Анна и Сергей Литвиновы

Бойся своих желаний

Памяти Наташи Каширской и Димки Реброва

Ничего этого не было.

Реальные люди, равно как и персонажи романа, никакой ответственности за выдумки авторов не несут.

Пролог

Внучка

Наши дни

Синичкин Павел Сергеевич, частный детектив

И я сразу понял, что все-таки опоздал. В прихожей валялся нераспакованный чемодан, а рядом в неловкой позе, лицом вниз, лежала женщина. Затылок ее был весь в крови.

Месяцем ранее

Посетительница была молодая и, как принято говорить сейчас, бóрзая. И еще – она не сняла в помещении солнцезащитных очков. Держала себя, будто не только мои услуги уже купила, но и целиком агентство, включая секретаршу Римку, сейф дореволюционных времен и картину на стене «Русская зима», подаренную мне художником Н. С., с которого я снял обвинение в педофилии.

Часы «Радо» на красивой ручке, серьги «Шопард» в очаровательных ушках и шарфик от «Эрме» на тонкой шейке наводили на мысль, что молодой даме покупка сыскного агентства действительно по карману. Поэтому ее высокомерие, переходящее в наглость, мне пришлось скрепя сердце терпеть. Вдобавок моя фирмочка переживала очередной финансовый кризис – далеко не первый, но, как я оптимистично надеялся, последний.

Вероятная клиентка, правда, выглядела юной настолько, что у меня возникли опасения: есть ли у нее собственный счет в банке – или, чтобы купить каждую банку колы, ей приходиться обращаться к папе/папику? Но в любом случае выслушать ее стоило.

– Что привело вас ко мне, сударыня?

Вместо ответа она вытащила из сумочки прозрачный файл с одной бумажонкой внутри и бросила его на стол передо мной. Желаете разговаривать на языке жестов? Что ж, пожалуйста. Если меня бандиты олигарха Барсинского не испугали, то у тебя, девочка, и вовсе кишка тонка. Я усмехнулся и пробежал глазами листок. То был договор между агентством «Павел» (в лице П. С. Синичкина, в дальнейшем именуемого Исполнитель) и гражданкой по имени Мишель Монина (в дальнейшем – Заказчик). Согласно ему мне вменялось в обязанность выполнить в интересах Заказчика расследование, притом не разглашать никому сведений, полученных как лично от Заказчика, так и в ходе расследования. В случае нарушения пункта о конфиденциальности я обязуюсь уплатить штрафные санкции в сумме, эквивалентной двадцати тысячам долларов (в рублях, по курсу ЦБ РФ на день оплаты). Зато при достижении в ходе расследования результатов, удовлетворяющих Заказчика, я получаю те же двадцать тысяч долларов (в рублях по курсу).

Договор выглядел, как и сама девушка – понтовым, сырым и наглым. Впрочем, один пункт мне в соглашении понравился: сумма двадцать тысяч долларов.

– Вы на юридическом учитесь? – спросил я. – Или вы со всеми начинаете знакомство с подписания договора?

Она вспыхнула и хотела было ответить мне резко, однако сдержалась. Вместо этого сняла очки, и я впервые увидел ее глаза. Они оказались отнюдь не ледяными, а растерянными и даже беззащитными и о многом мне рассказали. Например, о том, что она балованная дочка состоятельных родителей, но человечек, возможно, неплохой.

– Давайте начнем с другого, – молвил я. – Вас кто ко мне прислал?

Посетительница облизала губы, поколебалась – однако решила, что данные сведения не нарушат конфиденциальности, и проговорила:

– Татьяна Садовникова.

– А-а, Татьяна!.. Сколько лет, сколько зим!.. Скажите, Мишель, вы ей доверяете?

– Да, – не колеблясь, ответила девушка.

– А она доверяет мне. Иначе Садовникова вас ко мне не прислала бы, верно?.. – Моя будущая клиентка молчала, но молчание – знак согласия, поэтому я продолжил: – Давайте не будем разводить бодягу с договорами. И не потому, что я не люблю платить налоги – хотя я их действительно не люблю платить. Доверие ведь никакими договорами не предусмотришь, а недостаток доверия никакими дополнительными соглашениями не возместишь. Словом, бумаг подписывать не станем. У меня другое предложение: вы для начала расскажете, что вас волнует. А уж я решу: возьмусь за это дело или нет. Если да, мы пожмем друг другу руки, и я проведу расследование.

Мой монолог, кажется, произвел на клиентку впечатление, и она сменила свой тон на гораздо более человечный:

– Понимаете, если я расскажу вам всю историю, вы станете обладателем очень личной, конфиденциальной информации, которая в случае огласки серьезно может повредить репутации не только моей, но и всей семьи, и нарушить нашу… прайвеси… не знаю, как сказать по-русски.

– Частную жизнь, – перевел я. – Вы в Англии учились?

– Угадали.

– Значит, вы слышали, – заявил я с совершенно серьезным видом, – что частные детективы обычно дают перед началом своей деятельности нечто вроде клятвы Гиппократа. Там есть пункт о неразглашении сведений о больных – то есть, простите, клиентах.

Девушка улыбнулась. Она оценила мой юмор. Из нее потихоньку уходили надменность и задиристость. Стал более заметным ум.

Молодежь у нас в целом хорошая – впрочем, временами детишек нужно как следует сечь. Для их же блага.

– Вы знаете, Павел Сергеич, – сказала она, – мой рассказ будет долгим – однако я готова заплатить вам за то, что вы меня выслушаете. За ваше время.

Я пожал плечами.

– Встречаются, конечно, в Москве бессребреники. Но я к их числу не принадлежу.

– О’кей. Насколько я знаю, минимальная ставка юриста, консультанта или психотерапевта – сто долларов в час. Я вам так и заплачу. Устраивает?

– Почему же мне по минимальной ставке? – с улыбкой вопросил я. – Обижаете.

– Ну, вы же просто выслушаете. И не будете меня консультировать, защищать, утешать.

– Утешить могу, – сказал я осознанно двусмысленно и глянул на девицу очень мужским взглядом.

Она не вспыхнула, не возмутилась. Прежним деловым тоном отмела мое предложение.

– Нет уж, спасибо. Не нуждаюсь.

– Ладно, начинайте вашу исповедь. Что-нибудь будете пить? Чай, кофе?

– Если можно, эспрессо.

– Римма, – гаркнул я. – Два двойных эспрессо, порфавор!

Мы потихоньку устанавливали с Мониной контакт и начинали, несмотря на вкрапления английского и испанского, говорить на одном языке. Мишель полезла в сумочку и вытащила оттуда пять стодолларовых бумажек. Сей жест мне понравился. При всем обаянии платиновых и золотых пластиковых карт шуршание наличных долларов имеет для меня особенное очарование. Кроме того, небрежное обращение клиентки с инвалютой доказывало ее платежеспособность. Однако несмотря на то, что в моем нынешнем положении каждый «франклин» был на счету, от банкнот я небрежным жестом отказался.

– Гусары денег не берут, – повторил я шутку, услышанную еще от отца.

Девушка только пожала плечами и радостно спрятала купюры обратно в сумку.

Тут и Римма пришла с кофе, расставила перед нами чашки.

– Пожалуйста, не соединяй меня ни с кем, – попросил я ее.

– Хорошо, Пал Сергеич, – пропела моя помощница и прислуга за все. В случае нужды она тоже умела кинуть понты.

– Даже не знаю, с чего начать… – проговорила Мишель.

– С начала, – подсказал я.

Часть I

Мама

1. Большой шашлык

За двадцать четыре года до описываемых событий

Август 1986 года. СССР,

Черноморское побережье Кавказа

Юлия

Она знала, что сегодня у нее – последний шанс заполучить его.

И надеялась, что шанс – хороший, верный. Настолько верный, что девушка не просто чувствовала, но даже предчувствовала: как оно все случится. И от этих воображаемых картин сердце сладко томилось – может, ему, сердцу, было сейчас даже слаще, чем будет нынче вечером на самом деле от того, что обычно у девушек с парнями бывает…

А еще, когда Юля из своего сладкого томления выныривала, то ругала себя: предмет обожания совершенно ее недостоин. Как прабабки говаривали, это явный мезальянс! Студентик какого-то пищевого. Ни породы, ни связей, ни денег, ни перспектив. Зато… Какой же он красивый! Длинные ресницы. Красивые руки. И суперобволакивающий взгляд. И тоже обволакивающий, чуть хрипловатый голос. Когда она видела ЕГО, теряла голову и будто летела к нему, как в лазоревое, искристое море, замирая от сладкого удара, который вот-вот произойдет – и тогда теплое, обволакивающее проникнет сквозь поры, затянет, закружит…

Евгений

Шашлык на закате – не простое действо. Это вам не комсомольский субботник организовать. Хотя субботник тоже сложно. Но с шашлыком и вовсе нужны способности Маккиавели.

Следовало пригласить тех, кого нужно. А тех, кто не нужен, отсечь. При том, что желающих наверняка окажется раз в восемь больше, чем званых. И хорошо бы, чтобы кое-кто не пронюхал про экспедицию вовсе – а те, кто пронюхал, но не удостоился приглашения, не чувствовали себя обиженными и обойденными и надеялись, что они еще понадобятся и будут званы в следующий раз на более яркий и грандиозный праздник. Кроме оргвопросов и персональных дел, требовалось принять огромное количество решений по административно-хозяйственной части. А именно: закупка мяса на, собственно, шашлык; далее: дегустация, выбор и приобретение домашнего сухого вина в частном секторе – что в условиях антиалкогольной кампании стало полукриминальным делом; поиск в государственном магазине водки, коньяку и игристых вин; закупка и доставка с базара овощей и фруктов…

Да ведь еще и спальные мешки требовались, и одеяла, и матрацы надувные, и, как следствие, для переноски их и других объектов – рюкзаки… И тысяча мелочей, без каждой из которых Большой Шашлык мог быть безнадежно испорчен, а то и сорван: вода питьевая, кружки и кастрюли – для мяса и овощей, тарелки, и тазики, и ножи, и вилки (для эстетов)… А шампуры! А штопор! И не забыть про аптечку, а ее укомплектовать бинтами, и йодом, и анальгетиками, и бросить туда как минимум один «патронташ» презервативов, непременно индийских, а не кондовых советских – им только персонального дела не хватало по результатам совместного распития спиртных напитков! И без того, если узнают, что он, Евгений, организовывал сабантуйчик, могут раздуть историю. А он никогда бы и не взялся за такую организацию шашлыков – мало ему дел! – когда бы не она, Юлия-Джулия. Должно же до нее дойти наконец, доползти до ее головного мозга – или она, как и все телки, одним спинным живет, одними только чувствами? – должна же наконец эта Джулай Монинг, Юлия Монина сообразить! Простая ведь мысль: он, Евгений, и она – идеальная пара! Он, конечно, готов ждать сколько угодно, и браки, разумеется, заключаются не на небесах – данное ветхое суеверие мы давно сдали в утиль – но пора бы уже и прозреть! Они оба – деловые, выдержанные, воспитанные. Каждому светит впереди карьера, а когда она будет помножена надвое, начнется кумулятивный, мульти-пликаторный эффект (как любит говаривать его научный руководитель). И один плюс один (при условии, если правильно выбран один и верно угадан второй) означает в сумме не пошлые два – а порой настоящий взрыв, взлет, миллион!.. За примером не надо далеко ходить: весь СССР, с дальних гор до северных морей, дружно ругает первую леди Союза, Раису Максимовну, с ее назидательным голосом и тщательными нарядами – а ведь он, Евгений, и прочее умное меньшинство понимают: да не будь сей дамочки рядом с САМИМ, Михал Сергеич остался бы максимум завотделом в Ставропольском крайкоме. А вместе – вишь, на какую высоту взобрались, стали владыками, без преувеличения, полумира: от пустынь Байконура – до берлинской телевышки, от Слынчева Бряга до камчатских гейзеров, и королева английская Елизавета Вторая покорно ждет чету у порога Вестминстерского дворца! И Джулии Мониной многое светит, если она наконец прильнет к с-понтом-простому и скромному рабочему пареньку Евгению. Да, настоящий рабочий паренек – аспирант Института мировой экономики и международных отношений, предзащита уже этой осенью, и тема шикарная – современное рабочее и профсоюзное движение во Франции, двухмесячная командировка в Париж уже случилась, и еще одна, четырехмесячная, намечается! А Джулия как будто напоследок старается дать волю своим низменным инстинктам, нагуляться на всю оставшуюся жизнь. Что ж! Он, Евгений, надо признать, неревнивый, и есть теория, что женщина в молодости должна как следует поб…овать, чтобы потом, в здоровой семейной жизни, не хотелось приключений и фантастики, но сколько можно время терять? Да и обидно, что она вон опять запала на очередного красавчика и млеет от его взгляда из-под длинных ресниц и его голоса, и купается в лучах его улыбочки… И ведь не станешь власть употреблять, к примеру, отказывать нищеброду-красавцу от Большого Шашлыка: во-первых, запретный плод вдвойне сладок, особенно для слабого пола, пример гражданки Евы нас в том убеждает. Не возьмешь соперника с собой сегодня – паршивка Юлия Монина впрыгнет к нему в окошко завтра. Лучше уж, когда все на виду и можно процесс хоть отчасти контролировать. Во-вторых, не надо забывать, что гад Михаил обеспечивает в данном мероприятии какой-никакой, а культмассовый сектор, и без него шашлык на закате рискует превратиться в вульгарную пьянку. Ведь у него, надо отдать должное, и гитара настроена, и богатый репертуар, и имеется к тому же портативный маг «Весна-302» и к нему неплохая походная коллекция кассет: и «Моден Токинг», и «Сайлент Сёкл», и новая американская звезда Майкл Джексон… Надо терпеть, а пока Джулия этим препохабнейшим типом увлечена, можно тоже дать себе волю и уестественить одну из неприхотливых самок под крупными черноморскими звездами!

…Вечерок, костерок, легкий бризок, моря шумок… Собрана и весело горит гора прожаренного солнцем топляка, на самодельные шампуры из ивовых прутьев нанизаны крупные замаринованные куски шашлыка, из рук в руки переходит эмалированная десятилитровая кастрюля, наполненная домашней «изабеллой». Ах, недаром, он лично руководил поиском, дегустацией и закупкой местного вина – напиток настоящий, первичный, неразбавленный, от него теплеет на сердце и веселится душа, и никакого бычьего водочного кайфа, только извращенец станет в условиях жары и моря сорокаградусной давиться, идиотов и не оказалось, бутылки пшеничной холодеют в ручье невостребованными. И даже говнюк-красавчик Михаил (со скрипом надо признать) органичен – сидит, пощипывает гитару, наигрывает тихонько: ах, что ей до меня, она была в Париже, и я вчера узнал, не только в нем одном. А Джулия внимает – конечно же, рядом с красавцем. Что ж, погуляй, моя роднуля, пощипли еще немного травку на вольном выпасе, недолго тебе осталось…

…К сожалению, все хорошее сгорает в жизни еще быстрее, чем плавун, просушенный добела под черноморским солнцем… р-раз, кажется, единственное движение ресниц – и съеден вкуснейший шашлык из закупленной на горрынке свиной шейки. И на три четверти пуста кастрюля с вином. И солнце, словно диафильм, скручено в воду, и высыпало никак не меньше миллиона звезд, включая Большую, Малую Медведиц, Млечный Путь, а также самодвижущиеся в разных направлениях спутники – как наши, так и нашего вероятного противника. А девушка моя все млеет, все ей кажется, что ждет ее впереди сегодня нечто хорошее-прехорошее – что ж, надо освободить ей площадку, есть же другие кандидатуры: «Пойдем, Жанночка, с тобой по берегу погуляем». С готовностью: «Одеяло брать?» – «Бери!» А последнее, что увидишь, перед тем, как шагнуть за поворот тропиночки в кустах: костерок, его гитара и негромкий и впрямь обволакивающий голос:

Julia, seashell eyes, windy smile calls me.

So I sing a song of love, Julia[1].

…Все разбрелись, а кто-то и заснул, и так вышло, что красавец Михаил играл только для нее одной. А потом спросил, как дурак: «Я хочу тебя поцеловать» – и только после шести-семи секунд молчания додумался наконец отложить гитару, пересесть на камень к ней и обвить рукой плечи, и приникнуть к губам… ах, сладкий мой…

– Пойдем погуляем?

– Не спеши. Спой еще.

– Что тебе спеть?

– Что хочешь. У тебя все прекрасно получается.

Обрадованный комплиментом, он снова схватил гитару:

Is there anybody going to listen to my story.

All about the girl who came to stay…[2]

Она все летела и летела в мягкую теплую воду, а потом обрушивалась в нее, и кружилась, и наслаждалась в ней – и он там, рядом с ней, даже был не нужен, и на расстоянии, да еще под бархатный голос, что-то внутри нарастало и распухало, как будто разворачивала свои крылья жар-птица…

А тут и смена ритма, и кружение с новыми па. Как в бесконечности и невесомости, лишенная тяжести и ориентиров:

Words are flying out like endless rain into a paper cup…[3]

А она шепчет:

– Ну, иди ко мне… только тихо, тихо… нет, дай уж я лучше тебя для начала успокою, а потом – ты будешь делать все, как я скажу…

– О господи! А! Еще! Ты – чудо! О! А!

– Тш-ш-ш-ш. Все. Теперь ты можешь отдохнуть. Недолго.

Пауза. Бесчисленные звезды равнодушно смотрят свысока на приевшийся им до зевоты сюжет: двое возлюбленных в рощице на морском берегу. После паузы:

– Не спишь? Ну, тогда, мой дорогой, пойдем погуляем. Бери свой спальник и – нет, не гитару, не буду тебя больше мучить, возьми свой маг… Нет, а вина не надо, ты должен быть пьян от любви.

А потом – то ли потому, что она влюблена, то ли много кислорода в морском целебном воздухе, то ли мальчик и впрямь оказался любящим и старательным – но стало ей хорошо. Настолько, что даже захотелось поделиться, весь вечер с его песнями подталкивал к тому, а тут еще и кассета из мага опять закружила, словно нарочно:

Michelle, ma belle,

These are words that go together well, my Michelle[4].

– А ты знаешь, Миша, мой Мишель, что битлы в Советском Союзе побывали?

Он кивнул:

– Слышал. – Голос его звучал до чрезвычайности иронично. – Побывали, приземлились в московском аэропорту, а им не дали визу и на землю сойти не разрешили. И тогда они подключили гитары к динамикам самолета и спели несколько песен для заправщиков, диспетчеров и стюардесс. А потом улетели и по пути назад, в свой Ливерпуль, прям на борту лайнера написали песню «Бэк ин зе Ю-Эс-Эс-Ар». Как же, как же!..

– Ты не смейся. Все было совсем не так – но было.

– А ты откуда знаешь?

– У меня и доказательство есть.

– Какое еще?

– А ты посмотри на меня внимательнее.

– И что?

– Никого я тебе не напоминаю?

– Сейчас, в темноте? Надежду Крупскую. Ой, больно!

– А ты не хами. Ладно, я пойду купаться.

– Нет, постой.

– Руку убери от меня.

– А что ты хотела мне рассказать?

– Ты не достоин.

– Ладно, Джулия, брось! Сказавши «А», уж договаривай.

– Я передумала.

– Ну, как знаешь.

– Ладно. Ты только никому не рассказывай. Все равно не поверят. Никто не поверит. Скажут: или с ума девочка сошла, или обкурилась.

– Можешь на меня рассчитывать. Я – могила.

– Короче говоря, я – их дочка.

– Кого?!

– Битлов.

– Н-да? Хе-хе. Всех сразу?

– Зря я рассказала.

– Не, правда. Кого именно? Пола, Джона? Джорджа, Ринго?

– А вот этого я тебе не скажу. Пока не заслужил.

2. Резиновый трап

За восемнадцать лет до только что описанных событий

Февраль 1968 года

СССР, воздушное пространство близ берегов Камчатки

Нынче на частных самолетах какая только шелупонь ни летает, от певца средней руки до начальника управления магистральных трубопроводов всероссийской корпорации «Мосгаз»! А ведь сорок лет назад все: и вице-короли, и президенты, звезды зарубежной и тем паче советской эстрады – пользовались самыми тривиальными, рейсовыми. Только генералы, попросим заметить, причем по обе стороны Атлантики, летали литерными бортами намного чаще, чем теперь: они обеспечивали столь много привилегий им приносившее и еще больше сулившее бесперебойное противостояние двух мировых систем с различным социальным строем.

Итак, большинство из ста одиннадцати пассажиров самолета «Боинг семьсот семь», совершающего ** февраля 1968 года рейсовый трансатлантический перелет по маршруту Ванкувер – Токио, мирно спали. Командир борта Джон Киркпатрик также пребывал в своем кресле в некоем оцепенении. Методично гудят моторы, автопилот выправляет курс, ночь, они высоко над облаками… И вдруг командир услышал в своих наушниках голос, говоривший по-английски как на явно неродном языке, с резким, рубленым выговором человека, привыкшего повелевать:

– Борт двадцать три – пятнадцать! Борт двадцать три – пятнадцать! Отвечайте!

Киркпатрик стряхнул с себя оцепенение и осторожно промолвил:

– Слушаю вас.

– С вами говорит полковник Фиодоров, Военно-Воздушные силы Советского Союза. Ваш самолет нарушил воздушное пространство СССР. Повторяю: вы грубо нарушили воздушное пространство Советского Союза. Ваш самолет должен быть немедленно уничтожен.

– Господин полковник, меня зовут Джон Киркпатрик, я капитан борта двадцать три – пятнадцать. У меня на борту сто одиннадцать пассажиров. Мы мирное судно, повторяю: мы – мирное судно!

– Капитан, у меня на борту – две ракеты класса воздух – воздух. И пушка калибра тридцать миллиметров. И я имею приказ уничтожать, не вступая в переговоры, всякого, кто вторгнется в воздушное пространство Советского Союза.

Минуту назад, когда диалог в радиоэфире только начинался, капитан, на мгновение прикрыв рукой микрофон, дал указание второму пилоту немедленно определиться с местоположением лайнера в пространстве. Заметим, что до начала эпохи джи-пи-эс-приемников (во всяком случае, на гражданских судах, а про военные мы не знаем) оставалось еще как минимум пятнадцать лет. И тут, когда речь в наушниках зашла про самонаводящиеся ракеты, второй пилот продемонстрировал своему командиру полетную карту, от вида которой на лбу Джона проступила испарина. Их самолет и вправду углубился в воздушное пространство СССР – как минимум на сто пятьдесят миль и, если верить карте, нарушил границу советской империи не менее часа назад – не столь давно пройдя над совершенно секретным советским укрепрайоном на Камчатке.

– Господин полковник, – проговорил в микрофон капитан гражданского лайнера, адресуясь к русскому летчику и внутренне обмирая, – я вынужден принести свои извинения. Мое воздушное судно и вправду непреднамеренно нарушило ваше воздушное пространство. Я немедленно меняю курс с тем, чтобы как можно скорее покинуть запретную зону. Еще раз прошу меня простить.

– Капитан, вы не будете менять курс, – донеслась команда в наушниках. – Повторяю: курс не менять, как меня поняли?

– Понял вас хорошо.

– Продолжайте двигаться прежним курсом, а я немедленно выхожу на связь с моим командованием на земле, чтобы получить дальнейшие инструкции насчет вас, как поняли меня?

– Я понял вас, господин полковник, но прошу еще раз учесть, что мы гражданское судно и у нас на борту более ста гражданских лиц, в том числе…

– Конец связи, – не дослушал Киркпатрика советский военный летчик.

«Господи, – взмолился тут своему далекому и почти напрочь забытому ирландскому богу первый пилот, – помоги нам, спаси от гнева этих безбожников-большевиков, от которых всего можно ожидать! Пощади, боже, меня! Хотя бы даже не ради меня самого, а ради несчастных людей, что доверились мне – как я доверяюсь тебе, господи! – и дремлют сейчас в своих креслах, и даже не ведают, что может с ними произойти!..»

– Капитан, – прошептал второй пилот и даже постучал для верности циркулем в карту, – давайте поменяем курс, через двадцать минут мы выйдем из советского воздушного пространства, они даже не успеют договориться со своим командованием о том, как с нами поступить, бюрократия у русских еще похлеще нашей, мы успеем сделать ноги – а, капитан?

– Мальчик мой! Ты забыл – с русскими шутки плохи. Будь мы с тобой вдвоем, на истребителях, тогда б мы еще побегали. Ты не помнишь, что тащишь за собой сто одиннадцать душ?

А в наушниках снова прорезался советский летчик:

– Капитан Киркпатрик, покачайте крыльями в знак того, что слышите и хорошо понимаете меня. Я вошел с вами в визуальный контакт.

– К сожалению, не вижу вас, полковник Фиодоров, – ответил американец ирландского происхождения.

– Это оттого, – хохотнул русский, – что у вас в кабине нет телевизионного прицела. Или есть?

– Нет-нет, – испугался Киркпатрик, – что вы, конечно же, нет. Я выполняю ваш приказ: качаю крыльями в знак того, что хорошо вас понимаю.

– О’кей, мой американский друг!

Настроение советского летчика с момента последнего выхода в эфир явно улучшилось. Наверное, он получил одобрение своим действиям от собственных начальников.

– Теперь слушай мою команду, – продолжил русский полковник, – вы переходите на эшелон семь с половиной и ложитесь на курс двести шестьдесят пять. Как поняли меня?

– Какова наша цель, полковник?

– Наша цель – коммунизм! – снова хохотнул советский летчик. («Может, он берет в полет флягу с водкой и время от времени взбадривает себя?») – А ваша цель: совершить посадку на территории Советского Союза в точке, которая вам будет указана в дальнейшем. Повторите, как поняли меня – ваш эшелон, ваш курс?

– Да ведь это – захват воздушного судна, полковник!

– Это – ПЕРЕхват, капитан! Вы что, отказываетесь подчиниться?

– Какова цель нашей посадки на вашем аэродроме?

– Возможно, вам расскажет об этом мое командование. А может, и нет. А я как раз не уполномочен обсуждать с вами эти вопросы. Эй, почему вы не меняете курс, капитан, как мы с вами договорились?

– А мы – договорились?

– Вы не поняли моего приказа, капитан?

– Приказа? Мы что – военнопленные? У меня гражданское судно, полковник, напоминаю вам!

– Вы отказываетесь подчиниться?!

Какая-то прямо шлея – а может, зловредный ген твердолобых ирландских предков – вдруг заставили капитана Киркпатрика, такого всегда невозмутимого, теперь необъяснимо и гибельно упрямиться. Однако он продолжал стоять на своем:

– Я не понимаю, товарищ полковник, с какой стати я обязан исполнять ваши приказы.

Второй пилот с все возрастающим и переходящим в страх удивлением следил за поведением своего старшего коллеги. «Господи, помоги! – взмолился он – не сумрачному католическому богу Киркпатрика, а своему, легкому, все понимающему, протестантскому. – Мало нам всем было одного упрямого ирландца, мистера президента Джона Ф. Кеннеди, – который схватился с русским бараном-хохлом Хрущем и чуть не вверг всех нас в карибскую катастрофу. И этот, мой командир, – туда же! Хочет нам всем тут местный, локальный конец света устроить! С Советами не шутят!»

– Не спорьте. Мистер Киркпатрик, я вас умоляю, – прошептал помощник.

– Вы спрашиваете, почему обязаны исполнять мои приказы? – доносилось из наушников. – Да хотя бы потому, что у меня на борту – ракеты, и пушка, кстати, есть.

– А у меня – два сенатора Соединенных Штатов и член японского парламента, и двое корейских проповедников, и, между прочим, всемирно известные музыканты, квартет «Битлз» – слышали о таком?..

– Капитан, – скучающим тоном урки, старшóго по камере, проговорил русский полковник, – я начинаю обратный отсчет. Когда скажу «ноль», я нажму ту самую кнопку. Она, кстати, действительно красного цвета. И даже если вы умеете делать противоракетный маневр (а мне почему-то кажется, что умеете), все равно, напомню, у меня не одна, а ДВЕ ракеты, от двух не увернетесь, даже ваши «Фантомы» над Вьетнамом не уворачиваются. И не забывайте про тридцатимиллиметровую пушку. Итак, время пошло… готовность к бою тридцать секунд… двадцать девять… двадцать восемь…

– Полковник, четыре всемирно известных музыканта! Сенаторы! Парламентарии! Мирные люди!..

– Двадцать три, двадцать два…

– Мистер Киркпатрик, какая вас муха укусила, они же нас всех погубят, делайте, как он говорит! – не выдержал помощник.

– Вы еще ответите, полковник, – перед своим же командованием!

– Восемнадцать, семнадцать…

– Я вас прошу, кэп, да что ж вы делаете?! – заголосил помощник.

– Ладно, черт с вами, полковник Фиодоров, я ложусь на указанный вами курс. Чем вам еще покачать, чтобы доказать, что я понял вас хорошо?

– Двенадцать. Одиннадцать…

– Черт, черт! Ухожу на эшелон семь с половиной, курс – два шесть пять, как поняли меня, полковник?

И, наконец, голос в наушниках – как глас Бога, как весть о помиловании:

– Понял вас, мистер Киркпатрик. И зачем, спрашивается, было столько упрямиться? Валяйте, выполняйте!

Второй пилот не мог, да и не хотел сдержать вздох облегчения. Честно говоря, он бы с большим удовольствием съездил Киркпатрику по морде.

– Дамы и господа, с вами говорит командир корабля Джон Киркпатрик, – не прошло и пяти минут, а голос первого пилота (с некоторой даже завистью определил пилот второй) звучал уже совершенно как обычно: то есть уверенно-снисходительно, фамильярно-задушевно, такому голосу хотелось доверять. – Наш самолет начал снижение. Через десять, много пятнадцать минут он совершит посадку – однако не совсем там, где мы все намеревались быть, не в городе Токио, Япония, а несколько в другом месте. Хочу обратить ваше внимание, что наша посадка не вызвана неисправностями, абсолютно все системы корабля работают нормально. Но так сложились обстоятельства, что мы довольно скоро окажемся на земле. На той самой, на которой и я, и мой экипаж, как, уверен, и многие из вас, давно мечтали побывать. Так случилось, что наш самолет в процессе полета благодаря усилиям команды, – снисходительный взгляд в сторону второго пилота, – слегка заблудился. И теперь, чтобы пополнить запасы горючего и продовольствия, нам потребуется совершить промежуточную посадку – как вы думаете, где? – в России, в Сибири! Честно говоря, я весь в предвкушении! Наземные службы, разумеется, предупреждены о нашем визите, мы связались с ними, и они, дамы и господа, заверяю вас, весьма радушны. Я не уверен, будут ли они встречать нас чаем из самовара, своими знаменитыми пирожками и балалайками, но мы не окажемся для них незваными гостями. Пусть вас не беспокоит отсутствие у всех нас российских въездных виз, советские власти не станут предъявлять нам по этому поводу претензий и сажать нас в свои широко известные, – легкий смешок, – сибирские лагеря ГУЛАГа. Полагаю, что через пару часов мы продолжим свой полет. Впрочем, если кто-то захочет задержаться в гостеприимной Сибири, – новый смешок, – я думаю, вам с удовольствием скажут: велкам!

А руки командира Киркпатрика в то самое время выполняли привычную работу: руль чуть вправо и слегка от себя: соскальзывая вниз по сторонам «коробочки», подбираясь к заветной глиссаде над незнакомым аэродромом – явно военным, предназначенным для стратегической авиации, с трудно произносимым именем Кырыштым. А мозг, как о занозе, помнил о кружащем где-то там, в невидимой черной вышине, полковнике Фиодорове с его, черт его дери, двумя ракетами класса воздух – воздух и тридцатимиллиметровой пушкой.

– Господин Джон Киркпатрик? – в наушниках раздался другой голос: гораздо более уверенный в себе и лучше изъясняющийся на английском, даже с аристократическим выговором Восточного побережья США. – С вами говорит генерал Васнецов. Мы рады приветствовать вас, ваш экипаж и всех пассажиров на советской земле.

Киркпатрик только что совершил посадку на длиннющей взлетно-посадочной полосе аэродрома Кырыштым, которая явно не часто видела шасси гражданских машин. Если только не допустить, что русские поставили на поток захват пассажирских лайнеров над Охотским морем.

Капитан включил реверс и выпустил на полную закрылки, и благополучно затормозил – а полоса все тянулась, а по обе стороны от нее расстилалась заснеженная тайга… И некуда свернуть, и на мгновение возникла даже в голове странная мысль, что вот так эта дорога будет длиться через непроходимые леса, и длиться – пока, в конце концов, не въедешь по ней прямо в Кремль.

– Прослушайте, пожалуйста, мистер Киркпатрик, – продолжил вещать в наушниках генерал Васнецов, – порядок вашего пребывания на гостеприимной советской земле. Итак. Первым делом всем нам следует позаботиться о пассажирах, верно? Поэтому после того, как вы проедете на указанное нами для стоянки место, мы вывезем всех путешествующих для кормежки и отдыха – автомобили и автобусы уже в пути. К сожалению, трапов, соответствующих вашему воздушному судну, у нас в хозяйстве нет, поэтому вам, к моему глубокому сожалению, придется воспользоваться собственными аварийными. Первыми из самолета должны выйти, как у вас на Западе заведено, путешествующие первым классом. Кто там у вас на борту из важных персон, вы говорите? Сенаторы, парламентарии, проповедники, музыканты?

– Да, десять человек.

– Мы развезем их всех в гостиницы. Лимузины уже на подходе. Далее наступит черед обычных пассажиров.

Послушный парень «Боинг» все катил и катил по гигантской взлетке-просеке в тайге. И экипаж в кокпите, и Киркпатрик не сомневались: пассажиры на своих местах во все глаза глядят в иллюминаторы по сторонам – хотя по совести ничего особо интересного видно-то и не было: мощнейший заснеженный бор, в сравнении с которым даже леса Монтаны и Орегона показались бы пригородным парком. Наконец-то стал виден край посадочной полосы – и рулежная дорожка, опять-таки среди леса, направление на которую показывал защитного цвета советский джип. Киркпатрик осторожно отправился следом за русским внедорожником – и спустя еще две минуты оказался на бетонной площадке, где и остановился.

Площадка была лишена каких-либо строений и иных объектов. Ни ангаров, ни трапов, ни заправщиков, ни автобусов… Абсолютно пустая бетонная поверхность среди леса, и кроме американского самолета – лишь только зеленый, как кузнечик, джип русского производства. Впрочем, если внимательно присмотреться, можно увидеть: по периметру всей площадки, в строгом порядке, на расстоянии метров пяти друг от друга, под сенью окружающих деревьев выстроились советские солдаты в ушанках, шинелях и с автоматами через плечо. И, едва лишь самолет замер и Джон Киркпатрик заглушил моторы, оцепление получило, видимо, команду сомкнуться, потому что каждый солдат сделал шагов двадцать вперед – и в результате могучая, американская, однако безнадежно гражданская воздушная машина оказалась в плотном кольце вооруженных советских парней.

Пока Киркпатрик совершал руление по бесконечной ВПП (явно предназначенной для советских стратегических бомбардировщиков, нацеленных на родные Соединенные Штаты), а затем передвигался по рулежной дорожке и парковался на одинокой площадке, он не переставал исподволь оценивать окружающую обстановку и степень угрозы пассажирам, экипажу и доверенной ему технике. И вдобавок – слушать в наушниках бубнеж генерала Васнецова, который беспрерывно втолковывал ему инструкцию, как следует взаимодействовать с властями в период «кратковременного пребывания на гостеприимной советской земле».

– Ваши пассажиры особой важности, а также впоследствии экипаж будут доставлены в лучшие из имеющихся в нашем распоряжении гостиниц, где обычно проживает офицерский состав, временно командируемый сюда из других воинских частей… К сожалению, мы не имеем достаточного количества мотелей и отелей для того, чтобы разместить всех остальных пассажиров вашего лайнера. Мы отправим их для ночлега в солдатские казармы. Прошу заметить: для того, чтобы создать вашим пассажирам хотя бы минимальные удобства, нам пришлось временно эвакуировать оттуда наш солдатский и сержантский состав и разместить его в полевых условиях в палатки.

Киркпатрик тут хотел буркнуть, что ни он, ни кто бы то ни было из его пассажиров в гости к Советам не напрашивался – однако все же прикусил бойкий ирландский язычок, решил не злить генерала Васнецова. А тот продолжал вещать:

– Автобусы, мистер Киркпатрик, уже подъехали, на кухнях готовится обед, дневальные застилают свежее белье. После эвакуации всех пассажиров и экипажа на борту, как и положено капитану, остаетесь вы один. К вам поднимутся представители советского военного командования, и вы передаете ваш самолет под нашу ответственность.

– Я обязан это сделать? Оставить свою машину вам?

– Вы обязаны это сделать, – подчеркнул советский военный. – А мы просто обязаны его досмотреть. Вы слишком долго путешествовали над нашими водами и землями, в том числе над теми, которые мы предпочитаем никому не показывать.

– У меня на борту нет шпионской аппаратуры, генерал.

– Вот мы и хотим в этом воочию убедиться, сэр. Итак, еще раз: первыми идут сенаторы и проповедники, затем – музыканты, потом все прочие пассажиры, после – экипаж. Вы хорошо меня поняли, мистер Киркпатрик?

– Боюсь, что да. Когда мы сможем продолжить наш полет?

– Когда мы покончим с формальностями, ваш самолет будет заправлен, вы проверите его исправность, а экипаж отдохнет. Заверяю вас, что задерживать и искусственно чинить препятствия вашему отлету мы не станем.

– Мы тоже не хотели бы злоупотреблять вашим гостеприимством, генерал, – галантно отвечал Киркпатрик.

– Что ж, у нас говорят: раньше сядешь – раньше выйдешь, – хохотнул general Vasnietsov. «А они шутники, эти русские – когда все идет по-ихнему». – Давайте начнем эвакуацию, капитан.

– Йес, сэр.

Киркпатрик переключил микрофон на внутреннюю трансляцию и отдал указание стюардессам открыть люки и развернуть трапы экстренной эвакуации.

И в тот же самый миг откуда-то с дороги, скрытно выходящей из леса, вывернули два черных лимузина, похожих одновременно на весь американский автопром пятидесятых годов: с огромными крыльями и полутораспальными капотом и багажником. Лимузины подкатили к самолету и остановились в почтительном отдалении. А из того самого советского джипа, что показывал дорогу пассажирскому лайнеру, выпрыгнули двое высших советских офицеров: один – генерал, с лампасами и тремя звездами на золотых погонах, второй – полковник. Не спеша, можно даже сказать, величаво, они направились к гражданскому лайнеру. А тут и экипаж Киркпатрика сработал, как часы. Две стюардессочки раскрыли первый запасной трап левого борта, одна скатилась по нему и встала на земле страховать пассажиров, вторая замерла наверху у распахнутого люка, обе, умницы, – ни малейшего тебе внимания ни на тайгу вокруг, ни на автоматчиков, ни на советских генералов, словно дело происходит в тренировочном центре.

И вот – покатились: первыми двое конгрессменов, потом косоглазые японские парламентарии, затем – еще более косоглазый корейский проповедник. Все пятеро съезжают по трапу с большим человеческим и гражданским достоинством. Каждому стюардесса помогает подняться, символически отряхивает, каждому козыряет стоящий у подножия трапа советский генерал, а полковник всех новоприбывших провожает по очереди к подкатившему лимузину, подсаживает, улыбаясь. Все в высшей степени политесно – будто бы даже в соответствии с неким разработанным протоколом – хотя вряд ли, подумал Киркпатрик, в СССР существует протокол по части встречи пассажиров лайнеров, захваченных в чужом воздушном пространстве. Или все-таки он есть? Или русские сумели так подготовиться к их встрече за неполные три часа, пока самолет летел до аэродрома Кырыштым?

Гигантский кар, нагруженный пятью американо-японо-корейскими ВИП, отвалил от надувного трапа, а потом на малой скорости удалился в сторону леса. На его место под крыло выдвинулся второй черный лимузин. Киркпатрик, внимательно наблюдающий из своей кабины за сими маневрами, вдруг подумал, что здесь, в сибирской тайге, черные машины выглядят в высшей степени странно. Подобного рода «Понтиаки» или «Шевроле» пилот привык видеть на улицах американских городов в желтом, красном, синем цвете – да еще, как правило, в варианте кабриолет, с несерьезными водилами или компаниями, обвеваемыми всеми ветрами. И теперь лицезреть их родных братьев, выкрашенных в похоронный черный, казалось столь же странно, как если бы субъект, всю жизнь проходивший в гавайке, появился на людях в смокинге. А смокинг, если продолжить сравнение, опять же сильнейшим образом диссонировал с шинелями и ушанками, глухим лесом вокруг, кольцом охраны с автоматами и военным джипом поблизости. Однако вместе с тем – Джон прислушался к себе – никакого страха не было. Он почему-то не беспокоился ни за свою судьбу, ни за будущность пассажиров. Было лишь безмерное любопытство. И в высшей степени интересно, что случится дальше, и до крайности забавно. Ситуация оказалась из тех, с рассказом о которых станешь впоследствии королем вечеринок – да и внукам на закате жизни будет что поведать близ камина с бокалом ирландского.

Между тем церемония встречи подходила, как отчего-то почувствовал первый пилот, к своей кульминации. Со стороны леса к самолету зачем-то выдвинулась еще одна группа военных людей, человек восемь. Приглядевшись, Киркпатрик заметил, что это ни больше ни меньше – военные музыканты. Эдакий полковой оркестрик. Вспыхнула на зимнем солнце медь труб и погасла. Оркестранты подошли к трапу и построились в две шеренги. Вскинули трубы. Парок от их дыхания улетал вверх. Место перед музыкантами занял дирижер – животастый, но перетянутый портупеей. Трубачи, скашивая глаза в пришпиленные к инструментам ноты, грянули довольно слаженно «Марсельезу». И в тот момент абсолютно все солдаты, стоявшие в оцеплении, взяли на караул, а двое дежуривших у трапа высокопоставленных военных вытянулись по стойке «смирно» и поднесли ладони к фуражкам.

«Странно, отчего играют «Марсельезу»? – подумалось Киркпатрику. – Песня хоть и революционная, но это ж французский, кажется, гимн. У русских – другой, а что именно? «Интернационал», кажется?» Однако тут «Марсельеза» словно сама собою перешла в совсем другую мелодию – ее Джон узнал, хотя не слишком жаловал, да и странно было бы не знать, когда родные дети, погодки Джон-младший и Джек, гоняли сингл на своем проигрывателе до посинения. «Love, love, love… – с напряжением задули в трубы советские музыканты тему, сочиненную теми самыми парнями, что присутствовали сейчас на борту «Боинга». А потом: – All we need is love, аll we need is love…»[5]

И ровно в сей момент на трапе стали возникать музыканты. В руках они держали гитары в чехлах. По именам их Киркпатрик не различал, все четверо были ему на одно лицо. Но парни, вылезавшие один за другим на экстренный трап, выглядели донельзя довольными, и каждый, слыша мелодию собственного сочинения в исполнении русских солдат, приходил натурально в экстаз. Еще в проеме люка, невзирая на мороз, и первый, и второй, и третий, и четвертый, начинали бешено и радостно махать руками, отдавать честь, посылать оркестру воздушные поцелуи, словом, всячески дурачиться. Стюардессы – и та, что регулировала наверху выпуск пассажиров из люка, и нижняя, помогавшая их приземлению, лучились вблизи своих кумиров восторженными улыбками. Киркпатрик ощутил мгновенный приступ ревности – потому как не сомневался, что обе представительницы славного воздушного экипажа готовы немедленно отдаться любому из этих четверых волосатых подонков. Та, что встречала парней внизу, аж прижаться старалась к ним форменной своей грудью.

А советский трубач, временами чудовищно фальшивя, принялся выдувать, солируя, затравочную мелодию битловской песни, ленивый речитативчик:

There’s nothing you can do that can’t be done,

Nothing you can sing that can’t be sung.

Nothing you can say, but you can learn how to play the game.

It’s easy[6].

Ливерпульские юные миллионеры, сведшие с ума всех тинейджеров по всему миру, съезжали, к собственному великому восторгу, на попах по резиновому трапу; внизу, тиская походя стюардессочку, поднимались на ноги и замирали, встречаемые неслыханными почестями со стороны роты советских солдат и высших офицеров. Во всем происходящем вдруг почувствовалась атмосфера карнавала, хипповского хеппенинга – совсем уж неожиданного со стороны суровых русских, тем более военных, тем более на секретном сибирском аэродроме.

И весь экипаж Киркпатрика, повскакавший с мест и столпившийся по левому борту, завороженно наблюдал за диковинной картиной – равно как, пилот в этом не сомневался, и все пассажиры, прильнувшие к иллюминаторам.

А внизу Битлы, не сговариваясь, построились в шеренгу. И генерал, и полковник продолжали держать под козырек. Оркестр грянул припев, и авторы всемирно популярной песни не удержались, подхватили, чрезвычайно радостные, не жалея даже глотки на морозе: «All we need is love, аll we need is love…»

А когда оркестрик наконец стих, трехзвездный советский генерал – кто бы заснял эту шокирующую картину! – отдал короткий рапорт стоящему первым юному хиппарю (кажется, то был мистер Маккартни). Слов Киркпатрику не было слышно, однако происходило воистину что-то потрясающее, неслыханное, из ряда вон выходящее.

Полковник сделал английским музыкантам приглашающий жест в сторону лимузина, однако господин Маккартни, принятый советской стороной за старшего, что-то ему возразил. (Жаль, о чем говорили, в кокпите не было слышно.) Генерал в ответ коротко кивнул, и четверо хиппарей, более популярных, по их собственному утверждению, чем Иисус Христос, кинулись к полковому оркестрику. Они окружили солдатиков в мешковатых шинельках и всячески принялись выражать им свое восхищение. Разумеется, советские валенки из сибирской глуши не понимали ни слова по-английски, а ливерпульские парни не знали ни шиша по-русски, но общение вышло на славу. Битлы хлопали своих почти ровесников по плечам, поднимали вверх большие пальцы, обнимали музыкантов. Затем явился химический карандаш (его, кажется, подобострастно поднес полковник), и всемирные звезды стали оставлять свои автографы на нотах советских солдат – тут и стюардессочка не утерпела, покинула свой пост и подсуетилась с неведомо где добытым клочком бумаги.

Затем, наконец, битлы отлепились от оркестрантов. А советский полковник стал крайне вежливо, но настойчиво оттеснять звезд к лимузину. Дирижер поднял руку, и русские солдаты снова грянули в свои трубы, литавры и барабан все ту же песню. Битлы, не без помощи полковника, уселись в автомобиль. Последним впрыгнул в черный торжественный кар советский генерал – и стало совершенно ясно, ради кого и чего он здесь присутствовал. На перроне остался полковник, и оркестрик, надувая щеки, доканчивал «All we need is love». Праздник завершался.

А на смену лимузину, который с непоколебимой важностью уплыл в сторону леса, вырулило два автобуса – пузатых и корявых: для всех прочих пассажиров, не обремененных высоким статусом или всемирной известностью.

«Конечно, – подумал Киркпатрик, – за те три часа, что нас перехватили, и полковник Фиодоров на своем «МиГе» довел нас сюда, никто не смог бы подготовить подобной встречи: с оркестром, лимузинами, ротой оцепления, трехзвездным генералом и двумя автобусами. И что остается думать? Значит, они нас ждали. Значит, все неслучайно. И в воздушное пространство Страны Советов мы залетели, выходит, совсем даже не наобум».

Киркпатрик зло глянул в сторону второго пилота.

– Ты топор из-под компаса уже вынул? – высокомерно, ехидно и зло спросил он.

– Что-что? – округлил глаза подчиненный. Он, кажется, совершенно искренне не понял.

– «Дети капитана Гранта» читал?

– Нет, сэр.

– Ты еще и неграмотный? Думаешь, ты выбрал для себя подходящую линию защиты? «Дяденька, я просто случайно заблудился», да?

– Не понимаю, сэр, о чем вы… – пробормотал помощник.

– Ладно, руководство разберется. Ты только моли бога, мальчик, чтобы тебя не стало раскручивать ФБР…

– За что, сэр? – обалдел второй пилот, не выходя из своей несознанки.

– Ты, тварь, знаешь за что! – рявкнул Киркпатрик.

3. Звездная минута

Сразу после описанных событий

Февраль 1968 года, СССР, Хабаровский край,

секретный аэродром дальней авиации,

поселок Кырыштым

И вот наступил звездный час генерала Васнецова… В черном лимузине на советской земле рядом с кумирами всего свободного мира… Правда, следует признаться, что никакой он не генерал – да и странно было бы иначе, какой же советский генерал, разве только не служащий Первого главного управления КГБ СССР, мог бы изъясняться с американским пилотом, а потом и с ливерпульскими музыкантами на сносном английском языке? Генеральскую форму Васнецов надел только лишь затем, чтобы гостям из-за моря (да и местным дуболомам) легче было усваивать про его полномочия. «А каким может быть мое звание в переводе на военный язык? – мимолетно задумался он. – Неужто маршальским?» Во всяком случае, начальник Дальневосточного военного округа перед ним вытягивался в струнку, не говоря уж о первых секретарях дальневосточных обкомов. Еще бы: специальный эмиссар ЦК, советник самого Брежнева с неограниченными полномочиями, прибывший с особым, совершенно секретным заданием. Решать многие вопросы ему пришлось уже здесь, когда дали отмашку и стало известно, что они – полетят. Взять хоть одну вроде бы мелкую деталь: как раздобыть в глухой тайге на совсекретном аэродроме Кырыштым лимузины, достойные высоких гостей? Пришлось срочно перебрасывать военно-транспортным бортом один из Владивостока, другой – из Хабаровска. А вот еще, казалось бы, чепуховина – но она явилась истинным украшением спецоперации – военно-духовой оркестрик! Где, скажите, разыскать в глухой тайге ноты и, главное, слова песенок пресловутых Битлов – которые даже и в столице Страны Советов днем с огнем не сыщешь? Пришлось гнать фельдъегеря в Москву, в спецхран, за нотами и лириксом – тут Васнецову без особых полномочий и без звания, приближенному к маршальскому, и вовсе было не обойтись.

Но это мелочи – хотя в нашем деле, товарищи, мелочей не бывает! – в сравнении с организацией спецоперации в целом, в которой были задействованы такие высоты, такие силы, что только держись! И советские посольства, и резидентуры в США, Великобритании, Японии, Индии и Канаде, и ПГУ, и ГРУ, и воздушные, наземные и железнодорожные части ДВО, и местные управления КГБ, МВД, а также обкомы КПСС, не говоря уже о райкомах с горкомами и горсоветами на подхвате… И никто, кроме отдельных, особо доверенных исполнителей, не догадывался о конечной цели и смысле операции и главных ее фигурантах.

4. Как мы назовем рок-группу?

Еще двумя годами ранее

1966 год. СССР, Москва и Подмосковье

Васнецов Петр Ильич

А уж сколько сил понадобилось Васнецову, чтобы саму эту идею о визите в СССР ансамбля «Зе Битлз» протолкнуть через самые верха – порой, что там и говорить, еще достаточно косные, особенно когда речь идет о марксистско-ленинском воспитании нашей молодежи. Разумеется, ничего бы не удалось сделать передовому человеку Васнецову, проходившему, между прочим, годичную практику в Колумбийском университете, когда бы не команда, прозвучавшая из самых что ни на есть державных уст. Разумеется, не мог он рассчитывать ни на главного идеолога страны товарища аскетичного Суслова, ни на ответственную за культуру ткачиху Фурцеву.

Васнецов много раздумывал в часы одинокие ночи, каким нестандартным ходом вернуть к СССР доверие и уважение на Западе – изрядно пошатнувшееся после двадцатого съезда КПСС, да так и не восстановленное? Как привлечь к зияющим высотам коммунизма западную молодежь? Как наших комсомольцев, которые, несмотря на мощную идеологическую работу по искоренению низкопоклонства перед Западом, все чаще поворачивают свои головенки в сторону тлетворного буржуазного влияния, причем по всем фронтам: от одежки до литературы и музыки? И вот однажды ночью, среди бессонницы, в гостинице, просим заметить, города Вашингтона, округ Колумбия, Васнецова (не генерала, но тогда завсектором ЦК) вдруг осенило: «Битлз!» Кто нынче известнее всех в так называемом свободном мире? Чья популярность несопоставимо выше, чем у битников, художников-абстракционистов и даже политиков (включая, увы, заграничных коммунистов)? Чья музыка слышится всюду, даже из советских молодежных общежитий и квартир (когда они оставлены взрослыми), затмевая недавно возникших отечественных кумиров Высоцкого и Окуджаву? Да, да, именно «Битлз»! А ведь эти музыканты (Васнецов являлся широко образованным человеком и буржуазную прессу не просто почитывал, но тщательно прорабатывал) были простыми парнями из портового английского города, наши – рабочая косточка. И песни пусть зачастую безыдейные – зато порой все ж таки случаются и с душой, а кое-когда даже демонстрируют кризис духовности и религии, а также трагическую разобщенность, одиночество простого человека в мире капитала:

Father McKenzie writing the words of a sermon that no one will hear,

no one comes near.

Look at him working, darning his socks in the night when there’s nobody there,

what does he care?[7]

Генерал Васнецов (который тогда и не мечтал, что будет когда-нибудь называться генералом) вдруг подумал – в тот миг, когда счастливая идея о битлах вдруг пришла ему в голову: «О, насколько бы повысились акции!» Кого и чего, и где? Акции и СССР, и других стран народной демократии, и идей мира и социализма, особенно в западном мире, да и у нас в стране – если бы кто-то из популярных музыкантов пусть даже не восторженно, но в позитивном контексте отзывался о первой в мире Стране Советов! И только лишь мысль о такой захватывающей перспективе пришла ему в голову – а Васнецов, как и положено подлинному шестидесятнику, работал не за деньги, не за карьеру, а лишь бы, как пелось в популярной в СССР, но не битловской песне: «Была бы страна родная, и нету других забот», – сразу пришла и другая, горьковатая: а с чего бы волосатикам положительно отзываться о нашей Родине? А следом и другая, конструктивная: как сделать так, чтобы они, эти популярные люди, воспели, хотя бы даже в прозе, страну Ленина и Горького?

Самый простой путь – гастроли. Но у генерала немедленно начиналась изжога, стоило ему лишь представить, сколь обыден данный путь, сколь много трудов он потребует и каким непредсказуемым может оказаться его результат. И какими пагубными провалами грозит он ему лично – если хоть что-то в ходе визита музыкантов пойдет не в ту степь. Стоит, допустим, восторженным комсомольцам прорвать оцепление и выскочить на летное поле Внуково навстречу кумирам… Или ненормальной поклоннице из числа золотой молодежи бросить, подобно англо-американским ровесницам, свой лифчик на сцену… Или же отделу по борьбе с проституцией накрыть девчонок, желающих проникнуть в битловские номера… А кому-то из фарцовщиков засыпаться на спекуляции билетами на концерт… Васнецов не сомневался: любой такой прокол – и старая гвардия, и без того с недовольным ворчанием скалившая зубы на него, красивого, сорокалетнего, сожрет в один момент. Да и вместо восторженных откликов от битлов можно дождаться в результате таких афронтов лишь язвительных комментариев в буржуазных СМИ. А даже если пройдут гастроли без сучка, без задоринки – где гарантия, что о первой в мире стране социализма волосатики станут высказываться в восторженных тонах? С чего бы вдруг? От лицезрения Красной площади? Кремля? Ленинских гор? Только что построенной, с иголочки, Останкинской телебашни? Эмиссар ЦК был здравым человеком и знал, что от досужего гастролера можно добиться лишь стандартного восхищения красотами архитектуры – а от этих юнцов-зубоскалов, может, и того не услышишь. Напротив, того и гляди обнаружат или тараканов в «Интуристе», или нехватку пива в баре – никогда не угадаешь.

А вот если привезти битлов инкогнито… Да безо всякой шумихи… В обход посольств и наглых борзописцев-инкорреспондентов… И тогда, той же вашингтонской памятной ночью, замаячила в голове у него первая идея будущей блестящей спецоперации… Потом она стала принимать все более ясные и впечатляющие контуры.

Однако ее, столь красиво и лихо придуманную, следовало для начала пробить – и Васнецов понимал, что никто ему тут не помощник, не на кого ему опереться – ни на непосредственных начальников в ЦК партии, ни на товарищей из КГБ, ни на кого из членов Политбюро. Больше того – он предчувствовал: стоит ему только не то что начать двигать свою идею, а хотя бы даже о ней заикнуться, как он получит в ответ от вышестоящих товарищей не просто непонимание, а, пожалуй, и шепотки за спиной, и выразительное покручивание у виска, и сочувственные взгляды. А ведь ничто не может быть хуже для советской – партийной – комсомольской карьеры, чем сочувствующие взгляды и недвусмысленные жесты в районе виска, ибо следующим шагом может стать диагноз: заврался, оторвался, вознесся – и последующая ссылка вдаль, в лучшем случае в страну Конго, а то ведь и в Ямало-Ненецкий округ.

Но, к счастью, для продвижения своей блистательной идеи был у шестидесятника один-единственный канал, имел он одного-единственного, но важного сообщника…

В ту пору – как, впрочем, и нынче – многие вопросы удавалось решать заинтересованным товарищам через вельможных жен. Ни тогда, ни сейчас сие не означало обязательного адюльтера – хотя и на адюльтер, разумеется, готовы были ради карьеры пойти нижестоящие товарищи, пусть и опасным, обоюдоострым оружием он представлялся. Иное дело платонические ухаживания. Легкая, а то и грубая лесть. Бескорыстное и охотное исполнение самых разнообразных поручений, от мелких до деликатных. Согласитесь: какое женское сердце, обычно одинокое, измученное бесконечными отлучками супруга, цекистого ответлица, не дрогнет от безупречно вежливого, скромного, привязанного, исполнительного адъютанта! Кто не замолвит за него мужу словечка, указывая на преданность без лести, столь ценимую на этажах власти! Не одна карьера началась, да и нынче начинается с места оруженосца, верно и без посягательств несущего шлейф важной дамы!..

Встречались в то время, равно как и сейчас, отдельные любители, что действовали через детей сиятельных персон. Огромный простор открывало совместное обучение в центровых спецшколах – как правило, с английским уклоном, где при определенной политической маневренности сын простого инструктора ЦК мог усесться за одну парту с дочерью члена секретариата или, допустим, кандидата в члены политического бюро. И даже сын дворника (но счастливо проживающий где-нибудь в районе Бронных) запросто сталкивался на переменках с дочерьми министров.

Надо отдать ему должное, негенерал Васнецов – в прошлом боевой офицер, фронтовик, морпех – был человеком прямым и знающим себе цену. Ниже собственного достоинства счел бы любое лизоблюдство, особливо перед дамами. И потому не уважал такого рода маневры. Однако чем отличается человек умный и смелый от льстеца и хама? Да тем, что у него получается любое лыко в строку. Помогает ему, как говорили в старину, бог (которого, разумеется, нет – это такая фигура речи).

Короче говоря, в данной ситуации пригодилось третье поколение – иными словами, внучка.

Как уже отмечалось, дети и внуки партийной элиты тесно общались между собой. Еще теснее, пожалуй, чем их отцы и матери. И семья Васнецовых в данном контексте вовсе не являлась исключением. Надо заметить, что негенерал (или больше чем генерал) всячески старался поддерживать со своею дочерью Натальей пятнадцати лет от роду отношения в духе добросердечия и взаимопонимания. Он, во-первых, любил ее и, во-вторых, помнил, что юность особенно подвержена разного рода порывам. И счастье, если этот порыв произойдет в правильном направлении: к учебе, познанию мира или хотя бы даже любви – но к достойному юноше из хорошей семьи. А ведь случается и наоборот с детьми – особенно с теми, что проживают в обстановке материального благополучия, а также недостатка внимания со стороны родителей и педагогов. Упустишь подростка – а там недалеко и до дурной компании, начнутся фарцовка, пьянство, неудачная любовь, а то и беспорядочные половые связи или даже наркотики! Во избежание вышеуказанного, Васнецов старался по возможности понимать свою доченьку, любить, а через это и контролировать. Хоть и вздыхала ревниво жена, Валентина Петровна: «Балуешь ты ее!» – старался Васнецов с Натальей проводить как можно больше времени.

Собственно, знакомство с современной популярной музыкой у «генерала» с Наташкиных интересов и началось. Когда он отъезжал в ответственную командировку в Штаты, упросила его дочка привезти долгоиграющую пластинку тех самых битлов. Что ж! Желание дочери – закон (если только оно, это желание, в правильном ключе и нужном русле). Васнецов, верный своим традициям контролировать и направлять, первоначально сам прослушал музыку волосатиков, а также почитал кое-какую литературу. И признался себе, что ему песнопения парней из рабочих кварталов скорее понравились. Если, конечно, отбросить всю шелуху вроде их длинных волос, а также вызывающее поведение на сцене (и атмосферу истерии, раздутую вокруг квартета продажными буржуазными газетами, радио и телевидением). Песни-то были мелодичные, приятные, запоминающиеся. А генерал знал в музыке толк. Любовь к мелодике и ритмике началась еще на войне, а продолжилась в послевоенные годы, когда бравого прихрамывающего каплея в отставке взялась учить музыке выпускница Елецкой музшколы, московская студентка Валечка – и ведь выучила, очень недурственно стал Васнецов музицировать, а уж пел своим баритональным басом – вообще заслушаешься. А сама учительница вскорости стала его женой и матерью Натальи.

Раз уж буржуазная молодежь нынче столь увлечена бит-ансамблями, как их называют, – будучи там же, в Америке, подумал генерал, – имеет смысл и у нас в стране создать нечто подобное по форме, наполнив, разумеется, советским, полезным содержанием. Пусть выходят молодцы на сцену (вот, кстати, и название хорошее для музыкального коллектива: «Добры молодцы») и поют – и о любви, конечно, но в то же время пусть звучит в их творчестве патриотическая нота: Родина, березки, память о войне, любовь к труду, уважение к старшим… И конечно, следует вычистить поганой метлой все наносное, вредное. Волосы можно разрешить не столь, конечно, длинные, как у «Битлз» – однако чуть длиннее общепринятого, никаких воплей и прыжков на сцене, но слегка приплясывать можно. Надо поговорить по возвращении с товарищами из комсомола: пусть потихоньку, исподволь возьмут на себя контроль за организацией молодежных бит-групп. Ведь бесконтрольность может привести к тому, что комсомольцы станут сами образовывать подобные квартеты, квинтеты и секстеты – а за самостоятельными деятелями уже гораздо труднее будет уследить: и в смысле содержания песен, и внешнего вида, и поведения музыкантов на сцене. Ведь почти прошляпили, можно сказать, упустили движение современных акынов-трубадуров-менестрелей. Вон, несется совершенно бесконтрольно из каждого окошка хрипение Высоцкого с его блатным репертуаром. И только сейчас начали искать товарищи подходы к артисту с тем, чтоб направить в правильное русло его репертуар: военно-патриотическая тематика, романтика трудных дорог, покорение Сибири… Вот и молодежные джаз-банды нельзя упустить. Надо и молодым композиторам, и поэтам-песенникам из соответствующих творческих союзов дать поручения по созданию специальных молодежных песен, а затем крепко контролировать их в смысле «лито»[8]. Ну и, разумеется, само название «бит-группа» или там «рок-квартет» новому музыкальному движению совершенно не годится. Следует именовать их иначе, безо всяких там битов и роков. К примеру, вот хорошее, в меру скромное, но многообещающее прозвание: «вокально-инструментальный ансамбль», а почему нет, сокращенно ВИА? И конечно, надо подумать над именами собственными. Как вышеупомянутые ВИА будут называться? Ведь что такое «Битлз» в переводе? «Жуки»! Жучки, можно сказать. А другие? «Роллинг стоунз», представьте себе: «Катящиеся камни». Или «Стальной цеппелин». Ужас! Нет, нужны имена яркие, но скромные, с оттенком романтики: «Голубые гитары», к примеру. Или те же гитары – но поющие. Или, скажем, верные друзья. Или поющие ребята. Или, напротив, веселые ребята. Комбинаций множество. Можно кое-кого даже с вызовом назвать. Например, «Машина времени».

Да и в советских республиках следует создавать такие коллективы, чтобы использовали в молодежном стиле традиции и духовное богатство национальной музыки и песни. К примеру, на Украине вокально-инструментальный ансамбль именовать «Кобзари». В Белоруссии – «Песняры» или, допустим, «Сябры». В Таджикистане – «Акыны». Впрочем, последнее как-то нехорошо, незвучно и даже издевку может напомнить над таджикским народом.

Что ж, загранкомандировка прошла не зря! Васнецов удовлетворенно потянулся. Правильно писал лучший поэт нашей эпохи товарищ Маяковский: «Глазами жадными цапайте все то, что у нашей земли хорошо, и что хорошо на Западе». И загранпоездки для ответственных работников, как бы ни шипели недоброжелатели, нужны не только для снабжения семьи дефицитным инвалютным промтоваром. Мало того что мы, будучи за рубежом, по мере сил укрепляем взаимопонимание государств с различным социальным строем. Являем собой на Западе передовой отряд, проводник советских идей. Мы и часы передышки (во всяком случае, Петр Ильич Васнецов лично) используем на благо Отчизне. Когда заканчивались намеченные рабочие встречи, он не бегал по универмагам и барахолкам, подобно некоторым несознательным командированным. Он запирался в своем номере, порой смотрел телевизор, но чаще размышлял. Очень удобно: ни совещаний, ни отчетности, ни звонков. Сиди себе в номере, посматривай с высоты двадцать третьего этажа на буйство неоновых реклам и автомобильные пробки и думай – а мысли неминуемо сбивались на работу.

Вот и тогда, в Вашингтоне, Петр Ильич вознамерился из заграницы не просто пластинку «Битлз» для дочки привезти – но и самих битлов!

Дома, в Москве, прежде чем передать Наташе в подарок конверт с «диском» (так молодые, кажется, называли на своем жаргоне грампластинки), Васнецов еще раз прослушал музыкальный материал. И опять оказалось: приемлемо. В словах никакой антисоветчины. Конечно, много нескромного: «Я хочу быть твоим мужчиной», подумать только! Мы, разумеется, решил Петр Ильич, должны будем наши ансамбли направить на более романтичное, целомудренное воспевание отношений между мужчиной и женщиной. Но в целом подрастающему поколению слушать можно – а уж какой приступ восторга вызвала пластинка у Наташеньки!

– Папка, ты прелесть!

Вклинилась Валентина:

– Балуешь ты ее.

– Ну, я и тебя тоже балую, дорогая, разве нет?

– Балуешь, балуешь, спасибо за духи.

– Дай я тебя расцелую, папка!

– Только ты ж понимаешь, доча: пластинку эту лучше из дома никуда не выносить: вдруг кто-нибудь неправильно поймет. И здесь показывай ее своим друзьям с оглядкой: кому – можно, а кому – нет.

– Ох, папка! Скажи: неужели ко мне сюда неприличные люди приходят?

– Очень приличные.

– Вот видишь! А Нина – приличная?

– В высшей степени.

– А можно я тогда ее прямо сегодня приглашу диск послушать?

– Конечно, я предпочел бы, чтобы ты провела этот вечер с нами – но что попишешь, выросла ты.

– Ну, папка, не обижайся.

Итак, одноклассницей и подругой Наташи Васнецовой была Нина Навагина, внучка нынешнего члена Политбюро Устина Акимовича Навагина – верного соратника и, можно сказать, друга Леонида Ильича еще с молдавских времен. (Когда-то девочка была политически ошибочно названа в честь супруги Н. С. Хрущева, но что ж теперь поделаешь.) Нина Навагина неоднократно бывала у Васнецовых дома, и почти генерал, верный своим традициям контролировать контакты дочери, был рад этой дружбе. Причем, как человек широкий, не только ввиду поста, что занимал Нинин дедушка, но и потому, что она сама являла собой образец ума, дисциплинированности и вежливости.

И вот Наталья пригласила Нину на девичник. Сначала чинно попили на кухне в компании родителей чаю с конфетами, а потом девочки убежали в Наташину светелку. И тут облагодетельствованная дочь продемонстрировала гостье новую пластинку пресловутой четверки. Ох, сколько было визгу, радости, а потом даже и скачков! Альбом был прослушан первый раз, а затем и второй – а после отец был призван, чтобы немедленно подключить к проигрывателю магнитофон «Грюндиг» и сделать перезапись на катушку специально для Нины.

Только совсем уж ограниченный, колхозный человек смог бы додуматься и обвинить Петра Ильича в том, что он своими подарками (как ни крути, с определенным антисоветским душком) тлетворно влияет на дочку и ее друзей. Его и не обвинили. Да и вообще: партаппаратчики тогда насмерть, зубами готовы были отстаивать свое право привозить из-за границы то, что им хочется. И питаться через распределитель чем хочется. И каждый понимал: сегодня ты донесешь, что васнецовская дочка слушает незалитованную музычку, а завтра про тебя прознают, что твоя супруга конфискованные бриллианты у дружка, милицейского генерала, скупает.

Поэтому Васнецов не просто продолжал спокойно снабжать дочку самыми свежими, наиболее популярными образчиками западной музыки, но и однажды поделился с девочками своей сокровенной мечтой. Дело было так: праздновали Наташино шестнадцатилетие. Она сама не захотела, чтобы в гости к ней заявилась компания одноклассников, особливо мальчиков: «Они прыщавые дебилы, видеть их никого не могу». В итоге пригласила лишь Нину. Дочка крупного руководителя прекрасно вписалась в семейную атмосферу Васнецовых, не скромничала, но и не важничала, была умна и весела. Опять произвела на всех самое благоприятное впечатление.

И вот когда уже ушли обе Наташиных бабушки и испили чай, мама курсировала между столовой и кухней, унося тарелки, а домработница Глаша их мыла – Васнецов сидел за полуразоренным столом вместе с обеими девочками: Натой и Ниной. Настроение его было великолепным: «доча» выросла, вон в какую красавицу превратилась. Да и умница, ничего не скажешь. Теперь осталось ее только выучить да замуж выдать. Ну, об этом он подумает завтра – на свежую голову.

И он с чувством опрокинул еще одну стопку коньяка. Был он размягчен и добродушен. Девочкам тоже разрешили впервые в жизни в праздничный вечер пригубить шампанского и портвейна из крымских подвалов. И тут Петр Ильич, уже снявший галстук, возжелал произвести на обеих юных красавиц впечатление и стал демонстрировать свое знание современной зарубежной эстрады – а потом его монолог сам собой соскочил на идею привезти в Советский Союз «Битлз».

Рассказ произвел ошеломляющий эффект. Девочки подняли такой радостный визг, что из кухни прибежала не только мама, но и испуганная Глаша. Юные леди расцеловали «папку» и «дядю Петю» в обе щеки и висли на нем: «Классно! Железно! Здорово придумано! Сделайте это, дядя Петя, – для всех для нас!» И когда девчонки слегка успокоились, а мама с домработницей снова скрылись на кухне, Васнецов стал рассудительно и осторожно доказывать девочкам, что идея, может, и замечательная, да только согласовать ее со всеми, от Министерства культуры до чекистов, и пробить (а решение необходимо принять на самом высоком уровне) будет до чрезвычайности трудно. Есть в наших товарищах, к сожалению, определенный процент косности и боязни, как бы чего не вышло.

Но тут Навагина сказала, и голос ее звучал весьма уверенно:

– Ничего, дядя Петя, – «дядей Петей» он в ее устах стал впервые только сегодняшним вечером, раньше был чопорным «Петром Ильичом», – мы вам поддержку на таком высоком уровне обеспечим, что выше не бывает.

Говорила девушка категорично, почти безапелляционно, однако Васнецов внутренне лишь посмеялся: что может соплюшка-десятиклассница совершить для того, чтобы стронуть дела практически государственной важности?! Тем паче ее дедушка, Устин Акимыч, к культуре имел самое опосредованное отношение – служил когда-то начальником политотдела армии и отвечал за артистов, приезжавших на фронт. Нынче он курировал в Политбюро вопросы обороны и военно-промышленного комплекса.

И о тех минутах, когда Васнецов открылся в сокровенной мечте перед дочуркой и другой отроковицей, он вскорости забыл. А напрасно. И напрасно, как оказалось, не верил в способности и возможности Нины Навагиной.

5. Все могут короли

За четырнадцать месяцев до приземления «Битлз»

30 декабря 1966 года

Брежнев Леонид Ильич,

Генеральный секретарь ЦК КПСС

Достиг я высшей власти.

Эти стихи – он не помнил чьи, кажется, Пушкина – вот уже несколько дней крутились в голове. А в сердце кипело – словно пузырьки от шампанского. Он и в самом деле достиг высшей власти. Разве мог он, парнишка-землемер, даже мечтать об этом?

И пусть горе-соратники шепчутся за его спиной. Пусть считают компромиссной фигурой. Пусть будут уверены, что скоро он уйдет, уступив место более достойному. На-кася выкуси! Зубами вас погрызу, а кресло не отдам!

Он посмотрелся в зеркало: красивый, статный, чернобровый, шестидесятилетний. Он всю жизнь любил себя. И жизнь тоже любил: хорошо выпить, добре закусить, заспивать, и даже сплясать, и дивчин потискать!.. И сейчас он в самом расцвете сил. А значит, никто и ни в чем не посмеет ему перечить.

За окнами дачи закат окрасил сугробы в розоватый цвет. Ели стояли тихие, не шевелили своими лапами под снегом. Сосны летели в небо, словно ракеты-носители.

Все у него в порядке: и в жизни, и в стране. И народ облегченно вздохнул после того, как сковырнули Никиту. Славит нового руководителя.

Держава скоро отметит свое пятидесятилетие. Мощное и славное государство, оно сеет в достатке пшеницу, строит гигантские ГЭС, и опоры линий электропередачи шагают сквозь тайгу, пограничники стоят на страже границ, а в Китае дают на день по плошке риса, и Америка погрязла во Вьетнаме. Скоро мы еще раз утрем нос америкосам: высадимся на Луне.

Часы пробили пять. Солнце блеснуло последним лучом сквозь морозную дымку и облегченно покинуло Землю.

Скоро Новый год. Сегодня он поедет к друзьям. Жена Устина Акимыча Навагина устраивает прием. Захотелось ей, понимаешь ли, словно английской аристократке: чтобы не одни мужики по-партийному собирались, а то накурят, как крокодилы, поддадут, начнут еще с официантками хулиганить. Нет, возжелала устроить суаре буржуазное: чтобы приехали все с семьями, с женами, детьми, а кое-кто и с внуками. Устин Акимыч у Леонида Ильича, конечно, спросил совета – Генеральный секретарь подумал и не сразу, но дал добро. Семейный вечер тоже дело полезное. С ребятами они еще соберутся. А тут жены, как говорится, боевые подруги, им тоже надо платья свои прогулять, прически с маникюрами друг другу продемонстрировать. К тому же – он хмыкнул, повязывая перед зеркалом галстук – ничто, гласит народная молва, так не сближает коллектив, как коллективная попойка и ее последствия.

Дача Устина Акимыча рядом, но они с Викой на машине поехали. По-простому, в «Волге» – которые, кстати, по его личному указанию стали выпускать: точь-в-точь «Опель-Капитан» (что ему дочка Галя с Милаевым из Франции привезли). Однако же это наша, советская машина! Мысль о новой линии автозавода в Горьком прибавила ему дополнительной гордости: он – руководитель огромной страны, и по его слову реки перекрывают, ракеты в космос отправляют, автомобили клепают.

Леонид Ильич сел не впереди, как обыкновенно ездил, а сзади, рядом с Викторией Петровной. Когда хотел, он умел быть галантным. Рядом с шофером поместился охранник – что делать, положено.

Прием удался. Пить начали с тоста, что провозгласил Устин Акимыч: здравицы в честь нашего родного Леонида Ильича, и тот даже засмущался и отнекивался, но ему понравилось: «Ну, что вы, товарищи, давайте лучше выпьем за ленинское Политбюро, за наше родное ЦК…» И он не знал, что тот первый панегирик был только началом всего, что произойдет с ним в ближайшие пятнадцать лет, как станет набухать радужно-мыльный пузырь славословий и наград – а потом лопнет, рассыплется, и он умрет голенький, как обычный смертный, ни одной звезды с собой не заберет… Но досадное чувство (а любой человек предощущает собственную будущность в виде неясных сигналов) быстро исчезло, потому что он выпил шампанского и любимой зубровки, и снова стало весело и интересно жить. Они с «ребятами» встали из-за стола, расстегнули пиджаки, закурили, все свои: и Устинка Навагин, и Костя Беленко, и Димка Устрялов. Об охоте заговорили, стали байки травить, все были в ударе, и он особенно. Жены в то самое время, старые курицы, с накрученными под Лоллобриджиду волосами, в вечерних платьях, а кое-кто даже в нескромных бриллиантах, сгрудились в кучу, хвастались, кто сколько банок на зиму закрутил: тоже мне, аристократки, тоже мне, суаре. И почему это хлопцы и в шестьдесят лет еще хошь куда, а слабый пол, верные жены, давно в тираж вышли, только мариновать способны, глаза б на них не глядели.

Зато юное поколение, внуки, дышали молодостью и красотой. Они кучковались вместе, и заводила шестнадцатилетняя Нина, внучка Устина Акимыча. Леонид Ильич на своих внуков залюбовался: Ленечка и Юрочка – орлы! И как на него похожи! Старшие девочки, Нина Навагина в их числе, трогательно младших опекали. Ох, Нина Навагина! И на нее тоже Леонид Ильич любовался. Горяча, хороша, свежа! Гарная, чернобровая, глаза – огонь, уста – мед! Бойкая дивчина, коза-дереза, чье-то наказание – немало хлопцев с ума сведет! На его дочь непутевую, Галинку, в юности похожа.

Разумеется, ни малейшей вольности в отношении Ниночки он не позволил себе даже в мыслях. Как можно, девочка, внучка друга, боевого товарища! Он же не вурдалак и извращенец Берия – тот жил, как шакал, и кончил, как собака: когда Брежнев с другими генералами арестовывал его в Кремле, он на колени пал, обмочился со страха… Конечно, никуда не годится, чтобы сам Генеральный секретарь открыто с кем-то шашни затевал, не говоря уж – с ровней, внучкой друга – ведь это не медсестра, не горничная, не официантка. Но оттого, что он за девочкой просто поухаживает, никому беды не будет. Наоборот, хозяину, Устину Акимычу, и супруге его, Анне Петровне, польстит, что Сам внимание оказал. А ему отчаянно вдруг захотелось заглянуть в глаза дивчины, почувствовать на шее жаркое дыхание, а под рукой – упругенький, твердый ее бочок. И для этого есть хороший, разрешенный и даже поощряемый всеми повод: танцы.

– Устин Акимыч, – спросил Брежнев, – а что это мы совсем обабились? Сплетничаем? Турусы тут развели? Ла-лы да ла-лы? Давайте, товарищи, танцевать!

Молвил громко, чтобы все расслышали, и проверенные боевые подруги, и юное поколение. Мужики ведь известно как к танцам относятся: бесполезное дрыгоножество и потеря авторитета, не забыли еще, как Усатый заставлял на ближней даче Никиту на потеху всем гопака плясать. Но жены, они другие, для них любая крупица внимания со стороны мужей на вес золота, а тут, можно сказать, целый личный момент в виде совместного кружения. Разумеется, верные подруги его поддержали – кто от того, что и вправду танцевать хотел, а иные из подхалимажа: потому что не кто-нибудь, а Сам предложил. Молодежь – ей, известное дело, хлебом не корми, веселье подавай. Закричали, завизжали ура! – а громче всех Ниночка Навагина.

Радиола в комнате была – советская, рижского завода, новейшая «Ригонда». Ниночку услали за пластинками – она, делая смешные прыжки, убежала. Мебель сдвигать не потребовалось, не хрущевская пятиэтажка, поди – госдача, гостиная величиной как две квартиры для народа.

Ох, хорошо: в углу комнаты сияет елка, сверкает рубиновой звездой на макушке. На столе тускло светится черная икра и весело блистает «Посольская». Устин Акимыч самолично ставит пластинки. Боевые подруги приободрились, смотрят на мужей выжидательно.

И вот хрюкнула игла, и полился из динамиков теплый голос Шульженко:

Скромненький синий платочек

Падал с опущенных плеч…

Леонид Ильич не обманул ожиданий супружницы, подошел к Вике, пригласил, закружил по идеальному паркету гостиной. Его примеру последовали другие товарищи из Секретариата и Политического бюро. Дети, как краем глаза отметил Леонид Ильич, тоже не остались в стороне: полетели в вальсе, в основном шерочка с машерочкой, пацанов мало было, а те, что присутствовали, сдрейфили (как стали нынче выражаться в молодежной среде). После того, как песня кончилась и он проводил Викторию Петровну до кресла, обязательная программа завершилась. Он вздохнул с облегчением и пригласил юную Нину.

Лицо девочки вспыхнуло от радости, и Леонид Ильич увидел краем глаза, как просияли гордостью и умилением физиономии Устина Акимыча и его супруги. А радиола заголосила:

В парке Чаир распускаются розы,

В парке Чаир зацветает миндаль…

И все случилось, как в мимолетных мечтах: крепкая и сладкая талия дивчины под рукой, чуть долетающее до щеки ее дыхание, и глаза-вишни совсем рядом…

А он вдруг не смог даже подобрать слова для первых фраз, только подумал: и впрямь достиг я высшей власти, и любые мои прихоти исполняются сразу и с удовольствием, и никому я свою власть не отдам. А потом все-таки спросил девочку:

– Ты в каком классе учишься?

– В девятом, – ответила она и рассмеялась.

Смех зазвучал не оттого, что он сказал что-то веселое или смешное, а просто от полноты жизни.

– В девятом «А» или девятом «Б»? – улыбнулся он, маскируя смущение. Он легко разлетался по паркету и вращал за собой дивчину. Танцевать всегда умел и любил, и сил еще хватало. А все вокруг на них смотрели.

– В девятом «А», конечно.

– Почему «конечно»?

– «Ашки» лучше, чем «бэшки». Всегда были.

– А какие у тебя предметы любимые?

– Ой, да что вы, дядя Леня, все о школе да о школе!.. Давайте о чем-нибудь другом.

– О чем же?

– Ну, не знаю! О погоде, о книгах, о музыке – о чем угодно.

– О музыке? Ну, вот интересно: какую музыку ты предпочитаешь?

Девочка забавно нахмурилась.

«А глаза ее – словно вишни, щечки – персики, ротик – переспелый абрикос».

– Меня родители, конечно, в музыкалке учили. И в консерваторию у меня абонемент на каждый год был. И я бы вам, конечно, могла соврать, что мои любимые композиторы – Лист, Шуман, Брамс, я их и вправду люблю, но не так…

– А кого ж ты, Ниночка, любишь «так»?

Он улыбнулся, легко ведя девочку по паркету. Они танцевали одни, словно короли бала. Все вокруг, и взрослые, и дети, стояли и смотрели. И если сие обстоятельство льстило даже Леониду Ильичу – можно себе представить, насколько горда была дивчина!

– Не скажу, – кокетливо ответила школьница.

– Арно Бабаджаняна любишь, наверное? – пошутил он. – Илью Френкеля?

Тут музыка кончилась, и они остановились – однако он далеко не сразу оторвал свою правую руку от талии Ниночки и не выпустил ее ладонь из левой. И это, разумеется, не укрылось от внимания жен и соратников по коммунистической партии. Виктория Петровна смотрела чуть ревниво, но снисходительно, жена Устина Акимыча – гордо, чуть не влюбленно, а остальные дамы и даже девочки – завистливо.

– А сейчас – танцуют все! – сбил момент, провозгласил из угла, от радиолы, Устин Акимыч.

Динамики грянули старинный вальс «Грусть» в исполнении духового оркестра. Щемящие звуки разнеслись по гостиной, и Устин Акимыч подхватил свою супругу, подхалим Суслопаров склонился над Викторией Петровной, а Леониду Ильичу ничего не оставалось делать, как продолжить тур с Ниночкой, руку которой он так и не выпустил (хотя талию освободил).

– Нет, я советских композиторов не люблю, – серьезно молвила красавица, продолжая разговор.

– А кого ж тогда? – удивился он. – Джаз?

– Секрет!

– Почему же?

Он слегка запыхался. Сказывалось многолетнее курение чрезвычайно крепких сигарет «Новость».

– А вот не скажу, и все.

Кокетства девчонке было не занимать. Как и красоты. Он таким, как она, в своей юности в деревне Брежневка уже титьки мял. А нынешние ходят гордые. Еще, наверно даже не целованные. Фу, какая ерунда в голову лезет.

– Ну, не хочешь говорить, молчи, – пошел он на попятный.

И она тут же сдалась. Вела себя очень похоже на настоящую женщину: стоит лишь мужику отступить, как сама начинает идти вперед.

– Врать мне вам, дядя Леня, не хочется, – весьма непоследовательно продолжила она тему, – потому что я очень сильно вас уважаю. И даже люблю. А если скажу правду – вы обидитесь и заругаетесь.

– Да что ж такого в музыке может быть, за что бы я обижался?

– А эту музыку у нас, в Советском Союзе, не признают. И ругают.

– Я ругаться не буду. Обещаю.

– Нет-нет, не скажу.

Мелодия старинного вальса, столь одухотворенного и прекрасного, размягчала душу – как и движение, и ожидание Нового года, и вечер в кругу друзей, и близость свежего, юного тела. И любовные токи.

Желание немедленно увести или даже увезти дивчину (как гусары увозили!) вдруг вспыхнуло в немолодом уже теле, и он разом понял столь осуждаемых старичков в дореволюционной помещичьей жизни, что женились на молоденьких: смотри картину Пукирева «Неравный брак». Он неожиданно осознал, что чувствовали те, кто брал себе в жены юных, и готов был почти признаться, что они – правы. Но сейчас, в советской стране, с внучкой соратника – нет, нет, решительно невозможно! Отогнал от себя грешные позывы, попытавшись отвлечься от прелестницы и сосредоточиться на лицах других танцующих.

Девушка истолковала затянувшееся молчание Леонида Ильича по-своему.

– Ладно, скажу, – с очаровательной непоследовательностью вдруг молвила она.

Брежнев поощряюще улыбнулся. От лихого танца и борьбы с животным в себе он вдруг почувствовал, что устал. Раньше такого не было.

Он лишь сделал неопределенный жест плечами: мол, хочешь – рассказывай, не хочешь – молчи. Инстинкт старого ловеласа подсказывал ему абсолютно правильный стиль общения – хоть он и не тренировался в искусстве флирта, почитай, лет шесть. Девочка снова разбудила его инстинкты! Только за это уже можно быть ей благодарным.

– Мне нравятся битлы, – вдруг прошептала она.

– Кто? – не понял он. Он в первый раз слышал это слово.

– Ну, битлы.

– А кто это?

– Вы вправду не знаете, дядя Леня?

– Ты же меня раньше не просвещала.

– А почему ж тогда их у нас ругают?

– Кто посмел? – Ему тоже без труда, безо всякой натуги далось возвращение к легким таинствам словесной любовной игры.

– Все говорят, что они плохие!

– Кто?!

– Лектор у нас был. И наша классная. И в газете писали. А они не плохие, а очень музыкально одаренные. Вы ведь лично не против них?

– Если только они не сделали что-нибудь ужасное.

– Вроде чего?

– Ну, негров они не линчевали? – пошутил он.

– Что вы, дядя Леня! – всерьез ужаснулась она.

Музыка снова кончилась, и они опять стояли друг напротив друга. Устин Акимыч быстро-быстро поставил новую пластинку, Вертинского – и дядя Леня снова закружил школьницу Нину. Он видел, как слегка нахмурилась Виктория Петровна: поведение супруга становилось неприличным. Но, как всегда, он мало уделил внимания ее недовольству: не первый раз и не последний он ухаживает за женщинами, и жена никогда не вмешивалась, а супиться может сколько угодно. И тур вальса с девочкой продолжался. Как и разговор.

– И, дядя Леня, битлы – очень талантливые. Знаете что?

– Что же?

– У нас вся молодежь их любит. Даже все комсомольцы. Ребята могут вам сколько угодно врать, что любят Магомаева, но на самом деле они все балдеют от «Битлз».

– Что делают? – не понял он слова «балдеют».

– Ну, всей молодежи очень нравятся эти музыканты – они не просто волосатики, как у нас пишут, они докеры, простые рабочие парни из Ливерпуля, и очень талантливые, мне даже моя учительница музыки об этом сказала. Бит-квартет «Битлз» – так они официально называются.

– Ну, спасибо, просветила старика, – усмехнулся он.

– И совсем вы не старик! – убежденно сказала девочка. – Вон, у вас ни одного даже седого волоска нет!

Слова Нины отозвались теплом в груди.

– Что ж, правду говорят, – молвил Леонид Ильич, – чем сто раз услышать, лучше один раз… послушать. Музыку я имею в виду.

– Послушать? Вы вправду хотите?

– Этих самых битлов? Хочу.

Он думал, что обещанный музыкально-образовательный момент произойдет когда-нибудь в неопределенном будущем, но девочка воскликнула: «Ладно!» – и, легко выскользнув из его объятий, порывисто бросилась вон из гостиной. Леонид Ильич остался, как дурак, стоять в одиночестве посреди залы. Танцующих оказалось мало – сидели, в основном разговаривали. Виктория Петровна, например, с чопорным Суслопаровым. Тот все губы поджимал, словно постоянно был недоволен чем-то. «Зря мы его пригласили, – подумал Брежнев, – скучный он, как касторка, надо сказать Устину, чтобы больше не звал».

В гостиную порывисто вбежала Нина. В руках она держала большой цветастый конверт с зарубежной грампластинкой. Возле «Ригонды» у нее произошло с дедом, по-прежнему заведующим музыкальной частью, небольшое столкновение и спор вполголоса:

– Я тебе запрещаю!

– Пусти, дед! Меня Леонид Ильич сам послушать просил! Я специально для него диск принесла!

И она твердо, но вежливо оттеснила Устина Акимыча от радиолы и бережно установила пластинку на круг. Нежно хрустнула игла, и гостиную огласили не слыханные здесь звуки: «Кэнт бай ми ла-а-ав!»

Жена Устина Акимыча в ужасе – скорее все-таки притворном – зажала уши руками. А Нина вдруг выхватила из небольшой толпы детей другую девчонку – и как начали они наяривать, жарить рок-н-ролл, с поддержками, полетами, пируэтами, что Леонид Ильич залюбовался пусть чуждыми, но такими совершенными па двух юных партнерш. Однако все прочие гости глядели на танцующих и слушали английскую ревущую музыку с очевидным осуждением. Особенно идеолог Суслопаров – губы его совсем сложились в ниточку. Буржуазный танец рок-н-ролл! Апофеоз капиталистического разложения! И где?! В самом сердце Страны Советов, на даче члена Политбюро! В присутствии Генерального секретаря и других руководителей Центрального Комитета!

Вскоре песня закончилась. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся, но безмерно довольные девочки остановились. И гости, и сам Устин Акимыч с осуждением – правда, пока безмолвным – посматривали на них. На лице Устина к осуждению добавлялась тревога. Все хранили молчание, ожидая реакции Леонида Ильича. А «Битлз» уже начали исполнять новую песню, про вечер после трудного дня.

И только тогда Леонид Ильич не спеша захлопал, адресуясь в основном девочкам, однако и музыкальному сопровождению, пресловутым битлам, отдавая толику уважения.

* * *

Он и в самом деле достиг высшей власти. Да только власть – это не свобода, а, оказывается, сплошные ограничения.

«Все могут короли, все могут короли, и судьбы всей земли вершат они порой!» – как споет десять лет спустя молоденькая певица Алла Пугачева, и он полюбит ее за эту песню: «Да это ж про меня!» Поэтому он будет прощать певице все ее загулы и вызывающее поведение – а не раз на нее сигналы поступали.

Вот и Леонид Ильич: ведь мог – если бы ему вдруг собственная жизнь, родная страна и вся планета была не дорога – отдать приказ начать ядерную бомбардировку Америки. Или послать свои войска хоть в Чехословакию, хоть в Афганистан. Мог миловать кого хотел. А кого хотел, судить. И Сахарова заточить в Горьком, а Солженицына – выслать из страны. Однако не мог позволить себе самого простого: отдаться нахлынувшему чувству, любви к шестнадцатилетней Ниночке.

Хотя Устин Акимыч, старый товарищ, жук, хитрован, разумеется, заметил его отношение к внученьке и позвонил ему. Пригласил после Нового года, «на бывшее Рождество», прибыть всей семьей в гости. И не преминул заметить: «Вместе с внуками приходи, Юрой и Леней. И внученька, Нина моя, тоже будет». Но Леонид Ильич в основном из-за упоминания Нины отказался. Не позволит он, чтобы над ним смеялись и вокруг его имени, хотя бы даже в самом узком кругу, ходили разговоры. А ведь они начались бы, стоило бы ему еще раз прилюдно проявить знаки внимания девушке.

Придется ему эту нежность – возможно, последнюю в жизни – вырвать из собственного сердца.

Но то, что ему в предновогодний вечер рассказывала Ниночка – про современную музыку и волосатиков-докеров из Ливерпуля, – он не забыл, как в ту пору не забывал еще ни словечка из того, что ему говорилось. И второго января, в первый рабочий день – а в ту пору советские люди не отдыхали зимой беспробудную неделю напролет, а уже второго шли трудиться, – Леонид Ильич дал задание соответствующему отделу ЦК подготовить ему подробную справку о вышеупомянутом музыкальном коллективе. И аналитическую записку: каким образом можно использовать в интересах Советского Союза английский квартет.

Поручение Генерального секретаря расписали заместителю заведующего отдела контрпропаганды, психологической борьбы и идеологических диверсий Петру Ильичу Васнецову.

А спустя месяц Брежнев принял Васнецова у себя на даче и имел с ним длительную и дружескую беседу, сопровождавшуюся возлияниями. Спустя два часа ошеломленный Петр Ильич отбыл домой – в ранге специального советника Леонида Ильича, а также руководителя спецоперации (с неограниченными полномочиями) под кодовым названием «Моряк».

6. Бульон с яйцом для генерала Васнецова

Прошло тринадцать месяцев. Февраль 1968 года

Секретный аэродром Кырыштым

Тридцать пять минут после посадки

Васнецов Петр Ильич

В стане музыкантов после торжественной встречи на советской земле и церемонии с участием духового оркестра царило самое восторженное настроение. Джон, Пол и Джордж поместились втроем на заднем сиденье «Чайки», а безотказный Ринго – на откидном, для охранника. Васнецов уселся впереди, рядом с водителем. Битлы отрывисто и воодушевленно переговаривались. «Генерал» прислушивался к диалогу гостей, однако, к собственному огорчению, не мог понять и половины. Его рафинированный, но американский английский, отшлифованный в Колумбийском университете, оказался почти бессилен против ливерпульского акцента, уснащенного кучей жаргонизмов.

Представительский лимузин несся сквозь могучую тайгу по бетонке, соединяющей секретный аэродром с не обозначенным ни на каких картах военным городком под почтовым наименованием Комсомольск-17.

– По-моему, после того, что мы сегодня увидели, русским ничего не останется делать, кроме как расстрелять нас, – со смешком проговорил Джон (он показался Васнецову самым остроумным из них).

Его слова потонули в хохоте товарищей. Слава богу, реплику удалось разобрать «генералу», и он в тон откликнулся нарочито кровожадным голосом:

– Мы обычно наших врагов травим ядом.

Первая фраза в разговоре всегда значит многое, потому Васнецов только сейчас и открыл, впервые за поездку, рот: он нащупывал камертон разговора, и теперь почувствовал, что угадал, потому что следом за его словами раздался дружный хохот. А Пол («генерал» узнавал каждого из ребят, не оборачиваясь, по голосам – вот что значит предварительная подготовка к операции!), дурачась, пропел несколько нот из главной темы к бондиане: «Та-да-ра-там…» (Фильмы про агента 007 Петр Ильич смотрел на закрытых показах в ЦК.) Музыкальная реплика Пола также имела успех: парни опять заржали. Улыбнулся и «генерал».

– Не волнуйтесь, – молвил он уже серьезнее, но с мягкой улыбкой, – мы настолько вас ценим, что готовы даже позволить вам выведать кое-какие наши секреты. И русские не кровожадны, как уверяет ваша пресса, а гостеприимны.

– Куда нас везут? – несколько тревожно спросил Ринго.

– Отдыхать. Развлекаться, – беспечно отвечал Васнецов.

В этот момент лимузин подкатил к железным воротам в бетонном заборе. На воротах не было никаких опознавательных знаков – даже обычной для объектов Министерства обороны звезды. Железные створки распахнулись благодаря усилиям двух солдатиков. Оба они вытянулись во фрунт, изо всех сил приветствуя «членовоз». А восторженный Пол открыл окно, высунулся и, напуская в лимузин мороз, помахал парням в шинелях и ушанках. Когда влез обратно, молвил нарочито быстро – чтобы не смог разобрать Васнецов: «У меня сложилось впечатление, что они все тут нас не узнают». Однако «генерал» реплику расслышал и ответил, потому что разговор повернул в полезное русло и лил воду на мельницу Петра Ильича:

– Так оно и есть. К сожалению, в Советском Союзе ваше творчество мало кому еще известно.

– Надо это поправить, – вполголоса бросил Джордж, и фраза его тоже шла Васнецову в зачет. Впрочем, он предпочитал не форсировать события и молвил:

– Здесь, в городке, живут техники и инженеры, обслуживающие аэродром, а также летчики. Ну, и их семьи, разумеется.

Битлы во все глаза смотрели в окна лимузина: на улицах русской военной базы малолюдно, машин почти нет. Стандартные трех-четырехэтажные дома из красного кирпича. Чисто, заснежено, спокойно. Мамаши гуляют с колясками, дети в шубках, с румяными от мороза щеками, тащат портфели. Горячий парок поднимается над их юными головами и ушанками из кожзаменителя и рыбьего меха.

«Чайка» подкатила к «генеральскому дому» – так его именовали в городке, в нем обычно останавливалось самое высокое начальство, прилетавшее из Москвы. Для командированных рангом пониже предназначалась офицерская гостиница – туда поместили служителей культа из самолета. А совсем уж мелких приезжих сошек обычно селили в казармах. Туда же засунули, как балласт, прочих пассажиров, совершивших вынужденную посадку. Гостевой дом стоял на отшибе, посреди небольшого скверика, и, несмотря на то, что специально не охранялся, население секретного городка не имело обыкновения прогуливаться поблизости, да и детям своим заказывало. Упаси бог, потревожишь покой высоких гостей, потом неприятностей не оберешься – ведь там останавливались в разные времена и командующий округом, и главный конструктор, и даже министр обороны.

В «генеральском доме» было пять отдельных спален (очень подходящее для случившейся оказии количество, по одной комнате для каждого из музыкантов плюс Васнецов), с туалетами и ванными, куда бесперебойно (в отличие от остальных домов городка) подавалась вода, холодная и даже горячая. В строении также размещалась кухня, раздевалка для персонала, а для высоких гостей – большая столовая и просторная гостиная, она же «красный уголок» или при необходимости комната для совещаний: помещение было оборудовано спецсвязью, телевизором, коротковолновым радио с проигрывателем грампластинок, а также наборами настольных игр: шашек, шахмат и домино. Ну, и кроме того, имелась секретная комната, замаскированная под склад барахла – оттуда военная контрразведка вела запись всех разговоров, ведущихся в «генеральском доме».

Едва лимузин остановился у дверей, откуда ни возьмись выскочил румяный офицерик в парадной шинели. Выпрыгнул из своей двери шофер. Оба совместными усилиями распахнули для высоких гостей три двери «Чайки» из четырех. Битлы выбрались на морозный воздух. По их довольным физиономиям Васнецов мог заключить, что происходящее им по-прежнему нравится.

И тут на пороге гостевого коттеджа возникли три персоны, на которых гости просто не могли не обратить самого пристального внимания: три девицы в русских национальных уборах – красные сарафаны долу с синей и белой вышивкой, кокошники. А уж красавицы – одна другой лучше, писаные: брови вразлет, щеки, румяные от мороза и от природы. От дыхания струится вдохновенный парок. А глаза сияют, лучатся: восторгом и даже любовью. Стройные, юные, грудастые. Битлы как только повернулись к ним – так даже дар речи потеряли. Пол присвистнул. Стать и облик девиц даже музыкантов, привычных к женскому поклонению, слегка пришибли.

– В России есть обычай, – пояснил Васнецов парням тихо, но внятно (он уже освоился с их английским), – встречать самых дорогих гостей хлебом и солью. – И действительно, центральная девушка, самая высокая и красивая, держала рушник с национальным узором и тарелку с караваем, на вершине коего была помещена солонка. – Положено отломить прямо руками кусок хлеба, обмакнуть его в соль и символически отведать.

– А следует ли поцеловать девушку? – вопросил Пол.

Он среди них освоился быстрее всех, да и вообще, как показалось Васнецову, являлся заводилой. Вопрос вызвал у «генерала» противоречивые чувства. С одной стороны, половой интерес Пола (скаламбурил про себя он) был, что называется, в струю, потому что служил, конечно, цели операции. Но с другой, он вызвал в его сердце острейший приступ беспокойства и даже ревности.

Почему же?

Дело в том, что хотя главная девушка с караваем по имени Аксинья никакого личного отношения к Васнецову не имела (она являлась переводчицей и старшим лейтенантом Комитета госбезопасности, была отобрана для операции Петром Ильичом и привезена сюда из Владивостока), с двумя другими у «генерала» были совершенно особые отношения. Одна из красных девиц являлась не кем иным, как внучкой самого члена Политбюро Устина Акимыча Навагина – Ниной. А вторая, того хлеще, – Наташей, родной дочерью Васнецова!

О том, с какой стати и каким образом девушки вдруг оказались в секретном авиагородке, в эпицентре специальной операции, – речь впереди. Пока же Васнецов на вопрос Пола о поцелуйчиках выбрал из двух возможных ответ отрицательный – ревнивый и целомудренный: «Традициями это не одобряется». И музыканты, градус восторженности которых от вида встречающих красавиц снова слегка повысился, по очереди отламывали хлеб, макали в соль, жевали – однако послушались и девиц целовать не решились. В то же время глаза последних лучились такой любовью, что они сами, казалось, хотели не просто прыгнуть к английским парням в объятия, но и облизать каждого с головы до ног. «Эх, зря я пошел у девчонок на поводу, напрасно не изолировал – но куда денешься от их упрашиваний, к тому же личную просьбу Леонида Ильича в карман не засунешь». Другое дело, что пожелание Генерального секретаря баловать юную особу, внучку Устина Акимыча, вступало в явное противоречие с другим его наказом: «Смотри, упаси бог, что с ней случится – за Нину головой мне отвечаешь». И как теперь прикажете одновременно и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? И лакомую капусту спасти – от четырех козлов?

«Генерал» лично проводил каждого из битлов в отведенные им комнаты. Далее, на его усмотрение, операция должна была развиваться следующим образом: либо дать музыкантам принять душ и отдохнуть с дороги (Васнецов знал, сколь фанатично много буржуазия уделяет времени личной гигиене), либо немедленно вести их обедать. Петр Ильич почувствовал, что надо ковать железо, пока горячо, и потому пригласил музыкантов к столу.

Столовая блистала. На крахмальном столе заманчиво мерцали хрустальные графины с водками, коньяками и настойками. Обреченно улыбался румяный поросенок. Вздымала хищный хребет стерлядь. Матово светились чаны с красной и черной икрой.

Прорабатывая меню, Васнецов настоял, чтобы угощение подавали исключительно а-ля рус: никакого, прости господи, виски или, допустим, фиш-н-чипс. Раз музыканты – гости Советского Союза, значит, и блюда должны отведывать национальные, разбавленные легким акцентом нерушимой дружбы советских народов – вроде грузинского шашлыка или среднеазиатского плова. И теперь Петр Ильич оглядывал столовую с чувством законной гордости – тем паче и подавальщицами выстроилась сплошь его креатура. Официанток он лично отобрал – сперва по фотографиям в делах, а затем и в результате личных собеседований. Требования к кандидаткам были четко очерчены: во-первых, красота, во-вторых, знание английского – ну, и в-третьих, определенная моральная неразборчивость (не сама по себе, а, разумеется, по приказу партии и правительства). Умение принести-унести-подлить – дело десятое и наживное, справедливо рассудил Васнецов. Человек, специально выписанный из Владивостока, красоток за три дня натренировал. А на официанток у негенерала с особыми полномочиями имелись далеко идущие планы. И преимущества социализма, полагал он, следует демонстрировать не только в сфере ракет, хоккея с шайбой и балета, но и женской красоты. Коли резиденты и связники спецслужб легко ловятся в медовые ловушки, то морально неустойчивым музыкантам сам бог велел.

Словом, явление накрахмаленных дивчин в столовой зале произвело на битлов предсказуемый эффект. И красота трех официанток – русой, чернявой и блондинистой, в коротких, по современной западной моде, юбчонках – поразила музыкантов в самые глубины их сердец и выветрила из них (понадеялся Васнецов) воспоминания о красавицах в кокошниках (в том числе и о родной его дочери), встречавших квартет на пороге гостевого домика. Одна из официанток, самая красивая и возрастная, Маруся, двадцати семи лет, старший лейтенант госбезопасности, протянула с поклоном парням (и «генералу») поднос, на коем светились штофы с водкой.

– Полагается выпить до дна, – пояснил Петр Ильич по-английски. – И здесь поцелуи не возбраняются. – И подал пример, залпом опрокинув рюмку, а затем вместо закуски смачно поцеловал Марусю в губы. Ливерпульских парней уговаривать не пришлось. Рашен водка и рашен претти вумен все они отведали охотно.

Итак, Васнецов умело поддерживал градус веселья и потихоньку накалял атмосферу взаимопонимания.

А что же его родная дочь Наташа и ее драгоценная во всех смыслах подруга Нина? Вопреки трепетным надеждам девиц в кокошниках к столу с битлами не допустили. Офицерик-ординарец в чине лейтенанта и старшая дева в сарафане вежливо, но решительно закрыли перед ними дверь в столовую, а затем проводили в мрачную подсобку, где приказали переодеться и сдать сценические костюмы. Девочки были в отчаянии: неужели они интриговали, махинировали, бежали из дома и ехали за восемь тысяч километров только ради того, чтобы в течение двух-трех минут лицезреть объект своей страсти: Джона, Пола, Джорджа и Ринго? «Ну, папка, ну, я тебе устрою!» – гневалась Наташа. «Позвонить, что ли, прямо отсюда Леониду Ильичу?» – деловито размышляла более практичная Нина.

Однако следует раскрыть загадку: каким образом девушки вдруг очутились в Комсомольске-17 именно в тот день, который в плане операции «Моряк» был определен как день икс?

Все тайное рано или поздно становится явным, а болтун – находка для шпиона. Две этих нехитрых истины познал на своей шкуре замзавотделом ЦК товарищ Васнецов. Стоило ему однажды прийти с работы в подпитии… Похвастать в этом состоянии родной жене об операции, которую он имеет честь возглавлять… Упомянуть название «Битлз» и то, что акцию курирует лично Генеральный секретарь… Короче говоря, их с супругой доверительный разговор подслушала Наташа. Однако у нее хватило ума не выспрашивать у папки подробности – все равно он, протрезвев, все бы отрицал, – а поделиться информацией с Ниной. И вот…

Четырьмя днями ранее дня икс. Февраль 1968 года

Подмосковье

Навагина Нина

– Поезжайте, пожалуйста, на дачу к Леониду Ильичу, – со всей возможной кротостью попросила Нина.

– А Устин Акимыч в курсе, что ты машину берешь? – мрачно поинтересовался противный шофер Вадим.

– В курсе, в курсе, – не моргнув глазом соврала девушка.

Водитель тем не менее потянулся к телефонной трубке.

– Дедушка отдыхает после обеда. Он будет недоволен, что его разбудили.

Обращая на деву не больше внимания, чем на комара, шофер набрал номер и коротко доложил:

– Объект восьмой попросил меня покинуть вместе с ним периметр.

– Указаний не поступало, – квакнула трубка, и шофер, мило улыбаясь, обернулся к Нине:

– Освободите машину, сударыня.

Той ничего не оставалось делать, кроме как вылезти из лимузина. Про себя она ворчала: «Какая я тебе сударыня!.. Вот хам трамвайный!.. Он бы еще гражданочкой меня назвал!» – но втихомолку: не дай бог, водила услышит и доложит деду, а тот взгреет ее по первое число, для него неуважение к обслуживающему персоналу – одно из самых тяжких преступлений: «Они такие же советские люди, как и ты, заруби это себе на носу!»

Делать было нечего, пришлось Нине тащиться на дачу к Брежневу пешком. Хоть жили они по соседству, путь неблизкий: если по дороге, километра полтора. А тут и снег повалил, а зонтика или шапки не было… Короче, на дачу к Брежневу Нина заявилась натуральной лахудрой: прическа испортилась, шубка мокрая, как у выдры… На КПП ее в первый момент даже не узнали: что за подозрительная юная гражданка? Но так как девушка рассказывала очень складно, да и аудиенции с Генеральным секретарем требовала уверенно, ее проводили к дежурному офицеру охраны, майору Петрову. А майор Нину, внучку Устина Акимыча, признал сразу. И вскорости вспомнил – как обязан был помнить о тысяче важных мелочей – об особом, платонически-любовном отношении к девочке, которое, кажется, испытывал Брежнев.

Поэтому он сделал то, чего не дозволяла и даже прямо запрещала инструкция (но что в данном случае подсказывал Петрову внутренний голос): взял да и доложил о незваной гостье непосредственно и напрямую Леониду Ильичу. А тот, хоть и отдыхал в субботний день после обеда, гневаться не стал, наоборот, потеплел (правильно все угадал майор!) и немедля приказал доставить девушку к нему. Внучке Устина Акимыча старший охранник велел причесаться да мокрую шубу снять – и через три минуты доставил Нину на разъездной «Волге» к служебному входу в дом. А еще через пять минут вводил девушку в кабинет Леонида Ильича.

План разговора Нина в уме не составляла. Верила, что сообразит по ходу дела, интуиция подскажет. И теперь, увидев «дядю Леню» – какой он большой, радушный, ласковый, как нежно на нее смотрит, – сразу успокоилась. Генеральный секретарь был в голубом, так называемом олимпийском спортивном костюме: синих шароварах и кофте на молнии с надписью на спине СССР. На ногах шлепанцы.

Уютно горел торшер. Хозяин кабинета сидел под ним на диване, читал бумаги.

– Ну, здравствуй, красавица, – прогудел Брежнев. – Проходи, садись. – Похлопал по кожаному дивану рядом с собой. – Чаю?

– Нет, спасибо, дядя Леня. – Она уселась на уголок.

– Может, покушаешь чего?

– Я не голодна. Я по делу.

– По де-елу? Дед, что ли, прислал? – испытующе поинтересовался Брежнев.

– Нет, ну что вы! – испугалась Нина. – Устин Акимыч вообще не в курсе! И вы ему не говорите, что я у вас была!

– Коли просишь – не скажу. А что за дело-то?

И она немедленно принялась самозабвенно врать. Как случайно заглянула у деда на столе в бумаги, а там написано про операцию «Моряк», и как ей понравилась сама идея, и как она хотела бы поработать для ее осуществления – бывают же и в таком деле комсомольцы-добровольцы? Добровольцы всегда нашей стране самозабвенно служили, правильно? А она как раз подходит для большого дела, и у нее по английскому твердая пятерка, она готова на любую работу, ведь нужны же будут битлам перевод-чицы или хотя бы горничные или официантки…

То, что девушка врала по поводу источника информации, сомнений не вызывало – хотя бы потому, что Устин Акимыч вовсе не был посвящен в детали «Моряка» и никаких бумаг ему по поводу операции, естественно, не направлялось. «Но откуда тогда утечка?» – спросил себя Брежнев – как юница вдруг сама ответила на этот вопрос. Верная дружбе, упомянула:

– И другие девочки, мои подруги, тоже могли бы в операции помочь – например, есть такая Наташа Васнецова…

И тогда сразу все сложилось: значит, Васнецов протрепался в семье, наказать его за это! А его дочка, только что упомянутая Наталья, передала, значит, подружке Нине, и та, в свою очередь – ох, боевая дивчина! – решила действовать, и сразу через него, «дядю Леню».

Досада и ревность цапнули его за сердце: значит, сейчас он нужен ей только для того, чтобы добраться до других, настоящих объектов ее девичьей влюбленности, пресловутых битлов. Однако голосок девушки все равно звучал так нежно, глазки смотрели так доверчиво, и вся она была столь юна, нежна и румяна, что сердце Леонида Ильича таяло и расплывалось, будто мягкий воск.

Он не удержался, протянул руку и погладил ее по голове: по непокорным и слегка мокрым волосам. Она нежно взяла его ладонь своей ручкой и вдруг прижала ее к собственной щеке.

– Чего ж ты хочешь? – хриплым от чувств голосом спросил он.

– Я хочу вместе с Наташей полететь туда, к ним, – твердо молвила она.

– Не боишься?

– Ни капли.

– Ах ты коза!

Он оторвал свою ладонь от ее щеки – нет, нет, никак с ней невозможно, позор, пусть девочка на расстоянии хотя бы вытянутой руки дарит ему свою молодость и силы – и молвил:

– Ну, хорошо. Раз уж хочется, поезжайте. Только надо для Устина и для родителей твоих легенду придумать, куда ты отправилась. Я за вас лично словечко перед Васнецовым замолвлю. Он у нас операцией командует.

7. Побег в свободный мир

Февраль 1968 года. День икс

Два часа после приземления

СССР, Хабаровский край,

военный городок Комсомольск-17

Навагина Нина и Васнецова Наталья

И вот, вместо того чтобы сидеть с высокими гостями за столом на равных и чтобы папка представил их группе «Битлз»: «Моя дочь Наташа, ее подруга Нина», – последовал дурацкий, нелепейший маскарад: сарафаны, кокошники… А теперь и вовсе: переодевайтесь, и вы свободны. Нет, срочно надо что-то придумать. Так шепнула Нина Наташе – и подружка согласно закивала.

А «генерал» Васнецов плел меж тем в столовой свою интригу. После того как гости выпили по четыре рюмки, закусили икоркой и белорыбицей, настала пора, решил он, поговорить начистоту. Или сделать вид, что начистоту – потому что всей правды, уж конечно, ни музыканты, ни кто бы то ни было в целом мире, за исключением Генерального секретаря ЦК КПСС, не узнает. А момент был подходящий. Музыканты захмелели, разрумянились. Пол да Джон даже руки принялись распускать, щупать девах за филейные места – а те только хихикали, делано конфузились, уворачивались.

– Господа, – молвил Петр Ильич, – советские люди счастливы, что вы, пусть не по собственной воле, но посетили нашу страну. Мы надеемся, что ваш незапланированный визит послужит делу укрепления добрососедства между двумя нашими странами и установлению прочного мира во всем мире.

Битлы притихли, слушали Васнецова внимательно. Правда, на лице у насмешника Джона застыла скептическая ухмылка, а Ринго внимал весьма недоверчиво, но ведь на то и существует мастерство лектора и убежденного коммуниста, чтобы перетянуть на свою сторону любого колеблющегося и сомневающегося – не тому ли нас учил Владимир Ильич? И «генерал» (а он по-прежнему оставался в форме) продолжил свой спич, стараясь быть как можно более убедительным:

– Поэтому я имею честь сделать вам от имени советского правительства следующее предложение. Насколько мы знаем, вы совершаете паломничество в Индию, в так называемый ашрам. Что ж, поиски себя и поиски истины всегда отличали людей неординарных, талантливых. Это свойственно и российским, и советским духовным лидерам и авторитетам. Вспомним хотя бы Толстого, Чайковского, Шолохова. Поэтому ваше стремление познать мир остается только приветствовать. Но позвольте усомниться: а по тому ли пути вы идете? В правильном ли направлении?

– А вам-то что? – набычился мистер Харрисон, главный адепт индуизма – с ним, как совершенно справедливо полагал Васнецов, будет сложнее всего.

– Это вы-то нам правильное направление хотите указать? – с изрядной дозой иронии в голосе поддержал дружка мистер Ричард Старки (творческий псевдоним – Ринго Старр). – Красные?

– Красные? Ну да, нас называют красными. А еще – большевиками. От слова – больше. Или – большинство, – парировал Васнецов. – И впрямь, сторонников пути, по которому следуем мы, становится, несмотря на все ошибки – наши ошибки, – подчеркнул он, – все больше. И я не знаю, правильной ли вам покажется с первого взгляда та дорога, по которой движемся мы. Я считаю ее единственно возможной. Однако не буду навязывать свою точку зрения. Хочу лишь предостеречь вас от чрезмерного увлечения нетрадиционными методами познания действительности. Потому что зачастую за экзотической оболочкой нетривиальных духовных практик скрываются элементарные обманщики. И под личиной духовного совершенствования они прячут свои самые неблаговидные, самые низменные устремления.

– Что вы имеете в виду? – хмурясь, резко перебил его юный, тонколицый красавец мистер Харрисон. Да и другие три битла смотрели с вызовом, прищурясь.

– Не хочу вас расстраивать, но вот к примеру, – и «генерал» достал из внутреннего кармана кителя и рассыпал перед музыкантами стопку фотографических карточек. Их появление стало результатом важного этапа операции «Моряк», зашифрованного как «Р-йога». Над его исполнением славно потрудился внедренный в соответствующий ашрам советский нелегал из Первого главного управления КГБ СССР.

Карточки пошли по рукам. На них был изображен любимый гуру мистера Харрисона, о котором он прожужжал уши своим друзьям и к которому, собственно, сейчас и направлялись битлы, – Маккариши Маккеш Йога. Скрытая камера запечатлела Маккариши в весьма неприглядном виде – он, обнаженный, держал в объятиях девочку европейской внешности. Девочка была очень юна – лет десяти, однако отсутствие всякой одежды и ее поза не оставляли никаких сомнений в характере ее взаимоотношений с гуру.

Момент для операции наступал самый острый. Тут либо пан, либо пропал. Ходить вокруг да около, тянуть и откладывать было нельзя. Завтра придется отпускать самолет, и если битлы решат продолжить свой путь в объятия йогов – сей шаг, естественно, поставит крест на операции «Моряк». Поэтому Васнецов форсировал события. Он планировал сыграть на противоречиях между музыкантами (каковые наверняка между ними есть – как во всяком мужском коллективе, тем паче творческом). К примеру, резидентура в Великобритании докладывала, что наиболее увлечен идеями индуизма мистер Джордж Харрисон, а наиболее скептично относится к ним Ричард Старки. Среди лидеров коллектива, господ Маккартни и Леннона, единства также не существует. Первый намного менее увлечен йоговскими практиками, чем второй. Вот на него, Пола, и следует опираться. И его реакция оказалась предсказуемой:

– Неплохо развлекается мистер Маккариши, – иронически заметил Пол.

– Это фальшивка! – воскликнул Джордж.

– Да вы, генерал, и сами наверняка из КГБ, – прокомментировал Джон. Он выглядел среди них четверых, пожалуй, самым умным и проницательным.

И только Ринго совсем не прокомментировал разоблачение гуру. Но во взгляде его промелькнули детская обида и растерянность: как же так, мы ехали к нему, чтобы получить просветление, а он, оказывается, вона как!..

– Что ж, выходит, вы из «Смерша»? – в лоб поинтересовался Маккартни. – И все затеяли специально? Ради нас? И посадку здесь, в тайге? И этот прием?

– Ну, для начала – я не из КГБ, а из ЦК партии…

– А что, есть разница? – насмешливо буркнул Джон.

– А во-вторых, – не заметил его реплики Васнецов, – что нам, скажите, оставалось делать? Если все наши усилия легально пригласить вас натыкались на категорические отказы вашего государства и парламента?

– Нас никто в вашу Россию никогда не приглашал! – воскликнул прямодушный Ринго.

– Для нас это новость, – добавил будущий сэр Маккартни.

– А вы как думали? – усмехнулся «генерал». – Неужели ваши правящие круги, тесно связанные с американской военщиной, лицемерными клерикалами и ку-клукс-кланом, позволят вам побывать в Стране Советов? Неужели они довели бы до вас наши предложения? После того, как вас чуть не линчевали за гораздо более осторожные поступки? Да и просто за слова?

Васнецов намекал на скандал, разразившийся вслед за неосторожным высказыванием м-ра Леннона о том, что «Битлз» сейчас популярнее Иисуса Христа – тогда в южных Северо-Американских Штатах толпы жгли их пластинки и угрожали музыкантам физической расправой.

Молодые люди переглянулись.

– Значит, вы продемонстрировали нам это порно, – скептически поинтересовался мистер Маккартни, – для того, чтобы мы навсегда остались в Советском Союзе? Может, вы нас в лагерь отправите?

– Да господь с вами! – отмахнулся руководитель операции «Моряк». – Ничего мне от вас не надо. И никуда вас, разумеется, не посадят. Мы просто хотели бы пригласить вас провести отпуск в Советском Союзе. – Английский у Васнецова восстанавливался, и он с удовлетворением чувствовал, что владеет ситуацией и разговор движется в нужном направлении. – Прошу заметить, не гастроли по нашей стране, а просто отпуск. Приятное времяпрепровождение.

– Забавный способ приглашать на вакации, – ухмыльнулся мистер Маккартни. – Захватывать мирный самолет.

– Хотите, чтобы мы стали не йогами, а коммунистами? – в тон ему с усмешечкой вопросил мистер Леннон, и Петр Ильич отчетливо понял, почему, несмотря на все споры и противоречия, два этих парня, Джон и Пол, работают вместе: они понимали друг друга с полуслова, были настроены на одну волну.

– А почему бы вас и не сделать большевиками? – парировал товарищ Васнецов. – В конце концов, в идеи йогов верят, дай бог, несколько миллионов человек, а по заповедям Маркса и Ленина живут сотни миллионов. Разве количество верующих не показатель жизнестойкости учения и его правильности?

В голосе умнейшего Петра Ильича звучала тончайшая ирония – тонюсенькая, как паутина, почти неразличимая. Во всяком случае, не уловимая для пишущих, разумеется, их беседу микрофонов.

– В таком случае, – улыбнулся мистер Маккартни, – наиболее прогрессивная идеология – у католической церкви, не так ли? У них ведь паства самая большая, разве нет?

– А что вам могут предложить католики, кроме будущего царствия небесного? – в тон циничному юноше возразил Петр Ильич.

– А что можете предложить вы, коммунисты? – поинтересовался Ринго.

«Генерал» ждал именно такой реплики, и именно от самого прямого и простодушного битла – мистера Старки. Пока разговор разыгрывался как по нотам – вот что значит тщательная домашняя подготовка и изучение психологических портретов будущих оппонентов!

– В данном случае я готов предложить вам, господа, великолепный отдых на территории Советского Союза. В вашем распоряжении будет личный вагон со всеми возможными удобствами и вышколенной обслугой, горничными и официантками (вы уже с ними знакомы).

Здесь глазки известных бабников загорелись, заблестели маслено; важный момент, как я и предполагал, отметил для себя Васнецов, надо усилить эффект. Правда, Харрисон сидел по-прежнему блеклый, не мог пережить предательства любимого гуру.

– Впрочем, вы можете менять персонал хоть на каждой крупной станции. И ваше путешествие будет разработано совершенно инкогнито. Никаких репортеров. Никаких поклонников. Никаких восторженных толп (если вы, конечно, сами того не захотите).

Тут во взглядах музыкантов снова зажглось предвкушение: им смертельно надоело (точно рассчитал Петр Ильич!) то, что за ними гоняются орды фанатиков, шага не дают ступить.

– У нас, коммунистов, – самоиронично заметил он, – большие навыки конспирации… А экскурсионная программа будет разработана с учетом всех ваших пожеланий. Иначе говоря, вы сможете побывать в нашей стране, где только захотите, и никакие запретные зоны вам, господа, будут не указ. Мы с вами увидим самое красивое и глубокое озеро в мире – Байкал. Гигантские гидроэлектростанции на могучем Енисее: Братскую, Красноярскую. Совершим поездку в древние города Средней Азии: Самарканд, Бухару. Побываем на космодроме Байконур и сможем даже наблюдать за пуском ракеты с искусственным спутником Земли, а возможно, и с космонавтами на борту. В любом случае запланирована ваша личная беседа с космонавтами номер один и номер два Юрием Гагариным и Германом Титовым, первой женщиной-космонавтом Валентиной Терешковой и первым человеком, вышедшим в открытый космос, Алексеем Леоновым. Подчеркиваю – встреча личная. Только вы – и они.

По реакции битлов Васнецов понял: их перспектива захватила. Она им нравится, они хотят побыть здесь (а его могучей, бескрайней стране в самом деле есть чем гордиться!). И продолжал расписывать:

– Далее мы с вами побываем в гостеприимной Грузии, чье вино не хуже, а как утверждают, даже лучше французских вин. Будем на Черноморском побережье Кавказа и Крыма – виды и климатические условия там, поверьте, прекраснее, чем на Лазурном Берегу. Наконец, мы посетим Ленинград и Москву: увидим величественные образцы архитектуры: Кремль, храм Василия Блаженного, университет на Ленинских горах; Эрмитаж, Царское Село; сходим на знаменитый балет и в цирк. А также отправимся в те точки, которые не видел пока ни один иностранец!..

– Ага, урановые рудники, – как бы в сторону буркнул Пол, а затем, нарочито усиливая ливерпульский акцент, чтобы посторонние не поняли, бросил, адресуясь к другим ребятам: – Да он расхваливает свой товар, прям как менеджер в турфирме.

Петр Ильич прекрасно разобрал скептическую реплику музыканта, однако сделал вид, что не заметил ее, и продолжил:

– И если вы, господа, захотите, никто в целом свете не узнает о вашей поездке по СССР. Как я уже замечал, мы в нашей стране умеем хранить секреты. Для всего мира вы отправитесь в Индию и будете там предаваться духовным практикам, – два последних слова «генерал» выделил саркастическим тоном. – А на самом деле совершите самый занимательный вояж в своей жизни, какой только может присниться другим музыкантам, вашим коллегам. Например, «Роллинг стоунз».

– А у нас есть выбор? – с подковыркой спросил Пол.

– Ну, разумеется, – залучился Васнецов. – Или вы полагаете, что попали в барак ГУЛАГа? – И он красноречиво обвел рукой гастрономическое великолепие.

Музыканты заржали. «Генерал» был доволен, что они, кажется, поняли его. А он – их.

– А если кто-то из нас не захочет поехать по СССР? – вопросил Пол. – И будет настаивать на отдыхе в Индии?

– Ну, тогда нам придется для дымовой завесы привлечь мистера Уильяма Кемпбелла. И ему подобных.

Битлы снова захохотали, а Маккартни даже покраснел. Своей репликой Петр Ильич продемонстрировал, что знаком с перипетиями их биографии и даже внутренними дрязгами. Смысл шутки заключался в том, что после выхода пластинки «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» прошел слух, что Пол погиб в автомобильной катастрофе, а в группе его заменил двойник, некий Уильям Кемпбелл.

Однако Пола не удалось сбить с практической нотки. Он молвил:

– Перспективы прекрасные, картины впечатляющие. Пульмановский вагон, прислуга и все такое… Но бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Что вы потребуете от нас взамен?

И все парни испытующе уставились на Васнецова. Вопрос и в самом деле был важным, если не решающим, и потому Петр Ильич постарался быть если не максимально серьезным, то максимально убедительным:

– Ничего. Ровным счетом ничего. Никаких расписок о сотрудничестве. Ни с КГБ, ни с ЦК. Ни, кровью, с дьяволом. Может, если вдруг вам самим (я подчеркиваю – самим!) захочется спеть перед обслуживающим персоналом или рабочими и колхозниками какого-то местечка – что ж, я возражать не буду. Но вы, повторюсь, ничего делать НЕ обязаны. И я приглашаю вас от всей души: велкам!

«Генерал» радушно обвел стол руками: все это, мол, и угощение, и обстановка, и обслуга, ваше, и так будет весь предстоящий месяц.

Он не сказал всего об одной услуге, которой он ждал от «Битлз» в обмен на гостеприимство. Точнее, о двух. Он надеялся в конце путешествия уговорить их в знак благодарности выступить перед избранной публикой на одной из кремлевских дач, возможно, даже у Генерального секретаря. Продемонстрировать, что советской идеологии и лично товарищам Фурцевой и Суслову абсолютно нечего бояться этих волосатиков – и тем самым добиться, чтобы для советских людей, и главным образом комсомольцев и молодежи, открылись богатства современной западной музыки, литературы, театра. Ведь если юные пытливые умы по-прежнему будут черпать сведения о модных течениях из «вражьих голосов», а не передач Центрального радио и телевидения – неизбежно проникновение в нашу молодежную среду враждебной идеологии, что может, в конце концов, реально угрожать делу мира и социализма. Тем, кому сейчас шестнадцать, как его дочурке Наташе и ее подружке Нине, в восьмидесятом году будет двадцать восемь, а, скажем, в девяносто первом – тридцать девять. Самый возраст для всевозможных свершений. В том числе, извините за каламбур, свержений. То есть революций. И контрреволюций. Ведь перевороты, как известно, бывают не только прогрессивными, но и наоборот.

И еще одну цель преследовал Васнецов: допустим, поездка «Битлз» по Советскому Союзу пройдет успешно, и парни увидят то, что надо – а то, чего видеть не стоит, не разглядят (или благоразумно закроют на это глаза). И тогда члены чрезвычайно популярного ансамбля исподволь, безотчетно, станут пропагандистами идей социализма. Петр Ильич был искренне уверен: мощь, размах и достижения его страны не могут не поразить. Парни обязательно должны влюбиться в Советский Союз, и это чувство непременно отразится в их музыке и их высказываниях – а значит, в конечном счете на миллионах и миллионах поклонников (в том числе среди советских парней и девушек).

Он положил себе быть с музыкантами предельно честным (они, как люди одаренные и независимые, должны особенно остро чувствовать фальшь), поэтому с мягкой, обезоруживающей улыбкой проговорил:

– Можете считать, что я пытаюсь превратить вас в агентов влияния нашей страны. Но становиться ими или нет – это ведь ваше дело, правда?

Битлы переглянулись. По их лицам «генерал» видел, что они колеблются. И решил больше не давить на квартет. Молвил:

– В русском языке есть хорошая поговорка: утро вечера мудренее. Давайте отложим принятие вашего решения на завтра. Вам требуется время подумать, обсудить все друг с другом. Могу вам дать хоть устные, хоть письменные гарантии, что никто против вашей воли удерживать вас на территории Советского Союза не собирается, и мы сделаем все, чтобы ваше пребывание у нас, сколько бы оно ни продлилась, прошло максимально комфортно.

Дальше, согласно операции «Моряк», планировалась безудержная выпивка и более близкое – максимально близкое! – знакомство музыкантов с обслуживающим персоналом. А уж девчонки-официантки должны постараться – и назавтра битлы просто не смогут от них оторваться.

И тут Васнецов дал слабину. Мысленно поздравил себя: самый важный этап операции – вербовка (как он его называл) – позади. Он, кажется, одержал победу. Музыканты почти согласились.

Однако произошло нечто, поставившее операцию под угрозу.

…В то время, пока папаня Васнецов уговаривал «Битлз» в сверкающей столовой, его родная дочь Наташа на пару с верной подругой Ниной Навагиной мерзли и злились в холодной и бесприютной подсобке.

– Можете вернуться в гостиницу, – ледяным тоном сказала им старшая, Аксинья, руководительница их небольшой фольклорно-приветственной группы. По отношению к юным девицам она чувствовала сильнейшее раздражение: соплюшки, столичные штучки и даже не просто москвички, а явно чьи-то дочурки! И держат себя высокомерно и заносчиво, и одеты гораздо лучше – хотя она уже старший лейтенант госбезопасности! И в портовом городе служит, где возможностей достать фирменные шмотки куда больше, чем на просторах страны!

– Мы не пойдем ни в какую гостиницу, – буркнула Нина.

– Почему это? – опешила старший лейтенант.

– Спросите у руководителя операции, генерала Васнецова, – с вызовом молвила вторая девчонка.

– Генерал сейчас занят…

Чем с большим напором действовали малолетки, тем растеряннее держалась «кагэбэшница».

– Тогда можете сказать ему, что мы не подчинились, сразу, как он освободится, – продолжала нагличать Наталья.

– Или в Москву позвоните, прямиком Леониду Ильичу, – подхватила та, которую звали Ниной. – Могу номерок Генерального секретаря дать.

После такого заявления старшей лейтенантше ничего не оставалось делать, как благоразумно оценить диспозицию: «Девки молодые, наглые, явно не из комитета, без погон, наверняка и вправду чьи-то дочки, связываться с такими себе дороже». Потому она плюнула (мысленно) и решила не вмешиваться. Пусть творят, что хотят. Она девчонкам не начальник и за них не отвечает. Васнецов сказал ей с двадцати двух ноль-ноль быть свободной – вот она и будет. Надо воспользоваться случаем и для начала хотя бы выспаться.

Аксинья, строгая, высокомерная и прямая, ушла. И Нина тут же стала один за другим открывать одежные шкафчики. Они не запирались – социализм! Что там можно своровать у официантки!

– Что ты делаешь? – удивленно вопросила Наташа.

Подруга не отвечала. Она вытащила из одного шкафчика официантскую униформу, деловито подбежала к мутному, полуоблезлому зеркалу, приложила костюмчик к себе.

– Великоват, конечно, но сойдет. Давай, ищи себе подходящий.

– Зачем?

– Увидишь. У меня есть план.

– Какой?

– Тс-с. Делай, как я, и все будет хорошо.

Спустя семь минут Нина вытащила подругу из подсобки. Они прошмыгнули полутемным коридором, где валялись ящики картонные – из-под масла и консервов, ящики деревянные – для фруктов и овощей, а также бочкотара, в коей хранились соленые огурцы. Через минуту они оказались на кухне. Здесь одна дебелая женщина хлопотала у плиты, другая со скоростью мысли что-то резала на разделочном столике, а еще две сидели, распаренные, на табуретах и обмахивали себя газетами. Главенствовал над всеми усатый дядя, похожий на гиганта циркача – шеф-повар ресторана «Крещатик», когда-то известный на весь Киев, а теперь, после того, как он отбыл три четверти срока заключения за махинации, выписанный из-за колючки Васнецовым.

– Тю! – воскликнул богатырь-усач при виде школьниц. – Шо за малолетки?

Поварихи также уставились на девушек с нескрываемым интересом. Официантская форма на школьницах болталась – особенно на груди и животе.

– Мы по приказу генерала Васнецова, – смело и даже нагло ответствовала гиганту Нина.

Тут, как по заказу, на кухне появилась метрдотельша Маруся во главе двух официанток в кружевных передничках. Поварихи перестали обмахиваться и повскакивали. Шеф засуетился. На кухне сразу стало шумно и тесно. Девушка-метр громко приказала:

– Подаем первое! Суп-харчо со сметаной – раз. Борщ украинский – два. Солянка рыбная – три. Щи суточные – четыре. И бульон с яйцом для генерала Васнецова!

Нина и тут не растерялась, и пока официантки не спеша разбирали подносы с супами, школьницы вклинились в их ряды и подхватили каждая по порции.

– Э-э, вы куда? – попыталась остановить их Маруся. Она уже видела в момент торжественной встречи этих девиц в псевдорусских костюмах и понимала, что они – из числа своих, допущенных. Однако никаких указаний насчет юниц не получала и потому слегка растерялась.

– Генерал Васнецов велел, – произнесла Нина заветную фразу, и Маруся рассудила: кто знает, а может, произошла неразбериха и несогласованность – такое часто бывает во время спецопераций. И до нее просто не довели информацию в полном объеме. А девчонки и впрямь ударная сила, экстра-профессионалки, специально привезенные руководителем операции из Москвы?

И уже через минуту со страшно колотящимися сердцами Нина с Наташей входили в столовую, где Петр Ильич только что мысленно сказал себе, что операция «Моряк» идет по плану и уговорить музыкантов погостить в Советском Союзе, похоже, удастся. Но при виде собственной дочери с подносом в руках, а следом за нею в роли скромной официантки – внучки члена Политбюро Нины Навагиной Васнецова чуть не хватил кондратий. Лицо его покраснело, и он оказался близок к состоянию грогги: то есть временно потерял способность говорить, мыслить и даже дышать.

Надо сказать, что члены группы «Битлз» также не оставили явление девочек незамеченным. И, хоть одежда на обеих сидела ужасно, их бьющая через край юность и красота образовали вокруг каждой некое сияние, вроде бы ореол. А смущение и неловкость, которые испытывали девочки (обе они покраснели ужасно), придавали им дополнительный шарм. Словом, их девичья нетронутая краса ни в какое сравнение не шла с заученным любезным профессионализмом холодных официанток, дважды профессионалок: в стукаческих и в любовных делах. И если подавальщиц в невидимых погонах битлы без стеснения уже лапали между делом за попы и ноги (те только хихикали), то с юными дебютантками они себя так вести не посмели. И когда Нина ставила рыбную солянку перед будущим сэром Полом, он только робко погладил девушку по руке.

Васнецов – недаром фронтовик, морской пехотинец! – пришел в себя довольно быстро. На явление девчонок надо было как-то реагировать – но как? Выгонять из столовой на глазах музыкантов? Устроить разнос? Взять под арест? Его мозг, как быстродействующая электронно-вычислительная машина, просчитывал варианты. И тут он не разумом, а тем, чего начисто счетная машина лишена, – чутьем, отцовской интуицией – понял, чего хотят и добиваются его девочки. В самом деле: прозвучит, конечно, если они небрежно бросят друзьям-подругам: «А я битлам хлеб-соль подносила!» Но намного более железно (или как там они теперь говорят, в «кайф»?) сказать: «А я с Маккартни и Ленноном чай пила!» И когда Петр Ильич понял чистые мотивы девочек, он совершил то, что не было предусмотрено никаким планом операции: представил их объектам вербовки! Причем он обратился к музыкантам так:

– Позвольте, мои дорогие друзья, познакомить вас с моими дочерьми: Наталья (или Ната) и Нина. Обе настолько любят ваше творчество, что специально сбежали сюда из Москвы, чтобы повидаться с вами. Видите, даже официантские наряды похитили, чтобы еще раз с вами встретиться, я-то им запретил.

Для простоты объяснений Васнецов и Нину возвел в ранг своей дочурки – за что удостоился от нее удивленной и благодарной улыбки. Очень она зауважала «дядю Петю».

Битлам понравилось и даже растрогало то, как генерал представил девочек. Как?! Их знают и любят в советской стране, на этой дикой территории, помеченной девственно белым цветом на картах гастролей! У них есть поклонницы даже там, где ни одной композиции ансамбля не прозвучало в эфире радио и/или телевидения, где не напечатано ни одного их легального диска!

Галантный Пол вскочил, с чувством пожал обеим девушкам руки, а затем выдвинул из-под стола два стула. (Пустые стулья были оставлены в столовой не без умысла, однако предназначались, согласно плану, совсем для других персонажей – податливых официанток.)

– Прошу вас! – мистер Маккартни жестом пригласил девчонок садиться. – Генерал, почему вы скрывали от нас сие чудо?

Васнецов отвечал без обиняков:

– Да потому я девочек от вас утаил, что известно, какая о вас слава идет: плейбои, пишет о битлах буржуазная пресса, вы все – растленные плейбои!

Музыканты заржали, а «дочки» васнецовские покраснели, совсем уже как маков цвет. К их собственному удивлению, они прекрасно понимали английский, особенно в папином исполнении. Да и говор битлов, стоит только приноровиться, становился понятен: огромный сэнкс любимой преподавательнице, молодой репетиторше Эльмире Федоровне, вдолбила им все-таки инглиш!

– Не хотите ли вина, мадмуазель?

Васнецов ответил за «дочерей»:

– Нет, что вы, девочки не пьют.

– Тогда что им налить, генерал?

– Вот этот напиток, он называется «квас», русский народ пьет его с древних времен, великолепно утоляет жажду, вы и сами, мистер Пол, попробуйте.

– Я хочу провозгласить тост за наших дорогих гостей, за мир во всем мире и за английско-советскую дружбу… – начал Васнецов.

– …и за любовь, – тихо дополнил Ринго. Он не отрываясь смотрел на Наташу, которая сидела напротив него.

«Боже мой, я никогда не видел таких девочек, мы переспали со всем Ливерпулем и с половиной Англии, и я женат, давно и безнадежно, но ты… Твои голубые глаза и тонкие черты поразили меня в самое сердце. Боже, как ты юна и прекрасна! Как бы хотел я быть с тобой! Сегодня и навсегда. Ах, почему ты русская и мы так далеки друг от друга?!»

А этот гад, ловелас и дамский угодник Макка без видимого труда и довольно ловко усадил рядом с собой Нину. И Наталья столь же непринужденно оказалась подле Джона…

Да, явление девочек никого за столом и около него не оставило равнодушным, но всех – в разной степени и по разным причинам. У Васнецова, к примеру, на минуту заледенело сердце. Начиналось то, от чего предостерегал Васнецова лично Леонид Ильич во вчерашнем телефонном разговоре по спецсвязи: «И чтоб никаких шашней! Головой мне отвечаешь!» И еще одной заботой на сегодняшний вечер у советника Генерального секретаря стало больше.

А метрдотель Маруся, увидев, что девчонок усадили за стол, удивленно и неодобрительно подняла бровь. Она беспрекословно, подчинившись еле заметному жесту руководителя операции, принесла девочкам по прибору – но выражение недовольства на ее лице не исчезло.

Ринго, явно смущенный вдруг нахлынувшим чувством к Наташе, решил, что ему следует остудиться и слегка прийти в себя. Он воспользовался определенной неразберихой, поднявшейся в связи с явлением незваных гостий, вскочил и, наклонившись к генералу, тихо спросил: «А где здесь туалет?» – но, видимо, его голос прозвучал недостаточно тихо, потому что все вокруг, включая вновь прибывших школьниц, заулыбались.

– Я проведу вас, – с каменным лицом молвила девушка-метрдотель Маруся. А оставшиеся битлы при явлении за столом юных и прекрасных девочек словно подобрались.

– Меня зовут Джон Леннон, – повторил старую шутку Маккартни, обращаясь к Нине.

– А меня Пол, – подыграл ему Леннон.

– Вы нас не проведете! – громко ответствовала Нина на своем довольно сносном английском. – Мы знаем, кто из вас кто.

Все засмеялись, и даже мистер Харрисон, до того сидевший мрачнее тучи, озорно бросил:

– Значит, Пол – это я.

Тут из туалета в сопровождении распорядительницы прибыл Ринго. Это осталось бы незамеченным, когда бы ударник немедленно по прибытии не стал что-то возбужденно шептать на ухо Леннону. Барабанщик учел свою недавнюю ошибку, и теперь его слова разобрать было невозможно – сколько ни напрягал слух «генерал». В ответ на тираду мистера Старра господин Леннон изумленно поднял брови: «Серьезно?» – а потом расхохотался и засобирался в туалет сам.

А вернувшись из комнаты отдыха, он весело показал ударнику большой палец: спасибо, мол, ты был прав, а сам зашептал сидевшему рядом Полу. «В чем же там дело? – терялся в догадках генерал. – Что могли увидеть битлы в туалете смешного?» И когда из летучей экспедиции вернулся, в свою очередь, ухмыляющийся мистер Маккартни, Васнецов – он счел, что парни ценят открытость, да и сами они люди прямодушные – без обиняков спросил Пола, в чем причина недвусмысленных смефуечков?

– Извините, генерал, сэр, – молвил мистер Маккартни, – это вещь интимная, за столом никак невозможно рассказать, особенно в присутствии столь милых юных особ.

И все музыканты дружно заржали, а господин Харрисон, которого уже успел просветить мистер Леннон, отправился в кулуары взирать на что-то (или кого-то).

Редко какое обстоятельство, как известно, выбивает из колеи столь сильно, как смех окружающих, причину которого ты не понимаешь. Особенно когда смех связан одновременно и с чужими культурными обычаями, и с запретной интимной темой. А тут еще девочки за столом… Но бывшего морпеха и старого, битого партаппаратчика Васнецова, начавшего свою карьеру еще при Сталине, трудно было вышибить из седла. И он постарался просто выкинуть неприятный инцидент из головы: мало ли над чем могут гоготать здоровые веселые кони. И напрасно – потому что, как показал последующий разбор событий, околотуалетные хиханьки оказались одним из моментов, определивших провал операции «Моряк». Хотя что мог товарищ Васнецов поделать, чтобы исправить положение, в тот момент, когда событие уже произошло? Разве что отшутиться. Раньше надо было думать, раньше!..

А параллельно разворачивалась другая закулисная история, повлиявшая в итоге на исход операции. Аксинья, девушка с караваем, обиженная самоуправством, которое сотворили две высокопоставленные дочурки, столичные поклонницы битлов, решила отправиться отнюдь не в гостиницу. «Отдыхать на пенсии будем», – справедливо рассудила она, выйдя из генеральского домика. И продолжила работать. А работа ее в данный момент заключалась в том (как она понимала), чтобы заложить своего временного начальника Васнецова, никакого не генерала – своему командиру, и даже больше, чем командиру, начальнику Управления КГБ по Приморью и настоящему полковнику Рыгину. Девушка добралась до здания штаба части и спустилась в особый отдел, который в лучших традициях ВЧК-ГПУ-НКВД располагался в подвале. У Аксиньи имелся допуск к линии спецсвязи, дежурный беспрекословно предоставил в ее распоряжение «вертушку» и вышел из комнаты.

– Товарищ Рыгин? Здравия желаю! – сказала девушка в телефон.

– Да, Ксюша!

В Советском Союзе в ту пору из одного губернского города в соседний можно было дозвониться только после долгого ожидания на почте. А когда вдруг наступал счастливый момент и ты соединялся с абонентом, голос собеседника звучал не громче комариного писка, а порой и вовсе обрывался. В то же время спецсвязь для партийных, военных, оперативных и административных нужд действовала великолепно.

Девушка по телефону слышала все, что творилось на другом конце провода, вплоть до дыхания полковника. Ей на секунду показалось, что она даже ощущает очевидный чесночный запах, всегда сопровождавший его выдохи – по причине большой любви товарища к хохлацкому салу. То, что Рыгин в данный момент назвал Аксинью не официально, а по имени, да еще уменьшительно-ласкательно, означало, что начальник в кабинете один, а возможную прослушку он игнорировал. Или, как он любил повторять, «плевал на нее, потому что сам себе прослушка».

– Здравствуйте, Матвей Ефимыч!

– Как ты там, Ксюша?

Не без скрипа сердешного откомандировал Рыгин Аксинью в распоряжение московского щеголя Васнецова. Ревность – поздняя ревность немолодого служаки к ветреной юной любовнице – мучила его. И ведь мог Матвей Ефимыч спрятать фаворитку, не отдавать ее на поругание столичному ферту – однако справедливо рассудил, что дело дороже девчонки и всяких там чуйств, в том числе собственных. Тем паче, находясь рядом с деятелем, прибывшим с важнейшим спецзаданием (а возможно, в его объятиях), Аксинья становилась источником ценнейшей информации и доверенным человеком. Она и за самого Рыгина нежно замолвить словечко на ушко ферту из Москвы сможет. Ради такого случая самолюбием можно и поступиться, своей девушкой с высоким человеком поделиться.

– Все хорошо, товарищ генерал, – молвила Аксинья. – Объектов мы встретили, с ними работают.

Полковник был единственным в крае человеком (даже первый секретарь крайкома не знал подоплеки!), осведомленным о том, что вовсе не случайно иноземный самолет совершил вынужденную посадку на аэродроме Кырыштым.

– Да что мне объекты! Как ты там сама, говори, Ксюша?

Ревность являлась для полковника одновременно и мучительным фактором, и мощнейшим афродизиаком. Вот и сейчас он в один и тот же момент и страдал, и желал. И заливал жар страданий коньячком, что по голосу без труда определила Аксинья.

– Послушайте, что расскажу, товарищ Рыгин, про вашего Васнецова…

– Ты уже была с ним? – с грозным выдохом произнес полковник.

– Да не была и не буду, успокойтесь вы. Слушайте лучше. Привез Васнецов с собой из Москвы двух девиц…

И далее старший лейтенант рассказала без обиняков, да с прибавлениями о двух девках, прибывших из столицы вслед за Васнецовым, об их поведении и явно особых отношениях с ним. Рыгин вслушивался в слова возлюбленной с профессиональной паранойей энкавэдэшника, который видит заговоры даже там, где нет их и в помине. Но в данном случае… Старый, еще бериевского призыва, чекист без труда связал появление двух юниц в эпицентре операции «Моряк» с конфиденциальной информацией, пришедшей вчера от старого другана из Москвы. А именно: якобы из столицы сбежали внучка члена Политбюро Устина Акимыча Навагина вместе с подружкой-однолеткой и направились в нашенский город Владивосток.

– Послушай меня, моя девочка, – обдал телефонную трубку запахами сала и коньяка Рыгин. Он внутренне подобрался и даже протрезвел. – Послушай сюда внимательно. Ты, давай, с двух этих куриц глаз не спускай. И с Васнецова тоже. И за волосатиками английскими следи. Что там каждый из них делает, как, с кем? При первой возможности мне докладывай, поняла? Я от вертушки теперь никуда не отойду! Тут, знаешь, очень даже интересная комбинация получается!.. Тут можно либо звезду на погоны получить – либо партбилет на стол положить! Поняла?! Давай, Ксюша, действуй, действуй, милая!..

От возбуждения тем простором, что открывала перед ним возможная оперативная комбинация, половая жажда полковника Рыгина к далекой Аксинье сменилась самой натуральной, водяной. Он налил из графина один за другим два граненых стакана и выхлебал их. Откинулся в начальственном кресле под сенью портрета Дзержинского. В голове сквозь неясный туман воображения просвечивали фигуры английских волосатиков, образованного цекиста Васнецова и двух центровых девчонок. Фигуры переплетались, образуя различные сочетания. В сей момент утоленная жажда физическая сменилась жаждой интеллектуальной: работать, работать и работать; строить козни, разыскивать информацию, анализировать ее, провоцировать противника…

И полковник глянул на часы и набрал московский телефон другана из комитета: в столице как раз утро, и тот вкушает в квартире на Октябрьском Поле утреннюю спецколбасу и может спокойно поговорить.

А любовница Рыгина, его ставленница и шпионка Аксинья, находящаяся тем временем в военном городке Комсомольске-17, надела драповое пальто с меховым воротником, повязала на голову шерстяной платок и отправилась из штаба в сторону домика для приезжих. Васнецов приказал отдыхать – но Аксинья найдет предлог, чтобы немедленно приступить к выполнению задания полковника-любовника: глаз ни с кого не спускать.

Гостевой домик, казалось, дремал в окружении засыпанных снегом елей. Синие сумерки потихоньку сгущались вокруг него. Никто в целом мире не подозревал, что за клубок шекспировских страстей сплетается внутри скромного помещения: тут и любовь, и вероломство, и предательство, и хитрость, и подступающая горечь разлуки.

Аксинья, едва вошла в здание и скинула пальто с платком в подсобке, немедленно обрела единомышленницу и помощницу в своих планах: надзирать и стучать. Девушке пригодилась метрдотельша Маруся – тоже явно комитетский кадр (свояк свояка видит издалека!). Последняя была также недовольна тем, как штатская штафирка Васнецов разворачивает операцию: притащил девиц, явно ему знакомых, а то и родственниц!.. Да это ни в какие ворота не лезет!.. Они вместе с объектами за столом сидят, пьют и веселятся – а специально подготовленные сотрудницы, включая Марусю, вместо того чтобы занять положенные им места в эпицентре операции и стать предметом поклонения битлов, ходят кругами и им всем, в том числе пресловутым девчонкам, прислуживают!

Вот и опять: официантки-профессионалки понесли в столовую горячее. Маруся за компанию зашла, словно бы распорядиться, а Аксинья в оставленную подругой щелку смотрела. Действительно, на подавальщиц – обученных, проверенных, высшей пробы профессионалок – волосатики практически ноль внимания. Весь интерес направлен к малолеткам за столом. А те – млеют. И Васнецов с ними заодно. А теперь, слышь-ка, и гитару потребовали!

Ну, за гитарой-то Маруся сбегала. На такую удачу они в своем временном коллективе и не надеялись – чтобы битлы в первый же вечер да по собственной инициативе взялись петь!.. И опять-таки ревность кольнула обеих кагэбэшных девах: не ради них будут распускать веера своих хвостов заграничные трубадуры, не для них! Для каких-то соплюшек собираются петь, подумать только!..

Но служба есть служба, отнесла Маруся в столовую гитару, отдала Васнецову, а сама помчалась в секретную комнату: проверить, идет ли запись, все ли хорошо слышно. Жаль, что пленка будет на пятьдесят лет, а то и навечно, засекречена. Это ж какая сенсация: живой концерт битлов, записанный в СССР, хранится в спецархивах КГБ!

Первым взял гитару не Пол, не Джон, а Ринго. Его любовь сидела напротив, и, чтобы заполучить ее, он готов был совершать подвиги. И драться – со всеми своими друзьями, с КГБ и целым миром. И покорять. И даже отбросить всякое смущение, и рассказывать анекдоты, и радовать, и веселить, и петь!

I’d like to be, —

запел он любимую песенку собственного сочинения.

Under the sea

In the octopuss garden

In the shade[9].

И она! Она тоже смотрела на него! Как же она на него смотрела!

«Я не знала тебя раньше, я видела тебя только на фотографиях, на обложках альбомов и в перефотографированных, бледных или слишком черных копиях на фотобумаге. И всегда ты оставался в тени своих друзей, на заднем плане, они фронтмены, они пишут и поют песни, они тянут одеяло на себя, а ты позади них, скромно стучишь в свои барабаны и тарелочки… Но какой же ты, оказывается, красивый! И скромный, и милый, и веселый!.. И как же я не замечала тебя раньше, не знала тебя! И как же я хочу, чтоб ты был со мной – и tonight, и tomorrow, и all the time![10]»

А потом – ах, он ревнивец! – гитару взял Джон. Он ни на кого не бросал огненных взглядов. Сидел отстраненный и только думал: «Если мы и впрямь останемся в Союзе, как же я буду отдыхать здесь без травки? Впрочем, русским мы, похоже, так нужны, что они готовы отдать нам все, включая своих генеральских дочерей, что уж там травка, они нам и ЛСД предложат или что там у них для внутреннего пользования, какой спецнаркотик в спецлабораториях применяется? Под каким названием? Наверно, не ЛСД, а ВЛКСМ. КПСС».

И Леннон, по-прежнему не включая своего обаяния – если они захотят меня любить, я позволю, но даже ради этих прекрасных девиц и пальцем не пошевелю! – просто, чтобы показать, кто здесь кто, сбацал свою «Come together».

Вечный друг и соперник Макка немедленно, как и следовало ожидать, отобрал гитару. И ответил, разумеется, «Let it be». А потом выстрелил «Yesterday». Его голос, тихий и проникновенный, обволакивал Нину, внучку члена Политбюро Навагина. А еще в состояние экстатического исступления приводила девушку мысль о том, что она слышит песню не по вражьему радио с убеганием волны, не с пластинки, не с шорохом магнитной ленты – а лично, вживую! И даже не на концерте – а просто: он поет для нее. И эта мысль, и этот голос заставляли ее замирать и думать – да за этот голос, за эту песню я готова идти за ним и делать все, что он ни попросит. И у нее даже – слушайте, слушайте! – вдруг что-то стало нарастать, нарастать внизу живота, а потом вдруг достигло пика и оборвалось ночной птицей, оставив восхищение и стыд. И она закрыла глаза, изо всех сил сжала ноги и выдохнула воздух, вцепившись в стол, и даже чуть слышно на выдохе застонала. Боже мой, спасибо тебе, дорогой, далекий, бесконечно талантливый друг! Благодаря тебе я стала женщиной, я, как непорочная Дева Мария, испытала наслаждение, не познав мужчину и даже не трогая себя руками: так вот она, какая, оказывается, эта настоящая любовь!

И только Джордж, красивый и мрачный, ни малейшего участия не принял в трубадурском турнире, и не казались ему прекрасными юные русские девчонки. Он все переживал по поводу подлой измены любимого гуру – что же теперь прикажете делать со всеми его практиками духовного совершенствования?

Песни будущего сэра Пола разбередили душу и обеих красоток-чекисток, Маруси и Аксиньи. Только чувства, овладевшие обеими, оказались ровно противоположными тем, что испытали Наташа и Нина. Если в крови школьниц бурлили любовь, преклонение и восторг, то кагэбэшницы переживали целую гамму негативных эмоций, преобладающими среди которых являлись ревность, ненависть и зависть.

– Какие с-сволочи!.. – прошипела в сердцах Маруся. Она прилипла глазом к щели в двери столовой. Аксинья рядом приникла ухом к филенке: никакие технические средства не заменят простого человеческого участия в вечном деле подслушивания, вынюхивания, подглядывания!

– Мерзавки, пробл…шки!

– Пойдем, покурим.

– Пойдем.

Девчонки отправились в курилку. Аксинья с Марусей были ровесницами – и очень походили друг на друга красотой, беспринципностью и жаждой сделать карьеру любой ценой (необходимость расплачиваться натурой принималась как данность и даже не обсуждалась). И тут их оскорбили в лучших чувствах! Их готовность отдать все никто не востребовал: ни иностранные знаменитые музыканты, ни, на худой-то конец, высокий столичный аппаратчик. Было от чего взбеситься и возжаждать мести! Теперь они стали не просто сослуживицами, но союзницами в большой игре, почти подругами. Впрочем, когда бы изменились обстоятельства, каждая из них, не колеблясь, сожрала бы другую – если б, конечно, это потребовалось ей лично и ее делу.

Аксинья угостила Марусю «Мальборо». Маруся Аксинью – длинными черными сигаретками «Мор». Под спецоперацию удалось закупить за валюту буржуазное курево.

– Какие засранки! Девочки-дюймовочки! Откуда они взялись? – сыграла в наив Аксинья.

– Как, ты не знаешь? – округлила глаза Маруся.

– Нет.

– Та, что белокурая, Наташа – дочка Васнецова.

– Ты что, серьезно?!

– Ну конечно!

– Да как такое может быть?! Как он мог на это пойти?! Взять на операцию ребенка?! Своего?!

– Представь себе! А вторая – знаешь кто?

– Ну?

Тут Маруся выпустила струю ароматного дыма, подобралась к уху подружки и выдохнула туда имя.

– Не может быть! – пораженно отшатнулась Аксинья.

– Я тебе клянусь!

– Да что они там, в Москве… – гневно начала Аксинья и осеклась. Она хотела воскликнуть: «…совсем с ума посходили!» – но подумала, что сия реплика может быть воспринята как критика существующих порядков и высокого руководства, и закончила более нейтрально: – …ведут себя так некорректно.

– Не то слово, не то слово, – горестно подхватила подруга.

И тут Аксинья засобиралась. Нарочито зевнула, сказала, что устала:

– Вчера всю ночь с Васнецовым колдовали над операцией, пойду в гостиницу, сосну – в смысле посплю, – а ты, если произойдет что интересное, дай мне знать, девчонку какую-нибудь из своих пришли, я в сто одиннадцатом номере…

– Да что я буду тебя будить!

– Ничего-ничего, не хочу пропустить, как они в постель лягут, люблю порнуху.

Однако ни в какую не в гостиницу отправилась Аксинья – а снова в штаб части. А там узнала доподлинно, из документов: вчера спецбортом из столицы на аэродром Кырыштым прибыли две девушки: Наталья Васнецова и Нина Навагина. А еще через пять минут Аксинья уже снова звонила во Владик полковнику и любовнику Рыгину:

– Нашлась твоя нимфетка!

Ксюша была девушка образованная и читала в спецхране Набокова, штудировала «Лолиту», втайне сопереживала, вслух плевалась. Но при случае среди своих щеголяла. Рыгин, конечно, книгами не интересовался, но Аксинья ему содержание пересказывала.

– Эта конфетка из Москвы, любимая внучка своего деда, сейчас на объекте!

Несмотря на защищенную линию, девушка-чекист все же избегала называть по телефону имена и должности: никакого тебе «Навагина», никакой «внучки члена Политбюро».

– Ты уверена? – прохрипел полковник Рыгин. Коньяку в его бутылке уже оставалось на донышке.

– Иначе б я тебе не звонила, старый ты пенек!

– Но-но, Ксюха, не зарывайся! Я же тебя учил: тщательно проверять все факты.

– Она, я тебе говорю, алкоголичек ты мой! На объекте кадрится с джазистами волосатыми!

– Та-а-ак… – пробулькал полковник и надолго замолчал – настолько, что в конце концов Аксинья даже не выдержала, дунула в трубку, переспросила:

– Але?

– Тихо, я думаю!

На самом деле Рыгин не думал, а стремительно трезвел. Умение быть, когда нужно, пьяным, а когда нужно – трезвым (и выглядеть, когда требуется, в сосиску, а когда необходимо – как стекло), являлось одной из важнейших составляющих успешной карьеры кагэбэшника.

И еще через минуту полковник переспросил уже совершенно трезвым голосом:

– Ты на все сто процентов уверена, что это она?

– Так точно, товарищ полковник, – вздохнула Аксинья.

– Ладно, дорогая, иди, продолжай наблюдение и, ежели что, немедля звони мне.

Рыгин положил трубку «вертушки». Теперь надо хорошенько подумать: следует ли докладывать в Москву о том, что внучка Навагина нашлась в затерянном в тайге военном городке Комсомольске-17 в компании заграничных музыкантов? А если сообщать, то кому: деду? Или, может, Леониду Ильичу? Или, напротив, Юрию Владимировичу? И если все-таки информировать, то когда: прямо сейчас? Или когда молодые перейдут свой Рубикон? Вопросы, вопросы… Теперь от правильных ответов его карьера зависит – а значит, и любовь к нему Аксиньи. Будет он на коне – и она при нем останется, а после нее – другая молодуха. А если загремит полковник под фанфары – девушка его немедленно бросит, никаких иллюзий на сей счет товарищ Рыгин не питал.

В то же самое время в Комсомольске-17 веселье продолжалось. Впрочем, для кого веселье? Для битлов – пожалуй. Для Ниночки с Наташей – конечно. А для Маруси и для соглядатаек-официанток – тяжкий труд. А для Васнецова – вдвойне. Ему думать приходилось не только о том, как музыкантов очаровать и завербовать, но и о том, как бы дочерей – реальную и названную – в обиду не дать. И только однажды допустил небольшую слабину негенерал: вышел в туалет. Он же не железный, столько коньяку выпить, да еще и бульон с яйцом.

И только там, в уголке задумчивости (как высокопарно называла данное место васнецовская жена), он понял, отчего так смеялись музыканты, каждый по очереди, после посещения данного заведения, и ему стало ужасно обидно. Это он, Васнецов, вернувшись в Москву, подарит реплику своему приятелю, режиссеру Мотылю, ее потом произнесет в фильме «Белое солнце пустыни» Луспекаев и подхватит народ. А все оттого, что очень честно передавала она васнецовские тогдашние ощущения: «За державу обидно». А еще советник Брежнева за время, что останется до его отставки, успеет инициировать закупку на Западе соответствующего оборудования и станет родоначальником производства в СССР туалетной бумаги. И третьего ноября одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года на Сяськом целлюлозно-бумажном комбинате сойдут с конвейера первые в нашей стране рулончики. До того момента пипифакса в нашей стране не было – за исключением гостиниц систем «Интурист» и «Спутник». А советские люди пользовались в лучшем случае газеткой – каковые и теперь были заткнуты за бачок в сортире «генеральского домика» военного городка. И вытирать руки после мытья посетителей гальюна приглашал не специальный диспенсер с бумагой (каковые Петр Ильич видывал и в Англии, и в Америке), а довольно грязное вафельное полотенце. От жгучего стыда стало нестерпимо, и он нашел, на ком выместить свою злость и досаду. Подозвал Марусю, как на грех мелькнувшую в коридоре. Схватил цепкими пальцами за локоток, подтащил к сортиру.

– Это что еще такое?! – зловещим шепотом изрек он, указуя на газетки, а потом на полотенце. – Вы почему не позаботились о надлежащих удобствах?!

– Но вы же ничего мне не сказали!.. – посмела пискнуть девушка-гэбист.

– А вы, что – своей головой думать не умеете?! – еще сильнее понизил голос Васнецов (глаза его метали молнии). – Я отмечу в записке ваше халатное отношение к служебным обязанностям, товарищ старший лейтенант!

«Пиши, пиши, ты мне не начальник, а бумага все стерпит», – подумала Маруся, но вслух благоразумно ничего не изрекла, только надулась: какое он право имеет меня за локоть хватать, в мужской туалет таскать?!

А в столовой тем временем происходило нечто такое, что, если б Петр Ильич знал, он никогда бы не покинул помещения, а предпочел, чтобы у него лопнул мочевой пузырь. Или, во всяком случае, не тратил бы столько времени на нотации Марусе. Ведь стоило «генералу» выйти из трапезной, Пол, самый умный и хитрый из собравшихся, понимавший даже после армянского коньяка, что почем в Стране Советов, быстренько достал из кармана пиджака блокнот с набросками новых песен. Затем вырвал оттуда листок, что-то быстро накорябал и перебросил одной из девушек. Та прочла – и вся залилась краской. До Ринго не сразу, но все-таки дошло, что происходит, и он, конечно, удивился: почему потребовалось писать? Почему бы то же самое не сказать герле, хотя б на ушко? Но все-таки поступил ровно так же, как Пол: вырвал из блокнота товарища лист, написал на нем пару слов и отправил записку второй дочке, Натали. Та прочла, вся вспыхнула, аж до слез, а потом нервно скрутила листок и, потупив взор, одними губами проговорила: «Да». А тут и Пол с прибаутками:

– Конспирация, товарищи, главное в нашем деле – конспирация!

Взял оба листочка, достал щегольскую зажигалку «Зиппо» и поджег их в пепельнице.

Было что скрывать – потому как первая из записок, написанная Полом, гласила: «Я в номере 101, и буду тебя ждать в любое время этой ночи». А вторая, авторства Ринго: «Я – в 104-м, пожалуйста, приходи».

А тут как раз и товарищ Васнецов возвратился, унюхал в воздухе сгоревшую бумагу, но подумал, что так пахнет какой-нибудь сорт английских сигарет, и ничего не сказал. Мягкотелым он бывал, Петр Ильич, одно слово: негенерал!

8. Любовь под контролем

День икс. Февраль 1968 года

СССР, Хабаровский край,

военный городок Комсомольск-17

Васнецова Наталья

Что же произошло далее в тот знаменательный день – или уже, точнее говоря, вечер и последующую ночь, – когда английский квартет «Битлз» инкогнито и неожиданно для себя посетил Советский Союз?

Всему на свете приходит конец. Даже столь вкусному и радушному обеду, который устроил в честь музыкантов Васнецов. Приятной во всех отношениях трапеза была для гостей, а еще в большей степени для млеющих от близости кумиров девочек – Нины и Наташи. Но Васнецов, вкушая великолепно приготовленные изысканные спецяства, в то же время постоянно анализировал поведение Битлов, а также размышлял о каждом дальнейшем шаге в проведении собственной, вынянченной операции. Обслуга тоже не расслаблялась, предупреждала любое желание гостей. А табл-ток, направляемый умным и хитрым Петром Ильичом, касался до всего слегка. То русских и советских композиторов, включая Чайковского и Хачатуряна, то успехов в освоении космоса, то войны, что вела американская военщина во Вьетнаме – которую гости, конечно, осудили, но в не слишком сильных выражениях: «Лажу там, конечно, заварили янки». На последнее замечание гневно среагировала Нина. «Как вы можете?! – воскликнула она. – Так спокойно?! В то время, когда во Вьетнаме каждый день гибнут сотни ни в чем не повинных людей?!» Музыканты отдали, конечно, должное экспрессивности девушки, однако развивать тему кровавого дяди Сэма не стали.

Но вот битлы съели уже по куску торта с чаем. Чай был сервирован по-русски – то есть без молока, но с лимоном и в стаканах в ажурных подстаканниках. Выпили по рюмке кедровой настойки на посошок, как это называлось у русских – значение термина Петр Ильич любезно пояснил. Мистер Леннон откровенно зевал. Господин Маккартни, не чинясь, посматривал на часы. Наступало время отправиться по номерам. И тут Васнецов, тонко чувствующий атмосферу благородного собрания, продемонстрировал еще один свой сюрприз. Он шепнул два слова Марусе, и через мгновение на пороге возникли четыре девчонки-официантки. Каждая несла по подносу – а на нем, подносе, возвышались на специальных шляпных болванках великолепные бобровые шапки! В первый момент создалось, благодаря болванкам, впечатление, что Иродиада выносит отцу на блюде голову Иоанна Крестителя – точнее, четыре Иродиады тащат четыре головы – однако из-за деревянной грубости болванок и великолепия головных уборов наваждение тут же рассеялось. Официантки встали каждая против соответствующего музыканта. Эффект оказался громовым. Мистер Маккартни присвистнул. Господин Харрисон привстал со стула. Мистер Старр глуповато осведомился: «Это нам?»

Тонкий ход!

У товарища Васнецова была идея подарить битлам собольи или даже горностаевые шубы – знай, мол, наших. А еще – чтобы официантки надели вышеупомянутые меховые изделия прямо на голое тело (ну, или на купальники) и подарили бы их со своего обнаженного плеча – и уж перед нагими прелестями русских девчонок ни один битл не смог бы устоять! А он забавник был, наш Петр Ильич! Однако по зрелом размышлении от шуб и обнаженных комсомолок решил все же отказаться: не обвинили бы в личной нескромности и разврате. Ну и что, что он личный помощник самого Генерального секретаря! Настучать найдется кому! Таким образом, в окончательной программе операции «Моряк» значилось: выход сотрудниц с подарками гостям. И никаких голых тел. Любовь и даже блуд в Стране Советов могут иметь место, но должны быть стыдливы.

Когда четыре официантки с подносами вышли на позиции, «генерал» встал и уже не совсем трезвым голосом завел:

– Примите от нас в дар… – Покачнулся, потерял нить разговора, однако все же собрался и продолжил: – Мы надеемся, что даже в самый лютый холод этот традиционный русский головной убор, эти ushanki не дадут вам замерзнуть!

Словно бы грядущая поездка битлов по СССР была уже делом решенным! Словно вся заминка перед тем, как отправиться в путешествие, заключалась в том, чтобы как следует экипироваться! Официантки с поясными поклонами протянули каждому, заранее распределенному дорогому гостю роскошный дар. Визитерам подарки чрезвычайно понравились. Они немедленно напялили их, Леннон опустил уши, его примеру последовали остальные, и все четверо стали показывать друг на друга пальцами и ржать. А Маккартни расхулиганился до того, что схватил висевшую на вешалке каракулевую папаху из генеральской формы негенерала Васнецова и, сдернув с себя только что полученную бобровую шапку, нахлобучил головной убор высшего офицера на свой волосатый котелок. Тут уж ржачка началась совсем по-детски непосредственная. Затем будущий сэр Пол попросил у Васнецова звезду с его папахи. Тот усмехнулся, но принялся отвинчивать. Не жалко, все равно форма не его, подлежит после проведения операции сдаче на склад, а уж за утерю звездочки он как-нибудь перед местной финхозчастью отчитается. Маккартни принял красную звезду от негенерала с преувеличенным почтением, словно ему вручали Звезду Героя Советского Союза. Затем нацепил ее на меховую русскую шапку, а оную водрузил на свою башку и громовым голосом, вытянувшись во фрунт, скомандовал: «Отряд! Равняйсь! Смирно!» Остальные трое, и даже независимый Леннон, и глубоко расстроенный Харрисон, повскакивали и, выпучив глаза, отдали пока-еще-не-сэру честь. Затем снова покатились со смеху.

Васнецов наблюдал за гостями со снисходительной улыбкой, как за расшалившимися детьми. Девчонки, Нина с Наташей, смотрели на парней во все глаза: всемирные знаменитости, великие музыканты – а ведут себя как мальчишки! И даже официантки, нарушая инструкцию, не вышли из столовой, столпились в дверях, глазели на битлов, по-доброму пересмеиваясь. И те две, кто сумел договориться, чувствовали даже материнскую нежность, и в хорошеньких головках обеих промелькнуло нечто вроде: «Да они все хороши! Я бы каждому отдалась, не глядя и безо всякого задания!»

Да, господа Леннон и Харрисон также не желали коротать предстоящую ночь в одиночестве. Тем более что советские красотки сами напрашиваются. Нина с Наташей и не заметили, как и мистер Леннон, и мистер Харрисон ухитрились во всеобщей кутерьме шепнуть обслуживающим их официанткам по паре слов. После чего те, потупив глаза послушно и заученно покраснели. Зато переговорчики объектов со специальным персоналом прекрасно видел Петр Ильич и был ими весьма доволен. Единственное, что укрылось от его взглядов, – с кем же вошли в контакт господа Маккартни и Старки? Неужели они не решились воспользоваться великолепной возможностью отведать любви русских девчонок? Но он даже не мог предположить, отчего не обращают внимания на официанток двое из квартета – воистину, родительское сердце иногда бывает слепо!..

Впрочем, после того, как обед закончился и официантки взялись провожать высоких гостей в отведенные им покои, «генерал» главное, о чем позаботился, – о своих девочках и их целомудренности. Он оделся, помог нацепить шубки дочерям – названой и своей – и лично пошел провожать их в ДОС – дом офицерского состава.

На улице сияли и искрились фонари, блистал снег, и пар от дыхания поднимался вверх, к могучим кронам елей и сосен, росших вокруг генеральского домика.

В ДОСе, находящемся на расстоянии пары сотен метров от обители музыкантов, девочкам, даже при всем уважении к неограниченным полномочиям Васнецова, отвели одну комнату на двоих. И без того в гостинице в связи с нагрянувшими отовсюду по случаю спецоперации гостями свободных мест не осталось. Две койки, платяной шкаф, два стула, репродуктор и рукомойник – вот все удобства, на которые могли рассчитывать девочки. Кровати заправлены по стойке «смирно», вафельные полотенца висят ровно посередине их спинок. Туалет – в конце коридора, душ с теплой водой функционирует от двадцати ноль-ноль до двадцати двух ноль-ноль и с семи до восьми утра. Впрочем, даже внучка члена Политбюро посещала пионерские лагеря и спартанской обстановке не удивилась. А дочь простого работника ЦК – тем более.

Васнецов показал им номер, галантно помог каждой раздеться, а затем хитрый родитель, хоть и не вызывали у него девочки особых подозрений, для надежности взял в охапку обе шубки и вышел из комнаты с каждовечерней своей присказкой: «Спокочи ночи, спи до полночи, а с полночи вставай и камни ворочай».

– Папка! – возмущенно закричала ему вслед Наташа. – Ты куда наши шубы понес?!

Однако тот сделал вид, будто бы не заметил гневной реплики дочери, выскользнул из двери – и был таков. Когда Наталья высунулась в коридор, отец где-то вдалеке спускался по лестнице, причем от взгляда девушки его фигура перекрывалась мощным торсом постороннего мужика, следующего по коридору в пижамной паре, с влажными волосами и вафельным полотенцем на плече. Кричать на всю гостиницу показалось ей решительно невозможно, и тогда девушка, вернувшись в келью, гневно воскликнула, отчасти подражая собственной матери:

– Подлец! Как он может так поступать с нами! Каков мерзавец!

– Оставь ругаться на него, это же твой батя, – несколько меланхолично отмахнулась Нина.

– Что будем делать?

– А что ты предлагаешь?

– Я пойду на разведку.

– А какой смысл?

– Ты собираешься торчать весь вечер здесь?

– Хочешь сбежать?

– Конечно! Неужели нас остановят какие-то шубы!

Наташа порывисто подошла к окну, откинула штору ядовито-красного цвета. Их предусмотрительно поселили не на первом, а на втором этаже, не упорхнут, мол, голубки, – однако не учли, что прямо под окном девичьей светелки расстилался покрытый снегом козырек подъезда. Выпрыгнуть туда ничего не стоило. Потом один хороший скачок вниз, в сугроб – и путь открыт.

Наташа решительно рванула на себя створку окна. Захрустела разрываемая бумага, полезла вата, коими персонал воинской гостиницы защищал щели от проникновения лютого Мороза Иваныча. Порыв холоднющего воздуха, крепкий, как коньяк или нашатырь, ворвался в комнату.

– На волю! В пампасы! – вдохновенно процитировала Наташа чрезвычайно популярного тогда в школьных и студенческих кругах «Золотого теленка» и встала на подоконник. Нина не захотела от нее отставать. Сердце у нее замерло, однако она сказала себе «была – не была» – и последовала за подругой.

Неизвестно, что больше двигало девочками в их безрассудном побеге: желание насолить взрослым? Чувство куража, подогретого крымским портвейном (когда Васнецов выходил из столовой, обеим удалось хватить по бокалу)? Стремление не ударить в грязь лицом перед подругой, показаться более удалыми, чем они есть на самом деле? Юношеская тяга ко всему запретному – которая в их случае усиливалась идейными и эстетическими табу? Кто знает, что подействовало конкретно и в большей степени, и что уж тут умствовать! Одно ясно: в их порыве, в их полете страсти именно к музыкантам было не более десяти процентов.

Однако если бы нас попросили нарисовать картину самой яркой, обнаженной и чистой любви – мы б изобразили двух девочек, которые в одних свитерках и юбочках выше колен стремглав несутся по заснеженной аллее военного городка, лица их раскраснелись и полны азарта, и пар поднимается от их фигур в бесконечные звездные дебри дальневосточной ночи…

А в то же самое время негенерал Васнецов возвратился в генеральский домик и совершал обход своих владений. Усталые официантки пили на кухне чай и попытались неловко спрятать порасхищенную с банкетного стола недопитую бутылку армянского коньяку. «Продолжайте, продолжайте», – по-отечески махнул им рукой Петр Ильич. Он, разумеется, подметил, что двух подавальщиц в компании недоставало – и как раз тех, что перемигивались с господами Ленноном и Харрисоном. Цекист покинул кухню. Разумеется, он знал о существовании комнаты с аппаратурой прослушки, но, как порядочный человек, не желал уподобляться беспардонным амурным соглядатаям и просто неспешно прогулялся по коридору. В комнатах, отведенных для мистеров Маккартни и Старра, было до странности тихо. В номерах двоих других битлов, как и ожидалось, раздавались возня и смех. Операция развивалась по плану. Ну, или, если быть честным перед самим собой, почти по плану. Главный разговор, ответ на основной и коренной вопрос: «Поедут ли битлы в тур по России?» – негенерал, верный народному принципу «утро вечера мудренее» – отложил, чтоб спросить ребят на свежую голову. Он, во всяком случае, сделал все от себя зависящее. Теперь должны постараться девчонки, чтобы парни не захотели от них отлепляться. Вот только почему никого не выбрали Пол и Ринго?

Размышляя об этом, в конце коридора очень ответственный работник столкнулся нос к носу с Марусей. Девушка сделала вид, что встреча произошла нечаянно, однако она, разумеется, Васнецова ждала. «Ах», – молвила она, чуть не налетев на него. А потом, потупившись, вдруг сказала:

– Вы меня извините, Петр Ильич.

– За что?

– За то, что я недосмотрела. За туалетной комнатой. Я постаралась все исправить, насколько смогла. Хотите посмотреть?

– Нет, не хочу, – улыбнулся негенерал.

– И все же… Может, вам опять не понравится? К тому же завтра… Вдруг они туда снова пойдут? После завтрака? И опять хихикать будут – я же слышала, не маленькая, поняла, над чем… А я им в их персональных умывалках так же, как тут, устроила. И вам в номере тоже. Давайте поглядим. Ведь если что опять не так, я смогу, наверное, успеть переделать. До утра время еще есть. Надо, чтоб без сучка все прошло, а то и вправду подумают, что мы дикие.

– Ну ладно, – согласился Васнецов.

Как-то случилось, что ближайшей к ним оказалась именно его комната, и они с Марусей вошли в нее и заглянули с инспекционной целью в ванную комнату.

Газеты оказалась заменены на срывы бумаги из близлежащей типографии – девственно чистые, не обезображенные свинцовыми отпечатками букв и фотокарточек.

– Я в райцентр за ней посылала, – похвасталась Маруся. – Главного редактора «Ленинского знамени» с постели подняли.

– А специальная туалетная бумага где? Ведь именно ею, знаете ли, сейчас пользуются на Западе?

– Я обзвонила все склады Владивостока, Хабаровска и Комсомольска, – с готовностью доложила девушка. – Нигде нет ни одного рулончика. А из Москвы, даже спецсамолетом, все равно завезти не успели бы.

– Ладно, сойдет пока и так, – советнику Брежнева ничего не оставалось делать, кроме как скупо похвалить старшего лейтенанта. – Но теперь ты понимаешь, что в нашем деле мелочей не бывает?

– Так точно!

– И чтобы к нашей поездке все было исправлено!

– Слушаюсь, Петр Ильич. А разрешите спросить?

– Спрашивайте.

– Битлы точно по стране поедут?

– А вот это пока не ваше дело, – нахмурился товарищ Васнецов.

– Виновата.

– Ничего. Молодец, что стараешься.

От похвалы девушка зарделась, а потом указала на два вафельных полотенца, висящие рядом с умывальником: «Вот».

Васнецов хотел было сказать, что ценит, когда работники умеют не просто признавать свои ошибки, но и оперативно исправлять их. Однако пристально глянул на подчиненную – а она… Она смотрела на него так откровенно, со столь очевидным вызовом, загородив своим телом выход из тесной ванной, что Петру Ильичу просто ничего не оставалось делать, кроме как обнять обеими руками девушку за талию. Та чуть задрожала, но одновременно и обмякла в его объятиях.

– Ох, я так волновалась из-за своих ошибок, – промолвила она и преклонила голову на грудь Васнецову. Снизу вверх глянула на него зовущим и все разрешающим взглядом – и тот, разумеется, поцеловал ее.

…Поэтому не только по-английски шептали голоса в ту ночь в комнатах генеральского домика. В одной из них, не стесняясь, говорили по-русски и даже стонали, взрыкивали, задыхались. И наплевать на прослушку – Васнецов хорошо знал советские повадки – если не рушится семья и нет заявлений в партком, блуд не только возможен, но порой необходим для установления более тесных контактов внутри трудового коллектива. А Маруся вообще воспринимала постельные рапсодии с вышестоящими начальниками как средство номер один для заглаживания собственных ошибок и продвижения по службе. А с Петром Ильичом (теперь – с Петенькой) ей вообще повезло: шутка ли, из Москвы, из ЦК, личный помощник самого Брежнева! Да он такое ускорение может ей придать – полетишь на седьмое небо, на околоземную орбиту!

– Милый, какой же ты сильный, – поэтому шептала она, – какой красивый…

9. Предначертанное расставание

Те же персоны, то же место

А время – пятью часами позднее

Не зря, ох, не зря крутились в ту ночь в гостевом домике Комсомольска-17 гэбэшные магнитофоны! Много, очень много интересного они записали – не слыханного в комнатах, где маршалы останавливались и главкомы, а вот музыканты, тем более англичане – до сих пор никогда.

Несся шепот из номера сто четыре:

– Моя дорогая, я буду нежен, аккуратен, я исцелую тебя везде, я подарю тебе радость, одну ее, только ее, ну, вот видишь, как хорошо, только радость, только любовь и ничего, кроме любви!..

Ему вторила комната сто один:

– Я заберу тебя с собой, мы будем вместе под небом Альбиона бродить под шотландскими дождями и по Тауэру, и загорать на Брайтоне, и поедем на Лазурный Берег, и в столицу хиппи Сан-Франциско, и я представлю тебя королеве, и ты, только ты, будешь моей королевой…

А в то же самое время Аксинья из штаба докладывала Рыгину:

– Они легли.

И Рыгин решил, что делать, и отважился действовать – совершил отчаянный поступок – эх, грудь в крестах или голова в кустах! – набрал по «вертушке», напрямую, номер Устина Акимовича Навагина, члена Политбюро, личного друга Генерального секретаря. Сейчас в Москве шесть вечера, будем надеяться, он в кабинете – а потом не забудет его, верного владивостокского служаку.

– Устин Акимыч, это полковник Рыгин, начальник УКГБ Приморья. Я решился побеспокоить вас в связи с делом чрезвычайной важности. Оно касается вас лично.

– Слушаю.

– Речь идет о вашей внучке, Нине…

– Что с ней?!

– Она жива-здорова, но она в беде.

– Что с ней? Почему Владивосток?! Она же в Киеве, на экскурсии!

– Никак нет, товарищ член Политбюро!

И далее открытым текстом: операция «Моряк», Васнецов, буржуазные музыканты, дом приемов, девочки, объятия…

– Что?! – взревел Устин Акимыч, потребовал подробностей – кто и почему позволил, а потом бросил трубку и стал звонить лично Леониду Ильичу.

10. Отступление (типа Льва Толстого)

Прошло сорок с лишним лет

Наши дни

Синичкин Павел Сергеевич

– А что было дальше?

– Дальше… – старый партаппаратчик слегка завис. – Что было дальше…

Мы на самой малой скорости прогуливались с ним по асфальтированным дорожкам дачного поселка Щербаковка, где он доживал свой век. Кажется, восьмидесятичетырехлетний старец обрадовался возможности излить душу и разоткровенничался.

– Мне Леонид Ильич под утро позвонил прямо туда, в домик… Он был страшен в гневе… И до конца жизни так меня и не простил. Но и не преследовал, слава богу. Хороший был человек. И мудрый.

Внешняя канва жизни Петра Ильича была мне известна. В шестьдесят девятом его вывели из аппарата ЦК. Он стал трудиться на незначительных партийных должностях. Потом дослужился-таки снова до загранки – его отправили в представительство СССР при ООН. Однако настоящую карьеру Васнецов сделал уже при Горбачеве. Короткое, самое последнее время существования партии был даже членом Политбюро. С 1991 года – персональный пенсионер. Дачу у него не отобрали.

– А что битлы?

– А что – битлы? – ответил вопросом на вопрос негенерал. – Посадили их в тот же самолет. И утром отправили в Токио. А потом они полетели в Дели.

– А почему же они никогда ни словечка не рассказали о той истории?

– Мы им велели молчать. Сказали, если они молвят хоть одно слово о том, что случилось, мы обнародуем пленки с записями их ночных забав. А они все женатыми тогда были… Да и не нужен им был ярлык агентов КГБ.

– Вы говорите: мы велели молчать. Мы – это вы лично?

Старик задумчиво пожевал губами, пошевелил мохнатыми седыми бровями. Потом признал – что ему теперь терять, чего уж стыдиться на пороге гроба!

– Да, сказал им я.

– А девочки?

– Что – девочки?

– Как отреагировали они? Плакали?

– Они к тому времени уже летели спецрейсом в Москву.

– А потом? Вы с ними никогда не обсуждали то, что случилось?

– Никогда.

– А как сложилась судьба обеих?

Опять – губами пожевал, бровями пошевелил.

– Это – отдельная история. Длинная.

– Я не спешу.

– В другой раз.

– А что стало с прочими участниками операции?

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, тех стукачек, к примеру – Марусю, Аксинью.

– Это тоже совсем другая история, – отчеканил Васнецов, – и я ее рассказывать вам не намерен.

– А, вот интересно, полковник Рыгин?

– Устин Акимыч полковника Рыгина не забыл. Он добился, чтобы того перевели в Москву, в центральный аппарат КГБ. Ушел в резерв генералом. Да вскоре умер. Инсульт, года четыре лежал в ЦКБ парализованный.

– Вы по битлам скучаете? – спросил я неожиданно для самого себя. Получилось довольно глупо. Но Васнецов вдруг ответил по-молодецки бодро и с улыбкой:

– Конечно, скучаю.

– А почему?

– Знаете, если б та поездка «Битлз» по СССР, что мы с Леонидом Ильичом планировали, состоялась, все у нас в стране пошло бы по-другому…

– Что вы имеете в виду?

И Петр Ильич вдруг начал страстно объяснять – мне, досужему частному сыщику, который пытался разговорить его совсем по другой теме. Выступал он прямо как по писаному – словно с трибуны съезда партийного вещал:

– Видите ли, Павел, выстраданная нами с Леонидом Ильичом операция «Моряк» стала своего рода апогеем в развитии Советского Союза. Именно тогда Страна Советов дошла до высшей точки своего подъема, когда всем нам на короткое (к сожалению) время вдруг стало казаться, что лучше и краше нашей державы ничего на свете и нет. Что нам все подвластно: и космос, и Мировой океан, и к Кремлю стекаются народы, а даже в райцентрах лежит свободно в магазинах мясо и масло… Но вот провалилась вербовка битлов в феврале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года – из-за пустяка, из-за ерунды! Из-за глупости девичьей, из-за стукача Рыгина! И вскоре все в стране, словно цепляясь одно за другое, покатилось к черту… И закончилась наша история тем, что под католическое Рождество девяносто первого года, специально будто в подарок западным лидерам, Горбачев спустил развевавшееся над Кремлем красное знамя… И впрямь, Паша! Вы посмотрите сами: битлы взлетели над Кырыштымом и взяли курс на Японию в феврале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, а спустя месяц, двадцать седьмого марта, погиб Гагарин. А еще ровно через год, в феврале шестьдесят девятого, взорвалась на Байконуре Н1 – будущая лунная ракета «Раскат». И стало ясно, что мы не станем первыми на Луне. И уже в июле следующего, шестьдесят девятого, американцы, высадившиеся на поверхности естественного спутника Земли, окончательно и бесповоротно поставили крест на нашем лидерстве в космосе… А до того, в августе шестьдесят восьмого, Политбюро решило ввести войска в Чехословакию – и эта акция хоть и закончилась в военном отношении блестяще и продемонстрировала могущество Советского Союза, показала всем (включая и меня), что с надеждами на реформы и на социализм с человеческим лицом покончено. И сразу начался отнюдь не расцвет искусств (а он, как я надеялся, случился бы в результате поездки битлов по стране), а, напротив, зажим во всех сферах. И большинство мало-мальски заметных художников были не мытьем, так катаньем вышвырнуты из страны: Ростропович, Вишневская и Солженицын, Любимов и Аксенов, Войнович, Бродский и Гладилин… А оставшиеся либо фиги режиму показывали, антисоветчину сочиняли, либо настолько фальшиво осанну пели, что блевать от них хотелось… А отсюда – эрозия и постепенный крах наших идей. Если в шестидесятые в социализм верили десятки, даже сотни миллионов людей, то в восьмидесятые не верил уже никто. И ничем не закончились экономические реформы Косыгина… И хватил удар дорогого Леонида Ильича, после чего он окончательно потерял критичность мышления и стал по-детски радоваться каждому новому орденочку… А потом посыпалось, полетело, словно с горы: Афганистан и бойкот Олимпиады. Смерть дряхлого Брежнева. Воцарение на краткий, в историческом плане, миг еще более дряхлых Андропова и Черненко. Затем – антиалкогольная кампания и безуспешная попытка ускорением и перестройкой подстегнуть стареющую клячу экономики… А потом, несмотря на перестройку, которую мы с Михал Сергеичем запустили, оказалось, что болезнь зашла слишком далеко и ничего изменить нельзя. Чернобыль, «Адмирал Нахимов», бунты и кровь на окраинах, демонстрации в столицах… И закончилась история тем, что над Кремлем мы в бессилии спустили алый стяг… Что ж! Как человек, бывает, к своему пятидесятилетию достигает пика сил, возможностей и желаний – так и наша страна к пятидесятому году своего существования, аккурат к приезду битлов, достигла максимального могущества – после чего стала сдавать, коснеть, впадать в лихоманку и лихорадку, чтобы помереть, в итоге, в девяносто первом, на семьдесят четвертом году жизни…

Хоть и касался спич Петра Ильича совершенно чуждых для меня тем типа истории и политики, я заслушался. Умеет излагать мощный старик! И совсем он не в маразме. Однако я-то не историк. И не корреспондент. Я обычный частный сыщик. И меня интересовали иные, более приземленные темы.

11. Утро после трудного дня

Сорок два года назад. Февраль 1968 года

СССР, Хабаровский край,

военный городок Комсомольск-17

Васнецова Наталья

Она провалилась, улетела, – а когда вынырнула из черной-пречерной ямы, в первую секунду не могла понять: где она? А потом вдруг увидела чужую постель и себя в ней, и свои разбросанные вещи на полу, и рассвет, чуть брезжущий за казенными гардинами, – и в мгновение все поняла. И ее обожгло острой краской стыда: она! В постели! У мужчины! У иностранца! И пусть он знаменит, пусть он мечта всех девчонок на планете, и пусть он вчера шептал ей о любви – но все равно: какой позор! Как она позволила ему?! Как она позволила – себе?!

Номера, в которые поселили битлов, оказались двухкомнатными. Помимо спален, были здесь еще небольшие гостиные – с диваном, журнальным столиком и электрическим самоваром. И вот оттуда слышались чей-то негромкий голос и гитарный перебор. Наташа не стала одеваться. Она просто закуталась в простыню. В конце концов, он видел все прошлой ночью и трогал всюду. И его прикосновения, надо признаться, были прекрасны – не то что дрожащие лапанья похотливых одноклассников. Ей и стыдно было, и не хотелось с ним расставаться, и хотелось чего-то еще, большего, по сравнению с тем, что она получила прошлым вечером.

Девушка отворила дверь в гостиную. Он сидел в кресле, с голым торсом, босой, но в джинсах. В пепельнице дымилась сигарета. На коленях он держал гитару, притоптывал босой ногой, наигрывал и напевал. Он увидел ее, расплылся в улыбке: «О, Натали!» А ей опять стыдно стало – что он подумает о ней, обо всех советских девушках в ее лице! Но он не дал ей возможности помучиться угрызениями. Немедленно воскликнул: «Я написал песню! Я посвящаю ее тебе, Ната!»

И, безо всякой паузы, не давая ей возможности вклиниться с вопросом или разговором, заиграл и запел: обычным, ничуть не выдающимся, но берущим за душу баритоном. А она села на диван и стала жадно впитывать его слова, его песню – ей, конечно, уже посвящали стихи, одноклассник бросил однажды в почтовый ящик Васнецовых целую поэму. Но что тут сравнивать! Тут для нее пел и играл один из битлов песню, написанную лично для нее! У кого хочешь могла голова закружиться – у нее и закружилась. Она прослушала сонг в тумане восхищения и стыда, запомнила только пару слов: «Натали», «сноувайт», «сноу-гёл», «сноу-вайф».

А потом – случаются ведь в жизни великие озарения, не все дурочкой, малолетней жертвой ей себя чувствовать! Она схватила с письменного стола листок и карандаш, положенный здесь на случай, если кого-то из московских генералов и конструкторов осенит гениальная идея о повышении обороноспособности Отечества. Даже в самом страшном сне не мог предположить начальник ФХЧ (финансово-хозяйственной части), что любовно заточенные карандаши будут использоваться в генеральском домике для записывания популярных песен, с помощью которых вероятный противник разлагает как собственную, так и советскую молодежь. Да еще записывать их будут – на казенной бумаге! – из первых, что называется, уст!

И Наташа попросила:

– Спой еще раз.

И когда он охотно вновь стал петь, бросилась записывать за ним и слова и аккорды песни – зря она, что ли, на УПК занималась стенографией и машинописью, а помимо фоно осваивала еще и гитару. И когда он закончил – песня уже была схвачена – заперта в клетку букв, слов и аккордов.

– Подпишись, – сказала она ему, протягивая листок. И он подписался, и поставил число, и сверху написал: «Для Натали, моей дорогой русской Белоснежки». А когда царственным жестом протянул ей назад листок, сказал:

– Ну вот, можешь считать, что ты себя обеспечила.

– Почему это? – не поняла она.

– Мои автографы уже недешево стоят у знатоков. А тут – целая песня.

– Не забывай, что ты находишься в Советском Союзе, – усмехнулась девушка. – Здесь автограф модного буржуазного музыканта не может принести ничего, кроме неприятностей.

– Тогда давай листок назад, – предложил, улыбаясь, он. – Я подарю эту песню какой-нибудь другой девчонке.

– Нет уж! Что подарено, то подарено! А если ты эту песенку еще кому-нибудь посвятишь – я тебя из-под земли достану и выцарапаю оба твоих бесстыжих глаза!

– Ах, так! – воскликнул он.

– Да, так! – сказала она.

Он вскочил и заключил ее в свои объятия. А потом позволил соскользнуть простыне, отбросил ее, подхватил Наталью на руки и отнес в постель.

…И сколько она потом ни интересовалась дискографией «Битлз» – сначала как цельной группы, а позже каждым музыкантом в отдельности, ни разу ей не довелось услышать еще раз ту песню, что она записала ледяным морозным утром в феврале шестьдесят восьмого года. Скорее всего (заключила она, понимая его и вправду легкомысленный характер), он о своем потенциальном хите просто-напросто забыл. Так и остался листок, заложенный в ее «Энциклопедический словарь» на букву «б» («Битлз»), единственным свидетельством того, что песня «Сноувайт Натали» когда-то существовала на свете.

Часть II

Дочка

12. Пограничный жезл

Двадцать четыре года назад. Август 1986 года

СССР, Черноморское побережье Кавказа

Монина Юлия Валерьевна

Звезды насмешливо перемигивались в вышине. До рассвета и тепла (по словам поэта) оставалось еще тысячелетие, однако южная ночь оказалась столь горячей, что порой думалось: пусть она длится! Пусть и вовсе не рассветает!

Время от времени по черной поверхности моря проносился ослепительный прожекторный луч: доблестные советские пограничники следили, чтобы никто не проник на территорию социалистического лагеря, а еще пуще – чтобы никто его, лагерь, не покинул. Когда луч подбегал ближе, обнаженные парень и девушка пригибались и полностью скрывались за огромным валуном – казалось, специально созданным для того, чтобы уберегать от посторонних глаз контрабандистов и влюбленных. Их и не замечали. А может, видели – но патрулю было лень идти и выгонять молодежь с берега. Советский Союз потихоньку рассыпался, об этом пока еще никто не подозревал, но даже элементарные процедуры, как то: проверка документов у подозрительных лиц в пограничном районе – исполнялись через пень-колоду, а порой не выполнялись вовсе.

Юноша по имени Михаил чувствовал себя здоровым, веселым и бодрым – как только может чувствовать себя восемнадцатилетний парень после трех ну очень близких встреч с прекрасной девушкой. Из благодарности за ее податливость и страстность он даже готов был выслушать странный и казавшийся бесконечным (хоть и занимательным) рассказ подруги.

Переживания Юлии в то же самое время были, как водится у девушек, гораздо многообразнее и сложнее. Она, конечно, любила красавчика Мишу и была счастлива от того, что добилась своего и он принадлежит ей. Довольно приятным оказалась для Юлии-Джулии и телесное родство с ним. Однако сейчас, дойдя до самой крайней близости, она особенно остро понимала, что Михаил – довольно ограниченный и недалекий шалопай – ей, по большому счету, совсем не пара. И еще она чувствовала, что, возможно, сегодняшняя первая ночь станет для них обоих и последней. Кому, как не случайному попутчику, поведать историю, которую не рассказывала еще никогда и никому.

– Ну, ты заливаешь!.. – воскликнул наконец Мишка.

– В каком смысле – заливаешь? – голос Юлии заледенел.

– Ты прям писательница настоящая! Тебе бы романы строчить заместо Дюма.

– Не веришь?! – Девушка вдруг рассвирепела.

– Чему верить-то? Охо-хо! Этой бодяге про битлов?

Юлия вскочила с подстилки, схватила из-под ног огромный округлый камень и даже слегка обозначила замах в сторону возлюбленного.

– Ты не веришь?! Ты – мне?!

– Э-э, потише!

Юлия нагая, с камнем в руке, выглядела по-настоящему разгневанной, словно амазонка или Артемида. Впрочем, юноша слыхал только, причем краем уха, про амазонок, а в античных богах совершенно не разбирался, и об Артемиде понятия не имел. Однако чутье подсказывало: он очень легко может получить сейчас булыжником в висок.

– Все-все-все! – пошел он на попятный. – Я верю тебе, верю!

– А я, – девушка по-прежнему выглядела разъяренной, – не верю тебе и в искренность твоих извинений, лживая свинья! Ну-ка, становись на колени! Проси пощады!

– Что ты творишь! – проворчал парень и вполголоса добавил: – Бешеная…

– На колени! – воскликнула девушка. – Не понял, что ли?

– Да что ты, что ты… – не на шутку испугался юноша.

– Я тебе сказала: на колени!

– Брось, Юлия…

– Хоть брось, хоть подними! Я сказала: на колени! И проси прощения!

– Ну, ладно, если тебе так хочется… – проворчал Михаил.

Он встал, одеяло упало с его плеч, и он, красивый, узкокостный, идеально сложенный, опустился у ее ног на колени.

– Вот так-то… – прошептала она. – А теперь повторяй: я – больше – никогда – не буду.

И вдруг она увидела, что у коленопреклоненного Миши стал восставать его, так сказать, нефритовый стержень. Может, он был, подобно многим красавчикам, человеком слабым и склонным к мазохизму – а может, на него подействовало лицезрение голой, совершенной и разгневанной Юлии во весь ее рост. Неважно почему, однако факт оставался фактом: эрекция у юноши становилась все мощнее. А уж когда он смиренно произнес: «Прости меня, подлеца…» – и вовсе достигла апогея.

– Ноги целуй королеве, – царственно произнесла девушка.

Он наклонился и покорно стал покрывать ее ступни поцелуями. Тут желание снизошло и к ней. Она запустила руки в его волосы и стала ерошить их. Он схватился руками за ее бедра и стал торопливо целовать Юлины голени, затем колени, а потом начал подниматься своими губами все выше, выше…

…Сколько еще оставалось до рассвета? И вправду тысячелетие? Или полчаса? На юге никогда точно не скажешь. Здесь вам не средняя полоса, когда день загорается (а потом затухает) не спеша, медленно, словно делая всем большущее одолжение. Тут рассветает в полчаса – равно как и темнеет. Часов наша парочка не наблюдала, просто потому, что у обоих они отсутствовали, и на мгновение и им, и ею (вот еще одна награда за плотскую любовь!) вдруг овладело восхитительное чувство, будто они находятся вне времени и даже вне пространства. Впрочем, пространство все-таки о себе напоминало булыжниками на берегу, которые они стали ощущать (после того, как вернулись из путешествия на звезды) каждый всем своим телом. Парень достал сигарету, прикурил, с гордой усталостью выпустил дым. Потом передал ее девушке – в те времена курили, как и пили, практически все.

– Ну, что там было дальше? – вдруг спросил он.

– Ты ж не веришь, – ехидненько заметила она.

– Почему не верю? – Он постарался говорить как можно убедительнее. – Очень даже верю.

– Ладно, забудь. Дальше придумывать надоело.

– Значит, все-таки вранье, – удовлетворенно сказал юноша. – Но ты, однако, талант. Звучит очень складненько.

– Я в твоих комплиментах не нуждаюсь.

– Да ладно, трави дальше. Правда интересно.

– Оставь, пожалуйста, свой снисходительный тон. И жаргона я не люблю. Не «трави», а рассказывай.

– Ну, рассказывай.

– И без всяких «ну»!

– О, простите, моя королева, – воскликнул парень, – извините недостойного раба вашего. – Он понадеялся, что самоуничижение сработает еще раз и ему снова обломится – однако преодолеть законы природы не в состоянии даже самый гиперсексуальный юнец.

– То-то же, – промурлыкала она.

13. Под венец

Восемнадцатью годами ранее

Апрель 1968 года

СССР, Москва

Васнецова Наташа

Валентина Петровна Васнецова всегда старалась поддерживать со своей дочерью Натальей тоже Петровной доверительные отношения. И девочка охотно шла ей навстречу, делилась, рассказывала. О многом – однако все-таки не обо всем. Поэтому, к сожалению, для матери оставалось тайной за семью печатями то, что произошло с Натальей на далеком забайкальском аэродроме Кырыштым. Хотя по настроению, то слезливому, то радостному, она догадывалась – что-то произошло. Как назло, хранил молчание и муж. У него вообще начались неприятности, Петр Ильич стал раздражителен и хмур – жена опасалась спросить его лишний раз, подогревать ли суп, не говоря уж о более сложных и отвлеченных материях.

Тем ценнее оказался момент, когда Наташа, вернувшись в субботу из школы, вдруг, даже не переодевшись в домашнее из школьной формы, пришла к ней на кухню и сказала:

– Мамочка, я хочу с тобой поговорить.

– Конечно, милая.

Васнецова-старшая как раз раскатывала тесто: надо же хоть чем-то поднять настроение мужу, побаловать его на выходные любимым «наполеоном» на четырнадцати коржах.

А Наталья села на табуреточку за кухонный стол и вдруг зарыдала. Она закрыла лицо ладонями и плакала, плакала… Валентина Петровна кинулась к ней, прижалась – жаль не могла обнять, руки все в муке.

– Ну что ты, миленькая, что ты, – причитала она, словно дочка была неразумной детсадовкой. – Все пройдет, я с тобой, ну что случилось, до свадьбы заживет…

При слове «свадьба» девочка стала рыдать еще горше, и в душу матери закрадывались смутные и горькие подозрения. Нет, не может быть!..

– Что, милая, что? – спрашивала она, обнимая дочь, и плевать, что измазала ей плечо мукой, отряхнем. – Что-то было, да?

Девочка быстро и отчаянно закивала, и внутри у Васнецовой-старшей все обмерло. И еще у нее, наверное, появилась способность к ясновидению, потому что она спросила:

– Там, на Дальнем Востоке?

Дочка опять стала отчаянно кивать, словно торопилась признаться во всем, пока хватает духа.

– Это – один из них, да? – прозревши сердцем, спросила мама.

– Да-а-а… – проныла сквозь слезы Наташа.

– Ох, мерзавцы! Что за подлецы! – воскликнула Васнецова-старшая. – И что теперь? Есть последствия, да?

И сердце у нее совсем уж наполнилось горем и печалью, потому что ее любимая маленькая девочка вновь кивнула.

Матери захотелось взвыть, надавать пощечин дочери, удариться головой о стену – но разумом она понимала: ничего подобного делать не следует, поэтому только оторвала свои руки от Натальи и впилась ногтями в собственные ладони. Боль привела ее в чувство, исцелила от гнева, а тут и девочка ее маленькая перестала рыдать, и тогда Валентина бодро сказала:

– Ладно. Что случилось – то случилось. Давай пить чай.

– К черту чай! – экспансивно воскликнула дочь. – Не хочу я ничего!

– Ну, будет, будет. Произошедшее еще не повод от маминого чая отказываться. «Наполеон» пока не готов, но ничего, я конфеточек шоколадных купила.

– А обед? – вдруг улыбнулась заплаканная Наташа.

– Обед, как ты сказала, ко всем чертям! – бодро воскликнула мать. – Будем пить чай и объедаться сладеньким!

А потом, когда слезы пролились, рыдания окончились и состоялся катарсис (выражаясь по-научному, а в переводе: очищение, освобождение от скверны), обе женщины, юная и мудрая, обнялись и утерли друг дружке слезы. Они ощущали небывалое родство друг с другом – чувство, которого стремятся добиться от своих зрителей-слушателей театральные режиссеры, буржуазные политики и религиозные деятели, – ради чего и затевают те самые катарсисы. Сейчас взаимопонимание, взаимопрощение и душевность словно пронизывали атмосферу на четырнадцатиметровой кухне Васнецовых.

– Что будем делать, Наташенька? – с особенной, чрезвычайно теплой интонацией поинтересовалась мама.

– Ну… Ну, можно ведь избавиться… – Ната и сейчас смущалась, но, надо заметить, до совместных слез с матерью она бы и выговорить не смогла ни слова на сию щепетильную тему. – Ты ведь сможешь договориться так, чтобы мне не было больно? Под наркозом?

– Ты что же, аборт хочешь делать? – тихим, сострадательным шепотом спросила старшая Васнецова.

– А что еще-то? – растерянно вопросила Наталья.

– Не надо, милая! – Мать умоляюще сложила руки перед грудью и подалась вперед, к дочери. – Прошу тебя, не надо! Не отмолишь ведь потом, и Бог накажет!

Если б не общий, один на двоих, плач, вряд ли их разговор протекал бы в столь мягкой и доверительной манере. Тема, верно, осталась бы той же – да о чем еще им сейчас говорить! – однако и слова, и интонации оказались бы другими: возможно, более резкими, более непримиримыми. Но теперь мама с дочерью беседовали как соучастницы, как заговорщицы, как бесконечно близкие друг другу люди.

– Бога ведь нету, – довольно жалко проговорила комсомолка.

– А кто знает, доченька, кто знает, – вздохнула член КПСС с 1957 года и секретарь партийного бюро факультета.

– И что же мне делать? – растерянно прошептала Наташа. – Рожать?

– Рожать! – безапелляционно проговорила Валентина Петровна.

– Но как? – поразилась девочка. – А школа? Институт? И – без мужа?

– А что институт?! – бодро воскликнула мать. – Подумаешь! Я тебя тоже, знаешь ли, на третьем курсе родила. И ничего – мы с папой справились. И теперь справимся. Будем помогать тебе. Мы с Петром Ильичом, знаешь ли, о внуках подумывали. Правда, не рассчитывали, что так скоро. Ну, ничего – как говорят в тюрьме: раньше сядешь, раньше выйдешь!

– Неужели ты действительно хочешь, чтобы я родила?

– Естественно! А со школой и вузом мы утрясем. Понадейся на нас с папой. Да и с мужем твоим будущим, сердцем чую, тоже все устроится.

– Как? – недоверчиво улыбнулась Наталья. – Как с ним устроится?

– Давай все ж таки почаевничаем, и я тебе объясню, что к чему.

Небольшую паузу, которую взяла Валентина Петровна, пока ставила на конфорку чайник, вытаскивала из холодильника и выкладывала в вазочку конфеты, она использовала, чтобы обдумать: готова ли ее дочь к тому, чтобы воспользоваться маленькой женской хитростью? Пойдет ли она на нее? Или со свойственной юности нетерпимостью и максимализмом отринет предлагаемый матерью компромисс, лукавство и даже, как ни крути, обман? «Я никогда не узнаю об этом, пока не скажу», – подумала Васнецова-старшая и, разлив по чашкам чай, спросила:

– Вот интересно, в школе или на факультативе есть какой-нибудь мальчик, который тебе нравится?

Дочь на секунду задумалась, а потом покраснела.

– Ну… Да… Есть.

– А ты ему нравишься?

– Я не знаю, мама.

– Впрочем, это не имеет значения. Мальчишки в таком возрасте любят обычно всех женщин вокруг. А ты у меня девушка видная. Да что там – настоящая красавица. Наверняка он по тебе сохнет. Да они, мальчишки ваши, все до единого спят и видят, как к девчонке под юбку залезть. Среди них только выбирай подходящего.

Столь откровенно мать с дочерью не разговаривали еще никогда. Разумеется, в свое время старшая (она же современная женщина, идет вторая половина двадцатого века!) объяснила младшей о месячных и откуда берутся дети, однако разговора о половой жизни между ними не происходило. И теперь Васнецова-младшая только краснела, пораженная тем, что мама называет, не чинясь, вещи своими именами. Плюс к тому – какой же у матери, оказывается, неприглядный и жесткий взгляд на взаимоотношения полов! Взаимоотношения, которые до той поры рисовались в воображении Наташи подернутыми романтическим флером. Там, в ее в мечтах, был коленопреклоненный, как Онегин, юноша, и беготня по песку на французском песчаном побережье под музыку «Истории любви» или «Шербурских зонтиков». Напомним, на дворе стояли шестидесятые годы прошлого столетия, и великая сексуальная революция только начиналась на Западе, а в пуританском СССР ею даже не пахло. Поэтому откровенные – и ничего больше! – слова матери показались девочке до предела циничными.

– Мама!.. Да откуда ты такое взяла? Они хотят нас? – только развела руками Наташа. – Откуда ты наших мальчишек знаешь?

– А то я других не знаю! Все они одинаковые. Ты конфетки-то ешь. Полезно, говорят, для умственной деятельности.

– Умственная деятельность! – с горькой усмешкой воскликнула дочь. – Зачем она мне?!

– Что значит – зачем?

– Мой удел теперь – пеленки.

– Ерунда! Чем больше человек загружен, тем больше он успевает! Я на себе проверила. Думаешь, легко нам с папой было тебя рожать-купать-пеленать – и в вузе учиться одновременно? А ведь никаких бабушек-дедушек у нас не было. И ничего. Вырастили ведь! И красивой, и умной…

– Да уж… – саркастически, самокритично прошептала девочка.

– А умственная работа тебе сейчас нужна не для того, чтобы тригонометрические уравнения решать. А чтобы будущность свою обеспечить. Итак, вернемся к мальчику, который тебе нравится. Кто он?

– Что конкретно тебя интересует?

– Все. Как зовут? Красив ли? Рост? Телосложение? Родители?

– Его родители для тебя, конечно, важнее всего, – хоть и в откровенном разговоре, но кольнула маму дочка. – Происхождение! Уровень!

– Да, это немаловажный фактор, – охотно согласилась старшая Васнецова.

– Зовут его Валерой. Высокий. Симпатичный. Учится без троек. Но он, знаешь ли, в школе редко бывает.

– А что такое? – озабоченно переспросила мать. – Болеет?

– Нет, он спортом занимается. Он у нас хоккеист. В ЦСКА играет. Не в главной команде, а в какой-то молодежной. Или в юношеской. Не понимаю разницы. Но все равно, он рассказывал, что у него две тренировки в день. Хоть и учиться успевает.

– Великолепно! – от души воскликнула Валентина Петровна.

– Вот только родители у него подкачали, – с сарказмом заметила девочка.

– Что ты имеешь в виду?

– Они не нашего круга, – насмешливо пропела Наташа.

– Что это значит?

– А то, что отец у него на заводе работает, а мать – вообще, кажется, уборщица.

– Ну и что здесь такого? Откуда ты вообще это взяла, доча? «Нашего круга, не нашего круга»? Мы разве с папой тебе хоть когда о чем-то подобном говорили? Мы – советские люди, по Конституции мы все равны, и кичиться, что у тебя мама, к примеру, доцент в вузе, а папа – партийный работник, по-моему, просто глупо! Ведь это ж родители, только и всего! Не ты сама! А у вас, детей, – все в ваших руках. И я, если хочешь знать, очень рада, что твой избранник свою жизнь строит сам. Пробивается. Он не из тех, кто кичится своими высокопоставленными мамами и папами, а сам – пустое место. Ноль на палочке! Поэтому я очень рада, что твой Валерий – из обычной, нормальной советской семьи.

– Да никакой он не «мой»! – Хоть разговор с матерью и складывался задушевно, а девочка все ж таки взъерепенилась. – И никакой не избранник! Он для меня вообще никто! А я для него – тем более!

– А будет – кто, – без тени сомнения провозгласила старшая Васнецова.

– Ты что, меня за него замуж выдать хочешь?

– А ты? – напрямик спросила мать, пристально глядя дочери в глаза. – Ты хотела бы за него замуж?

Разговор их, смазанный совместными слезами, происходил в такой тональности и с той степенью откровенности, что не могла дочка и теперь возмущаться или отшучиваться.

– Ну, положим, я б за него хотела, – призналась она после паузы, пряча глаза. – Но разве я нужна ему? Тем более, – девочка усмехнулась, – с довеском?

– Вот это мы с тобой сейчас и обсудим, – деловито кивнула мать.

А дальше все пошло если не как по маслу, то практически в полном соответствии с Валентининым планом.

– Ваши мальчишки, – говорила Васнецова-старшая, – одновременно и желают, и стесняются вас, девчонок. И чем больше влюблены, тем больше стесняются.

– Ма, откуда ты все знаешь?!

– Я пятнадцать лет на преподавательской работе! А чем мои первокурсники от твоего Валеры отличаются? Ничем! Думаешь, они не влюбляются? В том числе и в меня?

– Ох, мамочка!

– А что – в меня уже нельзя влюбиться?

– Конечно, можно! Просто ты меня поражаешь своей откровенностью.

– Жаль, не было времени поговорить с тобой раньше. Ты не обращалась – я думала, ты не хочешь, чтоб тебе лезли в душу.

– А я думала, что моя жизнь тебе неинтересна.

– Да как ты, доча, могла такое вообразить?! Да ты мне до самой последней клеточки интересна!

– Спасибо, мамочка.

– Итак, что я хочу посоветовать: тебе придется сделать первый шаг самой. Что, стесняешься?

Девочка молча кивнула.

– Ну, тогда представь, что он – инвалид, которого надо перевести через дорогу.

Когда Валерий отказался прийти к Наталье домой на вечеринку, она подошла к нему на перемене вплотную и, глядя в глаза, строго вопросила (правда, покраснела ужасно):

– Ты что – мной манкируешь?

– Я… да я… просто в тот день я занят…

– Чем ты, спрашивается, занят?

– От тренировки буду отдыхать.

– На пенсии отдохнешь. Ты должен прийти. Ты мне нужен. Понял? Я хочу тебя видеть. Усвоил? Чтоб был! Свой взнос на тортик отдашь завтра.

– И танцевать его пригласить ты тоже должна сама, – сказала мама. – Не дожидаясь всяких там белых танцев. Сразу. Пока какая-нибудь шустрячка не увела.

И Наташа в тот вечер так прижалась к Валере всем телом и грудью, что он аж весь задрожал и даже попытался подальше отодвинуться от нее, смущаясь своей немедленной эрекции. А она легко коснулась его щеки своей щечкой – и тогда он ее поцеловал.

Шторы были задернуты, чтоб не проникал долгий свет апрельского вечера, а рядом толкались в медленном танце еще две пары. Потом, когда все-таки стемнело, Наташа с Валерой вышли на балкон и продолжили целоваться там, и она даже позволила ему залезть рукой к себе под платье…

– А после, – советовала мать, – ты ему скажешь следующее. Сделай вид, что ты очень пьяна и потому с ним совершенно откровенна…

– …Знаешь, Валер, я не создана для долгих отношений. Я никогда не выйду замуж. Мне это не нужно. Я сторонница быстрых связей. Как у Коллонтай. Теория стакана воды, знаешь? В общем, понравился парень – я с ним буду. А разонравится – уйду. Знаешь, сейчас в Англии и Америке появилось новое движение, хиппи называется. Они там спят друг с другом – когда захочется и с кем захочется. Мне эта философия очень нравится. И сегодня я люблю тебя. И хочу быть с тобой. А что будет завтра – кто знает…

– Неужели он может увлечься мной после такого? – изумилась Наташа. – Я ведь настоящая проститутка получаюсь!

– Еще как увлечется! – ответила Валентина Петровна. – Да каждый мужчина мечтает это услышать. Хотя бы раз в жизни. Так называемый сильный пол вообще крайне туп. Во всяком случае, в том, что касается любви. И с ними надо действовать строго от противного. Говоришь совсем не то, чего они от тебя ждут. Строго наоборот тому, чего ты сама хочешь добиться.

– …Нет-нет, Валерочка, ты не понял. Ты мне очень нравишься. Но я никак не могу прямо сейчас. Я все-таки сегодня хозяйка. Надо и о других гостях думать. А то неудобно получится. Завтра. Давай не будем спешить, ты придешь ко мне завтра, и мы сделаем все как надо, с чувством, толком, расстановкой… И со страстью!

– А ты что, не девушка?

– Ну, конечно же, нет, мой милый! – хрипло рассмеялась она.

Наташе понравилась роль роковой, развязной женщины. Она вошла в нее и стала восторгаться тем, как она ее играет.

– Ну а дальше предоставь все мне, – сказала мама.

…Наташа с Валерием встретились назавтра у нее дома сразу после школы, и она постаралась помочь ему – в меру своего опыта, ограниченного единственной (зато какой!) ночью в генеральском домике военного городка Комсомольск-17.

Весь следующий день он ходил ошалелый, затуманенный и не верил своему счастью в виде любви без обязательств, что ему обломилась. И не мог дождаться конца тренировки, ведь она снова пригласила его к себе.

А когда они опять лежали в постели в ее комнате, голые, и отдыхали после первого раза, вдруг щелкнул замок, хлопнула дверь. И через минуту к дочери заглянула мать, и тогда Валера не нашел ничего лучше, как вскочить и натянуть свои сатиновые семейные трусы. Он так и предстал перед будущей тещей: худой, взъерошенный, испуганный, атлетичный. А Наташа только и успела, что в ужасе залезть с головой под покрывало. О неожиданном возвращении они с мамой не договаривались. И хоть девушка понимала: то, что мать их застукала, есть часть плана, ей стало ужасно стыдно, и сердце отчаянно колотилось. Мама оценила диспозицию, метнула молнию в полуголого Валерия, заявила ледяным тоном: «Понятно», – и величественно удалилась.

– Давай, живо, собирайся и уходи! – Наташа высунулась из-под одеяла. – Бегом, бегом!..

А Валентина Петровна отправилась в ванную, включила воду и стала в сердцах ожесточенно стирать в тазике заранее замоченное белье.

Тайно и трусливо парень выскользнул за дверь.

А Наташа весь вечер плакала – теперь не над своей жизнью, которая была разбита беременностью, а над тем, что Валерка ушел от нее и больше никогда не возвратится.

– Вернется-вернется, – убеждала ее мама.

И она оказалась права. Следующим днем была суббота, и вечером вдруг, без звонка, заявился Валера Монин. В галстуке, с конфетами и цветами, пылающий алым с головы до ног. Он пришел просить руки Наташи. Слава богу, дома не было Петра Ильича.

Васнецова-старшая отослала дочку на кухню и выслушала позицию жениха наедине. Он готов жениться на Наташе. Прямо сейчас, немедленно. Не откладывая в долгий ящик. И даже не дожидаясь, когда они окончат школу.

А когда Валерик закончил свою благородную речь, Валентина Петровна иезуитски улыбнулась ему:

– Посуди сам, зачем ты нам нужен?

Она говорила потенциальному зятю ровно противоположное тому, что внушала дочери. Ей: «Все советские люди равны». Ему: «Мы вращаемся в разных сферах». И поди разбери, где она откровенна, а когда лукавит? Наверное, всего было понемножку в обоих случаях. Итак, она дала ему отповедь:

– Наташин папа – ответственный работник ЦК, советник самого Брежнева. Я доцент. У нас квартира, дача, машина, у мужа личный шофер. Прости, Валера, ты мальчик, я вижу, хороший, но почему, спрашивается, Наташа должна выходить за тебя? Только оттого, что ты затащил ее в койку? Уж как-нибудь мы с ней это переживем – если ты, конечно, ее не обрюхатил, тогда разговор пойдет другой. А сейчас – что ты можешь предложить нам, кроме своей неземной любви? Извини за откровенность, но зачем ты нам?

– Я хоккеист, – залепетал парень. – На следующий год буду выступать в команде мастеров.

– Хоккей – дело, конечно, хорошее. Но у нас в стране спорт – любительский. А чем ты будешь заниматься? Кем работать?

– В Институт физкультуры поступлю…

– И будешь потом работать в школе физруком? – саркастически осведомилась Валентина.

– Но команда мастеров! – снова воскликнул юноша. – Это же поездки, и за границу тоже! А я на хорошем счету. Может, меня в сборную Союза возьмут!

– Н-да, хорошая перспективка… Рагулин – Фирсов – Ромишевский… Ладно, не буду я свою дочку неволить. Удастся тебе уговорить Нату – я против ее решения не пойду. Даже несмотря на то, что вы молоды очень.

Когда он ушел, мама сказала девочке:

– Пусть теперь за тобой побегает. Но ты носом крути недолго, чтоб он бегать не устал. Мужчины – особи ленивые.

…Свадьбу сыграли в ресторане «Прага» сразу после выпускного, двадцать седьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Банкет был скромный. Родственники со стороны жениха – отец, мама, тетка, двоюродные сестры – изо всех сил старались соответствовать, пошили новые костюмы и платья, но все равно провинция перла изо всех щелей. Со стороны невесты тоже, впрочем, общество особенно не блистало. После краха операции «Моряк» Петра Ильича Васнецова вынудили уйти, и он переживал тяжелые времена в почетной ссылке, заместителем главного редактора журнала «Молодой коммунар». Поэтому присутствовал только один фронтовой друг Петра Ильича – а практически все более поздние приятели от семьи отвернулись. Родственники же Васнецовых из городов Липецк и Елец своей провинциальностью недалеко ушли от семьи Мониных.

А в ноябре у молодых родилась дочка. Назвали ее Юлией, и Наталье ничего не стоило убедить неопытного Валеру (который в ней души не чаял), что девочка появилась на свет раньше срока – семимесячной.

14. Конец пятерки

Прошло тринадцать лет

Москва. Август 1981 года

«Великолепная пятерка» явилась к своему лидеру при параде. Точнее, они без него были великолепной четверкой – и образовывали пресловутую ледовую дружину лишь вместе с ним, Валерием Мониным. В тот год популярность хоккеистов ЦСКА и сборной Советского Союза затмевала даже… Впрочем, их и сравнить было не с кем. Алла Пугачева еще не стала суперзвездой, лишь недавно фильм про женщину, которая поет, вышел. Шум шестидесятых вокруг поэтов – ах, Вознесенский! ах, Рождественский и Евтушенко! – уже погас. Звучал Высоцкий, но уже посмертно. А во всех телевизорах царили они, тройка нападения Монин – Серов – Парамонов и защитники Сидоров и Кузьмак. А еще, конечно, публика любила Ирочку Роднину.

Однако сколь ни будь ты популярным, порядок есть порядок, и нарушать его благодаря славе или деньгам получалось не всегда. Вот и они, великолепная четверка, сильно скучавшая по своему лидеру, центру нападения Валерке Монину, явилась навестить его в госпиталь имени Бурденко в неурочный, закрытый для посещения час. И никакие мольбы, апелляции к их славе, предложения дать рубль или автограф, или даже три рубля и четыре автографа не смогли поколебать ни снежную королеву в бюро пропусков, ни стойкого оловянного солдатика на вахте.

Что оставалось делать? Не зря же они приехали на белой «Волге» защитника Сидорова, вырвались, можно сказать, чудом со своей базы, нарушая спортивный режим! Хоккеисты подошли к решетке, ограждавшей территорию госпиталя. Защитник Сидоров – второй в сборной после Монина озорник и фулюган, косая сажень с пудовыми кулачищами, столкновения с которым боялись даже хваленые канадские профессионалы, – оглянулся по сторонам. Друзья заслонили его от нескромных взглядов прохожих могучими телами. Сидоров взялся за железные прутья толщиной с его же нетонкий палец. Крякнул и раздвинул пару железяк. Поднатужился немножко и расширил проем. Остальным парням не привыкать было ужом просачиваться, словно меж Сциллой и Харибдой, мимо пары грозных канадских или чешских защитников. Один за другим они проскочили на территорию госпиталя. А когда пролезли все (Сидоров расширил дырищу до своих габаритов), бросились бежать по направлению к корпусу, где помещалось травматологическое отделение – а стартовой скорости, что на коньках, что без оных, самым тренированным парням в Союзе было не занимать.

Потом они гуляли с Валеркой по госпитальному парку. Монин еще прихрамывал и опирался на палочку, однако настрой у него был боевой. Много хохмили и смеялись. Затем сели на лавочку и слегка нарушили спортивный режим – что такое пара бутылок пива, «гэдээровского» дефицитного «Радебергера», для пятерых молодых здоровых мужиков! А потом Валера вдруг сказал:

– Знаете, что, товарищи? Хочу, чтобы вы об этом первыми узнали, и от меня, а не от тренера или какой-нибудь сявки в клубе… Я собираюсь уехать.

И он таким тоном произнес это слово «уехать», что товарищи почему-то однозначно поняли, что Валерий имел в виду, и только добрейший и слегка туповатый Сидоров переспросил:

– В каком смысле?

– В смысле – из Союза.

– Тебя, что, на работу за границу посылают?

– Не посылают. Я уезжаю сам. Если хотите – бегу.

– Как это?

– Да ты чё, Валер?!

– По-моему, ты себе здесь, в госпитале, голову отлежал.

– Или перегрелся.

– Ничего я не перегрелся и не отлежал! А говорю только потому, что вам, чертям, доверяю. И предлагаю: айда вместе, а? Вы подумайте: нам по тридцать лет. Мы уже сходим или вот-вот сойдем. Коньки – на гвоздь, клюшки – на дрова. И – что? «Волги» наши сломаются, и никто нам новые не даст. Квартиры облупятся, а денег на ремонт не будет. Дочки вырастут, замуж станут выходить, а денег свадьбу устроить не найдется. Забвение и нищета – наш удел.

Все дружно загомонили:

– Да ладно, чего там!

– Не пропадем!

– Тренерами пойдем. Будем опыт свой передавать.

– Мы ведь все уже майоры, армия позаботится!

И только единственный капитан ЦСКА и сборной Парамонов, покусывая губу, молвил задумчиво:

– А что, ты думаешь, нас на Западе кто-то ждет? Как мы там будем? Без языка, без связей? Что делать станем? Мы там скорей начнем с голоду подыхать – как Белоусова с Протопоповым, как Корчной или Солженицын.

– Нас все там знают! – парировал Монин. – Все! Мы пятеро в зале хоккейной славы в Канаде числимся. Того и гляди, в музей восковых фигур попадем. И если вы только захотите, все у вас будет. Вы ведь не хуже меня играете. И наград у вас не меньше. А я, между прочим, стану получать там, в Канаде, знаете сколько – за год?

Он никак не мог удержаться, чтобы не похвастаться. По сути, вся их жизнь была игра, а в игре просто необходимо постоянно соперничать с другими, даже если эти «другие» – твои товарищи по команде.

– Ну?

– А вы представьте: за год – единица и шесть нолей. В американских долларах.

– Шесть нолей? – переспросил Сидоров. – Это сто тысяч, что ли?

– Выше поднимай. Шесть нолей. То есть миллион.

– Ой, да ты брешешь! Столько даже Эспозито не получал. И Бобби Халл.

– А вот мне обещали – причем не только за игру, но и потом, за тренерскую работу.

– Это тебе за предательство обещали! – в сердцах воскликнул Парамонов. – Ты, между прочим, офицер Советской армии. И коммунист. Ты, что, не понимаешь, какой шум по радиоголосам начнется – с целью опорочить нашу страну? И это после того, сколько Родина для нас сделала!..

– Ша, Парамончик! – остудил его самый немногословный и авторитетный в пятерке и в сборной игрок – Вася Серов. – Не мельтеши, не на партсобрании. Я не понимаю, Валер, для чего ты нам-то рассказал? Ты же нас подставляешь! Потому что если мы знали про твои планы и не донесли – будет считаться гораздо хуже, чем если вовремя не разглядели предателя.

– Пятерку расформируют точно, – вздохнул Кузьмак.

– По гарнизонам рассуют, – покивал Сидоров. – Поедем играть в Читу да в Алма-Ату.

– Мужики! – вскричал Монин. – Да вы что?! Я ж вам сказал, не чтоб подставить! А чтоб вы сами подумали, определились. Вы гляньте – у каждого из нас целая куча золотых медалей, а как мы по сравнению с теми же Кеном Драйденом или Филом Эспозито живем!

– Так ты только из-за жратвы, что ли, убегать собрался?! Ради вилл и лимузинов?

– Ладно, проехали. Я вам ничего не говорил, а вы ничего от меня не слышали.

– Конечно, не слышали. Не пойдем же мы тебя сдавать.

– Только, по-моему, Мон, ты не туда рулишь.

– Да ты подумай еще, Валерка…

– Все, я говорю – проехали.

И они, четверо – в шикарных штатских костюмах, а один – в пижонской «олимпийке» – отправились в корпус, вызывая у встреченных больных и медперсонала ступор от восхищения и гордости: вот она, ледовая дружина, гуляет, как самые простые больные и посетители. Сержанты и прапорщики, особливо в белых халатах, да женского пола, все как одна оборачивались вслед столь великолепным представителям мужской породы: красивым, мужественным, богатым и знаменитым. Да они здесь живут, как сыр в масле! Куда стремиться! А этот Монин толкует об эмиграции!

Друзья проводили своего форварда до палаты. С уважением посматривали на высоченные потолки, металлические лестницы, гулкие коридоры и толстенные стены «военной гошпитали», основанной еще Петром. Госпиталь выглядел столь же внушительно, как они сами, или как держава, что их выкормила. Крепко пожали друг другу руки, а с партнерами по нападению, Парамоновым и Серовым, даже на прощанье обнялись.

…Случился ли тот разговор в действительности или нет, никто в точности не знает. Но факт остается фактом: на кубок Канады, проводившийся в одноименной стране, Монина не взяли. По официальной версии – из-за незалеченной травмы. Неофициальную, собственную версию событий хотел (вроде бы) озвучить сам Валерий. И даже ехал с дачи в Москву на пресс-конференцию с западными корреспондентами, где собирался рассказать всю правду о себе и о том, что он выбрал свободу. Но на тридцать четвертом километре Ленинградского шоссе белая «Волга» с номером 00–17 МОС (у всех ведущих хоккеистов номера личных машин соответствовали номерам на фуфайках), которой управляла жена Монина Наталья, вдруг выскочила на встречную полосу и лоб в лоб столкнулась с «КамАЗом». Хоккеист и его супруга погибли на месте.

1986 год. Черноморское побережье

Монина Юлия Валерьевна

Так, во всяком случае, рассказывала о происшедшем дочка погибшего, восемнадцатилетняя Юлия Монина, которая, если верить ее словам, являлась незаконным ребенком одного из битлов, а официально прямой наследницей самого знаменитого хоккеиста СССР. Она сгружала (как принято было тогда говорить) невероятную информацию о себе своему мимолетному любовнику Михаилу на скалистом берегу, в бухточке на Черноморском побережье.

Но вот стремительно посинел, побелел, а потом и покраснел восток. Луч солнца, пока еще не видимого, упал снизу на легкое облачко, парившее чуть выше горизонта, а вскоре и оно само, светило, показалось из-за моря. И тогда Джулия прекратила свои речи – для того, чтобы в последний раз, может быть, в своей жизни предаться любви с Михаилом.

15. Дискотека имени Леннона

Тремя годами ранее

Май 1983 года. СССР, Москва

Монина Юлия Валерьевна

У хиппов было два центровых места для встреч. Во-первых, Гоголя́, то есть памятник Гоголю на одноименном бульваре. Во-вторых, безымянная стекляшка на улице Кирова – расположенная через улицу от знаменитого чайного домика.

С тех пор много утекло автомобилей по улице Кирова, ныне – Мясницкой. И советская забегаловка, где некогда подавали засохшие сочники, а из титана наливали в граненые стаканы кофе с молоком, стала теперь модным кафе, где летом сидят под зонтиками, а кофе приготовляют как минимум двенадцатью способами. Чайный домик долго, все девяностые, простоял в лесах, а потом его, наконец, открыли – свеженький, отреставрированный, в виде, о чудо, магазина «Чай-кофе». И по улице Мясницкой, бывшей Кирова, в наше время свободно расхаживают, к примеру, готы с подведенными глазами и крашеными черными ногтями. И розово-черные эмо. И просто модные мальчики и девочки в джинсах, приспущенных настолько, что спереди видны пупки с пирсингом, а сзади – трусы и порой даже начало черточки, разделяющей две булочки. И многие юные, экстравагантно одеваясь, воображают, что бросают вызов системе, капитализму, глобализму и вообще миру взрослых.

Примерно так же четырнадцатилетняя Юлия Монина в далеком восемьдесят третьем думала, что выказывает протест закосневшему старшему поколению, выходя на улицу в хипповом наряде.

Наряд включал в себя фирменные левисы (то есть джинсы «ливайс»), вываренные до белесого цвета, тщательно прорванные в трех местах, а затем, с распонтом дела, небрежно заштопанные. Юлия, кстати, являлась несказанно богатым подростком. Благодаря деду, Петру Ильичу Васнецову, работавшему в столице желтого дьявола, самом Нью-Йорке, она имела ни много ни мало – целых ТРИ ПАРЫ джинсов. Одни, вышеупомянутые, драные и чиненые – хипповые. Другие – цивильные, в каких не зазорно и в библиотеку, и в театр сходить. Ну и наконец – повседневные для лета, вельветовые.

К тому времени цены на джины на московском черном рынке достигли уже двухсот рублей за пару. В те позднесоветские годы, когда проезд в метро стоил пятак, примерно двести рэ средний москвич зарабатывал в месяц.

Даже на фоне прочих хиппарей Юля одевалась более чем хорошо, потому временами мучилась дилеммой: а правильно ли протестовать против советских порядков своим внешним видом – и в то же время использовать номенклатурные привилегии, которые обеспечивал не вылезающий из загранки дед? Пока она – слаб человек! – не могла отказаться от фирмы и перейти на поганые самостроки или джинсы из магазина «Рабочая одежда». А на ноги, прикажете, чоботы «скороход» надевать? Сейчас в роли Юлиных шузов выступали кроссовки, но не приевшиеся «Адидас», а, спасибо деду с бабкой, мало известной в СССР американской компании «Найк». А нежный торс прикрывала ковбойка (тоже, между прочим, фирмовая, деда из Нью-Йорка привез), расстегнутая и завязанная узлом на животике. Никакого лифчика девушка принципиально не носила, и множество встречных мужчин ныряли своими взглядами в вырез Юлиной рубашки.

Наряд дополняла холщовая сумка – к сожалению, самострок (то есть пошитая одним знакомым на домашнем «Зингере»). Вдобавок имелись все положенные аксессуары: хайратник – то есть цветная ленточка, обручем охватывающая длинные и небрежно ниспадающие на плечи волосы. Затем ксивник – самодельная мини-сумочка, сшитая собственноручно из лоскутков, вешалась на шею. В ксивнике хранились документы – в Юлином случае тот, коего она стеснялась, – щенячья карточка, то есть свидетельство о рождении. На обоих запястьях – никаких часов, к черту! – висели фенечки (кажется, единственный термин, сохранившийся в лексиконе с тех баснословных времен и даже не переменивший своего значения): разноцветные тонкие бисерные браслеты.

Однако в ту пору, более четверти века назад, одеваться подобным образом означало проявлять бóльшую смелость, нежели нынче. Столь вызывающий наряд автоматически приписывал Юлю к племени неформалов. Неформалам завидовали, ими восхищались, но в то же время мало кто осмеливался следовать их примеру. А ведь, кроме хиппи, в столице мира и социализма водились еще панки, люберá, металлисты и даже нацисты. Из них самыми зловредными, конечно, считались неофашисты. С недавних пор эти омерзительные парни демонстрации двадцатого апреля, в день рождения Гитлера, пытались проводить – их неизменно разгоняла милиция.

Но и беззубым хиппарям тоже от властей доставалось. Их задерживали активисты-дружинники и рядовые полиса (то есть милиционеры), их тягали в ментовки, на них писали телеги в школы и институты – и, как следствие, исключали из комсомола и вузов. К тому же хипповское племя было весьма немногочисленным. На фоне студенчества и трудящейся молодежи, выступающих в костюмчиках или, на худой конец, в аккуратных джинсах, хиппари в своих провокационных одеяниях действовали, словно красная тряпка на быка – на бабок, милицию, комсомольских активистов и других добропорядочных граждан.

Хорошо еще, если нотации будут читать или плюнут вслед. А то ведь могут, к примеру, и обрезать волосы парням – как недавно проделала директриса из Юлиной школы. Прям-таки стояла на входе рядом с дежурными – и над каждым пацаном, казавшимся ей долговолосым, учиняла расправу: отхватывала ножницами клок шевелюры. Многие пострадавшие в знак протеста явились на следующее утро стриженными наголо – однако их вызов смешным казался: цели-то своей директриса достигла.

Вот и теперь Юлия чувствовала себя, выходя на улицу, отчасти бомбисткой-народоволкой. Нынче она в первый раз оделась целиком и полностью в соответствии с хипповой модой. И теперь ей казалось, что она в своих одеяниях чуть ли не по тонкой проволоке идет. Однако девушка миновала пару кварталов, отделявших дом, где она проживала, от Бульварного кольца, – никто из встречных особо на нее не глядел, и она постепенно успокоилась. Юля шла тусоваться – тогда термин не проник еще широко в родную речь и был понятен лишь неформалам, в основном панкам и хиппи. В качестве плейса для тусовки ей, конечно, географически удобней было кафе-стекляшка на Кирова, всего пять минут ходьбы от дома – однако сегодня Монина условилась с друзьями быть на плешке (или на Гоголя́х), то есть у памятника Гоголю. Она даже обошла забегаловку по противоположной стороне улицы, чтоб никто из здешних ее не увидел и не затормозил. По скучной улице Кирова – одни конторы вокруг! – девушка дошла до площади Дзержинского, а там, у «Детского мира», ей подвезло, подошел троллейбус второго маршрута. Она впрыгнула в него. Платить, естественно, не стала. В те времена кондукторов из общественного транспорта давно сняли, платили по-коммунистически, в кассы. Контролеры, и без того редкие, с неформалами, в том числе с хиппами, предпочитали не связываться.

Движение по центру Москвы еще не было закручено в одну сторону, и Юля проехала по проспекту Маркса (теперь Охотному Ряду и Манежной площади) мимо гостиницы «Москва» и Госплана (ныне Госдумы), затем мимо и факультета журналистики, и Манежа. Потом свернули направо, на Калининский. Миновали Библиотеку имени Ленина. Юля заулыбалась, вспомнив игру, что они придумали с ребятами-хиппами Ковриком и Стосом: по-своему именовать станции метро и достопримечательности столицы. Библиотека Ленина превратилась у них в «Дискотеку имени Леннона», станция «Ждановская» – в «Жбановскую», а «Площадь Ногина» – в «Лошадь Ногина». И так далее: «Семеновская» стала «Саймоновской» в честь дуэта Саймон и Гарфункель, «Колхозная» превратилась в «Ковбойскую» и даже невинная «Октябрьская» – в «Октоуберскую» или же «Октобер-стейшн».

Публика в полупустом троллейбусе обращала внимание на улыбающуюся, с вызовом одетую девчонку. Женщины в основном глядели с осуждением, а мужики, особенно те, что помоложе, с интересом. Но никто, слава богу, не стал нотаций читать, жизни учить.

Вышла Юля в начале проспекта Калинина, на Арбатской площади – а там уж до Гоголей оставалось рукой подать.

В то же самое время на автобусе триста сорок шестого маршрута Бурый, Ботва и Пешак подвалили к метро «Ждановская». Бригадир объявил общий сбор. Встречаться договорились в целях конспирации уже в Москве. И одеться он приказал поцивильнее, чтобы сразу внимания к себе не привлекать. Никаких клетчатых штанов, кепок и черных галстучков. Чтоб из толпы не выделялись, сказал бригадир, но все были подготовлены.

Подготовлены – значит, собираются на дело. Это хорошо. Бурый прихватил кастет, Ботва сунул в карман металлическую расческу, ручка которой была превращена в лезвие, а Пешак надел широкий солдатский ремень – его пряжка была заточена. Впрочем, даже безоружными парни выглядели внушительно. Накачанные, мощные, косая сажень в плечах. Пассажиров в вечернем поезде, идущем в центр, было немного. Но кто бы здесь ни находился, взглядом на троице не задерживался, отводил глаза – не ровен час, прогневаешь бандитов. Это парням было приятно. Для того они и трудились по вечерам в потных качалках, чтобы ни одна борзота на московских улицах не посмела бы на них потянуть. Да и потом – они путяги в этом году кончают. Им всем в осенний призыв в армию идти. А чтобы там выжить, надо быть сильным. На того, кто силен, никто в казарме не посмеет залупнуться: ни хохлы, ни чурки, ни чучмеки. Никому мало не покажется, включая афганских духов.

– Я на практике вчера был, – сообщил Пешак.

– Ну и че?

Пешак учился на повара, что являлось постоянным поводом для дружеских подколок: «Он в кулинарном техникуме учится, гы!» Вот и сейчас:

– Тебя че, борщ тренировали варить? – усмехнулся Бурый. Среди троицы он явно был лидером: самый сильный, самый умный и бесстрашный.

– Или компот? – подхватил Ботва. Он играл вторую скрипку: вечно с удовольствием продолжал и развивал начинания Бурого. А Пешак представлял собой вечного козла отпущения. Он даже, казалось, исполнял эту роль с удовольствием. Иначе не затевал бы вызывавшие насмешки разговоры об общепите.

– Не, мы фарш делали.

– Из кого? – сострил Бурый.

Ботва охотно рассмеялся. А Пешак, кажется, даже не понял шутки. Во всяком случае, не отшутился. Где ему! Он гнул свое:

– Фарш, конечно, говяжьим называется, только мы туда хлеба дополна натолкали. Больше, чем мяса. И лука насыпали.

– Фарш говнюжий, – опять сострил Бурый. И Ботва опять закатился.

– А там такой чан огромный – выше меня ростом, – все продолжал толковать свое Пешак. – А Василич и говорит: ты, давай, прыгни туда, ногами примни. Ну, я и залез. Прямо в сапогах. Хожу, ногами хреначу, приминаю.

– Ф-фу, никогда в столовых есть котлеты не буду, – решился на самостоятельную реплику Ботва.

– А это не для столовой, для кулинарии, – серьезно пояснил Пешак.

– И там брать не буду.

– Зато мне Василич кусок шейки дал. Я матери отнес, она обрадовалась. Рубль дала.

– Мелко плаваешь, Пешак, – заметил Бурый. – Даже в магазинах мясо по два рубля кило.

– А на рынке все десять, – заметил Ботва.

«Что-то разборзелся сильно Ботва», – почуял Бурый и немедленно приземлил своего вечного второго:

– Ты-то откуда знаешь? Можно подумать, ты когда-нить че-то на рынке покупал! Хо-хо не хе-хе?

– Петрушку только, наверно, и покупал. Двадцать копеек пучок. – Пешак тоже не упустил своего шанса кольнуть приятеля и тем попытаться хоть на минуту уйти с позиций вечно третьего.

Так они и ехали до самого центра – не садились, возвышались во всю силушку своих мускулистых фигур. И немногочисленные пассажиры вагона, что следовали в город с рабочей окраины – сотрудники проектного института «Альтаир», преподаватели и студенты Московского института управления, девчонки, выбравшиеся со станции «Кировская» погулять по вечерней столице – отводили от них глаза и думали: «Ну и рожи! Протокольные! Не попасться бы им в темном переулке!»

Правда, нужно отметить, что свой разговор, в отличие от гопников будущих поколений, парни хотя бы не уснащали матюгами. Не было принято в те времена прилюдно грязно выражаться – можно было и в отделение попасть, и даже пятнадцать суток огрести. И еще – несмотря на весь свой устрашающе мускулистый вид, вряд ли парни представляли даже в пресловутом темном переулке особую угрозу для многочисленных цивильных москвичей и гостей города. У троицы, как и у других сверстников из славного подмосковного города Люберцы, были иные враги.

…Иногда Евгения выгоняла на улицу словно какая-то сила. Он выходил, садился в свой «Москвич» и заводил мотор. Женя любил просто кататься. И наплевать, что сгорает драгоценный бензин, за которым приходилось часами на колонках в очередях выстаивать. И что расходуется аккумулятор (который не купишь днем с огнем), а также истираются колодки, изнашиваются сайлент-блоки и стареет крестовина, которая, как известно, на станциях техобслуживания на вес золота. Но парень не мог отказать себе в удовольствии. Он устраивался в водительском кресле, и его прямо-таки распирала гордость. Еще бы! Ему двадцать – а у него уже своя машина! Собственная! Личная! Совсем другим человеком себя чувствовал. Ему уже было недостаточно лихо подкатывать каждый день к институту и горделиво небрежно отъезжать от него (порой подвозя ту или иную студентку или даже двоих-троих). Теперь он зачастую выезжал и вечерами. Ибо чего греха таить: что он представлял собой пешим порядком? Самая обыкновенная внешность, средний рост, обычная, далеко не фирмовая одежда. Таких в толпе – десяток на дюжину. А будучи верхом – он оказывался, во всех смыслах слова, на коне. И не только он катался по вечерним московским улицам. Такси да и частный извоз не слишком были развиты в то время в столице всего прогрессивного человечества. Потому не пассажир тогда машину и цены выбирал. Напротив – водитель высматривал клиента. Кто-то из шоферов искал среди голосующих тех, кто выглядит побогаче. Другой охотился на не ведающих столицы провинциалов. Ну а Евгений (только тс-с!) нацеливался на девчонок. Он готов был с хорошеньких и денег не брать, лишь бы только они… Ну, вы понимаете… Вот и в тот теплый весенний вечер молодой человек вырулил на «Москвиче» со двора своего дома на Юго-Западе: не только пофорсить, но и в поисках приключений.

…Юлию Монину в хипповской среде любили. Называли, следуя песне «Юрайя Хип», по созвучию – Джулай Монинг. Ласковая кликуха у нее была, не то что Самовар или Гамнюк. А любили ее за то, что никогда не понтовалась, хотя девка, сразу видно, не простая. С первого взгляда: из центровой семейки, обеспеченной. И образованная. Не только «Мастера и Маргариту», допустим, читала, как все, но и Новый Завет. И когда возникал спор теоретического замеса – к примеру, существует ли братская любовь, могла такого выдать, что только держись. Но Джулия не понтилась. Когда капуста у нее на кармане была – отдавала в общий котел. Когда не было – не чуралась пойти у прохожих поаскать. И портвешок пила вместе со всеми из горла, не брезговала. Вот только ханкой не пыхала. И не давала никому из парней: ни по любви, ни по дружбе, ни за компанию. Берегла себя – молодая еще была. И корефаны, что гужевались вокруг, тоже ее берегли. Такое, значит, было у них в системе чудо природы (как о ней злоязыкая Томка Вертолет сказала) – хиппи-девственница.

В тот вечер на плешке у Гоголя оказалось не особо прикольно. Ну, поиграл немного на гитаре Джексон, попел свое, коронное, «Чистопрудных лебедей»: «И от обиды ли, не знаю, в пруд, как в чернильницу безмерную, устало шеи окунали, как Лермонтов, перо, наверное…»

Собрались было портвея выпить, но башлей ни у кого не было и даже аскать показалось лениво. Так и сидели: кто прямо на асфальте, кто – на спинках лавочек, опустив ноги на деревянные седалища. Настроение – вялое. Не было куражу даже полисов задирать: ни на памятник лезть, ни воздушные шарики к дверям близлежащего отделения привязывать. Просто – трепались. Как часто у парней бывает, соскользнули на темы плотской любви. Джулия давно подозревала, что многие из мальчишек объявили себя хиппами лишь за тем, чтобы на халяву пользоваться девчонками под флагом свободного секса. Вот и сегодня солировал Печень. Юлия готова была поклясться, что у него, с его прыщами, сроду никакой любви не случалось – ни свободной, ни с обязательствами. Однако в теоретической части парень оказался подкован. Пересказывал с пузырями на губах и довольно близко к тексту основополагающий труд сексолога Кинси. Тут девушка впервые услышала диковинное слово – «куннилингус». Но в целом времяпрепровождение вышло довольно скучным. У памятника не было ни Коврика, влюбленного в Джулию, ни Стоса, по которому вздыхала, в свою очередь, она сама. Хотя оба обещали сегодня прийти – да много ли стоят обещания хиппарей, этих самых разнузданных анархистов современности! И даже шокировать своим внешним видом мало кого получалось – разве что провинциалов – гостей столицы, случайно забредших туда, где сроду не было больших промтоварных и продуктовых магазинов, и совсем уж диких лимитчиков из Люблина да Бибирева. Коренные-то москвичи к хиппам давно привыкли – вроде как одна из достопримечательностей типа голубей на бульварах.

Конечно, окажись рядом теоретик-марксист, доктор исторических наук, навроде родного деда Петра Ильича Васнецова или бабки Валентины Петровны – они в два счета объяснили бы махровую тоску собравшихся узколобостью их невнятной идеологии и обреченностью их движения с точки зрения всемирно-исторической. Дедуля сказал бы внученьке – мягко, как умел только он: «Да что ты, деточка!.. Нашла, кому подражать! Хиппи! Да ведь ты как минимум на пятнадцать лет опоздала. Я бы не удивился, если б ими матерь твоя, покойница, увлеклась – году в шестьдесят восьмом. Да, слава богу, мимо прошла. Потому что ты у нее рано родилась. А сейчас на Западе хиппи-то и не осталось. Доживают свой век последние коммуны где-то в Индии, и все. А вы – хороши, передовая молодежь! Хоть бы что-то новое придумали, а тут на тебе: выкопали из нафталина старые рваные джинсы! Я образно, естественно, выражаюсь. А если называть вещи своими именами: вы подражаете движению, вышедшему в тираж даже на Западе».

Разумеется, на все двести процентов оказался бы прав, как всегда, любимый дедуля – да ведь только не было его с Джулией рядом. Обретался он вместе с бабулей в городе Нью-Йорке и даже не знал о последних увлечениях внучки. А ведь ее тяга к асоциальному явилась не чем иным (если уж проводить марксистско-ленинский анализ), как реакцией на предательство самых любимых. Сначала предали мать и отец: ушли в результате автокатастрофы, когда ей еще двенадцати не было, туда, откуда не приходят письма и посылки, откуда нет возврата. А потом за ними в далекие края и бабка с дедкой последовали. И хоть от тех доходили время от времени весточки и подарки – обижалась на них Юлия куда сильней, чем на родителей. Все ж таки уход первых не зависел от их доброй воли и находился всецело в руках Господа. И страдали они там, на своих небесах, наверное: грустили по своей оставленной на земле дочери. А вот бабка с дедкой выбрали город – «Большое Яблоко» – исключительно по своей воле. Ну да, товарищ Васнецов – он, конечно, верный солдат партии, куда пошлют, туда и едет. Но ведь не в Стерлитамак его отправляли. Мог бы и отказаться от Нью-Йорка ради любимой внучки. Или пробить, чтобы ее тоже с ними взяли. Но нет – поехал служить Отчизне на самом передовом рубеже, в представительстве при ООН. Туда, где нет очередей за колбасой – да и гадости, что продается в СССР под видом колбасы, тоже нет. Туда, где вообще нет очередей, а на месячную зарплату можно купить аж три двухкассетника. А Юлия оказалась одна-одинешенька в самом центре Москвы – не считая срочно вызванной из города Ельца малограмотной тетушки, бабкиной двоюродной сестры. На нее, незнакомую деревенскую тетку в платочке, спихнули воспитание внучатой племянницы. Бабка боготворила девушку, слушалась ее во всем и ничего не запрещала. Разве что нудила по поводу ее прикида: «У нас в таких обносках только пастух-пьянчуга на улицу выходил». Джулия слушала старухин бубнеж, а поступала по-своему. Вот и получайте, со сладострастием думала Юлия всякий раз, когда надевала непотребные (по словам воспитательницы) джинсы и выходила хипповать на улицы вечерней Москвы. Вы же сами этого хотели! А кто хотел? Кто – получайте! Конечно же, бабка с дедом, любимые Петр Ильич и Валентина Петровна.

…Бурый, Ботва и Пешак соединились со своими у метро «Кропоткинская». Всего их оказалось библейское число, тринадцать. Четыре тройки и один бригадир. А со стороны метро «Арбатская», как пояснил Бугор, выступала другая команда. Из переулочков возле улицы Метростроевской – третья.

Всем трем колоннам бригадиры цель поставили одну – чистить страну и город от плесени. А конкретно – разогнать хиппов на Гоголях. Радостно и азартно колонна промаршировала по вечереющему бульвару. Аж руки чесались – давно пора вдарить по волосатикам. Да не отлавливать их по одному, по двое, а рубануть всех вместе.

Остановились с тыльной стороны памятника. Бригадир сунул четыре пальца в рот, свистнул пронзительно. Ему отозвался свист с внешней стороны Бульварного кольца, а потом еще один – с внутренней. «Пошли, пацаны!» – скомандовал бригадир.

Волосатиков удалось застать врасплох. А даже если б нет – хиппи оказались вояками слабыми, металлистам не чета. Защищать ни себя, ни герлов своих сроду не умели.

Вот и сейчас: парням волосатым надавали пенделей, посрывали с них фенечки, отобрали фирмовые значки. Изъяли у тех, у кого были, корята и котлы, у одного даже пластиковая японская «Сейка» оказалась. Одному, чрезвычайно обросшему, обрезали клок из гривы. А вообще даже обидно – зачем готовились! Ни один хиппарь сопротивления не оказал. Девчонки и то были боевитей. Царапались, кусались. С одной, самой юной, даже они трое, Ботва, Бурый и Пешак, не сразу совладали. Они ее схватили и быстренько под белы рученьки в глубь бульвара потащили, в самые кусты. А она вдруг извернулась и своей ножонкой – бац Пешаку по самому больному месту! Тот согнулся и взвыл. Ботва – ну хохотать над ним, а деваха у него из-под рук вырвалась и – хренак когтями ему по морде, всю расцарапала!

Парни рассвирепели. Ботва девчонку схватил, обе руки ей за спину заломил. А Бурый рубашку на ней разорвал. Беленькая грудь в прорехе стала видна. Мотается туда-сюда, напрашивается, чтоб стиснули. Но Пешак, который едва от удара в мошонку отошел, вместо того в пятак герле со всей силы съездил. Девчонка из рук Ботвы выскользнула и кулем на землю рухнула. Брякнулась всем телом – и лежит, недвижимая.

– Ты чё, дурак совсем? – проворчал Бурый в сторону Пешака.

– А чё я-то?

– Да ты, может, убил ее! По мокрому делу пойти хочешь?!

– Да нормально с ней все! – стал оправдываться поваренок. – Девки – они, как кошки, живучие!

Они втроем стояли перед телом девчонки. Откуда-то доносились отдаленные вскрики заканчивающегося побоища. Сквозь кусты кто-то ломился – то ли убегал, то ли догонял. Лежащая на земле хипповка не шевелилась. На душе у всех троих вдруг аж жарко стало. Да не хотели они ее убивать! «Ты чего, эй?!» – тронул хиппушку носком своего ботинка Ботва. А Пешак – тот нагнулся и осторожно потряс ее за плечо. И тут девка вдруг ожила, словно кошка, подпрыгнула на месте – только что лежала и вот уже на ногах, а потом заехала Пешаку локтем по подбородку – и наутек. Едва они втроем сообразили ее схватить – кинулась через кусты. Парни бросились за нею – а она уже возле бульварной ограды. Сиганула через нее и оказалась на проезжей части. А там – светло, фонари и машины ездят.

…Что может быть приятнее, чем колесить ночью по родному городу! Весна в тот год выдалась ранняя. Из приоткрытых форточек авто веял по салону ласковый ветерок. И пусть центр Москвы не чета заграничным городам – глухой и темный. Ни реклам тебе, ни подсветки. Так у Евгения в машине фары имеются. А понадобится – дальний свет включим.

Женя пронесся по улице Горького – она же Тверская, она же – Пешков-стрит. Возле «Интуриста» свернул направо – тогда еще движение по Манежной, что называлась в ту пору проспектом Маркса, открыто было, напомним, в обе стороны. А затем парень, сам не зная того, повторил путь Джулии, совершенный пару часов назад, – только он преодолевал его с большим комфортом, на водительском кресле личного автомобиля. Свернул на проспект Калинина, а потом, неожиданно для самого себя, решил продолжить путь по бульварам – словно сама судьба направляла его. Евгений промчался в тоннеле под Калининским, а когда вывернул на Гоголевский бульвар, прямо под колеса его «Москвича» кинулась девушка в штопанных джинсах, в порванной на груди ковбойке. Она отчаянно размахивала руками. Парню ничего не оставалось делать, как изо всех сил нажать на тормоз и даже крутануть рулем, чтобы объехать девчонку, если вдруг не успеет затормозить. Но «москвичок» повел себя как надо: встал, словно вкопанный, как сивка-бурка вещая каурка – и прямо перед самой чувихой. Правда, от неожиданности и стресса у Жени, как у последнего чайника, заглох мотор.

В сердцах парень выскочил из кабины и напустился на герлу:

– Ты куда прешь?! Тебе что, жить надоело?!

Девчонка выглядела довольно жалко: наряд хипповый, растерзанный: волосы встрепаны, рубашка разорвана, и нос, кажется, разбит.

– Простите… – прошептала Юлия жалобно. – За мной гонятся!

И правда: у металлической ограды бульвара остановились трое молодчиков. Лиц их в вечернем сумраке было не различить, но фигуры смотрелись устрашающе. Однако на проезжую часть парни выскакивать не решались, замялись, задумались. Но потом оценили диспозицию: водитель «Москвича» – один, не милиционер, да и вообще мусорами не пахнет. И тогда они сиганули через ограду и бросились к Юле, Евгению, автомобилю.

Медлить было нельзя. «Садись!» – крикнул водитель девчонке. Та не заставила себя упрашивать, распахнула пассажирскую дверцу и скользнула на сиденье. Хором хлопнули обе дверцы. Женя завел мотор и ударил по газам. «Москвич» рывком дернулся с места. Последнее, что увидел водитель на месте происшествия: перекошенное злобой лицо одного из подонков и его пятерню, стучащую по боковому стеклу.

Птичка выскользнула из рук.

Девушка запрокинула голову. Иначе капли крови из разбитого носа падали бы на джинсы и сиденье. Евгений глянул в зеркало заднего вида. Погони не было. Да и на чем им гнаться!

Возле метро «Кропоткинская» «Москвич» повернул налево и притерся к тротуару. Рядом парил огромной суповой чашей, отдавал вечеру свое тепло, бассейн «Москва». С небес на всю округу разносился механический голос: «Сеанс заканчивается! Просьба освободить воду».

В полутьме машины Евгений достал из кармана носовой платок, протянул девчонке. «Спасибо», – покорно всхлипнула она и приложила его к носу.

– Сейчас пройдет, – молвил парень. – Ты только сиди спокойно и головой не тряси. Слушай, а может, тебя к врачу отвезти? Как ты? Голова не кружится?

– Не-а. Все в порядке.

– А то давай в травмпункт.

– Не надо.

– Ты чё, хиппуешь?

Девушка не ответила.

– А чего этим козлам от тебя надо было?

Чувиха сказала зло:

– А что вам всем, парням, от девчонок обычно нужно?!

– Ну, мне от тебя ничего не надо. Если не хочешь к врачу, отвезу тебя домой. Куда ехать?

– Я здесь недалеко, в центре, живу. Сама доеду. На метро.

И девушка вдруг решительно открыла дверцу. Евгений не возразил и не попытался ее удержать. Хотя хотелось. Девчонка очень ему понравилась. Он даже, кажется, в нее влюбился. Как, впрочем, влюблялся по первости во многих. Однако влюбленность, как правило, кончалась, когда предметы воздыханий и желаний начинали говорить или творить явную тупость. А они говорили (или творили) ерундень очень часто. Слишком часто. Но эта девчонка не из таких.

– Тебя как зовут? – спросил он. (Пассажирская дверца по-прежнему оставалась полуоткрытой.)

– Юлия. А что?

– Ничего. Просто познакомились. Я – Евгений. Телефончик свой оставишь?

То, что он не стал удерживать ее, произвело эффект. Любая девушка, если ее отпустить, захочет остаться.

– Черт, – вдруг сказала она, – у них моя сумка. А там кошелек.

– Денег много?

– Копеек восемьдесят.

Кровь у нее перестала идти. Носик был красным и распухшим.

– А что-нибудь еще в сумке было? Документы?

– Нет, слава богу, ксива при мне, – девушка похлопала по самостроченной кенгурушной сумочке на груди. – В сумке еще книжка была.

– Какая?

– Павел Вежинов. «Барьер».

– Вернемся?

– Зачем?!

– А зачем люберам Павел Вежинов? Выкинули, наверно. Поищем.

– Не хочу! – Девушку аж передернуло.

– Ладно, пусть читают. Будем сеять среди люберов разумное, доброе, вечное.

Юлия слабо, но улыбнулась.

– Ладно, поехали, – сказал он. – Я же предложил довезти тебя до дома. Тем более ты в центре живешь. Не бойся, я к тебе приставать не буду. Хватит с тебя на сегодня. Куда рулим?

– Я на Чистых прудах живу. Неподалеку от Грибоедовского загса.

– В загс я тебя тоже не поведу. Во всяком случае, пока.

Девчонка в ответ не отшутилась – хотя по жизни, судя по всему, на язычок была остра. Однако сейчас ей явно не до хохмочек: стресс.

Всю дорогу промолчали. На светофорах парень исподволь рассматривал ее. Лицо красивое, тонкие черты, породистые. Правда, почти всю дорогу девчонка сидела, отвернувшись от него. Разглядывала в боковое стекло Бульварное кольцо с таким интересом, будто раньше его никогда не видывала. Левой рукой стискивала на груди порванную рубашку, а правой прижимала к носу платок. А когда, минут через пятнадцать, доехали до места, девушка вернула платок и вдруг разразилась приступом рыданий.

– Ну, будет, будет, – парень неловко обнял ее за плечо. Девушка отплакалась, а потом снова взяла у Жени утирку – теперь уже не юшку, а слезы вытирать.

И вдруг разразилась сбивчивым, торопливым монологом, в котором фигурировали парни-придурки, которым она забила стрелку на Гоголях, а они не пришли, а другие бросили ее один на один с проклятыми люберами. А потом жаловалась, что любера едва не сломали ей нос, а потом на деда с бабкой, которые бросили ее в Москве и уехали в Нью-Йорк, а потом на своих родителей, которые тоже оставили ее в одиночестве, переселившись после автомобильной катастрофы в мир иной…

Впоследствии Евгений не раз и не два говорил себе, что основную роль в его многолетней любви к Юлии сыграл материальный фактор, а также ее высокий социальный статус. Еще бы! У нее отдельная пятикомнатная квартира – почитай, в самом центре Москвы. Погибший отец был знаменитым на весь мир хоккеистом. Дедушка – доктор исторических наук, широко известный либерал, а теперь еще и дипломат Васнецов. Бабушка – тоже докторица наук. И это знакомство ему, специалисту по марксистско-ленинской философии и политэкономии, будет весьма полезно для карьеры. Сейчас парочка докторов проживает в Нью-Йорке, откуда регулярно пересылает со всевозможными оказиями внучке штатовские шмотки – а заграничную жратву и выпивку Юлия может покупать в «Березке» на чеки «Внешторга».

Однако Евгений был вовсе не таким меркантильным, каким хотел казаться, пусть даже в собственных глазах. И правда заключалась в том, что он на Юлю запал.

Они заехали к ней во двор старинного дома на Бульварном кольце недалеко от «Кировской».

– Спасибо тебе, – сказала она, покидая его – теперь уже, кажется, бесповоротно.

Многих, ох, многих девчонок возил на своем «москвичонке» Евгений. Он находился в постоянном активном поиске: и секса, и дружбы, и понимания, и любви. У мужчин, как известно, эти чувства нечасто персонифицируются в одной-единственной особе. Зачастую – распределяются по нескольким девушкам. Потому от одной Евгений получал плотские удовольствия, от другой – высокоумные разговоры, от третьей – материнскую заботу. И когда обычно прощался, с одной расставался с облегчением: наконец-то избавился! Другую отпускал, испытывая благодарность, предвкушая новую встречу, но тут, с Юлей… Наплевать, что она странно одета, избита… Он ОЧЕНЬ не хотел, чтобы она уходила. Почему, он не мог понять. Любовь, что ли, с первого взгляда, неужели так бывает?

– Я провожу тебя до квартиры, – предложил он.

– Нет! – воскликнула она даже испуганно.

– Ну, как хочешь. Скажешь наконец свой телефон?

– Да. Записывай.

– Я запомню.

– Двести двадцать восемь… – продиктовала она.

– Я позвоню завтра.

– Звони, – она равнодушно дернула плечиком. А потом выскочила из машины, хлопнула дверцей и побежала к подъезду. И ни разу не оглянулась.

А Евгений вылез из авто и еще долго стоял во дворе, глядя на окна, зажегшиеся на четвертом этаже. «Она дома, наверное, совсем одна. Она сказала, пэрентсы погибли. Бабка с дедом в загранке. Интересно, что она делает: поставила на плиту чайник? Или мыться пошла? Или плачет втихомолку?» Ему очень хотелось, но он не стал подниматься за ней. В любовной игре нельзя поступать так, как тебе хочется. Нельзя переть напролом. Должны быть отступления, и ложные выпады, и обходные маневры – все, как в фехтовании или самбо. Поэтому Евгений сел в машину и поехал к себе, в съемную квартиру на Юго-Западе. И позвонил Юле только назавтра. И уговорил на свидание в ближайшую субботу.

Нет, если бы он не влюбился в нее, не прикипел сердцем – в первый же вечер, – ему на фиг не нужны были бы ни чеки, ни высокопоставленные бабка с дедкой, ни квартира на Чистых прудах. Он полюбил ее – сразу, бесповоротно и навсегда. И хотел, чтобы она каждую минуту была с ним. И мечтал сделать ей предложение. И впоследствии неоднократно делал его. «Возьми меня, мою руку. Возьми мое сердце. Все возьми». Да только она отказывалась и отказывалась. Сначала ссылалась на молодость: ей всего пятнадцать, их даже не распишут. Потом – на необходимость выучиться: я не хочу, как моя мамочка покойная, с первого же курса погрязнуть в пеленках! Наконец, и вовсе произнесла болезненную почти правду: ты, Женька, парень хороший, умный, честный, добрый, смелый. Я тебя бесконечно уважаю. Мне приятно, когда ты рядом. Но у меня нет к тебе любви. Нет страсти. Я не дрожу, когда ты рядом. А я хочу гореть!

В этой отповеди содержалась изрядная доля правды – однако все-таки не вся. Да, девушка не любила своего верного ухажера. Но ей было приятно, что он – под рукой. На него всегда можно было положиться или повесить неприятное поручение. Ему можно позвонить, если вдруг появляются проблемы – от запущенной курсовой до – даже! – нескладывающихся отношений с красавчиком Мишей. Словом, Евгений был для Юлии удобным, приятным, надежным другом. Ну и запасным вариантом. Вот только в самый нужный момент его рядом не оказалось.

16. Падали две звезды

Прошло три года. Сентябрь 1986 года

СССР, Черноморское побережье Кавказа,

затем – Москва

Монина Юлия Валерьевна

Трудовой семестр подходил к концу. Через два дня автобусы отвезут студентов на станцию, а спустя полтора суток в плацкартных вагонах они приедут в Москву. Джулия уезжала вместе со всеми. Евгений, как командир отряда, оставался еще на неделю.

Он подошел к ней, когда она выходила из столовой после ужина.

– Погуляем после отбоя?

– После отбоя бойцам полагается спать, – лукаво пропела Юля. – Тебе ли, командиру, этого не знать.

– Я тебе разрешаю.

Быть командиром Евгению явно пошло на пользу. В голосе и манерах появилась твердость. И непререкаемость, даже сталь.

– Да, сэр. Не могу не подчиниться, сэр.

Они пошли на берег моря. Стемнело. Евгений взял с собой фонарик. Однако от моря и от звезд над берегом распространялся мерцающий сероватый свет, и парень погасил луч. Как всегда в августе, по небу, словно кремни в зажигалке, чиркали метеориты. «Если упадет звезда, пока я объясняюсь, – вдруг пришло ему в голову, – все у нас будет хорошо». Они присели на камень. Он оказался теплым – скалистый берег весь дышал жаром, словно остывающая печка.

– Скажи, – спросил Евгений осторожно, – что у тебя с Мишкой?

– А что?

– А то, что он тебе совсем не пара.

– Я сама знаю, – отмахнулась Юлия. – А чего ты-то беспокоишься?

– Ты знаешь – чего. Я люблю тебя.

– И при этом трахаешь дуру Жанку.

– Только потому, что ты с Мишелем.

– Значит, если я попрошу, ты Жанку бросишь?

– Считай, что уже бросил. Заметь, я даже не прошу тебя избавиться от Мишки.

– Еще б ты лез в мои дела!

– Хотя нет, прошу. Потому что предлагаю тебе выйти за меня замуж.

«Ну, где же вы, звезды, давайте, падайте! Освящайте наш путь!»

– Замуж… Не рано ли? Я ведь только на второй курс перешла.

– Согласись: мы с тобой идеальная пара.

– Ну, соглашусь, – вздохнула Юля.

– Согласись: мы, если будем вместе, сможем горы свернуть.

– Ну, наверное.

– Так давай же будем вместе, черт возьми!

И тут звезда, наконец, упала – чиркнула по небосводу.

– Давай еще немного подождем, а? – искательно промолвила она.

– Не нагулялась? – вдруг вырвалось у Евгения злобно-ревнивое.

– Можешь считать и так, – дернула плечиком Юлия.

– Знаешь, – сказал он почти угрожающе, – больше я никаких предложений тебе делать не буду. Или сейчас – или никогда.

– О! – воскликнула она. – Ты мне уже угрожаешь. Что же будет в браке?

– В браке со мной у тебя все будет хорошо, – твердо молвил Евгений. – Ты только скажи да!

Он не стал посвящать Юлию в свои планы и расчеты. Однако он должен был жениться, и прямо сейчас. Для того было два важных резона. Во-первых, Евгений оканчивал аспирантуру. Брак нужен, чтобы остаться в Москве. Во-вторых, его посылали в Париж – изучать тамошнее рабочее движение, и уже намекнули, что оформление пошло бы куда веселее, если бы он пребывал в законном браке.

– Давай подождем, – упорствовала она. – Хотя бы до того момента, когда я институт окончу. Если у тебя, конечно, не пропадет к тому времени желание.

– Нет, дорогая, – непреклонно качал головой Евгений. – Я не могу больше ждать.

– Ну, что ж делать. Это твоя проблема.

– Тогда мы больше не увидимся, – быстро закончил парень.

– Тебе не кажется, что ты сам себя наказываешь?

– А вот это не твое дело.

– Неужели мы правда расстанемся? И ты никогда не придешь ко мне? – провоцирующе прищурилась она. – И не позвонишь?

Он угрюмо выпятил челюсть.

– Нет. Нет. Никогда.

И тут, словно издеваясь, упала еще одна звезда.

– Женечка, миленький, хороший мой, родной! Ну, давай еще повременим, а?

– Нет. – Он вскочил. – Ты должна сказать мне да. Прямо сейчас.

– Женечка, ну мне всего восемнадцать лет, я еще не…

Он не дослушал.

– До свидания.

Повернулся и пошел по камням в сторону от моря.

– Женя, постой! – выкрикнула Юля.

Он остановился, в надежде обернулся.

– Ты даже не проводишь меня?

Он буркнул:

– Сама найдешь дорогу. Не маленькая.

И пошел – упрямо выпятив челюсть. Вырвав, как ему казалось, эту занозу из своей жизни навсегда.

17. Яблоко от яблони

Прошло два месяца

Октябрь 1986 года

Москва

Он сдержал свое обещание. Не звонил и не приходил. Без Евгения Юле стало не то что скучно, но явно чего-то не хватало. Словно убрали одну из колонн, поддерживающих ее жизнь, и дом покосился. И еще она стала раздражительной, злой. И даже кидалась и на бабулю, и на деда, Петра Ильича. (Они к тому времени вернулись в СССР из своего Нью-Йорка, и дед занял видную должность в ЦК – Горбачев его всячески продвигал.) Потом появились признаки, Юля сходила к врачу, и оказалось: у нее беременность шесть недель.

Тогда-то девушка и бросилась к бабуле. А Валентина Петровна – как и восемнадцатью годами ранее со своей дочерью Наташей – категорически запретила девочке даже думать об аборте.

– Представь, если б твоя мать так поступила? – воскликнула она патетически. – На свете никогда бы не было тебя!

– Может быть, от этого всем было бы лучше! – буркнула девушка.

– О чем ты говоришь?! Что за пораженческие настроения?! Надо бороться!

И настропаленная Валентиной Петровной Юлия стала бороться. Первым делом отправилась, конечно, к отцу будущего ребенка.

Мишель лежал на своей койке в общаге, в трениках с пузырями на коленях и в не слишком свежей майке-алкоголичке (то есть вовсе без рукавов). И хотя был будний день, половина третьего, он пребывал подшофе, о чем свидетельствовал портвейный дух, распространяемый над кроватью.

– О-о, какие люди! – прокричал он, завидев Джулию, однако даже не сделал попытки привстать с кровати.

«Какая сволочь! – подумала она. – И какой красавчик! Убила бы его за эти кудри льняные, есенинские, за сладкий рот, за длинные ресницы!..»

– Чем обязан визиту столь высокородной дамы? – продолжил куражиться Михаил – по-прежнему лежа ничком.

– Ты бы хоть привстал! – брезгливо бросила она. – Для порядка!

Парень сделал вид, что пытается оторваться от кровати, чуть приподнял свой узкий зад, но потом со стоном, якобы в изнеможении, плюхнулся назад.

«Лет через десять кудри его поредеют, – вдруг подумала Юля, – уже сейчас вон залысины. Глаза выцветут и потускнеют. А лицо станет как свекла – любит он закладывать за воротник. В довершение картины нос покроется красными прожилками. Умом парень не отличается, трудолюбием тоже, учится через пень-колоду. Что остается? Обаяние, артистизм? Ими сыт не будешь… Зачем, спрашивается, моему ребенку такой отец? А с другой стороны, ведь это – его ребенок… И я любила его, да и сейчас, чего уж таить, сердце обмирает, несмотря на все его многочисленные недостатки».

Сесть он ей предложить не удосужился. В поисках места она сняла с единственного в комнате стула гитару, переложила на пол. Села.

– Э-э, – запротестовал Мишель, – гитаре не дело на полу валяться. Давай-ка ее сюда. Или, может, лучше ты ко мне приляжешь?

– Не дождешься, – буркнула Джулия.

А он равнодушно бросил: «Не хо – как хо», что означало: «Не хочешь – как хочешь».

– Паяц, – устало молвила она.

Он в ответ защипал струны гитары, запел дурашливым голосом на мотив хора из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда»:

Наш колхоз, наш колхоз

Выполнил план по надою коз!

А «Заря», а «Заря»

Плану не дала ну ни… Абсолютно!

«Обаятельный и артистичный, – подумалось ей. – Ну, и красивый. И это, конечно, все, что есть в нем хорошего. Просто шут. Гороховый. Но, может, он переменится, когда узнает о ребенке?»

– Ты чего пришла? – вдруг полюбопытствовал Мишель.

– А ты что, не рад?

– Почему же? Просто счастлив.

– Сейчас ты еще больше обрадуешься.

– Ну?

– У меня будет ребенок.

– Поздравляю, – бросил он равнодушно и опять запел, и опять дурашливо, бренча струнами – теперь на мотив битловской «Girl»:

Я вам рассказать хочу одну исторью,

Как меня завклубом совратил,

Обещал купить он мне бутылку водки —

Даже четвертинки не купил!

О, герл!

И в равнодушии, и в песне Юле послышалась издевка – особенно гадкая оттого, что мелодия была битловской. Сволочь Мишель знал тайну ее происхождения – проговорилась, дура, проболталась! – и теперь специально дразнил. Глаза девушки наполнились слезами.

Наконец он брякнул последний раз по струнам и прикрыл их ладонью.

– Ну, и чего тебе от меня надо? – спросил высокомерно, словно был большим начальником, а она – назойливым просителем.

– Ничего. Кроме того, чтоб ты знал: ты – родной отец ребенка.

– Ты уверена?

– Пш-шел ты в баню, Миша, – она в ярости вскочила со стула.

– Могу помочь тебе деньгами.

– Лучше штаны себе купи, дебил!

– Ты же сама меня всегда их снять просила, – глумливо ответствовал он.

И тогда Джулия, не помня себя от злости, схватила лежавшую на его пузе гитару – Мишель не успел помешать ей, – взялась за гриф всеми десятью пальцами и обрушила инструмент на железную спинку кровати. Гитара хрястнула, жалобно зазвенела. Парень прикрыл лицо и вжал голову в плечи – испугался, что второй удар последует по его черепушке.

Изломанная гитара полетела в угол, а Юля припечатала:

– Чтоб ты сдох! – И вышла из комнаты.

После того визита Джулия настоятельно стала думать о том, как ей повторить подвиг любимой мамочки – в срочном порядке выйти замуж, пока еще пузо на нос не полезло. Кандидатура подходящая имелась – Евгений. И насколько Мишель по всем статьям был плох (однако у него было единственное достоинство: ее к нему тянуло), настолько многолетний Юлин ухажер имел в противовес ему полный набор плюсов: умен, трудолюбив, честолюбив, на хорошем счету у начальства, делает карьеру – и лишь один минус: он был ей не люб. Но, с другой стороны, что такое любовь? Эфемерное чувство. Она, как известно, приходит и уходит – а кушать хочется всегда. Ведь ее папочка покойный, великий хоккеист Валерий Монин, кажется, так и не узнал, что Юля – не родная его дочь. Евгений тоже может до конца своих дней оставаться в неведении, что он воспитывает чужого ребенка.

Юля никогда раньше не думала, что способна на такую рассудочность. Еще полгода назад она бы назвала ее подлой. А вот теперь, глянь-ка!.. Наверное, обязательства перед будущим младенцем делают принципы более эластичными.

Евгений, правда, сдержал свое обещание – то самое, что дал на морском берегу. Юля его отвергла – и он, вернувшись в Москву, перестал появляться и звонить. В чем, в чем, а в гордости ему не откажешь.

И снова, уже второй раз на протяжении недели, она сделала шаг первой.

Едва только дверь его квартиры открылась – Джулия поняла, что она напрасно сюда приехала. Потому что отворила ей не кто иная, как сволочь Жанка, с которой Евгений коротал время – пережидая (по его словам), покуда Юля отлюбит своего Мишеля. И вот теперь эта неразборчивая грымза стояла на пороге, как полновластная хозяйка, что подчеркивал халатик, а также яростное блистание толстого обручального кольца на безымянном пальце правой руки.

– Заходи! – пропела Жанна.

Она, разумеется, узнала гостью и не могла не ведать, какие чувства питал к ней муж, и теперь явно возмечтала насладиться торжеством по полной программе. Тут бы Джулии развернуться и уйти – но проклятое любопытство и приступ безволия заставили ее принять приглашение, скинуть плащ и сапоги, покорно надеть тапки и проследовать вслед за Жанкой на шестиметровую кухоньку.

– Тебе, конечно, Женя снова понадобился? – подъелдыкнула Жанна. – Должна тебя огорчить: его нет в Москве. Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Может, водочки?

– А где Евгений? – вопросом на вопрос ответствовала Джулия.

– В Париже, – с торжеством объявила хозяйка.

– А что ж ты не с ним?

– Пока не положено. В следующий раз.

– Квартиру сторожишь?

– Ну, мы уже в кооператив вступили, скоро заселение, трехкомнатная, кухня десять метров, в доме улучшенной планировки, в Крылатском.

– Поздравляю. Значит, ты его пока у себя прописала? – уколола Юля Жанку. Глаза у той дернулись.

– Ты думаешь, все вокруг такие, как ты? – прошипела она. – На квартиры пятикомнатные мужиков ловят? Мы жилье, между прочим, снимаем.

– Ох, Жанка, брось собачиться, – вздохнула гостья. – Ты уже победила. Я пойду. А ты Евгению, когда он из своего Парижа вернется, расскажи, что я заходила. Пусть он мне позвонит. – И по лицу соперницы поняла, что ничего та, конечно же, не передаст и никуда Евгений, как следствие, звонить не будет.

На третьем месяце беременности Юля осталась совсем одна – без мамы, папы и хотя бы потенциального кандидата в будущие отцы. Только она сама, да еще бабушка с дедушкой. Юная девушка и двое пожилых людей – вот и все наличные силы для противоборства судьбе.

18. Одиночка

Прошло пять лет

Август 1991 года, Москва

В графе отец стоял прочерк. А дочку Юля назвала Мишель.

Ее долго отговаривали в загсе, даже отказывались регистрировать девочку. Но Джулия уперлась: «Хочу – и все. По какому закону запрещено?» Конечно, не стала распространяться перед загсовыми тетками: почему-то уверилась, что будет мальчик, и выбрала ему имя, и именно Мишель, а не Миша. Мишель – в память о той ночи на берегу моря, когда ребенка зачинали, и тех песнях, что тогда пел смазливый дурак, будущий отец, не захотевший, в итоге, стать отцом. И еще Мишель – напоминание о семейной тайне, о битлах: как-никак один из них карапузику приходится родным дедушкой. А когда вдруг родилась девочка, получилось, что Мишель в женском варианте даже лучше, чем в мужском: «Мишель, ма бель…» – чем не колыбельная для хорошенькой малютки?

Жизнь матери-одиночки, конечно, была сложна. Что говорить! Ночные крики, отупение и постоянное желание уснуть, и мечта просто погулять по улице (а не нестись в молочную кухню или с коляской в детскую поликлинику). Все через это прошли – а кто не прошел, того никакие слова, описывающие сей кошмар, не проймут.

Однако Джулии все-таки пришлось легче, чем миллионам советских мам, имевшим несчастье родить, когда советская эпоха начала трещать и рушиться. У нее был дедушка (прадед, возлюбивший новорожденную Мишель страстно, нежно и пылко). Человеком Петр Ильич Васнецов был непростым. Он преодолел опалу и почетную ссылку в Нью-Йорк. И теперь, при Горбачеве (с которым они подружились во время поездки последнего в Америку), он стал ни много ни мало секретарем ЦК КПСС и правой рукой секретаря Генерального. Как следствие – Юли с младенцем не коснулась нехватка всего и вся, характерная для страны на рубеже восьмидесятых и девяностых. Не пришлось Джулии стоять в очередях ни за яйцами, ни за подсолнечным маслом – которые растягивались прямо на улицах на четыре-пять часов. Девушка даже (в отличие от прочих москвичей, не говоря уж об иногородних) сыр и ветчину видывала, и суп варила из настоящей курицы (ее приносила бабушка и почему-то называла «академической»).

А с ребенком ей помогала та самая тетка из Ельца, что безуспешно пасла Юлю, когда та была девочкой. Поэтому не сразу, но step by step молодая мамаша приспособилась и даже академку не стала брать, летом на госдаче с Мишель перекантовалась, а в сентябре в универ вернулась. Словом, все шло прекрасно (за исключением того, что дед постоянно работал, серел, худел и спадал с лица) – до одного раннего августовского утра, когда Джулию разбудил звонок в дверь.

Девушка вскочила. Накинула халатик, понеслась к двери. Сердце испуганно колотилось. Глянула в глазок – и остолбенела. На пороге стоял дед.

Юля распахнула дверь.

Дед оказался, несмотря на то, что день обещал быть жарким, солидно экипирован: плащ, твидовая кепка. В руках – небольшой чемоданчик.

– Что случилось? – округлила глаза внучка. – Заходи!

– Некогда! – отмахнулся Петр Ильич. – Твердолобые комуняки взяли власть.

– Что?!

– Они свергли Горбачева, заперли его на даче в Форосе. Путч. Называется ГКЧП – Госкомитет по чрезвычайному положению. Янаев, Язов и прочие.

– О господи!

– Не волнуйся. Мне почему-то кажется, что они – ненадолго. Но дров наломать могут.

– А ты? Ты куда собрался?

– Перехожу на нелегальное положение, – улыбнулся Васнецов. – Не бойся, тебя они не тронут. Да и меня на самом деле вряд ли. Я просто перестраховываюсь. Береженого бог бережет. Но ты на всякий случай будь осторожна. На улицу не выходи. Они вводят в столицу войска.

– Боже ты мой!

– Да, все по-серьезному. Здесь кое-какие документы, – дед протянул Юле чемоданчик. – Спрячь их и никому не показывай. Лучше даже не открывай. Все, я побежал.

И он в буквальном смысле слова – побежал. Как мальчишка, понесся вниз по лестнице – бодрый, крепкий, подтянутый, слегка за шестьдесят. И не скажешь, что дед, не говоря уже: прадед.

Джулия бросилась к телевизору – услышать последние официальные новости.

19. Какая встреча!

Прошло четыре дня

Август 1991 года

Москва

Подчиняясь не разуму, но инстинкту, Джулия одела Мишель и вышла на улицу. В воздухе уже витало предощущение свободы. Никто ни о чем толком не знал, но все вокруг тем не менее говорили: кончено. Путч провалился. Свобода. Свобода. Свобода!

Эйфория захлестывала москвичей. Ни разу за свою двадцатидвухлетнюю жизнь Джулия не видела в Белокаменной столько радостных лиц. Впрочем, она и после так много счастливых ни разу не видывала. На самом деле тот день оказался лишь мимолетной паузой в череде серых будней, занятых выживанием. А тогда ведь мнилось – конец пути. И самое трудное и страшное – позади. И впереди – торная и солнечная дорога, где будет свобода, умные и смелые руководители, полно денег и продуктов.

Незнакомые люди в тот день поздравляли друг друга – пока еще сами не зная с чем. Все и вправду были счастливы.

– Мам, куда мы идем? – затеребила Джулию маленькая Мишý.

– Гуляем.

– А уже можно гулять?

– Можно.

– Войны больше не будет?

– Не будет.

Последний вопрос девочка задала громко, его расслышали прохожие – и улыбнулись. Чуть ли не впервые Юля видела, что незнакомые улыбаются незнакомым. Хотя бы даже ребенку.

Ноги сами привели их с дочкой – по улице Кирова, мимо магазинов «Фарфор» и «Книжный мир» – к Лубянке. Отчего-то казалось, что там теперь совсем безопасно. Все три прошедших дня Джулии было страшно даже выглядывать на улицу. Напряжение витало в воздухе. И она не могла рисковать собой, потому что не могла рисковать Мишель. Она слушала западные голоса – как делала это девочкой в восемьдесят первом, когда погибли родители. «Свобода» и «Голос Америки» сообщали о баррикадах. О танках, которые перешли на сторону народа России. О тысячах людей, безоружных или со столовыми ножами и охотничьими ружьями, что собрались вокруг Белого дома. А ей оставалось только слушать – и завидовать тем, кто выстроился в живую цепь, защищая своими телами обиталище российского правительства, а по сути – свободу, как они ее понимали.

Она не вышла на улицу вчера и позавчера, чтобы разделить с народом бой. Можно сказать, струсила. А можно сказать – не захотела приносить себя (и Мишель) в жертву. Однако Джулия решила разделить со всеми, уже несоветскими советскими людьми праздник.

Лубянка, то есть тогда еще площадь Дзержинского, оказалась полна народу. Море людей! В первый момент толпа – там, где Юля привыкла видеть лишь кружение автомобилей вокруг памятника – оглушила девушку. Она остановилась на углу здания КГБ, на том месте, где в площадь впадала улица Кирова, неподалеку от музея Маяковского. Стала осматриваться.

– Мама, это очередь? – спросила натренированная советским бытом Мишель. Люди, стоявшие вокруг, опять заулыбались. Усмехнулась и Джулия.

– Нет, миленькая, не очередь.

– А что?

– Демонстрация.

Это слово Мишель тоже знала и понимающе кивнула: «А-а».

К центру площади толпа густела. У постамента железному Феликсу виднелся грузовик с людьми и микрофонами. На памятнике висели, цепляясь, двое-трое молодых людей. На груди у бронзового чекиста красовался рукописный плакат ХУНТЕ ХАНА. Дальше растекалось людское море. Оно заполняло всю площадь – от «Детского мира» до Политехнического музея, от конструктивистского фасада метро «Дзержинская» и улицы 25-го Октября – до комплекса зданий КГБ, затворившего собой истоки улиц Дзержинского и Кирова.

А совсем рядом с Юлей, прямо на подоконниках зарешеченных окон КГБ, сидели люди – в основном пацаны. Цоколь еще вчера страшного здания был расписан белыми красками: СВОБОДА; КП-СС (на месте двух последних букв – эсэсовские молнии) и еще почему-то АЛИСА. Мемориальную доску в честь Андропова перечеркивала свастика.

А у памятника шел митинг. Оттуда неслись вдохновенные – и тогда еще совсем не приевшиеся слова: «Демократия!.. Свобода!.. Да здравствует свободная Россия!» И вся толпа подхватывала: «Свобода! Свобода! Россия!» А потом из центра митинга неслось: «Ельцин! Ельцин!» – и все опять скандировали, повторяли фамилию. Потом вдруг: «Запретить КПСС! Фашисты!..» и люди вокруг, и даже она, стали дружно кричать: «Фашисты!»

– А это кто – фашисты? – поинтересовалась Мишу.

– Плохие люди, – пояснила Юля.

– А почему их все сюда зовут?

– Их не зовут, их стыдят.

– А-а. Мама, а возьми меня на ручки. А то мне плохо видно.

– Ну, полезай.

И вдруг кто-то – не в микрофон, не с центра площади, а рядом, в толпе, вскричал: «Смерть чекистам!» Последний лозунг был вдруг подхвачен толпой. «Смерть! Смерть! Долой! Долой!»

– Господа, – вдохновенно воскликнул кто-то совсем рядом, – хватит! Сроем эту поганую Лубянку с лица земли! Вперед, друзья! На приступ! Ура!

И все, кто был рядом, хором закричали «ура!» – и вдруг качнулись в сторону Джулии и маленькой Мишель.

– Вперед, штурмуем! Ура! – воскликнул тот же человек, и многоголовая толпа вдруг хлынула прямо на девушку с ребенком на руках. Джулия даже не успела испугаться. Вместо того она мгновенным озарением вдруг увидела, ЧТО случится дальше.

Итак, сейчас вся эта толпа ринется на штурм КГБ. Она выломает двери и не встретит никакого сопротивления. Здание окажется безлюдным и хмурым. Тысячи людей растекутся по пустынным коридорам, спустятся в подвалы, начнут ломать двери в кабинеты. Потом из разбитых окон на улицу полетят бумаги. В конце концов в здании начнется пожар…

Но для начала толпе, бросившейся было на штурм Лубянки, придется затоптать оказавшихся на ее пути Джулию и маленькую Мишель. И Юлия тоже очень ясно представила, как все будет: сейчас люди просто собьют их с ног. С дочкой на руках Юля не сможет бежать или сопротивляться. А толпа не даст им подняться. Люди пробегут по ним, забьют, затопчут… И Юлия в преддверии ужасного и неотвратимого конца только и успела что спустить на землю дочь, и попыталась защитить ее своим телом. И – закрыла глаза.

И вдруг кто-то совсем рядом воскликнул: «Долой Феликса!» Другой мужской голос поблизости поддержал: «Долой Дзержинского с площади!» А третий выкрикнул: «Сроем к черту поганый памятник!» Первый снова откликнулся: «Долой Дзержинского!» И сначала те три голоса, а затем многие вокруг стали скандировать: «Долой! Долой!» – и развернулись уже не к зданию КГБ, а лицом к бронзовому Дзержинскому.

Момент для штурма цитадели КГБ был упущен. Внимание толпы – отвлечено. Цель – достигнута. И Юля с дочкой были спасены. Девушка очень остро ощутила это. Ее стало знобить. Она стала выискивать глазами тех, кто своими лозунгами отвлек внимание многоголовой гидры от мысли о штурме здания – и тем спас ее с ребенком. И вдруг она увидела, что по направлению к ней пробирается сквозь толпу не кто иной, как старый ее приятель и неудавшийся муж Евгений. Он подошел, улыбнулся Мишель и горячо заговорил, обращаясь к Юле:

– Не могу сейчас уйти с вами, можешь считать, что я здесь – на работе. Но я тебя никуда теперь не отпущу. Я заеду к вам домой. Завтра. Ты живешь все там же?

– Там же. А твоя жена?

Он махнул рукой.

– Считай, у меня ее нет.

И назавтра он, как сивка-бурка вещая каурка, стоял на пороге ее квартиры с розами в правой руке. И, глядя на него, – Женя снова, как некогда, излучал безоговорочную влюбленность, – Юлия каким-то прозрением, интуитивной вспышкой поняла: «Он – мой. Теперь он будет моим, и я его никогда и никуда не отпущу!»

А потом он повез ее в ресторан «София» (что находился на площади Маяковского) и там заботливо подкармливал деликатесами – черной икрой во льду, мясным ассорти с шипящей сковородки. И рассказывал Юлии о своей жизни – кажется, без утайки, – и делился с нею планами на будущее – а планы его, все как один, были связаны с Джулией. С Джулией и Мишель.

20. Опять Васнецов исполняет роль комментатора

Наши дни

Синичкин Павел Сергеевич

– В жизни любого общества и любого государства случаются моменты, – рассуждал Петр Ильич Васнецов, прогуливаясь рядом со мной по улочкам дачного поселка Щербаковка, – когда они (общество и государство) словно замирают в нерешительности прежде, чем пойти тем или другим путем. Словно бы они находятся на распутье. На развилке. Один из таких моментов был, как я уже говорил, связан с приездом в нашу страну битлов. Я уверен: если бы осуществился наш с Леонидом Ильичом план и они проехали бы по СССР – вся история страны могла бы пойти по иному руслу!

Я ничего старику не ответил, да он и не нуждался в моей реакции, толковал о своем.

– Второй пиковый момент – тот вечер двадцать второго августа девяносто первого года. Ведь если б тогда внимание толпы не отвлекли (в том числе и Евгений, будущий муж моей внучки Юлии), не переключили на памятник Дзержинского, на его снос, что бы тогда произошло?

Он задал свой риторический вопрос как опытный трибун, явно не ожидая ответа. А я все-таки вылез:

– Никто не знает, что было бы. История сослагательного наклонения не имеет.

– Молодой человек! – остановился в возбуждении старец. – Конечно, вы правы! Абсолютно правы! Но все же!.. Мы ведь не фантазируем, мы опираемся на факты, исторические сведения, источники!.. Так вот, я больше чем уверен: если бы тогда толпа пошла на штурм штаб-квартиры КГБ – народ безо всякого сопротивления захватил бы ее. Никто не мог, да и не хотел тогда защищать чекистов, даже они сами. А если б заняли Лубянку – тогда бы достоянием гласности стали если не все тайны режима – самые одиозные документы к тому моменту уже уничтожили, – но многие, очень многие не успели. И они оказали бы такое воздействие на публику, что это привело бы к самым радикальным последствиям. Поверьте мне!

– Ну, и какими же, интересно, могли быть последствия? – спросил я, подыгрывая ему.

– Первым и главным, – немедленно ответил бывший партийный лидер, – было бы полное запрещение, как преступных организаций, КПСС и КГБ. Вторым следствием стало бы – я в этом убежден! – принятие закона о люстрации. То есть ни один человек, связанный в прошлом со спецслужбами, никогда не имел бы права стать государственным чиновником. А так как в ту пору просто не имелось тех, кто с ними, партией и комитетом, не был связан, пирамида власти вся бы переменилась. Вся! Потому что и тогдашнему кумиру, вождю демократов, Ельцину, пришлось бы уйти в отставку. И уж тем более всей той шелупони, что его окружала. Кого бы, вы спросите, в таком случае призвали б на царство? Я не знаю. Можно только гадать. Тех, кто тогда был не запятнан связями с КГБ и КПСС, можно по пальцам пересчитать… Что ж, вероятно, им стал бы кто-нибудь из варягов… – вздохнул Васнецов. – Новых варягов двадцатого века.

– Что случилось, то случилось, – пожал я плечами.

Болтал старик, конечно, захватывающе, заслушаешься. Но меня куда больше интересовали не история, не аналитика – а события, имевшие место в совсем недавнем прошлом. Зачем мне домыслы Васнецова! Что с них взять! Если бы да кабы, да во рту росли б грибы. Или – если бы у дедушки были колеса, он был бы не дедушка, а трамвай.

Часть III

Внучка

21. Почти свидание

Наши дни

Синичкин Павел

С тех пор, как нашу коммуналку на Пушкинской расселили, я нечасто бывал в центре. Намеренно. Потому что каждый раз, как приезжал – расстраивался. Москва изменялась, модифицировалась, трансформировалась – и теперь переродилась окончательно. Ничего общего с тем городом, где я жил и который хорошо помню, не осталось.

В магазине на углу Пушкинской и Столешникова, куда я бегал за пивом (порой в тапочках), расположился многотысячедолларовый бутик. В бывшем букинистическом – на пересечении Столешникова с Петровкой – поместился еще один. Между ними – целый строй других бути-, блин, – ков.

Простые смертные туда не ходят. Нет, ты, конечно, можешь зайти. Но продавцы и охранники встретят тебя такими кислыми рожами, что даже толстокожий парень вроде меня почувствует себя неуютно. В советских «Березках» чеки просили на входе предъявить. По-моему, так было честнее. «Господа, покажите свои платиновые карты, золотые не предлагать». Хотя даже если бы у меня имелась золотая или платиновая кредитка, легкий газовый шарфик ценой в три штуки долларов – на мой взгляд, полный бред. Равно как и вьетнамки за тысячу евро.

Поесть простому человеку тоже негде. В кафе «Зеленый огонек» теперь разместился банк с тщательно вымытыми ступенями. Вместо подвала, где я порой приникал жаждущими устами к «Жигулевскому» из щербатой кружки (а то и из литровой банки), появилось кафе, в котором пенный напиток стоит триста рублей. Куда-то провалилось кафе-автомат напротив ЦУМа с очаровательными глазированными сырками. Исчез помещавшийся на углу Кузнецкого ларек с жаренными в масле пирожками – десять копеек штука. Да и сами пирожки за гривенник тоже, конечно, сгинули. Наверное, эмигрировали.

Города моего детства не стало.

Публика тоже разительно переменилась. На месте сумасшедшего Вовы, который последовательно обходил все учреждения в центре (в каждом кабинете он жестами стрелял сигареты), – теперь разгуливает блонда с пакетами от Шанель и Луи Вьюитона. На том самом углу на Петровке, где одноногий инвалид Василич вечно чинил свой «Запорожец», – стоянка, где красуются «Порши», «Бентли», «Феррари».

Я не стану уверять, что очень уж любил ту, прошлую Первопрестольную. Но она, не очень чистая, не слишком трезвая, затрапезная, дурно одетая и порой подванивающая, была близка мне и понятна. И еще она была непритязательной, доброй и честной. И я, конечно, по ней временами скучаю – как скучают брошенные дети по непутевой, пьющей, гулящей матери. Какая-никакая, а она мать. А нынешнюю столицу мне никак не удается полюбить. Лощеная, надменная дамочка в фирменных шмотках и с вечно высокомерным и презрительным взглядом… Готовая в любой момент тебя, сына своего, предать и продать… Нет, такая особа даже на мачеху тянет с трудом.

На окраине, в тех же Вешняках, где у меня офис, или в близлежащих Выхине с Новогиреевом мало что, по счастью, видоизменилось. Москва осталась Москвой. Все так же, как двадцать лет назад, шевелят юными листами деревья в Кусковском и Терлецком парках. Люди, торопясь на работу, штурмуют автобусы и вагоны метро, пробегают по магазинам в поисках майонеза подешевле. Изредка, как пришелец, выглянет из-за панельной девятиэтажки рекламный плакат да проедет явно заблудившийся «Мерседес»… Иногда я ловлю себя на мысли, что в столице мне милее теперь не центровые переулочки, а панельные районы на старых окраинах.

Ладно, будет. Мне не идет философствовать. Оставим это мыслителям. Я человек действия. Мой язык – язык протокола. Существительное, глагол. Прилагательные – только в крайнем случае. «Я выхватил и выстрелил». Подобный стиль подходит мне больше.

Итак, я уселся в кафе на бывшей любимой Пушкинской, неподалеку от моего прежнего дома. Место выбрала клиентка, сроду бы я не пошел на нынешнюю Дмитровку. Не глядя в меню, сделал заказ: кофе и минералку. И сразу попросил счет, чтобы работодательница ни в коем случае за меня не платила. Как и я – за нее.

Всю прошлую нашу встречу Мишель рассказывала об истории своей семьи. Битлы, прадед Васнецов, хоккеист Монин, любера, путч… Я даже не задавался вопросом: вранье ли то, что мне втюхивают? Потому что слушать было интересно. К тому же девушка оказалась хороша. Стройная, холеная, прекрасно одетая. Умная, язвительная, неприступная. С такой красоткой и поболтать приятно.

Мишель меня зацепила. Нет, я в нее не влюбился. Но я хотел бы обладать ею – как ковбой мечтает взнуздать холеную, независимую лошадь.

* * *

Идет ли мне роль преступника? Не знаю… Но почему, спрашивается, я (такой великий и могучий!) вынужден всем этим заниматься? А с другой стороны, кто, если не я? Дельце такое – постороннему не поручишь. Да и близкому не поручишь тем более. Грязненькое дельце, неприятное. Да чего уж там, грязненькое! По-настоящему грязное и неприятное. Но делать его – надо. Как говорится, кто, если не я.

* * *

Я сидел за столиком на улице и заметил Мишель издалека. Она явно чувствовала себя в новой Москве, словно рыба в воде. Плыла, возвышаясь над прохожими. Возвышалась она не физически, а мен-тально. Одета была в спортивный костюм. Видать, где-то неподалеку занималась фитнесом. Могу себе представить, сколько здесь стоит клубная карта. Однако спортзальный наряд девушку явно не смущал. Потому как майка наверняка была от какого-нибудь Хреначчи, брючки от Куккараччи, туфли от Моветона. Моя бывшая, Катя, конечно, легко назвала бы фирмы, в которые девушка была разодета. А я не силен.

Мишель подошла ко мне. Дежурно улыбнулась, поздоровалась. Уселась напротив. Черт, я понял, что даже рад ее видеть.

К ней тут же подскочил официант. Она бросила мне:

– Что вам?

– Ничего.

Тогда она заказала себе свежевыжатый морковный.

– Сливочек добавить? – спросил официант.

– Ну, разумеется.

Когда половой отбежал, я спросил:

– Вы пять часов рассказывали мне историю своей семьи, но никакого задания не последовало. Почему? Я не психотерапевт, не адвокат, не консультант. Я частный сыщик. Поэтому вопрос – что вам от меня надо?

Она ответила ни в склад, ни в лад:

– Слушай, Синичкин, давай перейдем на «ты». Ты не такой уж старый.

Я терпеть не могу, когда меня зовут по фамилии. Но усмехнулся и сказал:

– Давай, Монина.

Прав был Пушкин: когда с девушкой меняешь «вы» на «ты» – это сближает. Словно первое рукопожатие. И первый поцелуй.

– Мне от тебя нужно-о-о… – протянула клиентка. – А ты не догадываешься?

Я усмехнулся.

– У меня много достоинств. Но телепатия в их число не входит.

– Жаль.

– Ну, извини.

– Я хочу доказать, что я – внучка битла.

– Доказать – как? Провести ДНК-экспертизу?

– Ага, а ты достанешь мне образец слюны сэра Пола Маккартни. И волосок с груди мистера Ричарда Старки.

Я посмотрел на нее, подняв бровь. Она засмеялась.

– Ладно, Синичкин, не парься. На самом деле мне будет достаточно косвенных улик.

Тут Мишель принесли морковный сок.

– Еще что-нибудь желаете? – склонился над ней официант.

– Чтоб ты поскорее исчез.

– Пардон.

Половой отскочил от столика как ошпаренный.

– Только один вопрос, Мишель: а зачем тебе это надо?

– Это – что?

– Зачем доказывать, что ты – внучка битла?

– Ты что такое пиар знаешь?

– Слыхал чегой-то.

– Я – певица. Певица Мишель. Слышал?

– Пока нет. А ты – спой.

– Это тебе будет дорого стоить. Ну, ничего, скоро из всех утюгов страны меня услышишь. Мне дают деньги на раскрутку. И на съемку клипов, и на ротацию. Но одно дело, когда будут говорить: поет новая звезда и бла-бла-бла Мишель (кстати, имя для подмостков хорошее, мне даже псевдоним брать не надо). И совсем другое: Мишель, внучка битла!.. Да об этом все трещать будут, и не только в России! Международный, блин, скандал.

– На мировой уровень нацелилась? Хит-парад «Биллборда» и все такое?

– Почему нет?

– Тебе, наверное, телохранитель понадобится.

– Желаешь предложить свои услуги? – прищурилась она.

Я считаю: если уж чего-то хочется – надо артикулировать свои притязания. Одних только пламенных взглядов девушка может и не понять. В лоб, конечно, не стоит ей сразу заявлять: хочу, мол, с тобой возлечь. Что-нибудь поизысканнее. Поэты, к примеру, предлагают даме сердца стать, типа, росой на ее устах. У меня другие методы.

– Да, я мечтаю хранить твое тело.

Она помотала головой:

– Бизнес – отдельно, чувства – отдельно.

– Ради тебя я готов отказаться от твоего заказа. – Своим нахальным взглядом она распалила меня.

– Вот как? А может, ты, наоборот, поработаешь на мое тело бесплатно?

Последнее предложение меня отрезвило.

– Хочешь сэкономить? Расплатиться со мной любовью?

Она аж отпрянула. Покачала головой.

– А ты хам, Синичкин.

– Прости.

– Бог простит. – Наползшее было на наш столик облако неприкрытого кобеляжа вдруг рассеялось, как дым. – Ладно, к делу. Я тебя, Синичкин, хочу нанять, чтобы расследовать чисто конкретное преступление.

– То есть?

– Мою квартиру в Гусятниковом переулке обокрали.

– Когда?

– Две недели назад. Я как раз ездила к друзьям на дачу.

– Что взяли?

– Ценности. Золото-бриллианты. Пару шуб. Но самое главное – бумагу с записью той самой песни, которую сделала моя покойная бабушка, Наталья Петровна Васнецова.

– Ту, неизвестную битловскую?

– Ну да! Ту, что он написал тогда утром в военном городке. А там не просто слова и музыка. Еще – его автограф и посвящение.

– Во как! Супостаты взломали дверь?

– У них был ключ.

– Значит, кражу совершил кто-то из своих?

– Не факт. Понимаешь, Синичкин, – я опять передернулся оттого, что девушка называет меня по фамилии, – мы ведь с мамой и отчимом в той квартире с девяносто второго года не жили. Были за границей, а теперь, в две тыщи восьмом, вернулась только я. А до того в ней съемщики проживали. И замки я после них не поменяла.

– Неразумно, – заметил я.

– Слушай, железные двери, а я только что из Европы вернулась. А здесь ДЭЗы какие-то, слесари пьяные… Разбираться с ними… Ну, я рукой махнула, а потом завертелась и забыла.

– А что у вас за жильцы-то были?

– Приличные люди, иностранцы. Бизнюк один французский с семьей. Он был единственным нашим квартирантом, да в восьмом году, под кризис, его на родину отозвали.

– Значит, вряд ли он мог два года спустя вернуться в Москву и твою квартиру ограбить, – дедуктивно заметил я.

– Да, но кто-то мог с его ключей слепок сделать.

– Оставим как одну из версий, – кивнул я.

– Ты, Синичкин, выражаешься прям как комиссар полиции.

– Тебе это важно? Или тебя результат волнует?

Такие юные особы, как она, редко выдерживают прямой наезд и твердый взгляд. Вот и Монина отыграла назад.

– Конечно-конечно, Пашенька, меня интересует результат.

– Тогда комментарии свои оставь.

– Знаешь, я не сомневаюсь, что грабителями были русские. Не французы какие-нибудь. Не этническая мафия. Наши.

– Отчего?

– Да у меня несколько икон есть – ну, обычных, не писаных, художественной ценности не представляют. Так вот, воры аккуратно сложили их в пакет и засунули в тумбочку.

– Богобоязненный русский народ, – протянул я.

– Да уж! А еще я, знаешь, что думаю: воры выносили из квартиры шубы, ноут… Я не говорю про мелочовку… Почему никто их даже не заметил?

– А кто тебе сказал, что не заметил?

– Следователь. Он говорил, что участковый по квартирам ходил, опрашивал, искал свидетелей. И ничего.

– А следствие вообще хоть что-то нарыло?

– Они мне, конечно, не докладываются. Но, кажется, как всегда, буксует.

– А почему ты следаку денег не предложила, а предпочла ко мне обратиться?

– Потому и предпочла, что совсем пусто у них, понимаешь? Да и мутный он какой-то, этот следователь.

– Но, ты знаешь, по свидетельским показаниям квартирные кражи редко раскрываются (когда подготовленная, конечно, кража, а не наркоман сдуру полез). Что там свидетели расскажут? Мужик в красной майке, бейсболка надвинута на глаза. Вот и все. К тому же нынче лето. Мало кто сидит в городе. Да у вас, наверное, в Гусятниковом переулке и зимой-то мало кто живет. Ведь квартира в центре – не крыша над головой, а инвестиция капитала.

– Да уж! Мне неоднократно звонили, сумасшедшие деньги за нее предлагали.

– Мне тоже.

Я хотел установить с Мишель неформальные отношения. Чтобы нас связывало что-то личное. Общие интересы – прямой путь в койку.

– А где ты живешь? – заинтересовалась она.

– Жил, – поправил я. – Я-то, в отличие от тебя, на уговоры поддался. А проживал на Пушкинской, ныне Дмитровке, напротив генпрокуратуры.

Мишель посмотрела на меня с интересом.

– Жалеешь?

– Не без этого… Но вернемся к теме дня. А ты следователю про битловский автограф сказала?

– Нет.

– Почему?

– Догадайся с трех раз.

– А все-таки?

– Ну, слишком многое пришлось бы рассказывать, – скучающим тоном начала она. – Слишком похоже на сказку. И слишком мало шансов, что менты бумагу найдут.

– Ты сама кого-нибудь подозреваешь?

– Понимаешь… – Она размышляла, колебалась, потом все-таки решилась. – Не знаю, стоит ли говорить… В ментовке я не сказала… Короче, был у меня друг, довольно близкий…

– Любовник, – уточнил я.

– Бойфренд. Богатый. И даже очень. Он хотел быть моим продюсером. Точнее, моим – всем. Это он певицей мне стать предложил, и план моей раскрутки составил…

– Короче, он знал, что у тебя есть автограф битла.

– Да, знал.

– А потом ты с ним рассталась.

– Да.

– И теперь у тебя другой покровитель, еще круче первого?

– Тебе всю мою личную жизнь рассказать? – прищурилась она.

– Нет, только о тех людях, которые могли иметь отношение к преступлению. Или хотя бы к ключам.

– Слава богу, таких всего двое.

– Значит, ты думаешь, что тот, первый, решил тебя ограбить? Так сказать, в отместку за измену?

– Да.

– А что, есть какие-то улики? Именно против него? Или – только домыслы?

– Понимаешь, Синичкин, он, этот первый, Вано – религиозный человек. На самом деле Вано – просто ник, он никакой не грузин, а Иван Иваныч Иванов. Трижды Ванька. Я же говорила об иконках, которые положили в пакет и спрятали в тумбочку. Вот и суди сам. Все вещи в комнатах побросали, пошвыряли, а их – нет.

Я развел руками.

– Истинно религиозный человек вряд ли станет грабить квартиру. Даже своей бывшей. Да и для богатого человека – странное занятие: квартиры грабить. Насколько я знаю, они предпочитают грабить зрителей.

– Он мог нанять кого-нибудь.

– Ага, а искал он исполнителей в воскресной школе, да? – съязвил я.

Она закатила глаза.

– А ты, Синичкин, раньше в милиции служил, да?

– Намекаешь на мою тупость?

– Нет, на то, что ты версии с порога отметаешь. Как будто работать не хочешь.

– Вано твоего я проверю. Как и всех других перспективных фигурантов. А скажи, кто-то из твоих новых знакомых не мог позавидовать тебе и тому, как ты роскошно живешь?

– На моего нынешнего намекаешь?

– Боже упаси! Хотя и про него тоже расскажи. Ты, кстати, уверена, что он тот, за кого себя выдает?

– То есть?

– Да бывали в Москве случаи: весь такой из себя продюсер, в «бриони-армани», на «Мерседесе»-кабриолете рассекает, тысячами чаевые дает. А потом выясняется: «бриони» у друга одолжил, «мерс» напрокат взял, чтоб на богатых москвичек охотиться. Ты ведь – богатая?

– Мысль хорошая, – усмехнулась Мишель. – Что ж, прокачай его на всякий случай, будет даже забавно. Зовут моего нынешнего Егор Константинович Желдин.

– А кто еще, кроме обоих мужчин, под подозрением?

– Была домработница приходящая. Я ее, кстати, после ограбления уволила. Чисто на всякий случай. Звать ее Василиса Станиславовна. С Украины. Но она здесь, в Москоу, с мужичонком каким-то живет. И вот эта Василиса мне больше всего не нравится. Для нее мои шубы и драгоценности – реально большие деньги. Для нее, а не для Вано и Желдина.

– А ты ее когда-нибудь в неблаговидном уличала?

– Нет. Она даже моими духами не душилась. Но – как это говорят русские? – и на старуху бывает проруха. Копила свою злость и зависть – и вот, пожалуйста…

– Василиса эта, наверно, на Украину вернулась?

– Да нет, она здесь, в Москве осталась. У мэна своего.

– Телефон, адрес знаешь?

– Да. Пиши.

Она продиктовала, я записал, потом спросил:

– А кто еще мог знать о существовании автографа? И где он, кстати, хранился?

– Думаешь, грабители охотились за битловской песней? А все остальное похитили для отвода глаз?

– Драгоценности и шубы во многих других квартирах в Москве тоже имеются. В том числе, я думаю, и в вашем доме. А ограбили – тебя. Чем же ты лучше других ответственных квартиросъемщиков? – зададимся вопросом. А вот чем: у тебя редкий документ есть.

– Значит, для тебя эта версия – приоритетная?

– Не знаю пока. Будем посмотреть. Итак?

– Что?

– Кто знал о существовании автографа?

– Да никто.

– Как – никто?! Ты только что сказали о Вано и о Желдине.

– И все.

– А члены семьи?

– Ну, прадедушка, Петр Ильич, конечно, знает. Прабабушка скончалась три года назад. Еще, наверное, знают мама и мой отчим Евгений – но их нет в Москве, и не приезжали они в Россию уже лет пятнадцать. Вот и все.

– Минуточку! А твой родной отец, обрюхативший Джулию тогда на юге? Его, кажется, звали Мишель?

– А-а, Миша! – презрительно скривила губы девушка. – Никто и не знает, что с ним, и не видел – не слышал о нем ничего.

– Значит, твой прадед, тот самый Васнецов, жив?

– Еще как! Здоровый, крепкий, в речке купается, по десять километров в день проходит.

– Сколько ж ему годков?

– Не так уж много – восемьдесят четыре.

– Н-да, молодой еще человек.

– Вот именно! – вдруг ожесточенно воскликнула девушка. – Все молодится. Нашел время.

– Что ты имеешь в виду?

– Жена его, моя прабабушка Валентина Петровна, я уже говорила, три года назад скончалась. И не такой уж старой была, всего семьдесят семь, но – рак. Прадед годик погоревал – а потом вдруг завел себе молодуху! Прикинь?! Живет вместе с ней на даче, души в ней не чает. Прискакала дамочка откуда-то из провинции, мымра, охмурила старика! Подумать только! На наследство его нацелилась! А он – как будто она его опоила! – слушать нас не хочет, ей в рот заглядывает.

– Они поженились?

– Нет. Думаю – нет. Пока – нет. Кажется – нет… Пашенька, дорогой: а может, ты и ее заодно проверишь? Пробьешь, как у вас говорится, по своим каналам – вдруг она какая-нибудь мошенница на доверии?

– Конечно, – ухмыльнулся я, – коли выяснится, что сожительница прадеда воровка – ты будешь очень рада.

– Ну, разумеется.

– Минуточку. Давай все-таки уточним. Для чего ты меня нанимаешь? Искать автограф? Или – расследовать ограбление? Или проверить своего любовника Желдина? Или – приживалку прадеда? Не слишком ли много заданий?

– Что тебя не устраивает?

– Я просто хочу напомнить, что за любую работу надо платить.

– Ты же хотел стать моим личным телохранителем? Вот и храни меня. Все эти люди и коллизии могут угрожать моему благосостоянию и безопасности, не так ли? Пожалуйста, выставляй мне счета – хочешь, по каждому виду работ отдельно. За автограф, за раскрытие ограбления, за васнецовскую полюбовницу… Я счета оплачу. Моя мамочка и отчим любят меня. А бабла у них хватает.

– Какая тема из предложенных для тебя самая важная?

– Все важны. Все.

– Тогда подойдем к делу комплексно. Дай-ка мне для начала адрес своего прадеда – Петра Ильича. И координаты той особы, что вдовца вашего охмурила: фамилия-имя-отчество, примерный возраст, откуда родом.

– Сейчас, Пашенька. – Она вытащила из сумки коммуникатор. – Я, знаешь ли, к этой женщине в паспорт заглянула – береженого бог бережет.

– А что, от Васнецова большое наследство ожидается?

– По сравнению с капиталами моего отчима не очень уж огромное – да все равно ведь жалко терять. Квартира четырехкомнатная на Кутузовском как тебе нравится? С видом на парк Победы?

– Мне нравится.

– Еще бы! А дача в паре километров от МКАД? Дом, правда, старый и небольшой, зато участок – гектар.

– В общей сложности миллионов пять «зеленью», – заметил я.

– Если не семь-восемь. А то и десять. В общем, есть, за что этой Любе бороться. Вот тебе, кстати, на нее установочные данные (так ведь, кажется, у вас, в силовых структурах, говорят). – И она зачитала мне из коммуникатора, а я записал: – Любовь Ивановна Толмачева, родилась в Москве тридцатого ноября одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года… Значит, ей сорок два, – с сарказмом заметила девушка, – замечательно! Самое время старика охмурять, который в два раза ее старше!.. Была она замужем, теперь в разводе. Про мужа ее бывшего зачитывать?

– А как же.

– Замуж вышла в девяносто первом. Муж – Толмачев Эн Пэ. Зарегистрирован брак Дворцом бракосочетаний города Самары. А развелись они скромненько, пятнадцать лет спустя… По-моему, это все. Можешь, Синичкин, приступать. Вот тебе аванс и на расходы.

Она вытащила из рюкзачка (разумеется, тоже от какого-нибудь Чиполлини) кредитку и перебросила через стол мне.

– На ней две тысячи евро. Пин-код: один три три один. Учти: я пользуюсь мобильным банком.

– Я не буду оплачивать билет до Акапулько. И тайский массаж. Во всяком случае, прямо завтра.

Она оставила свой недопитый сок, бросила на стол пятисотрублевую купюру и без улыбки скомандовала:

– Расплатись за меня и приступай.

Она встала, натянуто улыбнулась мне и двинулась по улице: ледяная и недоступная.

* * *

Собеседник заснул быстро. Даже не понадобилось прибегать к запасному варианту – клофелину.

Он оставил мужчину прямо за столом, среди бутылок и закусок, и стал осматривать квартиру в поисках тайника.

22. Оперативная поддержка

Код тринадцать тридцать один на карточке MICHEL MONINA я применил тут же.

Клиентка не обманула. На счету было восемьдесят тысяч рублей. А после моего визита к банкомату их осталось семьдесят.

Я предчувствовал, что мне вот-вот понадобятся деньги. Это раньше я мог поставить своему старому дружку Сане Перепелкину пару пива, и он выдавал мне все тайны следствия. Но кто знает нынешних оперов и их аппетиты. Да еще в Центральном округе столицы.

Но начал я все равно со звонка другу.

Саня Перепелкин уже дослужился до подполковника и отдельного кабинета на Петровке, тридцать восемь. Я нечасто обращаюсь к нему за помощью – однако сейчас был тот самый случай.

К счастью, Перепелкин, несмотря на звание и должность, сохранял верность принципам товарищества. И, как я понял, в органах был уже в большом авторитете. Во всяком случае, всего за полчаса Саня не просто вывел меня на сотрудника, осуществляющего оперативное сопровождение дела о краже в Гусятниковом переулке. Он вдобавок тому оперу позвонил и рассказал о моем интересе. Поэтому старший лейтенант Георгий Лямин, когда я позвонил ему на мобильник, меня не только не послал, но согласился на встречу и даже по срочному тарифу – через час.

Лямин оказался совсем молодым и при этом четким и резким. Но не хапугой. Во всяком случае, ни разу даже не намекнул о своем интересе. Или сказался авторитет подполковника Перепелкина?

Другое дело, ничего особо нового для меня он не поведал. Да, на девяносто девять процентов кражу совершил кто-то из своих. Следак вроде разговаривал со всеми: и с бывшим любовником Мишель (господин Иванов, подсказал я), и с нынешним (продюсер Желдин), и с домработницей (Василиса Станиславовна). Однако никого следователь вроде не расколол. Самая перспективная версия, конечно, – украла или навела Василиса. Телефоны бывшей прислуги поставили на прослушку. Но за две недели слухачи не дали никаких результатов. Видеокамер на подъезде, где проживает пострадавшая, нет. Та, что находится в самом Гусятниковом переулке, никого из фигурантов в тот вечер не зафиксировала. Впрочем, преступник мог подойти к подъезду с противоположной стороны.

Итак, дело получалось довольно тухлое. Оперативник это только подтвердил.

* * *

– Он сказал?

– Нет пока.

– Что же ты тянешь!

– Коленька, миленькой мой, родненький! Что ж ты так спешишь! Скажет он, скажет рано или поздно, никуда не денется.

– Вот я и боюсь, что будет поздно.

23. Римка бьет наотмашь

Следующим утром я открыл своим ключом наш офис – пару смежных комнат в НИИ на аллее Первой Маевки.

Я каждый день приходил сюда как штык, ровно в девять. Оттого в последнее время стал чувствовать себя каким-то монстром, мастодонтом. Павкой Корчагиным на узкоколейке.

В столице сейчас немодно работать. Из коренных жителей никто, по-моему, и не работает. Трудятся таджики, узбеки. Молдаване, украинцы, татары. Приезжие из Орловской и Пензенской областей. А жители Белокаменной сдают квартиры, получают откаты и взятки, шляются по клубам и кино, сидят в блогах и бильярдных, играют в кегли или на гитарах.

Я откинулся на спинку своего «кресла руководителя, артикул 48581» и прикрыл глаза. Мне тоже не очень-то хотелось трудиться. И с каждым годом все тяжелее выискивать мотивацию для трудовой деятельности. Общий климат, что ли, влияет? Глобальное зажаривание? Или годы берут свое? Давно прошли те времена, когда я очертя голову бросался помогать Таньке Садовниковой – невзирая на то, что в ходе розысканий меня совершенно свободно могли убить или как минимум покалечить.

Теперь я не люблю пахать, не щадя себя, с утра и до утра. Деньги тоже не являются большим стимулом. Во всяком случае, с тех пор, как меня бортанула моя любимая, Катька Калашникова, связалась с миллионером-макаронником. Обувного кутюрье выбрала, блин! Певца набоек, виртуоза колодок!.. С другой стороны: ушла и ушла. Баба с возу – кобыле легче. Когда рядом с тобой постоянная женщина, денег тебе всегда будет не хватать, какой бы скромницей она ни казалась. А если ты одинок, много ли тебе надо? Пачка пельменей да бак бензина.

Правда, в моем случае был еще офис, за который регулярно надо вносить арендную плату, и Римка, каковой требовалось ежемесячно платить жалованье. Но Римку устраивает ее нынешнее положение: приходить на работу с полуторачасовым опозданием, заниматься на службе маникюром и мейк-апом, в Сети бесконечно сёрфить – поэтому она и прибавки не требует, и о своем уходе разговоров не заводит.

Однако сколько бы накладных расходов моему агентству «Павел» ни требовалось, деньгу я всегда могу зашибить, не ввязываясь в сложные дела. Есть гораздо более приятные способы заработать, чем носиться, высунув язык, квартирную кражу расследовать. Вот, например, одно из моих последних заданий: решила актриса Е. К. выйти замуж. Попросила меня установить: кто таков ее избранник? Какова его подноготная? Ну, пробил я его по всем базам, детализацию звонков заказал, Римка в компьютер его залезла… В итоге мы доложили актрисуле: ничего криминального за парнем не числится, обычный альфонс, охотник за приданым. Е. К., между прочим, свадьбу все равно с ним сыграла.

Или, к примеру, нефтяной магнат из Тюмени волнуется: как тут, в Москве, в Губкинском институте, его отпрыск: не связался ли с дурной компанией? Не курит ли траву? Не нацелилась ли на него хищница-бесприданница?

Приятная, непыльная работенка. Последил за парнишкой недельку, поговорил с соседями, отписал в Сибирь папане: не волнуйтесь, нормальным парнем подрастает наследник, скоро сможете передать ему свою трубу. Счастливый заказчик радостно отсыпает мне пару-другую копеек.

А тут надо раскрыть квартирную кражу, на которую милиция, похоже, рукой махнула.

Для чего ж я, спросите вы, взялся за расследование? Почему не отказал стриженой Мишель? Да все очень просто: я на нее запал. И если б послал ее – шансы мои стремились бы к нулю, не правда ли? А если я стану вести расследование для нее – значит, мы будем время от времени встречаться. Не говоря уж: постоянно перезваниваться. И пусть у нее какой угодно продюсер ходит в любовниках – я ведь круче любого продюсера, не правда ли?

Наконец явилась Римка. Прямо-таки подарок мне сделала: опоздала всего на час. Я попросил ее сварить кофе.

– Ну, ты лентяй, Паша, сам, что ли, не мог?

Потрясающий все-таки у нас в стране персонал! Или это я свою единственную подчиненную так разболтал?

– Р-р-разговор-р-рчики! – прикрикнул я, и девушка сделала вид, что испугалась, бросилась к кофе-машине.

А потом мы занялись с ней насущным, моей Мишелью. Стали в четыре руки нарывать информацию в Интернете.

Поразительное количество сведений можно откопать в Сети – особенно сейчас, когда стали модными все эти «одноклассники», «вконтакте», «фейсбуки», «живые журналы». Народ с ума посходил, словно соревнуется друг с другом: кто больше вывалит о себе личной информации: где он живет, с кем живет, с кем дружит, как отдыхает, какая машина-квартира-дача, что за семья, дети, есть ли любовница – и прочая, прочая. Информация, ради которой раньше за объектом следили неделями, подкупали милиционеров и паспортисток, торчали в архивах – теперь лежит свободно, даром, на самом виду. Просто рай для воров, мошенников, шантажистов. Ну и для нас, частных сыщиков.

Троих фигурантов я отдал Римке, троих – взял себе.

У компьютеров мы провели целый день. Потом решили сходить в пиццерию. Аванс, полученный от Мишель, жег мне карман.

Мысли о мотивации не выходили у меня из головы. Что заставляет нас сидеть сейчас не у речки с ледяным пивом – а совсем наоборот, в чреве раскаленной, загазованной Москвы? И когда нам принесли заказ, я спросил у своей помощницы:

– Римка, а вот скажи мне – только честно: какая у тебя мотивация к работе?

Она, ни на секунду не задумавшись, ответила:

– Как это – какая? Выйти за тебя замуж.

Я аж поперхнулся своей пиццей «с ветчиной и салями». По Римке никогда не скажешь, серьезно она говорит или шутит, однако эта шутка мне не слишком понравилась.

Н-да, столичная жара очень разлагающе действует на людей, а особенно на девчонок. Они надевают более чем откровенные наряды, начинают вести самые вольготные беседы – атмосфера натурального курортного романа. Работать и без того никому не хочется – а тут любой деловой разговор соскальзывает к флирту. Я ей о трудовой мотивации – а она мне о любви и браке.

Римка, невозмутимо уписывая «Четыре сыра», мысль свою пояснила:

– А ты думаешь, почему я еще не уволилась с твоей ставки в двадцать пять тысяч рублей? Я уже далеко не студентка, как семь лет назад. Думаешь, тружусь из любви к искусству? Из безумного интереса к частному сыску? Нет, что греха таить, работу я свою люблю – но не до такой же степени! Мне нужен ты. Ты что, до сих пор еще не понял?

Я попытался чего-то проблеять, но секретарша и помощница, злостно нарушая деловой этикет, бросила мне, начальнику:

– Сиди, молчи и слушай. Я знаю, что ты хочешь сказать: ответного чувства у тебя ко мне нет. А я отвечу: и не нужно! Любить меня тебе не обязательно. Неужели ты еще не понял, что мы с тобой идеальная пара? Ты – умный, красивый, порядочный и малопьющий. Плюс к тому здоровье вроде в порядке, без хронических и прочих заболеваний. Для замужества то что надо. Я тоже, прошу заметить, не хилого десятка. Сколько, скажи, раз я брала больничный?

Я пожал плечами.

– А я тебе отвечу – один. За семь лет. Когда отравилась шаурмой. Я и ни одного аборта в жизни не делала, между прочим. И ЗППП нет. А давление – сто двадцать на восемьдесят. Так что здоровье у меня тоже в порядке, что очень даже немаловажно для наших будущих детей прежде всего. Затем – я умна, имею высшее юридическое образование и могу поддержать любой разговор. Кроме того, если ты не заметил, я хозяйственна и порядочна. Хорошо готовлю.

– Давай, я лучше прибавлю тебе зарплату, – выдавил я из себя с понтом шутейным тоном. На самом деле я был обескуражен едва ли не больше, чем когда требовалось выступить в одиночку против хозарской мафии.

– Сделай лицо попроще, Синичкин. А то ты прям как на похоронах. Я ж не говорю тебе – пойдем в загс завтра же. Нет! Живи, сколько хочется. Трепыхайся, как тебе нравится. Но рано или поздно ты придешь к той же мысли: мы с тобой идеальная пара. А любовь… Знаешь, я же вижу, к каким женщинам тебя тянет… Ты, конечно, еще раз попробуй, но опять ведь тебя щелкнут по носу, обидно будет.

– То есть? – Я и вправду оскорбился.

– Тебя влечет к особам, для которых ты – явно не пара, – припечатала девчонка.

– Кого ты имеешь в виду?!

– Тех, кто находится в другой социальной страте. Богатых, наглых, с огромным самомнением и гонором.

– А конкретно?

Я не на шутку разозлился. Кто дал ей право лезть в мои личные дела?! Ей – пигалице, курице, овце, да еще и подчиненной?!

– Не кипятись, я ведь тебя как облупленного знаю… Сначала ты питал безответную любовь к Татьяне Садовниковой – да и до сих пор к ней неровно дышишь!..

– Какое наглое вранье! – покачал головой я. – У нас и не было с ней ничего.

– Правильно, потому и не было, что она тебя всерьез не воспринимала. Ты для нее всю жизнь был кем-то вроде обслуживающего персонала, – припечатала Римка. – Потом эта Катя Калашникова, доцент, репетиторша… И опять ведь у вас не срослось, да? Только подумай: все, как на подбор, у тебя кандидатши наук!.. Ну а теперь ты на богатенькую Мишель повелся. Смотри, Пашенька, слопает она тебя и не поперхнется.

За монологом, повергшим меня в ступор, Римка не переставала есть. Она расправилась с пиццей, теперь ей принесли десерт – мороженое с шоколадом и бананами, и она поглощала его с неослабевающим аппетитом. Что мне в ней нравилось – она никогда не парилась по поводу лишних килограммов, хомячила все подряд и сохраняла идеальные (на мой взгляд) формы. Мне же, когда начинались разговоры, подобные сегодняшнему, кусок не лез в горло.

– Ты не волнуйся, Пашенька, я тебя жду уже давно, – пропела моя верная помощница, словно подводя итог своему выступлению. – И еще какое-то время подожду. Но мне все-таки почти двадцать семь. И если я вдруг сама в другого влюблюсь – могу ведь перед ним не устоять. И уйду и от тебя, и из агентства твоего. В итоге всем нам будет только хуже. А сейчас давай забудем, что я сказала. Мои слова ни к чему тебя не обязывают. Поэтому закажи себе пивка, дожуй спокойно пиццу и займемся работой, как договаривались.

24. Тихая заводь Партайгеноссе

Петр Ильич Васнецов проживал в стародачном поселке Щербаковка в паре километров от Кольцевой. Едва я свернул с трассы, по которой в пять рядов неслись «Лексусы» и «КамАЗы», бетономешалки и «Жигули», «Вольво» и ржавые «Газели», меня охватила сонная одурь дачного подмосковного лета. По обе стороны асфальтовой дороги за скромными заборами покачивали ветвями вековые сосны и полувековые тополя. Мамашки, выстроившись клином, не спеша катили коляски. Скользил одинокий велосипедист. Трое узбеков шли из магазина с авоськой, полной батонов. Успокоение, умиротворение, нега…

И здесь, в подмосковном раю, доживал свой век Петр Ильич Васнецов, некогда секретарь ЦК КПСС. Как вчера мне рассказала Римка, Васнецов оказался единственным фигурантом нашего дела, о ком была персональная статья в «Википедии». Биография у мужика вышла достойная, чего там говорить! С семнадцати лет, приписав себе год, воевал на фронте, на передовой. Тяжелое ранение, два ордена, куча медалей. Победу встретил в Праге. Демобилизовался только в сорок девятом в звании капитана. Тогда же приехал в Москву (сам он из какого-то сельца под Ельцом) и поступил в МИМО. В пятьдесят первом женился на Валентине Петровне (прабабке моей Мишель). Самое интересное (этот факт романтичная Римка уже не в сетевой энциклопедии надыбала, а в других, беллетризованных, биографиях старика), что жена его происходила чуть ли не из соседнего села. Но познакомились они в Белокаменной, на студенческом вечере в честь Нового, пятидесятого года. Жена по образованию историк, всю жизнь преподавала философию, доктор наук, и еще за год до смерти (последовавшей в две тысячи седьмом) читала лекции в университете. Стало быть, разделяла с супругом все тяготы и радости – а в их совместной жизни хватало и пряников, и пышек, и синяков, и шишек.

С пятьдесят пятого года товарищ Васнецов числился на партийной работе, а в пятьдесят седьмом его послали (тогда это, конечно, было чудо необыкновенное) в аспирантуру Колумбийского университета. С пятьдесят девятого Петр Ильич трудился в аппарате ЦК КПСС, а с января шестьдесят седьмого года стал (что один в один совпадало с рассказом Мишель) личным помощником Генерального секретаря Леонида Ильича Брежнева. Затем Васнецова в середине шестьдесят восьмого настигает опала. Его назначают заместителем главного редактора журнала «Молодой коммунар» (для личного помощника лидера страны падение болезненное!). И снова – официальная биография прадеда не противоречила тому фантастическому рассказу, что поведала мне его правнучка.

Однако упрямый дядька снова пробивается наверх, и в середине семидесятых его посылают трудиться в представительство СССР при ООН в Нью-Йорке. Там он и знакомится с Горбачевым, когда последний, еще не будучи Генеральным секретарем, совершает визит в Штаты. Чем-то оба они глянулись друг другу, и, когда Горби приходит к власти, он немедленно выдергивает Васнецова из Америки и делает его официально секретарем ЦК, а неофициально – своей правой рукой. В девяносто первом Петр Ильич, следом за Михаилом Сергеевичем, уходит в отставку. Какое-то время трудится в «Горбачев-фонде», а с девяносто пятого – на полном покое. И, как мне рассказала Мишель, живет безвылазно на своей даче в Щербаковке.

Я не стал звонить дедушке или тем паче нацелившейся на его богатство приживалке. Вряд ли в восемьдесят четыре года Васнецов надолго покидает дачу. Да и гражданка – как ее там? – Толмачева, наверное, не часто бросает своего дедулю без присмотра. Если я застану их врасплох, наедине (думал я) – легче будет разглядеть суть этой парочки.

Машину я бросил под березой на просторной, не мощеной боковой улице, заросшей одуванами и крапивой, и пошел разыскивать усадьбу Васнецовых. Она оказалась совсем рядом – улица Садовая, дом три: длинный деревянный забор (слегка вылинявший, слегка покосившийся). Бетонная плитка на въезде поросла травой. Ни новейшей видеокамеры, ни домофона – только кнопка звонка. Дача явно знавала лучшие времена и потихоньку приходила в запустение.

Я позвонил. Ничто не откликнулось – да и самого звонка я не услышал. Я выждал и нажал на кнопку еще и еще раз. Никакого отзыва. Ни голосов, ни хлопнувшей двери, ни шагов, ни «кто там?», ни лая собаки. Я потерпел пару минут и перемахнул через забор. Волкодава на участке, похоже, не было – а что со мною смогут поделать старик и женщина? Максимум – вызвать милицию. Ну а с коллегами, пусть и бывшими, я уж как-нибудь столкуюсь.

Я мягко приземлился на подушку старых листьев. Их здесь, по-моему, сроду не убирали. Участок весь зарос лесом. Орешник чередовался с березами, молоденькие клены тщетно боролись за жизненное пространство со старыми елями. Пила и секатор садовника, очевидно, в последний раз касались этих стволов лет двадцать назад. Сквозь заросли даже дома не было видно. Я стал потихоньку пробираться сквозь колючки к центру усадьбы. Мне вспомнилось, сколько сил, приключений и средств понадобилось моей бывшей, Кате Калашниковой, для того, чтобы обустроить свои сотки в ближнем Подмосковье. «Н-да, – подумал я, – бесхозяйственно пропадает супердорогая подмосковная землица. Конечно, если гражданке Толмачевой удастся охмурить старика, она быстренько наведет в усадьбе свои порядки. А если ей не подфартит – земелькой столь же охотно распорядится Мишель».

Я вышел наконец на опушку здешнего леса и увидел сквозь стволы старый дом. Конечно, лет тридцать назад, в советские времена, он мог поразить воображение: два этажа, две огромных застекленных террасы, большой балкон… Однако теперь в сравнении с особняками на Рублевке и Новой Риге (да и кое-где здесь, в Щербаковке) жилище бывшего секретаря ЦК выглядело скромной избушкой. И я зашагал было к усадьбе, как вдруг…

Я опустил взгляд и увидел, что на меня абсолютно бесшумно, огромными прыжками, налетает подлинное чудовище. Мгновение спустя я понял, что это собака – восточноевропейская овчарка. Она неслась, как меховой снаряд – и у снаряда сверкали клыки. Я заметил валявшийся у моих ног тяжелый сук и наклонился к нему – но подобрать не успел. Единственное, что смог, – прикрыл одной рукой голову, а другой горло. Пес налетел, но не стал, слава богу, вцепляться. Он с маху врезался в меня в прыжке всем телом. Его вес, помноженный на скорость, оказался изрядным. Я почувствовал сильнейший удар и полетел на землю. А собака нависла своей мордой прямо над моим лицом и, скалясь, угрожающе зарычала.

– Фу, Зара! – услышал я женский голос. – Не брать! Сторожить!

Рычание прекратилось, но псина, в полной боевой готовности, уселась со мной рядом, не спуская с меня своих желтых глаз. Клыки были оскалены. Я чувствовал себя идиотом. Стараясь шевелиться очень плавно, я сел на землю.

– Ты кто? – спросила меня женщина. Похоже, та самая Любовь Толмачева: на вид лет сорока, славянского типа, плотного телосложения.

– Я к Петру Ильичу, – выдавил я.

– Я другой вопрос задала, ты не понял? Не куда ты, а кто ты?

– Меня зовут Павел Синичкин, – покорно начал я, по-прежнему сидя на траве у ее ног. – Я частный детектив.

Я залез во внутренний карман куртки (собака угрожающе зарычала и оскалилась) и вытащил свой паспорт и лицензию, потом протянул их женщине. Пока она рассматривала документы, я продолжал:

– Меня наняла Мишель, правнучка Васнецова, по поводу ограбления в ее квартире.

– И поэтому ты решил забраться к нам на участок?

– Я звонил, никто не отвечал, а калитка оказалась открытой, – соврал я (ох, дурак, зачем полез, с самого начала оказался в положении оправдывающегося). – Вот и вошел. Скажите вашей собачке, чтобы она позволила мне встать.

Я стал приподниматься, псина опять заворчала, но женщина укоротила ее: «Фу!»

– Ну вот, зазеленил брюки, теперь придется сдавать в химчистку, я, знаете ли, не женат, мне стирать-гладить некому, приходится все самому…

Я отряхивался и нес любую ерунду, чтобы звуком своего голоса успокоить даму.

– Забирайте, – она возвратила мне документы и с интересом заметила: – Первый раз в жизни вижу частного сыщика, – заметила она.

В ее голосе даже прозвучал отзвук кокетства. Воистину, мое обаяние безгранично.

– Да, я такой. Как видите, похож на Шерлока Холмса, Эркюля Пуаро и Ниро Вульфа одновременно.

Толмачева даже посмеялась моей шутке и добавила:

– Ну-да, особенно на Ниро Вульфа.

Приятно иметь дело с женщиной, которая читала Рекса Стаута. К тому же охотница за завещанием выглядела, надо признать, неплохо. Веселые голубые глаза, тонкие черты лица, чувственные губы, красивые плечи и руки. Я подумал, что не отказался бы… Раз уж мне – я почти на десяток лет ее моложе – пришло подобное в голову, то можно себе представить, что испытывает восьмидесятилетний старик. Хотя до вчерашнего дня я считал, что максимум секса, который может себе позволить товарищ в столь преклонном возрасте – раз в неделю подержаться за ручку прекрасной дамы. Интересно, как у них все происходит на самом деле?

Ничего, кстати, удивительного, что в отношении меня барыня столь стремительно сменила гнев на милость. Наверное, скучает рядом со своим старцем по настоящей ласке. И не дряблому мужскому телу.

– А вас зовут… – поинтересовался я.

– Люба, – молвила хозяйка. – Любовь Толмачева. – Да, я оказался прав. – А вам Мишель разве обо мне не говорила?

– Говорила.

– Что же, интересно, она поведала?

– Что вы – ее новая прабабушка.

Женщина горько улыбнулась.

– И только?

– Ну, правнучка не слишком довольна вашей разнице в возрасте с женихом.

– А кто сказал, что мы женимся?

– Мишель считает, что дело к тому идет.

– Она ошибается, – сухо заявила дама. – Ладно, идемте – вы ведь с Петром Ильичом хотели поговорить?

* * *

А в то же самое время моя помощница Римка искала подходы к бывшему любовнику Мишель – Ивану Иванычу Иванову по кличке Вано. Еще вчера, сидючи в офисе, она обнаружила, что Вано, невзирая на свой высокий социальный статус, является постоянным посетителем социальной сети Альбомы. ру. Судя по количеству и гостей, и друзей, и частоте посещений его странички, товарищ в компьютерном сообществе являлся человеком популярным. У Римки тоже имелись профили во всех мало-мальски значимых сетях – меня она уверяла, что исключительно для работы, но я неоднократно замечал, как увлеченно она переписывается с различными симпотными молодчиками, явно не проходившими у нас ни по какому делу. Впрочем, я в ее жизнь влезать не собирался – а ради важных фактов, добываемых ею в Рунете, можно закрыть глаза на виртуальный флирт в рабочее время.

Интернет – великий обманщик. В нем не видны изъяны, которые наряду с неоспоримыми достоинствами имелись у Риммы Анатольевны. Я-то, как работодатель, замечал их куда лучше. Девушка страшно ленива, никогда не приходит на работу вовремя, тратит на макияж и маникюр половину трудового дня – притом здорово перебарщивает, на мой вкус, с косметикой. Но в Сети заметно только парадное. К примеру, сидит себе такая паинька за компьютером – однако плечи ее обнажены, рыжая грива стильно уложена, глазки сверкают… Два других изображения в фотоальбоме представляли девушку: а) в супермини и на высоченных каблуках; б) в камуфляже с пистолетом. Плюс многообещающий девиз: «Когда я хорошая – я ОЧЕНЬ хорошая. Но когда я плохая – я ЛУЧШЕ».

Немудрено, что ей по сто раз на дню присылали предложения дружбы разные мужики, а также ставили Римкиной фотке самые высокие оценки, в основном пять с плюсом.

И вот красотка зашла вечерком на страницу Ивана Ивановича Иванова. Да и поставила мужику за его фотографию (за рулем «Рейнджровера») пятерку. А чтоб уж наверняка, написала загадочно:

«Жаль, что нас прервали. Мне было очень интересно».

Сегодня утром (видать, он проверял свои личные сообщения перед трудовым днем) заинтригованный Вано отписался:

«Где нас прервали? В чем? Кто вы?»

Итак, мужик клюнул. Еще бы на такую красотку не клюнуть! А дальше между ними начался неприкрытый кобеляж.

Она:

«Я думала, ты помнишь меня».

Он:

«Ты меня ни с кем не путаешь?»

И тут Римка нанесла удар:

«Ты жаловался мне на свою любовницу. Кажется, ее звали Мишель».

Мужчина оторопело замолчал часа на полтора (а может, у него было совещание?). Наконец:

«Ты что, приезжала ко мне домой?»

Тонкая игра! Он одной фразой одновременно проверяет новую знакомую и хочет принизить, оскорбить, намекая, что она – девушка по вызову. Но моя помощница не обиделась.

«Нет, это было не у тебя, а совсем в другом месте. А теперь, кстати, я узнала про Мишель кое-что интересненькое».

«Меня она совсем не интересует».

«Новость и тебя касается».

«То есть?»

Вано заглотил наживку. Она стремительно отписалась:

«Это не интернетный разговор».

Иванов – опять в кусты:

«У меня нет сейчас времени, чтобы лично встречаться».

Римма типа обиженно замолчала. Она чувствовала: еще не конец. Вано проявит себя. Он заинтригован. И точно. Вскоре он все ж таки написал:

«Ладно, приезжай завтра в два ко мне в офис».

«Извини, не получится», – спокойно ответила на хамское предложение моя помощница. Тогда последовало другое, еще более хамское приглашение: «В девять вечера у меня дома?»

Римка кратко и кротко молвила:

«Нет».

Бог троицу любит – вот и бывший возлюбленный нашей Мишель сделал, наконец, приемлемое предложение:

«Завтра в три часа в «Доме отбивных» на Тверской».

На что Римка с чистым сердцем ответила:

«ОК».

* * *

– Как думаешь, он клюнет?

– Скорее да, чем нет. Мозгов у него маловато будет.

* * *

Мы с госпожой Толмачевой подошли к дачному дому старого коммуниста Васнецова. Собака Зара трусила подле хозяйки, послушно отрабатывая команду: «Рядом!»

Остановились у крыльца.

– Не приглашаю вас в дом, – проговорила молодая хозяйка, – там очень жарко. Я позову Петра Ильича.

– Постойте, я с вами тоже хотел побеседовать.

– Вы уже беседуете.

Женщина мне, признаться, нравилась. Милая и несуетная. И как-то по-провинциальному, по-волжски величава.

– Что вы думаете об ограблении Мишель? – спросил я.

Собеседница ухмыльнулась:

– Ее обокрали, – и с нагловатым вызовом поглядела на меня.

– Как вы думаете кто?

– Я думаю, те же твари, что грабят сотни квартир в столице.

– А вы лично знали о любопытных бумагах, которые хранились у Мишель?

– Что вы имеете в виду? – почему-то слегка напряглась хозяйка.

– Автограф знаменитого музыканта.

– Ах, это!.. – с видимым облегчением ответствовала будущая вдова Васнецова. – Да, я слышала что-то, но никогда не видела. И, если честно, не очень верила.

– А что, у нее в квартире есть и другие ценные бумаги?

– Представления не имею.

– А вы когда-нибудь бывали у Мишель дома?

– Да, пару раз. С год тому назад. Меня приглашал Петр Ильич. Что-то ему надо было оттуда забрать – для своих мемуаров.

– У него есть ключи от квартиры Мишель?

– Да, на всякий случай. Все знают, какая она растеряша.

– Скажите, – перевел я разговор на другую тему, – у вас много знакомых в Москве?

– Да что вы вокруг да около ходите! – воскликнула женщина. – Прямо спросите, не наводчица ли я.

– Хорошо. Вы – наводчица?

– Нет. Сами посудите – зачем? Мало мне проблем с Мишель, которая меня, кажется, тихо ненавидит? Чтоб еще ее квартиру грабить? И вовсе вылететь отсюда, как пробка?

– Зависит от ваших целей, – вкрадчиво начал я. – Может, вы всех тут обворовать хотите, – стал провоцировать я. – Сначала Мишель, потом ее прадеда…

На самом деле мы вчера с Римкой эту подозреваемую прокачали. Разведенка не светилась нигде в Рунете – во всяком случае, под своим именем. Никаких «одноклассников», «альбомов», «фейсбуков». Мы пробили ее и по другим базам, а у нас их множество. (Беззаконие, конечно, и вторжение в частную жизнь – однако кто сейчас в России работает законно?!) В итоге, как ни удивительно (а в нашем случае печально), Толмачева оказалась чиста по всем статьям. Никаких судимостей, даже погашенных. Никаких недоимок по налогам. Никаких долгов по кредитам. Был один займ три года назад – на покупку автомобиля «Ниссан-микра», но к сегодняшнему дню он оказался полностью выплачен.

База ГИБДД сообщала, что владеет она той самой «микрой», поставленной на учет в Самаре. За последние пару лет всего лишь два раза ПДД нарушала: один раз проехала на красный (между прочим, в Москве), второй (тоже в столице) – превысила скорость. Более того, мы мужа ее бывшего, Толмачева Игоря Геннадьевича, тоже пробили – и все оказалось до противности чисто.

Словом, Мишель даже зацепиться было не за что, чтобы отвадить Толмачеву от старика. И на мои провокации Любовь отвечает грамотно – не волнуясь и весьма откровенно:

– Вы должны понимать, что мне не нужна пара чьих-то старых шуб. Если я просто останусь рядом с Петром Ильичом, в итоге получу гораздо больше. Много больше.

И в этот момент я почуял неладное. Угроза исходила откуда-то сверху. Я вскинул глаза. На балконе дачки стоял высокий, прямой, худой старик. Он внимательнейшим образом слушал наш диалог.

Женщина тоже взглянула наверх и тепло улыбнулась.

Я произнес:

– Здравствуйте, Петр Ильич.

– Руки вверх! – дурашливым голосом сказал он.

– Друг Мишель. Частный детектив. Пришел поговорить с нами, – указала на меня Толмачева.

– А почему он без звонка? – вопросил с балкона Васнецов.

– А потому что наш гость невежа, – веско пояснила Любовь.

– Я сейчас выйду, – молвил он.

Когда старик спустился с крыльца, я утвердился во мнении, что друг Горбачева, пожалуй, и в физическом, и в умственном плане способен дать фору многим молодым. Мне понравилась его выправка – ни грамма лишнего жира! Глаза из-под кустистых бровей сверкали умно и молодо. Белая рубашка старомодного покроя (такие встречаются на фото шестидесятых годов) оказалась чистейшей, на брюках – идеальная стрелка. (Впрочем, последнее обстоятельство положительно характеризует скорее не его, а госпожу Толмачеву.)

А в глазах женщины в этот момент, я готов поклясться, вспыхнуло нечто любовное. Вот это да! Да разве можно всерьез влюбиться в восьмидесятичетырехлетнего старика?!

Любовь меня представила, словно мы были сто лет знакомы:

– Сыщик Павел Синичкин.

– С чем пожаловал? – обратился к сожительнице Васнецов – они по-прежнему обсуждали меня в третьем лице.

– Говорит, что расследует ограбление квартиры Мишель.

– Она наняла частного детектива! Прелестно! Частные врачи, учителя, милиционеры. У чиновников – у всех! – тоже свой частный, так сказать, бизнес. Господа реформаторы приватизировали все, включая воду, воздух, честь и совесть. Но с чего вдруг вы явились ко мне? – Старик выстрелил в меня вопросом в упор.

– Он скорее ко мне явился, – опередила меня Толмачева. – Проверить, может, аферистка я или наводчица…

– Ничего подобного! – перебил ее я. – Я как раз с вами, Петр Ильич, хотел поговорить.

– О чем?

– О той истории сорокалетней давности – мне о ней Мишель рассказала. И об автографе, что у нее хранился.

– Я об этом в мемуарах написал, – задумчиво проговорил Васнецов.

– Они опубликованы?

– Нет. Пока пребывают в виде рукописи. Я диктую, она, – кивок в сторону Любови, – записывает.

– Можно почитать?

– Нет! – с неожиданной горячностью воскликнула Толмачева. – Они ведь неправленные, даже невычитанные.

– Да, это и впрямь преждевременно, – пожевал губами Васнецов. – Ну что ж, – он уставил свой взор (не по-стариковски ясный) на меня. – Пойдем, потолкуем.

– Петр Ильич, у вас сейчас по режиму прогулка.

– Вот я и зову молодого человека вместе со мной погулять.

– Не слишком ли жарко? – позаботился я о старшем поколении.

– Молодой человек! – укоризненно воскликнул старик. – Если я хожу и в слякоть, и при минус тридцати пяти – неужели меня испугают какие-то двадцать восемь?!

И в тот момент я понял, что геронтологи совсем не там ищут рецепт долголетия. Для того, чтоб жить не старея, надо не на высокогорье пить мацони, а пользоваться услугами медицины для высших чиновников, жить на природе, дышать свежим воздухом и много гулять. А любовница в два раза моложе? Она, пожалуй, тоже способствует.

Старик на ходу скомандовал Толмачевой:

– Обедаем, как всегда, в пятнадцать ноль-ноль, – и бодро двинулся к калитке.

* * *

Мы отгуляли с дедушкой советской перестройки ровно два часа и вернулись точно к пятнадцати ноль-ноль. Неукоснительный режим, видимо, являлся еще одним краеугольным камнем долголетия. Мы бодро маршировали по пустынным улочкам старого дачного поселка, пятнистым от тени деревьев. И лишь редкие узбеки на великах, мамашки с детками да еще более редкие автомобили разбавляли наше одиночество.

Старик оказался невероятно словоохотлив – однако опроса свидетеля в традиционном его понимании не получилось. Видимо, в течение своей сорокалетней партийной биографии мой контрагент виртуозно поднаторел в умении обходить острые углы. Кроме того, синильность все же давала о себе знать, и Петр Ильич, вроде бы отвечая на мой вопрос, говорил не о том, что интересовало меня, но – его самого. К примеру, я ему – о визите битлов: был ли он вообще и как все происходило, а дед принимается рассказывать, как стрелял с Леонидом Ильичом кабанов в Завидове. Я начинаю выяснять об автографе, хранившемся в квартире Мишель, он повествует о своей бедной дочери Наташе, которая вместе с зятем, знаменитым хоккеистом Валерием Мониным, погибла в автокатастрофе в начале восьмидесятых. Наконец, я спрашиваю о его взаимоотношениях с госпожой Толмачевой – Васнецов начинает грузить мой мозг историей, как познакомился с Михаилом Сергеевичем во время визита последнего в США: ночь напролет проговорил с ним в Нью-Йорке.

Байки были в высшей степени занимательны, слушал я их с неослабевающим интересом, рассказчиком Петр Ильич оказался прекрасным – вот только они ни на йоту не продвинули меня в расследовании. Правда, в ходе прогулки мне довелось сделать небольшое наблюдение, каковое по своей значимости, пожалуй, могло искупить двухчасовое хождение. А именно: когда мы уже повернули на улочку, ведущую к даче товарища Васнецова, навстречу нам проехал «Ниссан-микра». Подобных машин и в столице-то не много, а уж в поселке Щербаковка такое авто и вовсе редкая птица. За рулем сидел мужчина. Однако не только автомобиль сам по себе привлек мое внимание. У него были самарские номера.

* * *

В то же самое время моя помощница Римка подходила к «Дому отбивных» на Тверской. Оделась она по случаю жары, прямо скажем, вызывающе. Однако, боже упаси, никакой пошлости – шортиков по самое не могу, маечек в обтяжку, четырнадцатисантиметровых шпилек на ботильонах. (В жару москвички охотно одеваются, как стриптизерши.) Моя помощница знала, что мужчины часто воспринимают сетевых знакомиц как легкодоступных охотниц. Поэтому Римка надела «римские» сандалии без каблучка на тонкой подошве и легкое коричневое платье ниже колен – однако оставлявшее обнаженными руки, плечи и зону декольте. Платье прекрасно сочеталось с ее огненными волосами. Подобная скрытая, неявная, невыпирающая эротичность тоже действовала на тех мужиков, кто в этом понимает, и пока Римка дошла от «Тверской» до ресторана, не один шею на нее сворачивал. Да и в «Доме отбивных» сосредоточенно вкушающие бизнес-ланч мэнагеры отрывались от своих тарелок, роняли с вилок куски пищи.

Иван Иванов занял позицию под балдахином во внутреннем дворике, лицом ко входу. Римма сразу узнала его. Разнообразные социальные сети и вправду сильно облегчили нашу сыщицкую работу. Раньше мы брали с заказчиков порядка пятисот долларов, чтобы раздобыть фотку клиента. Приходилось выслеживать, устанавливать личность, сидеть в засаде, снимать длиннофокусным объективом… А теперь скачал из Инета карточку, и вся недолга. Иван оказался обладателем интересной, запоминающейся внешности, Римка не особенно погрешила против истины, поставив ему пять за портрет. На твердую четверку, во всяком случае, Вано тянул.

Однако ни на Римкину внешность, ни на ее эротичное платье он не повелся. А жаль. Когда мужик теряет голову, он начинает нести много лишнего и, в итоге, проговаривается.

– Садитесь, – сухо бросил Вано. Он был в рубашке от «Валентино» и хлебал окрошку. Странное сочетание. К «Валентино» больше бы подошла фуа-гра. А к окрошке – армяк. – Что-нить закажете?

– Кофе и сельтерскую.

– Официант! – властно скомандовал Иванов. – Для девушки двойной эКспрессо (он так и сказал «эКспрессо») и сельтерскую.

– Сельтерской нет, – обиделся половой.

– Это плохо, – скислила мину моя помощница. – Тогда несите что попроще. Перье, например.

Трюк с сельтерской, маленький праздник понта, Римма разучила уже давно. Чепуховина, казалось бы, – а когда твердым голосом заказываешь нечто редкостное, официанты и сотрапезники сразу начинают больше тебя уважать.

Я столь долго рассказываю о подходе моей рыжекудрой к господину Иванову – потому что подражаю ее истории. Женщины всегда ведут свои сказания последовательно, обстоятельно и обязательно упоминая, кто во что (а особенно она сама) был одет. А по делу история началась, когда Вано (после того, как принесли эКспрессо и перье) вдруг сказал:

– Вы, Римма, работаете в частном детективном агентстве. – Не только мы, как оказалось, собираем информацию о контрагентах! И, возможно, у господина Иванова возможности были круче наших, потому что, видит бог, ни в каких социальных сетях моя помощница, разумеется, не признавалась, где работает. – И что вы от меня хотите? Только не надо мне парить мозг россказнями, что вас пленила моя неземная красота.

– Почему же нет! – кокетливо улыбнулась девушка, выигрывая время, чтоб собраться с мыслями. – В самом деле пленила. Вы жесткий, умный, харизматичный. А вы что, думаете: раз я тружусь в детективном агентстве, значит, меня мужчины не интересуют?

– Если мы будем слегка откровеннее, мы сэкономим друг другу кучу времени. Итак, кто вас нанял?

– Мы не раскрываем имен своих клиентов.

– Значит, Мишель, – кивнул господин Вано. – Чего она хочет? Добраться до моих капиталов? До моего бизнеса? Или подставить меня?

– Представления не имею, о чем вы говорите. А почему вы, кстати, сразу Мишель вспомнили?

– Вы первая, еще в Сети, начали.

– А может, на воре шапка горит?

– Что-о-о?!

– Мишель хочет понять, кто ее ограбил. Уж не вы ли, Иван Иваныч?

Лучшая защита – это нападение, так я учил мою помощницу. А на контрагента наезжать полезно – человек обиженный и оскорбленный порой теряет защитную маску.

– Ограбили? – довольно натурально изумился Иванов. – Правда, что ли? Квартиру обчистили? Дачу?

– Квартиру. И знаете, что вынесли? Наряду с шубами и драгоценностями.

– Ну?

– Автограф битла.

– Ах, это…

– Вы знали о его существовании?

– Да знал, конечно. Какая-то бумажка…

– То есть вы не верите в ее подлинность?

– Конечно, нет. Любой пацан способен такое нацарапать.

– А у вас есть подозрения: кто мог Мишель обокрасть?

– Любой.

– Н-да? А кто наводчик или наводчица?

– А зачем нужен наводчик, чтобы ограбить пятикомнатную квартиру на Чистых прудах?

– Дверь была не взломана, а открыта ключом.

– Ах, вот как!

– Может, вы подозреваете кого-то? Толмачеву, например?

– А кто это?

– Особа, что живет с дедом Васнецовым.

– Я ее и не видел ни разу.

– Может, Василиса Станиславовна не внушает вам доверия?

– А это что за зверь?

– Вы должны бы знать. Приходящая уборщица.

– Да, была какая-то… Представления не имею.

– Может, Желдин?

– Ее нынешний? Знаете, если б я еще питал к Мишель чувства, я бы сказал: наверняка он замешан! Пусть его помурыжат, потягают в ментовку. Но так как я теперь к этой овце абсолютно равнодушен, не буду брать грех на душу. Скажу: представления не имею, что у гражданина Желдина за душой. Мог он обокрасть свою девчонку? Наверно, да. Времена нынче такие, – философски заметил он, – все способны на всё.

…О разговоре с Вано Римма доложила мне вечером. Мы специально встретились у Сретенских Ворот – я возвращался по проспекту Мира из Щербаковки, а потом довез девчонку до дому, на Академическую. Платье и впрямь оказалось эффектным, и оно оттеняло ее огненную гриву. И обнаженные руки и плечи тоже действовали. Я продолжал думать о том, что Римка поведала мне вчера, и понимал: замужество сильно под вопросом, а переспать с ней я очень даже не прочь. Только вот не станет ли это шагом на пути к загсу? И как скажется на наших служебных взаимоотношениях? Смогу ли я, допустим, в дальнейшем отчитывать ее за опоздания?

Когда помощница доложила мне о разговоре с Вано, я спросил:

– А какое у тебя сложилось общее впечатление? Он – чист?

– По нашему делу – да.

– За базар, как говорится, отвечаешь?

– На сто процентов. Подозреваемые так себя не ведут. Я его прокачивала. Однако мимика, жесты, интонации – все чисто.

Римка увлекалась прикладной психологией. Анализировала невербальные реакции подозреваемых. Даже уговаривала меня поставить в нашем офисе скрытые камеры и снимать допросы – опросы. Я тоже к тому склонялся – ведь еще ни разу, по большому счету, моя помощница меня не подвела. Сначала я брал ее с собой на разговоры, и она тихо сидела в уголочке. Теперь стал, как видите, разрешать работать самостоятельно. И она рапортовала мне: кто откровенен, а кто врет или что-то скрывает. И даже – кто виновен. И не было пока ни одного случая, чтобы ее метод дал осечку.

А Римма тем временем продолжала:

– Но кое в чем Вано врет. Мишель он еще из своего сердца не выкинул.

– Ты так считаешь, потому что веришь в вечную любовь, – подколол я Римку.

– В вечную – нет, – спокойно парировала она. – Просто в любовь – да. И если согласиться с гипотезой, что она, любовь, существует – вряд ли Иванов станет делать девушке гадости. Натура у него – неподлая. Он не грабил.

– Хорошо нам, частным сыщикам, а? В отличие от следаков, которым все доказывать надо. Покажется, что человек не разлюбил – мы с него подозрения снимаем.

Рыжекудрая красотка пожала плечами:

– Подход не хуже милицейского, когда самооговор дубинкой выколачивают. Говорю тебе – Иванова вычеркивай.

– Я на тебя полагаюсь.

– Я тебя когда-нибудь подводила?

Мы подъехали к Римкиной пятиэтажке, и она спросила:

– Зайдешь? Кофейку выпить?

– Нет, спасибо.

– Ну, как хочешь.

Вот именно. Как хочешь. Если о том, чтобы оказаться в постели с Риммой, я размышлял отвлеченно, то по-настоящему хотел – другую. Перед моим внутренним взором маячила Мишель: красивая, уверенная в себе, богатая. Это неправда, что мужикам безразличен социальный статус их избранниц. По мне обеспеченная всегда лучше, чем бедная. Но не потому, что я хочу проехаться за чужой счет. Просто богатые выглядят лучше: причесочка, одежка, пилинг, макияж, маникюр… Да и держатся увереннее. И смеются чаще.

Однако пока у меня не было повода, чтобы встретиться или хотя бы позвонить Мишель. Я надеялся, что после моего завтрашнего дельца предлог появится. Потому как пришла мне в голову одна идейка…

…Назавтра я занял наблюдательный пост в городском поселении Щербаковка (как официально назывался нынче дачный поселок, где проживал товарищ Васнецов). С местом слежки и легендой прикрытия, конечно, были трудности. Представьте: длинная дачная улица, по которой проезжает три машины в час. С одной стороны улочки на целый квартал растянулся забор Васнецова. С другой – аналогичный кирпичный. За ним, за деревьями, угадывались очертания понтовейшего особняка. Если я оставлю свою машину на обочине, двигатель придется держать включенным – без кондиционера не обойдешься. Однако авто с работающим движком и тонированными стеклами уже минут через пятнадцать привлечет к себе живейшее внимание.

Поэтому мне пришлось заняться маскарадом.

Во время предыдущего визита к партайгеноссе я заметил неподалеку от его дома недорытую канаву. На дне ее торчала пара асбоцементных труб. Края траншеи уже стали осыпаться, из чего я сделал вывод, что разрытой землей давно никто не интересуется. А раз так – мала вероятность, что о ней вспомнят именно сейчас. Я мирно припарковал свой автомобиль на прежнем месте, на боковой улочке. Переоделся в соответствии с коллекцией «гастарбайтер, сезон весна-лето»: джинсы оставил, сигнальный жилет на голое тело, на ноги – резиновые шлепки. Прихватил с собой лопату. В полиэтиленовый пакет положил воду, завтрак и еще кое-что. Затем отправился в сторону канавы, воткнул в грунт лопату и сел рядом на картонку, свесив ноги в траншею.

Рабочий, мирно сидящий на своем объекте – что может быть более привычно глазу русского человека! Рабочий, который трудится, – картина настораживающая (если только он не таджик). Могут что-то да заподозрить. А тот, кто перекуривает, – явно вне подозрений. Вот и на меня ровным счетом никто не обращал внимания. Нечасто, но проносились мимо машины и велосипеды. Проходили путники: пожилые дамы с сумками на колесах, молодые мамы, сопровождающие дошколят, узбекские рабочие, готовые испугаться каждого куста. Проехал даже пару раз милицейский «козелок». Ментов я тоже не заинтересовал – на южанина не похож. И только один раз остановился подле меня старичок – ровесник (а может, даже соратник) Васнецова. «Почему сидим?» – полюбопытствовал он.

– Трубы не завезли, – грубым голосом ответствовал я и цыкнул сквозь зубы слюной.

– Ну да, ну да, – покивал головой старичок в полотняной кепке. – Со снабжением у нас по-прежнему труба, – он засмеялся собственному каламбуру и побрел дальше по своим пенсионерским делам.

Калитку дачи бывшего секретаря ЦК я видел из моего укрытия отлично. Однако ничего не происходило – ровно до тринадцати ноль-ноль, когда вышел собственной персоной Петр Ильич Васнецов. Режим дня он, похоже, соблюдал неукоснительно. Постоял у калитки и удалился – возможно, ровно по тому же маршруту, каким вчера с ним гулял я.

А в тринадцать пятнадцать на улице появился давешний «Ниссан-микра» с самарскими номерами. За рулем его маячил мужчина. Ничего не стесняясь и ничего не боясь, он остановился прямо у калитки Васнецова. Я достал из пакетика фотоаппарат с длиннофокусным объективом.

Из авто вышел мужик, начал слоняться вокруг машины. Явно ждал чего-то. А через пару минут из калитки выпорхнула веселая будущая вдова! Толмачева и мужик поцеловались – я поставил затвор на «серию» и снимал, снимал – затем он галантно открыл перед ней пассажирскую дверцу, уселся за руль и дернул с места.

Я немедленно бросился к своей ласточке, завел ее и устремился в погоню. К счастью, по кочкам и колдобинам поселка «микра» не смогла далеко от меня удрать. Я не терял с ней визуального контакта, но опасливо двигался в изрядном отдалении. Преследуемые выбрались на шоссе, но буквально через пару километров снова свернули на проселок.

Там уж начались совершеннейшие колдобины, к тому же мне пришлось выпустить их авто из зоны видимости, иначе меня бы спалили в два счета. Я остановился, прямо в машине переоделся из строительного в цивильное и решил дальше следовать пешком. Вряд ли по столь изрытой дороге крошка «Ниссан» смог оторваться от меня слишком далеко. И верно: примерно в полукилометре я приметил сияющий сквозь деревья кузов.

Я подкрался поближе. Эти двое в «микре», мужик и Толмачева, страстно целовались. И для обоих окружающий мир в тот момент явно перестал существовать. Почти не таясь, я выпустил серию из своего «Кэнона». Глянул на дисплее, как получилось. Получилось великолепно. Не знаю, как с точки зрения искусства фотографии, но с позиции сыска я остался полностью удовлетворен. Лицо Толмачевой вышло очень узнаваемо. И любой половозрелый человек сразу поймет, чем они занимаются.

Я оставил возлюбленных тешиться дальше. Съемка порно меня не интересовала. Вернулся к своей тачке, завел мотор, развернулся и потрусил в сторону Москвы. Мысли мои сбились на старика Васнецова, который был мне весьма симпатичен. «Да! – думал я. – Вот что бывает, когда кадришься с женщиной в два раза моложе себя! Мужик от фашистской пули уберегся и от гнева Брежнева спасся – а теперь ему какая-то провинциальная шлюшка наставляет рога! Все-таки к старости человек теряет критическое восприятие мира – не дай мне бог стать таким».

Однако у любой тучки, как говорят наши заклятые друзья-американцы, есть светлая изнанка. Я постарался мыслить позитивно: конечно, старика жалко, однако он ведь сам виноват, согласитесь? Повелся на сорокалетнюю молодуху – что, не понимал, чем это может кончиться?

Зато мне теперь есть что сказать и показать моей заказчице Мишель. Не говоря уж о том, что я деньжат своей немудрящей слежкой заработал. Значит, надо звонить девушке, назначать встречу и докладывать… При мысли, что я наконец-то увижу красавицу – сексуальную, наглую, стриженую, – настроение у меня поднялось.

25. Будет что вспомнить

Для того чтобы выманить девушку на свидание, ее надо прежде всего заинтриговать.

– У меня есть для тебя кое-что интересненькое, – молвил я в трубку.

– Интересненькое? Типа чего? – откликнулась Мишель.

– Типа информации.

– По какому поводу?

Мне показалось, что голос девушки чуть дрогнул. То ли радостно, то ли испуганно. Я не такой знаток психологии, как Римка, чтобы сразу понять.

– По поводу твоего расследования.

– А конкретней?

– Не телефонный разговор.

– Ты что, – хмыкнула Мишель, – думаешь, что нас подслушивают?

– Все бывает. К тому же моя инфа визуальная.

– Ну, ладно, посмотрю свое расписание.

Скоро эту фразу – про свое расписание – будут говорить даже сантехники.

– Сегодня вечером тебя устроит? В десять в кафе в Гусятниковом переулке?

– О’кей. Наличные захвати, – посоветовал я.

– Я догадалась. Много?

– Пять.

– Чего?

– Штук гринов.

– Не крутовато ли за пару дней работы?

– Я на сделке. Ты платишь не за то, сколько усилий я потратил, а за результат.

– Ладно, посмотрим, какие там у тебя результаты.

…А в то же самое время подельница моя Римка штурмовала нынешнего сожителя Мишель гражданина Желдина.

Он с огромным скрипом согласился с ней встретиться: «Зачем я вам нужен, спрашивается?! Говорите – срочно? А что вы хотите узнать? Ну ладно, приезжайте на «Мосфильм», там для меня сейчас клип снимают…» Потом Римма о-о-очень долго прождала в проходной киностудии, пока ей притащат пропуск и проводят. Одна радость: каждый второй мужик, напыщенный от сознания собственной причастности к волшебному миру кино, с удовольствием оглядывал красотку, а кое-кто с ней пытался заговорить. Она даже получила предложение участвовать в двух кинопробах.

– Знаем мы, где такие пробы проходят, – проворчал я, когда помощница докладывала мне о своих успехах, – на диване в костюмерной.

– А тебе что за дело до моей личной жизни? – отбрила голубка.

…Долго ли, коротко ли, Римма оказалась у павильона.

На входе трое в серебристых скафандрах, расстегнутых до пупа, курили, обливаясь потом.

– Ты кто, массовка? – спросил один из них мою помощницу.

– Нет, я к Желдину.

– А это кто?

Второй из числа курящих ответил за нее:

– Продюсер нашего красавца, – и все заржали. – Идите, девушка, он где-то там, – неопределенно махнул рукою «скафандр».

Дивясь количеству камер, спотыкаясь о провода, Римма пробралась к центру площадки. Задник, изготовленный из крашенной в серебро фанеры, изображал внутренности космической ракеты с овальными иллюминаторами – точь-в-точь как в клипе Майкла Джексона. Рядом беседовали трое, и по их величественным позам и небрежным жестам Римма догадалась, что они – главные на этом празднике жизни. Одного из мужчин она узнала: то был изученный ею предварительно в Интернете продюсер Желдин. Рядом с ним в расстегнутом скафандре расположился другой небезызвестный товарищ, вертлявый певец Б. Имя третьего было ей неведомо. «Наверно, режиссер», – подумала Римма и, как впоследствии выяснилось, не ошиблась.

Она представилась. Трое оглядели ее с явным неудовольствием.

– Ах, да, – молвил продюсер, затем бросил режиссеру: – Давайте, начинайте тут без меня. – И крепко уцепил Римму за локоть: – Пошли!

– Он меня даже кофе не напоил, мерзавец! – пожаловалась мне на него Римка.

– А особенно, наверно, обидно, – подшутил над ней я, – что он тебя на пробы не пригласил.

Она ответила мне огненным взором и продолжила свой рассказ.

…Они вышли из павильона на улицу, и он усадил ее в свою машину: белый «Гелендваген». Завел движок, включил кондиционер. Промолвил:

– Здесь нам никто не помешает. Ну, что тебе надо?

Моя помощница начала объяснять: Мишель, ограбление, частный детектив…

– Знаю, знаю! – прервал продюсер. – Я при чем?

– У вас есть ключи от квартиры Мишель?

– Ну, разумеется. А как иначе?

– Может, вы кому-то их давали?

– Я? Да как вы могли подумать? – вдруг вспыхнул Желдин. Разгорячился совершенно неадекватно, пояснила мне Римка. – Да зачем мне это надо? Как вы себе это представляете?

– Я просто спросила.

– А я просто ответил: нет, не давал, ныне, и присно, и во веки веков.

– А может, оставляли их без присмотра?

– Как это?! Ключи что, собачка, что ли? С присмотром, без присмотра! Вот они у меня, – продюсер достал из кармана белоснежных джинсов кожаную ключницу от «Ферре» и потряс ею перед носом у Римки. – Или вы намекаете, что они могли выпасть? Потому что я снимаю свои штаны где попало? – Он закипал все сильнее.

– Ну что вы! – Римма была сама кротость. – Ни на что я не намекаю. Я просто расследую кражу. Может, вы сами кого-то подозреваете?

– Кого, о господи?! Я не вращаюсь, знаете ли, в кругах домушников! У меня несколько другие сферы.

– Вы очень горячитесь.

– А вот это совершенно не ваше дело.

– А ключей, тех самых, – моя помощница кивнула на ключницу, которую продюсер по-прежнему вертел в руках, – вы не теряли?

– Епперный театр! Опять двадцать пять! Ничего я – нигде – не терял! Ясно?.. Значит, вот каких детективов, – Желдин крайне уничижительно интонировал последнее слово, – наняла Мишель?.. Ну и ну! Впрочем, она тратит собственные деньги. Н-да. Лучше б их на паперти раздала!..

– И какое твое о нем общее впечатление? – спросил я Римку. – В смысле, замешан ли он в ограблении?

– Мог. Он очень был взвинчен.

– Жара, – возразил я. – А потом профессия у него такая, нервная.

– Однако со своим подопечным, а также с режиссером десятью минутами раньше он разговаривал совершенно нормально. А со мной, что – вдруг жарко стало? Кроме того, он был слишком убедителен. Чрезмерно. И перебирал с аргументами. Он каждый тезис подкреплял двумя посылами, хотя хватило бы одного.

– «Я опоздал на работу, потому что будильник не позвонил и трамвай сломался».

– Вот именно. И это, как ты меня учил, верный признак того, что человек врет.

– Значит, мы Желдина подозреваем?

– Еще как!

Итоги дня мы обсудили с Римкой в нашем офисе, а вечером я отправился на Чистые пруды на свидание с Мишель.

Она уже ждала меня, задумчиво попивая мохито. В кафе было холодно и сумрачно. Из вечернего московского зноя я нырнул туда, словно в ледяной бассейн. Мишель оторвалась от своего коктейля, томно и благосклонно улыбнулась мне. Я ничего не мог с собой поделать: мне хотелось обладать и этими руками, и этими плечами, и этой тихой улыбкой.

– Чего-нибудь выпьешь? – спросила моя работодательница. – Я угощаю.

– Нет, спасибо, я на машине.

– Да брось, Синичкин! Никогда не поверю, что у тебя нет заветного удостоверения – какого-нибудь внештатного сотрудника милиции.

Похоже, этот ее мохито был сегодня не первым. И даже не вторым.

Однако я не поддался:

– Все равно я люблю водить (да и жить) на трезвую голову.

– Как хочешь… Ну, показывай.

– Что?

– Не серди меня, Синичкин, ты же говорил, что у тебя есть визуальная информация. Вот и показывай ее.

В офисе на принтере я распечатал три фотографии – всего три из сделанных мною в Щербаковке и окрестностях полусотни снимков. Римка тоже одобрила мой лаконизм. Информация потрясает, когда она коротка. Если рассказчик растекается мыслью по древу, никакого эффекта не будет. Когда он предъявляет сто пятьдесят картинок – тоже. Современный человек устал от инфы. На него действует только самое хлесткое.

Итак, сперва я достал из конверта и положил на стол перед Мишель самую невинную карточку: она изображала госпожу Толмачеву, выходящую из калитки дедушкиного дома. Следующий кадр уже содержал компромат: сожительница Васнецова проскальзывала в кабину «микры», за рулем которой сидел мужчина. И, наконец, последовало третье изображение, полупорнографическое: пассажиры авто в страстных объятиях, причем голова мужчины утонула где-то в складках юбки женщины – а она запрокинула голову и уперлась каблучками в торпедо.

Мишель выдохнула – как мне показалось, с облегчением, – а затем разразилась отборной бранью:

– Мерзавец! Сволочь! Гаденыш! Старый маразматик! Придурок!

Я с удивлением понял, что она адресует свои проклятия не коварной изменщице, а прадеду.

– Позволь, – запротестовал я. – Это она его обманывает – почему же он сволочь?

– Думать надо было, что делаешь, в восемьдесят четыре года! Совсем из ума выжил! Последних мозгов лишился! А если он с этой проституткой уже поженился? Надо срочно остановить этот, мля, бардак! Срочно!

– Теперь все в твоих руках. Фотографии – твои.

– Мы должны поехать к нему вместе, – схватила меня за руку Мишель. Ладонь ее была ледяной.

– На это я не подписывался, – помотал головой я.

– Поедешь, никуда не денешься.

Я устало поморщился. Кажется, она слегка перебрала.

– Кончай базар, Мишель.

– Ладно, я заплачу тебе половину, а вторую половину завтра, после того, как мы съездим к прадеду. Пашенька, ну, пожалуйста, я не могу с ним одна, лицом к лицу, я и так его боюсь, а тут еще такое известие! Да он меня сожрет – или с инфарктом грохнется, что я буду делать?! Потом эта его особа все время рядом с ним, ни на шаг его не отпускает! Она ведь мне глаза выцарапает! Пашенька, я правда нуждаюсь в защите! В твоей защите.

– Ладно, посмотрим.

– Нет, не посмотрим! Ну правда, съезди со мной! Я прошу тебя!

И тут она вдруг погладила меня под столом босой ногой. Туфельку скинула, и… Стопа с шаловливыми пальчиками взобралась до моего колена, а затем устремилась между ног.

– Поедем, Пашенька, со мной завтра, – промурлыкала соблазнительница. – А сейчас зови официанта. Ты должен меня проводить.

Счет у меня Мишель вырвала из рук – однако я успел заметить, что там значилось даже не три, а целых пять мохито плюс один лонг-айленд. Она еще хорошо держалась для такого количества спиртного.

Зато опьянение дало ей право повиснуть на моей руке и попросить проводить до самой квартиры.

Жилье Мишель оказалось совсем рядом – только Гусятников переулок перейти. Пятикомнатная квартира в старом фонде, которую когда-то получил знаменитый хоккеист Валерий Монин. Надо понимать, здесь он с Наташей Мониной (Васнецовой) воспитывал дочку битла Джулию. Сюда хиппующую Юлию привез на «Москвиче» после схватки с люберами Евгений… А теперь здесь проживает всячески демонстрирующая свое благополучие Мишель – при том, что счастливой она отнюдь не выглядит.

Мишель не дала мне времени даже осмотреться – впилась в губы требовательным, жестким поцелуем. Первый поцелуй часто решает все. И я сразу понял: нет, я ошибся. Нет, не то. Нет, прости. Однако проклятое телесное мешало оторвать ее от себя и уйти. Да и неспортивно как-то – убегать от девушки, которая тебя пригласила.

Я только спросил:

– А где твой жених? Товарищ Желдин?

Она хрипло рассмеялась:

– Не бойся, его сегодня не будет.

Что ж! Значит, ничто не мешало моим рукам обнимать ее, а губам – отвечать на ее поцелуи.

Она повлекла меня в спальню. Села на кровать, стащила с себя трусики и потянула мою голову к себе ниже пояса.

Ласкала она меня с силой хорошего докера. Все ее тело было в пупырышках от постоянных эпиляций. Но все равно – она сколько угодно могла не нравиться мне как, блин, эстету, но мужчина во мне хотел ее, рвал, сдирал с нее и с себя шмотки. А когда я нацелился, наконец, проникнуть в нее, она сжала ноги и лукаво спросила: «Так ты поедешь со мной завтра к деду?»

Я ненавижу, когда девки шантажируют сексом: я, мол, тебе дам, если ты вскопаешь огород. Но не устраивать же разборки в самый пиковый момент! И я горячо прошептал:

– Да, да, поедем, поедем! – И тогда она меня впустила.

А когда все кончилось, я встал и начал собирать свою разбросанную по полу одежду – благо по жаркой погоде ее оказалось немного. Мишель лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, вытянувшись во весь рост.

– Да-да, правильно, – сказала она, не поворачивая головы. – Уходи, я не люблю спать с кем-то.

– Я тоже.

– Завтра в Щербаковке у деда, в три часа дня. Ты обещал.

– Я помню свои обещания. Даже те, что из меня клещами вытащили.

– Ах, бедненький! – иронически протянула она. – Ты ведь так хотел меня.

– А ты обещала мне денег.

– Как же, как же! – с сарказмом сказала она, перекатываясь с живота на спину и взирая на меня. – Я должна тебе еще заплатить!.. Ладно, возьмешь в секретере, там есть гриновый налик, отсчитай две с половиной. Добавку привезу тебе завтра. Иди, дверь за собой захлопнешь, я тебе доверяю.

Я вышел из спальни. Вот как бывает: лучший способ излечиться от любви – добиться ее. Западаешь на девчонку – а когда достигнешь своего, оказывается, что она обыкновенная выдра, мелкая хищница с острыми зубами. Нет уж, вряд ли гражданке Мишель удастся когда-нибудь снова меня раскрутить на секс с ней.

В гостиной я задержался. Сначала все никак не мог определить, что за зверь имелся в виду под именем «секретер». Комната выглядела так, словно мечтала попасть на выставку современного дизайна. Всюду – и на полу, и на стенах – шахматная, черно-белая глазурованная плитка, от которой ломило глаза. Белый диван, весь из прямых углов, такого же фасона кресла, однако черного цвета, камин из белых панелей, похожий на летающую тарелку… Черный прямоугольник ТВ… И три одинаковых шкафчика, инкрустированных, как шахматная доска. Я открыл первый – там оказались книги. Возвышались словари, энциклопедии, альбомы по искусству. А еще, кстати, – с десяток древних папок, советских еще времен, с плотным картонным переплетом. В подобной моя маман хранила отксеренное творческое наследие Владимира Высоцкого. Из любопытства я заглянул в одну – однако там оказалось пусто. Посмотрел вторую – и там тоже ничего. В третьей была стопка подшитых документов – явно из давнего прошлого. Замелькали шапки: СОВЕТ МИНИСТРОВ СССР. ПРИСУТСТВОВАЛИ… СЛУШАЛИ… Я открыл вторую, там было покруче: ПОЛИТБЮРО ЦК КПСС. ПРИСУТСТВОВАЛИ: Горбачев М. С., Васнецов П. И., Громыко А. А., Лигачев Е. К. Странно, зачем в понтовом дизайнерском шкапике держать ободранные осколки СССР? Может, где-то здесь содержатся документы о тайном визите к нам битлов? Но зачем тогда Мишель другие доказательства? Бери и отдавай документы в прессу… Все равно надо будет при случае спросить хозяйку, что это за бумаги. А может, даже полистать их – несмотря на то, что любая официальная бумага (за исключением банковских билетов) наводит на меня сон.

Я закрыл первый шкаф и перешел ко второму. Он оказался доверху набит видеокассетами и DVD-дисками. Опять же неясно: зачем в штучном, многотысячедолларовом шкафу держать видео «Ночь живых мертвецов» и диск «Мумия возвращается»? Воистину, деньги у наших богатеев меняют только наружный слой. Чуть поскреби позолоту – и выглянет наглое и не очень образованное мурло.

Наконец, в третьем секретере обнаружилась наличность: ровно две с половиной тысячи долларов. Я пересчитал их, сунул в задний карман брюк, и мне вдруг пришло в голову: «Раз в секретере оказалось ТОЧНО две с половиной – значит, она все просчитала с самого начала?.. И то, как будет со мной торговаться в кафе, и как соблазнит меня, и как приведет сюда, и как отправит прочь из своей спальни и скажет забрать деньги?.. Ничего себе расчетец! Вот это дальновидность! Снимаю шляпу!.. А я-то! Подставился по полной программе. Оказался примитивным, абсолютно предсказуемым мужланом, которого девица просчитала на раз. Выпила, привела, использовала, унизила – да еще заставила завтра тащиться объясняться с Васнецовым. Ай-яй-яй, стыдно-то как!»

Я захлопнул дверь и вышел в прохладный, старый и гулкий подъезд. Когда-то я сам жил в подобном – а теперь вот приходится таскаться по чужим квартирам, чтобы еще раз ощутить восхитительное чувство: я – в центре города.

* * *

Я, разумеется, никогда не расскажу Римке, как провел этот вечер. И не потому, что боюсь ее ревности. Да она вроде и не ревнует меня. Привыкла к моим встречам, так сказать, на стороне. Ох, какая же дурь – ее идея выйти за меня замуж! Какая блажь! Мы семь лет нормально, спокойно проработали бок о бок, и на восьмой – вот оно, здрасте, приехали: мы идеальная пара, давай поженимся. Ерундистика полная.

…Римма в тот же самый вечер отправилась к Василисе – бывшей помощнице по хозяйству гражданки Мишель. Тетенька проживала неподалеку от Коломенского в квартире своего гражданского мужа – который оказался настолько любезен, что даже зарегистрировал ее на личной жилплощади.

– Квартира маленькая, душная, – рассказывала мне следующим утром рыжекудрая красотка. – И еще ее заполнял застарелый запах алкоголя…

– Василиса пьет, что ли? – поинтересовался я.

– Не от нее пахло. Да и воняло, как будто там пиво и вино дешевое регулярно на столы и на пол разливали.

– А сожителя гражданки ты видела?

– Нет. По-моему, он в комнате храпел. А мы с ней на кухне разговаривали.

Василиса была настолько любезной (или беспечной, или провинциальной), что пригласила мою помощницу зайти в дом. И даже проводила на кухню. И уже только там простодушно спросила:

– Я чего-то не поняла: кто вы? С чем пожаловали?

А когда Римка объяснила, женщина немедленно заплакала. И через слезы начала истерить:

– Да сколько же можно! Участковый приходит, допрашивае-ет! Следователь вызывае-ет. Мука-то кака-а-ая! Подписку невыездную взяли! Да почему ж Мишель на меня-то все валит? Раз я приезжая, значит, виновата во всем? А когда я у нее полгода убиралась, там конфетки не пропало – это как? А тут случилось что – давай, пожалуйста, выгнала! Ну и ладно! Ну и обойдусь! Меня уже в три дома приглашают! И зарплата больше! Только зачем оговаривать-то меня? Какая ж я ей воровка-то?! Нашла грабительницу!..

Словом, пришлось Римке выступать в роли матери Терезы: водой гражданку отпаивать, корвалол в мензурку накапывать.

Я спросил свою помощницу, не показалось ли ей, что истерика Василисы – просто игра.

– Нет, – твердо сказала она, – эта женщина – личность совсем не демонстративная. Скорее застревающая. Типичная жертва.

Я пропустил мимо ушей наукообразный бред, которого в последнее время нахваталась Римка, и спросил:

– Твое мнение: она замешана?

– На девяносто девять процентов нет.

– А мужик ее?

Мой простой вопрос поставил ее в тупик. Она немедленно начала оправдываться:

– Н-ну… А при чем здесь он?

– Значит, с ним ты не разговаривала?

– А зачем?

– Василиса приносила ключи от квартиры Мишель домой?

– Зачем ей это надо?

– То есть ты об этом тоже не спросила?

И я, и Римка – мы оба понимали, что она прокололась, не побеседовав с сожителем гражданки. Именно поэтому помощница надула губки и огрызнулась:

– Ну, и ездил бы сам, раз такой умный!

– Разговорчики в строю! – рявкнул я.

– Ладно, извини, – пошла на попятный моя сотрудница.

Мне показалось, что она не стала со мной спорить не потому, что я как-никак ее начальник, а оттого, что вознамерилась выскочить за меня замуж. Вот еще черти накачали дополнительную заботу: с матримониальными замыслами Римки разбираться!

А рыжекудрая вдруг оповестила меня – тоном, каким обычно изъясняются не подчиненные, но девушки:

– Раз ты кричишь на меня – не скажу, что еще я там, в Коломенском, видела.

Я пожал плечами: мол, не хочешь – как хочешь, не говори. Я не сомневался: если что-то действительно важное – она покапризничает и расскажет. Ну а ерунда какая-нибудь – пусть себе молчит.

Я не ошибся.

– Знаешь, мне показалось… – начала Римка. – Я не уверена, конечно, но неподалеку от дома Василисы я видела машину Желдина.

– Продюсера и любовника Мишель?

– Ну да.

– А как ты поняла, что это его машина? Ты что, номера пробила?

Римка смешалась.

– Нет. Она так быстро проехала, что я их даже не заметила.

– Ага, номер не заметила, – ухмыльнулся я, – но что машина принадлежит Желдину, определила?

– Да мало их, таких машин, Паша!

– Каких же?

– Белых «Гелендвагенов».

В автомобилях Римка разбирается хорошо. И если говорит, что видела джип «Мерседес» – значит, это не могла быть спортивная «селика».

– А ты что, прямо во дворе Василисы авто продюсера видела?

Она потупилась.

– Нет, на улице. Он мимо проезжал.

Я отмахнулся:

– Даже если это он – мало ли по каким делам Желдин там был! – Я вспомнил, как сам провел вчерашний вечер, и добавил: – Может, он к тайной возлюбленной наведывался.

26. Гнусное разоблачение

А потом я поехал в Щербаковку. Следовал я туда с тяжким сердцем. Мне не хотелось работать. Мне не хотелось работать на Мишель. Я не хотел больше видеть Мишель. Мне было ужасно жаль расстраивать бедного Петра Ильича. Наконец, мне не доставляло ни малейшего удовольствия прилюдно разоблачать госпожу Толмачеву с ее амурными похождениями. В общем, я рулил внешне спокойно – но внутренне корчился. Однажды даже пришла в голову предательская мысль: хорошо бы мне сейчас в аварию попасть – легкую, конечно. Тогда появится законный повод не прибыть в условленное время в Щербаковку. Но я отогнал, конечно, эту идею, как совершенно немужскую. И мучился, но рулил.

В итоге моя фантазия кривым образом материализовалась в перевернувшийся на кольце бензовоз и, как следствие, дикую пробку. Словом, на дачу Васнецова я опоздал на сорок минут. Верно я выговаривал Римке, когда она по обыкновению припозднялась на службу: когда не хочется идти на работу – тебя и ноги не несут. Вот и я позорно опоздал на деловую встречу. Калитка – видимо, специально для меня – оказалась приотворена. На участке я первым делом увидел серебристый «Лексус» – наверняка моей заказчицы. По тропинке сквозь глухой лес подошел к дому.

Троица – правнучка-скромница, благостный дед с седыми кустами бровей и мадам Толмачева – за столом в саду вкушала чай. Возможно, они только что отобедали. Я помнил, сколь неукоснительно соблюдается в доме Васнецова режим дня. «Похоже, последний спокойный обед в благородном семействе», – мелькнуло у меня.

А пока на белоснежной скатерти красовалось три сорта варенья, сыр, крыжовник, а также рукотворный лимонный торт. Я нисколько не сомневался, что данный шедевр кулинарного искусства – еще один шаг самарской гостьи по пути завоевания сердца дедули. Судя по мирной диспозиции, ничего пока Мишель прадеду не сказала. Ожгла меня, опоздавшего, взглядом. Ну да, ей ведь пришлось ждать. Бить по живому – моя задача.

– Ах, садитесь, Паша, – захлопотала Толмачева, – берите пирог, сейчас принесу вам чашку.

В ее голосе и движениях сквозила напряженность: чувствовала несчастная, ох, чувствовала, что недаром мы здесь собрались. Дед с большим одобрением посматривал на аппетитные формы суетящейся «помощницы по хозяйству». Он прямо-таки расцветал, когда она была рядом. Мне его было чертовски жалко. А вот ее, развратницу и фарисейку, – нисколько.

Чтобы покончить быстрее с неприятным делом, я отодвинул поданную мне чашку. Выложил на стол конверт. Откашлялся.

– Как вы знаете, я по просьбе Мишель занимаюсь расследованием совсем другого дела. Но случайно набрел на факты, которые счел своим долгом довести до вас.

Я ни к кому не обращался специально. Уткнул взор в стол. Фотографии, однако, продемонстрировал деду. Тот взял одну… Вторую… Наконец, третью, самую пикантную. Лицо его ничего не выражало – сказывалась многолетняя партийная школа. Однако оно становилось все краснее и краснее.

Будем надеяться, у него есть с собой нитроглицерин, а я еще не утратил навык делать искусственное дыхание.

Я перевел взгляд на Толмачеву. Она тоже покраснела и сжалась, словно в ожидании удара. А моя заказчица сидела с отстраненным видом: мол, я не я, и лошадь не моя.

Наконец, Петр Ильич оторвался от произведений искусства, брезгливо отшвырнул их от себя и… криво усмехнулся. Потом обратился ко мне. Ко мне, не к Толмачевой. И глаза его метали молнии. Опять-таки не в адрес своей сожительницы – а в мой.

– Молодой человек! Я совершенно не понимаю, по какому праву вы вмешиваетесь в дела мои и моей семьи. Вы, очевидно, хотели предостеречь меня, – он перевел взгляд на Мишель, словно распространяя свой гнев и на нее. – Что ж, за похвальное желание – спасибо. Но средства для достижения цели вы выбрали негодные. Следить, а тем более фотографировать госпожу Толмачеву вы не имели никакого права. Полагаю, вам следует перед ней извиниться, а затем покинуть мой дом.

Любовь приободрилась и сидела с победным видом. Но что за дед! Он совсем выжил из ума! Ему на глазах изменяют, а он обращает свой гнев не на ту, что наставляет ему рога, а на горе-вестника!

Или он просто все знал? И ее поведение не стало для него новостью? И молодой любовник – часть того соглашения, которое между собой заключили Васнецов и Толмачева? Коли так, он сильно пал в моих глазах!

– Я извиняться ни перед кем не буду, – отрубил я. – Я всего лишь исполнитель, частный детектив, у меня, – я кивнул в сторону Мониной, – есть заказчица, и я выполнял ее задание.

– Значит, это ты, – повернулся Васнецов к правнучке, – заказала слежку за Любовью?

– В рамках расследования ограбления моей квартиры, – живо ответила Мишель. – И я не просила никого фотографировать. Это – личная инициатива господина Синичкина.

Сдала меня, значит. Впрочем, от нее только и жди подлянки.

– Перестань, Петр Ильич, – вступила в разговор Толмачева. Она полностью овладела собой. – Не нужны мне их извинения. Считай, что я простила.

– Что ж, – молвил старец и встал из-за стола. – Позвольте в таком случае попрощаться с вами. Я вас обоих больше не задерживаю. Прошу, прошу, – и он указал в ту сторону, где за деревьями располагалась калитка.

Путь к своим машинам сквозь разросшийся на участке лес мы с Мишель преодолевали бок о бок, но в молчании. И лишь у калитки она разразилась тирадой:

– Да он совсем выжил из ума! Гриб! Старый маразматик! Он знал, знал обо всем! Он – ты заметил, Синичкин? – совсем не удивился. Она ему ссыт в глаза – а ему все божья роса! Чтоб тебя кондратий хватил, идиот!

Я не стал ни поддерживать Мишель, ни спорить с нею. Она достала из сумочки конверт с таким видом, словно подавала милостыню. Бросила:

– Считай, что здесь не только гонорар за это позорище, но и аванс на дальнейшее расследование.

Я не стал отвечать, аванс так аванс. Вышел за калитку, сел в машину. Я думал не о Мишель, шла бы она лесом. Мысли мои вертелись вокруг старца Васнецова. Господи, неужели и я лет через пятьдесят стану таким слепым козлом? Вряд ли, утешил я себя. Во-первых, еще надо дожить. А во-вторых, не думаю, что буду столь же обеспечен, как бывший партийный лидер. Следственно, буду мало интересен для дамочек.

* * *

Почему-то мне казалось, что секс и последующее бесславное путешествие в Щербаковку поставили крест на моих отношениях с Мишель. И наша работа по делу об ограблении ее черно-белой квартиры свернута. Однако не тут-то было. Один день я залечивал свои сердечные раны виски без содовой, другой – отмокал, приходил в себя. А на третий – в телефонной трубке прорезался голос внучки битла.

– Приве-е-ет, – протянула она с сексуальным придыханием. – Как твои успехи?

– В чем?

– В моем деле.

– Следствие идет полным ходом, – соврал я.

– Ну, расскажи. Какие результаты? Есть ли подозреваемые?

– Идет работа. Говорить пока преждевременно.

– А я вот могу тебе кое-что рассказать.

Голос ее звучал, словно у Эммануэль. Будто бы при нашей последней встрече она не изображала Снежную Королеву и злую Мачеху одновременно.

– Что ты мне расскажешь? – устало переспросил я.

– О деле, которое ты, блин, ведешь! – Она вдруг резко сменила тон с очень сладкого на дико кислый. – А я плачу тебе за него деньги! Я – тебе!

– Раз ты недовольна нашим агентством – может, нам лучше расстаться?

– Ишь чего захотел! Нет уж! Я тебе заплатила пять штук гринов. И еще восемьдесят тысяч рублей аванса! И я настаиваю, чтобы ты их отработал!

Н-да, девочки, подобные ей, считают: то, что находится у них между ног, – величайшая ценность в мире. И тот, кто хоть раз бывал допущен к Ней, – поступает к хозяйке в вечное и безоговорочное служение. Черт, черт, трижды черт! Я проклял тот день и час… Вернее, два дня и два часа. Первый миг – когда я имел дурость возжелать мегеру. И второй – когда мое желание исполнилось.

– Что я могу для тебя сделать? – вяло вопросил я.

– У меня появились сведения о том, что в деле замешан один человек. Я хочу, чтобы ты провел у него на квартире обыск.

– Откуда сведения? – переспросил я.

– Не все ли равно? Как вы там у себя в милиции говорите, – хмыкнула Мишель, – из оперативных источников. Пока ты околачиваешь груши, я за тебя собираю важную информацию.

– И кого ты подозреваешь?

– Кого и раньше. Василису. Мою бывшую домработницу.

– Да? А у меня есть сведения, что она ни во что не замешана.

– С чего ты так решил?

– Ты не сообщаешь о своих источниках – позволь мне умолчать о своих.

– Нет, не позволю! Если тебе говорят – виновна, значит – виновна. Говорят: обыск – значит, обыск.

– Я не имею права устраивать никакие обыски.

– У тебя есть друзья в милиции. Пусть они устроят.

– Они тоже не могут. Это дело прокуратуры и следственного комитета. А у тех на то должны быть веские основания.

– У них есть веские основания.

– Какие?

– Послушай! Почему я тебя должна уговаривать, Синичкин? Ты работаешь на меня. Вот и делай то, что я тебе говорю. Могу гарантировать: ты не ошибешься. И дружков своих милицейских не подставишь. Давай, Синичкин, действуй! Время не ждет. Не ровен час, сорвутся преступники. Ты только скажи: да или нет. Если нет, и ты обыск НЕ устраиваешь, я сама в милицию пойду. Но тогда уж ты точно больше ни копья от меня не получишь. А если я совсем на тебя рассержусь, Синичкин, я ведь и бизнес твой могу отобрать. Друзей на самом верху у меня много.

И я сказал ей: «Да», – но не потому, что испугался. И не потому, что был готов унижаться ради копейки. Нет.

Я понял: Мишель затевает новую игру. Возможно, дурно пахнущую. И если я откажусь, мне в ней уже не будет места. А я хотел надзирать за процессом. И хотя бы отчасти его контролировать.

– Держи меня в курсе, как идут дела, – начальственным тоном приказала Мишель.

27. Звонок другу

Мне снова пришлось звонить подполковнику Перепелкину. В детали я углубляться не стал, сказал просто, что у меня есть основания думать, что в квартире у некой гражданки Украины по имени Василиса Кирпиченко, проживающей в Коломенском проезде, мы сможем найти улики, имеющие отношение к краже в Гусятниковом переулке.

А вскоре я получил новые доказательства того, что авторитет Сани в органах весьма высок.

Уже на следующее утро мне позвонил следователь, ведущий дело об ограблении квартиры гражданки Мониной, и сказал, что прокуратура выдала ордер на обыск по интересующему меня адресу. Следак даже любезно предложил мне подъехать, посмотреть.

Я ретранслировал данную информацию Мишель. Она милостиво обронила: «Ну, хорошо», – а потом бросила трубку, даже не попрощавшись, не говоря уже о спасибо.

Я подумал: будь она все время доброй и пушистой – насколько больше смогла бы поиметь и с меня, и (наверное) с прочих окружающих ее людей. Однако Мишель, видать, просто не в силах укротить собственную дурную натуру. Дерьмо перло из нее против собственной воли и желания.

Римка упросила меня, чтобы я взял ее с собой – под смехотворным предлогом показать мне дорогу. В итоге мы приехали вдвоем – и минут двадцать ждали у подъезда наших контрагентов. Вскоре подкатили следак с опером Ляминым на «Форде» и милицейский наряд на «козелке». Мы обменялись рукопожатиями. Поговорили под сенью деревьев – так, чтоб нас не было видно из окон «нехорошей» квартиры. Поспорили, можем ли мы с Римкой быть понятыми. Сошлись на том, что въедливый адвокат на суде, конечно, запросто докопается: мы – частные сыщики, а вдобавок работаем по тому же делу. Но откуда у гастарбайтерши с Украины, спрашивается, возьмется дотошный адвокат! И следак махнул рукой: хотите – идите!

Итак, мы поднялись на четвертый этаж. Получилась внушительная процессия. Мы с Римкой ее замыкали.

Оперативник позвонил. Из-за двери откликнулся женский голос: «Кто здесь?»

– Вам срочная телеграмма с Украины! – гаркнул опер.

Дверь отворилась, и тут вступил следователь:

– Вот постановление на обыск в данном помещении.

И мимо ошарашенной Василисы внутрь потекли менты.

Ее сожитель, жилистый мужичонка в сатиновых трусах, бросился было на защиту своего имущества и прекрасной дамы:

– Да вы кто такие? По какому праву?!

Но сержант с «калашниковым» на боку внушительно обронил:

– Будешь бузить, дядя, мы тебя на три года закатаем за нападение на сотрудников милиции.

Я давно заметил, что аргументы хорошо вооруженного человека имеют особенный вес – что бы тот ни говорил. А сержант к тому же был прав по сути – и «дядя» немедля заткнулся.

Давненько я не участвовал в обысках и уже успел забыть, какая это нудная процедура. Все упарились, включая сидевших без дела подозреваемых и нас, понятых.

Прошло не менее часа поисков, когда оперативник полез в вентиляционное отверстие на кухне и вдруг воскликнул:

– Понятые, пожалуйста, подойдите ближе!

Он вынул из вытяжки полиэтиленовый пакет. Высыпал его содержимое на кухонный стол. В глазах зарябили золото-бриллианты. А еще в пакете имелся файлик с рукописным листочком – пожелтевшим от времени, со строчками на английском языке.

– Это не мое! – вскинулась Василиса. – Да что ж вы делаете?! Я ни при чем! Это нам подбросили! – На глазах у нее появились слезы.

– Все говорят: подбросили, – добродушно пробурчал опер.

А Василиса зашлась:

– Вы звери! Вы специально нас подставляете! Не знаем мы, что это! Да что вы за люди?!

– Тише, тише, женщина, – спокойно ответствовал оперативник, – в ушах аж звенит. Не признаете, что вещички ваши – так и запишем в протокол, тихо, спокойно, без всяких воплей. Наше дело маленькое, коль нашли, зафиксируем. А ваше или нет – суд разберется.

Когда мы выходили из подъезда, случилось нечто, чего я в жизни еще не видывал на местах проведения следственных действий.

Первой на улице появилась в сопровождении милицейского наряда задержанная гражданка Украины Кирпиченко – и тут же на нее обрушился свет софитов, щелчки затворов фотокамер и крики:

– Зачем вы похитили автограф битла? Что вы хотели с ним делать? Почему вы ограбили свою хозяйку?

К чести наряда, растерянность ментов продолжалась недолго. Бегом-бегом они вырвали Василису из кучки журналистов, добежали до «козелка», подсадили ее, сами впрыгнули – и были таковы. Тогда микрофоны и объективы нацелились на нас. Я закричал: «Мы понятые», схватил Римку за руку и выбрался из толпы. Оставшиеся опер со следаком тоже оказались не лыком шиты – пробрались сквозь корреспондентов с непроницаемыми минами и криками: «Без комментариев!»

Укрывшись в моей машине, мы с рыжеволосой помощницей, однако, не спешили покидать место действия. Я оценил диспозицию: у подъезда стандартной шестнадцатиэтажки толпилось три телекамеры, штук пять объективов и человек десять с микрофонами и диктофонами наголо. Подружка моей юности суровой Татьяна Садовникова работала в рекламе, и от нее я знал, что нагнать такое количество корреспондентов нелегко. На визит Мадонны они, положим, соберутся. На находку автографа битла – по всей видимости, тоже. Но откуда журналлерам заранее знать, что мы с ментами найдем в квартире Василисы?

А тут перед ними откуда ни возьмись возникли продюсер Желдин и моя заказчица Мишель. Хищные звуковые и зрительные наросты нацелились на них. Я бросил Римке: «Сиди здесь», – а сам выбрался из авто и присоединился к толпе, атакующей деятелей шоу-бизнеса. Внимания на меня никто не обращал. А сладкая парочка принялась вещать.

– Самое главное, – экспансивно говорил продюсер, – что правоохранительным органам удалось в целости и сохранности вернуть автограф битла! Сейчас оригинал отправлен на экспертизу, однако вы можете посмотреть копию. – Он развернул перед собой бумагу. Щелчки фотоаппаратов стали особенно заливистыми. – А преступники арестованы и в ближайшее время, я думаю, предстанут перед судом.

Я вернулся в машину.

– Тебе не кажется, что тебя поимели? – спросила Римка.

«Во всех смыслах этого слова», – чуть не брякнул я, вспомнив, как меня употребила Мишель, но угрюмо поправился:

– Как и тебя.

– Вот уж не думала, что наше агентство станет заниматься раскруткой певиц.

– Н-да, мы обеспечили силовую поддержку пиар-акции.

– Слушай, Паша, а ты не считаешь, что все подстроено?

– На все сто.

– Никак не могу понять: зачем Мишель это надо? Если бы она просто рассказала людям историю про автограф – неужели было бы не так интересно?

– Не знаю. Наверное, с кражей больше шансов попасть на первые полосы. А Мишель на все готова, лишь бы ее заметили.

– Но тетку эту, Василису, жалко.

– Еще бы.

– Мне – жальче, чем тебе. Я с ней беседовала.

– Мне кажется, дело спустят на тормозах. В крайнем случае, оно развалится в суде. Ни у кого ведь нет интереса обязательно посадить Кирпиченко. Мишель со своим хахалем уже прокукарекали. Теперь для них хоть не рассветай. Менты разберутся, конечно. Следственный эксперимент, алиби и прочее. Не, реального срока Василисе, конечно, не дадут.

– Ага, а до суда она будет париться в СИЗО.

– Ну, может, ее выпустят под подписку, – вяло возразил я.

– Ты хоть представляешь, что такое следственный изолятор? Да еще летом? В жару?

– Бывать приходилось, – скривился я.

– Но эта женщина, Пашенька, будет страдать там в каком-то смысле из-за тебя.

– Что ты, Римма, предлагаешь?

– Предлагаю? Действительно раскрыть это дело.

– И посадить Мишель?

– А почему нет?

Я скривился.

– По-моему, в тебе говорит ревность.

– Размечтался! – налетела на меня рыжеволосая фурия. – Это ты постель мешаешь с работой!

– Какую постель? – вяло возразил я.

– А чего ты так о своей Мишке печешься?

– Не о ней, женщина, я забочусь, не о ней! Если ты не забыла – она наш клиент. Да кто к нам обращаться станет, если узнают, что мы своих клиентов сдаем?

– Послушай, Паша, ты ведь честный человек…

– Ну, положим.

И тут Римка произнесла целый монолог:

– Ты один из немногих честных людей, которых я знаю. И еще – ты любишь истину. Ты радуешься, когда докапываешься до нее. Ты идешь к ней, как танк, напролом. А вдобавок ты никогда не оставишь в беде женщину. Поэтому не надо, Паша, стараться казаться хуже, чем ты есть на самом деле.

– Какая тирада. Да я прям ангел.

– Не ангел. Просто нормальный мужик. Каких сейчас, увы, мало.

Все время, пока мы с моей медноволосой помощницей препирались в хорошо охлажденной машине, я краем глаза наблюдал за тем, что творится у подъезда. Мишель с Желдиным дали свою пресс-конференцию, сели в тот самый белый «Гелендваген» и отбыли восвояси. Довольно быстро смылись и корреспонденты. Тихий московский двор снова превратился в тихий московский двор.

– Ты права, – вздохнул я. – Я, конечно, не такой идеальный, как ты рисуешь, но мне действительно в этом деле кое-что непонятно. Поэтому продолжаем работать. Формально нас никто расследование прекращать не просил.

Опер Лямин был благодарен мне за то, что сумел поставить «палку» за раскрытое дело. Или просто любил поесть и выпить на халяву. Как бы то ни было, он охотно согласился встретиться со мной после работы в ресторане «Советское шампанское», расположенном в одном из многочисленных подвалов в районе Мясницкой. После московской жары в подвальчике царила приятная прохлада. Ресторан среди сотен прочих эксплуатировал ностальгическую тему. По стенам были развешаны плакаты по технике безопасности советских времен. Официантки рассекали в школьной форме и с пионерскими галстуками. Меню оказалось под стать. Мы заказали свекольник, ледяного пива, селедки под шубой и даже сальца. Ни водки, ни горячего в жару не хотелось. Когда мы отчасти насытили свои утробы, я спросил, что Лямин думает про наше дельце. Тот скривился.

– Тухлое оно какое-то. Я тоже не верю, что баба, уборщица, квартиру грабанула. Да и она все отрицает – и, похоже, не врет.

– А как тебе шумиха вокруг?

– Во она где. По десять раз на дню корреспонденты звонят. Задолбали.

– Тебе не кажется, что Василису просто подставили?

– Кто?

– Та же гражданка Мишель Монина.

– Твоя заказчица? Вот ты как с ней.

– Она моя не только заказчица, но и, между нами, любовница. Но сука редкостная.

– Бывает, – понимающе покивал Лямин. – И чаще, чем хотелось бы. – Потом он вернулся к теме дня: – Но тогда получается, Мишель и ее любовник сами себя грабили, что ли?

– Конечно.

– А не сходится. Я ведь алиби обоих на вечер ограбления проверял. Оно железное: гости, дача – шестнадцать свидетелей. Плюс детализация мобильных, с восемнадцати вечера до двух ночи оба находились в Рузском районе Московской области.

– Глубоко ты копаешь, опер.

– А то! – самодовольно воскликнул Лямин. Легкая лесть никогда не помешает в отношениях с друзьями.

– Может, они кого-то наняли?

– Очень громоздко получается, – поморщился мой новый приятель. – А потом: кража совсем не похожа на инсценировку. Злодеи в квартире Мониной шуровали дай-дай. Все разнесли. Явно не имели наводки, где что лежит, что брать, что нет. Искали.

– Тогда что у нас получается? – спросил я. – Кража – реальная. Раз. И ее совершила НЕ Василиса. Два.

– И я не хочу, чтобы дело развалилось в суде. Три, – добавил Лямин.

– А грабили НЕ Мишель со своим продюсером?

– Ага. Четыре.

– А потом кто-то подставил Василису?

– Пять.

– Тогда кто, черт возьми, грабил?

– Ищи, Павел. Тебе же за это деньги платят.

– Тебе тоже.

– Но не такие, как тебе.

– Ну, раз на раз не приходится.

– Да, случается, конечно, и на нашей улице праздник, – глубокомысленно заметил Лямин. – Но, похоже, не сегодня и не завтра. – И резюмировал: – Короче, фактов у меня маловато, но оперативное чутье подсказывает. Василиса – совсем ни при чем: ее подставили, и она типичная терпила. Мишель с Желдиным мутные и в чем-то замешаны, но не в краже. А брал квартиру в Гусятниковом кто-то совсем третий.

* * *

Кто мог быть этим третьим – думал я неотступно весь оставшийся вечер и все следующее утро. Да и ночью, даже во сне, как казалось мне, думал.

А днем вдруг решил поехать в Щербаковку. Никаких конкретных подозрений у меня не было. Можно называть это оперативным чутьем.

Памятуя о режиме дня, принятом в странной семье Васнецовых, я занял наблюдательный пост в половине третьего. Я знал, что Петр Ильич на прогулке и примарширует к трем, к обеду.

На сей раз я не стал устраивать маскарада с оранжевым жилетом и лопатой. Вдобавок – я глазам своим не поверил! – ту самую канаву, где я отдыхал, уже засыпали. Но я подумал: «Раз Толмачева со своим хахалем не маскируются и не таятся – мне сам бог велел». И припарковался в отдалении от васнецовской калитки – однако в пределах прямой видимости.

Наши разоблачения не изменили уклад в усадьбе Васнецовых. Ровно без четверти три к калитке подкатила «Микра». На борту, как и в прошлый раз, оказались двое. Дамочка (Любовь Толмачева) нежно поцеловала мужчину (того же самого, неустановленного), выпорхнула из авто и скрылась за забором.

Я не стал фотографировать – раз уж мои пикантные снимки особого эффекта не производят. Взамен я повел наружное наблюдение за неизвестным, находящимся за рулем машины. Мне повезло: на пустынных поселковых улицах меж нами вклинилась «Газель» и, надеюсь, я остался незамеченным. А там – началась трасса, многополосное движение, и в потоке машин за неспешным «ниссанчиком» наблюдать было одно удовольствие. В Москве мужик тоже не путал следов и спокойно довел меня до тихой улочки на южной окраине.

Авто припарковалось среди панельных девятиэтажек. Тополя здесь вымахали едва ли не выше домов. На детской площадке обреченно возились не отправленные на природу малыши. Мужик вошел в подъезд. Я последовал за ним.

Слава богу – парадное охранялось консьержкой. Она была одновременно бдительна и услужлива. Да здравствует институт привратников – незаменимый помощник детективов и филеров! Мне достаточно оказалось сунуть ей невнятное удостоверение и сообщить, что я сыщик, как она тут же выложила мне: данного мужчину звать Николай, фамилия Бачеев, отчества она не знает, он проживает в сто второй квартире, один. Его ли собственная квартира или он снимает, она не в курсе, потому как работает здесь недавно. Ведет себя гражданин Николай Бачеев скромно, не буянит, не пьет, женщин не водит (она, во всяком случае, не видела), а мужчины у него хоть и бывают – все равно не бузотерят.

Разумеется, в конце последовал страстный ее вопрос: «А что он натворил?» И – мой разочаровывающий ответ: «Он на одного алиментщика похож – но, увы-увы, того Смирнов фамилия».

Вторые по значимости лучшие друзья сыщиков – паспортистки. Но если консьержки любят нас, как правило, бескорыстно, то в паспортных столах предпочитают наличные. Так и на сей раз. Я протянул в окошечку купюру, спрятанную под листом бумаги с надписью: «БАЧЕЕВ НИКОЛАЙ?» – а через три минуты стал обладателем роскошной официальной фотографии и основных установочных данных: год, месяц, число рождения, адрес по прописке и так далее.

И оперативные сотрудники частных сыщиков тоже любят. Если имеешь к ним, конечно, правильный подход. Например, отвечаешь им взаимностью. К примеру, Лямин – классный парень. И мне доставило искреннее удовольствие попить с ним пивка. А сейчас я позвонил ему и попросил узнать, что хранится в милицейских базах на заинтересовавшего меня гражданина. Он через пару часов мне ответил.

Наконец, как я уже заявлял, самый лучший друг детектива – Интернет. А также всевозможные электронные базы данных, которые у нас, в нарушение всех законов, продаются на каждом шагу.

И всего-то к концу дня, пять часов спустя после того, как консьержка впервые произнесла при мне фамилию Бачеев, я уже знал о нем очень и очень многое.

* * *

Бачеев Николай Сергеевич, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, холостой, неоднократно судимый, был авантюристом высшей марки. Он родился в Москве в обеспеченной внешторговской семье. Ходил в английскую спецшколу, в старших классах связался с фарцовкой. Даже попался однажды по-глупому – но в милиции все отрицал, выступал экспансивно, рыдал… Короче, отмазали его родители. И им он тоже обещал: нет, нет, меня бес попутал, больше никогда не повторится! Устные рассказы, равно как и другие гуманитарные предметы, давались Николаю легко, он мог заболтать любого учителя, даже если не знал темы. По естественным наукам ему наняли репетиторов. В итоге он окончил школу на «хорошо» и «отлично» и с помощью папы-мамы, напрягших свои связи, поступил в МГИМО на экономический факультет. В вузе фарцовку не бросил, однако стал осторожнее и в руки правоохранительных органов не попадал. Сигналы поступали, однако с поличным его поймать не могли. Кипучий, непоседливый, болтливый, он участвовал в художественной самодеятельности, сыпал анекдотами, очаровывал девчонок. Неусидчивый – в результате учился плохо, особенно не давались ему математика с экономикой. Характер сослужил ему плохую службу: на ответственной советской работе (особенно за границей) не жаловали весельчаков-болтунов. В цене были прямо противоположные качества: хмурость и немногословность. В итоге распределение Бачеев получил самое что ни на есть паршивое – в научно-исследовательский институт экономики социализма. Шел восьмидесятый год, Москва принимала Олимпиаду, после многодневной пьянки умер Высоцкий, а ненормальный Чапмен застрелил Леннона.

Заканчивалась брежневская эпоха. В ту пору не имело значения, сколько у тебя денег. Для интеллигентов и интеллектуалов было важно, сколько у тебя книг, мыслей, идей и острот. Для всех прочих граждан СССР играло роль: как много у тебя шмоток и какого они качества. У умненького Коли было и то, и другое, и третье. А еще – веселость, напор, цинизм и полное пренебрежение моральными устоями.

Он продолжал заниматься фарцовкой. Затем фарцовку сменила валюта (статья восемьдесят восьмая УК РСФСР, нарушение правил о валютных операциях, от трех до восьми). А затем общительный характер вывел его к людям, которых впоследствии назовут бандой.

Бандиты специализировались на кражах. Но то были не обычные, малообразованные типы, которые скрытно похищают из квартир в панельках телевизоры «Темп», электробритвы «Харькiв-2», а также шмат сала из холодильника. В банде Бачеева каждый имел высшее образование, а при кражах злодеи не гнушались, к примеру, альбомами по искусству. Однако царила в преступной группе (несмотря на, казалось, интеллигентскую мягкотелость) жесткая дисциплина. И роли были четко распределены.

У Бачеева была обязанность, которую он выполнял виртуозно. Он знакомился с дамочками из столичного высшего света. С одинокими. Проблем с мужьями избегал. Молодой, красивый, обаятельный, веселый – он имел феерический успех. Самой младшей его жертве было тридцать восемь, самой старшей – восемьдесят два. Он никогда не претендовал на секс, не добивался его. Впрочем, если настаивали «клиентки», не отказывался. Но, главное, он становился одиноким дамам другом. Входил с ними в доверительные отношения, как напишут потом в обвинительном заключении. Бегал в магазин и в аптеку, доставал дефицитное, читал вслух, отвозил авто в сервис, выкупал драгоценности из ломбарда, сопровождал на театральные премьеры и прочая, прочая. А попутно разузнавал: где что в квартире лежит, делал слепки ключей – словом, являлся классическим наводчиком. Порой его отношения с жертвой тянулись до трех месяцев, но иногда – всего пару дней. А потом – как правило, когда хозяйка квартиры уезжала на дачу, в командировку, на гастроли или в отпуск – ночью к ее подъезду подруливала «Волга», и трое людей очень быстро выносили из жилья деньги и ценности. Ничего крупнее тех же альбомов по искусству (для себя!) не брали, разве что приглянется для личного пользования импортный телевизор.

И именно через Бачеева оперативники МУРа вышли тогда на банду. Семь краж, все в центре Москвы, и в каждой фигурирует (если как следует расспросить хозяйку) приятный ухажер – высокий, образованный, с хорошими манерами. А когда его в первый раз пригласили на допрос (улик против него не было никаких), Бачеев тут же выложил все о своей роли и о деятельности банды в целом.

В итоге их судили в восемьдесят третьем году по статье восемьдесят девятой (кража, совершенная в крупных размерах). Процесс сделали закрытым. Очень уж элитными оказались жертвы. Вдова академика, балерина в отставке, художница, дочка маршала… Да и ущерб нанесли воры неслабый: на общую сумму один миллион двести тысяч рублей! При том, что в ходе следствия нашли и изъяли похищенного примерно на семьсот тысяч. Еще пятьсот «косых» испарились неизвестно куда. Подозревали тайники. Пытались расколоть преступников на допросах – где спрятано? Но уж тут члены банды держались стойко.

В итоге другу Бачеева по фамилии Рязанский, которого признали главарем банды, дали четырнадцать лет. Самому Бачееву, наводчику, – двенадцать. А двум их подельникам – восемь и шесть соответственно. (Тот, кто получил «шестерик», был просто шофером, даже в квартиры не поднимался.) И выпускник элитного вуза отправился валить лес.

Освободили Бачеева по условно-досрочному в девяносто втором. Он, по сути, оказался в совершенно другой стране. Вернулся в столицу. А еще через два года зэк Бачеев уже чудесным образом превратился в господина Бачеева. Он разъезжал на белом «Мерседесе», имел офис на бывшей улице Горького, ныне Тверской, и появлялся на дискотеке «У Лис’СА» в окружении белокурых моделей. Кто знал его, поговаривал, что своим лоском бывший бандит обязан похищенным и припрятанным сокровищам. Но знали его немногие. А остальные не интересовались, откуда капитал. Потому что тогда (как, впрочем, и сейчас) деньги стали значить все. И все – решать. И никому не было дела до того, откуда они взялись.

Но бывший товарищ, бывший гражданин, а ныне господин Бачеев не захотел просто проедать награбленное и припрятанное. Его кипучая натура требовала действия. И тогда он придумал аферу. Она была схожа, по сути, с пирамидами «МММ», «Властелины», «Чары» и прочими, но оказалась более изящной и залихватской. Итак, была учреждена фирма «Д. Т. М.», или, как утверждалось в рекламе, «Дом твоей мечты». Впоследствии, когда компания получила пробоину и стала тонуть, зубоскалы стали расшифровывать аббревиатуру как «Дай твои мани!». По сути, это было ближе к истине, нежели первая. Однако раскрылось сие много позже. Пока «Д. Т. М.» имела успех.

Ему способствовал исключительный дар убеждения, коим обладал глава компании. В начале своего нового бизнеса Бачеев уговорил пятерых – внимание! – женщин, причем одиноких, написать ему дарственные на свои квартиры. А взамен поселил их в коттеджах в дачном поселке, который строился неподалеку от Кольцевой. Плюс к новому дому каждая «беглянка из города» получила в дар по роскошной машине-иномарке. Историю расписали в прессе, раскрутили по телевидению (не бесплатно, разумеется). Очень эффектно смотрелось: дамочки в садиках, на фоне иномарок и двухэтажных особняков, а рядом – такой же ряд домов, только покуда без отделки. И – вдали другие, еще менее готовые, одна лишь коробка под крышей. И огромный щит: Дом твоей мечты. И чрезвычайно импозантный и убедительный директор фирмы, призывающий зажить, как западный средний класс: в пригороде, с собственной лужайкой и машиной. А еще в репортажах рассказывалось о школах, детсадах и прочей инфраструктуре в поселке, об удобной четырехполосной дороге, ведущей к столице. В результате следующая партия покупателей не заставила себя ждать. Согласно договору надо было внести сумму, примерно равную стоимости квартиры в Москве – и через пять месяцев вселяться в свой дом. Но новоселов второй волны осчастливили даже раньше. Новые пятнадцать счастливчиков въехали в собственные дома уже через месяц! Разумеется, слух об этом немедленно разнесся по столице. И заказчик пошел валом.

Когда компания находилась еще только на взлете, случилось странное. Бачеев вдруг исчез. Исчез – вместе со всеми деньгами, наличными и безналом. Счета фирмы оказались пусты. Причины данного побега остались покрыты мраком. Говорили, что на господина наехали влиятельные бандитские структуры, а тот либо просто испугался, либо не захотел с ними делиться. А может, и то и другое вместе. Другие соглашались, что да, наехали – но не бандиты, а власть предержащие, потому что не желали повторения историй с «МММ» и «Властелиной». Впрочем, те времена каждый день подкидывали столько примеров воровства и мошенничества, что о Бачееве с его масштабами (ну, подумаешь, каких-то сорок квартир!) особенно и не судачили. Ну, сбежал с деньгами – мерзавец, конечно, но и молодец, поймал рыбку в мутной воде.

Удивительно было не то, что сбежал, и не то, что с кучей долларов – а то, что его поймали! Представляете, схватили! Объявили в розыск по линии Интерпола, повязали где-то в Испании, а потом экстрадировали в Расею. Столь впечатляющий успех спецслужб злые языки объясняли тем, что в числе пострадавших неожиданно оказалась (дура!) мамаша одного из высокопоставленных чиновников. Но документальных доказательств данному факту нет, поэтому можно считать, что западные полицейские просто хорошо сработали.

Просто хорошо сработала и российская прокуратура с судом, совместными усилиями впаявшие Бачееву в девяносто седьмом году «семерик» за мошенничество в особо крупных. А в две тысяча первом товарищ уже вышел на свободу – и исчез из поля зрения и правоохранительных органов, и прессы, и широкой общественности. Вплоть до марта нынешнего года, когда он подал заявление о заграничном паспорте. В мае он его благополучно получил – судимость у гражданина оказалась уже погашена.

Сейчас гражданин Бачеев был не слишком обременен имуществом. Лишь квартирка – «однушка» на юге столицы и ни единого транспортного средства. А зачем ему, спрашивается, собственные транспортные средства – коль скоро можно разъезжать на «Ниссане-микра» гражданки Толмачевой, которая в придачу к машине оказывает ему услуги сексуального характера!

* * *

Я сам позвонил Мишель: «Надо увидеться». Она колебалась, но, слава богу, не стала говорить магических слов «посмотрю в свое расписание» и назначила на час дня.

– Приезжай ко мне в Гусятников. Дорогу, я думаю, ты еще не забыл.

Встретила меня в халатике на голое тело и босоножках с десятисантиметровыми каблуками. Типичная шалава-стриптизерша. Чему только за границей училась?

Что ж, достойная пара продюсеру Желдину. И украшение нашей эстрады. Только непонятно, при чем здесь битлы?

– Выпьешь чего-нибудь, Синичкин? – с придыханием спросила Мишель.

Не знаю, возможно, она ждала новой секс-атаки? Но я, бывает, и облажаюсь – однако на своих ошибках настаивать не люблю.

– Не выпью, Монина, – сказал я ей в тон.

– А зачем пришел?

– По делу.

Мы уселись в черно-белой лакированной гостиной.

– Давай, излагай, Синичкин.

Она выговаривала мою фамилию так, что та звучала, словно омерзительная кличка.

– Мне нужна твоя помощь в раскрытии ограбления твоей квартиры.

– А оно – раскрыто.

– Нет, Монина. Что ты скажешь, если и я, и оперативники, ведущие следствие, соберем свою пресс-конференцию? И расскажем, что Василиса Кирпиченко невиновна. И заявим, почему ее подставили. И кто это сделал. И ради чего.

Ее лицо помертвело.

– Ты этого не сделаешь, Синичкин.

– Почему же? – легким тоном ответствовал я.

– Да потому, что я – твоя заказчица! – прошипела она. – А ты работаешь на меня. И обязан выполнять мою волю! И если ты пойдешь против меня – я тебя засужу. Уничтожу!

– Ох, славная драка получится! – воскликнул я. – С одной стороны – твой папочка с его деньгами и продюсер Желдин. А противостоять тебе будет ГУВД Москвы, а также примкнувшие к нему силы ФСБ, следственного комитета и прокуратуры.

– Только не надо меня пугать своими ментовскими связями.

– А ты не пугай своими деньгами.

– Будь проклят тот день, когда я с тобой связалась!

– Ты еще будешь добрым словом поминать эту минуту. После того, как мы с тобой договоримся.

– Чего тебе надо, Синичкин? – сказала Мишель устало, и я понял, что она сдалась.

Видимо, просчитала в уме возможные варианты и поняла, что со мной бодаться ей не с руки.

– Чего ты хочешь?

– Давай заключим сделку.

– Какую еще сделку?

– Я никому и ни при каких обстоятельствах не расскажу, как вы подставили Василису. А ты взамен честно ответишь на мои вопросы.

– Честно? Хм. Честно. Ха! Ты веришь в честность?

– В твою? Нет. Но просто – есть ложь, есть истина. Есть вымысел, а есть факты. Вот и изложи их мне.

– Изложи, ложи… Все б тебе ложить, Синичкин… Давай, ложи тогда свой телефон на стол. И подойди сюда, ко мне, я тебя обыщу.

– Ты прям как босс наркокартеля, – сказал я, выкладывая сотовый на журнальный столик. – Боишься прослушки?

Она раскрыла мой телефон, вытащила батарейку.

– Подойди поближе. – Пробежалась своими сильными пальчиками по моим карманам и прочим укромным местам. Я заржал. – Ты чего?

– Боюсь щекотки.

– Юродивый, – брезгливо сказала она. – Одно слово – Синичкин.

– Да будет тебе, – увещевающе молвил я, – ведь мы – партнеры. Сейчас договоримся обо всем и доведем дело до конца, к всеобщему удовлетворению.

– На самом деле все из-за тебя! – озлобилась она. – Из-за твоей медлительности, Синичкин. Неповоротливости. Если б ты работал быстрее, ничего придумывать не пришлось бы.

– Давай по порядку. Кража была?

– Была.

– Настоящая?

– Хуже не бывает.

– И кто грабил, ты не знаешь?

– Представления не имею.

– А потом?..

– Потом Желдина вдруг осенило. Ведь мне, певице Мишель, пора раскручиваться. Он предложил: давай используем ситуацию с кражей для пиара. Но когда просто кража – какой там пиар! И от автографа битлов отдельно тоже не очень-то много рекламы. Потому что – неправдоподобно. А от двух этих событий вместе: «УКРАЛИ НЕИЗВЕСТНУЮ ПЕСНЮ БИТЛОВ!» – народ протащится. Конечно, хорошо было бы, чтобы его, допустим, у меня Пугачева скоммуниздила. Но как Примадонну-то под это подставишь! Хотя домработница, укравшая песню, тоже неплохо… Долгоиграющий пиар, понимаешь! Прикинь, сначала все говорят о том, что украли неизвестный песняк битлов. Потом – что нашли его. Затем – сделали экспертизу. После – исполнили, записали клип… И каждый раз обо мне пишут, пишут, пишут… Снимают, снимают…

– Ты мне лучше скажи: автограф – настоящий?

– А я откуда знаю! – окрысилась Мишель. – Он мне от матери достался, Джулии. Она верила, что настоящий. А маманя получила его от бабки моей, Натальи. Ну, ее я спросить не могу, она еще до моего рождения гробанулась.

– А поездка битлов в СССР?! – вскричал я. – Она-то была? Или это тоже мистификация?!

– Не знаю, Синичкин! Понимаешь, в точности – не знаю! Я документов архивных не читала. Все – по рассказам. Семейное предание. Да ты у деда Васнецова спроси, если тебе интересно. Мне он рассказывал, как дело было. И в мемуарах своих все подробно описал.

– Так он мемуары свои все-таки уже написал?

– Пишет. Точнее, диктует. Этой шлюхе, Толмачевой.

«Кто бы говорил о шлюхах», – подумалось мне, но я вернулся к разговору:

– Итак. Кража никак не раскрывалась. Ни милицией, ни мною. И Желдин решил – что?

– Он предложил прикинуться, что автограф тоже украли.

– А его – не украли?

– Нет.

– И как бумажка – и разные побрякушки – оказались в вентиляционной трубе у Василисы?

– Да проще простого. Мужичок с Коломенского проезда, с которым моя бывшая уборщица сожительствует, пьет. И вот дядя с деньгами (ну, деньгами в понимании мужичка, конечно) оказался рядом с ним в винном отделе. Тут же ему был готов в квартире на Коломенской и стол, и дом. Они вместе выпили, а потом хозяин благополучно заснул. И побрякушки можно было спрятать в его жилье где угодно.

– Неужели Желдин сам этим занимался?

– Он любит меня. И верит в наш проект.

– Давай вернемся к реальному ограблению. Тогда похитили только деньги? Или, – я вспомнил о том, как Бачеев в начале восьмидесятых выносил из квартир ограбленных женщин альбомы по искусству, – еще что-то?

Мишель небрежно махнула рукой:

– Стащили какие-то бумаги прадеда. Точнее, ксерокопии.

Я удивился:

– А почему Петр Ильич хранил их у вас?

– Не он хранил. Лет двадцать назад они попали в руки моей матери, случайно. Дед ей чемоданчик отдавал припрятать на время путча. А она их тайком отксерила. Ну, дедуля чемодан потом забрал, а копии – остались. Мамуля их хранила. И меня просила не выкидывать.

– И что в тех бумагах было?

– Банковские дела. Речь шла об иностранных банках. Швейцарских.

Тут уж я был не то что удивлен – поражен сверх всякой меры:

– И ЧТО?

– Ничего. Там номера банковских ячеек.

– Никогда не поверю, что ты не пыталась к ним подобраться.

– За дуру меня не держи, Синичкин! Конечно, пыталась. Желдин даже в Швейцарию специально ездил. Но ему сказали то же самое, что говорила мне мать: доступ закрыт. Нужен код. А его никто не знает. Разве что дед Васнецов. Но он никому не говорит.

– Для чего тогда хранить номера ячеек?

Она пожала плечами.

– А почему нет? Они есть не просят. Чемодан без ручки только носить тяжело. А когда он просто лежит – ничего страшного.

Я задумался. Очень похоже на почерк Бачеева. Сначала он крутит любовь с одинокой женщиной – Толмачевой. Она живет на даче, брать там нечего, однако есть квартира – пусть не ее, но другой одинокой дамочки. Происходит кража. Вот только… Неужели Бачеев нацеливался лишь на деньги и брюлики Мишель? Может, его целью были те самые бумаги? Старые ксерокопии? Номера ячеек в швейцарских банках?

А откуда он проведал про них? Может быть… Ведь дедуля Васнецов диктовал гражданке Толмачевой мемуары. Мемуары, мемуары… Н-да, запросто мог рассказать в них обо всем. Доверить свои тайны бумаге и, соответственно, Толмачевой. И рассказать потомству, как принес чемоданчик внучке. Но может, он доверил своей любовнице код? В восемьдесят лет люди способны на неожиданные поступки. Например, лишить наследства внучку и правнучку в пользу последней в жизни любви.

А, главное, в доме Васнецова были запасные ключи от квартиры Мишель Мониной, внучки битла. И Толмачева запросто могла их позаимствовать. Или сделать слепок.

– Знаешь, – молвил я, – мне надо поговорить с твоим прадедом. И с Толмачевой – тоже.

Девушка криво усмехнулась:

– После тех фоток, что мы им показали? Нет, без меня. Еще собаками потравят.

* * *

В качестве группы поддержки я взял с собой Римку. Надеюсь, ее обаяние поможет растопить сердце старичка Васнецова, оказавшегося столь падким на женскую молодость и красоту. А я возьму на себя Толмачеву – неужели не уболтаю дамочку средних лет, пусть изначально против меня настроенную?

Однако, когда мы вдвоем прибыли в Щербаковку, все пошло совсем не так, как я рассчитывал. Мы позвонили у калитки – нам ответил собачий лай. А потом – мужской голос: «Фу, Зара!» И калитку впервые отворил Сам – орденоносец, бывший секретарь ЦК и прочая, прочая. Он даже не спросил, кто там. При виде нас его лицо скривилось:

– А, это вы…

– Извините, Петр Ильич, – начал я, – нам с вами надо срочно поговорить. Речь идет о преступлении. Это моя помощница Римма.

– Заходите.

Старец был мрачнее тучи. Он даже никак не прореагировал на нечеловеческую красоту Римки.

Через заросли и валежник мы цугом проследовали к дому. Процессию возглавлял Васнецов, а замыкала Зара. От ее влажного дыхания за моей спиной мне казалось, что меня конвоируют.

Стол по-прежнему стоял на лужайке у дома – однако он был пуст. Да и вообще, мне показалось: в усадьбе что-то не в порядке. Словно здесь произошло нечто безмерно грустное. Может, виной тому был убитый вид Петра Ильича?

– Прошу, – старик показал нам с Римкой за стол.

– Где ваша помощница? – бодрым голосом спросил я.

– Ее нет. Она уехала.

– Куда?

– Молодой человек! Это не ваше дело! Вы сказали, что речь идет о преступлении. Каком? И при чем здесь мы?

– Помните, мы вам показывали фотографии Толмачевой вместе с мужчиной?

– И что?

– Знаете, я не хочу вас расстраивать, но этот человек на фото – опасный рецидивист, дважды судимый. Есть вероятность, что и ваша помощница Толмачева замешана.

С каждым моим словом лицо старца все более каменело. Но держался он хорошо. Конечно, для него это удар. Сначала узнать, что его последняя любовь изменяет ему с молодым (относительно него) мужчиной. Затем пережить ее отъезд. А потом услышать, что она не просто сбежала от него, но ушла к преступнику, рецидивисту. И, возможно, сама является соучастницей.

– Я не могу утверждать наверняка, – продолжил я, – но если Толмачева уехала вместе со своим любовником, очень вероятно, что ей угрожает опасность…

Я говорил скорее для острастки – но тут лицо старика дернулось. Он потер глаза ладонью, а потом закрыл их обеими руками.

– Поэтому прошу вас, – закончил я, – если вы имеете представление, где может находиться ваша помощница, пожалуйста, скажите нам.

И тут дед всхлипнул и проговорил:

– Она мне не помощница. Она – дочь.

– Дочь?! – воскликнули мы с Римкой хором.

– Вы правы, – подтвердил старец, – она сбежала с этим подонком. Мне кажется, они сегодня собрались уехать из страны.

Вот в такие моменты я чувствую себя как рыба в воде (а не когда мне приходится шевелить мозговой извилиной). Я вскочил. Наклонился к Васнецову, спросил:

– Когда она уехала?

– Ровно в десять. С чемоданом.

«Два часа назад, – промелькнуло у меня. – Это хорошо, еще есть время».

– Он заехал за ней? – наседал я на старца.

– Нет. На такси.

Я выпрямился, бросил Римке:

– Останешься здесь. – Она кивнула. – Я проверю квартиру Бачеева. – И я понесся к калитке.

* * *

Левой рукой я держал руль. Правой – набирал номер. Машина неслась по дачным улицам и колдобинам, стуча амортизаторами и вздымая пыль. Отчего-то мною владели мрачные предчувствия и почти навязчивая мысль, что надо торопиться. Я звонил своему другу подполковнику Перепелкину. Слава богу, он сразу ответил.

– Саня, прости, нет времени объяснять. Пожалуйста, срочно поставь в стоп-лист на границах двух человечков: один – рецидивист, неоднократно судимый, вторая – его сообщница. Оба подозреваются в совершении тяжкого преступления.

– Кем подозреваются?

– Мной, Саня, мной. Я тебя разве когда-нибудь подводил?

– Ладно, посмотрю, что могу сделать, – проворчал мой дружок. – Диктуй фамилии.

Тридцать километров от Щербаковки до квартиры Бачеева на юге я преодолел за полчаса. Неплохой результат по московским пробкам.

В подъезде сидела та же консьержка – вот повезло! Я заговорщицки наклонился к ней:

– Бачеев на месте?

– Да.

Еще одна удача!

– Он сегодня никуда не выходил?

– Нет, с вечера дома.

– У него там кто-нибудь есть?

Лицо профессиональной ябеды заблистало азартом. Она горячо зашептала:

– Да, женщина поднялась. С чемоданом. Такая, знаете ли, эффектная, молодящаяся. Я ее спросила, куда, а она мне и отвечает…

Я прервал тетку:

– Давно она вошла?

– Да уж, наверное, с час.

Я бросился к лифту. Что-то аж зудело внутри: скорей, скорей, скорей!

И мне, наверное, повезло. А может, нет. Но в тот момент, когда я выходил из подъемника на этаже Бачеева, я увидел на площадке его собственной персоной. Он катил за собой чемодан.

Подумать только! Ни минутой позже, ни минутой раньше! Чуть запоздай я – и он бы уехал. А приди раньше, и…

– Батюшки мои! – закричал я, раскрывая объятия. – Кого мы видим! Сколько лет, сколько зим! Колька! Колька Бачеев!

– Кто ты? – хмуро бросил он. – Я тебя не знаю.

– Как?! Это ж я! Пашка! Пашка Синичкин! Помнишь, в девяносто четвертом в «Ностальжи»? Я к тебе иду – а ты чего ж?.. Уходишь? Пошли, посидим, я пузырек принес!

Двери лифта благополучно закрылись за моей спиной. Я двумя руками стал с радостной и идиотской миной хлопать визави по плечам.

Он стряхнул мои руки.

– Пошел ты… Отойди. Я спешу.

– Да куда тебе спешить!

Я по-прежнему не давал ему прохода и был готов к тому, что он вот-вот взорвется. Он и взорвался.

Его правый кулак без дальнейших разговоров полетел мне в лицо. Я ушел от удара – разве что по скуле чиркнул его перстень. Левая его рука следом стукнула мне по печени – нет, стукнула бы, когда б я не прикрылся локтем.

И тут наступил мой черед. Я ударил его правой по незащищенному кадыку.

Гангстеры на зонах многому, конечно, учатся. Однако подготовка по боевым единоборствам в школе милиции, как показывает практика, поставлена качественнее.

Глаза Бачеева выкатились из орбит. Он захрипел, перестал дышать – и упал навзничь, опрокинув свой чемодан.

Я нагнулся над ним. Пульс был. Тогда я достал из кармана пластиковый наручник и приковал злодея к перилам. Затем проверил карманы его белой отпускной куртки. В одном обнаружился паспорт со швейцарской визой на его имя. В паспорт вложен самолетный билет, рейс в Цюрих, вылет сегодня, через четыре часа. В другом кармане – пара листков. На них – название банка в Цюрихе и ряд цифр. Я сунул бумаги себе в карман.

В брюках у гангстера лежали ключи от квартиры. Я вытащил их и бросился к двери. Открыл, вбежал…

И я сразу понял, что все-таки опоздал. В прихожей валялся нераспакованный чемодан, а рядом в неловкой позе, лицом вниз, лежала женщина. Затылок ее был весь в крови. Мне даже не требовалось заглядывать ей в лицо или лезть в сумочку за документами. Увы, то была Любовь Толмачева.

* * *

В то же самое время моя Римка нянчилась с Петром Ильичом. Он, всегда уверенный в себе и бодрый, за пару минут резко сдал. Ссутулился, растекся по креслу. Его огромные кустистые брови горестно опустились. Моей помощнице стало жалко старика до слез.

– Может, вам принять что-нибудь? – участливо спросила она. – Корвалол, валокордин, нитроглицерин?

– Нет-нет, девонька, все нормально.

– Тогда я сделаю чаю.

Римма Анатольевна может быть хозяйственной, когда захочет. Вмиг на столе под яблоней появился чайник, несколько сортов варенья, конфетки и даже вазочка с полевыми цветиками (иссыхавшими на жаркой веранде). Легкими штрихами создавать уют – стиль рыжекудрой красотки.

Она налила вымирающему динозавру чаю.

– Вы как любите: с сахаром, молоком, лимоном?

– Без всего. Просто чай. Теперь уже некрепкий.

– А я думаю, раньше любили все крепкое? – подлизалась Римка.

– Еще какое! – Дед даже улыбнулся.

– О, вы такой интересный человек! И с Брежневым работали, и с Горбачевым… А Сталина видели?

– Бог миловал… Да, теперь понятно… – вдруг омрачился он и замолк.

– Понятно – что?

– Почему она так торопилась с моими мемуарами. И она ведь их закончила буквально вчера! И – сбежала.

– А вы, – осторожно спросила Римма, – правду сказали, что она – ваша дочь, или просто фигурально выразились?

– Правду-правду, – проворчал дед. – Куда уж правдивее!

– Как интересно!

– Ну, конечно, – с усмешечкой заметил Васнецов, – девушек больше всего волнуют не Горбачев, не Брежнев, не политика и даже не битлы. Девушек больше всего волнуют внебрачные дети.

– Ну почему, – игриво отвечала Римка (старик был из тех, с кем до сих пор, несмотря на его ужасающий возраст, хотелось говорить игриво), – сильные мужчины нас тоже очень волнуют.

– Да, жаль, что я к красивым девушкам уже равнодушен, – и Петр Ильич потрепал ее обнаженное плечо. – А ведь когда-то не сдержался, несмотря на партийную дисциплину, хотя партийная дисциплина была, знаете ли, суровой штукой.

За сорок два года до описываемых событий.

Февраль 1968 года.

СССР, Хабаровский край, военный городок Комсомольск-17

Васнецов Петр Ильич

Маруся смотрела на него так откровенно, со столь очевидным вызовом загородив своим торсом выход из тесной ванной, что Петру Ильичу просто ничего не оставалось, кроме как обнять обеими руками ее за талию. Девушка чуть задрожала, но одновременно и обмякла в его объятиях. «Ох, я так волновалась из-за своих ошибок», – промолвила она и преклонила голову на грудь Васнецову. Снизу вверх глянула на него зовущим и все разрешающим взглядом – и он, разумеется, поцеловал ее.

Наши дни

– А что было дальше? – спросила Римма Петра Ильича.

– А что – дальше? Дальше я вернулся в Москву, и у меня начались серьезные неприятности на службе – во многом потому, что я взял на совсекретную операцию в Комсомольск-17 родную дочь плюс внучку члена Политбюро. И поэтому, дескать, операцию провалил. А вскоре меня убрали подальше от Брежнева и выяснилось, что Наташа (моя законная и родная дочь) беременна и надо устраивать ее жизнь… Словом, я постарался забыть про свое приключение, и сама судьба помогла мне в этом – завернула так, что стало не до воспоминаний. В общем, я жил, как будто ничего и не случилось тогда. И знать не знал, что у меня растет еще одна дочь… А оказывается, наша мимолетная встреча с Марусей (я, честно говоря, и имя-то ее быстро забыл) вон какие имела последствия! А Маруся, как узнала, что беременна, решила аборт не делать. Невзирая на будущую безотцовщину, порушенную карьеру и прочее. И меня искать не стала. И закладывать меня – тоже. А ведь могла. И тогда испортила бы мне жизнь окончательно. Но Маруська – молодец! Сильная женщина. Ох, сильная. Ее, конечно, по службе стали пинать (а она ведь в КГБ работала, старший лейтенант): как она могла, да кто отец ребенка, да покайся на партсобрании. А она сказала: с кем спала – мое личное дело, и не лезьте ко мне в душу своими сапогами. Молодец! Смелая оказалась девчонка.

– И она к вам не обращалась? За помощью, к примеру?

– Нет. Я же вам говорю: ни разу. В общем, в ноябре шестьдесят восьмого она родила – чуть недоношенная девочка оказалась, но ничего, выходили, у комитета хорошие больницы всегда были, роддома в том числе. А она еще хитростью в Москву в командировку напросилась – поэтому в роскошных условиях рожала, в столичном госпитале… Ну, а как родила, Марусю за штат вывели – конечно, с крошечным ребенком она для оперативной работы не годилась. Разумеется, пристроили ее на гражданке – тогда ведь декретный отпуск всего три месяца был. Пошла она на швейную фабрику, сначала «подснежником» в комитет комсомола – знаешь, что такое «подснежник»?

– Нет, – честно отвечала Римка.

– «Подснежниками» в советские времена называли людей, которые числились на службе в отделе кадров, к примеру, или по технике безопасности, но занимались общественной работой: в парткоме, или профкоме, или комитете комсомола… И вот Маруся пошла по общественной линии. К тому же комитетчик – он бывшим не бывает, ты ж меня понимаешь…

– В смысле? – слегка закосила под дурочку моя помощница.

– В смысле, – сердито пояснил бывший помощник Брежнева, – что докладывала она куда следует о настроениях, тенденциях, мнениях, царивших в рабочей среде… А потом ее в партком избрали, а вскоре освобожденным секретарем фабрики она стала – в тридцать пять лет, неплохая карьера, правда?.. Ну, и девочка Любочка росла – садик, потом школа…

– И вы так-таки ни о чем не знали?

– Я же говорю – не знал. Вплоть до девяностого года. А тогда меня вдруг Маруся нашла. В те времена я ведь на самом верху был. Можно сказать, третий человек в стране после Михаила Сергеича и Николая Иваныча. А то и второй. Хотя, может, четвертый или пятый. Но чего уж теперь считать! Однако я все равно намного доступней был, чем нынешние бонзы. Сейчас, говорят, миллион долларов стоит, чтобы к нашим руководителям на прием попасть. А в девяностом, при проклятых коммунистах, – всего-то одно письмо мне по самой обычной почте Маруся послала. Изложила ситуацию, конечно, не впрямую, а экивоками, эзоповым языком. Дескать, привет вам из Комсомольска-17, из шестьдесят восьмого года. Я вам тогда помогала туалетную бумагу для иностранного квартета доставать. В жизни у меня все хорошо, дом полная чаша, дочка растет, уже взрослая, двадцать два, и потому хотелось бы встретиться, повидаться… Помощники мои послание прочли, заинтересовались, мне доложили. А я все понял и Марусю к себе пригласил.

– Ой, как интересно! – воскликнула Римка. – Встреча через двадцать лет!

Старик покивал.

– Но я Марусю, признаться, не узнал. Не потому, что она сильно сдала – хотя, конечно, когда тебе под пятьдесят – выглядишь совсем иначе, чем в двадцать пять. Не в том дело. Мы знакомы-то всего один день были… Назавтра после нашей ночи в военном городке меня отозвали в Москву… Вот и забыл я ее лицо… А тогда, в девяностом, она за дочку, за Любу, приехала просить. Если б не девочка, сказала, я ее, Марусю, никогда б и не увидел. А нынче ребенок замуж выходит. Познакомились они с женихом на Волге, в речном круизе. Парень сам родом из Куйбышева (то есть теперешней Самары). Девочка там никого не знает. А из Владика на свадьбу к ней мало кто поедет. Билеты чрезвычайно дорогие. Только сама Маруся да наилучшая Любина подружка-свидетельница. Вот они меня и просят: у дочурки на свадьбе быть посаженым отцом. Не надо, сказала Маруся, расшифровываться и афишировать, что я ее родной отец. А просто – побывать. К венцу, что называется, подвести.

– И вы согласились? – полюбопытствовала Римка.

Все, что касалось свадеб, вызывало в ней, как во всякой незамужней девице, живейший интерес.

– Разумеется, я не поехал, – отрезал Васнецов. – Получилось бы крайне неудобно, да к тому же дела… Однако я, конечно, оказал Марусе и Любе посильную помощь. В результате обком свадьбу им в Самаре устроил по высшему разряду. А впоследствии я больше не терял их из виду. И мне Маруся порой позванивала. А потом, когда моя супруга, Валечка, скончалась, – старик сморгнул внезапно набежавшую слезу, – Маруся снова вышла на связь, выразила соболезнование, спросила, не нужна ли помощь, рассказала, что сама уже давно на пенсии, живет по-прежнему одна…

«Хотела к старику просвататься», – смекнула Римка, однако вслух ничего не сказала.

– И Маруся предложила, – продолжил он. – Знаешь, говорит, наша с тобой Любаша недавно развелась, тяжело переживает развод, мыкается от одиночества, хочет начать все сначала, резко сменить и место жительства, и образ жизни. Может, спрашивает, тебе нужна помощница по хозяйству? Люба, сказала она, девушка аккуратная, чрезвычайно порядочная, умная, хорошо готовит. А если ты мемуары пишешь – умеет стенографировать, печатать… Что ж, я поразмыслил – почему бы и не повидаться с родной дочерью для начала? – и пригласил Любу к себе. Она мне понравилась. Я оставил ее. А то, что она – моя внебрачная дочь, мы решили не раскрывать. Зачем травмировать и Мишель, и Юлию, и других членов семьи?

– Почему она вдруг уехала от вас так спешно? Сегодня?

– К сожалению, молодое поколение сейчас поклоняется одному богу, – издалека начал старик. – И это не Будда, Магомет или Христос. Или даже – коммунизм. Можете со мной спорить, но в наши времена люди были чище. Пускай богами тогда были социальное равенство, Ленин и вожди. А теперь объявили свободу совести. Хочешь – Иегове поклоняйся, а хочешь – Шиве. Но все молятся золотому тельцу. И ради НЕГО готовы на все. Моя дочурка, оказывается, тоже. Да, – скорбно покивал старик, – она, выходит, способна и на хитрость, и на подлость, и на предательство.

– Почему вы о ней так?

– Я ведь ей сказал третьего дня кодовые слова.

За восемнадцать лет до описываемых событий

Сентябрь 1992 года. Москва

– Поздравляю тебя, Юлия, поздравляю, дорогая внученька.

– Спасибо, дедуля.

– И вас, молодой человек, также поздравляю.

– Петр Ильич, зовите меня, пожалуйста, по имени и на «ты». Просто Евгений.

– Я вам того же позволить не могу.

– Я и не претендую. Вы, Петр Ильич, великий человек. К тому же намного старше меня.

– Последнее, увы, бесспорно.

Свадьбу Джулия Монина и Евгений решили играть в усадьбе деда в Щербаковке. Время было такое. С ресторанами – полные непонятки: куда идти, какие цены, не отравят ли? «Прага» закрыта, «Славянский базар» тоже. А заведения из новых – там ведь одни толстосумы в малиновых пиджаках гуляют. И подстрелить могут ненароком. В дома приемов тоже при новой власти да после дедовой отставки не попадешь. Вот Петр Ильич и предложил, очень кстати, любимице внучке Юлии гулять на своей даче. Он же выписал бывших кремлевских поваров и официантов: умелые, вышколенные, бравые. Словом, стол и обслугу удалось организовать на высшем уровне.

А гостей оказалось немного. Приехали родители Евгения – провинциальные, испуганные. Они были подавлены высотой, на которую взлетел их сынок. Подумать только, цековская дача! Щербаковка! Дед невесты – тот самый знаменитый Васнецов!

Плюс пара друзей-свидетелей. Да маленькая, своенравная дочь Юлии, егоза Мишель. И, разумеется, величавая бабушка Валентина – она всем на даче заправляла.

Погода стояла теплая, и накрыли в саду. Посидели за столом на двенадцать кувертов, выпили за молодых, прокричали «горько». Встали размяться и покурить. Заиграл небольшой оркестрик: аккордеон, саксофон, ударник. Сначала по просьбе невесты грянули «Мишел». Жених протанцевал с Джулией первый танец. Потом заиграли «В парке Чаир распускаются розы…». И вот тут Юлия сама пригласила деда на вальс. Тот, разумеется, не смог отказать любимице.

Они кружились на небольшой вымощенной плиткой площадке. Прочие гости любовались ими. Платье, ослепительно-белое, невесте шили в бывшем ателье ЦК. Васнецов и костюм летний, и галстук приобрел еще в бытность свою в Нью-Йорке. Внучка была восхитительна красой невесты. Дед хорош как властный мужчина в своем позднем, шестидесяти-с-чем-то-летнем соку.

– Ох, дедуля, я так рада, – сокровенно выдохнула девушка.

– Ты любишь его?

– Сначала мне казалось – не очень, а теперь я понимаю, что да. Но ведь это не главное. Главное – он любит меня. И Мишель. И будет о нас заботиться всю жизнь.

– Хотелось бы верить.

– А ты, деда, не очень любишь Евгения, да?

– Какое это имеет значение! Мне с ним, слава богу, не жить.

– Тебя бы ни один мой жених не устроил.

– Я согласен даже на идиота Ельцина, лишь бы тебе было хорошо… Скажи лучше: вы где собираетесь жить? У тебя на Чистых?

– Нет, – покачала головой невеста, – мы уезжаем.

– Куда?

– За границу. Сначала в Германию, а там посмотрим.

– Вот как!.. И что вы будете там делать?

– Женя разворачивает свой бизнес. Покуда маленький.

– Что еще за бизнес?

– Пока рано говорить. Нам нужны инвестиции. Первоначальный капитал. Тогда и раскрутимся.

– Кто ж вам даст этот первоначальный капитал?

– Ты, дедуля.

– Я? А что у меня есть – кроме этой дачи?

– Ну, точнее, не ты, а твоя партия. Бывшая партия.

– Что ты имеешь в виду, Юля?

– Давай оставим гостей. Пойдем, поговорим. Втроем, с Евгением. Тем более мы завтра уезжаем, больше пообщаться времени не будет.

Юлия высвободилась из объятий старика, оркестр стих, а потом заиграл аранжировку «Странника в ночи». Юля сделала знак, и к ним подошел Евгений. Васнецова неприятно резануло то, что тот тоже будет присутствовать. Неужели он сам с внучкой больше никогда не сможет поговорить тет-а-тет? Неужто отныне всегда и всюду в их отношения будет совать свой нос ее противный муж?

Троица медленно прошла к дому и поднялась на крытую террасу. Евгений сам, словно был здесь хозяином, налил себе виски, достал из холодильника лед. И сей жест снова неприятно поразил Петра Ильича. Он не спешил заводить разговор. Давний принцип: тот, кто на совещании главный, должен высказываться в конце, после всех. А Васнецов до сих пор ощущал себя главным. Уж во всяком случае, среди домашних.

Юля переглянулась с новоиспеченным мужем, и начал Евгений:

– Петр Ильич, я не сторонник лезть без спросу в чужие дела. Но то, что мы с Юлией предлагаем, может принести всем нам весьма большие дивиденды.

Жених сделал паузу, но так как никаких вопросов или комментариев не последовало, продолжил:

– Помните, Петр Ильич, те непростые дни августа девяносто первого? Путч, танки на улицах? – Так как вопросы были риторическими, Васнецов опять промолчал. А Евгения не смущали паузы в диалоге. Он продолжил: – Однако я благодарен тем событиям хотя бы за то, что они помогли мне снова обрести Юлию. Мы неожиданно встретились, и она одарила меня своей любовью. А я всегда ее любил, и она знает это.

Юлия послала своему мужу благодарную улыбку. Тот поклонился ей с бокалом в руке. «Что-то есть в этом Евгении неприятное, фальшивое», – подумал дед, но от комментариев воздержался. А тот вырулил, наконец, на главную тему (как почувствовал Васнецов).

– В те самые дни, как рассказала мне Юлия, вы появились у нее на Чистых прудах. И отдали ей на хранение некий чемоданчик. Опасное, на мой взгляд, мероприятие. А если бы силы демократии не победили? Если б восторжествовала реакция? Джулия могла бы тогда пострадать из-за тех документов…

– Да, дедуля, – быстро вклинилась внучка, – я знала, что находится в том чемодане. Я открывала его. Больше того: я даже сделала ксерокопии некоторых документов, что там содержались.

Петр Ильич с трудом сдержал негодование. «Поистине, в наши дни никому нельзя доверять, – подумал он. – Даже собственной внучке».

– На первый взгляд в тех бумагах не было ничего интересного: наименования, цифры… – вела свою тему Юлия. – Но однажды я показала эти документы Евгению. И он, недаром, что международный экономист, просветил меня: это – номера ячеек в швейцарских банках. И я подозреваю, что именно там хранится так называемое золото партии – правда, деда?

Васнецов опять ничего не ответил, и тогда взял слово жених. Он выглядел очень деловитым – в смокинге, с бабочкой, с бокалом виски в руках.

– Я навел справки. Очень осторожно. Сейфы есть. И доступ к ним анонимен. То есть открыт не какому-то определенному лицу или лицам. А любому человеку. Правда, для этого надо знать кодовое слово. Или – слова. И мы с Юлей полагаем, что вы, Петр Ильич, их знаете.

Старик ждал: когда же этот молокосос выложит, наконец, чего он хочет. А тот не смущался и не тушевался.

– И мы с моей женой просим вас: откройте эти кодовые слова нам. Разумеется, не забесплатно. Все деньги, что вы добудете для нас, мы пустим в дело. До копейки, до шиллинга, до цента. Я сделаю все для того, чтобы обеспечить вашей внучке Юлии и правнучке Мишель достойную жизнь. – Евгений заслужил новый признательный взгляд от молодой жены. – Я ни доллара, ни марки, ни фунта не потрачу на себя или на развлечения. И я не сомневаюсь, что мой бизнес достигнет успеха, в какой бы стране я его ни вел. И я предлагаю вам, дорогой Петр Ильич, заниматься НЕ благотворительностью. Я сам, замечу в скобках, благотворительность ненавижу. Я делаю вам коммерческое предложение. А именно: в обмен на ваши вложения вы будете иметь долю двадцать пять процентов в наших с Юлей будущих предприятиях…

Васнецов отрицательно мотнул головой, а внучатый зять понял сей жест как начало торговли и быстро поправился:

– Тридцать процентов.

Петр Ильич обвел молодых взглядом. «Она, разумеется, целиком на стороне мужа, – горько подумал он. – Что ж, мы с Валечкой сами виноваты. Вырастили поколение, у которого нет ни порядочности, ни чести. Стали бы я или моя Валентина лазить в чужие бумаги – а тем паче копировать их? Стали бы мы просить деньги, которые нам не принадлежат? Вопросы риторические. Для людей нашего времени (за исключением, разумеется, всяких выродков) на них существует лишь один ответ».

И он произнес этот ответ вслух:

– Нет.

И хоть тон его звучал категорично, Евгений опять словно не понял и назвал новую сумму:

– Тридцать пять.

– Знаешь, Женя, я не торгуюсь, – Петр Ильич воспользовался любезно данным ему правом (по имени и на «ты»). Голос его звучал крайне строго. – Я тебе отказываю. Категорически. Могу объяснить почему. Это не принадлежит тебе. Или Юле. Или даже мне. Это – чужое, товарищи. А взять чужое – все равно что украсть.

– Но деда!.. – страдальчески воскликнула Юля. – Это принадлежало вашей партии. А партии больше нет. Она распалась, кончилась! Она – труп!

– Это не дает нам права быть шакалами.

– Никто не дает тебе права сидеть на этих деньгах, словно собака на сене! – раздраженно выкрикнула Юлия.

– Повторяю еще раз, – сухо проговорил Петр Ильич. – Нет.

– Господи! Правильно бабушка называет тебя непроходимым упрямцем!

– Петр Ильич, вы могли бы обеспечить свою любимую внучку и правнучку тоже…

– Нет, нет и нет. В других обстоятельствах я бы попросил вас немедленно убраться из моего дома, но сегодня как-никак у вас свадьба, и я в какой-то степени на ней являюсь гостем. Но никогда – слышите, больше никогда! – не заговаривайте со мной об этом жульничестве.

– Что ж, – ледяным тоном произнес Евгений. – Я все равно построю свою деловую империю. Только без вас, Петр Ильич, и ваших поганых денег. Но в ней уже не найдется для вас места. Пойдем, Джулия.

Наши дни

– И что же? – живо спросила Римка. – Создал Евгений свой бизнес? Обошелся без вас?

Старик усмехнулся.

– Бизнес – да, создал. Но, конечно, не империю. Есть у него своя компания. Неизвестная миру. Они торгуют лекарствами – с Россией и другими странами третьего мира. Обеспечены выше крыши. Все атрибуты мещанского благополучия: загородный дом, пара машин, яхта, отдых в экзотических краях. Увлечения Мишель, вон, финансируют. Певицей вознамерилась стать, подумать только! Любят девочку безумно. А общих детей у Джулии с Евгением так и не появилось. Говорят, они старались – но не вышло. А теперь уж, видимо, поздно: все-таки Юлии за сорок…

– Ну, сейчас сорок для роженицы не возраст, – утешила его Римка.

– Может быть, да только я вряд ли еще одну правнучку (или правнука) повидаю.

– Вы еще очень бодры, – моя помощница опять выступила в роли матери Терезы. – А Мишель скоро выскочит за кого-нибудь замуж.

– Я не о том, – скривился старик. – Ведь мы со дня их свадьбы, с того памятного разговора, ни с Евгением, ни с Юлией больше не виделись. Как отрезало. Они даже не звонят, не пишут. Я удивляюсь, почему они мне с Мишель-то не запрещают, слава богу, общаться. Но и Мишенька – холодна, суетна, высокомерна. Не иначе, сказалось влияние Евгения. Тот, надо отдать ему должное, очень сильный, волевой человек. Он и жену, и падчерицу под себя подмял…

– И поэтому, – напрямик заявила Римка, – вы сказали код от партийных сейфов не Юлии и не Мишель. Вы поведали его вашей незаконнорожденной дочери Любе.

– Ох, девушка, не будь вы столь милы, я бы давно выставил вас вон! А вам, только из уважения к вашим зеленым глазам и роскошным кудрям, я говорю просто: не ваше дело.

– Вы не доверились Джулии, а доверились Любови, – безжалостно констатировала Римка. – Но ведь Любовь тоже не одна. У нее есть ухажер, некто Бачеев. А он, насколько я понимаю, троих ваших Евгениев стоит.

– Повторяю еще раз: не суйте свой нос в чужие дела! Третьего предупреждения не будет. К тому же что такое кодовое слово?! Ну, сказал я ей!.. Вырвалось само, когда я диктовал мемуары. Хотел на доченьку впечатление произвести. Да ведь оно – ничто! Ничего оно не дает, если не знаешь названия банков, номера сейфов. А ни Люба, ни Бачеев их не знают.

– Знают, – кивнула Римма.

– Что?

– Они обокрали квартиру Мишель. Люба (или Бачеев, что одно и то же) украла ксерокопии с этой информацией. Поэтому теперь им ничто не помешает вскрыть ваши швейцарские сейфы.

Старик схватился за голову.

Наши дни

Где-то в Англии

Они никогда не афишировали свои встречи. Зачем? Чтобы желтые газеты взвыли первополосными заголовками: «БИТЛЫ ОПЯТЬ ВСТРЕТИЛИСЬ!» Или даже: «РИНГО И ПОЛ СКОРО ВЫСТУПЯТ ВМЕСТЕ!»

Нет, свидания происходили втайне. Секретарь заранее заказывал самолет, в оговоренный день к крыльцу усадьбы подавали лимузин. Пол садился в него и мчался в аэропорт, где его уже ждал под парами частный лайнер. Затем – перелет в компании роскошных стюардесс, которым невероятно льстило обслуживать столь знаменитого пассажира. А потом – девятиметровый «Кадиллак», и вот уже Ринго встречает друга на пороге своего дома. Слава богу, папарацци и поклонники дежурили у домов обоих уже далеко не всегда. «Сик транзит глория мунди, – думал по этому поводу начитанный Пол и добавлял: – И слава богу». Ему меньше всего хотелось видеть толпы восторженных поклонников и поклонниц. Сыт по горло. И постоянная опаска: вдруг кто-нибудь выхватит пистолет, как Чапмен. А в ходе последнего гастрольного тура он поймал себя на мысли, что фанаты его уже ничуть не трогают и совсем не возбуждают.

Вот посидеть с другом за бокалом виски – дело другое. Они давно уже сговорились: ни слова о болячках. А о чем тогда беседовать семидесятилетним монстрам рока? О, тем, знаете ли, находилось великое множество! Музыка. Лошади. Спорт. Деньги. Бабы – вчерашние, нынешние и, будем надеяться, грядущие. Ну и конечно, их общее прошлое. Они неизменно поминали Джона, и Джорджа, и Брайана. Однажды прямодушный Ринго – до сих пор что на уме, то и на языке – с повлажневшими глазами спросил: «А вдруг мы, все вместе, снова соберемся – там?» – и ткнул пальцем в небеса. На что Пол ответил до чрезвычайности уверенным голосом: «Конечно, соберемся! Как может быть иначе?!»

В этот раз заговорили о том, как у них чертовски легко все получалось в молодости.

– Помнишь, – мечтательно сказал барабанщик, – Брайан говорил, что мы любой продукт жизнедеятельности можем превратить в бриллиант?

– Да, – подхватил сэр Маккартни, – так и было. Любую чепуху, которую мы написали на коленке, теперь выпустили миллионными тиражами.

– А сколько мы всего порастеряли.

– Да, и крали у нас эти черновики, и в каминах мы их сжигали…

– Ну, если б все сохранилось, был бы ты на пару сотен миллионов богаче. Подумаешь.

Пол расхохотался.

– А мне, знаешь, чего жаль? – задумчиво произнес Ринго. – Песни, которую я написал в России. Для русской девчонки. Не побоюсь этого слова, шедевр.

– Как «Осьминожий сад»?

– Лучше. Попытался вспомнить – не могу. Все ускользает: и мотив, и лирика. Только отдельные слова помню: «Сноу-тайм, сноу-вайт, сноу-вайф»… А как ты думаешь, тех русских девчонок посадили? За связь с нами? Я свою часто вспоминаю… Казалось: сколько их было, таких поклонниц! А вот поди ж ты! Россия! Редкое сочетание ума, чистоты и невинности… И любви… Нет, правда, ты думаешь: их действительно посадили, как нас стращали?

– Нет! Мы же никому не рассказали про наши русские приключения, как и обещали этим чекистам. К тому же, знаешь, я ведь тридцать пять лет спустя нашел свою Нину.

– Да ты что?! Ты не рассказывал!

– Представь себе! Когда ездил с туром в Москву в две тысячи третьем, попросил организаторов, чтобы они ее отыскали. Не знаю зачем. Никогда так не делал. Ни с кем. Нигде. А тут пробило (как молодые говорят) на ностальгию. В общем, нашли мне ее, Нину. Пятидесятилетняя матрона. Но выглядит очень неплохо. Я выделил полчаса для разговора. Подарил ей наш диск. Тот самый, «Сержант Пеппер», о котором мы с ней в ту ночь разговаривали. Спросил, может, помочь ей деньгами. Она рассмеялась: «Я, конечно, не так богата, как вы, сэр Пол, однако, поверьте мне, ни в чем не нуждаюсь». Обеспеченный муж и все такое. А знаешь, кем она тогда, в шестьдесят восьмом, была?

– Школьницей? – наивно поинтересовался Ринго.

– Не в этом дело! Из-за чего нас быстренько тогда из Советского Союза выставили?

– Ну?

– Внучкой члена Политбюро. А Политбюро – это у русских правительство тогда было такое. Ареопаг правителей. Человек восемь Самых Главных. А сейчас у них таких двое. Демократия.

Однако Ринго не интересовало политическое устройство России.

– А моя? – вскинулся он. – Как же ее звали-то? Ты у своей не спросил про нее?

– Конечно, спросил. Твоя Натали довольно рано вышла замуж за известного хоккеиста, у нее дочка родилась, Джулия, а теперь есть и внучка по имени Мишель… Только вот она сама, Наташа, погибла. В автомобильной катастрофе. Уж четверть века назад, наверное.

– Ох, как жалко!.. Я ее и правда часто вспоминал. И даже думал: та русская Натали – одна из немногих девчонок на всем белом свете, на которой я мог бы жениться не раздумывая. Давай, Макка, помянем ее.

Наши дни

Павел Синичкин

Где-то на седьмом небе

То было наше первое совместное путешествие.

Мы бы уехали раньше, да только у меня, как оказалось, закончился загранпаспорт. Пока его оформляли, мы успели, что называется, как следует проверить свои чувства.

Но жениться пока не женились. Не скрою, виной тому был я. Римка готова бежать под венец хоть завтра. Но, во-первых, после тридцати старому холостяку (к каковым я себя отношу) решиться на перемену образа жизни особенно сложно. А потом – женщины меня все-таки предавали (одна Калашникова со своим итальяшкой чего стоит!). Поэтому я не готов безоглядно отдать всего себя даже хорошо знакомой девушке.

Однако мы с Риммой – вместе.

С того самого дня, как завершилось расследование, которое я назвал для себя «Дело о внучке битла». Слишком ярок и заметен (для меня) был афронт с Мишель Мониной. Поэтому я попытался его компенсировать любовью с более мирной особой. Мы с Римкой сначала выпили в офисе, потом зарулили в бар, затем на такси отправились к ней на «Академическую»… И проснулись утром в объятиях друг друга. И, что самое интересное – МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ. Была суббота, Римма приготовила мне завтрак, и мы не расставались целый день: поехали на водохранилище, ночью сходили в кино… И с тех пор вместе, вот уже три месяца.

Разумеется, с Мишель я больше не вижусь – однако много слышу про нее. Ее мечта о пиаре сбылась. Она при соучастии своего любовника и продюсера Желдина активно делает музыкальную карьеру. Ее песня «Сноувайт», написанная якобы Ринго Старром (а может, и вправду Ринго Старром?), прогремела не только в России, но и за границей. Действительно, очень яркий и запоминающийся оказался у нее мотив.

Разумеется, представители обоих оставшихся в живых битлов выступили с опровержением. Однако эту историю все равно на разные лады склоняли в последние месяцы таблоиды и телевидение по обе стороны Атлантики: о якобы таинственной и секретной поездке «Битлз» в СССР в феврале шестьдесят восьмого. В ответ на обвинения в подлоге Мишель потребовала у бывшего ударника популярного ансамбля генетической экспертизы. Скандал вспыхнул с новой силой.

Человек, который мог бы пролить свет на эту историю, Петр Ильич Васнецов, интервью категорически не дает. Он по-прежнему живет в своем имении в Щербаковке. Переживания не слишком сказались на его здоровье – он разве что слегка похудел и осунулся. Но по-прежнему гуляет ежедневно по два часа.

Любовь Толмачева, получившая от руки своего любовника сотрясение мозга, полежала в больнице – и вернулась на дачу к Васнецову. Он простил ее.

Навещает Петра Ильича и его правнучка Мишель. Только отношения с внучкой Юлией (и Евгением) у деда так и не восстановились.

Все преступления, случившиеся в рамках «Дела о внучке битла», правоохранительным органам (не без моей подсказки) удалось списать на Бачеева. Он, оказывается, ограбил квартиру Мишель (что соответствует действительности). Похитил оттуда драгоценности и шубы (правда). И автограф с песней битла (вранье). Пальчиков своих ворюга в квартире на Чистых прудах не оставил – зато не поскупился на пару волосков с рук и шерстинки с куртки. Их сравнили с материалом, что нашелся в его квартире. Провели ДНК-экспертизу. Образцы идеально совпали.

Кроме того, на грабителя и мошенника повесили другие противоправные деяния. И это устроило всех (включая нас с Римкой). Итак, именно наш злодей, по выводам следствия (а не продюсер Желдин, как было на самом деле), проник обманным путем в квартиру Василисы Кирпиченко. С целью отвести от себя подозрения он якобы подбросил ей драгоценности и автограф с легендарной песней. Ну а затем анонимным звонком навел правоохранительные органы на Василису.

В итоге бедную женщину освободили из-под стражи и сняли с нее все обвинения. Ну а Мишель поступила благородно: выплатила мне за раскрытие дела гонорар. Несколько меньший, чем обещала, но все-таки.

Бачеева так и не нашли.

В тот день, когда мы с ним столь впечатляюще познакомились на лестничной площадке, он попытался пересечь границу в аэропорту Шереметьево. У него при себе был загранпаспорт и билет на Цюрих. Злодей благополучно зарегистрировался на рейс и прошел таможню.

Однако я ведь не зря звонил тогда своему корешу Перепелкину с просьбой поставить Бачеева в стоп-лист на границах. Подполковник выполнил мой заказ. В итоге: когда преступник протянул пограничнице паспорт, случилась очевидная заминка. Прапорщик принялась куда-то звонить. И тогда нервы Бачеева не выдержали, и он, оставив в руках девушки свой документ, сбежал.

Ему удалось выбраться из переполненного милицией аэропорта, и он исчез где-то на просторах России. Пока его не нашли.

– Как ты думаешь, – вдруг спросила Римка (она сидела рядом со мной в самолетном кресле), – а почему Бачеев ударил тогда по голове свою кралю Толмачеву?

– Как почему? – удивился я. – Чтоб не делиться.

– А как бы ты поступил на его месте?

– Что значит «как»? Точно так же.

– Да ты шутишь, Пашенька! Оговариваешь себя. Ты не такой. Ты до-о-обрый!

Я пожал плечами.

– Ты меня еще не знаешь. Легко быть добрым, когда речь идет о сотне до зарплаты. А когда в руках миллионы, еще неизвестно, как ты себя поведешь.

– Очень жаль, что Бачеев перед своим исчезновением так и не сказал никому кодового слова, – вздохнула Римка. – Я бы тебя проверила.

И тут я вспомнил день, когда настиг злодея близ его квартиры. Итак, в прихожей лежит бездыханная Толмачева. На лестничной клетке валяется столь же безжизненный Бачеев. Что делать? Главное – оказать помощь пострадавшему, и только потом заниматься преступником – это в меня крепко вбили еще в милицейской школе. Я и поступал по инструкции. Толмачева была жива, пульс – ровный, она дышала и постанывала. Скорее всего, ЧМТ, подумал я и вызвал «Скорую».

А потом вышел к лифту и занялся Бачеевым. С ним я не церемонился. Отвесил пару пощечин. Злодей открыл глаза. Увидел меня и прохрипел:

– Ты не мент.

– С чего ты взял?

– Отпусти меня. Я тебя знаю.

– Знаешь? Ну, и кто я?

– Ты частный сыщик. Мне Любка рассказывала. Слышь, отпусти.

– Правильно мыслишь. Я – сыщик частный. То есть работаю за деньги. Понял, о чем речь?

– Я тебя отблагодарю.

– Молодец. Понятливый. Как отблагодаришь? Тысячью евро, что ты припас на отпуск? Маловато будет.

– У меня есть номера счетов в швейцарском банке. Там миллионы. Золото партии.

– Ну, твои номера счетов теперь у меня. – Я похлопал себя по карману рубашки. – Но они ничего не стоят без кодового слова.

– Я знаю его.

– И…

– Отпусти. Я скажу его тебе. Развяжи.

– Откуда мне знать – может, ты соврешь?

– Матерью клянусь.

Я засмеялся.

– Клятвы вашего брата ничего не стоят.

– Рискни! Поверь! Не хочу я снова на зону идти!

– Ну, давай, говори.

– Расстегни наручник.

– Э, нет. Твое слово – первое. А я клясться не буду. Тебе сейчас придется рисковать.

– Черт с тобой. Записывай или запоминай. Код – по-английски.

– Ну?

– Snow-girl, snow-white, snow-wife.

– Что ж, полежи секундочку.

И я снова отправился в квартиру, и привел в чувство Толмачеву, и напрямик спросил у нее код. Я доходчиво разъяснил, что от этого зависит ее жизнь и свобода. И тогда она сказала мне ровно те же заветные слова: snow-girl, snow-white, snow-wife.

Я вернулся и отцепил наручник у супостата. Я из тех, кто выполняет свои обещания. Даже если я давал их преступнику.

Почему Бачеев не соврал? Наверное, потому что надеялся добраться до денег сегодня же.

Он не знал о том, что я успел вписать его имя в пограничный стоп-лист.

Бачеев скрылся за три минуты до приезда «Скорой».

В тот же день попытался пересечь границу – а потом исчез.

И кто знает: может, он сумел-таки покинуть страну нелегально? И уже добрался до золота? А может, код, который знали Толмачева и ее преступный любовник, неправилен?

– Об этом никогда не узнаешь, пока сам не попробуешь, – вслух проговорил я.

Римка по-кошачьи потянулась в своем кресле и промурлыкала:

– Ты о чем?

– О реквизитах и о кодовых словах.

– А-а, вот почему мы едем отдыхать не на курорт? А летим в Цюрих, да?

Наши дни

Подмосковье, поселок Щербаковка

Васнецов Петр Ильич

Жаркое до изнурительности столичное лето сменилось привычной московской тусклой погодой. Низкие тучки неслись над головой, то и дело срывался мелкий и злой дождик. Становилось отчетливо ясно, что лето и тепло уже не вернутся, что впереди неумолимо зима и холод.

И Васнецов ходил под стать погоде: грустный, раздраженный, нахохленный. Его кустистые брови печально обвисли. На традиционную дневную прогулку он тем не менее отправился. Надел плащ-накидку, в котором ездил еще с Леонидом Ильичом в Завидово, и потопал.

И вернулся точно к обеду – однако, против обыкновения, попросил Любу подать зубровку и две рюмки. Перед супом налил и себе, и незаконнорожденной дочери. Выпил с удовольствием, крякнул, занюхал хлебушком. И неожиданно размяк, подобрел, разговорился.

– Неужели ты, Люба, думала, что я могу вот так, за здорово живешь, отдать золото партии? За понюшку табаку? За словечко в мемуарах? Вместе с документами в портфельчике?

Люба немедленно заплакала. Они ни разу не обсуждали с отцом события, произошедшие тем днем: ее предательство, ее бегство, страдания. И предательство ее кавалера.

– Прости меня, папочка… – проговорила она сквозь рыдания.

Толмачева обычно называла его по имени-отчеству, очень-очень редко папой, а папочкой – и вовсе в первый раз.

– Этот Бачеев, – продолжала она исповедоваться и каяться, – он как будто опоил меня. Я сама не своя была. Себя не помнила. Что он мне говорил, то я и делала. Как загипнотизированная. Ерунду и мерзость творила… Папа, прости меня…

– Бог простит. А я простил. Очень золота хотелось, да? Денег, богатства? Как Джулии моей, а пуще ее Евгению?

– Да не нужно мне никакого богатства! Я ж говорю: Бачеев меня с ума свел. Я просто делала, что он меня просил.

– И напрасно – потому что никакого золота там, в цюрихских сейфах, и нет.

– Ну и слава богу.

– Что ж ты не спрашиваешь, что там есть?

– А мне это теперь не интересно.

– И напрасно. Потому что там есть замечательные, крайне увлекательные документы. Я думаю, что в свое время Виталик Коротич, главный редактор «Огонька», душу бы за них продал. Да и сейчас какой-нибудь «Таймс» с руками оторвет.

– Какие документы?

– Ну, например, описывающее операцию «Моряк», на которой мы с твоей мамой познакомились. И еще с десяток подобных.

– Каких?

Люба понимала, что отец на нее не сердится, и слезы на щеках сразу же высохли, а лицо озарила слабая улыбка.

– Ну, например, операция «Голконда» – как в сорок девятом году под Семипалатинском разбилась летающая тарелка с инопланетянином на борту. Или – основные донесения резидентуры в Америке по поводу убийства Кеннеди. И – настоящий доклад госкомиссии по поводу гибели Гагарина… В нашей советской жизни случалось много, очень много интересного…

Примечания

1

Джулия, глаза-кораллы, дикая сердцем, зовет меня. И потому я о любви пою, Джулия… (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, стихи – Д. Леннон, П. Маккартни, вольный пер. с англ. – Анна и Сергей Литвиновы)

2

Выслушайте, кто-нибудь. Я расскажу о девчонке, что ко мне приходила…

3

Слова пролетают, как дождь бесконечный в бумажный стаканчик…

4

Мишель, миленькая моя, только эти слова я мог подобрать для тебя, моя Мишель…

5

Любовь, любовь, любовь… Всем нам нужна любовь…

6

Ничего ты не сделаешь из того, что не сделал,

Ничего не споешь из того, что не спел,

И ничего не скажешь, но можешь научиться играть —

Просто!

7

Пастор Маккензи проповедь грянет – но для кого?

Никто не пришел.

Глянь на работу его – ночами он чинит носки, а вокруг ни души.

Для кого?

8

Одна из разновидностей цензуры в советские времена: ни одно произведение, в том числе музыкальное, не разрешалось без особым образом оформленного разрешения властей.

9

Хочу я быть

На дне морском

В саду осьминожьем

В теньке.

(Стихи – Ринго Старра.)

10

И сегодня вечером, и завтра, и всегда (англ.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Бойся своих желаний

Пролог Внучка

Часть I Мама

1. Большой шашлык

2. Резиновый трап

3. Звездная минута

4. Как мы назовем рок-группу?

5. Все могут короли

6. Бульон с яйцом для генерала Васнецова

7. Побег в свободный мир

8. Любовь под контролем

9. Предначертанное расставание

10. Отступление (типа Льва Толстого)

11. Утро после трудного дня

Часть II Дочка

12. Пограничный жезл

13. Под венец

14. Конец пятерки

15. Дискотека имени Леннона

16. Падали две звезды

17. Яблоко от яблони

18. Одиночка

19. Какая встреча!

20. Опять Васнецов исполняет роль комментатора

Часть III Внучка

21. Почти свидание

22. Оперативная поддержка

23. Римка бьет наотмашь

24. Тихая заводь Партайгеноссе

25. Будет что вспомнить

26. Гнусное разоблачение

27. Звонок другу

Примечания