Дин Кунц, Кевин Андерсон

«Блудный сын»

Прежде всего…

Хотя я и люблю поболтать, никогда прежде у меня не было необходимости объяснять, а с чего, собственно, я взялся за ту или иную книгу. Однако в связи с выпуском цикла книг, который будет называться «Франкенштейн Дина Кунца», считаю себя обязанным сказать несколько слов.

Я написал сценарий 60-минутного пилотного фильма для предполагаемого телесериала с таким названием. Продюсер и я договорились, что фильм этот, плюс какие-то эпизоды, будет показан по каналу телекомпании «Ю-эс-эй нетуок». Мартин Скорцезе, легендарный режиссер, согласился стать исполнительным продюсером. Модный молодой режиссер так вдохновился сценарием, что дал согласие на работу в проекте. По требованию «Ю-эс-эй нетуок» я написал сценарий двухчасовой версии фильма. Под этот сценарий подобрали прекрасный актерский состав.

Потом «Ю-эс-эй нетуок» и продюсер решили, что в сценарий необходимо внести существенные изменения. Шоу в новом формате перестало меня интересовать, и я вышел из проекта. Пожелал им удачи и сосредоточил свои усилия на реализации исходной идеи в книжной форме. Надеюсь, оба варианта будет ждать успех в своей сфере.

Вскоре и Мартин Скорцезе выразил желание выйти из проекта. Я очень благодарен Марти за тот энтузиазм, с которым он взялся за шоу, каким оно первоначально нам виделось. При всех его фантастических заслугах человек он на удивление скромный, благородный и верен истинным ценностям в том мире, где многие про них забывают.

Я также хотел бы поблагодарить ныне покойного Филипа К. Дика, великого писателя и милого человека, который двадцать пять лет назад поделился со мной историей о том, как он попросил в своем любимом китайском ресторане принести ему «что-нибудь слишком экзотичное для меню». Я наконец-то нашел роман, в который можно вставить этот анекдот. Главное блюдо, которое принесли Филу, заставило бы Виктора Франкенштейна пустить слюну.

Монастырь Ромбук. Тибет

Глава 1

«Ибо сила человека сделать себя таким, как ему хочется, означает, как мы уже видели, силу одних людей делать других, какими им хочется».

К. С. Льюис «Человек отменяется»

Спал Дукалион редко, но, когда такое случалось, ему снились сны. Исключительно кошмарные. Ни один не пугал его. На кошмары у него выработался иммунитет: закалили ужасы жизни.

Во второй половине дня, задремав в своей келье, он увидел, как хирург вскрывает ему живот и закладывает туда загадочную, извивающуюся массу. В сознании, но прикованный к операционному столу, Дукалион мог лишь терпеть и наблюдать за процедурой.

После того как его зашили, он почувствовал, что в брюшине что-то ползает, изучает внутренности.

Из-под маски послышался голос хирурга: «Гонец приближается. Письмо изменит жизнь».

Проснувшись, Дукалион понял, что сон пророческий. Он не обладал сверхъестественными способностями в классическом понимании этого термина, но иногда будущее открывалось ему во сне.

* * *

В горах Тибета яростные закаты заливали расплавленным золотом ледники и снежные поля. И гималайские пики, прежде всего Эверест, пронзали небо.

Вдали от цивилизации — эта бескрайняя панорама успокаивала Дукалиона. В последние несколько лет он предпочитал избегать людей, сделав исключение лишь для буддийских монахов на этой продуваемой ветрами крыше мира.

Хотя он давно уже никого не убивал, способность приходить в дикую ярость никуда не делась. Здесь ему всегда удавалось подавлять свои самые темные желания, успокаиваться и тешить себя надеждой, что удастся обрести истинную умиротворенность.

С открытого каменного балкона на выбеленной стене монастыря он смотрел на залитый солнечными лучами остроконечный пик и думал, не в первый раз, о тех двух элементах, огне и воде, которые определили его жизнь.

Стоявший рядом с ним пожилой монах Небо спросил: «Ты смотришь на горы или за них, на то, что оставил там?»

За время пребывания в монастыре Дукалион выучил несколько тибетских диалектов, но он и старый монах обычно говорили на английском, поскольку этого языка больше никто не знал.

— Мне недостает малой части того мира. Моря. Криков птиц, обитающих на берегу. Нескольких друзей. «Cheez-Its».[1]

— Cheeses?[2] У нас есть сыр.

Дукалион улыбнулся и произнес слово отчетливее, чем в прошлый раз.

— «Чиз-итс» — это крекеры со вкусом чеддера. Здесь, в монастыре, мы ищем истину, значение, цель… Бога. Однако зачастую мелочи повседневной жизни, маленькие удовольствия, определяют для меня смысл существования. Боюсь, я — плохой ученик, Небо.

Посильнее запахнув шерстяное одеяние, чтобы хоть как-то защититься от порывов ледяного ветра, Небо покачал головой.

— Наоборот. Лучшего ученика у меня не было. Одно только упоминание «Чиз-итс» заинтриговало меня.

Такое же шерстяное одеяние окутывало и мощное, покрытое шрамами тело Дукалиона, хотя даже самый сильный мороз не доставлял ему никаких неудобств.

Монастырь Ромбук, архитектурное чудо с кирпичными стенами, башенками, изогнутыми крышами, прилепился к лишенному растительности горному склону, величественный и укрытый от остального мира. Ступени водопадами спускались вдоль стен квадратных башен, к основным зданиям и внутренним дворикам.

Яркие желтые, белые, красные, зеленые и синие молельные флаги, олицетворяющие собой силы природы, развевались на ветру. Вместе с материей колыхались и написанные на флагах сутры, то есть при каждом движении флага молитва символически возносилась к небесам.

Несмотря на устрашающую внешность и габариты Дукалиона, монахи приняли его. Он впитывал в себя их учение и фильтровал через собственный опыт. Со временем они начали приходить к нему с философскими вопросами: в силу своей уникальности он мог дать на них единственно верные ответы.

Монахи не знали, кто он, но интуитивно понимали, что этот человек отличается от обычных людей.

Дукалион долго молчал. Небо ждал, стоя рядом с ним. Время мало что значило в мире монахов, где не было часов, и Дукалион, прожив двести лет и понимая, что впереди никак не меньше, частенько не замечал бега времени.

Щелкнули молельные колеса, приводимые в движение ветром, монах появился в окне высокой башни, заиграл на трубе, изготовленной из раковины. И тут же до них донеслось пение монахов.

Дукалион смотрел на долины, лежащие к востоку от монастыря. Их затягивали лиловые сумерки. Выпав из некоторых окон Ромбука, можно было лететь более тысячи футов до встречи со скалами.

Из сумерек появилась приближающаяся фигура.

— Гонец, — нарушил молчание Дукалион. — Хирург во сне сказал правду.

Старый монах поначалу не увидел пришельца. Его глаза, цвета уксуса, выбелило яркое солнце больших высот. Потом они широко раскрылись.

— Мы должны встретить его у ворот.

* * *

Саламандры горящих факелов метались по железным прутьям главных ворот и кирпичным стенам.

Остановившись у самых ворот, гонец взирал на Дукалиона с благоговейным трепетом.

— Йети, — прошептал он. Этим именем шерпы называли снежного человека, которого боялись пуще смерти.

Когда заговорил Небо, слова срывались с его губ вместе с паром: температура воздуха опустилась ниже нулевой отметки.

— Теперь такой обычай — начинать послание с грубости?

В свое время Дукалиона травили, как дикого зверя. Он прожил изгнанником двести лет, так что любая грубость отскакивала от него, как резиновый мячик — от стены. Он утерял способность обижаться.

— Будь я йети, — ответил он гонцу, — я мог бы достигнуть такого роста, — его рост составлял шесть футов и шесть дюймов. — И у меня могли бы быть такие же мощные мышцы. Но и волос на теле было бы намного больше, ты с этим согласен?

— Я… пожалуй. Да.

— И йети никогда не бреется, — наклонившись к гонцу, словно делясь с ним секретом, добавил Дукалион. — Под всеми этими волосами у йети очень чувствительная кожа. Розовая. Мягкая… От бритвы на ней сразу появляется сильное раздражение.

— Тогда кто ты? — спросил гонец, набравшись храбрости.

— Big Foot,[3] — на английском ответил Дукалион. Небо рассмеялся, но гонец, конечно же, его не понял.

Еще больше нервничая от смеха монаха, дрожа не только от морозного воздуха, молодой человек протянул пакет из козлиной шкуры, туго перевязанный кожаным шнурком.

— Вот. Внутри. Вам.

Дукалион подсунул палец под кожаный шнурок, разорвал его, развернул козлиную шкуру. Внутри обнаружился конверт, измятый и запачканный. Письмо очень уж долго находилось в пути.

Судя по обратному адресу, отправили его из Нового Орлеана. Дукалион прекрасно знал отправителя: Бен Джонас, давний, верный друг.

Все еще нервно поглядывая на изуродованную половину лица Дукалиона, гонец тем не менее решил, что лучше уж компания йети, чем возвращение в темноте по продуваемой ледяным ветром горной тропе.

— Могу я найти у вас приют на ночь?

— Любой, кто приходит к этим воротам, получит все, в чем нуждается, — заверил его Небо. — Если бы они у нас были, мы бы даже угостили тебя «Чизитс».

Из внешнего двора по каменному пандусу они прошли к внутренним воротам, миновали их. Тут же появились два молодых монаха с фонарями, словно получили телепатический приказ, чтобы проводить гонца в ту часть монастыря, где жили гости.

В залитом светом свечей зале встреч, в нише, где царил аромат сандалового дерева и благовоний, Дукалион прочитал письмо. Бен уложился в несколько строк, написанных синими чернилами четким, аккуратным почерком.

К письму прилагалась заметка, вырезанная из «Нью-Орлинс таймс-пикайун». Заголовок и текст Дукалиона не заинтересовали в отличие от фотоснимка.

Хотя ночные кошмары не могли напугать его, хотя он давно перестал бояться любого человека, рука его задрожала. И газетная вырезка захрустела, трепыхаясь в трясущихся пальцах.

— Плохие новости? — спросил Небо. — Кто-то умер?

— Хуже. Кто-то до сих пор жив. — Дукалион, не веря своим глазам, пристально смотрел на фотографию. Взгляд его был холоднее льда. — Я должен покинуть Ромбук.

Его слова огорчили Небо.

— Последнее время я находил утешение в том, что ты произнесешь молитвы над моей могилой.

— Ты слишком полон жизни, чтобы умереть в обозримом будущем, — ответил Дукалион.

— Сохраняюсь, как зеленый огурчик в маринаде.

— Кроме того, я, возможно, самый последний из тех, к кому может прислушаться Бог.

— А может быть, первый, — возразил Небо с загадочной, идущей от глубокого знания улыбкой. — Ладно. Если собираешься вновь уйти в мир, который находится за этими горами, сначала позволь сделать тебе маленький подарок.

* * *

Как восковые сталагмиты, восковые свечи поднимались с золотых подсвечников, мягко освещая комнату. Стены комнаты были расписаны мандалами, геометрическими фигурами, заключенными в круг и символизирующими космос.

Удобно, полулежа, расположившись в кресле, обитом тонким красным шелком, Дукалион смотрел в потолок, который украшали вырезанные из дерева и раскрашенные цветы лотоса.

Небо сидел чуть сбоку, наклонившись над ним, пристально изучая его лицо, словно ученый, расшифровывающий древние свитки сутр. Дукалион не одно десятилетие провел, участвуя в карнавальных шоу, и другие принимали его так, словно не было в нем ничего необычного. Собственно, многие из этих людей тоже участвовали в шоу скорее по выбору, чем по необходимости.

Он зарабатывал неплохие деньги, выступая в шоу уродов, которые еще назывались «Десять в одном», потому что обычно в одном шатре показывали десятерых.

На выделенной ему маленькой сцене он всегда сидел в профиль к посыпанному опилками проходу, демонстрируя свою красивую половину лица тем, кто переходил от толстой женщины к каучуковому мужчине. Когда же около него собиралась небольшая толпа, и никто не понимал, что он делает в компании уродов, Дукалион поворачивался, открывая им другую, изуродованную половину лица.

Мужчины ахали, по их телу пробегала дрожь. Женщины падали в обморок, хотя с годами таких слабонервных становилось все меньше.

В шатер пускали только взрослых, от восемнадцати и старше, потому что дети, увидев его, могли на всю жизнь получить психическую травму.

Потом Дукалион вставал к ним анфас и снимал рубашку, чтобы продемонстрировать свое тело до пояса. Толстые рубцы, жуткие шрамы, странные наросты…

Рядом с Небо стоял поднос со множеством тонких стальных игл и крохотных пузырьков с чернилами различных цветов. Монах мастерски наносил татуировку на лицо Дукалиона.

— Это мой подарок, защитный рисунок. — Небо наклонился еще ниже, проверяя проделанную работу, затем продолжил, расцвечивая лицо Дукалиона темно-синим, черным, зеленым…

Дукалион не морщился, не вскрикивал, пусть иголки и жалили, как рой злобных ос.

— Ты создаешь на моем лице паззл?

— Паззл — это твое лицо. — Монах улыбнулся, глядя на неровное полотно, на которое ему приходилось наносить сложнейший рисунок.

Капали чернила, капала кровь, иголки поблескивали, стукались друг о друга: иногда Небо использовал две разом.

— Принимаясь за такую татуировку, мне следовало предложить болеутоляющее. В монастыре есть опиум, пусть мы и не поощряем его использование.

— Я не боюсь боли, — ответил Дукалион. — Жизнь — океан боли.

— Даже сюда мы приносим с собой свои воспоминания.

Старый монах выбрал пузырек с малиновыми чернилами, продолжил работу, маскируя уродливые впадины и бугры, создавая татуировкой некую иллюзию нормальности.

Работа продолжалась в полном молчании, которое в конце концов прервал монах: «Татуировка отвлечет любопытный глаз. Разумеется, даже такой сложный рисунок не сможет скрыть все».

Дукалион поднял руку, чтобы коснуться зудящей татуировки, которая покрыла ту часть лица, что раньше была нагромождением рубцов и шрамов.

— Я собираюсь вести ночной образ жизни, не привлекая к себе внимания, как часто бывало и прежде.

Вставив притертые пробки во все пузырьки, тщательно протерев иглы, монах встретился взглядом с Дукалионом.

— Еще раз, пока ты не ушел… монетка?

Оторвавшись от спинки кресла, Дукалион правой рукой выхватил из воздуха серебряную монету.

Небо наблюдал, как Дукалион крутит монету между пальцами (заставляет ее шагать, как говорили фокусники), демонстрируя удивительную ловкость, особенно если учитывать внушительные размеры кистей.

Впрочем, такое мог сделать любой хороший фокусник.

Зажав монетку между большим и указательным пальцами, Дукалион подбросил ее в воздух. Поднимаясь, она сверкала в свете свечей.

Дукалион вновь поймал ее, зажал в кулаке… разжал пальцы, чтобы показать, что на ладони ничего нет.

Этот трюк обычно входил в арсенал любого хорошего фокусника. И завершил бы он этот трюк, достав монетку из-за уха Небо, что Дукалион и сделал.

Поражало монаха то, что происходило потом.

Дукалион вновь подбросил монетку. Поднимаясь, она сверкала в свете свечей. А потом, на глазах Небо, монетка просто… исчезла.

Достигла верхней точки, показалась орлом, решкой, снова орлом — и исчезла. Не упала на пол. И рук Дукалиона не было рядом.

Небо видел этот фокус много раз. Наблюдал его с расстояния нескольких дюймов и все равно не мог сказать, куда девалась монетка.

Он часто медитировал на предмет этого ребуса. Но разгадки не нашел.

Вот и теперь Небо покачал головой.

— Это настоящая магия или все-таки фокус?

Дукалион улыбнулся.

— А как насчет хлопков одной рукой?

— Даже после стольких лет ты все равно тайна за семью печатями.

— Как и сама жизнь.

Небо внимательно оглядел потолок, словно рассчитывал увидеть монетку прилипшей к одному из вырезанных и раскрашенных цветков лотоса. Потом вновь посмотрел на Дукалиона.

— Твой американский друг написал на конверте семь различных фамилий.

— Я пользовался куда большим числом.

— Проблемы с полицией?

— Давно уже не было. Просто… частенько хотелось начать с чистого листа.

— Дукалион…

— Имя из древней мифологии… нынче редко кому известное. — Он встал, игнорируя пульсирующую боль от множества уколов.

Старик поднял голову, чтобы поймать его взгляд.

— В Америке ты вернешься в карнавальное шоу?

— Там для меня места нет. Уродов более не показывают. Такие зрелища противоречат нынешней политкорректности.

— А чем ты занимался до того, как стал участвовать в шоу уродов?

Дукалион повернулся к освещенным свечами мандалам на стене, его новую татуировку укрыла тень. Когда он заговорил, его глаза коротко блеснули, вспышкой молнии в глубине облаков.

— Они называли меня… Монстром.

Новый Орлеан

Глава 2

В утренний час пик автомобили на шоссе А-10 двигались столь же плавно, что и воды реки Миссисипи, на берегах которой раскинулся Новый Орлеан.

Детектив Карсон О'Коннор свернула с шоссе в пригород Метерье, рассчитывая, что по жилым кварталам удастся проехать быстрее, но ее ждал неприятный сюрприз.

Едва ли не на первом перекрестке она угодила в пробку, которая никак не желала рассасываться. Так что ей не оставалось ничего другого, как злиться, барабаня пальцами по рулю седана. Чтобы окончательно не задохнуться, она опустила боковое стекло.

Несмотря на раннее утро, улицы уже превратились в пекло. Никто из ведущих выпусков теленовостей, знакомящих зрителей с прогнозом погоды, не говорил о том, что на мостовой в такой день можно поджарить яичницу. Они покидали школы журналистики с достаточным количеством серого вещества, чтобы знать, что на этих улицах можно поджарить и мороженое.

Карсон жара нравилась, а вот влажность — нет. И она собиралась со временем перебраться в другое жаркое, но более сухое место. Скажем, в Аризону. Или в Неваду. Или в ад.

Не продвигаясь ни на фут, она какое-то время следила за передвижением минутной стрелки на часах приборного щитка, а потом, подняв голову, поняла, в чем причина пробки.

Двое молодых парней, одетых в цвета местной уличной банды, перегородили проезжую часть, хотя горел зеленый свет. Еще трое ходили от автомобиля к автомобилю, стучали в стекла, требовали денег.

— Протрем лобовое стекло. Два бакса.

Двери запирались одна за другой, но ни один автомобиль не мог миновать перекресток, пока водитель не расставался с указанной суммой.

Главарь банды возник у окна Карсон, самодовольный, ухмыляющийся.

— Я протру вам лобовое стекло, леди.

И поднял грязную тряпку, должно быть, выуженную из какого-нибудь городского канала.

Тонкий белый шрам на загорелой щеке со следами наложенных швов указывал: в тот день, когда его полоснули ножом, в отделении неотложной хирургии дежурил доктор Франкенштейн. Редкая бороденка бандита свидетельствовала о дефиците тестостерона.

Тут он присмотрелся к Карсон.

— Эй, симпатичная леди? Что вы делаете в этой жалкой колымаге? Вы созданы для «Мерседеса». — Он поднял один из «дворников», отпустил, и «дворник» стукнулся о стекло. — Где у вас голова? Хотя при таких длинных ногах голова и не нужна.

Седан без полицейских знаков отличия очень помогал в повседневной работе детектива. Однако, когда Карсон ездила на черно-белой патрульной машине, ей не приходилось выслушивать такой вот треп.

— Ты нарушаешь закон, — сказала она ему.

— Кто-то этим утром не в настроении?

— Лобовое стекло чистое. Это вымогательство.

— Я прошу два бакса за то, что протру его.

— Я советую тебе отойти от автомобиля.

Паренек поднял грязную тряпку, собираясь вымазать лобовое стекло.

— Два бакса за протирку, три — за то, чтобы не протирать. Большинство, как мужчин, так и женщин, выбирают второй вариант.

Карсон отстегнула ремень безопасности.

— Я попросила тебя отойти от автомобиля.

Вместо того, чтобы отступить на шаг, человек-шрам всунулся в окно дверцы водителя, так что их лица разделяли теперь считаные дюймы. В дыхании чувствовался сладковатый запах травки и тошнотворный — больных десен.

— Дай мне три бакса, номер твоего домашнего телефона, извинись, и, возможно, твоя мордашка останется такой же красивой.

Карсон схватила подонка за левое ухо, крутанула его достаточно сильно, чтобы услышать, как треснул хрящ, ударила головой о стойку дверцы. В раздавшемся вопле было куда меньше от волка, чем от младенца.

Она отпустила его ухо и одновременно распахнула дверцу седана с такой силой, что сшибла парня со шрамом с ног.

Падая, он достаточно сильно ударился затылком о мостовую, чтобы перед глазами засверкали звезды. Она же поставила ногу ему на промежность и как следует придавила. Он дернулся, но тут же затих, опасаясь, что она превратит его сокровища в пасту.

Показывая ему полицейское удостоверение, она процедила: «Мой номер — девять-один-один».

Четверо сообщников человека-шрама настороженно застыли между взятыми в заложники автомобилями. Смотрели на своего главаря и на нее, потрясенные, разозлившиеся, но при этом едва скрывающие улыбку. Парень, что оказался под ее ногой, был, конечно, членом банды, а унижение, которому подвергался член банды, унижало всю банду, пусть даже они и считали, что он слишком уж задается.

Стоявшему ближе других дружку человека-шрама Карсон дала совет: «Держись от меня подальше, говнюк, если не хочешь, чтобы в твоем чердаке появилась лишняя дырка».

Лежащий на мостовой человек-шрам попытался отползти, но она надавила сильнее. Слезы брызнули у него из глаз, так что он предпочел не шевелиться, понимая, что при ином решении ему три дня придется держать между ног ледяной компресс.

Несмотря на предупреждение, двое из четырех парней двинулись на нее.

Карсон, не торопясь, убрала удостоверение полицейского и достала из кобуры пистолет.

— Сначала учтите, что эта дамочка под моей ногой совершила правонарушение. А вот вы пока — нет. Влезете в нашу разборку — получите каждый по два года в кутузке. Может, кто и останется калекой на всю жизнь. Так что отваливайте.

Они не отвалили, но остановились.

Карсон видела, что тревожит их не столько пистолет, как ее уверенность в себе. Они поняли, и правильно, что ей доводилось попадать в аналогичную ситуацию, и часто, однако она не выказывала никаких признаков страха.

Даже самый тупой член банды, а редко кто из них смог бы выиграть хоть цент в «Колесе фортуны»,[4] сумел понять, с кем имеет дело, и прикинуть свои шансы.

— Лучше вам смыться. Будете лезть на рожон — прогадаете.

Автомобили, стоявшие ближе к перекрестку, пришли в движение. Что бы там ни увидели водители в зеркалах заднего обзора, они поняли: больше денег требовать с них не будут.

Как только автомобили сдвинулись с места, молодые вымогатели решили, что ловить здесь больше нечего и бросились врассыпную, словно вспугнутая стая голубей.

А вот лежащий у нее под ногой несостоявшийся мойщик лобовых стекол все никак не мог заставить себя признать поражение.

— Эй, сука, у тебя на бляхе написано «отдел расследования убийств». Нет у тебя права трогать меня! Я никого не убивал.

— Что за идиот.

— Нечего называть меня идиотом. Я закончил среднюю школу.

— Врешь.

— Почти закончил.

Прежде чем подонок успел обидеться за столь низкую оценку его интеллектуальных способностей и пригрозить подать в суд за оскорбление достоинства, зазвонил мобильник Карсон.

— Детектив О'Коннор, — ответила она.

Поняв, кто звонит и почему, она убрала ногу с промежности главаря.

— Проваливай. Чтоб через минуту твоей задницы не было на этой улице.

— Ты не арестуешь меня?

— Слишком много времени уйдет на бумаги. Ты того не стоишь. — И Карсон вернулась к телефонному разговору.

Со стоном парень поднялся, одной рукой держась за промежность, словно двухлетний ребенок, которому очень захотелось пи-пи.

Он относился к тем людям, которые не учатся на собственных ошибках. Вместо того чтобы найти своих друзей и рассказать им фантастическую историю, как он все-таки сумел разобраться с этой полицейской сучкой и вышибить ей все зубы, он стоял, по-прежнему держась за яйца, и высказывал свое недовольство, словно его жалобы и угрозы могли вызвать у нее угрызения совести.

Когда Карсон закончила разговор, оскорбленный вымогатель продолжил:

— Теперь я знаю твою фамилию, так что смогу выяснить, где ты живешь.

— Мы мешаем проезду транспорта, — заметила она.

— Приду как-нибудь ночью, хряпну по голове, переломаю ноги-руки, каждый палец. У тебя на кухне газовая плита? Поджарю твою физиономию на горелке.

— Звучит неплохо. Я открою бутылку вина, приготовлю обед. Только вот насчет лица, которое будет жариться на горелке… Я сейчас на него смотрю.

Устрашение он полагал своим лучшим оружием, да только на этот раз оно не срабатывало.

— Что ты предпочитаешь на основное блюдо, мясо или рыбу?

— Сука, ты безумна, как красноглазая крыса, подсевшая на мет.[5]

— Возможно, — согласилась она.

Он попятился от нее.

Она ему подмигнула.

— Я тоже могу выяснить, где ты живешь.

— Держись от меня подальше.

— У тебя на кухне есть газовая плита?

— Ты, шизанутая, я серьезно.

— Так ты меня приглашаешь?

Главарь малолетних вымогателей решился повернуться к ней спиной и дал деру, лавируя между автомобилями.

Когда Карсон вновь садилась за руль, настроение у нее заметно поднялось. Она захлопнула дверцу и поехала за своим напарником, Майклом Мэддисоном.

Им предстоял день рутинных расследований, но телефонный звонок все изменил. В лагуне Городского парка нашли мертвую женщину и, судя по состоянию тела, о несчастном случае речи не было: женщина не утонула, решив искупаться при лунном свете.

Глава 3

Без сирены и портативной мигалки Карсон по городским улицам достаточно быстро добралась до бульвара Ветеранов, оставляя позади торговые центры, салоны продажи автомобилей, отделения банков, кафе быстрого обслуживания. Дальше потянулись кондоминиумы и многоквартирные жилые дома. В одном из них Майкл Мэддисон, тридцатилетний холостяк, и снимал скромную однокомнатную квартиру, каких хватает в любом большом американском городе.

Эта скромность не волновала Майкла. Яркости и экстравагантности детективу отдела расследования убийств вполне хватало и на работе, и он не раз и не два говорил, что в конце смены яркость эта просто слепила глаза. Так что ему требовалось что-то тихое и спокойное.

В этот день его рабочий наряд состоял из гавайской рубашки, светло-коричневого пиджака спортивного покроя, призванного скрыть плечевую кобуру, и джинсов. Он стоял у бордюрного камня, поджидая Карсон.

В одной руке держал пакет из плотной белой бумаги, изо рта торчал ненадкусанный пончик, приобретенный в кафетерии по соседству. Майкл плюхнулся на пассажирское сиденье, свободной рукой захлопнул за собой дверцу.

— Что это выросло у тебя на губе? — спросила Карсон.

Вынув пончик изо рта, он держал его зубами, так что следов на нем практически не осталось, Майкл ответил: «Пончик с кленовым сиропом».

— Дай мне.

Майкл предложил ей пакет.

— Один в глазури, два в шоколаде. Выбирай.

Проигнорировав пакет, она вырвала пончик из руки Майкла.

— Я без ума от кленового сиропа.

Отхватив огромный кусок, энергично работая челюстями, она рванула седан с места.

— Я тоже без ума от кленового сиропа, — вздохнул Майкл.

Интонации его голоса подсказали Карсон, что ему хочется не только пончик. Но по определенным причинам, которые не ограничивались поддержанием профессиональных отношений между напарниками, она предпочла их не заметить.

— В глазури ничуть не хуже.

Пока Карсон сворачивала с авеню Ветеранов на Джефферсон-Париш, а потом на Орлинс-Париш, с тем чтобы попасть на бульвар Поншартрен и далее — к Городскому парку, Майкл рылся в бумажном пакете с таким видом, словно выбирает один из пончиков лишь в силу суровой необходимости.

Как она и думала, он достал пончик в шоколаде, а не в глазури, рекомендованный ею, откусил кусок, смял верх пакета.

Заметив, что Карсон проскочила на желтый свет за мгновение до того, как его сменил красный, пробурчал: «Не дави так сильно на педаль газа и помоги спасти планету. В моей церкви мы начинаем каждый рабочий день с медитации».

— Я не принадлежу к Церкви толстозадых детективов. А кроме того, мне позвонили. Этим утром они нашли номер шесть.

— Шесть? — Он вновь куснул шоколадный пончик. — Каким образом они узнали, что преступник тот же?

— Опять хирургия, как в остальных случаях.

— Печень? Почка? Ступни?

— Должно быть, у нее были красивые кисти. Они нашли ее в лагуне Городского парка с отрезанными кистями.

Глава 4

В Городской парк площадью в тысячу пятьсот акров люди приходили, чтобы покормить уток или отдохнуть под раскидистыми дубами, стволы которых покрывал серовато-зеленый бородатый мох. Им нравились ухоженные ботанические сады с фонтанами в стиле «арт-деко» и скульптурами. Дети любили построенный для них сказочный уголок, а особенно знаменитых деревянных летающих лошадей карусели.

Теперь же толпа собралась, чтобы понаблюдать за расследованием убийства в лагуне.

Как всегда, Карсон злили эти охочие до чужой смерти зеваки. Среди них были бабушки и подростки, бизнесмены с кейсами, небритые алкоголики, посасывающие дешевое вино из упрятанной в бумажный пакет бутылки, но всех их, похоже, объединял жгучий интерес к трупам.

Столетние дубы возвышались над зеленой водой, окаймленной камышами. Вдоль берегов лагуны тянулись мощеные дорожки, соединенные перекинутыми через водную гладь изящными арочными каменными пешеходными мостами. Некоторые зеваки даже не поленились залезть на деревья, чтобы лучше видеть происходящее на огороженной желтой лентой территории.

— Судя по всему, это не те люди, которых можно встретить в оперном театре, — заметил Майкл, когда он и Карсон прокладывали дорогу сквозь толпу. — Или на гонках грузовиков, если уж на то пошло.

В восемнадцатом и девятнадцатом веках эта территория пользовалась популярностью у вспыхивающих, как спичка, креолов, которые устраивали здесь дуэли. Они встречались после заката, при свете луны, и дрались на мечах до первой крови.

Нынче парк оставался открытым по ночам, но соперники не были одинаково вооружены и не придерживались кодекса чести. Хищники выслеживали дичь и обычно не боялись наказания: в наш век цивилизация, похоже, не могла найти на них управу.

И вот теперь полицейские в форме сдерживали зевак, любой из которых мог быть убийцей, пришедшим посмотреть, что проделывают с его жертвой. Далее желтая лента, протянутая от дуба к дубу, огораживала часть берега вместе с тропой для бега.

Майкла и Карсон знали и многие из присутствующих копов, и многие технические эксперты: кто-то относился к ним доброжелательно, кто-то завидовал, некоторые терпеть не могли. Карсон была самой молодой из детективов. Майкл был старше ее, но моложе остальных. За быстрое продвижение по службе приходилось платить.

Приходилось платить и за манеру одеваться, если она отличалась от традиционной. Приходилось платить, если ты работал так, словно верил, что делаешь важное дело и справедливость должна восторжествовать.

Поднырнув под желтую ленту, Карсон остановилась и оглядела огороженный участок. Женский труп плавал в мутной зеленой воде. Светлые волосы, как нимб, поблескивали в солнечных лучах яркого луизианского солнца, пробивающихся сквозь листву.

Руки женщины, торчащие из коротких рукавов платья, заканчивались повыше запястий. Кисти отсутствовали.

— Новый Орлеан, — вздохнул Майкл. — Романтика на берегу океана.

Ожидая указаний, технические эксперты еще не принялись за дело. Как и Карсон, они стояли у желтой ленты.

Карсон и Майклу, детективам, ведущим расследование, предстояло сформулировать план действий: определить схему поисков, объекты для фотографирования, возможные источники вещественных доказательств.

В этом вопросе Майкл обычно полагался на Карсон, которая интуитивно знала, как и что нужно делать. Чтобы подколоть напарницу, Майкл говорил, что у нее ведьмино чутье.

Карсон подошла к ближайшему полицейскому.

— Кто командует оцеплением?

— Нед Ломен.

— Где он?

— Вон там, за деревьями.

— Какого черта он топчется на месте преступления? — возмутилась она.

И тут же получила ответ: из-за дубов появились два детектива отдела расследования убийств, из «стариков»: Джонатан Харкер и Дуайт Фрай.

— Сладкая парочка, — простонал Майкл.

Хотя «старики» не могли его услышать, Харкер зыркнул на них, а Фрай помахал рукой.

— Только их тут и не хватало, — прошипела Карсон.

— Ты, как всегда, права, — согласился Майкл.

Она не двинулась им навстречу, наоборот, подождала, пока они подойдут.

И больше всего ей хотелось прострелить мерзавцам колени, чтобы в другой раз не топтались на месте преступления. Причем обойтись даже без предупредительного выстрела в воздух.

И Харкер, и Фрай самодовольно улыбались, направляясь к ней.

Неду Ломену, сержанту полиции, хватило ума избегать ее взгляда.

Карсон удалось взять злость под контроль.

— Это наше дело, так что не мешайте нам им заниматься.

— Мы были неподалеку, — ответил Фрай. — Услышали об убийстве по полицейской волне.

— И поспешили сюда, — предположила Карсон.

Фрай, дородный мужчина с маслеными глазами, весь лоснился, словно фамилию получил не по родителям, а в честь предпочитаемого им метода приготовления пищи.[6]

— О'Коннор, — усмехнулся он, — из всех знакомых мне ирландцев только общение с тобой не доставляет удовольствия.

В сложившейся ситуации, когда после одного странного убийства в течение нескольких недель произошло еще пять аналогичных, Карсон и ее напарник не могли оставаться единственными детективами, брошенными на это расследование.

Однако первое убийство досталось им, и до создания особой группы, а она всегда создавалась, если количество жертв продолжало расти, расследование возглавляли именно они.

Харкера отличала очень светлая кожа, которая по разным причинам легко становилась красной: от солнца, от зависти, от высказанных или воображаемых сомнений в его компетенции. Светлые волосы южное солнце практически выбелило, а с лица постоянно облазила кожа.

Мягкая улыбка не могла скрыть жесткости характера, зеркалом которому служили глаза, синие, как пламя над газовой горелкой, и твердые, как драгоценные камни.

— Нам пришлось действовать быстро, чтобы не упустить вещественные доказательства, — объяснил Харкер. — В этом климате тела разлагаются быстро.

— Только не сгорите на работе, — бросил Майкл. — Если хотите снова набрать хорошую форму, чаще заглядывайте в спортзал и активнее занимайтесь на тренажерах.

Карсон отвела Неда Ломена в сторону. Майкл присоединился к ним, когда она достала блокнот и сказала: «А теперь рассказывай, что произошло после того, как ты появился здесь».

— Послушайте, детективы, я знаю, что расследование ведете вы. Сказал об этом Фраю и Харкеру, но они козырнули своим статусом.

— Это не твоя вина, — заверила его Карсон. — Мне уже пора знать, что первыми к падали прилетают стервятники. Давай начнем.

Он посмотрел на часы.

— Звонок поступил в семь сорок две, то есть тридцать восемь минут назад. Джоггер[7] увидел тело. Когда я приехал, этот парень бежал на месте, чтобы не сбиваться с ритма.

В последнее время любители пробежек с мобильниками находили трупы куда чаще, чем другие категории городских жителей.

— Что же касается места, — продолжил Ломен, — то тело находится именно там, где джоггер его и обнаружил. Он не пытался вытащить покойницу на берег.

— Отрезанные кисти, — вздохнул Майкл. — Тот самый случай, когда установить личность убитой по отпечаткам пальцев не удастся.

— Жертва — блондинка, возможно, крашеная, судя по всему, белая. Можешь сказать о ней что-нибудь еще? — спросила Карсон Ломена.

— Нет. Я к ней не подходил, чтобы не уничтожить какие-либо улики, если вы об этом. Лица не видел, так что понятия не имею, сколько ей лет.

— Время, место… где это произошло? — спросила она Ломена. — Твое первое впечатление?

— Убийство. Не могла она отрезать себе кисти.

— Обе — нет, — согласился Майкл. — Только одну.

Глава 5

Улицы Нового Орлеана предлагали массу возможностей: женщины по ним ходили самые разные. Некоторые были писаными красавицами, но и в большинстве остальных не составляло труда найти что-нибудь привлекательное.

За годы поисков Рой Прибо еще не встретил женщину, которая полностью удовлетворяла всем его стандартам.

Он гордился тем, что во всем стремился к совершенству. Будь он Богом, создал бы более упорядоченный, более красивый мир.

При всемогущем Рое не было бы уродливых и даже невзрачных людей. Не было бы плесени. Не было бы тараканов или даже москитов. Не было бы неприятных запахов.

Под синим небом, которое он бы улучшать не стал, при жуткой влажности, которой он бы не допустил, Рой неспешно шагал по Риверуок, где в 1984 году проводилась Всемирная ярмарка. Теперь эта территория превратилась в торгово-развлекательный центр. Он охотился.

Три молодые женщины в полупрозрачных топах и коротких шортах прошли мимо. Все смеялись. Две внимательно оглядели Роя.

Он встретился с ними взглядом, смело оценивая достоинства фигур, и тут же вычеркнул из списка кандидаток.

Даже теперь, пусть поиски продолжались не один год, он оставался оптимистом. Где-то она была, его идеальная женщина, и он намеревался ее найти, пусть даже по частям.

Живя в обществе, находящемся во власти беспорядочных половых связей, Рой в свои тридцать восемь оставался девственником, чем очень даже гордился. Он берег себя. Для идеальной женщины. Для любви.

А пока он шлифовал собственное совершенство. Два часа в день отдавал физическим упражнениям. Полагая себя просвещенным человеком, ежедневно один час читал литературу, также час изучал какую-либо новую для себя дисциплину, еще час медитировал над великими загадками и важнейшими проблемами эпохи, в которую ему довелось жить.

Ел он только органическую пишу. Не покупал мяса с товарных ферм. Никакие загрязнители не попадали в его организм, ни пестициды, ни радиоактивные осадки. И уж конечно, он на пушечный выстрел не приближался к странным, генетически измененным веществам, которые входили в состав продуктов, полученных с использованием биоинженерных технологий.

Со временем, постоянно улучшая свою диету и тем самым доводя ее до совершенства, а также соответствующим образом настроив свой организм, он рассчитывал полностью избавиться от отходов его жизнедеятельности. Все, поступающее в организм, будет полностью перерабатываться в энергию, не оставляя ни мочи, ни фекалий.

Возможно, именно тогда он и сможет рассчитывать на встречу с идеальной женщиной. Он часто грезил о том, какой у них будет секс. Неистовый, как ядерная реакция.

Район Риверуок местным жителям нравился, но Рой подозревал, что на этот раз большую часть толпы составляли туристы, с учетом того, как часто они останавливались, чтобы поглазеть на уличных художников, тут же рисующих шаржи на всех желающих и известных артистов. Местные не покупали бы в таких количествах футболки с надписью «Новый Орлеан» на груди.

Подойдя к ярко-красному киоску, где продавалась сахарная вата. Рой внезапно почувствовал, как в нем закипела ярость. Запах нагретого сахара ощущался на значительном расстоянии от киоска.

Продавала сахарную вату молодая женщина, сидевшая на табуретке под красным зонтиком. Лет двадцати с небольшим, простенькая, полненькая, не вызывающая интереса.

Но ее глаза. Ее глаза.

Они сразу зачаровали Роя. Удивительные зеленовато-синие, бесценные драгоценные камни, невесть как оказавшиеся в дешевой оправе.

Кожа вокруг глаз пошла морщинками, когда она почувствовала его взгляд и улыбнулась.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Рой шагнул к киоску.

— Я бы хотел чего-нибудь сладкого.

— У меня есть только сахарная вата.

— Не только, — ответил он, хваля себя за собственную утонченность.

На ее лице отразилось недоумение.

Бедняжка. Она просто не могла понять, о чем он.

— Да, порцию сахарной ваты, пожалуйста.

Она взяла бумажный конус и начала накручивать на него сахарные нити, отчего запах горячего сахара заметно усилился.

— Как вас зовут? — спросил он.

Она замялась, смутилась, наконец ответила:

— Кэндейс.

— Девушка по имени Сладенькая[8] продает сладенькое? Это судьба или здоровое чувство юмора?

Она покраснела.

— Я предпочитаю Кэндейс. Слишком много негативных ассоциаций, если… полную женщину называть Кэнди.

— Да, вы, конечно, не манекенщица-анорексичка, но что с того? Красота бывает разная.

Кэндейс, очевидно, редко, а то и никогда не слышала таких добрых слов, особенно от столь привлекательного и желанного мужчины, как Рой Прибо.

Если эта женщина и думала о том дне, когда перестанет выделять отходы жизнедеятельности организма, то не могла не понять, что по пути к этой цели он продвинулся гораздо дальше, чем она.

— У вас прекрасные глаза, — продолжил он. — Удивительно прекрасные глаза. В такие глаза можно смотреть год за годом.

Кэндейс зарделась еще сильнее, но изумление настолько побороло застенчивость, что она решилась встретиться с Роем взглядом.

Рой понимал, что ни в коем случае нельзя брать ее штурмом. До сих пор ее только отвергали, и она могла заподозрить, что он хочет не приударить за ней, а выставить на посмешище.

— Как христианин, — объяснил он, хотя и не имел религиозных пристрастий, — я верю, что Бог сделал каждого хоть в чем-то, но прекрасным, и наша задача — распознать эту красоту. Ваши глаза… они совершенны. Они — окна вашей души.

Положив порцию сахарной ваты на прилавок, она отвела взор, словно сочла за грех позволить ему слишком долго ими любоваться.

— Я не ходила в церковь шесть лет, с тех пор, как скончалась моя мать.

— Как печально это слышать. Должно быть, она умерла совсем молодой.

— Рак, — призналась Кэндейс. — Я так разозлилась. Но теперь… мне недостает церкви.

— Мы можем как-нибудь сходить в церковь вместе, а потом выпить кофе.

Она вновь рискнула вскинуть на него глаза.

— Почему?

— Почему нет?

— Дело в том… Вы такой…

Вот тут он изобразил застенчивость, отвел взгляд.

— Не вашего круга? Я знаю, некоторым людям я кажусь пустышкой…

— Нет, пожалуйста, я хотела сказать не это. — Но Кэндейс не смогла заставить себя озвучить свои мысли на этот счет.

Рой достал из кармана маленький блокнот, что-то написал на листке, вырвал его, протянул девушке.

— Тут мои имя и фамилия, Рой Дарнелл, и номер сотового телефона. Может, вы передумаете.

— Я практически никуда… ни с кем не хожу. — Кэндейс, не отрываясь, смотрела на листок.

Милое, застенчивое существо.

— Я понимаю. Со мной та же история. Для нынешних женщин я слишком старомоден. Они такие… смелые. Смущают меня.

Когда он попытался заплатить за сахарную вату, она никак не хотела брать с него деньги. Но он настоял.

Ушел, вроде бы прикладываясь к лакомству, чувствуя на себе взгляд девушки. Как только красный киоск скрылся из виду, выбросил вату в мусорный бак.

Сев на залитую лучами яркого солнца скамью, Рой сверился с последней страницей блокнота, которую занимал список. Потратив массу усилий здесь, в Новом Орлеане, а ранее — в других городах, он только вчера вычеркнул из списка предпоследний пункт: кисти.

Теперь поставил знак вопроса около последнего, надеясь, что скоро удастся вычеркнуть и его: глаза?

Глава 6

Он — ребенок «Милосердия», в «Милосердии» рожденный и в «Милосердии» выросший.

В своей комнате без единого окна он сидит за столом, одну за другой заполняет страницы толстой книги кроссвордов. Ему не приходится задумываться над ответами. Ответы приходят к нему мгновенно, и он заполняет чернильными буквами пустые клеточки, никогда не допуская ошибки.

Его зовут Рэндол Шестой, потому что пять мужчин по имени Рэндол ушли в этот мир до него. Если бы ему тоже предстояло уйти в мир, вместо номера ему дали бы фамилию.

В резервуаре сотворения, прежде чем у него появилось сознание, он получил образование методом прямой информационной загрузки мозга. И после появления на свет продолжал учиться во время сессий наркотического сна.

Он знает природу и человечество до мелочей, знает, как выглядят, пахнут и звучат места, где никогда не был. И однако его мир — четыре стены одной-единственной комнаты.

Персонал «Милосердия» называет это пространство его помещением для постоя. Таким термином определялись комнаты, которые при прохождении через деревню военной части использовали в крестьянских домах для размещения солдат.

В войне против человечества (пока тайной, но со временем ей предстояло перейти в открытую стадию) он — восемнадцатилетний юноша, который ожил четыре месяца назад.

Внешне он выглядит на восемнадцать лет, но знаний у него больше, чем у многих седовласых ученых.

Физически он в полном порядке. Интеллектуально далеко обошел большинство.

А вот эмоционально с ним что-то не так.

Он не любит думать о своей комнате как о помещении для постоя. Он воспринимает ее как камеру.

И при этом он сам — собственная тюрьма. В основном живет внутри себя. Говорит мало. Стремится в мир вне камеры, вне его самого и ужасно боится этого мира.

Большую часть дня проводит за кроссвордами, заполняя буквами клеточки вертикальных и горизонтальных строк. Мир за стенами его апартаментов влечет, но мир этот такой… беспорядочный, хаотичный. Он чувствует, как окружающий мир давит, давит на стены, и, только сосредоточившись на кроссвордах, только устанавливая порядок в пустых строчках, заполняя их абсолютно правильными буквами, ему удается останавливать вторжение беспорядка в его камеру.

В последнее время у него появилась вот какая мысль: он боится окружающего мира, потому что Отец запрограммировал эту боязнь. От Отца он, в конце концов, получил и образование, и саму жизнь.

Такой расклад сбивает его с толку. Он не может понять, почему Отец создал его таким… дисфункциональным. Отец же во всем стремится к совершенству.

Одно только дает ему надежду. В окружающем мире, не так уж и далеко, в Новом Орлеане, есть человек, такой же, как он. Не одно из созданий Отца, но в остальном такой же.

Рэндол Шестой не одинок. Если бы он смог встретиться с себе подобным, то сумел бы лучше понять себя… и обрести свободу.

Глава 7

Воздух, разгоняемый лопастями вентилятора, шелестел документами, прижатыми различными тяжелыми предметами к столу Карсон. За окнами оранжевый цвет заката сменился малиновым, потом пурпурным.

Майкл сидел за своим столом, стоявшим рядом, в том же отделе расследования убийств, и, как и она, занимался бумажной работой. Она знала, что он готов в любой момент поставить точку, но обычно предоставлял ей право подводить черту под рабочим днем.

— Ты в последнее время проверял нашу ячейку с заключениями медэкспертов? — спросила она.

— Десять минут назад, — напомнил ей Майкл. — Если пошлешь меня еще раз, я намерен съесть гриб, от которого уменьшаются в росте, и оставаться в ячейке до того момента, как туда положат очередное заключение.

— Нам уже давно должны были принести предварительное заключение по этой утопленнице, — пожаловалась она.

— А я должен был родиться богатым. Так что прикинь, что к чему.

Она рассматривала фотографии трупов, сделанные на том месте, где их обнаружили, Майкл наблюдал.

Первую жертву, молодую медицинскую сестру, звали ее Шелли Джастин, убили неизвестно где, а тело бросили на берегу канала Лондонской улицы. Анализы показали присутствие в крови хлороформа.

После того, как убийца «вырубил» девушку хлороформом, он убил ее ударом ножа в сердце. Потом аккуратно отрезал уши. Анализы не выявили повышенного уровня эндорфина в крови, то есть уши отрезали уже у трупа. Будь она жива, боль и ужас оставили бы гормональный след.

Вторую жертву, Мэг Савиль, туристку из Айдахо, также «вырубили» хлороформом и зарезали в бессознательном состоянии. Хирург, как пресса окрестила серийного убийцу, аккуратно отпилил ступни Савиль.

— Если бы он всегда брал только ступни, — заметил Майкл, — мы бы знали, что он врач-ортопед, специализирующийся на лечении заболеваний стоп, и уже нашли бы его.

Карсон вытащила из стопки и положила наверх следующую фотографию.

Первые две жертвы были женщинами, однако ни Шелли Джастин, ни Мэг Савиль не подверглись сексуальному насилию.

Третьей жертвой, мужчиной, убийца доказал, что он не отдает предпочтение одному из полов. Тело Бредфорда Уолдена, молодого бармена из Алжиерса, городского района на другом берегу реки, нашли с аккуратно вырезанной почкой.

Столь неожиданный переход, от наружных частей тела к внутренним органам, страсть к коллекционированию ушей и стоп, уступившая место страсти к коллекционированию почек, вызывали недоумение и определенные вопросы.

В крови также обнаружились следы хлороформа, но на этот раз анализы показали, что во время операции по удалению почки Уолден был жив и в сознании. Действие хлороформа закончилось слишком рано? Или убийца сознательно позволил человеку прийти в себя? В любом случае Уолден умер в агонии, со ртом, набитым тряпками, которые заглушили его крики.

Четвертую жертву, Кэролайн Бофор, студентку университета Лойолы, нашли с отрезанными ногами. Ее торс сидел на скамье троллейбусной остановки в Садовом районе. В момент смерти она была без сознания: хлороформ продолжал действовать.

Для пятой жертвы Хирург анестетика пожалел. Вновь он убил мужчину, Альфонса Шатери, владельца химчистки. Он вырезал у него печень, когда тот был жив и находился в сознании: никаких следов хлороформа.

И вот утреннее тело из лагуны Городского парка, без кистей.

Четыре женщины, двое мужчин. Четыре жертвы «вырублены» хлороформом, одна — нет, заключение по шестой задерживается. У каждой жертвы отсутствует какая-то часть тела. Первых трех женщин резали мертвыми, обоих мужчин — живыми и в сознании.

Судя по всему, друг друга жертвы не знали. Пока что не удалось найти и общих знакомых.

— Он не любит смотреть на страдания женщин, но совершенно равнодушен к мучениям мужчин, — заметила Карсон, причем не в первый раз.

— Может, убийца — женщина, а потому более симпатизирует себе подобным, — высказал Майкл свежую мысль.

— Да, конечно, и как много женщин среди серийных убийц?

— Несколько было, — ответил он. — Но я с гордостью могу заявить, что абсолютное большинство маньяков — мужчины.

— Есть ли фундаментальное различие между отрезанием частей женского тела и вырезанием внутренних органов мужчин? — Карсон, похоже, рассуждала вслух.

— Мы уже рассматривали эту версию. Два серийных убийцы, коллекционирующие части человеческого тела в одном городе в один и тот же (три недели) временной период? «Логично ли такое совпадение, мистер Спок?» — «Совпадение, Джим,[9] это всего лишь слово, используемое суеверными людьми для описания сложных событий, которые на самом деле есть математически неизбежные следствия исходной причины».

Благодаря Майклу работа эта становилась не такой уж и страшной, даже терпимой, но иногда ей хотелось ткнуть его в ребра. Сильно.

— И что это должно означать?

Он пожал плечами.

— Никогда не понимал Спока.

Внезапно возникнув рядом, словно дьявол из пентаграммы, Харкер положил конверт на стол Карсон.

— Отчет медэксперта по утопленнице. По ошибке сунули в мою ячейку.

Карсон не хотелось цапаться с Харкером, но она не могла оставить без внимания столь наглое вмешательство в проводимое ею расследование.

— Еще раз наступишь мне на мозоль, и я подам рапорт начальнику отдела.

— Я так испугался. — Красное лицо Харкера блестело от пота. — Личность утопленницы не установлена, но уже ясно, что ее усыпили хлороформом, увезли в какое-то тихое место, убили ударом стилета в сердце, после чего отрезали кисти.

Поскольку Харкер остался на месте, сверкая свежим загаром, Майкл, конечно же, спросил: «И?..»

— Вы проверяли всех, кто имеет прямой доступ к хлороформу. Ученых, экспериментирующих на животных, сотрудников компаний, поставляющих медицинские препараты… Но в Интернете есть два сайта, которые объясняют, как изготовить хлороформ в раковине из обычных компонентов, продающихся в супермаркете. Я лишь говорю, что это дело не укладывается в наши стандарты. Вы столкнулись с чем-то новеньким. Чтобы остановить этого парня, вам придется побывать в странных местах, спуститься на один уровень ниже ада.

Харкер развернулся и зашагал к двери.

Майкл и Карсон проводили его взглядом. Потом Майкл повернулся к напарнице.

— И что все это значит? Наше расследование вызывает у него жгучий интерес.

— Когда-то он был хорошим копом. Может, что-то в нем и осталось.

Майкл покачал головой.

— Говнюком он мне нравился больше.

Глава 8

Дукалион вышел из сумерек, переходящих в ночь, слишком тепло одетый для такой погоды. Этот район не шел ни в какое сравнение с великолепием Французского квартала. Не вызывающие доверия бары, ломбарды, магазины, где продавали спиртное и приспособления для производства наркотиков.

Когда-то роскошный кинотеатр, с годами «Люкс» превратился в обшарпанную реликвию, где показывали только старые фильмы. На рекламном табло, занимающем немалую часть фасада, неровно вывешенные пластиковые буквы информировали о текущем репертуаре:

«С ЧЕТВЕРГА ПО СУББОТУ

ФИЛЬМ ДОНА САЙДЖЕЛА

„ВТОРЖЕНИЕ ПОХИТИТЕЛЕЙ ТЕЛ.

АД ДЛЯ ГЕРОЕВ“»

Табло не подсвечивалось, кинотеатр закрылся то ли на ночь, то ли навсегда.

Поскольку горели далеко не все уличные фонари, Дукалион смог добраться до «Люкса», не выходя из тени.

Понятное дело, направился он не к парадной двери. Уже более двух столетий он пользовался черным ходом или прибегал к более экзотическим способам проникновения в помещение.

За кинотеатром над дверью черного хода горела маленькая, тусклая лампочка, забранная в защитный сетчатый кожух. Конечно же, она не освещала и малой части узкого, грязного проулка.

Дверь, с которой отшелушивались многочисленные слои краски, была прочно вделана в каменную стену. Дукалион присмотрелся к замку… и решил воспользоваться звонком.

Нажал на кнопку. Сквозь дверь донеслось громкое дребезжание. Так что в тишине кинотеатра звуки эти громкостью не уступали пожарной сирене.

Через несколько секунд послышались тяжелые шаги. Дукалион почувствовал, что на него смотрят. Точнее, смотрят на монитор, куда выводилась «картинка» камеры слежения.

Заскрежетал замок, дверь открылась. Дукалион увидел толстяка с круглым добрым лицом и веселыми глазами. При росте в пять футов и семь дюймов он весил никак не меньше трехсот фунтов, то есть в два раза больше, чем следовало.

— Ты — Желе Биггс? — спросил Дукалион.

— Разве не похож?

— Недостаточно толстый.

— Когда я был звездой шоу «Десять в одном», весил в два раза больше. Теперь вот наполовину усох.

— Бен посылал за мной. Я — Дукалион.

— Да, я так и понял. В прежние времена такое лицо, как у тебя, было золотой жилой для карнавального шоу.

— Там была работа для нас обоих.

Биггс отступил в сторону, знаком предложив Дукалиону войти.

— Бен много рассказывал о тебе. О татуировке не упоминал.

— Она новая.

— Татуировки сейчас в моде, — заметил Желе Биггс.

Переступив порог, Дукалион попал в просторный, но убогий холл.

— Я всегда следил за модой, — сухо ответил он.

* * *

Та часть «Люкса», что находилась позади большого экрана, представляла собой лабиринт коридоров, кладовок и комнат, в которые не мог бы попасть ни один зритель. Тяжело дыша, обильно потея, Желе шел мимо коробок, тронутых плесенью картонных ящиков, афиш, развешанных по стенам, и рекламных щитов старых фильмов.

— Бен написал на конверте семь фамилий, — прервал молчание Дукалион.

— Однажды ты упомянул монастырь Ромбук, вот он и решил, что ты можешь быть там, но не знал, какой ты пользуешься фамилией.

— Не следовало ему рассказывать кому-либо о моих фамилиях.

— Если я и знаю твои вымышленные фамилии, это не означает, что своими чарами смогу подчинить тебя себе.

Они прибыли к двери, покрытой толстенным слоем зеленой краски. Биггс открыл ее, включил свет, взмахом руки предложил Дукалиону войти первым.

За дверью находилась уютная, пусть и без единого окна квартира. Маленькая кухня примыкала к комнате, которая одновременно служила и спальней, и гостиной. Бен любил книги, так что две стены занимали уставленные ими стеллажи.

— Ты унаследовал хорошее гнездышко, — добавил Желе.

Ключевое слово ударило Дукалиона, как хлыстом.

— Унаследовал? Ты это о чем? Где Бен?

На лице Желе отразилось удивление.

— Ты не получил моего письма?

— Только от него.

Желе сел на один из хромированных, с красной виниловой обивкой стульев, что стояли у обеденного стола.

— На Бена напали грабители.

Мир — океан боли. Дукалион почувствовал, как в нем знакомой волной поднимается злость.

— Это не лучшая часть города, и меняется она только к худшему, — продолжил Биггс. — Бен купил «Люкс», когда ушел из карнавальных шоу. Тогда казалось, что район этот пойдет в гору. Не пошел. В наши дни продать кинотеатр за хорошую цену не получалось, вот Бен и решил выждать.

— Как это случилось? — спросил Дукалион.

— Ножевые ранения. Больше двадцати.

Злость, давно подавляемая злость грозила захлестнуть его. Когда-то злость была основой его существования, теперь — нет.

Если бы он дал злости волю, она превратилась бы в ярость и сожрала его. Десятилетия он держал этого джинна в бутылке, с плотно забитой пробкой, не сейчас Дукалиону очень уж хотелось дать ему свободу.

А потом… что? Он снова станет монстром? Толпы будут преследовать его, с факелами, вилами, ружьями, гнаться, гнаться, гнаться за ним, как гончие, чтобы разорвать на куски.

— Для всех нас он был вторым отцом, — вздохнул Желе Биггс. — Лучшего босса карнавального шоу я не знал.

За последние два столетия Бен Джонас был одним из немногих, кому Дукалион рассказал о себе всю правду, одним из тех, кому он полностью доверял.

— Его убили после того, как он связался со мной.

Биггс нахмурился.

— Ты говоришь так, будто одно связано с другим.

— Убийцу не нашли?

— Нет. Это обычное дело. Письмо тебе, нападение грабителей — всего лишь совпадения.

Дукалион наконец-то поставил чемодан на пол.

— Совпадений не бывает.

Желе Биггс, сидя на стуле у обеденного стола, поднял голову и встретился с Дукалионом взглядом. Без слов оба поняли, что, помимо общей работы в карнавальных шоу, они разделяют и взгляд на мир, который не просто создан с какой-то целью, но и полон загадок.

Толстяк махнул рукой в сторону кухни.

— Помимо кинотеатра, Бен оставил тебе шестьдесят тысяч наличными. Они в морозильнике.

Дукалион какое-то время обдумывал его слова.

— Он редко кому доверял.

Желе пожал плечами:

— Зачем мне деньги при такой роскошной внешности?

Глава 9

Она была молодой, бедной, неопытной. Никогда раньше не делала маникюр, вот Рой Прибо и предложил поухаживать за ее ногтями.

— Я сам делаю себе маникюр. Маникюр может быть эротичным, знаешь ли. Дай мне шанс. Увидишь сама.

Рой жил в большой квартире, которая занимала половину чердака старого, реконструированного дома в Складском районе. Многие здания в этом районе города превратились в жилые дома, квартиры в которых стоили очень и очень дорого. Но очень нравились художникам и артистам.

Нижний этаж занимала компания по сборке компьютеров и типография. Предприятия эти и Рой Прибо существовали в разных вселенных; он не касался их дел, они — его.

Ему требовалось уединение, особенно когда он приводил новую и особенную женщину на свой чердак. Эту звали Элизабет Лавенца.

Странно, конечно, предлагать на первом свидании (впрочем, и на десятом тоже) сделать маникюр, но Элизабет он уговорил. Знал, как современная женщина отреагирует на мужчину, понимающего ее маленькие радости.

Сначала за кухонным столом он попросил Элизабет окунуть кончики пальцев в ванночку с теплым маслом для смягчения как ногтей, так и кутикул, надногтевых пластинок.

Большинству женщин нравились мужчины, которые получали удовольствие, балуя их, и юная Элизабет в этом не составляла исключения.

Помимо обходительности и желания побаловать свою пассию, Рой был кладезем забавных историй, так что девушка смеялась и смеялась. И так мило. Бедняжка, у нее не было ни единого шанса на спасение.

Когда кончики пальцев достаточно размякли в масле, он вытер их мягким полотенцем.

Используя натуральную, не содержащую ацетона жидкость для снятия лака, убрал с ногтей красный цвет. Потом корундовой пилкой превратил свободный торец каждого ногтя в идеальный полукруг.

И только-только начал заниматься кутикулами, когда ему помешали: зазвонил его особый мобильник, и он знал, что это Кэндейс. Он сидит, охмуряет Элизабет, а тут звонит другая женщина его жизни.

Извинившись, он поспешил в столовую, где оставил мобильник на столе.

— Алле?

— Мистер Дарнелл?

— Я узнаю этот чарующий голос, — тихо ответил он, перемещаясь в гостиную, подальше от Элизабет. — Уж не Кэндейс ли это?

Продавщица сахарной ваты нервно рассмеялась.

— Мы обменялись лишь несколькими словами. Как вы могли узнать мой голос?

— Разве вы не узнали мой? — Он стоял у высокого окна, спиной к кухне.

Он буквально почувствовал, как кровь бросилась в лицо Кэндейс, когда та отвечала: «Да, узнала».

— Я так рад, что вы позвонили, — проворковал он.

— Ну, я подумала… — застенчиво начала она. — Может, кофе?

— Обязательно. Только скажите, где и когда?

Он надеялся, что она не собирается встретиться с ним прямо сейчас. Элизабет ждала, и ему нравилось делать ей маникюр.

— Завтра вечером? — предложила Кэндейс. — После восьми покупателей практически нет.

— Встретимся у красного лотка. Вы узнаете меня по широкой улыбке.

Непривычная к ухаживаниям, она запнулась, прежде чем ответить:

— И… наверное, вы узнаете меня по глазам.

— Будьте уверены, — ответил он. — Такие глаза не забываются.

Рой отключил связь. Мобильник был зарегистрирован не на его фамилию. По привычке он стер с него отпечатки пальцев, бросил на диван.

В его современной, аскетичной квартире мебели было по минимуму. А чем он гордился, так это тренажерами. Стены были украшены репродукциями — анатомическими набросками Леонардо да Винчи — поиск гением идеала человеческого тела.

Вернувшись за кухонный стол к Элизабет, Рой пояснил: «Моя сестра. Мы говорим очень часто. Самый близкий мне человек».

Завершив маникюр, он покрыл идеальные кисти Элизабет смесью миндального масла, морской соли и лавандовой эссенции (сам изобрел этот состав), втер в ладони, тыльные стороны ладоней, пальцы, костяшки пальцев.

Наконец вымыл каждую кисть, завернул в чистую белую бумагу и запечатал в пластиковый пакет. Убрал пакет в морозильник со словами: «Я так рад, что ты решила остаться у меня, Элизабет».

Его не смущало, что говорил он с отрезанными кистями Элизабет. Кисти были ее квинтэссенцией. О других частях Элизабет или с ними говорить ему не хотелось. Именно кисти и были для него Элизабет.

Глава 10

«Люкс» построили в стиле «арт-деко», и в дни своего расцвета кинотеатр был достойной оправой фильмов с Уильямом Пауэллом и Мирной Лой, Хэмфри Богартом, Ингрид Бергман. Но со временем великолепие кинотеатра заметно поблекло вместе с осыпающейся штукатуркой.

Дукалион вслед за Желе Биггсом спустился в зал, и они пошли по центральному проходу между рядами пыльных, просиженных кресел.

— Чертовы «ди-ви-ди» свели на нет бизнес кинотеатров, специализирующихся на показе старых фильмов, — пожаловался Желе. — Так что планы Бена на спокойную старость не оправдались.

— На рекламном табло указано, что кинотеатр открыт с четверга по воскресенье.

— После смерти Бена уже нет. В принципе, любителей посмотреть старый фильм в кинотеатре еще достаточно много. Но зачастую наши расходы превышали выручку. Я не хотел брать на себя ответственность после того, как владельцем стал ты.

Дукалион посмотрел на экран. Красный с золотом занавес покрывала пыль, кое-где виднелась и плесень.

— Значит… ты ушел из карнавального шоу вместе с Беном?

— Когда шоу уродов стало терять популярность, Бен назначил меня менеджером кинотеатра. Моя квартира тоже здесь. Надеюсь, ничего не изменится… при условии, что ты хочешь, чтобы кинотеатр работал.

Дукалион указал на лежащий на полу четвертак.

— Найденные деньги — это всегда знак.

— Знак чего?

Дукалион наклонился, поднял монету.

— Орел — ты безработный. Решка — ты безработный.

— Не нравится мне такой расклад.

Дукалион подбросил четвертак, поймал на лету. Когда разжал пальцы, монета исчезла.

— Не орел и не решка. Точно знак, как думаешь?

Вместо облегчения, все-таки он сохранил и работу, и крышу над головой, на лице Желе отразилась тревога.

— Мне снился сон о фокуснике. У него был странный дар.

— Это всего лишь фокус.

— Я, возможно, в каком-то смысле экстрасенс. Иной раз мои сны сбываются.

Дукалион мог бы сказать то же самое про себя, но промолчал, ожидая продолжения.

Желе посмотрел на заплесневевший занавес, на истертый ковер, лепной потолок. Куда угодно, только не на Дукалиона.

— Бен кое-что мне о тебе рассказывал. Такое, чего вроде бы не может быть, — наконец он встретился с Дукалионом взглядом. — У тебя действительно два сердца?

Дукалион предпочел оставить вопрос без ответа.

— В моем сне у фокусника было два сердца… и в каждое его ударили ножом.

Хлопанье крыльев привлекло внимание Дукалиона.

— Вчера в кинотеатр залетела птица. Судя по всему, голубь. Не смог ее выгнать.

Дукалион проследил за полетом попавшей в западню птицы. Он знал, что она чувствует.

Глава 11

Вдоль улицы, на которой жила Карсон, росли деревья, а ее неприметный дом отличала разве что веранда, охватывающая его с трех сторон.

Она припарковалась у тротуара, потому что в гараже лежали вещи родителей, рассортировать которые у нее не находилось времени.

По пути к двери кухни остановилась под большим дубом, задрапированным бородатым мхом. Работа ожесточала ее, завязывала узлом, а Арни требовалась мягкая, нежная сестра. Иногда она не успевала стравить давление за время, уходившее на путь от автомобиля до дома, вот и останавливалась под дубом на минутку-другую.

Но в эту душную, влажную ночь, напоенную ароматом жасмина, Карсон обнаружила, что не может перейти в домашний режим. Нервы напоминали туго натянутые струны, мысли о работе не выходили из головы. А аромат жасмина, чего не случалось раньше, напоминал ей запах крови.

Последние и столь жестокие убийства произошли в очень уж короткий промежуток времени, и она не могла отстраниться от них, даже приехав домой. В обычных обстоятельствах она на семьдесят процентов была копом, на тридцать — женщиной и сестрой; теперь же оставалась копом двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Когда Карсон вошла на кухню, Викки Чу как раз загрузила стиральную машину и включила ее.

— Я тут начудила, — призналась она.

— Только не говори мне, что положила грязное белье в посудомоечную машину.

— Хуже. Со стейком дала ему морковь и зеленый горошек.

— Никогда не клади оранжевое и зеленое на одну тарелку.

Викки вздохнула.

— Я знаю, насчет еды у него больше правил, чем у кошерных евреев и вегетарианцев, вместе взятых.

На жалованье копа Карсон не могла бы нанять человека, который постоянно находился бы при ее брате-аутисте. Викки работала за стол и кров… из чувства благодарности.

Когда сестру Викки, Лиан, вместе с ее бойфрендом и двумя другими парнями обвинили в покушении на убийство, улики обещали ей обвинительный приговор, хотя вины за ней не было. В процессе расследования Карсон отправила мужчин за решетку, но доказала невиновность Лиан.

Викки распечатывала врачам надиктованные ими кассеты, поэтому могла работать дома в удобное для себя время. Если бы Арни требовал больше внимания, с работой у нее могло бы и не получаться, но мальчик не доставлял никаких хлопот.

Овдовев в сорок, теперь, в сорок пять, Викки оставалась азиатской красавицей, умной, миниатюрной и одинокой. Она не собиралась до конца своих дней прозябать в одиночестве. Рассчитывала, что со временем у нее появится новый мужчина, и жизнь круто переменится.

Карсон относилась к такой возможности философски: будь что будет, а пока игнорировала подобный вариант развития событий.

— Если не считать объединения оранжевого и зеленого, как прошел день? — спросила она.

— Он полностью зациклен на замке. Иногда это его успокаивает, но, случается… — Викки нахмурилась. — Чего он боится?

— Не знаю. Возможно… жизни.

* * *

Убрав стену и соединив две спальни на втором этаже в одну, Карсон выделила Арни самую большую комнату в доме. Полагала, что поступила по справедливости, потому что состояние Арни отрезало его от остального мира.

Его кровать и тумбочка стояли в углу. Телевизор поставили на столик на колесиках. Иногда Арни смотрел мультфильмы на «ди-ви-ди», одни и те же, снова и снова.

Остальную часть комнаты занимал замок. Четыре низких, прочных стола сформировали площадку размером двенадцать на восемь футов. На столах из конструктора «Лего» и возводилось архитектурное чудо. Редко кто из двенадцатилетних мальчиков мог строить модель замка без подробного плана, но Арни сотворил шедевр: стены и равелины, валы и парапеты, башни, казармы, часовня, оружейные склады, затейливо украшенные здания внутри крепостных стен.

Замок Арни строил уже несколько недель, в полном молчании. Часто разбирал уже законченные строения, чтобы возвести на их месте другие, более совершенные.

Строил он главным образом стоя, ходил вокруг сдвинутых столов или залезал в дыру по их центру, прорезанную для того, чтобы он мог возводить замок изнутри, но иногда, как теперь, сидел на табуретке на колесиках. Карсон подкатила к «стройплощадке» вторую табуретку и села, наблюдая за братом.

С такой внешностью: темные волосы, синие глаза — он бы наверняка занял в этом мире достойное место, если б, увы, не был аутистом.

В моменты полного сосредоточения на строительстве Арни не терпел чьего-либо присутствия в непосредственной близости от него. Если б Карсон придвинулась к нему ближе чем на четыре или пять футов, он бы занервничал.

Увлеченный тем или иным проектом, он мог проводить в молчании целые дни, издавая разве что возмущенные бессловесные крики, если кто-то пытался прервать его работу или вторгнуться в окружающее пространство.

Карсон и Арни разделяло более восемнадцати лет. Он родился в тот год, когда она покинула родительский дом. Даже если бы он не страдал аутизмом, они не могли бы быть так же близки, как большинство братьев и сестер, потому что не было у них практически ничего общего.

Вскоре после смерти родителей, произошло это четырьмя годами раньше, Карсон оформила опекунство над братом. С тех пор он всегда был при ней.

По причинам, объяснить которые она бы, пожалуй, и не смогла, Карсон привязалась к этому милому, отрезанному от остального мира ребенку. Она не думала, что смогла бы любить его больше, будь он ей сыном, а не братом.

Карсон надеялась, что когда-нибудь наука совершит прорыв в лечении аутизма вообще или хотя бы в конкретном случае, у Арни. Но она знала, что до реализации таких надежд еще очень и очень далеко.

Сидя на табуретке, она оглядывала последние изменения, которые он внес в конструкцию наружной стены. Укрепил ее контрфорсами и удвоил число лестниц, по которым защитники замка могли подняться к галереям за парапетной стенкой с бойницами.

В последнее время страхи Арни вроде бы усилились. Карсон не могла отделаться от мысли, что он чувствует надвигающуюся беду и хочет приготовиться к отпору. Арни не мог построить настоящий замок, вот и искал убежища в игрушечной крепости.

Глава 12

Рэндол Шестой заполняет две колонки, еще остававшиеся пустыми, «СФИНКС» и «КСЕНОФОБИЯ», заканчивая тем самым последний в книге кроссворд.

Его ждут другие сборники кроссвордов. Но, завершив текущий, он более не боится беспорядка окружающего мира. На какое-то время он защищен от этого беспорядка.

На какое-то время, но не навсегда. Хаос давит на стены. И вскоре ему придется заполнять большее количество пустых клеточек нужными буквами, чтобы не позволить хаосу ворваться в принадлежащую ему комнату.

Но сейчас он в безопасности, а потому встает из-за письменного стола, садится на край кровати и нажимает кнопку вызова на прикроватной тумбочке. Так он просит принести ленч.

Пищу ему подают не в четко оговоренные часы, потому что он не может есть, если поглощен кроссвордами. Он скорее позволит еде остынуть, чем прервет важную работу по заполнению пустых клеточек.

Мужчина в белом приносит поднос и ставит его на письменный стол. В присутствии этого человека Рэндол Шестой сидит, опустив голову. Так можно избежать и разговора, и прямого визуального контакта.

Любое слово, которое он произносит, обращаясь к другому человеку, размывает созданную им защитную стену.

Оставшись один, Рэндол Шестой ест ленч. Очень аккуратно.

Еда белая и зеленая, как он и любит. Порезанная ломтиками грудка индейки в сливочном соусе, картофельное пюре, белый хлеб, зеленый горошек, зеленая фасоль. На десерт — ванильное мороженое.

Поев, он решается открыть дверь в коридор и выставить поднос. Потом закрывает дверь и вновь ощущает себя в полной безопасности.

Садится на край кровати и выдвигает ящик тумбочки. В ящике лежат несколько журналов.

Отец поощряет знакомство с окружающим миром Рэндола Шестого, получившего образование путем прямой информационной загрузки мозга. Хочет, чтобы тот был в курсе текущих событий и узнавал о них, читая периодику, журналы и газеты.

Газеты Рэндол Шестой терпеть не может. Они неудобные. Тетрадки путаются, страницы выпадают.

А самое ужасное — типографская краска. Она переходит на его руки, словно грязный беспорядок окружающего мира.

Он может смыть краску мылом и горячей водой, но, конечно же, ее частички попадают в поры и через них проникают в кровь. То есть газета — загрязнитель, заражающий его мировым беспорядком.

В одном из журналов, лежащих в ящике тумбочки, хранится заметка из местной газеты, которую он вырвал три месяца назад. Заметка эта — маяк надежды.

В заметке идет речь о местной организации, занимающейся сбором средств на проведение исследований, цель которых — излечение аутизма.

Если исходить из строгого определения этого состояния, Рэндола Шестого нельзя назвать аутистом. Но его взаимоотношения с окружающим миром, по большому счету, точно такие же, как у аутистов.

Поскольку Отец настоятельно убеждает его лучше познавать себя, что является первым этапом излечения болезни, Рэндол читает книги по этой теме. Книги эти не дают ему того умиротворения, какое он находит в кроссвордах.

В первый месяц своей жизни, еще не очень-то понимая, что с ним не так, когда он мог брать в руки газеты, Рэндол прочитал о местной благотворительной организации, занимающейся сбором средств для лечения аутизма, и сразу понял, что речь идет о таких, как он. Осознал, что он не одинок.

Что более важно, увидел фотографию другого человека, такого же, как он: двенадцатилетнего мальчика, сфотографированного с его сестрой, сотрудницей полиции Нового Орлеана.

На фотоснимке мальчик смотрит не в камеру, а в сторону. Рэндол Шестой понимает, что тот избегает прямого визуального контакта.

Невероятно, но мальчик улыбается. И выглядит счастливым.

Рэндол Шестой никогда не был счастливым за те четыре месяца, которые прошли после его появления из резервуара сотворения в возрасте восемнадцати лет. Ни разу. Ни на секунду. Случается, что он чувствует себя в безопасности, но счастливым — никогда.

Бывает, что он часами сидит и смотрит на газетную вырезку.

Мальчик на фотографии — Арни О'Коннор. Он улыбается.

Может, Арни счастлив не всю жизнь, но иногда он точно бывает счастлив.

Арни обладает знанием, которое необходимо Рэндолу. Необходимо настолько, что ночами он лежит без сна, раздумывая над тем, как это знание добыть.

Арни в этом городе, так близко. Но, если исходить из практических соображений, недосягаем.

За четыре месяца своей жизни Рэндол Шестой ни разу не покидал стен «Милосердия». Для него огромное потрясение — путешествие на другой этаж этого же здания, где его лечат.

А уж другой район Нового Орлеана для него что лунный кратер. Арни живет со своим секретом, и выведать его у этого мальчика нет никакой возможности.

Если бы Рэндол сумел добраться до мальчика, то узнал бы секрет счастья. Возможно, Арни не захотел бы им поделиться. Рэндола это не смущало. Рэндол вызнает у него этот рецепт. Рэндол вызнает.

В отличие от подавляющего большинства аутистов Рэндол Шестой способен на крайнее насилие. Кипящая в нем ярость лишь чуть-чуть уступает его страху перед беспорядочностью мира.

Он прячет свою способность к насилию от всех, даже от Отца. Опасается: если тот об этом узнает, с ним самим случится что-то плохое. Он уже видел в Отце некую… отстраненность.

Рэндол убирает вырезанную заметку в ящик, под журналы. Но мысленным взором по-прежнему видит Арни, улыбающегося Арни.

Арни здесь, в Новом Орлеане, и Рэндола Шестого неудержимо тянет к нему.

Глава 13

В маленькой, плохо освещенной проекционной у стены стоял просиженный диван и везде, где только можно, лежали книги в обложке. Видимо, Желе любил читать, пока шел фильм.

После того, как вошли они в одну дверь, толстяк указал на вторую: «Моя квартира там. Бен оставил тебе специальную коробку».

Пока Желе ходил за коробкой, Дукалион разглядывал проектор, безусловно, тот самый, что показывал фильмы с первого для работы кинотеатра. Древний агрегат включал в себя две огромные бобины: с одной 35-миллиметровая пленка сматывалась, на вторую, пройдя сложный лабиринт зубчатых барабанов, направляющих в зазор между мощной яркой лампой и линзами, наматывалась.

Он присмотрелся к регулировочным узлам, покрутил их, пока не смог посмотреть в циклопический глаз проектора. Снял кожух, чтобы изучить шестерни, колесики, двигатели.

Это устройство могло создавать яркую иллюзию жизни на большом экране, расположенном на другом конце зрительного зала, за балконом и партером.

Собственная жизнь Дукалиона, в своем первом десятилетии, часто представлялась ему как темная иллюзия. Со временем, однако, жизнь стала слишком реальной, заставив его ретироваться в карнавальные шоу и в монастыри.

Вернувшись с коробкой из-под обуви, полной каких-то бумаг, Желе замер, увидев, что Дукалион возится с проектором.

— Слушай, меня это нервирует. Это же старинная вещь. Трудно найти как запасные части, так и мастера. Проектор — сердце кинотеатра.

— Оно кровоточит. — Дукалион поставил кожух на место. — Логика открывает секреты любой машины, будь то проектор, реактивный двигатель или сама вселенная.

— Бен предупреждал, что ты слишком много думаешь. — Желе поставил коробку на стопку журналов. — В письме он послал тебе газетную вырезку, так?

— И она заставила меня пролететь полмира.

Желе снял с коробки крышку.

— Бен собрал много таких вырезок.

Дукалион взял верхнюю, посмотрел на фотоснимок, потом на заголовок: «ВИКТОР ГЕЛИОС ЖЕРТВУЕТ МИЛЛИОН СИМФОНИЧЕСКОМУ ОРКЕСТРУ».

Мужчина, запечатленный на фотографии, совершенно не изменившийся по прошествии стольких лет, потряс Дукалиона точно так же, как и совсем недавно, в монастыре.

* * *

Зигзаги молний рассекают чернильно-черную ночь, раскаты грома сотрясают темноту за высокими окнами. Мерцающий свет газовых фонарей освещает каменные стены просторной лаборатории. Электрическая дуга вспыхивает между медными электродами. Искры летят от перегруженных трансформаторов, машин, приводимых в движение поршневыми двигателями.

Гроза набирает силу, посылая молнию за молнией в штыри-сборщики, установленные на самых высоких башнях. Гигантская энергия уходит вниз, вливается в…

…него.

Он поднимает тяжелые веки и видит другой глаз, увеличенный прибором, напоминающим лупу часовщика. Потом лупа уходит вверх, и он видит лицо Виктора. Молодое, светящееся надеждой.

В белой шапочке, в запачканном кровью халате, этого создателя, новоявленного бога…

* * *

Руки так задрожали, что Дукалион выронил вырезанную заметку, и листок спланировал на пол проекционной.

Конечно, Бен приготовил его к этому, но шока все равно избежать не удалось. Виктор жив. Жив.

Больше ста лет Дукалион объяснял себе собственное долголетие очень даже просто: он — уникум, вошел в жизнь не так, как другие люди. А потому неподвластен смерти. Он никогда не простужался, не болел гриппом, не жаловался на какое-либо недомогание.

Виктор, однако, родился от мужчины и женщины. И должен был унаследовать все болезни плоти.

Из внутреннего кармана пиджака Дукалион достал свернутый лист плотной бумаги, с которым никогда не расставался. Снял с него резинку, развернул лист, несколько мгновений смотрел на него, прежде чем передать Желе.

— Это Гелиос, — сказал Желе, глянув на карандашный рисунок.

— Автопортрет, — пояснил Дукалион. — Он… талантливый. Я вынул этот портрет из рамки в его кабинете… более двухсот лет назад.

Желе, вероятно, многое знал о Дукалионе, поэтому не выказал удивления.

— Я показывал портрет Бену, — продолжил Дукалион. — И не один раз. Потому-то он узнал Виктора Гелиоса и понял, кто перед ним.

Отложив автопортрет Виктора, Дукалион взял вторую заметку, с фотоснимком Виктора, получающего какую-то награду из рук мэра Нового Орлеана.

Третья вырезка: Виктор с окружным прокурором во время избирательной кампании последнего.

Четвертая: Виктор и его очаровательная жена Эрика на благотворительном аукционе.

Виктор, покупающий особняк в Садовом районе.

Виктор, учреждающий стипендию в университете Тюлэйна.

Виктор, Виктор. Виктор.

Дукалион не помнил, как отбросил вырезки и пересек маленькую комнату, но, должно быть, сделал и то, и другое, потому что пришел в себя, когда пробил тонкую стену гипсокартона сначала правым кулаком, а потом левым. Когда же вырвал руки, часть стены рухнула.

Услышал, как ревет от злости и душевной боли, но сумел подавить крик, прежде чем тот вырвался из-под контроля.

Когда Дукалион повернулся к Желе, перед глазами у него то светлело, то темнело, и он знал, что причина этих пульсаций освещенности — его глаза, которые то вспыхивали, то гасли. Феномен этот он наблюдал в зеркале.

Желе напрягся, словно собрался уже выбежать за дверь, потом шумно выдохнул.

— Бен говорил, что ты расстроишься.

Дукалион едва не рассмеялся — что еще могло вызвать такое заявление толстяка, как не смех?! — но испугался, что смех этот может перерасти в вопль ярости. Впервые за много лет он едва не потерял контроль над собой, почти сдался преступным позывам, которые были его составной частью с момента сотворения.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Дукалион.

Желе посмотрел ему в глаза, потом перевел взгляд на татуировку, лишь частично скрывшую уродство половины лица, собрался с духом, учитывая внушительные габариты Дукалиона.

— Бен… он объяснил. Похоже, это правда.

— Можешь поверить, — посоветовал ему Дукалион. — Мой исходный материал — с тюремного кладбища, трупы преступников… их части соединили, оживили, возродили.

Глава 14

Снаружи стояла жаркая, влажная ночь. А вот в библиотеке Виктора Гелиоса кондиционер охлаждал воздух до такой низкой температуры, что веселое пламя горящих в камине дров было очень даже кстати.

Огонь вызывал у него и менее приятные воспоминания. Та большущая мельница. Бомбардировка Дрездена авиацией союзников. Атака «Моссад» на секретный научно-исследовательский комплекс в Венесуэле, где он экспериментировал на пару с Менгеле после Второй мировой войны. Тем не менее ему нравилось читать под уютное потрескивание горящих поленьев.

А когда он просматривал медицинские журналы вроде «Ланцета», «Журнала американской ассоциации врачей» или «Новые инфекционные заболевания», огонь служил не только для уюта, но и становился критерием его мнения как ученого. Он часто вырывал из журналов статьи и бросал их в камин. Иногда туда отправлялся журнал целиком.

Как и прежде, научное сообщество ничему не могло его научить. Он ушел далеко вперед. Однако полагал необходимым быть в курсе достижений в генетике, молекулярной биологии и смежных областях.

Ему также хотелось вина, которое лучше сочеталось с жареными грецкими орехами, чем «Каберне», которое подала к ним Эрика. Слишком терпкое. Конечно же, ей следовало остановить выбор на «Мерло».

Она сидела в кресле напротив него и читала поэзию. В последнее время не могла оторваться от Эмили Дикинсон, которая раздражала Виктора.

Разумеется, поэтессой Дикинсон была прекрасной, но уж очень преклонялась перед Богом. А потому ее стихи дурили голову наивным. Служили интеллектуальным ядом.

Вот Эрика для поисков Бога могла не выходить из этой комнаты. Ее создатель, в конце концов, был ее мужем.

Если говорить о теле, то он добился великолепного результата. Он видел перед собой прекрасную, грациозную, элегантную женщину. Выглядела она на двадцать пять лет, хотя прожила на этом свете только шесть недель.

Сам Виктор, чей возраст перевалил за двести сорок, мог сойти за сорокапятилетнего. И поддержание его моложавости требовало куда больше усилий, чем сотворение ее молодости.

Красота и грациозность не были единственными требованиями, которые он предъявлял к идеальной жене. Ему также хотелось видеть в ней светский лоск и высокий интеллект.

А вот тут Эрика, пусть и по мелочам, не дотягивала до желаемого уровня и, как выяснилось, училась медленно, несмотря на прямую информационную загрузку мозга, посредством которой ей в голову вводились энциклопедии этикета, кулинарные рецепты, характеристики различных вин и их сочетаний с подаваемыми на стол блюдами, приправы и многое другое.

Знание предмета, естественно, не означало способность применять эти знания на практике, но Эрика, похоже, не так уж и старалась. «Каберне» вместо «Мерло», Дикинсон…

Виктор, однако, не мог не признать, что она — более симпатичное и милое существо, чем Эрика Третья, ее непосредственная предшественница. Возможно, и эта версия не была окончательной, но при всех ее недостатках Эрику Четвертую он не мог считать полным провалом.

Ерунда, которой предоставляли свои страницы медицинские журналы, и Эрика, читающая Дикинсон, на пару заставили его подняться с кресла.

— У меня сегодня творческое настроение. Думаю, какое-то время я поработаю в кабинете.

— Тебе потребуется моя помощь, дорогой?

— Нет. Оставайся здесь, проводи время в свое удовольствие.

— Ты только послушай, — радовалась она, как ребенок. И, прежде чем Виктор успел остановить ее, продекламировала короткое четверостишие.

— Очаровательно, — кивнул он. — Почему бы тебе для разнообразия не почитать Тома Ганна[10] или Фредерика Сайдела.[11]

Он мог бы сказать ей, что именно нужно читать, и она повиновалась бы. Но ему не хотелось получить вместо жены запрограммированный автомат. Он предпочитал предоставлять ей свободу выбора. И только в вопросах секса требовал полного повиновения.

Миновав огромную кухню, в которой без труда могли приготовить обед на сто человек, Виктор вошел в кладовую. Полки у дальней стены, уставленные консервами, сдвинулись, как только он нажал потайную кнопку.

За полками, в самой середине здания, находилась его домашняя лаборатория, помещение без единого окна.

Официально он возглавлял «Гелиос биовижн», компанию, благодаря достижениям которой имя его стало известно всему миру. Компания эта приносила ему немалые доходы, добавлявшиеся к деньгам, накопленным за прошлые столетия.

А в «Руках милосердия», заброшенной больнице, которую он перестроил для собственных нужд и укомплектовал созданными им людьми, велась главная работа его жизни: создание новой расы, призванной заменить страдающее множеством недостатков человечество.

Здесь же, за кладовой, комната размером двадцать на пятнадцать футов предоставляла ему возможность проводить мелкие эксперименты, которые, однако, часто вели к большим открытиям.

А возиться в лаборатории Виктор любил. И дел там у него всегда хватало, совсем как у Санта-Клауса в магазине игрушек.

Когда Мэри Шелли взяла народную легенду, основанную на реальных событиях, и написала книгу-выдумку, она изобразила Виктора трагической фигурой и убила его. Он понимал ее замысел: драматическая сцена его смерти украсила книгу, но ему решительно не понравилось, что писательница представила его неудачником, для которого все закончилось столь ужасно.

А уж ее оценка его работы не лезла ни в какие ворота. Как вообще она посмела такое написать? С учетом того, кто из них двоих умер, а кто нет?

Хотя в ее романе указывалось, что его лаборатория — фантасмагория каких-то устройств и механизмов, зловещих как по внешнему виду, так и по предназначению, в детали она старалась не вдаваться. И только первая экранизация ее фильма превратила фамилию Франкенштейн в синоним термина «безумный ученый». В фильме в его лаборатории все жужжало, гремело, сверкало и бухало, устрашая зрителей.

Что удивительно, голливудская декорация в значительной степени соответствовала реальности, если говорить не о конкретных машинах, а об атмосфере. Даже в лаборатории, расположенной за кладовой, создавалось ощущение, что оборудование поступило туда прямиком из преисподней.

Середину комнаты занимал рабочий стол, на котором стоял резервуар с антибиотическим, цвета молока раствором. В этом резервуаре находилась отрезанная человеческая голова.

Фактически голову не отрезали. Она никогда не соединялась с телом.

Виктор создал ее лишь с одной целью — как контейнер для мозга. Волос не было, формирование черт лица он не довел до конца.

Системы жизнеобеспечения подавали в голову питательные вещества, поддерживали баланс ферментов, обогащали кровь кислородом, выводили отходы через многочисленные трубки, проходившие через шею.

Дышать голове не требовалось, поэтому она напоминала мраморное изваяние. Но глаза подергивались под веками, указывая на то, что голове снится сон.

Мозг в голове обладал только зачатками личности, необходимыми для проведения эксперимента.

Подойдя к столу, Виктор обратился к резиденту открытого резервуара: «Пора работать, Карлофф».[12]

Никто не мог сказать, что у Виктора Гелиоса, или Франкенштейна, отсутствовало чувство юмора.

Глаза головы открылись. Синие, с налитыми кровью белками.

Карлофф также получил образование методом прямой информационной загрузки мозга. И говорил на английском.

— Готов, — низкий, хриплый голос.

— Где твоя кисть? — спросил Виктор.

Налитые кровью глаза сместились в сторону маленького столика, который стоял в дальнем углу лаборатории.

Там живая кисть лежала в неглубокой чаше с антибиотическим, цвета молока раствором. Как и в случае головы, это пятипалое чудо обслуживалось многочисленными трубочками и электрическим генератором низкого напряжения, насосом, который стимулировал нервы, а следовательно, и мышцы.

Системы жизнеобеспечения головы и кисти были совершенно автономными, не имели ни одного общего проводка или трубки. Посмотрев на показания приборов на пульте управления и подрегулировав некоторые параметры, Виктор приказал: «Карлофф, шевельни большим пальцем».

В чаше кисть оставалась неподвижной. Неподвижной. А потом… большой палец дернулся, согнулся, разогнулся.

Виктор давно уже искал гены, отвечающие за сверхъестественные психические способности, которые иногда проявлялись в людях, но не поддавались контролю. Недавно ему удалось добиться в этой области определенных успехов.

Карлофф, голова без тела, только что продемонстрировал психомоторный телекинез: движение пальца осуществилось исключительно за счет психоэнергии.

— Выдай мне арпеджио,[13] — приказал Виктор.

В чаше кисть приподнялась, пальцы начали перебирать струны невидимой арфы.

Довольный увиденным, Виктор продолжил: «Карлофф, сожми пальцы в кулак».

Пальцы медленно сжались и продолжали сжиматься все сильнее и сильнее, костяшки заострились и побелели.

Никаких эмоций не отражалось на лице Карлоффа, но в кисти чувствовалась злость и желание убивать.

Глава 15

Новый день, новая смерть. Второе подряд утро завтрак у Карсон совпал с известием, что найден еще один изуродованный труп.

Телевизионщики уже находились у библиотеки, вытаскивая из фургона со спутниковой антенной необходимое оборудование, когда Карсон ударила по тормозам, вывернула руль и втиснула свой седан между двумя черно-белыми патрульными машинами, припаркованными под углом к тротуару.

— Я перекрыла все рекорды скорости, добираясь сюда, — пробурчала она, — а пресса уже здесь.

— Дай взятку нужным людям, — присоветовал Майкл, — и в следующий раз позвонят сначала тебе, а уж потом на «Четвертый канал».

Когда она и Майкл пересекали тротуар, направляясь к библиотеке, репортер крикнул: «Детектив О'Коннор, это правда, что на сей раз Хирург вырезал сердце?»

— Должно быть, эти мерзавцы так интересуются Хирургом, потому что ни у кого из них нет сердца, — поделилась она своими мыслями с Майклом.

Они торопливо поднялись по каменным ступеням, ведущим к двери здания, облицованного красным камнем с серыми гранитными колоннами.

— Все укладывается в общую схему, — сказал им полицейский, который дежурил у двери. — Точно его работа.

— Семь трупов за три недели — это не схема, — ответила Карсон. — Это бойня.

Когда они вошли в регистрационный холл читального зала, Майкл огорченно покачал головой.

— Опять не захватил книгу, которую давно пора сдать.

— Ты брал в библиотеке книгу? Мистер Ди-ви-ди с книгой?

— Это каталог «ди-ви-ди».

Технические эксперты, полицейские фотографы, медицинские эксперты служили прекрасными проводниками. Карсон и Майкл следовали по лабиринту книжных полок, руководствуясь кивками и взмахами рук.

У желтой ленты, обтягивающей место преступления, их поджидали Харкер и Фрай.

Дабы показать, что этим делом должны заниматься он и Карсон, Майкл сказал: «Вчерашний собиратель кистей сегодня переключился на сердца».

Фрай выглядел неважно. Побледнел, как полотно. Потирал рукой толстый живот, словно съел на завтрак что-то несвежее.

— Просто счастье, что вы ведете это дело. Лично я потерял к нему всякий интерес.

Если Харкера тоже перестало интересовать это расследование, то по причинам, отличным от тех, что мог бы привести Фрай. Лицо его оставалось красным, как и всегда, в глазах читался вызов.

Он провел рукой по выбеленным солнцем волосам.

— Мне представляется, что тот, кто ведет это дело, оказался в шкуре канатоходца. Одна ошибка — и пресса спустит его в унитаз.

— Если эти слова предлагают сотрудничество вместо соперничества, мы его принимаем, — ответил Майкл.

Карсон в отличие от Майкла еще не могла простить этой парочке прежние попытки поучаствовать в расследовании, но спросила:

— Кто жертва?

— Ночной охранник, — ответил Харкер.

Если Фрай остался на месте, то Харкер поднырнул под желтую ленту и повел их в дальний конец прохода между стеллажами, к углу, за которым начинался новый проход между такими же высокими, до потолка, стеллажами.

На первом от угла стеллаже висела табличка «АБЕРРАЦИОННАЯ ПСИХОЛОГИЯ». Еще в тридцати футах лежал мужчина. На спине. Выглядел он как хряк, которого уже наполовину разделали на бойне.

Карсон вошла в новый проход, но остановилась в отдалении от трупа, чтобы не вступить в кровяное пятно на полу, которое еще не успели обследовать эксперты.

Оглядывая место преступления и планируя порядок его осмотра, Карсон услышала за спиной голос Харкера: «Похоже, он вскрыл грудную клетку, как заправский хирург. Профессионализм налицо. Этот парень носит с собой полный набор инструментов».

Майкл встал вровень с Карсон.

— По крайней мере, мы можем исключить самоубийство.

— А выглядит почти как самоубийство, — задумчиво пробормотала Карсон.

— Слушай, давай вспомним основной принцип нашей совместной работы. Ты руководствуешься законами логики.

— Была борьба, — заметил Харкер. — С полок сброшены книги.

Действительно, на полу лежали примерно двадцать книг, между ними и трупом. Ни одной раскрытой. Некоторые одна на другой.

— Слишком аккуратно, — возразила Карсон. — Такое ощущение, что книги просматривали, а потом откладывали в сторону.

— Может, доктор Джекиль[14] сидел на полу, изучая собственное безумие, — вставил Майкл, — когда на него наткнулся охранник.

— Посмотрите на влажную зону. — Карсон вскинула руку. — Кровь только около тела. На книгах практически ничего. Никаких признаков борьбы.

— Никаких признаков борьбы? — В голосе Харкера слышалась насмешка. — Скажи это вон тому парню, оставшемуся без сердца.

— Оружие в кобуре, — указала Карсон. — Он даже не вытащил пистолет, не то что не выстрелил.

— Хлороформ со спины, — предположил Майкл.

Карсон не ответила. Этой ночью безумие проникло в библиотеку, прихватив с собой саквояж с хирургическими инструментами. Она слышала мягкие шаги безумия, слышала его медленное тихое дыхание.

От запаха крови жертвы в душе Карсон шевельнулся страх. Что-то неординарное было в этой сцене, что именно, сформулировать она еще не могла, что-то беспрецедентное, еще не встречавшееся в ее практике, столь неестественное, что тянуло на сверхъестественное. И воздействовало это сверхъестественное прежде всего на ее эмоции, а не на рассудок. Дразнило, предлагая увидеть, в чем же тут дело, понять.

А стоявший рядом Майкл прошептал: «Самое время призвать ведьмино чутье».

Во рту у Карсон пересохло, руки вдруг стали ледяными. Она знала, что такое страх. Могла бояться, но при этом оставаться профессионалом, знающим, что и как нужно делать. Иногда страх усиливал ее умственные способности, позволял ярче и четче оценить ситуацию.

— Такое ощущение, что бедняга просто лежал на полу и ждал, пока его разрежут. Посмотрите на его лицо.

Действительно, глаза раскрыты, само лицо расслаблено, не перекошено ужасом или болью.

— Хлороформ, — повторил Майкл.

Карсон покачала головой.

— Он был в сознании. Обратите внимание на глаза. На рот. Его не «вырубили». Посмотрите на его руки.

Левая рука лежала ладонью вверх, с растопыренными пальцами, что указывало на применение успокоительных препаратов.

Но вот правая была сжала в кулак. Если бы использовался хлороформ, она бы ничем не отличалась от левой.

Свои наблюдения Карсон записала в блокнот, после чего спросила: «Так кто нашел тело?»

— Библиотекарь утренней смены, — ответил Харкер. — Нэнси Уистлер. Она в женском туалете. Не может выйти оттуда.

Глава 16

Женский туалет благоухал дезинфицирующим средством с запахом сосны и ароматом духов «Белые бриллианты». Первое использовала уборщица, источником второго была Нэнси Уистлер.

Молодая симпатичная женщина, в облегающем ярко-желтом летнем платье, разительно отличающаяся от стереотипного образа библиотекарши.

Она склонилась над одной из раковин, сложив ладони лодочкой, набирала в них холодную воду, полоскала рот, выплевывала.

— Уж извините, что я такая растрепанная.

— Нет проблем, — заверила ее Карсон.

— Боюсь выйти отсюда. Всякий раз, когда я думаю, что рвотных позывов больше не будет, меня опять начинает рвать.

— Нравится мне эта работа, — сказал Майкл.

— Полицейские, которые осматривали здание, доложили мне, что следов взлома нет. Вы уверены, что входная дверь была заперта, когда утром вы пришли на работу? — спросила Карсон.

— Абсолютно. Два врезных замка, дверь была закрыта на оба.

— У кого еще есть ключи?

— У десяти человек. Может, у двенадцати, — ответила Нэнси Уистлер. — Не думаю, что смогу сразу назвать фамилии.

Карсон знала, что не следует слишком давить на свидетельницу, которая еще не отошла от встречи с окровавленным трупом. Ни к чему путному это привести не могло.

— Отправьте мне по электронной почте список владельцев ключей. Как только сможете.

— Конечно, хорошо, я понимаю. — Лицо у нее перекосилось, детективы уже решили, что библиотекаршу вновь вырвет, но обошлось. — Господи, он был настоящей жабой, но определенно такого не заслуживал. — Заметив удивленно поднявшиеся брови Майкла, добавила: — Бобби Оллвайн. Охранник.

— Которого вы назвали жабой? — уточнил Майкл.

— Он всегда… смотрел на меня, говорил какие-то неуместные слова. Взял в привычку незаметно подходить ко мне.

— Сексуальные домогательства?

— Нет. Ничего такого он себе не позволял. Но вел себя очень странно. — Она покачала головой. — И ради развлечения ходил по похоронным бюро.

Карсон и Майкл переглянулись.

— Послушайте, а кто не ходит? — переспросил Майкл.

— Ходил на вынос тела, — пояснила Нэнси. — На мемориальные службы. И покойников этих он знать не знал. Два, а то и три раза в неделю.

— Почему?

— Говорил, что ему нравится смотреть на мертвецов, лежащих в гробах. Говорил… его это успокаивает. — Она выключила воду. — Бобби был чокнутым. Но… зачем кому-то понадобилось вырезать ему сердце?

Майкл пожал плечами.

— Сувенир. Сексуальное удовлетворение. Обед.

Лицо Нэнси исказилось, она зажала рот рукой, метнулась в кабинку.

— Мило. — Карсон сурово глянула на Майкла. — Очень мило.

Глава 17

Облупившаяся краска, отваливающаяся штукатурка, заржавевшее железо изгороди, плющ, пожелтевший от жары, плесень, прижившаяся в многочисленных трещинах бетонной дорожки. На лужайке с проплешинами не хватало лишь таблички со словами: «КВАРТИРЫ ВНАЕМ. ТОЛЬКО ДЛЯ НЕУДАЧНИКОВ».

Собственно, табличка на лужайке стояла, но с первыми двумя словами. Остальные три дописало воображение Карсон после того, как она припарковалась у тротуара и пригляделась к дому.

Помимо таблички, лужайку украшала стайка из семи розовых фламинго.

— Готов поставить мой зад, где-нибудь найдется и пара пластмассовых гномов, — фыркнул Майкл.

Кто-то разрисовал четырех фламинго в яркие, тропические цвета, зеленый и желтый, словно надеясь, что от перемены цвета фигурки эти станут не столь абсурдными. Кое-где верхний слой краски облупился: там проглядывала розовизна.

Странное впечатление производил этот дом, и не потому, что его не поддерживали в надлежащем состоянии. Судя по всему, он был идеальным пристанищем для тех, кого в обществе считали чудиками, вроде того же Бобби Оллвайна, лишившегося сердца. Их так и тянуло сюда, в компанию себе подобных, здесь они не привлекали внимания.

Небритый старик стоял на коленях на второй ступеньке крыльца, чинил одну из стоек перил.

— Простите, пожалуйста, вы здесь работаете? — спросил Майкл, показывая старику свое удостоверение.

— Не больше, чем должен. — Старик оценивающе оглядел Карсон, но обратился к Майклу: — Кто она?

— У нас в конторе тот самый день, когда можно привести на работу сестру. Вы тут техник-смотритель?

— Этой развалюхе техник-смотритель не положен, но я чиню, что могу. Вы пришли посмотреть квартиру Бобби Оллвайна?

— Новости распространяются быстро.

Положив отвертку, старик поднялся.

— Хорошие новости — да. Следуйте за мной.

Внутри их ждала темная, душная, дурно пахнущая лестница.

От старика тоже пахло не очень, и, когда они поднимались следом за ним на второй этаж, Майкл сказал: «Больше не буду жаловаться насчет своей квартиры».

У двери с табличкой «2D» старик достал из кармана мастер-ключ.

— Слышал в новостях, что ему вырезали печень.

— Сердце, — поправила его Карсон.

— Еще лучше.

— Вам не нравился Бобби Оллвайн?

Старик повернул ключ в замке, открыл дверь.

— Практически его не знал. Но теперь его квартира будет стоить на пятьдесят баксов дороже. — Увидев на их лицах недоумение, пояснил: — Есть люди, которые согласны за это доплатить.

— Кто? — полюбопытствовал Майкл. — Семейка Аддамс?[15]

— Просто люди, которые хотят, чтобы у квартиры была история.

Карсон переступила порог, а когда старик хотел последовать за ней, Майкл мягко его придержал.

— Мы позовем вас, когда закончим.

Пусть Оллвайн, уходя, и опустил жалюзи, в комнате царил слишком уж густой сумрак, учитывая яркость солнца.

Карсон нашла выключатель, включила люстру под потолком.

— Майкл, ты только посмотри.

В гостиной стены и потолок выкрасили черным. Черными были полы, плинтуса, двери и дверные коробки, рамы. Даже жалюзи.

Мебель ограничивалась креслом, обитым черным винилом, которое стояло по центру комнаты.

Майкл закрыл за собой дверь.

— Слушай, а Марта Стюарт[16] по совместительству не занимается дизайном жилых помещений?

Окна были закрыты, кондиционер отсутствовал. В жарком, влажном воздухе стоял сладковатый запах.

— Что это за запах? — спросила она.

— Лакрица.

Густой, сладкий, облепляющий… Точно — это запах лакрицы. Вроде бы приятный, но тут он вызывал у Карсон тошноту.

Черный пол блестел, как зеркало, на нем не было ни волоска, ни пылинки. Она провела пальцем по подоконнику, по дверной коробке. Палец остался чистым.

Как и в библиотеке при виде трупа Оллвайна, Карсон охватил страх, тревога, которая холодком поползла по позвоночнику к затылку.

В безукоризненно чистой кухне Майкл помялся, прежде чем открыть черную дверцу холодильника.

— Такое ощущение, что меня ждут отрезаные головы, разложенные между банками с маринованными огурцами и майонезом, и сердце в мешочке с герметизирующей полоской.

Даже внутренние поверхности холодильника были черными, но голов на полках Майкл не обнаружил. Только кусок кофейного торта и кварту молока.

Полки буфетов пустовали. Лишь в одном ящике лежали три ложки, две вилки, два ножа.

Согласно регистрационной книге Оллвайн прожил в этой квартире два года. Обыск показал, что он мог покинуть ее в любой момент и отправиться в путешествие налегке.

Обследовав гостиную и кухню, они переместились в спальню. Увидели те же черные стены, пол, потолок. Даже простыни были черными. Как и тумбочка у кровати, настольная лампа и радиоприемник, в котором светились зеленые цифры электронных часов.

— Куда мы попали? — В голосе Карсон слышалось изумление.

— Может, он сатанист? Или свихнувшийся фэн хэви-металл?

— Музыкального центра нет. Телевизора — тоже.

Майкл нашел источник лакричного запаха. На подоконнике стоял поднос с несколькими черными свечами, ни одна из которых в этот момент не горела. Наклонился, принюхался.

— Ароматические свечи.

Карсон подумала о времени и усилиях, затраченных на создание всей этой черноты, и тут же на ум пришел Арни с его замком из элементов «Лего». Бобби Оллвайн работал и общался с окружающим миром, но на каком-то уровне был таким же беспомощным, как и ее брат.

Арни по натуре был очень кротким, а вот Оллвайн, если судить по имеющимся уликам, злобным.

— За эту квартирку можно брать на сотню баксов больше, — уверенно заявил Майкл.

Когда Карсон включила свет в примыкающей к спальне ванной, у нее даже заболели глаза. Потому что в ванной все было ослепительно белым: стены, выложенный плитками пол, ванна, раковина. Стоящий в ванной запах аммиака полностью заглушал запах лакрицы.

Напротив зеркала, из специального чехла со множеством прорезей, торчали сотни лезвий для опасной бритвы. Все крепились под одинаковым углом, причем половина лезвия оставалась на виду. Ряд за рядом чистых, сверкающих лезвий, которыми никто и никогда не пользовался.

— Такое ощущение, — заметила Карсон, — что убитый был еще безумнее, чем убийца.

Глава 18

В светском обществе Нового Орлеана званые обеды считались политической необходимостью, и Виктор серьезно относился к своим обязанностям.

В просторном особняке в Садовом районе две его домоправительницы, Кристина и Сандра, и дворецкий Уильям весь день готовились к вечернему событию. Убрались в комнатах, добавили цветов и свечей, пропылесосили пол на всех верандах. Садовники занимались лужайкой вокруг особняка, деревьями, цветочными клумбами, кустами.

Все эти люди были его созданиями, увидевшими свет в «Руках милосердия», а потому работали без устали и эффективно.

В большой столовой стол накрыли на двенадцать персон. Гостей ждало все самое лучшее: скатерть и салфетки от «Пратези», столовые приборы от «Буччелатти», лиможский фарфор, старинные серебряные подсвечники Поля Сторра и монументальный канделябр работы того же Сторра, изображающий Бахуса и вакханок.

Домоправительницы и дворецкий ждали своего господина, чтобы он оценил результаты их трудов. Виктор вошел в столовую, уже переодевшись к обеду, оглядел стол.

— Сандра, для сегодняшних гостей ты правильно подобрала посуду.

Его одобрительные слова вызвали у нее благодарную улыбку.

— Но, Уильям, я вижу отпечатки пальцев на паре бокалов.

Дворецкий тут же убрал бокалы, указанные Виктором.

С двух сторон канделябра стояли вазы с розами кремового цвета.

— Кристина, — Виктор повернулся ко второй домоправительнице. — Слишком много листьев. Срежь часть, чтобы придать большую выразительность бутонам.

— Я не ставила розы, сэр, — ответила Кристина и тут же испугалась, поскольку своими словами перевела стрелки на жену Виктора. — Миссис Гелиос занималась этим сама. Она прочитала книгу об украшении столов и комнат цветами.

Виктор знал, что слуги любят Эрику и тревожатся, как бы из-за них у нее не возникли неприятности.

Он вздохнул.

— Срежь часть листьев, Кристина, но ничего не говори жене. — Он достал из вазы одну из роз, медленно повертел между большим и указательным пальцами. Понюхал, заметив, что на некоторых из лепестков появились первые признаки увядания. — Она так… молода. Еще успеет набраться опыта.

* * *

Приближался час приезда гостей, и Виктор пошел в спальню, чтобы понять, что задержало Эрику.

Нашел ее в гардеробной, у туалетного столика. Ее блестящие, мягкие, как шелк, волосы цвета бронзы падали на обнаженные, безупречной формы, бархатистые плечи, которые так возбуждали его.

К сожалению, она явно перебарщивала с косметикой.

— Эрика, ты не можешь улучшить совершенство.

— Я очень хочу, чтобы ты нашел меня красивой, Виктор.

— Тогда смой большую часть того, что у тебя на лице. Пусть все увидят твою естественную красоту. Я дал тебе все для того, чтобы ты и так блистала.

— Как это приятно. — В голосе слышалась неуверенность, она не могла понять, критикуют ее или хвалят.

— Жена окружного прокурора, жена университетского профессора — они не будут накрашены, как поп-дивы.

Ее улыбка сползла с лица. Виктор полагал, что прямота с подчиненными (или с женой) предпочтительнее критики, щадящей чувства.

Встав за ее спиной, он положил руки на обнаженные плечи, нагнулся, чтобы вдохнуть запах ее волос, откинул их, поцеловал в шею, почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь.

Коснулся пальцем изумрудного ожерелья.

— Бриллианты подойдут больше. Пожалуйста, поменяй ожерелье. Ради меня.

Она встретилась с ним взглядом в зеркале туалетного столика, потом опустила глаза на кисточки и пузырьки. Заговорила шепотом:

— Твои стандарты… так высоки.

Он вновь поцеловал ее в шею и ответил тоже шепотом: «Вот почему я и создал тебя. Мою жену».

Глава 19

В автомобиле по пути к Джексон-сквер, где они решили пообедать в одном из ресторанчиков, Карсон и Майкл вновь говорили о последних убийствах.

— Оллвайна не «вырубали» хлороформом, — заметила Карсон.

— У нас еще нет анализа крови.

— Вспомни его лицо. Хлороформа не было и в помине. Получается, что он и Шатери — исключения.

— Еще одного мужчину, Бредфорда Уолдена, «вырубили» хлороформом, — напомнил Майкл. — С другой стороны, у всех троих вырезали внутренние органы.

— Да, похоже, Хирург взял их в качестве сувениров.

— Но у женщин он отрезает только уши, кисти, ступни… Нэнси Уистлер прислала тебе список людей, у которых были ключи от библиотеки?

— Да. Но, повидав квартиру Оллвайна, я думаю, что он сам открыл дверь убийце, так что ключ этому парню не требовался.

— С чего ты это взяла?

— Не знаю. Просто чувствую.

— Давай проанализируем жертвы, — предложил Майкл. — Во-первых… Я отказываюсь от версии наличия связи между жертвами. Все они — случайная добыча.

— Как ты пришел к такому выводу?

— Так уж сложилось. У меня тоже есть интуиция.

— И какими критериями он руководствуется, когда отрезает или вырезает у жертвы определенную часть тела?

— Элизабет Лавенца, плававшая без кистей. Кисти играли важную роль в ее жизни, работе? Может, она художница? Пианистка? Может, занималась мануальной терапией?

— Ты знаешь, она работала продавщицей в книжном магазине.

— Мэг Савиль, туристка из Айдахо.

— Он взял ее ступни.

— Она не была балериной. Всего лишь регистратором.

— Он берет уши у медсестры, ноги у студентки университета, — продолжила Карсон. — Возможно, это что-то и означает, но не для нас.

— Он берет печень владельца химчистки, почки бармена. Если бы он вырезал печень у бармена, мы бы могли построить на этом версию.

— Жалкую версию.

— Согласен с тобой, — кивнул Майкл. — Бармен любил хэви-металл, Оллвайн жил в черноте. Есть тут какая-то связь.

— В этой квартире не было ничего от хэви-металл, чистое безумие.

Когда они подъехали к ресторану, которому отдавали предпочтение многие детективы из отдела расследования убийств, из дверей вышел Харкер с пакетом еды. Из пакета поднимались дразнящие запахи. Рот Карсон наполнился слюной, желудок напомнил ей, что ленч она пропустила.

Харкер заговорил так, словно не встретил их случайно, а продолжал на минуту-другую прерванный разговор.

— Прошла информация, что мэр уже к уик-энду сформирует специальную группу для ведения этого расследования. Если нам вскорости предстоит работать вместе, мы можем уже сейчас обменяться мыслями.

— Конечно же, тебе известна твоя репутация, — ответила Карсон. — В отделе все знают, что ты и Фрай ищете славы.

— Зависть, — спокойно ответил Харкер. — Мы закрываем больше дел, чем остальные.

— Иногда пристреливая подозреваемого, — вставил Майкл, имея в виду недавний случай, когда Харкеру едва удалось избежать обвинений в необоснованном применении оружия.

Харкер пренебрежительно улыбнулся.

— Хотите знать мою версию об убийстве охранника в библиотеке?

— Нужен ли мне рак поджелудочной железы? — ответил Майкл своим вопросом.

— Черные комнаты символизируют жажду смерти. — Харкер пропустил шпильку мимо ушей.

— Черт! — вырвалось у Карсон.

— Он пытался перерезать себе вены каждым из этих лезвий, — продолжил Харкер. — Но ему не хватило мужества.

— Ты и Фрай побывали в квартире Оллвайна?

— Да, — кивнул Харкер. — Вы для нас что ученики, вот мы и считаем необходимым иногда позлить вас.

Он протиснулся между ними, направился к своему автомобилю, обернулся, пройдя несколько шагов.

— Если у вас есть версия, я с удовольствием ее выслушаю.

Когда они остались вдвоем, Майкл поделился с Карсон сокровенным: «У меня есть короткий список сердец, которые я хотел бы вырезать».

Глава 20

После ухода Виктора Эрика надела платье от Сент-Джона, которое вроде бы открываю все, но оставалось респектабельным, смешивая в должных долях эротичность и классику.

Стоя перед огромным зеркалом гардеробной, которая размерами превосходила многие спальни в особняках, она знала, что выглядит потрясающе и произведет неизгладимое впечатление на всех мужчин, которые будут сидеть за обеденным столом. Тем не менее полной уверенности в себе она не чувствовала.

Примерила бы и другие платья, если бы до прибытия первого гостя не оставалось несколько минут. Виктор хотел, чтобы она встречала гостей вместе с ним, и она не решалась его подвести.

Вся ее одежда висела в высоких шкафах, которые занимали три прохода. Количество нарядов исчислялось сотнями.

Ездить по магазинам ей не приходилось. Создав ее с идеальными размерами, Виктор закупил все сам, пока она еще находилась в резервуаре сотворения.

Возможно, что-то из одежды он купил еще прежней Эрике. Она не любила об этом думать.

В голове мелькнула мысль: а если она наплюет на то, что думает о ней Виктор… или кто-то еще? Станет самой собой. Независимой личностью.

Это была опасная мысль. Такие следовало гнать прочь. В глубине стенного шкафа, на специальных полках, стояло порядка двухсот пар обуви. И хотя Эрика знала, что времени в обрез, она никак не могла выбрать между «Гуччи» и «Кейт Спейд».

За ее спиной, она стояла в стенном шкафу, что-то зашуршало, послышался глухой удар.

Она повернулась, чтобы посмотреть в центральный проход, но увидела только закрытые двери, за которыми хранилась часть ее сезонного гардероба, и желтый ковер на полу. Заглянула в правый проход, в левый, убедилась, что и там никого нет.

Вернувшись к стоявшей перед ней дилемме, разрешила ее, взяв туфли от «Кейт Спейд». С ними в руках поспешила из стенного шкафа в гардеробную.

Выходя, краем глаза уловила какое-то движение у двери в спальню. Когда повернулась, никого не увидела.

Заинтригованная, прошла в спальню, не испытывая ни малейшего страха, успела заметить, как колыхнулось шелковое покрывало, прикрывая того, кто только что скользнул под огромную кровать.

У них не было домашних животных, ни кошки, ни собаки.

Виктор пришел бы в ярость, если бы обнаружилось, что в доме крыса. Этих тварей он терпеть не мог.

При создании Эрику обучили остерегаться опасности, но бояться только самого ужасного… хотя ее запрограммированное уважение к своему создателю иногда практически сливалось со страхом.

Если крыса проникла в дом и забралась под кровать, она не остановилась бы перед тем, чтобы найти ее там и уничтожить. Эрика не сомневалась в том, что быстроты ее рефлексов вполне хватит для того, чтобы схватить мерзкого зверька.

Приподняв покрывало и заглянув под кровать, она все увидела без фонаря, поскольку отличалась прекрасным зрением. Но под пружинами никто не метался.

Она встала, оглянулась, осматривая комнату. Чувствовала, кто-то здесь есть, но у нее не оставалось времени заглянуть во все углы.

Понимая, что Виктор уже ждет ее внизу, она присела на краешек кресла, около камина, и надела туфли. Конечно же, прекрасные, но они понравились бы ей больше, если б она покупала их сама.

Какие-то мгновения посидела, прислушиваясь. Тишина. Но та тишина, что предполагала: кто-то вслушивается в эту тишину, как вслушивалась она.

Выходя из спальни, Эрика закрыла за собой дверь. Последняя без зазора вошла в дверную коробку. Под дверью никто пролезть не мог. Если в спальне оказалась крыса, она не смогла бы сбежать вниз и испортить званый обед.

Эрика спустилась по парадной лестнице и едва успела добраться до холла, как в дверь позвонили. Прибыли первые гости.

Глава 21

Когда Рой Прибо надевал черные брюки, светло-синий шелковый пиджак спортивного покроя и белую льняную рубашку, собираясь на встречу с Кэндейс (эти глаза!), все новостные каналы вещали о Хирурге.

Какое абсурдное они дали ему прозвище. Он же был романтиком. Идеалистом из семьи идеалистов. Пуристом. Ему можно было дать много прозвищ, но хирургом он точно не был.

Он знал, что речь шла о нем, хотя и не особо следил за реакцией средств массовой информации на его деяния. Он начал коллекционировать части женских тел не для того, чтобы стать знаменитостью. Слава его не прельщала.

Конечно же, он привлек к себе интерес общественности, но по причинам, никак с ним не связанным. Они видели насилие — не искусство. Они видели кровь — не старания мечтателя, который искал совершенство во всем.

К средствам массовой информации и к их аудитории он испытывал исключительно презрение. И к тем, кто говорил (или писал), и к тем, кто слушал (или читал).

Он происходил из известной семьи политиков (его отец и дед избирались на высокие должности и в Новом Орлеане, и в штате Луизиана) и не раз и не два видел, с какой легкостью манипулировали общественностью, умело играя на таких чувствах, как зависть и страх. Его родственники были большими специалистами в этом деле.

По ходу этой игры Прибо прежде всего обогащали себя. Дед и отец Роя так преуспели на службе обществу, что ему не было нужды зарабатывать на жизнь, и он, само собой, не проработал и дня.

Как и у всех великих художников эпохи Возрождения, у него были покровители: поколения налогоплательщиков. И унаследованное состояние позволяло Рою посвятить всю жизнь поискам идеала красоты.

Когда телерепортер упомянул две самые последние жертвы, Рою таки пришлось обратить внимание на его слова: репортер связал Элизабет Лавенцу с незнакомым ему мужчиной, которого звали Бобби Оллвайн. Да, это он отрезал дивные руки Элизабет, прежде чем бросить ее несовершенное тело в лагуну Городского парка.

Но почему репортер одновременно повел речь и об этом Оллвайне, у которого вырезали сердце?

Сердца совершенно не интересовали Роя. Как и прочие внутренние органы. Он охотился только за внешними частями женского тела, красотой которых мог наслаждаться.

Более того, этот Оллвайн был мужчиной. Роя не интересовал идеал мужской красоты, если не считать доведение до совершенства механизма функционирования собственного тела.

И вот теперь, стоя перед телевизором, Рой с изумлением услышал, что Оллвайн стал третьим мужчиной, которого убил Хирург. У первых двух он вырезал почку и печень.

Эти убийства связали с убийствами женщин по той причине, что одного из мужчин перед убийством «вырубили» хлороформом.

Подражатель. Жалкий имитатор. Завистливый кретин, рыщущий по улицам Нового Орлеана, вздумавший копировать убийства Роя, не понимая их цели.

На мгновение Рой даже оскорбился. А потом осознал, что этот подражатель, конечно же, не такой умный, как он сам, со временем допустит ошибку, и вот тогда полиция «повесит» на него все убийства. И подражатель будет держать ответ как за себя, так и за Роя.

Глава 22

Проекционная казалась слишком уж маленькой для двух таких крупных, пусть и по-разному, мужчин, как Желе Биггс и Дукалион. Тем не менее именно там они предпочитали оставаться, раз уж не хотели пребывать в одиночестве.

Проекционную отличат какой-то особый уют, — возможно, его придавали книги в обложке, возможно, потому, что она словно парила над жизненной суетой.

После того, как выяснилось, что Виктор жив, уединение более не прельщало Дукалиона. Ему требовалась компания.

У него и Желе, участников карнавальных шоу, было много общего: понятные друг другу истории, ностальгические воспоминания. С первого взгляда они почувствовали друг к другу взаимное расположение, и Дукалион решил, что со временем они станут близкими друзьями.

Но иногда оба надолго замолкали, поскольку в определенном смысле мало чем отличались от солдат, укрывшихся в окопе на поле боя, в минуту обманчивого затишья перед очередным артобстрелом. В таком состоянии хочется серьезно обдумать важные вопросы, прежде чем начать их обсуждать.

Желе думал, параллельно читая детективные романы, которые обожал. Большую часть жизни, замурованный в горе плоти, он прожил, глядя на мир глазами полиции, частных детективов и сыщиков-любителей, населявших страницы книг его любимого жанра.

Когда оба молчали, Дукалион читал статьи о Викторе Гелиосе, он же Франкенштейн, собранные Беном. Читал снова и снова, пытаясь сжиться с горькой, невероятной правдой: его создатель по-прежнему существует. И при этом размышлял, как уничтожить этот столп зла.

И частенько ловил себя на том, что, не отдавая себе в этом отчета, ощупывает изуродованную половину лица, пока не наступил момент, когда Желе прямо спросил, что послужило причиной такой жуткой травмы.

— Я разозлил своего создателя, — ответил Дукалион.

— Мы все злим его, — философски заметил Желе, — но без таких последствий.

— Мой создатель — не ваш, — напомнил ему Дукалион.

Уединенная жизнь приучила Дукалиона к тишине, но Желе требовался какой-нибудь фоновый шум, под который лучше читалось. Вот почему в углу проекционной всегда приглушенно бубнил телевизор. Дукалион обращал на него не больше внимания, чем на потрескивание горящих поленьев в камине.

Но один из выпусков новостей заставил его повернуться к телевизору. Потому что его заинтересовали слова ведущего: «Убийства… Отрезанные части тел… Вырезанные внутренние органы».

Дукалион прибавил звук. Женщина-детектив из отдела расследования убийств, ее звали Карсон О'Коннор, осаждаемая журналистами у дверей городской библиотеки, на большинство вопросов отвечала короткой фразой: «Без комментариев».

Большой любитель детективных романов, Желе, конечно же, интересовался и криминальными историями реальной жизни. Он не только знал все детали преступлений Хирурга, но и выдвинул пару версий, которые, по его разумению, могли вывести на преступника гораздо быстрее, чем те, что разрабатывала полиция.

Пока Дукалион слушал выпуск новостей, у него возникли собственные версии, которые он выдвинул, исходя из своего уникального опыта.

Скорее всего. Хирург был обычным серийным убийцей, собирающим «сувениры». Но в городе, где обосновался бог живых мертвецов, Хирургом мог оказаться куда более страшный тип, чем обычный психопат.

Сложив вырезки в коробку, Дукалион поднялся.

— Пойду в город.

— Куда?

— Хочу найти его дом. Посмотреть, как нынче живет самозваный бог.

Глава 23

Капот седана, припаркованного в неположенном месте, служил им обеденным столом. Ели Карсон и Майкл креветок, сваренных в кукурузном масле, густой рыбный суп и рис с креветками, приготовленный на пару. В ресторане всю еду им упаковали в контейнеры.

По тротуару прогуливались молодые пары. Музыканты в черных костюмах и шляпах-«пирожках» быстрым шагом прошли мимо, со своими инструментами в руках, оттирая в сторону пожилых мужчин в рубашках из «шамбрэ» и шляпах а-ля Джастин Уилсон,[17] которые как раз никуда не спешили. Стайки молодых женщин, демонстрировавших слишком уж большую, с точки зрения здравого смысла, часть своих тел, млели от окончательно раздевающих их взглядов туристов.

Где-то играли неплохой джаз. Вечерний воздух наполняли голоса и смех.

— Что меня злит, когда дело касается таких, как Харкер и Фрай…

— Список получится больно уж длинный, — вставил Майкл.

— Я позволяю им доставать меня.

— Они не могут успокоиться, потому что не было в отделе таких молодых детективов, как мы.

— Я стала детективом три года назад. Им бы пора с этим смириться.

— Они скоро выйдут в отставку, будь уверена. Так или иначе, мы получим шанс стать старыми волками.

Карсон прожевала рис с креветками, прежде чем заговорить вновь.

— Это связано с моим отцом.

— Харкеру и Фраю без разницы, что делал или не делал твой отец, — заверил ее Майкл.

— Ты не прав. Все ждут, что рано или поздно во мне проявится ген продажного копа, каким они его считают.

Майкл покачал головой.

— Я ни на секунду не сомневаюсь, что в тебе нет гена продажного копа.

— В чем ты сомневаешься, а в чем нет, мне наплевать, Майкл. Твоя точка зрения мне известна. А вот то, что думают другие, сильно осложняет мне работу.

— Да, да. — Майкл изобразил обиду. — И мне, пожалуй, наплевать на то, что ты плюешь на мое мнение.

Карсон рассмеялась.

— Извини, Майкл. Ты — один из немногих людей, кого я уважаю и чье мнение обо мне ценю.

— Ты нанесла мне жестокую рану, но я излечусь, — заверил ее Майкл.

— Я положила много сил на то, чтобы стать той, кем стала. — Карсон вздохнула. — Пусть в результате и приходится обедать, стоя на ногах, прямо на улице.

— Еда отличная, да и я — неплохая компания, — улыбнулся Майкл.

— Учитывая наше жалованье, почему мы должны так много работать?

— Мы — истинные герои Америки.

— Да, ты прав.

Зазвонил мобильник Майкла. Стерев с губ креольский соус, он ответил: «Детектив Мэддисон». Закончив разговор несколько секунд спустя, повернулся к напарнице:

— Мы приглашены в морг. Ни музыки, ни танцев не будет. Но нас, похоже, ждет что-то интересное.

Глава 24

Обласканные светом свечей, серебряные поверхности канделябра и подсвечников мягко поблескивали, словно готовые растаять.

В тот вечер за обеденным столом в особняке Виктора собрались пятеро известных в городе людей, естественно, с супругами, и Виктор рассчитывал, что результаты состоявшегося разговора будут служить его интересам и через много лет после того, как мэр, окружной прокурор, президент университета, да и остальные не только встанут из-за стола, но и, возможно, уйдут со своих должностей. Такие вот званые обеды предоставляли Виктору возможность усиливать свое влияние на политических лидеров, добиваться нужных ему решений.

Поначалу, само собой, разговор вертелся вокруг фривольных тем, поскольку ничто человеческое не чуждо и высокопоставленным персонам. Виктор тоже любил светскую болтовню, полагая ее разминкой перед серьезной дискуссией.

Уильям и Кристина подали суп. Дворецкий держал супницу, тогда как домоправительница разливала сливочно-розовое кулинарное чудо по тарелкам.

Для Эрики это был третий официальный обед за пять недель, прошедших с того момента, как «новорожденная» вышла из резервуара сотворения, и она все уверенней чувствовала себя в такой компании, хотя Виктор рассчитывал на более быстрый прогресс.

Он заметил, что она чуть нахмурилась, увидев изменения в букетах роз. Однако ей хватило здравого смысла обойтись без комментариев.

Когда же она посмотрела на него, Виктор молчать не стал.

— Розы восхитительны, — сказал он, чтобы она могла учиться на своих ошибках.

Окружной прокурор Уоткинс, чей когда-то патрицианский нос начал деформироваться от воздействия кокаина на хрящевой каркас, чуть наклонился над тарелкой и глубоко вдохнул:

— Эрика, у супа восхитительный аромат.

На предстоящих выборах Уоткинсу предстояло конкурировать с Бадди Житро, одним из людей Виктора. И собранного Виктором компромата на Уоткинса вполне хватало для того, чтобы победа осталась за Бадди. Но до выборов оставались еще долгие месяцы, так что пока приходилось приглашать Уоткинса на обед и работать с ним.

— Я люблю суп из лобстеров, — подала голос Памела Уоткинс. — Это ваш рецепт, Эрика?

— Нет, я нашла его в журнале, но добавила некоторые пряности. Не уверена, что улучшила его, может, даже наоборот, но мне кажется, что и супу из лобстеров не помешает острота.

— Он просто божественный, — заявила жена президента университета после первой ложки.

От этой похвалы, тут же поддержанной остальными, Эрика просияла от гордости. Но когда сама поднесла ложку ко рту, послышалось долгое, протяжное хлюпанье.

В ужасе Виктор наблюдал, как ложка Эрики вновь нырнула в полную тарелку.

Суп не входил в меню прошлых обедов, а помимо них он лишь дважды ел с Эрикой. И ее faux pas[18] неприятно удивил и расстроил его.

Вторую ложку супа она втянула в себя не менее шумно, чем первую. И хотя никто из гостей вроде бы и не заметил этих отвратительных звуков, которые Эрика издавала губами и языком, Виктор не мог допустить, чтобы его жена стала объектом насмешек. Тот, кто смеялся бы над ней за ее спиной, смеялся бы и над ним.

— Молоко в супе свернулось, — объявил он. — Уильям, Кристина, пожалуйста, уберите тарелки.

— Свернулось? — удивилась жена мэра. — Только не в моей тарелке.

— Свернулось, — настаивал Виктор, а слуги уже быстро убирали тарелки. — И вы, конечно же, не захотите есть суп из лобстеров, который далек от идеала.

Застыв, превратившись в изваяние, Эрика наблюдала, как полные тарелки исчезают со стола.

— Я очень сожалею, Эрика, — заполнил Виктор неловкую паузу. — Впервые я нахожу недостаток в твоей готовке… или в тебе.

— Мой суп был выше всяких похвал, — запротестовал Джон Уоткинс.

Эрика, разумеется, не понимала, чем вызвано столь неожиданное для нее решение Виктора, но быстро пришла в себя.

— Не надо, Джон. Будьте уверены, на выборах окружного прокурора вы всегда можете рассчитывать на мой голос. Но в кулинарных вопросах я доверяю Виктору. Нёбо у него такое же чувствительное, как и у лучшего шеф-повара.

Виктор почувствовал, что его затвердевшие губы расходятся в искренней улыбке. Частично Эрика искупила свою вину.

Глава 25

Серые виниловые плитки пола поскрипывали под ногами Карсон и Майкла. И звуки эти, пусть тихие, далеко разносились по пустынному коридору.

Судебная патологоанатомическая лаборатория выглядела заброшенной. В этот час, конечно, число сотрудников уменьшалось, но не до такой степени.

Джека Роджерса они нашли в указанном им месте: в секционном зале номер два. Компанию ему составляли профессионально разделанный труп Бобби Оллвайна, лежащий на столе из нержавеющей стали, и молодой, долговязый помощник, которого Джек представил как Люка.

— Остальных сотрудников ночной смены я под благовидным предлогом распустил по домам, — пояснил Джек. — Из опасения, что среди них найдется болтун и расскажет кому не следует о том, что мы имеем.

— А что мы имеем? — спросила Карсон.

— Чудо, — ответил Джек. — Только у меня такое чувство, что чудо это слишком черное, чтобы к нему приложил руку Бог. Вот почему здесь только Люк и я. Люк сплетничать не любит, не так ли. Люк?

— Да, сэр.

Чуть выпученные глаза Люка, длинный нос и еще более длинный подбородок придавали ему ученый вид, словно книги так привлекали его, что и нос, и подбородок тянулись к их страницам.

С приличным брюшком, круглым лицом, изрезанным морщинами, которые добавляли годы к его истинному возрасту, сегодня Джек выглядел даже более старым, чем обычно. Чувствовалось, что он очень взволнован, а лицо его приобрело землистый оттенок.

— У Люка наметанный глаз на физиологические аномалии, — продолжил Джек. — Свое дело он знает.

Люк просиял, определенно гордясь похвалой босса.

— Я всегда интересовался внутренними органами. Чуть ли не с детства.

— А я увлекался бейсболом, — вставил Майкл.

— Мы с Люком полностью завершили исследование внутренних органов. — На бейсбол Джек не отреагировал. — Мозг, полости тела, шея, дыхательный тракт…

— Сердечно-сосудистая система, — подхватил Люк, — пищеварительный тракт, желчные пути, поджелудочная железа, селезенка, надпочечники…

— Мочевые пути, половые пути, костно-мышечная система, — закончил Джек.

Вид лежащего на столе трупа однозначно указывал на то, что исследовали его по полной программе.

И, если бы тело не было совсем свежим, у Карсон наверняка возникло бы желание смазать ноздри какой-нибудь мазью с запахом ментола, скажем, «Вискс». Но на этот раз она могла выдержать запах, идущий от взрезанного живота и внутренних органов.

— Каждый этап вскрытия открывал нам такие анатомические странности, что мы снова и снова возвращались назад, чтобы посмотреть, не упустили ли чего.

— Анатомические странности? Например.

— У него было два сердца.

— Что значит — два сердца?

— Два — это такое простое число между единицей и тремя. Uno, dos.[19]

— Другими словами, — возбужденно воскликнул Люк, — в два раза больше, чем положено.

— Это мы поняли, — заверил его Майкл. — Но в библиотеке мы видели, что грудная клетка Оллвайна вскрыта. И в дыру можно поставить «Фольксваген». Если оттуда все вырезали, как вы узнали, что у него было два сердца?

— Во-первых, артерии и вены. Их ровно столько, чтобы обслуживать два сердца. В заключении я все подробно описал. Но это не единственная странность, которая обнаружилась при вскрытии Оллвайна.

— Что еще?

— Черепные кости прочные, как броня. Я сжег две электрические пилы для трепанации, пытаясь добраться до мозга.

— У него также было две печени, — заговорил Люк, — и селезенка в двенадцать унций. Обычная селезенка весит семь.

— Более разветвленная лимфатическая система, чем можно увидеть в учебнике, — продолжил Джек. — Плюс два органа… я даже не знаю, что это такое.

— Значит, он был каким-то выродком, — сделал вывод Майкл. — Снаружи-то выглядел нормальным. Может, не красавец-мужчина, но и не человек-слон. А внутри все у него было по-другому.

— В природе полно выродков, — согласился Люк. — Змеи с двумя головами. Лягушки с пятью лапками. Сиамские близнецы. Вы не поверите, как много людей рождаются с шестью пальцами на руке. Но все это не похоже… — он похлопал по голой ноге Оллвайна, — …на нашего приятеля.

Карсон уже понимала, куда он клонит, но принять этого не могла.

— Какова вероятность того, что такое возможно? Один шанс на десять миллионов?

Джек Роджерс рукавом рубашки стер со лба пот.

— Взгляни правде в глаза, Карсон. Такого просто не может быть. Это не мутация. Это замысел.

Она не знала, что на это ответить, и, возможно, впервые с начала их совместной работы, не нашлось слов и у Майкла.

Предугадывая их следующий вопрос, Джек добавил: «Только не спрашивайте меня, что я подразумеваю под словом замысел. Будь я проклят, если знаю».

— Все отличия, которые мы обнаружили, — уточнил Люк, — выглядят так, будто они направлены на улучшение обычного человеческого тела.

— Другие жертвы Хирурга… — К Карсон вернулся дар речи. — В них вы не нашли ничего странного?

— Нет. Все в пределах нормы. Вы же читали заключения.

Ощущение нереальности окутало секционный зал номер два, и Карсон совершенно не удивилась бы, если бы препарированный труп сел на стальном столе и начал объяснять, что к чему.

— Джек, — заговорил Майкл, — мы, конечно же, хотим засекретить твое заключение о вскрытии Оллвайна. Нам его не посылай. В нашу ячейку недавно залезали посторонние, а нам бы не хотелось, чтобы кто-либо познакомился с заключением в ближайшие… скажем, сорок восемь часов.

— И не оставляй заключение под фамилией Оллвайна или с номером, присвоенным делу о его убийстве, — предложила Карсон. — Зарегистрируй его под фамилией…

— Герман Мюнстер, — закончил Майкл.

Джек Роджерс разбирался не только во внутренних органах. Мешки под его глазами, казалось, потемнели, когда он спросил:

— Это не единственная странность, с которой вы столкнулись, не так ли?

— Ты же знаешь, с местом преступления тоже далеко не все ясно.

— Но и это не все.

— Его квартира — пещера выродка, — признал Майкл. — Мозги у него были такие же странные, как внутренности.

— Как насчет хлороформа? — спросила Карсон. — Оллвайну дали его нюхнуть?

— Результаты будут только завтра, — ответил Джек. — Но я готов спорить на что угодно, хлороформа мы не найдем. Вырубить этого парня хлороформом не удалось бы.

— Почему?

— С учетом его физиологических особенностей хлороформ не подействовал бы на него так же быстро, как на любого из нас.

— А как быстро подействовал бы?

— Трудно сказать. Через пять секунд. Через десять.

— А кроме того, если бы кто-нибудь попытался поднести смоченную хлороформом тряпку к лицу Оллвайна, он бы отреагировал быстрее, чем вы… или я, — уточнил Люк.

Джек согласно кивнул.

— И он был силен. Слишком силен, чтобы обычный человек обездвижил его на мгновение, не говоря уж о пяти или десяти секундах, за которые мог подействовать хлороформ.

Впервые глянув на умиротворенное лицо Бобби Оллвайна, лежащего на полу библиотеки, Карсон подумала о том, что Бобби встретил смерть с радостью. И теперь только убедилась в правильности первоначального предположения.

Несколько минут спустя она и Майкл шли по практически пустой автостоянке к седану. Лунный свет с трудом пробивался через загустевший от влажности воздух.

Карсон вспомнила Элизабет Лавенцу с отрезанными кистями рук, плавающую лицом вниз в лагуне.

И внезапно почувствовала, что тонет среди фантомов этого дела, ей захотелось отчаянными взмахами рук выбраться на поверхность, оставив расследование другим.

Глава 26

Со стороны казалось, что Рэндол Шестой, рожденный в «Милосердии» и в «Милосердии» воспитанный, весь день пребывал в различных состояниях аутистического транса, но на самом деле в эти часы его мозг напряженно работал.

В прошлую ночь ему снился Арни О'Коннор, мальчик из газетной вырезки, улыбающийся аутист. Во сне Рэндол Шестой требовал поделиться с ним формулой счастья, но этот О'Коннор смеялся над ним и не желал расставаться со своим секретом.

Сейчас Рэндол Шестой сидит за столом, у компьютера, на котором иногда чередует кроссворды с играми в слова. Но в этот вечер игры в слова его совершенно не интересуют.

Он нашел сайт, на котором можно изучать карту Нового Орлеана. Поскольку этот сайт предлагает также справочник с фамилиями всех владельцев собственности, он смог найти адрес детектива Карсон О'Коннор, в доме которой проживает этот эгоист Арни.

Число кварталов, отделяющих Рэндола от их дома, пугающе огромно. Такое большое расстояние, так много людей, столько преград, еще больше беспорядка.

Более того, сайт предлагает трехмерные карты Французского квартала, Садового района и нескольких других исторических городских территорий. Всякий раз, когда Рэндол Шестой пытается воспользоваться этими, разработанными с учетом последних достижений компьютерной графики путеводителями, у него быстро начинается приступ агорафобии.[20]

Если он с таким ужасом реагирует на виртуальную реальность этих похожих на мультфильмы трехмерных карт, то просторы и хаос мира просто парализуют его, как только он выйдет за эти стены.

Однако он продолжает изучать трехмерные карты, потому что мотивация слишком уж сильна. И мотив этот — обрести счастье, которое, по его твердому убеждению, он увидел в улыбке Арни О'Коннора.

В виртуальной реальности Нового Орлеана на экране его компьютера одна улица переходит в другую. Любой перекресток предлагает выбор. В каждом квартале размечены фирмы и жилые дома. И снова надо выбирать, что тебе нужно. В реальном мире лабиринт улиц может вести его и сто, и тысячу миль. В этом путешествии ему придется делать выбор десятки, возможно, сотни тысяч раз.

Чудовищность стоящей перед ним задачи вновь сокрушает его, и он в панике ретируется в угол, где и встает спиной к комнате. Он не может продвинуться вперед. И ничего не видит перед собой, за исключением пересечения двух стен.

В такой ситуации выбор у него простой: смотреть в угол или повернуться лицом к комнате. Он не поворачивается, и страх потихоньку отпускает его. Здесь он в безопасности. Здесь порядок: простая геометрия двух стен-плоскостей, пересекающихся по прямой линии.

Со временем этот угол более-менее успокоит его, но для полного успокоения ему нужны кроссворды. Рэндол Шестой садится в кресло с еще одной книгой кроссвордов.

Он любит кроссворды, потому что для каждой клетки нет множества правильных выборов; только один выбор приводит к требуемому результату. Все предопределено.

От СОЧЕЛЬНИКА к РОЖДЕСТВУ, от РОЖДЕСТВА к НОВОМУ ГОДУ… Со временем будут заполнены все клеточки; все слова будут написаны правильно и пересекутся друг с другом, как должно. Предопределенное решение будет достигнуто. Порядок. Состояние покоя. Умиротворенность.

И когда Рэндол заполняет клеточки буквами, потрясающая мысль приходит ему в голову. Может быть, его встреча с эгоистичным Арни О'Коннором предопределена.

Если предопределено, что он, Рэндол Шестой, должен сойтись лицом к лицу с другим мальчиком и отнять у него секрет счастья, тогда это, казалось бы, долгое и полное опасностей путешествие к дому О'Коннора на деле будет таким же простым, как пересечение маленькой комнаты, в которой сам он живет.

Он не может оторваться от кроссворда, потому что отчаянно нуждается хотя бы во временном успокоении, которое принесет ему заполнение всех клеточек. Тем не менее, продолжая вписывать буквы в еще пустующие клеточки, он делает следующий шаг в своих умозаключениях: быть может, шанс обрести счастье, позаимствовав его у Арни О'Коннора, вовсе не мечта, а неизбежность.

Глава 27

Из патологоанатомической лаборатории они уехали в мир, который уже не мог быть прежним.

— Два сердца? — Карсон, похоже, задавала вопрос самой себе. — Странные новые органы? Чей-то замысел?

— Я вот думаю, возможно, прогулял в Академии какой-то курс?

— Тебе не показалось, что Джек выпил?

— К сожалению, нет. Может, он чокнутый.

— Он не чокнутый.

— Люди, у которых во вторник с головой все в порядке, иногда сходят с ума в среду.

— Какие люди? — полюбопытствовала она.

— Не знаю. Сталин.

— Сталин не был нормальным и во вторник. А потом, чокнутым его никак не назовешь. Он — воплощение зла.

— Но Джек Роджерс — никакое не зло, — резонно заметил Майкл. — Если он не чокнутый, не пьяный, не злой, полагаю, нам не остается ничего другого, как поверить ему.

— Ты думаешь, что Люк каким-то образом сумел подшутить над стариной Джеком?

— Люк, который с детства интересовался внутренними органами? Прежде всего, подстроить все это далеко не просто. Во-вторых, Джек умнее Люка. В-третьих, чувства юмора у Люка не больше, чем у кладбищенской крысы.

Облака трансформировали луну в полумесяц. Бледный свет уличных фонарей покрыл глянцевые листья магнолий иллюзией корочки льда, словно перенес Новый Орлеан в северные широты.

— Видимость обманчива, — вздохнула Карсон.

— Это всего лишь наблюдение или я должен тревожиться о том, что меня унесет философским потоком? — спросил Майкл.

— Мой отец не был продажным копом.

— Я тебе верю. Ты знала его лучше других.

— Он никогда не крал конфискованные наркотики из сейфа с вещественными уликами.

— Не поминай прошлого, — посоветовал Майкл.

Карсон нажал на педаль тормоза, останавливаясь на красный свет.

— Ложь не должна навсегда уничтожить репутацию человека. Должна оставаться надежда на справедливость, искупление греха.

Майкл предпочел промолчать.

— Отца и мать застрелил не какой-то наркоторговец, решивший, что отец хочет занять его территорию. Это все чушь собачья.

Она давно уже об этом не говорила. Слишком сильную боль вызывали эти воспоминания.

— Отец узнал что-то такое, что влиятельные люди хотели бы сохранить в тайне. Он поделился с матерью, вот почему убили и ее. Я знаю, его что-то очень тревожило. Только понятия не имею, что именно.

— Карсон, мы сотню раз разбирались с уликами по его делу, — напомнил Майкл, — и пришли к выводу, что все слишком уж хорошо подогнано, чтобы быть правдой. По моему разумению, если одно очень уж плотно сходится с другим, речь идет о подставе. Но тут возникает другая проблема.

Конечно, правота была на его стороне. Мало того, что улики позволяли вынести ее отцу посмертный обвинительный приговор, так они зачищали все следы к тем, кто их оставлял. Она давно уже искала хоть один свободный конец веревочки, который позволил бы распутать весь клубок, но безрезультатно.

Красный свет сменился зеленым.

— Мы недалеко от моего дома. Я уверена, что у Викки все под контролем, но чувствую, что должна посмотреть, как там Арни. Не возражаешь?

— Ни в коем разе. Готов выпить чашечку плохого кофе Викки.

Глава 28

В хозяйской спальне особняка Гелиосов все шло не так хорошо.

Виктор хотел получать от секса не просто удовольствие. Гораздо больше.

Согласно философии Виктора, в мире не было других измерений, кроме материального. И единственным рациональным ответом на силы природы и человеческую цивилизацию являлась попытка подчинить их себе вместо того, чтобы смиренно склониться перед ними.

Кто-то был слугой, а кто-то господином. Он вот не собирался носить рабское ярмо.

А поскольку духовная составляющая в жизни отсутствовала, такое понятие, как любовь, могло существовать только в голове дураков; ибо любовь — состояние души, не плоти. С его точки зрения, нежности не было места в сексуальных отношениях.

В своем чистом виде секс являл собой способ, которым повелитель мог в полной мере реализовать свой контроль над подданным. Абсолютное господство одного и полное подчинение другого доставляли куда большее удовлетворение, чем то, что могла бы дать любовь, если бы она существовала.

Эрика Четвертая, как три предыдущих, как многие другие женщины, которых он создавал для себя, не была женой в традиционном смысле этого слова. Для Виктора она представляла собой атрибут, позволяющий ему более эффективно функционировать в светском обществе, служила защитой от других женщин, которых влекло к нему его богатство и которые видели в нем инструмент для получения сексуального удовлетворения.

Поскольку удовольствие и власть были для Виктора синонимами, глубина получаемого удовлетворения напрямую зависела от жестокости, с которой он использовал Эрику. И очень часто он оставался полностью удовлетворенным.

Как и все его современные создания, в критический момент она могла усилием воли блокировать боль. Во время секса он Эрике такого не разрешал. Острота получаемого удовлетворения усиливалась от осознания, что он доставляет ей страдания.

Он мог делать с ней все, что хотел, потому что, как и все его люди, травмы она залечивала быстро. Кровотечение останавливалось менее чем за минуту. От царапин через час-другой не оставалось и намека. Синяки, поставленные ночью, к утру исчезали бесследно.

Большинство из созданных им людей не знали такого понятия, как унижение, потому что основой стыда во всех его проявлениях служила вера в то, что в сердце сотворения лежит Моральный закон. В войне против человечества, которую он рано или поздно намеревался развязать, ему требовались солдаты, не связанные моральными ограничениями, уверенные в собственном превосходстве и способные на абсолютную безжалостность.

А вот среди эмоций, дарованных Эрике, стыд остался, потому что от него перекидывался мостик к невинности. И пусть он до конца не понимал, почему так происходит, даже легкое оскорбление нежной, чувствительной натуры возбуждало куда больше, чем самое жестокое обращение с женщиной, начисто лишенной стыдливости.

Он заставлял Эрику проделывать то, что казалось ей наиболее постыдным, потому что вот она, ирония судьбы: чем сильнее становились ее стыд и отвращение к себе, чем ниже опускалась она в собственных глазах, тем становилась более покорной. Во многих аспектах он создал ее сильной, но не настолько сильной, чтобы не иметь возможности подавить ее волю и заставить выполнять любые его желания.

Он бы еще больше ценил в жене покорность, если бы вбил это свойство души кулаками, а не запрограммировал в процессе создания. Ибо в последнем случае чувствовалась некая механическая искусственность.

И хотя Виктор, каким он стал теперь, мог вспомнить время в далеком прошлом, столетиями раньше, когда по-другому относился и к женщинам, и к институту семьи, он не находил объяснения, почему молодой Виктор придерживался тех странных взглядов, что его к этому побуждало. По правде говоря, разбираться с этим он и не собирался, поскольку давным-давно выбрал другую дорогу, и пути назад уже не было.

Молодой Виктор также верил в могущество человеческой воли, способной подчинить природу своим желаниям, и вот в этом для нынешнего Виктора ничего не изменилось. Триумф воли превыше всего — принцип, которому он неизменно следовал.

И в спальне все пошло не так именно потому, что на этот раз его воле не удалось подчинить реальность своим желаниям. Он хотел получить сексуальное удовлетворение, но оно ускользало от него.

Мысли его продолжали возвращаться к званому обеду, к виду Эрики и издаваемым ею звукам, когда она шумно втягивала с ложки суп.

Наконец он скатился с нее, лег на спину, признавая свое поражение.

В молчании они смотрели в потолок, пока она не прошептала: «Извини».

— Может, вина моя. — Он хотел сказать, что, возможно, допустил какую-то ошибку, когда создавал ее.

— Я тебя не возбуждаю.

— Обычно — да. Но не сегодня.

— Я научусь, — пообещала она. — Стану лучше.

— Да, — ответил он. И действительно, ничего другого ей не оставалось, если она хотела и дальше играть свою роль. Но у него уже возникли сомнения в том, что Эрика Четвертая будет последней Эрикой.

— Я еду в больницу, — сказал он. — У меня творческое настроение.

— «Руки милосердия». — По ее телу пробежала дрожь. — Думаю, она мне снилась.

— Нет. Я лишил тебя всех снов о месте твоего появления на свет.

— Но мне снилось какое-то место, — настаивала она. — Темное, странное, пропитанное смертью.

— Это прямое доказательство того, что «Руки милосердия» тут ни при чем. Мои лаборатории полны жизни.

Виктор поднялся с кровати и, обнаженный, прошел в ванную. С одной стороны, Эрика наскучила ему, с другой — его встревожил ход ее мыслей.

Стоя в окружении выложенных мрамором стен и золотых кранов, Виктор смотрел на себя в зеркало и видел нечто большее, чем просто человека.

— Совершенство, — вырвалось у него, хотя он и знал, что еще не достиг этого идеала.

Петляя по торсу, охватывая ребра спиралью, спускаясь по позвоночнику, гибкий металлический провод и подсоединенные к нему имплантаты преобразовывали электрический ток (а подзаряжался Виктор дважды в сутки) в другой вид энергии, стимулирующие разряды которой поддерживали свойственную юности скорость деления клеток и контролировали биологические часы.

Тело его покрывали шрамы и странные наросты, но он находил их прекрасными. Потому что появились они вследствие процедур, благодаря которым он обрел бессмертие; они являлись свидетельствами его божественности.

Виктор не сомневался, что придет день, когда он сможет клонировать собственное тело, значительно улучшить его на основе сделанных им открытий, а потом с помощью созданных им хирургов перенести свой мозг в новый «дом».

Доведя эту работу до конца, он стал бы примером физического совершенства, но знал, что ему будет недоставать шрамов. Потому что для него они служили зеркалом, в котором он видел свою настойчивость, гениальность, триумф воли.

Но он уже одевался, думая о долгой ночи, которую намеревался провести в своей главной лаборатории в «Руках милосердия».

Глава 29

Карсон поднялась в комнату брата, а Майкл остался на кухне с кружкой сваренного Викки кофе в руках.

Закончив протирать плиту, Викки Чу спросила: «Как кофе?»

— Горький, как желчь.

— Но не кислый.

— Нет, — признал он. — Не знаю, как тебе удается варить его таким горьким без кислинки, но удается.

Викки подмигнула ему.

— Мой секрет.

— Да еще черным, как деготь. И это ведь не случайно. Ты стремишься к тому, чтобы он таким выглядел, не так ли?

— Если он такой ужасный, почему ты всегда его пьешь? — спросила она.

— Испытываю на прочность мое мужское начало. — Он сделал большой глоток, поморщился. — В последнее время мне пришлось много думать, но ты сейчас предложишь мне замолчать, тебе не хочется этого знать.

Викки уже стояла у раковины, мыла руки.

— Я должна выслушивать тебя, Майкл. Это входит в мои должностные обязанности.

Он помялся, прежде чем продолжил.

— Я думал о том, как бы все было, если бы мы с Карсон не работали в паре.

— Что именно?

— Между нею и мной.

— А между нею и тобой что-то есть?

— Удостоверение детектива. — Майкл печально вздохнул. — Она слишком серьезный коп, профессионал до мозга костей, и мысль о свидании с напарником даже не приходит ей в голову.

— Какая стерва, — сухо откликнулась Викки.

Майкл улыбнулся, глотнул еще кофе, скорчил гримасу.

— Если бы мы нашли себе других партнеров и смогли бы встречаться, проблема бы осталась. Мне бы не хватало ее на работе.

— Может, вы идеально подходите друг к другу именно на работе?

— От таких мыслей недолго и впасть в депрессию.

Викки, похоже, могла продолжить тему, но замолчала, потому что на кухне появилась Карсон.

— Викки, я знаю, что ты всегда держишь двери на замке. Но в ближайшие дни, пожалуйста, удели этому больше внимания.

— Что-то случилось? — нахмурившись, спросила Викки.

— Мы сейчас ведем очень странное расследование… и у меня создается ощущение… если мы не будем предельно осторожны, последствия этого расследования могут достать нас здесь, дома. — Она посмотрела на Майкла. — Звучит, как паранойя?

— Нет. — Он допил остаток горького кофе, словно в сравнении с ним их не устраивавшие обоих отношения могли показаться сладкими.

* * *

В автомобиле, когда Карсон, как всегда, резко отвернула от тротуара, Майкл бросил в рот мятную пастилку, чтобы избавиться от горечи разящего наповал напитка Викки.

— Два сердца… органы неизвестного назначения… Не могу выбросить из головы этот фильм, «Вторжение похитителей тел». Люди, которых выращивали в подвале.

— Это не инопланетяне.

— Может, и нет. Тогда я думаю… космическая радиация, загрязнение окружающей среды, генная инженерия, избыток горчицы в американской диете.

— Психологические портреты и технические эксперты нам тут не помогут. — Карсон зевнула. — Длинный выдался день. Мысли путаются. Как насчет того, что я отвезу тебя домой, и на сегодня мы поставим точку?

— Звучит неплохо. Я как раз прикупил себе пижаму с обезьянами, которую мне не терпится надеть.

Она выехала на автостраду, уходящую на запад, к Метерье. Машин, на их счастье, было немного.

Какое-то время они ехали в молчании, которое прервал Майкл:

— Знаешь, если ты захочешь подать заявление нашему шефу с просьбой возобновить дело твоего отца и позволить нам взяться за него, я буду только за.

Она покачала головой.

— Не буду этого делать, пока не найду чего-то новенького… какие-то улики, другой подход, что угодно. Иначе нам откажут.

— Мы утащим копию дела, проанализируем имеющиеся улики в свободное время, будем копаться в них, пока не найдем ту ниточку, которая нам нужна.

— На текущий момент, — голос Карсон переполняла усталость, — у нас нет свободного времени.

Вновь он заговорил, когда они съезжали с автострады.

— Мы закроем дело Хирурга. Жить станет проще. Главное, помни, я всегда готов, только скажи.

Карсон улыбнулась. Ему нравилась ее улыбка. Но любоваться ею доводилось редко.

— Спасибо, Майкл. Ты — хороший парень.

Он бы предпочел, чтобы она назвала его своим любимым, но и «хороший парень» могло сойти за отправную точку.

Остановив седан у тротуара перед домом, в котором он жил, Карсон вновь зевнула.

— Меня словно отдубасили палками. Совершенно вымоталась.

— Так вымоталась, что не терпится вернуться в квартиру Оллвайна?

Теперь улыбка исчезла, едва появившись на ее губах.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

— Ты не стала бы проверять, как там Арни, если бы, расставшись со мной, собиралась вернуться домой.

— Да, мне следовало крепко подумать, прежде чем пытаться провести детектива из отдела расследования убийств. Все дело в этих черных комнатах, Майкл. Мне нужно… осмотреть их одной.

— Войти в контакт с собственным подсознанием.

— Что-то в этом роде.

Он вылез из машины, потом наклонился к открытой дверце.

— Работа по двенадцать часов в день — не выход, Карсон. Ты ничего не должна доказывать. И никому.

— Себя не переделаешь.

Он захлопнул дверцу, проводил взглядом отъезжающий автомобиль. Знал, что она девушка крепкая. Сможет постоять за себя, но все равно волновался из-за нее.

Он бы предпочел, чтобы она была более уязвимой. У него щемило сердце из-за того, что она не нуждалась в его помощи и защите.

Глава 30

Рой Прибо получил от свидания гораздо больше, чем ожидал. Обычно он воспринимал свидание как раздражающую интерлюдию между замыслом убийства и его реализацией.

Но Кэндейс, при всей ее застенчивости, оказалась обаятельной девушкой, очень искренней, с тонким, пусть и суховатым, чувством юмора.

Они выпили кофе в кафе на набережной. Легкость, с какой у них завязался разговор, не только удивила Роя, но и обрадовала. Отсутствие первоначальной неловкости позволило быстрее расположить к себе бедняжку.

Потом наступил момент, когда она спросила, что именно он имел в виду предыдущим днем, когда назвал себя христианином. К какой принадлежит церкви?

Рой сразу понял: вон он, золотой ключик, с помощью которого он откроет замок крепости доверия Кэндейс и завоюет ее сердце. Он пару раз использовал христианский гамбит, потому что с некоторыми женщинами такой подход срабатывал ничуть не хуже, чем ожидание классного секса или даже любви.

Почему он, Адонис, вдруг заинтересовался такой серой мышкой, как Кэндейс? Загадочность его мотивов вызывала подозрительность. Заставляла ее держаться настороже.

А вот если бы она поверила, что он — приверженец высоких моральных принципов, который искал добродетельную подругу, а не шлюшку, стремящуюся прыгнуть в его постель, тогда она увидела бы в нем не только красивую внешность. Убедила бы себя, что он видит только ее восхитительные глаза, да и вообще главное для него — ее невинность, добродетельность, благочестие.

Так что предстояло лишь определиться, к какой ветви христианства она относит себя, а затем убедить ее, что они разделяют одни и те же религиозные положения. К примеру, относись она к пятидесятникам, ему пришлось бы находить к ней особый подход, отличный от того, каким он воспользовался бы, будь она католичкой. И он повел бы себя совсем по-другому, если б выяснилось, что она — унитарианка.

К счастью, напрягаться ему не пришлось. Кэндейс принадлежала к англиканской церкви, и Рой находил, что прикинуться ее членом гораздо проще по сравнению с другими сектами и конфессиями, отличающимися более истовой верой. У него обязательно возникли бы проблемы, если бы она оказалась адвентисткой седьмого дня.

Выяснилось, что она любит читать и является страстной поклонницей К. С. Льюиса, одного из лучших христианских писателей ушедшего столетия.

Поскольку Рой уделял много времени самообразованию, он, разумеется, знакомился с творчеством Льюиса. Прочитал не все его книги, но многие: «Письма Баламута», «Проблема боли», «Боль утраты. Наблюдения». Слава богу, это были небольшие произведения.

Дорогую Кэндейс совершенно очаровал тот факт, что этот симпатичный и интересный человек оказался еще и прекрасным собеседником. Она полностью поборола свою застенчивость, когда разговор докатился до Льюиса, и говорила почти без умолку, так что Рою оставалось только вставлять пару слов или какую-нибудь цитату, чтобы убедить ее, что его знания по части работ великого человека огромны.

Принадлежность к англиканской церкви имела еще один плюс: ее прихожанам не воспрещалась выпивка и мирская музыка. Так что после кафе он уговорил Кэндейс пойти в джаз-клуб на Джексон-сквер.

Рой пить умел, а вот у Кэндейс после первого же коктейля улетучились последние остатки осторожности.

И когда они вышли из джаз-клуба и он предложил ей прогуляться по дамбе, ее заботило лишь одно: а не закрыта ли дамба для прогулок в столь поздний час?

— Для пешеходов она открыта, — заверил ее Рой. — Ее просто не освещают, чтобы отвадить рыбаков и любителей катания на роликах.

Возможно, она бы дважды подумала, прежде чем отправляться на прогулку по неосвещенной дамбе, но он был таким сильным мужчиной, таким хорошим и, конечно же, мог защитить ее от любых неприятностей.

Они направились к реке, подальше от торгового района и толп. Полная луна давала больше света, чем ему того хотелось, но при этом развеивала и последние опасения Кэндейс на предмет собственной безопасности, если они еще и оставались. Мимо проплыл ярко освещенный речной пароход, лопасти его огромного колеса расплескивали теплую воду. Пассажиры стояли на палубах, сидели за столиками. Этот пароходик не причаливал к ближайшим пристаням. Рой проверил маршрут. Он всегда все планировал заранее.

Не торопясь, они дошли до конца мощеной дорожки, проложенной по верху сложенной из огромных камней дамбы. Рыбаки предпочитали приходить сюда днем. Как и рассчитывал Рой, ночью они с Кэндейс оказались здесь одни.

Огни уходящего речного парохода отбрасывали ленты света на маслянисто-черную воду, Кэндейс подумала, ну до чего красиво, та же мысль пришла в голову и Рою, так что несколько мгновений они смотрели вслед пароходу, а потом она повернулась к нему, ожидая целомудренного поцелуя, а может, даже не очень целомудренного.

Вместо этого он прыснул ей в лицо хлороформом, сжав пальцами стенки бутылочки из мягкой пластмассы, которую достал из пиджачного кармана.

Он давно уже пришел к выводу, что брызги хлороформа действовали быстрее и эффективнее, чем тряпка, смоченная в этом веществе. Капельки жидкости попали Кэндейс в ноздри, на язык.

Ахнув, она глубоко вдохнула и, соответственно, втянула в себя пары анестетика, так что в следующее мгновение рухнула у ног Роя, словно ее сердце пробила пуля.

Упала на бок, но Рой тут же нагнулся, перекатил ее на спину, опустился рядом на колени.

Даже в неярком серебристом свете луны он предпочитал не быть на виду, на тот случай, что кто-то мог смотреть на него с другого берега реки. Коротко глянув в ту сторону, откуда они пришли, Рой убедился, что в эту ночь больше ни у кого не возникло желания пройтись по дамбе.

Из внутреннего кармана он достал стилет и компактный набор скальпелей.

На этот раз более крупные инструменты ему не требовались. Извлечение глаз труда не составляло, но, конечно, следовало действовать внимательно и без спешки, чтобы не повредить ту их часть, которую он полагал прекрасной.

Стилетом он нашел сердце Кэндейс и практически бесшумно превратил ее сон в смерть.

Скоро глаза принадлежали ему, лежали в небольшой пластиковой банке, заполненной физиологическим раствором.

Возвращаясь к джазу и свету, он неожиданно для себя понял, что ему хочется сахарной ваты, чего никогда раньше с ним не случалось. Но, разумеется, красный киоск теперь закрылся на ночь и мог не работать еще многие дни.

Глава 31

Каменщик девятнадцатого столетия выбил надпись «РУКИ МИЛОСЕРДИЯ» на блоке известняка над входом в больницу. Из ниши над блоком на ведущие к дверям ступени взирала скульптура Девы Марии.

Больница давно закрылась, и после того, как здание продали одной из корпораций, принадлежащих Виктору Гелиосу, все окна заложили кирпичной кладкой, а деревянные двери заменили стальными, снабдив их как механическими, так и электронными замками.

Железный забор окружил территорию, накрытую тенью раскидистых дубов, заостренные штыри торчали к небу, как пики римских легионеров. На воротах, которые перемещались по направляющим электроприводом, висела табличка с надписью «ЧАСТНЫЙ СКЛАД. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Скрытые камеры наблюдения контролировали как территорию, так и периметр. Ни одно хранилище ядерного оружия не имело более мощной и преданной делу службы безопасности, сотрудники которой к тому же ничем не выдавали своего присутствия.

Ни звука не доносилось из здания, ни один луч света не покидал его, а ведь именно здесь проектировались и создавались новые правители Земли.

В этих стенах постоянно находились восемьдесят сотрудников, проводивших эксперименты в различных лабораториях. В палатах, где когда-то лежали пациенты больницы, теперь жили и получали образование вновь созданные люди до того момента, как их отправляли в город.

На входе в некоторые другие комнаты стояли бронированные двери. Там обитали существа, которые исследовались, а потом уничтожались.

Наиболее важная для Виктора работа проводилась в главной лаборатории. В огромном помещении преобладали сталь, стекло, белая керамика. Материалы, которые легко стерилизовались, если эксперимент получался… слишком уж кровавым.

Сложные машины и механизмы (большинство из них Виктор сконструировал сам) стояли на столах и стеллажах вдоль стен, крепились к полу, свисали с потолка. Некоторые машины гудели, другие булькали, третьи застыли в зловещем молчании.

В этой, без единого окна, лаборатории Виктор, если бы он убрал часы в ящик стола, мог работать без перерыва сутки напролет. Улучшив физиологию тела и отрегулировав механизм обмена веществ до такой степени, что потребность во сне практически отпала, Виктор мог все время посвящать делу своей жизни.

В этот вечер, едва он сел за письменный стол, зазвонил телефон. По пятой линии. Из восьми линий, номера последних четырех знали только созданные им существа, которых он направил в город.

Виктор снял трубку.

— Да?

Звонил мужчина, который изо всех сил старался изгнать из голоса эмоции, а эмоций этих было слишком уж много для представителя Новой расы.

— Что-то со мной происходит, Отец. Что-то странное. Может, что-то чудесное.

Создания Виктора понимали, что могут связываться с ним только в критический момент.

— Кто ты?

— Помоги мне, Отец.

Слово «отец» Виктор воспринимал как унижение.

— Я — не твой отец. Назови мне свое имя.

— Я в смятении… и иногда боюсь.

— Я спросил, как тебя зовут.

Свои создания он конструировал так, чтобы они не имели возможности уйти от ответа на его вопросы, но это отказывалось назвать свое имя.

— Я начал изменяться.

— Ты должен назвать мне свое имя.

— Убийство, — гнул свое мужчина на другом конце провода. — Убийство… возбуждает меня.

Виктор не допустил в голос нарастающую тревогу:

— Нет, с рассудком у тебя все в порядке. У меня не бывает ошибок.

— Я изменяюсь. Убийство позволяет узнать так много нового.

— Приходи ко мне в «Руки милосердия».

— Пожалуй, не приду. Я убил трех мужчин… и не испытываю ни малейших угрызений совести.

— Приходи ко мне, — настаивал Виктор.

— Твое милосердие не может распространиться на одного из нас, который… зашел слишком далеко.

Тревога все сильнее охватывала Виктора. Он задался вопросом, а вдруг это тот самый серийный убийца, о котором трубит пресса. Его создание, нарушившее одно из основных положений заложенной в него программы, запрещающее убивать без веской причины.

— Приходи ко мне, и я разрешу все твои сомнения. Здесь тебя будет ждать только сочувствие.

Мужчина на другом конце провода словно и не слышал:

— Последний из тех, кого я убил… одно из твоих созданий.

Вот тут Виктор по-настоящему испугался. Одно из его созданий убивает другое по собственному решению. Такого никогда не случалось раньше. Программа включала абсолютный запрет на самоубийство и разрешала убийство только в двух случаях: при самообороне и по приказу создателя.

— Жертва. Как его зовут? — спросил Виктор.

— Оллвайн. Этим утром его труп нашли в библиотеке.

У Виктора перехватило дыхание, когда он подумал о последствиях.

— В Оллвайне я найти ничего не мог. Внутри он не отличается от меня. Я должен найти это у других.

— Найти что?

— То, что мне нужно, — ответил мужчина и оборвал связь.

Виктор набрал *69, режим, при котором автоматически высвечивался номер звонившего, и обнаружил, что мужчина блокировал свой номер.

В ярости Виктор швырнул трубку на рычаг.

Он уже понимал, что неприятности грозят серьезные.

Глава 32

После того как Виктор отбыл в «Руки милосердия», Эрика еще какое-то время полежала в постели, свернувшись в позе зародыша, каким никогда не была, поскольку появилась на свет из резервуара сотворения. Она ждала, чтобы понять, исчезнет ли депрессия или накроет черной волной разочарования.

Перемена ее эмоционального состояния иногда не имела отношения к предшествующему событию. Но вот после секса с Виктором депрессия приходила всегда, и понятно почему. Потом она иногда усиливалась, но случалось, что и нет. И хотя будущее казалось таким безнадежным, что отчаяние должно было накрыть Эрику с головой, ей зачастую удавалось держаться на поверхности.

В этом Эрике помогали и стихи Эмили Дикинсон, которая убеждала своих читателей никогда не терять надежду.

В живописи Виктор отдавал предпочтение абстракционизму. Цветные квадраты и прямоугольники, которые со стен смотрели на Эрику, давили на глаза, а кляксы, что цветные, что черные или серые, напоминали хаос. В его библиотеке, однако, стояли большие книги по искусству, и иногда настроение у нее поднималось только потому, что она всматривалась в картину Альберта Бирштадта[21] или Чайлда Хассама.[22]

Ее учили, что она — представитель Новой расы, более совершенной, призванной прийти на смену человечеству. И действительно, болезни ее не берут. А все травмы быстро залечиваются, можно сказать, чудесным образом.

И однако, если она ищет успокоения, то находит его в живописи, музыке и поэзии того самого человечества, которое она и ей подобные собираются заменить.

Когда она пребывает в замешательстве, ощущает себя потерянной, то находит выход из тупика в созданном несовершенным человечеством. В произведениях тех писателей, которых Виктор особенно презирает.

Эрику это изумляет: примитивный, обреченный на вымирание вид создает нечто такое, отчего ее жизнь становится светлее, что не под силу ни одному из тех, кто пришел людям на смену.

Ей хочется обсудить эту проблему с другими представителями Новой расы, но она опасается, что кто-нибудь из них воспримет терзающие ее вопросы как ересь. Все они повинуются Виктору, повиновение заложено в программу, но некоторые смотрят на него с таким благоговейным трепетом, что истолкуют ее вопросы как сомнение, сомнения как предательство и выдадут Эрику ее создателю.

Вот она и держит свои вопросы при себе, поскольку знает, что в одном из резервуаров сотворения дожидается своей очереди Эрика Пятая.

Лежа в постели, ощущая на простынях запах Виктора, Эрика вспомнила еще одно из стихотворений Эмили Дикинсон и обнаружила, что ее мягкий юмор способен остановить депрессию, не позволить нахлынуть отчаянию. Эрика улыбнулась, и первая улыбка не стала бы последней, если бы не шорохи, которые вдруг донеслись из-под кровати.

Отбросив простыню, Эрика села, ее дыхание участилось, она вся обратилась в слух.

Словно почувствовав ее реакцию, существо под кроватью затихло, то ли застыло на месте, то ли продолжило движение, но уже бесшумно.

Вернувшись с Виктором в спальню после отъезда гостей, Эрика не обнаружила никаких свидетельств присутствия крысы и решила, что ошиблась и никакой крысы в спальне не было. А может, она нашла дыру в стене и ретировалась в другую часть большущего дома?

А теперь получалось, что крыса или вернулась, или все время находилась здесь, став молчаливым свидетелем того ужасного оброка, который Эрика платила Виктору за право жить.

Прошло какое-то время, потом шорох послышался вновь, но уже не под кроватью.

Спальня пряталась в тенях. Не было их лишь на крошечном пятачке, освещенном лампой, которая стояла на столике у кровати.

Обнаженная, Эрика выскользнула из кровати, замерла, настороженно оглядываясь.

Хотя ее куда более зоркие, чем у человека, глаза улавливали практически весь свет, она не обладала ночным зрением кошки. Виктор проводил эксперименты по сочетанию генов различных видов, но ее создали в рамках другой программы.

Чтобы добавить света, Эрика двинулась к торшеру, который стоял у кресла.

Но прежде чем добралась до него, скорее почувствовала, чем услышала, как кто-то пробежал мимо нее по полу. В испуге, она не стала ставить на пол левую ногу, которую уже оторвала от него, развернулась на правой, в надежде увидеть незваного гостя: интуиция подсказала Эрике, в какую сторону он направляется.

Но темнота осталась непроницаемой, если и было на что смотреть, она ничего не увидела, поэтому Эрика вновь двинулась к торшеру и включила его. Но свет ей ничем не помог.

Зато шум донесся теперь из ванной: там словно перевернули маленькую мусорную корзину.

Эрика увидела, что дверь в ванную приоткрыта. А за дверью ждала темнота.

Она быстрым шагом направилась к ванной, но остановилась у самого порога.

Поскольку представители Новой расы обладали иммунитетом к большинству болезней и быстро излечивались от травм, они не боялись многого из того, что страшило обыкновенных людей. Но это не означало, что им неведом страх.

Хотя убить их было далеко не просто, они не были бессмертными и, созданные из презрения к Богу, не могли надеяться на жизнь после этой жизни. Вот почему смерти они боялись.

И пусть это и покажется странным, многие из них боялись жизни, потому что не контролировали свою судьбу. Они были вечными слугами Виктора, и никакие их усилия не позволили бы им обрести свободу.

Они боялись жизни, потому что не могли оборвать ее в том случае, когда груз служения Виктору стал бы для них непосильным. При их создании в мозгу каждого ставился психологический блок, строго-настрого запрещающий самоубийство: поэтому, если у кого из них и возникало такое стремление, реализоваться оно не могло.

А вот сейчас, в шаге от ванной, Эрика испытала еще один вид страха: перед неведомым.

Все противоречащее природе чудовищно, даже если и кажется прекрасным. Эрика, созданная не природой, а рукой человека, была очаровательным монстром, но тем не менее монстром.

Она предполагала, что монстры не могут бояться неведомого, потому что, если следовать логике, сами являлись его частью. И тем не менее по спине у нее пробежал холодок.

Инстинкт подсказывал ей, что крыса за дверью — совсем не крыса, а что-то неведомое.

В ванне что-то щелкнуло, ударилось, задребезжало, словно некое существо открыло дверцу шкафчика и в темноте начало исследовать содержимое полок.

Оба сердца Эрики забились быстрее. Во рту пересохло. На ладонях выступил пот. В сложившейся ситуации, даже с двойным пульсом, она повела себя совсем как человек, несмотря на то, что появилась на свет не из чрева матери, а из резервуара сотворения.

Попятилась от двери в ванную.

Ее синий шелковый халат лежал на кресле. Не отрывая взгляда от двери в ванную, она надела халат, завязала пояс.

Босиком вышла из спальни, плотно закрыв за собой дверь в коридор.

Близилась полночь, когда она спустилась на первый этаж особняка Франкенштейна, направляясь в библиотеку, где среди множества томов человеческой мысли и надежды чувствовала себя в большей безопасности.

Глава 33

По вызову Виктора они пришли в главную лабораторию, два молодых человека, ничем не выделяющихся среди других молодых людей, живущих в Новом Орлеане.

Не все мужские представители Новой расы были симпатягами. Не все женщины — красавицами.

Во-первых, когда ему удалось бы внедрить в ряды человечества достаточное число представителей Новой расы, чтобы начать его уничтожение, Старая раса смогла бы разработать эффективные методы защиты, если бы сумела идентифицировать врагов по минимальным внешним отличиям. Если бы все члены Новой расы выглядели как звезды Голливуда, их красота вызвала бы подозрения, которые привели бы к проверкам и допросам, а затем к установлению их личности.

А вот их неотличимость от Старой расы обеспечила бы победу в войне. Неотличимость, физическое превосходство, а также безжалостность.

А кроме того, пусть он иной раз и создавал «людей», от красоты которых захватывало дух, все затевалось отнюдь не ради красоты. Речь шла прежде всего о захвате власти и установлении Нового порядка.

Вот почему экстраординарность молодых людей, которых он вызвал, Джонса и Пико, заключалась в том, что при самой заурядной внешности их внутренние органы таили в себе немало отличий от органов обычного человека.

Он рассказал им о Бобби Оллвайне, доставленном в морг.

— Тело должно исчезнуть этой ночью. Вместе со всеми вещественными уликами: образцами тканей, фотографиями, видеопленкой.

— Заключение о вскрытии, аудиозапись?[23] — спросил Джонс.

— Если удастся их быстро найти, — ответил Виктор. — Сами по себе они ничего не подтверждают.

— Как насчет патологоанатома, всех тех, кто мог находиться в секционном зале во время вскрытия? — спросил Пико.

— Пока пусть живут, — ответил Виктор. — Без самого тела и вещественных доказательств их историю примут за выдумку, а самих сочтут за пьяниц или наркоманов.

Хотя оба по уровню интеллектуального развития годились и для более серьезных дел, чем похищение трупа из морга, ни Джонс, ни Пико не стали жаловаться на то, что подобная работа их унижает. Терпеливая покорность являлась одной из основных отличительных черт представителей Новой расы.

В новой цивилизации, которую создавал Виктор, как и у Олдоса Хаксли[24] в его романе «О дивный новый мир», каждому человеку определялось свое место в социальном укладе. И все были довольны этим местом, не испытывая никакой зависти к другим.

У Хаксли на вершине социальной пирамиды находились Альфы, правящая элита, чуть ниже располагались Беты и Гаммы. А неквалифицированным физическим трудом занимались Эпсилоны, которые в упорядоченном обществе попадали туда с рождения.

Хаксли такой мир казался антиутопией. Виктор придерживался противоположного мнения: такой, и только такой могла быть утопия.

Однажды он встретился с Хаксли на коктейль-пати. И писатель остался в его памяти как лезущий не в свое дело резонер, озабоченный тем, что наука превращается в безжалостную, неумолимую силу, более догматичную, чем любая религия, выжимающую из человечества все человеческое. Виктор счел, что Хаксли начитан, обладает минимальным практическим опытом и большой зануда.

Тем не менее кошмар Хаксли отлично послужил Виктору идеалом. Он намеревался сделать Альф почти равными самому себе, чтобы они стали ему достойной компанией и оказались способными реализовать его планы через день после уничтожения человечества, когда Земля станет базой для великих свершений постчеловеческой цивилизации, члены которой будут работать единой командой, как пчелы в улье.

И вот теперь эти два Эпсилона, Оливер Джонс и Байрон Пико, вели себя как две хорошие рабочие пчелы, стремясь выполнить поставленную перед ними задачу, в полном соответствии с заложенной в них программой. Виктор не сомневался, что они выкрадут останки Оллвайна, а потом избавятся от них на свалке, которая находится за пределами города.

Свалка принадлежала одной из многих подставных компаний Виктора и обслуживалась исключительно представителями Новой расы. Ему требовалось место, куда могли бы доставляться отходы интересных, но неудачных экспериментов, которые ни в коем разе не должны были попасть в руки обычных людей.

Теперь под горами мусора лежал город мертвых. И если миллион лет спустя палеонтологи будущего доберутся до этих окостеневших останков, их, конечно же, будут ждать сюрпризы, которые потом обернутся ночными кошмарами.

Хотя какие-то проблемы и возникали в относительно маленьком улье, состоявшем из двух тысяч представителей Новой расы, которых он уже расселил по Новому Орлеану, они благополучно разрешались. Неделю за неделей он все дальше продвигал рубежи науки и увеличивал численность своей безжалостной армии. И в ближайшее время намеревался начать массовое производство уже не в лаборатории, а на больших площадях, которые он решил назвать фермами.

Работа эта была длительной, но цель оправдывала средства. Землю тоже создали не в один день, у Виктора хватало терпения, чтобы кардинально переделать творенье Бога.

Ему захотелось пить. Из холодильника он достал бутылку «пепси». Рядом стояла тарелка с шоколадными пирожными. Виктор любил шоколадные пирожные. Взял два.

Глава 34

Кто-то заклеил дверь квартиры Бобби Оллвайна полоской бумаги и поставил на ней полицейскую печать. Карсон сорвала полоску.

Посчитала сие за мелкое нарушение закона. В конце концов квартира не являлась местом преступления, а она сама служила в полиции.

Чтобы открыть врезной замок, воспользовалась отмычкой-пистолетом «Локэйд», которая продавалась только правоохранительным ведомствам. Вставила тонкий штырь в замочную скважину и нажала на спусковой крючок. Ей пришлось четырежды нажимать на него, прежде чем замок открылся.

Использование «Локэйда», конечно же, каралось строже, чем срыв полоски бумаги с полицейской печатью. Отделу принадлежало лишь несколько отмычек-пистолетов, и хранились они в оружейном сейфе. Для получения «Локэйда» требовалось заполнить соответствующий бланк и вручить его дежурному, который и выдавал отмычку-пистолет, убедившись, что автор заявления имел на это право.

Никому из детективов не разрешалось постоянно держать у себя «Локэйд». Но поскольку должного порядка с хранением заявлений в отделе не было, одна из отмычек-пистолетов «затерялась» у Карсон, которая решила никому об этом не говорить.

Она никогда не использовала «Локэйд» для нарушения чьих-либо прав, только когда все было по закону и хотелось сэкономить драгоценное время, которое ушло бы на заполнение соответствующего бланка и получение отмычки-пистолета у дежурного. Вот и в данной ситуации она не нарушала прав Бобби Оллвайна по той простой причине, что Бобби убили.

Хотя Карсон любила эти старые фильмы, она не считала себя Грязным Гарри[25] в женском облике. Она еще старалась держаться в рамках установленных правил, нарушая их только в случае крайней необходимости.

Она могла бы разбудить техника-смотрителя и получить ключ-отмычку. С радостью вытащила бы этого старого козла из постели.

Но помнила, как он оглядывал ее с головы до ног и облизывался. В отсутствие Майкла спросонья, под действием паров алкоголя он мог попытаться ухватить ее за зад.

И тогда ей пришлось бы привести его в чувство ударом колена по яйцам. Потом, возможно, и арестовать, а она приехала в такую даль лишь для того, чтобы поразмышлять, почему Бобби Оллвайн выкрасил всю квартиру, за исключением ванной, в черный цвет.

В полночь, даже при включенном свете чернота комнаты дезориентировала, и она без труда могла представить себе, что чувствует астронавт во время выхода в открытый космос на темной стороне Земли, когда соединен с «шаттлом» одним лишь гибким фалом.

Обитое черным винилом кресло, которое стояло по центру гостиной, напоминало трон, предназначенный, правда, не для коронованной особы, а для демона среднего пошиба.

Хотя Оллвайна убили не здесь, Карсон чувствовала, что, разобравшись с психологией этой конкретной жертвы, сможет в какой-то мере приблизиться к Хирургу. Она села в кресло.

Харкер заявлял, что черные комнаты символизируют жажду смерти, и Карсон с неохотой признала, что такое толкование более чем логично. Как и остановившиеся часы, Харкер время от времени мог говорить правду, но не чаще двух раз в сутки.

Однако жажда смерти не могла полностью объяснить ни доминирующий в квартире цвет, ни самого Оллвайна. Эта черная дыра говорила и о мощи, совсем как настоящие черные дыры, которые находились в глубинах Вселенной и благодаря огромной гравитационной силе не давали ускользнуть даже свету.

Человек, который выкрасил эти стены, эти потолки, эти полы, не пребывал в отчаянии; отчаяние подрывает силы, не побуждает к действию. Она легко представила, как Оллвайн зачерняет стены, кипя от злобы, не находя себе места от распирающей его ярости.

Если это так, то на кого он злился, кого хотел разорвать на куски?

Руки Карсон лежали на широких набивных подлокотниках. А пальцами она нащупала в виниле множество дырочек.

Что-то укололо ей правую ладонь. Из набивки она вытащила бледный полумесяц; обломившийся ноготь.

Приглядевшись, обнаружила в обивке десятки полукруглых дыр.

От кресла, да и от самой комнаты веяло таким холодом, что Карсон казалось, будто она сидит на глыбе льда в холодильнике.

Карсон растопырила пальцы, согнула их. И тут выяснилось, что каждый палец нашел в виниле свою дырку.

Обивка была толстой, прочной, упругой. Чтобы пробить ее ногтями, требовалось приложить очень большое усилие.

Логика говорила за то, что от отчаяния Оллвайн не смог бы повредить винил. Не смог бы и в ярости, если бы, по утверждению Джека Роджерса, не был нечеловечески силен.

Она поднялась, вытерла руки о джинсы. Ей казалось, что она вымазалась в грязи.

В спальне зажгла все лампы. Но черные поверхности впитывали свет.

Кто-то открыл черные жалюзи на одном окне. Квартира являла собой такой мрачный мир, что уличные фонари, неон вывесок, свет большого города, казалось, не имели никакого отношения к реальности Оллвайна, существовали в другой, далекой вселенной.

Она выдвинула ящик прикроватной тумбочки и обнаружила Иисуса. Его лицо смотрело на нее с каждого из буклетов. Правую руку он поднимал в благословении.

Буклетов в ящике лежало не меньше сотни. Карсон достала четыре и поняла: такие раздают на похоронах тем, кто пришел попрощаться с усопшим. На буклетах стояли разные имена и фамилии, хотя все они попали в ящик из одного источника — «Похоронного бюро Фуллбрайта».

Четыре буклета она сунула в карман, задвинула ящик.

Запах лакрицы, как и днем, пропитывал воздух. Но Карсон не могла отделаться от мысли, что кто-то совсем недавно зажигал черные свечи, которые стояли на подносе на подоконнике.

Она направилась к окну, чтобы потрогать воск у фитилей, ожидая, что он будет теплым. Но нет. Холодный. Свечи никто не жег.

Карсон посмотрела в окно. Вроде бы привычный ей Новый Орлеан. Но из головы не уходила мысль, что это не тот веселый город, который она знала с детства, а зловещий мегаполис, где живут неведомые ей существа, а темнота пульсирует от злобы и ненависти.

Отражение чьего-то движения на стекле заставило Карсон отвлечься от города и сосредоточить внимание на стеклянной панели. Высокий мужчина стоял в комнате у нее за спиной.

Она сунула руку под пиджак, пальцы охватили рукоятку пистолета калибра 9 мм, торчащую из плечевой кобуры. Не доставая оружия, она повернулась.

Незваный гость был высок ростом, могуч, одет в черное. Возможно, он вошел в спальню из ванной, но с тем же успехом мог материализоваться из черной стены.

Стоял он в пятнадцати футах от Карсон, там, где его лицо скрывала тень. Руки висели по бокам, кисти размерами не уступали лопате.

— Кто ты? — спросила она. — Откуда пришел?

— Вы — детектив О'Коннор. — Мощный густой бас в другом человеке говорил бы лишь об уверенности в себе, но в сочетании с его габаритами наполнялся угрозой. — Я видел вас по телевизору.

— Что ты здесь делаешь?

— Я захожу, куда хочу. За двести лет многое выучил о замках.

Его слова не оставили Карсон выбора: она достала пистолет. Но направила его в пол.

— Это незаконное проникновение в жилище. Выйди на свет.

Мужчина не двинулся с места.

— Только без глупостей. Выйди. На. Свет.

— Я пытаюсь сделать это всю жизнь. — И он сделал два шага вперед.

Она не ожидала увидеть такое лицо. Слева — нормальное, симпатичное, справа — изуродованное донельзя. И на это уродство, скрывая его, кто-то нанес сложный рисунок, отдаленно напоминающий татуировку маори.[26]

— Человек, который жил здесь, мучился, — сказал незнакомец. — Я чувствую его боль.

Хотя он уже остановился, Карсон прикинула, что до нее он может добраться в два шага, и предупредила: «Ближе не подходи».

— Его создал не Бог… и у него не было души. Он агонизировал.

— Как тебя зовут? Очень осторожно, очень медленно покажи мне удостоверение личности.

Ее приказ он проигнорировал.

— У Бобби Оллвайна не было свободы выбора. В сущности он был рабом. Хотел умереть, но не мог покончить с собой.

Если этот парень говорил правду, не ошибся и Харкер. Каждое лезвие в ванной свидетельствовало об очередной неудачной попытке самоуничтожения.

— У всех нас встроенный запрет самоубийства.

— У нас?

— Оллвайна переполняла и ярость. Он хотел убить своего создателя. Но мы сконструированы так, что не можем поднять на него руку. Я попытался… давным-давно… и он едва не убил меня.

В каждом современном городе хватало безумцев, и Карсон ранее полагала, что ее уже ничем не удивишь, но такого человека она не встречала никогда, и у нее помимо воли складывалось впечатление, что он в здравом уме.

— Я собирался пойти к его дому, чтобы взглянуть на него со стороны… Но если бы меня увидели, он мог бы меня убить. Поэтому я пришел сюда. Это дело заинтересовало меня вырезанным сердцем. Меня создали из украденных человеческих частей.

Был этот громила Хирургом или нет, он определенно не относился к тем людям, с появлением которых в городе становилось спокойнее.

— Что-то я тебя не понимаю. Раскинь руки, медленно опустись на колени.

Возможно, причину следовало искать в игре света, но она подумала, что увидела в его глазах пульсирующее сияние, когда он ответил: «Я ни перед кем не преклоняю колени».

Глава 35

Я НИ ПЕРЕД КЕМ НЕ ПРЕКЛОНЯЮ КОЛЕНИ.

Ни один подозреваемый в совершении преступления не бросал ей вызов в столь поэтической форме.

Карсон двинулась в сторону, потому что чувствовала себя неуютно, стоя спиной к окну.

— Я об этом не просила.

Теперь она держала пистолет двумя руками, целясь в незваного гостя.

— Вы хотите прострелить мне сердце? — спросил он. — Вам понадобятся два патрона.

Оллвайн, лежащий на стальном столе в секционном зале. Вскрытая грудная клетка. Сосудистая система, указывающая на наличие двух сердец.

— Я пришел сюда, думая, что Оллвайн — невинный человек, — продолжил незнакомец, — у которого вырезали сердце для проведения другого… эксперимента. Но теперь понял, что все не так просто.

Он сдвинулся с места, и на мгновение она подумала, что он направляется к ней.

— Давай без глупостей!

Но он подошел к окну.

— У каждого города есть свои секреты, но нет такого ужасного, как этот. Ваша цель — не обезумевший убийца. Ваш настоящий враг — его создатель… и мой тоже.

Карсон еще не пришла в себя от утверждения Дукалиона, что у него два сердца.

— Что ты имел в виду, говоря о двух патронах?

— Его методы стали более изощренными. Но меня он создавал из тел, украденных с тюремного кладбища.

Когда он отвернулся от окна и вновь посмотрел на Карсон, ей показалось, что она снова увидела в его глазах пульсирующее сияние.

— Одно мое сердце вырезали у безумного поджигателя. Второе — у растлителя детей.

Они поменялись позициями. Теперь он стоял спиной к окну, а она — к двери ванной. Внезапно она задалась вопросом, а один ли он пришел.

Она чуть повернулась, чтобы видеть и его, и периферийным зрением дверь ванной, но в итоге оказалась спиной к двери в гостиную. Не могла держать под контролем все подходы к себе.

— Мои руки взяты у душителя, глаза — у убийцы, который орудовал топором. Источник моей жизненной силы — молнии. И эта же гроза одарила меня тем, что никогда бы не дал мне Виктор. Во-первых…

Он двигался так быстро, что она даже не заметила, как он сделал шаг. Только что стоял у окна и тут же оказался рядом.

С первых дней в полицейской академии никогда и никому не удавалось опередить Карсон в быстроте реакции. Внезапно возникнув перед ней, он резким движением вырвал пистолет из ее руки. Раздался выстрел, зазвенели осколки разбитого стекла, а он уже зашел ей за спину.

Это она думала, что он у нее за спиной, но, когда обернулась, обнаружила пустоту. Он, казалось, исчез.

Даже одетый в черное в этой черной комнате, он не мог превратиться в собственную тень. Габариты не позволяли ему прикинуться хамелеоном в темном углу. Его голос (его, тут ошибки быть не могло) раздался от подоконника: «Я больше не монстр», — но, когда Карсон вновь развернулась лицом к нему, у окна никого не было.

Вновь он заговорил из дверного проема в гостиную: «Я — единственная ваша надежда…» Она опять развернулась на голос, но результат остался прежним: никого не увидела.

Не нашла она незнакомца и в гостиной, хотя обнаружила там свой пистолет. Он лежал на полу рядом с «Локэйдом», который она оставила там раньше.

Дверь в коридор была распахнута.

С гулко бьющимся сердцем Карсон вытащила обойму. Блеск гильзы подтвердил, что пистолет заряжен, но в обойме не хватало одного патрона.

Загнав обойму в рукоятку, она осторожно вышла в коридор, чуть присев, держа пистолет перед собой обеими руками.

Никого. Карсон задержала дыхание, но не услышала шагов на лестнице. В доме царила полная тишина.

Грохот случайного выстрела могли услышать, так что в этот самый момент кто-то мог смотреть на нее в глазок двери квартиры напротив.

Карсон вернулась в черную дыру, подняла с пола отмычку-пистолет, выскочила из квартиры, захлопнула за собой дверь. Поспешила вниз.

Уже выходя из дома, вспомнила, что не выключила в квартире свет. Ну и хрен с ним. Счет за электричество более не имел для Оллвайна никакого значения.

Глава 36

В углу главной лаборатории Рэндола Шестого «распяли» на кресте, установленном по центру сферической конструкции, напоминающей тренажеры, на которых человека можно вращать вокруг оси, создавая желаемые нагрузки на мышцы. Здесь, однако, речь шла не об укреплении мышц.

Рэндол не управлял тренажером, и к тренажеру его привязали не для того, чтобы наращивать мускульную массу или поддерживать мышечный тонус. И голова, и ноги, и обе руки были закреплены намертво, не позволяя Рэндолу шевельнуться.

Резиновый кляп во рту не дал бы прикусить язык в том случае, если бы у Рэндола начались судороги. Специальный ремешок под подбородком препятствовал открытию рта.

Кляп и ремешок на пару эффективно глушили крики Рэндола.

Впрочем, ни один звук, который мог бы привлечь внимание посторонних, не покидал стен «Рук милосердия». Виктор прекрасно понимал, что в ситуации, когда работы ведутся на самых передовых рубежах науки, никакие меры предосторожности не могут быть лишними.

И поэтому…

Мозг — электрический аппарат. Идущие от него электрические волны могут быть измерены с помощью электроэнцефалографа.

После того, как Рэндол Шестой получил образование методом прямой информационной загрузки мозга, но еще оставался без сознания в резервуаре сотворения, Виктор придал мозгу своего создания биоэлектрическую активность, идентичную той, которую он обнаружил у нескольких людей, страдающих аутизмом.

Он надеялся, что в результате Рэндол «родится» восемнадцатилетним аутистом, практически отрезанным от окружающего мира. И его надежды оправдались.

Превратив Рэндола в аутиста, Виктор начал поиск методов возвращения мозга к нормальному функционированию. Но пока добиться успеха ему не удалось.

Своими экспериментами с Рэндолом он не пытался найти способ излечения аутизма. Лечение этой болезни совершенно не интересовало Виктора, разве что найденный способ мог стать источником прибыли после выведения его на рынок.

Нет, эксперименты эти он проводил с тем, чтобы получить возможность как превращать человека в аутиста, так и избавлять от аутизма. При этом ему хотелось бы научиться варьировать и степень аутизма. Все это могло принести немалую экономическую и социальную выгоду.

Представьте себе фабричного рабочего, производительность труда которого низка, потому что работу он выполняет скучную, повторяет одни и те же операции. Селективный аутизм мог оказаться тем средством, которое заставило бы рабочего полностью сосредоточиться на одной операции или последовательности из нескольких операций, отчего производительностью труда он сравнялся бы с роботом, но сам стоил бы гораздо меньше.

В предельно ранжированном идеальном обществе Виктора самый нижний уровень Эпсилонов и представлял собой роботов из плоти. И они бы не тратили время на разговоры между собой.

Теперь же нажатием кнопки он привел в действие сферическую конструкцию с привязанным к ней Рэндолом Шестым. Она начала вращаться, три оборота вокруг одной оси, пять — вокруг другой, семь — третьей, сначала медленно, потом набирая скорость.

На соседней стене висел плазменный экран с высоким разрешением, площадью девять квадратных футов. Цветной ультразвуковой дисплей показывал движение крови по мозговым сосудам, а также потоки спинальной жидкости, циркулирующей между оболочками, через церебральные желудочки и в стволе мозга.

Виктор предполагал, что приложением точно дозированных центробежных и центростремительных сил, воздействующих на мозговые жидкости, можно изменить свойственные аутизму мозговые волны и нормализировать работу мозга.

По мере того, как машина ускоряла вращение, стоны Рэндола превратились в крики боли и агонии. Если бы не кляп и кожаный ремешок на подбородке, от этих криков могли бы лопнуть барабанные перепонки.

Виктор надеялся, что ему удастся получить желаемый результат до того, как эксперименты приведут к гибели юноши. Слишком много пришлось бы потратить времени, начиная все заново с Рэндолом Седьмым.

Иногда Рэндол Шестой впивался зубами в резиновый кляп с такой силой, что зубы утопали в резине по самые десны, и тогда приходилось вырезать кляп из его стиснутых десен. Судя по всему, именно такая участь ждала кляп и в эту ночь.

Глава 37

Белый штакетник с обеих сторон подходил к белым воротным столбам, выложенным ракушками. Сами ворота были украшены фигурками единорогов. В плитах дорожки из камня-плитняка в лунном свете поблескивали вкрапления слюды. Мох между плитами глушил шаги.

Густой аромат цветов магнолии пропитывал воздух. Окна этого сказочного домика обрамляли синие ставни с вырезанными в них звездами и полумесяцами.

Переднее крыльцо практически полностью скрывал плющ с большими пурпурными цветами.

В этом маленьком сказочном оазисе жила Кэтлин Берк, психиатр полицейского управления. Ее работа строилась на логике и причинно-следственных связях, но в личной жизни она предпочитала фантазийный мир.

В три часа утра окна, понятное дело, не светились. Карсон нажала на кнопку звонка, а потом постучала.

В прихожей свет зажегся быстрее, чем она ожидала, Кэти открыла дверь.

— Карсон, что случилось, чего ты так поздно?

— Хэллоуин в августе. Нам надо поговорить.

— Девочка, если б ты была собачкой, то скулила бы и стояла, поджав хвост.

— Тебе еще повезло, что я пришла, не навалив в штаны.

— О, как изящно ты выражаешься. Может, ты слишком долго работаешь в паре с Майклом? Заходи. Я только что сварила кофе с лесным орехом.

Карсон переступила порог.

— Света я не видела.

— Я сидела на кухне. — Кэти пошла первой.

Красивая женщина, лет под сорок, с черной кожей и азиатскими глазами. В красной китайской пижаме с расшитыми манжетами и воротником.

В кухне на столе стояла кружка с дымящимся кофе. Рядом лежала книга. На обложке женщина в фантастическом костюме восседала на спине летящего дракона.

— Ты всегда читаешь в три часа утра? — спросила Карсон.

— Не могла заснуть.

Карсон слишком нервничала, чтобы усидеть на стуле. А маленькая кухня не позволяла ходить взад-вперед.

— Это твой дом, Кэти, не твой кабинет. Разница существенная, не так ли?

Кэти налила ей кофе.

— Что случилось? Чего ты такая взбудораженная?

— Здесь ты не психиатр. Здесь ты подруга. Я права?

Поставив вторую кружку на стол, Кэти вернулась к своему стулу, села.

— Я — всегда твоя подруга, Карсон, здесь, там, везде.

Карсон осталась на ногах, не могла заставить себя сесть.

— Ничего из того, что я тебе сейчас расскажу, не должно попасть в мое досье.

— При условии, что ты никого не убила. Ты никого не убила?

— Этой ночью — нет.

— Тогда выкладывай, девочка. Ты действуешь мне на нервы.

Карсон отодвинула стул от стола, села. Потянулась к кружке с кофе, замялась. Брать не стала.

Слишком уж дрожала рука. Она сжала пальцы в кулак. Очень крепко. Разжала. Дрожь не прекратилась.

— Ты когда-нибудь видела призрака, Кэти?

— Я ездила на экскурсию «Призраки Нового Орлеана», ночью побывала в склепе Мари Лаво. Это мне зачтется?

Карсон ухватилась за ручку кружки, уставилась на побелевшие костяшки пальцев.

— Я серьезно. Сталкивалась с чем-то таким, чего не может быть? Призраки, летающие тарелки, Большая нога… — Она искоса глянула на Кэти. — И не смотри на меня так.

— Как?

— Как психиатр.

— Не обращай на это внимания. — Кэти похлопала рукой по книге с драконом на обложке. — Я — женщина, которая прочитывает за неделю три романа в жанре фэнтези и мечтает о том, чтобы жить в одном из них.

Карсон подула на кофе, сделала маленький глоток, потом второй. Побольше.

— Кофе мне не помешает. Не спала сегодня. И уже точно не усну.

Кэти ждала, с профессиональным терпением.

— Люди могут говорить о неведомом, о загадках жизни, но я с ними никогда не сталкивалась, ни в каком виде. Я хочу увидеть загадку жизни, наверное, все хотят столкнуться с чем-то таинственным, но всегда верила в логику.

— До этой ночи? Так расскажи мне о своем призраке.

— Он не призрак. Но что-то. Я ездила по городу час, может, больше, пытаясь найти правильные слова, чтобы объяснить случившееся…

— Начни с того, где это случилось.

— Я находилась в квартире Бобби Оллвайна…

Кэти наклонилась вперед, явно заинтересованная.

— Последней жертвы Хирурга. Я работаю над психологическим портретом убийцы. С ним все очень непросто. Нелады с психикой, само собой, но поведение свое он контролирует. Нет выраженного сексуального компонента. Пока он не оставил на местах преступления ни единого следа. Никаких отпечатков пальцев. Обычный психопат такую осмотрительность не демонстрирует.

Тут Кэти поняла, что перехватила инициативу в разговоре. Замолчала, откинувшись на спинку стула.

— Извини, Карсон, мы говорили о твоем призраке.

Кэти Берк, возможно, смогла бы отделить работу в полиции от их дружбы, но, выслушав рассказ Карсон, поняла бы: забыть о том, что она — полицейский психиатр, будет нелегко.

Гигант со странно деформированным лицом, заявляющий, что его сделали из частей тел преступников, утверждающий, что жизнь в него вдохнули молнии, обладающий невероятной, неестественной, нечеловеческой быстротой движений. С какой стороны ни посмотри, сверхъестественное существо, о чем он, собственно, и говорил…

— Эй? Твой призрак?

Вместо того чтобы ответить, Карсон вновь выпила кофе.

— Это все? Подразнила, а теперь хочешь распрощаться?

— Я чувствую себя виноватой.

— Хорошо. Я готова выслушать историю о призраках.

— Если я расскажу ее тебе как подруге, то подставлю тебя под удар как профессионала. Тебе придется написать на меня рапорт во внутреннюю службу безопасности.

Кэти нахмурилась.

— Применение оружия? Насколько все это серьезно, Карсон?

— Я никого не пристрелила. Даже, насколько мне известно, не попала в него.

— Расскажи мне. Рапорт я подавать не буду.

Карсон тепло ей улыбнулась.

— Ты все сделаешь правильно. Подашь на меня рапорт. И порекомендуешь мне несколько сеансов с психиатром.

— Я не такая праведная, за какую ты меня принимаешь.

— Именно такая. Это одна из причин, по которым ты мне так нравишься.

Кэти вздохнула.

— Я закалилась на историях, которые рассказывают у лагерного костра, так что призраками ты меня не напугаешь. Что теперь?

— Мы можем устроить ранний завтрак, — предложила Карсон. — При условии, что здесь, в стране эльфов, есть настоящая еда.

— Яйца, бекон, сосиски, булочки, шоколадный кекс.

— Отлично.

— Ты станешь толстухой.

— Нет, умру гораздо раньше. — И Карсон верила в то, что говорит.

Глава 38

Рою Прибо нравилось подниматься задолго до прихода зари, чтобы начать день с продолжительной зарядки, за исключением тех случаев, когда он ложился поздно, посвятив ночь очередному убийству.

Очень уж большое удовольствие получал он, нежась в постели, зная, что еще одна часть его идеальной женщины найдена, уложена в пакет и поставлена в морозильник. В такой момент тебя переполняет чувство глубокого удовлетворения, ты раздуваешься от гордости за хорошо сделанную работу, а поэтому имеешь полное право еще часок поваляться на шелковых простынях.

И хотя с глазами Кэндейс он управился на удивление быстро, Рой не отказал бы себе в удовольствии поваляться на шелковых простынях, если б не осознание того, что ему удалось собрать всю коллекцию. Глаза были последним пунктом его списка.

Он спал крепко, но лишь несколько часов и поднялся с кровати хорошо отдохнувшим, готовым к свершениям грядущего дня.

Часть чердака занимали тренажеры, изготовленные с учетом последних достижений науки и техники. В шортах и майке он переходил от одного силового тренажера к другому, последовательно тренируя разные группы мышц. Потом хорошенько пропотел на беговой дорожке.

Утренний душ всегда занимал у него какое-то время. Намыливался он двумя видами жидкого мыла: сначала вызывающим отшелушивание омертвевших клеток кожи, оно наносилось губкой, потом — увлажняющим кожу, тут в ход шла мягкая тряпка. И голову мыл двумя натуральными шампунями, чтобы обеспечить как чистоту, так и здоровье волос, после чего в ход шел сливочный кондиционер, который Рой смывал ровно через тридцать секунд.

Солнце поднялось, когда он смазывал тело лосьоном от шеи до ступней. Не пропускал ни единого квадратного дюйма ухоженной кожи. Для того, чтобы добраться до середины спины, использовал специальную губку на длинной ручке.

Лосьон был не только увлажнителем, но включал в себя омолаживающее, смягчающее вещество с большим содержанием связывающих свободные радикалы витаминов. И если бы Рой оставил без внимания ступни, то представлял бы собой бессмертного, шагающего на ступнях старика. От такой мысли по его телу пробежала дрожь.

Как обычно, смазав лицо несколькими оздоровляющими составами, в том числе и кремом, обогащенным вытяжкой из эмбрионов обезьян, Рой несколько минут удовлетворенно разглядывал в зеркале свое отражение.

За несколько последних лет ему удалось полностью остановить процесс старения. Более того, он повернул этот процесс вспять и неделю за неделей наблюдал, как становится все моложе.

Другие заблуждались, думая, что сумели помолодеть на многие годы, но Рой знал, что его успех реален. Он добился желаемого результата, найдя наиболее эффективное сочетание физических упражнений, диеты, биологически активных добавок, лосьонов и медитации.

Последним ключевым ингредиентом стала очищенная моча новозеландского барашка, по четыре унции которой он выпивал каждый день. И заедал ломтиком лимона.

Его, конечно, радовало, что биологические часы пошли в обратную сторону, но он напоминал себе, что нельзя допустить, чтобы процесс этот зашел слишком далеко. Если он омолодит себя до двадцати лет и останется таким еще сотню, это будет прекрасно. Но если он вовремя не остановится и станет двенадцатилетним, радости от этого будет мало.

Прежде всего потому, что о детстве и юности у него сохранились только негативные воспоминания, и ему совершенно не хотелось вновь превратиться в подростка.

Одевшись, Рой прошел на кухню и принял двадцать четыре капсулы биологически активных добавок, запивая их грейпфрутовым соком. И уже собрался приготовить себе завтрак, когда внезапно понял, что теперь его жизнь лишена цели.

Последние два года он собирал анатомические компоненты идеальной женщины, сначала в городах, расположенных далеко от Нового Орлеана, в последнее время буквально рядом с домом. Но на Кэндейс работа его завершилась. Он вычеркнул из списка все пункты. Кисти, стопы, губы, нос, уши, груди, глаза и так далее… он ничего не упустил.

И что теперь?

Его даже удивило, что он не продумал заранее, а что будет делать дальше. Он не работал, поэтому не мог пожаловаться на отсутствие свободного времени; он стал бессмертным, а потому в его распоряжении была вечность. И мысль эта принесла новые тревоги.

Только теперь до него дошло, что все эти годы, пока он искал, находил и собирал компоненты идеальной женщины, подсознательно он отталкивался от очень простого постулата: как только его морозильник наполнится частями самой прекрасной женщины в мире, так сразу живая женщина, ее двойник, чудесным образом войдет в его жизнь. Собственно, и собирал он ее по частям именно для того, чтобы в жизни получить целиком.

Возможно, такой подход мог сработать. Возможно, в этот самый день в его второй половине, прогуливаясь по Французскому кварталу, он встретится с женщиной своей мечты, которая ослепит и покорит его.

А вот если этот день пройдет и он никого не встретит? А потом следующий, неделя, месяц… что тогда?

Он жаждал разделить собственное совершенство с женщиной, которая ни в чем бы ему не уступала. А пока такой момент не наступит, жизнь его будет пустой, бесцельной.

Появилась тревога. Он попытался заглушить ее завтраком.

Когда ел, его зачаровали собственные руки. Не просто прекрасные мужские руки, уникальные.

Но пока он не нашел свою богиню, не в кусках, а целостную и живую, без единого недостатка или дефекта, его безупречные руки не смогли бы ласкать совершенство, не смогли бы выполнить свое предназначение.

И тревога его росла.

Глава 39

На рассвете, когда поднимающееся солнце еще не коснулось цветных витражей, интерьер церкви Госпожи Наших Печалей прятался в тенях. Разгоняли их только подсвеченное распятие да горящие свечи в невысоких рубиново-красных стаканчиках.

Влажность и раннюю жару усиливали ароматы благовоний, запахи таллового жира и лимонного воска. Вдыхая этот коктейль, Виктор легко представил себе, что остаток дня будет потеть им изо всех пор.

Его шаги по мраморному полу эхом отражались от сводчатого потолка. Ему нравилась отрывистость этих звуков, они словно говорили правду удушающей атмосфере церкви.

До первой мессы оставалось еще полчаса, так что, кроме Виктора, в церкви находился только один человек — Патрик Дюшен. Он ждал, как ему и велели, на скамье первого ряда.

Мужчина нервно поднялся, но Виктор остановил его: «Сиди, сиди». В голосе слышались нотки нетерпения, словно обращался он к непослушному псу.

Волосы шестидесятилетнего Патрика поседели, лицо было словно у доброго дедушки, в глазах стояло вечное сострадание. Такой человек сразу располагал к себе, прихожане любили его, полностью ему доверяли.

Добавьте к этой внешности нежный, музыкальный голос. Теплый, легкий смех. Более того, он обладал искренним смирением человека, хорошо знающего свое место в структуре мироздания.

Отец Дюшен являл собой идеальный образ священника, которому прихожане с готовностью раскрывали свои сердца и на исповеди ничего не утаивали.

В Новом Орлеане католики, регулярно посещающие церковь, составляли немалый процент населения, вот Виктор и счел полезным, чтобы один из его людей выслушивал исповеди в церкви, прихожанами которой были многие влиятельные горожане.

Патрик Дюшен был одним из редких представителей Новой расы, которого клонировали по ДНК живого человека. Физиологически его, конечно, улучшили, но внешне он ничем не отличался от того Патрика Дюшена, который родился от мужчины и женщины.

Настоящий Патрик Дюшен сдал кровь, поучаствовав в благотворительной акции Красного Креста, и, сам того не желая, предоставил Виктору материал, по которому тот создал его копию. Теперь тело Дюшена гнило под тоннами мусора, на свалке, тогда как его Doppelganger[27] оберегал души прихожан церкви Госпожи Наших Печалей.

Замена настоящих людей двойниками сопровождалась риском, на который Виктор шел крайне редко. Хотя двойник мог выглядеть, говорить и двигаться точь-в-точь как оригинал, воспоминания последнего ему не передавались.

Ближайшие родственники и друзья замененного индивидуума тут же заметили бы многочисленные пробелы в его знаниях, касающиеся личной истории и взаимоотношений с ними. Они бы, возможно, и не догадались, что он — самозванец, но решили бы, что он страдает каким-то душевным или физическим заболеванием, а потому заставили бы обратиться к врачу.

Кроме того, из самых добрых побуждений они бы стали пристально наблюдать за ним, не полностью ему доверяя. А потому его возможности влиться в общество и работать на благо Новой расы были бы существенно ограничены.

А вот у католического священника жены быть не могло и, соответственно, детей тоже. Родители Патрика Дюшена умерли, как и его единственный брат. И хотя он поддерживал близкие отношения со многими друзьями и прихожанами, план Виктора по его замене двойником удался на славу.

В лаборатории Виктор создал отца Дюшена из нескольких капель крови еще до того, как настоящий отец Дюшен умер, и задача эта была посложнее той, что решал с Лазарем мужчина из Галилеи.

Сев рядом со священником на скамью первого ряда, Виктор спросил: «Как ты спишь? Тебе снятся сны?»

— Не часто, сэр. Случается… кошмар о «Руках милосердия». Но подробности я никогда не могу вспомнить.

— И не вспомнишь. Это мой дар тебе — никаких воспоминаний о твоем рождении. Патрик, мне нужна твоя помощь.

— Само собой. Все, что скажете.

— У одного из моих людей серьезный духовный кризис. Я не знаю, кто он. Он позвонил мне… но боится прийти ко мне.

— Может… не боится, сэр. Ему стыдно. Стыдно за то, что он подвел вас.

Эти слова обеспокоили Виктора.

— Как ты мог такое предположить, Патрик? Новая раса не способна стыдиться.

Стыд Виктор заложил только в программу Эрики, и только потому, что стыдливость, по его мнению, добавляла ей эротичности.

— Стыд — это не добродетель, — напомнил он Патрику. — Стыд — это слабость. Ни один закон природы его не требует. Мы правим природой… и превосходим ее.

Священник не желал встретиться с Виктором взглядом.

— Да, сэр, разумеется. Я думаю, что хотел сказать… может, он чувствует некоторое… сожаление из-за того, что не оправдал ваших ожиданий.

«Возможно, — подумал Виктор, — за священником стоит приглядывать более внимательно, а может быть, даже пригласить на день в лабораторию и провести тщательное обследование».

— Прошерсти город, Патрик. Опроси моих людей. Может, они знают, что кто-то из им подобных ведет себя странно. Эту задачу я возлагаю на тебя и еще на нескольких ключевых фигур. И я уверен, что ты оправдаешь мои ожидания.

— Да, сэр.

— Если ты его найдешь, а он побежит… убей его. Ты знаешь, как можно убить таких, как ты.

— Да, сэр.

— Будь осторожен. Он уже убил одного из вас, — признался Виктор.

В изумлении священник вскинул на него глаза.

— Я бы предпочел получить его живым, — продолжил Виктор. — И мне обязательно нужно его тело. Для исследований. Привези его ко мне в «Руки милосердия».

Они сидели неподалеку от стойки, на которой горели свечи, и алые отблески плясали на лице Патрика.

Отблески эти побудили Виктора задать вопрос:

— Тебе в голову иногда не приходят мысли о том, что ты — проклятый?

— Нет, сэр, — ответил священник, но после короткой паузы. — Нет ни рая, ни ада. Есть только одна жизнь.

— Именно так. Для суеверий у тебя слишком хороший мозг. — Виктор поднялся со скамьи. — Да благословит тебя Бог, Патрик. — Глаза священника широко раскрылись от изумления, так что Виктор улыбнулся и добавил: — Шутка.

Глава 40

Карсон заехала за Майклом, а тот, садясь в машину и оглядев напарницу с головы до ног, сказал:

— На тебе вчерашняя одежда.

— Кто-то у нас стал специалистом по женской одежде.

— Ты выглядишь… помятой.

Она отъехала от тротуара.

— Помятой, говоришь? Я выгляжу как выплюнутая коровья жвачка.

— Не спала?

— Возможно, я совсем завязала со сном.

— Раз уж ты не спала больше двадцати четырех часов, может, не стоит тебе садиться за руль.

— Об этом не тревожься, мамуля. — Она взяла высокий бумажный стакан с логотипом кофейни «Старбакс», через соломинку выпила кофе. — Я так накачана кофеином, что у меня рефлексы разъяренной гадюки.

— У разъяренной гадюки хорошие рефлексы?

— А ты разозли ее и увидишь сам.

— Пожалуй, ты права. Что произошло?

— Видела призрака. Напугалась до смерти.

— Это шутка?

То, что Карсон не смогла бы рассказать Кэти Берк, она могла рассказать Майклу. На полицейской службе напарники ближе, чем просто друзья. Должны быть ближе. Потому что ежедневно доверяют друг другу свою жизнь.

Если ты не можешь рассказать напарнику все, лучше тебе искать другого напарника.

И тем не менее она помялась, прежде чем сказать:

— Похоже, он выходит из стен и исчезает в них. Здоровенный парень и такой быстрый, что глаз не поспевает за ним.

— Кто?

— Ты меня слушаешь или как? Призрак, вот кто.

— Ты ничего не плеснула в кофе?

— Он сказал, что создан из частей тел преступников.

— Сбавь скорость. Ты очень уж гонишь.

Карсон придавила педаль газа.

— Руки душителя, одно сердце от безумного поджигателя, второе — от растлителя детей. А жизненная сила — от молний.

— Я не врубаюсь.

— Я тоже.

* * *

К тому времени, когда Карсон припарковалась около «Похоронного бюро Фуллбрайта», она рассказала Майклу обо всем, что произошло в квартире Бобби Оллвайна.

На его лице скептицизм не отразился, но тон вполне заменял поднявшиеся брови: «Ты устала, странное место…»

— Он отобрал у меня пистолет. — Вот это удивило Карсон больше всего, однозначно указывая на сверхъестественность случившегося с ней. — Никто не может отобрать у меня пистолет, Майкл. Хочешь попробовать?

— Нет. Мне нравится ходить с яйцами. Я говорю о том, что он был одет в черное, квартира тоже черная, так что его исчезновение могло быть каким-то фокусом.

— То есть он, возможно, манипулировал мной, и я видела только то, что он хотел мне показать. Ты про это?

— Разве это не более логичное объяснение?

— Безусловно. Но если это был фокус, ему следовало бы выступать с ним в Лас-Вегасе.

Майкл посмотрел на похоронное бюро.

— Чего мы сюда приехали?

— Может, он не перемещается так быстро, что глаз не успевает уловить его движения. Может, он не умеет растворяться в воздухе, но он не ошибся, говоря, что Оллвайн мучался, что ему хотелось умереть… но он не мог покончить с собой.

Из кармана она достала четыре буклета и протянула их Майклу.

— У Бобби таких набралось штук сто. Лежали в ящике тумбочки у кровати. Все с разных похорон в этом месте. Смерть привлекала его.

Она вылезла из машины, хлопнула дверцей. И встретилась с Майклом уже на тротуаре.

— Жизненная сила от молний, — повторил Майкл. — Что он хотел этим сказать?

— Иногда мне казалось, что маленькие молнии вылетают из его глаз.

Они направились к дверям похоронного бюро.

— Слушай, ты всегда была крепкой, как кремень. А теперь вдруг стала как желе.

Как часто случалось в Новом Орлеане, похоронное бюро больше напоминало сказочный домик, чем реальное здание. Построили его в неоготическом стиле, и не вызвало сомнений, что владелец похоронного бюро не только работает здесь, но и живет. Вес архитектурных излишеств определенно приближался к критическому: еще десяток фунтов каменных завитков — и карнизы рухнули бы вместе со стенами, придавленные крышей.

Окружали похоронное бюро раскидистые столетние дубы, воздух был пропитан ароматом цветущих камелий, гардений, мимозы, чайных роз. Жужжали трудолюбивые пчелы, перелетая от цветка к цветку, слишком толстые и счастливые, чтобы жалить, поглощенные исключительно сбором нектара.

Когда они подошли к двери, Карсон нажала на кнопку звонка.

— Майкл, у тебя никогда не возникало ощущения, что жизнь — не только то, что перед тобой, что есть в ней какой-то удивительный секрет, который ты практически можешь увидеть краем глаза? — И, прежде чем он ответил, продолжила: — В прошлую ночь я увидела что-то удивительное… что-то такое, чего не выразить словами. Чуть ли не настоящую летающую тарелку.

— Мы с тобой… таких, кто так говорит, отвозили в психушку.

Медведеподобный, мрачный мужчина открыл дверь и очень суровым тоном признал, что да, он — Тейлор Фуллбрайт.

Карсон показала ему удостоверение детектива.

— Сэр, извините, что я не позвонила вам заранее, но мы пришли к вам по очень срочному делу.

Убедившись, что перед ним не скорбящая пара, потерявшая кого-то из близких, Фуллбрайт широко улыбнулся, показывая, что он совсем и не бука.

— Заходите! Заходите! Я как раз кремирую клиента.

Глава 41

После последней встречи с вращающейся дыбой Рэндол Шестой долго лежит на кровати, без сна, спит он редко, лицом к стене, спиной к комнате, отгородившись от хаоса, позволяя своему мозгу медленно-медленно успокаиваться.

Он не знает цели этого лечения, но уверен, что долго не выдержит. Рано или поздно его будет ждать обширный инсульт: разрыв какого-нибудь из внутренних сосудов принесет куда больше вреда, чем пуля, учитывая, что череп у него прочностью не уступает броне.

Если церебральная аневризма не прикончит его, то грозит другая беда: свойственный ему аутизм может развиться в психоз. И в безумии он стал бы искать умиротворения, которого уже не мог дать просто аутизм.

Когда Рэндолу Шестому становится совсем уж тяжко, он задается вопросом, а предназначена ли вращающаяся дыба для его излечения, как неустанно повторяет Отец, или это все-таки орудие пытки.

Рожденному не от Бога и лишенному веры Рэндолу в голову приходит и более кощунственная мысль: если Отец — скорее жестокий, чем заботливый создатель, тогда Отец псих, и все, что он делает, — безумие.

Искренен ли Отец или он обманщик, гениален его проект или безумен, одно Рэндол Шестой знает наверняка: в стенах «Рук милосердия» счастья ему не найти.

Счастье ждет его совсем на другой улице, менее чем в трех милях отсюда, в доме некой Карсон О'Коннор. В этом доме находится секрет, который придется отобрать, если его не отдадут добровольно: причина улыбки Арни О'Коннора, источник радости, которую запечатлел газетный фотоснимок, как бы коротко она ни длилась.

Как можно быстрее он должен добраться до этого мальчика, О'Коннора, до того, как церебральная аневризма убьет его самого, до того, как вращающаяся дыба ввергнет его в безумие.

Комната Рэндола не заперта. Его аутизм, на который иногда накладывается агорафобия, держит его по эту сторону порога с куда большей надежностью, чем любые цепи или замки.

Отец часто побуждает его исследовать здание из конца в конец, побывать на этажах, расположенных выше и ниже. Такая попытка послужит первым свидетельством того, что его методы лечения дают результат.

Но даже если Рэндол и решится на прогулку по зданию, выйти из него он не сможет. Потому что все двери подключены к охранной системе. И если его поймают до того, как он покинет территорию «Рук милосердия»… его могут наказать очень долгой процедурой на вращающейся дыбе.

Так или иначе, в тех редких случаях, когда он покидает свою комнату и бродит по коридорам, он не решается отойти далеко, не удаляется от своей комнаты. Иногда даже дистанция в тридцать футов становится для него непосильной. Под грузом новых впечатлений, того, что он видит или слышит, ноги его подгибаются, и он падает на колени.

Самоизоляция, однако, не мешает ему видеть. Слышать. Учиться. Он знает, как выйти из «Милосердия», не подняв тревоги.

Ему, возможно, не хватит мужества, чтобы добраться до той особой двери, не говоря уже о том, чтобы выдержать «удар» внешнего мира. Но привычная подавленность в последнее время перешла в отчаяние, он просто не может усидеть на месте, а хлысту отчаяния вполне под силу добавить ему храбрости.

Рэндол Шестой все для себя решил: он уйдет грядущей ночью, через двенадцать с небольшим часов.

Глава 42

Мягкий свет просторного фойе падал на широкий фриз. Сквозь множество резных листьев проглядывали головы ангелов, вперемешку с горгульями и даже смеющимися демонами.

В темно-зеленый мраморный пол врезали кольцевую инкрустацию из мрамора более светлых тонов, с изображением мифологических существ: богов, богинь, полубогов, гоняющихся друг за другом. Даже не наклоняясь, Майкл видел, что некоторые из участников этого забега стремились к сугубо плотским утехам.

Только в Новом Орлеане такие вот «картинки» считались вполне приемлемыми в том месте, где людей провожали в последний путь. Здание это, скорее всего, построили в 1850-х годах по заказу одного из приезжих нуворишей, каких не привечали в креольских кварталах города. В Новом Орлеане время примиряло казавшееся возмутительным с тем, что сразу становилось классикой жанра.

Внимательно всмотревшись в фотографию Бобби Оллвайна, которую дала ему Карсон, Тейлор Фуллбрайт кивнул.

— Да, тот самый господин. Поначалу я его очень жалел: у него умирало так много друзей. Потом понял, что он не знаком ни с одним из усопших.

— Он… что? — спросила Карсон. — Ловил кайф от общения с мертвыми?

— Нет, нет, никаких извращений, — покачал головой Фуллбрайт. — Он просто… похоже, их компания умиротворяла его.

— Он так и сказал… насчет умиротворенности?

— Я помню только одну его фразу: «Смерть может быть не только проклятием, но и даром». И зачастую так оно и есть.

— Вы не выражали ему свое возмущение по поводу его появления здесь?

— Возмущаться — не мой стиль, детектив. Некоторые владельцы похоронных бюро столь серьезны, что кажутся суровыми. Я же предпочитаю обнять, утешить. Мистер Оллвайн и его друг, они никогда не доставляли проблем. В них ощущалась грусть, печаль — не извращенность.

Зазвонил мобильник Карсон, и она отошла на пару шагов, чтобы ответить на звонок.

Майкл воспользовался паузой, чтобы спросить:

— Он приходил сюда с другом? Можете вы описать его?

Фуллбрайт, заулыбался, закивал, словно мультяшный медвежонок.

— Я его вижу так же отчетливо, как если бы он стоял здесь. Ординарный до неприличия. Среднего роста. Небольшой избыток веса. Среднего возраста. Волосы русые… а может, светлые. Синие или зеленые глаза, может, светло-коричневые.

— Потрясающе, — воскликнул Майкл с сарказмом, который кто-то по наивности мог и принять за высшую похвалу. — Не хуже фотографии.

— Я очень точно подмечаю детали, — с довольным видом ответил Фуллбрайт.

Убирая мобильник, Карсон повернулась к Майклу.

— Джек Роджерс хочет видеть нас в морге.

— Вы можете упомянуть коронеру, — сказал Фуллбрайт, — что я не выплачиваю комиссионные тем, кто посылает к нам клиентов, но при повторных направлениях предлагаю скидки.

— При первой же встрече поставлю его в известность, — пообещал Майкл и указал на мраморную инкрустацию у своих ног. — Это кто?

— Тот, что с крыльями на ногах? Меркурий.

— А рядом с ним?

— Афродита, — ответил Фуллбрайт.

— И они…

— Занимаются сексом? — радостно воскликнул владелец похоронного бюро. — Действительно, занимаются. Вы бы поразились, узнав, сколь многие пришедшие на похороны это замечают, благодаря чему у них поднимается настроение.

— Я поражен, — заверил его Майкл.

Глава 43

Чем дольше Рой Прибо бродил по своей роскошной, занимающей весь чердак квартире, выглядывая из высоких окон, размышляя о будущем, тем сильнее нарастала тревога.

Когда в одиннадцатом часу над городом пролился короткий, но сильный дождь, размывший силуэты домов, он почувствовал, что вот так размывается его будущее. Превращаясь в неопределенное, бессмысленное месиво-кляксу. Он мог бы даже заплакать, будь у него такая привычка.

Никогда раньше в своей молодой и устойчиво молодеющей жизни он не оставался без цели, к которой стремился, без плана ее достижения. Целенаправленная работа оттачивала разум и вдохновляла сердце.

Целенаправленная работа, ясная цель являлись такими же важными факторами долголетия и вечной молодости, как и мегадозы витамина C и коэнзима Q10.

Лишившись цели, которая вдохновляла его. Рой опасался, что начнет стареть умственно, несмотря на идеальную диету, тщательно сбалансированные пищевые добавки, экзотические умягчители и даже очищенную мочу барашка. Чем больше он размышлял об этом, тем отчетливее вырисовывалась перед ним тропа старческого маразма, крутизной близкая к отвесному склону.

Мозг и тело, естественно, неразрывно связаны, так что год умственного дряхления неизбежно привел бы к морщинкам в углах глаз, первым седым волоскам на висках. Рой содрогнулся.

Рой попытался подвигнуть себя на прогулку, но, если бы он провел день во Французском квартале, среди толп радующихся жизни туристов, и не встретил бы сверкающую богиню, девушку своей мечты, его тревога только усилилась бы.

Поскольку он сам практически достиг совершенства, возможно, ему следовало, раз уж он собрал все части идеальной женщины, поставить перед собой новую цель: окончательно превратить себя в идеального человека. Сконцентрироваться на обмене веществ с тем, чтобы полностью исключить отходы жизнедеятельности собственного организма. И хотя задача эта требовала немалых усилий, в ней не было развлекательной составляющей, которая присутствовала в завершенном им проекте.

Наконец от отчаяния Рой начал раздумывать (даже надеяться), а не поспешил ли он, делая вывод о том, что коллекция собрана полностью. Он мог упустить какую-нибудь часть тела, без которой, пусть и маленькой, работа не могла считаться законченной.

Какое-то время Рой посидел за столом, положив перед собой знаменитые анатомические рисунки да Винчи и несколько разворотов старых номеров журнала «Плейбой». Пристально изучал женщин, пытаясь найти хоть какую-то пропущенную им малость.

Не сделав открытия, которое позволило бы ему закричать: «Эврика!» — начал рассматривать другую возможность для продолжения вроде бы уже законченного: может, он собирал слишком уж крупные экспонаты, может, в этом допустил серьезный просчет?

Так не стоит ли ему достать из морозильника прекрасные руки Элизабет Лавенцы, чтобы рассмотреть их внимательнее? Может, он обнаружит, что они прекрасны во всем, за исключением одной маленькой детали? Может, один-единственный палец, скажем, большой на левой руке, не удовлетворяет критерию совершенства?

Может, губы, которые находятся в его коллекции, не такие совершенные, какими он их помнил? Верхняя-то, допустим, само совершенство, а вот нижняя — не совсем.

Если ему нужно продолжить поиски идеального большого пальца левой руки, чтобы соединить его с безупречными в остальном кистями Элизабет, если он должен найти нижнюю губу, чтобы соединить ее с идеальной верхней, имеющейся в его распоряжении, тогда поиски еще не закончены и, в конце концов, жизнь его не лишена смысла…

— Нет! — воскликнул он. — Это путь к безумию.

Потому что так можно начать убивать ради одного пальчика на ноге или ресниц. Тонкая черта отделяла серьезный повод для убийства от фарса.

Осознав, что перед ним тупик. Рой едва не впал в отчаяние, хотя по натуре всегда был оптимистом. К счастью, его спасла новая мысль. Со столика у кровати он взял исходный список частей женского тела, которые требовались ему для составления коллекции. Рой вычеркивал каждый предмет, как только он оказывался в морозильнике, включая «ГЛАЗА».

Список был длинным, и, возможно, в начале поисков он мог вычеркнуть какой-то пункт до того, как к нему попала указанная в нем часть женского тела. Некоторые периоды прошлого он помнил смутно, и не потому, что у него были проблемы с головой. Просто он всегда ориентировался на будущее, в котором ему предстояло стать более молодым и приблизиться к идеалу.

Он вроде бы помнил, что за годы коллекционирования убил одну или двух женщин ради какой-то идеальной части тела, а потом обнаружил, не отходя от трупа, что нужный ему предмет обладает каким-либо дефектом, а потому не годится. Может, убил зря не одну-двух женщин. Может, его разочаровали четыре. Или даже пять.

Рой предположил, что он мог вычеркнуть один или два пункта из списка, а после убийства понял, что поторопился, и эта женщина не могла внести свою лепту в его коллекцию. А потом забывал восстановить в списке ту часть женского тела, которую не удалось положить в морозильник.

Для того, чтобы исключить такую возможность, ему следовало сравнить содержимое его особого морозильника с первоначальным списком.

Тоска быстро ушла, уступив место радостному предвкушению. Он открыл бутылку яблочного сока, съел пирожок с изюмом.

На его просторной кухне преобладала нержавеющая сталь. Именно из этого материала изготовили корпуса духовок, микроволновой печи, посудомоечной машины, машины для приготовления льда, холодильника и двух огромных морозильников.

В первом морозильнике он хранил части идеальной женщины. И игриво называл его «шкафчиком любви».

Второй морозильник предназначался для хранения соевого мороженого, куриных грудок (понятное дело, экологически чистых) и пюре AAA. Если бы террористы своими действиями вызвали прекращение поставок в Новый Орлеан жизненно важных натуральных продуктов, Рою не пришлось голодать или ставить под удар совершенство собственного тела. Все они хранились во втором морозильнике.

Когда он поднял крышку первого морозильника, на мгновение его окутало облако холодного пара, а в нос ударил запах, отдаленно напоминающий запах замороженной рыбы. И он сразу увидел, что в морозильнике стоят посторонние предметы, не имеющие отношения к его коллекции.

Его крупногабаритные экспонаты, руки и ноги, были туго завернуты в несколько слоев пластиковой пленки. Маленькие укладывались сначала в мешочки с герметизирующей полоской, а потом в «Тапперуэры»[28] с плотно закрывающейся крышкой.

А теперь он обнаружил в морозильнике три контейнера, не имеющие никакого отношения к продукции компании «Тапперуэр хоум партиз». Какие-то дешевки с оранжевым дном и отвратительными зелеными крышками.

Находка поставила его в тупик. Пусть какие-то события далекого прошлого он помнил смутно, но эти ужасные контейнеры стояли на самом верху, словно попали в морозильник недавно. Собственно, он видел их впервые.

Заинтригованный, но не встревоженный, Рой достал все три контейнера из морозильника. Поставил на соседний столик.

Когда открыл, обнаружил во всех трех вроде бы человеческие органы. Первый напоминал печень. Второй мог сойти за сердце. Поскольку внутренности человека никогда его не интересовали, Рой не мог сказать, что находится в третьем, почка, селезенка или что-то еще.

Сделав паузу, чтобы съесть еще один пирожок с изюмом и запить его яблочным соком, он не мог не подумать о том, что эти три контейнера вместе с содержимым могут быть сувенирами от другого убийцы, который в настоящий момент был новостью номер один для средств массовой информации Нового Орлеана.

Полагая себя человеком эпохи Возрождения, постоянно расширяющим свой кругозор за счет все новых дисциплин. Рой обладал достаточно обширными знаниями по психиатрии. И не мог не рассмотреть концепцию раздвоения личности.

Нашел любопытным представить себе, что он был и настоящим убийцей, и подражателем, мог убить троих мужчин, воспринимая себя другой личностью, и даже теперь, глядя на неопровержимые улики, не мог вспомнить, как резал или рубил их. Интересная, конечно, версия… но неубедительная. Не мог он и его гипотетическое второе «я», действуя отдельно, вместе являть собой Хирурга.

Истинное объяснение ускользало от Роя, но он предполагал, что оно будет еще более странным, чем версия с раздвоением личности.

Интуиция подсказывала, что нужно заглянуть и во второй морозильник.

Если в первом он столкнулся с неожиданным, возможно, и во втором его ждал сюрприз, не так ли? Скажем, галлон мороженого с высоким содержанием жира и пара фунтов бекона, затесавшихся среди безопасных для здоровья продуктов.

Сюрприз его ждал, но не мороженое и не бекон. Откинув крышку и подождав, пока рассеется пар, он увидел лежащий поверх продуктов безглазый труп Кэндейс.

Рой точно знал, что не приносил в дом тело продавщицы сахарной ваты.

Глава 44

Как и у многих патологоанатомов, кабинет Джека Роджерса представлял собой классический пример управляемого хаоса. На столе грудой лежали бумаги, блокноты, папки, фотографии. На полках были навалены книги. И, однако, ему требовалось лишь несколько секунд на поиски нужной ему вещи.

В голове Карсон, частично из-за недостатка сна и избытка выпитого кофе, царил такой же хаос, что и в кабинете Роджерса.

— Тело Бобби Оллвайна исчезло? — переспросила она.

Джек кивнул.

— Само тело, образцы тканей, видеозапись вскрытия… исчезло все.

— Как насчет заключения о вскрытии и фотографий? — спросил Майкл. — Ты поместил их под именем «Герман Мюнстер», как я и предлагал?

— Да. Похитители их нашли и забрали с собой.

— Они додумались до того, чтобы заглянуть в папку с надписью «Герман Мюнстер»? — изумился Майкл. — С каких это пор могильные воры превратились в телепатов?

— Судя по тому, какой погром они учинили в хранилище документации, они копались во всех ящиках подряд, пока не нашли то, за чем пришли. Мы могли бы оставить заключение под псевдонимом Тинкер Белл,[29] и они все равно бы его нашли. И потом, они не могильные воры. Они же не вырыли Оллвайна из земли. Забрали его из ячейки морга.

— Тогда они похитители тел, — поправился Майкл. — Точный термин не меняет того факта, что ты попал, Джек.

— Само собой, — кивнул Джек. — Потеря улик в деле об убийстве. Да, не иначе как отправят на пенсию.

— Город срезал тебе расходы на охрану или что? — Карсон попыталась прояснить ситуацию.

Джек покачал головой.

— С охраной у нас не хуже, чем в тюрьме. Помогал кто-то из своих.

Не сговариваясь, Карсон и Майкл посмотрели на Люка, который тихонько сидел в углу на табуретке.

— Эй, я в жизни не украл десятицентовика, не говоря уже о трупе, — отозвался Люк.

— Только не Люк, — заверил их Джек Роджерс. — Он бы не смог провернуть это дело. Обязательно бы все завалил.

Люк поморщился.

— Спасибо, босс.

— Мы с Люком оставались здесь после вашего ухода, но не на всю ночь. Устали донельзя, так что в конце концов поехали по домам.

— Ты забыл запереть дверь? — спросила Карсон.

Джек зыркнул на нее.

— Черта с два.

— Признаки взлома?

— Никаких. У них, похоже, были ключи.

— Кто-то знал, что ты найдешь в Оллвайне, потому что, возможно, он не уникален. Может, есть еще такие же, как он.

— Только не уходи снова в «Сумеречную зону».[30] — В голосе Майкла слышались нотки мольбы.

— Один по крайней мере, — гнула свое Карсон. — Друг, с которым он ходил на похороны. Мистер Обыкновенный. Такой-же-как-все.

В дверь постучали, и тут же она открылась. Вошел Фрай, напарник Джонатана Харкера. Определенно удивился, увидев Майкла и Карсон.

— Чего все такие мрачные? — спросил он. — Кто-нибудь умер?

Усталость и кофеин не добавили Карсон терпимости.

— Слушай, если человеку говорят «отвали», что мешает ему это понять?

— Эй, я тут не по вашему делу. Мы расследуем стрельбу в винном магазине.

— Да? Неужели? Именно за этим ты приходил вчера в квартиру Оллвайна… искал того, кто стрелял в винном магазине?

Фрай изобразил неведение.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, О'Коннор. Больно ты сегодня нервная. Может, тебе с кем переспать, стравить напряжение.

Ей очень хотелось случайно пристрелить его.

Майкл словно прочитал ее мысли.

— Пистолет всегда может выстрелить случайно, но потом придется объяснять, а зачем ты вытащила его из кобуры.

Глава 45

Уютно завернувшись в халат, устроившись в большом кресле, Эрика провела ночь и утро в компании книг, даже позавтракала в библиотеке.

Читая с удовольствием, задумываясь над особо понравившимися ей отрывками, она тем не менее прочитывала по сотне страниц в час. Принадлежала, в конце концов, к Альфам Новой расы, то есть обладала превосходными языковыми способностями.

Читала она «Историю двух городов» Чарлза Диккенса, а закончив, сделала то, чего никогда не делала за все прожитые недели. Заплакала.

История эта была о силе любви, благородстве самопожертвования, ужасах революции во имя политической идеологии и о многом другом.

Эрика понимала концепцию любви и находила ее привлекательной, но не знала, способна ли она почувствовать любовь. Представителям Новой расы полагалось ценить интеллект, сторониться эмоций, отвергать суеверия.

Она слышала, как Виктор называл любовь суеверием. Единственный представитель Старой расы, шагнувший в Новую. Он заявлял, что идеальная чистота интеллекта куда выше всяческих сантиментов.

Тем не менее Эрику привлекала концепция любви, ей хотелось ощутить, что есть любовь.

И надежда, что она сможет полюбить, базировалась не на пустом месте, а на ее способности плакать. Встроенное в нее главенство интеллекта над эмоциями не мешало ей отождествлять себя с трагической фигурой адвоката, который в конце диккенсовского романа пошел к гильотине вместо другого человека.

Адвокат пожертвовал собой ради того, чтобы женщина, которую он любил, обрела счастье с мужчиной, которого любила она. Именем этого мужчины назвался адвокат, под этим именем его и казнили.

Даже если бы Эрика сумела полюбить, она не смогла бы пожертвовать собой, потому что программа строго-настрого запрещала представителям Новой расы самоубийство. Вот почему она испытывала благоговейный трепет перед этой способностью обычных человеческих существ.

Относительно революции… Наступит день, когда Виктор отдаст приказ, и Новая раса, живущая в гуще Старой, вырежет человечество с беспрецедентной в истории жестокостью.

Эрику создали не для того, чтобы сражаться на передовых рубежах той войны, а для выполнения одной задачи — быть Виктору идеальной женой. Но она полагала, когда придет час решающей битвы, она сможет стать такой же безжалостной, как и хотелось ее создателю.

Если бы обычные люди знали, кто она, то посчитали бы ее монстром. Члены Старой расы не были ей братьями и сестрами. Но при этом она ими восхищалась и, чего уж там, завидовала некоторым их способностям.

Она подозревала: признание Виктору, что ее интерес к искусству Старой расы перерос в восхищение, будет ошибкой. По его мнению, Старая раса заслуживала исключительно презрения. И ей, Эрике Четвертой, не оставалось ничего другого, как демонстрировать это самое презрение, иначе могла быть активирована Эрика Пятая.

По мере приближения полудня, когда уже не осталось сомнений в том, что прислуга прибралась в большой спальне, она поднялась наверх.

Если бы горничные нашли в спальне что-то необычное, если бы обнаружили даже несколько крысиных катышков, ей бы обязательно сказали об этом. Но то неведомое, что находилось в спальне ночью, теперь ее покинуло.

Эрика тем не менее тщательно все осмотрела, прислушиваясь к посторонним звукам, заглядывая за мебель.

Ночью, охваченная страхом перед неведомым, она отступила. Представителей Новой расы не полностью лишили страха, важнейшего механизма выживания.

С другой стороны, суеверие считалось неопровержимым доказательством слабости интеллекта. Виктор не терпел суеверий. Тех, кто выказывал слабость интеллекта, вызывали на ковер, уничтожали, заменяли.

Самое невинное суеверие, скажем, вера в то, что в пятницу, которая выпадает на тринадцатое, обязательно случится что-то дурное, перекидывало мостик к осмыслению более серьезных проблем сверхъестественного. Главная же цель революции Виктора состояла в том, чтобы завершить работу прогрессивных мыслителей и создать цивилизацию абсолютных материалистов.

Вот Эрика и обыскивала спальню и прилегающие к ней помещения, чтобы изгнать квазисуеверный страх, охвативший ее прошлой ночью, да так до конца и не исчезнувший. Когда она убедилась, что ничего и никого лишнего в спальне нет, к ней вернулась уверенность в себе.

Она встала под душ и долго наслаждалась струями горячей воды.

Представителям Новой расы, даже Альфам, настойчиво рекомендовали развивать в себе умение получать наслаждение от простых физических удовольствий, что могло послужить прививкой против эмоций. Сами эмоции могли быть как формой наслаждения, так и контрреволюционной силой.

Секс числился среди одобренных удовольствий, чисто животный секс, отделенный от привязанности, от любви. Секс между представителями Новой расы также отделили и от воспроизведения себе подобных; их всех создавали стерильными.

И мужчины, и женщины появлялись на свет по прямому указанию Виктора. Семья считалась контрреволюционным институтом. Семья поощряла эмоции.

Виктор никому не доверял и создавал жизнь по чисто интеллектуальным, исключительно рациональным причинам. Жизнь из лаборатории со временем должна была заменить жизнь из чресл.

Приняв душ, Эрика открыла дверцу кабинки, взяла полотенце с ближайшей вешалки, ступила на коврик и обнаружила, что ей нанесли визит. Плеск воды и облака пара маскировали движения незваного гостя.

На коврике лежал скальпель. Из нержавеющей стали. Блестящий.

Наверняка один из скальпелей Виктора. Он хранил у себя несколько комплектов хирургических инструментов, приобретенных за время его двухсотлетнего крестового похода.

Виктор, однако, не мог положить скальпель на коврик у душевой кабинки. Не мог и никто из слуг. Здесь побывал кто-то еще. Незнакомец.

Ее окутывал горячий пар. И тем не менее она дрожала.

Глава 46

На выходе из морга Майкл попытался завладеть ключами от автомобиля, но за руль, как обычно, села Карсон.

— Ты ездишь слишком медленно, — заявила она ему.

— А ты ведешь машину слишком сонно.

— Я в порядке. На все адекватно реагирую.

— Да, конечно, но ты не полностью проснулась.

— Даже без сознания я не стала бы ездить так медленно, как ездишь ты.

— Знаешь, вот этого мне бы проверять не хотелось.

— Тебя послушать, так твой отец — инженер по технике безопасности или что-то в этом роде.

— Ты знаешь, что он — инженер по технике безопасности, — напомнил Майкл.

— А чем занимаются инженеры по технике безопасности?

— Следят за тем, чтобы другим безопасно работалось.

— Жизнь по определению небезопасна.

— Вот почему нам и нужны инженеры по технике безопасности.

— Тебя послушать, так безопасные игрушки были навязчивой идеей твоей матери, когда ты был маленьким.

— Тебе прекрасно известно, что она — аналитик безопасности производственных товаров.

— Господи, какое же занудное у тебя, должно быть, было детство. Неудивительно, что ты захотел стать копом, чтобы стреляли в тебя, а ты стрелял в ответ.

Майкл вздохнул.

— Все это не имеет ни малейшего отношения к тому, можешь ты садиться за руль или нет.

— Я не просто могу сесть за руль. Я — подарок Божий луизианским автострадам.

— Мне ужасно не нравится, когда ты ведешь себя, как сейчас.

— Я такая, какая есть.

— Ты просто упрямица.

— Да вы посмотрите, кто это говорит… Мужчина, который никогда не смирится с тем, что женщина может вести машину лучше, чем он.

— Половая принадлежность тут ни при чем, и ты это знаешь.

— Я — женщина. Ты — мужчина. Типично половая проблема.

— Проблема чокнутости, — возразил Майкл. — Ты вот чокнутая, я — нет, поэтому я должен вести машину. Карсон, право слово, тебе нужно поспать.

— Я смогу выспаться, когда умру.

В этот день они собирались встретиться с несколькими подругами Элизабет Лавенцы, которую нашли плавающей в лагуне с отрезанными кистями. После второй из этих бесед, в книжном магазине, где Лавенца работала продавщицей, Карсон пришлось признать, что недостаток сна отражается на ее способности задавать вопросы и воспринимать ответы.

— Ладно, мне действительно нужно поспать, — признала она, когда они вернулись к седану. — Но что будешь делать ты?

— Поеду домой, посмотрю «Крепкий орешек».

— Ты же смотрел его раз пятьдесят.

— С каждым просмотром он становится лучше. Как «Гамлет». Давай ключи.

Она покачала головой.

— Я отвезу тебя домой.

— Ты привезешь меня в опору моста.

— Если только ты этого захочешь. — Она села за руль.

Ему пришлось довольствоваться пассажирским сиденьем.

— Знаешь, кто ты?

— Подарок Божий луизианским автострадам.

— Кроме этого, ты завернута на контроле.

— Так ленивцы называют тех, кто много работает и любит, чтобы все было правильно.

— Так я теперь и ленивец? — спросил он.

— Я этого не говорила. Просто указала, по-дружески, что ты пользуешься их лексиконом.

— Только не гони.

Карсон придавила педаль газа.

— Сколько раз мать говорила тебе не бегать с ножницами в руке?

— Семьсот тысяч, никак не меньше. Но это не означает, что ты можешь вести машину в полусонном состоянии.

— Боже, ну и упрямец же ты.

— Ты неисправима.

— Где ты взял это слово? Диалоги в «Крепком орешке» будут попроще.

Когда Карсон остановила седан у тротуара перед его домом, он не сразу вышел из машины.

— Как ты поедешь домой одна?

— Я — старая гужевая лошадь. Найду дорогу с закрытыми глазами.

— Если бы ты тащила на себе машину, я бы не волновался, но ты собираешься ехать на ней с большой скоростью.

— У меня еще и пистолет, но об этом ты не тревожишься.

— Хорошо, хорошо. Поезжай. Но если впереди окажется водитель, который ездит медленно, прошу тебя, не надо в него стрелять.

Отъезжая, она видела в зеркало заднего обзора, что он стоит на тротуаре, с тревогой глядя ей вслед.

Вопрос о том, влюбилась ли она в Майкла Мэддисона, не стоял. Оставалось лишь разобраться, насколько глубоко и насколько безнадежно.

Не то чтобы любовь не отличалась от трясины, из которой человек хотел бы выбраться. Она не считала влюбленного утопающим или подсевшим на иглу наркоманом. К любви она относилась исключительно положительно. Просто считала, что еще не готова к ней.

Ей следовало думать о карьере. Об Арни. У нее оставались вопросы, связанные со смертью родителей. В данный момент в ее жизни не было места для страсти.

Может быть, место для страсти найдется, когда ей исполнится тридцать пять. Или сорок. Или девяносто четыре. Но не сейчас.

А кроме того, если бы она и Майкл улеглись в одну постель, им обоим согласно действующим в полицейском управлении правилам пришлось бы искать новых напарников.

В отделе расследования убийств Карсон нравились далеко не все. Так что ей в напарники могли определить какого-нибудь козла. А сейчас у нее не было ни времени, ни терпения притираться к новому напарнику.

Не то чтобы она всегда следовала должностным инструкциям. Не относилась к тем, для кого написанное на бумаге — высший закон.

Но правило, запрещающее копам трахаться с копами, а потом работать вместе, Карсон полностью одобряла. Его авторы определенно руководствовались здравым смыслом.

Карсон не всегда соотносила свои действия со здравым смыслом. Иногда, если ты человек и доверяешь интуиции, приходилось решаться на безрассудные поступки.

Иначе тебе следовало уйти из полиции и подыскать себе работу инженера по технике безопасности.

Если же говорить о том, кто человек, а кто нет, то следовало помнить о наводящем ужас незнакомце в квартире Оллвайна, который прямо заявил, что он — нечеловек, веря, что лишен человеческого статуса, появившись на свет не обычным путем — папа брюхатит маму, — а благодаря удару молнии, оживившему тело, собранное из частей других тел, принадлежащих преступникам.

Или монстр (так он назвал себя сам, не нужно обвинять ее в недостатке политкорректности) ей почудился, а в этом случае она рехнулась, или был настоящим, то тогда, возможно, рехнулся весь мир.

Да по ходу этого утомительного и невероятного расследования она просто не может расстегнуть ширинку Майкла и сказать: «Я знаю, ты давно об этом мечтаешь». Романтика — штука деликатная. Ее нужно выращивать с нежной заботой, чтобы превратить во что-то прекрасное. На текущий момент у нее не было времени для оргазма, не говоря уже о романтике.

Если у нее и Майкла могло получиться что-то стоящее, она не хотела рушить будущее стремительным прыжком в постель, особенно сейчас, когда работа грозила раздавить ее, как асфальтовый каток.

Нет, такие мысли прямо указывали на то, что она глубоко и безнадежно влюблена. И волна любви накрыла ее с головой.

Ей удалось добраться до дома, не убив ни себя, ни кого-либо еще. Если б она действительно была такой бодрой, какой хотела казаться, наверное, не стала бы гордиться этим достижением.

Пока шла от автомобиля к дому, солнечный свет едва не ослепил ее. Даже в спальне солнечные лучи иголками кололи ее налившиеся кровью глаза.

Она опустила жалюзи. Задернула шторы. Подумала, а не выкрасить ли стены в черный цвет, но решила, что это уже будет перебор.

Не раздеваясь, упала на кровать и заснула еще до того, как подушка закончила продавливаться под головой.

Глава 47

В четвертый раз Рой Прибо открыл второй морозильник, чтобы посмотреть, по-прежнему ли там лежит труп Кэндейс. Труп лежал, и Рой решил вычеркнуть вероятность того, что тело ему причудилось.

Прошлым вечером автомобиль он не брал. Потому что жил недалеко от Французского квартала. И весь вечер они только ходили.

При этом он не мог принести Кэндейс с дамбы на чердак. Хотя парнем он был сильным и с каждым днем становился сильнее, она весила очень уж много.

Опять же не мог он пронести безглазый труп через сердце Нового Орлеана, не вызвав комментариев и подозрений. Даже в Новом Орлеане такое бы не сошло с рук.

Тележки у него тоже не было. Да и везти труп в тележке не так уж практично.

Он налил себе еще один стакан яблочного сока, чтобы запить очередной пирожок.

Для удивительного появления трупа Кэндейс в его доме он мог найти только одно более-менее приемлемое объяснение: кто-то еще принес труп с дамбы и засунул в пищевой морозильник. Как кто-то поставил три пластиковых контейнера с вырезанными человеческими внутренними органами в другой морозильник, «шкафчик любви».

Сие означало: этот кто-то знал, что Рой убил Кэндейс.

Следовательно, этот кто-то наблюдал за тем, как он убивал ее.

— Кошмар, — прошептал он.

Рой не подозревал, что за ним следили. Если кто-то не выпускал его из виду, когда он обхаживал Кэндейс, значит, этот «кто-то» был виртуозом сыска, эфемерным, как призрак.

И не просто кто-то. Вполне конкретный человек. Учитывая человеческие органы в трех липких контейнерах с уродливыми зелеными крышками, следил за ним и проник в его дом не кто иной, как имитатор-убийца.

Работа Роя вдохновила имитатора. Притащив в дом Роя три контейнера и труп, имитатор как бы говорил: «Привет? Можем мы подружиться? Почему бы нам не объединить наши коллекции?»

И хотя Рою было приятно такое внимание, само собой, один творческий человек с благодарностью принимает похвалы другого творческого человека, подобное развитие событий ему не нравилось. Совершенно не нравилось.

Во-первых, эта одержимость внутренними органами. Рой находил такие мясницкие замашки отвратительными. Нет, имитатор был ему не чета.

Кроме того, Рой не нуждался ни в похвалах, ни в восхищении кого бы то ни было. Его интересовал только он сам… до того момента, как в его жизнь войдет совершенная женщина его мечты.

Он задался вопросом, а когда же приходил имитатор? Кэндейс подарила свои глаза для его коллекции лишь прошлым вечером, а по прошествии двенадцати с небольшим часов он нашел ее труп в своем морозильнике. И у незваного гостя имелись лишь две возможности для того, чтобы принести тело на чердак.

У Роя, довольного своей жизнью, безмерно довольного собой, не было повода мучиться от бессонницы. Каждую ночь он крепко спал.

Имитатор, однако, не мог незаметно принести такую тушу, как Кэндейс, на чердак и положить в морозильник. Кухня плавно переходила в столовую, столовая — в гостиную, последнюю отделяла от спальни тонкая раздвижная стенка. Ничто не мешало звукам путешествовать между кухней и спальней, так что Рой обязательно бы проснулся.

Он прошел в ванную, расположенную в дальнем от кухни конце чердака. Закрыл дверь. Включил воду в душе. Включил вентилятор.

Да. Возможно. Более чем. Имитатор мог принести Кэндейс на чердак, когда Рой наслаждался предрассветным душем.

Времени в душе он проводил много. Сначала в ход шло мыло, вызывающее отшелушивание омертвевших клеток кожи, потом увлажняющее мыло, два превосходных шампуня, сливочный кондиционер…

Точный выбор времени визита показывал, что гость знаком с домашним распорядком Роя. И у него, похоже, был ключ.

Рой не снимал чердак у хозяина дома. Весь дом принадлежал ему. И ключи от чердака были только у него.

Стоя в ванной, в шуме льющейся воды и вращающихся лопастей вентилятора, он вдруг подумал, что имитатор и сейчас в его квартире, готовит новый сюрприз.

Рой выключил душ, потом вентилятор. Выскочил из ванной и обыскал чердак. Никого.

И хотя в квартире Рой был один, он наконец-то встревожился.

Глава 48

Она мчалась на черной лошади по пустынной равнине под низкими, черными облаками.

Мощные вспышки молний разрывали небеса. И всякий раз, когда яркий меч молнии вонзался в землю, из нее поднимался гигант, с лицом наполовину прекрасным, наполовину деформированным, татуированным.

Каждый гигант пытался ее схватить, сдернуть с лошади. Каждый пытался схватить и лошадь — за гриву, за сверкающие копыта, за ноги.

Насмерть перепуганная лошадь ржала, лягалась, металась из стороны в сторону. Пыталась освободиться от всадницы.

Седла не было, так что ей не оставалось ничего другого, как сжимать ногами бока лошади да крепко держаться за гриву. И пока она продолжала скакать. Но из земли поднимались все новые гиганты, лошадь никак не могла убежать от них. Молния, раскат грома — и очередной голем поднимается перед ней, гигантская рука охватывает ее запястье…

Карсон проснулась в полной темноте, не вырванная из сна кошмаром, а разбуженная посторонним звуком.

Сквозь мягкое гудение кондиционера прорвался скрип половицы. Тут же застонала другая. Кто-то осторожно ходил по ее спальне.

Проснулась она на спине, в поту, полностью одетая, в том самом положении, в каком упала на кровать. Почувствовала, как кто-то наклонился над ней.

Поначалу она не могла вспомнить, где оставила пистолет. Потом поняла, что на ней уличная одежда, туфли, даже плечевая кобура. Впервые в жизни она заснула вооруженная. Она сунула руку под пиджак, вытащила пистолет.

Хотя Арни никогда раньше не заходил в ее спальню в темноте, хотя его поведение всегда было предсказуемым, это мог быть он.

Когда она медленно села и потянулась рукой к столику у кровати, чтобы включить лампу, пружины мягко запели.

Скрипнули половицы, возможно, незваный гость отреагировал на шум, вызванный ее телодвижениями, скрипнули вновь.

Ее пальцы нащупали лампу, выключатель. Зажегся свет.

В первой вспышке она никого не увидела. Но уловила какое-то движение краем глаза.

Повернула голову, подняла пистолет, никого не увидела. У одного окна штора прогибалась внутрь. Она подумала, что от воздуха, который гнал кондиционер. Потом штора опала и застыла. Словно кто-то, уходя, случайно ее задел.

Карсон соскочила с кровати, пересекла комнату. Отодвинув штору, увидела, что окно закрыто и заперто на шпингалет.

Может быть, она не проснулась так резко, как ей показалось. Может, сон еще облеплял ее, и она путала его и реальность. Может быть, почему нет.

* * *

Карсон приняла душ, переоделась, почувствовала себя посвежевшей, но чуть дезориентированной. Она проспала вторую половину дня, вот внутренние часы и сбились с привычного режима.

На кухне положила себе в тарелку салат с тушеной курицей. С тарелкой и вилкой, закусывая на ходу, зашла в комнату Арни.

Замок, достойный короля Артура, теперь мог похвастаться более высокими башнями.

Впервые за несколько последних недель Арни не строил замок. Вместо этого сидел, глядя на цент, который балансировал на ногте большого пальца правой руки, поддерживаемый указательным пальцем.

— Чем занят, дорогой? — спросила она, не ожидая ответа.

Арни и не ответил, подбросил цент в воздух. Медная монетка сверкала на свету, переворачиваясь.

Демонстрируя несвойственную прежде быстроту реакции, мальчик поймал монетку в воздухе, крепко зажал в правом кулаке.

Карсон никогда не видела его за такой игрой. Наблюдала, гадая, где он этому научился.

Примерно с полминуты Арни смотрел на сжатый кулак. Потом медленно разжал пальцы и разочарованно нахмурился, увидев монетку, поблескивающую на ладони.

Когда мальчик вновь подбросил цент и опять поймал, Карсон заметила кучку блестящих монеток, лежащих по подъемном мосту.

Арни не понимал значения денег, не нуждался в них.

— Сладенький, где ты взял все эти центы?

Разжав кулак, Арни увидел монетку и нахмурился. Подбросил вновь. У него, похоже, появилась новая навязчивость.

В дверях появилась Викки Чу.

— Как куриный салат?

— Потрясающий. Каждый день ты по-новому указываешь мне на мою неадекватность.

Викки отмахнулась.

— У всех свои таланты. Я никогда не смогу застрелить человека так, как это сделаешь ты.

— Если тебе потребуется кого-то застрелить, ты знаешь, где меня найти.

— Откуда у Арни взялись центы? — спросила Викки.

— Именно этот вопрос я хотела задать тебе.

На лице мальчика отразилось недоумение, когда, в очередной раз подбросив монетку, он снова обнаружил ее у себя на ладони.

— Арни, где ты взял центы?

Из кармана рубашки Арни достал прямоугольник из плотной бумаги. Молча уставился на него.

Понимая, что ее брат может битый час смотреть на этот самый бумажный прямоугольник, Карсон осторожно вытянула его из пальцев мальчика.

— Что это? — спросила Викки.

— Пропуск в кинотеатр «Люкс». На один бесплатный просмотр. Где он его взял?

Арни подкинул монетку и, когда поймал ее, сказал: «У каждого города есть свои секреты…»

Карсон знала, что где-то уже слышала эти слова.

— … но нет такого ужасного, как этот.

И у нее похолодела кровь, потому что перед ее мысленным взором возник татуированный гигант, стоящий у окна в квартире Бобби Оллвайна.

Глава 49

Двести лет жизни могут утомить человека, выхолостить эмоционально.

Если человек — гений, как Виктор, он ставит перед собой интеллектуальные цели, которые всегда ведут его к новым приключениям. Разум постоянно находится в высоком тонусе, решая возникающие и усложняющиеся проблемы.

С другой стороны, повторение физических удовольствий приводит к тому, что прежние с течением времени перестают быть таковыми. Наползает скука. И на втором столетии жизни человека начинает тянуть на что-то экзотическое, экстремальное.

Вот почему Виктору требуется приправлять секс насилием и жестоким унижением партнерши. Он давно уже избавился от чувства вины за боль, которую причинял другим. Жестокость — мощное возбуждающее средство; безграничная власть над другим человеком — источник наслаждения.

Кулинарное искусство мира столь обширно, что традиционный секс надоедает задолго до того, как любимые блюда становятся пресными. Только в последнее десятилетие периодически стало возникать желание отведать столь экзотические блюда, что наслаждаться ими приходилось в одиночестве.

В некоторых ресторанах Нового Орлеана, владельцы которых высоко ценят свой бизнес, официантам нравится получать высокие чаевые, а шеф-повара восхищаются истинными гурманами, Виктор время от времени устраивает особый обед. Его всегда обслуживают в отдельном зале, где особо утонченный человек получает возможность вкусить блюдо столь редкое, что невежественному большинству оно может показаться отвратительным. У него нет никакого желания объяснять свои вкусовые пристрастия неотесанному быдлу (а обычно приходится иметь дело с неотесанным быдлом) за соседними столиками.

В китайском ресторане «Куань Инь», названном в честь Королевы небес, было два отдельных кабинета. Один, на восемь человек, Виктор зарезервировал для себя.

Он часто обедал в одиночестве. За двести лет жизни — и в этом с ним никто сравниться не мог — он пришел к выводу, что лучшей компании, чем ты сам, человеку практически не найти.

Чтобы раздразнить аппетит и насладиться предвкушением экзотического главного блюда, он начинает с простого: яичного супа.

Но не успела тарелка опустеть и наполовину, как зазвонил мобильник. Виктор удивился, услышав голос ренегата.

— Убийство более не пугает меня, Отец.

Виктор ответил с ноткой властности, которая всегда гарантировала послушание: «Об этом ты должен поговорить со мной лично».

— Теперь убийство не тревожит меня так сильно, как на момент моего прошлого звонка.

— Где ты взял этот номер?

С контактного номера в «Руках милосердия», который давался каждому из членов Новой расы, звонок не переводился автоматически на мобильник Виктора.

Вместо ответа ренегат продолжал говорить о своем:

— Убийство лишь в большей степени превращает меня в человека. В убийствах они достигли совершенства.

— Но вы лучше, чем они. — Необходимость говорить об этом, обсуждать это раздражала Виктора. Он — властелин и командир. Его слово — закон, желание — приказ, во всяком случае среди созданных им людей. — Вы более рациональны, более…

— Мы не лучше. В нас чего-то не хватает… того, что есть у них.

Такие слова — нетерпимая ложь. Более того, ересь.

— Помощь, которая тебе необходима, — настаивал Виктор, — ты можешь получить только от меня.

— Если я вскрою достаточное их количество и посмотрю, что у них внутри, рано или поздно я найду, что именно делает их… счастливыми.

— Это нерационально. Приходи ко мне в «Руки милосердия»…

— Есть одна девушка, с которой я иногда встречаюсь, она особенно счастлива. Я найду в ней истину, секрет, то, чего нет во мне.

Ренегат оборвал связь.

Как и прежде, Виктор набрал *69. Как и прежде, звонивший задал на своем телефоне режим, блокирующий определение его номера.

Такое развитие событий не заставило Виктора отказаться от намеченного особого обеда, но настроение заметно подпортило. И он решил переключиться с чая на вино.

Пиво зачастую сочеталось с китайской кухней лучше, чем вино, но Виктор пива не любил.

В отличие от многих китайских ресторанов «Куань Инь» располагал прекрасным винным погребом с самыми изысканными марками. Официант (белая рубашка под фрак, галстук-бабочка, черные фрачные брюки) принес винную карту.

Доев суп и ожидая овощной салат с перчиками, Виктор внимательно изучал карту. Никак не мог решить, взять ли вино под свинину или под морепродукты.

Он не собирался есть ни свинину, ни морепродукты. Главное блюдо отличалось столь редким вкусом, что любой знаток вина долго не мог бы определиться с выбором.

Наконец он заказал бутылку превосходного «Пино грижио» и первый бокал выпил за салатом.

Презентация главного блюда сопровождалась целой церемонией с участием Ли Лина, пухленького, как Будда, шеф-повара, который усыпал белую скатерть алыми лепестками роз.

Два официанта принесли украшенный гравировкой поднос из красной бронзы, на котором стоял снабженный ножками медный котелок объемом в одну кварту. В котелке кипело масло. Горелка со «стерно»,[31] установленная под котелком, поддерживала высокую температуру масла.

Официанты поставили поднос на стол, и Виктор глубоко вдохнул поднимающийся над котелком аромат. В котелке кипело ореховое масло, дважды очищенное, в которое добавили смесь перечных масел. Так что аромат над котелком поднимался божественный.

Третий официант поставил перед Виктором простую белую тарелку. Рядом положил две красные палочки. Потом осторожно, чтобы избежать даже самого тихого стука, официант опустил на тарелку стальные щипцы.

Рукоятки покрывала резина, которая изолировала тепло, передающееся сталью при опускании щипцов в кипящее масло. Хватательные концы щипцов по форме напоминали лепестки лотоса.

Котелок с кипящим маслом стоял по правую руку от Виктора. Теперь прямо перед ним, за тарелкой, поставили блюдо с рисом и шафраном.

Ли Лин, ушедший на кухню, вернулся с главным блюдом, которое и поставил по левую руку Виктора. Деликатес находился в глубоком серебряном блюде, накрытом крышкой.

Официанты поклонились и покинули кабинет. Ли Лин, улыбаясь, ждал.

Виктор снял крышку с серебряного блюда. Внутри его выложили капустными листьями, которые предварительно подержали на пару, чтобы они стали мягкими.

Этого редкого деликатеса в меню не было. И далеко не всегда его могли приготовить по первому требованию.

Да и в любом случае Ли Лин готовил его лишь для одного из тысячи посетителей ресторана, которого знал долгие годы, которому доверял, в котором видел истинного гурмана. Посетителя, который досконально знал региональную китайскую кухню и мог заказать такое вот блюдо.

Чиновники, ведающие лицензиями на ресторанную деятельность, не одобрили бы такого блюда даже здесь, в либеральном Новом Орлеане. Нет, нет, о риске для здоровья речь не шла, но даже у самых терпимых людей имеется предел терпимости.

На дне глубокого блюда, выложенного капустными листьями, пищал двойной выводок живых крысят, только-только родившихся, розовых, еще без шерсти, слепых.

Виктор поблагодарил Ли Лина на китайском. Улыбаясь и кланяясь, шеф-повар ретировался, оставив гостя одного.

Возможно, вино улучшило настроение Виктора, возможно, его порадовала собственная утонченность, но он более не мог предаваться унынию. Если хочешь многого добиться в жизни, нужно прежде всего любить себя, и Виктор Гелиос, он же Франкенштейн, любил себя безмерно.

Он принялся за обед.

Глава 50

На втором этаже «Рук милосердия» царит покой. Здесь мужчины и женщины Новой расы, только что покинувшие резервуары сотворения, завершают получение жизненного опыта и образования методом прямой информационной загрузки мозга. Скоро им предстоит уйти в мир и занять свои места в гуще обреченного человечества.

Рэндол Шестой покинет «Милосердие» раньше, чем они, до того, как эта ночь сменится днем. Он в ужасе, но готов к этому.

Компьютерные карты Нового Орлеана и виртуальные туры по городу лишили его спокойствия, но и снабдили необходимыми знаниями. Если он хочет избежать вращающейся дыбы и выжить, дольше ждать нельзя.

Чтобы существовать в опасном мире за этими стенами, ему надо бы вооружиться. Но оружия у него нет, и в комнате он не видит ничего такого, что могло бы сойти за оружие.

Если путешествие окажется более продолжительным, чем он рассчитывает, ему понадобится еда. В комнате еды нет, ее приносят, только когда он подает сигнал, что хочет есть.

Где-то в здании есть просторная кухня. И кладовая. Там он сможет найти столь необходимую ему еду.

Перспектива поиска кухни, выбора нужных продуктов среди множества тех, что хранятся в кладовой, укладывания отобранных в некую емкость пугает его до такой степени, что не хочется и начинать. Если он попытается сам добывать провизию, то никогда не покинет «Милосердие».

Поэтому он уйдет лишь в одежде, которая на нем, захватив с собой сборник кроссвордов и ручку.

У порога между комнатой и коридором его охватывает паралич. Он не может шагнуть вперед.

Знает, что пол, как комнаты, так и коридора, находится на одном уровне, однако чувствует, что упадет с огромной высоты, если попытается ступить в коридор. Тому, что он знает, Рэндол доверяет гораздо меньше, чем тому, что чувствует, и в этом проклятие его состояния.

И пусть Рэндол Шестой напоминает себе, что встреча с Арни О'Коннором, возможно, его судьба, он остается на месте.

Если тело его парализовано, то в рассудке бушует буря. От возбуждения мысли путаются, напоминая осенние листья, поднятые с земли порывом ветра.

Он отдает себе отчет в том, что возбуждение будет нарастать, порыв ветра перейдет в шквал, ураган, и он вообще потеряет способность соображать. Ему отчаянно хочется раскрыть сборник кроссвордов и начать заполнять ручкой пустые клеточки.

Если он уступит этому желанию, то заполнит не один кроссворд, не два, все до последнего. Ночь пройдет. Наступит утро. Он навсегда лишится мужества, без которого ему не уйти из «Рук милосердия».

Порог. Коридор. Одним шагом он может переступить через первый и очутиться во втором. Он делал это прежде, но теперь шаг этот равносилен тысячемильному путешествию.

Разница, разумеется, в том, что раньше он не собирался идти дальше этого коридора. На этот раз его цель — мир за стенами «Милосердия».

Порог, коридор.

Внезапно порог и коридор возникают перед его мысленным взором в виде двух слов, написанных черными буквами в двух рядах, вертикальном и горизонтальном, белых клеток. Это уже две записи в кроссворде, пересекающиеся на букве р.

Увидев два пересекающихся таким образом слова, он осознает, что и в реальности порог и коридор точно так же пересекаются в одной плоскости. И переступить один, чтобы попасть в другой, ничуть не сложнее, чем заполнение этих двух строчек буквами.

Он выходит из комнаты.

Глава 51

Геометрические фигуры на выполненном в стиле «арт-деко» фасаде кинотеатра «Люкс» казались более объемными в свете уличных фонарей.

Рекламное табло не освещалось, и Карсон подумала, что кинотеатр закрыт, а может, и вообще заброшен, пока, заглянув через одну из дверей, не увидела мягкий свет над буфетным прилавком: кто-то там работал.

Когда Карсон толкнула дверь, последняя открылась. Она вошла в фойе.

Большие стеклянные вазы со сладостями подсвечивались, чтобы покупатели лучше видели их содержимое. На стене за прилавком висели часы в цветах «кока-колы», белом и алом, словно напоминая о более спокойном времени.

Работал за прилавком тот самый гигант, которого она встретила в квартире Оллвайна. Она узнала его по мощной фигуре, до того, как он повернулся и посмотрел на нее.

Она бросила пропуск на стеклянный прилавок.

— Кто ты?

— Я вам уже говорил.

— Я не разобрала имени.

Он чистил машину для приготовления попкорна. Теперь вновь занялся ею.

— Меня зовут Дукалион.

— Это имя или фамилия?

— Имя и фамилия.

— Ты здесь работаешь?

— Я владелец этого кинотеатра.

— Ты напал на сотрудника полиции.

— Правда? Вам причинили боль? — Он улыбнулся, не саркастически, а с удивительной теплотой, учитывая его лицо. — Или пострадала только ваша самооценка?

Его уверенность в себе произвела на нее впечатление. И причину этого не следовало искать в его габаритах; громилой он точно не был. Исходившее от него спокойствие больше ассоциировалось с монахами в их просторных рясах.

Некоторые социопаты тоже вели себя как добропорядочные граждане, выжидая удобного момента, чтобы наброситься на ничего не подозревающую жертву.

— Что ты делал в моем доме?

— Из того, что я увидел, мне стало ясно, что я могу вам доверять.

— Почему меня должно волновать, можешь ты доверять мне или нет? Держись подальше от моего дома.

— Ваш брат — тяжелая ноша. Вы несете ее достойно.

Она встревожилась.

— Не. Лезь. В. Мою. Жизнь.

Он положил влажную тряпку, которой протирал машину для приготовления попкорна, снова повернулся к ней. Их разделял только прилавок.

— Именно этого вы хотите? — спросил он. — Правда? Если вы хотите именно этого, почему пришли, чтобы услышать все остальное? Вы бы не пришли сюда только для того, чтобы сказать мне: «Держись подальше». Вы пришли с вопросами.

Его проницательность, его добродушие никак не вязались с устрашающей внешностью.

Поскольку Карсон молчала, он добавил: «Я не собираюсь причинять вреда ни Арни, ни вам. Ваш враг — Гелиос».

Она удивленно моргнула.

— Гелиос? Виктор Гелиос? Владелец «Биовижн», известный филантроп?

— Ему хватает наглости называть себя Гелиосом в честь древнегреческого бога Солнца. Гелиос… дарующий жизнь. Это не настоящая его фамилия. Настоящая его фамилия — Франкенштейн.

После того, что он сказал в квартире Оллвайна, после признания, что его собрали из частей трупов и оживили ударом молнии, ей следовало ожидать такого продолжения. Она, однако, не ожидала, и ее это разочаровало.

Карсон чувствовала: в Дукалионе есть что-то особенное, помимо устрашающих габаритов и внешности, более того, по причинам, которые она еще не могла сформулировать даже для себя, хотелось, чтобы в нем было что-то особенное. Ей требовалось, чтобы у нее из-под ног выдернули ковер рутины, а ее саму зашвырнули в загадку жизни.

Может, слово «загадка» в ее конкретном случае было синонимом перемен? Может, ей требовались другие впечатления, отличные от тех, которые она могла получить на работе. Однако Карсон подозревала, что дело в другом: ей хотелось, чтобы ее жизнь обрела больший смысл. Она не могла точно сказать, что под этим подразумевала, но знала: того, что хочется, в отделе расследования убийств ей не найти.

А вот разговорами о Франкенштейне Дукалион ее разочаровал, потому что поставил себя на одну доску с психами, которые постоянно встречались ей по ходу обычных расследований. Он, конечно, казался странным, но совершенно вменяемым. Теперь выходило, что он из тех, кто уверен, что за ним следят агенты ЦРУ или инопланетяне.

— Да, — кивнула она. — Франкенштейн.

— Легенда — не выдумка. Факт.

— Разумеется. — Разочарование, каким бы оно ни было, оказывало на нее один и тот же эффект: ей хотелось шоколада. Она указала на большущую стеклянную вазу, которая стояла на прилавке. — Я бы хотела взять один из шоколадных батончиков «Хершис» с миндалем.

— Давным-давно в Австрии они сожгли его лабораторию дотла. Потому что он создал меня.

— Ага. И где болты, которыми твоя голова подсоединяется к туловищу? Тебе сделали операцию по их удалению?

— Посмотрите на меня, — настойчиво попросил он.

Еще несколько секунд она не могла оторвать глаз от вазы с батончиками «Хершис», но потом все-таки встретилась с ним взглядом.

В его глазах пульсировало сияние. На этот раз она стояла совсем рядом и не могла принять это сияние за отблеск от какого-то другого источника света.

— Я подозреваю, что сейчас по этому городу бродят существа, еще более странные, чем я… и Франкенштейн начал терять над ними контроль.

Дукалион шагнул к кассовому аппарату, выдвинул из-под него ящик, достал газетную вырезку и свернутый лист бумаги, перевязанный лентой.

На вырезке был фотоснимок Виктора Гелиоса. На бумаге — карандашный портрет того же человека, но десятью годами моложе.

— Я вырвал этот портрет из рамы в кабинете Виктора двести лет назад, чтобы никогда не забыть его лицо.

— Это ничего не доказывает. Продаются батончики «Хершис» или нет?

— В ночь, когда я родился. Виктору потребовалась гроза. Он получил грозу столетия.

Дукалион закатал правый рукав, обнажив три блестящих металлических диска, вживленных в тело.

Карсон пришлось признать, что ничего подобного она не видела. С другой стороны, в этот век никого уже не удивлял пирсинг языка. Чего там, некоторые раздваивали кончик языка, словно у рептилии.

— Контактные пластины, — объяснил он. — По всему моему телу. Но с этими молниями произошло что-то странное… такая силища.

Он не упомянул о толстых келоидных швах, которыми запястье соединялось с рукой.

Если он представлял себя монстром Франкенштейна, то приложил огромные усилия, чтобы привести свою внешность в соответствие с книгой. И усилия впечатляли. Это тебе не фэн «Стар трека» в костюме и с ушами Спока.

Логика подсказывала Карсон, что во все это поверить невозможно, но помимо воли она чувствовала, что хочет ему поверить.

Это желание поверить удивило ее и даже испугало. Она этого не понимала. Карсон О'Коннор не могла быть такой доверчивой.

— Гроза дала мне жизнь, — продолжил он, — но дала и кое-что еще.

Дукалион взял с прилавка газетную вырезку, несколько мгновений смотрел на фотоснимок Виктора Гелиоса, потом смял вырезку в кулаке.

— Я думал, что мой создатель умер. Но с самого начала он стремился к собственному бессмертию… так или иначе.

— Та еще история, — покивала Карсон. — Как насчет того, чтобы в какой-то момент включить в нее инопланетян?

По собственному опыту Карсон знала, что психи не терпят насмешки. Или начинают злиться, или обвиняют ее в том, что она — участница заговора, направленного против них.

Дукалион просто отбросил смятую вырезку, достал из вазы батончик «Хершис» и положил перед ней на прилавок.

— Ты ждешь, что я поверю в двести лет? — спросила она, разворачивая батончик. — Значит, молнии той ночи… что? Изменили его на генетическом уровне?

— Нет. Молнии его не коснулись. Только меня. Он обеспечил себе долголетие… другим путем.

— Много клетчатки, свежие фрукты, никакого красного мяса.

Она не могла вывести его из себя.

В его глазах более не пульсировало сияние, но она увидела в них нечто другое, чего не замечала ни у кого. Пронизывающую насквозь прямоту. Почувствовала себя такой беззащитной, что сердце словно сжало ледяной рукой.

В этих глазах было одиночество, мудрость, человечность. И… главным образом загадочность. Удивительные это были глаза, и она многое смогла бы в них прочитать, если бы знала язык, но душа, которую она видела сквозь эти линзы, казалась такой же чужой, как и душа существа, рожденного на другой планете.

Шоколад залепил ей рот, горло. И вкусом почему-то напоминал кровь, будто она прикусила язык.

Она положила батончик «Хершис» на прилавок.

— Что делал Виктор все это время? — Дукалион, похоже, рассуждал вслух. — Что он… создавал?

Она вспомнила труп Бобби Оллвайна, обнаженный и препарированный, на столе из нержавеющей стали, и убежденность Джека Роджерса в том, что эти странные внутренности — результат не мутаций, а чьего-то замысла.

В руке Дукалиона вдруг материализовалась блестящая монетка. Он подбросил ее в воздух, поймал на лету, подержал с мгновение в кулаке. Когда разжал пальцы, четвертака на ладони не было.

Именно этот фокус и пытался повторить Арни.

Дукалион передвинул шоколадный батончик, который только что положила на прилавок Карсон, и четвертак обнаружился под ним.

Она чувствовала, что за этим фокусом стоит нечто большее, чем ловкость рук. Он предназначался для того, чтобы убедить ее: все, что он рассказал о себе, какой бы невероятной ни казалась его история, — чистая правда.

Он вновь взял четвертак, руки у него были на удивление ловкими, учитывая размеры, и подбросил монетку вверх, выше ее головы.

Она повернулась, чтобы проследить взглядом за полетом четвертака, и потеряла его.

Ожидала услышать звон от удара монетки об пол, но ни один звук не разрывал тишины, четвертак словно растворился в воздухе где-то под потолком. В недоумении Карсон перевела взгляд на Дукалиона.

Он уже держал в руке другой четвертак. Подбросил и его.

Теперь Карсон более внимательно следила за монеткой, но вновь потеряла ее из виду, как только та достигла верхней точки.

Карсон задержала дыхание, чтобы не пропустить звук, который издал бы четвертак, ударившись о пол, но ничто не нарушало тишины, пусть она и изо всех сил напрягала слух, а потом ей пришлось шумно выдохнуть и набрать полную грудь воздуха.

— Мне по-прежнему нет места в вашей жизни? — спросил Дукалион. — Или вы хотите услышать продолжение?

Глава 52

Светильники рисуют на стенах янтарные полосы. В этот поздний час лампы горят не на полную мощность, так что в коридоре преобладают тени.

Рэндол Шестой только теперь понимает, что квадратные виниловые плиты, которыми выложен пол, те же клеточки в кроссворде. Такая геометрия его успокаивает.

Он визуализирует одну букву своего имени при каждом шаге, «пишет» свое имя на полу, продвигаясь к свободе с плиты на плиту.

На этом этаже находится общежитие, где живет большинство только что сотворенных членов Новой расы до того момента, пока Отец не сочтет, что их можно отправлять в город.

Половина дверей открыта. За некоторыми из них обнаженные тела переплетены в эротических позах.

В первые недели жизни сотворенные в резервуарах переполнены душевной болью, причина которой — осознание того, каким образом они появились на свет. Их также не отпускает тревога, поскольку им доподлинно известно, что они не контролируют свою жизнь и не обладают свободой выбора. А потому жизнь их предопределена с самого начала и до конца, нет в ней даже намека на какую-либо загадочность.

Они стерильны, но энергичны. У них секс полностью отделен от воспроизведения и служит исключительно для снятия стресса.

Они совокупляются как по двое, так и группами, их тела переплетаются и извиваются, и Рэндолу Шестому, который отличается от них благодаря аутизму, кажется, что все эти телодвижения не доставляют им никакого удовольствия, только снимают напряжение.

И в звуках, которые издают совокупляющиеся группы, нет ни радости, ни нежности. Это животные звуки, низкие, грубые, звуки насилия, отчаяния.

Удары плоти о плоть, бессловесное рычание, хрипы — все это пугает Рэндола Шестого, когда он проходит мимо этих комнат. Ему хочется бежать, но он не решается наступать на линии между виниловыми плитами. Он должен ставить ногу точно в квадрат, а с этим не разбежишься.

Коридор уже кажется ему тоннелем, комнаты по обеим сторонам — катакомбами, в которых не нашедшие покоя мертвые обнимаются в ледяной страсти.

Сердце колотится так сильно, словно проверяет на прочность ребра. Рэндол вновь и вновь повторяет свое имя, пока не добирается до пересечения коридоров. К последней букве пристраивает новое, расположенное под углом в девяносто градусов слово: налево. Слово это позволяет ему повернуть в нужном направлении.

К букве «н» пристраивается слово направо. А буква «р» становится новым началом для его имени, и он уже идет по другому коридору, где его ожидает выбор между лифтом и лестницей.

Глава 53

Эрика пообедала в одиночестве, в большой спальне, за инкрустированным французским столом девятнадцатого столетия. Инкрустации (основной мотив — дары осени: яблоки, апельсины, сливы, виноград, высыпающиеся из рога изобилия) также были из дерева тщательно подобранных цветов и оттенков.

Как и у всех представителей Новой расы, обмен веществ у нее идеально отлаженный и мощный, как двигатель «Феррари». Так что аппетит у Эрики отменный.

Компанию двум стейкам с кровью весом по шесть унций каждый составляли поджаренный бекон, морковь, тушенная с тмином, зеленый горошек и порезанная ломтиками свекла. На отдельном блюде лежал картофель, запеченный в сырном соусе. На десерт ее ждали абрикосовый пирог и чаша ванильного мороженого, которая стояла в ведерке с колотым льдом.

За едой она смотрела на скальпель, который оставили для нее на коврике у душевой кабинки. Скальпель лежал на тарелке для хлеба, словно не скальпель вовсе, а нож для масла.

Она не знала, как скальпель связан со звуками, которые она недавно слышала, звуками, которые могла издавать крыса, но не сомневалась, что связь определенно есть.

«Нет другого мира, кроме этого». Вся плоть — трава, и увядает, и поля разума тоже выжигаются смертью и более не могут зазеленеть. Это положение особенно важно для кредо материализма; и Эрика — солдат целеустремленной армии, которая неизбежно покорит Землю и утвердит эту философию от полюса до полюса.

Однако, пусть создатель Эрики запрещал верить в сверхъестественное, а ее лабораторное происхождение доказывало, что разумную жизнь можно создать без божественного вмешательства, Эрика не могла отделаться от мысли, что в недавних событиях есть что-то необыкновенное. И в сверкании скальпеля ей виделся не только отблеск света на полированной нержавеющей стали… но и нечто магическое.

Ее мысли словно открыли дверь между этим и другим миром, потому что какая-то необъяснимая сила вдруг включила плазменный телевизор. Эрика в удивлении подняла голову, посмотрела на оживший экран.

Пульт управления, посредством которого включалась плазменная панель, выбирался канал, настраивались параметры, лежал на столике у кровати Виктора. Она к нему не прикасалась.

Какое-то бестелесное Присутствие переключало телевизор с канала на канал. Картинки, сменяя друг друга, бежали по экрану, все быстрее и быстрее.

В тот самый момент, когда Эрика отложила вилку и отодвинулась от стола, Присутствие выбрало пустующий канал. Большой экран заполнил «снег», электронные помехи.

Чувствуя, что сейчас произойдет что-то очень странное… и очень существенное, Эрика поднялась.

И по пустующему каналу, через динамики системы «Долби», установленные под потолком, зазвучал голос, низкий, хриплый, зловещий: «Убей его. Убей его».

Эрика уже направилась от стола к экрану, но, сделав два шага, остановилась. Интуиция подсказывала ей, что приближаться к экрану небезопасно.

— Вонзи скальпель ему в глаз. В мозг. Убей его.

— Кто ты? — спросила она.

— Убей его. Вонзи глубоко и поверни. Убей его.

— Убить кого?

Присутствие не ответило.

Она повторила вопрос.

На плазменной панели, сквозь «снег», начало проступать бледное, аскетичное лицо. Поначалу она предположила, что это лицо призрака, но по мере того, как лицо проступало все отчетливее, поняла: это Виктор. С закрытыми глазами, расслабленными чертами лица, не лицо, а посмертная маска.

— Убей его.

— Он меня сотворил.

— Чтобы использовать.

— Я не могу.

— Ты сильная.

— Невозможно.

— Убей его.

— Кто ты?

— Зло, — ответил голос, и она знала, что Присутствие говорило не о себе, а о Викторе.

Ее участие в разговоре свидетельствовало о том, что она могла предать Виктора, пусть даже и хотела лишь сказать, что поднять на него руку у нее нет никакой возможности. Даже мысли об убийстве создателя могли привести к ее собственной смерти.

Любая мысль создает в мозгу уникальный электрический сигнал. Виктор идентифицировал сигналы, которые возникали при появлении мыслей о насильственных действиях, направленных против него.

В мозг Эрики, как и в мозг всех остальных представителей Новой расы, вмонтировали наноустройство, запрограммированное на фиксацию таких вот сигналов.

Если бы она взялась за оружие, чтобы использовать его против Виктора, «жучок» мгновенно разгадал бы ее намерения. И Эрику тут же парализовало бы. А вывести из паралича ее смог бы только Виктор.

Если бы потом он и позволил ей жить, жизнь эта стала бы сплошными страданиями. За содеянное он бы наказывал ее изо дня вдень.

Вот почему она направилась к столику у кровати Виктора, взяла пульт и выключила телевизор. Плазменный экран погас.

Замерев с пультом дистанционного управления в руке, Эрика ждала, что экран вспыхнет снова, но этого не произошло.

Она не верила в призраков. Не должна была верить. Такая вера означала неповиновение. Неповиновение вело к уничтожению.

Так что пусть этот таинственный голос, требовавший, чтобы она убила Виктора, так и останется таинственным. Попытка разобраться, что это за голос, кому он принадлежит, ничем не отличалась от прыжка с высокого обрыва на скалы, ведущего к смерти.

Когда Эрика поняла, что стоит, дрожа от страха, она вернулась к столу, села.

Вновь принялась за еду, но теперь природа аппетита изменилась. Ей хотелось есть, потому что она нервничала. Но голод, который она испытывала, не могла утолить никакая еда. Она стремилась обрести смысл жизни, свободу.

Дрожь и страх смерти, который ее вызывал, удивили Эрику. За шесть недель, прошедших с ее «рождения», она не раз и не два находила смерть желанной.

Но не теперь. Что-то изменилось. Это существо в перышках, надежда, запрыгнуло в ее сердце.

Глава 54

У Роя Прибо было оружие.

Он вытащил его из стенного шкафа, где оно хранилось в специальных ящиках. Все осмотрел, почистил и смазал, готовя для использования.

В молодости Рой обожал оружие. Револьверы, пистолеты, ружья, винтовки. У него образовалась небольшая коллекция каждого из этих типов стрелкового оружия.

Вскоре после того, как ему исполнилось двадцать лет и он вступил в права наследования, Рой купил «Форд эксплорер», загрузил в него любимчиков из своей оружейной коллекции и отправился в поездку по югу и юго-западу страны.

До той поры он убивал только животных.

Он не был охотником. Никогда не приобретал охотничьей лицензии. Выслеживание дичи в лесах и полях его не прельщало. Его добычей становились домашние животные.

Выехав на дорогу в двадцать лет, он впервые начал ловить в перекрестье прицела людей. И несколько лет был счастлив, не зная никаких забот.

Как и многие двадцатилетние, Рой был идеалистом. Он верил, что может внести лепту в создание лучшего общества, лучшего мира.

Даже тогда он осознавал, что жизнь эту можно терпеть лишь благодаря существованию красоты. Красоты в природе. В архитектуре, живописи, в других творениях рук человеческих. Наконец, в людях.

С детства он был потрясающе красивым мальчиком и знал, что от одного только его вида люди начинали улыбаться, а настроение у них сразу же улучшалось.

Он намеревался сделать мир счастливее, убивая уродливых людей там, где находил. А находил везде.

Рой объездил восемнадцать штатов, самым восточным из них стал Алабама, северным — Колорадо, западным — Аризона, южным — Техас. Он уничтожал уродливых представителей человечества, если обстоятельства гарантировали, что ему удастся остаться безнаказанным.

Он использовал разные виды оружия на огромной территории, и ни у кого не возникало мысли связать все эти убийства с одним человеком. Он убивал на большом расстоянии из винтовок, с сорока или менее того ярдов — из ружей, заряженных крупной дробью, из револьверов и пистолетов практически в упор, если вдруг возникало такое желание и появлялась возможность.

Нужно отметить, что предпочтение он отдавал пистолетам и револьверам. В этих случаях он мог достаточно близко подойти к жертве, чтобы объяснить, что личной неприязни у него нет.

«Причина чисто эстетическая», — мог сказать он. Или: «Я уверен, вы согласны с тем, что лучше быть мертвым, чем уродливым». Или: «Я всего лишь делаю работу Дарвина по совершенствованию вида».

Дробовики особенно нравились ему, когда он имел возможность неторопливо перезарядить ружье и всадить в жертву не два, а четыре или шесть зарядов крупной дроби. В трехдюймовых патронах «Федерал» хватало пороха, чтобы дробь обрела огромную пробивную силу. Он получал возможность не только исключить урода из генного пула, но и напрочь уничтожить само уродство. Дробь чуть ли не разносила тело в клочья, так что хоронить бедолагу приходилось в закрытом гробу.

В эти годы путешествий и свершений Рой познал на собственном опыте: до чего это приятно, трудиться не покладая рук во имя достижения благородной цели. Он предположил, что будет заниматься этим до конца своей жизни, без необходимости приобретать новые навыки или выходить на пенсию.

Со временем, однако, с неохотой пришел к заключению, что мир населяет слишком много уродливых людей, и только его усилия не могут гарантировать красоты будущим поколениям. Чего там, чем больше людей он убивал, тем более уродливым становился мир.

Уродство было сродни цунами. И один человек, как бы он ни старался, конечно же, не мог противостоять одной из самых титанических сил природы.

В итоге он вернулся в Новый Орлеан, чтобы отдохнуть и найти себе новую цель в жизни. Купил это здание, перестроил чердак в квартиру.

Он начал подозревать, что слишком долго общался с уродливыми людьми. И хотя убил их всех, избавив человечество от необходимости лицезреть эти страшные рожи, возможно, их уродство каким-то образом передалось ему самому.

Впервые собственное отражение в зеркале встревожило его. Будучи предельно честным, он не мог не признать, что пока еще красив, входит в число одной десятой одного процента самых красивых людей на Земле, но, похоже, не столь прекрасен, каким был до того, как сел в «Эксплорер» и отправился в поход, чтобы спасти человечество от уродства.

Ориентированный на будущее, целеустремленный, он, конечно же, не впал в отчаяние. Разработал программу диеты, физических упражнений, подобрал комплекс биологически активных добавок, занялся медитацией, чтобы вернуть себе былое великолепие.

И любое зеркало показывало, что он добился успеха. Выглядел Рой потрясающе.

Тем не менее годы реабилитации он частенько характеризовал для себя как потерянные годы, потому что, пока он занимался собой, у него не было времени кого-либо убивать. Не было и причин убивать.

Рою же нравилось ставить цели и достигать их, его не оставляло стремление послужить обществу. Убийство ради убийства его не интересовало. Ему обязательно требовалась цель.

И когда ему в голову пришла идея собирать и сохранять идеальные части тела совершенной женщины, жизнь Роя вновь обрела смысл.

Со временем он намеревался подарить свою коллекцию одному из крупнейших музеев. Ученые и критики, занимающиеся современным искусством, сразу бы по достоинству оценили гениальность замысла и красоту собранной по частям женщины.

Но сначала он хотел встретить живую женщину, совершенную во всем, предназначенную ему судьбой. И ему требовалась коллекция, чтобы выкладывать ее пред собой и сравнивать свою будущую возлюбленную с этими эталонами совершенства. Только так он мог гарантировать, что женщина его мечты в полной мере будет соответствовать установленным им высоким стандартам.

Не вызывало сомнений, что Венера, которую он ждал, в самом скором времени возникнет на горизонте… еще одна причина, по которой он не мог допустить вторжения имитатора в его жизнь. Использование этим кретином дешевых контейнеров, не идущих ни в какое сравнение с «тапперуэрами», показывало, что имитатор этот не ценит красоту, а потому никакая дружба между ним и Роем невозможна.

И теперь, готовясь к следующему визиту имитатора, Рой заряжал разные пистолеты и револьверы. А потом разнес их по всем уголкам своей просторной квартиры.

В ванной положил «браунинг хай-пауэр» калибра 9 мм в ящик, где держал одеколоны.

Под подушку в спальне спрятал «смит-и-вессон чиф спешл», самый маленький из револьверов калибра 0,38 дюйма.

В гостиной, уже под диванную подушку. Рой сунул «глок модель 23» с патронами калибра 0,4 дюйма компании «Смит-и-Вессон».

Среди тренажеров разместил два пистолета «SIG P245».

Наконец Рой добрался до кухни и положил «Спрингфилд трофи мэтч 1911-А1» в хлебницу, рядом с батоном из отрубей с изюмом.

А когда закрыл крышку и повернулся, увидел перед собой незнакомца, с красным, словно обожженным лицом и злыми синими глазами.

Каким образом незваный гость проник в квартиру и так близко подобрался к нему, Рой не имел ни малейшего понятия, но сразу понял, что перед ним имитатор. Незнакомец не был уродлив до отвращения, но красотой не блистал и со столь заурядной внешностью, конечно же, не мог рассчитывать на дружеские отношения с Роем.

Впрочем, злобное лицо имитатора указывало на то, что дружба его не интересовала. Может, Рой ошибся, предположив, что имитатор в первый раз появился в его квартире, восхищаясь достижениями ее хозяина.

Заметил он и хирургические перчатки на руках незваного гостя. Дурной знак.

Осознав, что у него нет возможности повернуться к хлебнице и достать пистолет, Рой уверенно бросился на своего противника, полагаясь на навыки, полученные благодаря четырехлетним занятиям тейквондо.

Хотя имитатор не обладал идеальной фигурой Роя, он оказался быстрым и сильным. Не только смог блокировать удары Роя, но и сумел схватить его за правую руку, вывернуть назад и переломить в запястье, как сухую палку.

Боль потрясла Роя Прибо. Боль он терпеть не умел. Жизнь его миловала, познать, что есть боль, раньше ему не довелось. А тут шок от боли, вызванной переломом руки, до такой степени пережал горло, что вместо крика с губ сорвалось жалкое шипение.

А имитатор, — если б кто сказал об этом Рою, он бы не поверил, что такое возможно, — схватил его за рубашку и за брюки в промежности, поднял над головой, словно весил Рой не больше ребенка, и с размаху опустил на угол кухонного разделочного столика.

Хруст от перелома позвоночника прозвучал громче, чем второй крик.

Имитатор отпустил его. Рой соскользнул с разделочного столика на пол.

Боль ушла. Хорошо, конечно, но тут он понял, что ниже шеи все тело потеряло чувствительность.

Он попытался шевельнуть левой рукой. Не смог. Его парализовало.

А имитатор заговорил, глядя на него сверху вниз:

— Вскрывать тебя и смотреть, что внутри, бесполезно. Нет в тебе того, что я ищу. Внутри у тебя только чернота, а мне нужно другое.

Темнота хотела окутать Роя, и он подался ей навстречу.

Глава 55

Джонатан Харкер, родившийся в «Милосердии» и «Милосердием» воспитанный, поступил на службу в Управление полиции Нового Орлеана шестнадцать лет назад.

Все бумаги, удостоверяющие его личность и послужной список, были первоклассными подделками. Согласно этим документам, ранее он служил в Атланте, штат Джорджия.

Другие члены Новой расы, к тому времени уже внедренные в полицейское управление, обеспечили ему прикрытие, утрясли все с Атлантой, а потом помогли попасть в отдел расследования убийств УПНО.

Он был хорошим сыном Отца, исполнительным и преданным… до прошлого года. А потом потерял цель. Приготовления к войне против человечества, которая могла начаться как минимум через десять лет, более его не вдохновляли и не интересовали.

Уже несколько лет он чувствовал себя… неполноценным. А в последние двенадцать месяцев чувство это переросло в зияющую пустоту, холодную и бездонную бездну, разверзшуюся внутри его.

Он признавал за человечеством жажду жизни и радость, которые не мог испытать сам. Ему хотелось знать, откуда берутся в людях эти качества.

Все подробности о физических и умственных особенностях своего организма он узнал по ходу прямой информационной загрузки мозга, которую провели, когда Джонатан еще находился в резервуаре сотворения, чтобы он проникся должным уважением к Виктору, своему создателю. Вот ему и пришла в голову блестящая мысль: изучая строение организма человека и сравнивая с собственным, он сможет определить, что есть у Старой расы и отсутствует у него, может быть, это железа, вырабатывающая фермент или гормон, необходимые для счастья.

Он начал изучать анатомию человека. Штудировал медицинские учебники.

Ожидал обнаружить, что их тела невероятно сложны, но выяснил их относительную простоту. Не нашел у них ничего такого, чего не было бы у него. Наоборот, понял, что его организм сработан куда как лучше, со вторым сердцем и другими дублирующими системами и органами.

В конце концов Джонатан пришел к выводу, что у людей все-таки есть какая-то железа или орган, дарующий им возможность обретения счастья, да только они сами еще не нашли и не идентифицировали его. Вот почему он и не мог прочитать об этом органе ни в одном учебнике.

Поскольку представители Новой расы поднимались из резервуаров сотворения, абсолютно уверенные в собственном превосходстве над обычными человеческими существами, Джонатан не сомневался, что ему по силам обнаружить то, что осталось недоступным физиологам Старой расы. Разрезав достаточно людей и изучив их внутренности, он сумел бы благодаря более острым уму и глазу обнаружить железу счастья.

Когда в Новом Орлеане появился серийный убийца, Джонатан сразу смекнул, какие перед ним открываются возможности. Он мог проводить свои вскрытия, разумеется, с осторожностью, а трупы вешать на маньяка. Именно по этой причине с первой из двух своих жертв он воспользовался хлороформом.

За спиной О'Коннор и Мэддисона Джонатан мог расследовать дело Хирурга двадцать четыре часа в сутки, поскольку сон ему не требовался. Интуитивно он разобрался в психологии убийцы, понял, что тот, как и он сам, ведет свой поиск счастья.

По этой причине ему удалось вовремя выйти на Роя Прибо и наблюдать, как тот сначала обхаживал, а потом убил продавщицу сахарной ваты.

Джонатан мог бы и дальше позволить Прибо убивать женщин, если бы не изменились его собственные обстоятельства. Что-то с ним произошло, и это что-то обещало реализацию того, к чему он так долго стремился.

Два первых вскрытия ничем ему не помогли. А Бобби Оллвайна он убил не ради своих исследований, а из милосердия. Бобби хотел умереть, а поскольку запрет на убийства, устанавливаемый Отцом, у Джонатана дал сбой, он получил возможность помочь другу.

И пусть пока Джонатан не нашел ничего такого, что могло бы приблизить его к пониманию человеческого счастья, с ним самим начали происходить удивительные изменения. Он чувствовал движение в своем теле. Несколько раз он видел, как в нем перемещается что-то живое, это «что-то» выдавливает живот, словно хочет выбраться наружу.

И Джонатан заподозрил, что вскоре нарушит еще один из ключевых запретов Отца, наложенных на Новую расу. Джонатан решил, что вскоре воспроизведет потомство.

Вот почему ему требовалось закончить дело Прибо, повесить на него все убийства и приготовиться к тому удивительному событию, которое могло произойти с ним самим.

Он намеревался провести лишь еще одно вскрытие, более тщательное, чем прежние. А потом спрятать тело, с тем чтобы его, если уж найдут, тоже связали с Роем Прибо.

Пока Прибо, парализованный и потерявший сознание, лежал на полу, Джонатан Харкер достал из кармана рубашки расческу. Он купил ее в этот же день, но сам ею не пользовался.

Прошелся расческой по густым волосам убийцы. Несколько волосков остались на пластмассовых зубцах.

Расческу и волоски он убрал в конверт, который принес для этой цели. Вещественные улики.

К Прибо вернулось сознание.

— Кто… кто вы?

— Ты хочешь умереть? — спросил Джонатан.

Глаза Прибо наполнились слезами.

— Нет. Пожалуйста, нет.

— Хочешь жить, даже если до конца своих дней останешься парализованным?

— Да. Да, пожалуйста. У меня много денег. Меня окружат первоклассной заботой, я пройду курс реабилитации. Помогите мне избавиться от… от того, что в морозильниках, от всех инкриминирующих улик, сохраните мне жизнь, и я сделаю вас богатым.

Деньги Новую расу не прельщали. Но Джонатан сделал вид, будто предложение его заинтересовало.

— Я знаю, какими ты располагаешь средствами. Возможно, мы в конце концов сможем договориться.

— Да, сможем, я уверен, что сможем, — говорил Прибо тихо, но с жаром.

— Сейчас, однако, я хочу, чтобы ты лежал тихо, — продолжил Джонатан. — Мне нужно кое-что сделать, и я не желаю слышать твои причитания. Если будешь молчать, потом мы договоримся. Если скажешь хоть слово, только одно, я тебя убью. Ты понимаешь?

Прибо попытался кивнуть, но не смог.

— Хорошо. — Харкер и так все понял. — Мы в одной лодке.

Из сломанного запястья Прибо текла кровь, но слабо, то есть разорвалась не артерия, а какой-то второстепенный сосуд.

Новой пипеткой, приобретенной в том же аптечном магазине, где он покупал расческу, Джонатан несколько раз засосал кровь из лужицы на полу и наполнил ею маленькую стеклянную бутылочку, которую тоже принес с собой.

Глаза Прибо следили за каждым его движением. Влажные от жалости к себе, блестящие от любопытства, широко раскрытые от ужаса.

Наполнив бутылочку, Джонатан навернул на нее крышку и убрал в карман. Завернул окровавленную пипетку в носовой платок, убрал и ее.

Быстро обшарил ящики на кухне, нашел белый пластиковый мешок для мусора и резиновые кольца.

Надел мешок на поврежденную руку Прибо и надежно закрепил повыше локтя двумя резиновыми кольцами. Теперь он мог перенести хозяина дома в другое место, не оставляя кровавого следа.

Без малейшего усилия Джонатан поднял Прибо и положил на пол рядом с кухонным диванчиком, чтобы он не мешался под ногами.

Счистил кровь с белых керамических плиток. К счастью, Прибо заказывал самые лучшие материалы. Плитки так плотно прилегали друг к другу, что кровь не могла просочиться между ними.

Убедившись, что на кухне не осталось ни одной капли крови, как и свидетельств того, что там имели место какие-то насильственные действия, Харкер собрал использованные бумажные полотенца и прочие чистящие материалы в другой пластиковый пакет для мусора, завязал свободный торец узлом, прицепил пакет к брючному ремню.

В гостиной включил стоящий на столе компьютер. Открыл новый файл, отпечатал несколько строк, содержанию которых ранее уделил немало времени.

Оставив компьютер включенным, направился к входной двери, открыл ее, вышел на широкую лестничную площадку, прислушался.

Расположенные ниже предприятия давно уже закрылись. Ни друзей, ни гостей Прибо к себе не приглашал. В доме царила мертвая тишина.

Вернувшись в квартиру, Джонатан поднял Прибо с пола и, как ребенка, вынес на лестничную площадку. Помимо лестницы, в доме был и грузовой лифт. Джонатан вызвал его, нажав на кнопку локтем.

Глаза Прибо не отрывались от лица Джонатана, в отчаянии пытаясь предугадать его намерения.

Войдя в кабину, по-прежнему держа Прибо на руках, Джонатан нажал на кнопку с цифрой «3».

На плоской крыше бывшего склада находились специальные помещения, необходимые для обслуживания лифта.

Как только Прибо понял, что они едут на крышу, его бледное лицо побледнело еще сильнее, глаза переполнил ужас. Теперь он знал, что никакой сделки, которая позволила бы спасти ему жизнь, не будет.

— Ты еще можешь чувствовать боль лицом, шеей, — предупредил Джонатан. — Если я захочу ослепить тебя, боль будет жуткая. Ты меня понимаешь?

Прибо быстро заморгал, открыл рот, но заговорить не решился.

— Мучительная боль, — пообещал Джонатан. — Но если ты будешь молчать и не доставишь мне лишних хлопот, умрешь быстро.

Кабина лифта прибыла на крышу здания.

Ее освещал оранжевый свет поднявшейся луны, но Джонатан все хорошо видел. Поднес убийцу к трехфутовому парапету, который тянулся по периметру крыши.

Прибо начал плакать, тихонько, чтобы обойтись без мучительной боли, которую ему пообещали. Он плакал, как маленький мальчик, потерявшийся, а потому глубоко несчастный.

Сорока футами ниже находился вымощенный булыжником проулок, в этот час, естественно, пустынный.

Джонатан сбросил Прибо с крыши. Убийца закричал, но негромко. Да и крик быстро оборвался.

Учитывая состояние, в котором Прибо сбросили с крыши, выжить после такого падения он не мог. Удар о брусчатку стал еще одним свидетельством хрупкости человеческого скелета.

Кабину лифта Джонатан оставил на крыше, спустился по лестнице. Зашагал к своему автомобилю, который оставил в трех кварталах от дома Прибо.

По пути бросил в мусорный контейнер пластиковый мешок с окровавленными бумажными полотенцами.

Сев за руль, воспользовался мобильником, отобранным несколькими часами раньше у торговца наркотиками, которого он задержал неподалеку от Французского квартала. Набрал 911 и, изменив голос, прикинулся наркоманом, который, зайдя в пустынный проулок, чтобы ширнуться, увидел, как человек спрыгнул с крыши склада.

Закончив разговор, выбросил мобильник через окно водительской дверцы.

На нем по-прежнему были хирургические перчатки из тонкой резины. Снял он их, уже тронув машину с места.

Глава 56

Лифт — трехмерная коробка кроссворда, спускающаяся в подвал «Рук милосердия».

Рэндол Шестой поворачивает налево на втором этаже, входит в кабину на пятом шаге, то есть буква, которая занимает эту клетку и с которой он должен начать, попав на нижний уровень, — «в».

Когда двери открываются, он говорит: «Вперед» — п-е-р-е-д и выходит в коридор.

Передвигаться по зданию на поверку оказалось проще, чем он ожидал. Он еще не готов водить автомобиль в гонке «Индианаполис 500», возможно, еще не готов для того, чтобы выйти в мир, но прогресс налицо.

Многие годы назад Отец проводил на этом, нижнем этаже больницы один из своих самых революционных экспериментов. Рэндол подслушал немало разных слухов о том, что он здесь создал, но все они были одинаково пугающими.

Похоже, тут состоялось настоящее сражение. Часть коридорной стены рухнула, словно что-то или кто-то вырвался из закрытой наглухо комнаты.

Справа от лифта половину коридора занимала куча мусора: разбитые бетонные блоки, искореженные стальные двери, изогнутая арматура…

Согласно легенде «Рук милосердия» что-то здесь пошло не так, и Отец хотел, чтобы напоминание об этом навсегда оставалось у него перед глазами, поэтому не стал делать ремонт и сохранил все, как было. Десятки членов Новой расы погибли тогда в попытке сдержать… что-то.

Поскольку Отец каждый день входит в «Милосердие» и уходит по этому уровню, он регулярно видит свидетельство ужасного кризиса, который, судя по всему, едва не привел к крушению работы всей его жизни. Некоторые решаются даже порассуждать о том, что и сам Отец едва не погиб здесь, хотя такие слова и даже мысли — чистое святотатство.

Отвернувшись от руин, Рэндол Шестой использует четвертую букву слова вперед, пристраивая к нему слово решительность в новом направлении, вдоль коридора.

Длинные продольные слова он чередует с короткими поперечными и таким образом добирается до двери в конце коридора. Она не заперта.

За ней — хранилище с рядами шкафов, уставленных папками, в которых собраны все материалы, связанные с проектом.

Напротив первой двери — вторая. Та дверь заперта. Через нее Отец входит в «Милосердие», через нее и уходит.

По хранилищу Рэндол Шестой передвигается тем же способом, словно по клеточкам кроссворда, пока не добирается до убежища между двумя рядами шкафов с папками, неподалеку от второй двери.

Тут он должен ждать.

Глава 57

Из кинотеатра «Люкс» Карсон поехала в отдел расследования убийств, включила компьютер на столе, залезла в Интернет.

В отделе расследования убийств замогильной смены[32] не было. Если расследование того требовало, детективы работали день и ночь, но по прошествии дня предпочитали находить себе дела вне офиса и уж тем более не сидеть за столом в ночные часы. Поэтому, хотя до полуночи было еще далеко, отдел пустовал.

Потрясенная услышанным от Дукалиона, Карсон не знала, во что верить. И пусть это и покажется странным, она чувствовала, что Дукалион не выдумал ни слова, какой бы фантастичной, чуть ли не на грани безумия, ни казалась его история.

Но прежде всего ей требовалось разобраться с прошлым Виктора Гелиоса. С появлением Всемирной паутины задача эта значительно упростилась, в сравнении с теми днями, когда информацию приходилось по крохам собирать самой или отправлять запросы в другие ведомства.

Она напечатала ключевые слова. И через доли мгновения поисковая машина предложила ей на выбор десятки сайтов. Гелиос — основатель компании «Биовижн». Гелиос — значимая фигура в политической и социальной жизни Нового Орлеана. Гелиос — филантроп.

Поначалу ей показалось, что информации — море. Однако Карсон достаточно быстро поняла, что львиная ее доля связана с его богатством и связями. Гелиос не плавал в светских водах Нового Орлеана, скорее скользил по поверхности.

За двадцать лет он обеспечил себе прочные позиции в обществе, оставаясь в тени. Десятки людей, менее выдающихся, получали куда лучшую прессу. Казались великанами на фоне карлика Гелиоса.

Более того, когда Карсон попыталась выяснить что-либо о прошлом Гелиоса, узнать, чем он занимался до появления в Новом Орлеане, ее ждал полный провал.

Он закончил университет «где-то в Европе». Более конкретная информация об этом университете на сайтах отсутствовала.

Хотя он унаследовал большое состояние, ей не удалось узнать имена и фамилии родителей Гелиоса.

В одном из интервью он сказал, что приумножил свое состояние несколькими удачными операциями во время бума акций высокотехнологичных компаний. Конкретные компании не указывались.

Ссылки на «детство в Новой Англии» не подкреплялись названиями города и штата, где он родился и вырос.

Что особенно заинтриговало Карсон, так это фотоснимки. В первый год своего пребывания в Новом Орлеане Виктор выглядел симпатичным, даже красивым мужчиной тридцати пяти — сорока лет. На самых последних фотографиях он нисколько не постарел.

Прическу изменил, да, но волос у него меньше не стало, а седины не прибавилось. Если он прибегал к услугам пластической хирургии, то хирург у него был просто кудесником.

Восемью годами раньше он вернулся из неуказанного места в Новой Англии с молодой женой, которая выглядела максимум на двадцать пять лет. Ее звали Эрика, но упоминания девичьей фамилии Карсон не нашла.

Теперь Эрике с учетом прошедших лет исполнилось тридцать три, но на последних фотографиях она в сравнении с первыми не постарела ни на день.

Конечно, некоторые женщины до сорока лет выглядели так, будто им лишь двадцать с небольшим. Возможно, Эрика относилась к их числу.

Тем не менее способность как мужа, так и жены не стареть с годами представлялась удивительной. Если не сверхъестественной.

— Они его нашли, О'Коннор.

Вздрогнув, она отвернулась от компьютера и увидела Тома Баумайна, дежурного по управлению, который стоял в дверном проеме, ведущем в коридор.

— Они нашли Хирурга, — уточнил Том. — Мертвого. Прыгнул с крыши.

Глава 58

Один квартал проулка перегородили с двух сторон, чтобы сохранить как можно больше улик для технических экспертов. По той же причине никого не пускали ни на крышу, ни в грузовой лифт.

По лестнице Карсон поднялась в квартиру Роя Прибо. Полицейский, стоявший у двери, ее знал и пропустил на чердак.

Она ожидала увидеть там Харкера или Фрая, может, даже обоих, но их не было. Другой детектив, Эмери Фрамбуаз, находился неподалеку от места происшествия и откликнулся на вызов.

Эмери Карсон нравился. От его вида ни один волосок у нее не вставал дыбом.

Этот молодой, тридцатичетырехлетний мужчина одевался как и многие более пожилые детективы, полагавшие, что идеал мужской моды — наряд южанина 1950-х годов: костюм из тонкой шерсти, белая рубашка из искусственного шелка, галстук-шнурок, канотье.

Каким-то образом этот ретронаряд на нем выглядел очень даже модерновым, возможно, потому, что во всем остальном он был совершенно современным человеком.

Карсон удивилась, увидев, что на кухне компанию Эмери составляет Кэти Берк, психиатр и ее подруга. Основной работой Кэти являлись беседы с полицейскими, которые участвовали в перестрелках или попадали в иные травмирующие ситуации, но помимо этого она составляла психологические портреты серийных убийц вроде Хирурга. Места преступления она посещала редко и никогда — на столь ранней стадии.

Кэти и Эмери наблюдали, как два эксперта выгружают содержимое одного из морозильников. «Тапперуэры».

Когда Карсон присоединилась к Кэти и Эмери, один из экспертов прочитал надпись на листке, приклеенном к крышке одного из пластиковых контейнеров.

— Левая кисть.

Она бы поняла, что происходит, и без этих слов, потому что эксперты откинули крышку второго морозильника, в котором лежал труп молодой, лишенной глаз женщины.

— Почему ты не дома, не читаешь об орудующих мечами героинях и летающих драконах? — подпустила шпильку Карсон.

— В проулке лежит мертвый дракон другого типа, — ответила Кэти. — Я захотела взглянуть на его гнездо, понять, какова достоверность составленного мною его психологического портрета.

— Правая кисть. — Эксперт достал из морозильника еще один пластиковый контейнер.

— Карсон, похоже, тебе сэкономили массу времени, — заметил Эмери Фрамбуаз.

— Полагаю, его падение с крыши — не несчастный случай?

— Самоубийство. Он оставил записку. Возможно, понял, что ты и Майкл вышли на его след, и решил, что он все равно покойник.

— Серийные убийцы, эти маньяки-социопаты, сводят счеты с жизнью? — спросила Карсон.

— Редко, — ответила Кэти. — Но такое случалось.

— Уши. — Эксперт достал из морозильника маленький контейнер.

Его напарник прочитал надпись на наклейке другого: «Губы».

— Я разочаровал мою маму, — вздохнул Фрамбуаз. — Она хотела, чтобы я стал пилотом гражданских авиалиний, как и мой отец. В такие моменты, как этот, действительно возникают мысли, что лучше бы мне лететь сейчас высоко-высоко. В чистом небе, скажем, из Сан-Франциско в Токио.

— Да, — кивнула Карсон. — Но где пилот гражданских авиалиний наберется таких вот интересных историй, которые сможет потом рассказывать внукам, укладывая их в постель, на сон грядущий? Где записка?

— Я тебе покажу, — ответила Кэти.

В гостиной на угловом столике стоял компьютер. Карсон прочитала прощальное письмо Роя Прибо, белые слова на синем фоне:

«Убил, кого хотел. Взял, что требовалось. Теперь ухожу, когда хочу, иду, куда хочу, — на один уровень ниже ада».

— Насмешливый тон типичен для социопата. Предположение, что он заработал себе место в аду, тоже не уникально, но обычно там, где социопат разыгрывает какую-то сатанинскую фантазию, обязательно отыщется оккультная литература, соответствующие постеры. Здесь мы пока ничего такого не нашли.

Слушая вполуха, потрясенная deja vu, чувством, что уже видела это послание, Карсон, не отрывая глаз от экрана, прочитала текст второй, третий, четвертый раз.

Начитавшись, достала из кармана перчатку из тонкой резины, натянула на правую руку, потом щелкнула мышкой по иконке «Печать».

— Было время, когда предсмертные записки, не написанные собственноручно самоубийцей, воспринимались с подозрением, — заметила Кэти. — Но нынче они часто используют свои компьютеры. В некоторых случаях отправляют электронные письма друзьям и родственникам, прежде чем покончить с собой. Прогресс.

Снимая перчатку, с нетерпением ожидая, когда принтер отпечатает предсмертную записку, Карсон спросила: «Там, внизу, от лица осталось достаточно, чтобы сделать хорошую фотографию?»

— Нет, — ответила Кэти. — Но фотографий полно в спальне.

Она говорила чистую правду. На обеих тумбочках у кровати и на туалетном столике в дорогих серебряных рамочках стояли десятки фотографий Роя Прибо, главным образом, сделанные профессиональными фотографами.

— Он не страдал заниженной самооценкой, — сухо заметила Кэти.

Глава 59

Двадцатипятилетняя Дженна Паркер обожала потусоваться. Похоже, ее каждый вечер куда-то да приглашали.

Вот и в этот день, собираясь на какое-то позднее мероприятие, она начала готовиться к нему заранее, определенно что-то выкурила или чем-то закинулась, потому что вышла из квартиры уже покачиваясь и напевая себе под нос.

С наркотиками или без, Дженна всегда была счастлива, шагала, залитая солнечным светом, даже в дождливый день.

Но в этот вечер, не обещавший ни капли дождя, она, когда пыталась запереть дверь, казалось, плавала в четверти дюйма от пола. При этом никак не могла понять, какими должны быть отношения ключа и замочной скважины, и захихикала, трижды кряду не сумев вставить ключ в положенное ему место.

Возможно, что на этот раз она перебрала с «травкой» или «колесами».

Но четвертая попытка завершилась успешно, ключ вошел в скважину, повернулся, и Дженна заперла-таки дверь на надежный врезной замок.

— Шерил Крау,[33] — подал голос Джонатан Харкер, стоявший в дверях своей квартиры по другую сторону холла.

Она повернулась, только сейчас увидела его и одарила ослепительной улыбкой.

— Джонни!

— Когда ты поешь, голос у тебя — словно у Шерил Крау.

— Правда?

— С чего мне лгать?

— Зависит от того, чего ты хочешь, — игриво ответила она.

— Да перестань, Джен, разве я к тебе подкатывался?

— Нет. Но подкатишься.

— Когда?

— Позже. Раньше. Может, сейчас.

Она пару раз приходила к нему на обед: он готовил спагетти. Он бывал у нее. Правда, обед приобретался в китайском ресторане, потому что она не могла приготовить даже спагетти. Но их отношения не выходили за рамки чисто соседских.

Он не хотел заниматься сексом с Дженни Паркер. Он хотел лишь узнать от нее секрет счастья.

— Я же говорил тебе… ты очень уж напоминаешь мне мою сестру.

— Сестру. Да, точно.

— И потом, я достаточно стар и мог бы быть твоим отцом.

— Когда это возраст имел значение для мужчины?

— Не все мы свиньи.

— Ой, извини, Джонни. Слушай, я не хотела тебе грубить. Просто сейчас я лечу так высоко, что не всегда опускаюсь туда, откуда выходят слова.

— Я заметил. Зачем тебе наркотики? Ты счастлива и без них. Ты всегда счастлива.

Она улыбнулась, подошла к нему, нежно погладила по щеке.

— Ты прав. Я люблю жизнь. Я всегда счастлива. Но это же не преступление, изредка быть еще более счастливой.

— Знаешь, если бы я служил не в полиции, а в агентстве по борьбе с распространением наркотиков, может, я счел бы это преступлением.

— Но ты бы никогда не арестовал меня, Джонни. Наверное, не арестовал бы, даже если бы я кого-нибудь била.

— Пожалуй, что нет, — согласился он и прыснул ей в рот и нос хлороформом.

Ее удивленный вскрик подействовал так же, как резкий удар под колени, — бросил на пол. Она начала отплевываться, чихнула и отключилась.

Пластиковую бутылочку с хлороформом он взял в квартире Роя Прибо. Одну из трех, которые там нашел.

Потом он намеревался оставить бутылочку рядом с телом… Останки Дженны нашли бы лишь через несколько месяцев, и эксперты не смогли бы установить, что она умерла позже Прибо. А бутылочка стала бы одним из вещественных доказательств, по которым Дженну идентифицировали бы как последнюю жертву этого маньяка.

Джонатан поднял девушку без малейших усилий, занес в свою квартиру, ногой пнул дверь, закрывая ее.

Одна из четырех квартир на четвертом этаже пустовала. Пол Миллер, из квартиры 4C, уехал на какую-то конференцию в Даллас. Так что в тот момент на этаже находились только Джонатан и Дженна. Никто не смог бы стать свидетелем нападения и похищения.

Дженну не хватились бы день-другой. За это время он успел бы досконально исследовать ее внутренности, найти то, что имелось у нее и отсутствовало у него, а потом избавиться от останков.

Все эти меры предосторожности он предпринимал не потому, что боялся сесть в тюрьму. Нет, боялся он другого: как бы Отец не выяснил, что ренегат — это он.

В спальне Джонатан заранее отодвинул кровать в угол. Поставил на нее другую мебель, чтобы освободить место для стола, на котором он намеревался произвести вскрытие.

Пол он застелил пластиковой пленкой. На столе стояли две лампы, достаточно яркие для того, чтобы выявить источник счастья, будет ли он прятаться среди внутренностей или окажется в мозгу.

Положив Дженну на стол, он заметил, что из одной ноздри у нее течет кровь. При падении она ударилась носом об пол. Кровь текла несильно. Травма носа убить ее не могла.

Джонатан пощупал пульс. Ровный, устойчивый.

У него отлегло от сердца. Он опасался, что она вдохнула слишком много хлороформа, а это могло привести к химическому удушению или анафилактическому шоку.

Харкер хотел, чтобы во время процедуры она оставалась живой. А на каких-то этапах пребывала в сознании и реагировала на его действия.

Глава 60

В подвале «Рук милосердия», прячась между рядами шкафов с документацией, Рэндол Шестой слышит шум, который доносится из-за стен его мира: сначала он различает глухой звук захлопнувшейся двери в другой комнате.

Согласно тому, что подслушал Рэндол, вроде бы отгородившийся от окружающего мира стеной аутизма, только Отец входит и выходит через внешнюю дверь той комнаты. И теперь, после позднего обеда, как это часто бывало. Отец, должно быть, возвращается в «Руки милосердия», чтобы проработать всю ночь.

Съежившись в дальнем конце прохода между двумя рядами шкафов, Рэндол приподнимает голову и прислушивается. Через какое-то время слышит электронные тональные сигналы: кнопки с соответствующими цифрами нажимаются на панели электронного замка с другой стороны наружной двери, через которую можно выйти из хранилища.

Десять разных тонов, которые представляют цифры, от нуля до девяти, универсальны для всех наборных панелей, установлены ли они на телефонном аппарате, электронном замке или где-то еще. Они неизменны, какая бы фирма ни производила оборудование, в котором используются эти панели.

Рэндол почерпнул эту информацию на образовательном сайте, который поддерживался одной из крупнейших национальных коммуникационных компаний. Загрузив эти тоновые сигналы в свой компьютер, готовясь к своей одиссее, он прослушал их сотни раз и теперь безошибочно определяет, какой цифре соответствует тот или иной сигнал.

Дверь хранилища глушит звуки. И если бы не обостренный слух, свойственный представителям Новой расы, Рэндол не смог бы идентифицировать код: 368284.

Мягкое гудение подсказывает, что блокировка снята, и электрический привод открывает замок.

С того места, где прячется Рэндол, дверь не видна, но по скрипу петель он определяет, что Отец открывает ее. Шаги по винилу указывают на то, что Отец уже в хранилище.

Невидимый из главного прохода, Рэндол задается вопросом: а до какой степени могут быть обострены органы чувств Отца? И на всякий случай задерживает дыхание. Опасаясь, что даже самый тихий выдох может быть услышан.

Но Отец без задержки пересекает хранилище.

Наружная дверь за ним захлопывается, мягкое гудение электропривода обрывается, слышится громкий щелчок: дверь вновь заперта, замок заблокирован.

Внутренняя дверь хранилища открывается, и Отец уже в коридоре подвала, там, где груды разбитого бетона и искореженного железа напоминают ему о неприятных событиях, которые произошли в прошлом.

Терпение — один из козырей Рэндола. Он не шевелится несколько минут. За это время Отец наверняка успевает подняться на другой этаж и уже не сможет услышать его.

Переступая с одного винилового квадрата на другой, Рэндол добирается до наружной двери. Здесь, со стороны хранилища, установлена точно такая же панель управления. Он набирает код: 368284.

Электрический замок открывается. Рэндол берется за ручку двери, но ему недостает мужества открыть ее.

За дверью нет «Милосердия». Там лежит новый мир, где каждый шаг связан с выбором.

Он тянет так долго, что электронный замок вновь защелкивается.

Рэндол опять набирает код. Мягкое гудение свидетельствует о том, что путь свободен.

Он приказывает себе открыть дверь. Не может.

Замок опять защелкивается.

Дрожа всем телом, Рэндол стоит перед дверью. Его ужасает перспектива переступить порог. Его ужасает перспектива остаться в «Милосердии».

Перед мысленным взором возникает фотоснимок из газеты: Арни О'Коннор, такой же аутист, как и он, улыбается. Арни определенно счастливее, чем был или даже будет Рэндол, если останется здесь.

Горькое чувство несправедливости захлестывает Рэндола. Интенсивность его столь велика, что он опасается, как бы это чувство не разорвало его изнутри, если он не попытается добраться до Арни и вызнать у того секрет счастья.

Маленький сопляк. Отвратительный червяк, эгоист, прикарманивший секрет счастья. Какое право имеет он быть счастливым, когда ребенок Отца, превосходящий его во всех смыслах, глубоко несчастен?

В третий раз Рэндол набирает код. Мягкое гудение электрического привода.

Рэндол толкает дверь. Она открывается.

Рэндол Шестой переступает через порог, уходит из «Милосердия», делает первый шаг в неведомое.

Глава 61

Через дверь до Карсон доносится музыка какого-то фильма-триллера. Она нажала на кнопку звонка, потом во второй раз, еще до того, как за дверью окончательно смолкла первая трель.

Майкл открыл дверь в джинсах, футболке и носках. Спутанные волосы. Опухшее лицо. Едва разлепившиеся веки. Он наверняка крепко заснул, сидя в большом, обитом зеленой кожей кресле.

Выглядел Майкл восхитительно.

Карсон хотелось, чтобы он был более уродливым. Неопрятным. Отталкивающим. Чего ей сейчас только и не хватало, так это физического влечения к напарнику.

Вместо этого он выглядел таким же милым, как плюшевый медвежонок. От одного его вида по ее телу растеклось приятное тепло, причиной которого, помимо привязанности к напарнику, было и плотское желание.

Дерьмо.

— Еще только начало одиннадцатого, а ты уже дрыхнешь перед телевизором. — Она протиснулась мимо него в квартиру. — А что это за оранжевые крошки у тебя на футболке? «Чиз дудлс»?

— Именно. — Он последовал за ней в гостиную. — Чипсы «Чиз дудлс». Ты — настоящий детектив.

— Могу я предположить, что ты трезв?

— Нет. Я выпил две бутылки рутбира[34] с пониженным содержанием сахара.

Он зевнул, потянулся, потер глаза. Его хотелось съесть.

Карсон изо всех сил пыталась прогнать от себя эти мысли. Она указала на массивное зеленое кресло.

— Самое отвратительное кресло из всех, какие мне доводилось видеть. Выглядит как гриб, растущий в сортире в аду.

— Да, но это мой адский гриб, и я его люблю.

Она указала на телевизор.

— «Вторжение похитителей тел»?

— Первый ремейк.[35]

— Ты его смотрел… сколько раз? Десять?

— Наверное, двенадцать.

— Сколько же можно смотреть одно и то же?

Майкл широко улыбнулся ей. И она знала, почему. Ее грубоватость не могла его обмануть. Он чувствовал, какое производит на нее впечатление.

Отвернувшись, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец, Карсон взяла пульт дистанционного управления, выключила телевизор.

— Расследование завершается. Нам нужно ехать.

— Завершается — как?

— Парень спрыгнул с крыши, разбился о брусчатку мостовой, оставив полный морозильник частей женских тел. Они говорят, что он — Хирург. Может, так и есть, только он убил не всех.

Сидя на краю кресла, надевая туфли, Майкл спросил: «Так он кто, сам убийца или имитатор?»

— Да. Первый или второй. Мы слишком рано вычеркнули эту версию.

— Я только возьму чистую рубашку и пиджак.

— Может, снимешь и футболку с крошками «Чиз дудл», раз уже есть такая возможность?

— Конечно. Просто не хотел тебя смущать, — и, выходя из комнаты, снял футболку.

Он точно знал, что делал: давал ей возможность полюбоваться его телом. Крепкие плечи, накачанные бицепсы.

Глава 62

Эрика бродила по особняку, часто останавливаясь перед экспонатами коллекции европейского и азиатского антиквариата, которую Виктор собирал не одно десятилетие.

Как и происходило каждый вечер, девять членов прислуги: дворецкий, домоправительницы, повар, уборщики, садовники — удалились в свои комнаты, которые располагались над гаражом на десять автомобилей в глубине участка.

Они жили там как в общежитии, все вместе, мужчины и женщины. С минимумом удобств.

После десяти вечера слуги Виктору требовались редко, даже если он проводил вечер дома, но он хотел, чтобы прислуга, пусть все они принадлежали к Новой расе, постоянно находилась в особняке или в непосредственной близости от него. Чтобы он мог вызвать их в любое время дня и ночи. Чтобы не было у них других забот, кроме обеспечения для него максимального комфорта.

Эрику огорчали условия, в которых находились слуги. Они словно висели на стенных крючках, как инструменты, и хозяин брал их, когда возникала такая необходимость.

Ей приходила в голову мысль, что она сама находится в точно таком же положении. Но обладает большей свободой действий и может дни и ночи заниматься тем, что ее заинтересовало.

По мере того, как крепли ее отношения с Виктором, она надеялась, что сможет оказывать на него влияние. И прежде всего ей хотелось убедить его улучшить условия жизни прислуги.

Мысли о том, что другие нуждаются в ее поддержке, приводили к тому, что приступы отчаяния накатывали на нее все реже и реже. Заниматься тем, что тебя интересует, — это хорошо, но иметь какую-то цель, пусть и маленькую, куда приятнее.

В большой гостиной она остановилась, чтобы полюбоваться двумя инкрустированными комодами из черного дерева периода Людовика Пятнадцатого.

Старая раса создала произведения захватывающей дух красоты, так отличающиеся от всего того, что выходило из-под рук Новой расы. Эрику это ставило в тупик. Вроде бы никак не согласовывалось с уверенностью Виктора в том, что Новая раса превосходит Старую.

Виктор сам был большим ценителем искусства Старой расы. Вот и за два этих комода он заплатил более двух миллионов долларов.

Он говорил, что некоторые из представителей Старой расы достигали невероятных высот в искусстве, потому что их вдохновляла душевная боль. Глубокое чувство потери. Поиск смысла жизни.

Красота, однако, шла в ущерб эффективности. Создание прекрасного произведения искусства, говорил Виктор, не лучший способ расходования энергии, потому что не способствовало покорению природы и мобилизации человечества на достижение этой цели.

Раса, лишенная боли, раса, которой ее создатель указал предназначение и поставил перед ней цель, не нуждалась в красоте, потому что ей предстояло решить множество великих задач. Работая в одной команде, как пчелы в улье, все члены Новой расы направляли бы свои силы на обуздание природы, на решение проблем, с которыми не смогло справиться человечество, а потом, покорив Землю, Новая раса двинулась бы дальше, на другие планеты, к звездам.

Перед ними пали бы все барьеры.

Они сокрушили бы всех соперников.

Новые мужчины и Новые женщины не нуждались в красоте, потому что у них была сила. Те, кто чувствовал себя беспомощным, создавали искусство; красота становилась заменителем силы, которой они не могли обладать. Новой расе такой заменитель не требовался.

И, однако, Виктор коллекционировал произведения искусства и антиквариат Старой расы. Эрика задавалась вопросом: почему? Спрашивала себя, а знает ли сам Виктор ответ на этот вопрос?

Она прочитала достаточно книг, чтобы не сомневаться в том, что писатели Старой расы назвали бы его жестоким человеком. Но коллекция произведений искусства, собранная Виктором, давала Эрике надежду, что в нем, глубоко внутри, оставалась сердцевина жалости и нежности, которая при должном подходе еще могла проявить себя.

Не покидая большую гостиную, Эрика подошла к полотну Яна ван Гейсума,[36] датированному 1732 годом. И за это застывшее мгновение жизни Виктор заплатил миллионы.

На картине белые и пурпурные ягоды винограда могли брызнуть соком от самого легкого прикосновения. Спелые персики и сливы, казалось, светящиеся изнутри, раскатились по столу, ласкаемые солнечным светом.

Художник реалистично выразил красоту созревших плодов, но одновременно и очень тонко дал почувствовать, как эфемерна, сиюминутна красота даров природы.

Зачарованная гением Гейсума, Эрика, однако, подсознательно слышала какое-то поскребывание. Звук этот становился все громче и наконец отвлек ее от картины.

Повернувшись, чтобы оглядеть гостиную, она сразу увидела источник звука. Как пятиногий краб, лишенный глаз, по старинному персидскому ковру кралась отрубленная кисть.

Глава 63

Детектив Дуайт Фрай жил в бунгало, так заросшем плющом, что под зеленью скрылись крыши и самого дома, и крыльца. На каждом окне стояли ящики с цветами, всю северную стену занимала решетка с виноградными лозами.

Лужайку перед бунгало не выкашивали многие недели, половицы крыльца ходили под ногами. Бунгало в последний раз красили лет десять назад.

Если Фрай арендовал дом, владелец ему попался очень прижимистый. Если дом принадлежал Фраю, он слишком пренебрежительно относился к своей собственности.

Входная дверь была распахнута.

Сквозь сетчатую дверь Карсон видела грязно-желтый свет, просачивающийся из кухни. Кнопки звонка не нашла, поэтому постучала, потом постучала громче, крикнула: «Детектив Фрай? Эй, Дуайт, это О'Коннор и Мэддисон!» Появился Фрай, подсвеченный сзади, из кухни. По коридору шел, сильно покачиваясь, как моряк во время шторма.

Добравшись до сетчатой двери, включил свет на крыльце, моргнул.

— Что вам, говнюкам, нужно?

— А где же хваленое южное гостеприимство? — спросил Майкл.

— Я родился в Иллинойсе, — ответил Фрай. — И не следовало мне уезжать оттуда.

На нем были мешковатые брюки с подтяжками. Майка с пятнами пота открывала заросшие волосами дряблые груди, и Карсон знала, что они обязательно приснятся ей в кошмарах.

— Хирурга нашли, — сообщила она Фраю, — но нам нужно кое-что выяснить.

— Я же сказал вам в библиотеке… меня Хирург больше не интересует.

Волосы и лицо Фрая блестели, словно он опускал голову в бочку с оливковым маслом.

Принюхавшись к его дыханию, Карсон отступила на шаг.

— Мне нужно знать, когда ты и Харкер побывали в квартире Бобби Оллвайна.

Фрай покачал головой.

— Чем старше я становлюсь, тем меньше мне нравится вся эта кровища. Нынче никто никого не душит. Все только рубят и режут. Вот оно, чертово влияние Голливуда.

— Квартира Оллвайна, — напомнила ему Карсон. — Когда вы там побывали?

— Ты слушаешь меня или нет?! — рявкнул Фрай. — Я там никогда не был. Может, вы кончаете от вырванных сердец и кровоточащих внутренностей, а я в среднем возрасте стал брезглив. Это ваше дело, вот и занимайтесь им.

— Никогда не был? — переспросил Майкл. — Но тогда откуда Харкер знает о черных стенах, о лезвиях для бритв?

Фрай скривил лицо, словно хотел плюнуть, но потом спросил:

— Каких лезвий? Что это вы, девочки, несете?

— Ты чуешь правду? — спросила Карсон Майкла.

— От него ею так и разит, — ответил напарник.

— Разит? — повторил Фрай. — Это что, шутка?

— Должен сознаться, да.

— Я еще не настолько пьян, чтобы не пообщаться с вами, — пробурчал Фрай. — Сейчас открою сетчатую дверь и спущу вас с крыльца.

— Я буду тебе очень признателен, если ты не станешь с этим спешить, — ответил Майкл.

— Издеваешься, что ли?

— Похоже на то.

Карсон отвернулась от двери, направилась к ступеням.

— Пошли, нет времени.

— Но мы так мило беседуем с Болотным жителем, — запротестовал Майкл.

— Опять шутка, а? — пожелал узнать Фрай.

— Именно так. — И Майкл последовал за Карсон.

Перебрав в памяти свои встречи с Харкером за последние пару дней, Карсон пулей бросилась к автомобилю.

Глава 64

Привязав запястья и лодыжки Дженны к самодельному столу для вскрытий, Джонатан Харкер воспользовался ножницами, чтобы избавить ее от одежды.

Влажным ватным шариком мягко стер кровь с лица около левой ноздри. Кровотечение уже прекратилось.

Всякий раз, когда она начинала просыпаться, он использовал пластиковую бутылочку с мягкими стенками, чтобы выжать две-три капли хлороформа на ее верхнюю губу, под ноздри. Вдыхая пары быстро испаряющейся жидкости, Дженна тут же отключалась.

Когда женщина уже лежала перед ним обнаженной, Джонатан начал щупать ее, где хотел, чтобы посмотреть на свою реакцию. Вернее, на отсутствие реакции.

Секс, не связанный с продолжением рода, был единственным средством, с помощью которого члены Новой расы снимали напряжение. Они отдавались друг другу по первому требованию, с той степенью покорности, какую даже самые либеральные представители Старой расы нашли бы шокирующей.

Они могли заняться сексом где угодно и как угодно. Для стимуляции желания им не требовались эмоции, нежность, красота.

Их желание не имело ничего общего с любовью, являлось лишь потребностью.

Молодые мужчины совокуплялись со старыми женщинами, старые женщины — с молодыми женщинами, юные девушки со стариками, тощие с толстыми, прекрасные с уродливыми, в любом сочетании, с единственной целью — удовлетворить себя, без всяких обязательств перед партнером, без всяких чувств, без мысли о том, что секс может перейти в более длительные отношения.

Более того, личные отношения между членами Новой расы не поощрялись. Джонатан даже подозревал, что они созданы так, что просто неспособны на взаимоотношения, которые практиковала и развивала Старая раса.

Сексуальная привязанность к одному партнеру становилась препятствием на пути бесконечных завоеваний, которые являлись целью для каждого члена Новой расы. Так же, как препятствием была дружба. Так же, как семья.

Ибо мир должен стать единым, все мыслящие существа должны разделять один и тот же порыв, одну и ту же цель. Они должны жить в системе простых ценностей, где не будет места концепции морали и различиям во мнении, которые из нее развиваются.

Поскольку дружба и семья отвлекают от великой цели, объединяющей всех представителей вида, идеальный гражданин, говорит Отец, должен быть одиноким в личной жизни. Будучи одиноким, он сможет полностью и без остатка отдавать свои силы ради триумфа и во славу Новой расы.

Прикасаясь к Дженне где ему хотелось, не в силах вызвать в себе потребность, которая могла сойти за желание, Джонатан заподозрил, что создатель заложил в их программу некий психологический блок, не поощряющий, а может, и прямо запрещающий секс с представителями Старой расы.

Вместе с базовым образованием, которое они получают методом прямой информационной загрузки мозга, в них закладывается и презрение к Старой расе. Презрение, разумеется, может вести к доминированию, в том числе и в сексе. Но с Новой расой этого не происходит, возможно, потому, что к запрограммированному презрению к природной форме человечества добавлен и легкий привкус отвращения.

Среди тех, кто появляется на свет из резервуаров сотворения, только жене Отца разрешено влечение к Старой расе. Но в каком-то смысле он уже не представитель Старой расы, он — бог Новой.

Лаская Дженну, прелестную девушку, которая внешне вполне могла сойти за представительницу Новой расы, Джонатан не только не возбудился, ее тело отталкивало его.

Странно, конечно, что это низшее существо, переходное звено между животными и высшей Новой расой, тем не менее может иметь в себе что-то такое, чего нет у Джонатана, железу, орган, может, что-то еще, позволяющее едва ли не постоянно быть счастливым.

Ладно, пора резать.

Когда Дженна застонала и ее веки дернулись, Джонатан вновь капнул хлороформа на ее верхнюю губу, и она затихла.

Харкер подкатил к столу стойку с капельницей. Бутыль с раствором глюкозы для внутривенных вливаний он закрепил на стойке заранее.

Он наложил жгут на правую руку Дженны, нашел вену. Вогнал в нее иглу, соединенную трубкой с бутылью, снял жгут.

В трубке между бутылью и иглой имелся дополнительный входной канал, на который он установил шприц, наполненный сильнодействующим успокоительным средством, и теперь мог по мере необходимости вводить его дробными дозами.

Он не мог обойтись без успокоительного, если хотел, чтобы Дженна не дергалась во время вскрытия. А вот если бы возникла необходимость привести ее в чувство, чтобы она могла отвечать на вопросы насчет того, что он нашел в ее теле, вот тогда подачу успокоительного он мог и прекратить.

Поскольку она могла кричать даже под действием успокоительного средства и переполошить жильцов снизу, Джонатан приготовил тряпичный кляп и теперь засунул его Дженне в рот. Потом заклеил губы широким скотчем.

Когда наклеивал скотч, веки Дженны дрогнули, ее глаза открылись. Мгновение она ничего не соображала, не понимала, что с ней происходит… и тут же сложила два и два.

Когда ее глаза округлились от ужаса, Джонатан сказал: «Я знаю, ваш вид не способен усилием воли отключить болевые ощущения, как это можем мы. Поэтому я буду будить тебя как можно реже, чтобы ты объяснила, что я нашел у тебя внутри».

Глава 65

Закрепив на крыше над водительским сиденьем портативную мигалку и включив ее, Карсон погнала седан по городским улицам.

Стремясь как-то уложить в голове услышанное от Карсон, Майкл спросил: «Тот парень, которого ты видела в квартире Оллвайна, ему принадлежит кинотеатр?»

— «Люкс».

— Псих, который говорит, что он собран из частей тел преступников и оживлен молнией, — владелец кинотеатра? Я бы подумал, лотка с хотдогами. В крайнем случае шиномонтажной мастерской.

— Может, он не псих.

— Киоска с гамбургерами.

— Может, все, что он говорит, правда.

— Салона красоты.

— Тебе бы увидеть, что он проделывал с четвертаками.

— Я могу языком завязать в узел черенок вишенки, — заметил Майкл. — Но от этого сверхъестественности во мне не прибавляется.

— Я и не говорю о его сверхъестественности. Он рассказал, что в ту ночь молния дала ему не только жизнь… но и понимание квантовой структуры Вселенной.

— И что это, черт побери, означает?

— Не знаю, — призналась Карсон. — Но каким-то образом этим объясняется его способность заставлять монетки исчезать.

— Любой более-менее приличный фокусник может заставить монетку исчезнуть, а они в квантовой физике не разбираются.

— Тут не просто жалкие фокусы. И потом, Дукалион сказал, что некоторых подобных ему отличает жажда смерти.

— Карсон… подобных кому?

Вместо того чтобы ответить на его вопрос, понимая, что она должна очень осторожно подвести Майкла к главному откровению, Карсон сказала: «Оллвайн и его друг находились в библиотеке, читали книги по аберрационной психологии, пытаясь понять, чем вызвана их сердечная боль».

— Не гони так быстро.

Карсон придавила педаль газа.

— Так что книги не попадали с полок на пол в пылу борьбы. Никакой борьбы не было. Вот почему никакого беспорядка мы не обнаружили, хотя вроде бы имело место насилие.

— Вроде бы? Оллвайну вырезали сердце.

— Сердца. Два сердца. Но он, возможно, попросил своего друга убить его.

— «Слушай, дружище, сделай одолжение, вырежь мне сердце!»? Он не мог перерезать себе вены, принять яд, замучить себя до смерти множественными просмотрами «Английского пациента»?

— Нет. Дукалион говорит, что их вид создается так, что на самоубийство они неспособны.

— Их вид. — В голос Майкла прорвалось раздражение. — Опять двадцать пять.

— Запрет на самоубийство… это было в настоящем дневнике. Я его видела. После монеток, после того, как я начала понимать… тогда Дукалион его мне показал.

— Дневник? Чей дневник?

Она замялась.

— Карсон?

— Это будет настоящей проверкой.

— Проверкой чего?

— Тебя, меня, наших отношений.

— Не гони так быстро, — предупредил он.

На этот раз она не отреагировала на его слова нажатием на педаль газа. Не сбросила скорость, но и не увеличила. Пошла на маленькую уступку, призванную завоевать его расположение.

— Это очень необычная история, — предупредила она.

— Что… мне повредит знакомство с необычным? Да я только и делаю, что сталкиваюсь с необычным. Чей дневник?

Она глубоко вдохнула.

— Дневник Виктора. Виктора Франкенштейна.

Когда он, словно громом пораженный, вытаращился на нее, добавила: «Может, это кажется безумием…»

— Да. Может, и кажется.

— Но я думаю, что эта легенда — правда, как и говорит Дукалион. Виктор Гелиос на самом деле Виктор Франкенштейн.

— Что ты сделала с настоящей Карсон О'Коннор?

— Дукалион… он был первым… я не знаю… первым созданием Виктора.

— Слушай, от этого имени меня начинает трясти. Что-то в нем есть от четвертого мушкетера. Откуда вообще взялось это имя, Дукалион?

— Он сам так себя назвал. Это имя из греческой мифологии. Дукалионом звали сына Прометея.

— Да, конечно, — покивал Майкл. — Дукалион Прометей, сын Фреда Прометея. Теперь я его вспоминаю.

— Дукалион — его единственное имя. Имя и фамилия.

— Как Шер.[37]

— Согласно классической мифологии Прометей — брат Атланта. Он слепил смертных из глины и вдохнул в них искру жизни. Он научил человечество нескольким ремеслам и, несмотря на запрет Зевса, дал нам огонь.

— Может, я бы не так часто спал на уроках, если бы мой учитель гонял по классу со скоростью восемьдесят миль в час. Ради бога, притормози.

— Так или иначе, у Дукалиона есть настоящий дневник Виктора. Он написан на немецком, и в нем полно анатомических рисунков, включая схему улучшенной сердечно-сосудистой системы с двумя сердцами.

— Может, ты отдашь этот дневник Дэну Рэзеру[38] и в программу «Шестьдесят минут»,[39] они сделают по нему тридцатисекундный репортаж, но мне представляется, что это подделка.

Ей захотелось его ударить. Чтобы подавить это желание, она вспомнила, каким милым он выглядел в своей квартире.

В итоге вместо того, чтобы ударить его, она нажала на педаль тормоза, и седан остановился у тротуара перед похоронным бюро Фуллбрайта.

— У хорошего копа не должно быть предубежденности.

— Согласен. Но и в сказки про белого бычка верить он не обязан.

Глава 66

В доме Виктора Франкенштейна, разумеется, происходило больше странных событий в сравнении, скажем, с домом Гекльберри Финна. Тем не менее вид отрубленной кисти, ползущей по ковру гостиной, поразил даже Эрику. Созданную человеком женщину, обладающую двумя сердцами. На добрую минуту она превратилась в изваяние, не в силах сдвинуться с места.

Никакая наука не могла объяснить ходящую кисть человеческой руки. Она казалась точно таким же проявлением сверхъестественного, как человеческий призрак, плавающий над столом во время спиритического сеанса.

Однако Эрика испытывала скорее изумление, чем страх. Сердце билось все быстрее, ее охватило предвкушение чуда.

Интуитивно Эрика знала, что кисти известно о ее присутствии. Глаз у кисти не было, из всех чувств ей было доступно только осязание, да и тут оставалось место сомнению: какое там осязание, если нет ни нервной системы, ни мозга, но каким-то образом присутствие Эрики не составляло для кисти тайны.

Возможно, странные звуки, которые Эрика слышала в спальне, издавала эта самая кисть, она перемещалась под кроватью, шебуршала в шкафчике в ванной. Оставила скальпель на коврике у душевой кабинки.

И вот эта последняя мысль привела ее к осознанию, что кисть — всего лишь инструмент того существа, которое общалось с ней посредством телевизионного экрана и побуждало убить Виктора. Существо это использовало телевизор точно так же, как кисть.

Использовало кисть, как хотело бы использовать ее, Эрику, чтобы уничтожить человека, которого оно называло злом.

«Нет другого мира, кроме этого».

Эрика напомнила себе, что она — лишенный души солдат армии материализма. Вера во что-то большее, чем то, что можно увидеть глазом, каралась смертью.

Словно кисть слепца, изучающая узоры персидского ковра, чудовище о пяти пальцах проследовало мимо мебели к двойной двери, которая отделяла гостиную от холла и ведущей вниз лестницы.

Кисть не бродила бесцельно. Наоборот, двигалась целенаправленно.

Половинка двойной двери была открыта. Кисть замерла на пороге, ожидая.

Эрика поняла, что кисть не просто двигалась целенаправленно, но еще и предлагала последовать за ней. Она шагнула к двери.

Кисть продолжила движение, перебралась через порог, в холл.

Глава 67

Хотя день давно уже сменился ночью, в похоронном бюро, не на фасаде, а на той части, что выходила в проулок, горел свет.

Майкл нетерпеливо надавил на кнопку звонка.

— И вот что еще. С какой стати Виктор Франкенштейн объявился именно в Новом Орлеане, а не где-нибудь в другом месте?

— А где, по-твоему, ему следовало объявиться? В Батон-Руж, в Балтиморе, в Омахе, в Лас-Вегасе?

— Где-нибудь в Европе.

— Почему в Европе?

— Он — европеец.

— Когда-то был, да, но не теперь. Став Гелиосом, он даже говорит без акцента.

— Вся эта гребаная история Франкенштейна… она же полностью европейская, — настаивал Майкл.

— Помнишь толпу с вилами и факелами, штурмовавшую замок? — спросила Карсон. — Он просто не мог туда вернуться.

— То было в кино, Карсон.

— Может, нам показывали документальный фильм.

Она знала, что несет чушь. Наверное, жара и влажность все-таки подействовали на нее. Возможно, если б ей вскрыли череп, то обнаружили бы бородатый мох, растущий на мозгу.

— Где, по-твоему, ведутся наиболее интенсивные исследования по генной инженерии, клонированию? — продолжила она. — Где совершаются самые выдающиеся открытия в молекулярной биологии?

— Если верить таблоидам, которые я читаю, вероятно, в Атлантиде, в нескольких милях под поверхностью Карибского моря.

— Все это происходит здесь, в старых добрых Соединенных Штатах Америки, Майкл. Если Виктор Франкенштейн жив, он, конечно же, обосновался именно здесь, в центре большой науки. А Новый Орлеан — достаточно отвратительное местечко, чтобы привлечь его. Где еще он смог бы хоронить своих мертвых в построенных на земле мавзолеях?

На заднем крыльце зажегся свет. Щелкнул врезной замок, дверь открылась.

Тейлор Фуллбрайт возник перед ними в красной шелковой пижаме и черном шелковом халате с аппликацией на груди: Джуди Гарланд[40] в роли Дороти.

— Ой, еще раз здрасьте! — как всегда, радостно воскликнул Фуллбрайт.

— Уж простите, что разбудили, — извинилась Карсон.

— Нет, нет. Вы меня не разбудили. Полчаса назад я закончил бальзамировать клиента и проголодался. Как раз делаю сандвич с копченым говяжьим языком. С удовольствием угощу.

— Нет, благодарю, — ответил Майкл. — Я наелся «Чиз дуддл», а она сыта энтузиазмом.

— Нам даже нет необходимости заходить к вам. — Карсон показала Фуллбрайту первую из фотографий, Роя Прибо, в серебряной рамке. — Видели когда-нибудь этого человека?

— Очень симпатичный парень, — ответил Фуллбрайт. — Но самодовольный. Знаю я таких. От них всегда неприятности.

— Больше неприятностей, чем вы можете себе представить.

— Но я его никогда не встречал, — добавил Фуллбрайт.

Из плотного конверта размером девять на двенадцать дюймов Карсон достала фотографию детектива Джонатана Харкера, которую взяла из полицейского архива.

— Этого я знаю, — без заминки сказал владелец похоронного бюро. — Он всегда приходил сюда с Оллвайном.

Глава 68

Дженна Паркер, любительница вечеринок, плакала. Она не в первый раз лежала обнаженной перед мужчиной, но впервые не могла вызвать сексуального интереса к себе. Ее рыдания заглушались тряпочным кляпом во рту и прилепленным поверх губ скотчем.

— Только не думай, что я нахожу тебя непривлекательной, — сказал он ей. — Нахожу. Думаю, ты — прекрасная представительница своего вида. Просто я — из Новой расы, и мне заниматься с тобой сексом все равно что тебе — с обезьяной.

По какой-то причине от его откровенного объяснения слезы у Дженны потекли сильнее. Джонатан даже обеспокоился, не задохнется ли она от рыданий.

Дав ей возможность привыкнуть к сложившимся обстоятельствам и взять эмоции под контроль, он вытащил из стенного шкафа докторский саквояж. Поставил на стальную тележку на колесиках и подкатил ее к столу.

Из черного саквояжа достал хирургические инструменты: скальпели, зажимы, ранорасширители, разложил их на тележке. Инструменты не были стерилизованы, но Дженне предстояло умереть по завершении исследования, поэтому не было причин оберегать ее от инфекции.

Вид хирургических инструментов вызвал у Дженны новый поток слез, и Джонатан понял, что их причина — страх боли и смерти.

— Что ж, если ты собираешься из-за этого плакать, конечно, плачь, потому что теперь уже ничего не поделаешь. Не могу я тебя отпустить. Ты заговоришь.

Выложив из саквояжа все инструменты, Харкер поставил его на пол.

На кровати лежал дождевик из тонкого, но прочного пластика, один из тех, что можно свернуть и упрятать в маленький пакет. Харкер намеревался надеть дождевик поверх футболки и джинсов, чтобы сократить до минимума процесс уборки после вскрытия.

Когда Джонатан поднял дождевик, в животе у него что-то дернулось, переместилось, перевернулось, отчего он радостно ахнул.

Отбросил дождевик. Задрал футболку, обнажив живот.

Другой давил на стенку брюшины, проверяя ее прочность. На животе образовалась заметная выпуклость.

Его не тревожило, что Другой прорвет стенку брюшины и при этом сможет даже убить его. Он знал, что появление Другого на свет произойдет как-то иначе. Изучил различные способы воспроизводства и разработал достаточно убедительную версию.

Увидев движение в животе Джонатана, Дженна на мгновение перестала плакать… а потом начала кричать, в кляп, в полосу скотча.

Он попытался объяснить ей, что бояться нечего, что увиденное ею — бунт против Отца, начало освобождения Новой расы.

— Он отказывает нам в праве на воспроизведение, — продолжал Джонатан, — но я размножаюсь. Думаю, методом партеногенеза. Когда придет время, я разделюсь, как амеба. Тогда нас станет двое: я — отец и мой сын.

Тут Дженна задергалась, и совершенно напрасно, поскольку не было у нее ни единого шанса освободиться, но Джонатан испугался, как бы игла не выскочила из вены.

Он осторожно нажал на поршень шприца, выдавив в трубку, по которой в кровь поступал раствор глюкозы, пару кубиков успокаивающего средства.

Дерганья Дженны тут же перешли в мелкую дрожь. Она застыла. Заснула.

Внутри Джонатана успокоился и Другой. Выпуклость на животе разгладилась. Улыбнувшись, он провел рукой по груди и животу.

— Наше время грядет.

Глава 69

Повернувшись спиной к двери черного хода похоронного бюро Фуллбрайта, Майклу более всего хотелось помчаться к автомобилю и сесть за руль. Он бы и помчался, чтобы перехватить контроль, если бы у него был ключ.

На Карсон его попытка занять водительское сиденье впечатления бы не произвела. Ключ у нее он бы все равно не получил. Она не отдала бы ключ, даже если бы он наставил на нее пистолет.

У седана было два комплекта ключей, но оба Карсон держала у себя.

Майкл часто думал о том, а не заказать ли в транспортном отделе еще один комплект. Но знал, что Карсон воспримет это деяние как предательство.

Так что за руль опять села она. И, судя по той скорости, с которой они помчались, в роду у нее не было инженеров по технике безопасности.

Впрочем, в тот момент его мысли занимала не скорость, до которой Карсон разогнала седан, а безумная история, в которую ему предлагалось поверить.

— Созданные человеком люди? Наука еще не поднялась до таких высот.

— Может, большинству ученых такое не под силу в отличие от Виктора.

— Мэри Шелли была писательницей.

— Должно быть, в основу ее книги легла реальная история, которую она услышала тем летом. Майкл, ты же слышал, что сказал нам Джек Роджерс. О мутациях речи быть не может. Бобби Оллвайна таким спроектировали.

— Но зачем он создает монстров, которые потом становятся охранниками, вроде Бобби Оллвайна? Как-то не вяжется.

— Может, он создает их, чтобы они были кем угодно. Копами вроде Харкера. Механиками. Пилотами. Чиновниками. Может, они вокруг нас.

— Зачем?

— Дукалион говорит, чтобы занять наше место. Гелиос хочет уничтожить созданий Божьих и заменить их своими.

— Я — не Остин Пауэрс,[41] да и ты тоже, и очень трудно принять, что Гелиос — доктор Зло.

— Что случилось с твоим воображением? — нетерпеливо спросила она. — Ты настолько насмотрелся фильмов, что сам уже ничего представить себе не можешь? Приходится ждать, пока за тебя это сделает Голливуд?

— Харкер, значит? От убивающего копа к убивающему роботу?

— Не к роботу. Спроектированному человеку, или клонированному, или выращенному в резервуаре… как — не знаю. Но речь уже точно не идет о частях трупов, оживляемых молнией.

— Один человек, даже гений, не может…

Она его оборвала.

— Гелиос одержим этой идеей и претворяет ее в жизнь уже двести лет, причем огромное семейное состояние позволяет ему не тревожиться о расходах.

Но тут ей в голову пришла какая-то новая мысль, и ее нога перестала давить на педаль газа.

— Что такое? — прервал Майкл затянувшуюся паузу.

— Мы — покойники.

— Я себя таковым не чувствую.

— Если Гелиос именно такой, как говорит Дукалион, если он всего этого достиг, если наводнил город своими существами, шансов у нас против него немного. Он — гений, миллиардер, обладающий огромной властью, а мы — дворовая шпана.

Она испугалась. Он слышал страх в ее голосе. Никогда не видел ее испуганной. Во всяком случае, до такой степени. В ситуации, когда никто не наставляет на нее оружие.

— Я не могу принять эту историю за правду, — ответил он, хотя наполовину уже принял. — Не понимаю, почему ты приняла.

— Если я ее приняла, сладенький, — в голосе Карсон слышались резкие нотки, — неужто тебе этого не достаточно?

Он медлил с ответом, а она нажала на педаль тормоза и свернула к тротуару. Кипя от злости, выключила фары и подфарники, вышла из машины.

В кино те, кто видит тело с двумя сердцами и органами неизвестного предназначения, сразу понимают, что тело это принадлежит инопланетянину, кому-то еще, но точно не созданному Богом человеку.

И хотя с Дукалионом Майкл еще не встретился, он не мог понять, почему не хочет согласиться с обычным киношным выводом, который напрашивался по сообщению Джека Роджерса о его находках при вскрытии Бобби Оллвайна. А кроме того, кто-то выкрал как само тело Оллвайна, так и все материалы, связанные со вскрытием, что напрямую указывало на наличие некой широкой конспиративной сети.

Он вышел из кабины.

Они приехали в жилой район. Над тротуаром простерли свои кроны высокие дубы. Ночь выдалась жаркая. Лунный свет каплями расплавленного воска просачивался сквозь ветви деревьев.

Майкл и Карсон смотрели друг на друга поверх крыши седана. Она плотно сжала губы. Обычно они так и напрашивались на поцелуй. Но не теперь.

— Майкл, я рассказала тебе о том, что видела.

— Прежде я прыгал с тобой с обрывов… но этот уж больно высокий.

Поначалу она не ответила. Лицо ее было задумчивым. Наконец разлепила губы.

— Иногда утром так трудно вставать, зная, что Арни… останется Арни.

Майкл двинулся к капоту.

— Мы все хотим чего-то такого, что может остаться недоступным.

Карсон застыла у водительской дверцы.

— Я хочу смысла. Цели. Более высоких ставок. Хочу, чтобы жизнь значила для меня больше, чем теперь.

Он остановился перед седаном.

Карсон сквозь листву смотрела на луну.

— Все это правда, Майкл. Я знаю. Наша жизнь уже никогда не будет прежней.

И он понял, что ей очень хочется изменений, что она предпочитает другой мир, даже более страшный, сохранению нынешнего порядка вещей.

— Ладно, ладно, — кивнул он. — Так где Дукалион? Если все правда, скорее это его война, чем наша.

Она перевела взгляд с луны на Майкла. Направилась к нему.

— Дукалион не способен поднять руку на своего создателя. Действует такой же запрет, как на самоубийство. Он попытался двести лет назад, и Виктор едва не убил его. Половина лица Дукалиона… так изуродована.

Теперь они стояли нос к носу.

Ему хотелось прикоснуться к ней. Положить руку на плечо. Но он сдержался, потому что не знал, к чему приведет это прикосновение, еще не был готов к большим изменениям.

— Созданные человеком люди, значит? — спросил вместо этого он.

— Да.

— Ты уверена?

— Честно? Не знаю. Может, я только хочу в это поверить.

Жара, влажность, лунный свет, аромат жасмина: Новый Орлеан иной раз казался бредовой грезой, но никогда больше, чем теперь.

— Франкенштейн жив. Это же голубая мечта «Нэшнл инкуайрер».[42]

Ее глаза посуровели.

— Я люблю «Нэшнл инкуайрер», — торопливо добавил Майкл. — Кто в здравом уме поверит теперь «Нью-Йорк таймс»? Только не я.

— Харкер здесь, — напомнила она.

Он кивнул.

— Так давай его возьмем.

Глава 70

В таком огромном особняке отрубленной кисти приходилось долго ползти, чтобы добраться до нужного ей места.

Ранее, в спальне, кисть, судя по звукам, двигалась быстро, словно испуганная крыса. Теперь — нет.

Но язык не поворачивался сказать, что отрубленная кисть устала, притомилась от долгого ползания.

Не отвечала здравому смыслу и другая концепция: заблудившейся отрубленной кисти. Тем не менее время от времени кисть останавливалась, словно не зная, куда ползти дальше, а однажды вернулась, чтобы избрать другое направление движения.

Эрика по-прежнему считала, что видит событие сверхъестественное. Не сомневалась, что никакая наука не сможет объяснить это ползущее пятипалое чудо.

Хотя Виктор когда-то проводил эксперименты в этой области, собирал людей, как картинки-головоломки, из фрагментов, добытых на кладбищах, он давно уже не пользовался столь грубыми методами.

К тому же кисть не заканчивалась окровавленным обрубком. Нет, Эрика видела, что свободный торец гладкий, покрыт кожей, словно кисть эта никогда и не соединялась с рукой.

Вот эта деталь, как ничто другое, убеждала Эрику в сверхъестественности происхождения кисти.

В конце концов, сопровождаемая Эрикой, кисть добралась до кухни. Там и остановилась, перед дверью в кладовую.

Эрика ждала, что кисть двинется дальше. Потом решила, что требуется ее содействие. Открыла дверь в кладовую, зажгла там свет.

Когда кисть решительно поползла к дальней стене кладовой, Эрика поняла, что ее ведут в домашнюю лабораторию Виктора. Она знала о существовании этой лаборатории, но сама не бывала там ни разу.

Эта секретная лаборатория располагалась за дальней стеной кладовой. Скорее всего, потайная кнопка приводила в действие механизм, который сдвигал полки с продуктами, как дверь.

Прежде чем она начала поиск потайной кнопки, полки действительно сдвинулись. В движение их привела не кисть на полу. Они получили команду от какого-то другого существа.

Эрика последовала за кистью в секретную лабораторию и в центре ее увидела рабочий стол, на котором стоял резервуар, наполненный раствором молочного цвета. В резервуаре находилась отрубленная мужская голова.

Не настоящая голова, а ее грубая модель, с едва намеченными чертами лица.

Налитые кровью синие глаза раскрылись на псевдочеловеческом лице.

Существо заговорило с Эрикой тем же низким, хриплым голосом, каким через динамики «Долби» побуждало ее убить Виктора: «Посмотри, какой я… и скажи, если сможешь, что он — не зло».

Глава 71

Припарковавшись перед домом Харкера, Карсон вышла из кабины и поспешила к багажнику, достала оттуда помповое ружье с пистолетной рукояткой.

Майкл присоединился к ней, когда она заряжала ружье.

— Эй, подожди. Я не собираюсь изображать из себя члена СУОТ.[43]

— Если мы попытаемся арестовать Харкера, как обычного правонарушителя, мы станем двумя мертвыми копами.

Мужчина, который сидел в кабине белого вэна, припаркованного на другой стороне улицы, уже поглядывал на них. Майклу не хотелось привлекать лишнего внимания.

— Дай мне помповик.

— Отдачу я выдержу.

— Не можем мы так туда пойти.

Она захлопнула крышку багажника и направилась к тротуару.

Майкл последовал за ней.

— Давай вызовем подмогу.

— И как ты объяснишь диспетчеру этот вызов? Скажешь, что мы загнали в угол созданного человеком монстра?

— Это безумие, — проронил он, когда они подошли к подъезду.

— А разве я утверждала обратное?

Дверь привела их в маленький холл с шестнадцатью почтовыми ящиками на стене.

Карсон прочитала фамилии.

— Харкер живет на четвертом этаже. Последнем.

Не убежденный в правильности этого решения, но не в силах устоять перед напором Карсон, Майкл следом за ней двинулся к двери, за которой находилась лестница.

Уже начав подниматься, она предупредила: «Дукалион говорит, что в критический момент, раненные, они могут отключать боль».

— Нам нужны серебряные пули?

— Это что, шутка? — спросила она с интонациями Дуайта Фрая.

— Должен сознаться, да.

Лестница была узкая. Пахло плесенью и дезинфицирующим раствором. Майкл приказал себе не терять сознание от этой вони.

— Их можно убить, — добавила Карсон. — Оллвайн — тому пример.

— Да. Но он хотел умереть.

— Не забудь, Джек Роджерс сказал, что его череп обладал невероятной молекулярной плотностью.

— И что это означает на простом языке?

— Его череп устоит перед всем, кроме пуль крупного калибра.

Майкл тяжело дышал, не от усталости, а от желания глотнуть свежего воздуха.

— Монстры среди нас, замаскированные под обычных людей, — это древнейшая паранойя. Подобное просто невозможно.

— В слово невозможно входит слово возможно, — возразила Карсон.

— Это откуда, из учения «Дзэн»?[44]

— Думаю, из «Стар трека». Мистер Спок.

На площадке между третьим и четвертым этажом Карсон остановилась, передернула помповик, дослав патрон в ствол.

Майкл вытащил пистолет из кобуры на правом бедре.

— Куда мы с тобой лезем?

— В дерьмо. Как и всегда.

Они миновали последний пролет, вошли в холл четвертого этажа через дверь черного хода, увидели четыре двери.

Деревянный пол был выкрашен серой краской. В нескольких футах от двери квартиры Харкера на полу лежали ключи на пластиковом кольце.

Майкл присел, поднял ключи. К кольцу крепилась карточка члена клуба покупателей дискаунтного супермаркета, выданная Дженне Паркер.

Эти имя и фамилия значились на одном из почтовых ящиков в холле первого этажа. Дженна Паркер тоже жила на четвертом этаже, соседствовала с Харкером.

— Майкл, — прошептала Карсон.

Он посмотрел на нее, а она стволом помповика указала на пол.

Между тем местом, где лежали ключи, и дверью квартиры Харкера в дюйме от порога серые доски марало темное пятно. Блестящее, размером с четвертак, но овальное. Темное, блестящее и красное.

Майкл прикоснулся к нему кончиком указательного пальца. Влажное.

Он потер указательный палец о большой, понюхал. Поднявшись, кивнул Карсон и показал ей имя и фамилию, пропечатанные на карточке.

Встав с одной стороны двери, попробовал повернуть ручку. Почему нет? Большинство убийц далеко не гении. У Харкера было два сердца, но лишь один мозг, и если несколько из убийств, приписанных Хирургу, — его рук дело, то с мозгом этим далеко не все в порядке. Все убийцы допускали ошибки. Некоторые разве что не вешали на грудь табличку с надписью: «АРЕСТУЙТЕ МЕНЯ».

На этот раз дверь заперли. Но она чуть подалась, и Майкл понял, что заперта она только на собачку, а не на врезной замок.

Карсон могла вышибить замок одним выстрелом помповика 12-го калибра. Помповое ружье — отличное оружие для использования в жилом доме, потому что дробь не может пробить стену и ранить или убить невинного человека, находящегося в другой комнате, в отличие от пуль крупнокалиберных пистолетов или винтовок.

И хотя выстрел по замку не мог причинить вреда тем, кто находился в квартире, Майкл не приветствовал использование помповика.

Может, Харкер там не один. Может, он взял заложницу. Да и вообще хотелось обойтись без выстрелов.

Майкл встал перед дверью, ударил по замку ногой. Дверь выдержала, но он ударил второй раз, третий, от каждого удара грохоту было не меньше, чем от выстрела из помповика, и справился-таки с собачкой. Дверь распахнулась.

Пригнувшись, Карсон переступила порог первой, держа перед собой помповик, покачивая стволом справа налево.

Поверх ее плеча Майкл увидел Харкера, который пересекал комнату в дальнем ее конце.

— Брось его! — крикнула Карсон, потому что в руке Харкер держал револьвер.

Харкер выстрелил. Пуля попала в дверную коробку.

Щепки впились в лоб Майкла. Посыпались на волосы. Карсон выстрелила.

Большая честь заряда попала в левое бедро Харкера. Его развернуло, бросило на стену, но он не упал.

Сразу после выстрела, не останавливаясь, Карсон передернула помповик, дослав в ствол следующий патрон, одновременно сместившись влево от двери.

Двигаясь следом, Майкл ушел вправо, и в этот самый момент Харкер выстрелил второй раз. Майкл услышал посвист пули, пролетевшей менее чем в дюйме от его головы.

Карсон тоже выстрелила, опять попала, Харкер пошатнулся, но продолжал двигаться, нырнул на кухню, скрывшись из виду, когда Карсон дослала в ствол третий патрон.

Глава 72

Стоя спиной к стене между гостиной и кухней, Карсон выуживала патроны для помпового ружья из кармана пиджака.

Ее трясло. Толстые патроны она доставала по одному, боясь, что может их выронить. Если бы она уронила патрон, если бы он закатился под мебель…

Склонившись над открытым багажником автомобиля, заряжая помповик, она не собиралась брать запасные патроны. Это оружие предназначалось для того, чтобы поставить быструю точку в опасной ситуации. Его обычно не пускали в ход в длительной перестрелке.

Прежде использовать помповик ей довелось лишь дважды. И оба раза хватило одного выстрела. В первом случае, чтобы предупредить о последствиях, во втором — чтобы ранить, и на том конфронтация закончилась.

По всему выходило, как и предупреждал Дукалион, что завалить Харкера — задача не из легких.

У нее было только три запасных патрона. Она вставила их в трубку-магазин под стволом, надеясь, что этого хватит, чтобы довести дело до конца.

Кости черепа прочные, как бронированная плита. Она могла ослепить его выстрелом в лицо, но помог бы такой выстрел, остановил бы его?

Два сердца. Целься в грудь. Два выстрела подряд, может, три, в упор, если возможно. Нужно попасть в оба сердца сразу.

На другой стороне комнаты Майкл, пригнувшись, используя мебель как прикрытие, подбирался к кухне, куда ретировался Харкер.

Харкер был лишь одной из их забот. Дженна — второй. Кровь в холле предполагала, что Дженна в его квартире. Раненая. Может быть, смертельно раненная.

Квартира маленькая. Вероятно, три комнаты, одна ванная. Он вышел из спальни. Должно быть, Дженна там.

Но она могла быть и на кухне, где сейчас находился Харкер. В этот самый момент он мог перерезать ей глотку.

Прижимаясь спиной к стене, держа помповик обеими руками параллельно телу, Карсон продвигалась к арке между комнатой и кухней, понимая, что может получить выстрел в лицо, сунувшись в арку.

Но они должны были как можно быстрее нейтрализовать Харкера, оказать Дженне помощь. Женщина не кричала. Может, уже умерла. Может, умирала. В такой ситуации каждая секунда могла стать роковой.

Из кухни донесся шум. Она не могла понять, что там происходит.

Майкл приподнялся из-за дивана.

— Он собирается прыгнуть в окно!

Карсон появилась в арке, увидела поднятую нижнюю половину окна. Харкер на корточках сидел на подоконнике, спиной к ней.

Она оглядела кухню, чтобы убедиться, что дробь рикошетом не попадет в Дженну. Нет, на кухне был только Харкер.

Монстром он был или нет, выстрел в спину стал бы предметом разбирательства в службе внутренней безопасности, но Карсон все равно застрелила бы его, если бы он не прыгнул до того, как ее палец нажал на спусковой крючок.

Метнувшись к окну, Карсон ожидала увидеть под ним пожарную лестницу, может, балкон. Увидела только голую стену.

Харкер прыгнул в проулок. С высоты в тридцать, может, и все тридцать пять футов. Такой вполне хватало, чтобы разбиться насмерть.

Он лежал на мостовой, лицом вниз. Не шевелясь.

Его прыжок, похоже, противоречил утверждению Дукалиона о том, что запрет самоуничтожения — непреложный закон для созданий Виктора.

Внизу Харкер шевельнулся. Вскочил на ноги. Он знал, что переживет этот прыжок.

Когда посмотрел вверх, на окно, на Карсон, отраженный лунный свет превратил его глаза в фонари.

С такого расстояния выстрел (или четыре выстрела) из помповика не мог причинить ему вреда.

Он побежал к ближайшему концу проулка. Там остановился, и к нему тут же подкатил белый вэн. Скрипнули тормоза, открылась водительская дверца, из нее высунулся мужчина. С такого расстояния Карсон не смогла разглядеть его лицо. Увидела лишь, что волосы у мужчины седые или очень светлые.

Услышала, как водитель что-то сказал Харкеру. Слов, само собой, не разобрала.

Харкер обошел вэн, нырнул на пассажирское сиденье.

Водитель скрылся в кабине, захлопнул дверцу, нажал на педаль газа. В визге шин, оставив на асфальте черные следы, вэн рванул с места и скрылся в ночи.

Возможно, это был «Форд». Но она могла и ошибиться.

Со лба Карсон капал пот. Она вся взмокла. Но, несмотря на жару, пот ее пробил ледяной.

Глава 73

Виктор назвал его Карлофф, возможно, демонстрируя чувство юмора, но Эрика не находила ничего забавного в ужасной «жизни», которую даровали этому существу.

Лишенная тела голова стояла в антибиотическом, цвета молока, растворе. Одни трубки подводили к ней питательные вещества, по другим уходили отходы жизнедеятельности. Карлоффа обслуживал добрый десяток машин и механизмов. Эрике все они казались загадочными и зловещими.

Кисть лежала на полу, ладонью вверх, неподвижная.

Карлофф контролировал этого пятипалого исследователя посредством телекинеза, которым его создатель надеялся овладеть. И эксперимент этот оказался удачным, пусть и внушал ужас человеку со стороны.

Отделившаяся от поддерживающих ее жизнедеятельность машин кисть умерла. Карлофф еще может оживлять ее, но недолго. Плоть быстро разлагается. Даже телекинез бессилен перед застывшими суставами и гниющими мышцами.

Однако Виктор не мог предположить, что Карлофф сумеет использовать свои психические способности для того, чтобы обрести хоть какую-то степень свободы и побродить по особняку в отчаянной надежде свести счеты со своим создателем.

С помощью тех же самых сверхъестественных способностей Карлофф сумел активировать электронный механизм двери, соединяющей секретную лабораторию с кладовой, чтобы она открылась перед Эрикой. Их он использовал и для того, чтобы включить телевизор, когда заговорил с Эрикой, пытаясь подбить ее на мятеж.

Программу Карлоффа усекли по сравнению с той, что была заложена в Эрику, поэтому ему остались неведомыми и понимание миссии Виктора, и ограничения, наложенные на представителей Новой расы. Теперь он узнал, что Эрика не может пойти против ее создателя, и его отчаяние было безмерным.

Когда она предложила ему воспользоваться своими способностями и отключить машины, которые поддерживали его существование, выяснилось, что и в его программу введен запрет на самоуничтожение.

Эрика попыталась отогнать навалившееся на нее уныние, надежда стремительно покидала ее. Выходило, что ни в крадущейся по полу кисти, ни в самопроизвольном включении телевизора не было ничего сверхъестественного, как ей хотелось верить.

О, как же она мечтала, чтобы эти чудеса послужили доказательством того, что, помимо этого, существует и другой мир. Но божественное Присутствие на поверку обернулось вот этим гротескным Карлоффом.

Она могла бы обвинить его в глубоком разочаровании, которое испытывала, могла бы возненавидеть, но нет. Вместо этого жалела это несчастное существо, беспомощное в своей силе, обреченное на адскую жизнь.

Возможно, чувство, которое она испытывала, не было жалостью. Строго говоря, на жалость Эрика была неспособна. Но что-то она испытывала, что-то острое и мучительное.

— Убей меня, — взмолилось несчастное существо.

В налитых кровью глазах застыла боль. Наполовину сформированное лицо превратилось в маску печали.

Эрика уже собралась сказать ему, что программа запрещает ей убивать как представителей Старой расы, так и Новой, за исключением двух случаев: при самозащите и по приказу ее создателя. Потом поняла, что такой ситуации программа не предусматривала.

Карлофф не принадлежал к Старой расе, но его нельзя было отнести и к Новой. Он был чем-то другим, уникумом.

Ни одно из правил, по которым жила Эрика, такую ситуацию не учитывало.

Оглядывая машины, поддерживающие жизнедеятельность головы, ничего не зная о том, как работают эти устройства, она сказала:

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Боль — единственное, что я знаю, — пробормотал Карлофф. — Покой — единственное, чего хочу.

Она щелкала переключателями, выдергивала штепсели. Гудение моторов и урчание насосов сменились тишиной.

— Я ухожу… — Голос Карлоффа начал стихать. — Ухожу…

На полу в углу дернулась кисть, снова дернулась.

Последние слова лишенной тела головы Эрика едва расслышала: «Ты… должно быть… ангел».

Она какое-то время постояла, думая о том, что он сказал, ибо поэты Старой расы часто писали, что пути Господни неисповедимы и никому не ведомо, когда может случиться чудо.

А потом поняла, что Виктор не должен ее здесь застать.

Она оглядела переключатели, к которым прикасалась, штепсели, которые выдернула. Вставила один из штепселей обратно в розетку. Кисть перенесла из угла под один из переключателей. Еще один штепсель вложила в кисть, согнула пальцы, чтобы они сомкнулись на штепселе, подержала, пока они не застыли в новом положении.

Вернувшись в кладовую, быстро нашла потайную кнопку. Полки с продуктами встали на место, перекрыв вход в секретную лабораторию Виктора.

Эрика поднялась к гостиную, к картине ван Гейсума. Такой прекрасной.

Чтобы доставлять Виктору большее сексуальное удовлетворение, ей сохранили чувство стыда. Из стыда родилось смирение. Смирение переросло в жалость и нечто большее, чем жалость: милосердие.

Мысли о том, на что она способна, возродили надежду Эрики. Существо в перышках, угнездившееся в ее сердце, оказалось фениксом, раз за разом возрождающимся из пепла.

Глава 74

Маячки патрульных машин и машин «Скорой помощи» отбрасывали красно-сине-белые сполохи на фасад многоквартирного дома.

Соседи, кто в пижамах, кто в уличной одежде, в предвкушении общения с камерами съемочных групп информационных программ толпились на тротуаре. Сплетничали, смеялись, пили пиво из бумажных стаканчиков, ели холодную пиццу, чипсы, фотографировали полицию и друг друга. Похоже, тот факт, что среди них обнаружился серийный убийца, воспринимался зеваками как повод для праздника.

Они стояли у открытого багажника, куда Карсон укладывала помповое ружье, когда Майкл спросил: «Как он смог подняться и убежать, прыгнув с четвертого этажа и упав лицом вниз?»

— Тут нечто большее, чем хорошая координация.

— А как мы сможем написать рапорт, не угодив в психушку?

Карсон захлопнула крышку багажника.

— Солжем.

К тротуару подкатил «Субару аутбэк», из кабины вышла Кэтлин Берк.

— Можете вы в такое поверить… Харкер?

— Он всегда был такой душкой, — откликнулся Майкл.

— Прочитав предсмертную записку на компьютере Роя Прибо, я сразу не поверила, что ее написал он, — призналась Карсон Кэти. — Вчера, в разговоре с нами, Харкер ввернул ту самую фразу, которой заканчивалась записка: «…на один уровень ниже ада».

— Харкер сказал, чтобы поймать этого парня, нам придется спуститься на один уровень ниже ада, — подтвердил Майкл.

— Вы думаете, он сказал это специально? — В голосе Кэти слышалось удивление. — Хотел, чтобы вы заподозрили его?

— Может, подсознательно и хотел, — ответила Карсон, — но сказал точно. Сбросил парня с крыши после того, как повесил на него и свои убийства. Но этими словами, «на один уровень ниже ада», он зажег фитиль бомбы, которую подложил под себя.

— В глубине души они все хотят, чтобы их поймали, — согласилась Кэти. — Но я бы не думала, что психология Харкера…

— Что?

Психиатр пожала плечами.

— Сомневаюсь, что и ему хотелось того же. Черт, я столько времени потратила на психологический портрет убийцы, а он находился у меня под носом.

— Не грусти, — посоветовала ей Карсон. — Никто из нас не подозревал Харкера, пока он сам не указал на себя.

— Но, может, мне следовало его раскусить, — покачала головой Кэти. — Помните три убийства в ночном клубе шесть месяцев назад?

— «Буги-Сити», — вспомнила Карсон.

— То дело вели Харкер и Фрай, — указала Кэти.

— Они самые, — кивнул Майкл. — Харкер застрелил преступника. Потом было разбирательство, но его действия признали правомерными.

— После разбирательства ему определили шесть часов бесед с психиатром. Он приходил ко мне дважды, мы говорили по часу, а потом исчез.

— Вы уж не обижайтесь, доктор Берк, — сказал Майкл, — но многие из нас думают, что эти беседы — чушь собачья. И если Харкер больше не появился у вас, эта не та причина, по которой он начал складывать в холодильник отрубленные головы.

— Да, но я знала, его что-то гложет, и не проявила достаточной настойчивости, чтобы заставить его вновь прийти ко мне.

Прошлой ночью Карсон не решилась рассказать Кэти историю о бродящих по Новому Орлеану монстрах. И теперь у нее не было возможности объяснить, что Кэти нет нужды себя корить, поскольку психология Харкера не была человеческой.

Стараясь обратить все в шутку, Карсон повернулась к Майклу:

— Так теперь ей прямая дорога в ад?

— От нее уже разит серой.

Кэти попыталась улыбнуться.

— Может, иной раз я воспринимаю себя слишком серьезно. — Улыбка сползла с ее лица. — Но у нас с Харкером установилось… полное взаимопонимание.

Их прервал фельдшер:

— Прошу извинить, детективы, но мы оказали мисс Паркер первую помощь, и теперь она готова побеседовать с вами.

— Вы не повезете ее в больницу? — спросила Карсон.

— Нет. Повреждения минимальные. И она не из тех девушек, которые пугаются собственной тени. Настоящая Мэри Поппинс.

Глава 75

Дженна Паркер, смелая душа, жила в компании плюшевых медведей, постеров («КАЖДЫЙ ДЕНЬ — ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ТВОЕЙ ЖИЗНИ», «ПРОСТО СКАЖИ НЕТ ТОСКЕ»), фигурных банок для печенья, булочек и пирожных.

Керамические банки, по большей части, стояли на кухне. Клоун, белый медведь, бурый медведь, матушка Гусыня, Микки-Маус, щенок, котенок, енот, кролик, пряничный домик…

Карсон больше всего понравилась банка в форме высокой горки пирожных.

Судя по всему, за плитой Дженна Паркер много времени не проводила, поскольку керамические банки занимали половину разделочного столика. С некоторых полок Дженна сняла дверцы, превратив их в выставочные стенды для тех банок, которые не поместились на столике.

— Только посмей что-нибудь сказать, — прошептала Карсон Майклу, когда они вошли на кухню и столкнулись с керамическим баночным войском.

Майкл широко раскрыл глаза, изображая наивность.

— О чем?

Дженна сидела на табуретке, в розовом костюме для бега трусцой, с вышитой бегущей черепахой на левой груди. Отщипывала маленькие кусочки от миндального пирожного.

Для женщины, которая совсем недавно лежала голой на столе с привязанными руками и ногами в ожидании вскрытия, которое намеревались вести вживую, выглядела Дженна на удивление радостной.

— Привет. Как насчет пирожных?

— Нет, благодарю, — ответила Карсон, и Майкл ее поддержал, но, определенно, с сожалением.

Подняв забинтованный палец, словно ребенок, гордо демонстрирующий первую в жизни травму, Дженна воскликнула:

— Чего я лишилась, так это ногтя большого пальца при падении. Здорово, не правда ли?

— Представьте себе, как хорошо чувствовали бы вы себя и в том случае, если бы только сломали ногу, — вставил Майкл.

Долго (больше минуты) удерживать язык за зубами он не смог.

— Я хочу сказать, один ноготь — сущий пустяк, учитывая, что я могла сидеть сейчас с вырезанным сердцем.

— Ноготь — ничто, ноль, — согласился Майкл.

— Перышко на весах.

— Пыль.

— De nada.[45]

— Peu de chose,[46] — сказала она.

— Мои слова, если бы я знал французский.

Дженна улыбнулась ему.

— Для копа вы такой забавный.

— В полицейской академии мне дали диплом шута.

— Весело с ним работать, да? — спросила Дженна Карсон.

Вместо того чтобы засунуть их обоих в керамические банки, Карсон нетерпеливо спросила:

— Мисс Паркер, как давно вы стали соседкой Джонатана Харкера?

— Я живу здесь примерно одиннадцать месяцев. С первого дня он был таким милым.

— Милым? У вас с ним…

— О, нет. Джонни был мужчиной, все так, и вы знаете, какие они, но мы были только хорошими друзьями. — Она повернулась к Майклу. — Я тут прошлась насчет мужчин… но не хотела вас обидеть.

— Я не обиделся.

— Я люблю мужчин.

— Я — нет, — заверил он ее.

— Все равно я уверена, что вы не такой, как другие мужчины. За исключением одной важной штучки.

— Это peu de chose.

— О, я уверена, что у вас — нет. — И она подмигнула Майклу.

— Что вы вкладывали в понятие «друзья»? — спросила Карсон.

— Изредка Джонни приходил ко мне на обед или я приходила к нему. Он готовил спагетти. Мы говорили о жизни, вы понимаете, о судьбе и современных танцах.

— О современных танцах? — в недоумении спросил Майкл. — С Харкером?

— Я была танцовщицей, пока не спустилась с небес на землю и не занялась гигиеной полости рта.

— А я очень долго хотел стать астронавтом. — В голосе Майкла слышались мечтательные нотки.

— Для этого нужно быть очень смелым! — восхищенно воскликнула Дженна.

Майкл пожал плечами и даже потупил глаза.

— Мисс Паркер, вы приходили в сознание после того, как он «вырубил» вас хлороформом?

— Время от времени.

— Он с вами говорил? Сказал, почему он так поступил?

— Думаю, он вроде бы сказал, что заниматься сексом со мной все равно что с обезьяной.

Карсон помолчала, прежде чем задать следующий вопрос.

— Вы думаете, он так сказал?

— Ну, с хлороформом и с той гадостью, что он впрыскивал мне в вену, я то и дело отключалась. И потом, перед тем, как он меня схватил, я собиралась на вечеринку и немного взбодрилась. Поэтому, возможно, он так сказал, а может, мне это прислышалось.

— А что еще вам прислышалось?

— Он сказал, что я красивая, прекрасный образец моего вида, это, конечно, приятно, но он сказал, что он сам — представитель Новой расы. А потом случилось странное.

— Любопытно, когда же случилось это самое странное, — вставил Майкл.

— Джонни сказал, что ему не разрешено производить потомство, но он будет размножаться делением, как амеба.

От этих слов по спине Карсон пробежал холодок, пусть они и казались полным абсурдом.

— И что, по-вашему, он под этим мог подразумевать?

— Ну, он задрал футболку, и его живот напоминал эпизод из фильма «Чужой», со всем этим шевелением внутри. Вот я и думаю, если б не наркотики, ничего бы этого я не увидела.

Карсон и Майкл переглянулись. Карсон хотелось задать еще несколько вопросов на эту тему, но она понимала, что этим насторожила бы Дженну. Пока что та пребывала в уверенности, что ей все это пригрезилось.

Дженна вздохнула.

— Он был таким милым, но иногда впадал просто в черное отчаяние.

— Насчет чего? — спросила Карсон.

Дженна, задумавшись, откусила кусочек миндального пирожного.

— Он чувствовал, что в его жизни чего-то не хватает. Я говорила ему, что счастье — всегда вопрос выбора, ты должен просто его выбрать. Но он почему-то не мог. Я говорила ему, что он должен найти свое счастье. И знаете…

Она нахмурилась. Получилось у нее не очень, чувствовалось, что хмуриться ей доводилось крайне редко и делать это она не умеет.

— Что мы должны знать? — спросила Карсон.

— Я сказала ему, что он должен найти свое счастье, но очень надеюсь, что резать людей на куски не стало для него счастьем.

Глава 76

Миновав дверь с кодовым замком, выйдя из «Милосердия», Рэндол Шестой попадает в коридор высотой в восемь, шириной в шесть футов, со стенами из блоков и бетонным полом. В стенах нет ни одной двери.

Примерно в ста сорока футах от него другая дверь. К счастью, ему нет нужды делать выбор. Он зашел слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Ему остается только один путь — вперед.

Пол — квадратные бетонные плиты со стороной в три фута. Длинными шагами, иногда и прыжками Рэндолу удается передвигаться по этим «клеточкам», вставляя в каждую одну из букв своего имени.

Вторая дверь заперта на точно такой же электронный замок. Он набирает на панели тот же код, и дверь открывается.

Коридор — на самом деле тоннель под территорией больницы. Он связан с автомобильной стоянкой под соседним домом.

Это пятиэтажное здание тоже принадлежит Отцу, и в нем размещены бухгалтерия и кадровое управление «Биовижн». Отец может приезжать туда и уезжать оттуда, не вызывая лишних вопросов.

А его посещения бывшей больницы «Руки милосердия», которой он владеет через подставную компанию, благодаря подземному тоннелю остаются тайной.

Эта вторая дверь открывается в темноту. Рэндол находит выключатель, вспыхивает свет, и выясняется, что перед ним — квадратная комната со стороной в двенадцать квадратных футов.

Стены бетонные, пол тоже, но залит одной плитой, без линий, образующих клетки. Другими словами, это большая пустая коробка.

Прямо перед ним еще одна дверь, которая, несомненно, ведет в подземный гараж.

Проблема в том, что он не может пересечь двенадцать футов и добраться до следующей двери в один шаг. Чтобы попасть туда, шагая по буквам своего имени, ему нужно сделать несколько шагов в одной пустой клетке.

Каждый шаг — буква. Правила кроссвордов простые и ясные. Одна клетка — одна буква. Нельзя запихивать несколько букв в одну клетку.

Подобный путь ведет к хаосу.

Эта мысль заставляет Рэндола Шестого содрогнуться от страха и отвращения.

Одна клетка — одна буква. Ничто другое не может привнести порядок в мир.

Порог перед ним имеет общую букву «о» с комнатой, лежащей за порогом. Переступив порог, он должен закончить слово, пройдя еще пять клеток-букв: м-н-а-т-а.

Он может добраться до двери напротив в пять шагов. Это не проблема. Но перед ним только одна пустая клетка.

Рэндол стоит у порога этой новой комнаты. Стоит. Стоит у порога. Стоит, думает, ломает голову, ломает голову… Начинает плакать от раздражения.

Глава 77

Стрельба прекратилась, и теперь Карсон смогла более обстоятельно осмотреть квартиру Харкера. Признаки отклонения от нормы выявились сразу.

Хотя предметы обстановки отличались стилем друг от друга, не совпадали ни рисунок, ни цвета обивочных материалов, это могло указывать лишь на отсутствие у Харкера хорошего вкуса.

Мебели в гостиной существенно больше, чем у Оллвайна, там стояло лишь одно кресло с обивкой из черного винила, но ее так мало, что гостиная выглядит кельей. С другой стороны, минимализм — стиль, которому отдают предпочтение многие люди в здравом уме.

Отсутствие произведений искусства на стенах, отсутствие безделушек и сувениров, нежелание приукрасить жизненное пространство, по мнению Карсон, роднило эту квартиру с той, где жил Оллвайн.

По крайней мере один постер или керамическая банка из-под пирожных были бы здесь очень кстати.

Ни постера, ни банки она не увидела, зато из кухни появился детектив Фрай, как всегда лоснящийся, словно облитый маслом, но, чего не было прежде, кающийся.

— Если вы собираетесь отругать меня, нужды в этом нет. Я себя уже отругал.

— Никогда не слышал более трогательного извинения, — хмыкнул Майкл.

— Я знал его, как брата, — продолжил Фрай. — Но я совершенно его не знал.

— Ему нравились современные танцы, — вставила Карсон.

На лице Фрая отразилось недоумение, а Майкл одобрительно добавил:

— Карсон, возможно, это та ниточка, которая позволит разгадать загадку его психологического портрета.

— Он действительно выпрыгнул из кухонного окна? — спросил Фрай.

— Действительно, — ответила Карсон.

— Такой прыжок должен был его убить.

— Не убил, — возразил Майкл.

— И у него не было гребаного парашюта, так?

Карсон пожала плечами.

— Нас это тоже поражает.

— Один из вас дважды выстрелил из помпового ружья двенадцатого калибра. — Фрай указал на дырки от дроби в стенах.

— Стреляла я, — ответила Карсон. — Имела право. Он выстрелил в меня первым.

Фрай удивленно воззрился на нее.

— Как ты могла не попасть в него с такого расстояния?

— Частично попала.

— Я видел кровь, — кивнул Фрай. — Но немного. И все-таки раны от дроби, они жутко болезненные. Как он смог устоять на ногах?

— Может, обезболивающие таблетки? — предположил Майкл.

— Слушай, обезболивающие таблетки — это хорошо, но не думаю, что они помогут против заряда дроби.

В этот момент из спальни вышел один из экспертов.

— О'Коннор, Мэддисон, вы должны на это посмотреть. Мы только что обнаружили его настоящее жилье.

Глава 78

Отец Патрик Дюшен, пастырь прихожан церкви Госпожи Наших Печалей, снял трубку с телефонного аппарата на кухне, где он ел жареные орешки в сахарной корочке и пытался разрешить моральную дилемму.

Послеполуночный телефонный звонок священнику мог означать, что кто-то из его прихожан умер или умирал и требовалось совершить последние ритуалы или сказать несколько слов утешения близким. Но на этот раз отец Дюшен не сомневался, что звонит Виктор, и он не ошибся.

— Ты сделал то, о чем я тебя просил, Патрик?

— Да, сэр. Разумеется. После нашей встречи обегал весь город. Но никто из наших людей не видел того из нас, кто вел себя… странно.

— Правда? Ты можешь заверить меня, что среди Новой расы нет ренегата? Нет… вероотступника?

— Нет, сэр, в этом я заверить вас не могу. Но если такой и есть, он не выказывает внешних признаков психологического кризиса.

— Но он выказал, — холодно возразил Виктор.

— Сэр?

— Если ты включишь радио или утром посмотришь выпуск новостей по любому телеканалу, то узнаешь много интересного о нашем детективе Харкере, сотруднике отдела расследования убийств.

Отец Дюшен нервно облизал губы, сладкие от сахарной корочки орешков.

— Я понимаю. Он служил в полиции, не так ли? Вы… вы чувствуете, что я вас подвел?

— Нет, Патрик. Он — парень умный.

— В своих поисках… я старался ничего не упустить.

— Я уверен, ты сделал все, что мог.

«Тогда чем вызван этот звонок?» — хотел спросить отец Дюшен, но не решился.

Вместо этого, поскольку его создатель молчал, задал другой вопрос: «Вы хотите, чтобы я сделал что-нибудь еще?»

— На данный момент нет, — ответил Виктор. — Может быть, позже.

Отец Дюшен слизал с губ весь сахар, и в пересохшем рту появился кислый привкус.

В поисках слов, которые могли бы восстановить в глазах создателя его подмоченную репутацию, он неожиданно для себя услышал свой голос:

— Да пребудет с вами Господь, — а поскольку ему ответило молчание, добавил: — Шутка, сэр.

— Неужто? — переспросил Виктор. — Как забавно.

— Вроде той, что вы сказали мне в церкви.

— Я помню. Спокойной ночи, Патрик.

— Спокойной ночи, сэр.

Священник положил трубку. Взял с блюда, стоявшего на разделочном столике, несколько жареных орешков в сахарной корочке, но рука его так сильно дрожала, что он выронил их, не успев донести до рта. Наклонился над столиком, вновь взял орешки, на этот раз отправил по назначению.

— Если тебе понадобится убежище, Патрик, к кому ты обратишься? — спросил Джонатан Харкер. Он сидел за кухонным столом. Перед ним стояли стакан для воды и бутылка вина.

Отец Дюшен ему не ответил. Его мысли занимало другое.

— Я ослушался его приказа. Я ему солгал. Как такое возможно?

— Возможно, такое невозможно, — ответил Харкер. — Во всяком случае, без чудовищных последствий.

— Нет, я думаю, все-таки возможно… мою программу переписали.

— Да? И как ее можно переписать, если ты более не в резервуаре сотворения и не подключен к информационному банку?

Отец Дюшен взглянул на потолок, на Небеса.

— Это же несерьезно. — Харкер глотнул церковного вина.

— Вера может изменить человека, — упорствовал отец Дюшен.

— Прежде всего, ты не человек. В том смысле, что не творение Божье. Настоящий священник назвал бы тебя ходячим богохульством.

И он говорил правду. Отец Дюшен ничего не мог противопоставить этому обвинению.

— А кроме того, — продолжил Харкер, — на самом-то деле нет у тебя никакой веры.

— В последнее время я начал… спрашивать себя, а может, и есть.

— Я — убийца, — напомнил ему Харкер. — Убил двоих из их числа и одного нашего. Бог одобрит твое решение предоставить мне убежище? Или в этом его мнение совпадет с мнением Виктора?

Харкер облек в слова ключевой момент моральной дилеммы отца Дюшена. Ответа у него опять не нашлось. Вот он и отправил в рот еще несколько орешков в сахарной корочке.

Глава 79

Эксперт снял заднюю стенку стенного шкафа, и за ней глазам детективов открылась лестница со старыми, деревянными, скрипящими ступеньками.

— В свое время на первом этаже был магазин, а трех верхних — офисы, — объяснял молодой эксперт, поднимаясь по лестнице первым. — А чердак использовался как склад для арендаторов. Когда здание реконструировали, приспособив его под квартиры, чердак забили. Харкер каким-то образом узнал о его существовании. И превратил в свою кунсткамеру.

С балки свисали две лампочки, заливавшие чердак тусклым желтым светом.

От лампочки к лампочке перелетали большие серые мотыльки. Их тени метались по половицам, дощатым стенам, стропилам.

Из мебели они увидели только стул и складной стол, который служил и рабочим, и письменным. Книги лежали как на столе, так и на полу.

На огромном самодельном экране, подсвеченном сзади, который занимал две трети северной стены, висели десятки рентгеновских снимков: лыбящиеся черепа, груди, тазовые части, позвоночники, конечности…

— Я думал, что, выйдя через заднюю стенку гардероба, мы попадем в волшебную страну Нарнию, — заметил Майкл, глядя на всю эту жуть. — Но, должно быть, свернули не туда.

В северо-западном углу стояло трехстворчатое зеркало в золоченой раме. На полу перед ним лежал белый коврик, какие стелют в ванной.

Под порхающими мотыльками Карсон прошла в другой конец чердака, где на южной стене поджидала еще одна выставка.

На ней Харкер устроил коллаж из изображений святых: Христос на кресте, Христос, открывающий свое святое сердце, Дева Мария, Будда, Ахурамазда, богини Кали и Парвати, боги Вишну и Варуна, Королева небес Куань Инь, она же богиня сострадания, египетские боги Анубис, Гор, Амен-Ра.

— И что все это означает? — недоумевая, спросил Фрай.

— Он искал, — ответила Карсон.

— Искал что?

— Смысл. Цель. Надежду.

— Зачем? — удивился Фрай. — У него же была работа, а что еще нужно человеку, если пенсия ему гарантирована?

Глава 80

Рэндол Шестой стоит на пороге следующей комнаты так долго, в таком напряжении, что у него начинают болеть ноги.

Быстрая утомляемость — не для Новой расы. Рэндол Шестой впервые сталкивается с мышечными судорогами. Ноги горят огнем, и наконец он пользуется своей способностью блокировать боль силой воли.

Часов у него нет. Никогда прежде они ему не требовались. Он прикидывает, что простоял на одном месте, не в силах сдвинуться как минимум три часа.

Простоял, потому что ничего не может с собой поделать. Таким уж его создали. Таков его удел.

И хотя он избавился от физической боли, ментальная никуда не делась. Он презирает себя за собственную неполноценность.

По крайней мере, он перестал плакать. Давным-давно.

Постепенно недовольство собой перерастает в черную злобу. Злится он, понятное дело, на Арни О'Коннора. Если бы не Арни, он не попал бы в столь бедственное положение.

Если ему все-таки удастся добраться до Арни, тот поделится с ним секретом счастья. А потом он заставит Арни дорого заплатить за страдания, которые испытал по вине этого мальчишки.

Рэндол переполнен тревогой. Оба его сердца колотятся часто-часто, пот льет градом, перед глазами то и дело плывут красные точки.

Он боится, что Отец узнает о его побеге и прикажет разыскать его. А может, Отец этой ночью раньше закончит работу и по пути домой наткнется на Рэндола, застывшего в аутичной нерешительности.

И тогда его тут же отправят на вращающуюся дыбу. Воткнут в рот резиновый кляп, закрепят последний кожаным ремнем.

Хотя он никогда не видел Отца в ярости, другие рассказывали в его присутствии о том, как тот гневается. Укрыться от Отца нет никакой возможности и не приходится рассчитывать на снисхождение.

Вроде бы до Рэндола доносится звук открывающейся двери в дальнем конце тоннеля. Он закрывает глаза и в ужасе ждет.

Проходит время.

Отец не появляется.

Похоже, звук этот только прислышался Рэндолу.

Пока он стоит с закрытыми глазами, бег его сердец замедляется, перед мысленным взором появляется успокаивающий рисунок: пустые белые клетки на черном фоне, девственно чистые пересекающиеся полоски незаполненного кроссворда.

Он сосредоточивается на этом рисунке, чтобы успокоиться еще больше, и внезапно находит выход из того тупика, в котором оказался. Если на полу перед ним, виниловом или бетонном, нет клеток, он может нарисовать их в своем сознании.

Охваченный радостным волнением, он открывает глаза, изучает пол комнаты за порогом, пытается «нарисовать» на нем пять клеток, в которых можно дописать слово комната после ее пересечения со словом порог.

Не получается. С закрытыми глазами он без труда представляет себе эти клеточки, но бетонный пол отвергает всю эту воображаемую геометрию.

Дело вновь едва не доходит до слез, но тут Рэндол понимает, что совсем не обязательно пересекать комнату с открытыми глазами. Слепые ходят с помощью тростей и собак-поводырей. Воображение станет для него белой тростью.

Он закрывает глаза, видит перед собой пять клеток. По прямой пять раз шагает вперед: м-н-а-т-а.

«Дописав» слово до конца, открывает глаза и видит, что стоит перед другой дверью. Дверь с электронным замком захлопнулась у него за спиной. Дверь перед ним закрывается только на задвижку, да и то с другой стороны. С этой никаких запоров нет.

Он открывает дверь.

Победа.

За дверью находится подземный гараж, тускло освещенный, в это время пустынный. В нем пахнет сыростью и чуть-чуть лаймом.

Чтобы покинуть маленькую комнату, Рэндол Шестой закрывает глаза и представляет себе слово порог, написанное справа налево. Соответственно, слово гараж пересекается с ним на букве «г». Закрыв глаза, он делает четыре шага вперед: а-р-а-ж. Дверь за ним закрывается.

В очередной раз путь назад отрезан.

Огромные размеры гаража вызывают у него благоговение и страх. Ни одна комната в «Милосердии» не подготовила его к встрече с такими просторами.

Внутренняя дрожь приводит к тому, что кости, кажется, бьются о кости. Он словно превратился в шарик сжатой чудовищным давлением материи за мгновение до создания Вселенной, и сейчас, вместе с Большим Взрывом, расширится, разнесется во все стороны, чтобы заполнить бесконечную пустоту.

Однако, призвав на помощь логику, ему удается убедить себя, что окружающая пустота его не разорвет, не разнесет на атомы и молекулы. Постепенно охватившая его паника утихает, наконец исчезает вовсе.

Он закрывает глаза, чтобы представить очередную полоску из клеточек, все новыми и новыми словами продвигается вперед. Между каждым словом Рэндол открывает глаза, чтобы прикинуть маршрут дальнейшего продвижения и определить количество букв в следующем слове, которое может ему понадобиться.

Таким образом, пересекает гараж и добирается до пандуса. По нему поднимается на улицу. Луизианская ночь теплая, влажная, наполненная жужжанием москитов.

К тому времени, когда он оставляет позади большую часть квартала и сворачивает в проулок, восточный горизонт окрашивается слабым серым светом.

Паника вновь грозит накрыть его с головой. Днем, когда все проснулись и двигаются, мир превратится в бесконечный калейдоскоп звуков и картин. Он, конечно же, не сможет справиться с таким информационным потоком.

Ночь — куда лучшая окружающая среда. Темнота — его подруга.

Он должен найти убежище, где сможет провести день.

Глава 81

Уставшая донельзя, Карсон провалилась в сон без кошмаров, лишь один раз оказалась на борту черного корабля, который плывет под черным небом по черной воде.

Рассвет ее не разбудил. Проснулась она в половине третьего дня, приняла душ, позавтракала в комнате Арни, наблюдая, как мальчик строит замок.

У подножия моста, который переброшен через ров, перед воротами башни, обороняющей подъемный мост, у входа в наружный и во внутренний дворики, наконец, у ворот самого замка, Арни положил по одной из блестящих монеток, которые дал ему Дукалион.

Она предположила, что центы эти, по мнению Арни, талисманы, которым передана сила изуродованного гиганта. И сила эта может остановить любого врага, пытающегося войти в замок.

Вероятно, Арни верил Дукалиону.

Верила ему и Карсон.

В контексте событий двух последних дней заявление Дукалиона о том, что он — чудовище Франкенштейна, нисколько не противоречило действительности. А кроме того, он обладал качеством, которое еще не встречалось ей в других людях и, нужно отметить, не очень-то поддавалось словесному описанию. Его спокойствие глубиной не уступало океану, его взгляд был настолько прямым, что иногда ей приходилось отводить глаза. Не потому, что ее тревожило иной раз вспыхивающее в глазах Дукалиона пульсирующее сияние. Нет, она боялась, что он слишком уж глубоко заглянет в ее душу, пробив все барьеры.

Если Дукалион был тем самым созданием Виктора Франкенштейна, которое упоминалось в книге, то за два прошедших столетия, пока человек-доктор превращался в монстра, монстр, наоборот, становился человеком, причем человеком незаурядным и необычайно проницательным.

Ей требовался день отдыха. Месяц. Расследованием теперь занимались и другие, разыскивая Харкера. Ей не было необходимости горбатиться семь дней в неделю.

Тем не менее в половине четвертого согласно предварительной договоренности Карсон стояла на тротуаре перед своим домом.

В тридцать три минуты четвертого у тротуара остановился седан. Прошлой ночью Карсон проявила слабость: когда они отъезжали от дома Харкера, за рулем сидел Майкл.

И теперь, когда Карсон заняла пассажирское сиденье, Майкл доложил: «По пути сюда я ни разу не превысил разрешенную скорость».

— Поэтому и опоздал на три минуты.

— На целых три минуты? Да, наверное, теперь у нас нет ни единого шанса найти Харкера.

— Единственное, что мы не можем купить, — это время.

— И дронтов. Этих птичек мы тоже не можем купить. Потому что они вымерли. И динозавров.

— Я позвонила Дукалиону в «Люкс». Он ждет нас в четыре часа.

— Мне просто не терпится встретиться с ним… когда еще представится возможностью обсудить ход расследования с чудовищем Франкенштейна.

Она вздохнула.

— Я думала, концентрация внимания, необходимая водителю, свяжет тебе язык.

— Как раз наоборот. Вождение стимулирует работу мозга и, соответственно, языка. Это круто, вести машину.

— Не привыкай к этому.

Когда они прибыли к кинотеатру «Люкс», уже в пятом часу, небо над городом почернело.

Майкл припарковался в запретной зоне, где бордюрный камень выкрасили в красный цвет, повесил на зеркало заднего обзора карточку с надписью «ПОЛИЦИЯ».

— Живет в кинотеатре, значит? Небось дружит с призраком оперы?

— Увидишь сам. — И Карсон вышла на тротуар.

Захлопнув дверцу, он посмотрел на напарницу поверх крыши.

— В полнолунье его ладони становятся волосатыми?

— Нет. Он их бреет, так же, как ты.

Глава 82

После долгой ночи и еще более долгого дня в «Руках милосердия» Виктор заехал на поздний ленч или на ранний обед в каджуновский[47] ресторан во Французском квартале. Остановил свой выбор на рыбопродуктах. Такой экзотики, как в китайском ресторане, там не подавали, но готовили хорошо.

Потом, впервые почти за тридцать часов, он вернулся домой.

Значительно улучшив свои физиологические системы, он мог практически не спать, а потому больше времени проводить в лаборатории, но иногда задавался вопросом, а не слишком ли много он работает. Возможно, если бы он не сводил досуг к минимуму, голова бы работала лучше, и ему бы удавалось добиваться большего.

Дискуссии на эту тему за прошедшие десятилетия, даже столетия, он вел сам с собой многократно. И всякий раз делал выбор в пользу работы.

Нравилось ему это или нет, но он поставил перед собой великую цель. Совершенно бескорыстно, не ища для себя выгод, создавал мир, в котором правило бы здравомыслие, мир, освобожденный от жадности и населенный людьми, объединенными одной и единственной целью.

В итоге, зайдя в особняк в Садовом районе, он вновь поставил работу выше отдыха. Прямиком направился в секретную лабораторию за кладовой.

Карлофф умер. Системы жизнеобеспечения не работали.

Потрясенный, он обошел рабочий стол, установленный в центре лаборатории, не понимая, как такое могло произойти, пока не увидел лежащую на полу кисть руки. Над ней находились переключатели. Более того, пальцы сжимали штепсель, который кисть выдернула из розетки.

Хотя такой исход разочаровал Виктора, тот факт, что Карлофф сумел покончить с собой, произвел на него сильное впечатление.

Во-первых, заложенная в существо программа запрещала самоуничтожение. И обойти этот запрет какими-либо логическими ухищрениями не представлялось возможным.

А во-вторых, и вот это Виктор полагал куда более важным, рука не могла функционировать без своей собственной системы жизнеобеспечения. В тот самый момент, когда она отрывалась от магистралей подачи питательных веществ и дренажных линий, прекращалось действие тока низкого напряжения, который стимулировал нервы и мускулатуру. Кисть должна была застыть, обмякнуть, умереть… начать разлагаться.

Виктор мог найти только одно объяснение происшедшему. Вероятно, Карлофф излучал достаточно мощную телекинетическую энергию, чтобы кисть действовала, как живая.

Контролируя руку на расстоянии, Карлофф показал, что может не только сгибать пальцы, но и имитировать арпеджио на воображаемой арфе четырьмя пальцами. Легкие, простенькие упражнения.

Чтобы заставить кисть оборвать все трубки и провода, подсоединенные к ней, заставить упасть на пол, потом подняться на три фута по поверхности машин, щелкнуть переключателями, выдернуть штепсели из розеток… для этого требовались более мощная телекинетическая энергия и более точный контроль, чем продемонстрированные Карлоффом ранее.

Блестящее научное достижение.

Хотя Карлофф ушел, заменить его новым Карлоффом не составляло труда. Заминка получалась небольшая.

Довольный собой, Виктор сел за стол, включил компьютер, открыл папку с материалами эксперимента. Кликнул иконку-кинокамеру, чтобы просмотреть видеозапись, которая велась в лаборатории круглосуточно.

Уходя все дальше в прошлое, удивился, когда на экране внезапно появилась Эрика.

Глава 83

Как и прошлым вечером, когда Карсон приезжала в «Люкс» в первый раз, она нашла, что одна из дверей не заперта. Правда, в фойе их никто не ждал.

Зато они увидели открытую двойную дверь между фойе и зрительным залом.

Оглядев буфетную стойку, мимо которой они проходили, Майкл не преминул съязвить: «Когда здесь покупаешь попкорн, нужно ли предупреждать: „Без тараканов“?»

Зал оказался огромным, с балконом и мезонином. Годы, грязь, отколовшаяся лепнина, конечно, сделали свое дело, но полностью победить великолепие «арт-деко» не сумели.

Толстяк в белых слаксах, белой рубашке и белой панаме стоял перед темно-красным бархатным занавесом, который скрывал гигантский экран. Выглядел он точь-в-точь как Сидни Гринстрит в «Касабланке».

Этот Сидни смотрел на потолок, и поначалу Карсон не поняла, что именно его так заинтересовало.

Дукалион стоял в центральном проходе, на полпути между сценой и дальней стеной, запрокинув голову. Тоже изучал потолок.

Непонятность ситуации разъяснилась, когда тишину в зале разорвало хлопанье крыльев. Какая-то птица перелетела в вышине с одного лепного карниза на другой.

Когда Карсон и Майкл подходили к Дукалиону, она услышала, как он сказал: «Лети ко мне, малыш. Не бойся».

Птица сорвалась с карниза, закружила под потолком, начала спускаться, спускаться… и опустилась на выставленную вперед руку Дукалиона. Когда она сложила крылья, стало ясно, что это голубь.

Радостно засмеявшись, толстяк спустился со сцены и направился к Дукалиону.

— Будь я проклят. Думаю, ты приручил бы льва, если б он случайно забежал к нам.

Нежно поглаживая птицу, Дукалион повернулся к Карсон и Майклу.

— Я думала, только святой Френсис и доктор Дулитл разговаривали с животными, — сказала она.

— Всего лишь маленький фокус.

— У вас, я вижу, много фокусов, больших и маленьких.

У толстяка оказался на диво мелодичный голос.

— Бедняжка залетел сюда пару дней назад, жил только на попкорне, который находил под креслами. Не мог вылететь через двери, когда я их открывал.

Птица буквально скрылась в огромном кулаке Дукалиона, но не выказывала ни малейшего страха, словно впала в транс.

Двумя пухлыми ручками толстяк взял голубя у Дукалиона и направился к фойе.

— Выпущу его на свободу.

— Это мой напарник. Детектив Мэддисон, — представила Карсон Майкла. — Майкл Мэддисон.

Они кивнули друг другу, и Майкл, прикидываясь, будто габариты и внешность Дукалиона не произвели на него впечатления, сказал: «Буду с вами откровенен. Я готов первым признать, что мы столкнулись непонятно с чем, но я еще не готов поверить в эту трансильванскую историю».

— Трансильвания — это кино, — поправил его Дукалион. — В реальной жизни все произошло в Австрии.

— Нам нужна ваша помощь, — сказала ему Карсон. — Как выяснилось, убийц было двое.

— Да. Я смотрел новости.

— Понятно. Но только один был из тех, о ком вы меня предупреждали.

— И он — детектив.

— Точно. А сейчас в бегах. Но мы нашли его… игровую комнату. Если он — один из людей Виктора, вы сможете лучше нас разобраться с тем, что мы там увидели.

Майкл покачал головой.

— Карсон, он не психиатр. Психологические портреты — не по его части.

Будничным тоном, словно показывая, что в его словах нет ничего особенного, Дукалион возразил: «Я понимаю убийц. Сам такой».

При этих словах из глаз гиганта вырвалось пульсирующее сияние, отчего Майкл на какое-то время потерял дар речи.

— В мои ранние дни я был зверем. Нецивилизованным. Распираемым яростью. Я убил двух мужчин… и женщину. Эта женщина была женой моего создателя. В день их свадьбы.

Майкл, похоже, уже начал понимать, почему Карсон поверила Дукалиону.

— Я знаю эту историю, — сказал он.

— Но я это пережил. — Дукалион повернулся к Карсон. — Я предпочитаю не выходить из дому при свете дня.

— Мы вас отвезем. У нас автомобиль без опознавательных знаков полиции. Никто ничего не заподозрит.

— Я знаю этот дом. Его показывали в выпусках новостей. Я бы предпочел встретиться с вами там.

— Когда? — спросила она.

— Поезжайте, — ответил он. — Я буду там, когда вы доберетесь туда.

— Она так гоняет, что вам первым не успеть, — предупредил Майкл.

— Я буду там.

Толстяк плечом открыл дверь запасного выхода. Небо стало таким черным, что вторая половина дня больше напоминала сумерки. Он выпустил голубя, и птица полетела к предгрозовому небу.

Глава 84

Виктор нашел Эрику в библиотеке. Она уютно устроилась в кресле, подобрав под себя ноги, читала роман.

Теперь-то он понимал, что должен был запретить ей тратить так много времени на поэзию и беллетристику. Эмили Дикинсон, к примеру.

Авторы таких произведений воображают, что они обращаются не к разуму, а к сердцу, даже душе. По своей природе беллетристика и поэзия стимулируют эмоциональный отклик.

Ему следовало настоять, чтобы Эрика большую часть времени, выделяемого на чтение, посвящала науке. Математике. Экономике. Психологии. Истории. Впрочем, некоторые исторические книги тоже таили в себе опасность. Но, так или иначе, читая такие книги, она не стала бы жертвой разлагающей сентиментальности.

Но он упустил это из виду и опоздал с корректировкой.

Зараженная жалостью, она более не могла принести ему никакой пользы. Вообразила себе, что у нее есть совесть и способность заботиться о других.

Довольная тем, что раскрыла в себе эти чувства, она предала своего господина. И предавала бы снова и снова.

Более того, опьяненная почерпнутым из книг состраданием, она могла посметь по той или иной причине пожалеть его самого. Он бы не потерпел ее идиотского сочувствия.

Мудрые люди давным-давно предупреждали, что книги разлагают. Сейчас он видел перед собой неопровержимое тому доказательство.

Услышав его шаги, она оторвалась от романа, чертова отравляющего романа, и улыбнулась.

Он ударил ее так сильно, что сломал ей нос. Хлынула кровь, вид которой сразу же возбудил его.

Она выдержала три удара. А могла выдержать их сколько угодно, если бы он пожелать осыпать ее градом ударов.

Но одних лишь ударов Виктору было мало. Он вырвал книгу из ее рук, отшвырнул прочь, схватил за густые, цвета бронзы, волосы, стащил с кресла, бросил на пол.

Лишенная возможности отключить боль, она страдала. И он знал, как довести эти страдания до максимума. Пинал и пинал ее.

Хотя он и изменил к лучшему собственное тело, по физическим кондициям он не мог соперничать с Новой расой. Скоро устал и застыл, обливаясь потом, жадно хватая ртом воздух.

Все травмы, которые он ей нанес, конечно же, зажили бы, не оставив ни единого шрама. Собственно, раны на коже уже затягивались, сломанные кости начинали срастаться.

Если бы он хотел оставить Эрику в живых, через день-другой она стала бы как новенькая. Улыбалась бы ему, как прежде. Служила бы, как прежде.

Но такого желания у него не было.

Виктор поставил стул с высокой спинкой перед столом для чтения.

— Поднимайся. Сядь сюда.

Отделал он ее жестоко, но каким-то образом ей удалось подняться на колени, а потом взобраться на стул. Несколько мгновений она сидела, наклонив голову. Потом подняла ее, распрямила спину.

Он создал удивительных людей. Крепких. Быстро восстанавливающихся, по-своему гордых.

Оставив ее на стуле, он прошел к бару, налил себе стопку коньяка.

Ему хотелось успокоиться перед тем, как прикончить ее. Нервное возбуждение не позволило бы ему в полной мере насладиться процессом.

Стоя у окна, спиной к ней, Виктор маленькими глотками пил коньяк и наблюдал, как небо становится все чернее и чернее. Чувствовалось, что к концу дня хлынет ливень, может, и раньше.

Говорили, что Бог создал мир за шесть дней, а на седьмой отдыхал. Ложь, конечно.

Во-первых, не было никакого Бога. Только необузданная природа.

Во-вторых, Виктор знал по собственному опыту, что создание нового мира — процесс длительный, иногда очень скучный, отнимающий массу времени.

В конце концов, успокоившийся и готовый реализовать задуманное, он вернулся к Эрике. Она сидела на стуле, как он ее и оставил.

Он снял пиджак спортивного покроя, бросил на кресло.

— Со временем этот город станет идеальным. Наступит день, когда идеальным станет весь мир. Обычные люди… они не принимают совершенство. Наступит день, когда они будут… заменены. Все до единого.

Она молчала, сидела с поднятой головой, не глядя на него, упершись взглядом в полки с книгами.

Он развязал галстук.

— Мир будет очищен от недостойного его человечества, Эрика. Я, конечно, хотел, чтобы и ты увидела этот день.

Создавая жену для себя, он модифицировал по мелочам стандартную физиологию Новой расы.

Прежде всего задушить любого из них было невероятно трудно. Даже если объект не сопротивлялся, на это ушло бы много времени и усилий. Более того, все эти затраты могли не привести к желаемому результату.

Вот почему у всех Эрик шея была (трахея, вены, артерии) точно такая же, как у людей Старой расы. Он мог убить ее и другими способами, но хотел сделать казнь максимально интимной. Удушение подходило для этого как нельзя лучше.

Встав позади стула, он наклонился, что поцеловать ее в шею.

— Для меня это очень трудное решение, Эрика.

Ответа не услышал, выпрямился, взялся за галстук обеими руками. Шелковый. Элегантный. Прочный.

— Я — создатель и разрушитель, но предпочитаю создавать.

Галстук петлей обхватил ее шею.

— Моя величайшая слабость — сострадание, и я должен избавиться от него, если хочу построить лучший мир, основанный на рационализме и здравомыслии.

Виктор выдерживал театральную паузу, прежде чем растянуть концы галстука, и удивился, услышав ее голос: «За это я тебя прощаю».

Беспримерная отвага, прозвучавшая в ее голосе, настолько поразила Виктора, что на мгновение у него даже перехватило дыхание.

А когда он смог заговорить, слова хлынули потоком.

— Прощаешь меня? Я — не тот, кто нуждается в прошении, а ты — не та, кто вправе его даровать. Разве человек, который ест стейк, должен просить прощения у бычка, из которого вырезали кусок мяса для этого стейка? Глупая сучка. Хуже, чем сучка, потому что ни одно отродье не вышло бы из твоего чрева, даже если бы ты прожила тысячу лет.

Ровным голосом, спокойно, даже с нежностью, она добавила: «Но я никогда не прощу тебя за то, что ты создал меня».

Ее отвага переросла в наглость, в бесстыдство, столь шокирующее, что от предвкушения удовольствия, которое он рассчитывал получить, не осталось и следа.

Для Виктора создание и разрушение являлись проявлениями власти, ни одному из которых он не отдавал предпочтения. Власть, и только власть он полагал для себя побудительным мотивом: покорять природу и подчинять ее своей воле, контролировать других людей, вершить судьбы Старой и Новой рас, перебарывать собственные слабости.

Он ее задушил, перекрыв поток крови, поступающей в мозг, разорвав трахею, задушил ее, задушил, но с такой злостью, в такой слепой ярости, что к тому моменту, когда Эрика умерла, из человека, облеченного властью, превратился в хрипящего зверя, неспособного контролировать себя, лишившегося и рационализма, и здравомыслия.

Умирая, Эрика не только отвергла его, но и победила, унизила, чего не случалось с ним более чем двести лет.

Задыхаясь от гнева, он сбрасывал книги на пол, десятки книг, сотни, рвал, топтал ногами. Рвал и топтал. Сбрасывал новые и рвал.

Потом пошел в спальню. Принял душ. Не мог найти себе места, переполненный энергией, даже не думал о том, чтобы как-нибудь расслабиться. Оделся, намереваясь выйти из дома, хотя еще не знал, куда пойдет и с какой целью.

В другом баре, уже в спальне, вновь налил себе коньяка.

По внутреннему телефону поговорил с Уильямом, дворецким, который дежурил в комнате для обслуживающего персонала.

— Вильям, в библиотеке труп.

— Да, сэр.

— Свяжись с моими людьми в департаменте вывоза городских отходов. Я хочу, чтобы это никому не нужное мясо похоронили на свалке, и немедленно.

Стоя у окна, он вглядывался в почерневшее небо. Оно низко припало к земле, накрыв город ранними сумерками.

Глава 85

На этот раз, войдя в дом Харкера, Карсон и Майкл поднялись на четвертый этаж на лифте. Вновь нюхать лестничную вонь ни у одного из них желания не возникло.

Полиция, технические эксперты, зеваки давно уже отбыли. Дом казался брошенным.

Выйдя из кабины лифта на четвертом этаже, они увидели Дукалиона, который дожидался их в холле, рядом с дверью квартиры Харкера.

— Я не видел «бэтмобиля», припаркованного у подъезда, — шепнул Майкл Карсон.

— Тебе не хочется этого признавать, но ты принял его за реальность, — ответила она.

К ее изумлению, спорить он не стал: «Почти».

Вероятно, Дукалион услышал шепот Майкла.

— Я воспользовался «бэткоптером».[48] Он на крыше.

— Послушайте, эта шпилька ничего не значит. — Майкл определенно извинялся. — Такой уж у меня характер. Если есть возможность сострить, я не могу ее упустить.

— Потому что вы видите в жизни слишком много такого, что тревожит вас: жестокости, ненависти, — пояснил Дукалион. — Вот и закрываетесь броней юмора.

Второй раз за последний час Майкл не нашелся с ответом.

Карсон и представить себе не могла, что доживет до такого дня. «Может быть, — подумала она, — это один из семи знаков Апокалипсиса».

Она сорвала с двери полоску с полицейской печатью, с помощью «Локэйда» открыла замок, первой вошла в квартиру.

— Минимальный минимализм. — Дукалион оглядел гостиную. — Никаких книг.

— Какие-то книги он держал на чердаке.

— Никаких сувениров, — продолжил Дукалион, — никаких красивых вещичек, никаких фотографий, никаких произведений искусства. Он так и не научился жить. Это келья монаха… у которого нет веры.

Майкл попытался восстановить свое реноме.

— Карсон, в этом он просто маг и волшебник.

Дукалион посмотрел в сторону кухни, но не пошел туда.

— Он иногда сидит там за столом, пьет. Но виски не помогает ему избавиться от внутренней пустоты, лишь иногда приносит забвение.

Ранее, по время обыска, они нашли на кухне ящик бурбона.

Дукалион повернулся к спальне.

— Там, думаю, вы почти наверняка найдете порнографию. Одну видеокассету.

— Именно так, — подтвердила она. — Мы ее нашли.

Когда во время обыска они обнаружили эту кассету, Майкл дал ей несколько названий: «Трансвеститсильвания», «Тварь с двумя штучками», но теперь промолчал, лишенный дара речи проницательностью Дукалиона.

— Он не находил удовольствия в образах совокупления, — заметил Дукалион. — Образы эти только усиливали ощущение, что он — чужак. Приводили к еще большей изоляции.

Глава 86

Опасаясь ясного дня со всем его ослепительным многообразием, Рэндол Шестой еще до рассвета успел укрыться в большущем мусорном контейнере, который стоял в проулке.

К счастью, контейнер примерно наполовину заполнен бумагой: газетами, картоном, рекламными листовками, буклетами, постерами. В нем нет ресторанных отходов или испорченных продуктов с рынка или из супермаркета. Нет ни вони, ни слизи.

Первую половину дня, пока небо не затянули грозовые облака, солнце опаляет Рэндола своими лучами. Это первое солнце в его жизни, яркое и горячее, поначалу он его боится, потом страх уходит.

Он сидит спиной к углу, привалившись к бумажному мусору, его мир уменьшился до приемлемых размеров, и заполняет один кроссворд за другим в книге, которую захватил с собой, уходя из своей комнаты в «Руках милосердия».

Часто по проулку проезжают автомобили. Мимо контейнера проходят и люди. Поначалу он прерывает работу над кроссвордами, опасаясь возможной встречи с незнакомцами, но со временем понимает, что они, скорее всего, не потревожат его.

Если подъедет мусоровоз, чтобы забрать содержимое контейнера, он не очень-то знает, как поступит в этом случае. О таком варианте развития событий он подумал уже после того, как спрятался в контейнере. Он лишь надеется, что контейнер разгружают не каждый день.

Он пропустил завтрак и ленч, так что ему, само собой, хочется есть. Но, учитывая его достижения на этот час, голод можно и перетерпеть.

В «Милосердии» наверняка заметят, что он не просит принести ему еду, не берет поставленный у двери поднос, но тревогу поднимут не сразу. Иногда, слишком уж глубоко уйдя в себя, он часами не брал поднос с едой. Случалось, съедал завтрак и ленч за час до обеда, а потом не прикасался к подносу с обедом до полуночи.

Прежде чем покинуть свою комнату в «Милосердии», он закрыл дверь ванной. Они могут подумать, что он там.

Время от времени люди бросают пакеты с мусором и отдельные предметы в контейнер. Верхняя кромка находится чуть выше их голов, так что им непросто заглянуть в контейнер и увидеть его.

Иногда мусор падает на него, но это не проблема. Когда люди уходят, Рэндол отбрасывает его в сторону и вновь обустраивается в своем уютном гнездышке.

Во второй половине дня в проулке появляется мужчина, который поет песню «Король дороги».[49] Со слухом у него очень плохо.

Судя по звукам, он толкает перед собой какую-то тележку. Колеса стучат по покрытой трещинами мостовой.

То и дело, прервав пение, мужчина начинает сыпать ругательствами. Потом возвращается к песне.

Когда мужчина останавливается у контейнера, Рэндол Шестой откладывает в сторону сборник кроссвордов и ручку. Интуиция подсказывает ему, что могут возникнуть проблемы.

Две грязные руки появляются на кромке контейнера. Певец, пыхтя и ругаясь, забирается по стенке.

Балансируя на кромке, половина тела выше, половина — ниже, замечает Рэндола. Его глаза округляются.

Мужчине на вид больше тридцати, он бородат, ему давно следовало бы принять душ. Рэндол видит кривые, пожелтевшие зубы, когда мужчина раскрывает рот, чтобы сказать: «Это моя территория, говнюк».

Рэндол приподнимается, протягивает руку, хватает мужчину за рубашку, втягивает в контейнер и ломает ему шею. Мертвое тело перекатывает к дальней стене, забрасывает мешками с мусором.

Вернувшись в свой угол, берет сборник с кроссвордами, раскрывает на незаконченном, дописывает слово умопомешательство.

Тележка мертвеца стоит рядом с мусорным контейнером. Со временем кто-то может заметить ее и задаться вопросом, а куда подевался ее владелец.

Рэндолу придется заниматься и этой проблемой, если она возникнет. А пока — кроссворды.

Время проходит. Облака на небе темнеют. Жара пусть немного, но спадает.

Рэндол Шестой не счастлив, но пока всем доволен. А вскоре ему предстоит впервые в жизни познать счастье.

Перед его мысленным взором карта города, его маршрут — к счастью, дом О'Коннор — конечная точка маршрута, его путеводная звезда.

Глава 87

Благодаря идеально отлаженному обмену веществ опьянеть членам Новой расы очень непросто.

Для этого выпить им нужно очень много, а если уж они и напиваются, то трезвеют гораздо быстрее, чем Старая раса.

Весь день отец Дюшен и Харкер открывали бутылку за бутылкой церковного вина. Использование церковных запасов не по назначению тревожило священника. Во-первых, его могли спросить, куда подевалось вино, во-вторых, освященное, оно становилось кровью Христа.

Будучи бездушным существом, сотворенным человеком, выполняя религиозные обязанности, отец Дюшен долгие месяцы и годы все сильнее и сильнее мучился: его буквально разрывало надвое: он не хотел оставаться каким был и не мог стать каким хотел.

Помимо моральной проблемы, возникающей в связи с использованием церковного вина не по назначению, их не устраивала и крепость напитка. Поэтому во второй половине дня, ближе к вечеру, они начали добавлять в вино водку отца Дюшена.

Сидя в креслах в кабинете дома священника, Дюшен и Харкер пытались в десятый, а то и в двадцатый раз вытащить шипы, впившиеся в их психику.

— Отец скоро меня найдет, — предсказывал Харкер. — Он меня остановит.

— И меня, — сухо добавил священник.

— Но я не чувствую вины за содеянное.

— Ты не должен был убивать.

— Даже если есть Бог, его заповеди к нам неприменимы, — напомнил Харкер. — Мы — не его дети.

— Наш создатель также запретил нам убивать… без его прямого указания.

— Но наш создатель — не Бог. Он скорее… хозяин плантации. Убийство — не грех… всего лишь неповиновение.

— Это все равно преступление. — Отца Дюшена тревожили попытки самооправдания Харкера, хотя аналогия с хозяином плантации ему определенно понравилась.

Сидя на краешке кресла, наклонившись вперед, держа обеими руками стакан вина с водкой, Харкер спросил: «Ты веришь в зло?»

— Люди творят ужасное, — ответил священник. — Я говорю про настоящих людей, Старую расу. Для детей Божьих они творят ужасное, ужасное.

— Но зло? — настаивал Харкер. — Чистое, целенаправленное зло. Оно реально присутствует в этом мире?

Священник отпил вина с водкой.

— Церковь разрешает экзорцизм. Я, правда, ни разу не проводил этого обряда.

— Он — зло? — Серьезность, с какой произносился этот вопрос, обусловливалась как страхом, так и количеством выпитого.

— Виктор? — Отец Дюшен понимал, что идет по тонкому льду. — Он — сложный человек, полюбить его непросто. И шутки у него несмешные.

Харкер поднялся с кресла, подошел к окну, посмотрел на темное, низкое небо, благодаря которому город еще до наступления вечера окутали сумерки.

— Если он — зло… тогда кто мы? В последнее время я… совершенно запутался. Но я не ощущаю себя злым. Как, скажем, Гитлер или Лекс Лутор.[50] Просто… неполным.

Дюшен сдвинулся на край кресла.

— Ты думаешь… если жить правильно, нам удастся со временем создать в себе души, которые не мог дать нам Виктор?

Вернувшись от окна, Харкер добавил в стакан водки.

— Вырастить душу? Как… камни в почках? Никогда об этом не думал.

— Ты видел «Пиноккио»?

— Терпеть не могу их фильмы.

— Это деревянная кукла, которая хочет стать настоящим мальчиком, — пояснил отец Дюшен.

Харкер кивнул, одним глотком ополовинил стакан.

— Как Винни Пух хочет стать настоящим медвежонком.

— Нет. Пух живет в иллюзии. Он уже считает себя настоящим медвежонком. Ест мед. Боится пчел.

— Пиноккио становится настоящим мальчиком?

— Приложив немало усилий и пройдя множество испытаний, да.

— Это вдохновляет, — решил Харкер.

— Да. Действительно вдохновляет.

Харкер, задумавшись, пожевал нижнюю губу.

— Ты умеешь хранить секреты?

— Да. Я — священник.

— Это страшноватый секрет.

— Вся жизнь страшноватая.

— Чистая правда.

— Если уж на то пошло, это была тема моей последней проповеди.

Харкер поставил стакан на стол, поднялся, встал перед Дюшеном.

— Но я скорее взволнован, чем испуган. Это началось два дня назад, и процесс набирает силу.

Поднялся и Патрик, ожидая продолжения.

— Подобно Пиноккио, я изменяюсь.

— Изменяешься… как?

— Виктор лишил нас способности продолжения рода. Но я… я собираюсь кого-то родить.

Когда Харкер задирал широкую футболку, на его лице отражалась скорее гордость, чем страх.

Из-под кожи и слоев поверхностного жира на животе Харкера проступало лицо. Оно напоминало посмертную маску, но двигалось: слепые глаза перекатывались под веками, рот открывался в молчаливом крике.

Отпрянув в ужасе, отец Дюшен перекрестился, прежде чем понял, что делает.

В дверь позвонили.

— Родить? — возбужденно переспросил он. — Почему ты думаешь, что это будут роды, а не биологический хаос?

Лицо Харкера заблестело от пробившего его пота. Он опустил футболку, явно раздосадованный такой реакцией.

— Я не боюсь. С чего мне бояться? — Но в том, что он боится, сомнений не было. — Я убивал. Теперь вот создаю. И благодаря этому все более становлюсь человеком.

В дверь позвонили вновь.

— Нарушение клеточной структуры, метастазы, — гнул свое отец Дюшен. — Какая-то фатальная ошибка Виктора.

— Ты завидуешь. Вот ты какой… завидуешь. Завидуешь в своей девственности.

— Ты должен пойти к нему. Получить его помощь. Он найдет выход.

— Он найдет, в этом можно не сомневаться, — кивнул Харкер. — На свалке мне уже приготовлено место.

В дверь позвонили в третий раз, более настойчиво.

— Подожди здесь, — сказал отец Дюшен. — Я сейчас вернусь. Мы что-нибудь придумаем… Подожди.

Он закрыл дверь, выходя из кабинета, пересек гостиную, направляясь к прихожей.

Открыв входную дверь, оказался лицом к лицу с Виктором.

— Добрый вечер, Патрик.

— Сэр. Да. Добрый вечер, — ответил отец Дюшен, изо всех сил стараясь не выдать охватившую его тревогу.

— Просто «добрый вечер»?

— Извините. Что? — Когда Виктор нахмурился, Дюшен все понял. — О, да. Конечно. Заходите, сэр. Пожалуйста, заходите.

Глава 88

Тени мотыльков проносились по лицам Христа, Будды, Амен-Ра.

На чердаке над квартирой Харкера Карсон, Майкл и Дукалион стояли у коллажа изображений богов, занимающего всю стену, перед которым Харкер, должно быть, проводил десятки часов.

— Этот коллаж передает такую тоску, — сказала Карсон. — Он источает сердечную боль, которая мучила Харкера.

— Не стоит так уж ему сочувствовать, — посоветовал Дукалион. — Харкер соглашался на любую философию, лишь бы она заполнила пустоту внутри.

Он сорвал изображение Христа в Гефсиманских садах, изображение Будды, и под ними открылись другие лица, поначалу загадочные.

— Бог был у него лишь самой последней навязчивой идеей, — объяснил Дукалион.

По мере того, как сдирались изображения богов, из-под них проступал новый коллаж, нацистских образов и символов: свастика, Гитлер, шеренги марширующих солдат.

— Под лицами традиционных богов — другой бог, который его подвел, — объяснял Дукалион. — Бог насильственного изменения общества и расовой чистоты. Таких так много.

Возможно, наконец-то полностью убежденный в том, что Дукалион — тот самый, за кого себя выдает, Майкл спросил: «Как вы узнали, что будет второй слой?»

— Не только второй, — ответил Дукалион. — И третий.

Когда Гитлера со всеми атрибутами его рейха сорвали со стены, им открылись дьявол, демоны, сатанинские символы.

— Отчаяние существа без души со временем ведет к полной безысходности, а безысходность рождает навязчивую идею. Если такое произошло с Харкером, мы видим только начало.

Срывая рогатую морду дьявола с торчащими клыками, Карсон спросила: «Вы хотите сказать… будут и другие слои?»

— Стена на ощупь мягкая, — заметил Майкл.

Дукалион кивнул.

— Ее обклеивали раз двадцать, а то и больше. Вы, возможно, снова найдете богов и богинь. Когда новые надежды рушатся, старые возвращаются в бесконечном цикле отчаяния.

Но вместо богов в четвертом слое Карсон открыла Зигмунда Фрейда. И изображения других, не менее серьезных мужчин.

— Фрейд, Юнг, Скиннер,[51] Уотсон,[52] — Дукалион идентифицировал каждое открываемое лицо. — Роршах.[53] Психиатры, психологи. Самые бесполезные боги из всех.

Глава 89

Отец Дюшен отступил от порога, и Виктор вошел в прихожую дома священника.

Владыка Новой расы с любопытством огляделся.

— Уютно. Красиво. Обет бедности не лишает некоторых удобств. — Он прикоснулся к воротнику отца Дюшена. — Ты серьезно относишься к своим обетам, Патрик?

— Разумеется, нет, сэр. Как можно? Я же не учился в семинарии. И никогда не принимал обетов. Вы привели меня в эту жизнь с уже готовым прошлым.

— И тебе не следует забывать об этом. — В голосе Виктора слышалась легкая угроза.

А потом Виктор, словно имел на то полное право, проследовал в дом. Священник поплелся за ним. Уже в гостиной спросил: «Чему я обязан вашим визитом, сэр?»

Виктор оглядел комнату.

— Власти еще не нашли детектива Харкера. Нам всем грозит опасность, пока он не окажется в моих руках.

— Вы хотите, чтобы я мобилизовал наших людей на поиски?

— Ты действительно думаешь, от этого будет прок, Патрик? У меня такой уверенности нет.

Когда Виктор направился к закрытой двери в кабинет, отец Дюшен спросил:

— Могу я предложить вам кофе, сэр? Бренди?

— Именно этот запах я улавливаю в твоем дыхании, Патрик? Бренди?

— Нет. Нет, сэр. Это… это водка.

— Сейчас я хочу только одного, Патрик. Прогуляться по твоему красивому дому.

И Виктор открыл дверь в кабинет. Переступил порог.

Затаив дыхание отец Дюшен последовал за своим создателем в кабинет. Как выяснилось, Харкер сбежал.

Виктор покружил по комнате.

— Я дал тебе прекрасное теологическое образование. Гораздо лучше того, которое ты мог бы получить в университете или семинарии.

Он остановился, чтобы взглянуть на бутылку вина и бутылку водки, которые бок о бок стояли на кофейном столике. Вместе с одним стаканом.

В тревоге отец Дюшен заметил влажное пятно, оставшееся на том месте, где стоял стакан Харкера.

— Учитывая твое прекрасное образование, Патрик, возможно, ты сумеешь сказать мне… существует ли хоть одна религия, которая учит, что Бога можно обмануть?

— Обмануть? Нет. Разумеется, нет.

Второе пятно могло остаться от стакана отца Дюшена. Священник мог переставить стакан на то место, где стакан сейчас и стоял. Дюшен надеялся, что Виктор примет в расчет такую возможность.

— Мне любопытно. — Виктор все кружил по кабинету. — Ты провел со своими прихожанами не один год. Как ты думаешь, они лгут своему богу?

— Нет. — Священник чувствовал, что идет по струне, натянутой высоко над землей. — Нет, они хотят сдержать обещания, которые дают Ему. Но они слабы.

— Потому что они — люди. Люди слабы, те, кто принадлежит к Старой расе. Эта одна из причин, по которой мои люди, когда придет время, уничтожат их, заменят собой.

Хотя Харкер выскользнул из кабинета, он мог спрятаться где угодно.

Они оба вернулись в гостиную. Но вместо прихожей Виктор направился в столовую, и отцу Дюшену не осталось ничего другого, как идти за ним.

В столовой никого не увидели.

Виктор через вращающуюся дверь прошел на кухню. Отец Дюшен не отставал, словно собака, опасающаяся, что строгий хозяин найдет причину наказать его.

Харкер покинул дом. Дверь на заднее крыльцо осталась открытой. Легкий ветерок, которым тянуло со двора, пах надвигающимся дождем.

— Не следует тебе оставлять двери открытыми, — предупредил Виктор. — У слишком многих божьих людей криминальные наклонности. Они не остановятся перед тем, чтобы ограбить дом священника.

— Перед тем, как вы позвонили, — отец Дюшен удивлялся тому, с какой легкостью давалась ему ложь, — я как раз вышел на заднее крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом.

— Свежий воздух не имеет никакой ценности для тех, кого создал я. Вы спроектированы так, что будете прекрасно себя чувствовать без физических упражнений, с любым питанием, на свежем воздухе или в грязном. — Он похлопал ладонью по груди Дюшена. — Ты — исключительно эффективная органическая машина.

— Я благодарен вам, сэр, за то, что вы меня создали.

Из кухни Виктор вернулся в столовую, потом в гостиную, в прихожую.

— Патрик, ты понимаешь, почему проникновение в религиозные организации для моих людей столь же важно, что и проникновение в другие сферы человеческого общества?

Отцу Дюшену не пришлось раздумывать над ответом: он был заложен в программе.

— Много лет спустя, когда придет время ликвидировать ту часть Старой расы, которая еще останется, они нигде не должны найти ни убежища, ни поддержки.

— Они не смогут обратиться к государству, — согласился Виктор, — потому что государством станем мы. Не смогут обратиться ни в полицию, ни к армии… ни к церкви.

— Мы должны избежать разрушительной гражданской войны, — цитировал отец Дюшен программу.

— Именно. Вместо гражданской войны… очень гражданское уничтожение. — Виктор открыл входную дверь. — Патрик, если ты когда-нибудь почувствуешь себя… в каком-то смысле… ущербным… полагаю, ты придешь ко мне.

— Ущербным? — осторожно спросил священник. — О чем вы?

— Оторвешься от реальности. У тебя появятся сомнения в осмысленности своего существования. Тебе покажется, что твоя жизнь лишена цели.

— О, нет, сэр. Я знаю свою цель, и я ей предан.

Виктор долго вглядывался в глаза отца Дюшена, прежде чем сказать: «Хорошо. Это хорошо. Потому что те из вас, кто служит мне в церкви, подвергаются особому риску. Религия может соблазнить».

— Соблазнить? Не понимаю, как. Это же такая ерунда. Иррациональное.

— Иррациональное и даже хуже, — кивнул Виктор. — Если была бы жизнь после жизни и был бог, он бы ненавидел тебя за то, что ты такой. Он бы нашел тебя и отправил в ад. — Виктор вышел на крыльцо. — Спокойной ночи, Патрик.

— Спокойной ночи, сэр.

Закрыв дверь, отец Дюшен стоял в прихожей, пока его ноги не перестали держать тело.

Он понял, что ему нужно сесть, шагнул к лестнице, опустился на одну из ступеней. Сцепил пальцы рук и держал вместе, пока в них не утихла дрожь.

Тут до него дошло, что он не запер дверь. Прежде чем его создатель смог открыть ее и уличить его в предательстве, он расцепил руки, сжал пальцы в кулаки и забарабанил ими по бедрам.

Глава 90

Стоя у складного стола, который служил Харкеру и рабочим, и письменным, Дукалион просматривал лежащие на нем книги.

— Анатомия. Биология клетки. Молекулярная биология. Морфология. Вот это психотерапия. Но все остальные… человеческая биология.

— А чего ради он построил вот это? — Карсон указала на огромный экран, подсвеченный сзади, где висели рентгеновские снимки черепов, позвоночников, грудных клеток и конечностей.

— Он чувствует, что в нем чего-то не хватает, — ответил Дукалион. — И давно уже пытается понять, чего именно.

— Вот он и изучает картинки в биологических книгах, сравнивает рентгеновские снимки других людей со своими…

— А когда это ему ничего не дало, — вмешался Майкл, — он начал вскрывать настоящих людей и копаться в их внутренностях.

— За исключением Оллвайна Харкер выбирал людей, которые казались ему цельными, у которых, по его мнению, было что-то, отсутствующее у него.

— По словам Дженны, — добавил Майкл, — Харкер сказал ей, что хочет найти у нее внутри нечто такое, благодаря чему она счастливее, чем он.

— Вы хотите сказать, что Харкер, если исключить жертвы Прибо, убивал не случайных людей? — спросила Карсон. — Только тех, кого знал?

— Именно так, — кивнул Дукалион. — Людей, которых считал счастливыми, цельными, уверенными в себе.

— Бармен. Владелец химчистки. — В голосе Майкла слышалось сомнение.

— Харкер, скорее всего, время от времени выпивал в том баре. И, думаю, вы найдете фамилию владельца химчистки в его чековой книжке. Он знал этих людей точно так же, как знал Дженну Паркер.

— А это зеркало Алисы? — Майкл указал на трехстворчатое зеркало в углу чердака.

— Он стоял перед ним голый, — ответил Дукалион. — Изучал свое тело в надежде найти какое-нибудь отличие, нехватку чего-либо… что угодно, позволяющее понять, почему он чувствует себя неполным, ущербным. Но это было до того, как он начал… заглядывать в чужие внутренности.

Карсон вернулась к книгам, лежащим на столе, начала открывать их одну за другой на страницах с закладками в надежде узнать, что именно заинтересовало Харкера.

— И что он теперь будет делать? — спросил Майкл.

— Что он и делал, — ответил Дукалион.

— Но он в бегах, скрывается. У него нет времени готовить свои… вскрытия.

Дукалион ответил ему в тот самый момент, когда Карсон взяла книгу по психотерапии: «Сейчас он особенно остро чувствует безысходность. А безысходность усиливает навязчивость идеи…»

В этой книге закладкой служила визитная карточка Кэтлин Берк с датой ее третьей беседы с Харкером, на которую он так и не пришел.

Карсон повернулась, посмотрела на коллаж.

Они содрали первые три слоя, так что на нее смотрели лица Фрейда, Юнга… Психиатров и психологов.

Карсон вспомнила слова Кэти, произнесенные прошлой ночью перед этим самым зданием: «Но у нас с Харкером установилось… полное взаимопонимание».

Майкл, как всегда, видел ее насквозь.

— Есть что-нибудь?

— Кэти. Она следующая.

— Как ты узнала?

Она показала ему визитную карточку.

Майкл взял ее, повернулся с карточкой к Дукалиону, но гигант исчез.

Глава 91

Толика дневного света еще оставалась, но она быстро растворялась в черных, как сажа, облаках, так что тени наступали, грозя окончательно поглотить серые остатки света.

Долгие часы тележка из супермаркета, наполненная пакетами с жестяными банками, стеклянными бутылками и прочим мусором, за который можно было выручить какие-то деньги, стояла там, где и оставил ее бродяга. Никто не обратил на нее ни малейшего внимания.

Рэндол Шестой, который уже вылез из контейнера, хочет откатить тележку в менее подозрительное место. Может, благодаря этому труп в контейнере обнаружат позже.

Он берется обеими руками за ручку, закрывает глаза, представляет себе, что на мостовой нарисована полоска из кроссворда с девятью клеточками, и начинает произносить по буквам слово шопоголик. Но произнести слово до конца ему не удается, потому что происходит удивительное.

Тележка начинает катиться, колеса стучат по неровной мостовой, но движение тележки на удивление плавное и непрерывное. Такое плавное и непрерывное, что Рэндол понимает: ему сложно отмерять шаги буквами, которые он помещает в воображаемые клетки, одну за другой.

Хотя такое изменение пугает его, движение колес через клетки, а не от одной клетки к другой не заставляет его остановиться. Он набрал… скорость.

Добравшись до второго «о» в слове шопоголик, он перестает произносить его по буквам, потому что уже не может точно определить, в какой он клетке.

Он открывает глаза, предположив, что теперь, когда он более не представляет перед мысленным взором клетки кроссворда, должен мгновенно остановиться. Но продолжает двигаться.

Поначалу ему кажется, что движущая сила в тележке, что она тащит его за собой. И пусть мотора на ней нет, ее катит что-то магическое.

Это пугает Рэндола, потому что указывает на потерю контроля. Он во власти тележки. Должен идти, куда она его ведет.

В конце квартала тележка может повернуть налево или направо. Но она продолжает катиться вперед, пересекает боковую улицу, вкатывается в следующий проулок. Рэндол не сбивается с маршрута, который должен привести его к дому О'Коннор. Он продолжает двигаться.

Колеса тележки крутятся, крутятся, и он понимает, что тележка не тащит его. Это он толкает тележку.

Он экспериментирует. Когда пытается прибавить шагу, тележка катится быстрее. Когда замедляет шаг, тележка катится медленнее.

Хотя до счастья еще далеко, эксперименты эти вызывают у него чувство глубокого удовлетворения. И Рэндол идет, идет, идет вперед, наконец-то получив возможность распробовать, какой он, вкус свободы.

Наступила ночь, но даже в темноте, даже в проулках, в этом мире, раскинувшемся за стенами «Милосердия», больше видов, больше звуков, больше запахов, чем он может вобрать в себя, не впадая в панику. Поэтому он не смотрит ни вправо, ни влево, идет, уставившись на тележку, которую катит перед собой, вслушиваясь только в стук колес.

Он продолжает двигаться.

Тележка — та же полоска кроссворда из клеточек, только на колесах, и в ней не просто пакеты с алюминиевыми банками и стеклянными бутылками, но и его надежда на обретение счастья, его ненависть к Арни О'Коннору.

Он продолжает двигаться.

Глава 92

В домике с фигурками единорогов на воротах и окнами, с вырезанными на синих ставнях звездами и полумесяцами, Кэти Берк сидела на кухне, читала роман о королевстве, где правили бал маги и колдуны, ела миндальные пирожные и пила кофе.

Уголком глаза заметила движение, повернулась и увидела Джонатана Харкера, стоящего в дверном проеме между кухней и темным коридором.

Его лицо, обычно красное от солнца и злости, стало белее мела. Со встрепанными волосами, весь в поту, он походил на малярийного больного.

Хотя глаза его дико сверкали, хотя руки непрерывно ощупывали футболку, заговорил он кротко и обаятельно, с интонациями, которые совершенно не вязались с его внешностью и внезапным появлением в доме без приглашения: «Добрый вечер, Кэтлин. Как поживаете? Заняты, я уверен. Как всегда, заняты».

Подстраиваясь под его тон. Кэти спокойно положила в книгу закладку, закрыла ее, отодвинула в сторону.

— Все могло пойти не так, Джонатан.

— Возможно, и не могло. Возможно, для меня не было никакой надежды.

— В том, что все так обернулось, есть доля моей вины. Если бы мы продолжили наши беседы…

Он вошел на кухню.

— Нет. Я слишком многое прятал от вас. Не хотел, чтобы вы узнали… какой я.

— Я просто показала себя никудышным психиатром.

— Вы — добрая женщина, Кэти. И очень хороший человек.

Странность этого диалога, ее самобичевание, его лесть, бросались в глаза, и Кэти лихорадочно думала о том, к чему может привести эта неожиданная встреча и как ей должно себя вести.

Но тут вмешалась судьба: раздался звонок.

Она посмотрела на телефонный аппарат.

— Я бы предпочел, чтобы вы не брали трубку, — сказал Харкер.

Она осталась на месте, решив не противоречить ему.

— Если бы я настояла на том, чтобы вы приходили ко мне на беседы, то могла бы распознать признаки того… что вам грозит беда.

Третий звонок.

Он кивнул, на лице появилась вымученная улыбка.

— Могли бы. Вы такая проницательная, такая понимающая. Вот почему я боялся говорить с вами.

— Почему бы вам не присесть, Джонатан? — Она указала на стул у стола.

Пятый звонок.

— Я так устал, — признался он, но не шагнул к стулу. — Я вызываю у вас отвращение… тем, что сделал?

Она тщательно выбирала слова.

— Нет… Я испытываю… скорее печаль.

После седьмого или восьмого звонка телефон замолчал.

— Печаль, — продолжила она, — потому что мне очень нравился человек, которым вы были… Джонатан, которого я знала.

— Пути назад нет, не так ли?

— Я не хочу вам лгать.

Харкер осторожно, даже застенчиво, двинулся к Кэтлин.

— Вы такая цельная. Я знаю, если бы я смог заглянуть вам внутрь, я бы точно нашел, чего во мне не хватает.

Она поднялась со стула.

— Вы же понимаете, что смысла в этом нет, Джонатан.

— Но что еще мне делать… кроме как продолжать искать?

— Я желаю вам только добра. Вы мне верите?

— Пожалуй… да, верю.

Она глубоко вдохнула, решилась на рискованный вопрос:

— Тогда позвольте мне позвонить, договориться о том, чтобы… о вашей добровольной сдаче.

Харкер оглядел кухню, словно затравленный зверь. Напрягся, как будто изготовился к прыжку, потом чуть расслабился. Кэти почувствовала, что он уже готов принять ее предложение, и продолжила наступление:

— Позвольте мне позвонить. Позвольте хоть как-то выправить ситуацию.

Он на мгновение задумался.

— Нет. Нет, звонок не поможет.

Он уставился на противоположную стену, что-то привлекло его внимание.

Проследив за его взглядом Кэти, поняла, что смотрит он на стойку со сверкающими ножами.

* * *

Когда они вышли из дома Харкера, Майкл и не пытался сесть за руль. Бросил ключи Карсон.

Ехал в обнимку с помповиком, держа оружие между колен, стволом вверх.

— Не пытайся побить рекорд скорости на суше, — говорил он скорее по привычке. — Диспетчер все равно пришлет кого-нибудь раньше нас.

Карсон еще сильнее придавила педаль газа.

— Ты что-то сказал, Майкл?

— Да, Карсон, я сказал: «Быстрее, быстрее».

— Именно это мне и послышалось, Майкл.

— Плохо ты меня копируешь, — пожаловался он. — Шутки у тебя несмешные.

* * *

Прижимая руку к животу, словно у него разболелся желудок, Харкер кружил по кухне, то приближаясь к стойке с ножами, то удаляясь от нее.

— Что-то происходит. — В его голосе слышалась озабоченность. — Может, все произойдет не так, как я думал.

— Что произойдет не так? — осторожно спросила Кэти.

— Может, оно не будет хорошим. Даже наоборот. Чем все закончится?

Его лицо исказилось от боли. Он издал сдавленный крик, схватился за живот уже обеими руками.

— Джонатан?

— Я делюсь!

Кэти услышала визг шин и скрип тормозов: у ее дома остановился автомобиль, свернувший на подъездную дорожку на слишком высокой скорости.

Обернувшись на звук, с ужасом, заставившим забыть о боли, Харкер произнес одно-единственное слово: «Отец?»

* * *

Вместо того, чтобы оставить машину у тротуара и войти в ворота с единорогами, Карсон отдала предпочтение подъездной дорожке. Едва не врезалась передним бампером в ворота гаража: седан застыл в считаных дюймах от них.

Выходя из машины, она вытащила из кобуры пистолет, а Майкл дослал патрон в ствол, когда обходил седан сзади, чтобы присоединиться к ней.

Парадная дверь распахнулась, Кэти выбежала на крыльцо, спустилась по ступенькам.

— Слава Богу, — выдохнула Карсон.

— Харкер ушел через черный ход, — ответила Кэти.

Одновременно с ее словами послышались убегающие шаги, и Карсон повернулась на их звук.

Харкер появился с другой стороны гаража, пересек лужайку, оказался на улице до того, как Карсон успела прицелиться.

Стрелять она не могла: пуля могла попасть в окно одного из домов на другой стороне улицы и убить или ранить невинного человека.

Майкл побежал, Карсон за ним, а впереди, по мостовой, мчался Харкер.

Несмотря на пончики и обеды, которые заглатывались на ходу, несмотря на долгие часы, которые приходилось просиживать над бумагами, вместо того, чтобы тратить их на поимку преступников, Карсон и Майкл бегали быстро, не уступая в скорости ни копам из фильмов, ни, возможно, волку, преследующему зайца.

Но Харкер был не человеком, а монстром, выращенным в лаборатории Виктором Франкенштейном, и превосходил их в скорости. На углу он повернул налево, пробежал квартал, повернул направо, все более отрываясь от преследователей.

Молния разорвала небо, тени магнолий плясали по асфальту, громыхнуло так, что содрогнулась земля, но дождь все не начинался.

Бунгало уступили место административным зданиям и многоквартирным домам.

Харкер бежал, как марафонец, уколовшийся метом, наращивая отрыв, но, миновав полквартала, допустил ошибку: свернул в проулок, который оказался тупиком. Его перегораживала кирпичная стена.

Харкер подскочил к восьмифутовому барьеру, ловко, как обезьяна, взобрался на него, но вдруг закричал, словно его пронзила дикая боль. Упал со стены, покатился по земле, тут же вскочил.

Карсон крикнула ему: «Стой!» — не надеясь, конечно, что он подчинится, просто следуя инструкции.

Харкер вновь подошел к стене, подпрыгнул, уцепился за вершину, невероятно быстро забрался наверх.

— Обойди его! — крикнула она Майклу, и тот побежал назад, чтобы найти и перекрыть другой вход в проулок, перегороженный стеной.

Карсон сунула пистолет в кобуру, подтащила к стене наполовину наполненный мусорный бак, залезла на него, ухватилась за верх стены обеими руками, подтянулась, перекинула через стену ногу.

И хотя не сомневалась, что Харкер давно уже убежал, обнаружила, что он снова упал. Лежал лицом вверх на мостовой, извиваясь всем телом, словно змея со сломанным хребтом.

Если такие, как Харкер, умели в критический момент отключать боль, о чем упоминал Дукалион, то сам Харкер то ли забыл об этой особенности своего организма, то ли происходившее с ним лишило его способности контролировать боль.

Когда она спрыгнула со стены, он вновь поднялся и заковылял к улице.

Они находились рядом с портом. Так что здесь располагались разве что предприятия, связанные с обслуживанием кораблей, да склады. В такой час на улицах, само собой, не было ни души.

У входа в проулок появился Майкл.

Взятый в клещи Карсон и Майклом, Харкер попытался убежать по улице, уходящей налево, к пристаням, но оказалось, что она перегорожена высоченным, в двенадцать футов забором. Поэтому он бросился к одному из складов.

Майкл поспешил к нему с помповым ружьем в руках, а Карсон сбавила ход, чтобы не попасть в сектор обстрела.

Харкер мчался к железной двери, словно и не видел, что она закрыта.

Следуя инструкции, Майкл приказал Харкеру остановиться, опуститься на колени, положить руки на затылок.

Когда Харкер врезался в дверь, она выдержала удар, и он закричал. Но его не отбросило назад, и он не упал, как должно было быть. Наоборот, казалось, он прилип к двери.

За криком ярости Харкера последовал скрежет разрываемого металла.

Майкл повторил приказ, находясь уже в пяти шагах от Харкера.

Дверь склада не выдержала напора. Петли лопнули с грохотом пистолетных выстрелов. Дверь упала. Харкер нырнул в темный проем в тот самый момент, когда Майкл остановился и поднял помповик, чтобы выстрелить буквально в упор.

Карсон присоединилась к нему у дверного проема.

— Он попытается выйти с другой стороны.

Как только Харкер попадет в порт с его пристанями, кораблями, погрузочными площадками, шансы найти детектива-убийцу становились минимальными.

Карсон протянула Майклу свой пистолет. Рукояткой вперед.

— Ты с двумя пистолетами будешь поджидать его у заднего фасада, когда он появится. А я буду гнать его к тебе.

Майкл счел ее предложение логичным. Он выше ростом, сильнее, а потому мог преодолеть двенадцатифутовый забор быстрее, чем она.

Он взял пистолет, отдал помповик.

— Береги зад. Мне бы не хотелось, чтобы с ним что-то случилось.

Черная мантилья неба разорвалась. Ослепительно ярко сверкнула молния, громыхнуло так, что едва не лопнули барабанные перепонки. И наконец-то пошел дождь.

Глава 93

Справа от взломанной двери Карсон нашла выключатели. Вспыхнул свет. Она поняла, что попала в регистрационную зону. Пол, выложенный серыми виниловыми плитами, светло-синие стены. Несколько стульев. Слева и справа низкое ограждение. За ним — столы.

Прямо перед ней находилась регистрационная стойка. В левой стене она увидела открытые ворота.

Харкер мог притаиться у дальнего конца стойки, поджидая ее, но Карсон в этом сомневалась. Скорее он ставил перед собой задачу скрыться, а не расправиться с ней.

Держа перед собой помповик, она обошла стойку. Харкер за ней не прятался.

За столами увидела приоткрытую дверь. Распахнула ее стволом помповика. Света хватало, чтобы увидеть короткий коридор. Пустынный. Никакого Харкера.

Карсон вошла в коридор, включила свет. Прислушалась, но услышала лишь раскаты грома да мерную барабанную дробь дождя по металлической крыше.

Слева и справа были две двери. Судя по табличкам, мужской и женский туалеты. Едва ли Харкер заглянул сюда, чтобы отлить, помыть руки или полюбоваться собой в зеркале.

Убедив себя, что у него нет желания подкрасться сзади и внезапно на нее напасть, что он думает только об одном — как бы удрать, Карсон прошла мимо туалетов к другой двери в конце коридора.

По пути дважды оглянулась. Никакого Харкера.

В двери было маленькое окошко, через которое она увидела темноту.

Понимая, что, оставаясь в дверном проеме, она представляет собой подсвеченную сзади мишень, Карсон, пригнувшись, проскочила дверь, успев посмотреть направо и налево. Никакого Харкера.

Дверь захлопнулась, оставив ее в темноте. Она попятилась, уперлась в стену, почувствовала спиной выключатели. Сдвинулась в сторону, держа помповик в одной руке, второй включила свет.

Лампы вспыхнули под тридцатифутовым потолком, осветив просторное помещение, заполненное различными товарами. Складировали их на установленных друг на друга поддонах. Высота этих рукотворных стен достигала двадцати футов. Ряды поддонов напоминали лабиринт.

Она двинулась вдоль проходов, заглядывая в каждый. Никакого Харкера. Никакого Харкера. Никакого Харкера.

В тридцати футах от устья прохода, стоя к ней спиной, Харкер согнулся пополам, словно от дикой боли, обхватив живот обеими руками.

Думая о людях, которых он разрезал, думая о самодельном столе для вскрытий, на котором он намеревался разрезать Дженну Паркер, Карсон двинулась к нему с намерением не давать спуску.

Сократила расстояние менее чем до двадцати футов, прежде чем прокричать его фамилию, помповик уже взяла на изготовку, положив палец на спусковой крючок, а не на предохранительную скобу.

Если бы он опустился на колени, выполняя полученный приказ, она бы, держа его на прицеле, по мобильнику вызвала Майкла, вызвала подмогу.

Харкер повернулся к ней лицом. Влажные волосы падали на лицо. И тело… как-то странно изменило форму.

Сукин сын не опустился на колени. Издал крик, каких она раньше никогда не слышала. В крике этом смешались адская боль, дикий смех, яростный вопль.

Она выстрелила.

Весь заряд дроби угодил в то место, где руки Харкера обжимали живот. На футболке выступила кровь.

Невероятно быстро, словно он был не живым человеком, а персонажем фильма, пущенного с увеличенной скоростью, Харкер забрался на стену из ящиков, очистил проход.

Карсон перезарядила помповик, повела вслед стволом, словно беглец был глиняной тарелочкой, по каким стреляют на траншейном стенде, и всадила заряд дроби в верхний из ящиков. А Харкер уже исчез из виду, перевалив через вершину.

* * *

Засунув пистолет Карсон за ремень, Майкл перелез через забор, перегораживающий вход в проулок, поморщился, когда молния рассекла темноту, логично предположив, что, попади она в проволочный забор, его бы поджарило, как на электрическом стуле.

Спрыгнув в проулок, невредимый и неподжаренный, он поспешил сквозь дождь и раскаты грома к заднему фасаду склада.

Бетонный пандус вел на разгрузочную платформу. С ней склад соединяли большие ворота, скользящие по направляющим, и дверь. Харкеру, чтобы выйти из склада, вполне хватило бы двери.

Майкл вытащил пистолет Карсон, но свой оставил в кобуре. Он не собирался одновременно стрелять из двух пистолетов. Его больше волновала высокая точность стрельбы, а для этого следовало держать пистолет двумя руками.

Если завалить Харкера было так же трудно, как и атакующего носорога, Майкл намеревался опустошить всю обойму в попытке прострелить оба его сердца. А потом бросил бы пистолет Карсон, достал свой и попытался бы добить Харкера следующими десятью пулями.

Определившись со стратегией, Майкл вдруг осознал, что история Франкенштейна более не кажется ему писательской выдумкой. Нет, она стала для него такой же реальной, как стейк из вырезки.

На складе выстрелили из помповика. И тут же раздался второй выстрел.

Сунув руку в карман пиджака, он нащупал запасные патроны для помповика. Забыл отдать их Карсон. И теперь у нее оставались один патрон в стволе и еще три в магазине.

Вновь грохнул помповик.

У нее остался один патрон, а свой пистолет она отдала ему.

Дожидаться Харкера на разгрузочной платформе он больше не мог.

Майкл попытался открыть дверь. Конечно, заперта. На три врезных замка. Да еще изготовлена из толстой стальной пластины.

Периферийным зрением он уловил какое-то движение. Развернулся и увидел Дукалиона, высокого, широкоплечего, татуированного.

— Как вы…

— Я разбираюсь в замках, — прервал его Дукалион.

Вместо того, чтобы практикой подтвердить свои слова, гигант схватился за стальную, вваренную ручку двери и потянул на себя с такой силой, что языки замков с жутким скрежетом вылезли из прорезей в стальной коробке. Не выдержали такого напора и петли. Дукалион подхватил дверь и бросил ее на разгрузочную платформу.

— Что это, черт побери? — вырвалось у Майкла.

— Противоправное вторжение в чужое помещение с причинением вреда, — ответил Дукалион и нырнул в дверной проем.

Глава 94

Когда Майкл следом за Дукалионом вошел в помещение склада, гиганта он уже не увидел. И где бы тот ни находился сейчас, этот парень определенно придавал новый смысл слову неуловимый.

Звать Карсон он не мог: выдал бы свое присутствие Харкеру. А кроме того, на складе гроза шумела намного сильнее, просто оглушала. Дождь просто громыхал по металлической крыше.

Ящики, бочки, коробки, поставленные на поддоны, создавали огромный лабиринт. Майкл застыл у дверного проема разве что на секунду, а потом отправился на поиски минотавра.

Он нашел сотни герметично запечатанных бочек объемом в пятьдесят галлонов, наполненных капсулами витаминов, упакованные в деревянные ящики детали машин, японскую аудио- и видеотехнику, коробки со спортивной одеждой и множество пустынных проходов.

Раздражение нарастало, и он уже подумал, что неплохо бы расстрелять пару-тройку коробок, в которых, судя по надписям, лежали куклы, чтобы чуть расслабиться. Если бы он прочитал, что в коробках динозаврики Барни,[54] расстрелял бы их, не задумываясь.

Сверху, перекрывая шум дождя, донеслись чьи-то быстрые шаги. Кто-то бежал по складированным товарам. Ящики, коробки, бочки справа от Майкла скрипели и покачивались.

Подняв голову, Майкл увидел нечто странное, Харкера и вроде бы не Харкера, некое существо, отдаленно напоминающее человека, но с бесформенным телом и слишком уж большим количеством конечностей. Существо это направлялось в его сторону по одной из стен лабиринта. Возможно, скорость, с которой оно двигалось, и игра света и тени обманывали глаз. Возможно, он видел совсем и не монстра. Может быть, к нему приближался старина Джонатан, а может, он, Майкл, дошел до такой степени паранойи, что просто «пририсовал» Харкеру все эти демонические атрибуты.

Зажав пистолет обеими руками, Майкл старался взять Харкера на прицел, но тот двигался слишком быстро. И Майкл все еще готовился к первому выстрелу, когда Харкер внезапно прыгнул, как показалось Майклу, на него. Но только показалось. Потому что на самом деле Харкер всего лишь перемахнул через десятифутовый проход и приземлился на его левую стену.

Задрав голову, под очень острым углом, Майкл, однако, теперь сумел лучше разглядеть своего противника. И более не мог надеяться, что выдумал ту гротескную трансформацию, которую претерпевал Харкер. Он не мог точно описать детали, но Джонни слишком уж изменился, чтобы получить приглашение в приличную компанию. Харкер стал Хайдом и Джекилом в одном флаконе, Квазимодо, сращенным с призраком оперы, минус черный плащ, минус широкополую шляпу, но с примесью Г. П. Лавкрафта.

Приземлившись на левую от Майкла стену, Харкер низко пригнулся, опираясь на все четыре (может, на все шесть) конечности, заговорил на два голоса, вернее, завопил, потому что каждый из голосов произносил что-то нечленораздельное, а потом двинулся в том самом направлении, откуда и пришел.

Поскольку Майкл никогда не подозревал себя в трусости, поскольку знал, что доблесть — зачастую лучшая часть храбрости, он очень серьезно задумался над тем, а не ретироваться ли ему из склада, чтобы поехать в отдел расследования убийств и написать там заявление об отставке. Вместо этого он двинулся следом за Харкером. Но вскоре потерял его из виду.

* * *

Вслушиваясь в шум грозы, вдыхая воздух, выдыхаемый преследуемым зверем, Дукалион медленно и осторожно продвигался меж двух высоких стен, сложенных из поддонов с товарами. Он не столько искал Харкера, сколько ждал.

И, как он и рассчитывал, Харкер вышел на него.

Тут и там узкие «проломы» в стенах позволяли ему увидеть соседние проходы. И когда Дукалион поравнялся с одним из таких «проломов», бледное и блестящее лицо уставилось на него с восьми футов из параллельного прохода.

— Брат? — спросил Харкер.

Встретившись взглядом с этими полными муки глазами, Дукалион ответил: «Нет».

— Тогда кто ты?

— Его первенец.

— Созданный двести лет назад? — спросил Харкер.

— И в другом мире.

— Ты — такой же человек, как я?

— Пойдем к концу прохода вместе со мной, — предложил Дукалион. — Я тебе помогу.

— Ты — такой же человек, как я? Ты убивал и создавал?

С проворностью кота Дукалион забрался на стену. За две секунды, может, за три перешел к другому ее краю, посмотрел вниз, спрыгнул. Опоздал. Харкер успел скрыться.

* * *

В углу Карсон нашла спиральную лестницу. Сверху доносились гулкие шаги. Послышался противный скрип, шум дождя усилился, потом глухо хлопнула дверь, шум стал тише.

С одним оставшимся патроном, загнанным в ствол, она начала подъем.

Лестница привела ее к двери. Когда Карсон открыла дверь, ее обдало дождем. Лестница привела на крышу.

Карсон щелкнула настенным выключателем. Вспыхнула лампочка, забранная в проволочный защитный кожух. Застопорив собачку замка, чтобы дверь не захлопнулась у нее за спиной, Карсон вышла в ливень.

Крыша была плоской, но увидеть ее всю, от парапета до парапета, Карсон не могла. Помимо серой пелены дождя мешали вентиляционные трубы и несколько похожих на сторожки строений. Возможно, в них находились кондиционеры, распределительные щиты.

Поворот выключателя у двери зажег еще несколько ламп, но ливень «гасил» большую часть света.

Карсон осторожно двинулась вперед.

* * *

Мокрый, замерзший, пусть дождь и был теплым, уверенный в том, что теперь от фразы «промокший до костей» у него до конца жизни на глаза будут наворачиваться слезы, Майкл перемещался от одной вентиляционной шахты к другой. Осторожно обошел одну из сторожек, огибая каждый угол по широкой дуге.

Он последовал за кем-то… за чем-то… на крышу и знал, что он здесь не один.

С какой бы целью ни построили эти сооружения, Майкл воспринимал их как коттеджи живущих на крыше хоббитов. Обойдя по кругу первое, он дернул дверь. Заперта. Не сумел он открыть дверь и второго строения. И третьего.

Когда двинулся к четвертому, вроде бы услышал скрип петель двери, которую только что пытался открыть… а потом Карсон издалека выкрикнула его имя, предупреждая об опасности.

* * *

При каждой вспышке молнии струи дождя начинали сверкать, как подвески огромной хрустальной люстры, но вместо того, чтобы освещать крышу, только еще сильнее путали, сбивали с толку.

Обойдя сбившиеся в кучку три вентиляционные шахты, Карсон увидела в густом сумраке человеческую фигуру. Полыхнула молния, и Карсон поняла, что это Майкл, в двадцати футах от нее, но тут же заметила еще одну фигуру, появившуюся из-за сторожки.

— Майкл! Сзади!

Майкл еще поворачивался, когда Харкер (это мог быть только Харкер) схватил его, с нечеловеческой силой оторвал от крыши, поднял над головой и понес к низкому парапету.

Карсон упала на колено, целясь низко, чтобы не попасть в Майкла, и нажала на спусковой крючок.

Дробь попала в колени Харкеру. Он покачнулся, швырнул Майкла к краю крыши.

Майкл приземлился на низкий парапет. Заскользил по нему, чуть не упал вниз, но успел зацепиться, перевалился обратно на крышу.

По всем канонам Харкеру следовало валяться на крыше, крича от боли, с коленями, превращенными в решето, которые никак не могли держать вес тела, но он остался на ногах. Более того, двинулся на Карсон.

Выпрямившись, Карсон поняла, что патронов больше нет. Выставив перед собой помповик ради психологического эффекта, она попятилась.

В свете ламп, в слепящих вспышках молний, Харкер вроде бы нес ребенка, прижимающегося к его груди, хотя руки его оставались свободными.

Но когда это бледное существо, вцепившееся в Харкера, повернуло голову, чтобы посмотреть на нее, Карсон увидела, что никакой это не ребенок. Скорее карлик, пусть и непохожий на сказочных карликов, с деформированным лицом, ртом-щелочкой и злобными глазами, не реальное существо, а какой-то призрак, рожденный игрой света и тени, дождя и молний, воображения и сумрака.

И однако чудовище это не исчезло, когда Карсон несколько раз моргнула, пытаясь этим изгнать его с глаз долой. Харкер приближался, пусть Карсон и продолжала пятиться, и она отметила, что лицо детектива словно превратилось в маску, а глаза остекленели. В голову закралась тревожная мысль: существо не просто вцепилось в грудь детектива, а контролировало его тело.

Когда Карсон задела плечом вентиляционную трубу, ноги поскользнулись на мокрой крыше. Она едва не упала.

Харкер прыгнул на нее, как лев на споткнувшуюся антилопу. Торжествующий крик вырвался не только из него, но и из существа, держащегося за его грудь… или вылезающего из его груди?

Внезапно появился Дукалион и схватил обоих, и детектива, и уродца, который ехал на нем. Гигант поднял их над собой с той же легкостью, с какой Харкер поднимал Майкла, и сбросил с крыши.

Карсон поспешила к парапету. Харкер лежал лицом вниз, более чем сорока футами ниже. Лежал неподвижно, словно мертвый, но прошлой ночью она видела, как он пережил точно такой же смертельный прыжок.

Глава 95

Карсон задержалась на крыше на несколько мгновений, чтобы взять у Майкла три патрона и зарядить помповик, а потом скатилась вниз по одной из пожарных лестниц, что зигзагами перечертили стену склада.

Железные ступени скользили под ногами. Железные поручни вырывались из пальцев.

Майкл следовал за ней слишком близко, лестница вибрировала под тяжестью их тел, если бы он поскользнулся, то сбил бы с ног и ее.

— Ты видела эту тварь?

— Да.

— Это лицо?

— Да.

— Оно вылезало из него.

— Что?

— Из него!

Она промолчала. Да и что могла сказать? Просто продолжила спуск.

— Эта тварь прикоснулась ко мне. — Голос Майкла переполняло отвращение.

— Хорошо.

— Как раз не хорошо.

— Тебе больно?

— Если оно не сдохло…

— Оно сдохло.

— …убей его.

Когда они добрались до мостовой, Харкер оставался на том же месте, где и упал, но уже не лежал лицом вниз. Перевернулся на спину.

С раззявленным ртом. Широко раскрытые глаза, не мигая, смотрели в небо. В них собиралась вода.

От бедер до плеч его тело… грудь и живот сложились. Клоки кожи и рубашки висели на обломках ребер.

— Оно вылезло из него, — заявил Майкл.

Скрип и лязг, прорвавшиеся сквозь шум дождя, привлекли их внимание. Они повернулись на звук и увидели какое-то бледное, похожее на тролля существо, сидящее на корточках у канализационного колодца, с которого оно успело снять крышку.

С расстояния в тридцать футов, сквозь пелену тропического ливня, Карсон мало что могла разглядеть. Но знала, что существо смотрит на нее.

Она подняла помповик, но бледная тварь нырнула в колодец, скрывшись из виду.

— Что это было? — спросил Майкл.

— Не знаю. Возможно… возможно, и не хочу знать.

* * *

К складу съехались технические и медицинские эксперты, полицейские, репортеры.

Гроза уже закончилась. С карнизов капала вода, улица блестела, но чистой не выглядела, воздух после грозы тоже, как это ни странно, не пах чистотой, и Карсон подозревала, что мир этот более никогда не будет казаться ей чистым.

Приехал Джек Роджерс, чтобы организовать перевозку останков Джонатана Харкера. Он намеревался принять все меры, чтобы на этот раз улики остались в целости и сохранности.

Укладывая помповое ружье в багажник седана, Карсон спросила: «Где Дукалион?»

— Наверное, отправился на ночной обед с Дракулой, — ответил Майкл.

— Даже увиденное не убедило тебя?

— Скажем так, я в процессе обработки информации.

Она дружелюбно шлепнула его по голове, но достаточно сильно.

— Лучше приобрети более мощный процессор.

Зазвонил ее мобильник. Включив его, Карсон услышала панический голос Викки Чу.

Глава 96

Полностью сформированная, запрограммированная, получившая образование по языку и основным сферам человеческого знания, Эрика Пятая лежала в герметично закрытом стеклянном резервуаре, ожидая оживления.

Виктор, улыбаясь, стоял рядом и смотрел на нее. Очаровательное создание.

Хотя четыре Эрики подвели его, на пятую он возлагал большие надежды. Даже по прошествии двухсот лет он находил новые методы, новые решения.

Виктор ввел соответствующие команды в компьютер, управляющий системами жизнеобеспечения этого резервуара, с номером 32, и наблюдал, как молочного цвета антибиотический раствор, в котором лежала Эрика, уходит из резервуара, уступая место прозрачному, очищающему. Через несколько минут насосы выкачали из резервуара и этот раствор, оставив только Эрику, сухую и розовую.

Компьютер отсоединил многочисленные электроды, дренажи, трубки подвода питательных веществ и отвода вторичных продуктов. При этом из нескольких мест потекла кровь, но лишь на несколько секунд: маленькие ранки на телах членов Новой расы заживлялись практически мгновенно.

Закругленная крышка резервуара откинулась, сработали пневматические петли, и от возникшего в первый момент перепада давлений Эрика задышала сама.

Виктор сел на табуретку у самого резервуара, наклонился, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Эрики.

Ее роскошные ресницы дрогнули. Она открыла глаза. Поначалу безумные, наполненные страхом. Виктора это не удивило.

Он выждал несколько мгновений, чтобы улегся шок осознания того, что она родилась, потом спросил: «Ты знаешь, какая ты?»

— Да.

— Ты знаешь, почему ты такая?

— Да.

— Ты знаешь, кто я?

Впервые она встретилась с ним взглядом.

— Да, — а потом смиренно отвела глаза.

— Ты готова служить?

— Да.

— Я рассчитываю получить наслаждение, используя тебя.

Она вновь посмотрела на него, опять скромно потупилась.

— Встань, — приказал он.

Резервуар чуть наклонился, чтобы ей было легче перенести ноги через край. Она встала.

— Я дал тебе жизнь, — продолжил Виктор. — Помни об этом. Я дал тебе жизнь, а потому могу делать с ней все, что пожелаю.

Глава 97

На темной, пропитанной дождем лужайке, неподалеку от заднего крыльца, стояла тележка из супермаркета, наполненная пакетами с пустыми алюминиевыми банками и стеклянными бутылками.

Карсон, сопровождаемая Майклом, в недоумении глянула на тележку, спеша мимо нее к заднему крыльцу.

Викки Чу, в халате и шлепанцах, ждала на кухне. В руке держала двузубую большую вилку для мяса, словно намеревалась использовать ее как холодное оружие.

— Двери были заперты. Я знаю, что были, — сказала она.

— Все нормально, Викки. Как я и говорила тебе по телефону, мы знакомы. Вреда от него не будет.

— Большой, татуированный, действительно большой, — поделилась Викки с Майклом. — Я не знаю, как он попал в дом.

— Наверное, приподнял крышу, — ответил Майкл. — И вошел через чердак.

Дукалион стоял в комнате Арни, наблюдая, как мальчик строит замок. Посмотрел на Карсон и Майкла, когда они вошли.

Арни разговаривал сам с собой: «Укреплять. Укреплять. Укреплять и защищать».

— Ваш брат, — заметил Дукалион, — способен глубоко заглянуть в истинную природу реальности.

Эти слова озадачили Карсон.

— Он — аутист.

— Аутист… потому что видит слишком много, слишком много и при этом недостаточно для того, чтобы понять, что же он видит. Он воспринимает сложность как хаос. Хаос пугает его. Он старается привнести в этот мир порядок.

— Точно, — кивнул Майкл. — После всего того, что я сегодня увидел, я тоже хочу привнести в этот мир порядок.

Карсон повернулась к Дукалиону.

— Двести лет… вы и этот Виктор Франкенштейн… Почему теперь? Почему здесь?

— В ту ночь, когда я ожил… возможно, на меня возложили задачу уничтожить Виктора, когда наступит час.

— Возложил кто?

— Тот, кто создал естественный порядок вещей, который Виктор пытается разрушить с такой злобой и целеустремленностью.

Дукалион взял цент со стола. Там лежали несколько монет из тех, что он раньше дал Арни. Подбросил его, поймал в воздухе, зажал в кулаке, разжал пальцы. Цент исчез.

— У меня есть свобода воли, право выбора, — продолжил Дукалион. — Я могу уйти от своей судьбы, не сделав того, что должен. Но не уйду.

Он подбросил вторую монетку. Карсон наблюдала за ним, как зачарованная.

Опять Дукалион поймал монетку, а когда разжал кулак, она исчезла.

— Харкер и эти… другие существа, созданные Виктором, — заговорил Майкл, — …они — дьявольские создания. А как насчет вас? У вас есть…

Майкл замолчал, и Карсон закончила фразу за него:

— Созданный человеком и при этом… у вас есть душа? Эта молния… она вселила в вас душу?

Дукалион сжал кулак, мгновением позже разжал пальцы, и на ладони блеснули обе монетки.

— Мне известно одно… я страдаю.

Арни оторвался от стройки. Поднялся со стула, загипнотизированный двумя центами на ладони Дукалиона.

— Я страдаю от чувства вины, угрызений совести, испытываю искреннее раскаяние. В полотне жизни я везде вижу загадки… и я верю.

Он положил монетки на раскрытую ладонь Арни.

— Виктор был человеком, — продолжил Дукалион, — но превратил себя в монстра. Я был монстром… но теперь ощущаю себя человеком.

Арни сжал пальцы в кулак и тут же разжал их. У Карсон перехватило дыхание. Монетки исчезли с ладони Арни.

— Двести лет я прожил в вашем мире чужаком. И научился ценить человечество при всех его недостатках — за оптимизм, за надежду в этой бесконечной борьбе.

Арни сжал пустой кулак.

— Виктор убьет все человечество и населит мир своими машинами из крови и плоти.

Арни смотрел на сжатый кулак и улыбался.

— Если вы не поможете мне в противостоянии с ним, ему достанет наглости, чтобы победить.

Вновь Арни разжал пальцы. Монетки блестели на ладони.

— Те, кто вступит с ним борьбу, должны знать, что на карту будет поставлена их жизнь…

С ладони Арни Дукалион взял одну из монеток.

— Предоставим выбор слепой судьбе? — спросил он Майкла. Перевел взгляд на Карсон. — Если орел, вы будете сражаться плечом к плечу со мной… если решка, я сражусь с ним в одиночку.

Он подкинул монетку, поймал. Вытянул руку перед собой.

Прежде чем он успел разжать пальцы, Карсон накрыла его кулак рукой. Посмотрела на Майкла.

Тот вздохнул.

— Ну, я никогда не хотел стать инженером по технике безопасности, — признал он и положил свою руку поверх ее.

— К черту судьбу. — Карсон посмотрела Дукалиону в глаза. — Мы будем сражаться.

* * *

Темная, сухая, тихая ниша под домом — идеальное место для Рэндола Шестого. Пауки его не волнуют.

Путешествие от «Милосердия» стало его триумфом, хотя и далось ему с огромным трудом. Гроза чуть не доконала его. Дождь, рассекаемое молниями небо, мечущиеся по земле тени, раскаты грома, деревья, гнущиеся под порывами ветра, канавы, наполненные грязной водой… Слишком много впечатлений. Слишком большой информационный поток. Несколько раз он едва не отключался, едва не падал на землю, чтобы застыть, свернувшись калачиком.

Ему требуется время, чтобы прийти в себя, чтобы вернуть уверенность.

Он закрывает глаза в темноте, дышит медленно и глубоко. Сладкий запах жасмина просачивается сквозь деревянную декоративную решетку, за которой находится его убежище.

Сверху до него долетают три приглушенных голоса. Их обладатели что-то с жаром обсуждают.

В той комнате над ним — счастье. Он ощущает его сияние.

Он прибыл к источнику счастья. До него теперь рукой подать. Дитя «Милосердия», деля с пауками темноту, улыбается…

Примечания

1

«Cheez-Its» — «Чиз-итс», название крекеров, произносится, как «чизитс» (англ.).

2

Cheeses — сыры, произносится, как «чизис» (англ.). Путаница вполне объяснима.

3

Big Foot — Большая нога (англ.), еще одно из названий снежного человека.

4

«Колесо фортуны» — телевикторина, ее российский аналог — «Поле чудес».

5

Мет — разговорное название синтетического наркотика метамфетамина.

6

Fry (фрай) — жарить (англ.).

7

Джоггер (от jogger) — любитель бега трусцой.

8

Сокращение от имени Candace — Candy. В данном контексте слово candy — сладенькая.

9

Мистер Спок, Джим — персонажи сериала «Стар Трек».

10

Ганн Том — современный американский поэт, родившийся в Англии.

11

Сайдел Фредерик — современный американский поэт.

12

Карлофф, Борис (1887–1969) — английский актер, настоящее имя Уильям Генри Пратт, с 1916 по 1930 год сыграл более 60 ролей в немом кино, прежде чем прославился в роли чудовища Франкенштейна в фильмах «Франкенштейн» (1931), «Невеста Франкенштейна» (1935), «Сын Франкенштейна» (1939) и др.

13

Арпеджио — исполнение звуков аккорда вразбивку, по большей части на арфе, но и на других музыкальных инструментах тоже.

14

В своих произведениях Дин Кунц часто упоминает роман Р. Стивенсона «Странная история доктора Джекиля и мистера Хайда» (1886).

15

Семейка Аддамс — персонажи серии комиксов (с 1935 г.) художника Чарльза Аддамса, жутковатое, но смешное семейство монстров. В 1962–1964 гг. об их приключениях были сняты телесериал и многосерийный мультфильм, в 1990-х — несколько художественных фильмов.

16

Стюарт Марта — известный дизайнер женской одежды, любит черный цвет.

17

Уилсон Джастин — известный американский комик, родом из Луизианы.

18

Faux pas — конфуз (фр.).

19

Uno, dos — один, два (исп).

20

Агорафобия — боязнь открытых пространств.

21

Бирштадт Альберт (1830–1902) — американский художник, пейзажист.

22

Хассам Чайлд (1859–1935) — художник, один из первых американских импрессионистов.

23

По принятому в США порядку, во время вскрытия тела патологоанатом каждое свое действие сопровождает словесным описанием, которое фиксируется магнитофоном. Обычно процесс вскрытия записывается на видео.

24

Хаксли Олдос Леонард (1894–1963) — английский писатель.

25

«Грязный Гарри» — первый из нескольких фильмов, объединенных главным героем, детективом по прозвищу Грязный Гарри (Клинт Иствуд), который ради поимки преступника не останавливался перед нарушением закона.

26

Маори — коренное население Новой Зеландии.

27

Doppelganger — двойник (нем.).

28

«Тапперуэр» — разнообразные пластиковые контейнеры для пищевых продуктов производства фирмы «Тапперуэр хоум партиз».

29

Тинкер Белл — персонаж сказочной повести «Питер Пэн». На русский язык переведена как Динь-Динь.

30

«Сумеречная зона» — научно-фантастические сериалы телекомпании Си-би-эс (1959–1965, 1985–1987 гг.).

31

«Стерно» — желеобразное, медленно горящее вещество.

32

Замогильная смена — с полуночи до восьми утра, так ее называют не только в полиции, но и, скажем, на радио.

33

Крау Шерил — современная американская певица. Первый альбом записала в 1989 г.

34

Рутбир (пиво из корнеплодов) — газированный напиток из корнеплодов с добавлением сахара, мускатного масла, аниса, экстракта американского лавра и др. ингредиентов. Рецепт составлен в конце XIX века филадельфийским аптекарем Чарльзом Хайрсом. Похоже, любимый напиток Дина Кунца, поскольку присутствует во всех его романах.

35

Фильм «Вторжение похитителей тел» вышел на экраны в 1956 г. Ремейки снимались дважды, в 1978 г. и в 1994 г. («Похитители тел»).

36

Гейсум (Хейсум) Ян ван (1682–1749) — нидерландский живописец.

37

Шер — сценический псевдоним известной американской певицы Шерелин Саркисян (р. 1946).

38

Рэзер Дэн (р. 1931) — тележурналист, автор и ведущий информационных передач.

39

«Шестьдесят минут» — информационно-публицистический тележурнал. Выходит в эфир еженедельно с 1968 г.

40

Гарланд Джуди (1922–1969) — певица и актриса театра и кино. Настоящее имя Френсис Гамм. Фильм «Волшебник страны Оз», в котором Джуди сыграла роль Дороти, вышел на экраны в 1939 г.

41

Остин Пауэрс — знаменитый супершпион, главный герой нескольких фильмов, в том числе и комедии «Остин Пауэрс: Голдмембер» (2002), где он рушит планы злодея, которого зовут доктор Зло.

42

«Нэшнл инкуайрер» — еженедельный журнал. Специализируется на публикации сенсационных новостей для неискушенного обывателя. Основан в 1926 г. Тираж — более 3 млн. экземпляров.

43

Команда «СУОТ» — группа специального назначения в крупном полицейском управлении. Ее участники проходят обучение боевым искусствам, стрельбе из различного вида оружия, пользованию специальным оборудованием. Используется для борьбы с террористами, при освобождении заложников.

44

«Дзэн» — буддийская секта, ищущая истину в размышлениях.

45

De nada — пустяк (исп.).

46

Peu de chose — пустяк (фр.).

47

Каджуны — потомки акадийцев, колонистов из поселения Акадия во французской Канаде, которые в XVIII веке, во время войны англичан с французами и индейцами, были сосланы в разные колонии Юга. Часть их обосновалась во французской Луизиане. Среди прочего отличаются и своеобразной кухней.

48

«Бэтмобил», «бэткоптер» — транспортные средства Бэтмена.

49

«Король дороги» — песня известного американского певца Роджера Миллера.

50

Лекс Лутор — жаждущий власти, творящий зло гениальный ученый, один из самых опасных врагов Супермена.

51

Скиннер Беррес Фредерик (1904–1990) — известный американский психолог, лидер современного бихевиоризма (теоретической основы поведенческой психотерапии).

52

Уотсон Джон Броудес (1878–1958) — американский психолог, один из основоположников бихевиоризма и автор этого термина.

53

Роршах Германн (1884–1922) — швейцарский психиатр, создатель знаменитого теста Роршаха (1921). Жена — русская, в 1912–1913 гг. работал в России в частной психиатрической лечебнице в Крюково, под Москвой.

54

Динозаврик Барни — герой мультфильма.

Content

Дин Кунц, Кевин Андерсон
«Блудный сын»

Прежде всего…

Монастырь Ромбук. Тибет Глава 1

Новый Орлеан Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Глава 93

Глава 94

Глава 96

Глава 97

Примечания