, что не одолею. Никому не победить Вивьен Фэнкорт. – Ты ничто, – хриплю я.

Если уж умирать, так хоть выскажу, что о ней думаю.

– Знай, ты никогда не найдешь того, что ищешь. Ты мечтаешь о любящей семье, но тебе ее не видать!!!

– Флоренс будет меня боготворить. Как Дэвид с Феликсом.

– Ты не видишь, что тебя не любят, а лишь притворяются – от страха. Или из-за твоих денег и подарков. Глупость и жадность мешают от них отказаться. Дэвид тебя ненавидит. Он говорил, что ты ему отвратительна. Он хотел остаться с отцом, а не с тобой.

По-звериному зарычав, Вивьен снова толкает меня в бассейн и вдавливает голову в воду. Вода смыкается над макушкой, плечами, грудью. Сердце колотится так, будто сейчас взломает ребра. Пытаюсь вынырнуть, но Вивьен снова топит мою голову в холодной сияющей голубизне. Вода в горле, в легких. Я пытаюсь отмахиваться, лягаться, но руки-ноги как ватные, мышцы не слушаются. Я жду конца и знаю, что осталось недолго.

Пальцы Вивьен все сильнее пригибают мою шею. В глазах плывут яркие сполохи, потом – темнота. Все куда-то уносится. Я больше не увижу Флоренс, не увижу Маленькое Личико, ведь она была моей, пусть даже недолго. Все потеряло значение: мысли, слова, сожаления, сама любовь. Конец. Все растворилось и исчезает…

Меня больше никто не держит. Я на плаву. Что это – смерть? Чьи-то руки подхватывают меня и тянут вверх. Как Вивьен это удается? Открываю глаза и кашляю. Вижу над собой какие-то расплывчатые фигуры. Я уже не в воде. Жгучая боль раздирает грудь и горло. Отхаркиваю.

Кто-то хлопает меня по спине. Саймон. Вижу, как сержант Зэйлер надевает на Вивьен наручники. Рядом стоит лысый человек в костюме, с рукавов течет вода. Тут же Брайони.

– Флоренс, – шепчу я.

– Все хорошо, – говорит Саймон. – Она у нас. Жива и здорова.

Издалека пробивается мысль: я свободна. Где-то развязался тугой узел. Я обмякаю на руках у Саймона.

42

13.10.03, 9:30

Остановившись в нескольких шагах, Саймон разглядывал фасад «Вязов». Ему не верилось, что он оказался здесь лишь во второй раз. Последние недели этот дом занимал в его мыслях так много места. Но вот он стал олицетворением пустоты: ничего, кроме камня, дерева и краски. И все равно, кто там живет.

Все шторы опущены, за каждым окном – складки тяжелой толстой ткани. Саймону представились не меньше десятка комнат в глубине дома – темных и большей частью пустых. На улице ярко светило солнце. Единственный оставшийся в доме жилец предпочел отгородиться от дневных лучей.

Ехать к Фэнкорту Саймон вызвался сам, пояснив, что Дэвиду будет легче общаться с мужчиной. Он быстро убедил в этом Чарли. Если она и догадывалась о тайной цели Саймона, то не подала виду. На самом же деле Саймону хотелось, даже не терпелось еще раз побывать в «Вязах» перед разговором с Элис. Ему нужно было увидеть дом, ставший для нее тюрьмой, ощутить его величественное, гнетущее спокойствие, которое Саймон уловил в первый приезд. Может, тогда он лучше поймет, что же подтолкнуло Элис к ее поступку. И тогда злость на нее поутихнет.

Увидеть ее живой было таким потрясением… Но как она изменилась! Словно специально добивалась сходства с Чарли. Эта мысль и ее зримое воплощение настолько ужаснули Саймона, что он на пару секунд замер у бассейна как вкопанный. Лишь вопль Чарли заставил сорваться с места и броситься оттаскивать Вивьен от Элис, но ему это удалось лишь с помощью Снеговика. Они едва не опоздали.

Саймон понимал: надо радоваться, что Элис жива, но его терзал жгучий страх. Пока ее не было, он фантазировал о каких-то отношениях с ней – с прежней Элис, что ни капли не походила на его начальницу. Однако той, кого Саймон увидел две недели назад на лестнице «Вязов», наверное, больше не существует – если она вообще существовала. И даже если бы Саймон сумел найти ее, он знал, что своей застенчивостью и комплексами все погубит. Да еще эти новости об Элис. Саймон на опыте убедился, что есть лишь один способ понять человека: судить по поступкам, вместо того чтобы анализировать воображаемую личность, пытаясь предсказать ее действия. Нужно исходить из фактов. Что сделала Элис? И что за человек она после этого?

Может быть, лучше вообще ни с кем близко не сходиться? Слишком уж глубоко в твою психику вторгаются другие люди, и они задают чересчур много трудных вопросов. «Саймон, ты девственник?»

Да, Саймон сердился, но это не был привычный клокочущий гнев, а напротив – холодное, тяжелое отрезвление, что свинцовой болванкой залегло где-то под ложечкой. На сей раз ему не хотелось молотить кулаками, только бы излить ярость. Гнев не требовал никаких движений. Это новое чувство нужно было спрятать и взлелеять – высокое и сложное, чуждое спешки. Им необходимо заняться. Саймон не знал, кто причиной: Элис, Чарли или они обе. И хотел сейчас побыть наедине с собственными мыслями.

Дэвид Фэнкорт отворил дверь, когда Саймон уже в третий раз потянулся к звонку.

– А, это вы, – узнал он детектива.

Бордовая пижама в турецкий огурец, махровый халат шоколадного цвета. Темная щетина, красные, опухшие глаза.

– Наверное, не вовремя?

Фэнкорт невесело усмехнулся:

– Пожалуй, теперь долго ждать придется. Та к что входите.

Следом за хозяином Саймон прошел на кухню и сел. «На этом же стуле я сидел в первый раз», – подумал он. Дэвид устроился напротив.

Теперь на кухне все было иначе: повсюду грязная посуда, переполненное ведро, на полу мусор. В холле Саймон заметил ворох мятых газет, будто кто-то пинал их грязными ботинками.

– Не справляетесь в одиночку? – заметил Саймон.

Ему стало жаль Фэнкорта. Парень не в силах пережить того, что его мать – убийца. Кажется, он не вымолвил ни слова, когда Чарли ему сообщила про Вивьен. Просто сидел, уставившись на нее.

– В подобные минуты нельзя оставаться одному. Может, взяли бы к себе сына?

Дэвид помрачнел:

– Феликсу лучше без меня.

– Почему? Не понимаю.

– И не надо.

Саймон склонил голову, стараясь поймать взгляд собеседника.

– Мистер Фэнкорт, вы не сделали ничего дурного. Не надо казнить себя за поступки матери.

– Я должен был догадаться. Ну, в тот день, когда Лору нашли. Ясно было, что история шита белыми нитками.

– Какая история?

– О том, что Лора попросила маму присмотреть за Феликсом, пока сама будет в клубе. Лора бы ни за что так не поступила. Она маму терпеть не могла. Мне сразу это показалось немного странным, но… не хватило ума докопаться до правды.

– Ум тут ни при чем. Ни один сын не станет подозревать мать в убийстве.

– Уверен, что вы бы заподозрили, Саймон. – Дэвид изобразил слащавую улыбку.

– Может, через день-другой передумаете? Заберете Феликса домой?

– Нет.

Саймон вздохнул. Пожалуй, сейчас и впрямь не лучшее время, но он должен сообщить бедняге новость: пришли результаты анализа. Умолчать о них нельзя. К тому же Дэвид, конечно, подавлен и безразличен, но никаких признаков того, что он не в своем уме или психически неуравновешен. На его месте любой впадет в депрессняк. Совершенно нормальная реакция. И наверное, правильно, что Фэнкорт отправил Феликса к Мэгги и Роджеру Крайер. Мальчику лучше жить в нормальной семейной атмосфере, пока его отец не придет в чувство.

Саймону было совестно, что он так плохо думал о Фэнкорте, ведь теперь ясно: виноват Дэвид лишь в том, что, столкнувшись с трудностями, проявил грубость и раздражительность. Только из-за этого, да еще из ревности Саймон ненавидел его и готов был оклеветать. Теперь его долг перед Фэнкортом – сказать правду. Вывести Дэвида из оцепенения способна лишь новость, принесенная Саймоном.

– Мы нашли вашу дочь, – мягко сказал Саймон. – Я имею в виду Флоренс.

Фэнкорт наконец посмотрел детективу в глаза, и на его лице Саймон прочел лишь скуку.

– Она мне здесь тоже не нужна. Отдайте Элис.

– Но…

– Элис хорошая мать, а я ничтожество. Это не обсуждается.

– Наверное, мне положено извиниться перед вами, мистер Фэнкорт.

– Я получил по заслугам. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

Саймон перестал что-либо понимать. Неужели этот парень не собирается бороться за жену и дочь, отстаивать свое право на счастье? Но, как бы то ни было, нужно сообщить, ради чего приехал, даже если Дэвиду это неинтересно.

– Мы нашли Элис с ребенком в доме Брайони Моррис, сослуживицы Элис, – продолжил Саймон заготовленную речь. – После… происшествия в «Уотерфронте» мы сделали анализ ДНК ребенка и вашей жены…

Фэнкорт слушал безучастно.

– И они совпали. Третьего октября, в пятницу, Элис унесла отсюда свою дочь.

Саймон вздохнул и покачал головой. Ему хотелось занять у Дэвида чуток безразличия, если оно, конечно, не напускное.

– Был только один ребенок, мистер Фэнкорт. Мистер Фэнкорт? Дэвид! Вы поняли, что я сказал? Был и есть лишь один ребенок. Флоренс.

Дэвид Фэнкорт зевнул:

– Вам незачем было сообщать это мне. Я все знал с самого начала.

43

14 октября 2003 г., вторник

Мы с Саймоном сидим друг напротив друга в длинной узкой гостиной Брайони Моррис. Хозяйка пристроилась на диване рядом с Саймоном. Я рада, что она здесь. Ремонт в самом разгаре, и вся мебель закрыта белыми чехлами. Мне кажется, будто это сценическая декорация, а не настоящее жилище.

Да и компания у нас довольно странная. Но я рада, что Брайони с нами, и чувствую, что Саймон тоже. Иначе этот разговор был бы слишком мучительным. Между Саймоном и мной существует связь, особое понимание, недоступное Брайони. Ее присутствие заставит нас обоих еще немного попритворяться.

Я вижу, что Саймон все знает. Сначала мы нерешительно и настороженно топтались по комнате, как три взбудораженных льва, что никак не могут выбрать позицию для прыжка на жертву. Брайони не предложила Саймону сесть: ей так не терпится узнать, где же Флоренс, что она забыла о приличиях. Предложил сам Саймон – и правильно сделал. Он сказал, что принес новости и мне нужно успокоиться, прежде чем он начнет. К таким моментам всегда очень трудно подготовиться. Впрочем, в обычной жизни их наберется не так уж много. Большинство людей с этим не сталкивается.

Саймон подождал, пока я устроилась на стуле, а потом объявил: ребенок был и есть только один. Девочка, которую я унесла третьего октября из «Вязов», – моя дочь. Маленькое Личико и Флоренс – один и тот же младенец. Саймон огласил все эти пункты один за другим, будто речь шла о трех разных событиях. Брайони, наверное, удивилась такой педантичности, но я поняла, что пытается сказать Саймон: ни при каких условиях ситуацию нельзя толковать иначе. Саймон решил у нас на глазах собрать все оставшиеся неясности и сомнения и выставить на общее обозрение – под холодные лучи фактологического анализа.

И вот мы сидим в полном молчании, будто языки проглотили. Но это не может длиться вечно. Кто-нибудь заговорит. Но только не я. Возможно, Брайони начнет, если слова не даются ни мне, ни Саймону?

– Что вы сказали? – наконец нарушает молчание хозяйка. – У нас наверху Флоренс? Маленькое Личико и Флоренс – один и тот же ребенок?

Девочку нам разрешили забрать сразу после анализа ДНК. Я еще была в больнице – оправлялась после нападения Вивьен, а малышку привезли сюда, к Брайони. Я удивилась – думала, ее доставят прямиком к Дэвиду.

– Нет, – я качаю головой, – это неправда.

– Правда, – так же твердо говорит Саймон, – анализ ДНК подтвердил это без малейших сомнений.

– Анализ ДНК без малейших сомнений подтвердил, что Лору Крайер зарезал Дэррил Бир. А теперь мы знаем, что это был не он.

– Не хочу тратить время на споры. Вы прекрасно понимаете разницу.

– Наверное, это ошибка. Я бы узнала ее. Ведь Флоренс – моя дочь.

Оседаю на стуле, у меня дрожат губы. Я пытаюсь унять дрожь, прикусывая нижнюю губу. Наверное, с виду – вылитая сумасшедшая. Если я и вправду чокнулась, это даже к лучшему: ни за что не надо отвечать.

Брайони идет через всю комнату и склоняется надо мной:

– Элис, тебе плохо? Только не волнуйся, ладно? Мы сейчас разрулим это… недоразумение. Безусловно, анализы бывают ошибочными. А полиция – только без обид, – она бросает взгляд на Саймона, – до сих пор ошибалась практически во всем.

– Не знаю, о какой полиции вы говорите, но уж точно не обо мне. – Голос Саймона тверд как кремень. – Я ошибся лишь в одном, правда, как оказалось, весьма существенно.

От его тона и слов становится неуютно. Я готова легко поверить, что Саймон не умеет прощать. Он так решительно старался меня спасти. Разве жизнь с Дэвидом не научила меня, что под поклонением может скрываться садизм, если объект рыцарского служения вдруг соскользнет с пьедестала?

– Малышка – моя дочь, – шепчу я. – Клянусь, это правда.

Мне нужно глотнуть воды: в горле пересохло, даже саднит.

– Он так и сказал, – тихонько бормочет Брайони, положив мне руку на плечо.

– Я говорю про Флоренс. Она – моя дочь.

– Мне нужно побеседовать с Элис наедине, – заявляет Саймон.

– Можно стакан воды? – прошу я, но меня никто не слышит.

– Я не уверена, что сейчас… – пытается возразить Брайони. Она не хочет, чтобы Саймон слишком на меня давил, боится, что мой рассудок не выдержит.

– Именно сейчас, – настаивает Саймон.

– Все хорошо, – успокаиваю я Брайони. – Я в норме. Правда, Брайони. Я справлюсь. Сходи наверх – посмотри, как там девочка.

Брайони смотрит недоверчиво, но медленно удаляется. Она хорошая подруга.

Едва она уходит, я поднимаю глаза на Саймона. Он смотрит на меня с отсутствующим видом. Его яростная решимость, похоже, улетучилась вместе с Брайони. Еще минуту назад я побаивалась его гнева, но теперь мне кажется, что нам никогда не дотянуться друг до друга – ни через гнев, ни через понимание. Я полностью отрезана от Саймона, будто нас разделяет стеклянная перегородка. Забавно: пока Брайони сидела тут, мне казалось, что нам мешает только она. Как выяснилось, не так все просто.

– Хороший спектакль, – наконец говорит Саймон. – Просто отменный.

– Что? О чем это вы?

– Как вы себя чувствуете после… Ну, вы знаете. Впрочем, это не мое дело. Нам нужно побеседовать о Лоре Крайер. Необходимо ваше заявление.

– Саймон, что вы имели в виду? Какой еще спектакль?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей, и я его не виню. Надо попытаться говорить с ним по-человечески, как я много раз рисовала себе в воображении. Впрочем, в моих фантазиях Саймон никогда не был таким ледяным и чужим, и меня это ранит. Пожалуй, хороший знак. Значит, после всего, что я вынесла, у меня по-прежнему могут быть нормальные эмоции. Мое сердце еще не зачерствело.

– Давайте начнем с того, что вы знали: Лору Крайер убила Вивьен Фэнкорт, – бесстрастно продолжает Саймон, черкая в блокноте. – Когда вы это поняли?

Он не говорит о девочке. Не знаю, готова ли я к этому сама.

– Вернемся к истории со школой – в какой момент вы задумались?

– Во время беременности. Поначалу я не знала наверняка, но что-то почуяла. Бывает у вас чувство близкой опасности?

Саймон решил дальше рассказать за меня:

– Вам было уютно под крылышком Вивьен, пока вы не забеременели. Тогда-то ее отношение к вам изменилось. – Он смотрит мне в глаза, впервые признавая, что в этом разговоре мы партнеры. И уточняет: – Правильно?

Внутри у меня все сжимается: Саймон говорит так безразлично. Выходит, все мои страдания неважны?

Конечно, отношение Вивьен сразу переменилось. Она враз оставила роль отважной и доброй защитницы. У меня появилось то, чего она хотела гораздо сильнее, а я стала просто хранительницей этого сокровища. Вивьен начала следить за моим питанием и не разрешала ходить развлекаться. Никаких пабов – и даже стакана вина за обедом.

– Я увидела, что она намерена управлять всеми сторонами жизни моего ребенка, и поняла, что с Лорой, наверное, было точно так же. Раньше я слепо верила Дэвиду, когда он называл Лору вздорной и деспотичной и рассказывал, что она никого не подпускала к Феликсу. – Я качаю головой. – Я была глупа и наивна. Вивьен рассчитывала сделать Феликса своей собственностью, но с Лорой бы такой номер не прошел. Поразмыслив, я уже не могла поверить, что смерть Лоры была случайной. А моя беременность… Когда носишь ребенка, восприятие обостряется, становится тоньше. Сначала я думала: возможно, я просто преувеличиваю опасность… Но инстинкт… Он так мощно включался. Предчувствие беды не отпускало.

Саймон хмурится. По-моему, ему скучны подобные тонкости – кроме, разумеется, своих собственных.

– Вивьен допустила ошибку, – продолжаю я. – Она записала Флоренс в Сиджуик, когда я была еще на шестом месяце. Зря она рассказывала мне про огромную очередь. Наверное, Вивьен считала, что у меня не хватит ума, чтобы задуматься о Феликсе. Но конечно, она и помыслить не могла, что я когда-нибудь восстану против нее. Я всегда была ее ревностной сторонницей.

– Вивьен гордится тем, что сделала, – говорит Саймон, – и пытается извлечь выгоду из своей вины. По-моему, она намерена теперь бороться за права бабушек.

– Она ненормальная. Интересно, признают ли ее душевнобольной?

Такая личность, как Вивьен Фэнкорт, не вписывается в мою картину мира. Даже не верится, что мы с Флоренс живем в той же реальности, что и Вивьен.

– О ней, наверное, будут много писать в газетах.

Саймон старается разозлить меня. Он сказал это почти с восхищением. Я хочу спросить, точно ли Вивьен останется в тюрьме до конца своих дней, но опасаюсь, что он воспользуется и этим вопросом, чтобы ужалить меня.

– Вы сердитесь, что я отняла у полиции столько времени?

– Сержусь? – Он смеется, но без всякой теплоты. – Нет уж, сержусь я, когда застреваю в пробке или проливаю кофе на чистую рубашку.

– Саймон, но как я могла вам сообщить? Я не могла рисковать. А если бы вы насторожили ее и она бы поняла, что я догадалась? Мне светила участь Лоры.

Я ежусь, вспоминая «Уотерфронт» – как над моей головой сомкнулась ледяная вода.

Мне страшно хотелось рассказать все Саймону – с первой секунды, как я его увидела. К тому времени я уже не сомневалась, что никогда не смогу поговорить об этом с мужем. После звонка Брайони в Сиджуик не терпелось побеседовать с Дэвидом начистоту, но он не стал бы слушать. В его глазах мать была непогрешима. Он думал, что Вивьен заботится обо мне. Без конца твердил, что мы оба должны быть ей благодарны, а я все острее чувствовала, как меня используют и отнимают свободу.

Бедный Дэвид! Понимаю, как он раздавлен. Повернись жизнь иначе, он мог бы стать другим человеком, и мне жаль шестилетнего мальчика, брошенного отцом. Ведь ему пришлось любить мать, несмотря ни на что, раз уж только она и осталась. Дэвид верил в тот образ Вивьен, который сам создал, и я не могу его за это упрекать.

Надо постараться не думать о нем. Хочется лечь в горячую ванну и смыть с себя всю скверну, но я знаю, что душевную травму так легко не устранить. Ладно бы Дэвид растоптал мою веру в возможность вечной любви между супругами, это еще полбеды – я не собираюсь снова выходить замуж. Но трагедия в том, что Дэвид уничтожил мою веру в себя. Выяснилось, что я как дура влюбилась в него, мало того, вдвойне дура, поскольку вышла за него замуж. За последнюю неделю меня столько раз ткнули в это носом, что я начинаю верить, будто заслужила такое обращение.

Мои пациенты все время винят себя за те невзгоды, что терпят от других. Я их разубеждаю: роль жертвы никого не прельщает, и никто ее не заслуживает. Иногда я злюсь, если даже мои мудрые, ободряющие слова неспособны воскресить в человеке утраченную веру в себя. Теперь я знаю, что мудрость и проницательность – не панацея. Они позволяют понять, почему ты себя презираешь, но не избавляют от этого презрения. Да и можно ли вообще от него избавиться?

– Итак, поскольку к нам прийти вы боялись, вы похитили собственную дочь, – безучастно говорит Саймон. – Вы знали: если вас объявят пропавшими, полиция проверит вашу семью, обнаружит связь с другим тяжким преступлением и начнет копать глубже. Так, собственно, все и случилось.

– Я взяла Личико и убежала, – робко отвечаю я. – А мою дочь похитил кто-то другой.

Саймон не слушает. Непонятно, зачем я упорствую. По привычке? Боюсь его насмешек?

– Вы взяли Флоренс и убежали, зная, что полиция вернется к делу Лоры Крайер. Верно?

– Нет! Я убежала с Личиком, чтобы Флоренс в любом случае считалась пропавшей – даже для вашего сержанта. Я хотела, чтобы вы искали именно Флоренс.

– Ну хватит морочить голову. Подслушали, как я разговаривал с Брайони, а теперь повторяете мои слова. Думаете, я настолько глуп, что поверю лишь потому, что это была моя гипотеза?

Он далеко не глуп. Даже умнее, чем я думала.

– Беда в том, что никогда у меня такой гипотезы не было. К тому моменту я уже докопался до правды и составил полную картину. Я просто хотел, чтобы Брайони задумалась, зачем вам понадобилось убегать с якобы чужим ребенком. Вам не стыдно, что вы ей врали, выставили дурой? После всего, что она для вас сделала?

На глаза наворачиваются слезы. Брайони, не в пример Саймону, понимает: я должна делать все, что считаю нужным, для защиты дочери.

– Вы хотели, чтобы мы узнали: Лору убила Вивьен, – не обращая внимания на мой плач, продолжает Саймон. – Вы оставили буклет с приклеенным стикером, надеясь на нашу сообразительность. Первоначальный план был таков: вы с Флоренс убегаете к Брайони, мы принимаемся вас искать, у нас возникают сомнения по поводу убийства Лоры и, наконец, подозрения насчет Вивьен. Потом находим буклет… Если мы забираем Вивьен за убийство Лоры Крайер, вы оказываетесь в безопасности, верно? Но как мы должны были доказать ее вину? Об этом вы подумали?

Я беспомощно пожимаю плечами:

– Ну, вы же полиция и нашли бы улики скорее, чем я.

– Это был умный ход – оставить записку на школьном буклете. Вы поднаторели в намеках и манипулировании людьми. Все продумано: сообщение на стикере мы могли понять лишь в том случае, если бы уже заинтересовались Вивьен. Иначе мы бы решили, что «Ф.» означает «Флоренс», и отбросили записку как несущественную – простое напоминание об устройстве дочери в школу. Мы так и не узнаем, что вы подозреваете Вивьен, если к тому моменту сами ее не заподозрим и хорошо не представим себе, как она опасна. Ну а если мы уже поняли это, то наверняка позаботимся, чтобы свекровь нипочем не прознала о ваших догадках и вы не стали ее новой жертвой.

Дух захватывает, как точно он все вычислил. Словно сидел у меня в голове. Но при этом он все-таки злится на меня.

– Нужно было действовать очень осторожно, – поясняю я. – Я надеялась, что вы допросите Дэррила Бира, а он вам скажет, что не убивал. Затем, раз мы с Дэвидом были в вечер убийства в Лондоне, вы непременно подумаете про Вивьен. Поэтому я не упускала случая обругать перед вами Сиджуикскую школу. Я надеялась, что, когда исчезну и вы найдете буклет, вы удивитесь, чего это я хлопотала записать Флоренс в ненавистный Сиджуик.

– Именно так я и подумал. Как дрессированный тюлень.

– Саймон, не надо…

– Вплоть до сего дня.

У меня обрывается сердце:

– Что вы имеете в виду?

– Кое-чего я не понимаю. Почему поменялся план? Вы собирались удрать с Флоренс к Брайони, а затем – в какое-нибудь более безопасное местечко. Все было подготовлено, об этом говорила Брайони. Что же случилось?

– Флоренс кто-то забрал… – начинаю я.

– Лгите сколько влезет, теперь это уже неважно. Я знаю, что случилось. Родилась Флоренс, верно? Появилась эта девочка, и старый план неожиданно провалился. Понадобилось что-то понадежнее. Идея взять дочку и сбежать больше не казалась спасительной. Вас обуял ужас. Вивьен ехала в больницу, она вот-вот увидит внучку. Эта мысль была вам невыносима, правда? Вашего ребенка обнимет убийца, подружится с ним…

– Что вы плетете?

Меня будто раздели и выставили на всеобщее обозрение. Вскрыли и препарировали сердце и мозг.

– Убийца Вивьен едет знакомиться с вашим ребенком. Вам хотелось убежать тотчас же и спрятаться, чтобы эта встреча не состоялась. Хотелось уберечь ребенка от заразы – от любви и заботы чудовища, преступницы.

Я плачу: Саймон описал мои чувства – четко и точно.

– Но где от нее спрячешься?… Да и ребенка не утаить. В больнице был Дэвид, он горел желанием показать Флоренс матери. Вам некуда деваться, придется перетерпеть. И тут вы стали думать, как бы скрыться, не исчезая. Спрятаться, оставаясь у всех на глазах.

Саймон смотрит на меня.

– Не стесняйтесь, можете продолжить с любого места, – ободряет он.

– Не понимаю, о чем вы.

– Да все вы понимаете, – спокойно отвечает он. – Знаете, я не доложил Чарли… сержанту Зэйлер, что вы с Брайони в курсе про Вивьен, и ничего не сказал о вашем звонке в Сиджуик. Я защитил вас обеих от целой серии возможных обвинений. Я могу поплатиться работой, если это всплывет.

– Спасибо.

Я вытираю глаза. По-прежнему не понимаю, что Саймон чувствует ко мне. Наверняка там много всего намешано, но было бы поспокойнее, если бы я могла уловить доминанту.

– Если вы намерены притворяться, что страдали от послеродовой депрессии, временно помешались и не узнавали собственную дочь, мороча головы полицейским… Что ж, я готов это принять и не открою истинного положения дел ни сержанту Зэйлер, ни даже Брайони. Я буду прикрывать вас и дальше, если вы об этом просите. – Саймон тяжело вздыхает. – Но взамен мне нужна правда. Я хочу услышать ее от вас. А если я прошу слишком многого, проваливайтесь ко всем чертям.

Стены гостиной словно обступили нас. С первого мгновения что-то толкало нас с Саймоном друг к другу, целенаправленно вело к этой минуте.

– Что вы хотите услышать?

– Правду без утайки. Все было, как я сказал?

– Да, – отвечаю я, – все было так, как вы сказали.

Саймон прикрывает глаза и откидывается на спинку стула:

– Выкладывайте.

– Я боялась.

В сущности, это единственное, что надо сказать. Это самое главное. Фактор, что пересиливал все прочие соображения.

– После рождения Флоренс я поняла: если Вивьен будет знать, что я взяла девочку и уехала, она станет искать нас. И даже если не найдет, покоя мне не видать и я постоянно буду оглядываться. Думаю, все это я понимала еще до рождения Флоренс, просто мне тогда не приходило в голову, что есть еще какой-нибудь способ защиты.

– А потом? – допытывается Саймон.

Голос у него слабый, будто он растратил все силы.

– Вы рассказали все лучше меня. Нужно было надежное укрытие, и мне пришла в голову эта… мысль. Сначала она показалась дичью, но потом… Потом я решила, что именно поэтому все и сработает. Если получится убедить Вивьен, что в ее доме чужой ребенок, еще до исчезновения…

Я осекаюсь. До сих пор я не пробовала изложить все на словах. Такое впечатление, будто учу новый язык, годный для описания первобытных, инстинктивных побуждений и чувств, что обуяли меня после рождения Флоренс.

– Вивьен мне всегда доверяла. И весь мой план держался на ее доверии. Не только потому, что я хотела внушить ей, будто девочка исчезла…

Как мне объяснить Саймону? Даже понимая, что Вивьен убийца, я все равно нуждалась в ее поддержке. У меня была эмоциональная зависимость от свекрови. Я и сейчас не знаю, избавилась ли от нее.

– Я надеялась, что Вивьен не сочтет меня просто сумасшедшей. После битвы за Феликса она слишком трясется над внуками. Как Вивьен ни старалась быть беспристрастной, пока мы ждали анализа, я знала, что в глубине души она верит мне. Мои слова звенели для нее кошмарной правдой, поскольку были созвучны с худшими ее опасениями. Такова уж человеческая натура. Нам очень легко поверить, что то, чего мы боялись, сбылось наяву. И моя история с подменой задела Вивьен, поскольку отразила ее собственные тревоги.

– Если бы сержант Зэйлер вам поверила, экспертизу ДНК провели бы сразу. И что тогда?

– Мне пришлось бы действовать быстрее и всячески вилять, пока не представится возможность для бегства. Я знала, что Вивьен сама сделает анализ ДНК, если полиция откажется. Надо было схватить Флоренс и скрыться у Брайони еще до анализа. Выяснилось, что на подготовку у меня почти неделя. Помните нашу вторую встречу в «Чомперсе»?

Саймон не отвечает. Разумеется, он помнит.

– Когда вы пришли, я стояла у телефонного аппарата, только что поговорив с Брайони. В моем тогдашнем состоянии трудно было просчитывать ходы, но больше ничего не оставалось. Я даже хотела отправить Брайони дружеское, хоть и сдержанное электронное письмо с просьбой о встрече. Чтобы вы решили, что мы не в сговоре. Я знала, вы проверите компьютер Дэвида.

Саймон хмурится:

– Мы не нашли никакого письма.

– Я не успела.

– И когда же вы сообщили Брайони о вымышленном похищении Флоренс? По телефону?

– Нет, об этом хотела тоже написать в электронке. А сказала, когда она за нами приехала. В ту ночь, когда мы… убежали из «Вязов».

– Почему вы не открыли ей правду? Ведь вы ей полностью доверяете?

Я киваю.

– Так почему же?

– Не знаю, – лепечу я, опустив голову.

Я говорю правду. Я могла бы раскрыть Брайони все. Рассказать про необходимость нового укрытия. Она бы поняла. Но я решила не говорить.

– Вы не хотели, чтобы она подумала, будто вы повредились в уме, – поясняет Саймон. – Ну, теперь-то даже лучше, если у вас окажется психическое расстройство. А что тут такого? Обычное дело – послеродовая депрессия. Вам померещилось, что вашего ребенка подменили. Просто отлично, если мы все так подумаем. Потом вы, конечно, быстро пойдете на поправку и вдруг узнаете свою Флоренс – счастливое воссоединение, хоть никакой разлуки и не было. Таков ваш замысел?

Я снова киваю.

– Симулировать бредовое состояние не страшно, правильно? Никакой ответственности. Ведь это болезнь, а не преднамеренное состояние. Вы утратили связь с реальностью и просто галлюцинируете. Никто не станет вас винить. На деле же у вас тщательно продуманный план: выдать своего ребенка за чужого. Если это и безумие, то осознанное и просчитанное. Можно даже сказать, противозаконное.

– Обвинений я не боялась. Но вы помогли мне понять, чего же я боялась: объяснять то, что мне совершенно ясно без слов. Я должна была так поступить, это совершенно логичный, неизбежный и абсолютно правильный шаг. Я боялась рассказать о нем хоть кому-нибудь, даже Брайони, и услышать, что я тронулась умом. Ведь я знала: какой бы дичью это ни показалось сначала, только так я и могу поступить. Единственный выход, и я должна им воспользоваться.

– Я вижу здесь свою логику. Может быть, и Брайони углядела бы. Как вы сказали, дико, но именно поэтому и сработает. Тоже понятно. Вы наталкивали Вивьен на мысль, что это Дэвид прячет от нее внучку, а не вы. Когда же вы с Флоренс исчезли, она должна была подумать, будто Дэвид накануне анализа ДНК избавился от вас и так называемого «второго младенца», дабы не открылась его ложь насчет Личика.

Саймон словно читает пункты моего обвинительного приговора. Как знать, может, в его голове такой документ уже составлен?

Интересно, могла бы Вивьен поверить, что ее сын способен на такую жестокость, или, как всегда, нашла бы ему оправдание?

– Я не только Вивьен хотела убедить. Я надеялась, что и Дэвид поверит, если я как следует поднажму. Это было как…

Заканчиваю фразу мысленно: я хотела сохранить Флоренс моей, и только, воздействуя на мысли Вивьен и Дэвида, на само их восприятие действительности, чтобы, глядя на Флоренс, они видели не дочь и внучку, а чужого ребенка. Флоренс у них под носом, но в то же время надежно спрятана. Меня прельщала сама абсурдность ситуации. Та к я собиралась защитить свою дочь, пока мы не сможем убежать…

– Я и впрямь не хотела говорить Брайони всей правды, потому что это было… слишком интимно. Лишь одному человеку я хотела рассказать все – вам, Саймон. Ведь когда я вопила, что Флоренс – это не Флоренс, у меня не было никаких доказательств. А вы мне почти поверили, правда?

– Да, – подтверждает Саймон.

– Но не признались. Ни разу не сказали напрямик: «Элис, я вам верю». Если бы я только услышала это, то все бы вам выложила. Про Лору и остальное. Я только и ждала от вас знака, что могу на вас положиться, что вы мне доверяете, несмотря ни на…

– Я вас умоляю… – Саймон неприязненно кривится. – Как можно доверять человеку, который лишь тем и занимался, что врал мне с самого начала.

– Но ведь сейчас я не вру?

– Я не оставил вам выбора.

Прокашлявшись, Саймон выпрямляет спину.

– Беглецов обычно находят. Нужно очень постараться, чтобы скрыться от полиции. Вас с дочкой непременно нашли бы.

Я понимаю, что Саймон пытается поставить меня на место, восстановить подобающую дистанцию.

– Тогда Вивьен настояла бы на проведении анализа ДНК – и игра окончена. Если бы мы не пересматривали дело об убийстве Лоры или пришли бы к тем же выводам, что и прежде, вы снова оказались бы в исходном положении.

– Мы могли затаиться и переждать. Со временем дело утратит срочность, а у вас появятся новые, неотложные. И вы свернете активные поиски.

– Вы прятались в доме подруги и сослуживицы. Здесь вас легко найти.

– Я бы переехала, не откладывая в долгий ящик. Но наверное, вы все-таки правы. Я не из тех, что исчезают и начинают новую жизнь, как в кино. Но я могла попробовать. Я знаю, когда-нибудь полиция перестала бы нас искать. Это неизбежно. Все время появляется новая работа, новые дела, новые пропавшие без вести. А вот Вивьен не прекратила бы поиски никогда. Вот потому я и наврала, что Флоренс… подменили. Я не могла спокойно спать и жить с мыслью, что Вивьен знает: ее внучка – у меня. Пока девочка не подрастет, я каждый день тряслась бы от страха, ожидая возмездия. Понимаю, звучит безумно – Вивьен, конечно, не всезнающий и всевидящий Бог, но… В общем, я постоянно боялась бы, что рано или поздно она до меня доберется.

Саймон кивает:

– И вы постарались сделать так, чтобы она не стала вас разыскивать. А это возможно только в том случае, если она поверит, что ребенок, которого вы увезли из дома, – не Флоренс. Но и тут в ваших расчетах есть слабое звено. Вивьен захочет вас найти, еще как! Она не успокоится, пока не получит точных доказательств и пока не проведут анализ ДНК.

– Да, я недооценила Вивьен – не учла, как страстно она мечтала, чтобы девочка оказалась-таки Флоренс. Я надеялась, что к моменту нашего исчезновения Вивьен уже всецело поверит в мою историю. Анализ ей все равно понадобится – для полной уверенности, но я не сомневалась, что на мою версию она купится задолго до этого. И тогда она с облегчением узнает, что «другой» ребенок исчез. Вивьен взбесится, если под ее кровом будет жить младенец-кукушонок. Именно так и вышло. Я ни на миг не сомневалась, что искать Флоренс она никогда не прекратит, но Вивьен не станет выслеживать меня и чужого младенца.

– Элис, не было никакого чужого младенца.

Я трясу головой. Уж теперь-то Саймон обязательно должен понять.

– Я тоже хотела, чтобы Личико оказалась Флоренс, – тихо говорю я, – но не раньше, чем исчезнет Вивьен, не раньше, чем я удостоверюсь, что она не сможет нам навредить.

– Вы знали, что девочка – Флоренс.

– Да… Но сердцем я чувствовала, что не вру. Все, что я говорила, было для меня правдой. Флоренс – моя дочь, и все тут. Другое дело – Маленькое Личико. Эту могли украсть у меня в любой момент. Или меня – у нее. Я не знала, чьей она в конце концов окажется. Понимаете?

– Вы отказались от собственного ребенка. Это самая виртуозная ложь на моей памяти.

– Но я же не врала! Это было пыткой для меня! – Мои глаза наполняются слезами. – Знаете, что было страшнее всего? Вообще самое ужасное? Уничтожать фотографии – все снимки Флоренс.

Это самый настоящий кошмар: когда я открыла заднюю крышку фотоаппарата, я будто не свет туда впускала, а кромешную тьму.

– Но я это сделала. Саймон, так было нужно! Меня словно охватила… какая-то сила, и я просто не могла этого не сделать.

– Вы лгали мне, а я вам верил.

Я могла бы спросить: тогда почему я этого не видела? И почему вы ни разу не сказали: «Я верю вам»?

– Постарайтесь понять мой поступок.

– А чем же я, черт возьми, сейчас занимаюсь? И, судя по всему, немало в этом преуспел. Но кое-что по-прежнему не укладывается у меня в голове.

– Саймон, детали не важны.

– Только детали и важны! Зачем вам понадобились все эти бредни про Мэнди Бакли из родовой палаты? Почему вы просили меня найти отца Дэвида?

– Потому что он был женат на Вивьен, и они разошлись! Он так торопился сбежать, что полностью порвал с сыном. Чтобы поддерживать связь с Дэвидом, ему пришлось бы общаться с Вивьен. Я предположила – пусть ошибочно, – что этот человек должен знать, какова на самом деле Вивьен, и, прочитав в газетах про убийство Лоры Крайер, он задумался…

– Значит, мы должны были его найти, чтобы он рассказал про Вивьен?

– Да.

– Ясно.

Саймон несколько присмирел.

– Ну, это я и сам мог бы понять. А Мэнди?

Я смущенно пожимаю плечами:

– Раз уж надо было убедить всех, что ребенка подменили, требовались хоть какие-то версии, так ведь? Я запаниковала. У меня… все перемешалось в голове.

– Пока вы несли всю эту чушь, доверие к вам резко падало. Отчасти из-за этого…

Он замолкает, чуть краснея.

– Из-за этого вы мне не верили?

Кажется, я отыграла одно очко.

– Саймон, вы постараетесь не сердиться на меня? Попробуете понять?

Я и сама все еще пытаюсь себя понять. Непросто будет связно все изложить. Знаю лишь, что был младенец по прозвищу Маленькое Личико. Девочка с идеально круглой головкой, голубыми глазами и млечными пятнышками на носу. Чья она – бог весть.

Саймон поднимается.

– В чем-то я могу защитить вас, – говорит он, – но не во всем. Даже с учетом смягчающих обстоятельств, вы похитили дочь у отца и намеренно водили полицию за нос. Отчасти вас может оправдать послеродовая депрессия, но… я не могу гарантировать, что делу не дадут ход.

Он прячется за казенной фразеологией. Это уже не Саймон Уотерхаус, а сама машина правосудия.

– А что же с нашей дружбой?

Одновременно я спрашиваю себя: есть ли хоть какая-то дружба? Может, эта связь между нами тотчас испарится, едва исчерпаются общие дела. Но Саймон проник в мое сознание, как никто и никогда не проникал. Пожалуй, непросто будет его оттуда вытряхнуть.

– Будем ли мы дружить?

Саймон молчит. Мы смотрим друг на друга. Не знаю, о чем он думает. А я думаю, что мы оба никогда не узнаем ответа на этот вопрос. Навсегда останется недосказанность, оборванные нити: что-то недорешилось, что-то не сладилось. Флоренс явилась в несовершенный мир. Настанет время, и придется признаться ей, что я далеко не все могу объяснить, да и сама она тоже не всему найдет объяснение. Но вместе мы станем нащупывать дорогу в неясное будущее. Главное, что у меня есть она, а у нее – я.

Примечания

1

Сеть детских игровых центров в Великобритании. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Мириам Стоппард (р. 1937) – известная в Великобритании врач, писательница, колумнистка и телеведущая.

3

Чарли подразумевает комедию О. Уайльда «Как важно быть серьезным», персонаж которой говорит: «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих, мистер Уординг, похоже на небрежность».

4

Билли Айдол (наст. имя Уильям Майкл Альберт Броуд, р. 1955) – английский рок-музыкант.

5

Стивен Патрик Моррисси (р. 1959) – знаменитый британский музыкант, лидер популярной рок-группы «Смитс».

6

В Великобритании все заключенные делятся на четыре категории – по степени потенциальной опасности. A – наиболее опасные преступники, B – требующие усиленной охраны.

7

4-я программа радио Би-би-си посвящена культуре и науке, 1-я и 2-я – развлекательные.

8

Стив Райт (р. 1954) – известный британский радиоведущий.

9

Шерил Cьюзанн Кроу (р. 1962) – американская исполнительница, гитаристка и автор песен, девятикратная обладательница премии «Грэмми».

10

Правило Хобстаффа – в британском уголовном праве при расследовании дел о похищении детей следствие и суд принимают свидетельства пострадавшего, родителей и опекунов, касающиеся вреда, причиненного похищением.

11

Шер (наст. имя Шерилин Саркисян ЛаПьер Боно Оллмэн, р. 1946) – американская поп-исполнительница, автор песен, актриса, режиссер и музыкальный продюсер.

12

Шейн Макгоуэн (р. 1957) – ирландский рок-музыкант, основатель и лидер группы «Поугз».

13

«Прощай, черный дрозд» (1926) – знаменитая джазовая композиция Рэя Хендерсона и Морта Диксона; «Подержанная роза» (1921) – песня Джемса Хенли и Гранта Кларка, впервые исполненная Фэнни Брайс, входит в репертуар Барбры Стрэйзанд; «На солнечной стороне улицы» (1930) – песня из репертуара Луи Армстронга.

14

В британской полиции сержант – офицерское звание. В уголовном розыске сержант руководит группой детективов-констеблей и подчиняется инспектору.

15

Королевский адвокат – высокое звание, которого может быть удостоен юрист в странах Содружества.

16

Рэйки – система естественного исцеления, относящася к комплементарной, т. е. не поддерживаемой, но и не запрещаемой государством медицине. Появилась в конце XIX – начале XX в. в Японии.

17

Протестантская секта в Англии и Ирландии, отличается крайним консерватизмом и пуританством.

18

Джон Уэйн (1907–1979) – американский киноактер, «король вестерна».

19

Пруст имеет в виду песню Джона Леннона «Вообрази» (Imagine).

20

Стафизагрия – растение из семейства лютиковых, используется как гомеопатическое средство для лечения состояний, вызванных сдерживанием гнева.

21

Мыс Лэндс-Энд («Край света») и деревня Джон-о-Гроатс, соответственно, самая южная и самая северная точки Великобритании (не считая островов).

22

То же, что панадеин. Обезболивающее средство на основе парацетамола и кодеина.

23

Исследование крови новорожденного при подозрении на фенилкетонурию.

24

Вуди Гатри (1912–1967) – знаменитый американский кантри-исполнитель и автор песен.

25

Знаменитая песня Гарольда Арлена и Эдгара Харбурга из фильма «Волшебник страны Оз» (1939), где ее исполняет Джуди Гарленд.

26

«Мышеловка» (1952) – знаменитая детективная пьеса Агаты Кристи.

27

Знаменитая британская рок-группа конца 70 – начала 80-х.

28

«Короткая встреча» (1945) – классический фильм британского режиссера Дэвида Лина (1905–1991).

29

По британской классификации наркотические вещества делятся на три класса. К первому (А) относятся наиболее сильнодействующие: героин, кокаин, опиум и т. п. Даже за хранение веществ класса А предусматривается тюремное заключение.

30

Маленький лорд Фаунтлерой – герой одноименной повести Фрэнсис Бернетт.

31

Песня американской рок-группы «Сервайвер» (1982).

32

Форт-Нокс – хранилище золотого запаса США.

33

Стивен Патрик Моррисси (р. 1959) – известный британский музыкант, чья сексуальность долгие годы остается предметом слухов и домыслов. Во многих интервью артист утверждал, что асексуален и вообще не живет половой жизнью.

34

Оффстед – британская правительственная организация, занимающаяся инспектированием школ.

Content

Софи Ханна
Маленькое личико
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Примечания