Стивен Кинг

Безнадега

Картеру Уитни

Выражаю особую благодарность Ричу Хаслеру из «Магма Майнинг Корпорейшн», Уильяму Уинстону, священнику епископальной церкви, Чаку Берриллу, моему давнишнему (и многострадальнему, мог бы он добавить) редактору, и Табите Кинг, моей жене и главному критику. А теперь, когда все они названы, Постоянный Читатель, вместе со мной вы можете сказать большое спасибо им за удачи, а уж за промахи поругать меня.

С.К.

Пейзаж его поэзии — все та же пустыня…

Салман Рушди «Сатанинские стихи»

Часть I

Шоссе 50: В доме волка и скорпиона

Глава 1

1

— О Господи! Пресвятой Иисус!

— Что такое, Мэри? Что?

— Разве ты не видел?

— Не видел что?

Она повернулась к нему. В яростном солнечном свете, заливающем пустыню, он увидел, как кровь отхлынула от лица Мэри, на бледной коже особенно четко проступили пятна ожогов на щеках и над бровями, где не смог помочь даже самый сильный солнцезащитный крем.

— На том знаке ограничения скорости.

— И что там?

— Дохлая кошка, Питер. Прибитая или приклеенная, кто ее знает.

Он нажал на педаль тормоза. Мэри схватила его за плечо:

— Только не вздумай разворачиваться.

— Но…

— Что «но»? Может, хочешь сфотографировать? Не пойдет, парень. Если я увижу ее еще раз, меня стошнит.

— Кошка белая? — В зеркало заднего обзора Питер видел тыльную сторону знака, того самого знака ограничения скорости, о котором говорила Мэри, но ничего больше. Когда они проезжали мимо, он смотрел в другую сторону, на каких-то птиц, кружащих над ближайшим холмом. Не все же время таращиться на дорогу. В Неваде федеральное шоссе 50 прозвали самой пустынной автострадой Америки, и, по мнению Питера Джексона, попали в десятку. Правда, он вырос в Нью-Йорке, поэтому бескрайние просторы и отсутствие автомобилей давили на него сильнее, чем на уроженца той же Невады.

— Нет, полосатая, — отозвалась Мэри. — А какая разница?

— Я подумал, что в пустыне чудят сатанисты. Мэриэл говорила, что люди тут странные.

— Впечатлительные, — поправила его Мэри. — Цитирую: «Центральная Невада полна впечатлительных людей». И Гэри подтвердил ее слова. А поскольку мы никого не встретили после того, как пересекли границу с Калифорнией…

— Но в Фэллоне…

— Заправки не в счет. Хотя даже там… — На лице Мэри отразились непонимание и беспомощность. В последнее время такое случалось редко, хотя раньше, в первые месяцы после выкидыша, выражение это не сходило с ее лица. — Почему они живут здесь, Питер? Я еще понимаю тех, кто обитает в Вегасе или Рино… даже в Уиннемакке или Уэндовере…

— Те, кто приезжает из Юты, называют Уэндовер Пьяньдовером, улыбнулся Питер. — Гэри рассказывал…

— Но остальная часть штата… — Мэри его словно и не услышала. — Люди, которые там живут… Зачем они пришли туда? Почему остались на этом месте? Да, я родилась и выросла в Нью-Йорке, возможно, я чего-то не понимаю, но…

— Так ты уверена, что кошка не белая? И не черная? — Питер быстро глянул в зеркало заднего обзора, но они мчались со скоростью семьдесят миль в час, так что знак давно растворился среди песка, мескитовых деревьев и коричневых холмов. Зато позади наконец-то появился еще один автомобиль. Ветровое стекло его так и сверкало в солнечных лучах. Их разделяла миля. Может, две.

— Нет, полосатая, я же сказала. Отвечай на мой вопрос. Кто они, здешние налогоплательщики, и что их тут держит?

Питер пожал плечами:

— Налогоплательщиков тут всего ничего. Фэллон — самый крупный город, расположенный на шоссе 50, и основное занятие местных жителей — сельское хозяйство. В путеводителе сказано, что они построили дамбу и теперь у них есть вода для полива. А выращивают они главным образом мускусные дыни. Я думаю, где-то рядом есть военная база. Через Фэллон проходит междугородный автобусный маршрут.

— Я бы уехала. Забрала свои дыни и уехала.

Правой рукой он коснулся ее левой груди:

— Это прекрасная пара дынь, мэм.

— Спасибо на добром слове. Дело не в Фэллоне. Я бы уехала из любого штата, где куда ни глянь — ни дома, ни дерева, а к знакам ограничения скорости приколачивают кошек.

— Видишь ли, зона восприятия — дело тонкое. — Питер тщательно подбирал слова. Иногда (сейчас был как раз такой случай) он не знал, шутит Мэри или говорит серьезно. — Ты вот родилась в мегаполисе, поэтому Большая пустыня в твою зону просто не укладывается. В мою, кстати, тоже. Одного здешнего неба и бесконечного горизонта достаточно, чтобы у меня поехала крыша. Я с самого утра чувствую, как все это давит на меня.

— И на меня. Еще как давит.

— Ты сожалеешь, что мы поехали? — В зеркале заднего обзора он увидел, что расстояние до автомобиля, ехавшего сзади, сократилось. Это не грузовик, который они видели на выезде из Фэллона, а легковушка. И несется как бешеная.

Мэри задумалась, потом качнула головой:

— Нет. Хорошо, что мы повидались с Мэриэл и Гэри… И озеро Тахо…

— Прекрасное озеро, правда?

— Восхитительное. Даже здесь… — Мэри посмотрела в окно. — В пустыне есть своя прелесть, этого у нее не отнимешь. Наверное, я запомню ее на всю оставшуюся жизнь. Но…

— …мурашки бегут по коже, — закончил за нее Питер. — Если ты из Нью-Йорка.

— Чертовски верно, — согласилась Мэри. — С урбанистической зоной восприятия. Даже если бы мы поехали по другой автостраде, все равно увидели бы одну пустыню.

— Это точно. — Он вновь посмотрел в зеркало заднего обзора. Очки, которые он надевал, садясь за руль, блеснули на солнце. Их настигала патрульная машина, мчавшаяся со скоростью никак не меньше девяноста миль в час. Питер прижался к обочине, правые колеса съехали с асфальта, подняв шлейф пыли.

— Пит? Ты чего?

Еще один взгляд в зеркало. Хромированная решетка радиатора, сверкавшая так ярко, что Питеру пришлось прищуриться, стремительно надвигалась на них… Но машина вроде бы белая, значит, не полиция штата.

— Стараюсь вжаться в землю. Может, и не заметят. За нами коп, и он торопится. Возможно, преследует…

Патрульная машина просвистела мимо. «Акуру», принадлежащую сестре Питера, основательно тряхнуло. Действительно, машина белая, но изрядно покрытая пылью. С названием города на дверце, прочитать которое Питер не успел. Без… и что-то там дальше. Может, Бездна. Вполне подходящее название для города, затерянного на просторах Невады.

— …Того парня, что прибил кошку к знаку ограничения скорости, — закончил Питер.

— Но почему он едет так быстро без включенной мигалки?

— А от кого ему освобождать дорогу?

— Как от кого? — Вновь непонимание и беспомощность на ее лице. — От нас.

Питер открыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его. А ведь Мэри права. Коп видел их ровно столько же, сколько и они его, может, и дольше, так почему он не включил мигалку, не просигналил фарами? На всякий случай. Разумеется, у Питера и самого хватило ума прижаться к обочине, чтобы не мешать копу, но…

Внезапно у патрульной машины вспыхнули тормозные огни. Питер автоматически вдавил в пол педаль тормоза, хотя уже сбросил скорость до шестидесяти миль, а патрульная машина умчалась достаточно далеко, и столкнуться они никак не могли. Патрульная машина тем временем перешла на встречную полосу.

— Что это он вытворяет? — спросила Мэри.

— Кто его знает.

Но Питер, разумеется, знал: коп сбрасывал скорость. С восьмидесяти пяти или девяноста миль, на которых тот проскочил мимо, она упала до пятидесяти. Хмурясь, не понимая, что происходит, притормозил и Питер. Стрелка спидометра на машине Дейдры качнулась к цифре 40.

— Питер! — В голосе Мэри послышалась тревога. — Питер, мне это не нравится!

— Все нормально, — успокоил ее Питер.

Но так ли это? Он смотрел на патрульную машину, ползущую по встречной полосе, и гадал, в чем же дело. Попытался рассмотреть копа, что сидел за рулем, но заднее стекло покрывал плотный слой пыли.

Тормозные огни, тоже запыленные, вновь сверкнули: коп еще сбросил скорость. Теперь она не превышала тридцати миль в час. На дорогу, прямо под колеса патрульной машины, вынесло перекати-поле. Шины расплющили его по асфальту. А то, что осталось от перекати-поля, почему-то напомнило Питеру кисть с переломанными пальцами. Его охватил страх, даже ужас, причину которого он не мог понять.

Дело в том, что Центральная Невада полна впечатлительных людей. Так сказала Мэриэл, и Гэри это подтвердил. А впечатлительные люди ведут себя именно так. То есть странно.

Разумеется, все это чушь собачья, ничего странного тут нет, во всяком случае, очень уж странного, но все же…

Опять блеснули тормозные огни. Питер в ответ автоматически нажал на тормоз, потом посмотрел на спидометр и увидел, что скорость упала до двадцати пяти миль.

— Чего он хочет, Пит?

Теперь намерения копа уже не составляли для него тайны.

— Вновь оказаться позади.

— Почему?

— Понятия не имею.

— Почему он просто не остановится на обочине, если хочет именно этого?

— Не знаю.

— Так ты намерен…

— Естественно, я обгоню его. — И неожиданно для себя Питер добавил: — В конце концов, мы не прибивали эту чертову кошку к знаку ограничения скорости.

Он надавил на педаль газа и начал настигать патрульную машину, плетущуюся со скоростью двадцать миль в час.

Мэри с силой сжала его плечо, короткие ногти впились в кожу через синюю тенниску.

— Не надо.

— Мэри, ничего другого нам не остается.

Пока они препирались, «акура» Дейдры поравнялась с белым «каприсом», а потом оставила его позади. Питер покосился влево, но через два стекла практически ничего не увидел. Понял только, что коп — мужчина крупный. И еще ему показалось, что он смотрит в их сторону. А вот надпись на дверце Питер прочитал: «БЕЗНАДЕГА. ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК». Золотые буквы под гербом города: всадник и шахтер, пожимающие друг другу руки.

Безнадега, — подумал Питер. — Все лучше, чем Бездна. Намного лучше.

Как только он обогнал патрульную машину, она тут же вернулась на свою полосу и, прибавив скорость, прилепилась к заднему бамперу «акуры». Так они и ехали тридцать или сорок секунд (для Питера эти секунды тянулись гораздо дольше). А потом замигали синие огни на крыше «каприса». У Питера засосало под ложечкой, но он не удивился. Отнюдь.

2

Рука Мэри все еще сжимала плечо Питера, когда он свернул на обочину.

— Что ты делаешь? Что ты делаешь, Питер?

— Останавливаюсь. Он включил мигалки и сел нам на хвост.

— Мне это не нравится. — Мэри нервно огляделась: пустыня, холмы и бездонное синее небо. — Что мы сделали?

— Возможно, превысили скорость. — Питер смотрел в боковое зеркало.

Он прочитал надпись на украшающей бампер наклейке: «ОСТОРОЖНО! ДВИЖУЩИЙСЯ ОБЪЕКТ ОБЫЧНО БЛИЖЕ, ЧЕМ ВАМ КАЖЕТСЯ». И тут же открылась дверца, а под ней показалась нога в хаки. Здоровенная нога. Затем ее обладатель вылез из кабины, захлопнул дверцу и надел на голову шляпу (в кабине для шляпы места бы не хватило, предположил Питер). А-ля медвежонок Смоки[1].

Мэри оглянулась, и глаза ее удивленно распахнулись.

— Святой Боже, да у этого парня габариты футболиста[2].

— Как минимум, — согласился Питер.

Взяв за точку отсчета крышу патрульной машины (пять футов от земли), он прикинул, что рост копа, шагающего к «акуре» Дейдры, никак не меньше шести футов и пяти дюймов. А вес — за двести пятьдесят фунтов. Может, и за триста.

Мэри отпустила плечо Питера и вжалась в дверцу, стремясь до максимума увеличить расстояние между собой и гигантом. На бедре у копа болталась кобура, из которой торчала рукоятка револьвера, такого же огромного, как и сам коп, а вот руки его были пусты: ни блокнота, ни книжечки штрафных квитанций. Питеру это не понравилось. Он не понимал, что сие означает, но ему это явно не нравилось. После получения водительского удостоверения его четырежды штрафовали за превышение скорости и один раз за избыток алкоголя в крови (после рождественской вечеринки на факультете три года назад). И ни разу коп не подходил к нему с пустыми руками. Сердце Питера, которое и так билось быстрее обычного, застучало сильнее. Оно еще не выскакивало из груди, но он чувствовал, что скоро дойдет и до этого.

Ты ведешь себя глупо, и ты это знаешь, сказал он себе. Речь идет о превышении скорости, ни о чем больше. Установленный ограничительный знак — шутка, и все знают, что это шутка, но парень, несомненно, обязан оштрафовать определенное число нарушителей. А что касается превышения скорости, штрафовать за это лучше всего приезжих. Ты это знаешь. Поэтому… Как назывался альбом старины ван Хэлена? «Жуй их и улыбайся»?

Когда коп остановился рядом с «акурой», пряжка его пояса оказалась на уровне глаз Питера. Коп не наклонился, он поднял руку (тоже внушительных размеров) ладонью вверх и несколько раз сжал и разжал пальцы, показывая, что желает взглянуть на документы водителя.

Питер снял круглые, без оправы, очки, сунул их в нагрудный карман и опустил стекло. Рядом часто-часто дышала Мэри, словно она напрыгалась через веревочку или натрахалась.

Коп не спеша присел, и в поле зрения Джексонов возникло его огромное бесстрастное лицо. Тень от шляпы падала копу на лоб. Питер отметил, что кожа у него розовая, словно обгоревшая, значит, коп, как и Мэри, не в ладах с солнцем. Выражения ярко-серых глаз Питер понять не смог. Не было в них никаких эмоций. Зато он унюхал запах. Вроде бы лосьон после бритья «Олд спайс».

Коп быстро глянул на водителя, затем его взгляд прошелся по кабине «акуры»: сначала Мэри (замужем, белая, милая мордашка, хорошая фигура, молодая, особых примет нет), потом заднее сиденье, заваленное камерами, сумками, разным хламом. Хлама пока набралось не слишком много: из Орегона они выехали два дня назад, из которых полтора провели у Гэри и Мэриэл Седерсон, слушая старые пластинки и предаваясь воспоминаниям.

Глаза копа остановились на выдвинутой пепельнице. Питер сообразил, что его интересуют окурки «косяков», коп пытается уловить запах «травки» или гашиша, и облегченно вздохнул. Не пыхал он уже лет пятнадцать, «кокса» вовсе не нюхал и практически бросил пить после той приснопамятной рождественской вечеринки. С наркотиками он сталкивался лишь на рок-концертах, когда до его ноздрей долетал дым чьей-нибудь самокрутки. Мэри же вообще ничего подобного не пробовала и иногда называла себя наркодевственницей. В пепельнице коп мог увидеть только две скатанные в шарики обертки от жвачки, а на заднем сиденье не валялись ни банки из-под пива, ни бутылки из-под вина.

— Патрульный, я, видимо, превысил скорость…

— Увлеклись малек? — добродушно спросил коп. — Бывает, бывает. Сэр, я бы хотел взглянуть на ваше водительское удостоверение и на регистрационный талон.

— Конечно. — Питер достал бумажник из заднего кармана брюк. — Автомобиль не мой. Моей сестры. Мы перегоняем его в Нью-Йорк. Из Орегона. Сестра училась в Риде. Рид-колледж, это в Портленде.

Питер понимал, что не говорит, а тараторит, но ничего не мог с собой поделать. Такое повторялось при каждой встрече с копом: у него буквально начинался словесный понос, словно в багажнике лежал труп или похищенный ребенок. Питер вспомнил, что точно так же говорил, говорил и говорил, когда коп остановил его на Лонг-Айленде после рождественской вечеринки, ля-ля-ля-ля, а коп в это время молчал, занимаясь своим делом: сначала внимательно просмотрел его документы, потом вытащил синий пластиковый мешочек — комплект для определения наличия алкоголя в крови.

— Мэри, тебя не затруднит достать из бардачка регистрационный талон? Он в конверте вместе со страховкой Ди.

Мэри не шевельнулась. Уголком глаза Питер видел, что она застыла словно статуя. Сам же он раскрыл бумажник и начал рыться в нем в поисках водительского удостоверения. Оно должно лежать в одном из отделений с пластиковыми окошками. Так нет же, не лежит!

— Мэри? — повторил он нетерпеливо, с нотками испуга в голосе. А если он потерял это гребаное водительское удостоверение? Выронил в квартире Гэри, когда перекладывал содержимое карманов (во время путешествия карманы всегда набиты черт знает чем) из одних джинсов в другие? Хотя не мог, конечно, выронить, такого с ним еще не случалось, но… — Ну же, Мэри! Достань этот треклятый регистрационный талон! Пожалуйста.

— Сейчас, сейчас.

Она наклонилась вперед, словно старый, заржавевший механизм, внезапно пробужденный к жизни электрическим импульсом, и открыла бардачок. Начала в нем шуровать, выгребла всякую ерунду: полпачки печенья, кассету Бонни Рэйт, зажеванную магнитолой Дейдры, карту Калифорнии. Питер видел капельки пота, выступившие на левом виске Мэри. Взмокли и корни ее черных волос, хотя кондиционер исправно гнал в салон холодный воздух.

— Я не… — И тут же паника в ее голосе сменилась облегчением. — Вот он.

В этот момент Питер заглянул в отделение для визитных карточек и обнаружил водительское удостоверение. Он не помнил, что клал его туда (с какой стати его туда класть?), но оказалось оно именно там. С фотографии на него смотрел не старший преподаватель английского языка Нью-Йоркского университета, а какой-то безработный (а то и объявленный в розыск убийца). Однако в том, что сфотографирован именно он, Питер, сомнений быть не могло. Настроение у него заметно улучшилось. Документы нашлись, есть все-таки Бог на небесах, и в мире царит полный порядок.

Кроме того, подумал Питер, протягивая копу водительское удостоверение, это не Албания, знаете ли. Может, это и не наша зона восприятия, но уж точно не Албания.

— Питер?

Он повернулся, взял конверт, который Мэри держала в руке, подмигнул ей. Она попыталась улыбнуться в ответ, но без особого успеха. И тут порыв ветра окатил их автомобиль песком. Песчинки маленькими иголками впились в лицо Питера, он зажмурился. Как же ему захотелось в этот момент оказаться в паре тысяч миль от Невады, хоть к северу, хоть к югу.

Питер протянул регистрационный талон на автомобиль Дейдры копу, но тот все еще изучал водительское удостоверение.

— Вижу, вы донор внутренних органов? — произнес коп, не отрывая глаз от удостоверения. — Вы действительно думаете, что это разумное решение?

Питер оторопел.

— Ну, я…

— Это регистрационный талон на автомобиль, сэр? — Коп быстро сменил тему. Теперь он смотрел на лист канареечно-желтой бумаги.

— Да.

— Пожалуйста, передайте его мне.

Питер протянул талон через окно. Теперь коп держал в одной руке водительское удостоверение Питера, а в другой — регистрационный талон на автомобиль Дейдры. Он долго смотрел то на один документ, то на другой. Почувствовав, как что-то прикоснулось к его бедру, Питер вздрогнул, но тут же понял, что это рука Мэри. Он положил на нее свою руку и сжал.

— Ваша сестра? — нарушил затянувшуюся паузу коп и поднял на них ярко-серые глаза.

— Да…

— Ее фамилия Финни. Ваша — Джексон.

— Дейдра год была замужем, между средней школой и колледжем, — ответила Мэри. Спокойно, уверенно, без признаков паники. Питер поверил бы в это спокойствие, если б не пальцы, вжимающиеся в его бедро. — Она оставила фамилию мужа. Только и всего.

— Год, говорите? Между средней школой и колледжем? Вышла замуж. Тэк.

Он вновь уставился на документы. Питер видел, как ходит из стороны в сторону верхушка шляпы, которая так хорошо смотрелась на симпатяге медвежонке. Нахлынувшее было облегчение испарилось без следа.

— Между средней школой и колледжем, — повторил коп, не поднимая головы, а в мозгу Питера вдруг раздались другие, не произнесенные вслух слова: Вижу, вы донор внутренних органов. Вы действительно думаете, что это разумно?

Мэри перевернула руку, теперь ее ногти впивались в ладонь Питера. Сердце у него сжалось, он вновь почувствовал себя нашкодившим ребенком, который точно знает, что за ним водится грешок.

— В чем… — начал он.

Коп, что ехал в патрульном автомобиле, приписанном к полицейскому участку города Безнадеги, встал. Сначала исчезла голова, потом рубашка с блестящей бляхой и, наконец, портупея. Теперь Питер видел лишь тяжелую пряжку ремня, торчащую из кобуры рукоятку револьвера да складки материи цвета хаки у ширинки.

А в голосе, раздавшемся над крышей «акуры», не слышалось вопросительных интонаций.

— Выходите из машины, мистер Джексон.

3

Питер потянул на себя ручку, и коп отступил назад, чтобы дверца открылась. Мэри так сильно сжала руку Питера, что тот непроизвольно повернулся к ней. Обожженные участки кожи на ее щеках и на лбу теперь выделялись особенно ярко, потому что лицо Мэри посерело. Глаза широко распахнулись.

Не выходи из машины, беззвучно произнесли ее губы.

Я обязан, так же беззвучно ответил ей Питер и поставил ногу на асфальт федерального шоссе 50. Какое-то время Мэри все так же судорожно сжимала его руку, потом Питер высвободился и вылез из кабины. Коп смотрел на него сверху вниз. Шесть футов и семь дюймов, подумал Питер, никак не меньше. И внезапно перед ним, как в ускоренной съемке, пронеслись последующие события: гигант коп, достающий револьвер и нажимающий на спусковой крючок, высокоученые мозги Питера Джексона, летящие брызгами на крышу «акуры», Мэри, вытряхиваемая из кабины, брошенная лицом вниз на багажник, коп, насилующий ее прямо на шоссе, под ярким солнцем пустыни, в шляпе а-ля медвежонок Смоки, надвинутой на лоб, и кричащий: Тебя интересовали органы доноров, женщина? Вот тебе орган! Вот тебе!

— В чем дело, патрульный? — Во рту у Питера пересохло. — Думаю, я имею право знать.

Коп повернулся и направился к багажнику «акуры». Не оглядываясь, словно его не интересовало, последует Питер за ним или нет. Питер последовал, ощущая, что ноги его от волнения стали ватными.

Коп остановился в двух шагах от заднего бампера. Когда Питер присоединился к нему, коп вытянул руку с указующим перстом. Питер проследил за ним взглядом и увидел, что на автомобиле Дейдры нет пластины с номерным знаком, лишь чистенький прямоугольник, который эта пластина прикрывала.

— О черт! — В возгласе Питера слышалось раздражение, в душе же он почувствовал безмерное облегчение. Все-таки у копа была причина остановить их. Питер поднял глаза и только тут заметил, что водительская дверца закрыта. Ее захлопнула Мэри. Он же так волновался… не знал, что его ждет… короче, не слышал стука. — Мэри! Эй, Мэри!

Она высунулась из своего окошка и посмотрела на него.

— У нас отвалилась эта чертова пластина с номерным знаком! — крикнул Питер, разве что не смеясь.

— Что?

— Нет, не отвалилась, — поправил его коп из Безнадеги.

Он вновь присел и медленно, осторожно, плавно сунул руку под задний бампер. А затем пошуровал там, с обратной стороны чистого прямоугольника. Взгляд его в это время был устремлен к горизонту. У Питера возникло странное ощущение, что остановил их не коп, а мужчина с рекламного щита «Мальборо».

— Ага! — Коп встал, сжав в кулак руку, что шарила за бампером.

Он протянул ее Питеру и раскрыл ладонь. На ней лежал (такой крохотный в сравнении с розовой площадкой) кусок заржавевшего болта. С блестящим перепиленным торцом.

Питер посмотрел на остатки болта, потом на копа:

— Я не понимаю.

— Вы останавливались в Фэллоне?

— Нет…

Тут открылась дверца со стороны пассажирского сиденья, и песок заскрипел под кроссовками Мэри, направляющейся к ним.

— Конечно, останавливались. — Она посмотрела на кусочек железа, лежащий на большой ладони (во второй руке коп все еще держал регистрационный талон Дейдры и водительское удостоверение Питера), потом перевела взгляд на лицо копа.

Испуг прошел, во всяком случае, улеглась охватившая ее паника, что порадовало Питера. Он уже успел девять раз обругать себя идиотом, но не мог не признать, что некоторые особенности в поведении копа

(вы действительно думаете, что это разумно?)

давали на то веские основания.

— Закусочная на автозаправке, Питер, разве ты не помнишь? Ты сказал, что бензина нам хватит до Эли, поэтому мы взяли по стакану содовой, чтобы не просить разрешения попользоваться туалетом. — Мэри взглянула на копа и попыталась улыбнуться. Питеру она казалась маленькой девочкой, старающейся выдавить улыбку из папочки, когда тот вернулся с работы в скверном настроении. — Туалеты там очень чистые.

Коп кивнул.

— Вы останавливались на «Заправься по-быстрому» или на «Коноко» Берка?

Мэри вопросительно посмотрела на Питера.

Тот развел руками:

— Не помню. Черт, я с трудом вспоминаю, что мы вообще останавливались.

Коп через плечо бросил кусок болта в пустыню, где ему и предстояло пролежать миллион лет, пока им не заинтересуется какая-нибудь не в меру любопытная птичка.

— Готов спорить, что болтающихся неподалеку детей вы запомнили. Скорее подростков. Во всяком случае, один или двое на детей никак не тянули. Те, что помладше, катались на досках или роликах.

Питер кивнул и подумал о Мэри, которая спрашивала его, зачем люди пришли сюда, в пустыню, и почему остались.

— Наверняка вы были на «Заправься по-быстрому». — Питер посмотрел на копа в надежде увидеть на одном из карманов форменной рубашки нашивку с фамилией, но не увидел. Так что пока он оставался для них просто копом, который выглядел совсем как мужчина с рекламных щитов «Мальборо». — У Элфи Берка они больше не крутятся. Он их разогнал. Подлые поганцы.

Мэри вскинула голову, и Питеру показалось, что он уловил улыбку в уголках ее рта.

— Так это банда? — спросил Питер, не понимая, куда клонит коп.

— Можно сказать и так, хотя Фэллон для подростковых банд маловат. — Коп поднес водительское удостоверение Питера поближе к глазам, посмотрел на фотографию, потом на Питера, но удостоверение не отдал. — Большинство этих мерзавцев выгнали из школы. А хобби у них — срезать пластины с номерными знаками других штатов. Ищут острых ощущений. Полагаю, с вашего автомобиля они срезали пластину, пока вы покупали прохладительные напитки или пользовались туалетом.

— Вы об этом знаете, а они по-прежнему срезают пластины? — удивилась Мэри.

— Фэллон не мой город. Я заезжаю туда редко. У них одни порядки, у меня — другие.

— Что же нам делать без пластины? — спросил Питер. — Я хочу сказать, теперь хлопот не оберешься. Автомобиль зарегистрирован в Орегоне, а моя сестра перебралась в Нью-Йорк. Рид она ненавидела…

— Вот как? — удивился коп. — Да перестаньте!

Питер почувствовал на себе взгляд Мэри, понял, что его последняя фраза повеселила ее, но ему самому предаваться веселью было пока рановато.

— Она говорила, учиться там — все равно что пытаться отправиться на занятия с концерта «Грейтфул дэд»[3]. Короче, она улетела в Нью-Йорк. А мы с женой подумали, что неплохо было бы отправиться в Портленд, а потом перегнать в Нью-Йорк ее автомобиль. Вещи свои Дейдра уложила в багажник. В основном это одежда… — Он вновь тараторил, но на сей раз заставил себя говорить медленнее. — Так что же мне делать? Мы ведь не можем проехать всю страну без заднего номерного знака.

Коп не торопясь зашагал к капоту «акуры». Водительское удостоверение Питера и канареечно-желтый регистрационный талон Дейдры он нес в одной руке. Перепоясывающий его ремень поскрипывал при каждом шаге. Обойдя автомобиль спереди, коп остановился, заложив руки за спину. Питеру он показался похожим на посетителя художественной галереи, застывшего перед заинтересовавшим его экспонатом. Подлые поганцы. Видать, сильно они его достали.

Коп уже шагал к ним. Мэри придвинулась к Питеру, ее страх ушел. На здоровяка она взирала с интересом, не более того.

— Передняя номерная пластина в порядке, — возвестил коп. — Переставьте ее назад. Тогда вы без проблем доберетесь до Нью-Йорка.

— Хорошо, — кивнул Питер. — Дельная мысль.

— У вас есть ключ и отвертка? Я свои инструменты оставил на верстаке. — Коп улыбнулся. Улыбка совершенно преобразила его лицо. — Ах да, возьмите. — Он протянул Питеру водительское удостоверение и регистрационный талон.

— В багажнике вроде бы есть мешок с инструментами. — В голосе Мэри слышалось облегчение, то же самое испытывал и Питер. — Я его видела, когда клала туда косметичку. Лежит за запаской.

— Позвольте вас поблагодарить, — улыбнулся Питер копу.

Тот кивнул. На Питера он, впрочем, не смотрел. Его серые глаза изучали далекие горы.

— Это моя работа.

Питер направился к дверце водителя, гадая, а чего, собственно, они с Мэри испугались.

Все это ерунда, сказал он себе, вынимая ключи из замка зажигания. Помимо ключей, на кольце болтался брелок с улыбающейся рожицей. Дейдра называла его мистер Лыба-Улыба, и эта рожица являлась ее фирменным знаком. Большинство писем Дейдры украшали счастливые желтые рожицы, изредка их заменяли зеленые, с опущенными уголками рта. Это означало, что у сестры выдался неудачный день. Положа руку на сердце можно сказать, что он совсем и не боялся. И Мэри тоже…

Чушь собачья, ложь. Еще как боялся, а Мэри… Мэри просто находилась на грани истерики.

Ладно, может, у нас не все в порядке с головой, думал Питер, возвращаясь с ключами к багажнику. Но не убивать же нас за это. А Мэри уже стояла рядом с копом. Питер едва верил своим глазам: ее макушка едва доставала до грудной клетки этого здоровяка.

Коп открыл багажник. Слева лежали вещи Дейдры, прикрытые от дорожной пыли пластиковыми мешками, посередине — косметичка Мэри и два их чемодана, втиснутые между вещами Дейдры и запаской. Хотя величать эту совершенно лысую шину запаской — слишком большая честь, подумал Питер. На ней можно доехать разве что до ближайшей мастерской, да и то если повезет.

Питер заглянул в узкий зазор между шиной и чемоданом. Ничего.

— Мэри, я не вижу…

— Вон он, — указала Мэри. — Серый мешок. Завалился за запаску.

Он мог бы просунуть руку в щель, но решил, что проще вытащить запаску. Питер уже прислонял ее к бамперу, когда услышал, как ойкнула Мэри. Словно ее ущипнули или ткнули пальцем под ребра.

— Эге, — раздался ровный, спокойный голос копа. — И что же это такое?

Мэри и коп смотрели в багажник. На лице копа отражалось легкое любопытство. У Мэри же глаза в ужасе вылезли из орбит. Губы дрожали. Заглянул в багажник и Питер. Что-то лежало в нише под запаской. Что-то полностью ею прикрытое. Питер сразу понял: ему совершенно не хочется знать, что именно там лежит. И у него вновь засосало под ложечкой. Да еще возникло ощущение, будто сфинктер парализовало и он вот-вот обделается. Ягодицы непроизвольно сжались, но Питеру все еще казалось, что это происходит не с ним. И вообще это сон, по-другому и быть не может.

Здоровяк коп быстро глянул на него серо-стальными, ровным счетом ничего не выражавшими глазами, наклонился и достал из ниши мешок, большой мешок, с галлон, набитый зеленовато-коричневой травой. Он был запечатан липкой лентой. Украшала мешок желтая наклейка. Мистер Лыба-Улыба. Идеальная эмблема для поклонников «травки», к которым относилась и сестра Питера, ее жизненные приключения следовало бы назвать «Путешествие по американским клоакам с „колесами“ и „косяком“». Она залетела обкурившись, под кайфом согласилась выйти замуж за Роджера Финни и, Питер это знал наверняка, покинула Рид только потому, что наркоту там предлагали на любом углу, всем и каждому, а устоять Дейдра не могла. Насчет этого она говорила откровенно, и перед отъездом из Портленда Питер обшарил всю «акуру» в поисках «травки»: вдруг Дейдра что-то забыла или припрятала. Мэри, кстати, прощупала одежду Дейдры, не объясняя причины: они оба все понимали без слов. Но им и в голову не пришло заглянуть под запаску.

Чертова запаска!

Огромная лапища копа сжала мешок с «травкой», словно помидор. Вторую он сунул в карман и достал швейцарский армейский нож.

— Патрульный, — промямлил Питер. — Патрульный, я понятия не имею, каким…

— Ш-ш-ш, — остановил его коп и надрезал мешок.

Питер почувствовал, как Мэри дергает его за рукав. Он нашел и сжал ее руку. Перед его мысленным взором возникло миловидное лицо Дейдры. Светлые вьющиеся локоны, падающие на плечи. И глаза, всегда чуть затуманенные, отстраненные.

Маленькая глупая сучка, — подумал Питер. — Благодари Бога, что тебя здесь нет, иначе я бы тебе сейчас врезал.

— Патрульный… — подала голос Мэри.

Коп поднял руку, призывая ее помолчать, затем поднес мешок к лицу, уткнулся носом в разрез и принюхался. Глаза его на мгновение закрылись. Потом коп открыл глаза и опустил мешок.

— Дайте мне ключи от автомобиля, сэр.

— Патрульный, я могу все объяснить…

— Дайте мне ключи.

— Вы только выслу…

— Вы оглохли? Дайте мне ключи.

Коп лишь слегка повысил голос, но и этого хватило, чтобы Мэри заплакала. Питеру не оставалось ничего другого, как положить ключи от автомобиля Дейдры на ладонь копа и обнять дрожащие плечи жены.

— Боюсь, вам придется проехаться со мной, — продолжил коп. Он перевел взгляд с Питера на Мэри, потом вновь на Питера. Вот тут до Питера и дошло, что же именно тревожило его в этих серых глазах. С одной стороны, они яркие, как первый утренний луч, а с другой — мертвые.

— Пожалуйста, — всхлипнула Мэри. — Это ошибка. Его сестра…

— Садитесь в машину. — Коп указал на белый «каприс». Синие огни все еще мигали на его крыше. — Сюда, пожалуйста, мистер и миссис Джексон.

4

На заднее сиденье они втиснулись с трудом (другого и быть не могло, подумал Питер, этот здоровяк как можно дальше отодвинул переднее). На полу, за водительским креслом, лежали пачки бумаги (на спинке сиденья красовалась вмятина, оставленная могучей спиной водителя). Пару пачек, не уместившихся внизу, положили у заднего стекла. Питер поднял верхний листок с засохшим кофейным кольцом: кто-то поставил чашку, и кофе пролился. Листовка, выпущенная какой-то общественной организацией, вероятно, к одному из своих сборищ. На листовке был изображен ребенок, сидящий на пороге. Изумленный, ничего не понимающий (пожалуй, в тот момент те же чувства испытывал и сам Питер). Кофейное кольцо окружало голову ребенка, словно нимб.

Заднее и передние сиденья разделяла металлическая сетка. Ручки, открывающие окна и дверцы, отсутствовали. Питеру уже начало казаться, что он — герой фильма (на память сразу пришел «Полуночный экспресс»), и эти детали только усугубили возникшее чувство. Питер пришел к выводу, что он наговорил уже слишком много, поэтому теперь ему, да и Мэри, лучше помолчать, во всяком случае до тех пор, пока они не окажутся в том месте, куда решил отвезти их патрульный. Питера так и подмывало сообщить копу, что тот допустил чудовищную ошибку: он — старший преподаватель английского языка в Нью-Йоркском университете, его специализация — послевоенная американская литература, недавно он опубликовал научную статью «Джеймс Дики и новая южная реальность», вызвавшую живые, хотя и противоречивые отклики в академических кругах, и самое главное — он уже много лет не курил «травку». Ему страстно хотелось сказать, что, возможно, по стандартам Центральной Невады, образования у него с избытком, но в принципе он хороший парень.

Питер взглянул на Мэри. Глаза ее были полны слез, и его охватил стыд: что же это я все про себя да про себя. Жена ведь тоже попала в эту передрягу, и следовало об этом помнить.

— Питер, я так боюсь, — прошептала или, скорее, простонала она.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Кожа у Мэри была холодная, как глина.

— Все будет хорошо. Это недоразумение, мы его уладим.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Посадив их на заднее сиденье патрульной машины, коп вернулся к «акуре». Минуты две он стоял, уставившись в открытый багажник. Не перекладывал вещи, не прощупывал их, просто стоял, заложив руки за спину, словно зачарованный увиденным. Затем вздрогнул, как человек, задремавший в кресле, а потом внезапно проснувшийся, захлопнул багажник «акуры» и направился к «капрису». Патрульная машина осела на левый бок, как только коп сел за руль, пружины водительского сиденья протяжно заскрипели, а его спинка с такой силой придавила Питеру колени, что он скривился от боли.

С этой стороны следовало посадить Мэри, — подумал он, но теперь слишком поздно говорить об этом. Как и о многом другом.

Заурчал двигатель. Коп включил первую передачу и выехал на асфальт. Мэри повернулась, чтобы посмотреть, как «акура» уменьшается в размерах. Когда же она перевела взгляд на Питера, слезы, стоявшие в ее глазах, уже потекли по щекам.

— Пожалуйста, послушайте меня, — обратилась она к коротко стриженному светлому затылку. Перед тем как сесть в машину, коп снял шляпу, и Питер отметил, что расстояние между крышей и макушкой не превышало дюйма. — Пожалуйста, постарайтесь понять, хорошо? Это не наш автомобиль. Вы должны это понять, я уверена, вы поймете, потому что видели регистрационный талон. Машина принадлежит сестре моего мужа. Эта женщина — наркоманка. Она…

— Мэри… — Питер сжал руку жены, но она вырвала ее.

— Нет! Я не собираюсь сидеть весь день в полицейском участке, может, даже в камере, отвечая на глупые вопросы, лишь из-за того, что твоя сестра такая эгоистка. Как она могла забыть… Ну ее к черту!

Питер откинулся на спинку сиденья. Давление на колени не снижалось, но он решил, что это можно пережить, и повернулся к запыленному окну. От «акуры» их уже отделяла миля или две, а впереди он видел что-то большое, стоящее на обочине встречной полосы. Автомобиль. Судя по габаритам, грузовик.

Мэри смотрела уже не в стриженый затылок, а в зеркало заднего обзора, надеясь поймать взгляд копа.

— Половина мозговых клеток Дейдры сгорела, а вторая половина пребывает в Изумрудном городе. Есть даже такой профессиональный термин «измененная личность», вы наверняка встречали подобных людей, патрульный, даже в здешних краях. То, что вы нашли под запаской, скорее всего, «травка», в этом вы совершенно правы, но это не наша «травка»! Разве вы не понимаете?

Теперь Питер видел, что на обочине стоит не грузовик, а кемпер[4]. Не из тех, что размерами напоминают динозавров, но тоже достаточно большой. Кремового цвета, с широкой зеленой полосой по борту. А пониже ветрового стекла его хозяева той же зеленой краской написали: «ЧЕТЫРЕ СЧАСТЛИВЫХ СТРАННИКА» — так они окрестили свой дом на колесах. Запыленный кемпер как-то неестественно прижался к земле.

Причину Питер обнаружил, когда они приблизились к нему: все колеса кемпера были спущены. На спущенных колесах он действительно чуть ли не лег днищем на землю, но как можно было сразу проколоть все колеса? Кто-то засыпал дорогу шипами? Или стеклом?

Питер взглянул на Мэри, но та не отводила глаз от зеркала заднего обзора.

— Если бы это мы положили мешок с «травкой» под запаску, — говорила она, — если бы «травка» принадлежала нам, тогда с какой стати Питер стал бы вынимать запаску? Вы же это понимаете? Я хочу сказать, он мог бы добраться до инструментов, не вынимая запаски, просунул бы руку между ней и чемоданом.

Они проехали мимо кемпера. Боковая дверь закрыта, но защелка откинута. Лесенка выпущена. А у нижней ступеньки лежала в пыли кукла. Ветерок играл ее платьем.

Глаза Питера закрылись. Он не мог сказать наверняка, закрыл ли он их или они закрылись сами по себе. Невелика разница. Думать он мог лишь об одном: патрульный проскочил мимо потерпевшего крушение кемпера, словно и не заметил его… или как будто уже знал, что он тут стоит.

На ум пришли слова старой песенки: «…Здесь что-то случилось… сказал бы кто, что именно…»

— Мы же не кажемся вам глупцами? — гнула свое Мэри. Кемпер начал уменьшаться в размерах… как ранее уменьшалась в размерах «акура» Дейдры. — Или обкурившимися? Вы же не думаете, что мы…

— Заткнись. — Коп говорил тихо, но, чтобы услышать злобу в его голосе, музыкального слуха не требовалось.

Мэри сидела, наклонившись вперед, вцепившись пальцами в металлическую сетку. А тут ее руки упали, и она в ужасе повернулась к Питеру. К такому обращению Мэри не привыкла. Еще бы, жена старшего преподавателя, поэтесса, стихи которой публиковались в двадцати журналах, член дискуссионного женского клуба, собиравшегося дважды в неделю. Питеру оставалось только гадать, когда в последний раз ей предлагали заткнуться. Если вообще предлагали.

— Что? — Возможно, Мэри хотела, чтобы ее голос звучал агрессивно, даже угрожающе, но в нем не слышалось ничего, кроме недоумения. — Что вы сказали?

— Я арестовал вас и вашего мужа по обвинению в хранении марихуаны с намерением ее продать, — ответил коп. Механический голос, как будто говорит не человек, а робот.

Питер смотрел теперь прямо перед собой. На приборном щитке, рядом с компасом и дисплеем радара, он увидел маленького пластикового медвежонка. Висел он на резинке, привязанной к шее. Его пустые нарисованные глаза уставились на Питера.

Это кошмар, подумал он, прекрасно понимая, что происходит все не во сне, а наяву. Иначе просто быть не может. Я знаю, что не сплю, но как такое может случиться в реальной жизни?

— Вы шутите, — пискнула Мэри. Но по голосу чувствовалось: она понимает, что это не шутка. Глаза ее вновь наполнились слезами. — Конечно, вы шутите.

— Вы имеете право молчать, — ответил коп все тем же механическим голосом. — Если вы предпочтете не молчать, все, сказанное вами, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Я намереваюсь вас убить. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет предоставлен вам судом. Вы поняли ваши права? Я достаточно ясно их объяснил?

Мэри смотрела на Питера огромными, полными ужаса глазами, молчаливо спрашивая, слышал ли он, какая жуткая фраза проскользнула среди тех, что касались их прав. Питер кивнул. Он все слышал. Питер положил руку на ширинку в уверенности, что обнаружит там мокрое пятно. Но нет, он не обдулся. Еще нет. Питер обнял Мэри и почувствовал, как она дрожит под его рукой. Вновь и вновь мысли его возвращались к кемперу. Дверь не защелкнута, кукла, лежащая в пыли, слишком много спущенных колес. Да еще дохлая кошка, которую Мэри увидела на знаке ограничения скорости.

— Вы поняли ваши права?

Веди себя естественно, приказал себе Питер. Едва ли этот тип отдает себе отчет в том, что говорит, поэтому веди себя естественно.

Но как можно вести себя естественно, сидя на заднем сиденье патрульной машины, которую ведет безумец, заявивший, что собирается тебя убить?

— Вы поняли ваши права? — повторил механический голос.

Питер открыл рот, но с его губ не сорвалось ни звука. Тогда коп повернулся к ним. Лицо его, розовое от солнца, побледнело. Глаза чуть ли не вылезали из орбит. Он прикусил нижнюю губу, словно пытаясь подавить приступ ярости, и кровь тоненькой струйкой потекла по подбородку.

— Вы поняли ваши права? — проревел коп, не отрывая от них глаз, забыв о том, что автомобиль несется по дороге со скоростью семьдесят миль в час. — Вы поняли ваши гребаные права или нет? Поняли или нет? Да или нет? Да или нет? Отвечайте мне, умненькие нью-йоркские евреи!

— Я понял! — вырвалось у Питера. — Мы оба все поняли, только следите за дорогой. Ради Бога, следите за дорогой!

Коп с бледным лицом и кровью, текущей по подбородку, продолжал смотреть на них сквозь металлическую сетку. «Каприс», подавшийся было влево, на полосу встречного движения, теперь возвращался на свою полосу.

— Обо мне не волнуйтесь. — Голос копа вновь зазвучал дружелюбно. — Незачем волноваться. У меня глаза на затылке. По правде говоря, у меня глаза везде. Вам следует это хорошенько запомнить.

И он резко отвернулся от них, сбросив скорость до пятидесяти пяти миль в час. Сиденье, на котором сидел коп, еще сильнее придавило колени Питера.

Он взял руку Мэри в свои. Она прижалась лицом к его груди, и он чувствовал рыдания, которые она пыталась сдержать. Через ее плечо Питер смотрел вперед, сквозь металлическую сетку. Медвежонок раскачивался, подвешенный на резинке.

— Я вижу через дыры, как через глаза, — добавил коп. — У меня в них вся голова.

Больше он не произнес ни слова, пока «каприс» не въехал в город.

5

Десять последующих минут тянулись для Питера Джексона очень долго. Давление туши копа на его колени увеличивалось с каждым оборотом секундной стрелки. Ноги затекли, Питер не знал, сможет ли сделать хоть один шаг, когда закончится эта ужасная поездка. Мочевой пузырь мог вот-вот лопнуть. Болела голова. Питер понимал, что никогда в жизни они с Мэри не попадали в столь жуткую ситуацию, но он не мог адекватно оценить ее. Всякий раз, когда Питер начинал подходить к осознанию того, чем все это может закончиться, в его голове словно что-то щелкало и возвращало его к началу. Они отправились в обратный путь, в Нью-Йорк. Их там ждали. Кто-то поливал цветы в их квартире. Всего этого случиться с ними не могло, не могло, и все тут.

Мэри подтолкнула Питера, скосив глаза в окно. Указатель с единственным словом: «БЕЗНАДЕГА». И стрелка направо.

Если коп и притормозил перед поворотом, то самую малость. Автомобиль начало заносить, и Питер увидел, как замерла Мэри. Еще секунда, и она закричала бы. Он прикрыл ей рот рукой, прошептал на ухо: «Он справится, я в этом уверен, мы не перевернемся». Но эта уверенность появилась у него лишь после того, как он почувствовал, что их больше не тащит в сторону. Коп удержал «каприс» на дороге. Теперь они мчались по узкой полосе асфальта, на которой не было разделительной линии.

Еще миля, и они проехали большой щит с надписью: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ЦЕРКОВНЫЕ ОБЩИНЫ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ БЕЗНАДЕГИ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС». Питер смог прочитать начальные слова «ЦЕРКОВНЫЕ ОБЩИНЫ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ», хотя кто-то и закрасил их желтой краской из пульверизатора. Той же краской этот кто-то написал корявыми буквами: «ДОХЛЫЕ СОБАКИ». Снизу следовал список церковных общин и общественных организаций, но читать его Питер не стал. На щите висела мертвая немецкая овчарка. Ее задние лапы на дюйм или два не доставали до земли, потемневшей от крови собаки.

Руки Мэри впились в Питера. Он наклонился к ней, вдыхая нежный аромат духов, смешанный с тяжелым запахом вызванного страхом пота. Питер коснулся губами уха жены.

— Не говори ни слова, не произноси ни звука, — прошептал он. — Кивни, если поняла меня.

Мэри чуть кивнула, и Питер снова выпрямился.

Они миновали трейлерный парк[5], обнесенный деревянным забором. Большинство передвижных домов, видимо, знавало лучшие времена. На горячем ветру пустыни лениво трепыхалось белье. На одном из трейлеров красовалась надпись:

Я — УВАЖАЮЩИЙ ОРУЖИЕ, ЛЮБЯЩИЙ ВЫПИТЬ, ЧИТАЮЩИЙ БИБЛИЮ, НЕ ТЕРПЯЩИЙ КЛИНТОНА СУКИН СЫН.

НА ПСА ВНИМАНИЯ НЕ ОБРАЩАЙТЕ, ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ХОЗЯИНА.

На крыше старого автобуса, стоящего у дороги, чернела тарелка спутниковой антенны. Рядом с ним Питер увидел табличку, выкрашенную белой краской. Проступавшая через нее ржавчина местами напоминала кровяные потеки:

ЭТОТ ТЕЛЕКОММУНИКАЦИОННЫЙ УЗЕЛ СОБСТВЕННОСТЬ РЭТТЛСНЕЙК-ТРЕЙЛЕР-ПАРКА.

НЕ ПОДХОДИТЬ!

ТЕРРИТОРИЯ ПАТРУЛИРУЕТСЯ ПОЛИЦИЕЙ.

За трейлерным парком виднелся длинный армейский ангар с ржавыми стенами и крышей. Надпись на торце гласила: «БЕЗНАДЕГСКАЯ ГОРНОРУДНАЯ КОМПАНИЯ». На потрескавшемся асфальте стояло около дюжины легковушек и пикапов. Чуть позже «каприс» проехал мимо кафе «Роза пустыни».

Теперь они находились на территории города Безнадеги, штат Невада, который состоял из двух улиц, пересекающихся под прямым углом (над перекрестком висел светофор, посылающий на все четыре стороны мигающие желтые сигналы), и двух деловых кварталов. Кафе и казино «Клуб сов», бакалейный магазин, прачечная-автомат, бар с надписью на витрине: «К ВАШИМ УСЛУГАМ ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ», скобяной и продуктовый магазины, кинотеатр «Американский Запад». Ни один из магазинов не мог похвастаться наплывом покупателей, а кинотеатр, похоже, давным-давно закрылся. Во всяком случае, афиши на нем отсутствовали.

На другой улице, протянувшейся с запада на восток (или с востока на запад), стояли те же оштукатуренные дома и трейлеры. За исключением патрульной машины и перекати-поля ничего движущегося Питер в городе не обнаружил.

Я бы тоже поспешил убраться с улицы, чтобы не встречаться с этим парнем, подумал Питер. Обязательно убрался бы.

За городом им открылся кольцевой вал высотой никак не меньше трехсот футов, на который серпантином плавно поднималась усыпанная щебенкой дорога шириной в четыре полосы. Во многих местах вал прорезали глубокие траншеи. Словно морщины на старой коже, подумал Питер. Неподалеку от траншей сгрудились грузовики, в сравнении с валом казавшиеся прямо-таки детскими игрушками. Стояли они около какого-то длинного сооружения, построенного над транспортером.

Тут коп вновь заговорил, впервые после того, как сообщил им, что в голове у него полно дырок.

— Карьер Рэттлснейк номер два. Известен также под названием Китайская шахта. — Патрульный был похож на гида, любящего свою работу. — Номер два открыли в пятьдесят первом году, а с шестьдесят второго это был самый большой в Соединенных Штатах, а то и во всем мире разрез, где медная руда добывалась открытым способом. Потом руда кончилась. Карьер вновь открыли в позапрошлом году. Решили использовать новую технологию, которая позволяла с выгодой извлекать металл из отвалов. Наука, а? Это же надо!

Однако в карьере не наблюдалось никакого движения. Лишь грузовики, замершие, как догадался Питер, у обогатительного комплекса, да пикап на обочине засыпанной щебенкой дороги. Стоял и транспортер.

Коп ехал через центр города. Когда они проезжали под мигающим светофором, Мэри дважды сжала руку Питера. Он проследил за ее взглядом и увидел три велосипеда. Они стояли на седлах посреди улицы, в квартале от перекрестка, и колеса их (Питер отметил, что шины были надуты) неторопливо вращались.

Мэри повернулась к мужу, глаза ее раскрылись еще шире. Теперь уже Питер сжал ее руку.

— Ш-ш-ш.

Коп подал сигнал левого поворота (это было довольно забавно, учитывая то, что транспорт в городе отсутствовал полностью) и свернул на маленькую, недавно заасфальтированную стоянку, с трех сторон окруженную кирпичными стенами. Яркие белые полосы разделяли гладкий, без единой трещины асфальт на аккуратные прямоугольники. На дальней стене висел щит с надписью: «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ МУНИЦИПАЛИТЕТА И СЛУЖЕБНЫХ АВТОМОБИЛЕЙ. ПОЖАЛУЙСТА, УВАЖАЙТЕ ЭТУ СТОЯНКУ».

Только в Неваде кто-то может требовать уважения к автостоянке, подумал Питер. В Нью-Йорке надпись звучала бы иначе: «АВТОМОБИЛИ, НЕ ИМЕЮЩИЕ РАЗРЕШЕНИЯ НА СТОЯНКУ, БУДУТ УКРАДЕНЫ, А ИХ ВЛАДЕЛЬЦЫ — СЪЕДЕНЫ».

Машин на стоянке было не больше пяти. На дверце старого ржавого «форда» виднелась надпись: «НАЧАЛЬНИК ПОЖАРНОЙ ОХРАНЫ». Рядом стояла еще одна патрульная машина, она была в лучшей форме, чем «форд» главного городского пожарника, но явно постарше, чем «каприс», в который усадили Питера и Мэри. Патрульный поставил машину в один из белых прямоугольников, выключил двигатель и принялся легонько барабанить пальцами по рулю, что-то насвистывая себе под нос. Питеру мелодия показалась знакомой. Вроде бы «Последний поезд в Кларксвилл».

— Не убивайте нас. — Голос Мэри дрожал. — Делайте что угодно, только не убивайте нас.

— Заткни свою еврейскую пасть, — ответил коп, не поворачивая головы.

— Мы не евреи, — услышал Питер свой голос. Он был не испуганный, а скорее сварливый, злой. — Мы… э… просвитериане. А с чего вы привязались к этим евреям?

Мэри в ужасе посмотрела на мужа, потом через сетку на копа, пытаясь понять, как тот воспринял слова Питера. Поначалу коп просто сидел, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю. Потом схватил шляпу и вылез из машины. Питер чуть подался вперед, чтобы увидеть, как коп будет надевать шляпу. Тень копа по-прежнему оставалась квадратной, но она уже не жалась к его ногам. Питер взглянул на часы. Почти половина третьего. Меньше часа тому назад их с женой волновало только одно: где им остановиться на ночь? А тревожился Питер лишь из-за того, что у него кончились таблетки от изжоги.

Коп наклонился и открыл заднюю левую дверцу:

— Пожалуйста, выходите из машины.

Питер и Мэри с трудом выползли из «каприса» и застыли под ярким солнцем, не сводя глаз с высокого мужчины в форменной рубашке цвета хаки, перетянутой широким кожаным ремнем, и в шляпе а-ля медвежонок Смоки.

— Сейчас мы обойдем здание муниципалитета. Выходим со стоянки и поворачиваем налево. А по мне, так вы — евреи. У вас большие носы, это верный признак того, что вы из них.

— Патрульный… — начала было Мэри.

— Нет. Идите. На тротуаре повернете налево. Не испытывайте мое терпение.

Они двинулись вперед. Каждый шаг громко отдавался на черном асфальте. Питер продолжал думать о маленьком медвежонке на приборном щитке «каприса». Кто дал его копу? Любимая племянница? Дочь? Патрульный не носил обручального кольца, Питер это заметил, когда наблюдал, как коп барабанит пальцами по рулю, однако отсутствие кольца вовсе не означало, что он не женат. Питера не удивило бы, если бы у женщины, вышедшей замуж за этого человека, возникло желание с ним развестись.

Откуда-то сверху доносилось монотонное поскрипывание. Питер поднял голову и понял, что это скрипит флюгер на крыше бара «Пивная пена». Флюгер изображал улыбающегося гнома с мешком золота под мышкой.

— Налево, тупица, — беззлобно бросил коп. — Ты знаешь, где у тебя лево? Вас, нью-йоркских пресвитериан, учат, где право, а где лево?

Питер повернул налево. Они с Мэри шагали бок о бок, взявшись за руки. Вскоре они подошли к трем каменным ступеням, которые вели к двойным дверям из тонированного стекла. Над ними белела вывеска: «МУНИЦИПАЛИТЕТ БЕЗНАДЕГИ». Ниже, на левой створке двери, перечислялись должностные лица и службы, работавшие в здании: мэр, школьный комитет, пожарная охрана, полиция, отдел здравоохранения, служба социальной защиты, департамент шахт, пробирная палата. А в самом низу имелась такая надпись: «ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ПРИЕМ ПО ПЯТНИЦАМ С ЧАСУ ДНЯ (ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ДОГОВОРЕННОСТИ)».

Коп остановился у ступеньки и с любопытством оглядел Джексонов. Хотя температура на улице подбиралась к ста градусам[6], он даже не вспотел. А сверху доносилось все то же мерное поскрипывание.

— Ты — Питер.

— Да, Питер Джексон. — Питер облизал пересохшие губы.

— А ты — Мэри.

— Совершенно верно.

— Так где же Пол? — добродушно спросил коп. Ржавый гном продолжал со скрипом вращаться на крыше бара.

— Кто? — переспросил Питер. — Я вас не понимаю.

— Как же вы сможете спеть «Пять сотен миль» или «Улетая на реактивном самолете» без Пола[7]? — спросил коп и открыл правую створку двери. Их окатило волной кондиционированного воздуха. Питер еще успел отметить, какой он прохладный, когда закричала Мэри. Ее глаза быстрее приспособились к сумраку внутри здания, поэтому она раньше мужа увидела девочку лет шести, лежащую на маленькой площадке за дверью, у ведущей вверх лестницы. Две соломенные косички, широко раскрытые невидящие глаза, неестественно вывернутая голова. Питер сразу понял, чья кукла лежала рядом с кемпером, что стоял на обочине со спущенными колесами. Надпись «ЧЕТЫРЕ СЧАСТЛИВЫХ СТРАННИКА», украшавшая кемпер, явно относилась к прошедшему времени. В этом Питер нисколько не сомневался.

— Господи! — вырвалось у копа. — Совсем про нее забыл! Но вы ведь тоже не в состоянии все упомнить. Как бы ни старались!

Мэри вновь закричала, прижала руки ко рту и попыталась метнуться вниз, подальше от двери.

— Нет, так не пойдет. — Коп поймал ее за плечо и втолкнул внутрь здания, в маленький холл. Мэри отчаянно замахала руками, чтобы устоять на ногах, не упасть на ребенка в джинсах и цветастой рубашечке.

Питер двинулся следом за женой, но коп остановил его обеими руками, дверь он теперь придерживал бедром. Одной рукой коп обнял Питера за плечи. Судя по выражению лица, это был добродушный, дружелюбный человек. Более того, находящийся в здравом уме. Словно ангелы на какой-то момент взяли верх над демонами. Питер уже решил, что в итоге все обойдется, и поначалу даже не осознал, что ему в живот упирается ствол огромного револьвера копа. Питер вдруг вспомнил о своем отце, который в разговоре с ним иной раз тыкал ему в грудь пальцем, дабы до сына лучше дошли родительские наставления вроде, например, такого: «Никто не сможет забеременеть, Пити, если один из вас останется в штанах».

— Мне без разницы, еврей ты или индус. — Коп прижал к себе Питера, еще крепче обнял его левой рукой за плечи, а правой передвинул предохранитель. — В Безнадеге мы не придаем этому никакого значения.

Он нажал на спусковой крючок по меньшей мере три раза. Может, и больше, но Питер Джексон услышал только три выстрела. Приглушенных его животом, но все равно очень громких. Питеру обдало жаром грудь, и он почувствовал, как что-то полилось ему на ноги. Услышал крик Мэри, но тот донесся из далекого далека.

А теперь я проснусь в своей постели, подумал Питер, когда у него подогнулись ноги и мир поплыл перед глазами. Теперь я…

На том все и кончилось. В последний момент перед мысленным взором Питера возник медвежонок на приборном щитке, рядом с компасом. Болтающийся на резинке. С нарисованными глазами. Глаза превратились в дыры, из них выплеснулась тьма, и Питер покинул этот мир.

Глава 2

1

Ральф Карвер ушел на самое дно и не хотел подниматься на поверхность. Он чувствовал, что там его поджидает боль, физическая боль… Похмелье, и, видать, знатное, если голова у него раскалывалась даже во сне. Но было что-то еще. Что-то связанное с

(Кирстен)

и сегодняшним утром. Что-то связанное с

(Кирстен)

и их отпуском. Видно, он нализался в стельку, думал Ральф, Элли, естественно, спустила на него всех собак, но все равно непонятно, почему так муторно на душе…

Крик. Кто-то кричал. Но далеко. Ральф попытался уйти еще глубже, зарыться в ил, но тут чьи-то руки схватили его за плечо и начали трясти. Каждое встряхивание отдавалось в его бедной похмельной голове чудовищным приступом боли.

— Ральф! Ральф, очнись! Ты должен очнуться!

Его трясла Элли. Он опаздывает на работу? Как он может опаздывать на работу? Он же в отпуске.

Затем загремели выстрелы, отвратительно громкие, пронизывающие окружающую его тьму, словно яркие лучи света. Три, а после паузы еще один.

Ральф рывком сел, не понимая, где он находится и что происходит, зная только, что его голова ужасно болит и раздулась до невероятных размеров. Что-то липкое, то ли джем, то ли кленовый сироп, заливало одну щеку. Эллен смотрела на него, один ее глаз был широко раскрыт, а второй буквально исчез под огромным «фонарем».

Крики. Где-то. Женщина. Внизу. Может…

Ральф попытался встать, но колени не желали выпрямляться. Он упал с кровати, на которой сидел (только это была не кровать, а койка), на руки и на те же колени. Вновь боль пронзила голову, да такая, что на мгновение Ральф подумал, будто она сейчас расколется, как куриное яйцо. Потом он посмотрел на свои руки, посмотрел сквозь упавшие на глаза волосы. Руки обе были в крови, но левая куда краснее правой. Глядя на них, он внезапно все вспомнил

(Кирстен о Господи Элли держи ее)

И закричал сам, закричал, глядя на свои окровавленные руки, закричал, потому что память услужливо подсказала ему то, о чем он пытался забыть, уйдя на дно. Кирстен упала с лестницы…

Нет. Ее столкнули.

Этот безумец, который привез их сюда, столкнул с лестницы его семилетнюю дочь. Элли бросилась за ней, но этот ненормальный ублюдок ударом кулака сбил ее с ног. Однако Элли просто упала на ступени, а Кирстен полетела вниз, широко раскрыв изумленные глаза. Она даже не поняла, что происходит, подумал Ральф. Он верил, отчаянно хотел верить, что все произошло слишком быстро и девочка ничего не почувствовала. Кирстен ударилась о лестницу, ее ноги сначала оказались выше головы, потом ниже, и тут раздался этот ужасный звук, словно ветвь сломалась под тяжестью налипшего на нее снега, и все в Кирстен разом переменилось, Ральф это увидел до того, как она застыла у нижней ступеньки. На пол упала уже не маленькая девочка, а кукла с головой, набитой соломой.

Не думай об этом, не думай, не смей думать.

Да только он не мог. Как она падала… как застыла со свернутой набок головой.

Ральф видел: на его левую руку капает свежая кровь. Вероятно, что-то произошло с его головой. Но что? Коп ударил и его? Может, и ударил, но чем? Рукояткой своего чудовищного револьвера? Возможно, но этого Ральф не помнил. Помнил сальто, которое проделала его девочка, помнил, как она скользила по ступеням, как застыла на полу с неестественно вывернутой головой, и здесь его воспоминания обрывались. Господи, разве этого мало?

— Ральф! — Элли, тяжело дыша, дергала его за рукав. — Ральф, встань! Пожалуйста, встань!

— Папа! Папа, давай! — Голос Дэвида, но доносится издалека. — Мама, он очнулся? У него опять течет кровь, да?

— Нет… нет, он…

— Да, течет, я вижу отсюда. Папа, с тобой все в порядке?

— Да. — Ральф оперся на кушетку и невероятным усилием воли заставил себя подняться. Левый глаз заливала кровь. Веко словно долго держали в гипсовом растворе. Он хотел протереть глаз левой рукой и скривился от боли: над глазом кожи не осталось, сплошная рана. Ральф попытался повернуться на голос сына. Его качнуло. Словно он на яхте, а в борт ударила большая волна. Элли успела его поддержать, помогла шагнуть вперед.

— Она мертва, да? — Сиплый голос едва вырывался из горла, забитого кровью. Ральф не мог поверить тем словам, которые произносили его губы, но глубоко в душе понимал, что со временем поверит. И это ужасало его больше всего. То, что он поверит. — Кирстен мертва?

— Я думаю, да. — Теперь уже качнуло Элли. — Возьмись за прутья, Ральф. Ты свалишь меня.

Они находились в тюремной камере. В шаге от себя Ральф видел решетчатую дверь. Прутья выкрасили в белый цвет, но не слишком аккуратно, в некоторых местах краска застыла потеками. Ральф шагнул вперед и схватился за прутья. Сквозь решетку он видел письменный стол, стоящий посреди квадрата пола, словно единственная сценическая декорация в минималистской пьесе. На столе лежали какие-то бумаги, двустволка, россыпь патронов. Старомодное деревянное кресло на роликах вдвинуто между тумбами. На сиденье выцветшая синяя подушка. Ральф поднял голову. Под потолком лампа, забранная сеткой. Внутри мертвая мошкара.

Камеры располагались по трем стенам этого помещения. Одна большая, посередине, вероятно, предназначенная для пьяниц, пустовала. Ральф и Элли Карвер сидели в камере поменьше. Вторая такая же небольшая камера справа от них также пустовала. Две камеры тех же размеров были расположены у стены напротив. В одной находился Дэвид, одиннадцатилетний сын Карверов, и мужчина с седыми волосами. Только эти волосы Ральф и видел, потому что мужчина сидел на койке, низко опустив голову. Когда внизу вновь закричала женщина, седовласый даже не шевельнулся, а Дэвид повернул голову к четвертой стене с открытой дверью, ведущей на лестницу, уходящую вниз.

(Кирстен, падающая Кирстен, звук ломающейся шеи)

Элли встала рядом с мужем, обняла его за талию. Ральф рискнул отцепить одну руку от прутьев, нашел руку жены и сжал ее.

Теперь с лестницы доносились шаги и звуки борьбы. К ним тащили женщину, но она рвалась назад.

— Мы должны ему помочь! — кричала она. — Мы должны помочь Питеру! Мы…

Крик оборвался, как только ее с силой втолкнули в комнату. Женщина в вылинявших джинсах и синей футболке влетела в нее с такой скоростью, что, ударившись бедром об стол, сдвинула его с места. И тут вдруг яростно заорал Дэвид. Ральф и не подозревал, что его сын может так кричать.

— Ружье, леди! — вопил Дэвид. — Возьмите ружье, застрелите, застрелите его, леди, застрелите!

Седой мужчина наконец-то вскинул голову. Лицо его было старым, темным от загара, под глазами тяжелые мешки.

— Возьмите ружье! — прохрипел мужчина. — Ради Бога, возьмите!

Женщина в джинсах и футболке посмотрела на мальчика, потом обернулась к двери, за которой слышались тяжелые шаги.

— Возьмите! — ворвался в уши Ральфа крик стоявшей рядом Элли. — Он убил нашу дочь, он убьет нас всех, возьмите!

Женщина в джинсах и футболке схватила ружье.

2

А как хорошо все шло до Невады.

Четыре счастливых странника стартовали в Огайо, держа курс на озеро Тахо. Там Элли Карвер и дети намеревались десять дней плавать, ездить по округе, осматривая достопримечательности и давая таким образом возможность Ральфу вдоволь поиграть в казино. В Неваду они выезжали в четвертый раз и второй раз — на озеро Тахо. Ральф всегда придерживался железного правила: прекращать игру, если проигрыш составит тысячу долларов или выигрыш — десять тысяч. В трех предыдущих поездках он ни разу не добрался до установленных им самим рубежей. В первой поездке его проигрыш составил пятьсот долларов, во второй — восемьсот, зато в прошлом году он увез в Колумбус более трех тысяч долларов. Поэтому на обратном пути они останавливались в «хилтонах» и «шератонах», вместо того чтобы спать в кемпере в трейлерных парках, и старшие Карверы трахались каждую ночь. Ральф полагал, что это неплохое достижение для тех, кому под сорок.

— Ты, наверное, устала от казино, — предположил он в феврале, когда они с женой заговорили о предстоящем отпуске. — Может, на этот раз поедем в Калифорнию? Или в Мексику?

— Если мы там что и найдем, так это дизентерию, — ответила тогда Элли. — Невелика радость — смотреть на Тихий океан между пробежками в саsа dе роороо[8], или как они его там называют.

— А что ты скажешь насчет Техаса? Детям будет интересно взглянуть на Аламо[9].

— Слишком жарко, слишком исторично. А вот на озере Тахо прохладно даже в июле. И если ты не будешь просить у меня денег, когда кончатся твои…

— Ты же знаешь, что я никогда себе такого не позволяю, — возмущенно ответил Ральф. И действительно не позволял. Разговор этот происходил на кухне их дома в Уэнтуорте, неподалеку от Колумбуса, за столом, заваленным красочными буклетами с описанием различных маршрутов. Тогда они и не подозревали, что игра уже началась и первым проигрышем станет их дочь. — Я говорил тебе…

— Что ты бросишь играть, как только почувствуешь привыкание, — закончила за мужа Эллен. — Я знаю, помню, верю. Тебе нравится Тахо, мне нравится Тахо, детям нравится Тахо. Так что поедем на озеро Тахо.

В итоге они забронировали номера в гостинице и еще сегодня (неужели сегодня еще продолжалось?) ехали по федеральному шоссе 50, самому пустынному шоссе Америки, держа путь на запад, к горам. Кирстен играла с Мелиссой Дорогушей, своей любимой куклой, Эллен спала, Дэвид сидел рядом с Ральфом и смотрел в окно, уперевшись локтем в колено и положив подбородок на кулак. Чуть раньше он читал Библию, подаренную ему новым приятелем, пастором (Ральф очень надеялся, что преподобный Мартин не гомик. Конечно, он женат, однако это еще ни о чем не говорит), но теперь она лежала на боковой полочке, с закладкой на той странице, которую не дочитал мальчик. Ральфу хотелось спросить у сына, что тот думает о прочитанном, но он знал: с тем же успехом можно спрашивать у столба, что тот думает. Дэвид (в крайнем случае Дэви, но никак не Дэйв) был мальчиком странным, непохожим на родителей. Да и на сестру тоже. Его неожиданный интерес к религии («путешествие Дэвида за Богом», как говорила Эллен) укладывался в череду этих странностей. Однако Дэвид не упрекал отца за то, что тот любит азартные игры, может иной раз выругаться и не бреется по уик-эндам, и это вполне устраивало Ральфа. Сына он любил, а странности предпочитал оставлять без внимания, полагая, что с годами все образуется.

Ральф уже открыл рот, чтобы спросить Дэвида, не хочет ли тот поиграть в «Двадцать вопросов» (после того как утром они миновали Эли, смотреть было не на что, и Ральфа мучила скука), когда вдруг почувствовал, что кемпер повело в сторону и в мерное шуршание шин по асфальту вкрался какой-то хлопающий звук.

— Папа? — В голосе Дэвида звучала озабоченность, но не паника. — Что-то не так?

— Разберемся. — Ральф нажал на педаль тормоза. — Похоже, возникли сложности.

Теперь, стоя у решетки и глядя на ошеломленную женщину в синей футболке, возможно, единственную их надежду на спасение от этого кошмара, он думал: Я-то имел в виду спущенное колесо и понятия не имел, с чем нам придется столкнуться.

Крик причинял ему боль, но Ральф закричал, не отдавая себе отчета, насколько схожи их с сыном интонации:

— Застрелите его, леди! Застрелите его!

3

Как говорила потом Мэри Джексон, никогда раньше не державшая в руках ни пистолета, ни винтовки, схватиться за ружье ее заставила фраза здоровяка копа: Я намереваюсь вас убить, вставленная им в предупреждение Миранды[10].

И он говорил на полном серьезе. Именно так.

Мэри резко повернулась. Светловолосый коп-здоровяк стоял на пороге, глядя на нее ярко-серыми пустыми глазами.

— Застрелите его, леди, застрелите его! — закричал мужчина из камеры справа от Мэри. Он стоял рядом с женщиной, у которой полностью заплыл один глаз. А у самого мужчины левую часть головы покрывала корка запекшейся крови.

Коп бросился к ней, сапоги его грохотали по деревянному полу. Мэри подалась назад, к решетке большой камеры, что находилась напротив двери, взвела оба курка и приставила приклад к плечу. Она не собиралась предупреждать его. Коп хладнокровно пристрелил ее мужа, и она не собиралась предупреждать его о том, что будет стрелять, если он приблизится к ней.

4

Ральф тормозил и при этом легонько поворачивал руль вправо-влево. Он чувствовал, что кемпер тянет в сторону. Ему говорили, что есть только один способ удержать кемпер на дороге, если спустило колесо: вести его зигзагом. Хотя у Ральфа сложилось ощущение, что они лишились не одного колеса.

В зеркало заднего обзора Ральф взглянул на Кирстен, которая перестала играть с Мелиссой Дорогушей и теперь прижимала куклу к груди. Кирсти знала: что-то случилось, только не могла понять, что именно.

— Кирстен, сядь! — крикнул он. — Пристегнись!

Только к тому времени опасность миновала. Ральф сумел сбросить скорость до нуля, свернул на обочину, выключил двигатель и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Он похвалил себя за то, что неплохо справился с трудной задачей. Даже вазочка с цветами, что стояла на столике, и та не упала. Элли и Кирсти собрали эти цветы рано утром неподалеку от мотеля, пока он с Дэвидом грузили вещи и рассчитывались за ночлег.

— Ты прекрасный водитель, папа, — похвалил его Дэвид.

Эллен уже сидела, оглядываясь по сторонам.

— Зачем мы остановились, Ральф? И почему нас так трясло?

— Мы… — Он не договорил, уставившись в боковое зеркало. Сзади их настигала патрульная машина с включенной мигалкой. Визжа тормозами, машина остановилась в сотне ярдов, и из нее вылез коп невероятных размеров. Таких великанов Ральфу еще не доводилось встречать. Увидев, как коп выхватил револьвер, Ральф почувствовал, что у него учащенно забилось сердце.

Коп повернулся направо, потом налево, держа револьвер на высоте плеча и нацелившись стволом в безоблачное небо. Затем медленно сделал полный поворот на триста шестьдесят градусов и, вновь оказавшись лицом к кемперу, посмотрел прямо в боковое зеркало словно хотел встретиться взглядом с Ральфом. Коп поднял обе руки над головой, резко опустил их, вновь поднял и снова опустил. Эта пантомима трактовалась однозначно — оставайтесь в салоне, оставайтесь там, где сейчас находитесь.

— Элли, закрой заднюю дверцу. — Ральф нажал кнопку на своей дверце, блокируя замок. Дэвид, который не спускал глаз с отца, проделал то же самое со своей дверцей.

— Что? — Эллен вопросительно посмотрела на мужа. — Что происходит?

— Не знаю, но позади нас коп, и он очень встревожен.

Коп наклонился и что-то поднял с асфальта. Вроде бы длинную полосу сетки, на которой в солнечном свете вспыхивали отдельные точки, словно блестки на вечернем платье. Коп потащил сетку к патрульной машине, подозрительно оглядываясь по сторонам и держа револьвер наготове.

Эллен заперла заднюю и боковую дверцы салона и подошла к мужу:

— Что происходит?

— Говорю тебе, не знаю. Но то, что я вижу, мне определенно не нравится. — Он указал на боковое зеркало.

Эллен наклонилась, упершись руками в колени, и вместе с Ральфом наблюдала, как коп бросил сетку на переднее сиденье, захлопнул дверцу и боком, спиной к машине, держа револьвер перед собой обеими руками, двинулся к дверце водителя.

Кирстен подбежала сзади и начала тыкать Мелиссой Дорогушей в отставленные ягодицы матери.

— Попка, попка, попка, — пропела девочка. — Мы любим большую мамину попку.

— Перестань, Кирсти.

Обычно Кирстен выполняла любое указание со второго или с третьего раза, но тут интонации материнского голоса заставили ее сразу же угомониться. Девочка повернулась к брату, который не отрывался от своего зеркала, подошла к нему и попыталась взобраться на колени. Дэвид мягко, но решительно поставил ее на ноги.

— Не сейчас, Пирожок.

— А в чем дело? Что там у вас стряслось?

— Ничего не стряслось. — Дэвид смотрел в зеркало.

Коп забрался в патрульную машину и двинулся к кемперу. Вылез, держа револьвер в руке, правда, направив дуло в асфальт. Посмотрел направо, налево, потом подошел к окну Ральфа. В кемпере водитель сидит гораздо выше, чем в легковом автомобиле, но коп-гигант (ростом шесть футов семь дюймов) все равно смотрел на Ральфа сверху вниз.

Коп крутанул свободной рукой. Ральф наполовину опустил стекло.

— Что случилось, патрульный?

— Сколько вас?

— Какое…

— Сэр, сколько вас?

— Четверо. — Вот тут в сердце Ральфа закрался страх. — Моя жена, двое детей и я. У нас спустило колесо…

— Нет, сэр, у вас спустили все колеса. Вы проехали по дорожному ковру.

— Я не…

— Это полоса проволоки, утыканная сотнями острых штырей. Мы используем такие штуковины, чтобы остановить любителей быстрой езды… У них сразу пропадает желание жать на акселератор.

— Как эта сетка могла оказаться на дороге? — негодующе спросила Эллен.

— Я открою заднюю дверцу моей машины, ту, что рядом с кемпером. Когда вы увидите, что она открыта, я хочу, чтобы вы покинули ваш автомобиль и перебрались в мою машину. Быстро.

Коп чуть приподнялся, увидел Кирстен, которая держалась за ногу матери, и улыбнулся девочке:

— Привет, кроха.

Кирстен улыбнулась в ответ.

Коп перевел взгляд на Дэвида и кивнул мальчику.

— Кого вы опасаетесь, сэр? — спросил Дэвид.

— Плохого человека, — ответил коп. — Это все, что вам сейчас надо знать, сынок. Очень плохого человека. Тэк!

— Патрульный… — начал было Ральф.

— Сэр, позвольте заметить, что у меня такое ощущение, будто я мишень в тире. Речь идет об опасном преступнике, он умеет обращаться с винтовкой, а этот кусок дорожного ковра указывает на то, что он где-то неподалеку. Сложившуюся ситуацию мы сможем обсудить позже, вы меня понимаете?

Тэк? Что бы это значило? Имя преступника?

— Да, но…

— Вы первый, сэр. Девочку возьмите на руки. Потом мальчик. Ваша жена — последняя. Будет тесновато, но вы все уместитесь на заднем сиденье.

Ральф отцепил ремень безопасности и встал.

— Куда мы поедем?

— В Безнадегу. Это горняцкий городок примерно в восьми милях отсюда.

Ральф кивнул, поднял стекло и подхватил Кирстен на руки. Она смотрела на него испуганными глазами. Чувствовалось, что девочка готова расплакаться.

— Папа, это мистер Большой Теневик? — спросила она.

Весть о существовании чудища, звали которое мистер Большой Теневик, Кирстен принесла из школы. Ральф так и не узнал, кто рассказал его впечатлительной семилетней дочери о таинственном обитателе шкафов и темных коридоров, но если бы он его нашел (почему Ральф предположил, что это именно мальчик, однако кто еще мог рассказывать о чудищах на залитом солнцем школьном дворе?), то без сожаления задушил бы. Потребовалось два месяца, чтобы Кирстен более или менее успокоилась и перестала бояться, что за ней придет мистер Большой Теневик. И вот на тебе.

— Нет, нет, не мистер Большой Теневик, — поспешил успокоить ее Ральф. — Скорее почтальон, который встал с левой ноги.

— Папа, но ведь это ты работаешь на почте, — напомнила ему девочка, когда он уже нес ее к двери салона кемпера.

— Да. — Он обратил внимание, что Элли поставила Дэвида перед собой, положив руки ему на плечи. — Это шутка.

— Как постучать и не войти?

— Вот-вот.

Через окно Ральф увидел, что коп уже открыл заднюю дверцу патрульной машины. Он также отметил, что открытая дверь салона кемпера перекроет зазор между его бортом и дверцей патрульной машины, создав как бы защитную стену. Оно и к лучшему, подумал Ральф. Конечно, к лучшему. Если только этот тип не целится в нас сзади. Святой Боже, ну почему мы не поехали в Атлантик-Сити[11]?

— Папа? — заговорил Дэвид, его умный, но несколько странноватый сын, который прошлой осенью, после случившегося с его другом Брайеном, начал ходить в церковь. Не в воскресную школу, не на молодежные четверги, просто в церковь. А по воскресеньям еще и в дом пастора, чтобы поговорить со своим новым другом. По словам Дэвида, они только разговаривали, а после случившегося с Брайеном Ральф полагал, что мальчику необходим компетентный собеседник. Он лишь хотел, чтобы со своими вопросами Дэвид обращался к матери или к нему, а не к постороннему человеку, пусть и пастору, пусть и женатому, но который все-таки… — Папа? С тобой все в порядке?

— Да, конечно.

Ральф не был уверен, что это на самом деле так, он не очень-то понимал, зачем они все это проделывают, но разве можно ответить иначе своему ребенку? Если бы у самолета, в котором они летели бы с Дэвидом, отказали двигатели, подумал Ральф, он бы обнял мальчика за плечи и сказал, что по пути вниз все будет в порядке.

Ральф открыл дверь, и она ударилась о дверцу патрульной машины.

— Быстро, быстро. — Коп нервно оглядывался. — Не будем терять времени.

Ральф осторожно спустился по ступеням. Кирстен сидела у него на согнутой левой руке. Только он ступил на землю, как она уронила куклу.

— Мелисса! — закричала Кирстен. — Я уронила Мелиссу Дорогушу. Подними ее, папочка!

— Нет, в машину, в машину! — гаркнул коп. — Я сам подниму куклу!

Ральф скользнул в кабину, правой рукой пригнув головку Кирстен, чтобы та не ударилась. За ними последовал Дэвид, потом Эллен. На полу у окна лежали какие-то бумаги. Едва Эллен убрала правую ногу, как коп захлопнул дверцу и побежал вокруг патрульной машины.

— Лисса! — истерически завопила Кирстен. — Он забыл про Лиссу.

Эллен потянулась было к ручке, чтобы открыть дверцу и подобрать Мелиссу Дорогушу. Даже этот псих с винтовкой не стал бы в нее стрелять, увидев, что она хочет поднять с земли куклу. Однако ручка отсутствовала.

Водительская дверца открылась, коп прыгнул на сиденье, спинка вдавилась в колени Ральфа. К счастью, ноги Кирстен находились между его ног. Но девочка не могла усидеть на месте, вертелась, тянулась руками к матери.

— Моя кукла, мамочка, моя кукла! Мелисса!

— Нет времени, — бросил коп. — Не могу. Тэк.

Он развернулся, зацепив обочину, и помчался на восток, оставив за собой шлейф пыли. Задние колеса чуть занесло, но коп выровнял машину. Только тут Ральф понял, как быстро все произошло. Еще десять минут тому назад они ехали в своем кемпере в противоположную сторону. Ральф как раз собирался предложить Дэвиду сыграть в «Двадцать вопросов», не потому, что ему этого очень хотелось, а от скуки.

Зато теперь ему было совсем не скучно!

— Мелисса До-о-о-орогуша! — завизжала Кирстен, а потом расплакалась.

— Успокойся, Пирожок, — повернулся к ней Дэвид. Так он ласково называл свою младшую сестренку. Откуда взялось это прозвище, никто не знал. Эллен думала, что Дэвид так укоротил Сладкий Пирожок, но, когда как-то вечером она спросила об этом мальчика, тот лишь пожал плечами и улыбнулся:

— Нет, просто Пирожок. Пирожок, и все.

— Но Лисса вся испачкалась. — Кирстен подняла на брата мокрые от слез глаза.

— Мы вернемся, заберем ее и почистим, — успокоил ее Дэвид.

— Обещаешь?

— Конечно. Я даже помогу тебе вымыть ей волосы.

— Моим любимым шампунем?

— Конечно. — И он чмокнул ее в щечку.

— А если придет плохой дядька? — спросила Кирстен. — Такой же плохой, как мистер Большой Теневик? Если он утащит Мелиссу Дорогушу?

Дэвид прикрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Не придет. — Мальчик посмотрел в зеркало заднего обзора, пытаясь поймать взгляд копа. — Не придет?

— Нет, — ответил коп. — Человек, которого мы ищем, не таскает кукол. — Ровный, бесстрастный, деловой голос.

Подъезжая к указателю поворота на Безнадегу, коп притормозил, а поворачивая, прибавил скорость. Ральфа бросило на дверцу. Он уже испугался, что машина перевернется, но нет, коп знал, что делает. Теперь они мчались на юг, и впереди вырастал гигантский вал, кое-где прорезанный траншеями, похожими на шрамы.

— Так кто он? — спросила Эллен. — Кто этот тип? И каким образом к нему попала эта штука? Не помню, как она называется.

— Дорожный ковер, мама, — ответил ей Дэвид. Он водил пальцем по сетке, разделявшей переднее и заднее сиденья. Задумчивый, озабоченный, без тени улыбки.

— Таким же образом, как и оружие, из которого он стреляет, и машина, на которой он ездит, — ответил водитель. Они как раз проскочили Рэттлснейктрейлер-парк, а затем здание Безнадегской горнорудной компании. Впереди, над перекрестком, мигал желтый светофор. — Он коп. И вот что я вам скажу, Карверы: иметь дело с чокнутым копом — удовольствие маленькое.

— Откуда вам известна наша фамилия? — поинтересовался Дэвид. — Вы же не спрашивали у моего отца водительское удостоверение. Так откуда вы знаете нашу фамилию?

— Прочитал, когда твой отец открыл дверь. — Коп взглянул в зеркало заднего обзора. — На маленькой табличке над столом. «ГОСПОДИ, БЛАГОСЛОВИ НАШ ДОМ НА КОЛЕСАХ. КАРВЕРЫ». Умно!

Что-то в словах копа обеспокоило Ральфа, но в тот момент он не придал этому особого значения. Страх его продолжал расти с того самого момента, как коп с необычайной легкостью выдернул их из дома на колесах, а теперь вез неизвестно куда. Странный страх, подумал Ральф, какой-то сухой (ладони-то не вспотели), но страх.

— Коп, — неожиданно для себя вслух произнес Ральф, думая о фильме, который как-то в субботу взял напрокат в соседнем видеосалоне. Не так уж и давно. «Коп-Маньяк» — так он назывался. На футляре поверх названия шла рекламная надпись: «ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО ЗАМОЛЧАТЬ. НАВСЕГДА». Забавно, какие глупые мысли иной раз лезут в голову. Только сейчас Ральф не находил в этом ничего забавного.

— Коп, правильно, — ответил коп. По голосу чувствовалось, что он улыбается.

Неужели? — спросил себя Ральф. И как же звучит улыбка?

Он ощущал, что Эллен смотрит на него, но не решался встретиться с ней взглядом. Не знал, что они смогут прочесть в глазах друг друга, а выяснять это ему не хотелось.

Коп, однако, улыбался. В этом у Ральфа сомнений не было.

Но почему? Что забавного в вырвавшемся из-под контроля копе-маньяке, или в шести проколотых колесах, или в семье из четырех человек, зажатой на заднем сиденье патрульной машины, на дверцах которой отсутствуют ручки, или в любимой кукле моей дочери, оставшейся лежать в пыли в восьми милях отсюда? Что мог найти в этом забавного остановивший их полицейский?

Ральф не знал. А по голосу копа чувствовалось, что тот улыбается.

— Вы ведь сказали, этот тип служит в дорожной полиции? — спросил Ральф, когда они проезжали под светофором.

— Посмотри, мамочка! — внезапно воскликнула Кирстен, на какое-то время позабывшая о Мелиссе Дорогуше. — Велосипеды! Велосипеды на улице, и они стоят на головах! Вон там. Смешно, правда?

— Да, моя сладкая, я их вижу, — ответила Эллен. Похоже, стоящие на седлах велосипеды не вызвали у нее такого же приступа веселья, как у дочери.

— В дорожной полиции? Я этого не говорил. — По голосу вновь чувствовалось, что здоровяк за рулем улыбается. — Он городской коп.

— Правда? А сколько же копов в этом маленьком городке?

— Было еще два, — улыбка в голосе стала еще очевиднее, — но я их убил.

Он повернул голову, и Ральф увидел, что коп вовсе не улыбается. Он ухмыляется. Во все тридцать два зуба. Ральф отметил, что они у него тоже огромные.

— Теперь к западу от Пекоса[12] закон — это я.

У Ральфа отвисла челюсть. А коп все ухмылялся и вел машину, повернувшись затылком к лобовому стеклу. Так, не оборачиваясь, он плавно затормозил у муниципалитета Безнадеги.

— Карверы, — со значением произнес он, продолжая ухмыляться, — добро пожаловать в Безнадегу.

5

Часом позже коп бежал к женщине в джинсах и футболке, грохоча по деревянному полу ковбойскими сапогами, ухмылка уже исчезла, и Ральф почувствовал, как его охватывает дикая радость. Коп настигал женщину, но той удалось — просто повезло, едва ли она сделала это сознательно — оказаться по другую сторону стола, выиграв тем самым драгоценные секунды. Ральф видел, как она взвела курки двустволки, лежавшей на столе, как поднесла приклад к плечу в тот самый момент, когда ее спина уперлась в прутья решетки самой большой в комнате камеры, как ее палец лег на спусковые крючки.

Коп-здоровяк торопился, но ничто не могло его спасти.

Застрелите его, леди, мысленно молил женщину Ральф. Не для того, чтобы спасти нас, а потому, что он убил нашу дочь. Разнесите в клочья его гребаную башку.

За мгновение до того, как Мэри нажала на спусковые крючки, коп упал на колени перед столом, низко наклонив голову, словно собрался молиться. Двойной выстрел в замкнутом помещении прогремел громче грома. Пламя вырвалось из обоих стволов. Ральф услышал, как торжествующе закричала его жена. Но она поторопилась. Шляпу а-ля медвежонок Смоки снесло с головы копа, однако сам он остался невредим. Ружье было заряжено крупной дробью, для охоты на дичь, а не на птицу. Дробины вонзились в стену, по пути превратив шляпу в решето. Если б они попали копу в живот, его разорвало бы пополам. От осознания этого Ральфу стало еще горше.

Коп-здоровяк навалился на стол и с силой толкнул его к камере, предназначавшейся, как решил Ральф, для пьяниц. К камере и женщине, прижавшейся к решетке. Толкнул вместе с креслом, вдвинутым между тумбами. Спинку кресла мотало из стороны в сторону, ролики скрипели. Женщина попыталась загородиться ружьем, но не успела. Спинка врезалась ей в бедра, живот, вдавив ее в решетку. Женщина вскрикнула от боли.

Коп-здоровяк раскинул руки, словно Самсон, готовящийся сокрушить храм, и с двух сторон ухватился за крышку стола. Хотя от грохота ружейных выстрелов у Ральфа еще звенело в ушах, он услышал, как у копа под мышками треснули швы форменной рубашки цвета хаки. Коп оттащил стол назад.

— Брось его! — рявкнул он. — Брось ружье, Мэри!

Женщина оттолкнула от себя кресло, подняла ружье и вновь взвела курки. Она всхлипывала от боли и напряжения. Ральф увидел, как Элли зажала уши, когда палец черноволосой женщины вновь лег на спусковые крючки. Но на этот раз раздался лишь сухой щелчок. От разочарования у Ральфа перехватило дыхание. Он знал, что женщина держит в руках не помповик и не автоматическую винтовку, но почему-то надеялся, что ружье выстрелит, был абсолютно уверен, что оно должно выстрелить, что Господь Бог перезарядит его, явив им чудо.

Коп второй раз двинул стол к камере. Если бы не кресло, Ральф это видел, женщина смогла бы нырнуть между тумбами. Но кресло вновь врезалось ей в живот, заставив согнуться пополам.

— Брось его, Мэри, брось! — вопил коп.

Но женщина не выпускала из рук ружья. Когда коп вновь оттащил стол (Почему он просто не бросится на нее, подумал Ральф. Он же знает, что это чертово ружье не заряжено), патроны уже рассыпались по полу, и женщина перехватила ружье за стволы. Потом наклонилась вперед и опустила его вниз, как дубинку. Коп попытался уклониться от удара, но тяжелый ореховый приклад обрушился на его правую ключицу. Коп ахнул. То ли от боли, то ли от изумления, Ральф не мог понять, но звук этот вызвал восторженный рев в камере Дэвида. Мальчик стоял, вцепившись руками в прутья, с бледным, покрытым потом лицом и сверкающими глазами. Кричал не только он, но и седовласый мужчина.

Коп вновь оттащил стол — видимо, удар по ключице ему не повредил — и вновь толкнул его вперед. Опять спинка кресла впечатала женщину в прутья решетки. Из ее рта вырвался крик.

— Брось ружье! — заорал коп. Его интонации показались Ральфу странными, он было решил, что мерзавцу все-таки досталось, но потом понял: коп просто смеется. — Брось, а не то я размажу тебя по решетке, обещаю тебе, размажу!

Черноволосая женщина, Мэри, вновь замахнулась ружьем, но уже не столь решительно. Футболка с одной стороны вылезла из джинсов, и Ральф увидел на белой коже ярко-красные отметины. А уж на спине, в этом он не сомневался, конфигурация прутьев точно отпечаталась такими же красными полосами.

Мэри несколько мгновений постояла с поднятой двустволкой, затем отбросила ее в сторону. Двустволка заскользила по полу к камере Дэвида. Мальчик впился в нее взглядом.

— Не трогай, сынок, — остановил его седовласый мужчина. — Она разряжена, пусть себе лежит.

Коп искоса глянул на Дэвида и седовласого, затем, широко улыбаясь, посмотрел на женщину, прижавшуюся спиной к решетке. Отодвинув стол, он обошел его и пинком отбросил кресло. Протестующе заскрипели ролики, кресло покатилось к пустой камере рядом с Ральфом и Эллен. Коп обнял черноволосую женщину за плечи. Смотрел он на нее чуть ли не с нежностью. Она же ответила ему черным от ненависти взглядом.

— Ты можешь идти? — участливо спросил коп. — Ничего не сломано?

— Какая тебе разница? — выплюнула женщина. — Убей меня, если хочешь, и покончим с этим.

— Убить тебя? Убить? — На лице копа отразилось искреннее изумление человека, который в жизни мухи не обидел. — Я не собираюсь убивать тебя, Мэри! — Он прижал ее к себе, обвел взглядом Ральфа и Эллен, Дэвида и седовласого. — Господи, да нет же! Зачем мне убивать тебя, когда начинается самое интересное.

Глава 3

1

Мужчине, физиономия которого украшала обложки журналов «Пипл», «Тайм» и «Премьер» (когда он женился на актрисе с изумрудами), который появлялся на первой странице «Нью-Йорк таймс» (когда он стал лауреатом Национальной книжной премии[13] за роман «Радость») и на развороте «Взгляда изнутри» (когда его арестовали за избиение третьей жены, предшественницы актрисы с изумрудами), захотелось отлить.

Сбросив обороты двигателя, он остановил мотоцикл у самой обочины шоссе 50, ни на дюйм не съехав с асфальта. Хорошо, что шоссе пустынное, поскольку, к примеру, в Большом Бассейне[14] человеку ни за что не разрешат оставить мотоцикл на дороге, даже если он когда-то трахал самую знаменитую актрису Америки и ходили разговоры о его выдвижении на Нобелевскую премию в области литературы. Но если кто и пытался, то водитель первого же грузовика почитал за честь поддеть мотоцикл бампером, чтобы тот покатился кувырком. А попробуйте поднять семисотфунтовый «харлей-дэвидсон», особенно если вам пятьдесят шесть лет и вы не в лучшей форме. Просто попробуйте.

Я бы не смог, подумал мужчина, глядя на красно-кремовый «харлей-софтейл», городской мотоцикл с превосходными обводами, и вслушиваясь в мерное постукивание двигателя. Из других звуков до его ушей долетали лишь завывание горячего ветра пустыни да скрежет песка по кожаной куртке, купленной в нью-йоркском универмаге «Барни» за тысячу двести долларов.

В этой куртке его собирался заснять гомик-фотограф из журнала «Интервью», если, конечно, такой журнал существовал.

Думаю, эту часть мы опустим, не так ли?

— Я не возражаю, — ответил на незаданный вопрос мужчина, снял шлем, положил его на седло «харлея» и потер щеки, такие же горячие, как ветер, да вдобавок еще и обожженные, подумав при этом, что никогда еще он не испытывал такой усталости и безысходности.

2

На негнущихся ногах литературный лев спустился с невысокого откоса и отошел на несколько шагов. Его длинные седые волосы падали на плечи и на воротник кожаной куртки, чуть поскрипывали сапоги, также купленные в «Барни». Он посмотрел направо, налево: дорога была пуста. В миле или двух к западу на шоссе что-то стояло, то ли грузовик, то ли кемпер, но, если там и были люди, без бинокля они едва ли смогли бы увидеть, что великий человек справляет малую нужду. А если и увидят, то что такого? В конце концов без этого никто не может обойтись.

Джон Эдуард Маринвилл, которого в «Харперс базар» назвали «писателем, каким всегда хотел быть Норман Мейлер», про которого Шелби Фут однажды написал, что он «единственный ныне здравствующий американский писатель масштаба Джона Стейнбека», расстегнул ширинку и вытащил природную самописку. Мочевой пузырь у него чуть ли не лопался, но почти минуту он простоял с сухим крантиком в руке.

Наконец полилась моча, и устилающие землю сухие, пропыленные листья мескитового дерева заблестели зеленым.

— Восславим Иисуса, спасибо тебе, Господи! — проревел мужчина голосом Джимми Суэггарта. Этот трюк всегда пользовался успехом на вечеринках. Однажды Том Вулф так зашелся смехом, когда он заговорил голосом известного евангелиста, что Джонни даже забеспокоился, не хватит ли удар коллегу по перу. — Вода в пустыне, это ли не чудо! Хеллоу, Джулия!

Он иногда думал, что именно эта его трактовка «аллилуйи», а отнюдь не ненасытная страсть к выпивке, наркотикам и молодым женщинам побудила знаменитую актрису столкнуть его в бассейн во время пресс-конференции в отеле «Бел-Эйр», на которую он явился вдребезги пьяный, а потом отбыть вместе с изумрудами.

Закатываться его звезда начала раньше, но тот инцидент стал отметкой, миновав которую этот закат уже не мог остаться незамеченным широкой общественностью. У него не просто выдался плохой день или плохой год, вся жизнь вошла в черную полосу. Фотография Джонни, вылезающего из бассейна в белом костюме, с широченной пьяной улыбкой на лице, появилась в специальном выпуске «Сомнительные достижения», выпущенном журналом «Эсквайр». Потом о нем неоднократно писал «Спай», журнал, который любил потрясти грязное бельишко бывших кумиров.

Но в тот день, когда Джонни стоял лицом на север и писал, отбрасывая вправо длинную тень, эти мысли жалили его не так больно, как обычно. И уж точно не так, как в Нью-Йорке. Пустыня настраивала на более мажорный лад. Джонни видел себя литературным Элвисом Пресли, состарившимся, потерявшим форму, но все равно участником тусовки, хотя ему давным-давно следовало сидеть дома. А значит, не так уж все и плохо.

Он расставил ноги пошире, чуть наклонился, отпустил пенис и обеими руками начал массировать поясницу. Ему как-то сказали, что благодаря массажу обеспечивается максимальное опорожнение мочевого пузыря. У него сложилось впечатление, что так оно и есть, но Джонни знал, что ему придется еще раз справить малую нужду, прежде чем он прибудет в Остин, который был следующей его остановкой на долгом пути в Калифорнию. Простата у него, конечно, не такая, как раньше. Джонни понимал, что надо бы ее проверить, да и не только ее, но вообще пройти полное обследование всех внутренних органов. Надо бы, но, с другой стороны, кровью он не писает, а кроме того…

Ну хорошо. Он просто боялся, вот что скрывалось за «кроме того». За последние пять лет пострадала не только его литературная репутация, и отказ от «колес» и спиртного нисколько не помог, хотя Джонни очень на это надеялся. В определенном смысле стало даже хуже. Джонни познал на себе, чем чревата трезвость: ты помнишь все, чего должен бояться. Он боялся, что доктор, засунув палец в задницу литературного льва, обнаружит не просто увеличение размеров предстательной железы. Он боялся, что доктор найдет простату черной и пораженной раком… как у Френка Заппы[15]. А если рак не притаился в простате, он может притаиться где-то еще.

Например, в легких, почему нет? Двадцать лет он выкуривал ежедневно по две пачки «Кэмел», потом десять лет — по три пачки «Кэмел лайт», словно «Кэмел лайт» могли чем-то помочь, прочистить бронхи, выгладить трахею, открыть залитые смолой альвеолы. Чушь собачья. Последние десять лет он не курил вовсе, ни обычные сигареты, ни сигареты с пониженным содержанием никотина, но все равно до полудня не мог прокашляться, а иногда и ночью просыпался, зайдясь в кашле.

Или в желудке! Действительно, почему бы нет? Желудок такой мягкий, розовый, доверчивый, если уж где заводиться болезни, так только там. Джонни вырос в семье мясоедов. Причем бифштекс там предпочитали есть с кровью, ничего парового не признавали. Джонни любил острые соусы и жгучий перец. Он не уважал фрукты и овощные салаты и ел их, лишь когда его донимали запоры. Вот так он питался всю свою гребаную жизнь, не изменил этой привычке и сейчас и собирался и дальше есть только то, что ему нравится, во всяком случае до того момента, как его упекут в больницу и начнут кормить вкусной и здоровой пищей через пластиковую трубочку.

В мозгу? Возможно. Вполне возможно. Опухоль, а может (вот уж особенно веселая идея), и болезнь Альцгеймера, свойственная глубоким старикам.

В поджелудочной железе? Ну, по крайней мере тут все закончится быстро. Экспресс-обслуживание, без задержки.

Сердечный приступ? Цирроз печени? Инсульт?

Скорее да, чем нет. Логичное предположение.

В многочисленных интервью Джонни выставлял себя человеком, не задумывающимся о смерти, но в душе-то понимал, что все это треп. На самом деле смерть ужасала его, и в результате он всю жизнь сдерживал свое воображение, которое постоянно рисовало ему различные варианты с неизбежным финалом. Поздно ночью, не в силах уснуть, он особенно живо представлял себе подкрадывающуюся к нему смерть. Отказываясь пойти к врачу, пройти обследование, не позволяя заглянуть внутрь своего организма, он, разумеется, не возводил преграду перед всеми этими болезнями, что могли точить или, возможно, уже точили его, но, держась подальше от докторов и их дьявольских приборов, Джонни обретал возможность не знать. Точно так же можно не иметь дел с призраком, который прячется под кроватью или шныряет по темным углам, если не выключать в спальне свет. И ни один доктор в мире, похоже, не знал, что для таких людей, как Джонни Маринвилл, лучше бояться, чем знать наверняка. Особенно если дверь в твой организм открыта любой болезни.

Включая СПИД, подумал Джонни, продолжая оглядывать пустыню. Он старался соблюдать осторожность. Во-первых, не трахался так часто, как раньше, сказывался возраст. Во-вторых, последние восемь или десять месяцев действительно был осторожен, поскольку, как только он отказался от спиртного, исчезли провалы в памяти. А годом раньше, до того, как Джонни бросил пить, он пять или шесть раз просыпался рядом с совершенным незнакомцем. Всякий раз Джонни поднимался и шел в ванную, чтобы взглянуть на унитаз. Однажды там плавал презерватив, то есть все обошлось. В других случаях — ничего. Разумеется, он или его дружок (дружок-подружка, так точнее) могли ночью спустить презерватив в канализацию, но где уверенность, что так оно и было? Особенно если ты допился до провала в памяти. А СПИД…

— Это дерьмо проникает внутрь и ждет, — констатировал Джонни и отвернулся от порыва ветра, припорошившего пылью его щеку, шею и болтающийся конец. Последний уже с минуту прекратил делать что-то полезное.

Джонни тряхнул его и убрал в трусы.

— Братья, — обратился он к далеким, дрожащим в мареве горам голосом известного проповедника, — как сказано в Книге ефесян, глава третья, стих девятый, как бы ты ни прыгал и ни скакал, последние две капли падают в штаны. Так написано и так…

Он уже поворачивался, застегивая ширинку и произнося вслух слова главным образом для того, чтобы отогнать очередной приступ плохого настроения (в последнее время эти приступы, словно стервятники, так и вились вокруг него), но вдруг застыл, замолчав на полуслове.

За его мотоциклом стояла патрульная машина, на крыше которой в ярком солнечном свете лениво перемигивались синие огни.

3

Идею, которая могла стать последним шансом Джонни Маринвилла, подсказала ему его первая жена.

Нет, речь не шла о публикации его очередного опуса, тут проблем не возникало. Он мог продолжать заниматься, чем занимался, пока ему удавалось: а) укладывать слова на бумагу; б) посылать их своему агенту. Достаточно один раз утвердиться в качестве литературного льва, чтобы обязательно нашелся издатель, который с радостью опубликует твои слова, даже если они лишь жалкая тень былого или просто полное дерьмо. Джонни именно в этом видел самую отвратительную черту американского литературного сообщества: его члены позволяли тебе болтаться в петле на ветру, медленно задыхаясь, в то время как сами стояли вокруг с коктейлями в руках и хвалили себя за доброту, проявленную к бедному старикану.

Нет, Терри дала ему не последний шанс опубликоваться, она подсказала Джонни, каким образом он может создать что-то значительное, оставить после себя еще один след. Написать книгу, которая будет мгновенно исчезать с прилавков… а на что потратить причитающиеся ему денежки, он знал.

Более того, Терри понятия не имела, что натолкнула его на столь блестящую идею, поэтому Джонни мог не упоминать ее на странице, отведенной выражению благодарности, ежели у него не будет на то желания. Но он полагал, что скорее всего упомянет. Трезвость имела немало отрицательных сторон, но она помогала человеку помнить о добрых деяниях других.

На Терри он женился в двадцать пять лет. Ей тогда исполнился двадцать один год, и она училась на первом курсе Вассара[16]. Колледж Терри так и незакончила. Их семейная жизнь продолжалась почти двадцать лет, Терри родила ему троих детей, все они давно выросли. Один, Бронуин, даже поддерживал с ним отношения. Остальные двое… ну, если они перестанут задирать нос, Джонни готов протянуть им руку. Злопамятностью он никогда не отличался.

И Терри, похоже, это знала. После пяти лет общения исключительно через адвокатов они рискнули вернуться к прямому диалогу, сначала посредством писем, а потом и телефона. Поначалу они вели себя предельно осмотрительно, опасаясь мин, которые могли остаться в руинах города их любви, но с годами стремление к общению окрепло. Терри проявляла постоянный интерес к делам своего бывшего мужа, что не слишком ему нравилось. Но при этом в ее голосе постоянно звучала искренняя доброжелательность, которую Джонни находил успокаивающей. Эдакая холодная рука, ложащаяся на пылающий лоб.

После того как он бросил пить, их контакты участились, но опять же через посредника, в роли которого выступали письмо или телефон. И Джонни, и Терри, казалось, без слов понимали, что личная встреча может разрушить те хрупкие узы, которые теперь связывали их. Но разговоры на трезвую голову также таили в себе немалую опасность, грозя иной раз перейти в пикировку язвительными фразами. Терри хотела, чтобы Джонни вернулся к «Анонимным алкоголикам»[17], и заявила ему, что он вновь запьет, если не прислушается к ее совету. А за спиртным последуют наркотики, как за сумерками приходит ночь.

Джонни ответил, что у него нет желания провести остаток жизни в церковных подвалах, общаясь с бывшими забулдыгами, которые радостно уверяют друг друга, будто сила воли — это прекрасно… а потом разъезжаются на старых развалюхах по своим домам, где их никто не ждет, кроме кошек.

— К «Анонимным алкоголикам» ходят те, кто раздавлен жизнью и не знает, чем себя занять, — говорил ей Джонни. — Поверь мне, я там бывал. Или почитай Джона Чивера. Он написал о них всю правду.

— Джон Чивер нынче много не пишет, — ответила Терри. — Думаю, тебе тоже известно, почему.

Терри иногда могла уколоть его, сомневаться в этом не приходилось.

А три месяца тому назад она одарила его этой идеей, промелькнувшей в обычном разговоре, касающемся планов детей на будущее, ее планов и, само собой, его планов. Первые месяцы этого года Джонни убил на двести страниц исторического романа о Джее Гулде[18]. Наконец он понял, что у него получается (перепевы с Гора Видала), и выбросил все в корзину. Вернее, сварил. Крайне недовольный собой, Джонни положил дискеты в микроволновую печь и на десять минут включил ее на максимальный режим. Вонь пошла невообразимая, и в итоге пришлось выкидывать микроволновку.

Обо всем этом он и рассказал Терри. Закончив свое повествование, Джонни сел в кресло, прижал телефонную трубку к уху и закрыл глаза, ожидая ее очередного совета: правильно, не надо тебе иметь дела с «Анонимными алкоголиками», зато пора поискать хорошего психоаналитика.

Вместо этого Терри сказала, что ему следовало положить дискеты в кастрюльку из керамики или жаростойкого стекла и воспользоваться конвекционной печкой. Джонни знал, Терри шутит, к тому же шутит насчет него, но мысль о том, что она уважает принятое им решение и не видит в нем признаков отрыва от реальности, подействовала успокаивающе, опять же как холодная рука на разгоряченный лоб. Терри, конечно, его не одобряла, но он и не искал одобрения.

— Впрочем, откуда тебе знать, что и для чего нужно на кухне. — Вот тут он громко расхохотался. — И что ты теперь намерен делать, Джонни? Есть какие-нибудь мысли на этот счет?

— Ни одной.

— А может, тебе обратиться к документальной прозе? На какое-то время забыть о романе?

— Это же глупо, Терри. Ты знаешь, что документальных вещей я не пишу.

— Ничего такого я не знаю, — резко ответила она, мол, не дури мне голову. — За первые два года нашей совместной жизни ты написал с дюжину очерков. И опубликовал их. За хорошие деньги. В «Лайфе», «Харперсе», даже парочку в «Нью-йоркере». Тебе-то забыть легко, не ты ходил по магазинам и оплачивал счета. А тогда твои гонорары пришлись как нельзя кстати.

— А-а. Очерки из так называемого цикла «Сердце Америки». Точно. Я не забыл их, Терри. Просто выбросил из памяти. Они даже не изданы отдельной книгой.

— Потому что ты не разрешил их издать, — уколола его Терри. — Поскольку, по твоему разумению, они не соответствовали тому бессмертному облику, какой должен остаться в памяти потомков.

Джонни предпочел промолчать. Иной раз он просто ненавидел ее память. Сама-то она писать не умела, ее опусы на семинарах, где они и познакомились, не следовало показывать даже преподавателю, если она что и опубликовала, так это письма к редактору, но вот помнила Терри все, до мельчайших подробностей. Тут уж с ней мало кто мог сравниться.

— Ты меня слушаешь, Джонни?

— Слушаю.

— Я безошибочно угадываю, когда тебе не нравится то, что я говорю, так как только в этих случаях ты замолкаешь. Становишься очень уж задумчивым.

— Я тебя слушаю. — И он вновь замолчал, надеясь, что Терри переменит тему. Но она, естественно, не переменила.

— Ты написал три или четыре очерка, потому что кто-то попросил тебя об этом. Не помню, кто…

Чудо, подумал Джонни. Терри чего-то не помнит.

— …И я думала, ты на этом и остановишься, но начали поступать просьбы от других издателей. Меня это не удивило. Ты писал отличные очерки.

Все это время Джонни молчал, стараясь вспомнить, действительно ли они были так хороши. На все сто процентов доверять Терри в вопросах творчества он не мог, но ее мнение не следовало и отметать. Как беллетрист она не поднималась выше уровня «Проснувшись на рассвете, я увидел птичку, и мое сердце радостно забилось», но вот критиком Терри была серьезным, способным воспринять не только букву, но и дух написанного. Именно это противоречие, ее желание писать прозу и ее способность к точному критическому анализу, стало одной из причин, привлекших к ней его внимание (основная, однако, заключалась в другом: в те годы Терри, пожалуй, вполне могла бы претендовать на титул «Мисс Бюст Америки»).

А вот из всего цикла очерков по прошествии стольких лет он мог вспомнить только один — «Смерть во второй смене». Об отце и сыне, работавших на сталеплавильном заводе в Питсбурге. У отца случился сердечный приступ, и он умер на руках у сына на третий день четырехдневной командировки Джонни Маринвилла на этот завод. Сначала-то он хотел писать о сталелитейном производстве, но разом отказался от своего первоначального замысла и написал сентиментальный очерк, ни единым словом не погрешив против истины. Труд его не остался незамеченным. Редактор, который готовил материал для публикации в «Лайф», шесть недель спустя прислал Джонни письмо, в котором сообщил, что по числу откликов очерк «Смерть во второй смене» занял почетное четвертое место за все время существования журнала.

Тут память начала услужливо подбрасывать названия других очерков. «Кормящие огонь», «Поцелуй на озере Саранак». Ужасные названия, но… четвертое место по числу откликов.

Гм-м-м-м.

Где теперь могут быть эти очерки? В «Библиотеке Маринвилла» в Фордхэме[19]? Черт, да они могут лежать и на чердаке его коттеджа в Коннектикуте. Почему бы не взглянуть на них вновь? Их можно было бы подредактировать… или… или…

В его мозгу начала формироваться любопытная идея.

— У тебя еще сохранился твой мотоцикл, Джонни?

— Что? — Погруженный в свои мысли, Джонни не понял, о чем это она.

— Твой мотоцикл. На котором ты ездил.

— Конечно. Стоит в том гараже в Уэстпорте, которым мы, бывало, пользовались. Ты его знаешь.

— Джиббис?

— Да, Джиббис. Теперь владелец сменился, но раньше он назывался «Джиббис гэредж».

Перед мысленным взором Джонни возник яркий образ: он и Терри, днем, полностью одетые, яростно обжимаются за «Джиббис гэредж». На Терри тогда еще были синие обтягивающие шорты. Ее мать, конечно, не могла одобрить такой наряд, но, на его взгляд, в этих шортиках, купленных на какой-нибудь распродаже, Терри выглядела как королева. Попка аккуратненькая, а ноги… ноги не просто спускались до щиколоток, но тянулись до Арктура и дальше. Каким образом они вообще оказались там, среди ржавого железа, выброшенных покрышек и подсолнухов? Он это забыл. Зато помнил, как его пальцы сжимали великолепную грудь Терри, губы целовали ее шею, а она, обеими руками обхватив его за талию, притягивала Джонни к себе, чтобы его затвердевший член сильнее вжался в ее живот.

Он опустил руку между ног и не удивился тому, что обнаружил. Жив еще курилка, жив!

— …написать новые, а может, и книгу.

Джонни вернул руку на подлокотник кресла.

— А? Что?

— Ты не только старый, но еще и глухой?

— Нет. Я вспомнил, чем мы как-то раз занимались за Джиббисом.

— А-а. В подсолнухах, да?

— Совершенно верно.

Последовала долгая пауза. Терри раздумывала, следует ли развивать эту тему. Джонни надеялся, что решение будет принято положительное, но он ошибся.

— А что, если тебе проехаться по стране на своем мотоцикле, пока у тебя еще хватает сил завести двигатель и ты снова не начал пить?

— Ты с ума сошла? Я не сидел в седле уже три года, Терри, и у меня нет ни малейшего желания ездить на мотоцикле. К тому же со зрением у меня нелады…

— Так наденешь очки!

— И рефлексы не такие, как прежде. Это еще вопрос, умер ли Джон Чивер от алкоголизма, но вот Джон Гарднер определенно отправился в поездку на мотоцикле и по дороге сцепился с деревом. Стычка закончилась не в его пользу. Случилось это в Пенсильвании. Я ездил по той дороге.

Терри не слушала. Она относилась к тем немногим людям, которые умели не слушать его, отдавая предпочтение собственным мыслям. Наверное, это была вторая причина, по которой они развелись. Ему не нравилось, когда его игнорируют.

— Ты пересечешь всю страну на мотоцикле и соберешь материал для нового цикла очерков, — гнула она свое. Голос Терри звучал очень бодро. — Если добавить к ним лучшие из написанных ранее, сведя их в первую часть, то получится приличных размеров книга. «Американское сердце. 1966–1996. Очерки Джона Эдуарда Маринвилла». — Она захихикала. — Кто знает, может, о тебе вновь напишет Шелби Фут. Ты его ценил больше других, так ведь? — Она помолчала, дожидаясь комментария. А когда его не последовало, вновь спросила, слушает ли он ее.

— Да, слушаю. Извини, Терри, но мне надо идти. У меня встреча.

— С новой подружкой?

— С ортопедом.

— Береги себя, Джонни. И советую тебе подумать о возвращении к «Анонимным алкоголикам». Хуже-то не будет.

— Это точно. — Но думал он о Шелби Футе, однажды назвавшем его единственным ныне здравствующим американским писателем масштаба Джона Стейнбека. И Терри права, среди всех похвал эту он выделял особо.

— Полностью с тобой согласна. — Она помолчала. — Джонни, с тобой все в порядке? У меня такое ощущение, будто мыслями ты где-то далеко.

— Все отлично. Передай детям привет.

— Всегда передаю. Они отмахиваются, но я передаю. Пока.

Джонни не глядя положил трубку на рычаг, а когда телефонный аппарат свалился на пол, даже не повернулся. Джон Стейнбек со своей собакой пересек страну в кемпере. А он, Джонни, практически не ездил на своем «харлей-дэвидсон-софтейле» с объемом цилиндров 1340 кубических сантиметров. Не «Американское сердце». Тут Терри не права, и не только потому, что несколько лет назад на экраны вышел фильм Джеффа Бриджа с таким названием. Не «Американское сердце», а…

— «Путешествие с „харлеем“»[20], — пробормотал Джонни.

Нелепое название, смешное название… но разве оно хуже, чем «Смерть во второй смене» или «Кормящие огонь»? Пожалуй, название сработает, привлечет внимание. Джонни привык доверять своей интуиции, а тут он чувствовал, что попал в точку. Он сможет пересечь всю Америку на своем кремово-красном «софтейле» от Коннектикута на Атлантическом побережье до Калифорнии, той ее части, что граничит с Тихим океаном. Книга очерков может заставить критиков по-новому взглянуть на Маринвилла, может даже попасть в список бестселлеров, если… если…

— Если она будет написана с открытым сердцем. — Сердце Джонни стучало, как паровой молот, но впервые его это не пугало. — Так, как писал Стейнбек.

Он поднял телефонный аппарат с пола и набрал номер своего агента.

— Билл, я вот тут сижу, думаю об эссе, которые я написал в молодости, и у меня возникла фантастическая идея. Поначалу ты, возможно, решишь, что я сбрендил, но, прошу тебя, выслушай до конца.

4

Когда Джонни поднялся по песчаному откосу на дорогу, он увидел копа, который стоял позади «харлея» и переписывал в блокнот его номерной знак. Этот коп был гигантом, ростом никак не меньше шести футов и шести дюймов, а весом за двести семьдесят фунтов.

— Добрый день, патрульный. — Джонни посмотрел вниз и заприметил маленькое темное пятнышко у промежности джинсов. Как бы ты ни прыгал и ни скакал, подумал он, последние две капли падают в штаны.

— Сэр, вам известно, что парковать транспортное средство на федеральной дороге запрещено? — спросил коп, не поднимая головы.

— Нет, но я не думаю…

…что это может создать какие-либо проблемы на такой пустынной дороге, как федеральное шоссе 50, хотел закончить Джонни, тем самым пренебрежительным тоном, каким привык разговаривать с обслугой, но увидел нечто, заставившее его передумать: кровь на правом манжете и рукаве рубашки копа, много крови, теперь уже засыхающей. Наверное, он только что убирал с дороги тушу большого зверя, лося или оленя, сбитого лихачом. Отсюда и кровь, и плохое настроение. А рубашку-то можно выкидывать. Такое пятно не отстирать.

— Сэр? — резко бросил коп.

Номер он уже записал, но продолжал смотреть на мотоцикл, сдвинув светлые брови, рот его превратился в узкую полоску. Коп словно не хотел видеть владельца мотоцикла, и без того на душе тошно.

— Ничего, патрульный, — ровным, нейтральным голосом ответил Джонни. Действительно, зачем злить этого здоровяка, если у него и так выдался плохой день.

— Закон также запрещает справлять физиологическую нужду в пределах видимости с федеральной дороги, — добавил коп, по-прежнему не поднимая головы, с блокнотом в одной руке и взглядом, остановившимся на задней номерной пластине мотоцикла. — Вы это знали?

— Нет, очень сожалею. — Джонни так и подмывало расхохотаться, но он сдержался.

— А такой закон есть. Я собираюсь вас отпустить… — коп первый раз посмотрел на Джонни, и его глаза широко раскрылись, — …ограничившись предупреждением, но…

Он замолчал, а глаза его так и остались распахнутыми, словно у ребенка, мимо которого по улице шествует цирк с клоунами и акробатами. Такой взгляд был Джонни не в диковинку, только он никак не ожидал увидеть его в Неваде. И самое поразительное, что так смотрел на него гигантский коп со скандинавскими корнями, который мог читать разве что «Шутки с вечеринок» в «Плейбое» да журнал «Оружие и амуниция».

Поклонник, подумал Джонни. В пустыне между Эли и Остином наткнуться на почитателя своего таланта — это нечто.

Ему не терпелось поведать об этом Стиву Эмесу, с которым он намеревался встретиться вечером в Остине. Черт, да он еще днем позвонит Стиву по сотовому телефону… если здесь есть сотовая связь. Скорее всего ее нет. Кто ставит в пустыне узловые станции? Правда, батарейка в его трубке полностью заряжена, он вчера подзарядил ее, но со Стивом не разговаривал после отъезда из Солт-Лейк-Сити. По правде говоря, не любил Джонни сотовых телефонов. Он не верил, что они вызывают рак, все это вымыслы желтой прессы, но…

— Святой Боже, — пробормотал коп. Его правая рука с залитым кровью рукавом поднялась к правой щеке. — Святой Боже.

— Что случилось, патрульный? — спросил Джонни, сумев таки подавить улыбку. В одном он ничуть не изменился: нравилось ему, знаете ли, когда его узнают. Господи, как же ему это нравилось.

— Вы… Джон Эдуард Маринвилл! — выдохнул коп. Он робко улыбнулся, и Джонни тут же мысленно произнес: О, мистер полисмен, какие у вас большие зубы. — Я хочу сказать, ведь это вы, правда? Вы написали «Радость»! И, о черт, «Песнь молота»! Я стою рядом с человеком, написавшим «Песнь молота»! — И вот тут коп особенно тронул Джонни: протянул руку и коснулся его кожаной куртки, чтобы доказать себе, что писатель действительно стоит перед ним и происходит все это наяву. — Святой Боже!

— Да, я Джонни Маринвилл, — скромно признал Джонни (к этому тону он прибегал только в подобных случаях). — Хотя должен признаться, что впервые меня узнал человек, который видел, как я справляю малую нужду у обочины дороги.

— Да забудьте вы об этом. — Коп схватил руку Джонни.

За мгновение перед тем, как их руки соприкоснулись, Джонни заметил, что ладонь копа также в крови и его линия жизни и линия любви скрыты буровато-красной пленкой. Джонни все еще улыбался, пока они жали друг другу руки, но чувствовал, что уголки его рта начинают опускаться. Кровь попадет на меня, думал он. А до Остина помыть руки негде.

— Вы же один из моих любимых писателей, — говорил коп. — Я хочу сказать, Господи, «Песнь молота» — это что-то потрясающее… Я знаю, критикам ваш роман не понравился, но что они понимают?

— Мало что, — согласился Джонни.

Ему очень хотелось, чтобы коп побыстрее отпустил его руку, но гигант, похоже, относился к тем людям, которые очень ценят непосредственный контакт. И Джонни чувствовал силищу копа. Если бы здоровяк захотел сжать ему руку, то любимый писатель копа отстукивал бы следующую книгу левой рукой, по крайней мере первые два месяца.

— Мало что, как это верно сказано! «Песнь молота» — лучшая книга о Вьетнаме, которую я когда-либо читал. Куда до нее Тиму О'Брайену, Роберту Стоуну…

— Как приятно это слышать, большое вам спасибо.

Коп ослабил хватку, и Джонни осторожно высвободил руку. Он хотел взглянуть на нее, посмотреть, много ли на ней крови, но решил, что момент неподходящий. Коп же засовывал блокнот в задний карман брюк, не отрывая от Джонни широко раскрытых глаз. Он словно боялся, что Джонни исчезнет, если он мигнет.

— А как вы здесь очутились, мистер Маринвилл? Господи! Я-то думал, вы живете далеко на Востоке!

— Да, живу, но…

— И это неподобающее транспортное средство для… э… я должен прямо сказать: для национального достояния. Вы хоть знаете, сколько мотоциклистов попадает в аварии? Я — волк и могу вам это сказать, потому что каждый месяц получаю циркуляры из Национального совета по безопасности движения. Один на каждые четыреста шестьдесят водителей транспортных средств. Звучит вроде бы обнадеживающе, но при этом надо помнить, сколько вообще водителей каждый день попадает в дорожно-транспортные происшествия. Двадцать семь тысяч. Это уже совсем другое дело. Заставляет задуматься, так ведь?

— Да, — ответил Джонни, подумав при этом: Он сказал что-то насчет волка или я ослышался? — Эта статистика очень даже… очень даже… — Очень даже что? Давай, Маринвилл, доводи фразу до конца. Если ты смог провести целый час с той сукой из женского журнала, а потом не приложиться к бутылке, уж к этому-то парню подход ты найдешь. Он лишь тревожится за твою жизнь, ничего больше. — Очень даже впечатляет.

— Так что вы поделываете в наших краях? Да еще на столь небезопасном средстве передвижения?

— Собираю материал. — Взгляд Джонни упал на запятнанный кровью правый рукав копа, но он заставил себя поднять глаза на его обожженное солнцем лицо. Едва ли у этого парня могут возникнуть какие-либо трудности с водителями или нарушителями общественного порядка. Он кого угодно переломит пополам. А вот кожа у него неподходящая для этого климата.

— Задумали написать новый роман? — оживился коп.

Джонни посмотрел на его грудь, но нашивка с фамилией там отсутствовала.

— Новую книгу, скажем так. Позвольте задать вопрос, патрульный.

— Конечно, пожалуйста, но вопросы должен задавать я, у меня их миллион. Никогда не думал, что посреди пустыни я встречу… Святой Боже!

Джонни заулыбался. Жарко, конечно, и надо бы уехать до того, как Стив сядет ему на хвост… у него нет никакого желания всякий раз видеть в зеркале заднего обзора большой грузовик, это убивает вдохновение, но коп такой искренний, так трогательно восторгается встречей, проявляет неподдельный интерес к его творчеству.

— Раз уж вы знакомы с моими предыдущими работами, что вы можете сказать о книге очерков из жизни современной Америки?

— Которую напишете вы?

— Я. Дорожные впечатления, знаете ли. Собранные под заголовком… Джонни глубоко вздохнул. — «Путешествие с „харлеем“».

Он ожидал, что на лице копа отразится недоумение, что тот расхохочется, восприняв его слова как хорошую шутку. Но коп лишь опять взглянул на номерной знак мотоцикла, потер подбородок (квадратный, раздвоенный, как у героя какой-нибудь книги комиксов Берни Райтсона), сдвинул брови и задумался. Джонни воспользовался случаем и посмотрел на свою руку. Точно, вся кисть в крови в тех местах, где к ней прикасались пальцы копа. Приятного мало.

Потом коп перевел взгляд на Джонни и поразил его, произнеся именно те слова, что вертелись в голове у Джонни последние два дня монотонной поездки по пустыне.

— Может сработать, но на обложке должна быть ваша фотография на вашем драндулете. Серьезная фотография, чтобы читатели знали, что вы не собирались посмеяться над Джоном Стейнбеком… да и над собой тоже.

— Именно так! — Джонни с трудом удержался, чтобы не хлопнуть здоровяка копа по плечу. — В этом главная опасность. Не дай Бог люди подумают, что это какая-то… злая шутка. Обложка должна продемонстрировать серьезность намерений… Возможно, стоит добавить мрачности… Если, к примеру, оставить один мотоцикл? Фотография мотоцикла, естественно, темного. Стоящего посреди автотрассы… может, даже здесь, в пустыне. На разделительной полосе шоссе 50… с тенью, отбрасываемой в сторону…

Какой абсурд — дискутировать с копом, только что предупреждавшим его, что нельзя писать на перекати-поле, но Джонни это нравилось.

И вновь коп произнес именно то, что Джонни хотел услышать.

— Нет! Господи, нет! Фотографировать надо вас!

— В общем, я того же мнения. Чтобы сфотографировали меня, скажем, в тот момент, когда я завожу мотоцикл. Как бы между прочим… как бы между прочим, но…

— Но в фотографию должны поверить, — закончил за него коп. — Чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что вы действительно проехали на мотоцикле всю Америку, а не сели на него, дабы попозировать для фотографа. Поэтому никаких улыбок. Не смейте улыбаться в объектив, мистер Маринвилл.

— Улыбки не будет, — подумав, согласился Джонни. Этот парень — гений.

— И не помешает некоторая отстраненность. Взгляд вдаль. Словно вы думаете о тех милях, которые оставили за собой…

— Да, и о милях, которые еще лежат впереди. — Джонни взглянул на горизонт, чтобы вжиться в образ, и вновь увидел большой автомобиль, припаркованный на обочине в миле или двух отсюда. С годами Джонни приобрел дальнозоркость, солнце уже не так слепило глаза, поэтому он почти наверняка мог сказать, что это кемпер. — Милях реальных и метафорических.

— Да, и тех, и других, — кивнул коп. — «Путешествие с „харлеем“». Мне нравится. Завлекательное название. Знаете, я прочитал все, что вы уже написали, мистер Маринвилл. Романы, эссе, поэмы… черт, весь ваш послужной список.

— Благодарю, — растроганно ответил Джонни. — Мне так приятно это слышать. Вы и представить себе не можете, как приятно. Последний год был для меня трудным. Я даже стал сомневаться в себе, в целях, которые ставил перед собой.

— Мне немного знакомо это состояние. Вам это может показаться странным, все-таки я простой коп, но оно мне знакомо. Да если б вы знали, какой иной раз у меня выдается день… Мистер Маринвилл, вы можете дать мне автограф?

— Разумеется, с удовольствием. — Джонни вытащил свой блокнот из заднего кармана джинсов. Открыл его, пролистал. Какие-то фразы, направления, номера дорог, маршруты движения (последние рисовал Стив Эмес, который быстро понял, что его знаменитый клиент знает, как водить мотоцикл, но совершенно не ориентируется на трассе). Наконец он нашел чистую страницу. — Как вас зовут, патру…

Тут его прервал громкий протяжный вой, от которого сердце Джонни ушло в пятки… Мало того что выл дикий зверь, он выл к тому же совсем близко. Блокнот вывалился из руки Джонни, и он повернулся так быстро, что едва не потерял равновесие. В пятидесяти ярдах от них, на обочине, стояла какая-то тварь на тонких лапах, с впалыми боками, серой свалявшейся шерстью и болячкой на правой передней лапе, но Джонни едва ли все это заметил. Потому что смотрел на морду зверюги, на ее желтые глаза, одновременно глупые и хитрые.

— Мой Бог, — выдохнул он. — Что это? Это…

— Койот, — подтвердил его догадку коп. — Некоторые люди называют их волками пустыни.

Так вот что он имел в виду, подумал Джонни. Что-то насчет встречи с койотом, волком пустыни. А я его неправильно понял. Мысль эта в какой-то мере успокоила его, хотя сомнения в том, что он правильно истолковал слова копа, остались.

Коп направился к койоту. Шаг, другой, после паузы — третий. Койот не сдвинулся с места, но начал дрожать всем телом. Из-под тощего бока потекла моча. Порыв ветра разбил струйку в пелену капель.

После четвертого шага койот поднял морду к небу и вновь завыл, отчего по коже Джонни побежали мурашки.

— Это надо прекратить, — крикнул он вслед копу. — Ужас какой-то.

Коп не отреагировал. Он смотрел на койота, желтые глаза которого теперь не отрывались от копа.

— Тэк, — вырвалось у копа. — Тэк ах лах.

Койот по-прежнему сверлил его взглядом, словно понял эту индейскую абракадабру. Очередной порыв ветра подхватил блокнот и сбросил его на откос, где он привалился к торчащему из песка булыжнику. Джонни этого не заметил. Какой там блокнот, какой автограф.

Все это войдет в книгу, подумал он. Все, что я повидал раньше, — ерунда, а вот этот эпизод войдет. Это прозвучит. Еще как прозвучит.

— Тэк, — повторил коп и резко хлопнул в ладоши. Койот повернулся и помчался прочь. Джонни не ожидал, что на столь тонких лапах можно так быстро бегать. Здоровяк в хаки подождал, пока серая шерсть койота сольется с серостью пустыни. Много времени это не заняло.

— Господи, какие же они отвратительные! — воскликнул коп. — А в последнее время их стало больше, чем вшей в одеяле. Утром или в полдень, когда самая жара, их не увидишь. Зато во второй половине дня… вечером… ночью… — Он покачал головой.

— Что вы ему сказали? — спросил Джонни. — Я такого никогда не слышал. Что-то индейское? На языке какого-то племени?

Здоровяк коп рассмеялся:

— Не знаю я ни одного индейского языка. Эти слова значения не имеют. Просто детский лепет.

— Но он же вас слушал!

— Нет, он смотрел на меня. — Коп нахмурился, словно удивляясь, что нашелся человек, решившийся спорить с ним. — Я украл его глаза, ничего больше. Дыры его глаз. Думаю, все эти разговоры о приручении животных болтовня, но когда дело доходит до волков пустыни… ну, если вы крадете их глаза, не важно, что вы говорите. Обычно они не опасны, кроме, разумеется, бешеных. И главное, чтобы они не почуяли запаха страха. Или крови.

Джонни глянул на правый рукав копа и подумал: не эта ли кровь привлекла койота?

— Но им нельзя противостоять, когда они сбились в стаю. Особенно если у стаи сильный вожак. Тогда они не ведают страха. Они будут гнать оленя, пока у того не разорвется сердце. Иногда ради забавы. — Коп помолчал. — Или человека.

— Однако, — только и смог сказать Джонни. — Это… интересно.

— Интересно, правда? — Коп улыбнулся. — Наука о пустыне. Скрижали пустующей земли. Звучание открытого пространства.

Джонни смотрел на него открыв рот. Вдруг его приятель-полицейский заговорил, как поэт.

Он пытается произвести на меня впечатление, ничего больше… это типичный монолог коктейль-пати, только без коктейля. Я это видел и слышал тысячу раз.

Возможно. Но раньше он без этого обходился. Издалека вновь донесся знакомый вой. Однако выл не тот койот, что убежал от них, Джонни в этом не сомневался. Вой донесся с другой стороны, скорее всего в ответ на вой первого койота.

— Похоже, пора сматываться отсюда! — воскликнул коп. — Вам бы лучше убрать вот это. — Он повернулся к мотоциклу и показал на левую багажную сумку. Джонни увидел, что из нее торчит кусок его нового пончо, ярко-оранжевого, чтобы в ненастье водители автомобилей заметили его издалека.

Как я мог не увидеть, что пончо торчит из сумки, когда остановился, чтобы облегчиться? подумал Джонни. Такого просто не могло быть. И еще. Он останавливался на заправке в Претти-Найсе, а потом открывал эту багажную сумку, чтобы достать карту Невады. Проверил, сколько миль до Остина, сложил карту и убрал ее. Затем защелкнул замки. Это он хорошо помнил, а теперь сумка была открыта.

Джонни не мог пожаловаться на отсутствие интуиции. Лучшими своими произведениями он был обязан именно интуиции, а не планомерной подготовке к их написанию. Спиртное и наркотики притупили интуицию, но не уничтожили ее, и она вернулась, пусть не в полной мере, но вернулась, когда он отказался и от первого, и от второго. Вот и теперь, глядя на краешек пончо, Джонни услышал задребезжавший в голове колокольчик тревоги.

Это сделал коп.

Деяние совершенно бессмысленное, но интуиция подсказывала ему, что именно так все и произошло. Коп раскрыл багажную сумку и вытащил пончо, пока Джонни, стоя спиной к дороге, справлял малую нужду. А потом, во время их разговора, коп стоял так, чтобы Джонни не мог увидеть торчащее из сумки пончо. Похоже, этот парень не потерял головы, встретив любимого автора. Может, коп не так уж и любил его романы, эссе, поэмы. Потому что, похоже, он преследовал определенную цель.

Какую цель? Что мне подсказывает интуиция? Какую цель?

Джонни не знал, и это ему очень не нравилось. А еще ему не нравились странные слова, брошенные копом койоту.

— Ну? — Коп улыбался, и улыбка эта еще больше встревожила Джонни. Не было в ней восторга благодарного читателя. От этой улыбки веяло холодом, даже презрением.

— Что «ну»?

— Вы собираетесь закрыть сумку? Тэк!

У Джонни екнуло сердце.

— Тэк? Что это значит?

— Я не говорил тэк. Это вы сказали тэк.

Продолжая улыбаться, коп сложил руки на груди.

Как же мне хочется выбраться отсюда, подумал Джонни.

Да уж, дружеская встреча, похоже, близка к завершению. И если ему ничего не остается, как выполнить приказ, пусть будет так. Маленькая интерлюдия, которая так хорошо началась, заканчивается не столь уж забавно… словно туча нашла на солнце и вокруг сразу все стало сумрачно, зловеще.

А если, спросил себя Джонни, этот тип хочет причинить мне вред? Он наверняка пропустил пару банок пива.

Что ж, ответил он сам себе, может, и хочет. Что я могу изменить. Разве только пожаловаться местным койотам.

Возбужденное воображение мгновенно нарисовало отвратительную картину: коп роет яму в пустыне, а в тени патрульной машины лежит тело человека, который был лауреатом Национальной книжной премии и трахал самую знаменитую киноактрису Америки. Конечно, эту картину он отмел сразу. Не из страха, а от неизвестно откуда взявшейся уверенности, что такого просто не может быть. Таких, как он, не убивают. Они иной раз кончают жизнь самоубийством, но от чьей-то руки, к примеру, от руки чокнутого копа, они не погибают. Если такое и случается, то лишь в бульварных романах.

Правда, с Джоном Ленноном это все-таки случилось, но…

Джонни направился к багажной сумке, и до его ноздрей донесся исходящий от копа запах. На мгновение Джонни вспомнил отца, отчаянно веселого, любящего крепкое словцо забулдыгу, от которого всегда пахло, как сейчас от копа: на поверхности — лосьон после бритья «Олд спайс», под ним — запах пота.

Джонни увидел, что оба замка открыты, поднял крышку, чувствуя запах пота и «Олд спайс»: коп стоял у него за спиной. Джонни уже начал убирать пончо, когда заметил, что лежит на его дорожных картах. Он, конечно, остолбенел, но в общем-то не очень и удивился, ожидая чего-то подобного. Джонни обернулся к копу. Тот смотрел в багажную сумку.

— О, Джонни. — Коп с сожалением покачал головой. — Это печально. Очень печально.

Он протянул руку и достал из сумки мешок размером с галлон, лежавший на стопке карт. Джонни не пришлось принюхиваться, чтобы понять, что насыпан в мешок отнюдь не чай. А на мешке, словно в насмешку, красовалась круглая желтая наклейка с улыбающейся рожицей.

— Это не мое. — На Джонни навалилась такая усталость, что он даже не стал возмущаться. — Это не мое, и вы это знаете. Потому что именно вы положили сюда этот мешок.

— Да, конечно, во всем виноваты копы, — покивал здоровяк. — Совсем как в твоих красно-либеральных книгах, правильно? Парень, да от тебя за версту несло «травкой». Ты ею провонял! Тэк!

— Послушайте… — начал Джонни.

— В машину, красный! В машину, гомик! — Голос негодовал, но серые глаза смеялись.

Это шутка, подумал Джонни. Какая-то безумная шутка.

И тут с юго-запада донесся вой нескольких койотов. А когда коп повернулся посмотреть, где они воют, и заулыбался, Джонни почувствовал, что из груди его вот-вот вырвется крик, и плотно сжал губы, чтобы подавить его. По выражению лица копа Джонни понял: шутки кончились. Безумие копа не вызывало сомнений. И, Господи, какой же он здоровенный.

— Мои дети пустыни! — воскликнул коп. — Как мелодично они поют!

Он улыбнулся, посмотрел на мешок, который держал в руке, покачал головой и расхохотался. Джонни стоял, не сводя с него глаз. Уверенность, что таких, как он, не убивают, внезапно исчезла без следа.

— Путешествие с «харлеем», — передразнил его коп. — Можно ли придумать для книги более глупое название? А сама идея еще глупее. Просто кража литературной находки Джона Стейнбека… писателя, которому ты в подметки не годишься… меня это бесит.

И, прежде чем Джонни понял, что происходит, вспышка боли полыхнула в его голове. Он почувствовал, что валится назад с прижатыми к лицу руками, ощутил горячую кровь, хлынувшую между пальцами, подумал: Со мной все в порядке, я не упаду, со мной все в порядке, а в следующее мгновение уже лежал на боку на асфальте и орал во все горло. Нос под его пальцами уже не казался прямым, он лежал на левой щеке. В восьмидесятых у Джонни искривилась перегородка, спасибо кокаину, который он нюхал без всякой меры. Джонни вспомнил, что его доктор рекомендовал выправить ее до того, как он врежется в столб или вращающаяся дверь стукнет его по носу. Доктор также предупреждал, что перегородка может сломаться сама по себе. Ничего этого не произошло, перегородку сломали другим, не названным доктором способом. Обо всем этом Джонни думал, продолжая кричать.

— Вернее, это приводит меня в ярость. — И коп пнул его в левое бедро. Боль пронзила тело, мышцы ноги онемели. Джонни катался по дороге, держась теперь за ногу, а не за нос, царапая щеку об асфальт шоссе 50 и крича, крича, крича. В рот попадал песок, он кашлял, отплевывался, чтобы вновь зайтись в крике.

— Я просто голову теряю от ярости. — Коп пнул Джонни в задницу, поближе к пояснице. Такой боли он не мог вытерпеть, должен был лишиться чувств, но не лишился. Продолжал корчиться на белой разделительной полосе, заходясь в крике, с хлещущей из носа кровью. А вдали, в сгущающейся тени, отбрасываемой горами, выли койоты.

— Поднимайся, — бросил коп. — На ноги, лорд Джим!

— Не могу, — всхлипнул Джонни, подтянул ноги к груди и обхватил руками живот, принимая защитную позу, знакомую ему со съезда Демократической партии в Чикаго в 1968 году, а может, и раньше, со времен лекции, на которой он побывал в Филадельфии, перед первыми «рейсами свободы»[21] в Миссисипи. Джонни собирался поехать туда не столько ради великой идеи, сколько за материалом, на основе которого создавалась великая проза, но в конце концов что-то помешало. Вероятно, его игрунчик, вскочивший при виде задранной юбки.

— На ноги, кусок дерьма. Ты теперь в моем доме, доме волка и скорпиона, и не советую тебе забывать об этом!

— Я не могу, вы сломали мне ногу. Господи Иисусе, как же вы избили меня…

— Нога у тебя не сломана, и ты еще не знаешь, что значит избить человека. А теперь вставай.

— Я не могу. Действительно…

Громыхнул выстрел, пуля рикошетом отскочила от асфальта, и Джонни взвился вверх еще до того, как окончательно понял, что стреляли не в него. Он стоял на разделительной полосе, шатаясь как пьяный. Нижнюю часть его лица заливала кровь, к которой прилип песок, образуя маленькие островки на губах, щеках, подбородке.

— Эй, большая шишка, ты же обдулся, — донесся до него голос копа.

Джонни посмотрел вниз и увидел, что так оно и есть. Как бы ты ни прыгал и ни скакал, вспомнилось ему. Левое бедро пульсировало болью. Задница онемела, превратилась в кусок замороженного мяса. Джонни подумал, что ему надо поблагодарить копа. Ударь тот повыше, его разбил бы паралич.

— Ты жалкий писатель и жалкий человек. — Коп держал в руке огромный револьвер. Он посмотрел на мешок с «травкой» и покачал головой. — Я понял это не по твоим словам, а по рту, который эти слова произнес. Если б я чуть дольше смотрел на твой безвольный и надменный рот, убил бы тебя прямо здесь. Не смог бы сдержаться.

В пустыне по-прежнему выли койоты, совсем как в старом фильме Джона Уэйна.

— Вы и так много чего наделали, — пробормотал Джонни.

— Отнюдь. — Коп улыбнулся. — Нос — это только начало. Кстати, тебе это к лицу. Выглядишь ты теперь получше. — Он открыл заднюю дверцу патрульной машины. А Джонни задался вопросом, сколько секунд, минут, часов заняла эта маленькая трагедия. Он не имел об этом никакого представления. Но за это время ни одна машина не проехала мимо. — В машину, большая шишка.

— Куда вы меня везете?

— Куда я, по-твоему, могу отвезти обкурившееся красное дерьмо вроде тебя? Естественно, в кутузку. А теперь быстро в машину.

Забираясь на заднее сиденье, Джонни коснулся рукой правого нагрудного кармана кожаной мотоциклетной куртки.

Сотовый телефон на месте.

5

На заднице Джонни сидеть не мог, не позволяла боль, поэтому он устроился на правом бедре, одной рукой обхватив сломанный нос. Джонни чувствовал, как что-то живое и мерзкое, выпустив щупальца, все глубже проникает в его плоть, но на какое-то время сумел заставить себя этого не замечать. Позволь сотовому телефону заработать, взмолился он тому самому Богу, которого высмеивал в течение всей своей творческой жизни, в последний раз в рассказе, названном «Погода, посланная небесами», опубликованном в «Харперс» и встреченном достаточно доброжелательно. Пожалуйста, позволь сотовому телефону заработать. Боже, и, пожалуйста, пусть меня услышит Стив. Потом, осознав, что он ставит телегу впереди лошади, Джонни добавил третью просьбу. Пожалуйста, дай мне шанс использовать телефон по назначению, хорошо?

Как бы в ответ на его молитву коп прошел мимо водительской дверцы патрульной машины и направился к мотоциклу Джонни. Он надел на голову шлем Джонни и перекинул ногу через седло. Впрочем, при его росте скорее можно сказать, что он переступил через седло. Мгновением позже взревел двигатель. Под таким гигантом «харлей» как-то уменьшился в размерах. Коп раз пять прибавлял и убавлял газ, словно вслушиваясь в музыку мотоциклетного мотора, потом осторожно тронул мотоцикл с места (Джонни вспомнил, как он сам с такой же осторожностью вывел в свет своего железного скакуна после того, как тот три года простоял в гараже) и медленно скатился с откоса, не забывая про ручной тормоз и зорко высматривая возможные препятствия. А уже в пустыне прибавил скорость и помчался прочь от дороги.

Чтоб тебе провалиться в чью-нибудь нору, гребаный садист, пожелал ему Джонни, втянув воздух раздувшимся, налившимся болью носом. Чтоб тебе налететь на что-нибудь твердое, разбиться и сгореть.

— Не стоит тратить на него время, — пробормотал Джонни, большим пальцем правой руки откинул клапан нагрудного кармана и достал «Моторолу» (идея взять с собой сотовый телефон принадлежала Биллу Харрису, за последние четыре года он впервые предложил что-то хорошее). Затаив дыхание, Джонни смотрел на дисплей, моля теперь Бога о том, чтобы там появились буква S и две горизонтальные черты. Ну же, Господи, пожалуйста! Пот тек по щекам Джонни, из сломанного носа все еще капала кровь. Должны появиться буква S и две черты, иначе эта штуковина ни на что не годится!

Телефон пикнул. В левом окошке дисплея появилась буква S, означающая, что телефон к работе готов, и одна черта.

Только одна.

— Нет, пожалуйста, — простонал Джонни. — Пожалуйста, не поступай со мной так жестоко. Еще одну черту, пожалуйста, еще одну.

В гневе он тряхнул телефон… и заметил, что забыл вытащить антенну. Вытащил. Над первой чертой появилась вторая. Замерцала, исчезла, появилась вновь и, продолжая мерцать, осталась.

— Есть! — прошептал Джонни. — Есть!

Он повернулся к окну. Коп остановил «софтейл» в трехстах ярдах от дороги и слез с него. Мотоцикл тут же завалился набок. Двигатель заглох. Даже в такой ситуации Джонни охватила ярость. «Харлей» мчал его через всю Америку, работая как часы, а тут с ним обращались, словно с какой-то банкой из-под пива.

— Говнюк психованный, — пробормотал он, втянул носом кровь, выплюнул сгусток на бумагу, устилавшую пол перед задним сиденьем, и вновь посмотрел на телефон, на вторую кнопку справа под дисплеем с надписью NAME/MENU. Стив запрограммировал эту функцию, прежде чем они отправились в путь. Джонни нажал кнопку, и на дисплее высветилось имя его агента — БИЛЛ. Второе нажатие, и появилось имя ТЕРРИ. Третье вызвало на дисплей ДЖЕКА, то есть Джека Эпплтона, редактора Джонни. Почему все эти люди оказались впереди Стива Эмеса? Стив был его единственной надеждой.

А в трехстах ярдах от дороги безумный коп снял с головы шлем и с его помощью забрасывал песком «харлей» Джонни. Вот и славненько. Пока этот псих будет закапывать мотоцикл, ему, Джонни, хватит времени позвонить… если, конечно, телефон не забастует. Лампочка RОАМ горела, добрый знак, но вторая черта по-прежнему мигала.

— Давай, давай, — обратился Джонни к сотовому телефону, который он держал в дрожащих, выпачканных кровью руках. — Пожалуйста. Пожалуйста!

Джонни вновь нажал кнопку NAME/MENU и увидел на дисплее долгожданное имя СТИВ. Он тут же большим пальцем вдавил кнопку SEND и приложил телефон к уху, одновременно откинувшись назад. Коп забрасывал песком двигатель «харлея».

Пошли гудки, но Джонни знал, что до цели еще далеко. Сейчас он только выходил в сеть роуминга. И лишь через нее мог добраться до Стива.

— Давай, давай, давай… — Капелька пота стекла в глаз, и Джонни смахнул ее костяшкой пальца.

Звонки прекратились, что-то щелкнуло.

«Добро пожаловать в Западную роуминговую сеть! — послышался радостный голос автомата. — Ваш вызов передается адресату. Благодарим за терпение и хорошего вам дня!»

— Соединяй, скорее соединяй, — прошипел Джонни.

В трубке стояла тишина. А в пустыне коп отступил на шаг от мотоцикла, соображая, достаточно ли он замаскировал «харлей». Джонни Маринвилл, сидя на грязном, заваленном бумагой заднем сиденье патрульной машины, расплакался. Он ничего не мог с собой поделать. Так сказать, вновь обдулся, только на сей раз потекло из глаз.

— Нет, — шептал он, — нет, ты еще не закончил, надо набросать побольше песка.

Коп стоял, глядя на мотоцикл, и тень его вытянулась чуть ли не на полмили. Джонни не отрывал от него глаз и облегченно вздохнул, когда коп вновь придвинулся к мотоциклу и начал засыпать песком руль.

Телефон вновь зазвонил, только очень уж далеко. По силе сигнала чувствовалось, что второй телефонный аппарат, та же «моторола», звонит на приборном щитке «райдера»[22] как минимум в пятидесяти милях от того места, где Джонни так неудачно решил справить малую нужду.

А в пустыне коп все сыпал и сыпал песок на руль «харлея».

Два гудка… три… четыре…

Еще один, максимум два, и другой автомат скажет ему, что абонент то ли не отвечает, то ли находится вне пределов досягаемости сигнала. Джонни закрыл глаза, и перед его мысленным взором предстали пустая кабина «райдера», стоящего на автозаправке где-нибудь на границе Юты и Невады, и Стив, покупающий коробку сигар в магазинчике при заправке и болтающий с продавщицей. А телефон в кабине звонит, звонит, звонит…

Пятый гудок…

И тут сквозь помехи до него донесся техасский говорок Стива, прозвучавший для Джонни, словно глас ангела, спустившегося с небес.

— Привет… вы… босс?

Мимо проскочил здоровенный трейлер, державший курс на восток. Джонни даже не заметил его, не предпринял попытки остановить. Все его внимание сосредоточилось на телефоне и голосе Стива. Трейлер шел на скорости семьдесят миль в час. Что мог увидеть водитель за две десятых секунды, которые потребовались ему, чтобы миновать патрульную машину, тем более что ее окна покрывал толстый слой пыли?

Джонни выдохнул через нос — воздух вышел с кровью — и, стараясь не замечать боли, заговорил, чеканя каждое слово.

— Стив! Стив, я попал в передрягу! Серьезную передрягу!

Ему ответил треск помех. Он уже решил, что потерял Стива, но тут отчетливо услышал:

— …Стряслось, босс? Повторите!

— Стив, это Джонни! Ты меня слышишь?

— …Слышу… Что… — И вновь помехи. Они полностью поглотили следующее слово, но Джонни подумал, что слово это — «случилось». Видимо, Стив сказал: Я вас слышу. Что у вас случилось?

Господи, не допусти, чтобы Стив не услышал меня. Прошу Тебя, Господи.

Коп перестал бросать песок, вновь отступил на шаг, критически оглядел результаты своего труда, повернулся и направился к шоссе, опустив голову и засунув руки в карманы. Тень от полей шляпы полностью скрывала его лицо. И вот тут, к полному своему ужасу, Джонни неожиданно понял, что не знает, какие же слова он должен сказать Стиву. Все его внимание сосредоточилось лишь на том, как до него дозвониться.

А что теперь?

Он понятия не имел, где находится, разве только…

— Я к западу от Эли, на шоссе пятьдесят. — Едкий пот заливал глаза. — Не знаю, как далеко, наверное, милях в сорока. Тут впереди, на обочине, стоит кемпер. Здесь коп, не из дорожной полиции, городской коп, только я не знаю, из какого города… Я не видел, что написано на дверце патрульной машины… не знаю его фамилии… — По мере приближения копа Джонни говорил все быстрее, еще немного, и он начал бы тараторить.

Спокойнее, приказал себе Джонни, до этого типа еще добрая сотня ярдов. Так делай то, к чему ты привык… то, за что тебе всю жизнь платили деньги. Ради Бога, доноси до людей свою мысль!

Однако такого ему никогда еще не приходилось делать. Деньги он зарабатывал, иной раз поднимал свой голос в защиту справедливости, все так, но ни разу ему еще не приходилось защищать свою жизнь. Если коп поднимет голову и увидит его… Сам-то Джонни спрятался за дверцу, но антенна наверняка видна через окно, конечно, видна…

— Он взял мой мотоцикл, Стив. Он взял мой мотоцикл и отогнал его в пустыню. Засыпал «харлей» песком. Это в миле или чуть дальше на восток от кемпера, о котором я тебе говорил. К северу от дороги. Ты сможешь его увидеть, если не зайдет солнце.

Джонни шумно сглотнул.

— Позвони копам… в полицию штата. Скажи им, что на меня набросился коп, светловолосый и огромный… настоящий гигант. Ты меня понял?

Из трубки доносились только помехи.

— Стив! Стив, ты меня слышишь?

Нет. Похоже, не слышит.

На дисплее темнела только одна черта, вторая исчезла. Связь оборвалась, а Джонни думал лишь о том, что ему надо сказать, и поэтому не заметил, когда это произошло и что успел услышать Стив.

Джонни, а ты уверен, что он вообще тебя услышал?

Голос Терри, который он иной раз любил, но иногда ненавидел. Сейчас ненавидел. Ненавидел больше любого другого голоса, когда-либо слышанного им. Ненавидел еще больше за звучавшее в нем сочувствие.

Ты уверен, что тебе все это не привиделось?

— Нет, он выходил на связь, выходил. — Джонни слышал в своем голосе молящие нотки, и это тоже вызывало ненависть. — Выходил, можешь в этом не сомневаться, сука. Выходил, по крайней мере на несколько секунд.

Копа отделяли от патрульной машины всего пятьдесят ярдов. Джонни убрал антенну и попытался засунуть телефон в нагрудный карман. Но тот скользнул по клапану, упал Джонни на колени и отскочил к дверце. Поначалу Джонни не увидел его среди бумаги, главным образом листовок, призывающих к борьбе с распространением наркотиков, и оберток от гамбургеров, покрытых пятнами жира. Его пальцы сомкнулись на чем-то твердом на ощупь, но слишком узком, чтобы быть телефоном. Короткого взгляда, которым удостоил сей предмет Джонни, прежде чем отбросить его в сторону, хватило, чтобы у него похолодело внутри: это была пластиковая заколка для волос, явно принадлежавшая маленькой девочке.

Не бери в голову, у тебя нет времени думать о том, что мог делать ребенок на заднем сиденье патрульной машины. Найди этот чертов телефон, коп уже…

Да. Почти. Джонни слышал, как скрипит песок под сапогами гиганта, слышал, несмотря на завывания ветра, раскачивающего патрульную машину.

Пальцы нащупали пластиковые кофейные чашки, а среди них и телефон. Джонни схватил его, сунул в карман и защелкнул клапан. Подходя к машине спереди, коп наклонился, словно хотел увидеть Джонни через ветровое стекло. Лицо гиганта обгорело еще больше. Кое-где солнце просто сожгло его. Нижнюю губу, отметил про себя Джонни, и кожу около правого виска.

Хорошо бы ему совсем сгореть!

Коп открыл водительскую дверцу, пригнулся и уставился на пленника. Ноздри его расширились. Джонни показалось, что каждая из них размером с дорожный тоннель.

— Ты набздел в моей машине, лорд Джим? Если так, то в городе я прежде всего поставлю тебе большую клизму.

— Нет, — ответил Джонни, почувствовав, что из носа в горло вновь потекла кровь. — Воздух я не портил.

Слова копа разом успокоили его. В городе я прежде всего поставлю тебе большую клизму. Значит, этот псих не вытащит его из машины, не размажет мозги по асфальту, не похоронит рядом с мотоциклом.

А может, так он пытается убаюкать мою бдительность? Ждет, пока я расслаблюсь, чтобы ему было легче сделать… Что? Да все, что ему заблагорассудится.

— Ты боишься? — спросил коп, все еще глядя на Джонни через металлическую сетку. — Говори правду, лорд Джимми, лгать мне бесполезно. Тэк!

— Конечно, я боюсь. — «Конечно» превратилось у Джонни в «конесно», он гнусавил, как при сильной простуде.

— Хорошо. — Коп сел на краешек сиденья, снял шляпу и посмотрел на нее. — Не подходит. Ту, что подходила, уничтожила эта чертова певица. Даже не спела «Улетая на гребаном самолете».

— Это плохо, — вырвалось у Джонни, хотя он понятия не имел, о чем идет речь.

— Губы, которые лгут, надобно держать на замке. — Коп бросил шляпу, которая ему не подходила, на пассажирское сиденье. Она приземлилась на металлическую ленту, усеянную сотнями острых штырей. А коп всей своей массой обрушился на водительское сиденье. Спинка прижала левую ногу Джонни к заднему сиденью.

— Приподнимитесь! — завопил Джонни. — Вы сломаете мне ногу! Приподнимитесь, чтобы я мог вытащить ее! Господи, вы же меня убиваете!

Коп не ответил, но давление на ногу Джонни усилилось. Он обхватил ее обеими руками и с неимоверным усилием вырвал из зазора между спинкой и задним сиденьем. В результате кровь вновь хлынула ему в горло, и он едва не задохнулся.

— Мерзавец! — выкрикнул Джонни, харкнув кровью.

Коп ничего не замечал. Он сидел, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю. Дыхание с трудом вырывалось у него из груди, и Джонни сначала подумал, не копирует ли коп его, но потом решил, что нет. Надеюсь, что у него астма. Надеюсь, этот приступ его и задушит.

— Послушайте. — Он попытался изгнать ненависть из своего голоса. — Мне нужно что-нибудь обезболивающее. Ужасно болит нос. Хотя бы аспирин. У вас есть аспирин?

Коп молчал и лишь барабанил пальцами по рулю.

Джонни открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но передумал. Боль страшная, это точно, такой он никогда еще не испытывал, даже в восемьдесят девятом, когда выходил камень, и то было легче, но умирать-то он не хотел. А судя по позе копа, пусть и безумца, тот о чем-то думал, и мешать ему не следовало, потому что он мог выбрать самый простой способ, чтобы избавиться от помехи.

Поэтому Джонни молчал и ждал.

Время шло. Тени от гор стали гуще, надвинулись, но койоты молчали. Коп все сидел, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю, словно в глубоком раздумье, даже не поднял головы, когда на восток промчался еще один трейлер, а на запад — легковушка, обогнувшая неподвижную патрульную машину с включенной мигалкой по широкой дуге.

Потом коп поднял с переднего сиденья двустволку и уставился на нее.

— Наверное, та женщина не певица, но она пыталась меня убить, тут-то сомнений нет. Из этой вот штуковины.

Джонни молчал. Лишь гулко колотилось сердце.

— Тебе не удалось написать роман, возвышающий душу. — Говорил коп медленно, словно он тщательно подбирал каждое слово. — Эта неудача прошла мимо внимания критиков, чем и обусловлено твое наглое самодовольство. У тебя нет интереса к духовности. Ты насмехаешься над Богом, который создал тебя, и тем самым ты умерщвляешь свою пневму и прославляешь грязь, которая и есть твой сарк. Ты меня понимаешь?

Джонни открыл было рот и снова закрыл. Отвечать или не отвечать, вот в чем вопрос.

Дилемму разрешил за него коп. Не оглядываясь, даже не посмотрев в зеркало заднего обзора, он положил двойной ствол на правое плечо, направив его на сетку. Джонни, следуя интуиции, метнулся влево, подальше он черных зияющих дыр.

А стволы, хоть коп и не поднимал головы, последовали за ним, словно ими двигал управляемый радаром сервомотор.

Должно быть, у него на коленях зеркало, подумал Джонни. Но ведь оно ему никак не может помочь. Он увидит разве что крышу этой гребаной машины. Что же тут происходит?

— Отвечай мне. — Голос копа звучал мрачно и задумчиво. Головы он так и не поднял. Пальцы свободной руки продолжали барабанить по рулю. Очередной порыв ветра хлестнул пылью по ветровому стеклу. — Теперь отвечай мне. Я ждать не буду. Не могу ждать. Еще один едет сюда. Поэтому… Ты понял, что я тебе сказал?

— Да. — Голос Джонни дрожал. — Пневма — Древнее слово, обозначающее душу. Сарк — тело. Вы сказали, поправьте меня, если я не прав,

(только не двустволкой, пожалуйста, не двустволкой) что я игнорировал свою душу ради тела. И вы, возможно, правы. Еще как правы.

Джонни сдвинулся вправо. Стволы последовали за ним, хотя он мог поклясться, что пружины заднего сиденья не скрипнули, а коп не мог видеть его, если, конечно, не смотрел на экран монитора, а заднее сиденье при этом не обозревала скрытая камера.

— Не льсти мне, — устало бросил коп. — Этим ты лишь усугубишь свою вину.

— Я… — Джонни облизал губы. — Извините. Я не хотел.

— Сарк — не тело; сома — тело. Сарк — плоть тела. Тело сотворено из плоти, слово это часто повторяется после рождения Иисуса Христа, но тело — нечто большее, чем плоть, из которой оно сотворено. Сумма больше, чем составляющие. Неужели такому интеллектуалу, как ты, это трудно понять?

Двойной ствол двигался и двигался. Как самонаводящаяся боеголовка.

— Я… я никогда…

— Так не думал? Да перестань. Даже при твоей духовной наивности ты должен понимать, что курица, поданная на обед, и живая курица не одно и то же. Пневма… сома… с-с-с…

Голос копа завибрировал, как у человека, что-то рассказывающего, внезапно захотевшего чихнуть, но все равно пытающегося закончить мысль. Он бросил ружье на пассажирское сиденье, глубоко вдохнул, отчего спинка подалась назад, вновь едва не прищемив левую ногу Джонни, а затем чихнул. Изо рта вылетели не слюна и сопли, а кровь и что-то красное, блестящее, похожее на нейлоновую сетку. Все это, плоть гортани и бронхов, а может, и легких копа, выплеснулось на ветровое стекло, руль, приборный щиток. Пошел отвратительный запах гнилого мяса.

Джонни закрыл руками лицо и закричал. Не мог не закричать. Он чувствовал, как под пальцами в глазницах пульсируют глаза, как мгновенно подпрыгнул уровень адреналина в крови.

— Господи, нет ничего хуже летней простуды, правда ведь? — пробасил коп, откашлялся и выплюнул остатки гадости, забивавшей горло, на приборный щиток. Плевок на мгновение застыл, а потом пополз вниз, на рацию, оставляя за собой кровяную полоску, повисел на боковой поверхности рации и упал на коврик.

Джонни застонал, не отрывая рук от лица.

— Это был сарк. — Коп завел двигатель. — Ты, возможно, хочешь это запомнить. Я бы мог сказать «для своей следующей книги», но не думаю, что будет следующая книга. Не так ли, мистер Маринвилл?

Джонни не ответил, он по-прежнему сидел, прижав руки к лицу и закрыв глаза. Возникла мысль, что ничего этого нет, что он сидит в каком-нибудь дурдоме и галлюцинирует. Но разумом Джонни понимал, что это неправда. Запах той гадости, которую отхаркнул коп…

Этот псих умирает, он должен умереть, это инфекция и внутреннее кровотечение, он болен, его безумие — лишь симптом другой болезни, возможно, облучения, возможно, свинки, возможно…

Коп развернул «каприс» и погнал его на восток. Джонни еще немного подержал руки у лица, чтобы хоть немного прийти в себя, потом убрал их и открыл глаза. Он посмотрел в окно рядом с собой, и у него отвисла челюсть.

Койоты сидели вдоль дороги через каждые пятьдесят ярдов, как почетный караул. Молчаливые, желтоглазые, с вывалившимися языками. Вроде бы улыбались.

Джонни развернулся к противоположному окну. Те же койоты, сидящие в пыли, в лучах катящегося к горизонту солнца, наблюдающие за проносящейся мимо патрульной машиной.

Это тоже симптом? — спросил себя Джонни. То, что я вижу перед собой, это тоже симптом? Если так, то каким образом я могу его видеть?

Он посмотрел в заднее стекло. Койоты разбегались; как только «каприс» проезжал мимо, они поворачивались и убегали в пустыню.

— Ты многому научишься, лорд Джим, — раздался голос копа, и Джонни повернулся к нему. Серые глаза наблюдали за ним в зеркало заднего обзора. — До того, как твое время истечет, я думаю, ты будешь понимать куда больше, чем теперь.

Впереди возник щит со стрелкой, обозначающей поворот к какому-то маленькому городку. Коп включил поворотник, хотя, кроме «каприса», других машин на шоссе не было.

— Я везу тебя в школьный класс, — продолжал коп. — Скоро начнутся занятия.

Он резко повернул направо, два колеса патрульной машины оторвались от земли, потом вновь коснулись асфальта. Теперь они мчались на юг, к огромному валу, опоясывающему открытый карьер, и городку, прилепившемуся у его подножия.

Глава 4

1

Стив Эмес нарушал одну из пяти заповедей, кстати сказать, последнюю в списке.

Пять заповедей были ему вручены месяц тому назад, но не Господом Богом, а Биллом Харрисом. Они сидели в кабинете Джека Эпплтона. В последние десять лет все книги Джонни Маринвилла шли через Эпплтона. Он присутствовал при передаче заповедей, но в разговоре принял участие разве что в самом конце, а так просто сидел, разглядывая свои ногти. Сам мэтр отбыл пятнадцатью минутами раньше, с высоко поднятой головой и развевающейся гривой седых волос, заявив, что у него назначена встреча в художественной галерее в Сохо[23].

— Все эти заповеди начинаются со слов «ты не должен», и, я думаю, тебе не составит труда их запомнить, — изрек Харрис. Это был невысокий, полноватый, похоже, безвредный человечек, который, однако, держался с королевским достоинством. — Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — кивнул Стив.

— Первое, ты не должен с ним пить. Какое-то время он не пьет, по его словам, пять лет, но он перестал ходить на встречи «Анонимных алкоголиков», а это плохой признак. Но даже когда он еще туда ходил, Джонни иной раз позволял себе рюмку-другую. Однако один он пить не любит, поэтому, если он предложит тебе составить ему компанию после тяжелого дня на «харлее», ты должен ответить отказом. Он может начать настаивать, говоря, что это твоя работа, но ты все равно должен отказать ему.

— Нет проблем, — ответил Стив.

Харрис пропустил его слова мимо ушей. Он произносил речь и не желал отвлекаться.

— Второе, ты не должен снабжать его наркотиками. Чтоб ни единого «косяка». Третье, ты не должен искать для него женщин… а он может попросить тебя, особенно если заприметит смазливую мордашку на одном из приемов, которые я организую для него на маршруте. Если он сам добудет женщину, спиртное или наркотики, это его личное дело. Но ты ему не помогай.

Стив уже хотел сказать Харрису, что он не сутенер и что Харрис, должно быть, перепутал его с собственным папашей, однако решил в данной ситуации обойтись без грубостей и промолчать.

— Четвертое, ты не должен прикрывать его. Если он начнет пить или баловаться наркотиками, особенно если у тебя появятся основания думать, что он опять взялся за кокаин, немедленно связывайся со мной. Ты понял? Немедленно!

— Я понял, — ответил Стив, однако это еще не значило, что он выполнит все то, о чем его просят. Он решил, что хочет принять участие в этом проекте, несмотря на связанные с ним проблемы, а скорее именно из-за этих самых проблем, ведь без них жизнь теряет остроту. Но его решение отнюдь не означало, что он готов выполнять все указания этого пузатого недомерка с голосом переросшего ребенка, который всю свою взрослую жизнь пытался расквитаться за действительные или мнимые обиды, нанесенные ему на игровой площадке начальной школы. И хотя Джон Маринвилл тоже не подарок, Стив ничего против него не имел. А вот Харрис… Харрис дело другое.

В этот момент Эпплтон наклонился вперед и внес в разговор свою лепту, прежде чем агент Маринвилла успел перейти к пятой заповеди.

— Какое впечатление произвел на вас Джонни? — спросил он. — Ему пятьдесят шесть лет, вы знаете, и он не слишком баловал свой организм, особенно в восьмидесятых. Трижды попадал в реанимацию, два раза в Коннектикуте, один раз здесь. Дважды с передозировкой наркотиков. Тут я не открываю каких-то тайн, пресса все это довольно долго мусолила. Последний раз Джонни попал в больницу после неудачной попытки самоубийства. Вот об этом никто не знает. И я прошу вас держать эту информацию при себе.

Стив кивнул.

— Так что вы скажете? — спросил Эпплтон. — Он действительно сможет протащить этот мотоцикл, весящий добрых полтонны, от Коннектикута до Калифорнии, по пути приняв участие в двадцати или больше встречах и презентациях? Я хочу знать ваше мнение, мистер Эмес, потому что лично я сомневаюсь в успехе.

Стив ожидал, что Харрис бросится в бой, защищая железные здоровье и волю клиента, но Харрис предпочел промолчать. Может, он не так уж и глуп, подумал Стив. А может, испытывает к этому клиенту какие-то человеческие чувства.

— Вы, парни, знаете его лучше меня. Черт, да я впервые встретился с ним две недели назад и не читал ни одной его книги.

По лицу Харриса Стив понял, что вторая часть фразы того не удивила.

— Именно поэтому я и спрашиваю вас, — ответил Эпплтон. — Я знаю Маринвилла с 1985 года, когда он еще тусовался в высшем свете, Билл — с 1965-го. Джонни — это Джерри Гарсия литературного мира[24].

— Неудачное сравнение, — вставил Харрис.

Эпплтон пожал плечами:

— Как говаривала моя бабушка, свежему глазу виднее. Так скажите мне, мистер Эмес, ему это по силам?

Стив пришел к выводу, что вопрос серьезный, даже ключевой, поэтому подумал с минуту, прежде чем ответить. Эпплтон и Харрис его не торопили.

— Ну, я не знаю, сможет ли Маринвилл есть сыр на презентациях и держаться подальше от вина, а вот насчет того, доберется ли он на мотоцикле до Калифорнии… Вероятно, да. Парень он еще крепкий. И силенок у него, похоже, побольше, чем у Джерри Гарсия перед смертью. Я работал с многими рокерами моложе Маринвилла лет на двадцать пять, которые были отнюдь не здоровее его.

Однако Эпплтон все еще сомневался.

— А больше всего меня радует выражение его лица. Он хочет ехать в Калифорнию. Хочет вырваться на дорогу, дать кому-то под зад, записать чьи-то имена. И… — Стив подумал о своем любимом фильме «Омбре» с Полом Ньюменом и Ричардом Буном, который он смотрел по видео не реже раза в год, и улыбнулся. — Мне он кажется человеком с крепким стержнем.

— Ага. — Эпплтон, похоже, его не понял. Стива это не удивило. Если у Эпплтона и был когда-либо крепкий стержень, он лишился его за пару лет до выпускного вечера в Экзетере, или Чоуте, или в другом привилегированном учебном заведении, где его научили носить блейзеры и полосатые галстуки.

Харрис прокашлялся.

— Если мы с этим покончили, перейдем к последней заповеди…

Эпплтон застонал. Харрис повернулся к Стиву, делая вид, что не слышит.

— Пятая, и последняя, заповедь, — повторил он. — Ты не должен брать попутчиков в кабину твоего грузовика. Ни мужчин, ни женщин, особенно женщин.

Именно поэтому Стив Эмес не колебался ни секунды, когда увидел девушку, стоявшую на обочине на выезде из Эли. Худенькую девушку со сбитым набок носиком и волосами, выкрашенными в два цвета. Просто свернул на обочину и остановился.

2

Девушка открыла дверцу, но не стала сразу залезать в кабину, а уставилась на Стива своими большими синими глазами.

— Вы хороший человек? — спросила она.

Стив обдумал вопрос, потом кивнул:

— Да, полагаю, что да. Два или три раза в день я люблю выкурить сигару, но я никогда в жизни не ударил собаку, если она не бросалась на меня, и каждые шесть недель посылаю деньги своей маме.

— И вы не собираетесь распускать руки?

— Нет, — с улыбкой ответил Стив. Ему нравилось, что она смотрит на него, широко раскрыв глаза, не отрывая взгляда от его лица. Словно маленький ребенок на веселые картинки. — В этом вопросе я могу себя контролировать.

— И вы не маньяк-убийца?

— Нет, но с чего вы взяли, что я бы признался, если бы был им?

— Я, наверное, прочитала бы это по вашим глазам. — Она чуть улыбнулась. — Я экстрасенс. Не такой уж сильный, но кое-что могу. Есть у меня шестое чувство.

Мимо пролетел рефрижератор. Водитель не снимал руку с клаксона, хотя Стив выкатил «райдер» на обочину, а встречных машин не было видно. По наблюдениям Стива, в жизни встречаются люди, у которых руки так и тянутся или к клаксону, или к концу. И они постоянно нажимают то на одно, то на другое.

— Хватит вопросов, барышня. Хотите, чтобы вас подвезли, или нет? Мне пора ехать. — По правде говоря, он находился гораздо ближе к боссу, чем тот мог бы одобрить. Маринвиллу нравилось думать, будто он едет по Америке в полном одиночестве. Мистер Свободная Птичка, вырвавшаяся из клетки. Стив полагал, что именно в таком настроении Маринвилл и должен писать свою книгу. Ощущение полной свободы, что может быть лучше. Но и он, Стивен Эндрю Эмес из Лаббока[25], должен делать свою работу, которая состояла в том, чтобы Маринвилл писал свою книгу за компьютером, а не на больничной койке или, не дай Бог, в гробу. С его точки зрения, проблема решалась просто: держись поближе к боссу и не позволяй ситуации выйти из-под контроля. Поэтому его отставание от Маринвилла не превышало семидесяти миль, хотя уговаривались они на сто пятьдесят. Но босс этого знать не мог, а потому не имел ничего против.

— Так поехали. — Она запрыгнула в кабину и захлопнула дверцу.

— Премного вам благодарен, булочка. Я тронут вашим доверием. — Стив убедился, что дорога свободна, и вырулил на асфальт.

— Не зовите меня так. Это сексуально.

— Булочка — сексуально?

Девушка поджала губы.

— Не зовите меня булочкой, а я не буду звать вас тортом.

Стив расхохотался. Ей, возможно, это и не понравилось: но он не мог сдержаться.

Искоса глянув на девушку, он увидел, что она тоже смеется, снимая рюкзак, и решил, что все нормально. Он прикинул, что рост у нее пять футов шесть дюймов, а весит она при ее худобе никак не больше ста фунтов, скорее даже девяносто пять. Безрукавка, которую она носила, позволяла любому, кто сидел сбоку, обозревать ее грудь. Так что оставалось только удивляться, почему она опасалась столкнуться с насильником в кабине «райдера». С другой стороны, смотреть было не на что: бюст даже не нулевой номер, а скорее минус первый. Украшала безрукавку улыбающаяся черная физиономия на фоне сине-зеленых психоделических разводов. Поверх этой физиономии, складываясь в ореол, шли слова: «СДАВАТЬСЯ НЕ СОБИРАЮСЬ!».

— Вам, должно быть, понравился Питер Тош, — заметила девушка. — Не могли же вы заглядеться на мои сиськи.

— Я работал с Питером Тошем, — ответил Стив.

— Не может быть!

— Может. — Он глянул в зеркало заднего обзора и обнаружил, что Эли уже скрылся из виду. Просто удивительно, как быстро в здешних краях меняется ландшафт. Стив решил, что, будь он юной девушкой, которая ловит попутки, он бы тоже задал пару-тройку вопросов, прежде чем залезть в кабину к незнакомому мужчине. Не то чтобы из этого вышел какой-нибудь толк, но на всякий случай. Ведь в пустыне могло случиться что угодно.

— И когда вы работали с Питером Тошем?

— В восьмидесятом или восемьдесят первом. Точно не помню. «Мэдисон-сквер-гарден», потом Форест-Хиллз. В Форест-Хиллз компанию Тошу составил Дилан.

Девушка взирала на него с изумлением, однако в глазах ее не было ни тени сомнения.

— Однако! А что вы делали?

— Помогал ставить декорации. Потом занимался подготовкой электроаппаратуры. А теперь…

Действительно, чем он занимается теперь? Уж во всяком случае электроаппаратуру к концертам не готовит. Сопровождает знаменитостей. Иной раз берет на себя функции психоаналитика. И уж конечно, работает Мэри Поппинс, только в образе хиппи с длинными каштановыми волосами, в которых уже начала пробиваться седина.

— Теперь у меня другие дела. А как вас зовут?

— Синтия Смит. — Она протянула руку.

Стив ее пожал. Кисть длинная, легонькая, с тонкими косточками. Похожа на птичью лапку.

— Я Стив Эмес.

— Из Техаса.

— Да, из Лаббока. Наверное, акцент чувствуется, правда?

— Есть немного. — Синтия широко улыбнулась. — «Вырви парня из Техаса, он…»

Куплет они допели вместе, улыбаясь друг другу уже как друзья. Так случается часто, когда люди встречаются на пустынных дорогах Америки, проложенных по забытым Богом медвежьим углам.

3

Синтия Смит принадлежала к непоседам, к которым, впрочем, относил себя и Стив, хотя он уже мог считаться ветераном. Естественно, нельзя провести немалую часть сознательной жизни в музыкальном бизнесе и не стать непоседой. Впрочем, он не видел в этом ничего зазорного. Синтия рассказала ему, почему опасается мужчин: один чуть не оторвал ей левое ухо, а другой не так давно сломал нос.

— И тот, кто покусился на мое ухо, мне нравился, — добавила она. — К ушам я отношусь очень трепетно. К носу тоже, я думаю, по носу можно судить о характере человека, но уши мне дороже. Не знаю почему.

Стив посмотрел на ее ухо.

— Если уж тебе так дороги уши, — на ты они перешли, спев песню о техасском парне, — почему ты не отрастишь волосы? Прикрыла бы их.

— Никогда. — Синтия взбила волосы и наклонилась вправо, чтобы посмотреться в боковое зеркало. Половина волос, обращенная к Стиву, была зеленой, вторая — оранжевой. — Моя подружка Герт говорит, что я выгляжу, как бедная сиротка Энни. Поэтому я ничего менять не хочу.

— Так, может, стоит их завить, а?

Она улыбнулась, оправила юбку и положила руки на колени.

— Я пойду своим путем… совсем как Питер.

На свой путь Синтия вышла в семнадцать лет, когда покинула отчий дом и родителей, обычно не одобрявших ее поступки. Какое-то время она провела на Восточном побережье («Уехала, когда поняла, что скоро меня будут трахать только из жалости», — буднично объяснила она), потом перекочевала на Средний Запад, где «старалась избегать спиртного и наркотиков», и познакомилась с симпатичным парнем на вечеринке, устроенной «Анонимными алкоголиками». Симпатичный парень заявлял, что теперь он убежденный трезвенник. Как выяснилось позже, он лгал. Еще как лгал. Синтия, однако, все равно переехала к нему («Я так и не научилась разбираться в мужчинах», — тем же будничным голосом поведала она Стиву). В итоге как-то вечером симпатичный парень чем-то накачался и решил, что из левого уха Синтии получится отличная книжная закладка. Потом Синтия пожила в коммуне для наркоманов, решивших избавиться от своей пагубной привычки, даже какое-то время поработала там воспитателем, после того как женщину, возглавлявшую коммуну, убили и она могла закрыться.

— Энни убил тот самый парень, что сломал мне нос, — объяснила Синтия. — Плохой парень. Ричи, ну тот, что хотел использовать мое ухо в качестве книжной закладки, он только иногда становился буйным. А вот Норман был плохим человеком. Да еще и психом.

— Его арестовали?

Синтия покачала головой:

— Мы не могли допустить закрытия ДИС только потому, что один парень обезумел, когда от него ушла жена. Поэтому мы объединились, чтобы спасти коммуну. И спасли.

— ДИС?

— Сокращение от «Дочери и сестры». Там ко мне вернулась вера в себя. — Она смотрела в окно на проплывающую мимо пустыню, рассеянно потирая указательным пальцем сбитый набок нос. — В каком-то смысле этому помог и парень, который сломал мне нос.

— Норман.

— Да, Норман Дэниэлс, так его звали. По крайней мере я и Герт, это моя подружка, которая говорит, что я выгляжу, как сиротка Энни, выступили против него.

— Понятно.

— А в прошлом месяце я написала своим старикам. И указала обратный адрес. Думала, в ответном письме они постараются стереть меня в порошок, особенно отец. Он у меня был священником. Теперь-то он оставил приход, но…

— Вы можете вытащить парня из адского огня, но вам не вырвать адский огонь из парня, — вставил Стив.

Синтия улыбнулась.

— Именно этого я и ожидала, но письмо пришло совсем другое. Отличное письмо. Я позвонила им. Мы поговорили. Отец плакал. — По голосу чувствовалось, что Синтию это поразило. — Действительно плакал. Ты можешь в это поверить?

— Слушай, я восемь месяцев ездил с «Блэк саббат», так что я могу поверить всему. Значит, ты отправилась домой? Возвращение блудной булочки?

Она бросила на него сердитый взгляд.

Стив улыбнулся.

— Извини.

— Да ладно. В общем, ты прав.

— И где твой дом?

— В Бейкерсфилде[26]. Кстати, а куда ты едешь?

— В Сан-Франциско. Но…

Синтия заулыбалась.

— Ты шутишь? Это же потрясающе.

— Но я не могу обещать, что повезу тебя туда. Я лишь могу сказать, что мы доедем до Остина, того, что в Неваде, а не в Техасе.

— Я знаю, где находится Остин, у меня есть карта. — Синтия одарила его взглядом, каким удостаивают глупого старшего брата. Стив не возражал: девушка ему нравилась.

— Я готов подвезти тебя как можно ближе к дому, но затея, в которой я участвую, довольно-таки странная. Я, конечно, понимаю, что шоу-бизнес по природе не такой, как все остальное, но в данном случае… я хочу сказать… то есть…

Стив замолчал. А что, собственно, он хотел сказать? Его наняли сопровождать писателя, он его и сопровождал, но никак не мог определить своего отношения ни к этой поездке, ни к Джонни Маринвиллу. Знал он лишь одно: Джонни ни разу не попросил достать ему наркотики или женщину, а когда он открывал дверь номера на стук Стива, от него не пахло спиртным. Это все, что он мог сказать о поездке. А резюме он сформулирует позже.

— И что это за затея? В таком грузовике оборудование для целой группы не увезти. Или ты работаешь теперь с исполнителями народной музыки? Вроде Гордона Лайтфута?

Стив улыбнулся.

— Моего босса народ знает, только он не играет на гитаре или на гармони. Он…

И тут заверещал сотовый телефон, лежавший на приборном щитке: Би-и-и-п! Би-и-и-п! Стив схватил его, но раскрыл не сразу. Повернулся к девушке:

— Не говори ни слова! — Телефон зазвонил в третий раз. — Иначе у меня могут быть неприятности. Понятно?

Би-и-и-п! Би-и-и-п!

Синтия кивнула. Стив откинул микрофон и нажал кнопку SEND на панели, принимая сигнал. Приложив трубку к уху, он отметил, что помехи очень сильные, и подивился, как это Джонни вообще удалось дозвониться до него.

— Привет, это вы, босс?

Помимо помех, в трубке что-то загудело, Стив подумал, что мимо босса проехал большой грузовик, а потом послышался голос Джонни Маринвилла. Сквозь помехи Стив уловил переполняющую этот голос панику, и у него учащенно забилось сердце. Ему доводилось слышать, как люди начинали говорить с такими интонациями (на любых гастролях такое случалось хотя бы раз), так что ошибиться он не мог. На Джонни Маринвилла наехала беда.

— Стив! Стив, я…редрягу! Серьез…

Он смотрел на дорогу, стрелой уходящую в пустыню, и чувствовал, как на лбу выступают капельки пота. Подумал о толстяке — агенте писателя с его заповедями и менторским тоном и тут же отмел эти мысли. Не время сейчас забивать голову Биллом Харрисом.

— Вы попали в аварию? Да? Что случилось, босс? Повторите!

Сплошной треск.

— Джонни… меня слышишь?

— Да, я вас слышу! — кричал Стив в телефонную трубку, зная, что это ничего не изменит. Но все равно кричал. Уголком глаза он отметил тревогу, появившуюся на лице девушки. — Что у вас случилось?

Ответа не было долго, и Стив решил, что связь утеряна. Он уже собрался положить трубку на приборный щиток, когда из нее донесся голос босса. Издалека, словно из соседней галактики.

— …западу…Эли…тьдесят.

Пятьдесят, понял Стив. «Я к западу от Эли на шоссе пятьдесят». Наверное, это он и сказал. Авария. Скорее всего. Маринвилл слетел на мотоцикле с дороги и теперь сидит со сломанной ногой и разбитой физиономией. А когда я привезу его в Нью-Йорк, эти парни разорвут меня на куски лишь по той причине, что не смогут разорвать его…

— …знаю, как далеко… наверное, милях… впереди, на обочине… кемпер…

Опять треск помех, потом что-то про копов. Из дорожной полиции и городских.

— Что… — начала девушка.

— Ш-ш-ш! Не сейчас!

Из трубки вновь донеслось:

— …мой мотоцикл… в пустыню… песком… в миле или чуть дальше на восток от кемпера…

На этом связь оборвалась. Стив раз десять выкрикнул: «Джонни!», но ответом ему была тишина. Стив кнопкой NАМЕ/МЕNU вызвал на экран инициалы Джонни, Дж. М., вновь нажал на кнопку SEND. Заранее записанный голос вежливо пригласил его в Западную роуминговую сеть, затем последовала пауза, после которой другой записанный голос не менее вежливо сообщил, что не может соединить его с абонентом, и начал перечислять причины. Стив нажал кнопку END и захлопнул микрофон.

— Черт бы тебя побрал! — вырвалось у него.

— Все так плохо? — Синтия вновь смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я это вижу по твоему лицу.

— Возможно. — Стив нетерпеливо мотнул головой. — Звонил мой босс. Он на этом шоссе. Милях в семидесяти впереди, но может, и дальше. Едет на «харлее». Он…

— На большом красно-кремовом мотоцикле? — оживившись, спросила Синтия. — У него длинные седые волосы, как у Джерри Гарсия?

Стив кивнул.

— Я видела его сегодня утром, но гораздо восточнее. На автозаправке-кафетерии в Претти-Найс. Ты знаешь этот город, Претти-Найс?

Новый кивок.

— Я как раз завтракала и увидела его в окно. Еще подумала, что лицо у него знакомое. Вроде бы я видела его по телевизору, в программе у Опры или Рики Лейк.

— Он писатель. — Стив взглянул на спидометр. Стрелка колебалась у цифры 70, и он решил, что можно еще прибавить. Стрелка подкралась к 75. Пустыня за окнами побежала назад чуть быстрее. — Он едет через всю страну, собирая материал для новой книги. Иногда выступает, но главным образом ходит по улицам, беседует с людьми, записывает что-то интересное. А сейчас он попал в аварию. Во всяком случае, я думаю, что он попал в аварию.

— Связь отвратительная, правда?

— Даже хуже.

— Хочешь остановиться? Высадить меня? Это не проблема, если ты этого хочешь.

Стив задумался. Теперь, когда первоначальный шок прошел, к нему вернулось умение хладнокровно просчитывать варианты, которые могли возникнуть в аналогичных ситуациях. Нет, решил он, я не хочу ее высаживать, совсем не хочу. Обстоятельства, конечно, чрезвычайные, действовать надо без промедления, но это не означает, что он должен напрочь забыть о будущем. Эпплтон, несмотря на его блейзеры и полосатые галстуки, из тех, кто смирится с неудачей Маринвилла и поймет, что на трассе всякое может случиться. А вот Билл Харрис обязательно будет искать виновного и постарается, чтобы крайним оказался именно он, Стив.

И если уж ему отводилась такая роль, совсем неплохо запастись свидетелем… да еще таким, который раньше его в глаза не видел.

— Нет, я бы хотел, чтобы ты поехала со мной. Но должен прямо тебе сказать, я не знаю, что мы найдем. Может, и кровь.

— Крови я не боюсь, — отмахнулась Синтия.

4

Она никак не прокомментировала увеличение скорости, но пристегнулась, когда на восьмидесяти пяти милях грузовик затрясло мелкой дрожью. Стив еще сильнее вдавил в пол педаль газа, и на девяноста милях вибрация стихла. Обеими руками он крепко держал руль. Ветер усиливался, а на такой скорости его порыв вполне мог вынести грузовик на обочину, откуда недалеко и до откоса. Переворачиваться не хотелось. Да и не имел он на это права. Боссу, подумал Стив, прикрытому лишь стеклом, ветер досаждал еще сильнее. Может, так все и произошло — мотоцикл вылетел на обочину.

Он уже рассказал Синтии о своих основных обязанностях: бронировать номера в гостиницах, проверять маршруты, опробовать микрофоны в залах, где предстояло выступать боссу. А главное, не путаться у Джонни Маринвилла под ногами, не смазывать тот образ, в который входил Джонни: одинокий волк, писатель, который не потерял хватки и умения общаться с простыми людьми без посредников.

Кузов грузовика, сказал он Синтии, пуст, за исключением кое-каких запасных деталей да длинного деревянного трапа, по которому Джонни смог бы загнать мотоцикл в кузов, если б погода не позволила ему оставаться в седле. Поскольку дело происходило летом, вероятность стихийных бедствий приближалась к нулю, но трап мог потребоваться по иной причине, которая не упоминалась ни Стивом, ни Джонни, хотя оба знали о ней еще до выезда из Уэстпорта, штат Коннектикут. В одно прекрасное утро Джонни Маринвилл мог проснуться и решить, что не хочется ему и дальше ехать на «харлее».

Или у него нет больше сил.

— Я слышала о нем, — Синтия смотрела в окно, — но не читала ни одной его книги. Мне нравится Дин Кунц и Даниэла Стил. Читаю-то я для удовольствия. А вот мотоцикл у него отличный. И седые волосы. Рок-н-ролльные волосы.

Стив кивнул.

— Ты действительно тревожишься из-за него или тебя волнует, что будет с тобой?

Если бы этот вопрос задал кто-то еще, Стив бы возмутился, но в тоне Синтии он не уловил осуждения. Только любопытство.

— И первое, и второе.

Она понимающе качнула головой.

— Сколько мы проехали?

Стив взглянул на счетчик километража.

— Сорок пять миль с того момента, как оборвалась связь.

— Но ты не знаешь, откуда он звонил?

— Нет.

— Думаешь, он сам влетел в аварию или кого-то сбил?

Стив в изумлении взглянул на девушку. Именно этого он опасался больше всего. Того, что Джонни кого-то сбил, но вслух он об этом не говорил.

— Боюсь, что, кроме Джонни, пострадал кто-то еще. Он что-то сказал насчет дорожной полиции и городских копов. Возможно: «Не звони в дорожную полицию, только городским копам». Но полной уверенности у меня нет.

Синтия указала на сотовый телефон на приборном щитке.

— Нет. — Стив покачал головой. — В полицию я не стану звонить, пока не пойму, в какую он вляпался историю.

— И я обещаю, что не напишу об этом в свидетельских показаниях, если ты больше не будешь называть меня булочкой.

Он улыбнулся, хотя ему было не до веселья.

— Возможно, это хорошая идея. Ты всегда можешь сказать…

— Что твой телефон не работал, — закончила она. — Я знаю, какие они привередливые.

— Ты молодец, Синтия.

— Да и ты неплохой парень.

На скорости девяносто миль в час они буквально летели над дорогой. В шестидесяти милях западнее того места, где оборвалась связь с Джонни, Стив начал снижать скорость. По две мили на каждую оставленную позади. Ни одна патрульная машина им не повстречалась, и Стив расценил это как добрый знак. Он поделился своими выводами с Синтией, но девушка с сомнением покачала головой.

— Странно это, знаешь ли. Если б в аварию попали твой босс и кто-то еще, нас бы обязательно обогнала хотя бы одна патрульная машина. А может, и «скорая помощь».

— Они могли подъехать с другой стороны, с запада…

— Если верить моей карте, следующий город на шоссе — Остин, а до него гораздо дальше, чем до Эли. Так что машины с сиренами могли приехать только с востока. То есть догнать и обогнать нас. Я права?

— Похоже на то.

— Так где же они?

— Не знаю.

— Я тоже.

— Что ж, будем поглядывать по сторонам… Только что нам искать? Наверное, что-нибудь необычное.

— Я поглядываю. Только сбавь скорость.

Стив посмотрел на часы: без четверти шесть. Тени заметно удлинились, но жара не спадала. Если Маринвилл на дороге, они обязательно его увидят.

Увидим, вне всякого сомнения, думал Стив. Он будет сидеть на обочине с разбитой головой и порванными при падении джинсами. И записывать в блокнот свои ощущения. Слава Богу, он едет в шлеме. Если б не шлем…

— Я что-то вижу! Впереди! — прозвенел голос девушки. Левой рукой она прикрывала глаза от солнца, а правой тыкала в ветровое стекло. — Вон там. Может… черт, нет. Для мотоцикла великовато. Больше похоже на дом на колесах.

— Я думаю, отсюда он и звонил. Плюс-минус полмили.

— С чего ты так решил?

— Он сказал, что чуть дальше на обочине стоит кемпер. Эти слова я услышал отчетливо. Сказал, что находится примерно в миле к востоку от него. Там, где мы сейчас, поэтому…

— Можешь не напоминать. Я смотрю во все глаза. Смотрю.

Стив сбросил скорость до тридцати миль в час, а по мере приближения к кемперу «райдер» уже полз как черепаха. Синтия опустила стекло и высунулась из окна. Безрукавка задралась, обнажив худенькую спинку, разделенную пополам выпирающим позвоночником.

— Что-нибудь увидела? — спросил Стив. — Хоть что-нибудь?

— Нет. Что-то блестит, но далеко от дороги, туда бы его не вынесло, если бы он перевернулся. Или если бы ветер снес его с асфальта.

— Может, это солнце отражается от кварца?

— Может быть.

— Не вывались из окна, девочка.

— Не вывалюсь. — Она моргнула и дернула щекой: ветер швырнул песком ей в физиономию.

— Если это тот самый кемпер, о котором он упоминал, то мы проехали место, откуда он звонил.

Синтия кивнула.

— Но ты не останавливайся. Если в кемпере кто-то есть, они могли видеть его.

Стив хмыкнул.

— «Они могли видеть его». Ты этому научилась, читая Дина Кунца и Даниэлу Стил?

Синтия бросила на него лишь один взгляд, но Стив увидел, что шпилька задела ее.

— Извини. Я пошутил.

— Правда? — холодно ответствовала она. — А вот скажи мне, мистер Большой Техасский Сопровождающий, ты читал хоть что-нибудь, написанное твоим боссом?

— Ну, он дал мне номер «Харперса» со своим рассказом «Погода, посланная небесами». Так, кажется, он назывался. Естественно, я его прочитал. От первого до последнего слова.

— И ты понял каждое слово?

— Да нет. Послушай, напрасно я тебя поддел. Я извиняюсь. Искренне.

— Хорошо. — Но по тону чувствовалось, что ему дан испытательный срок.

Стив открыл рот, надеясь выдать что-то забавное, чтобы развеселить ее, но тут его взгляд упал на кемпер, благо они находились совсем рядом.

— Эй, а что это такое? — спросил он скорее себя, чем девушку.

— Ты о чем? — Она повернулась и уставилась в ветровое стекло, когда Стив осторожно свернул на обочину и поставил «райдер» в затылок кемперу.

— Парень, видать, проехался по гвоздям. Все колеса спущены, — пояснил Стив.

— Да. А почему те же гвозди не прокололи твои колеса?

К тому времени как он сформулировал мысль о том, что обитатели кемпера из чувства гражданского долга собрали все гвозди, девушка с панковской двухцветной прической уже выскочила из кабины и шагала к кемперу.

Спрыгнул на землю и Стив. Ветер с такой силой ударил ему в лицо, что едва не отбросил назад. Обжигающий ветер, словно дул он из печи.

— Стив! — Голос девушки изменился. Присущая ей дерзость, даже развязность, пропала. — Подойди сюда. Мне это не нравится.

Синтия стояла у боковой двери кемпера. Сама дверь не заперта, лесенка опущена. Но смотрела Синтия не на дверь и не на лесенку. На земле, наполовину занесенная песком, лежала кукла со светлыми волосами и в ярко-синем платье. Лежала лицом вниз, покинутая хозяйкой. Стив на куклу смотреть не стал. Странно, конечно, кукла около кемпера, на пустынной дороге, но едва ли она заслуживала особого внимания.

Он открыл дверь, сунул голову в кемпер. В салоне царила жара, не меньше ста десяти градусов[27].

— Эй? Есть тут кто-нибудь?

Ответ он знал заранее. Если бы в кемпере кто-то был, двигатель бы работал, обеспечивая энергией систему кондиционирования.

— Побереги голосовые связки. — Синтия подняла куклу, вытряхнула песок из ее волос и складок платья. — Кукла не из тех, что продаются в дешевеньких магазинчиках. Конечно, стоит она не миллионы, но достаточно дорогая. И кто-то ее очень любил. Смотри. — Синтия расправила подол, и Стив увидел маленькую аккуратную заплатку того же цвета, что и все платье. — Если бы девочка, которой принадлежала эта кукла, была здесь, ее любимица не валялась бы на земле, это я могу гарантировать. Вопрос в том, почему она не взяла куклу с собой и куда отправилась вместе с родителями? Или почему хотя бы она не положила куклу в салон?

Синтия поднялась на одну ступеньку, замялась и посмотрела на Стива.

— Заходим?

— Не могу. Я должен найти босса.

— На минутку, хорошо? Не хочу входить туда одна. Прямо-таки «Андреа Дориа».

— Ты хочешь сказать: «Мария Селеста». «Андреа Дориа»[28] утонула.

— Ладно, пусть так. Зайдем, много времени это не займет. И потом… — Она замолчала.

— По-твоему, покинутый кемпер как-то связан с моим боссом? Ты так думаешь?

Синтия кивнула.

— Связать одно с другим не так уж сложно. Я хочу сказать, пропал и твой босс, и обитатели кемпера, так ведь?

Стиву не хотелось с этим соглашаться — к чему взваливать на себя лишние заботы. Синтия это поняла по выражению его лица и махнула рукой.

— Черт с тобой, погляжу сама.

Она вошла в кемпер с куклой в руках. Стив пару секунд задумчиво смотрел на девушку, потом последовал за ней. Синтия оглянулась, кивнула, положила куклу на одно из кресел и вытерла лоб.

— Жарко, однако.

И прошла в салон кемпера. Стив же направился в кабину. На приборном щитке перед пассажирским сиденьем лежали три стопки фотографий бейсболистов, аккуратно рассортированные по командам: «Кливлендские индейцы», «Краснокожие из Цинциннати», «Пираты Питсбурга». Повертев их в руках, Стив увидел, что половина снимков подписана. На обороте фотографии Элберта Белля он прочитал: «Дэвиду. Не останавливайся на полпути! Элберт Белль». На другой, из стопки Питсбурга: «Посмотри на мяч, прежде чем ударить, Дэйв. Твой друг Энди ван Стайк».

— Тут был и мальчик, — послышался голос Синтии. — Если, конечно, девочка играла не только в куклы, но и в «Джи-ай Джо», «Судью Дредда» и «Мотокопов».

— Да, был. — Стив положил карточки Элберта Белля и ван Стайка в соответствующие стопки. Мальчик взял их только потому, что они ему очень дороги, подумал Стив, чуть улыбнувшись. Просто не мог оставить их дома. — Его зовут Дэвид. Я узнал об этом из архивных документов.

Стив вытащил из-под зажима в средней части приборного щитка квитанцию, полученную на автозаправке. Выдана Ральфу Карверу из Огайо, вроде бы из Уэнтуорта, буквы в названии города немного расплылись.

— А больше ты ничего о нем не знаешь? — спросила Синтия. — Фамилию? Город?

— Дэвид Карвер. — Улыбка Стива стала шире. — Папа — Ральф Карвер. Едут они из Уэнтуорта, штат Огайо. Это рядом с Колумбусом. Я побывал в Колумбусе в восемьдесят шестом, когда там гастролировал Южный Джонни.

Синтия подошла к кабине с куклой в руке. Снаружи завывал ветер, бросая песок в борт кемпера.

— Ты это все выдумал!

— Нет. — Он протянул Синтии квитанцию. — Отсюда я узнал о Карвере. А Дэвиду посвящены надписи на этих фотографиях. Причем сделаны они очень дорогими чернилами, это я знаю точно.

Синтия взяла фотографии, просмотрела их и повернулась к Стиву. Лицо ее блестело от пота. Стив тоже вспотел, он чувствовал, что все его тело покрыто липкой пленкой.

— Куда же они отправились?

— В ближайший город, за помощью. Может, их кто-то подвез. Ты не помнишь из своей карты, что тут есть?

— Нет. Город вроде бы был, но названия я не припоминаю. Но если они и отправились туда, почему не заперли все двери? Все вещи-то остались здесь. — Она обвела рукой салон. — Знаешь, что лежит на кушетке?

— Нет.

— Шкатулка с драгоценностями жены. Керамическая лягушка. Кольца и сережки кладут ей в рот.

— Кучеряво. — Стиву хотелось побыстрее выбраться из кемпера. Не только из-за жары или потому, что ему не терпелось найти босса. Стив хотел выбраться отсюда, потому что этот кемпер действительно напоминал гребаную «Марию Селесту». Очень уж легко представить себе вампиров, прячущихся в шкафах, вампиров в бермудах и футболках с надписью: «Я ВЫЖИЛ НА ШОССЕ ПЯТЬДЕСЯТ, САМОЙ ПУСТЫННОЙ ДОРОГЕ АМЕРИКИ».

— Действительно, шкатулка изящная, но не в этом дело. В ней две пары сережек и кольцо. Не очень дорогие, но и не бижутерия. Кольцо, мне кажется, с турмалином. Так почему?..

Тут Синтия увидела что-то под зажимом для карт, в стопке зажатых им бумажек, протянула руку и достала несколько купюр, схваченных серебряной скрепкой. Она быстренько пересчитала их и всунула обратно под зажим.

— Сколько? — спросил Стив.

— Примерно сорок. А скрепка стоит раза в три больше. Говорю тебе, путник, здесь дурно пахнет.

Ветер с такой силой бросил песок в северный борт кемпера, что его качнуло на спущенных колесах. Стив и Синтия переглянулись. Стив посмотрел в застывшие глаза куклы. Что здесь произошло, дорогая? Что ты видела?

Он повернулся к двери.

— Пора звать копов? — спросила Синтия.

Стив быстро глянул на нее, потом протиснулся к двери и спустился по лесенке.

Синтия догнала его.

— Слушай, считай, что мы квиты, ладно? Ты посмеялся над моей речью, я — над твоей… уж не знаю чем.

— Интуицией.

— Интуицией, ты это так называешь? Хорошо. Скажи, что мы квиты. Пожалуйста. Я так испугана, что боюсь описаться.

Стив улыбнулся:

— Ладно. Квиты так квиты.

— Хочешь, чтобы я села за руль грузовика? Я смогу отсчитать милю по счетчику, чтобы определить границу поиска.

— Ты сможешь развернуться… — Тут мимо них со скоростью семьдесят миль промчался трейлер с надписью на борту «КЛИНЕКС СМЯГЧАЕТ УДАР». Синтию качнуло, она прикрыла глаза рукой от летящего песка. Стив обнял девушку за худенькие плечики, опасаясь, что ветер сшибет ее с ног. — …не завязнув?

Она бросила на него оскорбленный взгляд и высвободилась.

— Естественно.

— Ну… пусть будет полторы мили, ладно? Возьмем с запасом.

— Хорошо. — Синтия направилась к «райдеру», но у кабины обернулась. — Я как раз вспомнила название маленького городка, что находится неподалеку. — Она махнула рукой на восток. — Славненькое название. Тебе понравится, Лаббок.

— Как он называется?

— Безнадега. — Синтия улыбнулась и забралась в кабину.

5

Стив медленно шел на восток по обочине полосы, ведущей на запад. Он помахал рукой, но не поднял головы, когда Синтия медленно проехала мимо.

— Я понятия не имею, что ты ищешь, — крикнула она.

И уехала, прежде чем он успел ответить, что и сам этого не знает. Следы? Нелепо, при таком-то ветре. Кровь? Осколки хрома или стекла? Скорее всего. А вот знал он другое. Во-первых, интуиция не просто просила, но настаивала на поиске. А во-вторых, у него из памяти не выходили синие стеклянные глаза куклы. Любимой куклы одной маленькой девочки… только эта маленькая девочка оставила свою синеплатьевую Алису валяться в пыли. Мама оставила драгоценности, папа — деньги, сынишка Дэвид — фотографии бейсболистов с автографами.

— Почему?

Далеко впереди Синтия развернула желтый грузовик, теперь его ветровое стекло вновь смотрело на запад. Проделала она это очень аккуратно, лишь один раз подав грузовик назад. Потом Синтия выскочила из кабины и направилась к Стиву, практически не глядя под ноги, однако именно она нашла то, что требовала найти его интуиция.

— Эй! — Синтия наклонилась, что-то подобрала и стряхнула с этого чего-то песок.

Стив поспешил к ней.

— Что? Что это?

— Маленький блокнот. — Синтия протянула блокнот Стиву. — Он тут действительно был. На обложке вытиснено «Дж. Маринвилл». Видишь?

Стив взял блокнот, быстро пролистал его. Схемы маршрутов, которые он сам и рисовал, торопливые записи, главным образом насчет прошедших приемов и презентаций. Патриция Франклин, Сент-Луис. Рыженькая, большие буфера. Не называть ее при всех Пат или Патти! Название организации «Друзья открытых пространств». Билл также говорил, что П.Ф. — известная защитница прав животных. На последней использованной им странице нацарапано начало размашистой подписи босса:

И все. Словно он собрался дать кому-то автограф, но расписаться так и не успел.

Стив посмотрел на Синтию. Она стояла, скрестив руки под худосочной грудью, и потирала локти.

— Б-р-р-р? Я понимаю, что замерзнуть здесь невозможно, но мне холодно. Чем дальше, тем страшнее.

— Как получилось, что блокнот не унесло ветром?

— Повезло. Он приткнулся к большому камню, а потом нижнюю часть прижало песком. Совсем как куклу. Если бы твой босс выронил блокнот в шести дюймах левее или правее, тот сейчас был бы на полпути к Мексике.

— С чего ты решила, что он выронил блокнот?

— А ты придерживаешься другого мнения?

Стив открыл рот, чтобы сказать, что пока он об этом даже не думал, но тут все мысли вылетели из его головы. Потому что он разглядел в пустыне что-то блестящее, наверное, в том же месте, где и Синтия, когда они еще ехали к кемперу. Только теперь они стояли на месте, так что не двигался и блестящий предмет. И уж конечно, речь шла не о вкраплениях кварца, в этом Стив мог поклясться. Вот тут он впервые по-настоящему испугался и побежал в пустыню, побежал к блестящему предмету, прежде чем окончательно осознал, что делает.

— Эй, чего ты так припустил? — В голосе Синтии слышалось изумление. — Подожди!

— Нет, оставайся на дороге! — бросил он в ответ.

Первые сто ярдов Стив действительно пробежал, держа курс на блестящий в лучах солнца предмет (очертания его становились все более знакомыми), а потом у него закружилась голова, и пришлось останавливаться. Стив нагнулся, уперевшись руками в колени, чувствуя, как дают о себе знать все сигары, выкуренные им за последние восемнадцать лет.

Когда же приступ головокружения прошел и каждый удар сердца перестал молотом отдаваться в ушах, он услышал позади себя учащенное дыхание. Синтия предпочитала спринту бег трусцой. Она вспотела, кудряшки немного распрямились, но в остальном девушка прекрасно себя чувствовала.

— Ты прицепилась… как… банный лист, — прокомментировал Стив ее появление.

— Как приятно это слышать. Можешь отцепить этот лист и использовать как закладку в гребаной книжке. У тебя, часом, не сердечный приступ? Сколько тебе лет?

Он с трудом выпрямился.

— Слишком много, чтобы интересоваться такими цыплятами, как ты, и со мной все в порядке. Благодарю за заботу.

На шоссе легковушка бибикнула, но промчалась мимо грузовика, не снижая скорости. Синтия и Стив обернулись. На этой дороге появление каждой машины — событие.

— Слушай, а может, оставшуюся часть пути пройдем пешком? То, что там лежит, никуда не денется.

— Я знаю, что это, — ответил Стив.

Но последние двадцать ярдов он все-таки пробежал. После чего рухнул на колени, словно туземец перед божеством. Кто-то похоронил в пустыне «харлей» босса. Похоронил небрежно, частично забросав песком. Ветер уже очистил половину руля и принялся за вторую.

Тень девушки упала на Стива, он поднял голову, хотел сказать, что он не какой-то идолопоклонник, но ни звука не сорвалось с его губ. Впрочем, он сомневался, что Синтия услышала бы его. Ее широко раскрытые, испуганные глаза не отрывались от мотоцикла. Она встала на колени рядом с ним, начала рыть песок справа от руля и сразу же нашла шлем босса. Подняла его, высыпала песок и отложила в сторону. Порылась там, где он лежал. Стив наблюдал за ней, не зная, выдержат ли ноги тяжесть его тела, если он попытается подняться. В голову лезли истории, вычитанные в газетах, о телах, найденных совершенно случайно там, где им быть не следовало.

Синтия отрыла часть корпуса. Металл, выкрашенный в кремовый и красный цвета. И буквы. ХАРЛ… Начальные буквы названия известнейшей фирмы и ее мотоциклов.

— Он самый, — выдохнула Синтия. — Этот мотоцикл я и видела, все точно.

Стив схватился за рукоятки, потянул. Никакого эффекта. Его это не удивило. Тянул-то он слабовато. Внезапно его осенило. Тревожился-то он не из-за босса. Нет. Волновало его другое. Да еще это ощущение, странное ощущение, словно…

— Стив, мой новый добрый друг, — пискнула Синтия, оторвавшись от бака с горючим, который она уже наполовину отрыла, — ты подумаешь, что это глупо, что именно такие слова произносят бестолковые барышни в фильмах, но, мне кажется, за нами наблюдают.

— Не вижу ничего глупого. — Он продолжил очистку бака. Крови нет. Спасибо, Господи, и на этом. Впрочем, кровь могла обнаружиться на другой части мотоцикла. Или похороненное под ним тело. — Я ощущаю то же самое.

— Может, нам убраться отсюда? — В голосе девушки слышалась мольба. Рукой она стерла со лба пот. — Пожалуйста.

Стив встал, и они зашагали к шоссе. Когда Синтия протянула руку, он с радостью сжал ее.

— Господи, чувство-то какое сильное. Тебе тоже так показалось?

— Да. Я не думаю, будто это значит что-то, кроме сильного испуга, но все так… сильно. Как…

Издалека долетел вой. Синтия дернулась, что есть силы стиснув руку Стива.

— Что это, Господи, что это?

— Койот, — объяснил он. — Как в вестернах. Они нам вреда не причинят. Разожми пальцы, Синтия, мне больно.

Она вроде бы разжала, но к первому койоту присоединился второй, так что они завыли дуэтом. И пальцы Синтии сжались с прежней силой.

— Они же от нас далеко. — Теперь Стив думал лишь о том, как высвободить руку. Такая хрупкая на вид девушка, а силища о-го-го. — Не волнуйся, детка, они скорее всего в соседнем округе.

Синтия освободила его руку и повернулась к нему, на лице ее читался испуг.

— Ладно, они от нас далеко, они в соседнем округе, они звонят из Калифорнии по сотовому телефону, но я не люблю кусачих тварей. Я их боюсь. Мы возвращаемся к грузовику?

— Да.

Синтия шагала бок о бок со Стивом, а когда вновь послышался вой, не схватила его за руку: койот действительно выл очень далеко, и вой не повторился. Стив обошел кабину и тут же почувствовал, что ощущение, будто за ним наблюдают, пропало. Страх остался, но исключительно за босса. Если Джон Эдуард Маринвилл умрет, первые полосы газет заполнят аршинные заголовки, и уж про Стива Эмеса упомянуть не забудут. Причем едва ли напишут что-то хорошее. Стив Эмес не уберег великого человека, не смог натянуть страховочную сеть, когда Большой Папа свалился с трапеции.

— Чувство, что за тобой наблюдают… — нарушила молчание Синтия. — Может, это койоты? Как по-твоему?

— Возможно.

— Что теперь?

Стив глубоко вздохнул и потянулся за сотовым телефоном.

— Время звонить копам.

Он набрал 911, но услышал то, что и ожидал. Голос автомата принес извинения за то, что в данный момент не может соединить его с абонентом. Босс-то прорвался сквозь помехи, но, похоже, ему просто повезло. Стив сложил телефон, бросил его на приборный щиток и завел двигатель «райдера». В пустыне начали сгущаться сумерки. Хреново. Они провели слишком много времени в кемпере и около мотоцикла босса.

— Нет связи? — сочувственно спросила Синтия.

— Нет. Поедем в городок, о котором ты упоминала. Как там он называется?

— Безнадега. К востоку отсюда.

Стив тронул «райдер» с места.

— Будешь за штурмана, хорошо?

— Конечно. — Синтия коснулась его руки. — Нам помогут. Даже в самом маленьком городке должен быть хотя бы один коп.

Подъезжая к кемперу, Стив увидел, что дверь они оставили полуоткрытой. Он остановил грузовик, поставил ручку переключения передач в нейтральное положение и открыл дверцу.

Синтия схватила его за плечо, прежде чем он успел выпрыгнуть из кабины.

— Эй, ты куда? — Панических ноток, правда, в ее голосе не было.

— Расслабься, девушка. Через секунду вернусь.

Стив подошел к кемперу, который почему-то назвали «уэйфарером»[29], захлопнул дверь и вернулся к «райдеру».

— Ты у нас аккуратист? — спросила Синтия.

— Обычно нет. Просто мне не нравится, как эта дверь колотится на ветру. — Он помолчал, потом поднял голову и посмотрел на девушку. — Совсем как ставня в доме, где живут привидения.

— Понятно, — кивнула Синтия.

И тут вновь завыли койоты, то ли на юге, то ли на востоке, ветер мешал определить, где именно. Завыли на пять или шесть голосов. Видать, сбились в стаю. Стив забрался в кабину и захлопнул дверцу.

— Поехали. — Он выжал сцепление и решительно передвинул ручку переключения передач. — Призовем на помощь закон.

Глава 5

1

Дэвид Карвер увидел патрон, когда женщина в вылинявших джинсах и синей футболке все-таки сдалась, вжалась спиной в прутья решетки камеры для пьяных и локтями прикрыла грудь. Коп отодвинул стол, чтобы подойти к ней.

Не трогай, сынок, сказал Дэвиду седовласый мужчина после того, как женщина отбросила двустволку и она, заскользив по деревянному полу, замерла у решетки их камеры. Она разряжена, пусть себе лежит.

Дэвид послушался старика, но, помимо ружья, увидел и патрон, который подкатился к самому левому вертикальному пруту решетки. Толстый зеленый ружейный патрон, один из тех, что разлетелись в разные стороны после того, как безумный коп начал размазывать эту женщину, Мэри, по решетке спинкой кресла, чтобы заставить ее бросить ружье.

Старик дал Дэвиду дельный совет, хватать ружье не имело смысла. Даже в том случае, если бы одновременно он смог схватить и патрон. Коп не только большой, высокий, как баскетболист, и широкий, как футболист, но и очень проворный. Он бы набросился на Дэвида, который никогда в жизни не держал в руках ружья, прежде чем тот понял бы, куда вставлять патрон. Но если у него появится шанс подобрать патрон… тогда… кто знает, вдруг это пригодится?

— Ты можешь идти? — спрашивал коп женщину, которую звали Мэри, подчеркнуто участливым тоном. — Ничего не сломано?

— Какая тебе разница? — Ее голос дрожал, но Дэвид чувствовал, что дрожать ее заставляет ярость, а не страх. — Убей меня, если хочешь, и покончим с этим.

Дэвид искоса глянул на старика, с которым делил камеру, чтобы понять, заметил ли тот патрон. Вроде бы нет, хотя старик наконец-то покинул койку и подошел к решетке.

Вместо того, чтобы кричать на женщину, которая очень старалась снести ему полголовы и которую он едва не размазал по решетке, коп обнял Мэри. Совсем как близкую подругу. Этот жест искренней привязанности удивил Дэвида больше, чем все то насилие, что вершилось у него на глазах.

— Я не собираюсь убивать тебя, Мэри!

Коп огляделся, как бы спрашивая трех оставшихся в живых Карверов и седовласого старика, могут ли они поверить этой чокнутой даме. Его ярко-серые глаза встретились с синими глазами Дэвида, и мальчик непроизвольно отступил на шаг. Нахлынувшая волна ужаса разом лишила его сил. И он почувствовал себя уязвимым. Более уязвимым, чем раньше, хотя он и не мог объяснить почему. Почувствовал, и все.

Глаза копа были пусты. Настолько пусты, словно он потерял сознание, а глаза при этом остались открытыми. Они напомнили Дэвиду его друга Брайена и визит к нему в больничную палату в ноябре прошлого года. Однако глаза копа отличались от глаз Брайена: в них отсутствовало сознание, но появилось что-то другое. Дэвид не знал, что именно, не понимал, как могут глаза выглядеть одновременно пустыми и непустыми. Он мог лишь сказать, что таких глаз, как у копа, видеть ему еще не доводилось.

Коп вновь посмотрел на Мэри.

— Господи, да нет же! — воскликнул он, всем своим видом показывая, что не может взять в толк, откуда у нее появились такие мысли. — Зачем мне убивать тебя, когда начинается самое интересное!

Он сунул руку в правый карман, достал связку ключей и выбрал один, совсем непохожий на ключ: квадратный, с черной поперечной полосой. Совсем как карточка-ключ в отеле. Коп вставил его в замок большой камеры и открыл дверь:

— Заходи, Мэри. Будь как дома.

Женщина словно и не услышала его, она смотрела на родителей Дэвида. Те стояли бок о бок у решетки маленькой камеры, напротив той, что занимали Дэвид и седой мистер Молчун.

— Этот человек… этот маньяк… убил моего мужа. Положил… — У нее перехватило дыхание, она шумно сглотнула, а здоровяк коп умильно смотрел на нее, как бы говоря: Давай же, Мэри, выговорись, тебе сразу полегчает. — Положил руку ему на плечо, так же, как только что положил мне, а потом четыре раза выстрелил в него.

— Он убил нашу маленькую девочку, — ответила ей Эллен Карвер, и на мгновение Дэвиду показалось, что его мать потеряла чувство реальности, что она и эта женщина, Мэри, забывшись, затеяли игру «А что вы на это скажете?». И сейчас Мэри ответит, он, мол, убил нашу собаку, а мама…

— Мы этого не знаем, — подал голос отец Дэвида. Выглядел он ужасно. Лицо распухшее, в крови, как у боксера-тяжеловеса, которого мутузили все двенадцать раундов. — Не знаем наверняка.

Он посмотрел на копа, и его изуродованное лицо осветила надежда, но коп не удостоил его даже взглядом. Для него существовала только Мэри.

— Хватит болтать. — Тон как у самого доброго в мире дедушки. — На место, Мэри-крошка. В золоченую клетку, мой маленький синеглазый попугайчик.

— Или что? Ты меня убьешь?

— Я уже сказал, что нет, — все тот же дедушкин голос, — но ты не должна забывать, что в нашем мире смерть не самое страшное. — Тон не менялся, но теперь женщина взирала на него как кролик на удава. — Я могу причинить тебе боль, такую боль, что ты будешь молить меня о смерти. Ты ведь мне веришь?

Какое-то мгновение она еще смотрела на него, потом оторвала взгляд, так, во всяком случае, показалось Дэвиду с двадцати разделявших их ярдов, оторвала, как отрывают клейкую ленту от коробки, и вошла в камеру. По телу женщины пробежала дрожь, а когда коп захлопнул за ней дверь, мужество покинуло ее. Она упала на одну из четырех коек у дальней стены, закрыла лицо руками и разрыдалась. Коп, наклонив голову, наблюдал за ней. Дэвид воспользовался моментом, чтобы взглянуть на патрон, успел подумать, а не поднять ли его. Но тут коп вскинул голову, в некотором недоумении огляделся, словно выйдя из транса, отвернулся от рыдающей женщины и направился к Дэвиду.

Седой мужчина тут же отпрянул от решетки и пятился до тех пор, пока не ударился о край койки. Ноги его согнулись, он сел и тут же закрыл руками глаза. Прежде Дэвиду казалось, будто это жест отчаяния. Теперь он понял, что мужчина панически боится взгляда копа и делает все, что в его силах, лишь бы не встретиться с ним глазами.

— Как дела, Том? — спросил коп сидящего на койке мужчину. — Еще дышим, старина?

Мистер Седые Волосы от голоса копа сжался в комок, но рук от лица не убрал. Коп еще мгновение смотрел на него, потом медленно перевел свои серые глаза на Дэвида. И Дэвид почувствовал, что не в силах отвести взгляд. Теперь его глаза не могли двинуться ни вправо, ни влево. Но этим дело не ограничилось. Он словно услышал зов.

— Развлекаемся, Дэвид? — спросил светловолосый здоровяк коп. Глаза его становились все больше, превращаясь в ярко-серые, светящиеся изнутри шары. — Заполняешь промежуток? Око за око?

— Я… — пискнул Дэвид, потом облизал губы и попробовал еще раз: — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Неужели? Я в этом сомневаюсь. Потому что вижу… — Коп поднес руку к уголку рта, коснулся его и опустил руку. На лице копа отразилось искреннее изумление. — Я не знаю, что я вижу. Это вопрос, да, сэр, это вопрос. Кто ты, мальчик?

Дэвид посмотрел на отца с матерью и быстро отвел взгляд, такой ужас прочитал он на их лицах. Они решили, что коп собирается убить его, как убил Пирожка и мужа Мэри.

Дэвид вновь встретился взглядом с копом.

— Я Дэвид Карвер. Живу в доме двести сорок восемь на Тополиной улице. В Уэнтуорте, штат Огайо.

— Да, я уверен, что это правда, но кто сотворил тебя? Не можешь ли ты сказать мне, маленький Дэйв, кто сотворил тебя? Тэк?

Он не читает мои мысли, подумал Дэвид, но, судя по всему, может прочитать. Если захочет.

Взрослый, наверное, выругал бы себя за то, что в голову лезут такие глупости, не поддался бы паранойе. Именно этого коп и добивается, чтобы я решил, будто он может читать мои мысли — вот к какому выводу пришел бы взрослый. Но одиннадцатилетний Дэвид оставался ребенком. Пусть и не обычным ребенком, каким был до ноября прошлого года. С тех пор в нем произошли серьезные изменения. И теперь он надеялся, что эти изменения позволят ему справиться с тем, что он видел перед собой, что чувствовал.

Коп тем временем, прищурившись, пристально смотрел на него.

— Я полагаю, меня сотворили мама и папа, — ответил Дэвид. — Так ведь всегда случается.

— Мальчик, который понимает птиц и пчел! Великолепно! Так как насчет другого моего вопроса, Солдат, развлекаешься?

— Вы убили мою сестру, так что не задавайте глупых вопросов.

— Сынок, не провоцируй его, — пронзительно, испуганно закричал Ральф. Дэвид не сразу признал голос отца.

— Я далеко не глуп. — Коп нагнулся к Дэвиду. Зрачки его находились в постоянном движении. Дэвида начало мутить, но он все равно не мог оторвать от них глаз. — У меня есть недостатки, но глупость в их число не входит. Я много чего знаю, Солдат. Очень много.

— Оставь его в покое! — воскликнула мать Дэвида. Мальчик ее не видел, Эллен заслонял коп. — Разве мало того, что ты уже наделал? Если ты тронешь его, я тебя убью!

Коп пропустил ее слова мимо ушей. Он поднес указательные пальцы к нижним векам и оттянул их, отчего глаза словно вылезли из орбит.

— У меня орлиные глаза, Дэвид, и эти глаза издалека видят истину. Можешь мне поверить. Орлиные глаза, да, сэр. — Коп продолжал смотреть на Дэвида через решетку, словно одиннадцатилетний мальчик загипнотизировал его.

— Ты та еще штучка, так ведь? — выдохнул коп. — Действительно, та еще штучка. Да, думаю, это так.

Думай о чем хочешь, только не читай мои мысли насчет ружейного патрона.

Зрачки копа расширились, и Дэвид решил, что именно эти мысли коп сейчас считывает из его головы, словно расшифровывает кодированное радиосообщение. Но тут снаружи донесся вой койота, и коп повернул голову. Возникшая между ним и мальчиком связь, возможно, телепатическая, а возможно, основанная на страхе и гипнозе, разорвалась.

Коп наклонился, чтобы поднять ружье. Дэвид замер в уверенности, что сейчас тот увидит лежащий справа от него патрон, но коп даже не взглянул в его направлении. Он выпрямился и переломил двустволку пополам. Стволы легли на его предплечье, словно послушное, выдрессированное животное.

— Не уходи, Дэвид. — Коп говорил доверительным, дружеским голосом. — Нам есть что обсудить. Этого разговора я буду ждать с нетерпением, поверь мне, но сейчас у меня есть другие дела.

Он направился к середине комнаты, по пути подбирая патроны. Первые два загнал в стволы, остальные рассовал по карманам. Больше Дэвид ждать не мог. Мальчик наклонился, протянул руку между прутьев, схватил толстый зеленый цилиндр и сунул в карман джинсов. Женщина, которую звали Мэри, этого не видела, она все еще лежала на койке, уткнувшись лицом в руки. Родители тоже не видели, они стояли у решетки, обняв друг друга за плечи, не в силах оторвать глаз от гиганта в хаки. Дэвид повернулся. Старый мистер Седые Волосы, Том, сидел, закрыв руками лицо. Может, он тоже ничего не видел? Но нет, свои водянистые глаза, прикрывая их пальцами, Том держал открытыми, поэтому скорее всего маневр Дэвида от него не укрылся. Впрочем, мальчик все равно уже не мог вернуть патрон на прежнее место. Не сводя глаз с мужчины, которого коп назвал Томом, Дэвид поднес палец к губам, призывая мистера Седые Волосы к молчанию. Старый Том никак не показал, что понял мальчика. Его глаза, заточенные в отдельную темницу, таращились сквозь решетку пальцев.

Коп, убивший Пирожка, поднял с пола последний патрон, заглянул под стол, поднялся и вернул стволы в исходное положение. Дэвид пристально наблюдал за ним, пытаясь понять, считает ли коп подобранные патроны. Коп постоял, наклонив голову, потом повернулся и зашагал к камере Дэвида. У мальчика душа ушла в пятки.

Несколько мгновений коп стоял перед решеткой, глядя на мальчика.

Он пытается залезть в мои мозги, как взломщик в чужой дом, подумал Дэвид.

— Ты размышляешь о Боге? — спросил коп. — Не утруждай себя. Владения Господа заканчиваются у Индиан-Спрингс, и даже раздвоенное копыто господина Сатаны не ступало севернее Топопаха. В Безнадеге, мой милый, Бога нет. Здесь можно найти только де лаш.

На том разговор и оборвался. Коп вышел из комнаты с ружьем под мышкой. Не меньше пяти секунд тишину нарушали лишь приглушенные рыдания женщины по имени Мэри. Дэвид смотрел на родителей, они — на него. Ральф и Эллен все еще стояли обнявшись. Глядя на них, Дэвид представил себе, как они, должно быть, выглядели, когда были маленькими детьми, задолго до того, как встретились в университете Огайо, и это перепугало его сверх всякой меры. Уж лучше бы он застал их голыми и трахающимися. Дэвид хотел нарушить молчание, но не знал, что сказать.

Внезапно коп вновь появился в комнате. Ему пришлось наклонить голову, чтобы не удариться о дверной косяк. На его лице играла безумная улыбка, заставившая Дэвида вспомнить о Гарфилде, коте из комиксов. Кот точно так же улыбался, готовясь к очередной проказе. И тут зазвонил висевший на стене телефон. Коп схватил трубку, поднес ее к уху, заорал в микрофон:

— Бюро обслуживания. Пошлите мне наверх комнату! — бросил трубку на рычаг и все с той же безумной гарфилдовской улыбкой повернулся к своим пленникам. — Старая шутка Джерри Льюиса[30]. Американские критики не понимают Джерри, а вот во Франции он пользуется колоссальным успехом. Я имею в виду, пользуется успехом как жеребец. — Он посмотрел на Дэвида. — Во Франции тоже нет Бога, Солдат. Поверь мне. Только чинзано, улитки и женщины, которые не бреют подмышки.

Коп оглядел остальных пленников, и его улыбка исчезла.

— Вы, люди, должны сидеть за решеткой. Я знаю, вы меня боитесь, может, это и правильно, что боитесь, но вы посажены не без причины, поверьте мне. На много миль вокруг это единственное безопасное место. Здесь действуют силы, о существовании которых вам не стоит и думать. А когда наступит ночь… — Коп вновь оглядел их и печально покачал головой, показывая, что тут лучше промолчать.

Ты лжешь, ты лжец, подумал Дэвид… но тут из открытого окна на лестнице опять донесся вой, заставивший его засомневаться: а вдруг коп говорит правду?

— В любом случае, — продолжал коп, — замки тут хорошие, решетки крепкие. Строили камеры в расчете на шахтеров, а их природа силой не обделила, поэтому на побег не рассчитывайте. Если у вас возникла такая мысль, отправьте ее куда подальше. Вы можете со мной не согласиться, но другого вам не дано. Поверьте мне, если сумеете выбраться из камер, вам же будет хуже. — И он ушел, на этот раз действительно ушел: Дэвид услышал, как прогрохотали по ступеням его сапоги, сотрясая все здание.

Мальчик постоял в нерешительности, зная, что он сейчас должен сделать, просто обязан сделать, но он не хотел этого делать на глазах у родителей. Однако разве у него был выбор? И насчет копа он не ошибся. Здоровяк не мог читать его мысли, словно газету, но что-то он улавливал… к примеру, о Боге. Может, это и к лучшему. Пусть коп знает о Боге, но не о патроне.

Дэвид повернулся и направился к койке. Он чувствовал, как патрон оттягивает карман. Словно золотой слиток.

Нет, патрон опаснее золота. Пожалуй, лучше сравнить его с куском чего-то радиоактивного.

Дэвид постоял перед койкой, лицом к стене, потом медленно, очень медленно опустился на колени. Сложил руки на грубом шерстяном одеяле и коснулся их лбом.

— Дэвид, что с тобой? — закричала мать. — Дэвид!

— С ним все в порядке, — ответил отец, и Дэвид улыбнулся, закрывая глаза.

— Что значит все в порядке? — не унималась Эллен. — Посмотри на него, он упал, потерял сознание! Дэвид!

Голоса затихали, таяли вдали, но, прежде чем они пропали, Дэвид услышал слова отца: «Он не потерял сознание. Он молится».

В Безнадеге нет Бога. Что ж, давайте разберемся.

И Дэвид отключился. Его больше не волновало, что могут подумать родители, не тревожило то, видел ли мистер Седые Волосы, как он прикарманил патрон, и скажет ли он об этом копу-чудовищу. Дэвид не горевал о смерти младшей сестренки, которая за свою короткую жизнь мухи не обидела и не заслужила такой жуткой смерти. Собственно, он даже покинул свое тело. И оказался в кромешной тьме, слепой, но не глухой. Оказался во тьме, вслушиваясь в голос своего Бога.

2

Как и у большинства обретших Бога, у Дэвида Карвера это сопровождалось драматическими внешними событиями. В душе же его все произошло спокойно, если не сказать буднично. Объяснять случившееся законами логики или категориями здравого смысла бесполезно. Когда дело касается души, привычная логика неприменима. Тут в ходу иная логика, не менее ясная и понятная для посвященных. Он нашел Бога, этим все сказано. И (возможно, это представлялось Дэвиду более существенным) Бог нашел его.

В ноябре прошлого года, когда лучший друг Дэвида ехал на велосипеде в школу, его сбил автомобиль. Брайена Росса отбросило на двадцать ярдов в стену дома. Друзья всегда ездили в школу вместе, но в тот день Дэвид остался дома, так как подхватил простуду. Телефон зазвонил в половине девятого. Десять минут спустя мать Дэвида, бледная как полотно, вернулась в гостиную:

— Дэвид, с Брайеном несчастье. Пожалуйста, постарайся взять себя в руки.

Дальнейшего разговора он не помнил, в памяти остались только слова надежды на то, что он выживет, нет.

Позвонив вечером в больницу и убедившись, что его друг еще жив, Дэвид решил, что на следующий день сам поедет туда.

— Дорогой, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но эта идея не из лучших, — покачал головой его отец. «Дорогим» он не называл Дэвида с тех пор, как тот перестал играть плюшевыми зверьками. Одного этого слова хватило, чтобы понять, насколько Ральф Карвер расстроен. Он посмотрел на Эллен, но та стояла у раковины спиной к столу, нервно теребя полотенце. На ее помощь рассчитывать не приходилось. Да и сам Ральф не знал, что сказать. Не приведи Господь вести такие разговоры с ребенком. Мальчику-то всего одиннадцать, Ральф еще не успел познакомить его со многими жизненными явлениями, а тут речь зашла о смерти. Слава Богу, Кирсти сидела в другой комнате и смотрела по телевизору мультфильмы.

— Нет, — возразил Дэвид, — это хорошая идея. Единственная идея. — Он хотел было добавить: Кроме того, Брайен обязательно приехал бы, окажись я на его месте, — но воздержался. Потому что не знал наверняка, приехал бы Брайен или нет. Впрочем, это ничего не меняло. Дэвид уже чувствовал, пусть и не отдавая в этом отчета, что ехать он собирается не ради Брайена, а ради себя.

Мать покинула свой бастион у раковины и нерешительно шагнула к сыну:

— Дэвид, у тебя самое доброе сердце в мире… самое доброе… но Брайен… его… ну… бросило…

— Мама хочет сказать, что он ударился о кирпичную стену головой. Отец наклонился над столом и накрыл своей рукой руку сына. — У него обширное поражение мозга. Он в коме. Мозг ни на что не реагирует. Ты знаешь, что это означает?

— Они думают, что Брайен превратился в растение.

Ральф поморщился, потом кивнул.

— Он в таком состоянии, что для него наилучший выход скорый конец. Если ты поедешь к нему, то увидишь не своего друга, которого ты хорошо знаешь, с которым никогда бы не расставался…

При этих словах Эллен вышла в гостиную, посадила ничего не понимающую Кирсти на колени и заплакала.

Ральф посмотрел ей вслед, словно хотел последовать примеру жены, но потом вновь повернулся к Дэвиду:

— Будет лучше, если ты запомнишь Брая, каким видел его в последний раз. Понимаешь?

— Да, но я не могу так поступить. Я должен его повидать. Если не хочешь подвезти меня, нет проблем. После школы я доеду в больницу на автобусе.

Ральф тяжело вздохнул:

— Нет, я, конечно, тебя отвезу. И не обязательно ждать окончания занятий. Только, ради Бога, не говори об этом… — Он мотнул головой в сторону гостиной.

— Пирожку? Конечно, не скажу. — Дэвид не стал упоминать, что Кирсти уже приходила в его комнату и спрашивала, что случилось с Брайеном, сильно ли ему досталось, умрет ли он, поедет ли Дэвид к нему в больницу и многое, многое другое. Слушала внимательно, стояла такая печальная… Но родителям далеко не все следует знать. Они такие старые, у них расшатанная нервная система.

— Родители Брайена не пустят тебя в палату, — заявила Эллен, вернувшись на кухню. — Я знаю Марка и Дебби много лет. Они потрясены случившимся, в этом сомнений нет, я на их месте просто сошла бы с ума, но они знают, что негоже разрешать маленькому мальчику смотреть на… другого маленького мальчика, который умирает.

— Я позвонил им после того звонка в больницу, — ответил Дэвид. — Миссис Росс не возражает. — Отец все еще сжимал его руку. Дэвида это только радовало. Он любил родителей, сожалел, что его поездка в больницу так огорчает их, но твердо знал, что обязательно поедет. Словно его направляла внешняя сила. Точно так же, как опытная рука ведет руку ребенка, помогая нарисовать собаку, курицу или снеговика.

— Что это на нее нашло? — выдохнула Эллен Карвер. — Хотела бы я знать, что это на нее нашло?

— Миссис Росс сказала, что будет рада, если я смогу прийти попрощаться. Ведь в конце недели собираются отключить систему жизнеобеспечения, после того как с Брайеном попрощаются бабушки и дедушки. Она сказала, что будет рада, если я приду к Брайену первым.

На следующий день Ральф отпросился с работы на вторую половину дня и заехал в школу за Дэвидом. Тот уже стоял на тротуаре с синим пропуском «ОТПУЩЕН РАНЬШЕ», торчащим из нагрудного кармана. Они приехали в больницу и на самом медленном в мире лифте поднялись на пятый этаж, в отделение интенсивной терапии. По пути Дэвид готовил себя к тому, что ему предстояло увидеть. Не ужасайся тому, что увидишь, Дэвид, предупредила его по телефону миссис Росс. Выглядит он не ахти. Мы уверены, что боли он не чувствует, слишком велико поражение мозга… но выглядит он не ахти.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой? — спросил отец у двери палаты Брайена.

Дэвид покачал головой. Он по-прежнему ощущал, что его действия направляются могучей силой, которая проявила себя, как только его побледневшая мать принесла весть о случившемся с Брайеном. Он чувствовал, что сила эта мудрее, чем он, она поддержит его, если его мужество даст слабину.

Дэвид вошел в палату. Мистер и миссис Росс сидели на красных пластмассовых стульях. В руках они держали книги, но не читали. Брайен лежал у окна на кровати, окруженной непонятными аппаратами, которые пикали и посылали прямые зеленые линии на дисплеи мониторов. Мальчика по пояс укрывало легкое одеяло. Расстегнутая белая пижама. Резиновые присоски на груди и на голове, под марлевой повязкой. Из-под повязки по левой щеке до уголка рта змеился длинный порез. Зашитый черной ниткой. Дэвиду показалось, что перед ним персонаж из какого-то франкенштейновского фильма, из тех, в которых играл Борис Карлофф[31]. Их часто показывали по телевизору по субботам. Иногда, когда Дэвид оставался ночевать у Брайена, они не ложились допоздна, лопали попкорн и смотрели эти фильмы. Им нравились старые черно-белые чудовища. Однажды, по ходу «Мамми»[32], Брайен повернулся к Дэвиду и сказал: «Черт, Мамми идет за нами, давай прибавим шагу». Сказал глупость, но в четверть первого ночи многое может показаться смешным одиннадцатилетним мальчишкам, так что они смеялись до слез.

Глаза Брайена смотрели на него с больничной койки. И сквозь него. Открытые и пустые, как школьные классы в августе.

Все сильнее ощущая, что он не идет сам, а его ведут, Дэвид вступил в магический круг машин. Оглядел присоски на груди и висках Брайена. Отметил бесформенность левой части повязки на его голове. Словно голова под повязкой радикально изменилась. Наверное, так и должно быть, подумал Дэвид. Если ударяешься головой о кирпичную стену, что-то ломается, либо череп, либо кирпич. От правой руки Брайена тянулась трубка. Вторая шла от груди. Обе поднимались к банкам с жидкостью, закрепленным на штырях. Еще одна пластиковая трубка исчезала в ноздре Брайена. Правое запястье перетягивала эластичная лента.

Эти машины поддерживают его жизнь, подумал Дэвид. Когда их отключат, когда вытащат иголки…

Он не мог в это поверить, изумление проникло туда, где раньше находилось место только горю. Дэвид и Брайен поливали друг друга из питьевого фонтанчика в школе, если этого не видел никто из учителей. Они мчались на велосипедах по знаменитому лесу на Медвежьей улице, изображая из себя коммандос. Они обменивались книгами, комиксами, фотографиями бейсболистов, иногда сидели на заднем крыльце дома Дэвида, играли в какую-нибудь игру, читали или потягивали лимонад, приготовленный матерью Дэвида. Они хлопали друг друга по плечу, обзывались. Обычно предпочтение отдавалось «плохому мальчику». Если же они были вдвоем, в ход шли выражения покрепче. Во втором классе они прокололи пальцы булавкой, смешали свою кровь и объявили себя кровными братьями. В августе с помощью Марка Росса они построили из крышек от пивных бутылок Пантеон. Отталкиваясь от рисунка в книге. Получилось так хорошо, что Марк поставил этот Пантеон у себя на первом этаже и демонстрировал его гостям. Первого января крышечному Пантеону предстоял переезд в дом Карверов, находившийся в полутора кварталах отсюда.

Именно о Пантеоне думал Дэвид, стоя у кровати, на которой лежал в коме его лучший друг. Они — Дэвид, Брайен и отец Брайена — строили его в гараже, под музыку, льющуюся из кассетника. Строить что-либо из крышек от бутылок — глупая затея, бестолковая, потому что все сразу видят, какой взят строительный материал. Но они построили Пантеон своими руками. А скоро руками Брайена займутся в похоронном бюро. Вымоют их, специальной щеточкой почистят ногти. Никому не хочется смотреть на труп с грязными ногтями. А потом, с чистыми руками, Брайена положат в гроб, который выберут ему родители, и переплетут пальцы рук между собой. Такими, переплетенными, они останутся и в земле. Во втором классе их просили класть руки перед собой и переплетать пальцы. Только эти пальцы больше не шевельнутся, ничего не сложат из крышек от бутылок. И не смогут зажать питьевой фонтанчик, направив струю на закадычного приятеля. Вместе с хозяином они уйдут в темноту, под землю.

При этой мысли Дэвид испытал не ужас, а отчаяние. Словно переплетенные пальцы лежащего в гробу Брайена доказывали, что деяния человеческие ничтожны, они никогда не остановят смерть и даже детям не избежать ее объятий.

Ни мистер, ни миссис Росс не обращались к Дэвиду, пока он стоял у кровати, размышляя о проблемах, которые обычно не волнуют детей. Их молчание его очень устраивало. Они ему нравились, особенно мистер Росс, веселый и остроумный, но Дэвид пришел сюда не для того, чтобы пообщаться с ними. Не к ним тянулись трубочки от аппаратов, поддерживающих жизнь в теле Брайена. Аппаратов, которые собирались отключить после того, как с Брайеном попрощаются бабушки и дедушки.

Дэвид пришел, чтобы повидаться с Брайеном.

Он взял друга за руку. Удивительно холодную и безвольную, но живую. Он мог чувствовать в ней жизнь, мотор еще не остановился. Дэвид нежно пожал ее и прошептал:

— Как дела, плохой мальчик?

Никакого ответа, только мерное гудение машины, которая теперь дышала за Брайена, подавала в легкие кислород и откачивала углекислый газ. Машина эта стояла прямо за изголовьем, своими размерами превосходя все остальные. В высоком пластмассовом цилиндре сжимались и разжимались белые мехи. Работала машина тихо, но словно ахала, когда мехи разжимались. Казалось, часть Брайена все-таки чувствовала боль, но эту часть вывели из тела и заключили в пластмассовый цилиндр, туда, где эта боль ощущалась еще сильнее. Где ее сжимали белые мехи.

И еще глаза Брайена.

Взгляд Дэвида так и притягивало к ним. Никто не предупредил его, что Брайен будет лежать с открытыми глазами. Он понятия не имел, что у человека в бессознательном состоянии могут быть открыты глаза. Дебби Росс просила не ужасаться тому, что он увидит, сообщила, что Брайен выглядит не очень хорошо, но она не упомянула о пустом, безжизненном взгляде. Может, ничего особенного в этом и нет, невозможно подготовиться ко всему ужасному, что встречается в жизни, в любом возрасте.

Один глаз Брайена заливала кровь, между красным белком и большущим черным зрачком едва просматривалась узкая каряя радужка. Второй казался обычным, но только ничем не напоминал глаз его друга. Мальчика, который говорил, сидя у телевизора: «Черт, Мамми идет за нами, давай прибавим шагу», — здесь не было вовсе… если только какая-то его часть не забилась в пластмассовый цилиндр, отдавшись на милость белых мехов.

Дэвид отвел взгляд… глубокий порез во всю щеку, повязка на голове, восковое ухо под повязкой… затем вновь вернулся к открытым глазам Брайена с разными зрачками. К этим глазам его притягивала пустота, отсутствие в них малейших признаков жизни. Это не просто несправедливо. Это… это…

Грешно. Это слово прошептал голос в голове Дэвида. Не тот голос, который он раньше слышал в своих мыслях, абсолютно незнакомый голос, и, когда рука Дебби Росс легла на плечо Дэвида, ему пришлось крепко сжать губы, чтобы подавить крик.

— Человек, сбивший Брайена, был пьян. — Она осипла от слез, которые все катились по ее щекам. — Он говорит, что ничего не помнит, что у него провал памяти, и самое ужасное, Дэйви, я ему верю.

— Дебби… — подал голос мистер Росс, но мать Брайена его не услышала.

— Как мог Господь позволить этому человеку не помнить, что он сбил моего сына? — Голос ее начал подниматься. Ральф Карвер, чуть раньше сунувший голову в палату, замер. Медсестра, катившая тележку, остановилась и заглянула в палату 508. — Как мог Господь проявить такое милосердие к человеку, который должен каждую ночь просыпаться в липком поту, вспоминая, как хлестала кровь из головы моего бедного мальчика?

Мистер Росс обнял жену за плечи. Ральф Карвер подался назад и убрал голову, словно черепаха, залезающая под панцирь. Дэвид это заметил, и, кажется, его это рассердило. Впрочем, потом он этого вспомнить не мог. Помнил он другое: бледное лицо Брайена, повязку на его голове, бесформенную с одной стороны, восковое ухо, рваную рану на щеке и глаза. Глаза он запомнил лучше всего. Мать Брайена плакала, кричала, а его глаза ни на йоту не изменились.

Но он же здесь, внезапно подумал Дэвид, и мысль эта, как и многое другое, случившееся после того, как мать Дэвида сказала о том, что Брайена сбил автомобиль, родилась не внутри его, а была привнесена извне, словно его мозг и тело стали каким-то приемником.

Он здесь, я это знаю. Еще здесь, как человек, оставшийся в доме, на который сошла лавина, или заваленный в пещере.

Дебби Росс полностью утратила контроль над собой. Она уже выла, вырываясь из рук мужа. Мистер Росс тянул ее к красным стульям, и чувствовалось, что каждый фут дается ему с немалым трудом. Подбежала медсестра, обняла мать Брайена за талию.

— Миссис Росс, присядьте. Вам станет лучше, как только вы сядете.

— Что это за Бог, если он позволяет человеку забыть убийство маленького мальчика? — кричала мать Брайена. — Он хочет, чтобы этот человек вновь напивался и убивал, вот какой это Бог! Бог, который любит пьяниц и ненавидит маленьких детей!

Брайен смотрел в потолок отсутствующим взглядом. Вопли матери не долетали до его восковых ушей. Он ничего не замечал. Его здесь не было. Но…

Да, произнес голос в голове Дэвида. Да, он есть. Где-то.

— Сестра, вы можете сделать моей жене укол? — спросил мистер Росс.

Он с трудом удерживал миссис Росс. Она хотела броситься к кровати, обнять и Дэвида, и своего сына, может, их обоих. В голове у нее помутилось. В этом не могло быть сомнений.

— Я приведу доктора Баргойна. Он в соседней палате, — пробормотала медсестра и выскочила за дверь.

Отец Брайена вымученно улыбнулся Дэвиду. Пот катился по его щекам, глаза покраснели. Дэвиду показалось, что за один день мистер Росс сильно исхудал. Мальчик понимал, что такое едва ли возможно, но при этом он не мог не верить своим глазам. Одной рукой мистер Росс обнимал жену за талию, другой держал ее за плечо.

— Тебе лучше уйти, Дэвид. — Слова давались ему с трудом. — Мы… мы ведем себя, наверное, не так, как должно.

Но я еще не попрощался с ним, хотел ответить Дэвид, но внезапно понял, что по щекам мистера Росса течет не пот. Слезы. Вот они-то и заставили его двинуться к двери. И лишь там, обернувшись, увидев, что мистер и миссис Росс расплылись у него перед глазами, превратившись в целую толпу родителей, Дэвид понял, что и сам плачет.

— Могу я прийти еще раз, мистер Росс? — Он едва узнавал свой голос. — Скажем, завтра?

Миссис Росс перестала вырываться. Руки мистера Росса сомкнулись на ее животе, она склонила голову, волосы упали ей на лицо. Вместе они напомнили Дэвиду пару борцов с соревнований Мировой федерации борьбы, которые они иногда смотрели с Брайеном. Один из борцов вот так же держал другого. Черт, Мамми идет за нами, непонятно к чему подумал Дэвид.

Мистер Росс покачал головой:

— Думаю, не стоит этого делать, Дэйви.

— Но…

— Нет, думаю, что не стоит. Видишь ли, врачи говорят, у Брайена нет ни единого шанса… при… прий… — Лицо мистера Росса начало меняться. Дэвид никогда не видел, чтобы лицо взрослого человека так менялось, оно словно рвалось изнутри.

И только потом, в лесу на Медвежьей улице, он начал понимать, в чем дело… хотя бы отчасти. А сейчас он своими глазами наблюдал, что случается с человеком, который давно, возможно, много лет, не плакал, а тут не мог сдержаться. Похоже на то, когда вода прорывает плотину.

— О, мой мальчик! — вскрикнул мистер Росс. — О, мой мальчик!

Он отпустил жену и привалился к стене между двух красных пластмассовых стульев. Постоял немного, потом у него подломились колени. Он сползал вниз, пока не сел на пол, с протянутыми к кровати руками, мокрыми щеками, соплями, текущими из носа, вылезшей из брюк рубашкой и сбившимися к коленям штанинами. Его жена опустилась рядом на колени, обняла его. Так они и сидели, когда в палату вошли доктор и медсестра. А Дэвид выскользнул за дверь, глотая слезы, стараясь не разрыдаться. В конце концов, они находились в больнице, где хватало людей, которые выздоравливали и которых не следовало расстраивать.

Его встретил отец, такой же бледный, как мать, когда она сообщала Дэвиду о трагедии. Когда отец взял Дэвида за руку, его рука была холоднее, чем у Брайена.

— Я очень сожалею, что тебе пришлось это увидеть. — Они стояли в холле, дожидаясь самого медленного в мире лифта. Это единственное, что смог сказать Ральф Карвер. По дороге домой отец дважды пытался заговорить, но у него ничего не выходило. Он включил радио, выключил, повернувшись к Дэвиду, спросил, не хочет ли тот мороженого или чего-нибудь еще. Дэвид покачал головой, и его отец вновь включил музыку.

Дома Дэвид сказал отцу, что хочет побросать мяч в баскетбольное кольцо на подъездной дорожке. Отец согласно кивнул и поспешил в дом. Стоя у трещины в асфальте, которую он использовал в качестве контрольной отметки, Дэйв слышал, как родители разговаривают на кухне. Их голоса долетали до него через открытое окно. Мать хотела знать, что произошло в больнице, как все это перенес Дэвид.

— Ну, сцена была та еще, — ответил отец, словно кома Брайена и надвигающаяся на него смерть составляли часть какой-то пьесы.

Дэвид заставил себя не слушать. Ощущение необычности происходящего вновь вернулось к нему, ощущение того, что он не просто отдельно взятый человек, но часть чего-то большого, еще непостижимого для него. Внезапно возникло острое желание отправиться в лес на Медвежьей улице, к небольшой прогалине. К ней вела узкая тропа, по которой, однако, они могли ехать на велосипеде один за другим. Именно там, на «вьетконговском наблюдательном посту», мальчики годом раньше впервые попробовали сигарету Дебби Росс и нашли ее отвратительной. Там они впервые просмотрели номер «Пентхауса» (Брайен увидел его на крышке мусорного ящика около автобусной остановки), там они подолгу болтали, мечтали… главным образом о том, что они будут делать, перейдя в девятый класс и став королями средней школы Западного Уэнтуорта. Там, на прогалине, к которой вела «тропа Хо Ши Мина», мальчики особенно полно наслаждались своей дружбой. Туда Дэвида внезапно и потянуло.

Он постукал об асфальт мячом, которым они с Брайеном играли миллион раз, взял его в руки, согнул колени и бросил. В последний раз. Попал. Когда мяч отскочил к Дэвиду, он откатил его на траву. Родители все еще разговаривали на кухне, до него долетали их голоса, но у Дэвида и мысли не возникло сунуться в открытое окно и сказать, куда он пошел. Они могли его не пустить.

Не взял он и велосипед. Зашагал, опустив голову, с синим пропуском «ОТПУЩЕН РАНЬШЕ» в нагрудном кармане, хотя школьные занятия уже закончились. Большие желтые автобусы развозили детей. Стайки школьников из младших классов пробегали мимо, размахивая портфелями и коробками с ленчем. Дэвид не обращал на них внимания. Мыслями он был далеко. Это потом преподобный Мартин расскажет ему о «тихом, спокойном голосе» Бога, и Дэвид поймет, что же он слышал в тот день, но тогда он не мог сказать, то ли это голос, то ли мысль, а может, и интуиция. Он знал: когда тебя мучает жажда, когда все твое тело жаждет воды, ты ляжешь на землю и будешь пить из лужи, если другого источника воды не будет. В сложившейся ситуации такой лужей стал для него «вьетконговский наблюдательный пост».

Дэвид пришел на Медвежью улицу и свернул на «тропу Хо Ши Мина». Шагал он медленно, наклонив голову, напоминая ученого, обдумывающего серьезную научную проблему. «Тропа Хо Ши Мина» не принадлежала ему и Брайену, многие школьники пробегали по ней по дороге в школу и обратно, но в тот теплый осенний день она пустовала, словно ее очистили специально для него. На полпути он заметил обертку от шоколадного батончика «Три мушкетера» и поднял ее с травы. Брайен ел только такие батончики, он называл их «Три мушкера», и Дэвид не сомневался, что обертку бросил именно Брайен за день или два до происшествия. Не то чтобы Брайен бросал обертки там, где ел батончики. Обычно он засовывал их в карман. Но…

Может, его заставило бросить обертку нечто, знающее, что я приду сюда после того, как Брайена собьет машина и он размозжит голову об кирпичную стену, нечто, знающее, что я найду обертку и вспомню о нем.

Дэвид убеждал себя, что это безумие, он сошел с ума, если так думает, но при этом он отнюдь не считал себя безумцем. Возможно, будучи озвученными, эти мысли и показались бы безумными, но, оставаясь в его голове, они представлялись Дэвиду более чем логичными.

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Дэвид засунул в рот красно-серебристую обертку и высосал остатки сладкого шоколада. Проделал он все это с закрытыми глазами, а по его щекам стекали слезы. Когда же шоколад вместе со слюной перекочевал в желудок, а во рту не осталось ничего, кроме мокрой бумаги, Дэвид выплюнул обертку и двинулся дальше.

В восточном углу прогалины рос дуб с двумя мощными ветвями, в двадцати футах от земли расходящимися буквой V. Мальчики не решились построить домик на развилке: кто-нибудь мог увидеть его и сломать. Но одним летним днем они принесли доски, гвозди, молотки и сколотили на дубе платформу. Дэвид и Брайен знали, что ее используют старшеклассники (время от времени на потемневших от дождей досках они находили окурки и пустые банки из-под пива, а однажды нашли даже колготки), и это им льстило. Малыши же туда не лазили: слишком высоко.

Дэвид поднялся на платформу, с влажными щеками, опухшими глазами, со вкусом шоколада и мокрой бумаги во рту и аханьем белых мехов в ушах. Он чувствовал, что найдет на платформе следы присутствия Брайена, может, те же обертки от «Трех мушкетеров», но ничего не обнаружил, кроме прибитой к дереву таблички с надписью: «ВЬЕТКОНГОВСКИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ», которую они повесили через две недели после сооружения платформы. Вдохновил их (так же, как и на название для тропы) старый фильм с Арнольдом Шварценеггером, но какой именно, Дэвид не помнил. Он ожидал, что в один прекрасный день, поднявшись на платформу, они обнаружат, что старшеклассники оторвали табличку или написали на ней что-нибудь вроде: «А КО-КО — НЕ ХО-ХО», но ее никто не трогал. Дэвид догадался, что название им понравилось.

Заморосил легкий дождь, охлаждая разгоряченную кожу. Совсем недавно они с Брайеном сидели на платформе под таким же дождем. Болтали ногами, разговаривали, смеялись.

Зачем я здесь?

Нет ответа.

Почему я пришел? Что заставило меня прийти?

Нет ответа.

Если тут есть кто-нибудь, пожалуйста, отзовись.

Долгое время крик его души оставался без ответа… а потом ответ пришел, причем у Дэвида не возникло ощущения, что он говорит сам с собой, обманывает себя, чтобы хоть немного успокоиться. Как и в тот раз, когда он стоял в больнице рядом с Брайеном, сигнал поступил извне.

Да, послышался голос у него в голове. Я здесь.

Кто ты?

Кто я, ответил голос, после чего наступила тишина, словно она все и объясняла.

Дэвид уселся по-турецки посередине платформы и закрыл глаза. Он обхватил колени ладонями и как мог распахнул свой разум. Что еще можно сделать в такой ситуации, он не знал. В этой позе он просидел долго, слыша далекие голоса детей, возвращающихся домой, различая черные и красные полосы, движущиеся по его векам: ветер качал ветки, и солнечные лучи, проникая сквозь листву, освещали лицо мальчика.

Скажи мне, чего ты хочешь, спросил он голос.

Нет ответа. Голос, похоже, ничего не хотел.

Тогда скажи мне, что делать.

Нет ответа.

Издалека, с пожарной каланчи на Колумбус-Броуд, донесся гудок. Пять часов. Дэвид просидел на платформе с закрытыми глазами около двух часов. Отец и мать, должно быть, уже заметили его отсутствие, увидели лежащий на траве мяч, начали волноваться. Дэвид любил родителей и не хотел доставлять им лишних забот, он понимал, что смерть Брайена потрясла бы их не меньше, чем его самого, но домой идти не мог. Потому что не довел дела до конца.

Ты хочешь, чтобы я помолился? — спросил он голос. Я попытаюсь, если ты этого хочешь, но я не знаю, как… мы не в церкви и…

Голос перебил его, в нем не слышалось ни злости, ни удивления, ни нетерпения, эмоции отсутствовали.

Ты уже молишься.

О чем же я молюсь?

Черт, Мамми идет за нами, ответил голос. Давай прибавим шагу.

Я не знаю, что это означает.

Знаешь.

Нет, не знаю!

— Да, знаю, — простонал Дэвид. — Но это значит, что я хочу просить тебя о том, о чем не решались попросить другие, вымолить то, чего не решались вымолить другие. Это так?

Ответа он не получил.

Дэвид открыл глаза. Ноябрьский день подходил к концу. Солнце окрасило лес в золото и багрянец. Ноги мальчика затекли, он словно очнулся от глубокого сна. Красота окружающей природы поразила его, он почувствовал себя частью огромного целого, клеточкой живой кожи мира. Дэвид воздел руки к небу.

— Излечи его. Господи, излечи его. Если Ты это сделаешь, я что-нибудь сделаю для Тебя. Я услышу, что Ты мне скажешь, а потом все в точности исполню. Обещаю.

Глаза он закрывать не стал, но напряг слух, ожидая, что скажет голос. Поначалу голос ничего не сказал. Дэвид опустил руки, начал подниматься, прилипшие к брюкам иголки посыпались ему на ноги, и он даже хохотнул. А когда взялся рукой за ветку, чтобы сохранить равновесие, голос послышался вновь.

Дэвид слушал внимательно, наклонив голову, держась за ветку, чувствуя покалывание в затекших мышцах. Потом кивнул. Табличку с надписью: «ВЬЕТКОНГОВСКИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ» они прибили тремя гвоздями. Кора под ними выкрошилась, ржавые шляпки торчали наружу. Дэвид вытащил из кармана синий пропуск и насадил его на одну из шляпок. Потом начал переминаться с ноги на ногу, чтобы полностью восстановить кровообращение, и наконец спустился вниз.

Едва Дэвид появился на подъездной дорожке у своего дома, как его родители выскочили из кухонной двери. Эллен Карвер осталась стоять на крыльце, приложив ладонь ко лбу, чтобы солнце не слепило ее, а Ральф сбежал со ступенек и обнял сына за плечи.

— Где ты был? Где тебя носило, Дэвид?

— Пошел прогуляться. В лес на Медвежьей улице. Я думал о Брайене.

— Ты ужасно нас напугал, — вырвалось у Эллен. Кирстен тоже вышла на крыльцо, с миской клубничного мусса в руках и любимой куклой, Мелиссой Дорогушей, под мышкой. — Даже Кирсти и та волновалась.

— Я не волновалась, — возразила девочка, продолжая есть мусс.

— С тобой все в порядке? — спросил отец.

— Да.

— Ты уверен?

— Да.

Дэвид прошел в дом, по пути дернув Пирожка за косичку. Сестра скорчила ему рожицу, но потом улыбнулась.

— Ужин почти готов, иди мыть руки. — Эллен последовала за сыном на кухню.

Зазвонил телефон. Эллен сняла трубку, потом позвала Дэвида, который уже направился к ванной на первом этаже, чтобы помыть руки, действительно изрядно испачканные. Повернувшись, он увидел, что мать одной рукой протягивает ему трубку, а второй комкает фартук. Она попыталась что-то сказать, но с ее шевелящихся губ не сорвалось ни звука. Эллен проглотила слюну и предприняла вторую попытку.

— Это Дебби Росс. Просит тебя. Она плачет. Думаю, все кончено. Ради Бога, говори с ней помягче.

Дэвид взял трубку и поднес ее к уху.

— Алло! Миссис Росс?

Мать Брайена душили рыдания, поэтому сначала она не могла произнести ни слова. Потом Дэвид услышал голос мистера Росса: «Давай я». На что миссис Росс ответила: «Нет, я сама, — еще раз громко всхлипнула и добавила: — Брайен очнулся».

— Правда? — Никогда в жизни Дэвид не чувствовал себя таким счастливым… Однако услышанное его не удивило.

— Он умер? — выдохнула Эллен. Одна ее рука все еще теребила фартук.

— Нет, — ответил Дэвид матери и отцу, прикрыв трубку рукой. Он мог с ними поговорить, так как Дебби Росс опять рыдала. Дэвид подумал, что рыдать она будет всякий раз, рассказывая о выздоровлении сына. Во всяком случае, первое время. И ничего не сможет с собой поделать: слишком много она пережила.

— Он умер? — вновь тихо спросила Эллен.

— Нет! — В ответе прорвалось раздражение. Она же не глухая, почему он должен повторяться? — Брайен жив. Миссис Росс говорит, что он очнулся.

Отец и мать Дэвида хватали ртом воздух, словно рыбы в аквариуме. Кирсти прошла мимо них, доедая мусс, наклонившись к Мелиссе Дорогуше.

— Я же говорила тебе, что так оно и будет. — Тон ее не допускал возражений. — Говорила ведь?

— Очнулся? — изумленно переспросила Эллен. — Он жив?

— Дэвид, ты меня слушаешь? — раздался голос миссис Росс.

— Да, конечно.

— Примерно через двадцать минут после твоего ухода на мониторе энцефалографа появились зубцы. Я увидела их первая, Марк в это время пошел в кафетерий за минеральной водой. Я побежала за медсестрой, но она мне не поверила. — Миссис Росс смеялась сквозь слезы. — Действительно, кто бы мне поверил? А придя в палату, медсестра позвонила не доктору, а в службу технического обслуживания. Никто не верил, что такое может случиться. И они действительно заменили монитор, можешь себе такое представить?

— Естественно, нет. Фантастика.

Родители Дэвида смотрели на него во все глаза. А отец еще что-то показывал ему руками, вызывая у него смех. Однако смеяться Дэвид не считал возможным, он не хотел, чтобы его услышала миссис Росс, и поэтому отвернулся к стене.

— Лишь когда они увидели зубцы на новом мониторе, с более сильным разрешением, одна из медсестер позвала доктора Васлевски. Нейрохирурга. Но еще до того, как он пришел, Брайен открыл глаза и посмотрел на нас. Спросил, кормила ли я сегодня рыбок. Я ответила, что рыбки в полном порядке. Я даже перестала плакать. Меня так потряс его голос, что я перестала плакать. Потом Брайен сказал, что у него болит голова, и вновь закрыл глаза. Когда появился доктор Васлевски, Брайен выглядел так, будто опять оказался в коме. Доктор недовольно глянул на медсестру, как бы говоря: «Чего вы меня беспокоили?» Ты понимаешь?

— Конечно, — ответил Дэвид.

— Но когда доктор хлопнул в ладоши под ухом у Брайена, тот сразу открыл глаза. Видел бы ты лицо этого старого поляка, Дэйви! — Миссис Росс рассмеялась каким-то безумным каркающим смехом. — Потом… потом Брайен ска-ска-сказал, что он хочет пить, и попросил дать ему в-в-воды.

Она вновь разрыдалась, потом рыдания стихли, и в трубке раздался голос отца Брая:

— Дэвид, ты слушаешь? — Голос его тоже дрожал от радости и безмерного облегчения.

— Конечно.

— Брайен не помнит, как его сбила машина, вообще не помнит того утра. Воспоминания его обрываются на домашней работе, которую он делал вечером, но он помнит свое имя, свой адрес, наши имена. Он знает, кто сейчас президент, может решать простые арифметические задачи. Доктор Васлевски говорит, что слышал о таких случаях, но сам видит впервые. Он называет это «клиническим чудом». Я не знаю, что это значит, да это и не важно. Я просто хочу поблагодарить тебя, Дэвид. И Дебби тоже. От всего сердца.

— Меня? — Дэвида дергали за плечо, требуя, чтобы он повернулся. — А за что вы благодарите меня?

— За то, что ты вернул Брайена к нам. Ты говорил с ним, и зубцы появились после твоего ухода. Он тебя услышал, Дэйви. Услышал тебя и вернулся.

— Я тут ни при чем. — Он повернулся. Родители нависли над ним, на их лицах отражались изумление, надежда, смятение. Мать плакала. Просто какой-то День слез. Только Пирожок, которая ревела шесть часов из каждых двадцати четырех, на этот раз почему-то сидела тихо, как мышка.

— А я придерживаюсь иного мнения, — возразил мистер Росс.

Дэвид хотел заговорить с родителями до того, как от их взглядов воспламенится его рубашка, но сначала он должен был задать несколько важных вопросов.

— Когда он очнулся и спросил о рыбках? Сколько времени прошло после того, как вы увидели зубцы?

— Они меняли монитор… Дебби уже говорила тебе… Я не знаю… — Тут голос мистера Росса окреп. — Нет, знаю. О рыбках он спросил после того, как я услышал пятичасовой гудок пожарной каланчи на Колумбус-Броуд. Значит, в самом начале шестого.

Дэвид кивнул, ничуть не удивившись ответу. Именно в это время голос сказал ему: Ты уже молишься.

— Могу я прийти к нему завтра?

Мистер Росс рассмеялся:

— Дэвид, если хочешь, ты можешь приходить и в полночь. Почему нет? Доктор Васлевски говорит, что мы должны все время разговаривать с Брайеном, задавать любые вопросы. Я знаю, чего он боится: как бы Брайен опять не впал в кому. Но я думаю, этого не случится. А ты?

— Разумеется, нет, — ответил Дэвид. — До свидания, мистер Росс.

Он положил трубку, и родители буквально набросились на него. Они хотели знать, как все это произошло и почему родители Брайена думают, что Дэвид имеет к этому самое непосредственное отношение.

Дэвида так и подмывало опустить глаза и скромненько сказать: Ну, он очнулся, это все, что мне известно. Кроме того, что… ну… Тут бы он выдержал паузу, а потом добавил: Мистер и миссис Росс думают, что Брайен услышал мой голос и отреагировал на него, но вы понимаете, в каком они были состоянии.

Этого вполне хватило бы, чтобы слава о нем начала распространяться по городку. Дэвид прекрасно это понимал. И он хотел, чтобы люди о нем знали.

Хотел, сомнений в этом не было.

Остановил его не тот голос, что раздавался в его голове, а другой, идущий из глубины сознания. Если ты припишешь исцеление себе, все закончится.

Что закончится?

Все, что значимо, ответил ему внутренний голос. Все, что значимо.

— Дэвид, очнись. — Отец потряс его за плечо. — Мы же умираем от любопытства.

— Брайен пришел в себя. — Дэвид говорил, тщательно подбирая слова. — Он может разговаривать, к нему вернулась память. Нейрохирург считает, что это чудо. Мистер и миссис Росс думают, что я имею к этому какое-то отношение, они вроде бы слышали, как я говорил с Брайеном, потому-то он и очнулся, но ничего такого не было. Я лишь держал его за руку, а он пребывал в коме. С пустыми открытыми глазами. Словно покойник. Потому я и плакал. Думал, что он уже ушел от меня. Я не знаю, как это случилось, и мне без разницы. Брайен очнулся, и это главное.

— Самое главное, дорогой. — Мать прижала его к груди.

— Я голоден. Что у нас на ужин? — спросил Дэвид.

3

И теперь Дэвид завис в темноте, слепой, но не глухой, вслушиваясь в тишину в надежде услышать голос, тот самый, что преподобный Джин Мартин назвал тихим, спокойным голосом Бога. За последние семь месяцев преподобный Мартин не единожды внимательно выслушивал историю Дэвида. Особенно ему нравились воспоминания Дэвида о своих ощущениях во время разговора с родителями после звонка миссис Росс.

— Ты вел себя абсолютно правильно, — заверил его преподобный Мартин. — В конце ты услышал не чужой голос и, уж во всяком случае, не голос Бога… С другой стороны, справедливо утверждение, что Бог всегда общается с нами через нашу совесть. Миряне, Дэвид, верят, что совесть единственный цензор, средоточие моральных норм, но в действительности совесть отделена от самого человека, чтобы предлагать оптимальные решения в ситуациях, осознать которые тот бессилен. Ты меня понимаешь?

— Думаю, да.

— Ты же знал, почему негоже приписывать себе выздоровление твоего друга. Сатана искушал тебя, как он искушал Моисея, но ты сделал то, чего не смог сделать Моисей: сначала понял, а потом устоял.

— А чего не смог сделать Моисей?

И преподобный Мартин рассказал Дэвиду историю о том, что, когда евреев, которых Моисей увел из Египта, замучила жажда, пророк ударил посохом в скалу и из нее потекла вода. Когда же евреи спросили, кого они должны за это благодарить, Моисей ответил, что благодарить надо его. Рассказывая эту историю, преподобный Мартин то и дело прикладывался к кружке с надписью: «СЧАСТЛИВЫЙ, ВЕСЕЛЫЙ И СВОБОДНЫЙ», но содержимое кружки своим запахом напоминало Дэвиду не чай, а виски, которое иногда пил отец, сидя вечером перед телевизором.

— Всего один неправильный шаг в долгой, многотрудной службе Господу, — продолжал преподобный Мартин, — но Бог не допустил его в Землю Обетованную. Иисус Навин перевел через реку эту неблагодарную толпу.

Разговор этот происходил в июне, в одно из воскресений. Преподобный Мартин и Дэвид знали друг друга уже достаточно давно, и еженедельные беседы вошли у них в привычку. Утром Дэвид приходил в методистскую церковь, а во второй половине дня шел в дом пастора и проводил в его кабинете чуть больше часа. Дэвид с нетерпением ждал этих встреч. Те же чувства испытывал и Джин Мартин. Он привязался к этому ребенку, который в один момент обрел несвойственную его годам мудрость. Пастора влекло к мальчику и другое: он верил, что Бог прикоснулся к Дэвиду Карверу и рука Его по-прежнему лежит на плече Дэвида.

Не только история Брайена Росса вызвала у него благоговейный трепет. Его потрясло, что Дэвид, обычный мальчишка конца двадцатого века, имеющий о религии самые смутные представления, начал… искать Бога. Пастор даже сказал своей жене, что Дэвид — единственный истинный новообращенный, которого ему довелось встретить, а случившееся с приятелем Дэвида — единственное современное чудо, о котором он слышал и в которое мог поверить. Брайен полностью выздоровел, только немного прихрамывал, но врачи в один голос утверждали, что через год или чуть больше исчезнет и хромота.

— Великолепно, — ответила мужу Стелла Мартин. — А мне и нашему ребенку будет особенно приятно, если твой новый друг заявит, будто ты не так приобщал его к вере, и ты окажешься в суде, обвиненный в растлении малолетних. Будь поосторожнее и, пожалуйста, не пей виски в его присутствии.

— Я не пью в его присутствии. — Преподобный Мартин разглядывал за окном что-то очень интересное. Наконец он повернулся к жене. — Что же касается остального, Бог — мой поводырь.

И пастор продолжил воскресные встречи с Дэвидом. Самому ему еще не было и тридцати, и он испытывал истинное наслаждение, получив возможность писать на чистой странице. Он не прекратил добавлять «сигрэм» в чай, не захотел нарушать воскресную традицию, но во время бесед с Дэвидом оставлял дверь кабинета открытой. Телевизор всегда работал, правда, преподобный Мартин выключал звук, поэтому разговор о Боге шел на фоне беззвучного футбола, баскетбола, бейсбола.

Как раз на беззвучный бейсбол и пришлась история Моисея и воды, выбитой им из камня. Дэвид оторвал глаза от экрана и повернулся к преподобному Мартину:

— Бог не из тех, кто легко прощает?

— Это точно замечено. — В голосе пастора слышалось изумление. — Иным он и не может быть, потому что Бог очень требователен.

— Но он и жесток, так ведь?

Джин Мартин ответил без запинки:

— Да, Бог жесток. У меня есть попкорн, Дэвид… Хочешь, я его поджарю?..

Теперь, в темноте, Дэвид пытался услышать голос жестокого Бога преподобного Мартина, который не позволил Моисею войти в Ханаан только потому, что тот единожды приписал себе Его деяние, того самого Бога, который использовал Дэвида ради спасения Брайена Росса, того самого Бога, который убил его маленькую сестренку и отдал их всех в руки чокнутого гиганта с пустыми глазами человека, пребывающего в коме.

В том темном месте, куда он отправлялся, когда молился, обитали и другие голоса. Дэвид слышал их и раньше, когда бывал там. Обычно они звучали издалека, совсем как те голоса, которые возникают в трубке во время междугородного телефонного разговора. Иногда голоса раздавались более отчетливо. Сегодня один из них слышался особенно ясно.

Если хочешь молиться, молись мне. Зачем тебе молиться Богу, который убивает младших сестер? Тебе уже не посмеяться над ее ужимками, не пощекотать ее, не подергать за косички. Она мертва, а ты и твои родители в тюрьме. Когда вернется этот сумасшедший коп, он скорее всего убьет вас троих. И остальных тоже. Это все допустил твой Бог. Впрочем, что еще можно ожидать от Бога, который убивает маленьких девочек? Он такой же чокнутый, как и коп, если разбираться с конкретными случаями. Однако ты преклоняешь перед ним колени. Перестань, Дэйви, начни жизнь заново. Молись мне. По крайней мере я-то не сумасшедший.

Голос не потряс его, вернее, не слишком потряс. Дэвид слышал его и раньше, возможно, в тот самый момент, когда хотел дать понять родителям, что имеет самое непосредственное отношение к выходу Брайена из комы. Дэвид слышал его более чем ясно во время молитв, его это беспокоило, но, когда он сказал преподобному Мартину, что этот голос иногда врезается в его общение с Богом, словно случайно подключившийся к телефонному разговору человек, тот лишь рассмеялся.

— Как и Бог, Сатана предпочитает говорить с нами во время молитвы или медитации. Именно тогда мы наиболее открыты, больше всего сливаемся с нашей pneuma.

— Пневма? Что это такое?

— Душа. Та часть каждого из нас, что стремится реализовать заложенный Богом потенциал и стать вечной. Та часть, из-за которой даже теперь препираются Бог и Сатана.

Пастор научил Дэвида короткой молитве, которую надо использовать в таких случаях, и Дэвид всякий раз следовал его наставлениям. Загляни в меня, Господи, будь во мне, думал он снова и снова. Дэвид ожидал, что другой голос смолкнет, но ему требовалось время, чтобы справиться с болью. Она накатывала и накатывала. Смерть Пирожка нанесла глубокую рану. Да, он обиделся на Бога за то, что тот позволил безумному копу столкнуть сестренку с лестницы. Более того, он ненавидел его.

Загляни в меня, Господи. Будь во мне, Господи. Загляни в меня, будь во мне.

Голос Сатаны (если это действительно был он, о чем Дэвид не мог знать наверняка) пропал вдали, и какое-то время мальчика окружала только тьма.

Скажи мне, что делать, Господи. Скажи, что Ты хочешь. Если Ты желаешь, чтобы мы все здесь умерли, помоги мне не терять время на злость, страх или требование объяснений.

Вдали завыл койот. И все.

Дэвид ждал, напряженно ловил каждый звук, но ничего не мог услышать. Наконец он сдался и мысленно произнес заключительную молитву, которой научил его преподобный Мартин: «Господи, помоги мне очистить себя и помоги мне помнить, что, пока я не очистил себя, я не могу приносить пользу другим. Помоги мне помнить, что Ты мой Создатель. Я такой, каким Ты меня сделал… иногда палец Твоей руки, иногда язык в Твоем рту. Сделай меня сосудом, единственное предназначение которого — служить Тебе. Благодарю Тебя, Господи. Аминь».

Дэвид открыл глаза. Как всегда, первым делом он посмотрел на темноту в глубине сложенных ладоней своих рук, и, как всегда, поначалу эта темнота напомнила ему глаз. Чей? Бога? Дьявола? Может, свой собственный?

Он поднялся, медленно повернулся и взглянул на родителей. Они смотрели на него: Эллен — изумленно, Ральф — мрачно.

— Слава Богу, — воскликнула мать. — Ты молился? Ты полчаса простоял на коленях, я думала, ты заснул, а ты молился?

— Да.

— Ты всегда так молишься или сегодня — особый случай?

— Я молюсь три раза в день. Утром, вечером и днем. Днем я обычно благодарю Бога за все хорошее, что есть в моей жизни, и прошу Его помочь с тем, чего я не понимаю. — Дэвид нервно рассмеялся. — Этого-то всегда хватает.

— Ты занимаешься этим недавно или с того самого момента, как начал ходить в церковь? — Мать по-прежнему смотрела на него одним глазом, второй полностью заплыл. Смотрела так, словно видела своего сына впервые.

— Он молится с той поры, как Брайен пришел в себя, — ответил Ральф. Он коснулся раны над левым глазом, скривился от боли и опустил руку. Его глаза тоже не отрывались от Дэвида. — Я поднялся к тебе вечером, чтобы пожелать спокойной ночи, через несколько дней после того, как Брайена отпустили домой, и увидел, что ты стоишь на коленях у своей кровати. Поначалу я подумал, будто ты… будто ты делаешь что-то другое… потом услышал, что ты говоришь, и все понял.

Дэвид улыбнулся, почувствовав, как краска залила его щеки.

— Теперь я проделываю это в голове. Даже не шевелю губами. Двое ребят услышали, как я говорю сам с собой в библиотеке, и подумали, что у меня поехала крыша.

— Может, твой отец тебя и понимает, но я нет, — бросила Эллен.

— Я разговариваю с Богом. — Дэвид решил, что пора все прояснить. — Молитва и есть разговор с Богом. Поначалу кажется, будто ты говоришь сам с собой, но потом все меняется.

— Ты это понял сам, Дэвид, или об этом сказал тебе твой новый воскресный приятель?

— Я это понял сам.

— И Бог отвечает?

— Иногда я думаю, что слышу Его. — Дэвид сунул руку в карман и кончиками пальцев сжал ружейный патрон. — Один раз точно слышал. Я попросил Его спасти Брайена. После того как папа привез меня из больницы, я отправился в лес на Медвежьей улице, забрался на платформу, которую мы с Браем соорудили на дереве, и попросил Бога спасти его. Сказал, что, если Он это сделает, я, в определенном смысле, выдам Ему я-вэ-дэ[33]. Вы знаете, что это такое?

— Да, Дэвид, я знаю, что такое я-вэ-дэ. Так он получил должок? Этот твой Бог?

— Еще нет. Но когда я собрался спуститься с платформы, Он велел повесить пропуск «ОТПУЩЕН РАНЬШЕ» на один из гвоздей, что торчали из ствола. Словно хотел, чтобы пропуск я отдал Ему, а не миссис Харди из приемной директора. И еще. Он хотел, чтобы я как можно больше узнал о Нем, кто Он, чего хочет, что делает, чего не делает. Словами Он это вроде бы и не выразил, но четко указал, к кому я должен обратиться — к преподобному Мартину. Вот почему я пошел в методистскую церковь. Я не думаю, что название имело какое-то значение. Он сказал, что за душой и сердцем я должен пойти в церковь, а за разумом — к преподобному Мартину. Тогда я даже не знал, кто такой преподобный Мартин.

— Нет, ты знал. — Эллен Карвер говорила мягким, успокаивающим тоном, на который сразу переходит человек, когда понимает, что его собеседник душевнобольной. — Джин Мартин приходил к нам два или три года подряд, собирал пожертвования для голодающих африканцев.

— Правда? Я его не видел. Наверное, был в школе.

— Ерунда, — возразила Эллен не терпящим возражений голосом. — Обычно он появлялся под Рождество, когда у тебя были каникулы. А теперь слушай меня, Дэвид. После того происшествия с Брайеном ты, наверное… как бы это поточнее выразиться… подумал, что тебе нужна помощь. И твое подсознание подсказало единственное, что знало. Бог, которого ты услышал в момент сильнейшего потрясения, на самом деле твое подсознание. — Она повернулась к Ральфу. — Постоянное чтение Библии уже настораживает, но такое… Почему ты не сказал мне, что он каждый день молится?

— Потому что это очень личное. — Ральф не решался встретиться взглядом с женой. — И потом, это никому не вредит.

— Да нет, молитвы — это прекрасно. Без них никогда бы не изобрели тиски для пальцев и «испанский сапог». — Этот голос Дэвид слышал и раньше, нервный, звенящий голос, означающий, что мать на грани нервного срыва. Таким же голосом она сообщила ему, что Брайен в больнице. И продолжала так говорить примерно с неделю после его выписки.

Отец Дэвида отвернулся от жены, сунул руки в карманы и уставился в пол. От этого Эллен еще больше распалилась. Она резко повернулась к Дэвиду, и глаза ее вновь заблестели от слез.

— Какую же сделку ты заключил с ним, с этим замечательным Богом? Такую же, как со своими дружками, когда вы меняетесь автографами бейсболистов? «Слушай, как насчет того, чтобы поменять Брайена Росса восемьдесят четвертого года на Кирсти Карвер восемьдесят восьмого?» Такую? Или, может…

— Послушайте, конечно, это ваш сын, и вроде бы это не мое дело, но почему бы вам не утихомириться? Я догадываюсь, что вы потеряли дочь. Я потеряла мужа. У нас всех выдался нелегкий день.

Говорила женщина, стрелявшая в копа. Она уже сидела на койке. Черные волосы висели патлами, обрамляя осунувшееся, усталое лицо. Очень усталое. Дэвид не мог припомнить, чтобы ему доводилось видеть такие усталые глаза.

Он подумал, что сейчас мать обрушится на черноволосую женщину. Его бы это не удивило. Он вспомнил, как однажды, ему было тогда лет шесть, мать отчитала кандидата то ли в муниципалитет, то ли в законодательное собрание штата, который, устроившись около расположенного по соседству супермаркета, агитировал прохожих голосовать за него. Кандидат допустил тактическую ошибку, протянув Эллен буклет, когда она тащила ворох пакетов и опаздывала на какую-то встречу. Она повернулась к нему, словно разъяренная тигрица, и пожелала узнать, за кого он себя принимает, какие у него политические убеждения, какова его позиция в вопросе торгового дефицита, курил ли он «травку» и поддерживает ли он право женщин на участие в выборах. Кандидат тут же заверил ее, что право женщин на участие в выборах он поддерживает обеими руками. «Отлично, прекрасно, потому что я делаю выбор прямо сейчас и требую, чтобы вы убрались отсюда к чертовой матери!» — прокричала Эллен, и кандидат тут же ретировался, трусливо поджав хвост. Дэвид его не винил. Но что-то в лице черноволосой женщины (Мэри, подумал Дэвид, ее зовут Мэри) заставило мать сдержать эмоции.

В итоге она вновь сосредоточилась на Дэвиде.

— Ладно… так как же мы будем выбираться из этой передряги? Ты провел на коленях достаточно много времени, значит, что-то Бог тебе да сказал.

Тут не выдержал Ральф.

— Отстань от него! — прорычал он. — Отстань! Или ты думаешь, что больно только тебе?

Эллен презрительно оглядела мужа, оставшись при своем мнении.

— Так что? — Вопрос относился к Дэвиду.

— Нет, Он мне ничего не сказал.

— Кто-то едет! — воскликнула Мэри и попыталась выглянуть из окна, расположенного над ее койкой. — Черт! Решетка и матовое армированное стекло. Но я слышу, что кто-то едет!

Дэвид тоже слышал приближающийся шум мотора. Внезапно мотор взревел на полную мощность. Завизжали шины. Дэвид посмотрел на старика. Тот пожал плечами и поднял руки ладонями вверх.

Дэвиду показалось, что он услышал крик, полный боли. Потом крик повторился. Кричал человек. Ветер так завывать не мог.

— Что там такое? — спросил Ральф. — Господи! Кто-то кричит, словно его режут! Как вы думаете, это коп?

— Господи, как я об этом мечтаю! — Мэри все еще стояла на койке. — Я надеюсь, что в этот самый момент кто-то выдирает легкие из груди этого мерзавца! — Она посмотрела на остальных. Глаза по-прежнему усталые, но полные ярости. — Мы бы это только приветствовали. Не так ли? Какое бы это было счастье.

Мотор вновь взревел, не рядом со зданием муниципалитета, но и не очень далеко. Вновь взвизгнули шины, как они визжат в кино или на экране телевизора, но не в реальной жизни. Что-то затрещало. Дерево, металл, возможно, и то, и другое. Короткий гудок, словно кто-то случайно нажал на клаксон. Завыл койот. К нему присоединились второй, третий, четвертый. Они словно смеялись над надеждами черноволосой женщины. Шум мотора вновь начал приближаться.

Старик сидел на койке, зажав руки между коленями.

— Не тешьте себя напрасными надеждами, — заговорил он хриплым, унылым голосом, не отрывая глаз от пола. — Это он, и никто другой. Я узнал звук мотора.

— Отказываюсь в это верить, — отрезала Эллен Карвер.

— Ваше право, — пожал плечами старик. — Но это ничего не меняет. Я входил в состав комитета, который постановил выделить деньги на новую патрульную машину для города. В ноябре прошлого года мы с Колли и Диком отправились в Карсон-Сити, где и купили ее на аукционе. Эту самую машину. Я заглянул под капот, прежде чем мы сделали ставку, а потом полпути сидел за рулем. Этот автомобиль может разгоняться до ста десяти миль. Я узнал звук мотора. Машина наша.

Дэвид повернулся к старику и тут же услышал тихий, спокойный голос, который впервые обратился к нему в больничной палате Брайена. Как обычно, голос послышался неожиданно, и произнесенное слово вроде бы не имело никакого отношения к действительности.

Мыло.

Слово он услышал отчетливо, точно так же, как Ты уже молишься, когда он сидел на «вьетконговском наблюдательном посту» с закрытыми глазами.

Мыло.

Дэвид посмотрел в дальний левый угол камеры, которую он делил с мистером Седые Волосы. Унитаз без крышки. Рядом древняя, тронутая ржавчиной фаянсовая раковина. На ней, справа, кусок зеленого мыла, не иначе «Ирландская весна».

Снаружи все отчетливее слышался шум мотора патрульной машины из Безнадеги. А где-то в отдалении выли койоты. У Дэвида этот вой ассоциировался со смехом сумасшедших, сбежавших из дурдома.

4

Карверы, занятые своими переживаниями и копом, заманившим их на заднее сиденье патрульной машины, не заметили мертвого пса, висевшего на щите, приветствующем приезжающих в город. Откровенно говоря, собаку трудно было не заметить. После того, как Карверов провезли мимо, на нее обратили внимание стервятники. Уселись под ней на землю. Более отвратительных птиц Джонни никогда не видел. Один стервятник щипал клювом хвост овчарки, другой набросился на болтающуюся заднюю ногу. Тело пса раскачивалось из стороны в сторону в петле, наброшенной на шею. Джонни передернуло.

— Стервятники! — воскликнул коп. — Красавцы, правда?

Голос у него заметно сел. По пути в город коп дважды чихнул, и во второй раз его зубы окрасились хлынувшей из горла кровью. Джонни не знал, что с ним такое, да и не желал знать. Он лишь хотел, чтобы эта внутренняя болячка побыстрее отправила копа в мир иной.

— Могу тебе кое-что рассказать о стервятниках, — продолжал коп. — Они очень терпеливы и могут ждать целую вечность. К тому же осторожны, их на мякине не проведешь. Вы согласны со мной, mon capitaine?

— Как скажете, патрульный. — Джонни полагал, что не стоит понапрасну злить копа. Парень, похоже, одной ногой уже стоял в могиле, и Джонни хотелось присутствовать при окончании сего процесса.

Они проехали мимо мертвого пса и двух мерзких стервятников.

А что же койоты, Джонни? Что с ними происходит?

Но он не позволил себе думать о койотах, выстроившихся по обе стороны дороги, словно почетный караул, о том, что, стоило патрульной машине проехать мимо, они убегали со всех ног, будто им смазали задницу скипидаром.

— Они пердят, знаешь ли, — сипло сообщил коп. — Стервятники пердят.

— Я этого не знал.

— Да, сэр, из птиц только они это умеют. Упомянешь об этом в своей книге. Шестнадцатая глава «Путешествия с „харлеем“».

Джонни решил, что название для книги действительно глупое.

Теперь они проезжали мимо трейлерного парка. Джонни прочитал надпись:

Я — УВАЖАЮЩИЙ ОРУЖИЕ, ЛЮБЯЩИЙ ВЫПИТЬ, ЧИТАЮЩИЙ БИБЛИЮ,НЕ ТЕРПЯЩИЙ КЛИНТОНА СУКИН СЫН.

НА ПСА ВНИМАНИЯ НЕ ОБРАЩАЙТЕ, ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ХОЗЯИНА.

Добро пожаловать в местный ад, подумал Джонни.

Патрульная машина проехала мимо здания горнорудной компании. Джонни удивили автомобили, замершие на стоянке. Ведь рабочий день давно закончился. Почему же эти машины не стоят на подъездных дорожках или не кучкуются около «водопоя»?

— Да, да, — не унимался коп. — Так и надо написать. Глава шестнадцатая. Пердящие стервятники Безнадеги. Похоже на название романа Эдгара Райса Берроуза, правда? Берроуз куда лучший писатель, чем ты. Знаешь, почему? Потому что писал без претензий. И занимался только делом. Расскажи историю, сделай свою работу, доставь людям удовольствие и держись подальше от колонок светской хроники.

— Куда вы меня везете? — спросил Джонни, сохраняя нейтральный тон.

— В тюрьму. Где все, что ты скажешь, будет использовано против тебя.

Джонни наклонился вперед, морщась от боли в спине. Болело то место, куда пришелся удар копа.

— Вам нужна помощь, — мягко заметил он. — Вы это знаете, патрульный?

— Помощь нужна тебе, — отпарировал коп. — Физическая, духовная и редакторская. Тэк! Но помощи тебе ждать неоткуда, Большой Джон! Ты съел свой последний литературный ленч и оттрахал последнюю интеллектуальную телку. Теперь ты один в неведомой земле, и тебя ждут самые длинные сорок дней и сорок ночей в твоей никчемной жизни.

Слова эти колоколом отдались в ушах Джонни. Он на мгновение закрыл глаза и вновь их открыл. Они уже ехали по городу. Справа — бар, слева — скобяной магазин. На тротуарах никого, ни единой души. Конечно, в западных городках жизнь не бьет ключом, но чтобы улицы пустовали? Такого ему видеть не доводилось. Когда они проезжали мимо автозаправки «Коноко», Джонни увидел парня в конторке, который сидел в кресле, положив ноги на стол. Не шевелясь. А вот на улице…

Пара четвероногих тварей неторопливо трусила через единственный в городе перекресток под мигающим желтым светофором. Джонни хотел убедить себя, что это собаки. Не смог. Койоты.

Дело не только в копе, Джонни, разве ты этого не понимаешь? Что-то тут не так. Совсем не как у людей.

На перекрестке коп неожиданно ударил по тормозам. Джонни этого не ожидал, поэтому его бросило на металлическую сетку между передним и задним сиденьями. Он ударился носом и заревел от боли.

Коп этого и не заметил.

— Билли Рэнкорт! — радостно завопил он. — Будь я проклят, если это не Билли Рэнкорт! А я-то думал, куда это он подевался! Готов спорить, что он нажрался и залег в подвале «Сломанного барабана»! Наверняка там отсыпался. Билли Большие Яйца, где же еще ты мог обретаться!

— Мой нос! — пискнул Джонни. Из носа вновь полилась кровь. — Господи, как больно!

— Заткнись, крошка, — бросил коп. — Какой ты, однако, неженка.

Он подал патрульную машину назад и свернул на улицу, уходящую на запад. Опустил стекло, высунулся из кабины. Шея его цветом напоминала обожженный кирпич. Складки кожи блестели ярко-алой кровью.

— Билли! — проревел коп. — Эй ты, Билли Рэнкорт! Привет, старая перечница!

Западную часть Безнадеги занимали жилые дома, такие же пыльные и обшарпанные, как трейлерный парк. Сквозь застилавшие глаза слезы Джонни увидел мужчину в синих джинсах и ковбойской шляпе, стоящего посреди улицы. Мужчина смотрел на два велосипеда, поставленных на седла. Третий, детский, розового цвета, валялся на боку. Колеса двух, стоящих на седлах, бешено вращались. Мужчина поднял голову, увидел патрульную машину, помахал рукой и направился к ним.

Коп втянул голову в кабину и повернулся к Джонни. Тот сразу понял, что мужчина не смог как следует рассмотреть слугу закона. Иначе он бросился бы бежать со всех ног. Губы копа ввалились, словно за ними не было зубов, из уголков рта текла кровь. Один глаз напоминал черную дыру. На груди рубашка пропиталась кровью.

— Это Билли Рэнкорт, — поделился коп с Джонни нечаянной радостью. — Он меня стрижет. Я его искал. — Коп понизил голос, словно собрался сообщить Джонни какой-то секрет. — Он любит выпить.

Тут коп повернулся к ветровому стеклу, включил первую передачу и нажал на педаль газа. Двигатель взревел, взвизгнули шины. Джонни отбросило назад. От неожиданности он вскрикнул. Патрульная машина рванулась вперед.

Джонни протянул руки, схватился за сетку и выпрямился на сиденье. Он увидел, что мужчина в джинсах и ковбойской шляпе, Билли Рэнкорт Большие Яйца, стоит посреди улицы, в десяти футах от перевернутых велосипедов, и наблюдает за их приближением. Он буквально наплывал на ветровое стекло по мере того, как сокращалось расстояние между ним и патрульной машиной. Такое Джонни видел только в кино.

— Нет! — Рука Джонни заколошматила по сетке за головой копа. — Не делай этого! Не делай! Мистер, поберегитесь!

В последнюю минуту Билли Рэнкорт понял, что сейчас произойдет, и попытался убежать. Он рванулся направо, к оштукатуренному домику, огороженному низким заборчиком, но было слишком поздно. Он закричал, когда бампер с силой врезался в него, кровь окропила заборчик, колеса дважды переехали через упавшего человека, потом патрульная машина снесла и заборчик. Здоровяк коп нажал на педаль тормоза, и патрульная машина замерла на пыльном дворе у самой оштукатуренной стены. Джонни вновь бросило на сетку, но на этот раз он успел выставить руку, защитив нос.

— Билли, поганец! — весело проревел коп. — Тэк ах лах!

Билли Рэнкорт кричал. Джонни повернулся к заднему стеклу и увидел, как он пытается побыстрее отползти в сторону. Быстро не получалось: мешала сломанная нога. На рубашке и джинсах остались следы протекторов. Ковбойская шляпа лежала на мостовой, перевернутая, как велосипеды, полями кверху. Билли Рэнкорт задел ее коленом, она повалилась набок, с полей на землю плеснула кровь. Кровь лилась из рваной раны на лице. Досталось ему крепко, и, хотя Билли не сдавался, чувствовалось, что на этом свете он не жилец. Джонни это не удивляло. Убить человека не так-то просто, он не раз видел это во Вьетнаме. У человека сносило полголовы, а он жил, внутренности вываливались на колени, а он жил. Люди обычно умирали трудно. Вызывая ужас у тех, кто стоял рядом.

— Ага! — гаркнул коп, включая заднюю передачу. Завизжали шины, сжигая резину, патрульная машина вновь выкатилась на улицу, раздавив ковбойскую шляпу Билли. Задний бампер сшиб один из велосипедов, который с грохотом повалился на мостовую. Билли перестал ползти, смирившись, он смотрел через плечо на патрульную машину. Ему же нет и тридцати, подумал Джонни, а мгновением позже несчастный исчез под капотом. Давая задний ход, коп случайно нажал локтем на клаксон, послышался короткий гудок. Затем он вновь уставился в ветровое стекло и перевел ручку переключения скоростей в нейтральное положение. Билли Рэнкорт лежал у переднего бампера «каприса» в луже крови. Одна нога его дернулась и застыла.

— Уф, — выдохнул коп. — Напакостили мы тут, а?

— Да, вы его убили, — согласился Джонни. Внезапно у него пропало желание гладить копа по шерстке, чтобы пережить его. Книга, «харлей», Стив Эмес — все это забылось. Потом, если будет это потом, он обо всем подумает, но не сейчас. Сейчас, спасибо подсознанию, сохранившему тогдашний его образ, он превратился в другого Джонни Маринвилла, молодого, еще не отредактированного, который плевать хотел и на Пулитцеровскую премию, и на Национальную книжную, и на актрис, с изумрудами и без. — Переехали на мостовой, словно паршивого кролика. Смелый вы парень!

Коп повернулся, удостоил Джонни оценивающим взглядом и вновь уставился в ветровое стекло.

— Я покажу тебе путь истинный. Я направлю тебя по тропе мудрости. Когда ты идешь, нельзя замедлять шаг. Когда бежишь, нельзя спотыкаться. Так сказано в Книге Странствий, Джон. Но я думаю, Билли споткнулся. Да, я в этом уверен. Он всегда нетвердо стоял на ногах. В этом заключалась его проблема.

Джонни открыл рот, но, как уже случалось с ним несколько раз, не нашелся что сказать. Может, это и к лучшему.

— Прими мои наставления, не забывай их, постоянно помни о них, ибо они — твоя жизнь. Не пренебрегайте советом, мистер Маринвилл, сэр. А теперь прошу меня извинить.

Коп вылез из машины и подошел к мертвому мужчине. Ветер бросал песок на его сапоги. Большое кровяное пятно темнело на заднице копа, а когда он нагнулся, Джонни увидел, как кровь сочится из разорванных швов рубашки под мышками. Коп словно потел кровью.

Может, так и есть, подумал Джонни. Скорее всего. Наверняка он вот-вот рухнет, потеряв столько крови, как иной раз случается с гемофиликами. Не будь он таким огромным, он бы уже умер. Ты знаешь, что должен делать, не так ли?

Да, конечно, он знал. Характер-то у него скверный, вспыльчивый. А общение с маньяком-убийцей никак не способствовало его улучшению. Однако следует держать себя в руках. Не пускать шпилек, не называть копа храбрым парнем. Коп окинул его взглядом, который совсем не понравился Джонни. Опасным взглядом.

Коп поднял тело Билли Рэнкорта, прошел мимо велосипедов — двух, лежащих на боку, и одного, стоящего на седле, — поднялся на крыльцо соседнего домика и плечом толкнул дверь. Она тут же распахнулась. Естественно, подумал Джонни, в таких городках запирать двери не принято.

Ему придется убить тех, кто находится в доме, подумал Джонни. Он сделает это походя, автоматически.

Но коп только сбросил тело и вновь вернулся на крыльцо. Он закрыл дверь и вытер об нее руки, оставив кровавые разводы. От этого жеста у Джонни похолодело внутри. Эпизод словно сошел со страниц Книги Исхода, наставления для Ангела Смерти, дабы он прошел мимо… только коп и был Ангелом Смерти. Уничтожителем.

Коп вернулся к патрульной машине, сел за руль и неспешно покатил к перекрестку.

— Зачем вы отнесли его туда? — спросил Джонни.

— А что мне оставалось делать? — Голос у копа совсем сел. — Оставить стервятникам? Мне стыдно за вас, mon capitaine. Вы достаточно долго прожили среди так называемых цивилизованных людей. Пора бы научиться и думать, как они.

— Собака…

— Человек — не собака, — отрезал коп. На перекрестке он повернул направо, потом тут же налево и въехал на стоянку у здания муниципалитета. Коп выключил мотор, вылез из кабины и открыл правую заднюю дверцу, избавив Джонни от необходимости протискиваться мимо продавленного кресла водителя. — Жаркое из курицы — не курица, а человек — не собака, Джонни. Даже для такого, как ты. Вылезай. Быстро. Алле-ап!

Джонни вылез. И сразу его поразила тишина. Завывания ветра лишь подчеркивали ее. Казалось, он попал в храм. Джонни потянулся, сморщился от боли в спине и левой ноге, но остальные мышцы слишком уж затекли, он не мог хоть немного их не размять. Потом Джонни заставил себя посмотреть на уродливое лицо копа. Рост копа дезориентировал его. Обычно Джонни (шесть футов три дюйма) смотрел на людей сверху вниз. А здесь разница в росте составляла не дюйм, не два, а все четыре. Причем не в пользу Джонни. Да плюс габариты этого гиганта. Огромные плечи, торс, ноги. Коп не стоял, он нависал над Джонни.

— Почему вы не убили меня, как этого парня, Билли? Может, не стоит даже и спрашивать? Вы выше этого?

— О, черт, мы все выше этого, и ты это знаешь. — Коп обнажил окровавленные зубы в улыбке, которая не доставила Джонни ни малейшего удовольствия. — Дело в том… Слушай внимательно… Я могу даже отпустить тебя. Тебе бы это понравилось? У тебя в голове по меньшей мере еще две глупые, бессмысленные книги, может, даже полдюжины. Ты сможешь написать их до того, как тебя хватит удар, который тебе уготован. И я уверен, что по прошествии некоторого времени ты выкинешь из головы это маленькое приключение и вновь убедишь себя, будто сделанное тобой оправдывает твое существование. Тебе бы этого хотелось, Джонни? Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?

Джонни кивнул:

— Да, очень хочу.

— Свобода! Птичка, вырвавшаяся из клетки! — Коп помахал руками, и Джонни увидел, что кровавые пятна под мышками увеличились в размерах, протянувшись едва ли не до ремня.

— Все так. — Джонни, впрочем, не верил, будто у копа есть хоть малейшее желание отпустить его. Но он знал, что с каждой минутой в теле копа остается все меньше крови.

— Хорошо. Предлагаю сделку знаменитому писателю — пососи мой член. Пососи, и я тебя отпущу. Дашь на дашь.

Коп расстегнул «молнию», спустил трусы и вывалил что-то похожее на мертвую белую змею. Джонни не изумился, увидев сочащуюся с конца струйку крови. Коп кровил из всех естественных отверстий.

— Кстати, о литературе. Этот минет больше в духе Энн Райс, чем Амристеда Мопина. Предлагаю тебе последовать совету королевы Виктории: закрой глаза и думай, что это клубничный торт.

Ты, наверное, не понимаешь, думал Джонни, что мне доводилось видеть кое-что похуже члена, сочащегося кровью. И не только во Вьетнаме.

Он понял, что в нем вновь закипает злость, грозя перехлестнуть через край. Естественно, по-другому и быть не могло. Злость — вот его наркотик. Не виски, не кокаин. Обычная злость. И дело тут даже не в спустившем штаны и вывалившем свое хозяйство копе. Джонни Маринвилл терпеть не мог, чтобы ему что-то совали в лицо.

— Если хотите, я готов встать перед вами на колени. — Джонни говорил ровным голосом, но что-то в лице копа изменилось, изменилось впервые. А здоровый глаз сощурился.

— Почему ты так смотришь на меня? Что дает тебе право так смотреть на меня? Тэк!

— Не важно, как я смотрю. Зарубите себе на носу: через три секунды после того, как я возьму в рот вашу дохлятину, она будет лежать на земле. Это ясно? Тэк!

Последнее слово он выплюнул копу в лицо, и на мгновение гигант не просто удивился: его словно громом поразило. Затем лицо копа перекосило от ярости, и он с такой силой ударил Джонни, что тот буквально отлетел в сторону, ударился об стену, из глаз посыпались искры, когда голова его соприкоснулась с кирпичом, потом он медленно осел на асфальт. Болели старые раны, к ним прибавились новые, но выражение, которое он увидел на лице копа, того стоило. Джонни поднял глаза, рассчитывая увидеть его вновь, и у него екнуло сердце.

Лицо копа закаменело. Кожа теперь напоминала слой штукатурки. Даже налитой кровью глаз казался нереальным. Словно внутри скрывалось другое лицо и теперь оно рвалось наружу.

Здоровый глаз копа какое-то время сверлил Джонни, потом коп запрокинул голову и поднял к небу левую руку с растопыренными пальцами.

— Тэк ах лах, — просипел он. — Тимох. Кан де лаш! Ун! Ун!

Что-то захлопало, словно сохнущие простыни на ветру, и какая-то тень упала на лицо Джонни. Раздался грубый крик, не карканье, а нечто иное, и тут же на Джонни спикировала какая-то птица, когти вонзились в плечи, прокалывая куртку, клюв зарылся в волосы.

Запах подсказал Джонни, кто сидит у него на плечах, запах протухшего, сгнившего мяса. Крылья повисли по обе стороны его лица, вгоняя запах ему в ноздри. Перед мысленным взором Джонни возникли болтающаяся в петле немецкая овчарка и два стервятника, теребящие ее за заднюю лапу и хвост. Теперь один из них решил поужинать самим Джонни. Мерзкая тварь, видимо, не слышала о том, что стервятники — жуткие трусы и нападают только на падаль. Этот же ковырял его череп, желая сквозь волосы добраться до крови.

— Уберите его! — в ужасе заверещал Джонни. Он попытался схватить стервятника за крылья, но в руках у него остались только перья. Джонни ничего не видел, он зажмурил глаза, опасаясь, что стервятник их выклюет. — Господи, пожалуйста, пожалуйста, уберите его!

— Если я уберу его, ты будешь смотреть на меня как должно? — спросил коп. — Никакой наглости во взгляде? Никакой непочтительности?

— Нет! Никогда! — Джонни мог сейчас пообещать все, что угодно. Последние угольки сопротивления затухли. Стервятник полностью лишил его воли.

— Ты обещаешь?

Птица била крыльями, впивалась в куртку когтями, рылась клювом в волосах. И пахла как зеленое мясо и развороченные внутренности. Сидела на Джонни. Жрала его. Пожирала живьем.

— Да! Да! Обещаю!

— И хрен с тобой, — спокойно проговорил коп. — Хрен с тобой, оз па, и с твоим обещанием. Позаботься о себе сам. Или умри.

Опустившись на колени и наклонившись вперед, Джонни на ощупь нашел те места, где крылья птицы соединялись с телом. Она пыталась вырваться, громко кричала и мотала головой из стороны в сторону. Всхлипывая главным образом от отвращения, Джонни оторвал одно крыло и швырнул стервятника в стену. Птица смотрела на человека черными, как вар, глазами, окровавленный клюв открывался и закрывался.

Это же моя кровь, сволочь ты этакая, подумал Джонни. Он отбросил крыло и встал. Стервятник, замахав единственным оставшимся крылом, двинулся к патрульной машине, но Джонни настиг его и сапогами размазал по асфальту, закрыв лицо руками, чтобы не видеть этой мерзости.

— Неплохо, — одобрительно кивнул коп. — Ты с ним справился, приятель. А теперь посмотри на меня.

— Нет. — Джонни стоял, дрожа и не отрывая рук от лица.

— Посмотри.

Голос требовал абсолютного повиновения.

Джонни посмотрел. Коп стоял, подняв руку с растопыренными пальцами. Джонни вскинул голову. На стене, огораживающей стоянку с севера, сидели стервятники, не меньше двух дюжин, и смотрели на них.

— Хочешь, чтобы я их позвал? — вкрадчиво спросил коп. — Ты знаешь, я могу. Птички — мое хобби. Если я захочу, они съедят тебя заживо.

— Н-н-нет. — Джонни взглянул на копа и, к своему облегчению, обнаружил, что ширинка застегнута. А брюки в промежности покраснели от крови. — Нет, н-не надо.

— А где волшебное слово, Джонни?

Он не сразу понял, чего от него хочет коп. Потом до него дошло.

— Пожалуйста.

— И ты готов вести себя благоразумно?

— Д-да.

— Так ли это? — Коп словно говорил сам с собой. — Так ли?

Джонни молча смотрел на него. Злость ушла. Ушло все, осталось только оцепенение.

— Этот мальчик. — Коп смотрел на второй этаж здания муниципалитета, на окна с матовыми стеклами и решетками. — Этот мальчик меня тревожит. Не следует ли мне поговорить с тобой о нем? Может, ты мне что и посоветуешь.

Коп сложил руки на груди и забарабанил пальцами по ключицам точно так же, как барабанил по рулю. При этом он не отрывал взгляда от Джонни.

— А может, мне все-таки убить тебя, Джонни? Может, это наилучший вариант? Как только ты умрешь, тебя наградят Нобелевской премией, о которой ты так мечтал. Что скажешь?

Коп поднял голову, оглядел сидящих на стене стервятников и расхохотался. Они ответили гортанным карканьем. А Джонни не мог отделаться от пришедшей ему в голову жуткой мысли, потому что не находил другого объяснения тому, что видел.

Птицы смеются вместе с ним. Потому что это не его шутка, она общая.

Порыв ветра ворвался на стоянку, заставив Джонни покачнуться. Ветер подхватил оторванное крыло стервятника и отнес на несколько шагов. Свет мерк очень уж быстро. Джонни посмотрел на запад и увидел поднявшийся в воздух песок, застилающий горы. Скоро они полностью исчезли из виду. Солнце еще стояло над пылью, но светить ему оставалось недолго. Песчаная буря надвигалась на Безнадегу.

5

Пять человек в соседних камерах — Карверы, Мэри Джексон и старый мистер Седые Волосы — вслушивались в человеческие вопли и сопровождавшие их крики птиц и хлопанье крыльев. Наконец все стихло. Дэвид надеялся, что трупов не прибавилось, но кто мог знать наверняка.

— Так как, вы говорите, его зовут? — спросила Мэри.

— Колли Энтрегьян, — ответил старик. По голосу чувствовалось, что крики на улице вымотали его донельзя. — Колли — уменьшительное от Колльера. Он приехал сюда из одного шахтерского городка в Вайоминге пятнадцать или шестнадцать лет назад. Совсем молодым. Хотел наняться полицейским, не получилось, пошел работать на шахту «Диабло компани». Примерно в то время «Диабло» готовилась к закрытию шахты. Насколько я помню, Колли определили в подразделение, занятое консервацией остающихся механизмов.

— Он сказал нам с Питером, что шахту открыли, — возразила Мэри.

Старик покачал головой:

— Кое-кто думал, что из старой Китайской шахты еще не выбрали всех запасов, но они ошибались. Действительно, тут что-то пытались сделать, но лишь растратили деньги инвесторов и вновь закрыли шахту. Чему очень радовался Джим Рид. Устал он от драк в барах. Все мы радовались, когда Китайскую шахту оставили в покое. Там водились привидения, о чем в здешних краях знали многие. В том числе и я.

— Кто такой Джим Рид? — спросил Ральф.

— Начальник городской службы охраны. В большом городе его называли бы начальником полиции, но в те дни население Безнадеги не превышало двухсот человек. У Джима было два помощника, Дэйв Пирсон и Колли. Никто не думал, что Колли останется после того, как «Диабло» свернула все дела. Неженатый, с пособием по нетрудоспособности. Но он болтался в городе, берясь за разные работы, потом Джим начал загружать его. С заданиями он справлялся, поэтому по рекомендации Джима городские власти наняли его в девяносто первом году.

— Для такого городка трое копов — многовато, — заметил Ральф.

— Я знаю. Но мы получали дотацию из Вашингтона, в рамках закона о поддержании правопорядка в сельских районах, и заключили договор с округом Седалия, обязавшись приглядывать за окрестностями. Штрафовать лихачей, сажать за решетку пьяных и все такое.

Снаружи, перекрывая шум ветра, завыли койоты.

— За что он получал пособие по нетрудоспособности? Психическое заболевание?

— Нет. Пикап, на котором он ехал, перевернулся, спускаясь в карьер. Колли отделался переломом ноги. Кости срослись, но легкая хромота осталась.

— Это не он, — твердо заявила Мэри.

Старик повернулся к ней, кустистые брови взлетели вверх.

— Человек, который убил моего мужа, не хромал.

— Все так, — согласился старик. — Он не хромает. Но это Колли. В последние пятнадцать лет я видел его едва ли не каждый день, угощал его в «Сломанном барабане», не отказывался от его угощения в «Пивной пене». Его как-то арестовали, сфотографировали, сняли отпечатки пальцев. Наверное, искали наркотики, не знаю. Никакого обвинения ему не предъявляли.

— А вы врач, мистер? — спросил Дэвид.

— Ветеринар, — ответил старик. — Меня зовут Том Биллингсли. — Он протянул большую натруженную ладонь и пожал руку мальчика.

Внизу распахнулась дверь.

— Вот мы и прибыли, Большой Джон, — загремел голос копа. — Твоя комната ждет тебя! Комната! Нет, комфортабельная квартира! Поднимайся по лестнице! Мы забыли компьютер, зато оставили тебе стены с роскошными надписями вроде «ПОСОСИ МОЙ ЧЛЕН» и «Я ТРАХАЛ ТВОЮ СЕСТРУ».

Том Биллингсли глянул на дверь, ведущую на лестницу, и повернулся к Дэвиду. Говорил он достаточно громко, чтобы слышали остальные, но обращался к Дэвиду:

— Скажу тебе кое-что еще. Он больше.

— Что вы имеете в виду? — переспросил Дэвид, заранее зная ответ.

— То, что сказал. Колли никогда не был карликом, в нем было, я думаю, шесть футов и четыре дюйма, а весил он двести двадцать — двести тридцать фунтов. Но теперь…

Старик опять бросил взгляд на дверь, за которой слышались приближающиеся шаги: по лестнице поднимались два человека. Потом повернулся к Дэвиду:

— А теперь Колли стал выше по меньшей мере на три дюйма и прибавил никак не меньше шестидесяти фунтов.

— Это безумие! — воскликнула Эллен. — Абсолютное безумие!

— Да, мэм, — согласился старик. — Но это так.

Дверь на лестницу открылась, и в комнату влетел мужчина с окровавленным лицом и седыми волосами до плеч, их также пятнала кровь. На середине комнаты мужчина споткнулся и рухнул на колени. При этом он вытянул перед собой руки, чтобы не удариться головой об стол. За ним в комнату вошел вроде бы тот человек, что привел их сюда, и в то же время совсем другой, сочащееся кровью чудовище, меняющееся прямо у них на глазах.

Он оглядел всех, и рот его расползся в широкой улыбке.

— Посмотрите на нас, — проворковал он. — Посмотрите на нас. Ну прямо одна большая счастливая семья!

Часть II

Безнадега: В этой тиши всякое может случиться

Глава 1

1

— Стив?

— Что?

— Это то, о чем я думаю?

Синтия указала на запад.

— А о чем ты думаешь?

— Песок, — ответила она. — Песок и ветер.

— Да. Полагаю, это именно так.

— Остановись на минутку, а?

Он вопросительно посмотрел на девушку.

— Только на минутку.

Стив Эмес сдвинул «райдер» к обочине дороги, что вела от шоссе 50 к городу Безнадеге, и остановил грузовик. Поворот они нашли без труда. И теперь Стив сидел за рулем, повернувшись к Синтии Смит, назвавшей его своим новым добрым другом. Сейчас она не смотрела на своего нового доброго друга: она уставилась на низ своей широкой безрукавки с физиономией Питера Тоша на груди и нервно теребила его.

— Я девушка здравомыслящая. — Голову она не поднимала. — Немножко психованная, но здравомыслящая. Ты мне веришь?

— Почему нет?

— И практичная. В это ты веришь?

— Конечно.

— Вот почему я подняла на смех твою интуицию, или как это называется. Ты чувствовал, что на шоссе мы что-то найдем, и мы нашли.

— Да. Нашли.

— Значит, у тебя хорошая интуиция.

— Давай ближе к делу. Мой босс…

— Правильно. Твой босс, твой босс, твой босс. Я знаю, что думать ты можешь только о нем, и ни о чем другом. Это меня и беспокоит. Потому что у меня плохое предчувствие, Стив. Предчувствие недоброго.

Он все смотрел на нее. Медленно, неохотно она подняла голову, встретилась с ним взглядом. И то, что Стив увидел в ее глазах, удивило его: страх.

— В чем дело? Чего ты боишься?

— Не знаю.

— Послушай, Синтия… Нам надо всего лишь найти копа… на крайний случай телефонную будку… и доложить об исчезновении Джонни. А также семьи Карверов.

— Все равно…

— Не волнуйся. Я буду осторожен. Обещаю.

— А не попробовать ли тебе набрать девятьсот одиннадцать по этой штуковине? — пискнула она, указав на сотовый телефон.

Стив попробовал, чтобы ублажить ее, но ничего не получилось. Он даже не связался с роуминговой компанией. Почему, он сказать не мог, наверное, мешала поднявшаяся песчаная буря.

— К сожалению, ничего не выходит. — Стив протянул ей телефон. — Может, ты? Вдруг тебе повезет больше? Женская рука и все такое.

Синтия покачала головой.

— Ты ничего не чувствуешь? Совсем ничего?

Стив вздохнул. Да, что-то он чувствовал. Нечто, напоминающее чувство, испытанное им в юности, в Техасе. Лето, когда ему исполнилось тринадцать, стало самым длинным, жарким, странным летом в его жизни. К концу августа участились вечерние грозы, короткие, но яростные. Однако еще больше запомнились ему минуты перед грозой: черное небо, застывший воздух, раскаты грома, разрезающие воздух ветвистые молнии. Все это как-то странно воздействовало на него, чего не случалось ни до, ни после. Из глаз его начинали сыпаться искры, живот скручивало, пенис наполнялся кровью и стоял столбом. Ужас и экстаз переполняли его, словно природа должна вот-вот поведать ему какой-то важный секрет, дать уникальный шанс. Но оканчивалось все проливным дождем. Примерно то же самое испытывал он и сейчас, только без эрекции, без экстаза, без ужаса. Но чувство это не оставляло его с той минуты, как Синтия нашла шлем его босса. Что-то пошло не так, а скоро будет еще хуже. Пока Синтия не заговорила на эту тему, он отгонял от себя эти мысли. Когда Стив был ребенком, на него, вероятно, действовали изменения в атмосферном давлении, вызванные приближающейся грозой, атмосферное электричество, может, что-то еще. А теперь надвигалась песчаная буря, так ведь? Да, наверное, именно в этом дело, опять deja vu. Ясное и понятное объяснение. Однако…

— Да, есть немного, что-то я чувствую. Но что я могу с этим поделать? Ты же не хочешь, чтобы я повернул назад?

— Нет. Мы не можем повернуть назад. Просто будь осторожен. Хорошо?

Порыв ветра тряхнул «райдер». Песком плескануло на асфальт.

— Хорошо, но тебе придется мне помочь.

Стив тронул грузовик с места. Заходящее солнце коснулось границы поднимающейся песчаной завесы и окрасило ее верх кровью.

— Конечно. — Синтия скорчила гримаску, ветер вновь швырнул песком в ветровое стекло. — Можешь на это рассчитывать.

2

Сочащийся кровью коп запер новичка в камеру, примыкающую к той, в которой сидели Дэвид Карвер и Том Биллингсли. Покончив с этим, он медленно повернулся на каблуках, описав полный круг. На его кровоточащем лице застыло выражение глубокой задумчивости. Потом он сунул руку в карман и вновь достал кольцо с ключами. Дэвид заметил, что коп выбрал тот же, что и раньше, квадратный, с черной магнитной полосой, должно быть, ключ-отмычку, отпирающий все замки.

— Так-так-так. Займемся туристами. — Он направился к камере, в которой сидели отец и мать Дэвида. Коп подходил, а они отступали от решетки, держась за руки.

— Оставь их в покое, — в тревоге закричал Дэвид. Биллингсли схватил его за руку повыше локтя, но мальчик вырвался. — Ты слышишь меня? Отстань от них!

— Мечтать не вредно, сопляк, — ответил Колли Энтрегьян, вставил ключ в замок, что-то щелкнуло, он открыл дверь. — Хорошие вести. Элли… тебя выпустили на поруки. Кыш отсюда.

Эллен покачала головой. В комнате начали сгущаться сумерки. Лицо Эллен ушло в тень, белое как мел. Ральф еще сильнее прижал ее к себе.

— Вы уже причинили достаточно горя нашей семье, — вырвалось у него.

— А по-моему, нет. — Коп выхватил огромный револьвер, нацелил на Ральфа, взвел курок. — Быстро выходишь отсюда, дамочка, или я всажу твоему ненаглядному пулю между глаз. Хочешь, чтобы его мозги остались в голове или сохли на стенке? Мне без разницы.

Господи, заставь его остановиться, взмолился Дэвид. Пожалуйста, заставь его остановиться. Если Ты смог вернуть Брайена оттуда, где он был. Ты сможешь сделать и это. Сможешь заставить его остановиться. Дорогой Бог, пожалуйста, не разрешай ему увести мою мать.

Эллен оттолкнула руку Ральфа.

— Элли, нет!

— Я должна. Разве ты не видишь?

Рука Ральфа повисла как плеть. Энтрегьян снял курок со взвода и небрежно бросил револьвер в кобуру. Протянул руку к Эллен, словно собирался пригласить ее на танец. И она пошла к нему. Заговорила очень тихо. Дэвид знал, что слова матери не предназначались для его ушей, но Бог наградил его превосходным слухом.

— Если ты хочешь… этого, уведи меня туда, где нас не увидит мой сын.

— Не волнуйся, — ответил Энтрегьян тем же тихим, заговорщическим голосом. — Я не хочу… этого. Во всяком случае… с тобой. А теперь выходи.

Он захлопнул дверь камеры, тряхнул ее, чтобы убедиться, что замок закрылся, взял мать Дэвида за руку и повел к двери.

— Мама! — закричал Дэвид, схватился за прутья решетки и потряс их. Дверь задребезжала, ничего больше. — Мама, нет! Оставь ее в покое, подонок! Оставь мою мать в покое!

— Не волнуйся, Дэвид, я вернусь, — ответила Эллен мягким, потерянным голосом, испугавшим его еще больше. Словно она прощалась с ним. Или коп загипнотизировал ее одним своим прикосновением. — Обо мне не волнуйся.

— Нет! — кричал Дэвид. — Папа, останови его! Заставь его отпустить маму!

Сомнений у него не было: если этот окровавленный коп уведет мать из комнаты, больше он ее не увидит.

— Дэвид… — Ральф отступил на два шага, упал на койку, прижал руки к лицу и зарыдал.

— Я позабочусь о ней, Дэвид, не волнуйся. — Энтрегьян уже стоял у двери, ведущей на лестницу. Эллен Карвер он держал за руку повыше локтя. На лице его сияла улыбка. Назвать ее ослепительной не позволяли замаранные кровью зубы. — Я все тонко чувствую, как тот парень в «Мостах округа Мэдисон», только на этот раз мы обойдемся без кинокамер.

— Если с ней что-то случится, ты об этом пожалеешь.

Улыбка копа поблекла. Похоже, он начал злиться.

— Возможно… но я в этом сомневаюсь. Ты ведь у нас богомолец, так?

Дэвид смотрел на него, не произнося ни слова.

— Да, конечно. Только так богомольцы и выглядят. С ясными глазами и недовольным ртом. Маленький богомолец в бейсбольной рубашке! Это же надо! — Коп наклонился к Эллен и теперь смотрел на Дэвида сквозь ее волосы. — Молись сколько хочешь, Дэвид, но не рассчитывай, что тебе это поможет. Твоего Бога здесь нет, как не было его с Иисусом, когда тот умирал на кресте с залепленными мухами глазами. Тэк!

Эллен увидела, кто поднимается по ступеням, закричала, попыталась податься назад, но Энтрегьян держал ее крепко. В дверь прошмыгнул койот. Он даже не посмотрел на орущую женщину, пытающуюся вырвать руку из железных пальцев копа, и спокойно прошествовал на середину комнаты. Остановился, повернул морду к копу, поднял на него желтые глаза.

— Ах лах, — бросил коп и на мгновение отпустил Эллен, чтобы провести правой рукой по тыльной стороне ладони левой. — Хим ен тоу.

Койот сел.

— Этот парень очень шустрый. — Обращался Энтрегьян, похоже, ко всем, но смотрел на Дэвида. — Очень шустрый. Куда шустрее собак. Если высунете из камеры руку или ногу, он отхватит ее до того, как вы сообразите, что к чему. Это я вам гарантирую.

— Оставь мою мать в покое, — гнул свое Дэвид.

— Сынок, — в голосе Энтрегьяна слышалось сочувствие, — я могу сунуть палку в задницу твоей мамаше и вертеть ее, пока не вспыхнет огонь, если мне того захочется, и тебе меня не остановить. И я еще вернусь, чтобы заняться тобой.

С этими словами он и скрылся за дверью, прихватив с собой мать Дэвида.

3

Тишину нарушали только сдавленные рыдания Ральфа Карвера да тяжелое дыхание койота, который не отрывал от Дэвида на удивление умных глаз. Капельки слюны капали с языка койота, словно из текущего водопроводного крана.

— Возьми себя в руки, сынок. — По голосу мужчины с седыми волосами до плеч чувствовалось, что успокаивать следует его. — Ты все видел сам, у этого психа внутреннее кровотечение, он теряет зубы, один глаз у него уже вытек. Долго он не протянет.

— Ему не потребуется много времени, чтобы убить мою мать, если он того захочет, — возразил Дэвид. — Он уже убил мою маленькую сестру. Столкнул ее с лестницы и сломал… сломал ей шею. — Его глаза затуманились слезами, но он усилием воли загнал их обратно. Не время сейчас плакать.

— Да, но… — Мужчина с длинными седыми волосами смолк.

Дэвиду вспомнился разговор с копом по пути в город, когда они еще думали, что тот в здравом уме и хочет им помочь. Дэвид еще спросил копа, откуда он знает их фамилию, и коп ответил, что прочитал ее на табличке над столом. Логично ответил, табличка с их фамилией над столом действительно была… но Энтрегьян не мог увидеть ее, стоя у ступеней кемпера. У меня орлиные глаза, Дэвид, сказал он тогда, и эти глаза видят истину издалека.

Ральф Карвер, волоча ноги, приблизился к решетке. Налитые кровью глаза, опухшие веки, разбитое лицо. На мгновение Дэвид чуть не ослеп от ярости, ему хотелось заорать во весь голос: Это твоя вина! Ты виноват в смерти Пирожка! Из-за тебя коп увел маму, чтобы убить или изнасиловать ее! Всему виной ты и твоя страсть к азартным играм! Ты и твои глупые идеи! Жаль, что коп не взял тебя, отец, ему следовало взять тебя!

Прекрати, Дэвид. Это был голос Джина Мартина. — Оно хочет, чтобы ты так думал.

Оно? Этот коп, Энтрегьян, его имел в виду голос? Значит, это он… или оно… хочет, чтобы Дэвид так думал? А какая ему разница, о чем он вообще думает?

— Посмотри на него. — Ральф не отрывал глаз от койота. — Как он зазвал сюда эту тварь? И почему она здесь осталась?

Койот повернулся на голос Ральфа, посмотрел на Мэри и вновь остановил взгляд на Дэвиде. Он все так же тяжело дышал. Слюна капала на деревянный пол, ее натекла уже целая лужа.

— Он их как-то выдрессировал, — предположил седовласый. — Как птиц. Он выдрессировал стервятников. Я убил одну мерзкую тварь, растоптал ее…

— Нет, — возразила Мэри.

— Нет, — эхом откликнулся Биллингсли. — Я уверен, что койоты поддаются дрессировке, но это не дрессировка.

— Именно дрессировка, — стоял на своем седовласый.

— Вы про копа? — подал голос Дэвид. — Мистер Биллингсли говорит, что он вырос. Не меньше чем на три дюйма.

— Это безумие. — Седовласый был в мотоциклетной куртке. Он расстегнул «молнию» одного из карманов, достал упаковку леденцов и бросил один в рот.

— Сэр, как вас зовут? — обратился Ральф к седовласому мужчине в мотоциклетной куртке.

— Маринвилл. Джонни Маринвилл. Я…

— Вы, наверное, слепы, если не видите, что здесь происходит что-то ужасное и необъяснимое.

— Я не говорил, что в происходящем нет ничего ужасного и необъяснимого, — ответил Маринвилл. Он сказал что-то еще, но тут в голове Дэвида зазвучал другой голос, и он потерял нить разговора.

Мыло, Дэвид. Мыло.

Он посмотрел на зеленый кусок мыла «Ирландская весна», лежащий рядом с раковиной, вспомнил обещание Энтрегьяна: Я еще вернусь, чтобы заняться тобой.

Мыло.

Внезапно он все понял… или решил, что понял. Надеялся, что понял.

Лучше бы мне не ошибиться. Лучше бы мне не ошибиться, или…

Дэвид стянул через голову рубашку «Кливлендских индейцев» и бросил ее на пол. Поднял глаза и увидел наблюдающего за ним койота. Дэвиду показалось, что из горла койота доносится рычание.

— Сынок? — услышал он голос отца. — Что ты задумал?

Не отвечая, Дэвид сел на край койки, снял кроссовки и бросил их рядом с рубашкой. Теперь уже койот рычал, сомнений в этом быть не могло. Словно он знал, что задумал Дэвид, и намеревался остановить его, если сумеет.

Естественно, он попытается остановить тебя. Иначе зачем копу оставлять его здесь? Ты должен верить. Укрепи свою веру и ничего не страшись.

— Верю, что Бог защитит меня, — пробормотал Дэвид.

Он встал, расстегнул ремень, и тут его пальцы застыли.

— Мэм, — обратился он к черноволосой женщине. — Мэм! — Она повернулась к нему, и Дэвид почувствовал, что краснеет. — Вас не затруднит отвернуться? Я должен снять джинсы, да и трусы тоже.

— Что ты такое говоришь? — В голосе Ральфа звучала паника. — Что бы ты ни собирался делать, я тебе это запрещаю! Абсолютно!

Дэвид не ответил и вновь посмотрел на Мэри. Так же пристально, как смотрел на него койот. Она встретилась с ним взглядом, а потом молча отвернулась. Мужчина в мотоциклетной куртке сидел на койке и сосал леденцы, наблюдая за ним. Дэвид стеснялся раздеваться при посторонних, от взгляда мужчины ему было не по себе… но он принял решение. Еще раз посмотрел на «Ирландскую весну» и стянул с себя джинсы и трусы.

4

— Мило, — промолвила Синтия. — Я хочу сказать, высокий класс.

— Ты о чем? — спросил Стив. Он весь напрягся, наблюдая за дорогой. На асфальт нанесло песку, то и дело под колеса попадали перекати-поле, стоит на мгновение расслабиться, и очутишься в кювете.

— Посмотри, как нас встречают.

Он посмотрел. Когда-то на щите значилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ЦЕРКОВНЫЕ ОБЩИНЫ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ БЕЗНАДЕГИ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС». Надпись эту кто-то закрасил. Теперь их приветствовали дохлые собаки Безнадеги. Ветер мотал из стороны в сторону веревку с обгрызенным концом. От овчарки не осталось и следа. Поначалу ее поклевали стервятники. Затем пришли койоты. Голод не тетка, поэтому они без зазрения совести сожрали ближайшего родственничка, предварительно перегрызши веревку и оттащив труп чуть в сторону. То, что осталось (кости и когти), лежало за ближайшим холмиком, уже наполовину занесенное песком.

— Должно быть, здесь живут шутники, — заметил Стив.

— Должно быть. Останови здесь. — Синтия указала на ржавый металлический ангар с надписью: «БЕЗНАДЕГСКАЯ ГОРНОРУДНАЯ КОМПАНИЯ». На стоянке у ангара находилось десять или двенадцать легковых автомобилей и грузовиков.

Стив свернул к ангару, но заезжать на стоянку не стал. Ветер дул все сильнее, бросая песок в ветровое стекло. На западе солнце висело над горами, красно-оранжевое, плоское, словно фотография Юпитера.

— Что ты задумала? — спросил он девушку.

— Давай позвоним копам отсюда. Люди здесь есть. Видишь огни?

Он посмотрел на ангар и увидел в дальней части пять или шесть желтых пятен, эдакие окна в железнодорожном вагоне. Стив повернулся к Синтии и пожал плечами.

— Почему отсюда? Почему не поехать прямо в местный участок? До центра города совсем недалеко.

Синтия потерла лоб, будто она устала или у нее разболелась голова.

— Ты же обещал, что будешь осторожен. А я сказала, что помогу тебе. Это я и пытаюсь делать. Хочу разобраться, что к чему, до того, как кто-то в форме посадит меня на стул и начнет задавать вопросы. И не спрашивай меня, почему. Я не знаю. Если мы позвоним копам и они отреагируют как положено, все хорошо. Они — слуги закона, мы — законопослушные граждане. Но… где их носило? Я не насчет твоего босса, мотоцикл спрятали как надо, но как насчет кемпера, стоящего на обочине со спущенными колесами, незапертой дверью и ценностями в салоне? Как это надо понимать? Где были копы?

— Ты, значит, о том?..

— Да, о том.

Копы могли быть где угодно: разбираться с последствиями автомобильной аварии, пожара на ранчо, ограбления магазина, даже расследовать убийство, и Синтия не могла этого не знать. Этим могли заниматься все копы, потому что вряд ли в здешних краях их было много. Однако покинутый кемпер не выходил из памяти. Что-то тут не так, ой не так.

— Ладно, — кивнул Стив и завернул на стоянку. — Может, в том заведении, которое выполняет функции полицейского участка Безнадеги, никого и нет. Ведь уже довольно поздно. Меня удивляет, что здесь кто-то еще есть. Наверное, добыча полезных ископаемых приносит много денег.

Он остановил грузовик рядом с пикапом и открыл дверцу. Ветер тут же вырвал ее у него из руки, и она с треском ударилась о крыло. Мимо пронеслось перекати-поле, держа путь на восток, к Солт-Лейк-Сити. Кругом летела пыль, перемешанная с песком. В заднем кармане Стива лежала красная бандана. Он достал ее, обернул рот, завязал узлом на шее.

— Постой, постой. — Он схватил за руку Синтию, пытающуюся вылезти из кабины, перегнулся через девушку, открыл бардачок, порылся там и достал вторую бандану, синюю. — Сначала надень вот это.

Она взяла бандану, критически осмотрела, повернулась к Стиву:

— Блох нету?

Он хохотнул.

— Все проверено и вычищено, можете не беспокоиться, мэм.

Она повязала бандану точно так же, как и он.

— Бутч и Санденс[34]? — Голос Синтии звучал приглушенно.

— Да, Бонни и Клайд[35].

— Омар и Шариф[36]. — Она хихикнула.

— Будь осторожна, вылезая из грузовика. Ветер уж больно силен.

Стив спрыгнул на землю, и ветер с такой силой ударил его в лицо, что чуть не отбросил назад. Пригнувшись, он с трудом добрался до переднего бампера. Синтия держалась за ручку дверцы, наклонившись вперед. Ее широкая безрукавка сзади надулась парусом. Дневной свет еще окончательно не померк, над головой синело небо, но тени уже пропали.

— Пошли! — Стив шагнул к Синтии и обхватил ее за талию. — Надо отсюда сматываться!

По потрескавшемуся асфальту они поспешили к ржавому ангару с прорезанной в одном из торцов дверью. Рядом с ней висела табличка «БЕЗНАДЕГСКАЯ ГОРНОРУДНАЯ КОМПАНИЯ», но Стив заметил, что надпись эта сделана поверх другой, которая проглядывала сквозь белую краску. Он не сомневался, что одно из закрашенных слов — «ДИАБЛО».

Синтия постучала в дверь сломанным ногтем. В аккуратно выпиленном прямоугольнике, закрытом стеклом, красовалась табличка с характерной, как решил Стив, надписью для Запада: «ЕСЛИ МЫ ОТКРЫТЫ, МЫ ОТКРЫТЫ. ЕСЛИ МЫ ЗАКРЫТЫ, ПРИДЕТСЯ ЗАЙТИ ЕЩЕ РАЗ».

— Они забыли сынка, — хмыкнул Стив.

— Чего?

— Следовало написать: «придется зайти еще раз, сынок». Тогда все было бы честь по чести. — Он посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. Это означало, что контора, конечно же, закрыта. Только, если она закрыта, что делают на стоянке легковые автомобили и грузовики?

Стив толкнул дверь. Она распахнулась. Изнутри доносилась музыка, прерываемая сильными помехами. «Я сам построил свой дом…» — пел Джонни Кэш.

Они вошли. Пневматическая пружина притянула дверь. Снаружи выл ветер. Стив с Синтией очутились в приемной. Справа стояли четыре стула с заштопанными дерматиновыми сиденьями. Похоже, на них обычно сидели крепкие парни в грязных джинсах и рабочих башмаках. Перед стульями располагался кофейный столик с кипой журналов, которые не встретишь в приемной доктора: «Оружие и амуниция», «Дорога и грузовик», «Еженедельник металлургии», «Аризонские автострады». Затесался среди них даже старый экземпляр «Пентхауса» с фотографией Тони Гардинга.

Прямо перед ними находился стол секретаря, такой обшарпанный, словно его тащили волоком от самого шоссе 50. На столе лежали какие-то бумаги, справочники, стояли полная окурков пепельница и три проволочные корзины с камнями. На краешке примостилась портативная пишущая машинка. Даже не электрическая. Не обнаружил Стив и компьютера. Кресло за столом пустовало, но кондиционер работал, обеспечивая прохладу, которая в данной ситуации совсем не радовала.

Стив обошел стол, увидел подушку, лежавшую на сиденье, и поднял ее, чтобы Синтия прочитала надпись: «ПОД ПАРКОВКУ ТВОЕЙ ЗАДНИЦЫ», вышитую готическим шрифтом.

— У секретаря тонкий вкус, — отозвалась девушка.

На столе Стив нашел шутливую надпись в рамочке: «НЕ ВВОДИ МЕНЯ В ИСКУШЕНИЕ, Я НАЙДУ ЕГО САМ», табличку с именем и фамилией хозяина (Брэд Джозефсон) и фотографию полной, но симпатичной чернокожей женщины с двумя детьми. Секретарь — мужчина, отметил Стив, и далеко не аккуратист. Древний радиоприемник стоял на полке рядом с телефонным аппаратом. Голос Джонни Кэша все рвался сквозь заградительную завесу помех: «Когда ушла моя жена…»

Стив выключил радио. Сильнейший порыв ветра потряс здание, оно заскрипело, словно субмарина под давлением водяной толщи. Приемник Стив выключил, а вот Джонни Кэша заглушить не смог. Тот все пел о том, как украл автомобиль со стоянки «Дженерал моторс». Та же станция, но другой радиоприемник, догадался он. В глубине здания, наверное, в той комнате, где горел свет.

Синтия указала на телефон. Стив снял трубку, послушал и бросил ее на рычаг.

— Тишина и покой. Наверное, оборвался провод.

— Разве их теперь не прокладывают под землей? — спросила Синтия, и тут Стив заметил, что они оба непроизвольно говорят на пониженных тонах, практически шепотом.

— Может, до Безнадеги технический прогресс еще не дошел.

Стив повернулся к двери за столом и потянулся к ручке, но Синтия схватила его за руку.

— Что такое? — спросил Стив.

— Не знаю. — Она отпустила его, стянула бандану на шею и нервно рассмеялась. — Не знаю, парень, но как-то… мурашки бегут по коже.

— Тут должен кто-то быть, — уверенно заявил Стив. — Дверь не заперта, свет горит, автомобили на стоянке.

— Ты ведь тоже боишься, да?

Он задумался и кивнул. Да. То же чувство, что и в детстве перед грозой, только без той странной радости. Один страх.

— Но мы все равно должны…

— Да, я знаю. Пошли. — Она шумно сглотнула. — Слушай, скажи мне, что через несколько секунд мы будем смеяться друг над другом, чувствуя себя круглыми идиотами. Ты это можешь, Лаббок?

— Через несколько секунд мы будем смеяться друг над другом, чувствуя себя круглыми идиотами.

— Благодарю.

— Нет проблем. — Он открыл дверь. Узкий коридор футов тридцати в длину. Под потолком лампы дневного света, на полу потертый ковер. Две двери по одну сторону, обе открыты, три по другую — две открыты, одна захлопнута. В конце коридора ярко освещенное помещение, Стив решил, что это то ли цех, то ли лаборатория. Именно там горели окна, которые они видели снаружи, оттуда же доносилась музыка. Джонни Кэш все пел и пел.

Что-то не так. Радио. Завывание ветра. Но где голоса? Разговоры, шутки? Где люди, приехавшие сюда на автомобилях, которые замерли на стоянке?

Стив медленно двинулся вдоль коридора. Хотелось крикнуть: «Эй! Есть здесь кто-нибудь?» Но ему не хватало духу. Вроде бы помещение пустовало, а вроде бы и нет, хотя он не понимал, как такое может быть…

Синтия дернула его за рубашку. Так сильно и неожиданно, что он едва не вскрикнул.

— Что такое? — Его сердце стучало, как паровой молот… и вдруг он понял, что говорит шепотом.

— Ты слышишь? — спросила она. — Похоже на… даже не знаю… словно ребенок через соломинку высасывает остатки лимонада.

Поначалу Стив слышал только Джонни Кэша: «Она сказала, звать ее ЧП…» Но потом уловил какие-то булькающие звуки. Механические, такие звуки не мог издавать человек. Однако Стиву подобные звуки уже доводилось слышать.

— Да, слышу.

— Стив, я хочу убраться отсюда.

— Так возвращайся к грузовику.

— Нет.

— Синтия, ради Бога…

Он посмотрел на нее, заглянул в ее широко раскрытые глаза и замолчал. Конечно, она не хотела возвращаться к «райдеру» одна, и в этом он ее не винил. Она назвала себя здравомыслящей девушкой, может, так оно и было, но сейчас ее переполнял страх. Поэтому Стив обнял Синтию за плечи, притянул к себе и громко чмокнул в лоб.

— Не волнуйся, маленькая девочка. Со мной ты в полной безопасности.

Она все же улыбнулась:

— Будем надеяться.

— Пошли. Держись ко мне поближе. Если придется бежать, беги быстро, а не то я тебя затопчу.

— Об этом можешь не беспокоиться, — ответила Синтия. — Я выскочу на улицу, прежде чем ты сделаешь первый шаг.

Первая дверь справа. Кабинет. Пустой. На стене доска с полароидными фотографиями открытого карьера. Вот откуда вал, громоздящийся над городом, догадался Стив.

Первая дверь слева. Тоже кабинет. Тоже пустой. Булькающие звуки усилились, и Стив понял, что это такое еще до того, как заглянул в следующую дверь, по правую руку.

— Аквариум. Подаваемый в аквариум воздух.

Этот кабинет выглядел куда пристойнее первых двух. Аквариум на специальной подставке слева от стола, под фотографией двух мужчин в деловых костюмах и в шляпах, обменивающихся рукопожатием у флагштока. В аквариуме хватало разной живности. Терапоны, морские ангелы, золотые рыбки, пара черных красавиц. И какой-то предмет, лежащий на песке, из тех, как решил Стив, что люди ставят на дно аквариума, чтобы украсить его. Но, приглядевшись, Стив увидел, что это не затонувший корабль или замок Нептуна. На дне лежало что-то другое, похожее на…

— Эй, Стив, — испуганно пискнула Синтия. — Это же рука.

— Что? — Стив вроде бы ее и не понял, хотя потом признал, что просто не мог принять предмет, лежавший на дне аквариума, за что-то другое.

— Рука. — Синтия уже не шептала, а стонала. — Гребаная рука.

И когда один из терапонов проплыл между вторым и третьим пальцами (на третьем поблескивало тонкое золотое обручальное кольцо), Стив наконец-то увидел, что она абсолютно права. Ногти. Белый шрам на большом пальце. Рука.

Стив шагнул вперед и наклонился, чтобы рассмотреть руку получше. Он еще надеялся, что это муляж, несмотря на обручальное кольцо и шрам. Но нет, отхваченная ладонь с пальцами. Ошметки мышц и сухожилий, колышущиеся, словно планктон, под воздействием течений, генерируемых компрессором.

Стив выпрямился, повернулся к Синтии, застывшей у стола, на котором царил полный порядок. Портативный компьютер накрыт чехлом, рядом телефонный аппарат. Автоответчик с мигающей красной лампочкой. Синтия взяла трубку, послушала, положила на место. Стива поразила бледность девушки. Просто удивительно, что она еще не лежит на полу без чувств, подумал он. Но Синтия, вместо того чтобы грохнуться в обморок, нажала на клавишу «Воспроизведение» автоответчика.

— Не делай этого! — прошипел Стив, но опоздал.

Звонок. Щелчок. И странный голос, не мужской, не женский, напугавший Стива до глубины души. Пневма. Сома. Сарк. Пневма. Сома. Сарк. Пневма. Сома. Сарк… Три слова, повторяемые все громче и громче. Что это? Стив смотрел на автоответчик как зачарованный, слова вколачивались в его мозг словно маленькие сапожные гвоздики. Он бы смотрел на автоответчик до скончания века, если бы Синтия вновь не протянула руку и не ударила по клавише «Стоп» с такой силой, что автоответчик аж подпрыгнул на столе.

— Извини, но очень уж противно. — Она поежилась.

Они вышли из кабинета. Дальше по коридору, то ли в мастерской, то ли в лаборатории, все надрывался Джонни Кэш.

Сколько же длится эта гребаная песня? — гадал Стив. Она звучит уже минут пятнадцать, а то и дольше.

— Давай уйдем отсюда, — обратилась к нему Синтия. — Прошу тебя.

Стив указал на конец коридора, где горели яркие желтые лампы.

— Господи, да ты рехнулся, — вырвалось у нее.

Но, когда Стив двинулся дальше, Синтия последовала за ним.

5

— Куда вы меня везете? — в третий раз спросила Эллен Карвер. Она наклонилась вперед и вцепилась в металлическую сетку, разделявшую переднее и заднее сиденья патрульной машины. — Вы можете мне ответить?

Поначалу Эллен порадовалась, что коп не убил ее и не изнасиловал. Она испытала облегчение, когда, спустившись с лестницы, не увидела тельца бедной Кирсти. Снаружи у дверей темнела большая лужа крови, еще не засохшая, наполовину занесенная песком. Она догадалась, что это кровь мужа Мэри. Эллен попыталась переступить через лужу, но коп Энтрегьян, сжимая ей руку, словно клещами, просто протащил ее через лужу, так что ее кроссовки оставляли красные следы, пока они не обогнули угол, направляясь к автостоянке. Плохо. Ужасно. Отвратительно. Но она все еще была жива.

Однако облегчение быстро сменялось ужасом. Во-первых, изменения в этом ужасном человеке все ускорялись. Она слышала легкие хлопки и какие-то журчащие звуки: это его кожа лопалась все в новых местах и текла кровь. Спина форменной рубашки копа цвета хаки уже стала грязно-красной.

К тому же ей не нравилось направление, в котором они ехали. На юг. Там ничего не было, кроме гигантского вала, нависшего над городком.

Патрульная машина медленно катила по Главной улице (Эллен предположила, что это Главная улица, разве могло быть иначе?), миновала бар, ремонтную мастерскую какого-то Харви, потом лачугу с перекошенной вывеской «МЕКСИКАНСКАЯ КУХНЯ».

Солнце красным глазом светило сквозь поднявшуюся пыль. Внезапно у женщины возникло ощущение, что вот-вот наступит конец света. Ведь вопрос не в том, где она, осенило Эллен, а кто она. Ей не верилось, что она та самая Эллен Карвер, которая входила в родительский комитет школы и этой осенью собиралась выставить свою кандидатуру в школьный совет, та самая Эллен Карвер, которая иногда захаживала с подругами в ресторанчик «Китайское счастье», где они могли за ленчем поболтать о моде, детях, семейных узах: у кого они крепкие, а у кого вот-вот лопнут. Неужели она та Эллен Карвер, которая выбирала наряды по бостонскому каталогу, душилась духами «Ред» и, пребывая во фривольном расположении духа, носила футболку с надписью «КОРОЛЕВА ВСЕЛЕННОЙ»? Та Эллен Карвер, которая воспитывала двух славных ребятишек и удерживала мужа, когда многие ее подруги теряли своих мужей? Та самая, что каждые шесть недель обследовала грудь на предмет уплотнений и любила по субботам свернуться клубочком в гостиной с чашкой горячего чая, несколькими шоколадными конфетами и книжкой в бумажной обложке с названием вроде «Несчастные в раю»? Неужели? Да, вероятно. Она была теми Эллен и еще тысячью других: Эллен в шелках, Эллен в джинсах, Эллен, вчитывающейся в рецепт нового пирога, но могло ли… могло ли все это означать, что она и та Эллен Карвер, чью любимую дочурку жестоко убили, а ее саму затолкали на заднее сиденье патрульной машины? Та Эллен Карвер, которую только что провезли мимо «Мексиканской кухни», которая скорее всего больше не увидит ни дома, ни мужа, ни друзей. Та ли она Эллен Карвер, которую увозят в темноту, где никто не читает бостонских каталогов, не сплетничает в китайских ресторанчиках, где ждать ее может только смерть?

— Пожалуйста, не убивайте меня. — Эллен не узнавала свой дрожащий, безвольный голос. — Пожалуйста, сэр, не убивайте меня. Я не хочу умирать. Я сделаю все, что вы скажете, только не убивайте меня. Пожалуйста, не убивайте.

Коп не ответил. Патрульную машину тряхнуло — это кончился асфальт. Коп включил фары, но они не очень-то помогали. Эллен видела лишь два конуса света в океане пыли и песка. Снова и снова перед ними проносились перекати-поле, держа курс на восток. Щебенка шуршала под колесами, барабанила по днищу.

Они миновали длинное здание с металлическими ржавыми стенами, то ли фабрику, то ли завод, решила Эллен, а потом дорога начала подниматься на вал.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, просто скажите, чего вы хотите.

— Ак. — Коп скорчил гримасу, сунул пальцы в рот, словно хотел снять с языка прилипший к нему волосок, но вместо волоска вытащил язык. Посмотрел на него, потом отбросил в сторону.

Они проехали мимо двух пикапов, самосвала, желтого экскаватора, припаркованных в центре первой развилки, встретившейся им на подъеме.

— Если вы хотите меня убить, сделайте это быстро. — Голос ее дрожал все сильнее. — Пожалуйста, не причиняйте мне боли. Обещайте хотя бы не причинять мне боли.

Но согбенная кровоточащая фигура за рулем патрульной машины ничего ей не пообещала. Коп просто гнал машину сквозь пыль к гребню вала. Сам гребень они проскочили не останавливаясь и начали спуск, оставив позади ветер. Эллен оглянулась, надеясь увидеть последние лучи солнца, но опоздала. Вал уже отсек предзакатные отблески. Патрульная машина спускалась в темноту, подсвеченную только лучами фар.

Туда, где уже царила ночь.

Глава 2

1

Ты обрел веру, сказал как-то Дэвиду преподобный Мартин. В самом начале их общения. Примерно тогда Дэвид начал понимать, что по воскресеньям, часам к четырем пополудни, преподобного Джина Мартина уже нельзя считать трезвым. Однако прошло еще несколько месяцев, прежде чем Дэвид понял, как много пьет его новый учитель. Нет, Дэвид, говорил он, точнее будет сказать, что ты единственный истинно обретший веру, кого мне довелось видеть, а возможно, и единственный, кого мне доведется увидеть до конца своих дней. Сейчас нелегкие времена для Бога наших отцов, Дэвид. Многие люди только говорят, но редко кто действительно ищет дорогу.

У Дэвида не было уверенности, что происшедшее с ним следует классифицировать как «обретение веры», но особо задумываться над этим он не стал. Что-то случилось, а как это называть — не так уж и важно. Это что-то привело его к преподобному Мартину, и преподобный Мартин, в пьяном виде или нет, рассказывал, что Дэвиду следовало узнать, разъяснял, что от него требуется. Когда Дэвид в один из воскресных дней под безмолвный баскетбол спросил преподобного Мартина, что он должен делать, тот ответил без запинки:

— Забота нового христианина — встретить Бога, узнать Бога, поверить Богу, возлюбить Бога. Это не список покупок в супермаркете, когда ты можешь покидать все перечисленное в нем в корзинку или заказать в любом порядке. Это переход от простого к сложному, как, например, от арифметики к алгебре. Ты встретил Бога, и встретил удивительным образом. Теперь ты должен узнать Его.

— Вот я и говорю с вами.

— Да, и ты говоришь с Богом. Говоришь ведь? Ты же не перестал молиться?

— Нет. Хотя нечасто слышу Его ответ.

Преподобный Мартин рассмеялся и приложился к кружке.

— Бог — отвратительный собеседник, в этом сомнений быть не может, но Он оставил нам подробную инструкцию. Думаю, тебе следует обратиться к ней.

— Простите?

— Я про Библию, — ответил преподобный Мартин, глядя на него поверх кружки налитыми кровью глазами.

Так Дэвид начал читать Библию и закончил «Откровение Иоанна Богослова»[37] («Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми нами. Аминь»[38]) примерно за неделю до отъезда из Огайо. Библию он читал методично, словно выполнял домашнее задание, по двадцать страниц каждый вечер, за исключением уик-эндов, делая пометки, заучивая то, что казалось ему важным, пропуская те места, которые преподобный Мартин рекомендовал ему пропустить, главным образом те, где говорилось, кто кого родил. Стоя у раковины и дрожа всем телом от ледяной воды, которую он лил на себя, Дэвид особенно отчетливо вспомнил историю Даниила[39], брошенного в львиный ров. Царь Дарий не хотел бросать туда Дэнни, но советники хитростью заставили его это сделать. Дэвид тогда еще удивлялся, как много в Библии политики.

— ПРЕКРАТИ! — проревел его отец, оторвав Дэвида от размышлений и заставив обернуться. В сгущающихся сумерках лицо Ральфа Карвера перекосилось от ужаса, глаза переполняла боль. В таком состоянии он сам напоминал одиннадцатилетнего мальчишку, закатившего истерику. — ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО, ты меня слышишь?

Дэвид, не отвечая, вновь повернулся к раковине, смочил водой лицо и волосы. Он вспомнил совет царя Дария, который он дал Даниилу перед тем, как того увели: «Бог Твой, которому ты неизменно служишь, Он спасет тебя!» И что-то еще, сказанное Даниилом на следующий день, насчет того, почему Бог заградил пасть львам…

— Дэвид! ДЭВИД!

Оглядываться он не стал. Не мог. Дэвид ненавидел крики отца, он никогда не слышал, чтобы отец плакал или так кричал. Ужасное зрелище, от которого у него рвалось сердце.

— Дэвид, отвечай мне!

— Прекратил бы ты это, приятель, — подал голос Маринвилл.

— А вам бы лучше помолчать, — бросила ему Мэри.

— Но он же злит койота!

Мэри пропустила его слова мимо ушей.

— Дэвид, что ты делаешь?

Дэвид не ответил. Тут ничего не объяснишь обычной логикой, даже если бы для этого было время, потому что вера законам логики не подчиняется. Преподобный Мартин раз за разом втолковывал Дэвиду этот, наверное, самый важный постулат: здравомыслящие мужчины и женщины в Бога не верят. Приговор этот окончательный и обжалованию не подлежит. Об этом не скажешь с амвона, потому что паства выгонит тебя из города, но это чистая правда. Бога заботит не здравый смысл, Богу нужны вера и доверие. Бог говорит: «Не бойтесь, уберите страховочную сетку. А когда сетка убрана, выбросьте и сам канат».

Дэвид вновь набрал в горсть воды и плеснул ее на лицо и волосы. Главное — голова. Тут он победит или потерпит поражение, это Дэвид знал совершенно точно. Голова у него крупная, а череп, как известно, не меняет форму по прихоти хозяина.

Дэвид схватил кусок мыла «Ирландская весна» и начал намыливаться. Ноги его не волновали, он знал, что с ними проблем не будет, поэтому он начал с промежности и пошел вверх, с силой втирая мыло в кожу. Его отец все кричал, но слушать у Дэвида времени не было. Надо торопиться… и не только из-за того, что он может дрогнуть, если хоть на мгновение прекратит намыливаться и подумает о койоте, сидящем перед решеткой. Если мыльная пена засохнет, она не сможет послужить смазкой. Наоборот, она ухудшит трение, и Дэвид застрянет там, где застревать не следует.

Он добрался до шеи, за ней последовали лицо и волосы. Сощурившись, с куском мыла в руке Дэвид босиком зашлепал к решетке. Первый горизонтальный прут отделяли от пола три фута. Расстояние между вертикальными прутьями составляло около пяти дюймов. Камеры предназначались для мужчин, здоровенных шахтеров, а никак не для одиннадцатилетних худеньких мальчиков, поэтому Дэвид полагал, что тело пройдет в щель без труда.

А вот голова…

Скорее, не мешкай, не думай, доверься Богу.

Дэвид, весь в зеленой мыльной пене, дрожа всем телом, опустился на колени и начал намыливать сначала один вертикальный прут, потом второй.

Койот, лежавший у стола, поднялся на все четыре лапы и злобно зарычал. Его желтые глаза не отрывались от Дэвида Карвера. Койот оскалился, обнажив острые зубы.

— Дэвид, нет! Не делай этого, сынок! Это же безумие!

— Он прав, парень. — Маринвилл стоял у решетки своей камеры, схватившись руками за прутья. Так же, как и Мэри. Дэвиду было, конечно, неловко, учитывая столь безобразное поведение отца. Но деваться-то некуда. Он должен уйти, уйти прямо сейчас. Горячей воды в кране не было, а с холодной мыло засыхало быстрее.

Дэвид собрал волю в кулак, вновь вспомнил историю Даниила и львов. Неудивительно, приняв во внимание обстоятельства. Когда царь Дарий прибыл на следующий день ко рву, он нашел Даниила в полном здравии. «Бог мой послал Ангела Своего и заградил пасть львам, — сказал ему Даниил, — потому что я оказался перед Ним чист». Сие не совсем соответствовало действительности, но Дэвид знал, в каком значении употреблено слово «чист». Слово это завораживало его, проникало в глубины души. И он мысленно обратился к существу, чей голос иногда слышал, который отличал от другого голоса: Найди меня чистым, Господи. Найди меня чистым и загради пасть этой блохастой твари. Да будет благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми нами. Аминь.

Дэвид повернулся боком, оперся на одну руку, обе ноги одновременно сунул в зазор между прутьями и начал вылезать из камеры ногами вперед. Щиколотки, колени, бедра… тут он впервые почувствовал холодное прикосновение прутьев решетки.

— Нет! — крикнула Мэри. — Нет, держись от него подальше, мерзкое чудовище! НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ К НЕМУ!

Что-то звякнуло. Дэвид на мгновение повернул голову и увидел, что Мэри прижалась телом к решетке, просунув руки сквозь прутья. Левая рука ее была сжата в кулак, а правой она вытащила из кулака еще одну монету и бросила в койота. Животное не отреагировало, хотя на этот раз монета и попала ему в бок. Койот, пригнувшись к полу и злобно рыча, двинулся к голым ногам Дэвида.

2

Святой Боже, подумал Джонни, у этого маленького паршивца, должно быть, не все в порядке с головой.

Он сорвал с себя ремень, как можно дальше высунулся из камеры и огрел койота тяжелой пряжкой по боку в тот самый момент, когда тот уже собрался полакомиться правой ногой Дэвида.

Койот взвизгнул не столько от боли, сколько от неожиданности, развернулся и прыгнул за ремнем. Джонни успел отдернуть его. Слишком он тонкий, челюсти койота перекусят его в мгновение ока, прежде чем мальчишка сумеет выбраться… если вообще сумеет, в чем Джонни сильно сомневался. Он отбросил ремень и сдернул с плеч мотоциклетную куртку из толстой кожи, стараясь удержать на себе взгляд желтых глаз койота. Глаза животного напомнили ему глаза копа.

А мальчишка тем временем уже протиснулся бедрами. Койот начал поворачиваться, и тут Джонни огрел его курткой, крепко держа ее за воротник. Если бы животное не приблизилось к камере Джонни на два шага, рванувшись за ремнем, куртка не коснулась бы его… но койот приблизился, и куртка своей полой задела его за плечо. Койот извернулся, его зубы вонзились в куртку, и он так яростно дернул ее, что едва не вырвал из руки Джонни. Пальцы Джонни не разжал, но его бросило на прутья решетки. Голову пронзила боль, из глаз посыпались искры, однако сломанный нос, к счастью, попал между двух прутьев, а не впечатался в один из них.

— Ничего у тебя не выйдет, — прохрипел Джонни, вцепившись в воротник второй рукой и таща куртку на себя. — Давай, давай, крошка… посмотрим, кто из нас сильнее… отними-ка куртку у дяди Джонни… интересно, что у тебя получится.

Койот рычал, вцепившись в куртку, купленную в Нью-Йорке за тысячу двести долларов. Примеряя ее, Джонни и представить себе не мог, что куртку будут проверять на прочность зубы койота.

Он напрягал мышцы, не такие сильные, как тридцать лет назад, но тащил койота к себе. Когти животного скользили по деревянному полу. Передней лапой койот уперся в стол, он мотал головой, дергая куртку из стороны в сторону и пытаясь вырвать ее из рук Джонни. На пол посыпались карты, запасные ключи, карманная аптечка (аспирин, кодеин, капли в нос), солнцезащитные очки, чертов сотовый телефон. Джонни позволил койоту отступить на шаг, чтобы тот уже ни на что не отвлекался, предчувствуя близкую победу, потом вновь рванул куртку к себе, хряпнув при этом койота головой об угол стола, чему очень порадовался.

— Приятный звук! — пробурчал Джонни. — Как тебе это понравилось, милый?

— Скорее! — кричала Мэри. — Скорее, Дэвид!

Джонни искоса глянул на соседнюю камеру. От увиденного мышцы его едва не парализовало, чем тут же воспользовался койот, с силой рванув куртку на себя.

— Поспеши, Дэвид! — вопила женщина, но Джонни видел, что поспешить мальчишка не может. Весь в мыле, голый, как очищенная креветка, он вылез из камеры по подбородок и застрял. Тело вырвалось на свободу, а вот голова осталась за решеткой. Она в щель не пролезала.

Мальчишка угодил в западню.

3

Все у него получалось, пока дело не дошло до головы. Вот тут он и застрял. Щека Дэвида была прижата к полу, челюсть вдавлена в намыленный горизонтальный прут, а затылок — в вертикальный. Охватившая его паника черной пеленой застлала глаза. Дэвид слышал вопли отца, крики женщины, рычание койота, но звуки эти доносились как будто издалека. Голова застряла, он должен возвращаться в камеру, только вот сможет ли, ведь одна рука оказалась под ним…

Господи, помоги мне, подумал Дэвид. Не взмолился, просто подумал в испуге. Пожалуйста, помоги мне, не дай застрять, пожалуйста, помоги.

Поверни голову, приказал ему голос, который он иногда слышал. Не приказал, а, как обычно, бесстрастно посоветовал, словно считая достаточным сам факт того, что слова произнесены. И, как обычно, прозвучали они не в ушах, а в мозгу.

Перед мысленным взором Дэвида возник образ: руки, давящие на книгу с двух сторон, сжимающие страницы, хотя на книге уже был переплет. Получится ли так же и с головой? Дэвид понадеялся, что получится. Но сначала надо занять правильную позицию.

Поверни голову, сказал голос.

За спиной Дэвида что-то затрещало, потом послышался голос Маринвилла, удивленный, испуганный и сердитый одновременно: «Ты хоть знаешь, сколько это стоит?»

Дэвид извернулся, чтобы лечь на спину. Затем вытянул руки и уперся ими в прут.

Так?

Нет ответа. Как часто нет ответа. Почему?

Потому что Бог жесток, зазвучал в его голове голос преподобного Мартина. Бог жесток. У меня есть попкорн, Дэвид, почему бы мне не поджарить его? Может, мы сможем найти программу с каким-нибудь фильмом ужасов, даже с «Мамми»?

Дэвид оттолкнулся руками. Сначала ничего не произошло, но потом медленно, очень медленно намыленная голова заскользила между прутьями. В какой-то момент он перестал давить: уши вжались в череп, виски пронизывала боль, и Дэвид решил, что теперь он уж точно застрял и умрет в агонии, как еретик под пытками инквизиции. Но, застонав, уставившись в потолок вылезшими из орбит глазами, он изо всех сил надавил на прут, и голова двинулась вперед. Одно ухо он ободрал до крови, но из камеры выбрался. Голый, в зеленой мыльной пене, Дэвид сел. Голова гудела от боли, глаза ничего не видели.

О койоте он даже не вспоминал. Бог заткнул пасть этой твари мотоциклетной курткой. Содержимое карманов валялось на полу. В самой куртке зияла дыра. Кусок черной кожи торчал из пасти койота.

— Сматывайся, Дэвид! — кричал его отец. Голос Ральфа Карвера осип от слез и тревоги. — Скорее сматывайся отсюда!

Седовласый мужчина, Маринвилл, бросил на Дэвида быстрый взгляд:

— Он прав, парень. Сматывайся. — И Маринвилл вновь уставился на койота. — Иди сюда, красавчик! Поглядим, на что ты еще способен. Хочется посмотреть, как ты будешь грызть «молнии»!

Он с силой потянул куртку на себя, потащив за ней и койота. Тот упирался всеми четырьмя лапами, низко пригнувшись к полу и мотая головой из стороны в сторону. Очень уж ему хотелось вырвать куртку из рук Маринвилла.

Дэвид достал из камеры одежду. Пощупал джинсы: патрон на месте. Мальчик поднялся на ноги, и на какое-то мгновение окружающий мир поплыл перед его глазами, превратившись в карусель. Ему пришлось схватиться за прутья, чтобы не упасть. Биллингсли накрыл его руку своей. Очень теплой. Горячей.

— Иди, сынок. Время на пределе.

Дэвид повернулся и поплелся к двери. Голова трещала, пол уходил из-под ног, словно палуба корабля, попавшего в шторм. Дэвид споткнулся, но сумел удержаться на ногах, открыл дверь. Посмотрел на отца.

— Я вернусь.

— Не вздумай, — тут же ответил отец. — Найди телефон и позвони копам, Дэвид. В полицию штата. И будь осторожен. Не дай ему…

Громкий треск заглушил слова Ральфа Карвера. Дорогая куртка Джонни разорвалась пополам. Койот, не ожидавший столь быстрой победы, покатился по полу и тут увидел обнаженного мальчика у двери. Зверь вскочил и рыча бросился на него. Заголосила Мэри.

— Скорее, парень, за дверь! — выкрикнул Джонни.

Дэвид выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь. Спустя долю секунды койот со всего маху врезался в нее. Вой, ужасный вой заполнил тюремное помещение. Словно койот понял, что его надули, подумал Дэвид. Знал он и то, что коп, оставивший зверя за себя, вернувшись, будет очень недоволен.

Послышался громкий удар: койот вновь бросился на дверь. И опять вой. По намыленным рукам и груди Дэвида побежали мурашки. Перед ним была лестница, с которой сбросили его сестру. Если безумный коп не убрал тело, оно все еще лежит внизу, дожидаясь Дэвида, с открытыми глазами, в которых застыл вопрос: почему он не остановил мистера Большого Теневика, какой смысл иметь старшего брата, если тот не может остановить Теневика?

Я не могу спуститься, подумал Дэвид. Не могу, не могу, и все.

Но… тем не менее он должен спуститься.

Снаружи ветер дул с такой силой, что кирпичное здание поскрипывало, словно парусник в бушующем море. Песок, пыль летели в стены и наружную дверь. Снова завыл койот, их с Дэвидом разделял лишь дюйм дерева.

Дэвид закрыл глаза и сложил руки перед собой.

— Господи, это опять Дэвид Карвер. Я в такой передряге, Господи, в такой передряге. Пожалуйста, защити меня и помоги сделать то, что я должен сделать. Именем Христа молю Тебя. Аминь.

Он открыл глаза, глубоко вдохнул и схватился за поручень. А потом голый, второй рукой прижимая одежду к груди, Дэвид Карвер двинулся в ожидавшую его внизу темноту.

4

Стив попытался заговорить и не смог. Попытался вновь, и опять ничего не вышло, хотя с губ сорвался короткий хрип. Словно мышь пукнула за стеной, подумал он.

Стив чувствовал, что Синтия до боли сжимает его руку, но не реагировал на боль. Он не знал, как долго они простояли бы на пороге большого помещения в дальнем конце ангара, если б ветер не оторвал что-то снаружи и с грохотом не потащил оторванное по улице. Синтия ахнула, словно человек, которого чем-то ударили, и закрыла лицо свободной рукой. Когда она повернулась к Стиву, он увидел, что рука закрывает только половину лица, а один огромный, широко раскрытый глаз смотрит на него. Из глаза бежали слезы.

— За что? — прошептала девушка. — Почему?

Стив покачал головой. Он не знал почему, понятия не имел, в чем причина. Знал он другое. Во-первых, люди, которые это сотворили, ушли, иначе они с Синтией уже отправились бы к праотцам. Во-вторых, он, Стивен Эмес из Лаббока, штат Техас, не хотел бы оказаться здесь, если они вдруг надумают вернуться.

Большое помещение в дальнем конце ангара служило одновременно цехом, лабораторией и складом. Освещали его мощные лампы, подвешенные под потолком и забранные металлической сеткой. Стив решил, что здесь одновременно работали две бригады. Одна, в левой половине, проводила анализ проб, другая, в правой, занималась сортировкой и классификацией. На сортировочной стороне вдоль стены выстроились большие корзины с кусками породы. Их уже рассортировали: одни корзины заполняла черная порода, другие — мелкие камешки с прожилками кварца.

В зоне анализа на длинном столе стояло несколько компьютеров «макинтош», лежали какие-то приборы, инструменты. На экранах «маков» светились заставки. Один переливался разноцветьем полос над надписью «ГАЗОВЫЙ ХРОМАТОГРАФ К РАБОТЕ ГОТОВ». На втором, наверняка без разрешения Диснея, Гуфи[40] каждые семь секунд стягивал штаны, демонстрируя длиннющий конец с надписью «ПРИВЕТ, ПРИВЕТ!».

В дальнем конце помещения, перед закрытыми гаражными воротами с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УБЕЖИЩЕ ЭРНАНДО», стоял вездеход с открытым прицепом, заполненным образцами породы. По левой стене тянулись слова: «ПОЯВЛЕНИЕ НА ТЕРРИТОРИИ КАРЬЕРА БЕЗ КАСКИ ЗАПРЕЩЕНО. ИСКЛЮЧЕНИЯ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ». Длинный ряд крюков под надписью предназначался для этих самых касок. Только каски валялись на полу, а на крюках, словно туши в холодильнике бойни, висели люди.

— Стив… Стив, может, это… манекены? Манекены из магазина готовой одежды? Может… это… шутка?

— Нет. — Ему все-таки удалось произнести слово, пусть и короткое. — Ты знаешь, что это не манекены. Отпусти мою руку, Синтия. Я боюсь, ты ее сломаешь.

— Позволь мне держаться за тебя. — Вторая рука Синтии по-прежнему пребывала у лица, так что она смотрела одним глазом на болтающиеся на крюках трупы. Музыка, доносившаяся из радиоприемника, сменилась рекламным объявлением. Речь шла о супермаркете «Уэлен» в Остине, который называли «Магазин, где есть все».

— Держись, пожалуйста, только не жми так сильно, — ответил Стив, поднял свободную руку, которая заметно дрожала, и начал считать: — Один… два… три…

— Мне кажется, я подпустила в трусы.

— Я тебя не виню. Четыре… пять… шесть…

— Мы должны убираться отсюда, Стив. По сравнению с теми, кто здесь побывал, парень, который сломал мне нос, настоящий Санта-Кл…

— Помолчи и дай мне их пересчитать!

Синтия замолчала, губы ее дрожали, она с трудом сдерживала рыдания. Стив пожалел, что накричал на нее, она же ни в чем не виновата, но уж такой выдался день.

— Тринадцать.

— Четырнадцать, — поправила его Синтия. — Видишь? В углу. Один свалился. Свалился с к-р-р…

Она хотела сказать «крюка», но в результате лишь разрыдалась. Стив обнял девушку, прижал к себе, чувствуя грудью ее горящее мокрое лицо. Вернее, животом. Такая она была маленькая. Поверх ее экстравагантно раскрашенных волос он посмотрел в дальний угол. Синтия не ошиблась: еще одно тело, скрючившееся на полу. Четырнадцать трупов, трое из них женщины. Девять в халатах, нет, десять, считая лежащего в углу, двое в джинсах и рубашках с отложными воротничками. Еще двое — в костюмах, при галстуках, в туфлях. Один без левой кисти, так что Стив сразу понял, чья рука лежала в аквариуме. Большинство актеров застрелили, причем они видели убийц, потому что Стив заметил в затылках выходные пулевые отверстия. По крайней мере троим вспороли животы. Их белые халаты запятнала кровь, лужи крови натекли на полу, внутренности свешивались чуть ли не до колен.

— А теперь Мэри Чейпин Карпентер, — прорвался внезапно сквозь помехи голос радиокомментатора, — расскажет нам, почему сегодня она чувствует себя такой счастливой. Может, потому, что она побывала в «Уэлене» в Остине. Давайте выясним.

И Мэри Чейпин Карпентер начала рассказывать мертвым мужчинам и женщинам, развешанным на крюках в лаборатории Безнадегской горнорудной компании, о своем счастливом дне, о том, как она выиграла в лотерее… Стив отпустил Синтию, шагнул вперед и принюхался. Пороховым дымом не пахнет, но, может, это ничего и не значит: кондиционеры могли быстро очистить воздух. А вот кровь засохла как на трупах, так и на полу, то есть убийц давно и след простыл.

— Пойдем отсюда! — Синтия дернула Стива за рукав.

— Пойдем. Только…

Он замолчал, не закончив фразы. Уголком глаза он уловил что-то необычное. На краю стола с компьютерами, рядом с тем, на дисплее которого разоблачался Гуфи, что-то лежало. Не камень, во всяком случае, не просто камень. Какая-то каменная скульптура. Стив подошел и присмотрелся повнимательнее.

Девушка поспешила за ним, вновь дернула его за рукав.

— Что с тобой? Это же не экскурсия! А вдруг… — Тут и она увидела, на что он смотрит, и у нее перехватило дыхание. Синтия осторожно протянула руку и прикоснулась пальцем к скульптуре, но тут же вскрикнула и отдернула палец. Дернувшись, словно от удара электрическим током, она стукнулась животом о край стола. — Черт! — выдохнула Синтия. — Я вроде бы только что… — И замолчала.

— Что?

— Ничего. — Но она покраснела, и Стив понял, что правду ей говорить не хочется. — Эту штуковину надо выставить в музее ужасов.

Скульптурка изображала волка или койота, грубая скульптурка, примитивная, но столь выразительная, что заставила их забыть, по крайней мере на несколько секунд, что они стоят в шестидесяти футах от жертв массового убийства. Голова чудовища вывернулась под странным углом (почему-то Стив решил, что оно страшно голодно), глаза в дикой злобе вылезли из орбит. Отметил Стив и непропорционально большую морду, прямо-таки пасть аллигатора. Приоткрытую, с торчащими зубами. Нижняя часть скульптурки была отбита. От задних ног остались одни култышки. Поверхность изъедена эрозией. Кое-где скульптурка блестела, как маленькие камешки в корзинах. Рядом со скульптуркой, прижатая пластиковой коробочкой со скрепками, лежала записка: «Джим, что это может быть? Есть идеи? Барби».

— Посмотри на язык, — прошептала Синтия.

— А что такого?

— Это змея.

Да, змея. Может, и гремучая. Во всяком случае, с ядовитыми зубами.

Синтия вскинула голову. Ее широко раскрытые глаза переполняла тревога. Она опять схватила Стива за рукав, дернула.

— Чем мы здесь занимаемся? Это же не музей! Ради бога, пойдем отсюда!

Да, пойдем, подумал Стив. Только куда?

Впрочем, они успеют подумать над этим вопросом в кабине грузовика. Не сейчас. Он отдавал себе отчет, что здесь ничего путного в голову не придет.

— Слушай, а что случилось с радио? — спросила Синтия.

— Что? — Стив прислушался, но радио молчало. — Не знаю.

Лицо Синтии напряглось, она протянула руку к полуразбитой скульптурке. На этот раз коснулась ее между ушей. Вскрикнула. Мигнули огни под потолком, Стив увидел, как они мигнули, включилось радио. «Эй, парень, эй, Лили, незачем вам драться», — пела, прерываемая помехами, Мэри Чейпин Карпентер. Наверное, все еще выражала свою радость.

— Господи. Зачем ты это сделала?

Синтия посмотрела на Стива затуманенными глазами, пожала плечами и облизнула язычком верхнюю губу.

— Я не знаю.

Внезапно она поднесла руки к голове, сжала виски. Когда Синтия убрала руки, глаза ее очистились, но в них застыл испуг.

— Что за черт? — Она обращалась скорее к себе, чем к Стиву.

Он протянул руку, чтобы самому прикоснуться к скульптурке. Синтия ее перехватила.

— Не надо. Это мерзко.

Стив высвободился и опустил палец на спину волка (он как-то сразу понял, что это волк, а не койот). Радио тут же замолчало. И одновременно где-то за их спинами разбилось что-то стеклянное. Синтия взвизгнула.

Стив уже убрал палец. Он бы его убрал, даже если бы ничего и не произошло. Синтия права: ощущение мерзкое. Но в тот момент что-то произошло. В голове возникли какие-то странные мысли… Связанные с этой девушкой. Насчет того, чтобы что-то с ней сделать. Что-то такое, чего хочется, но о чем никогда не расскажешь друзьям. В порядке эксперимента.

Все еще размышляя об этом, стараясь вспомнить, о каком именно эксперименте шла речь, Стив вновь протянул руку к скульптурке. Неосознанно, но протянул. Идея ему нравилась. Просто позволить пальцу двинуться туда, куда ему хочется, забавная мысль, ничего не скажешь. Позволить ему коснуться…

Синтия схватила его руку и отвела от скульптурки, прежде чем палец Стива лег на спину волка.

— Эй, дружище, читай по губам: Я хочу уйти отсюда. Немедленно!

Он глубоко вдохнул, выдохнул. Еще раз. Вроде бы вернулся в привычный мир, но внезапно и на него навалился страх. Определить, чего он боится, Стив не мог. Да и не хотел. Совсем не хотел.

— Ладно. Пошли отсюда.

Держа Синтию за руку, он вывел ее в коридор. Один раз оглянулся, посмотрел на серую разбитую скульптурку, оставшуюся на столе. Хищная голова. Вытаращенные глаза. Слишком длинная пасть. Язык-змея. Подметил Стив и кое-что еще. Переливающаяся заставка и Гуфи исчезли. Экраны темные, от компьютеров отключили питание.

Вода выплеснулась из открытой двери кабинета, в котором стоял аквариум. Золотая рыбка лежала на ковре, широко открывая и закрывая рот. Что ж, подумал Стив, теперь мы знаем, что разбилось, нет нужды гадать.

— Не смотри, когда будем проходить мимо, — предупредил Стив. — Просто…

— Ты слышишь? — прервала его Синтия. — Какие-то удары и взрывы.

Стив прислушался. Вроде бы только завывание ветра… но нет, действительно какие-то повторяющиеся звуки, похожие на удары.

Он огляделся. Ничего. Конечно, ничего и быть не могло, во всяком случае, здесь. Или он вообразил, что один из трупов спрыгнул с крюка и идет следом за ними? Глупость какая-то. Даже учитывая необычность ситуации. Впрочем, был еще один фактор, который не следовало сбрасывать со счетов. Эта скульптурка. Момент физического контакта с ней прочно запечатлелся в памяти. Словно что-то влезло в мозг Стива и начало там хозяйничать. Лучше бы он не заметил эту скульптурку. И уж конечно, не следовало ее трогать.

— Стив? Ты слышишь? Как будто выстрелы. Вот! И еще один!

Ветер завывал и завывал, что-то громыхнуло за металлической стеной ангара, отчего Стив с Синтией вскрикнули и прижались друг к другу, словно дети в темноте. Свалившийся предмет со скрежетом поволокло по земле.

— Я ничего не слышу, кроме ветра. Возможно, ты услышала, как где-то хлопнула дверь. Если вообще услышала.

— Громыхнуло трижды. Может, это действительно не выстрелы, а какие-то удары, но…

— А может, там что-то летает. Пошли, булочка, больше нам тут делать нечего.

— Не зови меня булочкой, а я не буду звать тебя тортом, — автоматически откликнулась Синтия, проходя мимо кабинета с аквариумом. Смотрела она при этом в другую сторону.

А вот Стив бросил взгляд в кабинет. От аквариума остался лишь мокрый песок, засыпанный осколками стекла. Рука упала на ковер неподалеку от стола. Ладонью кверху. На ладони лежала мертвая гуппи. Пальцы словно звали его: подойди, незнакомец, присядь, отдохни, mi casa es su casa[41].

Нет, благодарствую, подумал Стив.

Он хотел чуть-чуть приоткрыть входную дверь, но ее вырвало у него из руки. Воздух перемешался с песком и пылью. Горы на западе полностью скрыла золотая пелена: песок и солончаковая пыль, подсвеченные последними лучами заходящего солнца, но Стив заметил появившиеся на небе первые звезды. Ветер дул уже с силой урагана. Через автостоянку в сторону дороги прокатилась ржавая бочка. Слева что-то дважды грохнуло, совсем как выстрелы. Синтия тут же прижалась к Стиву. Он повернулся на звук и увидел большой синий «дамстер». В этот самый момент ветер приподнял капот машины, потом уронил его. Вновь громыхнуло.

— Вот твои выстрелы. — Стиву пришлось кричать, чтобы перекрыть шум ветра.

— Ну… вроде звучало по-другому.

И тут завыли койоты. Сначала на западе, потом на севере. Вой этот напомнил Стиву документальные фильмы времен «Битлз», девчонок, вопящих что есть мочи при виде волосатиков из Ливерпуля. Они с Синтией переглянулись.

— Пошли. — Стив подтолкнул ее к грузовику. — В кабину. Быстро.

И они, обнявшись, поспешили к грузовику. Ветер дул им в спину. В кабине Синтия сразу же нажала кнопку блокировки двери со своей стороны. Стив последовал ее примеру, потом завел двигатель. Его мерное урчание и подсветка щитка, которую Стив сразу же включил, успокаивали. Он повернулся к Синтии:

— Так кому будем об этом докладывать? Остин исключается. Слишком далеко на запад, а все это дерьмо летит оттуда. Еще окажемся на обочине с заглохшим двигателем и не сможем завести его, пока не стихнет буря. Остается Эли, туда два часа езды, если ветер не перевернет грузовик, и Безнадега в миле отсюда.

— Эли, — без колебаний ответила Синтия. — Те, кто это сделал, сейчас наверняка в городе, и я сомневаюсь, что пара местных копов сможет противостоять убийцам, побывавшим здесь до нас.

— Эти убийцы могут вернуться на шоссе 50. Вспомни кемпер или мотоцикл босса.

— Но по шоссе шли машины. — Синтия подпрыгнула, так как рядом с грузовиком упало что-то большое и металлическое. — Господи, разве мы не можем уехать отсюда? И побыстрее.

Стиву тоже хотелось уехать, но он покачал головой:

— Не можем, пока не разберемся, что к чему. Это важно. У нас на руках четырнадцать трупов, не считая моего босса и людей из кемпера.

— Карверов.

— Эта история получит огласку… в национальном масштабе. Если мы уедем в Эли, а при этом окажется, что в миле от нас были два копа с телефонами, если убийцы смогут уйти, потому что мы слишком поздно подняли тревогу… наше решение едва ли сочтут логичным.

В идущем от щитка свете лицо Синтии позеленело.

— Ты хочешь сказать, что нас могут принять за сообщников?

— Этого я не знаю, но в одном не сомневаюсь: ты не герцогиня Виндзорская, а я не герцог и не граф. Мы пара бродяг, вот кто мы. У тебя есть какие-нибудь документы? Хотя бы водительское удостоверение?

— Я не сдавала экзамена. Слишком часто переезжала с места на место.

— Номер службы социального страхования[42]?

— Карточку я где-то потеряла, кажется, оставила у того парня, который едва не откусил мне ухо, но номер я помню.

— Ну хоть какие-то документы у тебя есть?

— Дисконтная карточка от «Тауэр рекордс и видео». Еще две покупки, и я получу бесплатный компакт-диск. Я возьму «Осторожно — волки». Очень даже подходит для здешних мест. Удовлетворен?

— Да, — ответил Стив и тут же рассмеялся. Синтия несколько мгновений смотрела на него, зеленая, как половина ее волос, он уже подумал, что сейчас она вопьется ногтями в его физиономию, но потом тоже рассмеялась, визгливо и истерично. — Иди сюда. — Он протянул руку.

— Не вздумай делать из меня посмешище, я тебя предупреждаю. — С этими словами Синтия придвинулась к Стиву и без малейшего колебания пришла под его руку. Он чувствовал, как она дрожит всем телом. Наверное, замерзла в своей безрукавке. После захода солнца температура в пустыне всегда резко падает.

— Ты действительно хочешь ехать в город, Лаббок?

— Чего я хочу, так это оказаться в Диснейленде с мороженым в руке, но я думаю, мы должны побывать в Безнадеге. Если там все нормально… если жизнь идет своим чередом… мы сообщим о том, что произошло в этом ангаре. А вот если увидим хоть что-то необычное, тут же рванем в Эли.

Синтия пристально смотрела на него.

— Ловлю тебя на слове.

— Согласен. — Стив включил заднюю передачу и начал разворачивать грузовик. На западе золото уступило место янтарю. Над головой появлялось все больше звезд, но светили они все менее ярко: в воздухе прибавлялось песка.

— Стив, у тебя, часом, нет револьвера или пистолета?

Он покачал головой, подумал, не вернуться ли в ангар и не поискать ли там оружие, но тут же отказался от этой идеи. В ангар он не вернется ни за какие коврижки.

— Пистолета нет, зато есть швейцарский армейский нож[43] со всеми прибамбасами. Даже с увеличительным стеклом.

— У меня сразу полегчало на душе.

Стив уже хотел спросить Синтию насчет скульптурки, не возникло ли у нее забавных мыслей… насчет экспериментов, но передумал. Незачем вспоминать о том, что они видели в ангаре. Стив вырулил на дорогу, одной рукой по-прежнему обнимая девушку, и повернул к городу. Песок летел и летел в ярких лучах фар, а тени вокруг напоминали Стиву людей, болтающихся на крюках.

5

Тела сестры Дэвид у подножия лестницы не обнаружил. Он постоял, глядя через двойные двери на улицу. День уходил, небо над головой, по-прежнему чистое, стало цвета темного индиго, от летящей пыли становилось все темнее. На другой стороне улицы вывеску «БЕЗНАДЕГСКИЙ КАФЕТЕРИЙ И ВИДЕОСАЛОН» болтало из стороны в сторону. Под ней сидели два койота и пристально смотрели на мальчика. Компанию им составляла какая-то общипанная птица, в которой Дэвид признал стервятника. Местечко она себе выбрала прямо между койотами.

— Это же невозможно, — прошептал Дэвид. Может, так оно и было, но тем не менее он видел перед собой и койотов, и стервятника.

Мальчик быстро оделся, поглядывая на дверь слева от себя. На матовом стекле он прочитал: «Муниципалитет Безнадеги», ниже — часы работы: с девяти до четырех. Дэвид завязал шнурки и открыл дверь, готовый в случае опасности повернуться и убежать… убежать, если что-то двинется к нему.

Но куда отсюда бежать?

В комнате за дверью царили мрак и тишина. Дэвид подался влево, ожидая, что из темноты вот-вот протянется рука и схватит его. Однако опасения его не оправдались. Шаря по стене, он нащупал выключатель. Нажал на клавишу, на мгновение закрыл глаза, когда под потолком вспыхнули лампы в старомодных круглых плафонах, шагнул вперед и увидел перед собой длинную загородку с окошечками, совсем как в банке. Отличались окошки только надписями над ними: «НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР», «ЛИЦЕНЗИИ НА ОХОТУ», «ШАХТЫ И ПРОБИРНАЯ ПАЛАТА», «ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЕ». На стене за окошечками кто-то написал большими красными буквами: «В ЭТОЙ ТИШИ ВСЯКОЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ».

Боюсь, что-то уже случилось, подумал Дэвид и повернул голову, чтобы глянуть на другую половину комнаты. Что-то не очень…

Мысль осталась неоконченной. Глаза у мальчика округлились, руки метнулись ко рту, чтобы подавить крик. На мгновение свет померк, и Дэвид уже решил, что теряет сознание. Чтобы этого не произошло, он поднял руки к вискам и сильно надавил, силясь вернуть утихшую было боль. Потом руки его повисли как плети, а он глазами-блюдцами, дрожа всем телом, смотрел на то, что открылось ему на правой от двери стене с вбитыми в нее крюками для пальто. На ближайшем к окну крюке висел чей-то стетсон. На следующих двух — две женщины, одна застреленная, вторая удушенная. У второй женщины, с длинными рыжими волосами, рот раскрыт в безмолвном крике. Слева от нее Дэвид увидел мужчину в хаки. Опущенная голова, пустая кобура. Должно быть, Пирсон, второй коп. Рядом с ним мужчина в джинсах и тенниске, залитых кровью. Последняя в ряду — Пирожок. Подвешенная за рубашку. С неестественно повернутой головой, в кроссовках, болтающихся высоко над полом.

Ее руки. Дэвид смотрел на ее руки. Маленькие, розовые, с разжатыми пальчиками.

Я не могу прикоснуться к ней, думал он, не могу подойти!

Но он смог. Должен был подойти, если не хотел оставить ее висеть на крюке рядом с остальными жертвами Энтрегьяна. В конце концов, для чего еще нужен старший брат, особенно тот, что не смог остановить Теневика.

Сжавшись в комок, Дэвид сложил руки перед лицом, закрыл глаза. Голос так дрожал, что Дэвид не сразу понял, что говорит он, и никто другой:

— Господи, я знаю, что моя сестра сейчас с Тобой, а это лишь то, что осталось от нее на грешной земле. Пожалуйста, помоги мне сделать для нее то, что я должен сделать. — Дэвид открыл глаза, посмотрел на сестру. — Я люблю тебя, Пирожок. Сожалею о том, что кричал на тебя и сильно дергал за косички.

Последнее просто сшибло его с ног. Дэвид упал на колени и обхватил руками склоненную голову, вновь изо всех сил пытаясь не лишиться чувств. Слезы проложили дорожки по облепившей лицо засохшей зеленой пене. Особенно мучила мысль о том, что разделившая их с сестренкой дверь никогда не откроется, во всяком случае в этом мире. Он уже не увидит ее, уходящую на свидание или спешащую в школу. Она больше не покажет ему, как стоит на голове, не спросит, горит ли лампочка в холодильнике при закрытой двери.

Когда Дэвид сумел взять себя в руки, он подтащил стул к стене, на которой висела девочка, встал на стул и всмотрелся в восковую бледность ее лица, фиолетовые губы. Он уже не боялся ее. Пусть она мертва, но все равно это его сестра. Он о ней скорбел, но страха уже не было.

Поторопись, Дэвид.

Он не знал, Его это голос или чей-то другой, да это и не имело значения. Голос знал, что говорит. Пирожок умерла, но его отец и остальные пленники наверху еще живы. А где-то была его мать. И Дэвид не знал, что с ней. Безумный коп куда-то увез ее, он мог сделать с ней что угодно. Что угодно.

Я не буду думать об этом. Я не позволю себе думать об этом.

И он думал о тех часах, что проводила Пирожок с Мелиссой Дорогушей на коленях, не пропуская ни одного мультфильма с профессором Крейзи и мотокопами.

Дэвид обхватил сестру руками и снял с крюка. Ее голова упала ему на плечо. Какая она, однако, тяжелая.

Мальчик повернулся и осторожно спустился со стула на пол. Его качнуло, но он удержался на ногах и отнес Пирожка к окнам. Разгладил юбку на спине. Она порвалась, но не слишком сильно. Дэвид положил девочку на пол, подсунув одну ее руку под голову. Так укладывала ее мама, когда Пирожок была совсем маленькой.

Окна обрамляли ужасные темно-зеленые портьеры. Дэвид сорвал одну и расстелил рядом с Пирожком. Как бы он хотел, чтобы девочке составила компанию Мелисса Дорогуша, но Лисса осталась рядом с «уэйфарером». Он положил Пирожка на портьеру и укрыл ее по самую шею. Теперь она выглядела не так ужасно. Словно спала в своей постели…

Дэвид поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, Пирожок. — И закрыл портьерой лицо сестры.

Он еще немного посидел рядом, зажав руки между коленями и стараясь совладать с эмоциями. Потом собрался с духом и встал. Ветер все завывал, сумерки уже переходили в ночь, песчинки барабанили по стеклам, словно чьи-то пальчики. На ветру что-то монотонно поскрипывало, и вдруг с улицы донесся глухой удар: где-то что-то свалилось.

Дэвид отвернулся от окна и осторожно обошел загородку. Трупов больше не обнаружилось, но на бумагах, что лежали за окошком с надписью «НАЛОГОВЫЙ ИНСПЕКТОР», Дэвид увидел капельки крови. Стул налогового инспектора, с высокой спинкой и длинными ножками, валялся на полу.

Внимание Дэвида привлек открытый сейф у дальней стены, набитый не деньгами, а какими-то бланками. Справа от сейфа стояли письменные столы, слева Дэвид увидел две закрытые двери. Одна, с надписью «НАЧАЛЬНИК ПОЖАРНОЙ ОХРАНЫ», его не заинтересовала в отличие от второй, ведущей в кабинет главного городского полицейского, Джима Рида.

— Начальник городской службы охраны. В большом городе его называли бы начальником полиции, — пробормотал Дэвид, направляясь к двери.

Она легко открылась. Нашарив выключатель, Дэвид зажег свет и прежде всего увидел голову гигантского карибу на стене слева от стола. А уж потом мужчину за столом. Тот сидел, откинувшись на спинку кресла. Такой расслабленный, словно он спит, мирно сложив руки на внушительных размеров животе. Картину портили шариковые ручки, торчащие из его глаз, да настольная табличка во рту. На мужчине была такая же рубашка, что и на Энтрегьяне, с портупеей через плечо.

Снаружи опять что-то упало, вызвав дружный вой койотов. Дэвид резко обернулся, чтобы убедиться, что Энтрегьян не возник у него за спиной. Не возник. Тогда Дэвид вновь посмотрел на начальника городской службы охраны. Он знал, какие действия ему необходимо предпринять, и решил, что, раз уж он не побоялся дотронуться до Пирожка, сможет дотронуться и до незнакомца.

Первым делом, однако, Дэвид схватился за телефонную трубку. Но, как он и ожидал, ответила ему тишина. На всякий случай он все же нажал на пару клавиш, говоря: «Алло? Алло?»

Телефон по-прежнему безмолвствовал, и Дэвиду не оставалось ничего иного, как положить трубку на рычаг. Он обошел стол, постоял рядом с человеком, из глаз которого торчали шариковые ручки. Табличка с надписью «ДЖЕЙМС РИД, НАЧАЛЬНИК ГОРОДСКОЙ СЛУЖБЫ ОХРАНЫ» стояла на столе, видимо, Риду засунули в рот точно такую же табличку, но с другого стола.

Дэвид уловил знакомый запах. Не крем после бритья, не одеколон. Он посмотрел на сложенные руки мертвеца, увидел глубокие трещины на коже и все понял. Начальник охраны пользовался тем же кремом для рук, что и мать Дэвида. Джим Рид, должно быть, смазывал руки незадолго до смерти.

Дэвид попытался заглянуть под живот Рида, но не сумел: тот сидел слишком близко к столу. В спинке кресла чернела маленькая дырочка. Рида застрелили. А уж ручки воткнули в глаза (Дэвид очень на это надеялся) после того, как он умер.

За дело. Поторопись.

Дэвид начал отодвигать кресло от стола, но вдруг удивленно вскрикнул и отпрыгнул в сторону. При первом же его прикосновении кресло повалилось назад и вытряхнуло Рида на пол. Покойник при этом громко рыгнул. Табличка выскочила из его рта, как снаряд из орудийного ствола.

С гулко бьющимся сердцем Дэвид опустился на одно колено перед трупом. За столом Рид сидел, расстегнув пуговицы и «молнию» форменных брюк, так что теперь из-под них виднелись шелковые трусы персикового цвета. Но Дэвид даже не заметил этого. Искал он другое и, к счастью, нашел. На одном бедре Рида покоился револьвер. На второе бедро с ремня свисало кольцо с ключами. Прикусив нижнюю губу, совершенно уверенный в том, что мертвый коп ждет только удобного момента, чтобы протянуть руки

(черт Мамми идет за нами)

и схватить его, Дэвид сумел снять кольцо. Он быстро просмотрел ключи, моля Бога, чтобы нашелся нужный. И он нашелся. Такой же квадратный, с черной магнитной полосой, как у Энтрегьяна. Ключ от камер наверху.

Во всяком случае, Дэвид на это надеялся.

Кольцо с ключами он сунул в карман, с любопытством взглянул на расстегнутые штаны Рида, отстегнул кожаный ремешок, перехватывающий кобуру, и осторожно достал револьвер. Дэвида удивило, какой он тяжелый. Мальчик повернул револьвер стволом к себе, держа руки подальше от предохранительной скобы, охватывающей спусковой крючок, и посмотрел на цилиндр. В каждой ячейке по патрону, то, что надо. А та ячейка, что сопряжена со стволом, наверное, пустая: в фильмах копы частенько не загоняют туда патрон, чтобы случайно не подстрелить себя. Но Дэвид решил, что это не так уж важно. Он сможет дважды быстро нажать на спусковой крючок.

Мальчик развернул револьвер рукояткой к себе и попытался найти предохранитель. Таковой отсутствовал. Дэвид потянул спусковой крючок на себя, но убрал палец, как только заметил, что поднимается курок. Стрелять просто так ему не хотелось. Он не знал, насколько смышленые твари койоты, но догадывался, что насчет оружия у них полная ясность.

Дэвид вернулся в приемную. Ветер все выл, бросая пыль в окна. На улице совсем стемнело. Мальчик посмотрел на отвратительную зеленую портьеру, на прикрытое ею тело. Я люблю тебя, Пирожок, подумал он и вышел в холл. Остановился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, нацелив револьвер в пол и крепко прижимая его к бедру.

— Господи, я никогда не стрелял из револьвера, — произнес Дэвид. — Пожалуйста, помоги мне выстрелить из этого. Христом Богом молю Тебя. Аминь.

Глава 3

1

Мэри Джексон сидела на койке, уставившись на свои сложенные на коленях руки, и думала о сестре мужа. О Дейдре Финни, кудрявой обкурившейся симпатяшке с идиотской улыбкой. Дейдре, которая не ела мясо («Это жестоко — убивать ради насыщения собственного желудка»), зато курила «травку». Дейдре, уже не один год якшающейся с этим панамским революционером. Дейдре с ее мистером Лыбой-Улыбой на наклейках. Дейдре, благодаря которой мужа Мэри убили, а она сама попала в камеру смертников. И все потому, что эта Дейдра напрочь прокурила свои мозги. И забыла о мешке с «травкой», запрятанном под запаску.

Это не справедливо, воспротивилась более рациональная часть мозга Мэри. Причина в пластине с номерным знаком, а не в марихуане. Энтрегьян остановил «акуру» из-за пластины. Собственно, он вел себя, как Ангел Смерти, не обнаруживший на двери запретного знака. Если б не «травка», он бы придрался к чему-то еще. И ты это знаешь.

Но Мэри не хотела этого знать, не хотела думать, что стала жертвой пусть и необычного, но природного катаклизма. Лучше уж винить во всем сестру Питера, представлять себе, как она ее накажет. Способов хватало, не смертельных, но достаточно болезненных. В Гонконге, к примеру, воров били палками. И Дейдре с десяток ударов только пойдет на пользу. Или дать ей хорошего пинка острым носком туфельки на высоком каблуке. Все, что угодно, лишь бы согнать с лица Дейдры блуждающую улыбку, придать глазам достаточно осмысленности, чтобы знать наверняка, что до нее дошли слова Мэри: «Из-за тебя, паршивая дрянь, убили твоего брата, ты это понимаешь?»

— Насилие рождает насилие, — произнесла она менторским тоном, обращаясь к своим рукам. В такой ситуации она имела полное право разговаривать сама с собой. — Я это знаю, все это знают, но иногда так приятно помечтать о насилии.

— Что? — переспросил Ральф Карвер. Он, казалось, полностью утратил связь с реальностью. И больше всего напоминал сейчас обкурившуюся Дейдру.

— Ничего. Не берите в голову.

Мэри встала, сделав два шага вперед, оказалась у решетки, схватилась за прутья и огляделась. Койот лежал на полу, положив передние лапы на остатки кожаной куртки Джонни Маринвилла, и, словно загипнотизированный, смотрел на писателя.

— Вы думаете, он выбрался отсюда? — обратился к Мэри Ральф. — Вы думаете, мой мальчик выбрался отсюда, мэм?

— Я не мэм, я Мэри, и я ничего не знаю. Хотелось бы думать, что он выбрался, но больше ничего сказать не могу. Шанс выбраться у него есть.

Если только он не нарвется на копа, добавила она про себя.

— Да, пожалуй. Я и понятия не имел, насколько серьезно у него с этими молитвами. — В голосе Ральфа слышались извиняющиеся нотки. — Я думал, это… ну, не знаю… детская причуда. Но, по-моему, на причуду это совсем не похоже. А вы как думаете?

— Да, — согласилась Мэри. — Не похоже.

— И чего ты смотришь на меня, начальник? — обратился Маринвилл к койоту. — Гребаная куртка у тебя, чего тебе еще надо? Впрочем, я знаю. — Он повернулся к Мэри: — Мне кажется, если один из нас выйдет из камеры, он просто завиляет хвостом и…

— Ш-ш-ш! — воскликнул Биллингсли. — Кто-то поднимается по лестнице!

Койот тоже услышал шаги. Он оторвал взгляд от Маринвилла, повернулся к двери и зарычал. Шаги приблизились, достигли площадки и затихли. Мэри глянула на Ральфа Карвера и тут же отвела глаза. На его лице застыло выражение ужаса, смешанного с надеждой. У Мэри только что убили мужа, боль от потери казалась невыносимой. А каково за несколько часов потерять всю семью?

За окнами взвыл ветер. Койот нервно оглянулся на звук, приблизился к двери шага на три и навострил уши.

— Сынок! — отчаянно завопил Ральф. — Сынок, если это ты, не входи! Чудовище стоит прямо перед дверью!

— На каком расстоянии? — Это был голос мальчика. Невероятно! А еще удивительнее была звучащая в этом голосе уверенность в себе. Мэри подумала, что теперь ей придется заново оценить силу молитвы.

Ральф недоуменно уставился на дверь, словно не понял вопроса. А вот писатель понял.

— Футов пять, и койот смотрит на дверь. Будь осторожен.

— У меня револьвер, — ответил мальчик. — Я думаю, вам лучше залезть под койки. Мэри, подойдите как можно ближе к боковой стене, той, что со стороны моего отца. Вы уверены, что он стоит прямо перед дверью, мистер Маринвилл?

— Да. Тебе приходилось стрелять из револьвера, Дэвид?

— Нет.

— О Моисей! — Маринвилл возвел очи горе.

— Дэвид, нет! — закричал Ральф, охваченный тревогой. Он словно только что осознал, что происходит. — Беги отсюда за помощью! Если ты откроешь дверь, эта тварь разорвет тебя пополам!

— Нет, — ответил мальчик. — Я все обдумал, папа, и решил, что лучше схлестнуться с койотом, чем с копом. И потом, у меня ключ. Я думаю, он сгодится. Вроде бы таким пользовался коп.

— Я в этом не сомневаюсь, — подал голос Маринвилл. — Все под койки. Сосчитай до пяти, Дэвид, а потом действуй.

— Из-за вас его убьют! — Ральф яростно глянул на Маринвилла. — Вы приносите в жертву моего мальчика ради спасения собственной шкуры!

— Я понимаю вашу тревогу, мистер Карвер, — ответила ему Мэри, — но, думаю, мы все погибнем, если не выберемся из камер.

— Сосчитай до пяти, Дэвид, — повторил Маринвилл и полез под койку.

Мэри посмотрела на дверь, поняла, что находится на линии огня, и ей сразу стало ясно, почему Дэвид просил ее отойти в сторону. В свои одиннадцать лет он соображал лучше ее.

— Сынок! — крикнул Биллингсли. — Послушай меня, сынок! Встань на колени! Держи револьвер обеими руками и готовься стрелять вверх. Слышишь? Вверх! Койот не побежит к тебе, он на тебя прыгнет! Ты понял?

— Да, — ответил мальчик. — Все понял. Папа, ты уже под койкой?

Ральф все еще стоял у решетки. Его испуганная физиономия приникла к белым прутьям.

— Не делай этого, Дэвид! Я тебе запрещаю!

— Лезь под койку, говнюк, — сердито бросил Маринвилл, выглянув из-под кровати.

Смысл его высказывания Мэри одобрила, но подумала, что Маринвилл мог бы выразиться и покруче. Все-таки писатель. Какой-никакой, а писатель. Она же читала его «Радость», самую похабную книгу столетия. Кто бы мог подумать, что Маринвилл окажется в соседней с ней камере. Правда, нос у него теперь, после того, как его обработал коп, никогда не станет таким, как прежде. Но все равно сразу видно, что Маринвилл из тех, кто привык получать то, что хочет. Может, даже на блюдечке с голубой каемочкой.

— Мой отец отошел от решетки? — В голосе мальчика слышались страх и неуверенность.

Мэри буквально возненавидела Ральфа. Играть у сына на нервах, когда они и так натянуты, словно гитарные струны.

— Нет! — рявкнул Ральф. — И не отойду! Убирайся отсюда! Найди телефон! Позвони в полицию штата!

— Я попытался позвонить по телефону в кабинете мистера Рида, — крикнул в ответ Дэвид. — Он отключен.

— Так найди другой телефон! Ищи, черт побери, пока не найдешь работающий!

— Хватит молоть чушь. Полезайте под койку. — Мэри говорила тихо, не повышая голоса. — Чем, по-вашему, ему должен запомниться этот день? Мало ему убитой сестры, надо, чтобы он случайно подстрелил отца? И все в один день, еще до ужина? Ваш сын пытается всем нам помочь. Внесите и вы свою лепту.

Ральф посмотрел на нее. Его бледное лицо с запекшейся кровью на левой скуле и виске было искажено страдальческой гримасой.

— Кроме Дэвида, у меня никого не осталось, — прошептал он. — Вы это понимаете?

— Разумеется, понимаю. А теперь марш под койку, мистер Карвер.

Ральф отступил от решетки, помялся, потом упал на колени и залез под койку.

Взглянув на камеру, из которой вылез Дэвид (Господи, как же ему хватило духу?), Мэри увидела, что старик-ветеринар тоже под койкой. Оттуда, словно два синих огонька, весело поблескивали его глаза.

— Дэвид! — крикнул Маринвилл. — Мы спрятались!

— Мой отец тоже? — В голосе мальчика слышалось сомнение.

— Я под койкой, — отозвался Ральф. — Я… — Голос его дрогнул, но тут же окреп. — Если эта тварь бросится на тебя, крепче держи револьвер и стреляй в брюхо. — Он высунулся из-под койки, охваченный тревогой. — Револьвер заряжен? Ты в этом уверен?

— Да, уверен. — Дэвид помолчал. — Койот все еще перед дверью?

— Да! — крикнула Мэри.

Койот еще на шаг приблизился к двери, опустив голову и непрерывно рыча, словно работающий на холостом ходу мотор. Каждый раз, когда из-за двери доносился голос мальчика, уши койота вздрагивали.

— Хорошо, я уже встал на колени. — Мэри чувствовала, как напряжен голос мальчика. Нервы у него, должно быть, на пределе. — Я начинаю считать, держитесь подальше от двери, когда я дойду до пяти. Я… не хочу в кого-нибудь случайно попасть.

— Помни, что стрелять надо вверх, — крикнул ветеринар. — Не в потолок, но ствол приподними. Понял?

— Потому что он прыгнет. Да, я помню. Один… два…

Снаружи ветер чуть стих. И Мэри отчетливо слышала рычание койота и удары собственного сердца. Ее жизнь оказалась в руках одиннадцатилетнего мальчика с револьвером. Если Дэвид промахнется или не выстрелит вовсе, койот, несомненно, его загрызет. А потом вернется безумный коп и они все умрут.

— …три… — голос Дэвида дрожал все сильнее, — …четыре… пять.

Рукоятка двери начала поворачиваться.

2

Джонни словно вернулся во Вьетнам, когда одна смерть сменяла другую и это никого не удивляло. Особых надежд относительно мальчика он не питал, полагая, что пули попадут куда угодно, но только не в койота. Однако спасти их мог только Дэвид. Как и Мэри, Джонни пришел к выводу, что иначе им отсюда не вырваться. Если вернется коп, они обречены.

Но мальчик удивил Джонни.

Прежде всего он не распахнул дверь, вероятно, понимая, что та может удариться о стенку и отлететь назад, перекрыв линию огня. Мальчик легонько толкнул ее, стоя на коленях с покрытым засохшей пеной лицом и широко раскрытыми глазами. Дверь еще открывалась, а правая рука Дэвида уже вернулась к левой, сжимавшей рукоятку револьвера, как показалось Джонни, сорок пятого калибра. Слишком тяжелый револьвер для одиннадцатилетнего мальчика. Дэвид держал его на уровне груди, приподняв ствол под небольшим углом.

Койот, должно быть, не ожидал, что дверь откроется, несмотря на доносившийся из-за нее голос. Он шагнул вперед, на мгновение замер, а уж потом с рычанием прыгнул на мальчика. Это мгновение, подумал Джонни, и решило его судьбу. Оно дало мальчику возможность собраться с духом. Дэвид выстрелил дважды, с паузой после первого выстрела, чтобы погасить инерцию и вернуть револьвер в исходное положение. Выстрелы в замкнутом пространстве громыхнули почище грома. А затем койот, взвившийся в воздух в паузе между первым и вторым выстрелами, врезался в Дэвида и сшиб его на пол.

Ральф Карвер вскрикнул и начал вылезать из-под койки. Мальчик вроде бы боролся с животным на лестничной площадке, но Джонни не мог поверить, что у койота остались силы для борьбы. Он слышал, как пули попали в цель, и видел, что деревянный пол и стол окрасились кровью животного.

— Дэвид! Дэвид! Стреляй ему в брюхо! — орал Ральф, вернувшийся к решетке.

Вместо того чтобы стрелять, мальчик сбросил с себя койота, словно накинутое кем-то пальто, сел и огляделся, как будто вспоминая, где находится. На его рубашке остались кровь и шерсть. Дэвид оперся рукой о стену, поднялся и посмотрел на револьвер в другой руке, словно удивляясь, что он еще здесь.

— Со мной все в порядке, папа, успокойся, он меня даже не поцарапал. — Дэвид коснулся своей груди, чтобы убедиться, что это так, потом посмотрел на койота. Тот был еще жив и дышал быстро-быстро, голова его свешивалась с верхней ступеньки. В груди зияла огромная кровавая дыра.

Дэвид опустился на колено, приложил дуло револьвера к свешивающейся голове, а затем отвернулся. Джонни увидел, что мальчик крепко зажмурил глаза, и сердце его растаяло. Своих детей он не жаловал: первые двадцать лет они докучали ему, затем пытались тянуть из него деньги, но такого сына он бы, пожалуй, потерпел. Что-то в нем было.

Я бы даже преклонял колени и молился с ним перед сном, подумал Джонни. Черт, да кто отказался бы помолиться. Результат-то налицо.

Дэвид нажал на спусковой крючок. Вновь громыхнул выстрел. Тело койота подпрыгнуло. Капельки крови брызнули на поручень. Тяжелое дыхание смолкло. Мальчик открыл глаза и посмотрел, что он наделал.

— Благодарю тебя, Господи, — прошептал он. — Хотя это и ужасно. Действительно ужасно.

— Отличная работа, парень, — похвалил его Биллингсли.

Дэвид встал и медленно вошел в дверь. Посмотрел на отца. Ральф протянул к сыну руки. Дэвид шагнул к нему и вновь заплакал, позволив отцу обнять его и прижать к прутьям разделяющей их решетки.

— Я так боялся за тебя, сынок. Поэтому и хотел, чтобы ты ушел. Ты ведь это знал, правда?

— Да, папа. — Тело Дэвида сотрясали рыдания. Однако причиной слез был не койот. — Пирожок висела на к-к-крюке внизу. И другие люди т-т-тоже. Я снял ее. Других снять не смог, они в-в-взрослые, но Пирожка я снял. Я… я…

Он попытался сказать что-то еще, но слова заглушили истерические рыдания. Отец гладил Дэвида по спине, призывая успокоиться, заверяя его, что он сделал для Кирстен все, что мог.

Джонни оставил их в покое ровно на минуту, по часам, уж это-то мальчишка заслужил хотя бы тем, что решился открыть дверь, зная, что за ней его поджидает дикий зверь. Потом он позвал мальчика по имени. Когда Дэвид не отреагировал, Джонни позвал вновь, громче. На этот раз мальчик оглянулся. Его мокрые от слез глаза покраснели.

— Послушай, парень, я знаю, что тебе пришлось пережить, и, если мы выберемся отсюда живыми, я первым попрошу представить тебя к «Серебряной Звезде»[44]. Но сейчас главное для нас выбраться отсюда. Энтрегьян может вернуться с минуты на минуту. Если он где-то поблизости, то, возможно, слышал выстрелы. Ты говорил, у тебя есть ключ, сейчас самое время использовать его по назначению.

Дэвид достал из кармана связку ключей, нашел тот, каким вроде бы открывал камеры Энтрегьян. Вставил его в замок камеры отца. Ничего не произошло. Мэри горестно вскрикнула и ударила ребром ладони по решетке своей камеры.

— Попробуй еще раз, — посоветовал Джонни. — Переверни ключ.

Дэвид перевернул, вставил ключ в замок. На этот раз раздался громкий щелчок, чуть ли не выстрел, и дверь распахнулась.

— Сработало! — воскликнула Мэри. — Да, сработало!

Ральф сделал шаг из камеры и заключил сына в объятия. На этот раз решетка им не мешала. А когда Дэвид поцеловал его в раздутую левую скулу, вскрикнул от боли и от радости одновременно. Джонни подумал, что такого крика слышать ему еще не доводилось, но, к сожалению, в книге он не сможет его отразить. Как и выражение лица Ральфа Карвера, обращенного к сыну.

3

Ральф взял у сына магнитный ключ и открыл остальные камеры. Бывшие узники собрались у стола, Мэри из Нью-Йорка, Ральф и Дэвид из Огайо, Джонни из Коннектикута, старик Том Биллингсли из Невады. Они смотрели друг на друга, как люди, уцелевшие в железнодорожной катастрофе.

— Пойдемте отсюда. — Джонни взял инициативу на себя. Он заметил, что мальчик отдал револьвер отцу. — Вы умеете из него стрелять, мистер Карвер?

— Да, конечно, — кивнул Ральф. — Пошли.

И первым направился к двери, ведя Дэвида за руку. Мэри последовала за ними, потом Биллингсли. Джонни замыкал колонну. Переступая через койота, он отметил, что последний выстрел превратил его голову в кровавую пульпу, и подумал: а сумел бы это сделать отец мальчика? А он сам?

У подножия лестницы Дэвид предложил всем остановиться. За стеклянными дверями на землю уже опустилась ночь. По-прежнему неистовствовал ветер.

— Вы можете мне не поверить, но это правда. — И мальчик рассказал, что он видел на противоположной стороне улицы.

— Остерегайтесь же стервятника вкупе с койотами. — Джонни всмотрелся в темноту. — Это из Библии. Послание ямайкцам, глава третья.

— Не думаю, что это забавно, — покачал головой Ральф.

— Полностью с вами согласен, — кивнул Джонни. — Но вот коп мог бы такое сказать. — Он видел силуэты домов, редкие перекати-поле, проносящиеся мимо, и ничего больше. Впрочем, это не имело никакого значения. Ладно, пусть стая вервольфов поджидает их в темноте, покуривая крэк и наблюдая за входной дверью. В здании муниципалитета все равно нельзя оставаться. Энтрегьян вернется. Такие, как он, всегда возвращаются.

Таких, как он, просто нет, шепнул ему внутренний голос. Не было таких в истории человечества, и ты это знаешь.

Что ж, может, он и знал, но это ничего не меняло. Надо выбираться отсюда,

— Я тебе верю. — Мэри кивнула Дэвиду и повернулась к Джонни. — Пошли. Заглянем в кабинет начальника полиции, или как его тут называют.

— Зачем?

— Нам нужны фонари и оружие. Хотите пойти с нами, мистер Биллингсли?

Ветеринар покачал головой.

— Дэвид, дашь мне ключи?

Дэвид протянул ей связку, и Мэри сунула ключи в карман джинсов.

— Будь настороже.

Мальчик кивнул. Мэри взяла Джонни за руку холодными как лед пальцами и потянула в дверь, что вела в приемную.

Он увидел красную надпись на стене.

— «В этой тиши всякое может случиться». Что бы это значило?

— Не знаю, мне без разницы. Я просто хочу попасть туда, где горит свет, есть люди, телефон, где мы можем…

Произнося эти слова, она поворачивалась направо, скользнула взглядом по брошенной на пол зеленой портьере, даже не подумав, что может под ней лежать, и тут увидела висящие на крюках тела. Мэри вскрикнула и согнулась пополам, словно ее со всего размаху ударили в солнечное сплетение. Потом развернулась, чтобы броситься вон. Джонни схватил ее, а мгновением позже подумал, что ему вряд ли удастся ее удержать: столько силы было в этой миниатюрной женщине.

— Нет! — Он как следует тряхнул Мэри. — Нет, вы должны мне помочь! Просто не смотрите на них!

— Но один из них Питер!

— И он мертв. Я очень сожалею, но это так. А вот мы — нет. Пока. Не смотрите на него. Пошли.

Джонни увлек ее к двери с надписью «НАЧАЛЬНИК ГОРОДСКОЙ СЛУЖБЫ ОХРАНЫ», думая, как им организовать обыск. Не ускользнула от его внимания и еще одна подробность их маленькой стычки: Мэри Джексон его возбудила. Она дрожала под его рукой, пальцы Джонни ощущали нежную мягкость ее груди, и он ее хотел. Муж этой женщины висел рядом, словно чье-то гребаное пальто, а у него все встало. И хорошо встало, учитывая возраст и возможное воспаление предстательной железы. Терри, похоже, права, подумал Джонни. Я дерьмо.

— Пошли. — Он прижал ее к себе, надеясь, что сделал это как брат. — Если уж мальчик сумел туда войти, то мы просто обязаны это сделать. Я знаю, вы сможете. Соберитесь с духом, Мэри.

Она глубоко вдохнула:

— Я пытаюсь.

— Вот и отлично. Господи, да тут та же история. Я бы попросил вас не смотреть, но вы уже столько повидали.

Мэри взглянула на распростертое на полу тело начальника городской службы охраны. Из ее горла вырвался хрип.

— Этот мальчик… Дэвид… Господи Иисусе… как он это сделал?

— Не знаю. Парень что надо, этого у него не отнимешь. Я думаю, он вытряхнул шерифа Джима из кресла, чтобы добраться до ключей. Сможете вы пойти в соседний кабинет к начальнику пожарной охраны? Мы сэкономим время, если сразу обыщем оба кабинета.

— Смогу.

— Только приготовьтесь к тому, что может там вас ждать. Если пожарник Боб находился на службе, когда у Энтрегьяна поехала крыша, он наверняка мертв, как и остальные.

— Я готова. Возьмите.

Мэри протянула ему ключи, а сама направилась к соседнему кабинету. Джонни увидел, как она бросила быстрый взгляд на мужа и сразу же отвернулась. Он кивнул и попытался мысленно послать ей сигнал поддержки: хорошая девочка, так держать. Мэри взялась за ручку и осторожно открыла дверь, словно опасаясь, что она заминирована. Потом заглянула в кабинет, шумно выдохнула, повернулась к Джонни и вскинула руку со сжатым кулаком.

— Помните, Мэри, что нам нужно: фонари, оружие и ключи от автомобилей. Понятно?

— Понятно.

Джонни прошел в кабинет Рида, посмотрел, что за ключи добыл Дэвид. Два от автомобиля компании «Дженерал моторс», Джонни решил, что они от той самой патрульной машины, на которой Энтрегьян привез его сюда. Если б она ждала их на стоянке, ключи могли бы пригодиться, но Джонни в этом сильно сомневался. Он слышал, как заработал автомобильный мотор вскоре после того, как этот безумец увел жену Ральфа Карвера.

Ящики стола Джим Рид запер, но ключ, что торчал в среднем ящике, открыл их все. Джонни нашел фонарь и запертый на ключ футляр с надписью «Ругер»[45]. Попробовал открыть его, но ни один из ключей не подошел.

Взять, что ли, футляр с собой? — подумал Джонни. Может, и придется. Если не удастся найти другого оружия.

Он пересек кабинет, постоял у окна, но не увидел ничего, кроме поднятой ветром пыли. Может, не на что там и смотреть? Господи, ну почему он не поехал по автостраде!

Почему-то эта мысль показалась ему забавной. Джонни даже хихикнул, глядя на закрытую дверь за столом Рида. Смеюсь как сумасшедший, подумал он. О «Путешествии с „харлеем“» придется забыть. Если удастся выбраться отсюда живым, надо будет назвать книгу «Путешествие с психом».

Джонни еще больше развеселился. Он приложил руку ко рту, чтобы заглушить смех, и открыл дверь. Вот тут смех пропал сам по себе. На полу, среди сапог и башмаков, наполовину скрытая сваленными пальто и кителями, сидела мертвая женщина в слаксах и шелковой блузе с вышитой над левой грудью розой. Вместо глаз зияли две красные дыры.

Джонни подавил желание захлопнуть дверь и вместо этого раздвинул еще оставшуюся на вешалках одежду, чтобы увидеть заднюю стену. Его усилия не пропали зря. На специальной подставке у дальней стены стояли с полдюжины винтовок и ружье. Одно гнездо, третье справа, пустовало, и Джонни догадался, что именно оттуда Энтрегьян взял то самое ружье, из которого целился в него.

— Повезло мне, — воскликнул Джонни и вошел в стенной шкаф, поставив ноги по обе стороны мертвой женщины.

И сразу ему стало не по себе. Вспомнилось, что одна женщина делала ему минет именно в такой позе, сидя у стены в спальне. На какой-то вечеринке в Ист-Хэмптоне. Там еще был Спилберг. И Джойс Кэрол Оутс.

Джонни отступил назад, уперся ногой в плечо трупа и толкнул. Женщина медленно завалилась направо. Гигантские красные глазницы с изумлением взирали на него, словно она недоумевала, как мог такой интеллигентный человек, лауреат Национальной книжной премии, столь невежливо обходиться с женщиной, пусть и сидящей в стенном шкафу.

— Извините, мэм, — склонил голову Джонни, — но так будет лучше для нас обоих, можете мне поверить.

Винтовки и ружье удерживала на месте цепь, пропущенная через предохранительные скобы спусковых крючков. Цепь крепилась к подставке висячим замком. Джонни надеялся, что тут ему повезет больше, чем с «ругером».

И действительно, с третьей попытки ему удалось подобрать нужный ключ. Открыв замок, Джонни с такой силой выдернул цепь, что одна из винтовок, «ремингтон», вывалилась из гнезда. Он поймал ее, повернулся… и увидел женщину, Мэри, стоявшую у него за спиной. От неожиданности Джонни даже вскрикнул. Сердце остановилось, и Джонни на мгновение показалось, что оно уже не забьется вновь, что он сейчас умрет, падая на труп в шелковой блузе. Потом, слава Богу, сердце застучало опять. И Джонни стукнул кулаком в грудь, повыше левого соска (по когда-то железным, а теперь довольно дряблым мышцам), чтобы показать находящемуся там насосу, кто в доме хозяин.

— Никогда так не делайте, — бросил он Мэри. — Что это на вас нашло?

— Я думала, вы меня слышите. — В ее голосе не было сочувствия. На плече у Мэри висела сумка-мешок, в такие обычно укладывают клюшки для гольфа. Где она ее только взяла. — В стенном шкафу в кабинете главного пожарника тоже труп. Только мужчины.

— Чего ему так не повезло? — Сердце все колотилось, но уже чуть потише.

— Все шутите?

— А что делать, Мэри. Только так можно уберечься от смерти. Сердце-то не новенькое, особенно после стольких мартини. Господи, как же вы меня напугали.

— Я дико извиняюсь, но надо бы поспешить. Коп может вернуться в любую минуту.

— Как же я об этом не подумал. Держите. Только осторожнее. — Джонни протянул ей «ремингтон».

— Осторожнее? Так винтовка заряжена?

— Я даже не помню, как это проверить. Во Вьетнам меня посылала газета в качестве журналиста. Да и было это очень давно. Как стреляют, я видел только на экране. Разберемся с этим позже, хорошо?

Мэри сунула винтовку в мешок.

— Я нашла два фонаря. Оба работают. Один с длинной ручкой. Очень яркий.

— Отлично. — Джонни протянул ей фонарь, который взял из стола начальника городской службы охраны.

— Эта сумка висела на крючке с обратной стороны двери. — Мэри бросила фонарь в сумку. — Начальнику пожарной охраны… если это был он… Одну из клюшек для гольфа ему вогнали в череп. До самого низа. Насадили его на клюшку… словно на вертел.

Джонни снял с подставки еще две винтовки и ружье, потом повернулся к Мэри. Если в ящике рядом с подставкой окажутся патроны, в чем он практически не сомневался, с оружием у них полный порядок: по винтовке или ружью на каждого взрослого. А у мальчишки пусть остается револьвер шерифа. Впрочем, пусть берет что хочет. Пока только Дэвид Карвер доказал на деле, что ему известно, как обращаться с оружием в случае необходимости.

— Жаль, что вам пришлось это увидеть. — Джонни помог Мэри затолкать оружие в сумку-мешок.

Она нетерпеливо мотнула головой, как бы показывая, что дело не в этом.

— Какую надо иметь силу, чтобы сотворить такое? Протолкнуть рукоятку клюшки для гольфа через голову человека, шею, грудь. До самого конца, пока не остался только крюк… как маленькая шапочка.

— Не знаю. Наверное, большую. Но Энтрегьян — здоровяк. С одной стороны, здоровяк, с другой — и ему едва ли хватило бы на это силы.

— Но больше всего меня пугает степень насилия, — продолжала Мэри. — Безумная жестокость. Эта женщина в стенном шкафу… у нее вырваны глаза, не так ли?

— Да.

— Маленькая дочка Карверов… то, что Энтрегьян сделал с Питером… несколько раз выстрелил в живот… Вы понимаете, что я имею в виду?

— Разумеется.

И вы упомянули далеко не все, подумал Джонни. Энтрегьян не просто маньяк-убийца. Он достойный персонаж для книги Брэма Стокера[46].

Мэри нервно оглянулась, когда особенно сильный порыв ветра потряс здание.

— По-моему, все равно, куда мы отсюда пойдем, главное — не оставаться здесь. Ради Бога, поторопитесь.

— Хорошо, еще тридцать секунд.

Джонни опустился на колени у ног мертвой женщины, ощущая запах крови и духов. Не без труда подобрал нужный ключ, открыл ящик. Интуиция его не подвела. Он достал восемь или девять коробок патронов, подходивших, по его мнению, к отобранному им оружию, и покидал их в сумку-мешок.

— Мне это в жизни не донести, — заметила Мэри.

— Ничего, я донесу.

Однако Джонни даже не смог оторвать сумку от пола, не говоря уж о том, чтобы закинуть лямку на плечо. Если бы эта сука так не испугала меня… подумал он, и тут его разобрал смех.

— Что вас так развеселило? — резко спросила Мэри.

— Ничего. — Он стер с лица улыбку. — Беритесь за лямку. Потащим волоком.

Вместе они потащили сумку-мешок в холл. Мэри не поднимала головы, стараясь смотреть только на торчащие из мешка стволы. Джонни бросил быстрый взгляд на висящие трупы, вспомнив о койотах, которые сидели вдоль дороги в почетном карауле, о стервятниках, смеявшихся в ответ на шутку копа… Хорошо бы прикинуться, что происходит все это во сне, а не наяву. Но нет. В реальности происходящего Джонни убеждал проникающий в ноздри запах его собственного пота, запах крови и духов женщины с вырванными глазами. Здесь происходило что-то такое, во что он не просто не мог поверить, но не мог даже представить себе, что такое возможно, и происходило это не в стране грез, а в реальной жизни.

— Только не смотрите по сторонам, — предупредил он, тяжело дыша.

— Я и не смотрю, не волнуйтесь. — Джонни с удовлетворением отметил, что Мэри тоже тяжело дышит.

В холле ветер завывал куда громче. Ральф стоял у дверей, обняв сына за плечи. Старик держался позади них. Все повернулись к Джонни и Мэри.

— Мы слышали шум мотора, — тут же сообщил Дэвид.

— Мы думаем, что слышали, — поправил его Ральф.

— Патрульная машина? — Мэри выхватила винтовку из мешка. Когда ствол ее нацелился в живот Биллингсли, тот отвел его рукой.

— Я не уверен, что это был мотор, — продолжал Ральф. — Ветер…

— Это точно не ветер, — заявил Дэвид.

— Вы видели свет фар? — спросил Джонни.

Дэвид покачал головой:

— Нет. В воздухе слишком много песка.

Джонни перевел взгляд с той винтовки, которую держала Мэри (ствол теперь был направлен в пол), на остальные, торчащие из мешка. Потом вопросительно посмотрел на Ральфа. Тот пожал плечами и повернулся к старику.

Биллингсли поймал его взгляд и вздохнул:

— Ладно, давайте разберемся, что у нас есть.

— Может, сделаем это позже? — вмешалась Мэри. — Если этот псих вернется…

— Мой мальчик говорит, что видел на улице койотов, — ответил Ральф Карвер. — Мы не можем рисковать. Не хватало еще, чтобы нас сожрали заживо, мэм.

— Последний раз прошу называть меня Мэри, а не мэм, — бросила она. — Хорошо, согласна. Но давайте поторопимся.

Джонни и Ральф держали сумку-мешок, пока Биллингсли вынимал винтовки и передавал их Дэвиду.

— Укладывай их в ряд, — попросил он, и Дэвид аккуратно укладывал винтовки у подножия лестницы, на пятно света, падающего из приемной.

Ральф приподнял низ мешка. Джонни и Мэри успели подхватить фонари и коробки с патронами. Старик передавал коробки Дэвиду по одной и говорил, куда класть. В итоге без патронов осталась только одна винтовка — последняя в ряду.

— Вы ничего не принесли для «моссберга». — Биллингсли посмотрел на Джонни и Мэри. — Это чертовски хорошая винтовка, но стреляет она патронами двадцать второго калибра. Хотите вернуться и посмотреть, есть ли там такие патроны?

— Нет, — тут же вырвалось у Мэри.

Джонни раздраженно посмотрел на нее, он не любил, когда женщины отвечали на вопросы, обращенные к нему, но решил, что спорить не о чем. Она, конечно, права.

— Нет времени, — добавил он. — Винтовку мы возьмем с собой. У кого-нибудь в городе должны быть такие патроны. Вы ее и возьмете, Мэри.

— Нет, благодарю, — холодно ответила она и выбрала ружье, которое старик-ветеринар определил как «росси» двенадцатого калибра. — Если уж придется использовать винтовку вместо дубинки, это сподручнее мужчине. Вы со мной согласны?

Джонни осознал, как ловко его загнали в угол. Сука, подумал он и, наверное, озвучил бы свою мысль независимо от того, висел ее муж на крюке или нет, но тут Дэвид крикнул:

— Грузовик! — и распахнул стеклянные двери.

Все, конечно, слышали завывание ветра, чувствовали, как сотрясается здание под его порывами, но не ожидали встретиться с той яростной силой, что вырвала дверь из рук Дэвида и хряпнула ею об стену так, что треснуло стекло. Джонни плеснуло песком в лицо. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, случайно задел нос и вскрикнул от боли.

— Дэвид! — заорал Ральф, пытаясь схватить сына за воротник рубашки, но опоздал. Мальчик рванул в ревущую тьму, не думая о том, какие опасности могли его там поджидать. Свет фар поворачивающего автомобиля прошелся по улице, освещая летящий песок.

— Эй! — кричал Дэвид и отчаянно махал руками. — Эй вы! В грузовике!

Свет начал меркнуть: грузовик уезжал от них. Джонни схватил с пола фонарь и выбежал следом за Карверами. Ветер едва не сбил его с ног. Пришлось ухватиться за ручку двери, чтобы не свалиться со ступеней. Дэвид выбежал на середину улицы, выставив вперед плечо, чтобы отразить нападение чего-то темного и быстрого. Джонни поначалу подумал, что это стервятник, и включил фонарь. К счастью, это было перекати-поле.

Он повернул фонарь вслед удаляющимся задним огням грузовика и помахал им из стороны в сторону. Но свет фонаря, похоже, не пробивал завесу песка.

— Эй! — кричал Дэвид. Его отец стоял за спиной мальчика, с револьвером в руке, стараясь смотреть во всех направлениях одновременно. — Эй, возвращайтесь!

Но свет задних огней грузовика таял во тьме, удаляясь на север, в направлении шоссе 50. Мигающий светофор плясал на ветру, и Джонни на мгновение уловил силуэт грузовика. Закрытый кузов, на заднем борту какаято надпись.

— В дом, парни! — крикнул он. — Он уехал.

Мальчик еще постоял, глядя вслед грузовику. Плечи его поникли. Отец тронул Дэвида за руку:

— Пойдем. Не нужен нам этот грузовик. Мы в городе. Найдем кого-нибудь, кто сможет нам помочь, и…

Он замолчал, оглядываясь и видя то, что уже успел увидеть Дэвид. Город вокруг них был темным. Это могло означать только одно: люди попрятались, как только осознали, что происходит, и теперь ждали, пока силы правопорядка разберутся с сумасшедшим копом. Разумная реакция, но у Джонни вид темного города вызвал иные мысли.

Город этот напомнил ему кладбище.

Дэвид и его отец направились к зданию муниципалитета. Мальчик низко опустил голову, Ральф все оглядывался по сторонам, готовый отразить внезапное нападение. Мэри стояла в дверях, дожидаясь их возвращения, и Джонни подумал, как же она ослепительно красива с этими летящими по ветру волосами.

Грузовик, Джонни. Это ведь не просто грузовик. Ты понимаешь, не так ли?

Голос Терри.

В темноте поднялся вой. Койоты словно смеялись над людьми, окружив их со всех сторон. Но Джонни настолько погрузился в свои мысли, что почти не слышал этого воя. Да, грузовик вроде бы знакомый. Размеры, кузов, надпись на заднем борту. Что-то…

— О черт! — воскликнул он и схватился за грудь. Не за сердце, а за карман, которого уже не было. Перед его мысленным взором возник койот, вцепившийся в дорогую кожаную куртку, мотающий ее из стороны в сторону, содержимое карманов, летящее на пол. В том числе…

— Что? — спросила Мэри, с тревогой вглядываясь в его лицо. — Что?

— Вам бы лучше вернуться в дом, пока ружья не заряжены, — послышался из холла голос Биллингсли. — Если вы не хотите, чтобы на вас бросилась какая-нибудь тварь.

Джонни едва услышал и его. Теперь он понял, что за надпись была на заднем борту. «РАЙДЕР». Логично, не правда ли? Стив Эмес наверняка ищет его. Он заглянул в Безнадегу, никого не нашел и теперь возвращается на шоссе 50, чтобы продолжить поиски в другом месте.

Джонни проскочил мимо изумленного Биллингсли, заряжающего винтовки, и помчался наверх, моля Бога Дэвида Карвера о том, чтобы сотовый телефон не разбился при ударе об пол.

4

Если там все нормально, говорил Стив Эмес, если жизнь идет своим чередом, мы сообщим о том, что произошло в этом ангаре. А вот если увидим хоть что-то необычное, тут же рванем в Эли.

Когда «райдер» остановился под мигающим светофором единственного перекрестка Безнадеги, Синтия наклонилась к Стиву и дернула его за рукав.

— Пора возвращаться в Эли. — Она ткнула пальцем в свое окно. — Велосипеды посреди улицы, видишь? Моя старая бабушка учила меня, что велосипеды посреди улицы — дурной знак, все равно что разбитое зеркало или оставленная на кровати шляпа. Пора делать ноги.

— Этому тебя тоже учила бабушка?

— Честно говоря, бабушки у меня никогда не было, во всяком случае, меня с ней не знакомили, но почему эти велосипеды никто не убрал, когда на улице такая буря? Разве ты не понимаешь, что такого быть не должно?

Стив посмотрел на лежащие на асфальте велосипеды, потом бросил взгляд вдоль улицы.

— Да, но люди-то дома. В окнах горит свет.

Синтия тоже заметила светящиеся окна, но далеко не во всех домах. И…

— Окна светились и в ангаре, — напомнила она. — А кроме того, обрати внимание, большинство домов темные. Как ты думаешь, почему? Или тебе кажется, что местный люд погрузился в автобусы и отправился поглазеть, как «Безнадегские петухи» уделают «Остинских индюков»? Непримиримые соперники из здешних пустынных мест. Матч века, который нельзя пропустить. Эй, что ты делаешь?

Она могла бы и не спрашивать. Грузовик повернул на запад. Прямо на него летело перекати-поле. Синтия вскрикнула в испуге и подняла руки к лицу. Перекати-поле ударилось в лобовое стекло, подпрыгнуло, царапнуло по крыше и унеслось прочь.

— Это глупо. И опасно.

Стив коротко глянул на Синтию, улыбнулся и кивнул. Она могла бы рассердиться на него за эту улыбку (нашел время улыбаться!), но не рассердилась. Да и трудно сердиться на человека, который даже в такой ситуации не теряет присутствия духа. Опять же не в улыбке дело. Синтии вспомнилась фраза о том, что только дураки не учатся на ошибках прошлого. Она полагала, что Стив Эмес не из тех, кто может избить женщину, но кулаки не единственное средство, к которому прибегают мужчины, чтобы причинить вред женщине. Иной раз они добиваются этого именно улыбкой, такой обаятельной, что женщина сама идет следом за ними в пасть льва.

— Если ты знаешь, что это опасно, почему все-таки гнешь свое, Лаббок?

— Потому что мы должны найти телефон, который работает, и потому что я не доверяю своим чувствам. Уже стемнело, а меня так и трясет. Я не хочу, чтобы эмоции взяли верх над разумом. Поэтому позволь мне заглянуть в пару домов. Ты можешь оставаться в кабине.

— Хрен тебе в… Эй, проверь вот этот дом. — Синтия указала на маленький деревянный дом. Часть огораживавшего его забора лежала на лужайке. На штакетнике отчетливо отпечатались следы протекторов.

— Забор повалил какой-нибудь пьяный водитель, — пояснил Стив. — Я уже заметил два бара, хотя и не искал их.

— Стив, я не пойму, чего ты тянешь резину. — В ночи завыли койоты, перекрывая шум ветра. Синтия вновь прижалась к Стиву. — Господи, как я их ненавижу. Что это с ними?

— Не знаю.

Грузовик полз со скоростью десять миль в час: Стив боялся на кого-нибудь или на что-нибудь наехать. Разумно. Но Синтия бы предпочла, чтобы он развернул «райдер» и на полной скорости умчался из этого жуткого городка.

— Стив, мне не терпится добраться туда, где горят вывески ресторанов и банков, а автомобильные стоянки открыты всю ночь.

— Я тебя слышу, — ответил он, подумав при этом, что на самом-то деле он ее не слушает. Если человек говорит: «Я тебя слышу», — значит, он пропускает твои слова мимо ушей.

— Сейчас проверим один дом… и этот город останется в далеком прошлом. — Стив свернул на подъездную дорожку небольшого коттеджа по левую сторону улицы. От перекрестка они отъехали примерно на четверть мили, Синтия еще различала мигающий светофор.

В доме горели огни. Особенно ярко светились окна в гостиной.

Стив натянул бандану на рот и нос и открыл дверцу, крепко держась за ручку, чтобы ветер не ударил дверцу о крыло.

— Оставайся здесь.

— Как бы не так. — Синтия приоткрыла свою дверцу, и ветер тут же распахнул ее. Девушка выскочила из кабины, прежде чем Стив успел произнести хоть слово.

Ревущий ветер потащил ее назад, и ей пришлось хвататься за кабину, чтобы удержаться на ногах. Мириады песчинок вонзились в ее губы и щеки. Синтия морщилась от боли, натягивая бандану на нижнюю часть лица. Она чувствовала, что худшее еще впереди: буря только набирала силу.

Синтия огляделась в поисках койотов: вроде бы они выли совсем близко. Но не увидела ни одного. Пока. Стив уже поднимался на крыльцо. Хорош защитничек, бросил девушку одну-одинешеньку. Синтия поспешила за ним. Очередной порыв ветра едва не бросил ее на землю, но ей удалось устоять.

Мы ведем себя, словно персонажи третьесортного фильма ужасов, подумала Синтия. Остаемся там, откуда надо уходить. Лезем туда, где нам делать нечего.

Все так… но ведь для людей это обычное дело. Как иначе объяснишь, что маленькая мисс Синтия дожидалась, пока Ричи Джодкинс придет домой с твердым намерением откусить ей ухо? Ведь многое из самого плохого происходит именно потому, что люди остаются, хорошо зная, что им следует уйти, стоят на своем, когда давно пора повернуться и бежать прочь. Почему у третьесортных фильмов ужасов так много поклонников? Не себя ли они узнают в испуганных детях, которые остаются в населенном призраками доме после первых убийств?

Стив уже стоял на крыльце, осыпаемый песком и пылью… и нажимал на кнопку звонка. Звонил в дверь! Словно хотел спросить хозяйку дома, дозволено ли ему будет войти и объяснить преимущества одной телефонной компании перед другой. Тут Синтия не выдержала. Она протиснулась вперед, схватилась за дверную ручку и повернула ее. Дверь открылась. Нижнюю часть лица Стива девушка не видела, ее закрывала бандана, но вот удивление, мелькнувшее в его глазах, позабавило Синтию.

— Эй! — воскликнула она, переступив порог. — Эй, есть кто-нибудь дома? Эй, принимайте гостей!

Нет ответа… только странный звук из открытой двери справа. Какое-то шипение.

Она повернулась к Стиву:

— Видишь, никого нет. А теперь пошли отсюда.

Вместо этого он двинулся на звук.

— Нет! — яростно прошептала Синтия, схватив его за руку. — Нет, слышишь, нет, побаловались, и хватит!

Он вырвал руку, даже не оглянувшись, — мужчины, чертовы мужчины, не желающие никого слушать! — и двинулся дальше. Синтии очень хотелось развернуться, выбежать из этого дома и забраться в кабину. Там бы она подождала три минуты, а потом врубила бы первую передачу и уехала к чертовой матери.

Вместо этого она последовала за Стивом.

— Привет! — Он остановился, не доходя до двери, может, внял-таки голосу разума, но нет, заглянул в открытую дверь. — При… — и замолчал. Странное шипение становилось все громче, даже не шипение, а словно что-то трещало.

Синтия выглянула из-за его плеча. Не потому, что ей очень этого хотелось, просто любопытство взяло верх. К тому же лицо Стива над банданой побледнело. Тоже дурной знак.

Нет, из комнаты доносилось не шипение…

Дверь привела их в столовую. Семья готовилась поужинать… но не сегодня, Синтия это поняла с первого взгляда. Мухи кружили над кастрюлькой с мясом, буквально облепили некоторые куски. Тушеная кукуруза застыла в другой кастрюле.

За столом сидели трое: женщина, мужчина и малыш на высоком стульчике. Женщина так и не сняла фартук, в котором готовила ужин. На слюнявчике малыша Синтия прочитала: «Я уже большой». Он наклонился над своей тарелочкой, на которой лежало несколько апельсиновых долек. На губах ребенка застыла улыбка. Лицо полиловело. Глаза торчали из-под вспухших век, как две стекляшки. Раздуло и его родителей. Синтия увидела несколько пар дырочек на лице мужчины, маленьких, словно от иглы шприца.

Несколько больших гремучих змей расположилось на столе. Они ползали между блюд и кастрюлек, гремя хвостами. Синтия увидела, как шевельнулся фартук на груди у женщины. Она подумала, что та все еще жива, несмотря на посиневшее лицо, и дышит, но тут над фартуком показалась треугольная головка змеи, и крошечные черные глазки уставились на девушку.

Змея раскрыла пасть и зашипела. Ее язычок то появлялся, то исчезал.

Змеи ползали по полу у ног сидящих, ползали на кухне. Синтия отметила одну, громадную, устроившуюся под столиком с микроволновой печью.

Те, что были на полу, уже ползли к ним. Ползли быстро.

Беги! — приказала себе Синтия и внезапно поняла, что не может пошевельнуться. Ноги ее словно приросли к полу. Больше всего на свете Синтия ненавидела змей. Они вызывали у нее чудовищный, животный страх. А тут дом, полный змей, они могут быть и за их спинами, между ними и входной дверью…

Стив схватил девушку за руку и рванул назад. А когда понял, что она не в силах сделать ни шага, подхватил ее на руки и выскочил в прихожую, а потом на улицу, перенеся Синтию через порог, словно новобрачную, правда, в противоположном направлении.

5

— Стив, ты видел…

Дверца с ее стороны так и осталась открытой. Он забросил Синтию в кабину, захлопнул дверцу, обежал грузовик, открыл свою дверцу и сел за руль. Через лобовое стекло посмотрел на свет, падающий из распахнутой двери коттеджа, потом уставился на Синтию.

— Конечно, видел. Змей — хоть задницей жуй, и все они ползли к нам.

— Я не могла бежать… змеи, они так меня пугают… извини.

— Виноват-то я. Нечего было лезть туда. — Стив включил заднюю передачу и вырулил на улицу, капотом к востоку, к сваленным велосипедам, проломленному забору, мигающему светофору. — Летим на шоссе 50. На всех парусах. — Он смотрел на Синтию полными ужаса глазами. — Они ведь там были, да? Я хочу сказать, это не галлюцинация? Они там были?

— Да. Поехали, Стив, жми на газ.

Он надавил на педаль газа, но не помчался сломя голову. Все-таки ночь и песчаная буря. Синтия могла только восхищаться его самоконтролем, понимая, что увиденное потрясло его до глубины души. Под светофором он повернул налево и покатил на север, откуда они и приехали.

— Включи радио, — попросил Стив, когда маленький городок наконец-то остался позади. — Найди какую-нибудь музыку. Что-нибудь тихое и спокойное. А то я разволновался.

— Хорошо.

Синтия наклонилась к приборному щитку, бросив взгляд в боковое зеркало со своей стороны. Ей показалось, что она увидела вспышку, будто кто-то включил фонарь, но Синтия решила, что это случайный блик, а может, у нее разыгралось воображение. Хотела сказать Стиву, но воздержалась. Она, конечно, не думала, что он повернет назад, чтобы разобраться, что это за вспышка, но, с другой стороны, Стив мог и повернуть. Мужчины подсознательно хотят встать на место Джона Уэйна[47].

Но если там остались люди…

Синтия качнула головой. Нет, на это она не купится. Может, там и остался кто-то живой — доктора, адвокаты, индейские вожди, — но компанию им составляло что-то очень уж страшное. И выжившим в Безнадеге людям можно было помочь только одним: поставить в известность власти штата.

Кроме того, я в общем-то ничего и не видела. Я почти уверена, что ничего не видела.

Синтия включила радио, но на всех диапазонах из динамика доносился лишь треск помех. Так что приемник пришлось выключить.

— Забудь о музыке, Стив. Даже местные радиостанции, и те не…

— А это еще что? — Стив не говорил, а почти визжал. Такого с ним еще не бывало. — Откуда здесь это синее дерьмо?

— Я ничего не вижу… — И тут она увидела. Прямо перед собой. Что-то огромное. На дороге. С большущими желтыми глазами. Синтия вскинула руки ко рту, но недостаточно быстро, чтобы подавить крик. Стив ударил по тормозам. Синтия не пристегнулась, поэтому ее бросило на приборный щиток. Она, однако, успела выставить локти, так что обошлось без шишки на голове.

— Святой Боже. — Голос Стива вновь стал нормальным. — Как эта штуковина оказалась на дороге?

— А что это? — Ответ Синтия знала еще до того, как вопрос сорвался с ее языка. Конечно, это не чудовище из «Парка юрского периода» (именно об этом она подумала прежде всего) и не какой-то горнорудный механизм. Не было и больших желтых глаз. За них Синтия приняла отражение света фар «райдера» в окнах. Боковых окнах. Трейлер. Дом на колесах. На дороге. Перекрывший дорогу.

Синтия посмотрела налево и увидела, что забор между дорогой и трейлерной стоянкой снесен. Три трейлера, самых больших, как корова языком слизнула. Остались только бетонные фундаменты, на которых они стояли. Теперь эти трейлеры застыли поперек дороги. Самый большой — первым, остальные — позади. Запасная линия обороны, на случай если неприятелю удастся прорвать основную. Туда как раз поставили ржавый трейлер с тарелкой спутниковой антенны Рэттлснейк-трейлер-парка. Сама тарелка валялась на земле. При падении она порвала веревку, на которой сушилось чье-то белье. Теперь ветер гонял брюки и рубашки по земле.

— Давай объедем, — предложила Синтия.

— С этой стороны не могу, слишком круто. Со стороны трейлер-парка тоже круто, но…

— Ты сможешь. — Она изо всех сил пыталась изгнать дрожь из голоса. — Ты просто должен. Для меня. Я же пошла с тобой в тот дом…

— Хорошо, хорошо.

Стив потянулся к ручке переключения передач, но рука его застыла на полпути. Синтия услышала этот звук секунду спустя и в ужасе подумала

(Господи, неужели они заползли в грузовик?)

о змеях. Но нет, звук другой, шелестящий, словно листок бумаги попал в вентилятор или…

Что-то свалилось на них сверху, что-то тяжелое, будто булыжник. Ударилось о ветровое стекло. В месте удара стекло потеряло прозрачность, стало матовым, по нему зазмеились длинные трещины. Кровь, черная в свете фар, хлынула на стекло, как из чернильницы. На Синтию уставился безжалостный глаз умирающего камикадзе. Она вновь вскрикнула, на этот раз не сделав попытки заглушить крик.

Еще один удар, над головой. Синтия посмотрела вверх и увидела, что в одном месте крыша кабины прогнулась.

— Стив, увези нас отсюда! — закричала она.

Стив включил дворники, и один из них столкнул разбившегося стервятника на капот. Второй размазал кровь по стеклу. На нее тут же начал налипать песок. Стив нажал кнопку подачи очищающей жидкости. Сверху стекло очистилось, но внизу осталось грязным: птичий труп не позволял «дворникам» очищать весь сектор.

— Стив, — выдавила из себя Синтия. Тело ее онемело. — Под трейлером. Они вылезают из-под трейлера. Видишь?

Она показала рукой. Стив увидел. Шевелящиеся пальцы. Пальцы, выползающие на песок, покрывший асфальт. Скорпионы. Целый батальон скорпионов. Авангард наступающей армии. Синтия не знала, сколько их (да и как их сосчитать), она еще не могла заставить себя поверить, что видит этих тварей наяву. Может, меньше сотни, но несколько десятков точно.

А среди скорпионов и за ними ползли змеи, быстро извиваясь всем телом и прокладывая извилистые дорожки в песке.

Они не смогут забраться сюда, сказала себе Синтия. Успокойся, они не смогут забраться в кабину!

А может, они этого и не хотели. Может, и не собирались. Может, перед ними ставилась…

Опять что-то хряпнуло, на этот раз с ее стороны кабины, и Синтия метнулась к Стиву, чтобы тот защитил ее. Стервятник ударил по стеклу дверцы со стороны пассажира. Бомба, начиненная вместо взрывчатки кровью. Стекло стало матовым, прогнулось, но выдержало. Одно из крыльев стервятника упало на ветровое стекло. «Дворник» со стороны Синтии оторвал от него кусок.

— Все нормально! — Стив, смеясь, обнял ее. — Все нормально, они не могут проникнуть в кабину.

— Нет, могут! — истерично взвизгнула Синтия. — Птицы смогут, если мы будем стоять на месте! Если мы дадим им время! И змеи… и скорпионы…

— Что? Что ты такое говоришь?

— Разве они не могут проделать дырки в шинах? — Перед ее мысленным взором возник кемпер со спущенными колесами и мужчина с посиневшим лицом и следами змеиных укусов на коже. — Они могут, так ведь? Если их много, если они жалят и кусают одновременно, они смогут!

— Нет. — Стив вновь хохотнул. — Жалкие пустынные скорпионы в четыре дюйма длиной, им и жалить-то нечем. Так что волноваться нечего.

Но тут ветер на мгновение стих и из-под них, уже из-под грузовика, донеслось шебуршание и потрескивание. Вот тут Синтия увидела то, чего видеть не хотела: Стив не верил в то, что говорил. Хотел бы поверить, но не получалось.

Глава 4

1

Сотовый телефон лежал на полу. Вроде бы в полной сохранности, но…

Джонни вытащил антенну и откинул микрофон. Телефон пикнул, на дисплее появилась буква S. Добрый знак. А вот черточки не появились. Плохо. Очень плохо. Однако он все же решил попытать счастья. Нажимал кнопку NАМЕ/МЕNU, пока не дисплее не высветилось: СТИВ. Затем нажал на кнопку SEND.

— Мистер Маринвилл. — В дверях возникла Мэри. — Мы должны идти. Коп…

— Я знаю, знаю, еще секунду.

Ничего. Ни сигнала, ни голоса автомата, ни приема. Слабый треск, словно рядом с ухом не сотовый телефон, а морская раковина.

— Дерьмо. — Джонни захлопнул микрофон. — Но это был Стив, я уверен. Если б мы выбежали на улицу на тридцать секунд раньше… паршивые тридцать секунд…

— Джонни, пожалуйста.

— Иду. — И он последовал за ней вниз.

Мэри поднялась наверх с ружьем в руке. Внизу Джонни увидел, что револьвер вновь у Дэвида Карвера, а Ральф положил винтовку на сгиб руки а-ля Дэниел Бун[48]. О, Джонни, зазвучал в его голове насмешливый голос Терри, чей же еще, конечно, этой сучки, благодаря которой он и попал в эту историю. Только не говори, что ты завидуешь мистеру Провинциалу-из-Огайо. Или завидуешь?

Может, и так. В особенности потому, что винтовка мистера Провинциала-из-Огайо заряжена, а вот «моссберг», подобранный Джонни с пола, — нет.

— Это «ругер» сорок четыре, — объяснял старик ветеринар Ральфу. — Магазин на четыре патрона. Казенник я оставил пустым. Если вам придется стрелять, помните об этом.

— Я запомню, — пообещал Ральф.

— У винтовки очень сильная отдача. Об этом тоже надо помнить.

Биллингсли поднял последнюю винтовку, «ремингтон». На мгновение Джонни показалось, что старый пердун предложит ему махнуться оружием, но его надежды не оправдались.

— Отлично. Теперь мы можем идти. Не стреляйте в этих тварей, если только они не бросятся на вас. Скорее всего вы не попадете, израсходуете патроны и привлечете их собратьев. Вам это понятно, Карвер?

— Да, — кивнул Ральф.

— Мальчик?

— Да.

— Мэм?

— Да. — По голосу Мэри чувствовалось, что она смирилась с обращением «мэм», во всяком случае до возвращения в цивилизованный мир.

— И я обещаю не отмахиваться, пока они не приблизятся, — добавил Джонни. Он хотел пошутить, но в итоге заработал презрительный взгляд Биллингсли. Джонни решил, что ничем не заслужил такого взгляда.

— Вам что-то не нравится, мистер Биллингсли? — спросил он.

— Есть такое, — ответил старик. — Не любят в наших краях мужчин в возрасте с длинными волосами. Про остальное пока ничего сказать не могу.

— Какие порядки в здешних краях, я уже понял. Если вам кто-то не нравится, вы их пристреливаете, а потом развешиваете по крюкам, как коровьи туши. Так что уж извините меня, если я не стану принимать ваше мнение близко к сердцу.

— Послушайте…

— А если мои волосы не понравились вам только потому, что вы с утра не успели принять на грудь, так не надо винить меня в своих проблемах. — По выражению глаз старика Джонни понял, что угодил в «яблочко». Слишком часто встречались ему такие вот личности у «Анонимных алкоголиков». И Джонни мог признать их, даже если от них не несло перегаром. Он вычислял эту братию по голосу, словно в голове у него находился сонар.

— Прекратите! — прикрикнула на него Мэри. — Хотите цапаться, как какой-то говнюк, — ваше право, но не отнимайте у нас драгоценное время.

Джонни повернулся к ней, хотел с детской обидой ответить: «Послушайте, начал-то он!» — но не успел.

— Куда мы пойдем? — спросил Дэвид. Он направил луч фонаря на другую сторону улицы, на «Безнадегский кафетерий и видеосалон». — Туда? Койотов и стервятников там уже нет.

— Думаю, слишком близко, — ответил Ральф. — Надо бы нам вообще убраться из города. Ключей от автомобилей вы не нашли?

Джонни повертел в руках кольцо с ключами, которое Дэвид снял с мертвого начальника городской службы охраны.

— Только два. Боюсь, от той патрульной машины, на которой ездил Энтрегьян.

— Ездит, — поправил его Дэвид. — Машины нет. Он увез в ней мою маму. — Голос мальчика дрогнул. Ральф тут же обнял его и прижал к себе.

— Может, сейчас нам не стоит куда-то ехать? Машина привлекает внимание, если на дороге она одна.

— Какая разница, куда идти, главное, не оставаться здесь, — вставила Мэри.

— Действительно, разницы нет, но лучше бы уйти подальше от базы копа. Конечно, это всего лишь мнение говнюка.

Мэри сердито глянула на него, но Джонни выдержал ее взгляд. Мэри покраснела и отвела глаза.

— Нам бы хорошо где-нибудь спрятаться, хотя бы на первое время, — сказал Ральф.

— Где? — спросила Мэри.

— Как по-вашему, мистер Биллингсли? — обратился к старику Дэвид.

— «Американский Запад», — ответил тот после короткого раздумья. — Пожалуй, лучшего места не найти.

— Это что? — повернулся к нему Джонни. — Бар?

— Кинотеатр, — ответила Мэри. — Я видела его, когда коп привез нас в город. Вроде бы он давно закрыт.

Биллингсли кивнул:

— Точно. Его бы снесли десять лет тому назад, если б было что построить на его месте. Он закрыт, но я знаю, как в него попасть. Пошли. И помните, что я говорил о койотах. Стреляйте только в случае необходимости.

— Давайте держаться ближе друг к другу, — предложил Ральф. — Показывайте дорогу, мистер Биллингсли.

Они двинулись по Главной улице на север. Джонни вновь оказался замыкающим. Шел он, уставившись в спину Биллингсли, который знал, как попасть в заброшенный кинотеатр. А ведь ты у нас алкоголик, не так ли, приятель, думал Джонни. По всем признакам алкоголик.

Если и так, старик держался вполне пристойно для алкоголика, надолго отлученного от бутылки. А вот Джонни требовалось лекарство от пульсирующей боли в носу. И он решил, что глоток спиртного может помочь лучше всякой таблетки. Опять же этот глоток подсветит очень уж мрачное будущее.

Они как раз проходили мимо «Клуба сов».

— Подождите, — бросил Джонни. — Вернусь через минуту.

— Вы свихнулись? — попыталась остановить его Мэри. — Нам надо убраться с улицы.

— На улице, кроме нас, никого нет, — отрезал Джонни. — Или вы этого не заметили? А мне надо найти аспирин. Ужасно болит нос. Мне нужно тридцать секунд, максимум — минута.

Он попытался открыть дверь, прежде чем Мэри успела что-то сказать. Дверь не поддалась, поэтому Джонни разбил стекло прикладом ружья, в душе надеясь услышать трель охранной сигнализации. Но не услышал ничего, кроме звона падающих на пол осколков да воя ветра. Джонни сунул в пролом руку, пошарил, нашел замок.

— Смотрите, — пробормотал Ральф и указал на другую сторону улицы.

Четыре койота стояли перед кирпичным зданием с надписью «КОММУНАЛЬНЫЕ УСЛУГИ» на одном окне и «ВОДОПРОВОД» — на другом. Они не двигались, но их желтые глаза не отрывались от кучки людей. Из переулка выбежал пятый койот и присоединился к остальным.

Мэри подняла «росси» и прицелилась в койотов. Дэвид Карвер пригнул ствол ее ружья к земле:

— Не надо. Они просто наблюдают.

Джонни открыл замок и распахнул дверь. Выключатели обнаружились на левой стене. Вспыхнули забранные матовыми колпаками лампы, осветив маленький ресторанчик, ряд «одноруких бандитов» и пару столов для блэкджека. На одной из ламп висел попугай. Джонни поначалу решил, что это чучело, но по выпученным глазам, горке помета и брызгам крови на полу понял, что попугай был очень даже живым, пока его не повесили.

Должно быть, Энтрегьяну не понравилось, как попка произнес «Полли хочет крекер», подумал Джонни.

В «Совах» пахло гамбургерами и пивом. В дальнем конце находился маленький прилавок с товарами первой необходимости. Оттуда Джонни позаимствовал большой флакон с таблетками аспирина и направился к бару.

— Скорее! — крикнула ему Мэри. — Чего вы там застряли?

— Уже иду.

На грязном линолеуме пола лежал мужчина в черных брюках и когда-то белой рубашке. Его стеклянные, как и у попугая, глаза таращились на Джонни. Судя по одежде, бармен. С перерезанным горлом. Джонни снял с полки квартовую бутылку «Джима Бима».

Посмотрел ее на свет, определяя, сколько в ней виски, потом поспешил к выходу. Мысль, не слишком хорошая, постаралась всплыть на поверхность, но он загнал ее поглубже. А может, дать виски старику ветеринару? Чтобы тот промочил горло. Смазал, так сказать. Это лишь пойдет ему на пользу. А он, Джонни, проявит христианское милосердие.

Какое же у тебя доброе сердце, зазвучал в его голове голос Терри. Ты у нас просто святой, не так ли? Святой Джон Смазыватель. И раздался ее циничный смех.

Заткнись, сука, подумал Джонни… но, как всегда, Терри с неохотой оставляла за ним последнее слово.

2

Сохраняй хладнокровие, Стивен, сказал он себе. Это единственный способ выбраться отсюда. Если ты поддашься панике, скорее всего вы оба найдете смерть в этом гребаном взятом напрокат грузовике.

Стив включил заднюю передачу, глядя в боковое зеркало (открыть дверцу и выглянуть из кабины он не решился: кому охота подставлять голову под пикирующего стервятника), и подал грузовик назад. Ветер вновь усилился, но Стив расслышал, как хрустели под колесами панцири раздавленных скорпионов. Он подумал, что так же хрустят на зубах кукурузные хлопья.

Только бы грузовик не скатился с дороги!

— Они нас не преследуют. — В голосе Синтии слышалось безмерное облегчение.

Стив бросил взгляд на ветровое стекло, убедился в ее правоте и остановил грузовик. Они отъехали примерно на пятьдесят футов, но и этого хватило, чтобы синий трейлер, перегородивший дорогу, практически исчез за песчаной завесой. На светло-сером песке, покрывавшем асфальт, темнели пятна раздавленных скорпионов. Из кабины они напоминали коровьи лепешки. Оставшиеся в живых ретировались. Еще мгновение, и Стиву уже с трудом верилось, что он их видел.

Нет, все-таки видел, подумал он. А если у тебя возникают сомнения, старина, взгляни на мертвую птицу, что лежит на капоте у ветрового стекла.

— Что же нам теперь делать? — спросила Синтия.

— Не знаю.

Стив выглянул из своего окна и увидел кафе «Роза пустыни». Половину навеса над столиками снесло ветром. Он посмотрел в другое окно, со стороны Синтии. Пустырь с тремя щитами, перегораживающими въезд. На среднем надпись большими корявыми буквами: «ДЕРЖИСЬ ОТСЮДА ПОДАЛЬШЕ». Писавший, похоже, не жаловал случайных гостей.

— Нечто хочет, чтобы мы оставались в городе, — заявила Синтия. — Ты ведь это уже понял, да?

Стив задом подал «райдер» на стоянку у «Розы пустыни», стараясь наметить план действий. Но вместо этого в голове возникали отрывочные образы и слова. Кукла, лежащая лицом вниз у лесенки, ведущей в салон кемпера. Песня о том, как она сказала, что звать ее ЧП, а звонить надо 911. Тела на крюках, рыба, плавающая между пальцами, слюнявчик малыша, змея под столом с микроволновой печью.

Стив понял, что паника вот-вот поглотит его, и попытался вцепиться в любую соломинку, которая помогла бы ему удержаться у опасной черты, позволила бы вновь мыслить рационально. И тут перед его внутренним взором возникло то, чего он уж совсем не ожидал увидеть. Образ, ясный и отчетливый, каменной скульптурки, которую они нашли на заставленном компьютерами столе в ангаре горнорудной компании. Койот или волк с неестественно вывернутой головой, выпученными глазами, языком-змеей.

Синтия еще назвала эту штуковину страшилищем и ни на йоту не ошиблась, но внезапно Стива пронзила мысль, что скульптурка не только отвратительна, но и обладает немалой внутренней мощью.

А чему ты удивляешься? — спросил себя Стив. — Ты же все видел сам. Радио выключалось и включалось от прикосновения к ней, мерцали огни, взорвался этот гребаный аквариум. Естественно, в ней заключена внутренняя сила.

— Что ты можешь сказать о той скульптурке, что мы нашли в ангаре? — спросил он Синтию. — Что-то в ней есть, правда?

— Не знаю. Могу только сказать, что, когда я до нее дотронулась…

— Что? Что произошло, когда ты до нее дотронулась?

— Я вроде бы вспомнила всю грязь, что видела и испытала на этом свете. Как Сильвия Маркаччи в восьмом классе плюнула на меня на игровой площадке, заявив, что я увела у нее дружка, а я понятия не имела, о чем она долдонит. Как мой папаша нажрался, когда тетя Ванда второй раз выходила замуж, и тискал меня за задницу во время танцев. Потом прикинулся, что ничего этого не было. Словно у него ничего и не вставало. — Она провела рукой по лбу. — Как на меня кричали. Как меня насиловали. Как Ричи Джодкинс рвал мне зубами ухо. Обо всем этом я и подумала.

— Понятно, а о чем ты действительно подумала?

Синтия взглянула на него так, словно хотела сказать, а какое твое, собственно, дело, но услышал он другое.

— О сексе. — Она с шумом выдохнула. — Не просто о траханье. Отнюдь. Об извращенном сексе. Чем извращеннее, тем лучше.

Да, мысленно согласился Стив, чем извращеннее, тем лучше. О том, что хочется попробовать, но о чем предпочитают не говорить. Экспериментальный секс.

— О чем ты думаешь?

Вопрос прозвучал неожиданно резко. Стив посмотрел на Синтию и внезапно подумал: интересно, узкая ли у нее «киска». Безумная мысль, учитывая обстоятельства, но ведь пришла же она ему в голову.

— Стив? — Синтия говорила еще более резко. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем. — Голос сиплый, словно Стив только что очнулся после глубокого сна. — Ни о чем, не бери в голову.

— О том, что начинается с «к» и кончается на «т»?

Ты абсолютно права, дорогая моя, мысленно произнес Стив, именно об этом я и думаю[49].

Что со мной такое? Что? Словно этот гребаный кусок камня включил другое радио, в моей голове, и оно заговорило моим голосом.

— О каком слове ты толкуешь? — спросил Стив.

— Койот, койот. — Он вдруг увидел, что Синтия вся вибрирует от возбуждения. — О той странной штуковине, которую мы видели в лаборатории! Если б она была при нас, мы бы смогли выбраться отсюда! Я знаю, что смогли бы, Стив! И не трать мое время… наше время… на то, чтобы сказать мне, что я чокнулась!

Учитывая, что им пришлось повидать и пережить за последние девяносто минут, говорить ничего такого он и не собирался. Если она чокнулась, так они два сапога пара. Но…

— Ты просила меня не прикасаться к ней. — Стив все еще пытался говорить, но чувствовал, что его мозги заливает какая-то вязкая масса. — Ты сказала, что почувствовала…

Что же она тогда сказала?

Приятно. Вот что. «Прикоснись к ней, Стив. Это так приятно».

Нет. Не то.

— Ты сказала, что это мерзко.

Синтия улыбнулась. В зеленоватой подсветке приборного щитка улыбка вышла жестокой.

— Ты хочешь пощупать что-то мерзкое? Так пощупай.

Она взяла его руку и положила между своих ног, дважды крутанула бедрами. Пальцы Стива сжались, похоже, он причинил Синтии боль, но ее улыбка никуда не делась. Пожалуй, стала шире.

Чем же мы занимаемся? И почему, скажите на милость, мы занялись этим именно сейчас?

Стив услышал голос, но голос этот едва долетал до него, словно крик «Горим!» в зале, где визжат люди и гремит музыка. Через джинсы он чувствовал близость ее «киски».

Невероятным усилием воли Стив постарался обрести контроль над собой, попытался заглушить атомный реактор до того, как расплавятся защитные стержни. И это ему удалось, удалось представить себе лицо Синтии, написанное на нем любопытство в тот самый момент, когда она смотрела на него через открытую дверь со стороны пассажирского сиденья. Ее синие глаза внимательно изучали его, она решала, не из тех ли он людей, которые могут что-нибудь у нее откусить. К примеру, ухо. «Вы хороший человек?» — спросила она. А он ответил: «Да, полагаю, что да». И вот этот хороший человек привез ее в город мертвых, положил руку на ее интимное местечко и теперь думает, что хотел бы оттрахать ее, оттрахать, одновременно причиняя боль, провести некий эксперимент, добиться сочетания наслаждения и боли, сладкого и соленого. Потому что именно так это делается в логове волка, именно так это делается в доме скорпиона, именно это считается в Безнадеге любовью.

Ты хороший человек? Не какой-нибудь маньяк-убийца? Ты хороший, ты хороший, ты хороший человек?

Стив убрал руку, его тело сотрясала дрожь. Повернулся к окну, мимо которого, словно снег, летел песок. Он чувствовал, что пот выступил у него на груди, под мышками, на лбу. Ему стало чуть лучше, но он скорее напоминал больного, к которому вернулось сознание между периодами забытья. И теперь он не мог забыть того, что думал о каменном волке. Ему мерещилась неестественно повернутая голова и вылезающие из орбит глаза. Образ этот прочно застрял в его голове.

— Что с нами? — простонала Синтия. — Господи, Стив, я не хотела этого делать. Что с нами?

— Не знаю, — прохрипел он, — но кое-что могу сказать. Мы лишь прикоснулись к тому, что произошло в этом городе, и мне это совсем не нравится. Я не могу выкинуть из головы эту гребаную каменюку.

Ему наконец-то достало смелости взглянуть на Синтию. Она прижалась к дверце, словно испуганная девочка-подросток на первом свидании, когда обжимания зашли слишком далеко. Вроде бы она успокоилась, но щеки рдели румянцем, а ребром ладони она вытирала слезы.

— Я тоже, — всхлипнула Синтия. — Я помню, как однажды мне в глаз попал кусочек стекла. Вот и сейчас такое же чувство. Я непрерывно думаю о том, что хотела бы взять этот камень и потереть им мою… ты знаешь. Только это вроде бы и не мысли. Совсем не мысли.

— Я знаю. — Стив уже жалел, что она упомянула об этом. Потому что теперь эта идея возникла и у него в голове. Он увидел себя прижимающим эту уродливую вещицу, уродливую, но могущественную, к своему вздыбленному пенису. А потом — себя с Синтией, яростно трахающихся на полу, под висящими на крюках трупами, с этим серым куском камня, в который они вцепились зубами.

Стив прогнал эти образы прочь… хотя он не знал, как долго сможет не подпускать их к себе. Он вновь посмотрел на Синтию, попытался улыбнуться.

— Не зови меня булочкой. Не зови меня булочкой, а я не буду звать тебя тортом.

Она шумно выдохнула и выдавила из себя нервный смешок.

— Да, лучше так. Думаю, я потихоньку прихожу в себя.

Он осторожно кивнул. Похоже на то. Член-то у него по-прежнему стоял, стоял как надо. Стиву, конечно, хотелось «стравить пар», но хоть мысли его стали своими. Если он сумеет еще какое-то время не зацикливаться на каменной скульптурке, все вообще придет в норму. Но какими же ужасными были те несколько секунд. Самыми ужасными в его жизни. В эти секунды он узнал, какие чувства обуревают сексуальных маньяков. Он бы мог убить Синтию. И, наверное, убил бы, если бы не убрал руку, не разорвал физический контакт. А может, предположил Стив, она убила бы его. Секс и убийство каким-то образом поменялись местами в этом отвратительном маленьком городишке. Да только секс здесь ни при чем, абсолютно ни при чем. Теперь Стив вспомнил, как мигнули огни и вновь включилось радио, когда она дотронулась до каменного волка.

— Не секс, — вырвалось у него. — И не убийство. Сила.

— Что?

— Ничего. Поедем обратно в центр города. А потом к шахте.

— К этому большому валу на юге?

Стив кивнул.

— Там открытый карьер. И должна быть хотя бы одна объездная дорога, выводящая на шоссе 50. Мы ее найдем, и уедем по ней. Я даже рад, что эта дорога оказалась блокированной. Не хотелось бы вновь проезжать мимо того ангара и…

Синтия наклонилась и схватила его за руку. Стив проследил за ее взглядом и увидел, как фары выхватили из песчаной пелены что-то движущееся. Сначала ему показалось, что это призрак, дух какого-то индейца, убитого добрую сотню лет тому назад. Но потом Стив разглядел, что перед ним волк, большой, с немецкую овчарку, только более поджарый. Его глаза горели красным в лучах фар. За ним, как почетный эскорт, следовали две колонны степных скорпионов с хвостами, топорщившимися над спинами. С флангов скорпионов охраняли по два койота. Все зверье вроде бы нервно скалилось.

— Волк что-то несет, — пискнула Синтия.

— Ты сошла с ума. — Но волк приблизился, и Стив понял, что с головой у Синтии все в порядке.

Волк остановился футах в двадцати от грузовика, наклонил голову и выронил на асфальт то, что держал в пасти. Внимательно посмотрел на свой груз, потом отступил на три шага. Сел и часто-часто задышал.

На асфальте, у въезда на автостоянку придорожного кафе, осталась лежать та самая каменная скульптурка с вывернутой головой и выпученными глазами. Ярость, неистовство, секс, могущество — все это она словно проецировала на кабину грузовика направленным лучом, будучи источником особого силового поля.

Вернулся образ трахающейся Синтии. Стив видел, как его член, словно раскаленный меч, погружается в нее, вот они оба лицом к лицу, их губы разошлись в зверином оскале, они ухватили каменного волка зубами.

— Мне ее взять? — спросила Синтия голосом сомнамбулы.

— Ты шутишь? — ответил он. Это был его голос с техасским акцентом, но слова уже не его. Слова из радио в его голове, того радио, что включила эта чертова каменюка, лежащая в пыли.

Глаза каменного волка впивались в него.

— Тогда что?

Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Мы возьмем ее вместе. — Его охватили ужас и восторг. — Не возражаешь?

В мозгу Стива пронесся ураган образов. Что он с ней сделает, что она с ним сделает, что они сделают с тем, кто попытается встать у них на пути.

Синтия улыбнулась в ответ. Губы разошлись, на глазах и зубах заиграли отблески зеленой подсветки щитка. Она высунула язык, точно так же, как язык-змея высовывался из каменной пасти. Стив тоже показал ей язык и схватился за ручку дверцы. Сейчас они вместе побегут к скульптурке, потом потрахаются среди скорпионов, зажав ее между собой в зубах, а дальнейшее уже не имеет значения.

Потому что тогда они окончательно уйдут из реального мира.

3

Джонни вышел из клуба и протянул бутылку «Джима Бима» Биллингсли, который смотрел на нее с изумлением человека, только что узнавшего, что он выиграл в лотерею.

— Держите, Том. Примите на грудь, только немного, а потом передайте дальше. Мне-то не надо, я завязал, знаете ли. — Он посмотрел на другую сторону улицы, ожидая, что койотов прибавилось, но увидел все ту же пятерку.

Давай, Том, давай, думал он, глядя, как ветеринар свинчивает крышку с бутылки. Пойдет как по маслу, так ведь, Том? Обязательно пойдет.

— Что с вами? — сердито спросила его Мэри. — Что с вами, черт бы вас побрал?

— Ничего, — ответил Джонни. — Если не считать сломанного носа, но ведь вы не об этом, не правда ли?

Биллингсли ловко вскинул бутылку, прижав горлышко к губам, и тут же закашлялся. На глазах его выступили слезы. Он попытался вновь поднести бутылку ко рту, но Джонни перехватил его руку:

— Нет, нет, думаю, тебе хватит, старина.

И он передал бутылку Ральфу. Тот взял ее, посмотрел, быстро глотнул, предложил Мэри.

— Нет.

— Выпейте, — настаивал Ральф. — Хуже не будет.

Мэри с ненавистью глянула на Джонни, взяла бутылку, приложилась к ней и тоже сразу закашлялась. Она отвела руку с бутылкой, посмотрела на нее так, словно ей дали выпить не виски, а яду. Ральф забрал у нее бутылку, взял у Биллингсли крышку, навернул на горлышко. Тем временем Джонни открыл флакон с аспирином, вытряс с полдюжины таблеток и забросил в рот.

— Тронулись, док, — обратился он к Биллингсли. — Показывайте дорогу.

Они двинулись вдоль по улице. Койоты направились следом по другой стороне улицы. Джонни это не нравилось, но что он мог поделать? Открыть стрельбу? Лишний шум им ни к чему. Хорошо хоть, что нет копа. Впрочем, если бы они столкнулись с ним, не дойдя до кинотеатра, то могли бы спрятаться в другом месте. В шторм хороша любая гавань.

Проглотив таблетки, наполовину растворенные слюной, Джонни попытался засунуть флакон в нагрудный карман. Но там уже лежал сотовый телефон. Джонни достал его, сунул флакон на его место и уже решил было отправить телефон следом, но вдруг подумал, а почему бы не попытаться вновь связаться со Стивом. Джонни вытащил антенну, откинул микрофон. Черточки не появились. Как и в прошлый раз.

— Вы действительно думаете, что за рулем сидел ваш друг? — неожиданно спросил Дэвид.

— Наверняка.

Дэвид протянул руку:

— Позвольте мне.

В его голосе было что-то необычное. По выражению глаз Ральфа Джонни понял, что тот тоже обратил на это внимание.

— Дэвид? Сынок? Что с т…

— Позвольте мне.

— Пожалуйста, если тебе так хочется. — Он протянул ни на что не годный телефон мальчику. Как только телефон оказался у Дэвида, около буквы S появились три черты. Не одна, не две — три.

— Черт побери! — выдохнул Джонни и выхватил телефон. Дэвид, который внимательно изучал панель, слишком поздно уловил движение Джонни и не успел его остановить.

Едва телефон перекочевал к Джонни, черточки исчезли, оставив букву S в одиночестве.

Наверняка их там и не было. Они тебе привиделись. Ты…

— Отдайте телефон! — выкрикнул Дэвид.

Злость, звучавшая в его голосе, поразила Джонни. Мальчик вырвал у него телефон, но Джонни все-таки успел заметить, что три черты вновь появились на дисплее.

— Что же это такое? — Мэри сначала оглянулась на людей, потом посмотрела на койотов, остановившихся на другой стороне улицы. — Если так будет продолжаться, может, вам вытащить столик и допить бутылку прямо на этой гребаной мостовой?

Никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Биллингсли не мог оторвать глаз от «Джима Бима». Джонни и Ральф смотрели на мальчика, который, нажимая на кнопку NАМЕ/МЕNU, проскочил мимо агента, экс-жены и издателя Джонни и добрался до СТИВА.

— Дэвид, что ты задумал? — обратился к сыну Ральф.

Мальчик не счел нужным ответить и повернулся к Джонни.

— Это он, мистер Маринвилл? Парня, что приехал на грузовике, зовут Стив?

— Да.

Дэвид без промедления нажал кнопку SEND.

4

Стив слышал о людях, которые спаслись из когтей дьявола, услышав звон колоколов, но считал это досужими россказнями.

Но в тот момент, когда его пальцы сомкнулись на ручке дверцы и он увидел, как Синтия схватилась за ручку дверцы со своей стороны, сотовый телефон ожил и требовательно заголосил: Би-и-ип! Би-и-ип!

Стив замер. Посмотрел на телефон. На Синтию, уже приоткрывшую дверцу. Она тоже смотрела на него, ухмылка на ее лице таяла, как мартовский снег.

Би-и-ип! Би-и-ип!

— Ну? — вырвалось у Синтии. — Собираешься ты ответить или нет? — Тон этот куда больше подошел бы жене, так что Стив не мог не рассмеяться.

Снаружи волк поднял морду к небу и завыл, словно услышал смех Стива и решил выразить свое неудовольствие. Койоты восприняли этот вой как сигнал. Поднялись с асфальта и исчезли, растворившись в песчаной мгле. Скорпионы ретировались еще раньше. Может, их и вообще не было. Стиву казалось, что голова у него, словно дом с привидениями, только вместо призраков по ней гуляли галлюцинации и ложные воспоминания.

Би-и-ип! Би-и-ип!

Он схватил телефон с приборного щитка, нажал кнопку SEND, приложил трубку к уху. При этом Стив не отрывал глаз от волка. А волк смотрел на него.

— Босс? Это вы?

Естественно, он, кто еще мог звонить по этому телефону? Только позвонил не босс, а какой-то мальчик.

— Вас зовут Стив? — спросил мальчик.

— Да. Как к тебе попал телефон босса? Где…

— Не важно, — оборвал его мальчик. — У вас ведь беда? Это так?

Стив открыл было рот.

— Я не…

И снова закрыл. Снаружи ревел ветер. Стив держал в руке маленькую телефонную трубку и поверх ошметков стервятника смотрел на волка. Видел каменную скульптурку, лежащую перед волком. Смешанные образы секса и насилия, только что заполнявшие его мозг, отступали, но он помнил, какую они обрели над ним власть. Так человек иной раз вспоминает особенно яркий кошмарный сон.

— Да. Можно сказать и так.

— Вы в грузовике, который мы видели?

— Если вы видели грузовик, то скорее всего наш. Мой босс с вами?

— Мистер Маринвилл здесь. Он в полном порядке. А вы?

— Не знаю. Здесь волк. Он принес такую штуковину… Вроде бы каменная скульптурка, но…

В поле его зрения возникла рука Синтии, которая нажала на клаксон. От гудка Стив аж подпрыгнул. А у въезда на автомобильную стоянку кафе подпрыгнул волк. Стив увидел, как оскалилась его пасть. А уши прижались к голове.

Не нравится ему гудок, подумал он. И другая мысль тут же пришла в голову, столь простая, что хотелось хлопнуть себя по лбу, наказывая слишком медлительные мозги. Если эта тварь не уберется с дороги, я же могу раздавить ее, размазать по асфальту.

Разумеется, он мог это сделать. В конце концов, он же сидел за рулем грузовика.

— Что это? — резко спросил мальчик и, видимо, тут же понял, что вопрос задан некорректно. — Зачем вы это делаете?

— У нас тут компания. Вот и хотим от нее избавиться.

Синтия вновь нажала на клаксон. Волк вскочил. Уши его были по-прежнему прижаты к голове. На морде читались злость и недоумение. Когда же Синтия третий раз поднесла руку к клаксону, Стив положил на нее свою руку. Волк еще мгновение смотрел на них, блестя глазами в свете фар, потом наклонился, схватил каменюку в зубы, повернулся и убежал прочь.

Стив посмотрел на Синтию, она — на него. С лица девушки еще не сошло выражение испуга, но она уже улыбалась.

— Стив? — донесся до него слабый голос, с трудом вырываясь из статических помех. — Стив, вы меня слышите?

— Да.

— Как там ваша компания?

— Мы уже одни. Пока. Вопрос в том, что нам делать дальше. Есть предложения?

— Почему нет? — По голосу чувствовалось, что мальчик улыбается.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил Стив.

5

Позади них, неподалеку от здания муниципалитета, какая-то постройка не выдержала силы ветра и с диким грохотом обрушилась на землю. Мэри оглянулась на звук, но ничего не увидела. Мысленно она поблагодарила Карвера за тот глоточек виски, который она выпила, поддавшись его уговорам. Если б не виски, от этого грохота у нее наверняка началась бы истерика.

Мальчик все еще говорил по телефону. Трое мужчин кучковались рядом. Мэри видела, что Маринвиллу ужасно хочется вновь завладеть телефоном. Видела она и то, что он на это не решается. Это тебе только на пользу, Джонни, подумала она, только на пользу. Теперь ты знаешь: получить можно не все, что хочется.

— Почему нет? — Мальчик чуть улыбнулся, назвал свое имя, огляделся, задержав взгляд на вывеске «Клуба сов», вновь наклонил голову и заговорил так тихо, что Мэри не могла разобрать ни слова. И тут ее осенило.

Он не хочет, чтобы койоты на другой стороне улицы слышали, что он говорит, догадалась Мэри. Мысль, конечно, безумная, но именно поэтому он понизил голос. А еще безумнее то, что я думаю — он абсолютно прав.

— Тут есть старый кинотеатр. — Дэвид только что не шептал. — Он называется «Американский Запад». — Мальчик посмотрел на Биллингсли, чтобы тот подтвердил, что ошибки нет.

Ветеринар кивнул.

— Скажи ему, пусть объедет кинотеатр сзади. — Тут Мэри решила, что если она и сошла с ума, то не в одиночку: Биллингсли тоже говорил тихо, да еще быстро оглянулся, чтобы убедиться, что койоты не подкрались поближе и не подслушивают. И лишь увидев, что они по-прежнему перед кирпичным домиком с надписями на окнах «ВОДОПРОВОД» и «КОММУНАЛЬНЫЕ УСЛУГИ», продолжил, обращаясь к Дэвиду: — Скажи ему, что там есть проулок.

Дэвид сказал. И тут же в голову Джонни пришла новая мысль. Он уже хотел выхватить у мальчика телефон, но в последнее мгновение сдержался.

— Скажи Стиву, пусть поставит грузовик в стороне от кинотеатра. — Великий американский писатель тоже говорил тихо, да еще прикрыл рот рукой, словно опасался, что кто-то из койотов может читать по губам. — Если он оставит грузовик у кинотеатра, Энтрегьян…

Дэвид кивнул, передал предложение Маринвилла Стиву, послушал, что тот ответил, и вновь кивнул, и его улыбка стала шире. Взгляд Мэри вернулся к койотам. Внезапно ей в голову пришла мысль, заставившая Мэри содрогнуться. Она осознала, что будет сожалеть, если им удастся спрятаться от Энтрегьяна, перегруппировать свои силы и вырваться из города. Как только все закончится, она останется один на один со смертью Питера, ей придется скорбеть о нем, о крушении того мира, что они создали вместе. Но это, пожалуй, еще не самое страшное. Ей придется задуматься над тем, что здесь произошло, попытаться найти какое-то объяснение случившемуся, а уверенности в том, что ей это удастся, не было. Она сомневалась, чтобы кто-то из них смог найти удобоваримое объяснение. За исключением разве что Дэвида.

— Приезжайте как можно быстрее, — закончил он и нажал на кнопку ЕND.

Телефон пикнул, Дэвид убрал антенну и передал телефон Маринвиллу. Тот сразу же выдвинул антенну, посмотрел на дисплей, покачал головой, захлопнул микрофон и задвинул антенну.

— Как ты это сделал, Дэвид? Это магия?

Мальчик посмотрел на него как на безумца.

— Это Бог, — последовал ответ.

— Неужели непонятно — это Бог, — поддакнула Мэри полным ехидства голосом. Она, конечно, понимала, что сейчас не время поддевать Маринвилла, но не смогла удержаться.

— Может, тебе следовало бы попросить приятеля мистера Маринвилла приехать сюда и забрать нас? — спросил Ральф сына. — Вроде бы это самый простой вариант.

— Все не так просто, — ответил Дэвид. — Стив скажет тебе, когда они приедут.

— Они? — переспросил Маринвилл.

Дэвид словно и не услышал. Он смотрел на отца.

— К тому же здесь мама. Мы не можем уехать без нее.

— А что будем делать с ними? — Мэри указала на койотов. Она могла поклясться, что звери не только увидели движение ее руки, но и поняли, что оно означает.

Маринвилл сошел с тротуара на мостовую, ветер разметал его длинные седые волосы, превратив в ветхозаветного пророка. Койоты вскочили и зарычали. Маринвилл наверняка их услышал, но приблизился еще на пару шагов. Прищурился, то ли от песка, который бросал ему в лицо ветер, то ли пытаясь что-то вспомнить. А потом резко хлопнул в ладоши.

— Тэк! — Один из койотов поднял морду и завыл. От этого воя у Мэри похолодело внутри. — Тэк ах лах! Тэк!

Койоты только сбились ближе друг к другу.

Маринвилл вновь хлопнул в ладоши.

— Тэк!.. Ах лах… Тэк!.. О черт, никогда не мог осилить ни один иностранный язык. — Он стоял в нерешительности, не зная, что предпринять. Мысль о том, что звери могут наброситься на него, а «моссбергом» он мог только отмахиваться, похоже, даже не приходила ему в голову.

Дэвид направился к Маринвиллу. Ральф схватил сына за воротник рубашки, пытаясь остановить.

— Все будет хорошо, папа.

Ральф разжал пальцы, но последовал за Дэвидом на мостовую. И тут мальчик произнес фразу, которая навсегда впечаталась в память Мэри. Она сразу поняла, что запомнит ее на всю жизнь, даже если ей удастся блокировать в каком-нибудь дальнем уголке подсознания весь тот ужас, который она здесь испытала.

— Не надо говорить с ними на языке мертвых, мистер Маринвилл.

Дэвид шагнул вперед. Теперь он стоял один посреди улицы. Маринвилл и Ральф держались чуть позади. Мэри и Биллингсли остались на тротуаре. Ветер все набирал силу. Мэри чувствовала, как песчинки впиваются ей в лоб и щеки, но на какое-то время перестала обращать внимание на физическую боль.

Дэвид сложил руки перед собой, пальчик к пальчику, словно решил помолиться. Потом вытянул их ладонями вверх в направлении койотов.

— Пусть Господь благословит и убережет вас, пусть Господь одарит вас своей улыбкой, и приблизит вас к себе, и успокоит ваши души. А теперь идите отсюда. Прогуляйтесь.

На койотов словно набросился пчелиный рой. С такой скоростью они развернулись и, повизгивая, бросились прочь. Мэри еще долго могла слышать их, несмотря на завывания ветра.

Дэвид повернулся к взрослым, оглядел их изумленные лица, чуть улыбнулся и пожал плечами, словно говоря: «Так уж сложилось, ничего с этим не поделаешь». Мэри заметила, что на его лице так и осталась корочка зеленой мыльной пены.

— Можно идти.

Они сбились в кучку.

— И маленький ребенок повел их за собой, — продекламировал Маринвилл. — Давай, ребенок, веди.

Вся пятерка двинулась по Главной улице на север, к кинотеатру «Американский Запад».

Глава 5

1

— Я думаю, это здесь. — Синтия ткнула пальцем в боковое окно. — Видишь?

Стив наклонился вперед, всмотрелся в забрызганное кровью лобовое стекло (видимость ухудшала не кровь, а налипший на нее песок) и кивнул. Да, он видел старомодную вывеску, подвешенную на ржавых цепях на углу кирпичного здания. На вывеске сохранилась только одна буква «р».

Стив свернул налево, на асфальт автозаправки «Коноко». Щит со словами «ЛУЧШИЕ ЦЕНЫ В ГОРОДЕ» валялся на боку. Песок почти засыпал бетонный фундамент бензиновой и дизельной колонок.

— Куда это ты направился? Мальчик же говорил о кинотеатре.

— Он также просил не ставить грузовик рядом. Между прочим, дельная мысль. Зачем привле… Смотри, там кто-то есть!

Стив резко затормозил. Действительно, в помещении бензоколонки был виден мужчина, сидящий в кресле, положив ноги на стол. Он вроде бы спал, несколько неестественно вывернув голову.

— Он мертв. — Синтия положила руку на плечо Стиву, когда тот открывал дверцу. — Можно туда и не ходить. Отсюда видно.

— Нам все равно надо найти место, где можно спрятать грузовик. Если гараж пуст, я открою ворота. А ты загонишь туда грузовик.

Он мог не спрашивать, справится ли она с этим поручением, потому что помнил, как Синтия вела грузовик по шоссе 50.

— Хорошо, но только поторопись.

— В этом можешь не сомневаться. — Он уже собрался спрыгнуть на землю, потом повернулся к Синтии: — Ты в порядке?

Она улыбнулась. Чувствовалось, что улыбка далась ей не без труда.

— На какое-то время. А ты?

— Пока держусь.

Он выскочил из кабины, захлопнул дверцу и поспешил к зданию бензоколонки, удивляясь, сколько уже намело песка. Западный ветер словно вознамерился полностью занести город. Учитывая то, что они уже видели в Безнадеге, это, возможно, и следовало сделать, да побыстрее.

В приоткрытой двери застряло перекати-поле. Стив отшвырнул его, и оно покатилось дальше. Повернувшись, он увидел, что Синтия уже за рулем, и помахал ей рукой. Она подняла сжатый кулак, лицо при этом у нее было серьезное, напряженное. Она словно докладывала: «Пункт управления полетом, у нас все о'кей». Стив улыбнулся, кивнул и прошел в здание. Господи, какая же она забавная.

Мужчину, что сидел в кресле, давно следовало похоронить. Лицо его посинело, кожа вздулась. На лице Стив насчитал два десятка черных точек. Очень маленьких. Не укусы змеи, даже не следы от жала скорпионов.

На столе лежал журнал с яркой обложкой. Стив прочитал название: «ЛЕСБИЙСКАЯ ЛЮБОВЬ». Какая-то тварь ползла к краю стола по обнаженной женщине. За ней следовали две другие. На самом краю все застыли, как солдаты на параде.

Еще три выползли из-под стола и по грязному линолеуму двинулись на Стива. Он отступил на шаг, приготовился, потом выбросил вперед ногу. Двух тварей он раздавил, третья успела метнуться к двери, возможно, ведущей в туалет. Когда Стив посмотрел на стол, на краю его выстроились уже восемь тварей, чем-то напоминая киношных индейцев, появившихся из-за гребня холма.

То были коричневые пауки-отшельники, не выносящие дневного света, известные также как скрипичные пауки, потому что спинка их формой немного напоминала скрипку. Стив навидался их в Техасе, а один паук даже укусил его, когда в детстве он залезал на поленницу в доме тети Бетти. Больно укусил. Теперь Стив понял, почему от мужчины так воняло. Тетя Бетти настояла на том, чтобы прижечь укус спиртом. Она говорила, что иначе в месте укуса сразу начнется воспаление. В слюне этих тварей содержалась какая-то гадость. А если на одного человека сразу набросится много пауков…

Появилась еще пара. Быстро-быстро присоединилась к восьмерке. Теперь все десять смотрели на Стива. Он знал, что смотрели. Еще один паук вылез из волос заправщика и побежал по его лбу, носу, распухшим губам, наверное, держа путь к столу. Стив не стал ждать, где закончится это путешествие, и направился в гараж, поднимая по пути воротник. Он догадывался, что в гараже их полным-полно. Пауки-отшельники любили темноту.

Выключатель обнаружился слева от двери. Стив повернул его. Под потолком вспыхнули шесть грязных ламп дневного света. Перед Стивом находились две ямы. На одной — синий пикап с очень широкими шинами, вероятно, модифицированный, с приводом на все четыре колеса, по существу, внедорожник. На водительской дверце надпись: «ДЕЗЕРТ-РОВЕР». Вторая яма как раз подходила для «райдера» при условии, что Стив уберет груду лысых покрышек и установку для наварки протекторов.

Стив помахал рукой Синтии, не зная, видит она его через окно или нет, и шагнул к покрышкам. Он как раз наклонился над ними, когда крыса выскочила из черного круга верхней покрышки и вцепилась ему в рубашку. Стив вскрикнул от изумления и отвращения, а потом ударил себя по груди кулаком правой руки, переломив крысе хребет. Крыса продолжала извиваться и повизгивать сквозь крепко сжатые зубы, не отпуская рубашку.

— Чтоб тебя! — взревел Стив. — Отцепись, гребаная мразь! Отцепись!

Стив автоматически наклонился вперед, чтобы рубашка отошла от тела и крыса не поранила кожу, схватил ее за лысый хвост и рванул изо всех сил. Послышался треск рвущейся материи, крыса, большая, чуть ли не с кошку, попыталась изогнуться, несмотря на сломанный позвоночник, и укусить Стива за руку.

Он закрутил ее в воздухе, потом отшвырнул. Она полетела через гараж — эдакий крысороид — и шмякнулась в стену позади «дезерт-ровера». Упала на пол и застыла, вытянув лапки. Стив пристально смотрел на нее, чтобы убедиться, что она не поднимется и не бросится на него вновь. По телу его пробегала дрожь, зубы стучали, как от холода.

Справа от двери стоял длинный стол-верстак. Стив схватил монтировку и стукнул ею по покрышкам. Выскочили две крыски поменьше, но у них не возникло желания сразиться со Стивом. Попискивая, они разбежались по темным углам.

Кровь крысы, оставшаяся на рубашке, жгла Стива, как огнем. Он одной рукой сорвал рубашку, не выпуская из второй монтировку. Его все еще била дрожь. Он внимательно осмотрел грудь. К счастью, до кожи крыса не добралась. Ни царапины, ни пореза.

— Повезло, — пробормотал он, откатил установку для наварки протекторов, разбросал покрышки и поспешил к воротам. — Чертовски повезло, чертовски повезло в этом гребаном крысятнике.

Стив нажал кнопку, и ворота начали подниматься. Он отступил в сторону, давая дорогу Синтии и оглядываясь в поисках пауков, крыс и других живых сюрпризов. Рядом с верстаком на гвозде висел серый комбинезон, и, пока Синтия загоняла «райдер» в гараж, Стив принялся выбивать его монтировкой, наблюдая, что высыпается из рукавов и штанин.

Синтия выключила двигатель и вылезла из кабины.

— Что это ты делаешь? И зачем ты снял рубашку? Так можно подхватить простуду, температура уже…

— Крысы. — Стив продолжал методично выколачивать комбинезон. Лучше попотеть сейчас, чем жалеть потом. Он все еще слышал, как ломается позвоночник крысы, еще помнил, каков на ощупь ее хвост.

— Крысы? — Взгляд Синтии заметался по гаражу.

— И пауки. Пауки искусали того парня, что…

Внезапно Стив остался один, Синтию как ветром сдуло. Она уже стояла за воротами, обхватив себя руками.

— Пауки, бр-р-р. Я ненавижу пауков. Для меня они хуже змей! — Она злобно глянула на Стива, словно винила его в том, что бензоколонку наводнили пауки. — Выходи оттуда!

Стив решил, что комбинезон можно уже и надеть. Снял его с гвоздя, хотел было выкинуть монтировку, но в последний момент передумал. Нажал кнопку, опускающую ворота, и вышел к Синтии. Она не ошиблась, действительно сильно похолодало. Солончаковая пыль и песок впивались в голые грудь и живот. Стив влез в комбинезон. Немного широковат, но все лучше, чем ничего, подумал Стив. Опять же нигде не жмет.

— Извини. — Она прикрыла лицо рукой, поскольку ветер в очередной раз швырнул в них песком. — Это просто пауки… бр-р-р-р… или какие-то особенные?

— Зачем тебе это знать? — Он застегнул «молнию» и обнял Синтию. — В грузовике ничего не оставила?

— Рюкзак, но, думаю, сегодня я обойдусь без смены белья. — Тут она улыбнулась. — А как же твой телефон?

Стив похлопал себя по левому карману джинсов, оставшихся под комбинезоном.

— Я без него никуда.

Что-то побежало по его шее, и он со всего размаху ударил по ней рукой, думая о коричневых пауках, выстроившихся у края стола, солдат неизвестно чьей армии.

— Ты чего?

— Показалось, что по шее кто-то ползет. В путь. Пошли смотреть кино.

— О! — Синтия говорила голоском маленькой девочки. — Так вы меня приглашаете? Благодарю.

2

Том Биллингсли завел Мэри, Карверов и величайшего из ныне живущих писателей Америки в узкий проулок между «Американским Западом» и булочной. В проулке ветер выл еще сильнее.

— Не зажигайте фонари, — предупредил Ральф.

— Правильно, — кивнул Биллингсли, — но смотрите под ноги. Не поскользнитесь на какой-нибудь банке из-под пива.

Они обогнули кучу мусора. Мэри вскрикнула, когда Маринвилл взял ее за руку, поначалу не поняв, кто это. Когда же она разглядела его длинные волосы, то попыталась вырваться.

— Избавьте меня от вашей галантности. Сама справлюсь.

— А вот я — нет. Ничего не вижу. Словно ослеп. — Голос его звучал теперь иначе. Не смиренно, нет, смирение и Джон Маринвилл — понятия несовместимые, но более человечно. Мэри прекратила вырываться.

— Койотов не видите? — тихо спросил Ральф.

Она едва удержалась от резкого ответа. Но он впервые не назвал ее мэм.

— Нет. Но я с трудом различаю поднятую к лицу руку.

— Они ушли, — уверенно ответил Дэвид. — Сейчас их, во всяком случае, нет.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Маринвилл.

Дэвид пожал плечами:

— Знаю, и все.

И Мэри подумала, что они могут верить ему на слово. В этом безумном мире другие доказательства и не требовались.

Они завернули за угол. Сзади кинотеатр огораживал заборчик. Но начинался он в четырех футах от стены. В этот зазор и направился Биллингсли, вытянув перед собой руки. Остальные гуськом последовали за ним. Мэри уже начало казаться, что Биллингсли, похоже, сам не знает, куда идет, но тут старик остановился.

— Мы прибыли.

Он наклонился, и Мэри увидела, как старик что-то поднял с земли, вроде бы ящик. Биллингсли поставил этот ящик на другой, залез на них, оказавшись на одном уровне с окном, то ли с матовым, то ли с закрашенным белой краской стеклом, вытянул руки, взялся за раму снизу и толкнул ее вверх. Окно поднялось.

— Это женский туалет. Будьте осторожны. Подоконник высоко.

И Биллингсли нырнул в окно. Дэвид — за ним, потом Ральф. Маринвилл чуть не упал, карабкаясь на ящики. Он действительно ничего не видит в темноте, подумала Мэри и сказала себе, что никогда не сядет в машину, если Маринвилл будет за рулем. Или на мотоцикл. Неужели он действительно хотел пересечь страну на мотоцикле? Если так, Бог любит его куда больше, чем когда-либо могла бы полюбить она.

Мэри схватила Джонни сзади за ремень, помогая удержаться на ногах.

— Благодарю. — Вот тут в его голосе действительно послышалось смирение. Тяжело дыша, Джонни полез в окно, седые волосы падали ему на лицо.

Мэри быстренько огляделась, и внезапно ей послышались голоса.

Разве ты не видел?

Не видел что?

На том знаке ограничения скорости.

И что там?

Дохлая кошка.

Теперь, стоя на ящике, она подумала: Люди, которые говорили это, на самом деле призраки, потому что они мертвы. Я — точно так же, как и он. Несомненно, Мэри Джексон, которая отправлялась в эту поездку, канула в Лету. И та женщина, что сейчас стоит позади заброшенного кинотеатра, — совсем другой человек.

Она передала в окно ружье и фонарь, а когда чьи-то руки забрали и то, и другое, легко нырнула в окно и соскользнула с подоконника на пол женского туалета.

Ральф помог ей спуститься. Дэвид включил фонарик, прикрывая его сверху рукой. Мэри сморщила носик: в туалете воняло сыростью и перегаром. В углу стояла коробка с пустыми бутылками, а в одной из кабинок — два пластиковых ящика, доверху заполненных банками из-под пива. Тут Мэри почувствовала, что неплохо бы облегчиться, пусть даже в такой вони. Да и есть хочется. А что тут удивительного? Последний раз она ела Бог знает когда. Наверняка с той поры прошло больше восьми часов. Тут ее кольнула совесть: как она может испытывать голод, если Питер уже никогда больше не сможет поесть. Но Мэри полагала, что совладает с чувством вины. Все равно деваться-то некуда, организм требует свое.

— Святое дерьмо. — Маринвилл достал из кармана рубашки фонарь и осветил ящики с банками. — Вот, значит, где вы веселитесь, Томас.

— Мы все убираем каждый месяц, — оправдывался Биллингсли. — Не то что те подростки, которые бесились наверху, пока прошлой зимой не рухнула пожарная лестница. Мы не отливаем по углам и не жалуем наркотики.

Маринвилл направил фонарь на коробку с бутылками.

— Если б вы добавили к спиртному наркотики, то тут бы и остались.

— А где вы отливаете, простите за бестактный вопрос? — обратилась к ветеринару Мэри. — Я вот чувствую, что самое время облегчиться.

— В мужском туалете есть переносное судно, какими пользуются в больницах. Его мы тоже держим в чистоте. — Старик виновато посмотрел на Маринвилла. Мэри показалось, что тот уже готов пустить какую-нибудь шпильку. Похоже, это понимал и Биллингсли. Таким, как Маринвилл, необходимо иметь объект для насмешек, а ветеринар по всем параметрам подходил на эту роль.

— Джонни, вы позволите мне взять ваш фонарь? — спросила она и протянула руку.

Джонни замялся, потом отдал фонарь. Мэри поблагодарила его и направилась к двери.

— Что… красота! — Тихий голос Дэвида остановил ее.

Мальчик направил фонарь на ту часть стены, где еще остался кафель. Именно там кто-то нарисовал разноцветными маркерами великолепную рыбину. Из тех полумифических чудовищ, какими иногда украшали очень старые морские карты. Только в рыбине, что плавала на стене женского туалета в заброшенном кинотеатре, не было ничего страшного. Синие глаза а-ля Бетти Буб[50], красные жабры, желтый спинной плавник. Рыба казалась чудом в этом мрачном, пропахшем перегаром сортире. Одна плитка, к сожалению, отвалилась, прихватив с собой нижнюю половину роскошного хвоста.

— Мистер Биллингсли, это вы…

— Да, сынок, да. — В голосе старика слышались извиняющиеся нотки и раздражение. — Нарисовал я. — Ветеринар посмотрел на Маринвилла. — Скорее всего уже крепко набравшись.

Мэри замерла у двери, ожидая ответа Маринвилла. И он ее таки удивил.

— Я, кстати, тоже нарисовал немало пьяных рыб. Словами, а не фломастерами, но принципиального значения это не имеет. Но почему здесь? Почему здесь, а не где-то еще?

— Потому что здесь мне нравится, — с достоинством ответил Биллингсли. — Особенно после того, как молодежь нашла себе другое место для забав. Не то чтобы они нам мешали, эти ребятишки предпочитали резвиться на балконе. Наверное, вам дико это слышать, но, честно говоря, ваше мнение меня особо и не интересует. Именно сюда я приходил со своими друзьями после того, как оставил работу и вышел из состава городского совета. Я с нетерпением ждал тех ночей, что мы проводили здесь. Это старый, заброшенный кинотеатр, тут полно крыс, сиденья покрыла плесень. Ну и что такого? Это наше дело. Исключительно наше, и ничье больше. Только теперь, я думаю, все они мертвы. Дик Онсло, Том Кинкайд, Кэш Ланкастер. Мои давние друзья. — Биллингсли так горестно вскрикнул, что Мэри аж подпрыгнула от неожиданности.

— Мистер Биллингсли, — вновь обратился к старику Дэвид. Тот повернулся к мальчику. — Вы думаете, он убил всех в городе?

— Бред какой-то! — воскликнул Маринвилл.

Ральф дернул его за руку, словно за шнур в автобусе, ведущий к звонку у водительского сиденья.

— Тихо.

Биллингсли все смотрел на Дэвида, разглаживая тяжелые мешки под глазами длинными скрюченными пальцами.

— Я думаю, да. — Тут он бросил быстрый взгляд на Маринвилла. — Во всяком случае, он попытался убить всех.

— А сколько человек здесь проживало? — спросил Ральф.

— В Безнадеге? Сто девяносто, а может, и двести. К этому надо еще прибавить пятьдесят-шестьдесят новичков, которые только начали прибывать. Хотя трудно сказать, кто из них находился здесь, а кто на шахте.

— Шахте? — переспросила Мэри.

— Китайской шахте. Той, что хотят запустить вновь, чтобы добывать медь.

— Только не говорите мне, что один человек, пусть даже такой здоровяк, прошелся по городу и убил двести человек. Простите меня, но в это я поверить не могу. Я, конечно, верю в американскую предприимчивость, но это уже перебор.

— По первому разу он кого-то мог и упустить, — вставила Мэри. — Вы сами рассказывали, что он задавил какого-то парня, когда привез вас в город.

Маринвилл хмуро глянул на нее:

— Вроде бы вам хотелось облегчиться.

— У меня крепкий мочевой пузырь. Он ведь задавил того парня? Вы же сами говорили об этом.

— Да, задавил. Он называл его Рэнкортом. Билли Рэнкортом.

— Господи. — Биллингсли закрыл глаза.

— Вы его знали? — спросил Ральф.

— Мистер, в таком маленьком городке все всех знают. Билли работал в булочной, а в свободное время подрабатывал парикмахером.

— Все так, Энтрегьян убил Рэнкорта прямо на улице. Раздавил, как собаку. — Маринвилл помолчал. — Я начинаю сживаться с мыслью, что Энтрегьян мог убить гораздо больше людей. Я знаю, что он на это способен.

— Знаете? — мягко переспросил Дэвид, и все повернулись к нему. Мальчик отвел глаза, решив вновь полюбоваться рыбой.

— Но одному не так-то просто убить двести человек… — Маринвилл запнулся, словно потерял мысль. — Даже если он сделал это ночью… Я хочу сказать…

— Может, ему помогали, — заметила Мэри. — Стервятники, койоты.

Маринвилл пытался найти какие-нибудь возражения, это читалось по его лицу, но потом сдался. Вздохнул и потер виски, словно отгоняя головную боль.

— Может, и помогли. Самая отвратительная в мире птица чуть не сняла с меня скальп, когда ей приказали это сделать, так что такое вполне возможно. Но все-таки…

— Похоже на историю Ангела Смерти из Исхода[51], — вновь заговорил Дэвид. — Сынам Израилевым наказали помазать перекладину и оба косяка двери кровью, чтобы показать, что за ней живут хорошие люди. Только здесь Ангел Смерти — Энтрегьян. Так почему же он прошел мимо нас? Он мог убить нас с той же легкостью, с какой убил Пирожка или вашего мужа, Мэри. — Дэвид повернулся к старику. — Почему он не убил вас, мистер Биллингсли? Если он убил всех жителей города, почему он не убил вас?

Биллингсли пожал плечами:

— Понятия не имею. Я лежал дома пьяный. Колли приехал на новой патрульной машине, той самой, что я помогал выбирать, и забрал меня. Засунул на заднее сиденье и отвез в каталажку. Я спрашивал, за что, что я такого натворил, но он мне не ответил. Я просил его отпустить меня, плакал. Тогда я еще не знал, что Колли обезумел, откуда я мог это знать? За рулем он сидел тихо, ничем не выказывая своего безумия. Это потом у меня начали возникать такие мысли, но поначалу я думал, что по пьянке действительно что-то натворил, а теперь ничего не помню. Может, сшиб кого, когда ехал на машине. Я… однажды такое со мной уже случалось.

— Когда он приехал за вами? — спросила Мэри.

Биллингсли помолчал, собираясь с мыслями.

— Позавчера. Прямо перед заходом солнца. У меня болело сердце, я лежал в кровати и думал о том, как же справиться с похмельем. Хотел уже принять пару таблеток аспирина. Тут появился Колли и вытряхнул меня из постели. Я был лишь в одних трусах. Он позволил мне одеться. Даже помог. Но выпить ничего не дал, хотя видел, что меня всего трясло, и не сказал, почему забирает меня. — Старик вновь потер мешки под глазами. Мэри передернуло. Почему-то это движение ее нервировало. — Потом, уже посадив меня в камеру, он принес мне горячий обед. Сидел за столом, пока я ел, и что-то говорил. Вот тогда я и начал догадываться, что он обезумел, так как Колли нес какую-то чушь.

— Насчет дыр вместо глаз, — предположила Мэри.

Биллингсли кивнул:

— Что-то вроде этого. «Моя голова полна черных дроздов», это я запомнил. А остальное — нет. Да и как это запомнишь? Отрывочные мысли сумасшедшего.

— Вы ничем не отличаетесь от нас, кроме того, что вы местный, — повернулся к старику Дэвид. — И вы, так же, как и мы, не знаете, почему Энтрегьян оставил вас в живых.

— Совершенно верно.

— А что произошло с вами, мистер Маринвилл?

Маринвилл рассказал, как коп возник около его мотоцикла, когда он отошел на несколько шагов от шоссе, чтобы, извините, справить малую нужду, и поначалу вел себя вполне прилично.

— Мы поговорили о моих книгах. Я решил, что он один из почитателей моего таланта. Даже хотел дать ему гребаный автограф. Извини, Дэвид.

— Нет проблем. А пока вы разговаривали, мимо проезжали машины? Готов спорить, что проезжали.

— Вроде бы да, кажется, проехало несколько огромных грузовиков. Я как-то не обращал внимания.

— Но он ни один из них не остановил.

— Нет.

— Только вас.

Маринвилл задумчиво смотрел на мальчика.

— Он вас выбрал, — гнул свое Дэвид.

— Ну… возможно. Наверняка сказать не могу. Все шло нормально, пока он не нашел «травку».

— Что-что? — переспросила Мэри.

Маринвилл повернулся к ней.

— Эта ваша «травка»…

— Не моя. Откуда у вас такие мысли? Как вы могли подумать, что я поеду на «харлее» через всю страну с полфунтом «травки» в багажной сумке? Возможно, у меня не все в порядке с головой, но не до такой же степени!

Мэри захохотала… От смеха потребность опорожнить мочевой пузырь только усилилась, но Мэри ничего не могла с собой поделать.

— На мешке была наклейка с улыбающейся рожицей? — Она все смеялась и смеялась. В сущности, ответ она уже знала, но хотела, чтобы Маринвилл подтвердил ее догадку. — С мистером Лыбой-Улыбой?

— Откуда вам это известно? — в изумлении спросил Маринвилл. В лучах фонарей выглядел он вылитым Арло Гатри[52], отчего смех все сильнее разбирал Мэри. Она поняла, что еще немного, и она нальет в штаны.

— П-п-потому что мешок этот из нашего б-б-багажника. — Она уже держалась за живот. — И п-п-принадлежал он се-се-сестре моего мужа. Она законченная наркоманка. Энтрегьян, может, и сумасшедший, но он по крайней мере знает, как п-п-подбрасывать… Извините меня, я уже больше не могу терпеть.

И она выскочила в коридор. А когда открыла дверь в мужской туалет, то от неожиданности вновь расхохоталась. Посреди, словно бутафорский трон, стоял стул с дыркой в сиденье и подвешенным снизу брезентовым мешком. Стену украшал еще один рисунок, тоже выполненный маркерами. Лошадь, несущаяся в галопе. Чувствовалось, что и лошадь, и рыба нарисованы одной рукой. Оранжевый пар вырывался из ноздрей, грозно сверкали розовые глаза. Неслась лошадь по прериям, с востока, где вставало солнце, на запад, к раковинам. Кафельные плитки с этой стены не отвалились, но вспучились и потрескались, придавая рисунку объемность.

Снаружи выл и выл ветер. Расстегивая «молнию», стаскивая джинсы и усаживаясь на холодное сиденье, Мэри внезапно вспомнила, как Питер, когда смеялся, подносил руку ко рту, большой палец упирался в один уголок губ, указательный — в другой, словно смех каким-то образом делал его легкоуязвимым, ранимым. И тут же, безо всякого перехода, Мэри заплакала. Как же это глупо — стать вдовой в тридцать пять лет, беженкой в городе мертвых, сидеть в мужском туалете заброшенного кинотеатра, писать и плакать одновременно, злиться и стонать, смотреть на нарисованную на стене лошадь, бояться… и в то же время страстно желать выжить любой ценой… словно Питер уже ничего для нее и не значил, став далеким прошлым.

Как глупо испытывать голод… но есть хотелось.

— Почему я? Как вышло, что это случилось именно со мной? — прошептала Мэри, закрыв лицо руками.

3

Если бы у Стива или Синтии было оружие, они скорее всего пристрелили бы эту женщину.

Они проходили мимо бара «Пивная пена», когда открылась дверь соседней прачечной и оттуда выскочила какая-то фигура. Стив, увидев только темную тень, вскинул монтировку, готовый нанести разящий удар.

— Нет! — Синтия схватила его за руку. — Не надо!

Женщина с черными волосами и очень светлой кожей (поначалу ничего другого Синтия не разглядела), схватила Стива за плечи и притянула его лицо к своему. Синтия поняла, что монтировки женщина из прачечной даже не заметила.

Сейчас она спросит, нашел ли он Ииииисуса, подумала Синтия. Когда тебя вот так хватают, речь никогда не идет об Иисусе. Только об Ииииисусе.

Но услышала она другие слова.

— Мы должны уехать отсюда. — Голос у женщины был низкий, хриплый. — Немедленно. — Она оглянулась, вроде бы заметила Синтию, но тут же выбросила ее образ из головы, сосредоточившись на Стиве. Синтии уже доводилось наблюдать такое, поэтому она не обиделась. В пиковой ситуации некоторые женщины видели своего спасителя только в мужчине. Так уж их воспитали. А может, это шло от подсознания.

Синтия уже пригляделась к женщине, несмотря на ветер и летящую пыль. Постарше ее (лет тридцати), лицо интеллигентное и в то же время сексуальное. Длинные ноги, выступающие из-под короткой юбки. Юбка сидела плохо, словно женщина не привыкла носить платья. И в то же время неуклюжести в женщине не чувствовалось, скорее она обладала грацией пантеры.

— У вас есть машина?

— Есть, да толку от нее чуть, — ответил Стив. — Дорога из города блокирована.

— Блокирована? Каким образом?

— Парой домов на колесах.

— Где?

— Около горнорудной компании, — ответила Синтия. — Но не это главное. Тут полно мертвецов…

— И вы мне об этом говорите. — Женщина визгливо рассмеялась. — Колли сошел с ума. Я видела, как он убил не меньше полудюжины человек. Он ехал следом за ними на патрульной машине и расстреливал их прямо на улице. Словно скот на бойне. — Стива она так и не отпустила и при каждой фразе трясла его словно грушу, но взгляд ее метался из стороны в сторону. — Мы должны уйти с улицы. Если он поймает нас… пойдемте туда. Там безопасно. Я сижу там со вчерашнего дня. Он зашел туда лишь однажды. Я спряталась под стол в кабинете. Думала, он почувствует запах моих духов и найдет меня… Не нашел. Может, у него заложило нос!

Она начала истерически смеяться, но затем хлопнула себя по лицу, заставив замолчать. Так иной раз поступали герои старых мультфильмов.

Синтия покачала головой:

— Мы спрячемся не в прачечной, а в кинотеатре. Там нас ждут другие люди.

— Я видела его тень. — Женщина по-прежнему держала Стива за плечи и доверительно вглядывалась в его лицо, словно думая, что он — Хэмфри Богарт, а она — Ингрид Бергман[53] и происходящее снимается на кинопленку. — Я видела его тень, она упала на стол, и я уже думала… Но он все-таки меня не заметил. Я считаю, в прачечной мы будем в полной безопасности. Там и решим, что делать…

Синтия протянула руку, ухватила женщину за подбородок и повернула ее голову к себе.

— Что вы себе позволяете? — негодующе воскликнула женщина. — Позвольте спросить, что вы, черт побери, себе позволяете?

— Пытаюсь привлечь к себе ваше внимание.

Синтия убрала руку, и женщина тут же вновь повернулась к Стиву, словно цветок, следующий за солнцем.

— Я сидела под столом… и… и… мы должны… послушайте, мы должны…

Синтия повторила свой маневр.

— Милая, читайте по моим губам: Кинотеатр. Там нас ждут другие люди.

Женщина уставилась на нее и нахмурилась, словно пытаясь сообразить, что к чему. Потом поверх плеча Синтии взглянула на подвешенную на цепях вывеску «АМЕРИКАНСКИЙ ЗАПАД».

— Старый кинотеатр?

— Вот-вот.

— Вы уверены? Я попыталась пробраться туда прошлой ночью. Дверь заперта.

— Мы должны обойти здание сзади, — ответил Стив. — У меня там приятель, он и сказал нам, куда идти.

— Как ему это удалось? — подозрительно спросила женщина, но, когда Стив двинулся к кинотеатру, последовала за ним. Синтия не отставала, держась с другой стороны от женщины. — Как ему это удалось?

— Сотовый телефон, — пояснил Стив.

— Они в здешних местах работают плохо, — заметила женщина. — Слишком много месторождений полезных ископаемых.

Они прошли под вывеской, миновали кинотеатр и остановились на углу.

— Вот и проулок, — указала Синтия и сделала шаг вперед, но женщина осталась на месте, переводя взгляд с Синтии на Стива и обратно.

— Какой приятель, какие люди? — спросила она. — Как они туда попали? Каким чудом этот гребаный Колли их не убил?

— Давайте разберемся с этим позже. — Стив взял ее за руку.

Но женщина уперлась, не двигаясь с места, а в голосе ее вновь послышались истерические нотки.

— Вы ведь не ведете меня к нему?

— Дамочка, мы даже не знаем, о ком вы говорите, — сердито бросила Синтия. — Давайте не терять времени!

— Я слышу шум мотора. — Стив склонил голову набок. — Похоже, с юга. Приближается к городу.

Глаза женщины округлились.

— Это он, — прошептала она. — Он.

Женщина оглянулась, словно хотела броситься обратно к прачечной, но передумала и метнулась в проулок. К заборчику, что огораживал кинотеатр сзади, она добралась первой. Теперь Синтия и Стив едва поспевали за ней.

4

— Вы уверены… — начала женщина, но тут зажегся и погас фонарь, приглашая пройти в зазор между заборчиком и зданием. Они и прошли, по одному, женщина из прачечной первой. Стив — за ней. Он взял ее за руку (очень холодную) правой рукой, а левую протянул Синтии. У той рука оказалась куда теплее. Черноволосая женщина медленно повела их по тропинке. Фонарь блеснул вновь, на этот раз указывая на два ящика.

— Забирайтесь на них и залезайте сюда, — прошептал голос, который Стив тут же узнал.

— Босс?

— Он самый. — По голосу чувствовалось, что Маринвилл улыбается. — Комбинезон — это круто. Сразу видно, настоящий мужчина. Давай сюда, Стив.

— Нас тут трое.

— Чем больше, тем веселее.

Черноволосая женщина задрала юбку, чтобы забраться на ящики, и Стив отметил, что босс не упустил возможности оценить ее ножки. Не зря говорят, что горбатого только могила исправит, подумал Стив.

Он помог залезть на ящики Синтии, потом забрался на них сам. А перед тем, как пролезть в окно, сбил верхний ящик с нижнего. Незачем указывать на свое убежище парню, которого боялась черноволосая женщина.

Стив спрыгнул на пол, бросился к боссу и крепко обнял его. Маринвилл рассмеялся, удивленный и обрадованный.

— Только без поцелуев, Стив, я настаиваю.

Стив, улыбаясь, держал его за плечи.

— Я думал, вы погибли. Мы нашли ваш мотоцикл в песке.

— Нашли? — оживился Маринвилл. — Это здорово!

— Что случилось с вашим лицом?

Маринвилл направил луч фонаря на свою изуродованную физиономию со свернутым набок носом.

— Если б я выступил в таком виде в Американском пен-клубе, думаю, эти говнюки меня бы выслушали.

— Слушайте, кто-то над вами здорово потрудился, — выдохнула Синтия.

— Энтрегьян, — кивнул Маринвилл. — Вы еще с ним не повстречались?

— Нет, — ответил Стив. — И судя по тому, что я уже слышал и видел, такого желания у меня нет.

Открылась дверь и появился мальчик с короткими волосами, бледным лицом. На нем была выпачканная в крови форменная рубашка «Кливлендских индейцев». В одной руке он держал фонарик, другой пересчитывал новоприбывших. Стив быстро сообразил, кто перед ним: ключом к разгадке стала рубашка.

— Вы Стив? — спросил мальчик.

Стив кивнул.

— Так точно. Стив Эмес. Это Синтия Смит. А ты — мой телефонный собеседник.

Мальчик улыбнулся.

— Ты позвонил вовремя, Дэвид. Ты просто представить себе не можешь, как вовремя. Ведь ты Дэвид Карвер, я не ошибся?

Стив шагнул вперед и пожал мальчику руку, наслаждаясь удивлением, написанным на его лице. Мальчик-то тоже изрядно удивил его, дозвонившись по телефону.

— Откуда вам известна моя фамилия?

Синтия взяла руку Дэвида, как только Стив отпустил ее, и крепко пожала.

— Мы нашли ваш «хамви», или «виннебаго», или как там назывался ваш кемпер. А Стив просмотрел фотографии бейсболистов с автографами.

— Скажи честно. — Стив пристально смотрел на Дэвида. — Ты думаешь, «Кливлендские индейцы» выиграют мировую серию?

— Не вижу особой разницы, при условии, что мне удастся посмотреть хотя бы еще одну их игру, — с легкой улыбкой ответил мальчик.

Синтия повернулась к женщине из прачечной, которую они бы застрелили, будь у них оружие.

— А это…

— Одри Уайлер, — представилась черноволосая женщина. — Геолог-консультант шахты компании «Диабло». Во всяком случае, занимала такую должность. — Она оглядела женский туалет: коробка с бутылками, ящики с банками из-под пива, роскошная рыба, плавающая по выложенной грязной кафельной плиткой стене. — А сейчас я и не знаю, кто я. Пожалуй, выжатый лимон.

Она помолчала, переводя взгляд с одного лица на другое, и наконец остановилась на Маринвилле.

— Мы должны выбраться отсюда. Ваш приятель говорит, что дорога, по которой он приехал сюда, блокирована, но я знаю другую. Она ведет в объезд вала к шоссе 50. Асфальта там, естественно, нет, но в автопарке стоят с полдюжины вездеходов…

— Я уверен, что ваша информация придется весьма кстати, — перебил ее Маринвилл, — но думаю, на текущий момент мы воздержимся от ее использования. — Сейчас он говорил профессионально поставленным, успокаивающим голосом. Таким голосом Джонни обращался к женщинам (исключительно к женщинам, обычно пятидесяти, а то и шестидесяти лет), которые посещали его литературные классы. — Потому что сначала мы должны обсудить ситуацию в целом. Пройдемте в кинотеатр. Вас ждет интересное зрелище. Думаю, вы удивитесь.

— Вы сошли с ума? — спросила Одри. — Говорить тут не о чем, надо убираться отсюда. — Она оглядела остальных. — Вы, похоже, не понимаете, что здесь происходит. Этот человек, Колли Энтрегьян…

Маринвилл поднял фонарик и направил его на свое лицо, чтобы Одри как следует разглядела его.

— Как вы можете убедиться, я уже повстречался с этим человеком и кое-что понимаю. Пойдемте, мисс Уайлер, нам есть о чем поговорить. Я вижу, разговоры кажутся вам пустой тратой времени, но это не так. Есть такая поговорка: семь раз отмерь — один отрежь. Мудрая поговорка. Договорились?

Она не кивнула, но последовала за ним, когда он двинулся к двери. Стив, Дэвид и Синтия двинулись за ней. А снаружи стонал и завывал ветер.

5

Автомобиль с мигалкой на крыше медленно двигался на север в чернильной тьме, держа путь от вала, что окаймлял Китайскую шахту, к южной окраине Безнадеги. Ни фары, ни подфарники не горели: тот, кто сидел за рулем, прекрасно видел в темноте, даже в темноте, насыщенной летящим песком и пылью.

Автомобиль миновал лачугу, с которой свалилась вывеска «МЕКСИКАНСКАЯ КУХНЯ». Песок основательно замел вывеску. В слабом свете висевшей над дверью лампы виднелись лишь отдельные буквы: «…СИКАН…ХН…» Патрульная машина подъехала к зданию муниципалитета, завернула на стоянку и замерла на том же месте, с которого и уехала.

Сидящий за рулем выключил мотор, но остался на месте, наклонив голову и барабаня пальцами по рулю. Из песчаной пелены вывалился стервятник и осторожно опустился на капот патрульной машины. За ним последовали второй и третий. Тот, который прибыл последним, что-то недовольно выговорил соседям, а потом навалил горку гуано.

Потом все трое уставились на грязное ветровое стекло.

— Евреи должны умереть, — изрек водитель. — И католики. Мормоны тоже. Тэк.

Дверца открылась. Появилась одна нога, потом вторая. Фигура, перепоясанная широким кожаным ремнем, выпрямилась во весь рост и захлопнула дверцу. Под мышкой одной руки водитель держал новую шляпу, в другой руке — ружье, которое Мэри схватила со стола. Водитель направился к парадной двери. Ее охраняли два койота. Оба завыли и подались в стороны. Водитель прошел мимо, даже не посмотрев на них.

Протянутая к двери рука застыла на полпути. Дверь была приоткрыта. Пусть чуть-чуть, но приоткрыта.

— Какого хрена? — пробормотал водитель и распахнул дверь. Он поднялся наверх, предварительно нахлобучив шляпу на голову и перехватив ружье обеими руками.

На верхней площадке валялся мертвый койот. Дверь, ведущая к камерам, была открыта. Водитель шагнул к ней, уже зная, что увидит. Из груди его вырвался гневный рев. Койоты, оставшиеся внизу, сжались, жалобно завыли и тут же обдулись. Сидевшие на капоте патрульной машины стервятники, услышав этот рев, взмахнули было крыльями, но остались на месте, тревожно переглядываясь.

Водителя встретили пустые камеры с открытыми дверями.

— Этот мальчишка, — прошептал водитель. Костяшки пальцев, сжимавших ружье, побелели. — Этот мерзкий маленький наркоман.

Водитель постоял на пороге, затем с бесстрастным лицом прошел в помещение. Шляпа а-ля медвежонок Смоки медленно поднималась: ее толкали вверх волосы. Волос было куда больше, чем у прежнего владельца шляпы. Из камеры Колли Энтрегьян увел женщину, рост которой не превышал пяти футов и шести дюймов, а вес — ста тридцати фунтов. По лестнице же поднялась увеличенная копия этой женщины: рост шесть футов три дюйма, широкие плечи, вес никак не меньше двухсот фунтов. На ней был комбинезон, взятый из раздевалки перед тем, как патрульная машина покинула карьер, который горнорудная компания называла Рэттлснейк номер два, а горожане — Китайской шахтой. Комбинезон чуть жал в груди и бедрах, но устраивал водителя куда больше, чем старая одежда Эллен Карвер. Такая же ненужная, как ее прежние тревоги и желания. Что же касается Энтрегьяна, то водитель оставил себе его ремень, бляху, шляпу и револьвер, что болтался теперь у бедра.

Разумеется, болтался. В конце концов к западу от Пекоса закон олицетворяла только Эллен Карвер. Это ее работа, и она никому не позволит помешать ей делать то, что нужно.

К примеру, своему прежнему сыну.

Из нагрудного кармана комбинезона она достала маленькую каменную скульптурку. Паука, вырезанного из серого камня. Скульптурка на ладони Эллен Карвер завалилась налево: не хватало одной отбитой ноги. Спинка паука по форме немного напоминала скрипку.

— Тэк! — произнесло стоящее у стола существо с раздутой физиономией — грубой пародией на лицо женщины, которая десять часов тому назад читала дочери книжку «Любопытный Джордж» и с ней на пару пила чашку какао. Но теперь глаза на этом лице переполняла злоба. Существо вскинуло вторую руку над головой, едва не достав до лампы над столом.

— Тэк ах ван! Тэк ах лах! Ми хим ен тоу! Ен тоу!

Пауки-отшельники поспешили к ней из подлестничной тьмы, из ящиков стола, из темных углов камер. Выстроились в круг. Существо медленно положило каменного паука на стол.

— Тэк! — прокричало существо. — Ми хим ен тоу!

Пауки на мгновение застыли. Их было не больше пятидесяти, каждый размером с изюминку. А потом круг разорвался, и пауки двумя колоннами устремились к двери. Существо, бывшее Эллен Карвер до того, как Колли Энтрегьян увез ее в Китайскую шахту, наблюдало за их исходом. Потом убрало каменную скульптурку в карман.

— Евреи должны умереть, — сообщило оно пустой комнате. — Католики должны умереть. Мормоны должны умереть. «Грейтфул дэд» должны умереть. — Существо помолчало. — Маленькие набожные мальчики тоже должны умереть.

Оно подняло руки Эллен Карвер и начало задумчиво барабанить пальцами Эллен Карвер по ключицам Эллен Карвер.

Часть III

«Американский запад»: Тени легенд

Глава 1

1

— Святое дерьмо! — воскликнул Стив. — Это же надо!

— Клево, — поддержала его Синтия, а потом оглянулась, чтобы посмотреть, не обидела ли она старика. Но Биллингсли куда-то подевался.

— Юная леди, — повернулся к ней Джонни, — клево — это из молодежного жаргона, который придумывается каждым новым поколением лишь затем, чтобы как-то выделиться. Так что на самом деле ничего клевого здесь нет. Просто мило.

— Клево, — улыбаясь повторила Синтия.

Как догадался Джонни, «Американский Запад» построили в конце сороковых или в начале пятидесятых годов, после второй мировой войны, когда кинотеатры уже не напоминали монстров двадцатых и тридцатых и еще не превратились в многофункциональные комплексы, какими стали в шестидесятые. Биллингсли зажег несколько ламп вдоль экрана и в оркестровой яме, но этого хватило, чтобы осветить весь зал. Благо размерами он не поражал. Большинство сидений осталось на месте, хотя красный бархат выцвел, во многих местах порвался и покрылся плесенью. Во всю сцену тянулся экран, громадный белый прямоугольник сорок на двадцать футов, на котором в свое время Рок Хадсон обнимался с Дорис Дей, а Чарлтон Хестон состязался со Стефеном Бойдом.

Экран и оркестровую яму разделяла сцена, как предположил Джонни, архитектурное излишество, поскольку к тому времени, когда построили кинотеатр, водевиль уже умер. Так для чего же ее использовали? Наверное, для политических речей и выпускных школьных вечеров. Джонни легко мог представить себе, как к сидящим в зале с трибуны обращался кандидат на должность старшего золотаря Навозного округа. Но для чего бы ни служила эта сцена в прошлом, те, кто посещал вышеозначенные церемонии, не могли предположить, какая судьба будет уготована ей в настоящем.

Джонни огляделся, слишком уж долго отсутствовал Биллингсли, и увидел старика, идущего узким коридорчиком, что вел от туалетов. У старика там припасена бутылка, вот он и пошел промочить горло, ничего больше, подумал Джонни, но не почувствовал запаха спиртного в дыхании ветеринара, когда тот проходил мимо, а этот запах Джонни улавливал без труда, поскольку сам бросил пить.

Они последовали за Биллингсли на сцену, к группе людей, которых Джонни уже начал воспринимать (не без теплых чувств) как «Общество вырвавшихся из когтей Колли Энтрегьяна». Их шаги гулко отдавались в пустом зале. В огнях оркестровой ямы, которые Биллингсли включил, повернув соответствующие выключатели на распределительном щите слева от сцены, их фигуры отбрасывали длинные тени. А наверху, нет, пожалуй, со всех сторон, завывал ветер пустыни. От этого воя по спине Джонни пробегал холодок… но он не мог отрицать, что звук этот обладает некой притягательностью… хотя в чем она состоит, он сказать не мог.

Нет, не лги. Ты знаешь. Биллингсли и его друзья тоже это знали, именно поэтому они и пришли сюда. Бог сотворил человека с тем, чтобы он слышал и этот звук, а зал кинотеатра — естественный усилитель. И особенно хорошо этот звук слушается, когда ты сидишь перед экраном со своими давними приятелями, окруженный тенями легенд, выпивая за прошлое. Звук этот говорит, что уход — никакая не беда, что уход — единственный выход, который имеет смысл. Этот звук наверху завлекает в пустоту и удовольствия небытия.

В центре пыльной сцены, перед лишенным занавеса экраном, располагалась жилая комната: кресла, софа, торшеры, кофейный столик, даже телевизор. Вся мебель стояла на большом ковре, напоминая выставочный образец в каком-нибудь Доме мебели. Джонни даже подумал, что именно так выглядели бы декорации, если бы Эжен Ионеско[54] вставил подобный эпизод в «Сумеречную зону». Завершал картину бар темного дуба. Джонни как раз разглядывал его, когда Биллингсли один за другим зажигал торшеры. Джонни заметил, что провода уходили в щели под экраном. Чтобы эти щели не расширялись, их аккуратно заклеили изоляционной лентой.

Биллингсли кивнул на бар:

— Со старого ранчо Серкла. Куплен на аукционе. Хьюз Хансен и я раскошелились на семнадцать баксов. Можете вы в это поверить?

— Откровенно говоря, нет. — Джонни постарался представить себе, на какую сумму потянул бы этот бар в одном из маленьких антикварных магазинчиков в Сохо. Он раскрыл двойные дверцы и увидел, что бар полностью укомплектован. Спиртное не высшего класса, но и не барахло. Джонни быстро закрыл бар. В отличие от бутылки «Бима», позаимствованной в «Клубе сов», бутылки в баре вызвали желание поближе познакомиться с их содержимым.

Ральф Карвер уселся в кресло-качалку. По лицу чувствовалось, что он никак не может отделаться от мысли, будто ему все это снится. Дэвид подошел к телевизору.

— А он принимает какие-нибудь… А, все понятно. — Мальчик заметил под телевизором видеомагнитофон, присел и взял в руки лежащие на нем кассеты.

— Сынок… — начал было Биллингсли, но замолчал.

Дэвид быстро просмотрел названия: «Соскучившаяся по сексу парочка», «Сексуальные дебютантки», «Удовольствия на яхте» и положил кассеты на место.

— И вы все это смотрите?

Биллингсли, смутившись, пожал плечами.

— Для практики мы уже староваты, сынок. Когда-нибудь ты поймешь.

— Послушайте, это ваше личное дело. — Дэвид поднялся. — Я просто спросил, ничего больше.

— Стив, посмотри. — Синтия отступила назад, скрестив запястья, подняла руки над головой и покачала ими. Огромная темная птица неторопливо полетела по экрану, покрытому слоями десятилетиями осаждавшейся на нем пыли. — Ворона. Неплохо, а?

Стив улыбнулся, встал рядом с ней, сложил руки и вставил вперед один палец.

— Слон! — рассмеялась Синтия. — Клево!

Дэвид рассмеялся вместе с ней. Весело и задорно. Ральф повернулся к нему, его лицо осветила улыбка.

— Неплохо для парня из Лаббока, — прокомментировала Синтия.

— Следи за тем, что говоришь, если не хочешь, чтобы я вновь начал называть тебя булочкой.

Синтия высунула язык, закрыла глаза и вставила большие пальцы растопыренных рук в уши, до такой степени напомнив Маринвиллу Терри, что он громко расхохотался. Смех этот его удивил, даже испугал. Ведь у него сложилось твердое убеждение, что где-то между встречей с Энтрегьяном и закатом он начисто утратил способность смеяться… особенно над глупыми шуточками.

Мэри Джексон, которая все ходила по периметру гостиной и разглядывала мебель, теперь посмотрела на слона Стива.

— А я могу изобразить силуэт Нью-Йорка, — объявила она.

— Неужели? — заинтересовалась Синтия.

— Давайте посмотрим, — воскликнул Дэвид. Это был голос мальчишки, ожидающего увидеть новый захватывающий фильм.

— Хорошо. — Мэри подняла руки, вытянула пальцы. — Значит, так… одну секунду… Я этому научилась в летнем лагере, но это было так давно…

— Чем это вы здесь занимаетесь?

От резкого голоса Джонни вздрогнул. И не он один. Мэри, так та даже вскрикнула. Силуэт города, начавший было формироваться на киноэкране, исчез.

Одри Уайлер стояла между левой лесенкой, ведущей на сцену, и гостиной, бледная, с огромными округлившимися глазами. Тень ее падала на экран, создавая свой собственный образ, о котором создательница даже не догадывалась: плащ Бэтмена.

— Вы, должно быть, такие же чокнутые, как и Колли. Он где-то рядом, ищет нас. Прямо сейчас. Разве вы не помните, что слышали шум мотора, Стив? Это он возвращался в город! Но вы стоите здесь… зажгли свет… играете в какие-то детские игры!

— Свет не будет виден снаружи, даже если мы зажжем все лампы, — ответил Биллингсли. Он пристально вглядывался в Одри. Как догадался Джонни, старик пытался понять, где он видел ее раньше. Возможно, в «Сексуальных дебютантках». — Это же кинотеатр. Стены свето- и звуконепроницаемые. Потому-то он нам так нравился.

— Но Колли нас ищет. И в конце концов найдет. В Безнадеге не так уж много мест, где можно спрятаться.

— Пусть найдет. — Карвер поднял винтовку. — Он убил мою маленькую девочку, увел жену. Я знаю, кто он такой, женщина. Пусть приходит. Мне есть чем его встретить.

Одри с сомнением смотрела на Ральфа, потом перевела взгляд на Мэри, не нашла ничего интересного и вновь повернулась к Биллингсли.

— Он может проникнуть сюда незаметно для нас. Здесь наверняка полдюжины дверей, а может, и больше.

— Да, но все закрыто накрепко, кроме окна в женском туалете. Я как раз вернулся оттуда, положил пустые бутылки на подоконник так, что они посыпятся вниз, если Колли попытается открыть окно. Мы услышим его, мэм, а когда он придет сюда, нашпигуем свинцом. — Произнося эту тираду, ветеринар пристально смотрел на Одри, переводя взгляд с лица на ноги, по мнению Джона Эдуарда Маринвилла, очень даже неплохие ноги.

Она же взирала на Биллингсли как на круглого идиота.

— А вы слышали о ключах, старина? В таких маленьких городах у копов есть ключи от дверей всех учреждений.

— От работающих есть, — кивнул Биллингсли. — Но «Американский Запад» давно уже закрыт. Двери не просто заперты, они заколочены. Подростки раньше забирались сюда по пожарной лестнице, но в марте эта лафа для них кончилась. Лестница рухнула. Нет, полагаю, мы тут в полной безопасности.

— Во всяком случае, здесь куда безопаснее, чем на улице, — внес свою лепту Джонни.

Одри тут же развернулась к нему, уперев руки в бока.

— И что же вы собираетесь делать? Сидеть здесь и забавляться, изображая животных на этом гребаном экране?

— Успокойтесь, — подал голос Стив.

— Если хотите, успокаивайтесь сами! — рявкнула Одри. — А я хочу выбраться отсюда!

— Мы все хотим, но сейчас не время. — Джонни оглядел остальных. — Кто-нибудь не согласен со мной?

— Уходить отсюда в темноту — безумие, — кивнула Мэри. — Ветер дует со скоростью пятьдесят миль в час, все в песке. Энтрегьян сможет перестрелять нас по одному.

— А что изменится завтра, когда стихнет буря и взойдет солнце? — спросила Одри. Обращалась она к Джонни, а не к Мэри.

— Я думаю, наш друг Энтрегьян умрет до того, как кончится буря. Если уже не умер.

Ральф согласно кивнул. Дэвид, сидевший на корточках около телевизора, пристально вглядывался в Джонни.

— Почему? — спросила Одри. — С чего вы это взяли?

— Вы его не видели? — вопросом на вопрос ответила Мэри.

— Разумеется, видела. Но не сегодня. Сегодня я только слышала, как он ездил вокруг… ходил… говорил сам с собой. Со вчерашнего дня я его не видела.

— Нет ли тут чего-нибудь радиоактивного, мэм? — обратился Ральф к Одри. — Не добывали здесь урановую руду, не хранили какое-нибудь оружие? Может, атомные боеголовки? Потому что коп вроде бы разваливался на глазах.

— Я не думаю, что это лучевая болезнь, — засомневалась Мэри. — Я видела фотографии больных, и…

— Внимание. — Джонни поднял руки. — Я хочу внести предложение. Почему бы нам не сесть в кружок и не обговорить все это? На худой конец убьем время, но я очень надеюсь, что отыщется идея, благодаря которой мы выберемся отсюда. — Он посмотрел на Одри и обворожительно ей улыбнулся, с удовлетворением отметив, что она немного оттаяла, хотя и не расслабилась полностью. Видать, остатки прежнего обаяния остались при нем. — По-моему, это более продуктивное решение, чем забава с тенями на экране.

Улыбка его поблекла, и он вновь обвел всех взглядом. Одри, стоящую у края ковра в сексуальном коротеньком платье, Дэвида, сидящего на корточках у телевизора, Стива и Синтию, уже устроившихся на подлокотниках большого кресла, тоже, похоже, попавшего сюда с ранчо Серкла, Мэри, застывшую у экрана со скрещенными на груди руками, так похожую на учительницу, Тома Биллингсли, который, заложив руки за спину, изучал содержимое верхнего отсека бара, Ральфа в кресле-качалке, с заплывшим левым глазом. «Общество вырвавшихся из когтей Колли Энтрегьяна» собралось в полном составе.

Ну и команда, подумал Джонни. Великолепная восьмерка пустыни.

— Есть и еще один повод для этого разговора. — Джонни посмотрел на их тени, пляшущие по экрану и похожие на тени гигантских птиц. Перед его мысленным взором возник Энтрегьян, говорящий ему, что стервятники пердят, единственные из всех птиц. — В своей жизни я видел много удивительного, но мне никогда не доводилось сталкиваться с тем, что без всякой натяжки можно назвать сверхъестественным явлением. До прошедшего дня. И особенно меня страшит то, что точка еще не поставлена. Как ни стараюсь, я не могу найти объяснения тому, что произошло в последние несколько часов.

— Что вы такое говорите? — Одри чуть не плакала. — То, что случилось, ужасно. А вы превращаете все в страшную историю, какими пугают детей у костра.

— Возможно, — не стал спорить Джонни. — Но это ничего не меняет.

— Я бы послушала и поговорила, если б не умирала с голоду, — подала голос Мэри. — Наверное, с едой здесь не густо?

Том Биллингсли переминался с ноги на ногу.

— Пожалуй, что так, мэм. Мы приходили сюда, чтобы выпить и поговорить о прошлом.

Мэри вздохнула:

— Так я и думала.

Он указал в сторону правой лесенки:

— Но Марти Ивз пару ночей назад принес пакет с едой. Кажется, там были сардины. Марти любит сардины и крекеры.

— Это хорошо. — Глаза Мэри загорелись. Джонни решил, что еще час-другой, и она будет рада анчоусам.

— Я пойду посмотрю, может, найду что-то еще. — Уверенности в голосе Биллингсли не чувствовалось.

Дэвид встал:

— Если хотите, я взгляну.

Биллингсли пожал плечами. Он вновь смотрел на ноги Одри, потеряв всякий интерес к сардинам Марти Ивза.

— Как сойдешь со сцены, по левую руку выключатель. А впереди увидишь полки. Всю еду обычно складывали туда. Может, найдешь и пачку сладкого печенья.

— Похоже, вы, парни, пили много, но не забывали и про еду, — усмехнулся Джонни. — Это я одобряю.

Ветеринар ему ответил коротким взглядом, вновь пожал плечами и вернулся к лицезрению ног Одри Уайлер. Она, правда, не замечала его заинтересованности. Или ей было не до этого.

Дэвид пересек сцену, потом вернулся и взял револьвер. Он взглянул на отца, но Ральф по-прежнему смотрел в зал, на растворяющиеся в темноте ряды красных бархатных сидений. Мальчик осторожно засунул револьвер в карман джинсов, так, что снаружи осталась одна рукоятка, направился к лесенке, опять остановился и спросил Биллингсли:

— А водопровод здесь работает?

— Это пустыня, сынок. Если в доме никого нет, воду сразу же выключают.

— Жаль. Я же весь в мыле. Чешется.

Он пересек сцену, спустился по лесенке и прошел в коридорчик. Там вспыхнул свет. Джонни шумно выдохнул: почему-то он ждал, что кто-то или что-то прыгнет на мальчика из темноты. Тут он заметил, что Биллингсли смотрит на него.

— То, что сделал этот мальчик… как он выполз из камеры… это невозможно.

— Тогда мы должны сейчас сидеть под замком, — без запинки ответил Джонни. Но тут до него дошел смысл сказанного старым ветеринаром. И в голове сразу возникло подходящее словосочетание: ненавязчивое чудо. Джонни записал бы это в свой блокнот, если бы тот не остался на шоссе 50. — Или вы думаете, что мы и сидим?

— Нет, мы на свободе, и мы видели, как он это проделал, — ответил Биллингсли. — Обмазался мылом и выскользнул в щель между прутьями, как арбузное семечко. Вроде бы все ясно и понятно. Но говорю тебе, приятель, такое не удалось бы даже Гудини[55]. Из-за головы. Голова его должна была застрять, но не застряла. — Он оглядел всех, дошел до Ральфа. Тот теперь смотрел на ветеринара, а не на стулья, но Джонни чувствовал, что из сказанного стариком Ральф ничего не понял. Может, решил Джонни, оно и к лучшему.

— Куда вы клоните? — спросила Мэри.

— Полной уверенности у меня нет, но думаю, что нам надо держаться за «молодого мастера Карвера». — Старик помялся, потом добавил: — Так его назвали бы в любой истории, рассказанной холодной ночью у костра.

2

Существо, демон в обличье Эллен Карвер, подняло мертвого койота, оглядело его.

— Сома умирает, пневма улетает, только сарк остается, — произнес ровный, бесстрастный голос. — Так всегда было. И будет. Жизнь уходит, потом ты умираешь.

Существо спустилось вниз, держа животное в руке. Постояло у парадной двери, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к ветру.

— Со ках сет! — воскликнуло существо, повернулось и понесло труп в приемную. Оно оглядело крюки, на которых висели тела, и тут же увидело, что девочка, которую ее брат называл Пирожком, больше не висит на крюке, а лежит, укрытая портьерой.

Бледное лицо злобно перекосилось.

— Он посмел снять ее с крюка! — пожаловалось существо мертвому койоту. — Паршивый мальчишка посмел снять ее с крюка! Глупый, несносный мальчишка!

Да. Нерадивый мальчишка. Грубый мальчишка. Глупый мальчишка. В определенном смысле последнее — самое лучшее, не так ли? Самое правдивое. Глупый мальчишка пытался хоть в этом что-то изменить, будто это что-нибудь меняло, будто смерть — грязное пятно, которое можно соскоблить со стены жизни крепкой рукой. Словно прочитанную и закрытую книгу можно открыть и перечитать вновь, изменив концовку.

Однако злость существа смешивалась со страхом, ибо этот мальчишка не сдавался, а потому не сдавались и остальные. Им не следовало убегать, даже если широко раскрылись двери их камер. Однако они убежали. Из-за мальчишки, этого мерзкого, раздувшегося от гордости набожного мальчишки, которому хватило наглости снять свою гребаную сестру с крюка и устроить ей похороны…

Теплая волна окатила кисти рук существа. Оно посмотрело вниз и увидело, что руки Эллен Карвер по запястья погрузились в тело койота.

Существо собиралось повесить койота на один из крюков, потому что точно так же поступало и с остальными, но теперь у него возникла другая идея. Существо подошло к зеленому «гробу» на полу, опустилось на колени, сдернуло портьеру и, ухмыляясь, посмотрело на мертвую девочку, которую выносило нынешнее тело демона.

Существо вытащило руки Эллен Карвер (теперь они были как бы в кровавых перчатках) из тела койота и положило животное на Кирстен. Оно раскрыло пасть койота и повернуло его голову так, чтобы шейка девочки оказалась между челюстей. Получилось что-то мерзкое и фантастическое, иллюстрация к «черной» сказке.

— Тэк, — произнесло существо и улыбнулось. Нижняя губа Эллен Карвер при этом треснула, и кровь побежала по подбородку. Этот отвратительный мальчишка, наверное, никогда не узнает, что вышло из его начинания, но так приятно представить себе его реакцию! Жаль, что он не сможет увидеть, к чему привели его потуги, как легко свести на нет все то, что пытается сотворить человек.

Существо накрыло парочку портьерой, оставив лишь головы. Теперь койот и ребенок казались любовниками. Какая досада, что здесь нет мальчишки. Отца тоже, но главное — мальчишки. Потому что именно ему следует преподать наглядный урок.

Да и главная опасность исходила от него.

Позади послышалось шебуршание, слишком тихое, чтобы услышать… но существо его услышало. Оно повернулось на коленях Эллен Карвер и увидело возвращающихся пауков-отшельников. Пауки промаршировали через дверь приемной, повернули налево и поползли на стену, отведенную для объявлений о различных событиях деловой и общественной жизни города. Над одним из таких объявлений, где сообщалось о собрании, на котором руководство Безнадегской горнорудной компании намеревалось доложить о ходе работ по возобновлению добычи меди на так называемой Китайской шахте, пауки вновь образовали круг.

Высокая женщина в комбинезоне, перепоясанном широким ремнем, встала и направилась к стене. Круг вибрировал, то ли от страха, то ли в экстазе, а может, по обеим причинам. Женщина сложила окровавленные руки перед собой, потом протянула их к стене ладонями вниз.

— Ах лах?

Круг распался. Пауки рассыпались, чтобы с дисциплинированностью вымуштрованных солдат сложиться в новую фигуру. На стене появилась буква К, за которой последовали И, потом Н, О, затем Т…

Существо остановило их, когда они складывали букву Е.

— Ен тоу, — изрекло оно. — Рас.

Пауки из недостроенной Т перестроились в вибрирующий круг.

— Тен ах? — спросило существо-демон мгновение спустя, и пауки образовали новую фигуру, похожую на восьмерку. Существо в обличье Эллен Карвер несколько секунд смотрело на эту восьмерку, постукивая пальцами Эллен Карвер по ключицам Эллен Карвер, потом махнуло рукой. Фигура распалась. Пауки устремились на пол.

Существо уставилось в пол, не глядя на пауков, которые бежали между ног Эллен Карвер. Главное в том, что пауки явятся по первому зову, а остальное значения не имело.

Существо некоторое время постояло в дверях, глядя в ночь. Отсюда не был виден старый кинотеатр, но существо знало, где находится «Американский Запад», примерно в одной восьмой мили к северу от здания муниципалитета, чуть ли не сразу за единственным городским перекрестком. Благодаря паукам демону теперь было известно, где находятся беглецы.

Где находится этот мерзкий набожный мальчишка.

3

Джонни Маринвилл вновь рассказал свою историю, на этот раз всю. Впервые за много лет он старался не забывать, что краткость — сестра таланта. Многие критики Америки отметили бы сей подвиг аплодисментами, если б поверили.

Джонни рассказал о том, как остановился, чтобы справить малую нужду, о том, как Энтрегьян подложил мешок с марихуаной в его седельную сумку, пока сам он опорожнял мочевой пузырь. Рассказал о койотах, с которыми вроде бы говорил Энтрегьян и которые выстроились вдоль шоссе, словно почетный караул. О том, как здоровяк коп избил его. Подробно описал убийство Билли Рэнкорта и нападение стервятника, несомненно, по команде Колли Энтрегьяна.

На лице Одри Уайлер читалось откровенное неверие, а вот Стив и худющая девчонка, которую он где-то подобрал, похоже, ничуть не удивились, даже понимающе переглянулись. По ходу рассказа Джонни ни на кого не смотрел, предпочитая разглядывать свои руки, лежащие на коленях, и концентрируясь на том, что ему необходимо донести до слушателей.

— Этот парень хотел, чтобы я пососал его член. Думаю, он рассчитывал услышать от меня вопли: «Только не это!» — и униженные мольбы смилостивиться надо мной, но я нашел эту идею не столь шокирующей, как предполагал Энтрегьян. Собственно, отсосать — стандартное сексуальное требование в ситуациях, где власть определяется законами, отличными от тех, по которым живет цивилизованное общество. На поверхности насилие выражается в доминировании агрессивности. Изнутри оно предопределяется злостью, вызванной страхом.

— Благодарю вас, доктор Рут, — бросила Одри. — В следующий раз мы обсудим ночные страхи.

Джонни посмотрел на нее без всякой злобы.

— Я написал роман на тему гомосексуального изнасилования. «Тибарон». Критики оценили его не слишком высоко, но я беседовал со многими людьми, так что этот предмет знаю достаточно глубоко. Суть в том, что Энтрегьян разозлил меня, а не испугал. К тому времени я решил, что терять мне особенно нечего. Я сказал, что готов пососать его член, но, как только он окажется у меня во рту, я откушу его. Тогда… тогда… — Джонни глубоко задумался, пытаясь вспомнить все до мельчайших подробностей. — Тогда я бросил в лицо Энтрегьяну одно из его собственных бессмысленных слов. Во всяком случае, бессмысленных для меня, слов из какого-то искусственного языка.

— Вы про тэк? — спросила Мэри.

Джонни кивнул.

— Но слово это оказалось совсем не бессмысленным ни для койотов, ни для Энтрегьяна. Когда я его произнес, он отпрянул… после чего приказал стервятнику спикировать на меня.

— Не могу я в это поверить, — стояла на своем Одри. — Конечно, вы знаменитый писатель и все такое, к тому же вы вроде бы не из тех, кто будет сочинять подобные истории только ради красного словца, но все-таки я не могу вам поверить.

— Однако именно так все и произошло. Вы не видели ничего подобного? Странного, агрессивного поведения животных?

— Я пряталась в городской прачечной-автомате. Вы это понимаете? Мы говорим на одном языке?

— Но…

— Послушайте, вы хотите поговорить о странном и агрессивном поведении животных? — спросила Одри, наклонившись вперед, ее ярко блестевшие глаза не отрывались от Маринвилла. — Мы ведь говорим о Колли. О том, каким он стал. Он убивал всех, кого видел, всех, кто попадался ему на пути. Этого вам недостаточно? Надо ли добавлять сюда еще и дрессированных стервятников?

— А как насчет пауков? — Стив и худышка уже сидели в самом кресле, а не на подлокотниках. Стив обнимал девушку за плечи.

— А они при чем?

— Вы видели пауков, которые… э… сбиваются в стаи?

— Как птицы осенью? — Во взгляде Одри читалось: Осторожно, сумасшедший!

— Вот-вот. Путешествуют вместе. Как волки или койоты.

Одри покачала головой.

— А как насчет змей?

— Не видела я никаких змей. И койотов в городе тоже. Не видела и собаки, разъезжающей в шляпе на велосипеде. Для меня все это новости.

Дэвид вернулся на сцену с мешком из плотной коричневой бумаги, в каких клерки обычно носят мелкие покупки: пачки печенья, пакеты молока, банки пива. Под мышкой он держал коробку крекеров «Риц».

— Еду я нашел, — доложил он.

— Отлично. — Стив глянул на мешок и коробку. — Этим мы точно победим голод в Америке. Что нас ждет, Дэйви? По одной сардинке и два крекера на человека?

— На самом деле еды много, — ответил Дэвид. — Больше, чем вы думаете… — Он помолчал, задумчиво и в то же время тревожно оглядел всех. — Никто не будет возражать, если я помолюсь, прежде чем раздам еду?

— Хочешь произнести благодарственную молитву? — спросила Синтия.

— Да.

— Нам сейчас как раз необходимо Его заступничество, — заметил Джонни. — Так что молитва может прийтись весьма кстати.

— Аминь, — откликнулся Стив.

Дэвид положил мешок и коробку между кроссовками, закрыл глаза и сложил руки перед собой, пальчик к пальчику. Что поражало Джонни в этом мальчике, так это полное отсутствие показушности. Вел он себя абсолютно естественно.

— Господи, пожалуйста, благослови еду, которую нам предстоит съесть, — начал Дэвид.

— Конечно, куда ж мы без этого, — вырвалось у Синтии, и тут же по ее лицу стало ясно, что она сожалеет о своей несдержанности. Дэвид, впрочем, не выразил никакого неудовольствия. Возможно, он даже не услышал ее.

— Благослови нашу дружбу, позаботься о нас и убереги от зла. Пожалуйста, позаботься о моей маме, если будет на то Твоя воля. — Дэвид помолчал, затем добавил, но уже тише: — Возможно, ее нет, но, пожалуйста, если будет на то Твоя воля. Именем Иисуса, аминь. — И он открыл глаза.

Молитва мальчика тронула Джонни, задела те струны, до которых пытался, но не смог дотянуться Энтрегьян.

Естественно, тронула. Потому что он искренне верит. В сравнении с этим мальчишкой папа римский в его роскошных одеяниях — просто маскарадный христианин.

Дэвид наклонился, поднял крекеры и мешок, сунул в него руку.

— Держите, Мэри. — Он достал банку сардин и протянул ей. — Ключ на дне.

— Спасибо тебе, Дэвид.

— Благодарите приятеля мистера Биллингсли. Это его еда, а не моя. — Он передал Мэри крекеры. — Пустите по кругу.

— Возьми сколько нужно, а остальное оставь, — изрек Джонни. — Так говорим мы, члены Внутреннего круга… правильно, Том?

Ветеринар хмуро посмотрел на него, но промолчал.

Дэвид дал по банке сардин Стиву и Синтии.

— Нет-нет, дорогой, этого достаточно. — Синтия попыталась вернуть свою банку. — Нам со Стивом хватит одной.

— В этом нет необходимости, — ответил Дэвид. — Сардин хватит на всех. Честное слово.

По банке получили Одри, Том и Джонни. Последний повертел свою банку в руках, как бы желая убедиться, настоящая ли она, потом сорвал обертку, отломил ключ, вставил в его прорезь полоску металла, отходящую от стенки, и открыл банку. Едва до его ноздрей долетел запах рыбы, Джонни понял, какой же он голодный. Если бы раньше кто-нибудь сказал ему, что банка паршивых сардин вызовет у него такую реакцию, он бы поднял этого человека на смех.

Кто-то постучал Джонни по плечу. Он обернулся. Мэри протягивала ему коробку с крекерами. Она просто сияла от счастья. Из уголка рта по подбородку текла струйка масла.

— Берите. С крекерами сардины просто восхитительны. Убедитесь сами!

— Точно, — поддакнула Синтия. — С крекерами все кажется вкуснее, я давно об этом твержу.

Джонни взял коробку, заглянул в нее и увидел, что там только один полупустой столбик вощеной бумаги. Джонни достал из него три круглых оранжевых крекера. Но урчащий желудок запротестовал против такого ущемления его прав, поэтому Джонни не удержался и взял еще три крекера, прежде чем передать коробку Биллингсли. Их взгляды на мгновение встретились, и он вспомнил, как старик говорил о том, что даже Гудини не смог бы этого сделать. Из-за головы. И, разумеется, Джонни помнил о телефоне. Три черты, сигнализирующие о том, что телефон к работе готов, появились лишь тогда, когда он перекочевал в руки мальчика. Когда же телефон находился в руках Джонни, этих черточек не было вовсе.

— Теперь вопрос решен окончательно, — говорила Синтия с полным ртом. А физиономия у нее сияла совсем как у Мэри. — Еда куда лучше секса.

Джонни посмотрел на Дэвида. Тот сидел на подлокотнике кресла-качалки отца и ел. Банка с сардинами, которую мальчик отдал Ральфу, стояла на его бедре. Ральф так ее и не открыл. Он все смотрел в глубь зала. Дэвид взял пару сардин из своей банки, аккуратно положил на крекер и отдал отцу, который начал механически их жевать, похоже, только для того, чтобы освободить рот. Джонни отвернулся от мальчика и заметил стоящую на полу коробку с крекерами. Все увлеклись едой, поэтому никто не обратил особого внимания на Джонни, когда тот поднял коробку и заглянул в нее.

Она обошла всех, каждый взял не меньше полудюжины крекеров (Биллингсли даже больше, старый козел заглатывал их, как удав), но цилиндр вощеной бумаги по-прежнему лежал в коробке, и Джонни мог бы поклясться, что число крекеров в нем не изменилось.

4

Пока народ ел сардины, изредка возвращаясь к прерванному разговору, Ральф прокручивал в голове крушение семьи Карвер. Он пытался вырваться из воспоминаний, вернуться в настоящее, хотя бы ради Дэвида, но давалось ему это с трудом. Перед его мысленным взором вновь и вновь возникала Кирсти, застывшая у подножия лестницы, Энтрегьян, уводящий Эллен. Не волнуйся, Дэвид, я вернусь, сказала она, но для Ральфа, который за четырнадцать лет совместной жизни изучил все интонации Эллен, фраза звучала иначе: Прощай навсегда. Однако ради Дэвида он не должен был оставаться в прошлом. Ему нужно было перенестись в настоящее и встать плечом к плечу с мальчиком, поддержать его.

Но как же это трудно, Господи, как же это трудно.

— Хоть тут нет никаких ссылок на зверье, — прокомментировала Одри, когда Ральф закончил свой рассказ. — Но мне так жаль вашу маленькую девочку и вашу жену, мистер Карвер. И тебя тоже, Дэвид.

— Благодарю, — вырвалось у Ральфа.

А когда Дэвид произнес: «С моей мамой, возможно, все обойдется», — он потрепал сына по волосам и сказал:

— Да, конечно, наверняка все обойдется.

Следующей изложила случившееся с ней Мэри: мешок с марихуаной под запасным колесом, фраза Энтрегьяна: «Я собираюсь вас убить», вставленная в предупреждение Миранды, внезапное убийство ее мужа.

— Здесь, к счастью, тоже никаких животных. — Одри, похоже, волновал только этот момент. Она поднесла банку ко рту и выпила остатки масла.

— Вы или не слышали ту часть, что касалась койота, оставленного Энтрегьяном охранять нас, или не захотели услышать, — возразила Мэри.

Одри отмахнулась. Теперь она сидела в кресле, тем самым позволив Биллингсли любоваться лишними четырьмя дюймами ее ног. Ральф тоже смотрел на ее ноги, но, похоже, ничего не видел. Во всяком случае, он явно не мог дать увиденному эмоциональную оценку.

— Их можно приручить, — гнула свое Одри. — Прикормить гейнс-бургерами[56] и выдрессировать, как собак.

— И вы видели Энтрегьяна, шагающего по городу с койотом на поводке? — вежливо осведомился Маринвилл.

Одри зыркнула на него.

— Нет. Я знала его не больше, чем остальных. Большую часть времени я проводила на шахте, в лаборатории или в разъездах. Городская жизнь не по мне.

— А что расскажешь нам ты, Стив? — спросил Маринвилл.

Ральф увидел, как долговязый парень с техасским акцентом переглянулся со своей подружкой (если она была его подружкой) и вновь посмотрел на писателя.

— Если вы скажете вашему агенту, что я подвозил попутчицу, он лишит меня премии.

— Думаю, что об этом следует волноваться в последнюю очередь. Рассказывай.

Рассказывали они оба, то и дело дополняя друг друга, отчего их история только прибавляла в достоверности. Оба с раздражением отметили, что не могут в точности передать те мерзкие ощущения, которые вызвала у них полуразбитая каменная скульптурка, увиденная в лаборатории, и исходящую от этой скульптурки силу. Оба так и не смогли заставить себя сказать, что с ними происходило, когда волк (они пришли к согласию в том, что это был волк, не койот) принес эту скульптурку и положил перед ними. Ральф понял, что речь шла о чем-то сексуальном, но не более.

— Вы все еще Фома Неверующий? — обратился Маринвилл к Одри, когда Стив и Синтия рассказали обо всем. Он говорил мягко, словно не хотел, чтобы Одри почувствовала, будто ее противопоставляют остальным. И это правильно, подумал Ральф. Нас всего семеро, не считая Дэвида, писатель хочет, чтобы мы стали единой командой. И немало в этом преуспел.

— Я не знаю, кто я, — задумчиво ответила Одри. — Я не хочу верить в то, что вы говорите, у меня от ваших рассказов мурашки бегут по коже, но, с другой стороны, и врать вам незачем. — Она помолчала. — Если только эти повешенные в «Убежище Эрнандо»… Ну, не знаю, так напугали вас, что…

— Что нам начало что-то мерещиться? — продолжил ее мысль Стив.

Она кивнула.

— Змеи, которых вы видели в том доме… это по крайней мере понятно. Они чувствуют такие вот бури дня за три и ищут, где бы укрыться. А насчет остального… Не знаю. Я ученый и не понимаю, каким образом…

— Послушайте, дамочка, вы напоминаете мне ребенка, который притворяется, что у него зашиты губы, лишь бы не есть тушеную капусту, — прервала ее Синтия. — Все, что мы видели, полностью совпадает с тем, что видел до нас мистер Маринвилл, с тем, что видела Мэри, с тем, что видели Карверы. Вплоть до поваленного забора, где Энтрегьян задавил парикмахера. Так что хватит тыкать нам в нос своей ученостью. Мы все на одной странице, а вот вы совсем на другой.

— Но я ничего этого не видела! — Одри чуть не плакала.

— А что вы видели? — спросил Ральф. — Расскажите нам.

Одри скрестила ноги, подоткнула юбку.

— Я отправилась в поход. У меня было четыре свободных дня, поэтому я оседлала Салли и поскакала на север, в Коппер-Рэндж. Во всей Неваде это мое самое любимое место. — Ральфу показалось, что в ее голосе слышатся виноватые нотки. Словно она извиняется за свой прошлый образ жизни.

Биллингсли взглянул на нее, словно пробудился ото сна… Похоже, ему снились голые ноги Одри, скрещенные над его дряблой, старой задницей.

— Салли? А как она себя чувствует?

Одри недоуменно посмотрела на него, потом радостно улыбнулась:

— Все нормально.

— Растяжение прошло?

— Да, благодарю. Мазь очень помогла.

— Рад это слышать.

— О чем вы толкуете? — поинтересовался Маринвилл.

— Год тому назад или около того я пользовал ее лошадь, — ответил Биллингсли. — Ничего больше.

Ральф не знал, позволил бы он Биллингсли пользовать его лошадь, если б она у него была. Он даже не знал, допустил бы он Биллингсли даже к дворовому коту. Но, наверное, год тому назад ветеринар был другим. Человек пьющий за двенадцать месяцев может разительно измениться. Как правило, не в лучшую сторону.

— Поставить Рэттлснейк на ноги — задача не из легких, — продолжала Одри. — В последнее время мы перешли от дождевальных установок к эмиттерам. Умерло несколько орлов…

— Несколько? — переспросил Биллингсли. — Перестаньте. Я не защитник природы, но говорить о нескольких орлах просто неприлично.

— Ладно, примерно сорок. Не так уж много, учитывая всю популяцию. Орлов в Неваде хватает с лихвой. И вы это знаете, док. «Зеленым» тоже об этом известно, но каждого умершего орла они воспринимают как ребенка, свалившегося в чан с кипятком. Цель-то у них одна: заставить нас отказаться от добычи меди. Господи, как я от них иной раз устаю. Они приезжают на юрких зарубежных автомобилях, в каждом из которых по пятьдесят фунтов американской меди, и говорят нам, что мы чудовища, насилующие землю. Они…

— Мэм, — прервал ее Стив, — извините, но среди нас гринписовцев нет.

— Разумеется, нет. Я лишь хотела сказать, что и нас не радовала смерть орлов, ястребов или ворон, что бы там ни говорили «зеленые». — Одри оглядела сидящих, дабы убедиться, что ей поверили. — Мы выщелачиваем медь из земли с помощью серной кислоты. Проще всего подавать ее дождевальными установками вроде тех, из которых поливают пастбища. Но установки оставляют лужи. Птицы их видят, опускаются, чтобы искупаться и попить, а потом умирают. Нелегкой смертью.

— Это точно, — кивнул Биллингсли. — Когда в пятидесятых годах здесь добывали золото, в лужах был цианид, который стоил серной кислоты. Только «зеленых» тогда не было. И горнорудная компания не возражала, так ведь, мисс Уайлер? — Старик встал, прошел к бару, плеснул в стакан виски и выпил, как лекарство.

— А мне вы позволите выпить? — спросил Ральф.

— Да, сэр, пожалуйста. — Биллингсли протянул Ральфу стакан с виски, роздал стаканы и остальным. Предложил всем теплые прохладительные напитки, но народ отдал предпочтение родниковой воде, которую Биллингсли и разлил из пластиковой бутылки.

— Мы убрали дождевальные установки и заменили их эмиттерами, обеспечивающими капельную подачу кислоты. Система эта гораздо более дорогая, зато птицы больше не попадали в лужи кислоты.

— Не попадали, — согласился Биллингсли и вновь налил себе виски. Эту порцию он выпил медленно, глядя поверх стакана на ноги Одри.

5

Трудности?

Еще нет… но они могут возникнуть, если вовремя не принять меры.

Существо в облике Эллен Карвер сидело за столом на втором этаже здания муниципалитета, среди пустых камер, и мрачно поблескивало глазами. Снаружи то усиливался, то ослабевал вой ветра. С лестницы донеслось клацанье когтей. Зверь поднялся на верхнюю площадку и остановился. Послышалось глухое рычание. Дверь распахнулась, и в помещение всунулась морда пумы. Самка, крупная, не меньше шести футов от кончика носа до задних лап плюс еще три фута на толстый хвост.

Когда пума, приникнув к полу и прижав уши к голове, проскользнула в дверь, демон побывал в ее мозгу: хотелось узнать, что чувствует зверь. Животное было испугано. Его призвали в обиталище людей, но этим дело не ограничивалось.

Пума ощущала, что место это гиблое. Во-первых, запах порохового дыма: совсем недавно здесь стреляли. Во-вторых, запах страха, ассоциировавшийся у пумы с запахами пота и горящей травы. В-третьих, запах крови, крови койота и крови человека. И, наконец, существо, сидящее за столом, которое пристально смотрело на пуму. Она не хотела идти к нему, но ничего не могла с собой поделать. Выглядело существо как человек, но пахло иначе. С таким запахом пума сталкивалась впервые. Она легла на пол и протяжно мяукнула.

Существо в комбинезоне встало, обошло стол, опустилось на колени Эллен Карвер, подняло морду пумы, заглянуло ей в глаза и начало быстро говорить на ином, нечеловеческом языке, объясняя пуме, где и как она должна ждать, что ей делать, когда наступит срок. Ее будущие противники вооружены и скорее всего убьют пуму, но сначала она должна выполнить порученное.

Пока существо говорило, из носа Эллен закапала кровь. Существо почувствовало горячие капли и вытерло их. Щеки и шея Эллен пошли красными пятнами. Чертова грибковая инфекция! Ничего особенного, просто это совершенно некстати! Почему некоторые женщины не умеют следить за собой?

— Хорошо, теперь можешь идти, — напутствовало существо пуму. — Дождись удобного момента. Я тебя услышу.

Самка вновь мяукнула, лизнула шершавым языком руку демона, принявшего обличье Эллен Карвер, повернулась и выбежала из комнаты.

Существо вернулось за стол и село, закрыв глаза Эллен Карвер, прислушиваясь к стуку песка, барабанящего в окна, послав часть себя с пумой.

Глава 2

1

— Вам выпало несколько свободных дней, вы оседлали коня и отправились на природу. Что дальше? — спросил Стив.

— Я провела в Коппер-Рэндж четыре дня. Ловила рыбу, фотографировала. Фотография — мое хобби. Отлично отдохнула. А три ночи тому назад вернулась. Сразу отправилась к себе, у меня домик в северной части города.

— Что привело вас назад? — спросил Стив. — Как я понимаю, не прогноз погоды?

— Нет. Я взяла с собой радиоприемник, но обещали только солнце и жару. Никакого ветра с песком.

— Я тоже слышал этот прогноз. Не пойму, откуда взялось все это дерьмо.

— У меня была назначена встреча с Алленом Саймсом, начальником финансового отдела компании. Мы хотели подсчитать, во что обошелся переход от дождевальных установок к эмиттерам. Саймс должен был прилететь из Аризоны. Мы договорились встретиться в «Убежище Эрнандо» позавчера, в девять утра. «Убежищем Эрнандо» мы называли ангар на окраине города, в котором размещались лаборатория и административные помещения. Потому-то я сейчас в этом чертовом платье. Оделась для совещания. Френк Геллер предупредил меня, что Саймс не выносит женщин в джинсах. Я знала, что после моего возвращения городок жил обычной жизнью. Хотя бы потому, что около семи вечера Френк позвонил мне и предупредил насчет платья.

— Кто такой Френк Геллер? — спросил Стив.

— Главный инженер, — ответил Биллингсли. — Руководитель всех работ на Китайской шахте. Во всяком случае, был руководителем. — Старик вопросительно посмотрел на Одри.

Она кивнула:

— Да, был. Геллер мертв.

— Три ночи тому назад, — промурлыкал Маринвилл. — По вашим словам, три ночи тому назад в Безнадеге царили мир и покой.

— Совершенно верно. Но в следующий раз я увидела Френка висящим на крюке. С оторванной кистью.

— Мы его тоже видели. — По телу Синтии пробежала дрожь. — И его руку. На дне аквариума.

— До этого, ночью, я просыпалась дважды. Первый раз я вроде бы услышала гром, второй раз — выстрелы. Я решила, что мне приснился кошмар, и заснула вновь, но, думаю, тогда-то все и началось. А утром, когда я вошла в ангар…

Поначалу она не заметила ничего необычного, разве что пустовал стол Брэда Джозефсона. Но Брэд не любил сидеть за столом и при первой же возможности оставлял его в одиночестве. Одри прошла в «Убежище Эрнандо», где перед ней открылась та же картина, что и перед Стивом и Синтией: развешанные на крюках трупы. Вероятно, трупы всех тех, кто приехал в контору утром. Среди них, в полосатом галстуке и дорогих ботинках, висел и Аллен Саймс. Прилетевший из Финикса, чтобы умереть в Безнадеге.

— Если то, что вы говорите, соответствует действительности, — обратилась Одри к Стиву, — значит, Энтрегьян потом привез трупы других шахтеров. Я не считала тела, слишком перепугалась, чтобы считать, но мне показалось, что висело их не больше семи. Возможно, на какое-то время я отключилась, точно сказать не могу. Потом услышала выстрелы. Тут уж у меня никаких сомнений не возникло. Кто-то закричал. Вновь выстрелы, и крики прекратились.

Она вернулась к своей машине, не бегом, но быстрым шагом — боялась, что ее охватит паника, если она побежит, — и поехала в город. Собиралась доложить об увиденном Джиму Риду. А если тот уехал по делам округа, как это часто случалось, то одному из его помощников, Энтрегьяну или Пирсону.

— Я не побежала к машине и не помчалась сломя голову в город, но все равно была в шоке. Помнится, полезла в бардачок за сигаретами, хотя не курила уже добрых пять лет. Потом увидела двух человек, бегущих через перекресток. Вы знаете, под мигающим светофором?

Все кивнули.

— Следом появилась новая патрульная машина. За рулем сидел Энтрегьян, хотя тогда я этого не знала. Грохнули три или четыре выстрела, люди повалились на тротуар. Потекла кровь, много крови. Машина не остановилась, проследовала на запад, вскоре оттуда тоже донеслись выстрелы.

Я хотела помочь людям, которых он подстрелил. Подъехала к перекрестку, остановила свой автомобиль и вылезла из кабины. Вероятно, это и спасло мне жизнь. То, что я вылезла из кабины. Потому что Энтрегьян убивал все, что двигалось. Легковые автомобили и грузовички застыли на мостовой, словно брошенные игрушки. У магазина скобяных товаров один грузовик лежал на боку. «Эль камино». Он принадлежал Томми Ортеге. Томми облизывал его, как любимую девушку.

— Я ничего этого не видел, — возразил Джонни. — Коп вез меня по пустынной улице.

— Да, этот сукин сын привык прибирать за собой, этого у него не отнимешь. Он не хотел, чтобы кто-то, приехав в город, задался вопросом: а что тут, черт побери, происходит? Он загнал все машины во дворы или на подъездные дорожки, вот вам и показалось, что все в полном порядке. Тем более что буря не позволяла увидеть лишнего.

— Буря, о которой не предупредили синоптики, — добавил Стив.

— Правильно, о которой не предупредили синоптики.

— Что случилось потом? — спросил Дэвид.

— Я подбежала к людям, которых он застрелил. Сначала к Эвелин Шунстек, она работает в библиотеке. Энтрегьян уложил ее выстрелом в голову. Мозги разлетелись по асфальту.

Мэри передернуло. Одри это заметила и повернулась к ней.

— Вот что вы все должны помнить. Если Колли вас увидит и решит убить, вам конец. — Она обвела взглядом остальных, дабы они убедились, что Одри не шутит. И не преувеличивает. — Он стреляет без промаха. Имейте это в виду.

— Запомним, можете не сомневаться, — заверил ее Стив.

— Другой был посыльным. В униформе «Тасти-кейк». Энтрегьян тоже попал ему в голову, но не убил.

Джонни было знакомо то спокойствие, с каким говорила Одри. Он это уже видел во Вьетнаме, у тех, кто вышел живым из боя. Сам Джонни в боях не участвовал, вооруженный только ручкой, блокнотом да диктофоном. Он наблюдал, слушал, записывал, чувствуя себя посторонним. И завидовал. Горькие мысли, которые тогда обуревали его — евнух в гареме, тапер в борделе, — теперь казались дурацкими.

— Когда мне исполнилось двенадцать лет, отец подарил мне мелкокалиберное ружье, — продолжала Одри. — Выйдя из нашего дома в Седалии, я первым делом подстрелила сойку. Когда я приблизилась к ней, она была еще жива. Дрожала всем тельцем, ее клюв открывался и закрывался. Мне так хотелось повернуть время вспять, чтобы не было этого выстрела. Я опустилась на колени и ждала, пока сойка умрет. Я чувствовала, что должна сделать для нее хотя бы это. Сойка продолжала дрожать, пока не умерла. Точно так же дрожал и посыльный. Он смотрел мимо меня, вдоль улицы, хотя там никого не было, а лоб его покрывали мелкие капельки пота. Голова его изменила форму, на плече лежало что-то белое. Я поначалу подумала, что это пенопласт, знаете, какой кладут в посылки, если отправляют что-то хрупкое. Потом поняла, что это осколки костей. Его черепа.

— Я больше не хочу этого слышать, — бросил Ральф.

— Я вас не виню, но думаю, мы должны знать все, — ответил Джонни. — Может, вам с мальчиком прогуляться за сцену? Посмотрите, что там есть.

Ральф кивнул, поднялся и посмотрел на Дэвида.

— Нет, — качнул головой мальчик. — Мы должны остаться.

Ральф в нерешительности смотрел на него.

Дэвид кивнул:

— Извини, папа, но мы должны.

Ральф постоял несколько мгновений, потом сел.

Во время этого разговора Джонни случайно глянул на Одри. Та смотрела на мальчика со страхом и восторгом. Словно никогда не видела такого, как он. Потом Джонни подумал о крекерах, появляющихся из коробки, как из бездонной бочки, и сам задался тем же вопросом: а есть ли еще такие, как Дэвид Карвер? Вспомнились ему и щель между прутьями решетки, и слова Биллингсли о том, что через нее не пролез бы и сам Гудини: не пустила бы голова. Они зациклились на стервятниках, пауках, койотах, крысах, выпрыгивающих из кучи покрышек, домах, в которых кишели гремучие змеи, Энтрегьяне, который говорил на непонятном языке и стрелял, как Буффало Билл[57]. А про Дэвида как-то забыли. Так кто же он, этот Дэвид?

— Продолжайте, Одри, — подала голос Синтия. — Только, если сможете, перейдите с эр на пи-джи тринадцать[58].

Одри недоуменно посмотрела на Синтию, потом вроде бы поняла, чего от нее хотят, и продолжила.

2

— Я стояла на коленях рядом с посыльным, гадая, что же делать: оставаться с ним или бежать за подмогой, когда с Хлопковой улицы донеслись крики и выстрелы. Зазвенело разбитое стекло. Послышался треск, потом что-то металлическое упало на землю. Взревел двигатель патрульной машины. Такое ощущение, что два последних дня я только и слышала, что рев двигателя патрульной машины. Я поняла, что Энтрегьян сейчас вернется на перекресток. На размышления оставались доли секунды. Я побежала.

Больше всего мне хотелось прыгнуть в свой автомобиль и уехать прочь, но я чувствовала, что времени на это у меня нет. Поэтому нырнула в ближайшую дверь и оказалась в продуктовом магазине Уоррелла. Уэнди Уоррелл лежал мертвый у кассового аппарата. Его отец, мясник и владелец магазина, сидел в маленьком кабинете с пулей во лбу. Без рубашки. Наверное, он как раз переодевался, когда его настигла пуля.

— Хью приходит на работу рано, — вставил Биллингсли. — Гораздо раньше, чем его родственники.

— Возможно, но Энтрегьян продолжал заходить и проверять. — В голосе Одри слышались истерические нотки. — Продолжал заходить и проверять. Он обезумел, он не знал жалости, но он продолжал методично заходить и проверять, не осталось ли кого живого.

— Однако он заболел, — заметил Джонни. — Когда Энтрегьян привез меня в город, шесть часов тому назад, он уже истекал кровью. Если процесс не замедлился… — Он пожал плечами.

— Не позволяйте ему провести вас, — прошептала Одри.

Джонни понял, что она имеет в виду. Но то, что он видел собственными глазами, не могло трактоваться двояко, подстроить такое невозможно! Знал он и другое: убеждать в этом Одри бесполезно.

— Продолжайте, — прервал затянувшуюся паузу Стив. — Что было дальше?

— Я попыталась позвонить из кабинета мистера Уоррелла. Телефон молчал. Я оставалась в подсобке примерно полчаса. За это время патрульная машина дважды проехала мимо, один раз по Главной улице, другой раз сзади, то ли по Хлопковой, то ли по Мескитовой. Опять прогремели выстрелы. Я поднялась на второй этаж, в квартиру Уорреллов, надеясь, что там телефон работает. Не работал. Разобрался Энтрегьян и с миссис Уоррелл, и с ее сыном. Женщину я нашла на кухне, головой в раковине, с перерезанным горлом. Мальчика — в постели. Залитого кровью. Я застыла на пороге, глядя на его постеры знаменитых музыкантов и баскетболистов, а снаружи вновь донесся рев двигателя проносящейся мимо патрульной машины.

Я спустилась вниз по лестнице черного хода, но не решилась открыть дверь. Мне казалось, что Энтрегьян поджидает меня у крыльца. То есть я слышала, как он проехал мимо, но не могла отделаться от мысли, что он затаился и поджидает меня.

Я решила, что наилучший выход — дождаться темноты. А потом я могла уехать. Я на это надеялась. Но полной уверенности у меня не было. Из-за абсолютной непредсказуемости Энтрегьяна. Он же не все время находился на Главной улице, иной раз я его не слышала, думала, что он куда-то уехал, но внезапно снова ревел двигатель, и Энтрегьян выскакивал, словно чертов кролик из шляпы фокусника.

Но я не могла и оставаться в магазине. Жужжание мух сводило меня с ума, донимала и жара. Обычно я хорошо переношу жару, иначе не жила бы в Центральной Неваде, но я постоянно думала о том, что от трупов уже пошел запах. Поэтому я дождалась, пока Энтрегьян проедет в сторону городского гаража, это на Думонт-стрит, чуть ли не на восточной окраине, и вышла из магазина. Наверное, ни один шаг не давался мне с таким трудом, как этот, с порога магазина на тротуар. Я чувствовала себя солдатом на ничейной земле. Поначалу просто не могла двигаться. Застыла столбом. Помнится, подумала о том, что я должна идти, а не бежать, так как запаникую, если побегу. Но я не могла и идти. Просто не могла. Меня словно парализовало. И тут я услышала приближающийся шум двигателя. Будто он учуял меня. Уловил мое присутствие, даже находясь ко мне спиной. Он как бы затеял новую детскую игру, когда убиваешь всех, кого ловишь. И двигатель так громко ревел. Даже когда я его не слышала, то представляла себе, что слышу. Понимаете? Я уже не могла отличить реальность от плодов моего разыгравшегося воображения. Но так или иначе, приближалась ко мне патрульная машина или мне все это чудилось, я не могла заставить себя пошевельнуться. Стояла и слушала. А потом подумала о посыльном, о том, как он дрожал всем телом, словно подстреленная мной сойка, и вот эта мысль заставила меня очнуться. Я метнулась в прачечную-автомат и бросилась на пол в тот самый момент, когда Энтрегьян проехал мимо. Я услышала новые крики где-то в северном направлении, но так и не узнала, что их вызвало. Потому что не могла поднять головы, не могла встать. Должно быть, я пролежала на полу не меньше двадцати минут, так мне было плохо. Можно, наверное, не говорить о том, какой меня охватил страх. Я смотрела на пыль и растоптанные окурки, думая о том, что, даже лежа, можно догадаться, где находишься. Из-за запаха и потому, что на всех окурках следы помады. Я лежала и, наверное, не смогла бы шевельнуться, даже если бы услышала, что Энтрегьян идет по тротуару. Я бы лежала, пока он не приставил бы дуло к моей голове и не…

— Не надо! — У Мэри дернулась щека. — Об этом говорить незачем.

— Но я не могла не думать об этом! — прокричала Одри, и Джонни почему-то подумал, что уловил фальшь в этой фразе. Одри с усилием взяла себя в руки и продолжила: — Подняться меня заставили голоса. Я встала на колени, подползла к двери. Увидела на другой стороне улицы, у «Клуба сов», четырех человек. Двух мексиканцев, Эсколлу, он работал дробильщиком на шахте, и его подружку. Фамилии ее я не знала, это была очень красивая девушка, естественная блондинка. С ними была женщина, очень полная, я никогда раньше ее не видела, и мужчина, который играл с вами в бильярд в «Пивной пене», Том. Кажется, его звали Флип.

— Флип Морган? Вы видели Флиппера?

Одри кивнула:

— Они шли по другой стороне улицы, заглядывая в кабины машин в поисках ключей и пытаясь открыть дверцы. Я подумала о своем автомобиле, о том, что мы могли бы уехать вместе. Начала подниматься на ноги. Они как раз проходили мимо переулка, разделяющего итальянский ресторан и «Сломанный барабан», и тут из этого переулка вылетел Энтрегьян на своей патрульной машине. Словно он специально их караулил. Вероятно, так оно и было. Он попытался сшибить всех четверых, но, видимо, только вашего приятеля Флипа ему удалось задавить насмерть. Остальных же едва задело. Они схватились друг за друга и удержались на ногах. А потом побежали. Эсколла обнимал свою девушку за талию. Она плакала, прижимая к груди неестественно изогнутую, как бывает при переломах, руку. У другой женщины по лицу текла кровь. Когда эта женщина услышала, что машина едет следом, ревя двигателем, она повернулась и выставила перед собой руки, словно надеялась остановить ее. Энтрегьян вел машину правой рукой, а сам высунулся из окна, словно машинист. Он дважды выстрелил в женщину, а потом ударил ее бампером и раздавил. Именно тогда я впервые увидела его и наконец-то поняла, с кем мне придется иметь дело.

Взгляд Одри остановился на каждом присутствующем, словно она хотела знать, какую реакцию вызвал ее рассказ.

— Энтрегьян улыбался во весь рот. Улыбался и хохотал, как ребенок, впервые попавший в Диснейленд. Он был счастлив. Понимаете? Счастлив!

3

Одри, сжавшись в комок у двери прачечной, наблюдала, как Энтрегьян на своей патрульной машине преследует Эсколлу и его девушку по Главной улице. Естественно, он их догнал и раздавил точно так же, как и полную женщину. Раздавил вместе, потому что Эсколла пытался помочь своей девушке и они бежали бок о бок. Переехав их, Энтрегьян остановил машину и, подав ее задним ходом, переехал лежащих вновь (ветер еще не поднялся, как пояснила Одри, поэтому она отчетливо слышала хруст костей), потом вылез из машины, подошел к ним, присел между ними на корточки, сначала пустил пулю в затылок девушке Эсколлы, затем снял шляпу с головы юноши (каким-то чудом она осталась в целости и сохранности) и выстрелил в затылок и ему.

— После этого Энтрегьян вновь надел шляпу на Эсколлу, — сказала Одри. — Если я останусь в живых, этого мне не забыть до конца своих дней: как он снимает с юноши шляпу, чтобы пристрелить его, а потом нахлобучивает ее вновь. Он словно хотел показать, что понимает, как им тяжело, и не хочет доставлять лишних неприятностей.

Энтрегьян постоял, потом повернулся на триста шестьдесят градусов и одновременно перезарядил револьвер. Одри сказала, что он улыбался во весь рот. Джонни знал, что она имеет в виду. Он все это видел, то ли в дурном сне, то ли в другой жизни.

Вьетнам возвращается, подумал Джонни. Рассказ Одри о копе напомнил ему о некоторых обкурившихся коммандос, всколыхнул в памяти некие истории, которыми делились с ним иногда поздно ночью. О том, что творили во вьетнамских деревнях их парни, американские парни с улыбкой до ушей. Это Вьетнам, только и всего. Чего нам не хватает, так это транзисторного радиоприемника, высовывающегося из чьего-то кармана, и тогдашних песен, таких, как «Странные люди».

Но только ли Вьетнам? Внутренний голос в этом сомневался. Внутренний голос утверждал, что здесь есть и что-то другое, не имеющее ничего общего с воспоминаниями писателя, которого кормили сказками о войне, как какого-то стервятника… и который в результате написал плохую книгу. Собственно, другого и быть не могло.

Хорошо, если вьетнамские воспоминания не дают ответа на вопрос, тогда где его искать?

— И что вы тогда сделали? — спросил Стив Одри Уайлер.

— Вернулась обратно в подсобку прачечной. А там залезла между тумбами письменного стола, свернулась клубком и заснула. Я очень устала. Все эти ужасы… убийства… лишили меня последних сил.

Спала я очень чутко. Продолжала все слышать. Выстрелы, взрывы, звон бьющегося стекла, крики. Понятия не имею, что мне снилось, а что я слышала на самом деле. Окончательно я проснулась во второй половине дня, ближе к вечеру. Болело все тело, я подумала, что меня мучил кошмар и я все еще в Коппер-Рэндж. Потом я открыла глаза и увидела, что лежу, свернувшись, между тумбами стола, в нос ударил запах мыла и стирального порошка, я поняла, что еще немного, и у меня лопнет переполненный мочевой пузырь. А еще затекли ноги.

Я начала выбираться из-под стола, убеждая себя, что не стоит паниковать, если я неожиданно застряну, но вдруг услышала, как кто-то зашел в прачечную, и снова забилась под стол. Это пришел Энтрегьян. Я узнала его по звуку шагов. Ко мне приближался мужчина в сапогах.

Он спросил: «Есть тут кто-нибудь?» — и двинулся по проходу между стиральными машинами и сушилками. Он шел по моему следу. Я сразу поняла причину: мои духи. Обычно я ими не пользуюсь, но я надела платье, а потому решила и подушиться, чтобы доставить удовольствие мистеру Саймсу. — Одри пожала плечами и добавила с раздражением: — Вы знаете, маленькие женские хитрости.

Синтия, похоже, ничего не поняла, а Мэри кивнула.

— «Это „Опиум“, — произнес Энтрегьян. — Не так ли, мисс? Это ваши любимые духи?» Я молчала, сжавшись в комок под столом и обхватив голову руками. А он продолжал: «Почему бы вам не выйти? Если вы выйдете, я все сделаю быстро. Но если мне придется вас искать, смерть будет медленной». Я уже собралась выходить, до того он меня напугал. Я не сомневалась, что он знает, где я, что он, как ищейка, нашел меня по запаху духов, и я решила вылезти из-под стола и подойти к нему, чтобы он быстро отправил меня в мир иной. Только я не смогла. Я словно превратилась в статую, лежала под столом и думала лишь о том, как ужасно хочется писать. Потом я увидела стул, который я выдвинула еще раньше, чтобы залезть между тумбами, и в голове у меня мелькнула мысль: «Сейчас он увидит отодвинутый стул и поймет, где я». А Энтрегьян уже вошел в подсобку. «Есть тут кто-нибудь? — спросил он вновь. — Выходи. Я не причиню тебе вреда. Я лишь хочу задать несколько вопросов о том, что здесь происходит. У нас тут серьезные проблемы».

Одри начала дрожать. Джонни предположил, что именно так она дрожала, забившись между тумбами и ожидая Энтрегьяна, который вот-вот подойдет к столу, вытащит ее из убежища и убьет. Только сейчас она при этом еще и улыбалась такой улыбкой, от которой мороз пробирает по коже.

— Сами видите, что он совсем обезумел. — Одри положила дрожащие руки на колени и переплела пальцы. — Только что сказал, что вознаградит меня быстрой смертью, если я сама выйду к нему, а потом заявил, что хочет лишь задать мне несколько вопросов. Безумие. Но я сразу поверила и первому, и второму. Так кто из нас безумнее? А? Кто безумнее?

Энтрегьян вошел в подсобку. Думаю, на пару шагов, не больше. Его тень легла на стол и за него. Помнится, я еще подумала, что у тени есть глаза и уж они-то точно меня увидят. Стоял он долго. Я слышала его дыхание. Потом бросил: «Твою мать» — и ушел. Минуту спустя я услышала, как открылась и хлопнула дверь на улицу. Поначалу я решила, что это ловушка. Энтрегьяна я буквально видела, причем так же отчетливо, как сейчас вижу вас. Вот он открывает и закрывает дверь, а сам отступает в сторону с револьвером наготове, застывает около автомата, продающего кусочки мыла, и ждет, когда я начну подавать признаки жизни. И знаете, что я вам скажу? Я нисколько не сомневалась, что он стоит у двери, даже когда взревел двигатель патрульной машины и коп умчался прочь в поисках других жертв. Думаю, я бы так и осталась под столом, но теперь уж я точно знала, что надую в штаны, если сейчас же не побегу в туалет. А вот этого мне совсем не хотелось. Ни в коем разе. Если уж Энтрегьян унюхал мои духи, то запах свежей мочи точно приведет его ко мне. Короче, я выползла из-под стола и поплелась в туалет, подволакивая ноги, словно старуха.

И хотя она говорила еще минут десять, Джонни подумал, что именно на этом закончилась история Одри Уайлер, на ее долгом пути в туалет с твердым намерением отлить в унитаз, а не в трусы. Автомобиль стоял неподалеку, ключи лежали в кармане, но с тем же успехом Одри могла находиться не на Главной улице, а на Луне. Несколько раз Одри выходила из подсобки в прачечную (Джонни не сомневался, что даже для этого ей приходилось собирать всю свою волю в кулак), но не дальше. Она была на грани нервного срыва. Когда сводящие с ума выстрелы и рев мотора на какое-то время прекращались, Одри, конечно, подумывала о том, чтобы прыгнуть в машину и укатить прочь, но всякий раз перед ее мысленным взором возникал образ догоняющей ее патрульной машины, которая прижимает ее к обочине и заставляет остановиться. А потом Энтрегьян вытаскивает ее из кабины и выстрелом сносит полголовы. Опять же, сказала им Одри, она рассчитывала, что помощь придет. Должна прийти. Да, Безнадега расположена в стороне от основного шоссе, но не так уж далеко. И дело шло к открытию шахты, поэтому в город постоянно кто-то приезжал.

И какие-то люди действительно приехали, рассказывала она. Примерно в пять часов мимо прачечной прокатил грузовик «Федерал экспресс»[59], потом пикап департамента электроснабжения округа Уискофф. До Одри донеслась музыка, гремящая в кабине пикапа. А вот рева двигателя патрульной машины она не слышала, однако через пять минут после того, как пикап проехал мимо прачечной, загремели выстрелы и пронзительно, словно девушка, закричал мужчина: «Нет! Нет!»

Затем наступила бесконечная ночь. Одри хотела убежать, но не решалась высунуть носа на улицу, питалась бутербродами, которые выдавал автомат, стоявший в ряду сушилок, и запивала их водой из-под крана в раковине туалета. Наступил следующий день, а Энтрегьян все кружил по городу.

Одри, по ее словам, понятия не имела, что он привозит людей в город и сажает за решетку. Она все строила планы побега, но в каждом находила серьезные недостатки. В конце концов прачечная стала ей домом… здесь она чувствовала себя в безопасности. Энтрегьян побывал в прачечной, ушел и больше не возвращался. Возможно, не заглянет и в будущем.

— Я, словно за соломинку, хваталась за мысль, что всех он перебить не мог, в живых остались и другие, кто, как и я, сумел спрятаться. А кто-то мог вырваться из города и позвонить в полицию штата. Самое мудрое решение, убеждала я себя, — ждать. Потом налетела буря и я решила воспользоваться ею как прикрытием. Добраться до ангара. Там есть вездеход…

Стив кивнул.

— Мы его видели. С прицепом, наполненным камнями.

— Я решила, что отцеплю его и поеду на вездеходе на север, к шоссе пятьдесят. Я собиралась взять компас, поэтому нулевая видимость меня не смущала. Разумеется, я понимала, что могу свалиться в какую-нибудь расщелину, но после всего увиденного меня это не останавливало. И я больше не могла сидеть на месте. Две ночи в прачечной… Испытайте это на собственной шкуре, и вы все поймете. Я уже решилась выйти, когда увидела вас двоих. — Одри посмотрела на Стива и Синтию.

— Я едва не огрел вас монтировкой, — признался Стив. — Так уж вышло.

Одри вяло улыбнулась, оглядела всех присутствующих.

— А остальное вы знаете.

Не могу с этим согласиться, подумал Джонни Маринвилл.

У него вновь разболелся нос. Нестерпимо захотелось выпить. Но он не уступил искушению, для него это было бы безумием, достал флакон аспирина и отправил в рот две таблетки, запив их водой из бутылки.

Не думаю, что мы знаем все остальное. Пока еще не знаем.

4

— И что же нам теперь делать? — спросила Мэри Джексон. — Как мы будем выбираться из этой передряги? Попытаемся вырваться из города или будем ждать помощи?

Долгое время ей никто не отвечал. Потом Стив заерзал в кресле, которое он делил с Синтией.

— Ждать мы не можем. Во всяком случае, долго.

— Почему ты так решил? — полюбопытствовал Джонни. Но по тону чувствовалось, что ответ известен ему заранее.

— Потому что кто-то должен был бы вырваться из города и остановить этот конвейер убийств. Но, похоже, никому это не удалось. Даже до бури. Здесь творится что-то страшное, действует какая-то мощная сила, и я думаю, ожидание помощи приведет лишь к тому, что нас всех убьют. Мы должны рассчитывать лишь на собственные силы и выбираться отсюда как можно быстрее. Это мое твердое убеждение.

— Я никуда не поеду, не выяснив, что случилось с моей мамой, — подал голос Дэвид.

— Нельзя так ставить вопрос, сынок, — ответил ему Джонни.

— Можно. И я так его ставлю.

— Нет, — вырвалось у Биллингсли. Интонации, прозвучавшие в голосе ветеринара, заставили Дэвида вскинуть голову. — Нельзя, потому что на карту поставлены жизни других людей. Нельзя, если ты… обладаешь особыми способностями. Ты нам нужен, сынок.

— Это несправедливо, — прошептал Дэвид.

— Правильно, — согласился с ним Биллингсли. Его лицо закаменело. — Несправедливо.

— Едва ли твоей матери станет лучше, если ты… и все остальные погибнут, пытаясь найти ее, — внесла свою лепту Синтия. — С другой стороны, если мы вырвемся из города, то сможем вернуться сюда с подмогой.

— Правильно, — выдавил из себя Ральф.

— Нет, неправильно, — отрезал Дэвид. — Дерьмовое предложение.

— Дэвид!

Мальчик оглядел всех, и его лицо перекосило от злобы… и испуга.

— Вам всем наплевать на мою маму, всем. Даже тебе, отец.

— Это неправда, — ответил Ральф. — Только очень жестокий человек может сказать такое.

— Все так, но я думаю, это правда. Я знаю, ты любишь маму, но готов ее покинуть, полагая, что она уже мертва. — Он пристально посмотрел на отца, но Ральф не решился встретиться с ним взглядом, предпочитая разглядывать свои руки. По его щекам обильно потекли слезы. Тогда Дэвид переключился на ветеринара. — Я хочу вам кое-что сказать, мистер Биллингсли. Из того, что я молюсь, не следует делать вывод, будто я волшебник из сказки или что-то в этом роде. Молитва не магия. Единственная магия, которая мне подвластна, — пара карточных фокусов, да и в них я обычно что-то путаю.

— Дэвид… — начал было Стив.

— Мы упустим время, если сейчас уйдем, а потом вернемся. Мы уже не успеем спасти ее! Я это знаю! Знаю! — Он уже кричал. А снаружи все выл и выл ветер.

— Дэвид, возможно, уже слишком поздно. — Голос Джонни не дрожал, но он не мог заставить себя посмотреть на мальчика.

Ральф тяжело вздохнул. Сын подошел к нему, сел рядом и взял за руку. Лицо Ральфа прорезали морщины усталости и замешательства. Он как-то разом постарел.

Стив повернулся к Одри:

— Так вы говорите, есть другая дорога?

— Да, большой вал, который вы видите на подъезде к городу, окаймляет шахту с севера. Одна дорога ведет на этот вал, а потом, через гребень, в саму шахту. Другая уходит на запад, к шоссе пятьдесят. Она проложена вдоль реки Безнадеговки, в которой вода бывает только зимой. Вы знаете, о чем я говорю, Том?

Ветеринар кивнул.

— Эта дорога начинается на машинном дворе, — продолжала Одри. — Там стоит несколько вездеходов. В кабину самого большого влезает не больше четырех человек. Но к вездеходу есть прицеп, и туда можно посадить всех остальных.

Стив, чей дорожный стаж исчислялся десятью годами, привык к принятию быстрых решений и внезапным отъездам, особенно этому способствовало сочетание четырехзвездочных отелей и набравшихся или обкурившихся рок-звезд. Он внимательно следил за ее рассуждениями.

— Все правильно, но хочу внести уточнение. Мы подождем до утра, немного отдохнем, может, даже поспим. Глядишь, и буря поутихнет…

— А мне кажется, ветер усилился, — заметила Мэри. — Возможно, это все игра воображения, но вроде бы он ревет сильнее.

— Но мы сможем добраться до машинного двора и в бурю, так ведь, Одри?

— Конечно, сможем.

— Далеко он расположен?

— До ангара две мили, оттуда — еще полторы.

Стив кивнул.

— К тому же днем мы сможем увидеть Энтрегьяна издалека. Ночью, в бурю, на это рассчитывать не приходится.

— Ночью мы также не сможем увидеть… всякую живность, — добавила Синтия.

— Я говорю о том, чтобы уходить отсюда быстро и с оружием, — продолжал Стив. — Если буря утихнет, мы отправимся к валу на грузовике, трое со мной в кабине, остальные — в кузове. Если погода не улучшится, а я надеюсь, что так оно и будет, мы пойдем пешком. Незачем привлекать к себе внимание. Возможно, Энтрегьян даже и не узнает о том, что мы ушли.

— Готов спорить, Эсколла и его друзья думали о том же, когда Колли раздавил их, — с горечью усмехнулся Биллингсли.

— Они направлялись по Главной улице на север, — заметил Джонни. — Именно на это Энтрегьян и рассчитывал. Мы же двинемся на юг, к шахте, и покинем город по проселочной дороге.

— Точно, — кивнул Стив. — Энтрегьян и оглянуться не успеет, а нас уже нет. — Он шагнул к Дэвиду. Мальчик отошел от отца, сел на край сцены и уставился в темный зал. Стив опустился на корточки рядом с ним. — Но мы вернемся. Ты слышишь меня, Дэвид? Мы вернемся за твоей мамой и за теми, кто еще остался в живых. Это я тебе твердо обещаю.

Дэвид продолжал смотреть на пустые ряды сидений.

— Я не знаю, что мне делать. Мне бы надо обратиться за советом к Богу, но сейчас я так зол на него, что не могу этого сделать. Он позволил копу увести мою мать! Почему? Господи, почему?

Ты хоть знаешь, что совсем недавно совершил чудо, подумал Стив, но не стал озвучивать свою мысль. Зачем вносить дополнительный сумбур в голову мальчика? Минуту спустя Стив встал и еще долго смотрел на Дэвида сверху вниз, глубоко засунув руки в карманы. В глазах его была тревога.

5

Пума медленно шла по проулку, наклонив голову и навострив уши. Среди мусорных баков и куч строительного мусора она лавировала с куда большей легкостью, чем люди, так как в темноте видела лучше их. Однако, пройдя проулок до конца, пума остановилась и зарычала. Низко и протяжно. Не нравилось ей все это. Один из них был силен. Очень силен. Пума чувствовала эту силу даже сквозь кирпичную стену. Сила эта пульсировала, словно зарево огромного пожара. Однако вопрос о неповиновении даже не возникал. Пришелец, демон, вышедший из земли, окопался в голове пумы, держа ее мозг, словно рыбу на крючке. Он говорил на языке бестелых, языке давних времен, когда все животные, кроме человека и пришельца, были одним целым.

Но пуме не нравилось присутствие этой силы. Это зарево.

Пума зарычала вновь, но теперь едва слышно, не раскрывая пасти. Она высунула голову из-за угла и зажмурилась, когда ветер ударил ее по глазам и взъерошил мех. Даже здесь ее нос улавливал горький запах, долетающий с шахты, расположенной к югу от города, запах, появившийся с тех пор, как люди взорвали несколько зарядов и вновь открыли гиблое место, о чем знали все окрестные животные, а вот люди старались забыть.

Привыкнув к ветру, пума медленно двинулась по тропе между забором и задней стеной кинотеатра. Остановилась, чтобы обнюхать ящики, уделив больше внимания отброшенному ящику, а не второму, оставшемуся у стены. Слишком много там намешано запахов. Последний человек, который стоял на ящике, его и отбросил. Пума уловила запах его рук, более острый в сравнении с остальными. Запах кожи, обнаженной кожи, пота и машинного масла. Принадлежал этот запах мужчине в расцвете сил.

Пума также учуяла оружие. При других обстоятельствах этот запах погнал бы ее прочь, но теперь она не обратила на него никакого внимания. Она пойдет туда, куда пошлет ее тот, кто явился из земли, и выбора у нее нет. Пума обнюхала стену, посмотрела на окно. Увидела, что оно не заперто, окно поднималось и опускалось под порывами ветра. Конечно, поднималось чуть-чуть, но достаточно для того, чтобы пума поняла, что окно не заперто. Она сможет проникнуть внутрь без особых хлопот. Толкнет окно, оно и откроется.

Нет, произнес голос демона в ее голове. Ты не сможешь.

В ее мозгу возникли образы каких-то блестящих предметов. Иногда их разбивали о камни за ненадобностью. Пума поняла (вернее, ей доходчиво объяснили), что несколько этих предметов упадет на пол, если она попытается проникнуть в окно. Она не могла уразуметь, как такое может случиться, но голос в ее голове заявил, что может, и предупредил, что грохот услышат те, кто находится внутри.

Пума прошла мимо незапертого окна, обнюхала пожарную дверь, забитую досками, и подошла ко второму окну. Оно находилось на той же высоте, что и первое, но было крепко заперто на шпингалет. А вот блестящие предметы там отсутствовали.

Именно этим окном ты и воспользуешься, прошептал голос в голове пумы. Когда я скажу тебе, что пора, именно им ты и воспользуешься.

Возражений, естественно, не последовало. Она порежется о стекло, как однажды порезала лапу, наступив на осколок блестящего предмета, разбитого в холмах, но выполнит приказ, отданный голосом в ее голове, и бросится в окно. А внутри будет продолжать делать то, что прикажет голос. Ей, конечно, этого не хочется, но иных вариантов нет.

Пума легла под запертым на шпингалет окном мужского туалета, ожидая приказа, который отдаст ей голос демона из шахты. Голос пришельца. Голос Тэка. Когда приказ поступит, она его выполнит. А пока будет лежать, слушать голос ветра и вдыхать приносимый им с шахты запах, горький, как дурные вести из другого мира.

Глава 3

1

Мэри увидела, как старик ветеринар достал из бара бутылку, едва не выронил ее, затем налил в стакан виски. Она подошла к Джонни, наклонилась и шепнула:

— Надо его остановить. Старик того и гляди напьется.

Джонни повернулся, брови его удивленно взлетели.

— А кто определил вас в надзирательницы?

— Мешок с дерьмом, — прошипела Мэри. — Вы думаете, я не знаю, кто его подтолкнул? По-вашему, у меня нет глаз?

Она двинулась к Тому, но Джонни удержал ее, схватив за руку, и пошел сам. Он услышал, как она ахнула от боли, и понял, что слишком сильно сжал ей руку. Что ж, в следующий раз не будет называть его мешком с дерьмом. В конце концов он лауреат Национальной книжной премии. Его фотография красовалась на обложке журнала «Тайм». К тому же он трахал любимицу всей Америки (пусть она уже с 1965 года и не любимица, но он все равно ее трахал) и не привык к тому, чтобы его называли мешком с дерьмом. Однако Мэри имела право сердиться на него. Ведь любимчик этой бабенки, мистер Пьяный Собачий Доктор, именно от него получил свой первый в этот вечер глоток виски. Джонни, правда, думал, что виски поможет Биллингсли прийти в себя, адекватно реагировать на происходящее (а его нужно было любым способом заставить реагировать адекватно, потому что они находились в городе, который он знал куда лучше их)… но, с другой стороны, не двигала ли им детская обида: старый пьяница оставил заряженную винтовку себе, а лауреату Национальной книжной премии всучил незаряженное ружье.

Нет, нет, черт побери, причина не в ружье. Он дал старику виски лишь для того, чтобы тот пришел в себя и смог оказать посильную помощь.

Возможно. Возможно, и так. Сомнения, конечно, оставались, но в экстремальных ситуациях всегда есть место сомнению. В любом случае идея была не из лучших. Но такое с ним случалось не раз, а Джон Эдуард Маринвилл как раз гордился тем, что умел признавать собственные ошибки.

— Почему бы нам не оставить этот стаканчик на потом? — Он выхватил стакан из руки старика в тот самый момент, когда Биллингсли уже подносил его ко рту.

— Эй! — Рука Биллингсли потянулась за стаканом. Из глаз чуть не брызнули слезы. — Отдай!

Джонни отвел свою руку подальше. Когда он проносил стакан мимо рта, у него возникло желание решить проблему самым простым и быстрым способом. Но он удержался, поставив стакан на бар. Теперь ветеринар мог добраться до стакана, лишь обежав Джонни с одной или другой стороны. Впрочем, Джонни нисколько не сомневался, что Биллингсли способен и на такое.

Старику так хотелось выпить, что он пропердел бы «Марш морских пехотинцев»[60], если бы ему пообещали за это двойную порцию виски. А пока все смотрели на них, за исключением Мэри, которая все еще потирала руку (Джонни заметил, что рука покраснела, но не сильно).

— Дай стакан! — завопил Биллингсли и потянулся к стоящему на баре стакану, сжимая и разжимая пальцы, словно рассерженный ребенок, требующий вернуть ему соску. Джонни внезапно вспомнил, как актриса, та самая, с изумрудами, которая была любимицей всей Америки, однажды толкнула его в бассейн в отеле «Бел-Эйр», как при этом все смеялись, как смеялся он сам, весь мокрый, вылезая из бассейна, с бутылкой пива в руке, слишком пьяный, чтобы понимать, что происходит, чтобы отдавать себе отчет, что каждая фотовспышка — очередной гвоздь в гроб его репутации. Да, сэр, да, мэм, таким он был в тот жаркий день в Лос-Анджелесе, смеялся как сумасшедший в мокром костюме от Пьера Кардена, с бутылкой «Бада», вскинутой над головой, словно спортивный кубок, и все смеялись вместе с ним.

Действительно, чего не повеселиться: его столкнули в бассейн, как в каком-нибудь фильме. Так что, Джонни Маринвилл, добро пожаловать в прекрасный мир запойных пьяниц, давай поглядим, какой выход найдешь ты теперь, когда тебе предстоит иметь дело с одним из них.

Его охватил стыд, скорее за себя, чем за Тома, хотя смотрели-то все на Тома (за исключением Мэри, все еще поглощенной своей рукой), на Тома, который повторял как заведенный: «Дай стакан», сжимая и разжимая пальцы (гребаный настырный ребенок), Тома, который поплыл всего лишь с трех глотков виски. С этим Джонни уже сталкивался. После нескольких лет тесного общения с бутылкой, когда он пил все попадавшееся под руку, но оставался трезвым, Джонни удивляло, что некоторые из его собутыльников отключались, опрокинув первый стакан. Не верится как-то, но это правда. Вот и дивитесь, люди, смотрите, что такое последняя стадия алкоголизма, и не говорите потом, будто не верите своим глазам.

Джонни обнял Биллингсли, наклонился к его уху и прошептал:

— Будь хорошим мальчиком, и позже ты получишь свой стакан.

Том посмотрел на него налитыми кровью глазами.

— Вы обещаете? — прошептал он в ответ, окатив Джонни волной перегара.

— Да, — кивнул Джонни. — Признаюсь, я поступил недальновидно, угостив тебя виски, но теперь буду поддерживать на плаву, можешь не беспокоиться. Однако это все, что я смогу для тебя сделать. Так что веди себя достойно, договорились?

Биллингсли смотрел на него в упор. Слезящиеся глаза с красными белками. Блестящие от слюны губы.

— Я не могу.

Джонни вздохнул и на мгновение закрыл глаза. Когда он их открыл, Биллингсли смотрел через сцену на Одри Уайлер.

— Почему ее гребаная юбка такая короткая? — пробормотал он. От старика так разило, что Джонни подумал: а не ошибся ли он в подсчете? Может, док незаметно для него успел еще раза два приложиться к бутылке?

— Не знаю. — Джонни увлек Биллингсли подальше от бара и стоявшего на нем стакана. — Ты недоволен?

— Нет. Нет, я… Я просто… — Тут он посмотрел Джонни в глаза. — О чем я говорил?

— Не важно. — Джонни обворожительно улыбнулся, ну прямо как продюсер, обещающий позвонить на следующей неделе. — Вот о чем я хочу тебя спросить… Почему эту дыру в земле назвали Китайской шахтой? Я все время об этом гадаю.

— Полагаю, мисс Уайлер знает об этом больше меня, — ответил Биллингсли, но Одри на сцене уже не было: она скрылась в правом коридорчике, возможно, в поисках еды. А вот Ральф и Дэвид подошли к ним.

— Да перестаньте, — махнул рукой Ральф, неожиданно живо поддержав разговор. Джонни взглянул на него и понял, что Ральф Карвер, несмотря на собственные проблемы, правильно оценил ситуацию. — Готов спорить, что в знании местной истории эта молодая женщина вам не чета. Что она вообще может знать, появившись здесь совсем недавно? Ведь Китайская шахта — это местная история, правда?

— Ну… да. История и геология.

— Не упирайтесь, Том, — поддержала Ральфа Мэри. — Расскажите нам о прошлом вашего города. Помогите скоротать время.

— Хорошо, — кивнул Том. — Но это не рождественская сказочка, предупреждаю сразу.

Подошли и Стив с Синтией. Стив обнимал девушку за плечи, она обхватила его за талию.

— Расскажите нам все, что знаете, старина, — улыбнулась Синтия. — Не томите.

И он рассказал.

2

— Задолго до того, как кто-либо задумался о добыче меди в здешних краях, тут добывали золото и серебро. — Биллингсли уселся в кресло-качалку и отрицательно покачал головой, когда Дэвид предложил ему стакан воды. — Тогда никто еще не додумался до добычи руды открытым способом. В 1858 году шахта «Диабло компани» открыла рудник Рэттлснейк номер один, который теперь называется Китайской шахтой. Добывали там золото, много золота.

Рудник был с вертикальным шахтным стволом, другого тогда не знали, и он все глубже и глубже уходил за жилой, хотя в компании знали, что это небезопасно. В южной части нынешнего открытого карьера дело обстояло не так уж плохо. Известняк, скерн, разновидность невадского мрамора. Часто встречается волластонит. Особой ценности этот минерал не представляет, но смотреть на него приятно.

Однако шахтный ствол прорубили в северной части. Земля там была плохая. Она не годилась ни для шахтных работ, ни для земледелия, вообще ни для чего. Скверная земля, говорили про то место шошоны[61]. Они называли ее каким-то удачным словом, у шошонов было много таких слов, но я его не помню.

Вулканические выбросы, результат действия огненной стихии в глубинах земли, которые не дошли до поверхности. Для этих выбросов есть какой-то термин, но я не помню и его.

— Порфирит, — крикнула ему Одри. Она уже стояла на сцене с пакетом сухих крендельков, посыпанных солью. — Никто не хочет? Запах у них странноватый, но на вкус они ничего.

— Спасибо, не надо, — ответила Мэри.

Остальные покачали головами.

— Порфирит, правильно, — согласился Биллингсли. — В этой горной породе находят много ценного, от гранатов до урана, но она непрочная. Шахтный ствол Рэттлснейк номер один, следуя за золотой жилой, пробивали в сланцах. Сланец — это тебе не камень. Его можно без труда разломать руками. Когда ствол ушел в землю на семьдесят футов, а порода вокруг непрерывно трещала и скрипела, шахтеры решили, что с них хватит. Они просто поднялись на поверхность. Речь шла не о забастовке с требованием повысить зарплату: шахтеры просто не хотели умирать. И тогда владельцы компании наняли китайцев. Их привезли в фургонах из Фриско, скованных одной цепью, словно заключенных. Семьдесят мужчин и двадцать женщин, в одинаковой одежде, в маленьких круглых шляпах. Я думаю, владельцы «Диабло» кусали себе локти, что не додумались до этого раньше, так как китайцы выгодно отличались от белых шахтеров. Они не напивались и не буянили, не продавали спиртное шошонам и пайютам[62], обходились без проституток. Они даже не выплевывали табак на тротуары. Но это все мелочи. Главное же заключалось в том, что они работали там, куда их посылали, и им не мешало потрескивание сланца с боков и над головой. К тому же шахтный ствол мог быстрее уходить в глубину, так как по своим габаритам китайцы куда мельче белых шахтеров, да их еще заставляли работать на коленях. Опять же китайца, пойманного с куском золотоносной породы, можно было расстрелять на месте. Некоторых и расстреляли.

— Господи, — выдохнул Джонни.

— Да, это не очень-то похоже на фильмы с Джоном Уэйном, — согласился Биллингсли. — Короче, ствол ушел в землю на сто пятьдесят футов (белые-то отказались работать еще на семидесяти), когда случился обвал. О причинах ходили разные слухи. Одни говорили, что китайцы отрыли вэизина — духа земли и он обрушил шахту. Другие утверждали, что они рассердили томминокеров.

— Кто такие томминокеры? — спросил Дэвид.

— Паршивый народец, — ответил Джонни. — Подземный вариант гремлинов.

— Три поправки, — подала голос Одри, посасывая кренделек. — Во-первых, такая горная выработка называется не стволом, а штольней, потому что идет она под наклоном. Во-вторых, штольню нельзя сильно заглублять. В-третьих, случился обычный обвал. Без всякого участия томминокеров или духов земли.

— Рациональное мышление, — прокомментировал Джонни. — Символ столетия. Ура!

— С такой породой я бы не спустилась под землю и на десять футов, — добавила Одри. — Ни один здравомыслящий человек не спустился бы, а они ушли на сто пятьдесят футов. Сорок шахтеров, два надсмотрщика и по меньшей мере пять пони. Они рубили, кололи, кричали, только что не использовали динамит. Удивительно другое: сколь долго томминокеры оберегали их от их же глупости!

— Обвалился ствол, простите, штольня. Причем произошло это вроде бы в прочном месте, в шестидесяти футах от поверхности, — продолжал Биллингсли. — Шахтеры двинулись наверх, но их остановили двадцать футов сланцев. Известие об этом достигло города, и все помчались к шахте. Даже проститутки и шулера. Но никто не решился войти в штольню, чтобы раскопать завал. Сланцы скрипели громче обычного, а в двух местах между завалом и выходом из штольни крепь прогнулась.

— Но ведь опасные места могли и укрепить? — вставил Джонни.

— Конечно, только никто не хотел за это браться. Два дня спустя подъехали президент и вице-президент «Диабло компани». Они привезли с собой пару горных инженеров из Рино. Во время пикника у входа в штольню решали, что делать дальше. Так рассказывал мне отец. Ели на белоснежной скатерти, когда в девяноста футах от них, в штольне, сорок человеческих душ исходили криком в темноте.

Китайцы были еще живы, их отделяли от выхода из штольни лишь двадцать футов обвалившейся породы, они умоляли отрыть их. Думаю, к тому времени они уже ели пони, проведя без воды и света два дня. Горные инженеры вошли в штольню, думаю, только всунулись, и заявили, будто проведение любых спасательных работ слишком опасно.

— И что они сделали? — спросила Мэри.

Биллингсли пожал плечами:

— Установили на входе заряды динамита и взорвали штольню. Обвалили.

— Вы хотите сказать, что они сознательно похоронили живыми сорок человек? — переспросила Синтия.

— Сорок два человека, считая надсмотрщиков. Надсмотрщики были белыми, но сильно пили и грубо выражались в присутствии женщин. Так что жалеть их никто не стал.

— Как компания могла пойти на такое?

— Без проблем, — ответил Биллингсли. — Ведь большинство оставшихся в завале были китайцами, мэм.

Выл ветер. Кирпичное здание ходило ходуном под его порывами. Они слышали, как постукивало окно в женском туалете. Джонни все ждал, когда же ветер поднимет его достаточно высоко, чтобы сбросить поставленные Биллингсли бутылки.

— Но это еще не конец, — вновь заговорил Биллингсли. — Вы же знаете, какими подробностями обрастают такие истории спустя многие годы. — Он скрестил руки над головой, помахал кистями с растопыренными пальцами. На экране возникла огромная страшная птица.

— Так каков же конец? — спросил Джонни. Он по-прежнему ценил хорошие истории, а эта была не из худших.

— Три дня спустя двое молодых китайцев зашли в «Леди Дэй», салун, на месте которого теперь находится «Сломанный барабан». Они подстрелили семерых, прежде чем те, кто был в салуне, успели сообразить, что к чему. Двоих убили. Одним из этих двоих оказался горный инженер из Рино, который порекомендовал взорвать ствол.

— Штольню, — поправила его Одри.

— Тихо, — бросил ей Джонни и кивнул Биллингсли, чтобы тот не прерывался.

— Один из этих кули погиб. Скорее всего его убили ударом ножа в спину, хотя из легенды следует, что профессиональный картежник Гарольд Бруфи бросил в китайца карту, да так ловко, что ребром она перерезала бедняге горло.

Во второго всадили пять или шесть пуль, что не помешало горожанам повесить его на следующий день. Разумеется, после суда. Готов спорить, что суд этот разочаровал всех. Китаец вроде бы обезумел и не понимал, что происходит. Продолжал бросаться на людей даже в кандалах. И постоянно что-то лопотал на своем языке.

Биллингсли наклонился вперед, пристально глядя на Дэвида. Мальчик тоже не сводил с него широко раскрытых глаз.

— Из лопотания этого китайца горожане уяснили только одно: он и его приятель выбрались из шахты и пришли, чтобы отомстить тем, кто оставил их там. — Биллингсли пожал плечами. — Скорее всего они пришли из Китайского поселка, что находился к югу от Эли. Видимо, эти парни не были такими пассивными и покорными, как их соотечественники. За эти три дня история об обвале наверняка дошла до Китайского поселка. Возможно, у кого-то в Безнадеге жили родственники. К тому же вы должны помнить, что тот китаец, который выжил после перестрелки в «Леди Дэй», не мог связать по-английски и пары слов. Если из него и удалось что-то вытащить, то лишь толкуя его жесты. Но вы ведь знаете, как создаются легенды. Не прошло и года, как люди начали говорить, что китайские шахтеры все еще живы, из шахты доносятся их голоса, смех, стоны, проклятия и обещания отомстить.

— А могли два человека выбраться оттуда? — спросил Стив.

— Исключено, — отрезала Одри.

Биллингсли коротко глянул на нее, потом повернулся к Стиву:

— Полагаю, что да. Двое из них могли пойти в глубь штольни, вспомнив о каком-нибудь вентиляционном канале, пока другие толпились у завала.

— Ерунда, — гнула свое Одри.

— Отнюдь, — ответил Биллингсли, — и вы это знаете. Штольню прокладывали в вулканической породе. К востоку от города порфирит даже выходит на поверхность, черный такой, с красноватыми вкраплениями — гранатами. А где вулканическая порода, там и естественные вентиляционные каналы.

— Шансы на то, чтобы двое мужчин…

— Это теоретический спор, — ввернула Мэри. — Чтобы убить время.

— Теоретическая ерунда, — буркнула Одри и принялась за очередной кренделек.

— Однако история такова, — подвел черту Биллингсли. — Шахтеров завалило, двое выбрались наружу, совершенно обезумевшие, и попытались отомстить. Потом в шахте появились призраки. По-моему, такие истории и принято рассказывать вечерами, когда снаружи бушует непогода. — Он посмотрел на Одри, и лицо его осветила пьяная улыбка. — Вы же роетесь в земле, миссис. Неужели вы еще не наткнулись на кости?

— Вы пьяны, мистер Биллингсли, — холодно ответила она.

— Нет. К сожалению, не пьян, а хотелось бы. Прошу меня извинить, дамы и господа. Зов природы, от него никуда не денешься.

Старик пересек сцену, повесив голову и опустив плечи. Вместе с ним проследовала по экрану и его тень. Оставшиеся проводили Биллингсли взглядами.

А потом что-то хлопнуло, и все подпрыгнули. Синтия виновато улыбнулась и подняла ногу.

— Извините. Паук. Я думаю, один из тех, у кого голова в форме скрипки.

— Спинка, — поправил ее Стив.

Джонни подошел поближе, присел и посмотрел на подошву кроссовки Синтии.

— Нет.

— Что значит нет? — переспросил Стив. — Паука нет?

— Паук не один, — ответил Джонни. — Их пара. — Он посмотрел на Стива. — Может, это китайские пауки?

3

Тэк! Сан ах ван ми. Ах лах.

Глаза пумы раскрылись. Она вскочила. Хвост застучал по земле. Осталось еще чуть-чуть. Пума навострила уши. Кто-то вошел в помещение за белым стеклом. Пума подняла голову, примериваясь. Один точный прыжок, и она в помещении. Голос в голове требовал от нее точности. Права на ошибку она не имела.

Пума ждала, из ее горла рвалось приглушенное рычание… Она оскалила зубы, присела на задние лапы, готовясь прыгнуть.

Скоро.

Очень скоро.

Тэк ах тен.

4

Биллингсли первым делом сунулся в женский туалет и посветил фонариком на окно. Бутылки лежали на месте. Он-то боялся, что сильный порыв ветра приподнимет окно и бутылки попадают на пол, подняв ложную тревогу. Но они не попадали и, похоже, не попадают. Ветер затихал. Буря, каких старик давно уже не видел, шла на убыль.

Но у него были и другие проблемы. К примеру, жажда, которую следовало утолить.

Правда, в последние годы эта жажда становилась все больше похожа на чесотку, только его «чесотка» воздействовала не на кожу, а на мозги. Впрочем, чего об этом горевать? Он знал, где взять лекарство, а это главное. Это лекарство поможет ему не думать о том, что происходит вокруг. О том безумии, что окружает его. Если бы кто-то, потеряв контроль над собой, мотался по городу с оружием в руках, старик бы знал, как с этим бороться, трезвый или пьяный. Эта женщина-геолог настаивала, что все дело в Энтрегьяне, но он, Биллингсли, знал, что это не так. Потому что Энтрегьян стал другим. Старик сказал об этом остальным, и Эллен Карвер назвала его сумасшедшим. Но…

Но каким образом Энтрегьян стал другим? И почему он, Биллингсли, чувствует, что причина этих изменений в копе имеет важное, может, даже жизненно важное для них значение? Он не знал. Должен был бы знать, ответ-то прост, но, когда он пьет, в голове все плывет, словно его одолевает старческий маразм.

Старик не мог вспомнить даже кличку лошади этой женщины-геолога, кобылы, которая потянула ногу.

— Нет, могу вспомнить, — прошептал он. — Могу, ее звали…

Так как ее звали, старый пьяница? Не знаешь, так ведь?

— Знаю! Салли! — торжествующе воскликнул он и прошел мимо забитой пожарной двери к мужскому туалету. Открыл дверь, посветил фонариком на переносной унитаз. — Ее звали Салли!

Биллингсли перевел луч фонаря на стену с выдыхающей пар лошадью. Он не помнил, как нарисовал ее, очередной провал памяти, но сомнений в том, что это его работа, быть не могло. И неплохая работа. Старику нравилось, что лошадь выглядела злой и свободной, словно пришла из другого мира, где богини скакали верхом, не пользуясь седлами, и иногда перепрыгивали через целые континенты, спеша по своим делам.

Внезапно туман, застилавший его память, заметно рассеялся, словно лошадь на стене прочистила ему мозги.

Салли, точно. Год тому назад или около того. Слухи, что шахту хотят вновь ввести в эксплуатацию, постепенно переходили в разряд фактов. К большому ангару, превращенному в штаб-квартиру горнорудной компании, начали съезжаться легковые автомобили и грузовики. На взлетно-посадочную полосу к югу от города то и дело садились самолеты. Именно здесь, в «Американском Западе», где он, как обычно, выпивал с друзьями, ему сказали, что в доме Райпера поселилась женщина-геолог. Молодая. Одинокая. Симпатичная.

Биллингсли хотел справить малую нужду, в этом он не лгал, но еще больше ему в данный момент хотелось другого. В одной из раковин лежал синий коврик. Такой грязный, мерзкий, что едва ли кто согласился бы взять его в руки без крайней необходимости. Старик ветеринар поднял его и достал бутылку «Сэтин смут», едва ли не самого низкосортного виски. Но выбирать не приходилось.

Он открутил пробку, двумя руками (из одной бутылка бы выпала, так они дрожали) поднес бутылку ко рту, жадно глотнул. Огненная жидкость опалила горло и взорвалась в желудке. Биллингсли только приветствовал этот жар.

Еще маленький глоточек (теперь он держал бутылку с легкостью, дрожь ушла), а потом Биллингсли вновь завернул пробку и положил бутылку в раковину.

— Она мне позвонила, — пробормотал он. За окном при звуке его голоса дрогнули уши пумы. Она окончательно изготовилась к прыжку, ожидая, когда старик подойдет поближе к тому месту, куда должен перенести ее прыжок. — Женщина позвонила мне по телефону. Сказала, что у нее кобыла-трехлетка, которую зовут Салли. Именно так.

Биллингсли механически накрыл бутылку ковриком, в то время как мысли его сосредоточились на прошлогоднем летнем дне. Он отправился в дом Райпера, уютный коттедж, построенный среди холмов, и парень с шахты, чернокожий, который потом стал у них секретарем, отвел его к лошади. Сообщил, что Одри срочно вызвали в Финикс по делам компании и она улетела. Потом, когда они уже шли к конюшне, черный парень оглянулся и сказал….

— Он сказал: «А вот и она», — пробормотал Биллингсли и вновь навел фонарь на сказочную лошадь, галопом несущуюся по вздувшимся плиткам кафеля, уставился на нее, забыв на время про переполненный мочевой пузырь. — А потом помахал ей рукой.

Точно. Парень крикнул: «Привет, Од!» — и помахал рукой. И она помахала рукой. И Биллингсли помахал, отметив, что ему сказали правду: она молодая и симпатичная. Не кинозвезда, но по меркам здешних мест, где ни одной женщине не приходится платить за выпивку, если она этого не хочет, красавица. Биллингсли осмотрел лошадь и дал негру баночку мази для лечения травмированной ноги. Потом женщина приходила сама и купила еще одну баночку. Об этом Биллингсли рассказала Марша, его самого в это время вызвали на ранчо около Уэшо, там заболели овцы. А в городе он видел эту женщину часто. Не разговаривал, нет. Они вращались в разных кругах. Он видел, как она обедала в отеле «Энтлер» и «Клубе сов», однажды даже в Эли, в ресторане «Джейлхауз». Он видел, как она пила пиво в «Пивной пене» или в «Сломанном барабане» с другими сотрудниками горнорудной компании. Он видел, как она покупала продукты в супермаркете «Уоррелл», бензин на автозаправке «Коноко», один раз даже столкнулся с ней в магазине хозяйственных товаров, где она покупала банку краски и кисть. Да, конечно, городок маленький, то и дело сталкиваешься с каждым, иначе и быть не может.

Почему все это мне сейчас вспоминается? — подумал Биллингсли, в конце концов направившись к переносному унитазу. Под его сапогами скрипели грязь и пыль, толстым слоем покрывавшие керамические плитки пола. Биллингсли остановился, направил луч фонаря на сапог и расстегнул ширинку. Что может связывать Одри Уайлер и Колли? Что у нее могло быть общего с Колли? Вместе Биллингсли их никогда не видел, не слышал, чтобы кто-то упоминал об их романе. Так что это за связь? И почему его память так настойчиво возвращается к тому дню, когда он осматривал ее кобылу? По существу, он и не видел ее в тот день… разве что мельком… с большого расстояния…

Он достал крантик. Давай, старина. Как говорят, выпил пинту, вылей кварту[63].

Она махала рукой… торопилась к автомобилю… чтобы отправиться на аэродром… собиралась в Финикс. На ней был деловой костюм, естественно, ведь ехала она не в ангар посреди пустыни, а в другое место, где на полу ковер, а из окна виден весь город. Ехала на встречу с важными шишками. И ноги у нее были что надо… Я, конечно, не молод, но и не настолько стар, чтобы не оценить симпатичное колено… да, симпатичное, но…

И внезапно все сложилось воедино, именно в тот самый момент, когда пума в прыжке пробила стекло. Так что Биллингсли поначалу даже не понял, где грохнуло, в мужском туалете или у него в голове.

Но тут же послышалось урчание, перешедшее в рев, и от страха из крантика Биллингсли хлынула моча. Поначалу он даже не мог понять, что за тварь способна издавать такой звук. Старик повернулся, окатив пол струей мочи, и увидел темное зеленоглазое чудовище, приникшее к полу. На шкуре блестели осколки стекла. Тут до него сразу дошло, с кем он имеет дело, и, несмотря на страх, мозг заработал быстро и четко. Опьянение как рукой сняло.

Пума (фонарь показал, что перед Биллингсли самка, очень крупная) подняла морду и раскрыла пасть, обнажив два ряда длинных белых зубов. А «ремингтон» остался на сцене, прислоненный к экрану.

— О, мой Бог, нет, — прошептал Биллингсли и бросил фонарь мимо правого плеча пумы, бросил сознательно. Когда животное обернулось, чтобы посмотреть, что же в него бросили, Биллингсли метнулся к двери.

Он бежал, наклонив голову и на ходу засовывая крантик в ширинку рукой, которая только что держала фонарь. Пума вновь заревела, душераздирающе, словно женщина, которую обожгли или ударили ножом, и прыгнула на Биллингсли, вытянув длинные передние лапы с выпущенными когтями. Когти вонзились в его рубашку и в спину в тот момент, когда Биллингсли уже схватился за дверную ручку, и поползли вниз, оставляя кровавые полосы. Они зацепились за ремень и потащили старика, который уже отчаянно кричал, обратно в туалет. Потом ремень, не выдержав, лопнул, и старик повалился назад, оказавшись на спине пумы. Он скатился на усыпанный стеклом пол, поднялся на одно колено, и тут же пума сшибла его на спину и нависла над шеей. Биллингсли успел поднять руку, и пума отхватила от нее кусок. Капли крови заблестели на ее усах, как маленькие гранаты. Биллингсли закричал вновь, его вторая рука уперлась в шею пумы, пытаясь оттолкнуть ее. Он чувствовал на лице горячее дыхание зверя. Взгляд его поверх плеча пумы упал на лошадь, дикую и свободную. А потом зубы зверя впились в его руку, и в мире не осталось ничего, кроме боли.

5

Синтия наливала воду в стакан, когда пума взревела в первый раз. Ее словно огрели плеткой. Пластиковая бутылка выскользнула из ослабевших пальцев, упала между кроссовок и взорвалась, словно бомба. Рев этот Синтия узнала сразу — дикая кошка, хотя слышала его только в кино.

А потом закричал человек. Том Биллингсли.

Синтия повернулась, увидела, что Стив смотрит на Маринвилла, а Маринвилл — в сторону, щеки его посерели, губы сжаты, но все равно дрожат. В этот момент писатель выглядел слабым, потерянным, был похож на старуху (длинные седые волосы очень этому способствовали), у которой уже совсем плохо с головой и которая не только не отдает себе отчета в том, где находится, но и забыла, кто она.

Однако если Синтия в этот момент и испытывала какие-то чувства к Маринвиллу, то лишь презрение.

Стив взглянул на Ральфа, тот кивнул, схватил винтовку и сбежал со сцены. Стив присоединился к нему, и они оба скрылись в коридорчике. Старик закричал вновь, отчаянно, словно чувствовал, что конец близок, и его голос тут же перекрыл рев пумы.

Мэри подошла к Маринвиллу и протянула ему ружье, с которым до этого не расставалась:

— Возьмите. Помогите им.

Джонни смотрел на нее, кусая губы.

— Послушайте, в темноте я ничего не вижу. Я понимаю, как это звучит, но…

Дикая кошка вновь взревела, да так громко, что Синтия испугалась за свои барабанные перепонки. По коже побежали мурашки.

— Да, звучит трусливо, вот как это звучит. — Мэри отвернулась.

Только это и заставило Маринвилла сдвинуться с места, неохотно, словно в замедленной съемке. Синтия увидела винтовку Биллингсли, прислоненную к экрану, и не стала дожидаться Джонни. Схватила винтовку и сбежала со сцены с высоко поднятой головой, словно борец за свободу на постере. Но не потому, что хотела выглядеть романтично. Просто боялась самопроизвольного выстрела, если бы случайно на что-то наткнулась. А всаживать пулю в спину Стиву или Ральфу очень уж не хотелось.

Синтия пробежала мимо пары старых стульев, стоявших у древнего распределительного щита, и помчалась по коридору, который привел их на сцену. Одна стена кирпичная, другая — деревянная. И запах стариков, у которых масса свободного времени, часть которого, насмотревшись фильмов из своей видеотеки, они тратили известно на что.

Зверь заревел вновь, еще громче, а вот старик больше не кричал. Дурной знак. Дверь впереди распахнулась, грохнув о кафельную стену туалета.

Какого, подумала Синтия, мужского или женского? Должно быть, мужского, потому что там находится переносной унитаз.

— Смотри! — закричал Ральф. — Господи Иисусе, Стив…

Заревела пума. Послышался глухой удар. Вскрикнул Стив, то ли от боли, то ли от удивления, Синтия не поняла. Потом раздалось два оглушительных взрыва. Дульное пламя дважды осветило коридор, на мгновение выхватив из темноты огнетушитель, на который кто-то повесил рваное сомбреро. Ральф Карвер держал дверь открытой. В туалете горел только фонарь Биллингсли, валяющийся на полу. Слабый свет, волны дыма от выстрелов Ральфа. Как это похоже на ее ощущения, когда Синтия пару-тройку раз экспериментировала с пейотом и мескалином[64].

Биллингсли, ничего не видя перед собой, ничего не понимая, полз к писсуарам, вжимаясь головой в керамические плитки пола. Рубашка и майка у него на спине превратились в лохмотья. Из широких рваных ран текла кровь.

Посередине двое сошлись в смертельной схватке. Пума стояла на задних лапах, передние лежали на плечах Стива Эмеса. Кровь струилась по ее бокам, но, похоже, выстрелы Ральфа не причинили пуме вреда. Один заряд точно прошел мимо. Синтия видела, что дробь разнесла половину лошади. Стив скрестил руки перед собой, упершись локтями в грудь пумы.

— Пристрели ее! — кричал он. — Ради Бога, пристрели ее!

Ральф, лицо которого в слабом свете фонаря напоминало застывшую маску, поднес винтовку к плечу, прицелился, но затем опустил, боясь попасть в Стива.

Дикая кошка зарычала, и ее треугольная голова метнулась вперед. Стив едва успел отдернуть свою голову. Они медленно кружили по полу, когти пумы все глубже впивались в плечи Стива. Синтия видела, как набухает кровью комбинезон в тех местах, где когти проткнули его. Хвост пумы бешено метался из стороны в сторону.

Еще полукруг, и Стив наткнулся на переносной унитаз. Тот полетел на пол, а Стив с трудом устоял на ногах, все еще удерживая морду пумы в нескольких дюймах от своей головы. Биллингсли уже достиг дальнего угла мужского туалета, но пытался уползти дальше, словно нападение дикой кошки превратило его в заводную игрушку, которая обречена шебаршиться, пока не кончится завод.

— Пристрели эту гребаную тварь! — вопил Стив. Ему удалось не запутаться в ножках и брезентовом мешке переносного унитаза, и теперь ему было куда отступать под натиском пумы. — Стреляй, Ральф, СТРЕЛЯЙ!

Ральф вновь поднял винтовку, широко раскрыв глаза и кусая нижнюю губу. Но тут Синтию отнесло в сторону. Она пролетела через весь туалет и едва успела схватиться за среднюю из трех раковин. Иначе врезалась бы физиономией в настенное зеркало. Повернувшись, Синтия увидела вошедшего в туалет Маринвилла с ружьем Мэри в руках. Его седые волосы разметало во все стороны. Синтия подумала, что никогда раньше не видела столь испуганного человека, но, приведенный в действие, Маринвилл уже не колебался. Он приставил двустволку к голове зверя.

— Толкай! — гаркнул Джонни, и Стив толкнул. Голова пумы подалась назад. Глаза ее вспыхнули зеленым огнем. У писателя дернулось лицо, он чуть отвернулся и нажал на оба спусковых крючка. Грохнуло так, что выстрелы карверовской винтовки показались Синтии хлопком пугача. Яркая вспышка, потом по туалету поплыл запах паленой шерсти. Пуму отбросило в сторону, выстрелы практически снесли ей голову, шкура на спине начала тлеть.

Стив замахал руками, чтобы сохранить равновесие. Маринвилл попытался удержать его, но не успел, и Стив, новый добрый друг Синтии, растянулся на полу.

— Господи, я, кажется, сейчас обделаюсь, — довольно буднично заявил Маринвилл. — Нет, похоже, обошлось. Стив, как ты?

Синтия уже стояла на коленях рядом с ним. Стив сел, огляделся, еще приходя в себя, дернул щекой, когда она коснулась одного из кровавых пятен на комбинезоне.

— Вроде бы ничего. — Он попытался встать. Синтия обхватила его за талию, помогла. — Спасибо, босс.

— Я до сих пор не могу в это поверить. — Синтия решила, что впервые с того момента, как она увидела Маринвилла, голос его звучит естественно, словно он прекратил играть роль и вернулся в реальную жизнь. — Не могу поверить, что я это сделал. Та женщина застыдила меня. Стивен, с тобой все в порядке?

— У него царапины на плечах, но сейчас не до них, — ответила Синтия. — Мы должны помочь старику.

Вошла Мэри с «моссбергом» Маринвилла, винтовкой, для которой не нашлось патронов. «Моссберг» лежал у нее на плече, а Мэри обеими руками ухватилась за ствол. Синтии показалось, что лицо у нее очень уж спокойное. Мэри оглядела заполненный пороховым дымом мужской туалет и уставилась на Биллингсли, скорчившегося в углу.

Ральф протянул руку к плечу Стива, увидел кровь и осторожно коснулся его бицепса.

— Я не смог. Хотел, но не смог. Промахнувшись первые два раза, я испугался, что попаду в тебя. Когда же ты развернул пуму боком ко мне, подоспел Маринвилл.

— Все нормально, — кивнул Стив. — Хорошо то, что хорошо кончается.

— Я лишь вернул ему должок. — На лице писателя играла победная улыбка. — Он здесь оказался только потому, что я…

— Скорее сюда! — раздался крик Мэри. — Старик истекает кровью!

Все четверо сгрудились около Мэри и Биллингсли. Она перевернула старика на спину, и Синтию едва не вырвало от того, что она увидела. Изжеванная, раздробленная кисть, рваная рана на плече, из которой хлестала кровь. Однако старик был в сознании, его глаза горели огнем.

— Юбка, — прохрипел Биллингсли. — Юбка.

— Не пытайся говорить, старина. — Маринвилл достал фонарик и направил его на Биллингсли. То, что казалось ужасным в сумраке, теперь выглядело еще хуже. У головы старика натекла уже целая лужа крови. Синтия не понимала, каким чудом он еще жив.

— Нужен компресс, — бросила Мэри. — Не стойте столбом, помогите мне, он умрет, если мы не остановим кровь.

Слишком поздно, детка, подумала, но не сказала Синтия.

Стив увидел какую-то тряпку в одной из раковин и схватил ее. Старая футболка с изображением Джо Кэмела[65] на груди. Стив сложил ее вдвое, протянул Мэри. Та кивнула, сложила футболку еще раз и опустила на рану.

— Пошли. — Синтия дернула Стива за рукав. — Пойдем на сцену. Надо промыть раны водой. В баре еще есть…

— Нет, — прошептал старик. — Останьтесь! Вы должны… услышать.

— Вам нельзя говорить. — Мэри сильнее прижала импровизированный компресс к ране. Футболка уже потемнела от крови. — Если вы будете говорить, кровотечение не прекратится.

Старик перевел взгляд в сторону Мэри:

— Слишком поздно… для лечения. Умираю…

— Не говорите глупостей.

— Умираю. — Он дернулся под руками Мэри. — Наклонитесь пониже… все… и слушайте меня.

Стив посмотрел на Синтию. Та пожала плечами, и они присели рядом с ногой старика, плечом Синтия коснулась плеча Мэри Джексон. Склонились над Томом и Маринвилл с Карвером.

— Он не должен говорить, — гнула свое Мэри, но теперь уже не столь убедительно.

— Пусть скажет, если считает это нужным, — возразил Маринвилл. — Так в чем дело, Том?

— Слишком короткая для деловой встречи, — прошептал Биллингсли. В глазах его застыла мольба: он так хотел, чтобы его поняли.

Стив покачал головой:

— Не врубаюсь.

Биллингсли облизал губы.

— Однажды… видел ее в платье. Вот почему я так долго не мог понять… что же не так.

Вот тут Мэри осенило.

— Все так, Одри говорила, что собиралась на встречу с финансистом! Тот прилетел из Финикса, чтобы выслушать ее доклад о чем-то важном, о чем-то, что стоило больших денег. И поэтому она надела платье с такой короткой юбкой, чтобы из-под нее сверкали трусики всякий раз, когда она кладет ногу на ногу? Я так не думаю.

Капли пота текли по щекам Биллингсли, как слезы.

— Так глупо все вышло. Впрочем, это не моя вина. Я ни разу с ней не говорил. Она как-то заходила ко мне за мазью, но меня вызвали в другое место. Я всегда видел ее на расстоянии, а в здешних краях женщины носят джинсы. Но однажды я увидел ее в платье. А потом из-за пьянства все позабыл. Но в конце концов сумел сложить два и два. — Он смотрел на Мэри. — Платье было нормальной длины… когда она надевала его. Понимаете?

— Что он такое говорит? — спросил Ральф. — Как платье могло быть нормальным, когда Одри надевала его, а потом стать слишком коротким для деловой встречи?

— Выше, — прошептал старик.

Маринвилл повернулся к Стиву:

— Что? Вроде бы он сказал…

— Выше, — четко произнес Биллингсли, а потом зашелся в приступе кашля. Сложенная футболка, которую Мэри держала у раны, промокла насквозь. Глаза старика перебегали с одного лица на другое. Он харкнул кровью, кашель стих.

— Святой Боже! — воскликнул Ральф. — Она как Энтрегьян? Вы это хотите нам сказать? Одри — как коп?

— Да… нет, — прошептал Биллингсли. — Наверняка не знаю. Следовало… понять это сразу… но…

— Мистер Биллингсли, вы думаете, что Одри подхватила ту же болезнь, что и коп, только не в такой степени? — спросила Мэри.

Старик с благодарностью взглянул на нее и сжал ей руку.

— Но она не кровоточит, как коп, — заметил Маринвилл.

— Или не кровоточит там, где мы можем это увидеть, — уточнил Ральф. — Пока не кровоточит.

Биллингсли смотрел мимо плеча Мэри.

— Где… где…

Он начал кашлять, не в силах закончить фразу, но этого и не требовалось. Все переглянулись. Одри с ними не было.

Как и Дэвида Карвера.

Глава 4

1

Существо в облике Эллен Карвер, только повыше ростом, все еще с бляхой копа, но уже без широкого ремня, стояло на ступенях, ведущих к зданию муниципалитета, и смотрело на уходящую на север, засыпанную песком улицу. Оно не могло видеть кинотеатр, но знало, где тот находится. Более того, оно знало, что происходит в кинотеатре. Не все, но достаточно для того, чтобы злиться. Пуме не удалось вовремя заткнуть рот старику, но по крайней мере она отвлекла остальных от мальчишки. И все бы хорошо, да только мальчишка убежал от другого посланца демона.

Куда он убежал? Этого существо не знало, не могло увидеть, и это, естественно, вызывало злость и страх. Он причина. Дэвид Карвер. Мальчишку следовало убить, когда демон находился еще в теле копа и у него был такой шанс. Мальчишку надо было пристрелить прямо на лесенке гребаного кемпера и оставить стервятникам. Но демон не пристрелил, и теперь знал почему. Мастера Карвера прикрывало защитное поле. Вот что спасло жизнь маленькому набожному мальчику.

Пальцы Эллен Карвер сжались в кулаки. Ветер выл, подхватывая короткие рыжевато-золотистые волосы Эллен Карвер. Почему он вообще оказался здесь? Случайно? Или его послали?

Почему ты здесь? Случайно? Или тебя послали?

Бессмысленные вопросы. Демон знал свое предназначение, тэк ах лах, и полагал, что этого более чем достаточно. Он закрыл глаза Эллен, сфокусировавшись на происходящем внутри, но только на секунду: неприятное зрелище. Это тело уже начало разлагаться. И темп разложения все нарастал, внутренняя сила, кан де лаш, сердце бестелого, буквально разрывало его на куски… А замены убежали из кладовой. Благодаря набожному мальчишке.

Паршивому набожному мальчишке.

Демон устремил взгляд наружу, стараясь не думать о крови, струящейся по бедрам этого тела, о першении в горле, о том, что волосы Эллен лезли клочьями, когда он чесал голову.

Демон заглянул в кинотеатр.

Происходящее там виделось ему отрывками, которые иной раз накладывались друг на друга, словно картинки на телеэкране. В основном его глазами были пауки, но помогали также мухи, тараканы, крысы, прильнувшие к щелям в штукатурке, а также летучие мыши, висевшие под высоким потолком зрительного зала. Последние проецировали очень странные перевернутые образы.

Демон увидел, как мужчина из грузовика, тот, что приехал в Безнадегу по собственной воле, и его худенькая подружка привели остальных на сцену. Отец громко звал мальчика, но тот не отвечал. Писатель подошел к краю сцены, приложил руки ко рту и выкрикнул имя Одри. А Одри, где она? Трудно сказать наверняка. Демон не мог видеть ее глазами, как видел глазами насекомых и грызунов. Она, конечно, отправилась следом за мальчишкой. Или уже нашла его? Едва ли. Пока еще нет. Иначе он бы это почувствовал.

Волнуясь, демон ударил кулаком Эллен по ее бедру, и на месте удара мгновенно образовался синяк размером с яблоко. Потом существо вновь сосредоточилось на кинотеатре. Нет, на сцену они вернулись не все. Поначалу он ошибся.

Мэри осталась со старым Томом. Если Эллен сможет добраться до нее, пока остальные будут разыскивать Одри и Дэвида, то отпадут волнения о ближайшем будущем. Пока она демону не нужна, тело Эллен еще послужит ему, но в критический момент оно может и подвести. А потому неплохо иметь про запас еще одно тело…

Существо представило себе паутину, в которой барахтались мухи. Схваченные намертво, но еще живые.

К тому же исчезновение Мэри деморализует остальных, лишит уверенности, которую могли вдохнуть в них успешный побег, найденное убежище, убийство пумы. Демон предполагал, что они справятся с пумой. В конце концов, они вооружены, а пума — всего лишь живая тварь, сарк, сома и пневма, не какой-нибудь гоблин. Но кто мог подумать, что это сделает старый бумагомарака?

Но ведь он позвонил по телефону, который имел при себе. Ты и этого не предусмотрел. Ничего об этом не знал, пока не появился желтый грузовик.

Да, не заметить телефон — ошибка, тем более что он легко мог узнать о нем, заглянув в мозги Маринвилла. Но демон не стал корить себя за этот промах. В тот момент задача ставилась другая: посадить старого дурака за решетку и заменить тело Энтрегьяна до того, как оно развалится на куски. Демон жалел, что потерял Энтрегьяна. Вот у кого было сильное тело.

Если брать Мэри, то лучшего момента, чем сейчас, не представится. Возможно, пока он будет заниматься с Мэри, Одри найдет мальчика и убьет его. Это было бы замечательно. Тогда все волнения и тревоги останутся позади. Он заменит Эллен на Мэри и не спеша разберется с остальными.

А потом? Когда его текущий (и ограниченный) запас тел подойдет к концу? Захватывать проезжающих на шоссе? Возможно. А когда любопытные люди приедут в Безнадегу, чтобы посмотреть, что творится в городе? Что тогда? Брод надо искать, выйдя к реке. Демон не помнил прошлого и не интересовался будущим. Хватит и того, что ему надо доставить Мэри в Китайскую шахту.

Тэк спустился со ступеней, ведущих в здание муниципалитета, глянул на патрульную машину и отвернулся. Они могут насторожиться, услышав шум мотора. Демон в облике Эллен Карвер двинулся по улице, разбрасывая песок лопнувшими в нескольких местах кроссовками, в которых не умещались выросшие ступни.

2

Стоя над сценой, Одри слышала, как они звали Дэвида… и ее. Скоро они разбредутся по кинотеатру, начнут поиски. У них оружие, то есть они опасны. Мысль о том, что ее убьют, не тревожила Одри… почти не тревожила. Волновало другое: чтобы это не произошло до того, как она убьет мальчишку. Для пумы голос существа из-под земли напоминал рыболовный крючок. У Одри Уайлер он ассоциировался со змеей, проникшей в нее, слившейся с личностью женщины, какой она была прежде, даже поглотившей ее. Это ощущение полного слияния доставляло особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Как будто ешь что-то сладкое и нежное. Не с самого начала, нет, поначалу змея вызывала отвращение, Одри вся горела, словно в лихорадке, но, после того как она подобрала другие кан тахи (будто ребенок, собирающий комплект наклеек), это чувство ушло. И теперь ее заботило только одно: найти мальчишку. Тэк, бестелый, не решался подступиться к нему, поэтому она должна сделать то, что непосильно Тэку.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, женщина, рост которой в день, когда Биллингсли впервые увидел ее, не превышал пять футов и семь дюймов, огляделась. Вроде бы увидеть она ничего не могла: единственное окно покрывал толстый слой грязи, а источником света служили лишь мигающий светофор да слабая лампа, горевшая над дверью «Пивной пены». Но зрение у нее улучшалось с каждым новым кан тахом, найденным или полученным. Так что теперь по остроте зрения Одри сравнялась с кошкой и отчетливо видела заваленный хламом коридор.

Люди, которые пользовались этой частью здания, в отличие от Биллингсли и его друзей не жаловали чистоту. Бутылки они били в углах, вместо того чтобы складывать и уносить с собой. Вместо сказочных рыб и лошадей рисовали пиктограммы. Столь же примитивные, как наскальные рисунки. Одна из них изображала уродливого, рогатого младенца, присосавшегося к громадной сиське. Надпись гласила: «МАЛЕНЬКИЙ ПАРШИВЕЦ СМИТТИ, НЕ КУСАЙ МАМКИНУ ТИТТИ». Пол устилали обертки от гамбургеров и шоколадных батончиков, пакетики из-под жареного картофеля, пустые пачки сигарет и презервативов. Использованный презерватив висел на ручке двери с надписью «МЕНЕДЖЕР».

Дверь в кабинет менеджера находилась по правую руку от Одри. Напротив нее, слева, такая же дверь с надписью «СМОТРИТЕЛЬ», за ней еще одна дверь, без надписи, потом арка с написанным над ней одним словом. Но краска давно выцвела, поэтому Одри с такого расстояния не могла разобрать, что это за слово. Прочитала она его, лишь подойдя на пару шагов: «БАЛКОН». Арку забили досками, но в какой-то момент доски эти сняли и прислонили к стене. На гвозде, вбитом над аркой, в петле висела на три четверти сдувшаяся секс-кукла, со светлыми синтетическими волосами, красной дырой-ртом и лысым лобком с рудиментарным влагалищем. К сдувшейся груди кто-то прилепил лист бумаги, украшенный красноглазым черепом и скрещенными костями. На листе было написано: «НА БАЛКОН НЕ ВЫХОДИТЬ! ПОЛ ПРОВАЛИВАЕТСЯ». Напротив балкона имелась ниша, в которой, вероятно, когда-то располагался бар. В дальнем конце коридора ступеньки уводили в темноту. В будку киномеханика, догадалась Одри.

Одри подошла к двери с надписью «Менеджер», взялась за ручку и прижалась щекой к двери. Снаружи ветер подвывал, как умирающий зверь.

— Дэвид? — шепотом спросила она и прислушалась. — Дэвид, ты меня слышишь? Это Одри, Дэвид. Одри Уайлер. Я хочу тебе помочь.

Нет ответа. Она открыла дверь, увидела старую афишу «Бонни и Клайда» на стене и рваный матрац на полу. Под афишей кто-то написал: «Я КРАДУСЬ ПО НОЧАМ, НАГОНЯЮ СТРАХА ВАМ».

Одри заглянула к смотрителю. Крошечная комнатка была совершенно пуста. Дверь без надписи привела Одри в чулан, где, похоже, уборщицы хранили свои щетки, тряпки, ведра. Ее нос (обоняние у нее тоже заметно улучшилось, как и зрение) уловил запах давно съеденного попкорна. В чулане не обнаружилось ничего, кроме дохлых мух и мышиного помета.

Одри подошла к арке, одной рукой отвела в сторону куклу и выглянула на балкон. Сцены она не видела, только верхнюю часть экрана. Тощая девушка все звала Дэвида, остальные молчали. Это, конечно, ничего еще не означало, но Одри хотелось бы знать, где эти остальные находятся.

Она решила, что предупреждение на груди куклы — не шутка. Кресла с балкона убрали, и Одри видела, что пол на балконе вздыбился и перекосился. Ей вспомнилось стихотворение, которое она прочитала в колледже. Насчет нарисованного корабля в нарисованном океане. Раз мальчишки нет на балконе, он где-то еще. Где-то близко. Не мог он далеко уйти. И на балконе его нет, это точно. Кресла вынесли, спрятаться негде, нет даже портьер у стены, за которыми обычно располагаются какие-нибудь ниши.

Одри опустила руку, которой придерживала сдувшуюся куклу. Та закачалась вправо-влево, поскрипывая веревочной петлей по резиновой шее. Ее пустые глаза уставились на Одри. А дыра-рот, предназначенный совсем не для того, чтобы говорить, презрительно улыбался.

Посмотри, что ты делаешь, казалось, говорила Фрида-Трахальщица. Ты собиралась стать самой высокооплачиваемой женщиной-геологом, к тридцати пяти годам иметь собственную консультационную фирму, а к пятидесяти, возможно, получить Нобелевскую премию… или то были всего лишь мечты? Специалист по Девонскому периоду, студентка, чья статья по тектоническим плитам публиковалась в «Джиолоджи ревью». Зачем ты гоняешься за маленькими мальчиками в заброшенных кинотеатрах? Мальчик-то этот неординарный. Особенный мальчик, но ведь и ты всегда считала себя особенной. А если ты его найдешь, Одри, что тогда? Он силен.

Одри схватилась за петлю и сильно дернула. Старая веревка, естественно, не выдержала. Секс-кукла повалилась лицом вниз на ноги Одри, и та пинком зашвырнула ее на балкон. Кукла взлетела высоко, потом рухнула на искореженный пол.

Он не сильнее Тэка, думала Одри. Кто он такой, мне без разницы, он не сильнее Тэка. Не сильнее кантахов. Теперь это наш город. Плевать на прошлое и мечты прошлого. Я живу настоящим, и оно слишком хорошо, чтобы желать чего-то иного. Так приятно убивать, брать, владеть. Приятно править, даже в пустыне. Мальчик всего лишь мальчик. Остальные — просто еда. Тэк теперь здесь, и он говорит голосом седых веков, голосом бестелых.

Одри посмотрела на ступени в конце коридора. Кивнула. Правая рука нырнула в карман, чтобы пощупать игрушечки, что в нем лежали, потереть их о бедро. Мальчишка в будке киномеханика. На двери, ведущей в подвал, висел замок, так что где еще ему быть?

— Хим ен тоу, — прошептала Одри, двинувшись к ступеням. Глаза ее широко раскрылись, пальцы правой руки шевелились в кармане. Из-под них доносилось тихое постукивание камешков.

3

Подростки, которые собирались в «Американском Западе» до того, как рухнула пожарная лестница, обходились коридором и кабинетом управляющего. В остальные комнаты они практически не заглядывали, поэтому владения киномеханика, сама будка, клетушка-кабинет и крошечный туалет практически не изменились с того дня 1979 года, когда пятеро крепких парней из «Невада санлайт энтертейнмент» размонтировали оба проекционных аппарата и увезли их в Рино, где они до сих пор пылились на складе, забитом аналогичным оборудованием, словно свергнутые идолы.

Дэвид стоял на коленях, опустив голову, закрыв глаза и сложив руки перед подбородком. Пыльный линолеум под его коленями был светлее, чем весь пол. Чуть впереди располагался такой же светлый прямоугольник. Здесь когда-то стояли кинопроекторы, шумные, пышущие жаром динозавры, которые в летние вечера иной раз нагревали будку до ста двадцати градусов[66]. Слева от него находились прорези, сквозь которые проецировалась на экран картинка: Грегори Пек и Керк Дуглас, Софи Лорен и Джейн Мэнсфилд, молодой Пол Ньюмен, играющий на бильярде, старая, но очень активная Бетт Дэвис, мучающая свою прикованную к инвалидному креслу сестру.

Тут и там на полу, словно дохлые змеи, валялись куски кинопленки. На стенах висели старые афиши. На одной Мэрилин Монро стояла на мосту и пыталась удержать улетающую юбку. Снизу кто-то подрисовал стрелку, направленную в ее трусики, и написал: «Осторожно вставьте болт А в отверстие Б, убедитесь, что насадка плотная и болт не может выскользнуть». В будке царила затхлость, но пахло не плесенью, а чем-то еще. Неким продуктом, который испортился, прежде чем высохнуть.

Дэвид запаха не замечал, как не слышал и голоса Одри, зовущего его из коридора, что тянулся вдоль балкона. Дэвид пришел сюда, когда остальные бросились к Биллингсли (даже Одри пошла за ними, чтобы убедиться, что они все собрались в мужском туалете), потому что очень уж хотелось помолиться. Он чувствовал, что на этот раз должен уединиться: Бог хотел поговорить с ним, а не наоборот. И будка киномеханика как нельзя лучше подходила для этой цели. Ибо сказано в Библии, молитесь в чулане, а не на улице. Дэвид считал, что это отличный совет. Теперь, когда он закрыл дверь между собой и остальными, можно было открыть другую дверь, внутри себя.

Дэвид не боялся того, что его видят пауки, змеи или крысы: если Бог хотел встретиться с ним наедине, так оно и будет. Кто его тревожил, так это женщина, которую привели Стив и Синтия. По каким-то причинам она заставляла его нервничать, и Дэвид чувствовал, что она точно так же реагирует на него. Он старался держаться от нее подальше, а потому спрыгнул со сцены, добежал по центральному проходу и скрылся в тени под провисшим балконом до того, как Одри вернулась на сцену. А из фойе поднялся на второй этаж и пришел туда, следуя указаниям внутреннего компаса, или, как говорил преподобный Мартин, слушая «тихий, спокойный голос».

Дэвид пересек комнату, не замечая лежащей на полу пленки и афиш на стенах, не чувствуя странного запаха. Он остановился на светлом прямоугольнике и несколько мгновений разглядывал черные рваные круги по его углам. В них когда-то стояли штыри, фиксирующие кинопроектор. Эти круги что-то напомнили Дэвиду

(я вижу дырами, как глазами)

что-то такое, о чем следовало помнить, но мысль эта сразу ушла. Ложная память, настоящая память, интуиция? Знак свыше? Или не знак свыше? Дэвид этого не знал, да и не хотел знать. Он пришел сюда, чтобы поговорить с Богом, если, конечно, получится. Дэвид, как никогда, нуждался в общении с Ним.

Да, зазвучал в его голове голос преподобного Мартина. Вот когда тебе воздается сторицей за проделанную работу. Ты должен поддерживать контакт с Богом, когда буфет полон, чтобы иметь возможность обратиться к Нему, когда он опустеет. Сколько раз я твердил тебе об этом прошлой зимой и этой весной?

Много раз. И Дэвиду оставалось лишь надеяться, что преподобный Мартин, который пил больше, чем следовало, а потому не мог считаться истиной в последней инстанции, говорил правду, а не просто молол языком ради красного словца. Дэвид надеялся на это и разумом, и сердцем.

Потому что в Безнадеге были и другие боги.

Насчет этого Дэвид нисколько не сомневался.

Он начал молиться, как всегда, не вслух, а про себя, ясными, четкими мысленными импульсами: Загляни в меня, Бог. Будь во мне. И заговори во мне, если Ты этого хочешь, если есть на то Твоя воля.

И как всегда в те моменты, когда Дэвид чувствовал, что общение с Богом крайне ему необходимо, в глубине души, там, где продолжается нескончаемый поединок веры с сомнением, возник страх, что ответа не последует. Причина этого страха лежала на поверхности. Даже теперь, после чтения Библии, молитв и наставлений, даже после того, что случилось с его лучшим другом, Дэвид сомневался в существовании Бога. Использовал ли Бог его, Дэвида Карвера, чтобы спасти жизнь Брайена Росса? Почему Бог совершил столь странный и непонятный поступок? А может, на самом деле имело место клиническое чудо, как назвал это доктор Васлевски, и на самом деле то, что Дэвид считал ответом на свою молитву, не более чем совпадение? Люди могут имитировать тени животных, но это только тени, игра света и отражения. Может, и Бог из того же разряда? Не более чем тень легенды?

Дэвид плотнее закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на молитве, очистить разум.

Загляни в меня. Будь во мне. Заговори во мне, если такова Твоя воля.

И тут его окутала тьма. Такого никогда раньше с ним не было. Дэвид привалился к стене между двух прорезей кинопроекторов, глаза его закатились, руки упали на колени. Низкий, гортанный звук сорвался с губ. А затем последовали слова, которые, возможно, могла понять только мать Дэвида.

— Черт, — пробормотал он. — Мамми идет за нами.

После этих слов он замолчал, приникнув к стене. Словно паутинка, струйка слюны стекла из уголка его рта по подбородку. А к двери, которую Дэвид закрыл, чтобы остаться наедине с Богом (когда-то она запиралась на засов, но его давным-давно позаимствовали), приближались шаги. У двери они стихли. Последовала долгая пауза, потом ручка медленно повернулась. Дверь открылась. На пороге возникла Одри Уайлер. Ее глаза широко раскрылись, когда она увидела потерявшего сознание ребенка.

Одри вошла в маленькую комнатку, прикрыла за собой дверь и оглянулась в поисках чего-нибудь длинного, что можно было бы подставить под ручку. Подошли бы стул или доска. Надолго это не задержало бы преследователей, но даже маленький запас времени пришелся бы как нельзя кстати. Но ничего подходящего Одри не нашла.

— Черт, — прошептала она и посмотрела на мальчика, уже не удивляясь тому, что боится его. Боится даже приблизиться к нему.

Тэк ах ван!

Это произнес голос в ее голове.

— Тэк ах ван! — проговорила Одри и с опаской двинулась к стоящему на коленях Дэвиду. Сейчас он откроет глаза, полные небесно-голубой силы. Сейчас… Правая рука в кармане сжала кан тахи, черпая в них силу, затем с неохотой отпустила их.

Одри упала на колени рядом с Дэвидом, сцепив перед собой холодные, дрожащие пальцы. Какой же он отвратительный! И исходящий от него запах вызывал омерзение. Естественно, она старалась держаться от него подальше. Выглядел он, как горгона, и пах, словно кусок протухшего мяса, брошенный в скисшее молоко.

— Набожный мальчик, — прошептала она. — Противный маленький набожный мальчик.

Голос ее изменился, теперь он был не похож ни на мужской, ни на женский. Черные пятна выступили под кожей на щеках и на лбу.

— Это мне следовало сделать, как только я увидела твою жабью харю.

Руки Одри, сильные и загорелые, сомкнулись на шее Дэвида Карвера. Его веки дрогнули, когда эти руки пережали ему дыхательное горло, но только один раз.

Только один.

4

— Чего ты застыла? — спросил Стив.

Он стоял рядом с баром, попавшим в гостиную на сцене с ранчо Серкла. Больше всего в этот момент Стив мечтал о чистой рубашке. Весь день он парился (кондиционер в кабине «райдера» оставлял желать лучшего), а вот теперь мерз. Вода, которой Синтия промывала его раны, ледяными потоками стекала по спине. По крайней мере Стив уговорил ее не использовать для промывания виски.

— Кажется, я что-то видела, — прошептала Синтия.

— И что же ты углядела?

— Дэвид. — Она возвысила голос. — Дэвид!

На сцене они находились вдвоем. Стив хотел помочь Маринвиллу и Карверу в поисках мальчика, но Синтия настояла на том, чтобы сначала промыть, как она это назвала, «дырки на шкуре». Ральф и Джонни скрылись в фойе. Походка Маринвилла стала пружинистой, как у молодого, а манера держать ружье напомнила Стиву старый фильм о том, как старый белый охотник героически преодолевает тысячи опасностей, подстерегающих его в джунглях, но в конце концов выковыривает огромный, с кулак, изумруд изо лба идола, приглядывающего за городом мертвых.

— Что? Что ты увидела?

— Точно не знаю. Но что-то странное. На балконе. Мне показалось… ты будешь смеяться… летящее тело.

Внезапно внутри Стива что-то изменилось. Он забыл о саднящих царапинах на плечах, а спину его как будто обдало ледяным ветром. Таким ледяным, что по телу пробежала дрожь. Второй раз за день он вспомнил Лаббок, то лето из своего детства, когда весь мир, казалось, замирал, дожидаясь, когда же разразится надвигающаяся с равнин гроза.

— Смеяться я не буду. Пошли наверх.

— Возможно, это всего лишь тень.

— Не думаю.

— Стив, с тобой все в порядке?

— Нет. У меня сейчас такие же ощущения, как в тот момент, когда мы приехали в этот город.

Синтия в тревоге воззрилась на него.

— Хорошо. Но у нас нет оружия…

— Хрен с ним. — Стив схватил ее за руку. Его глаза широко раскрылись. — Скорей. Господи, тут творится что-то ужасное. Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Я… может, что-то и чувствую. Позвать Мэри? Она с Биллингсли…

— Нет времени. Пойдем со мной или оставайся здесь. Выбор за тобой.

Стив рывком натянул комбинезон на плечи, спрыгнул со сцены, схватился за спинку сиденья в первом ряду, чтобы не упасть, и побежал по центральному проходу.

«Что это ему ударило в голову», — подумала Синтия, устремившись следом. Не отставая ни на шаг.

Босс и Ральф Карвер как раз выходили из кассы.

— Мы выглядывали на улицу, — сообщил Маринвилл. — Буря определенно идет… Стив? Что случилось?

Не отвечая, Стив огляделся, увидел лестницу и метнулся к ней. Часть его все еще удивлялась, откуда вдруг такая срочность. Но если он что и чувствовал, так это испуг.

— Дэвид! Дэвид, ответь, если слышишь меня!

Нет ответа. Темный, заваленный мусором коридор, ниша бара, в дальнем конце ступени. Ни души. И все-таки Стив точно знал, что кто-то здесь был, и совсем недавно.

— Дэвид! — крикнул он.

— Стив? Мистер Эмес? — Ральф Карвер был испуган не меньше, чем Стив. — Что такое? С моим мальчиком что-то случилось?

— Не знаю.

Синтия поднырнула под руку Стива и поспешила к выходу на балкон. Стив двинулся за ней. Оборванная веревка, свисающая с гвоздя над аркой, все еще покачивалась.

— Смотри! — Синтия протянула руку.

Поначалу Стиву показалось, что на балконе лежит труп. Потом он заметил синтетические волосы. Кукла. С петлей на шее.

— Ее ты и видела? — спросила он Синтию.

— Кто-то сорвал куклу и бросил на балкон. — Девушка повернулась к Стиву и едва слышно прошептала: — Господи, Стив, мне это не нравится.

Стив отступил на шаг, взглянул налево (босс и отец Дэвида в тревоге смотрели на него), потом повернулся направо.

Там, прошептало его сердце… а может, нос, уловивший запах «Опиума». Там. В будке киномеханика.

Стив кинулся к темному торцу коридора, Синтия не отставала от него ни на шаг. Стив взлетел по короткому маршу лестницы и уже схватился за ручку двери, когда Синтия резко дернула его за пояс.

— У мальчика револьвер. Если она с ним, то револьвер может перекочевать к ней. Будь осторожен, Стив.

— Дэвид! — крикнул Карвер-старший. — Дэвид, с тобой все в порядке?

Стив хотел сказать Синтии, что осторожничать поздно, говорить об осторожности следовало до того, как они упустили мальчика из виду… Но на объяснения времени не было.

Он повернул ручку и с силой толкнул дверь плечом, ожидая, что она заперта на задвижку или чем-то подперта. Но дверь распахнулась без сопротивления, и Стив буквально влетел в будку киномеханика.

У стены с прорезанными окошечками, через которые шел показ, он увидел Дэвида и Одри. Мальчик стоял на коленях, полузакрыв глаза. Зрачки закатились, между век были видны лишь белки. Мертвенно-бледное лицо. Синюшные пятна под глазами и на скулах. Руки, подрагивающие на коленях. Тихий хрип, вырывающийся из горла. Правая рука Одри сжимала его шею. Большой палец вонзился в плоть под челюстью справа от гортани, остальные пальцы — слева. Прежде красивое лицо Одри перекосила гримаса ярости и ненависти, жуткая, отвратительная. Левая рука ее держала револьвер, из которого Дэвид застрелил койота. Раздалось три выстрела, потом глухой щелчок.

От еще одной дырки в шкуре Стива спасли две ступеньки от порога до пола будки. А может, только благодаря им он и остался в живых. С этих ступенек Стив скатился чуть ли не кубарем, поэтому пули прошли выше. Одна ударила в дверной косяк справа от Синтии и осыпала щепками ее экзотически окрашенные волосы.

Одри злобно вскрикнула и бросила разряженный револьвер в Стива, но тот успел поднять руку и отбросить его. Потом она повернулась к мальчику и вновь начала душить его двумя руками, яростно тряся, словно куклу. Руки Дэвида перестали дрожать и бессильно повисли вдоль тела, словно дохлые рыбины.

5

— Боюсь, — прохрипел Биллингсли. Это было последнее слово, которое он сумел произнести. Старик встретился взглядом с Мэри, в его глазах застыли страх и замешательство. Он попытался сказать что-то еще, но из его горла вырвалось лишь тихое клокотание.

— Не бойтесь, Том. Я здесь.

— А… а… — Взгляд Биллингсли забегал, вновь остановился на лице Мэри. Он глубоко вдохнул, выдохнул… и больше не вдыхал.

— Том?

Ответом ей были лишь вой ветра да скрежетание песка по стеклу.

— Том!

Мэри потрясла старика. Его голова перекатывалась из стороны в сторону, но глаза смотрели на нее, отчего по коже Мэри побежали мурашки. Такие глаза иногда встречаются на портретах. Где бы ты ни находился, они всегда смотрят на тебя. Мэри услышала, что где-то в глубине здания Маринвилл зовет Дэвида. Звала его и девушка-хиппи. Мэри понимала: надо присоединиться к ним, помочь в поисках мальчика и Одри, но ей не хотелось покидать Тома, хотя она понимала, что он уже умер. Умер не так, как показывают смерть по телевизору, но сомнений-то в этом…

— Помогите…

От этого тихого, едва прорывавшегося сквозь шум ветра голоса Мэри аж подпрыгнула, приложив руку ко рту, чтобы заглушить крик.

— Помогите. Есть тут кто-нибудь? Пожалуйста, помогите мне… Я ранена.

Женский голос. Эллен Карвер? Господи, неужели она? Хотя Мэри пробыла в компании матери Дэвида очень короткое время, она сразу решила, что другого и быть не может. Мэри поднялась, еще раз взглянула на Тома Биллингсли, на его перекошенное лицо и застывшие глаза. Ноги затекли, и ей пришлось взмахнуть руками, чтобы в первый момент сохранить равновесие и не упасть.

— Пожалуйста, — простонал голос за окном, выходившим на тропу вдоль торца кинотеатра.

— Эллен? — спросила Мэри, жалея о том, что не может изменить голос, как какой-нибудь чревовещатель. Сейчас она никому не могла доверять, даже раненой, испуганной женщине. — Эллен, это вы?

— Мэри? — Голос приблизился. — Да, это я, Эллен. Это Мэри?

Мэри открыла рот и закрыла его. Да, там Эллен Карвер, она это знала, но…

— С Дэвидом все в порядке? — спросила женщина из темноты и всхлипнула. — Пожалуйста, скажите, что он жив и здоров.

— Насколько я знаю, да. — Мэри подошла к разбитому окну, обогнув лужу крови пумы, и выглянула на улицу. Эллен Карвер стояла внизу. Выглядела она неважно. Согнулась, правой рукой прижимая левую к груди. Бледное как мел лицо, кровь, текущая из нижней губы и одной ноздри. Она взглянула на Мэри. Темные, отчаявшиеся глаза, в которых не осталось ничего человеческого.

— Как вы сумели убежать от Энтрегьяна?

— Я не убегала. Он просто… умер. Истек кровью и умер. Это случилось, когда он вез меня на машине к шахте. Машина слетела с дороги и перевернулась. Одна задняя дверца открылась. К счастью для меня, иначе я осталась бы внутри, как сардина в банке. Я… я вернулась в город пешком.

— Что случилось с вашей рукой?

— Я ее сломала. — Эллен еще больше скрючилась. Поза ее определенно не нравилась Мэри. Эллен напоминала ей тролля из сказки, согнувшегося над мешком с нечестно добытым золотом. — Вы можете помочь мне залезть в окно? Я хочу увидеть моего мужа, хочу увидеть Дэвида.

В голове Мэри зазвенел колокольчик тревоги, что-то подсказывало ей, что дело нечисто, но, когда Эллен потянулась к ней здоровой рукой, когда Мэри увидела на этой руке грязь и запекшуюся кровь, увидела, как эта рука дрожит от усталости, ее доброе сердце цыкнуло на ящерицу инстинкта, что жила в ее мозгу. Безумец коп убил младшую дочь этой женщины, она попала в автокатастрофу, когда ее саму везли на смерть, сломала руку, сквозь ревущую бурю пешком шла по городу, забитому трупами. Не хватает только, чтобы первый живой человек, к которому эта женщина обратилась, увидел в ней бяку и отказался пустить в дом.

— В это окно вам лезть нельзя. Тут полно битого стекла. Что-то… через него прыгнул зверь. Подойдите к другому окну с матовым стеклом. В женском туалете. Туда забраться проще. Там есть ящики, на которые можно встать. Я вам помогу.

— Хорошо. Спасибо вам, Мэри. Слава Богу, что я вас нашла. — Ужасная улыбка осветила лицо Эллен, благодарность, униженность, ужас, все перемешалось, слилось в ней воедино, и изувеченная женщина поплелась к другому окну, опустив голову и согнув спину. Двенадцать часов тому назад это была дама из престижного пригорода, типичная представительница среднего класса, собиравшаяся отдохнуть на озере Тахо, где она, вероятно, намеревалась прикупить кое-что из одежды в магазине «Толбот» и из нижнего белья в «Тайнах Виктории». Днем солнечные ванны с детьми, вечером секс с давним партнером, открытки друзьям — здесь такой чистый воздух, как жаль, что вас нет. Теперь же она более всего напоминала беженку, не имеющую возраста жертву войны, вырвавшуюся из кровавой бани в пустыне.

А Мэри Джексон, эта нежная маленькая принцесса, голосующая за демократов, каждые два месяца сдающая кровь, пишущая стихи, всерьез думала о том, чтобы оставить эту женщину стонать в темноте, пока она не проконсультируется с мужчинами. И что сие означало? Что она тоже участвовала в этой войне, решила Мэри. Именно так мыслишь, так ведешь себя, когда такое случается и с тобой. Только она по этому пути не пойдет. Никогда в жизни.

Мэри вышла в коридор и прислушалась. Больше никаких криков из глубины кинотеатра не доносилось. А затем, когда она открывала дверь в женский туалет, грохнуло три выстрела. Стены и расстояние приглушили их, но в том, что это выстрелы, сомнений быть не могло. За выстрелами последовали крики. Мэри замерла, разрываясь между стремлением броситься на крики и желанием помочь Эллен. Решили дело рыдания, доносившиеся из-за окна женского туалета.

— Эллен? Что такое? Что с вами?

— Я такая глупая, ничего больше. Просто глупая! Ударилась сломанной рукой, когда ставила один ящик на другой. — Женщина за окном, Мэри видела ее силуэт сквозь матовое стекло, зарыдала громче.

— Держитесь, сейчас я вам помогу. — Мэри поспешила к окну и убрала бутылки, которые положил на подоконник Биллингсли, чтобы никто не проник в кинотеатр незамеченным. Она уже поднимала окно, думая о том, как помочь Эллен перебраться через подоконник, не ударив еще раз сломанную руку, когда вспомнила слова Биллингсли о копе: он стал выше. Святой Боже! воскликнул тогда отец Дэвида. Она как Энтрегьян? Как коп?

Возможно, она и сломала руку, хладнокровно подумала Мэри, но, с другой стороны…

Ящерица инстинкта, которая обычно жила глубоко в мозгу, внезапно рванулась вперед, вереща от ужаса. Мэри уже решила опустить окно, подумать секунду-другую… но не успела. Потому что ее запястье обхватила чужая сильная и горячая рука. А вторая толкнула окно вверх, и ноги Мэри подогнулись, когда она увидела перед собой лыбящуюся физиономию. Лицо Эллен, но ниже пришпилена бляха Энтрегьяна.

Перед ней стоял Энтрегьян. Колли Энтрегьян, каким-то образом переселившийся в тело Эллен Карвер.

— Нет! — закричала Мэри, рванувшись назад, не чувствуя боли в запястье, накрепко схваченном пальцами Эллен. — Нет, отпустите меня!

— Не отпущу, пока не споешь «Улетая на реактивном самолете»[67], шлюха, — ответила лже-Эллен, подтаскивая Мэри ближе к окну. Из ноздрей лже-Эллен брызнула кровь. Потекла она и из левого глаза. — На заре, ранним утром…

Мэри почувствовала, что летит навстречу забору по другую сторону тропинки.

— …таксист нажмет на клаксон…

Она успела поднять одну руку, но все равно крепко приложилась лбом и упала на колени. В голове гудело. Из носа по губам и подбородку потекло что-то теплое.

Добро пожаловать в «Клуб разбитых носов», крошка, подумала Мэри, тяжело поднимаясь.

— …Я здесь так один-н-о-о-к…

— Какого… — начала было Мэри, но короткий, без замаха, удар лже-Эллен отправил ее в глубокий нокаут.

Лже-Эллен подхватила падающую Мэри, подтянула к себе и успокоилась, лишь почувствовав на коже Эллен ее дыхание.

— Как же мне нравится эта песня. — Лже-Эллен перебросила Мэри через плечо, словно мешок с зерном. — У меня внутри все переворачивается. Тэк!

Лже-Эллен со своей ношей исчезла за углом. Пять минут спустя пыльный «каприс» Колли Энтрегьяна вновь катил к Китайской шахте, пробивая лучами фар песчаную завесу. Ветер заметно стих. Когда машина проехала мимо ремонтной мастерской Харви и кафе, где потчевали мексиканскими блюдами, в небе появился тоненький серп луны.

Глава 5

1

Даже в те годы, когда Джонни злоупотреблял спиртным и наркотиками, его память ничего не упускала. В 1986 году Джонни, оказавшийся на заднем сиденье так называемого «патимобиля» Сина Хаттера (Син Хаттер в ту пятницу объезжал злачные места Ист-Хэмптона с Джонни и еще тремя друзьями и подругами в большом старом «кэдди» выпуска 1965 года), попал в аварию. Син столько выпил, что не мог ходить, не говоря уж о том, чтобы вести машину. «Патимобиль» перевернулся дважды, когда водитель попытался свернуть с Эггамоггин-лайн на Раут-Би, не снижая скорости. Девушка, сидевшая рядом с Сином, погибла. Сам Син получил перелом позвоночника. После этого он довольствовался лишь одной моделью «патимобиля»: инвалидной коляской с электрическими моторчиками. Остальные отделались мелкими травмами. Джонни, с ушибом селезенки и переломом ступни, считал себя счастливчиком. А самое удивительное заключалось в том, что только он помнил, как все произошло. Когда это выяснилось, Джонни нашел сей факт прелюбопытным и опросил всех выживших, даже Сина, который плакал и гнал его прочь (Джонни, однако, не ушел, пока не получил ответ на свой вопрос: почему нет, ведь это Син едва не угробил его, а не наоборот). Патти Никерсон вроде бы помнила выкрик Сина, как раз перед тем, как они слетели с асфальта: «Держитесь, сейчас прокатимся с ветерком!» Бруно Гартнер припоминал, что «кэдди» вроде бы останавливался перед тем, как набрать скорость и перевернуться. Но случившееся после остановки скрывала чернильная тьма. Син заявил, что он помнит, как вышел из душа и протер запотевшее зеркало, чтобы побриться. И все. Провал до того самого момента, как он открыл глаза в больнице. Возможно, он и лгал, но Джонни в этом сильно сомневался. А вот его память ничего не упустила. Ни единой мелочи. Син не говорил: «Держитесь, сейчас прокатимся с ветерком». Он сказал: «Держитесь, сейчас поворачиваем» — и засмеялся. Он еще смеялся, когда «патимобиль» начал переворачиваться. Джонни помнил, как Патти кричала: «Мои волосы! О, черт, мои волосы!» Он помнил, как она припечатала его задницей, когда все закончилось. Помнил, как вопил Бруно Гартнер. Остался в памяти и скрежет прогнувшейся вниз крыши «патимобиля», вогнавшей голову Рашель Тиморов ей в шею и развалившей ее череп, как спелый арбуз. Хрумкающий такой звук, какой можно услышать, расколов зубами кубик льда. Джонни помнил все. Он знал, что такова участь писателя. Не мог лишь сказать, дар ли это природы или приобретенный навык. Впрочем, причина не имела никакого значения. Главное же состояло в том, что Джонни ничего не забывал. Калейдоскоп событий, даже накладывающихся друг на друга, аккуратно рассортировывался, выстраиваясь в последовательный ряд, точно так же, как магнит выстраивает железные опилки. До того вечера, когда Син Хаттер перевернул свой «патимобиль», Джонни не мог нарадоваться на свою способность помнить все. Радовался и потом… до этой ночи. Вот когда не помешали бы черные чернила, заливающие кое-какие клетки памяти.

Джонни увидел, как после выстрелов Одри полетели щепки от дверного косяка и часть их спланировала на волосы Синтии. Он ощутил, что одна пуля пролетела рядом с его правым ухом. Потом Стив, припавший на одно колено, но вроде бы невредимый, махнул рукой, отбрасывая револьвер, который Одри швырнула в него. Ее верхняя губа приподнялась, она зарычала на Стива, словно собака, а потом сцепила руки вокруг шеи мальчика.

Иди, приказал себе Джонни. Иди и помоги ему! Как ты сделал это раньше, когда застрелил дикую кошку!

Тут одно стало налезать на другое, но память требовала выстроить все в ряд, по порядку, как в рассказе. Он увидел, как Стив прыгнул на Одри, требуя, чтобы та отпустила мальчика, одной рукой схватил ее за шею, а другой попытался оторвать ее руки от шеи Дэвида. В этот самый момент Джонни влетел в будку киномеханика со скоростью выпущенного из орудия снаряда. Втолкнул его, естественно, Ральф, рвущийся к своему сыну, выкрикивающий его имя.

Джонни скатился с двух ступенек, отделяющих порог от пола, в полной уверенности, что без десятка переломов не обойтись. Он был убежден, что Одри Уайлер не выдержала напряжения и у нее поехала крыша, а потому она приняла Дэвида Карвера за копа и решила посчитаться с ним… Но все это время глаза Джонни продолжали собирать информацию, а мозг — принимать образы и сортировать их. Он видел широко разведенные мускулистые ноги Одри, натянувшийся материал юбки между ними и понял, что приземлится рядом с ней.

Приземлился на одну ногу, как фигурист после прыжка, правда, фигурист, забывший надеть коньки. Колено хрустнуло. Джонни оставил это без внимания, бросившись на женщину и вцепившись ей в волосы. Она повернула голову, раскрыла рот и чуть не ухватила его за пальцы. В тот же самый момент (память, однако, настаивала, что в следующий момент, желая рассортировать этот бедлам по полочкам, превратив его в череду идущих один за другим вагонов) Стив оторвал руки Одри от шеи мальчика. Джонни увидел белые отпечатки от ее пальцев и ладоней, а потом инерция пронесла его мимо. Одри не сумела укусить его, это плюс, но и Джонни выпустил ее волосы, а вот это уже минус.

Гортанный крик сорвался с губ Одри, когда он ударился о стену. Левая рука по плечо вылезла в прорезь для кинопроектора, и на какое-то мгновение Джонни уже решил, что сейчас он последует за рукой, вниз, в партер, на тот свет. Он, конечно, понимал, что прорезь слишком узка, но не мог отделаться от такой мысли.

В тот же момент (память вновь отметила это как следующий момент, следующее событие, следующее предложение) Ральф Карвер проорал: «Руки прочь от моего сына, сука!»

Джонни вытащил руку из щели, повернулся и привалился спиной к стене. Он увидел, что Стив и Ральф оттаскивают визжащую женщину от Дэвида. Мальчик сполз по стене на пол, с четкими отметинами пальцев и ладоней Одри на шее. Синтия вошла в будку киномеханика, стараясь охватить все одним взглядом.

— Возьмите мальчика, босс! — выдохнул Стив. Он все еще боролся с женщиной. Одной рукой Стив держал ее за талию, другой обхватил запястья. Одри лягалась, как необъезженный мустанг. — Возьмите его и унесите от…

С диким криком Одри вырвалась. Когда Ральф попытался схватить ее, она ударила его ребром ладони по шее и отшвырнула в сторону. Оглянулась, увидела Дэвида и оскалила зубы. Шагнула к нему, и тут же раздался голос Ральфа: «Только прикоснись к моему сыну, и я тебя убью. Обещаю».

Некогда ждать выполнения твоих обещаний, подумал Джонни и подхватил мальчика с пола. Теплого, обмякшего, тяжелого. Спина Джонни, не отошедшая от долгого путешествия на мотоцикле, заныла.

Одри взглянула на Ральфа, словно оценивая, серьезно ли тот настроен, и напряглась, готовая прыгнуть на Джонни. Но Стив уже схватил ее и развернул к себе лицом. Из груди женщины исторгся длинный, протяжный крик, от которого у Джонни едва не лопнули барабанные перепонки.

Крутанув Одри вновь, Стив отпустил ее. Она полетела спиной вперед, словно брошенный из пращи камень. Синтия, стоявшая у нее на пути, мгновенно присела. Ударившись об Синтию ногами, Одри перевалилась через нее и растянулась на светлом прямоугольнике линолеума, где раньше стоял второй кинопроектор. Женщина смотрела на них через упавшие на лицо волосы, на мгновение потеряв ориентацию.

— Уносите мальчика, босс! — Стив махнул рукой в сторону двери в коридор. — С ней что-то не так, она ведет себя как животное!

Что значит как животное, мелькнуло в голове у Джонни. Она просто животное. Он слышал Стива, но не двигался с места. Он словно вновь остолбенел.

Одри поднялась на ноги, отступила в угол и ощерилась. Взгляд ее перебегал от Джонни с потерявшим сознание мальчиком на руках к Ральфу, потом к Синтии, тоже вскочившей и прижавшейся к Стиву. Джонни с тоской подумал о «росси» и «ругере», оставшихся в вестибюле рядом с билетной кассой. Окно билетной кассы выходило на улицу, а оружие решили оставить в вестибюле, потому что места в кассе было в обрез и кто-нибудь случайно мог задеть за спусковой крючок. Устремившись наверх следом за Стивом и Синтией, ни он, ни Ральф не вспомнили об оружии. Теперь Джонни точно знал, в чем будет состоять главный урок этого кошмара: они абсолютно не готовы к выживанию в экстремальных условиях. И все-таки они были пока живы. Большинство из них. Пока.

— Тэк ах лах!

Голос женщины звучал властно и отрывисто, он ничем не напоминал тот голос, которым она рассказывала свою историю, тихий и неуверенный. Этот голос напомнил Джонни собачий лай. И что это за странные черные пятна у нее под кожей? Вроде бы они движутся сами по себе. Или они ему привиделись?

— Мин! Мин! Мин ен тоу!

Синтия в недоумении посмотрела на Стива:

— Что она говорит?

Стив покачал головой. Синтия повернулась к Джонни.

— Это язык копа! — Он напряг память, возвращаясь к тому моменту, когда коп напустил на него стервятника. — Тимох! — рявкнул он на Одри Уайлер. — Канди латч!

Джонни чувствовал, что где-то ошибся, но, похоже, только в мелочах. Потому что Одри отпрянула и на ее лице отразилось изумление, совсем как у обычного человека. Но потом верхняя губа вновь вздернулась, а в глазах появился фанатичный блеск.

— Что вы ей сказали? — обратилась Синтия к Джонни.

— Понятия не имею.

— Босс, уносите мальчика. Скорее.

Джонни отступил на шаг, обрадованный тем, что вновь может управлять своим телом. Одри сунула руку в карман, что-то достала, зажала в кулак и уставилась на Джона Эдуарда Маринвилла, Выдающегося Писателя и Несравненного Мыслителя. Уставилась глазами готового к нападению животного.

— Кан тах! — выкрикнула она… и рассмеялась. — Кан тах, кан так! Что возьмешь, тем и станешь! Обязательно! Кан тах, кан так, ми тоу! Возьми это! Со тах!

Когда Одри раскрыла ладонь и показала то, что предлагала, в голове у Джонни что-то мгновенно переключилось… но при этом он по-прежнему все видел и запоминал, как во время аварии, когда перевернулся «патимобиль» Сина Хаттера. Джонни уже точно знал, что, лежа при смерти, тоже будет все отмечать и запоминать. Он все отмечал и запоминал и сейчас, когда совершенно внезапно на него накатила волна дикой ненависти к мальчику, которого он держал на руках, появилось непреодолимое желание вонзить что-нибудь, например, ключ зажигания от мотоцикла, в горло маленького набожного мальчика и вскрыть его, как банку с пивом.

Поначалу Джонни показалось, что на ладони Одри лежат три амулета вроде тех, что девушки иной раз прикрепляют к браслетам. Потом он понял, что они слишком большие, слишком тяжелые. И не амулеты это вовсе, а скульптурки, каменные скульптурки, каждая длиной в два дюйма. Змея, стервятник с отломанным крылом и сумасшедшими выпученными глазами, торчащими из лысого черепа, и крыса, сидящая на задних лапках. Все с изъеденной поверхностью, похоже, очень древние.

— Кан тах! — визжала Одри Уайлер. — Кан тах, кан так! Убей мальчишку, убей немедленно, убей!

Стив выступил вперед. Одри полностью сосредоточилась на Джонни, поэтому заметила его в самый последний момент. Стив вышиб камни у нее из руки, и они отлетели в угол. Одна скульптура, змея, переломилась пополам. Крик ужаса и раздражения вырвался из груди Одри.

Желание убить, охватившее было Джонни, пошло на убыль, но не пропало. Он чувствовал, что глаза его только и ждут, как бы вернуться в тот угол, где лежат каменные скульптурки. Дожидаясь его. От Джонни требовалось лишь поднять их с пола.

— Уносите его отсюда к чертовой матери! — проревел Стив.

Одри метнулась к каменным скульптуркам. Стив схватил ее за руку и дернул на себя. Кожа Одри потемнела и обвисла. Джонни подумал, что процесс, изменивший эту женщину, двинулся в обратном направлении… Она… что? Сжималась? Скукоживалась? Уменьшалась в размерах? Он не мог подобрать подходящего слова, но…

— Унесите отсюда Дэвида! — вновь крикнул Стив и толкнул Джонни в плечо.

Тот словно очнулся. Начал поворачиваться, но тут к нему подскочил Ральф. Он вырвал мальчика из рук Джонни, метнулся к двери и выскочил из будки киномеханика, даже не оглянувшись.

Одри увидела это, отчаянно завыла и вновь потянулась к каменюкам. Стив опять дернул ее на себя. И тут что-то захрустело, правая рука Одри отделилась от плеча и осталась в руке Стива, словно ножка переваренной курицы.

2

Одри вроде бы и не заметила, что с ней произошло. Однорукая, с все расширяющимся пятном крови на правом боку, она метнулась к каменным скульптуркам, что-то бормоча на странном языке. Стив остолбенел, глядя на то, что осталось у него в руках: человеческая рука, кожа в веснушках, часы «Касио» на запястье. И босс ничем не отличался от статуи. Если б не Синтия, позднее подумал Стив, Одри подобрала бы свои игрушки. И только одному Богу известно, что бы из этого вышло. Когда она сфокусировала силу этих камней на боссе, отголоски долетали и до Стива. На этот раз никакого секса не было и в помине. Жажда убивать, ничего больше.

Но прежде чем Одри упала на колени и коснулась камней, Синтия пинком отшвырнула их, и они покатились вдоль стены с прорезями для кинопроекторов. Одри снова заголосила, но на этот раз из ее горла хлынула струя крови. Она повернулась к ним, и Стив отшатнулся, прикрыв глаза рукой, не желая видеть это страшилище. Недавно еще симпатичное лицо Одри пошло глубокими морщинами, глаза выпучились. Кожа темнела и лопалась. Но самое ужасное произошло, когда Стив выронил руку Одри на пол, а ее бывшая обладательница поднялась на ноги.

— Я так сожалею о том, что произошло. — Стив понял, что с ними говорит настоящая Одри, а не то чудовище, что он видел перед собой. — Я не хотела никого убивать. Не прикасайтесь к кан тахам. Делайте что хотите, только не прикасайтесь к кан тахам!

Стив посмотрел на Синтию. Она — на него.

Ее мысли он прочитал без труда: Я прикасалась к такому камню. Дважды. Мне повезло?

Очень, подумал Стив. Я знаю, что тебе очень повезло. Повезло нам обоим.

Одри поплелась к двери, подальше от серых камней. В ноздри Стиву ударил запах крови и гниения. Он протянул руку, но не смог заставить себя прикоснуться к Одри, остановить, хотя она шла вслед за Ральфом и мальчиком. Стив не мог заставить себя сделать это, предчувствуя, что его пальцы провалятся сквозь ее кожу.

Теперь он слышал, как в теле Одри что-то лопается, трещит, отваливается. Ей удалось подняться по двум ступеням и выйти из будки киномеханика. Синтия, бледная как полотно, смотрела на Стива. Тот обнял ее за талию и увлек к двери, следом за Джонни.

Спуститься с короткого лестничного марша Одри не смогла, свалилась с последних ступеней. Что-то чавкнуло под насквозь пропитавшимся кровью платьем, но в Одри еще теплилась жизнь. Она поползла. Волосы ее висели патлами, к счастью, скрывая лицо. А в дальнем конце коридора, у лестницы, ведущей в фойе, застыл Ральф с Дэвидом на руках, не в силах оторвать глаз от приближающегося существа.

— Пристрелите ее! — проревел Джонни. — Ради Бога, пусть кто-нибудь пристрелит ее!

— Не могу, — ответил Стив. — Наверху оружия нет, только револьвер мальчика, а он разряжен.

— Ральф, спускайтесь вниз с Дэвидом, — крикнул Джонни. — Спускайтесь вниз, пока…

Но существо, в которое превратилась Одри Уайлер, уже не интересовал Дэвид. Оно достигло арки, ведущей на балкон, и поползло туда. И тут же застонали высушенные пустыней и изъеденные термитами деревянные балки. Стив поспешил за Джонни, его рука по-прежнему лежала на талии Синтии. С другого конца коридора к арке двинулся Ральф. Они встретились в тот самый момент, когда существо в пропитанном кровью платье добралось до парапета, идущего вдоль балкона. Одри уже переползла через куклу, оставив широкую кровяную полосу на ее пластиковом животе. Фрида словно надула красные губки, показывая, что ей такое обращение не по душе.

То, что осталось от Одри Уайлер, еще держалось за парапет, пытаясь подняться и перевалиться через него, когда опоры не выдержали и балкон с грохотом оторвался от стены. Поначалу он заскользил вперед, утаскивая с собой часть коридора и заставив Стива и остальных отпрянуть назад, как от разлома в земле. А затем балкон начал поворачиваться. Одри перевалилась через парапет, Стив заметил ее ноги, и тут же балкон с жутким грохотом рухнул на стоящие внизу кресла. Миниатюрным атомным грибом вспухла пыль.

— Дэвид! — крикнул Стив. — Что с Дэвидом? Он жив?

— Не знаю, — ответил Ральф. В глазах его стояли слезы. — Был жив, когда я вынес его из будки киномеханика, это точно, а вот сейчас я не знаю. Не чувствую его дыхания.

3

Все двери, ведущие в зал, распахнулись, пыль от рухнувшего балкона стояла и в вестибюле. Дэвида отнесли к одной из дверей на улицу. Идущий снаружи воздух отталкивал большую часть пыли.

— Опустите его на пол, — распорядилась Синтия, лихорадочно думая о том, что делать дальше. Но мысли путались. — Положите на спину. Выпрямите ему ноги. Раскиньте руки. Нельзя пережимать дыхательные пути.

Ральф с надеждой посмотрел на Синтию, укладывая вместе со Стивом мальчика на протертый до дыр ковер.

— Ты что-нибудь знаешь… об этом?

— Смотря что вы имеете в виду. Насчет первой помощи и искусственного дыхания — да, я училась на курсах. А вот насчет женщин, которые превращаются в маниакальных убийц, а потом гниют заживо — нет.

— Кроме сына, у меня никого нет, мисс. Он единственный, кто остался из моей семьи.

Синтия закрыла глаза, склонилась над Дэвидом и сразу почувствовала безмерное облегчение: мальчик дышал, пусть слабо, но дышал.

— Он жив. Я ощущаю его дыхание. — Она посмотрела на Ральфа и улыбнулась. — Меня не удивляет, что вы ничего не заметили. Физиономия-то у вас — сплошной синяк. Вот кожа и потеряла чувствительность.

— Да. Может, и так. Но я, наверное, просто боялся…

Ральф попытался улыбнуться в ответ, но без особого успеха. Он тяжело вздохнул и привалился к стене.

— Я собираюсь помочь вашему сыну. — Синтия всматривалась в лицо мальчика. — Я собираюсь тебе помочь, Дэвид. Позволь мне помочь тебе, хорошо? Позволь мне помочь тебе.

Она повернула голову мальчика набок, дернув щекой при виде синяков на его шее. В зале опять загрохотало. Видимо, рухнула та часть балкона, которая поначалу почему-то удержалась на месте. Однако Синтия даже не повернулась, продолжая пристально вглядываться в Дэвида. Пальцами левой руки открыла ему рот, наклонилась ниже, правой зажала ноздри. Приникла своим ртом к его рту и выдохнула. Грудь Дэвида поднялась повыше, потом опустилась, когда Синтия освободила ноздри и оторвалась от рта. Девушка зашептала ему на ухо:

— Возвращайся к нам, Дэвид. Ты нам нужен. И мы нужны тебе. — Вновь она наполнила его грудь воздухом и повторила: — Возвращайся к нам, Дэвид.

Пока он выдыхал воздух, попавший в его легкие с ее помощью, Синтия изучающе оглядела мальчика. Дыхание стало глубже, решила она, глаза так и ходили под посиневшими веками, а вот признаков того, что он скоро придет в сознание, не замечалось.

— Возвращайся к нам, Дэвид. Возвращайся.

Джонни огляделся, словно о чем-то вспомнив.

— А где Мэри? Вы ведь не думаете, что этот чертов балкон упал на нее, правда?

— С какой стати? — удивился Стив. — Мы же оставили ее со стариком.

— И ты полагаешь, что она все еще там? После всех этих криков? После того, как этот гребаный балкон рухнул вниз?

— Кажется, я вас понимаю, — нахмурился Стив.

— Нас опять ждет неприятный сюрприз. Я это знаю. — Джонни повернулся к Стиву. — Пойдем поищем ее.

Синтия оставила этот разговор без внимания. Она все разглядывала лицо Дэвида.

— Не могу понять, где ты сейчас, парень, но пора бы тебе и вернуться. Время седлать лошадей и отправляться в путь.

Джонни взял ружье, а винтовку протянул Ральфу:

— Оставайся с сыном и девушкой. Мы скоро вернемся.

— Да? А если не вернетесь?

Джонни поначалу не нашелся с ответом, а потом его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Сожги документы, уничтожь рацию и раскуси капсулу смерти.

— Что?

— Откуда мне знать? Следуй голосу разума. Что еще я могу тебе сказать? Пошли, Стив. По левому проходу, если тебе неохота взбираться на гору Балкон.

Ральф проводил их взглядом, потом повернулся к Синтии:

— Что с Дэвидом, как по-вашему? Эта сука задушила его, и он сейчас в коматозном состоянии? Его друг был в коме. Когда он вышел из нее, все говорили, что это чудо, но я не пожелал бы такого злейшему врагу. Что с моим мальчиком?

— Я не думаю, что он без сознания, тем более в коме. Видите, как ходят глаза? Похоже, что он спит… или пребывает в трансе.

Синтия подняла голову и на мгновение встретилась взглядом с Ральфом. Тот опустился на колени, убрал прядь волос со лба Дэвида и нежно поцеловал его между глаз, где на коже появилась едва заметная морщинка, словно мальчик хмурился.

— Возвращайся, Дэвид, — прошептал он. — Пожалуйста, возвращайся.

Дэвид дышал тихо и ровно. А глаза под веками пребывали в непрерывном движении.

4

В мужском туалете Стив и Джонни нашли одну мертвую пуму со снесенной выстрелами головой и одного мертвого ветеринара с широко открытыми глазами. В женском туалете они не нашли ничего… так, во всяком случае, решил Стив.

— Посвети-ка туда, — попросил Джонни. А когда луч фонаря упал на матовое стекло, добавил: — Нет, не на окно. Ниже. На пол.

Стив опустил фонарь. В круг света попали полдюжины пустых бутылок.

— Ловушка дока, — прокомментировал Джонни. — Ни одной разбитой, все аккуратно поставлены на пол.

— Я даже не заметил, что их сняли с подоконника, — покачал головой Стив. — А вот вы ничего не упускаете, босс.

— Будем разбираться. — Джонни подошел к окну, поднял его, выглянул наружу, подвинулся, давая место Стиву. — Давай вернемся к твоему торжественному прибытию в этот сказочный дворец, Стивен. Что ты сделал перед тем, как залезть в это окно? Помнишь?

Стив кивнул:

— Конечно. Два ящика стояли один на другом, чтобы было легче забираться. Я скинул верхний, потому что коп, увидев их, сразу бы понял, где нас искать.

— Правильно. А что мы имеем теперь?

Стив воспользовался фонарем, хотя мог обойтись и без него. Ветер практически стих, воздух очистился от пыли и песка. На небе проглядывал серп луны.

— Они опять стоят один на другом. — Стив повернулся к Джонни, в глазах его была тревога. — Черт! Пока мы искали Дэвида, сюда приходил Энтрегьян. Приходил и… — Слова «увел ее» так и остались у Стива на языке, потому что босс покачал головой:

— Не Энтрегьян, нет. — Он взял у Стива фонарь, снова осветил бутылки. — Не разбиты. Поставлены на пол. Кто мог это сделать? Одри? Нет, она пошла в другую сторону — за Дэвидом. Биллингсли? Едва ли, учитывая состояние, в котором мы его оставили. Остается Мэри. Убрала бы она бутылки, если бы пришел коп?

— Я в этом сомневаюсь, — без запинки ответил Стив.

— Я тоже. Если бы тут появился коп, она с громкими воплями прибежала бы к нам. И зачем копу ставить ящик на ящик? Я с ним общался. Рост у него шесть футов и шесть дюймов, может, и повыше. Чтобы достать до окна, подставок ему не потребовалось бы. Думаю, ящиками воспользовался человек поменьше ростом, чтобы оказаться на одном уровне с Мэри, схватить ее…

— Может, Одри номер два?

— Возможно, но, мне кажется, улики говорят о другом. Я не думаю, чтобы Мэри убрала бутылки ради незнакомого ей человека. Даже ради плачущего ребенка. Понимаешь? Скорее, она отправилась бы за нами.

Стив взял фонарь, осветил рыбу Биллингсли, такую веселую, радостную, и не удивился, обнаружив, что она ему совсем разонравилась. Кто же смеется в доме с привидениями? Он выключил фонарь.

— И что вы об этом думаете, босс?

— Не надо так меня звать, Стив. Меня с самого начала это коробило.

— Хорошо. Так что вы об этом думаете, Джонни?

Джонни огляделся, словно хотел убедиться, что они по-прежнему одни. Потом достал три таблетки аспирина, бросил в рот, проглотил. И тут Стив заметил поразительную вещь: несмотря на распухший нос и накопившуюся усталость, Джонни выглядел моложе, чем в тот день, когда садился на мотоцикл.

Джонни поморщился, аспирин не сахар.

— Мамашка Дэвида.

— Кто?

— Скорее всего. Подумай сам, и увидишь, что все сходится.

Стив подумал и увидел, что по-другому просто быть не может. Он не мог точно определить, в какой момент история Одри Уайлер разошлась с истиной, но твердо знал, что причина происшедших с ней изменений — камни, которые она называла кан тахи. Тех еще изменений. И с Эллен Карвер могло произойти то же самое.

Внезапно Стива пронзила мысль, что Мэри Джексон лучше было бы умереть. Ужасно, конечно, но в такой ситуации смерть не самый плохой исход. Он сам предпочел бы отправиться на тот свет, нежели попасть под чары кан тахов. Потому что видел, что происходит с человеком после того, как у него отбирают кан тахи.

— И что же нам теперь делать? — спросил Стив.

— Выметаться из города. Любым способом.

— Хорошо. Если Дэвид все еще без сознания, мы его понесем. Пошли.

И они направились в вестибюль.

5

Дэвид Карвер шагал по Андерсон-авеню мимо школы Западного Уэнтуорта. По стене тянулась желтая надпись: «В ЭТОЙ ТИШИ ВСЯКОЕ МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ». Он обогнул угол и двинулся дальше по Медвежьей улице. Это его позабавило: все-таки школу и лес на Медвежьей улице разделяли девять больших пригородных кварталов, но во сне может случиться и не такое. Скоро он проснется в своей спальне и школа с Медвежьей улицей вновь окажутся разнесенными в пространстве.

А впереди посреди улицы стояли три велосипеда. На седлах. И их колеса медленно вращались.

— Фараон сказал Иосифу: мне снился сон, и нет никого, кто бы истолковал его, а о тебе я слышал, что ты умеешь толковать сны[68].

Дэвид посмотрел на другую сторону улицы и увидел преподобного Мартина. Пьяного, небритого. В одной руке он держал бутылку виски. У ног растекалась лужа блевотины. Дэвид едва не отвел взгляд. Чего смотреть в пустые, мертвые глаза.

— И отвечал Иосиф фараону, говоря: это не мое; Бог даст ответ во благо фараону[69]. — Преподобный Мартин отсалютовал Дэвиду бутылкой и поднес ее ко рту. — Иди за ними. Теперь мы попробуем выяснить, знаешь ли ты, где был Моисей, когда погасли огни.

Дэвид пошел дальше. Хотел было обернуться, но в голову закралась неприятная мысль: если он обернется, то увидит Мамми, ковыляющую следом, обернутую старыми тряпками и обсыпанную пряностями.

Он прибавил шагу.

Проходя мимо велосипедов, Дэвид услышал, что одно из вращающихся колес противно дребезжит. Звук этот напомнил ему о флюгере, который с таким же дребезжанием вращался на крыше «Пивной пены»: гном с мешком золота под мышкой. В…

Безнадега! Я в Безнадеге, и это сон! Я заснул, начав молиться, я на втором этаже старого кинотеатра!

— Но пусть знают, что был пророк среди них[70], — послышался чей-то голос.

Дэвид посмотрел на другую сторону улицы и увидел мертвую дикую кошку, пуму, висящую на знаке ограничения скорости. Пуму с человеческой головой. Головой Одри Уайлер. Ее усталый взгляд остановился на нем. Дэвиду показалось, что Одри попыталась улыбнуться.

— Но если он скажет тебе: «Давай поищем других богов», — ты не должен верить ему.

Дэвид отвернулся, скорчил гримасу и, к полному своему изумлению, увидел на Медвежьей улице Пирожка, свою маленькую сестричку, стоящую на крыльце дома его друга Брайена (Брайен никогда не жил на Медвежьей улице, но сон не считался с реалиями жизни). Она держала в руках Мелиссу Дорогушу.

— Все-таки мистер Большой Теневик — это он, — сказала Кирсти. — Теперь ты это знаешь?

— Да. Знаю, Пирожок.

— Иди побыстрее, Дэвид. Мистер Большой Теневик настигает тебя.

До его ноздрей донесся запах старых тряпок и пряностей, поэтому он прибавил ходу. Впереди в зазоре меж кустов начиналась «тропа Хо Ши Мина». Раньше ничто не мешало свернуть на нее с тротуара, разве что надпись на асфальте «КЭТИ ЛЮБИТ РАССЕЛА», а теперь тропу охраняла древняя каменная статуя, не кан тах — маленький бог, а кан так — большой бог. Шакал с вывернутой головой, оскаленной пастью, выпученными, горящими яростью глазами. Одно ухо откололось или его уничтожила эрозия. А из пасти высовывался не язык, а человеческая голова — голова Колли Энтрегьяна в шляпе а-ля медвежонок Смоки.

— Страшись меня и уйди с этой тропы, — заявил торчащий изо рта шакала коп приближающемуся Дэвиду. — Ми тоу, кан де лаш. Страшись бестелого. Есть другие боги, кроме твоего. Кан тах, кан так. Ты знаешь, я говорю правду.

— Да, но мой Бог силен, — буднично ответил Дэвид. Он сунул руку в пасть шакала и схватил говорящий язык. Дэвид услышал, как кричит Энтрегьян, почувствовал его крик, вибрация передалась через пальцы. А мгновением позже голова шакала взорвалась беззвучной вспышкой. Осталось лишь каменное туловище.

Дэвид свернул на тропу и заметил, что взгляд его то и дело натыкается на растения, которые он никогда не видел в Огайо: колючие кактусы и звездчатые кактусы, терескен шерстистый, мичелла волнистая, перекати-поле. И тут на тропе появилась его мать. С почерневшим, изрезанным морщинами лицом, настоящая старуха. С вываливающимися глазами. Ужас и печаль охватили Дэвида.

— Да, да, твой Бог силен, тут спорить не о чем. — Она продолжала разговор, начатый Энтрегьяном. — Но посмотри, что он сделал со мной. Разве такая сила достойна восхищения? Стоит ли иметь такого Бога? — Она протянула к нему руки, показывая гниющие ладони.

— Бог этого не делал. — Из глаз Дэвида полились слезы. — Это сделал полицейский!

— Но Бог это допустил, — возразила она, и один ее глаз вывалился на щеку. — Тот самый Бог, который позволил Энтрегьяну столкнуть Кирсти с лестницы и повесить ее труп на крюк, чтобы ты его там нашел. Что же это за Бог? Отвернись от него и обними моего бога. Мой хотя бы честен, когда речь заходит о жестокости.

Весь этот разговор, не говоря уже о наглом, угрожающем тоне, настолько не соответствовал образу матери, запечатленному в памяти Дэвида, что он просто зашагал дальше. Не мог не зашагать. Мамми шла по его следу. Да, Мамми медлительна, но Дэвид смекнул, что это одна из уловок, с помощью которых Мамми настигала свои жертвы: пользовалась своей древнеегипетской магией, создавая препятствия на их пути.

— Держись от меня подальше! — закричала разлагающаяся лжемать. — Держись от меня подальше, не то я превращу тебя в камень во рту бога! Станешь кан тахом в кан таке!

— Тебе этого не сделать, — спокойно ответил Дэвид. — И ты не моя мать. Моя мать вместе с моей сестрой на небесах, у Бога.

— Глупость какая! — вознегодовал оборотень. В горле у него клокотало, как у копа. Изо рта вылетали кровь и зубы. — Надо же такое сморозить. Твой приятель, преподобный Мартин, смеялся бы над этим битый час, если бы ты подносил ему виски и пиво. Правды в этом не больше, чем в рыбах и лошадях Биллингсли! И не надо убеждать меня, что ты в это веришь. Ты же умный мальчик. Не так ли, Дэйви? Даже не знаю, смеяться мне или плакать! — Оборотень злобно улыбнулся. — Нет никаких небес, нет никакой загробной жизни… для таких, как мы. Только боги, кан тахи, кан таки, могут…

Внезапно Дэвид понял истинную цель этой лекции — задержать его. Задержать, пока Мамми не догонит и не задушит его. Он шагнул к этой твари, выдававшей себя за его мать, и сжал ей голову. Неожиданно для себя самого Дэвид рассмеялся, потому что сцена эта живо напомнила ему религиозные телепрограммы всех этих безумных проповедников. Они сжимали головы своим жертвам и вопили: «Болезнь выход-и-и-и-т! Опухоли выход-я-я-я-т! Ревматизм выход-и-и-и-т! Во имя Иииисуса!» Вновь беззвучная вспышка, но на этот раз не осталось и тела. Дэвид стоял на тропе один.

Он пошел дальше, с печалью в душе обдумывая сказанное лжематерью. Нет никаких небес, нет никакой загробной жизни для таких, как мы. Возможно, это правда, а может, и нет. Это ему знать не дано. Но оборотень сказал также о том, что Бог допустил убийства его матери и сестры, а вот это правда… тут не поспоришь.

Впереди показался дуб с «вьетконговским наблюдательным постом». На земле, рядом с деревом, лежала серебряно-красная обертка от шоколадного батончика «Три мушкетера». Дэвид наклонился, поднял ее, сунул в рот и, закрыв глаза, высосал остатки шоколада. Бери, ешь, услышал он слова преподобного Мартина, их подсказала память, голос Мартина не зазвучал в его голове, но от этих слов на душе стало легче. Сие есть Тело Мое, за вас ломимое[71]. Дэвид открыл глаза, боясь, что сейчас увидит перед собой пьяную физиономию и пустые глаза преподобного Мартина, но не увидел.

Дэвид выплюнул обертку и взобрался на «вьетконговский наблюдательный пост», ощущая сладкий привкус шоколада во рту. Взобрался в грохот рок-н-ролла.

Кто-то, скрестив ноги, сидел на платформе и всматривался в лес на Медвежьей улице. В такой позе любил сидеть Брайен: скрестив ноги и обхватив подбородок ладонями. На какое-то мгновение Дэвид подумал, что перед ним его закадычный друг, только уже ставший взрослым. Дэвид решил, что из этой ситуации он выкрутится. Все-таки ему придется иметь дело не с разлагающейся пародией на его мать или пумой с головой Одри Уайлер.

На плече молодого человека висел радиоприемник. Не плейер с радио, а более старая модель. Кожаный чехол украшали две наклейки: желтая улыбающаяся рожица и пацифик. Музыка доносилась из маленького динамика. Гитары, ударные и четкий речитатив певца: «Мне плохо… мне совсем плохо… спросите нашего семейного доктора, что со мной…»

— Брай? — произнес Дэвид, хватаясь за край платформы и подтягиваясь на руках. — Это ты?

Мужчина повернулся. Худой, черноволосый, в бейсбольной кепке, джинсах, серой футболке, больших солнцезащитных очках, Дэвид видел в них свое отражение. Первый человек, встреченный Дэвидом в его… как и назвать-то… он не знал.

— Брайена здесь нет, Дэвид.

— Тогда кто же вы? — Если бы парень в солнцезащитных очках начал кровить или разлагаться, как Энтрегьян, Дэвид кубарем скатился бы с дерева, не задумываясь над тем, что внизу его может поджидать Мамми. — Это наше место. Мое и Брая.

— Браю сюда не попасть, — ответил черноволосый. — Брай, видишь ли, живой.

— Я вас не понимаю. — Но, к сожалению, Дэвид очень даже хорошо его понял.

— Что ты сказал Маринвиллу, когда тот пытался говорить с койотами?

Дэвид вспомнил не сразу, что было неудивительно, потому что сказанное им исходило не от него. Он лишь служил передаточным звеном.

— Я сказал, что он не должен говорить с ними на языке мертвых. Только слова эти не мои, я…

Мужчина в солнцезащитных очках остановил его взмахом руки.

— Маринвилл пытался говорить на том языке, на котором сейчас говорим мы: «Си ем, тоу ен кан де лаш». Понимаешь?

— Да. «Мы говорим на языке бестелых». — Дэвид задрожал всем телом. — Я тоже умер… да? Я тоже мертв.

— Нет. Ты ошибаешься. Секундочку. — Мужчина прибавил звук приемника, и оттуда донеслось: «Ты можешь сказать мне… что мучит меня… И отвечал он: да-да-да…» Он улыбнулся. — «Рэскелз». Поет Феликс Кавальер[72]. Круто?

— Да, — согласился Дэвид, не кривя душой. Он мог бы слушать эту песню весь день. Она вызывала воспоминания о пляже и стройных девушках в бикини.

Мужчина в бейсбольной кепке еще несколько секунд слушал Феликса Кавальера, а потом выключил радио. Правой рукой. Когда он брался за тумблер, Дэвид увидел шрам на запястье. Словно в свое время мужчина пытался покончить с собой, перерезав вены. Тут же в голову Дэвида пришла другая мысль: может, не просто пытался, но и добился своего? Разве они не в Стране мертвых?

Дэвид сумел подавить бьющую его дрожь.

А мужчина снял кепку, вытер ею шею, вновь надел и пристально посмотрел на Дэвида.

— Это Страна мертвых, но ты исключение. Ты особенный. Не такой, как все.

— Кто вы?

— Не имеет значения. Просто член фэн-клуба «Янг рэскелз» и Феликса Кавальера. — Мужчина огляделся, вздохнул, чуть улыбнулся. — Но вот что я тебе скажу: меня совсем не удивляет, что Страна мертвых расположена в пригороде Колумбуса, штат Огайо. — Он вновь посмотрел на Дэвида, и улыбка его исчезла. — А теперь пора переходить к делу. Времени у нас в обрез. Когда ты проснешься, у тебя, между прочим, будет болеть шея, и поначалу ты не поймешь, где находишься. А проснешься ты в кузове грузовика Стива Эмеса. У твоих друзей возникло неодолимое желание покинуть «Американский Запад», и я, надо сказать, не стал бы их за это винить.

— А почему вы здесь?

— Чтобы убедиться, что ты понял, почему ты здесь, Дэвид… Начнем, пожалуй, с этого. Вот и скажи мне: почему ты здесь?

— Я не знаю, кто вы…

— Да перестань, — отмахнулся мужчина с радиоприемником. — Если ты этого не знаешь, то ты в полном дерьме. Зачем ты появился на Земле? Зачем Бог сотворил тебя?

Дэвид смотрел на мужчину, оцепенев от ужаса.

— Давай, давай! — торопил его мужчина. — Это простые вопросы. Зачем Бог создал тебя? Зачем Бог создал меня? Зачем Бог вообще кого-то создал?

— Чтобы любить Его и служить Ему, — медленно ответил Дэвид.

— Хорошо, хорошо. Продолжим. И кто есть Бог? Какова, по твоему мнению, сущность Бога?

— Я не хочу говорить об этом. — Дэвид посмотрел на свои руки, потом поднял глаза на этого серьезного, очень знакомого ему мужчину в солнцезащитных очках. — Я боюсь попасть впросак. — Он помялся, а потом признался в том, чего он действительно боялся. — Я боюсь, что вы Бог.

Мужчина коротко и грустно хохотнул.

— В некотором смысле это даже забавно, но не будем отвлекаться. Сосредоточимся на главном. Что ты знаешь о сущности Бога? По собственному опыту.

С большой неохотой Дэвид выдавил из себя ответ:

— Бог жесток.

Он опять посмотрел на свои руки и медленно сосчитал до пяти. Лишь убедившись, что их не поразило молнией, он поднял голову. Мужчина в джинсах и футболке по-прежнему вглядывался в него, но Дэвид видел, что он не сердится.

— Совершенно верно, Бог жесток. Мы топчемся на месте, Мамми уже наседает нам на пятки, и Бог жесток. Почему Бог жесток, Дэвид?

Ответа он не знал, но тут ему вспомнились слова преподобного Мартина, произнесенные в тот день, когда по телевизору шел беззвучный бейсбольный матч.

— Жестокость Бога очищает.

— Мы шахта, а Бог шахтер?

— Ну…

— Вся ли жестокость хороша? Бог хорош и жестокость хороша?

— Нет, едва ли вся она хороша! — Перед мысленным взором Дэвида возникла его маленькая сестренка, болтающаяся на крюке, сестренка, которая обходила ползущих по тротуару муравьев, чтобы не раздавить их.

— Что есть жестокость, творимая во зло?

— Злоба. Кто вы, сэр?

— Не будем об этом. Кто творец злобы?

— Дьявол… а может, те, другие боги, о которых говорила моя мама.

— О кан тахах и кан таках можешь забыть. По крайней мере сейчас. Мы охотимся за более крупной рыбой, так что не отвлекайся. Что есть вера?

Этот вопрос у Дэвида затруднений не вызвал.

— Суть того, на что надеяться, доказательство того, чего не видел.

— Да. И каково духовное состояние верующих?

— Э… любовь и полное согласие. Я думаю.

— А что есть противоположность веры?

Вопрос на засыпку. Вроде тех тестов, когда на выбор предлагается несколько ответов. Да только ему выбора не предложили.

— Неверие? — рискнул Дэвид.

— Нет. Не неверие, а отказ от веры. Первое естественно, второе сознательно. И если человек отказывается от веры, каково его духовное состояние?

Дэвид задумался, потом покачал головой:

— Я не знаю.

— Знаешь.

Он вновь задумался и понял, что знает.

— Духовное состояние отказавшегося от веры — отчаяние, безнадежность.

— Правильно. Посмотри вниз, Дэвид.

Он посмотрел и ужаснулся, увидев, что «вьетконговский наблюдательный пост» теперь уже не находился на дереве. Он летел, превратившись в сказочный ковер-самолет, правда, сколоченный из досок, над безликой равниной. Тут и там Дэвид видел дома и какие-то серые, без единого листочка, растения. Он узнал трейлер с надписью, извещающей, что его хозяин не дурак выпить и не любит Клинтона, узнал большой ржавый ангар, который они видели на въезде в город, узнал здание муниципалитета, «Пивную пену» с флюгером на крыше: ухмыляющийся гном, крепко ухвативший мешок с золотом.

— Это отравленное поле, — вновь заговорил мужчина в солнцезащитных очках. — В сравнении с тем, что делается здесь, «эджент орандж»[73] — сладкий сироп. Эту землю использовать уже не удастся. Остается только уничтожить ее. Знаешь почему?

— Потому что зараза может распространяться?

— Нет. Не может. Зло нестойкое и глупое и умирает вскоре после того, как отравляется вся экосистема.

— Тогда зачем…

— Потому что это оскорбление Бога. Другой причины нет. Не надо искать написанного между строчками или мелким шрифтом. Отравленное поле — оскорбление Бога. А теперь вновь посмотри вниз.

Дэвид посмотрел. Здания исчезли. Теперь «вьетконговский наблюдательный пост» летел над карьером. С высоты он казался раной на теле земли, вгрызающейся в ее плоть. Склоны сходились в глубине, спускаясь вниз гигантскими ступенями. Все это напоминало перевернутую пирамиду, сложенную из воздуха. На холмах к югу от карьера росли сосны, какую-то растительность Дэвид заметил и у кромки карьера, но в самом карьере не росло ничего. На ближней стороне, северной, как предположил Дэвид, аккуратные уступы слились в длинный язык каменного крошева. Недалеко от усыпанной гравием дороги, ведущей в карьер с гребня вала, чернела дыра. Дэвиду стало не по себе. Словно чудовище, зарытое в землю, открыло один глаз. И оползень вызвал у него нехорошие чувства. Вроде бы он произошел далеко не случайно, его… вызвали.

На дне карьера, ниже черной дыры, находился машинный двор, заставленный самосвалами, экскаваторами, пикапами, гусеничными вездеходами, напоминающими танки времен второй мировой войны. Около них высился металлический ангар с надписью на крыше: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА РЭТТЛСНЕЙК № 2». И ниже: «СОЗДАЕМ РАБОЧИЕ МЕСТА И ПЛАТИМ НАЛОГИ ЦЕНТРАЛЬНОЙ НЕВАДЕ С 1951 ГОДА». Слева от ангара — бетонный куб с более короткой надписью на стене: «СКЛАД ВЗРЫВЧАТЫХ ВЕЩЕСТВ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!»

Между двумя зданиями стоял покрытый дорожной пылью «каприс» Колли Энтрегьяна с открытой дверцей со стороны сиденья водителя. В салоне горела лампочка. На приборном щитке Дэвид увидел медвежонка.

Потом машинный двор остался позади.

— Ты знаешь, что это за место, Дэвид?

— Китайская шахта, да?

— Совершенно верно.

Они приблизились к уходящему вниз склону, и Дэвид увидел, что шахта еще более пустынна, чем отравленное поле. Не было даже больших камней, не говоря уже о растительности, лишь желтая щебенка. За машинным двором и зданиями на полотнищах черного пластика лежали груды еще более измельченного камня.

— Это отвалы, — пояснил гид Дэвида. — Пустая порода. Но компания не прекращает с ними работать. В породе остались… золото, серебро, молибден, платина. И разумеется, медь. Главным образом медь. Разумеется, в мизерных количествах. Раньше разработка таких месторождений считалась экономически невыгодной, но, когда наиболее богатые месторождения выработаны, а спрос на металл растет, экономические критерии меняются. Сам процесс добычи металлов называется выщелачиванием. И работать с породой будут до тех пор, пока она не превратится в пыль.

— А что это за большие ступени на склонах?

— Террасы. Рабочие площадки уступа. С одной стороны, круговые дороги для перемещения техники. Но главное их предназначение — не допустить оползней.

— Вроде бы они не помогли. — Дэвид обернулся и указал рукой на дальний склон. — Да и здесь тоже. — Они приближались еще к одному участку, где оползень разрушил террасы, превратив их в наклонную плоскость.

— Тут действительно был оползень.

«Вьетконговский наблюдательный пост» поднялся повыше. Дэвид увидел разветвленную систему труб, выкрашенных черной краской.

— Совсем недавно они перешли с дождевальных установок на эмиттеры. — Гид говорил тоном человека, который повторяет заученные фразы. Дэвид сразу все понял: мужчина цитировал Одри Уайлер. — Умерло несколько орлов.

— Несколько? — Дэвид бросил реплику мистера Биллингсли.

— Ладно, примерно сорок. Не так уж много, учитывая всю популяцию. Орлов в Неваде хватает с лихвой. Видишь, чем они заменили дождевальные установки, Дэвид? Вот этими трубами с распределительными головками… можно сказать, что это кан таки.

— Большие боги.

— А вот эти маленькие шланги между ними — эмиттеры. Кан тахи. Из них капает слабая серная кислота. Освобождает руду… и отравляет землю. Держись, Дэвид.

«Вьетконговский наблюдательный пост» накренился, совсем как ковер-самолет, и Дэвид схватился за край доски, чтобы удержаться на нем. Не хотелось ему падать в этот ужасный карьер, где ничего не росло, а земля пропиталась серной кислотой.

Они спустились на дно карьера, к металлическому ангару, бетонному кубу, машинному двору, у которого заканчивалась дорога. На склоне, повыше дыры, Дэвид увидел большую площадку, утыканную дырами поменьше. Дэвид решил, что их никак не меньше пятидесяти. Из каждой торчала палка с желтым торцом.

— Похоже на самую большую в мире колонию сусликов.

— Это шпуры, — продолжил лекцию новый знакомый Дэвида. — Перед тобой подготовленный к взрыву участок. Диаметр каждого шпура — три фута, глубина — тридцать. На дно укладывают динамитную шашку с капсюлем. Это взрыватель. Сверху наливают пару бочек НАТМа — смеси нитрата аммония с топливным мазутом. Те мерзавцы, что взорвали федеральное здание в Оклахоме, тоже использовали НАТМ. — Мужчина в бейсбольной кепке указал на бетонный куб. — Там много НАТМа. Динамита нет, его использовали как раз к тому дню, когда все и началось, но НАТМа предостаточно.

— Я не понимаю, зачем вы мне все это говорите.

— Не думай об этом, просто слушай. Видишь эти шпуры?

— Да. Они выглядят как глаза.

— Правильно, дыры как глаза. Они пробурены в порфирите, это кристаллическая порода. Когда НАТМ детонирует, скала трескается. А в разрушенной породе есть руда. Понимаешь?

— Думаю, что да.

— Породу отвозят на площадки выщелачивания, раскладывают ровным слоем, в работу включаются распределительные головки и эмиттеры, кан тахи, кан таки, и процесс, как говорится, пошел. Добыча ценных металлов выщелачиванием во всей красе. Но ты видишь, что открылось при последнем взрыве, Дэвид?

Он указал на большую дыру, и Дэвид почувствовал, как неприятный холодок побежал по его спине. Дыра словно смотрела на него, приглашая заглянуть в ее чрево.

— Что это? — прошептал он, догадываясь, какой услышит ответ.

— «Рэттлснейк номер один». Она также известна как Китайская шахта, или Китайский ствол, или Китайская штольня. Ее вскрыла последняя серия взрывов. Естественно, всех это очень удивило, потому что никто из нынешних горняков не верил в давнюю историю. Будто в конце прошлого века руководство «Диабло компани» заявило, что шахта «Рэттлснейк номер один» закрыта по причине выработки золотоносной жилы. Но она здесь была, Дэвид. И ее прорыли китайцы. А теперь…

— В ней призраки? — спросил Дэвид, дрожа всем телом. — Это так?

— Да. — Мужчина в бейсбольной кепке повернулся к Дэвиду, его глаза по-прежнему скрывали солнцезащитные очки. — Так.

— Не знаю, ради чего вы притащили меня сюда, но я этого слышать не хочу! — воскликнул Дэвид. — Верните меня назад! К моему отцу! Я это ненавижу. Ненавижу страну…

Тут он замолчал. Ужасная мысль мелькнула в его голове. По словам незнакомца, он находится в Стране мертвых. Причем он, Дэвид, единственное исключение. Но сие означает…

— Преподобный Мартин… Я видел его по дороге к лесу. Он…

Мужчина коротко глянул на радиоприемник, вновь посмотрел на Дэвида и кивнул:

— Через два дня после твоего отъезда, Дэвид.

— Он был пьян?

— К вечеру он всегда напивался. Как Биллингсли.

— Самоубийство?

— Нет. — Мужчина в бейсбольной кепке положил руку на плечо Дэвида. Теплую руку, у мертвецов таких не бывает. — Во всяком случае, не намеренное самоубийство. Они с женой поехали на пляж. Выпили, закусили. Он пошел купаться сразу после ленча. И заплыл слишком далеко.

— Отвезите меня назад, — прошептал Дэвид. — Я устал от всех этих смертей.

— Отравленное поле — оскорбление Бога.

— Так пусть Бог с этим и разбирается! — воскликнул Дэвид. — Он не может обращаться ко мне после того, как убил мою мать и мою сестру!

— Он не…

— Мне все равно! Все равно! Даже если не убивал, то позволил этому случиться!

— Это тоже несправедливый упрек.

Дэвид закрыл глаза и зажал уши ладонями. Он не хотел ничего слышать. Он отказывался что-либо слышать. Однако голос мужчины все равно достиг его слуха. Безжалостный голос. Он не мог уйти от этого голоса как Иона не смог уйти от Бога. Бог безжалостен, словно ищейка, взявшая свежий след. И Бог жесток.

— Почему ты есть на Земле? — Теперь голос звучал у него в голове.

— Я тебя не слышу! Я тебя не слышу!

— Ты существуешь, чтобы любить Бога…

— Нет!

— …и служить Ему.

— Нет! В гробу я видел Бога! И Его любовь! И Его службу!

— Бог не может заставить тебя сделать то, чего ты не хочешь…

— Хватит! Я не хочу слушать, не хочу решать! Ты слышишь? Ты…

— Ш-ш-ш! Слушай!

И Дэвид чуть ли не против своей воли услышал.

Часть IV

Китайская шахта: Бог жесток

Глава 1

1

Джонни уже собирался сказать, что пора в путь, Синтия могла бы держать голову мальчика на коленях, чтобы ее не трясло на ухабах. И в это время Дэвид поднял руки, прижал ладони к вискам и глубоко вдохнул. В следующее мгновение его глаза открылись, и он оглядел всех: Джонни, Стива, Синтию, отца. Все они выглядели усталыми и испуганными: вздрагивали при каждом шорохе. Жалкие остатки общества выживших.

— Привет, Дэвид, — кивнул ему Джонни. — Рад, что ты вновь с нами. Мы в…

— Грузовике Стива, припаркованном около кинотеатра. Вы перегнали его с бензозаправки «Коноко». — Дэвид попытался сесть, шумно глотнул и поморщился. — Она, должно быть, трясла меня как грушу.

— Трясла. — Джонни всмотрелся в Дэвида. — Ты помнишь, как Одри тебя трясла?

— Нет, но мне сказали.

Джонни коротко глянул на Ральфа, но тот лишь пожал плечами: меня, мол, спрашивать не надо.

— Есть у вас вода? — спросил Дэвид. — Горло просто горит.

— Из кинотеатра мы удирали в спешке, поэтому не захватили ничего, кроме оружия, — ответила Синтия. — Но кое-что у нас есть. — Она указала на ящик с джолт-колой, в котором недоставало лишь нескольких бутылок. — Стив держит ее здесь для мистера Маринвилла.

— После того, как я бросил пить, признаю только джолт-колу. — Джонни пожал плечами. — Не знаю уж почему. Она, правда, теплая…

Дэвид взял бутылку, глотнул и поморщился, когда травмированное горло защипало от пузырьков газа. Наконец, выпив три четверти бутылки, он привалился к борту, закрыл глаза и громко рыгнул.

Джонни заулыбался:

— Вижу, ты оживаешь.

Дэвид открыл глаза, улыбнулся в ответ.

Джонни протянул ему флакон аспирина, который позаимствовал в «Клубе сов».

— Не хочешь пару таблеток? Очень помогает.

Дэвид задумался, потом кивнул. Получив от Джонни таблетки, он положил их в рот и запил колой.

— Мы уезжаем, — поделился с ним Джонни планами на будущее. — Попытаемся поехать на север. Там дорога перегорожена трейлерами, но Стив полагает, что сможет их объехать. Если не получится, поедем на юг, через шахту, и по проселочной дороге вырулим на шоссе 50. Мы с тобой сядем в кабину.

— Нет.

Брови Джонни взлетели вверх.

— Извини?

— Мы должны ехать к шахте, а не уезжать из города, — прохрипел Дэвид. — Мы должны спуститься в штольню.

Джонни посмотрел на Стива, который лишь пожал плечами, и вновь повернулся к мальчику.

— Зачем нам спускаться туда, Дэвид? — спросил Стив. — Ради твоей матери? Я думаю, будет лучше и для нее, и для нас, если мы…

— Нет, не поэтому… Папа? — Мальчик наклонился и взял отца за руку, словно хотел утешить его. — Мама умерла.

Ральф склонил голову.

— Наверняка мы этого не знаем, Дэвид. Мы не должны терять надежды, но, боюсь, ты прав.

— Я это знаю наверняка, а не гадаю на кофейной гуще, — ответил Дэвид. Лицо его побледнело. Он встретился взглядом с Джонни. — Есть дело, которое мы должны закончить. Вы ведь это знаете, правда? Поэтому и ждали, пока я приду в себя.

— Нет, Дэвид. Отнюдь. Мы просто не хотели трогаться с места, не убедившись, что с тобой все в порядке. — Однако словам Джонни не хватало убедительности. Он чувствовал нарастающую нервозность. Такое случалось с ним, когда предстояло засесть за новую книгу, когда Джонни понимал, что никуда ему от этого не деться, неизбежное свершится, скоро он вновь шагнет на натянутую проволоку и пойдет по ней, пытаясь сохранить равновесие.

Только сейчас чувство это усилилось многократно. Джонни хотелось взять ружье и прикладом огреть мальчишку по голове, вышибить из него дух, лишь бы он замолчал и больше ничего не говорил.

Не порть нам жизнь, парень, подумал Джонни. Не мути воду, мы только увидели свет в конце тоннеля.

Дэвид смотрел на отца, не выпуская его руки.

— Она мертва, но не знает покоя. И не обретет его, пока Тэк пребывает в ее теле.

— Кто такой Тэк, Дэвид? — спросила Синтия.

— Тэк — бог. Или демон. А может, никто, просто имя, один слог, но опасный никто, как голос в ветре. Но это не важно. Важно другое. Моя мать должна обрести покой. Тогда она вместе с моей сестрой будет… ну, попадет туда, куда отправляемся мы все после смерти.

— Сынок, для нас-то важно выбраться отсюда. — В голосе Ральфа уже слышались нетерпимость и страх. — Добравшись до Эли, мы сразу свяжемся с полицией штата и с ФБР. К завтрашнему дню здесь будет сотня полицейских и дюжина вертолетов, это я тебе обещаю. Но сейчас…

— Моя мама мертва, но Мэри — нет, — ответил Дэвид. — Она еще жива. И она в шахте.

Синтия ахнула:

— Как ты узнал, что ее выкрали?

Дэвид улыбнулся:

— Во-первых, я ее не вижу. А про остальное, как и про то, что Одри меня душила, мне рассказали.

— Кто, Дэвид? — спросил Ральф.

— Не знаю. Я даже не знаю, имеет ли это хоть какое-то значение. Главное, что он сказал мне правду. Тут у меня никаких сомнений нет.

— Хватит рассказывать нам сказки, приятель. Отведенное для них время истекло, — бросил Джонни. Голос звучал резко, но Джонни и не хотел смягчать его. Это не дискуссия о роли божественного в реальной жизни. Время сказок действительно кончилось, пришло время сматываться. И он не желал слушать этого наводящего на него страх Иисуса Скаута.

И тут в его голове зазвучал голос Терри.

Этот Иисус Скаут как-то выскользнул из камеры, убил койота, оставленного Энтрегьяном охранять вас, и спас твою паршивую жизнь. Может, тебе следует послушать его, Джонни?

Потому-то я и развелся с Терри, подумал Джонни. Из-за ее назойливости. Трахалась она преотлично, но не умела вовремя заткнуться и послушать своего умного муженька.

Но Терри своего добилась: изменила ход его мыслей. Он вспомнил, что сказал Биллингсли, когда мальчик выбрался из камеры. Даже Гудини такое не под силу. Из-за головы. А еще телефон. И как он прогнал койотов. И сардины с крекерами. Речь-то идет о чудесах, не правда ли?

Нельзя думать об этом, одернул себя Джонни. Потому что такие вот иисусы скауты ведут людей к гибели. Достаточно вспомнить Иоанна Крестителя, или тех монахинь в Южной Америке, или…

Даже Гудини такое не под силу.

Из-за головы.

Джонни понял, что он боится не только копа или тех темных сил, что хозяйничали в Безнадеге.

Он боится и Дэвида Карвера.

— Мою маму, сестру, мужа Мэри убил не коп. — Дэвид посмотрел на Джонни, и взгляд этот живо напомнил ему Терри. Именно такими взглядами она сводила его с ума. Ты знаешь, о чем я говорю, читалось в этом взгляде. Ты это точно знаешь, так что не отнимай у меня время, прикидываясь круглым дураком. — Когда я был без сознания, я говорил с настоящим Богом. Только Бог не приходит к людям сам. Они до смерти пугаются Его и не могут сделать то, что Он от них хочет. Он появляется в другом образе. Птицей, столбом огня, горящим кустом, вихрем…

— Или человеком, — вставила Синтия. — Уж загримироваться-то Бог может под кого угодно.

Вот тут терпение Джонни лопнуло.

— Это же бред! — взревел он. — Нам надо выметаться отсюда, разве вы этого не понимаете? Грузовик стоит на гребаной Главной улице, мы сидим в этом ящике без единого окна, коп может быть где угодно, даже за рулем этого гребаного грузовика! И… ну, я не знаю… койоты… стервятники…

— Он ушел, — спокойно ответил Дэвид, наклонился и взял еще одну бутылку джолт-колы.

— Кто? — переспросил Джонни. — Энтрегьян?

— Кан так. Не важно, в чьем он теле: Энтрегьяна, моей мамы или того человека, с которого это и началось. Всегда все одинаково. Всегда кан так, большой бог, хранитель. Он ушел. Разве вы этого не чувствуете?

— Я ничего не чувствую.

Не придуривайся, упрекнула его Терри.

— Не придуривайтесь. — Дэвид пристально смотрел на него, держа в руках бутылку.

Джонни наклонился к мальчику:

— Ты читаешь мои мысли? Если да, то я буду тебе крайне признателен, если ты уберешься из моей головы, сынок.

— Я лишь стараюсь убедить вас выслушать меня, — ответил Дэвид. — Если будете слушать вы, послушают и остальные. Ему не потребуется посылать кан тахов и даже кан така против нас, если мы не достигнем согласия между собой. Если он увидит, что окно разбито, то ворвется и растерзает нас!

— Ладно, ладно, не надо играть на чувстве вины. Я, во всяком случае, ни в чем не провинился.

— Я этого и не говорил. Просто выслушайте, хорошо? — В голосе Дэвида слышалась мольба. — Вы можете себе это позволить, время есть, потому что он ушел. И трейлеры с дороги убраны. Не понимаете почему? Он хочет, чтобы мы покинули город.

— Вот и прекрасно. Так дадим ему то, что он хочет!

— Давайте послушаем, что хочет сказать нам Дэвид, — вмешался Стив.

Джонни резко развернулся.

— Похоже, ты забыл, кто тебе платит, Стив. — Если он и сожалел, что эти слова сорвались у него с языка, то не подал виду. Слишком сильно было желание выбраться отсюда, сесть за руль «райдера» и катить куда глаза глядят. Лишь бы подальше от Безнадеги. Желание это сильно смахивало на панику.

— Вы сами просили не звать вас боссом. Вот я и выполняю вашу просьбу.

— А как же Мэри? — спросила Синтия. — Он говорит, что она жива!

Джонни чуть не набросился на нее с кулаками.

— Ты можешь паковать чемоданы и путешествовать с Дэвидом на «Транс-Бог эйрлайнз», но меня увольте.

— Мы его послушаем, — произнес Ральф.

Джонни изумленно вытаращился на него. Если он от кого и ожидал поддержки, так это от отца мальчика. Разве не он сказал в фойе «Американского Запада», что, кроме Дэвида, у него никого не осталось?

Джонни оглядел всех и пришел к неутешительному для себя выводу: они все были заодно, он остался в одиночестве. А ключи от грузовика лежали в кармане у Стива. Однако мальчик-то смотрел главным образом на него, Джона Эдуарда Маринвилла. Смотрел точно так же, как смотрели на него многие с той поры, когда в двадцать два года он опубликовал свой первый роман. Он-то думал, что привык к этим взглядам, и, возможно, так оно и было, но сейчас дело обстояло несколько иначе. Джонни подозревал, что никто — ни учителя, ни читатели, ни критики, ни издатели, ни собутыльники, ни женщины — не хотели от него того, что желал получить этот мальчик. Пока он вроде бы просил только выслушать его, но Джонни опасался, что это всего лишь начало.

Глаза, впрочем, не просто смотрели. Они умоляли.

Забудь об этом, парень, подумал Джонни. Когда люди хотят, чтобы ты сел за руль, автобус, похоже, всегда терпит крушение.

Послушай не ради Дэвида, а ради себя, а не то я боюсь, что крушение потерпит, если уже не потерпел, твой личный автобус. Это опять был голос Терри, этой настырной сучки. Я думаю, ты умрешь и тебя подвесят где-нибудь на крюке, если ты не выслушаешь его, Джонни. Так что, ради Бога, послушай!

— Энтрегьян ушел? Ты в этом уверен? — тихо, без надрыва спросил Джонни.

— Да, — кивнул Дэвид. — И животные тоже. Койоты и волки, сотни, может, тысячи, сдвинули трейлеры с дороги. Завалили их набок и сдвинули с асфальта. Теперь большинство из них стянуто в ми хим, сторожевой круг. — Мальчик отпил из бутылки. Его рука дрожала. Он посмотрел на каждого, а потом взгляд его вернулся к Джонни. Всегда Джонни! — Он хочет того же, что и вы. Чтобы мы уехали.

— Тогда зачем он привел нас сюда?

— Он не приводил.

— Что?

— Он думает, что это он привел нас, но это не он.

— Что ты такое горо…

— Нас привел Бог. Чтобы остановить его.

2

В воцарившейся после этой фразы тишине Стив внезапно обнаружил, что прислушивается к вою ветра. И ничего не услышал. Ветер стих. Издалека доносился шум пролетающего самолета. Нормальные люди летели по нормальным делам, спали, ели или читали «Ю.С. ньюс энд уорлд рипорт», и ничего больше.

Нарушил молчание, разумеется, Джонни, и, хотя голос его звучал как всегда уверенно, выражение глаз Стиву очень не понравилось. Он решил, что ему больше нравится другой Джонни: с широко раскрытыми глазами и безумной ухмылкой, как в то мгновение, когда он подносил ружье к уху пумы, чтобы снести ей голову. Такого Джонни, не признающего никаких норм и законов бандита, Стив знал хорошо. С повадками этого Джонни Стив после начала путешествия сталкивался чуть ли не каждый день, пусть и в мелочах. Именно этого Джонни боялся Билл Харрис, когда в кабинете Джека Эпплтона потребовал от Стива выполнения пяти своих заповедей. Но этот Джонни исчез, уступив место другому, с саркастическим изгибом бровей, тяготеющему к риторике.

— Ты говоришь так, будто у нас с тобой один Бог, Дэвид. Я не собираюсь учить тебя, но мне представляется, что тут ты не прав.

— Более чем прав, — возразил Дэвид. — И у вас, и у короля людоедов один Бог, если, конечно, это не Тэк. Вы видели кан тахи, я знаю, что видели. И почувствовали, что они могут сделать.

У Джонни дернулся рот, показывая, как подумал Стив, что Джонни пропустил удар, хотя и не желал этого признавать.

— Пусть так, но человек, который привез меня сюда, далек от Бога. Это светловолосый здоровяк полисмен с какой-то кожной болезнью. Он положил мешок с «травкой» в мою багажную сумку, а потом избил меня до полусмерти.

— Да. Я знаю. «Травку» он взял в автомобиле Мэри. Он положил на дорогу металлическую полосу с гвоздями, чтобы добраться до нас. Если подумать, история получается забавная. Не смешная, но не без черного юмора. Энтрегьян пронесся по Безнадеге словно смерч, стрелял в людей, резал их ножом, избивал, выбрасывал из окон, давил колесами патрульной машины… но все-таки не смог просто остановить нас на шоссе, подойти, достать револьвер и сказать: «Вы пойдете со мной». Ему требовался… никак не подберу слово. — Он посмотрел на Джонни.

— Повод, — ответил босс Стива, знаток словесности.

— Совершенно верно, повод. Так же, как в старых фильмах ужасов вампир не мог прийти сам. Ему требовалось приглашение.

— Почему? — спросила Синтия.

— Может, потому, что Энтрегьян, настоящий Энтрегьян, все еще оставался в своем мозгу. На задворках, тенью. Как человек, которого выгнали из собственного дома, но который может заглядывать в окна и стучать в двери. Теперь Тэк в моей матери… в том, что от нее осталось… и он попытается убить нас, если сможет… но, наверное, он сможет и испечь лучший в мире пирог с лаймом. Если захочет.

Дэвид опустил голову, губы его задрожали, потом он вновь посмотрел на четверку взрослых.

— Предлог, который требовался ему, чтобы привезти нас в город, особого значения не имеет. Как и многое из того, что он говорил или делал. Это все чепуха. Хотя причины есть всегда. Глубинные причины. Он выдает себя, показывает истинную сущность, как тот, кто говорит, что он видит в пузырьке с чернилами.

— Если повод не имеет значения, тогда что же имеет? — спросил Стив.

— То, что он выбрал нас и пропустил других. Он думал, что остановил на нас свой выбор случайно, как маленький мальчик, который в супермаркете хватает и бросает в корзинку матери все, что привлекает его внимание. Но это не так.

— Похоже на Ангела Смерти в Египте, да? — спросила Синтия. — Только наоборот. На вас была отметина, которая заставила вашего Ангела Смерти, этого Энтрегьяна, остановить вас и увезти в город вместо того, чтобы просто пропустить.

Дэвид кивнул:

— Да. Он не знал этого раньше, но знает теперь. Ми хим ен тоу, говорит он: ваш Бог силен, ваш Бог с вами.

— Если это пример того, что Бог с нами, я надеюсь никогда не привлекать Его внимания, когда Он в полном дерьме, — фыркнул Джонни.

— Теперь Тэк хочет, чтобы мы ушли, — продолжал Дэвид. — Он знает, что мы можем уйти. Потому что это договор доброй воли. Так всегда говорил преподобный Мартин. Он… он…

— Дэвид? — обеспокоился Ральф. — Что такое? Что не так?

Дэвид пожал плечами:

— Ничего. Не имеет значения. Бог никогда не заставляет нас делать то, чего Он хочет. Он говорит, что Ему нужно, и все. Потом Бог отходит в сторону и смотрит, что получится. Жена преподобного Мартина как-то зашла к нам, когда он говорил о договоре доброй воли. Она сказала, что ее мать советовала исходить из принципа: «Бог говорит: берите что хотите, но заплатите». Тэк открыл нам путь к шоссе 50, но там нам делать нечего. Если мы уедем, покинем Безнадегу, не сделав того, ради чего Бог послал нас сюда, нам придется за это заплатить.

Он оглядел лица окружающих, и взгляд его вновь остановился на Джонни Маринвилле.

— Я останусь в любом случае, но, чтобы довести дело до конца, нужны мы все. Мы должны смирить свою волю перед волей Божьей, но мы должны быть готовыми к смерти. Потому что нет гарантий, что этого удастся избежать.

— Мальчик мой, да ты совсем обезумел, — покачал головой Джонни. — Конечно, иной раз это человеку даже к лицу, но сейчас перехлестывает через край. Если я до сих пор жив, то не для того, чтобы меня подстрелили или заклевали стервятники в пустыне. Что же касается Бога, то, по моему разумению, он умер в 1969 году где-то во вьетнамских джунглях. Джимми Хендрикс[74] как раз исполнял тогда «Лиловый туман» на армейском радиоканале.

— Послушайте до конца, хорошо? Это вы можете сделать?

— Зачем?

— Затем, что это история. — Дэвид глотнул джолт-колы, поморщился. — Хорошая история. Послушаете?

— Время для сказочек вышло. Я уже говорил тебе.

Дэвид промолчал.

Вновь в кузове грузовика повисла тишина. Стив пристально наблюдал за Джонни. Если тот предпримет попытку двинуться к задней дверце и выскочить наружу, придется его схватить. Делать этого ему не хотелось, за десять лет, проведенных в мире истеричных рок-звезд, он усвоил, чем все обычно кончается, но другого выхода он не видел.

Поэтому Стив облегченно вздохнул, когда Джонни пожал плечами, улыбнулся, наклонился к ящику, стоявшему рядом с мальчиком, и взял бутылку джолт-колы.

— Ладно, час рассказчика продлен. Только на эту ночь. — Он взъерошил Дэвиду волосы. — Истории — моя ахиллесова пята с тех пор, как я взялся за авторучку. И мне бы хотелось, чтобы твоя история заканчивалась словами: «А потом они жили долго и счастливо».

— Разве кто-то из нас хочет другого? — вырвалось у Синтии.

— Я думаю, парень, с которым я встречался, рассказал мне все, но какие-то куски выпали у меня из памяти, — предупредил Дэвид. — Что-то я вижу как в тумане, что-то покрыто мраком. Может, потому, что я чего-то не понимал или не хотел понять.

— Расскажи все, о чем вспомнишь, — произнес Ральф. — Этого хватит.

Дэвид немного помолчал, уставившись в темноту, а потом начал свой рассказ.

3

— Биллингсли пересказал нам легенду, и, как во многих легендах, большинство фактов не соответствовало действительности. Во-первых, не было никакого обвала, послужившего причиной закрытия Китайской шахты. Ее взорвали сознательно. И произошло это не в 1858 году, когда сюда привезли первых китайских шахтеров, а в сентябре 1859-го. Под землей находились не сорок, а пятьдесят семь китайцев, и не двое, а четверо белых. Всего шестьдесят один человек. И ушла штольня в глубину не на сто пятьдесят футов, как говорил Биллингсли, а на все двести. Можете себе такое представить? Двести футов, прорубленных в хрупкой породе, готовой рухнуть в любую минуту.

Мальчик закрыл глаза. Маленький, худенький, словно только что начавший выздоравливать после тяжелой болезни, которая еще не отступила окончательно и грозила вернуться. Возможно, ощущение болезненности шло от зеленоватой пленки мыла на лице мальчика, но Синтия полагала, что дело не только в этом. Она не сомневалась в могуществе Дэвида, у нее не вызывала отторжения мысль о том, что мальчика коснулась рука Божья. Она воспитывалась в доме пастора и уже видела что-то подобное, пусть и в меньшей степени.

— Двадцать первого сентября, за десять минут до полудня, шахтеры, прорубавшие штольню, пробили ход, как им показалось, в пещеру. Внутри они увидели груду каменных скульптурок. Тысячи и тысячи. Скульптурок, изображавших всякую живность, тимох сен ках. Волков, койотов, змей, пауков, крыс, летучих мышей. Шахтеры были удивлены своей находкой и поступили так, как поступил бы на их месте каждый: стали наклоняться и брать фигурки в руки.

— Скверная идея, — пробормотала Синтия.

Дэвид кивнул.

— Некоторые обезумели сразу, набросились на своих собратьев (а многие были родственниками) и вцепились им в горло. Другие, не только те, кто находился дальше и не трогал кан тахи, но некоторые из тех, кто к ним прикасался, сохранили рассудок, хотя бы на короткое время. Среди них были два брата — Чан Лушан и Ши Лушан. Они заглянули в пещеру, вернее, в подземный зал. Круглый, словно скважина. Стены тоже украшали каменные изваяния. Морды животных. Я думаю, кан таки, но полной уверенности у меня нет. Ближе к стене они увидели какое-то сооружение, пирин мох, извините, не знаю, что это означает, а в центре — круглую дыру диаметром в двенадцать футов. Словно гигантский глаз или другая скважина. Скважина в скважине. Как скульптуры, изображавшие животных с другими животными в пасти вместо языка. Кан таки в кан тахах, кан тахи в кан таках.

— Или камера в камере, — проговорил Джонни, изогнув бровь в знак того, что это шутка, но Дэвид воспринял его слова серьезно. Он кивнул, и по телу его пробежала дрожь.

— Это обитель Тэка. Ини, источник миров.

— Я тебя не понимаю, — подал голос Стив.

Но Дэвид его словно и не услышал, обращался он только к Маринвиллу.

— Сила зла из ини наполняла кан тахи точно так же, как минералы наполняют землю, она проникала в каждую их частицу словно дым. И точно так же эта сила зла наполняла подземный зал. Конечно, это не дым, но лучшее сравнение подобрать трудно. На шахтеров эта сила подействовала по-разному, как вирус. Некоторые обезумели и набросились на стоявших рядом. У других начали разлагаться тела, как у Одри. Я говорю о тех, кто прикасался к кан тахам, а кое-кто набрал их полные пригоршни… потом, правда, они их бросили, чтобы… вы понимаете… разорвать глотки своим ближним.

Одни расширяли пролом между штольней и залом. Другие протискивались внутрь. Кто-то вел себя как пьяный. Кто-то бился в конвульсиях. Кто-то подбегал в колодцу и с радостным криком бросался в него. Братья Лушан видели трахающихся мужчину и женщину, я должен употребить именно это слово, так как то, что они делали, не имело никакого отношения к занятиям любовью. Они трахались, зажав между собой в зубах одну из каменных скульптурок.

Синтия и Стив переглянулись.

— В самой штольне шахтеры бросали друг в друга камнями, толкались, дрались, чтобы побыстрее попасть в подземный зал. — Дэвид оглядел сидящих перед ним взрослых. — Я это видел. Забавно. В чем-то похоже на некоторые эпизоды из «Трех бездельников»[75]. Но от этого только страшнее. Вы это понимаете?

— Да, — кивнул Маринвилл. — Я очень хорошо тебя понимаю, Дэвид. Продолжай.

— Братья видели, что творится вокруг, чувствовали, что выходит им навстречу из круглого зала, но воздействие шло только наружное, во всяком случае в тот момент. Один из кан тахов упал у ног Чана. Тот наклонился, чтобы поднять его, но Ши оттолкнул брата в сторону. Большинство из тех, на кого клубящееся в круглом зале зло не подействовало сразу, погибли под ударами безумцев, а когда из пролома выползло страшилище, эдакая змея из дыма, и что-то проскрежетало, братья бросились наутек. Один из белых мужчин спускался вниз с револьвером на изготовку. «Что тут за шум, чинки[76]?» — спросил он.

Синтия почувствовала, как по коже у нее побежали мурашки. Она прижалась к Стиву и облегченно вздохнула, когда он обнял ее. Мальчик не просто имитировал голос грубого надсмотрщика, он говорил его голосом.

— «А ну живо за работу, а то схлопочете по пуле». Но пулю схлопотал он сам. Чан схватил его за шею, а Ши вырвал револьвер, приставил дуло сюда, — Дэвид ткнул пальцем в скулу, — и выстрелом снес надсмотрщику полголовы.

— Дэвид, ты знаешь, о чем они думали, когда все это проделывали? — спросил Маринвилл. — Твой дружок смог открыть тебе их мысли?

— Я лишь все это видел, ничего больше.

— Это кан тахи все-таки на них подействовали, — вставил Ральф. — Иначе они не подняли бы руку на белого человека. Что бы ни происходило вокруг и как бы им ни хотелось убежать.

— Возможно, — не стал спорить Дэвид. — Но думаю, в них был и Бог, как сейчас Он есть в нас. Бог подвигнул их на ту работу, которую следовало выполнить независимо от того, подействовали на них силы зла или нет, потому что ми хим ен тоу — наш Бог силен. Вы понимаете?

— Думаю, да, — кивнула Синтия. — Что произошло потом, Дэвид?

— Братья побежали вверх по штольне, угрожая револьвером всякому, кто пытался их остановить или хотя бы задержать. Таких нашлось не много. Даже белые не обращали на них внимания. Все хотели знать, что творится внизу, что нашли шахтеры. Их тоже тянуло туда. Вам ясно, почему?

Все кивнули.

— Примерно в шестидесяти футах от выхода на поверхность братья остановились и начали долбить потолок штольни. Работали как бешеные. Кристаллическая порода легко дробилась и отваливалась. А снизу доносились крики, вопли, дикий хохот… Я знаю слова, которыми можно описать эти звуки, но вы и представить себе не можете, какой они наводили ужас. В них не было ничего человеческого. Я смотрел один фильм о живущем на тропическом острове докторе, который превращал животных в людей…

Маринвилл кивнул.

— «Остров доктора Моро».

— Те звуки, которые я слышал ушами братьев Лушан, напоминали крики из этого фильма, только процесс шел обратный: люди превращались в животных. Наверное, так оно и было. Именно таким образом воздействуют кан тахи на человека. Для этого они и предназначены.

Братья Лушан… Я их вижу… Два китайца, похожие, как близнецы, с заплетенными в косу волосами, стоят и рубят потолок, который должен был бы обрушиться после шести ударов, но не обрушился. Они то и дело поглядывают в глубь штольни, не идет ли кто. Или что. Куски породы падают перед ними. Иногда падают на них, и скоро их плечи и головы уже в крови. Кровь струится по лицу, по груди. Снизу доносятся уже рев и вой. А потолок все не рушится. Потом братья увидели огни. То ли свечи, то ли керосиновые лампы, которыми пользовались надсмотрщики.

— Какие лампы? — переспросил Ральф.

— Керосиновые. Такие маленькие баночки на кожаном ремне, который крепился на голове. А под лампы подкладывали несколько слоев материи, чтобы не сжечь лоб. Когда первый человек выбежал из темноты, братья его узнали. Юань Ти. Странный такой парень. Он скручивал из ткани фигурки различных животных, а потом устраивал с ними представление для детей. Этот Юань Ти не просто обезумел, он к тому же стал в два раза больше, ему приходилось сгибаться, чтобы не задевать потолок штольни головой. Юань Ти начал бросать в братьев камни, обзывать их нехорошими словами на китайском, оскорблять их предков, требовал, чтобы они немедленно прекратили то, чем занимаются. Ши застрелил его из револьвера надсмотрщика. Ему пришлось выстрелить несколько раз, прежде чем Юань Ти мертвым повалился на землю. Однако уже приближались другие жаждавшие их крови. Видите ли, Тэк знал, что делают братья Лушан.

Дэвид оглядел всех, словно оценивал, как воспринимается рассказ. Глаза его затуманились, словно он опять впал в транс, но Синтия чувствовала, что мальчик прекрасно их видит. Именно эти мгновения, похоже, напугали ее больше всего. Дэвид прекрасно их видел… и их видела сила, в него вселившаяся, та самая, что иной раз объясняла ему те эпизоды, которые Дэвид не мог понять сам.

— Ши и Чан продолжали врубаться в потолок, их кирки так и мелькали. Вскоре они вырубили над собой целый купол, — Дэвид показал руками, что они вырубили, и Синтия заметила, как дрожат его пальцы, — и уже не доставали до твердой породы. Тогда Ши, старший, встал младшему на плечи. Порода летела и летела, но потолок не желал рушиться.

— Они были одержимы Богом, Дэвид? — спросил Маринвилл. В голосе его не слышалось и намека на сарказм. — Одержимы Богом?

— Я так не думаю. Я не думаю, что Богу надо вселяться в Его создания. Мне кажется, братья Лушан хотели того же, что и Бог: удержать Тэка в земле. Обрушить потолок и оставить Тэка по другую сторону завала.

Короче, они увидели огни, услышали крики. На них надвигалась толпа. Ши перестал рубить потолок и начал выбивать поперечные крепежные балки. Шахтеры, идущие снизу, уже забрасывали их камнями, несколько камней попало в Чана, но тот продолжал удерживать Ши на плечах. И вот, когда Ши выбил третью балку, потолок рухнул. Чану завалило ноги, но Ши не задело, и он вытащил брата из завала. Главного они добились: сумели отгородиться от Тэка. Они слышали голоса шахтеров по ту сторону завала, голоса их друзей, родственников, даже невесты Чана, которые умоляли их спасти. Чан начал было растаскивать камни, но Ши удержал его и убедил, что делать этого не следует.

Они все еще внимали голосу разума.

А люди, оставшиеся на стороне Тэка, поняли, что произошло, и крики о помощи сменились дикими воплями. Люди… ну, они уже перестали быть людьми. Чан и Ши побежали. По пути они встречали и белых, и китайцев. Никаких вопросов им не задавали, кроме одного, самого очевидного: что случилось? И на этот вопрос они давали очевидный ответ: обвал, людей отсекло. Поэтому вскоре уже никто не обращал внимания на двух перепуганных китайцев, которые чудом успели выскочить из-под рушащегося потолка.

Дэвид допил остатки колы и отставил пустую бутылку.

— Так что в рассказе мистера Биллингсли причудливым образом переплелись правда, вымысел и просто ложь.

— Это же основные составляющие любой легенды, Дэвид. — Маринвилл выдавил из себя улыбку.

— Шахтеры и жители городка не просто слушали крики попавших в завал китайцев: они стали их откапывать. Попытались разгрести завал. Но тут крепь рухнула в другом месте, ближе к выходу из штольни. Спасатели сами не без труда выбрались на поверхность и стали дожидаться экспертов из Рино. Пикника около шахты и в помине не было, это чистая ложь. К тому времени как горные инженеры добрались до Безнадеги, штольня обвалилась еще в двух местах. Первый обвал произошел у самого выхода из штольни и запечатал ее, как пробка бутылку, а второй — на глубине, от него дрогнула земля. Так что инженеры припоздали. Они походили вокруг, послушали рассказы о случившемся, узнали о вторичных обвалах, покачали головами и заявили, что спасать уже некого: под землей живых не осталось. А если и остались, то слишком велик риск погубить спасателей.

— Тем более что под землей остались всего лишь китайцы, — вставил Стив.

— Совершенно верно, чинки. В этом мистер Биллингсли не ошибся. А тем временем два брата, которые сумели выбраться из шахты, обезумели. Тэк все же добрался до них. В Безнадегу они вернулись через две недели, а не через три дня. Братья действительно вошли в «Леди Дэй»… видите, как правда переплетается с ложью… но они никого не убили. Ши только успел достать револьвер надсмотрщика, кстати, разряженный, и тут на них набросились шахтеры и ковбои. Китайцы были лишь в набедренных повязках, все в крови. Завсегдатаи «Леди Дэй» решили, что это кровь убитых братьями людей, но они ошиблись. Китайцы бродили по пустыне, сзывая животных… точно так же, как Тэк позвал пуму, которую вы убили, мистер Маринвилл. Только братья Лушан ничего такого от животных не требовали. Они лишь хотели есть. И ели летучих мышей, стервятников, пауков, гремучих змей.

Дэвид поднял руку, вытер левый глаз, потом правый.

— Мне очень жаль братьев Лушан. Мне кажется, я с ними сдружился. Знаю, что они чувствовали. Как, должно быть, они радовались, когда безумие наконец-то овладело их рассудком и отпала необходимость думать.

Они могли бы до конца своих дней оставаться в пустыне, но, кроме них, у Тэка никого не осталось, а Тэк всегда голоден. Он послал их в город, потому что не мог сделать ничего другого. Одного из братьев, Ши, убили в «Леди Дэй». Чана повесили двумя днями позже, как раз на том месте, где мы все видели перевернутые велосипеды… помните их? Чан что-то выкрикивал на языке Тэка, языке бестелых, пока петля не сдавила ему горло.

— Твой Бог тот еще тип, — радостно воскликнул Маринвилл. — Знает, как отплатить за добро, правда, Дэвид?

— Бог жесток, — едва слышно ответил мальчик.

— Что? — переспросил Маринвилл. — Что ты сказал?

— Вы слышали. Но жизнь дана нам не для того, чтобы прокладывать курс, огибающий болевые точки. Уж это-то вы хорошо знаете, мистер Маринвилл. Я не ошибся?

Маринвилл молча смотрел в угол кузова.

4

Первым делом Мэри почувствовала запах: сладковатый, тухлый, блевотный.

Черт побери, Питер, подумала она, окончательно еще не придя в себя, у нас отключился холодильник, и в нем все протухло.

Но Мэри тут же одернула себя. Холодильник ломался, когда они ездили на Майорку, давным-давно, до выкидыша. С тех пор много чего случилось. Много чего случилось даже в последнее время. В основном плохого. В Центральной Неваде, где ноги бы ее не было, если б не эта наркоманка Дейдра с ее вечными причудами.

А где она сейчас? Мэри не знала. Пожалуй, и не хотела знать. Не хотела ничего видеть, ничего слышать. Лежишь вот…

Что-то пробежало по ее лицу. Легкое и мохнатое. Мэри села и смахнула со щеки непонятно что. Голову пронзила боль, из глаз посыпались искры, и тут она все вспомнила.

Я ударилась сломанной рукой, когда ставила один ящик на другой. Держитесь, сейчас я вам помогу.

А потом ее схватили. Эллен. Нет, существо, принявшее облик Эллен. Эта тварь ударила Мэри, и она провалилась в темноту.

И между прочим, до сих пор пребывала в этой темноте. Мэри несколько раз моргнула, чтобы убедить себя, что глаза у нее открыты.

Да, открыты, можешь не сомневаться. Возможно, здесь так темно… а может, ты и ослепла. Как тебе эта идея, Мэри? Возможно, эта тварь ударила тебя с такой силой, что ты лишилась зрения, и теперь…

Что-то побежало по тыльной стороне ладони. Остановилось, начало прокалывать кожу. Мэри вскрикнула, махнула рукой. Боль прошла, мерзкое насекомое свалилось с руки. Мэри поднялась. Голову опять словно пронзила молния, но Мэри не обратила на это внимания. Вокруг полно всякой пакости, тут не до головной боли.

Она медленно повернулась, вдыхая сладковатую вонь, столь похожую на запах, который встретил ее и Питера, когда они вернулись домой после мини-отпуска на Балеарских островах. Родители Питера подарили им эту путевку на Рождество, через год после их свадьбы, и все шло преотлично, пока они не вошли в дом с чемоданами в руках. Этот запах сразил их наповал. Они тогда лишились двух цыплят, отбивных и бифштексов, которые Мэри купила с большой скидкой в одной мясной лавке в Бруклине, и двух корзинок с клубникой, купленных летом в «Мохок-маунтин-хаус». Этот запах… такой знакомый…

Что-то размером с грецкий орех упало ей на волосы.

Мэри закричала, ударив это что-то ладонью. Не помогло. Она сунула пальцы в волосы и схватила мерзкую тварь. Тварь попыталась извернуться, а затем лопнула, окатив ладонь Мэри густой липкой жидкостью. Мэри отдернула руку, не выпуская тварь из пальцев, и сбросила ее на пол. Ладонь жгло, словно она схватилась за крапиву. Мэри вытерла руку об джинсы.

Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы я стала следующей, подумала она. Что бы ни случилось, не дай мне закончить свой путь, как коп. Как Эллен.

Мэри едва подавила желание броситься в окружающую ее темноту, чтобы, как в каком-нибудь фильме ужасов, угодить в чрево горнодобывающего агрегата, который и сжует ее, избавив от дальнейших мучений. Но больше темноты ее пугали твари, населявшие эту темноту. Они ведь только и ждали, чтобы Мэри запаниковала и бросилась не пойми куда.

Ждали, затаившись вокруг.

Потом до ее ушей донеслись какие-то шорохи. Что-то ползало слева, что-то шебаршилось справа. За спиной что-то скрипнуло. Скрипнуло и затихло до того, как Мэри успела вскрикнуть.

Это не живность, сказала себе Мэри. Во всяком случае, мне так кажется. Я думаю, это перекати-поле, ударившееся о металл и скользнувшее по нему. Похоже, я в небольшом доме. Эта тварь оставила меня в небольшом доме, чтобы я никуда не сбежала, а сама ушла. Электричество отключено, и все, что было в доме, протухло. Как в нашем холодильнике.

И если Эллен — это Энтрегьян в новом теле, почему он/она не посадил Мэри в камеру, откуда ее выпустил Дэвид? Потому что он/она боялся, что остальные найдут ее там и снова освободят? Мысль эта зажгла в Мэри искорку надежды: пока остальные живы и на свободе, не все потеряно. Приободрившись, она медленно двинулась вперед, выставив перед собой руки.

Шагала она долго, очень долго, годы, все время ожидая при этом чьих-то прикосновений, и наконец это случилось. Что-то пробежало по ее кроссовке. Мэри застыла. А тварь отправилась дальше, по своим делам. Но этим дело не кончилось. Слева послышалось сухое постукивание. Такой звук могли издавать только погремушки гремучей змеи. Постукивание утихло, но не исчезло, оно перешло на более низкий уровень звука, напоминая теперь стрекотание цикады в жаркий августовский день. Вновь раздался знакомый скрип. Мэри уже не сомневалась, что это перекати-поле, скользящее по металлу. Она в металлическом ангаре, возможно, в том самом, где Стив и эта девушка с разноцветными волосами, Синтия, видели каменную скульптурку, так их напугавшую.

Вперед.

Не могу. Где-то гремучая змея. Может, не одна. Наверняка их много.

Здесь не только змеи. Вперед, Мэри. Хуже-то не будет.

Ладонь горела огнем в том месте, где на нее вылились внутренности раздавленной твари. Удары сердца гулко отдавались в ушах. Медленно, очень медленно Мэри двинулась вперед, выставив перед собой руки. Страшные образы возникали перед ее мысленным взором. Она видела змею, толстую, как силовой кабель, поднявшуюся на своих погремушках. Пасть с ядовитыми зубами раскрыта, раздвоенный язык появляется и исчезает. Мэри идет прямо на нее и не подозревает об этом до того самого момента, пока что-то не вцепляется ей в лицо, брызнув ядом в глаза. Она видела чудовище своего детства, страшное существо, прятавшееся по шкафам и в темных углах, названное ею, уже не вспомнить почему, Яблочным Джеком. Вот и сейчас он притаился в углу, его коричневая сморщенная физиономия расплылась в злобной улыбке, ожидая, когда же Мэри придет в его смертельные объятия. И последним ее ощущением станет запах лежалых, чуть подгнивших яблок. Потому что объятия эти сомкнутся, прервав путь Мэри в этом мире. Она видела пуму, точно такую же, как та, что загрызла Тома Биллингсли, приникшую к полу и бьющую по нему хвостом. Она видела Эллен, улыбающуюся, с крюком в одной руке. Еще два шага, и она вздернет Мэри на этот самый крюк.

Но в основном она видела змей.

Ее пальцы что-то нащупали. Мэри ахнула и чуть не отпрянула. Но тут же поняла, что волноваться не о чем: она коснулась чего-то твердого, неживого. Чего-то ровного. Стол? Покрытый клеенкой? Мэри полагала, что да. Она провела по нему пальцами и почувствовала, как что-то волосатое и многоногое побежало по тыльной стороне ее ладони. Паук, точно паук. Насекомое отправилось по своим делам, и Мэри повела руку дальше. Нащупала еще какую-то живность, с жестким панцирем и клешнями.

Мэри заставила себя замереть, но полностью это ей не удалось. Из груди вырвался протяжный стон. Капли пота катились по лбу и щекам, застилая глаза.

Живность вырвалась из ее руки и ретировалась. Мэри слышала, как клешни или что-то еще постукивают по столу. Рука ее шевельнулась. Невероятным усилием воли Мэри заставила себя не отдергивать руку. Если отдернет, что тогда? Она будет стоять столбом, пока эти мерзкие звуки не сведут ее с ума, заставив повернуться и бежать незнамо куда, чтобы стукнуться обо что-нибудь лбом и лишиться чувств?

Тарелка… нет, миска. С супом? Возможно. Ее пальцы нащупали ложку. Да, с супом. Рука двинулась дальше. Солонка. Или перечница. Что-то мягкое. Внезапно Мэри вспомнилась игра, в которую они обожали играть на вечеринках в Мамаронеке. В полной темноте. Передаешь спагетти и произносишь: «Это внутренности мертвого человека». Передаешь мисочку с желе и говоришь: «Это мозги мертвого человека».

Рука ударилась обо что-то твердое и цилиндрическое. Что-то откатилось. С перестукиванием, которое Мэри тут же узнала. Надеялась, что узнала… Батарейки в фонаре.

Пожалуйста, Господи, взмолилась Мэри, сделай так, чтобы мои надежды не оказались напрасными. Пусть это будет фонарь.

Опять что-то заскрипело, но Мэри уже не обращала внимания на звуки. Рука коснулась холодного куска мяса.

(Это лицо мертвого человека)

но Мэри даже не пыталась сообразить, что у нее под пальцами. Сердце стучало, как паровой молот, отдаваясь в ушах, в висках, в горле.

Вот! Вот!

Холодный гладкий металл, выскальзывающий из пальцев, но она крепко-накрепко схватила его. Да, фонарь. И рычажок переключателя между большим и указательным пальцами.

Только бы он работал. Господи, удружи и в этом, хорошо?

Мэри сдвинула рычажок. Свет вспыхнул расширяющимся конусом, и у Мэри на мгновение остановилось сердце.

Длинный стол, приборы и образцы породы на одной половине. Другая покрыта клеенкой в клетку. Эта половина сервирована к обеду. Супница, тарелка, ложка, вилка и нож, стакан для воды. Большой черный паук упал в стакан и не смог выбраться. Он лежал на спине и шевелил лапками. Другие пауки, в основном черные, бросились во все стороны. Среди них Мэри заметила и скорпионов. В торце стола сидел крупный лысый мужчина в футболке с надписью «ДИАБЛО КОМПАНИ». Ему с близкого расстояния прострелили шею. Так что пальцы Мэри залезли не в суп, а в застывшую кровь мужчины, наполнявшую тарелку.

Сердце Мэри вновь застучало, кровь ударила в голову, желтый свет фонаря стал красным, замерцал. В ушах зазвенело.

Не смей терять сознание, только попробуй…

Луч фонаря метнулся налево. В углу, под постером, на котором Мэри прочитала: «ВПЕРЕД, ШАХТЕРЫ, ПУСТЬ МЕРЗАВЦЫ МЕРЗНУТ В ТЕМНОТЕ», уютно устроились гремучие змеи. Она повела лучом по металлической стене, распугивая пауков (ей показалось, что некоторые величиной с ее ладонь), и обнаружила змей и в другом углу. Они шевелились, иногда постукивая погремушками.

Не терять сознания, не терять сознания, не терять…

Мэри начала поворачиваться и, когда луч фонаря выхватил из темноты три других тела, сразу многое поняла. В частности, установила причину сладковатого, тошнотворного запаха.

Тела, лежащие на полу у самой стены, находились в разных стадиях разложения. Но их не бросили у стены, а аккуратно положили рядком. Раздувшиеся руки покоились на груди. Посередине лежал негр, Мэри решила, что это негр, но поручиться за это не могла. Негра она видела впервые, как и мужчину, что лежал справа от него. А вот того, что лежал слева, она знала, несмотря на облепивших его мух и разложение. Именно этот человек вставил слова «я собираюсь вас убить» в предупреждение Миранды.

Пока она смотрела на труп Колли Энтрегьяна, из его рта выбежал паук.

Луч света дрожал, вновь проходя по всем трупам. Трое мужчин. Трое гигантов, ни один не ниже шести футов и пяти дюймов.

Теперь я знаю, почему я здесь, а не в тюрьме, подумала Мэри. Я знаю, почему не убита. Я — следующая. Когда тело Эллен откажет… очередь дойдет до меня.

И Мэри закричала.

5

Зал ан так освещался слабым красным светом, словно возникающим из самого воздуха. Нечто, отдаленно напоминающее Эллен Карвер, пересекло зал, сопровождаемое свитой скорпионов и пауков. С потолка, со стен смотрели каменные морды кан таков. Существо остановилось перед пирин мохом, фасад которого отдаленно напоминал мексиканскую гасиенду. Их разделяла уходящая вниз скважина, ини, колодец миров. Свет мог идти оттуда, но кто знает наверняка? Вокруг ини сидели койоты и стервятники. То и дело какая-нибудь из птиц начинала чистить перышки, кто-то из койотов — почесываться. Если б не это, они тоже казались бы статуями.

Тело Эллен двигалось медленно, голова Эллен падала на грудь. Боль пульсировала в животе. Кровь текла по ногам. Демон засунул порванную футболку в трусики Эллен, на какое-то время это помогло, но теперь футболка напиталась кровью. Что же ему так не везет, причем раз за разом? У первого оказался рак простаты, который просмотрели врачи, и метастазы с невероятной скоростью распространились по всему телу. Ему просто повезло, что он успел добраться до Джозефсона. Джозефсон протянул чуть дольше, зато Энтрегьян, вот уж идеально здоровый человек, гораздо дольше. А Эллен? У Эллен оказалась грибковая инфекция. Всего лишь грибковая инфекция, пустяк, да и только, но и этого хватило, чтобы вывести тело из строя. Так что теперь…

Что ж, оставалась Мэри. Пока он не решался воспользоваться ее телом, не зная, что предпримут остальные. Если писатель возьмет вверх и уведет всех к шоссе, он перескочит в тело Мэри, сядет за руль вездехода, под завязку загруженного кан тахами, и уедет в горы. Куда, он уже знал. В Альфавилл, коммуну вегетарианцев.

После прибытия Тэка вегетарианцами им уже не быть.

Если же мерзкий маленький набожный мальчик добьется своего и они двинутся на юг, Мэри послужит приманкой. Или заложницей. Хотя вряд ли, набожный мальчик наверняка почувствует, что она больше не человек.

Демон сел на краю ини, посмотрел вниз. Стены ини сходились на конус, так что на глубине в двадцать пять или тридцать футов двенадцатифутовое основание превращалось в дюймовый круг. И эта дыра пульсировала ярко-алым огнем. Не дыра — глаз.

Один из стервятников положил голову на залитое кровью бедро Эллен. Демон отшвырнул птицу прочь. Тэк надеялся, что ини успокоит его, поможет решить, что делать дальше (жил-то он именно в ини, тело Эллен Карвер не более чем аванпост), но тревога его только возросла.

Дела шли все хуже и хуже. Оглядываясь назад, он теперь понимал, что какая-то сила противодействовала ему с самого начала.

Тэк боялся мальчика, особенно теперь, сильно ослабев. Больше всего демона страшила перспектива вновь оказаться за узким горлом ини, превратиться в джинна в бутылке. Но этому не бывать. Не бывать, даже если мальчишка приведет их. Остальных лишат сил сомнения, мальчишку — человеческие слабости, особенно тревога за судьбу матери. А смерть мальчишки захлопнет дверь наружу, захлопнет с треском, и тогда придет время разобраться с остальными. Писатель и отец мальчишки должны умереть, а вот тех двоих, что помоложе, стоит соблазнить и спасти. Тем более что со временем может возникнуть необходимость воспользоваться их телами.

Демон наклонился вперед, забыв о крови, текущей меж бедер Эллен, забыв о вываливающихся изо рта Эллен зубах, о трех вылетевших из руки пальцах, в которые обошелся нокаут Мэри. Он смотрел в вершину конуса, в горящий там красный глаз.

Глаза Тэка.

Мальчик может и умереть.

— В конце концов он всего лишь мальчик… не демон, не Бог, не спаситель.

Тэк впитывал в себя струящийся снизу свет. Теперь он слышал и звук, очень слабый… низкое атональное гудение… Идиотский звук, но такой прекрасный, завершенный. Тэк закрыл украденные глаза, глубоко вдохнул, насыщаясь силой, стараясь запасти ее как можно больше и притормозить, хотя бы временно, разложение тела. Эллен должна ему еще послужить. Тэк чувствовал, что рядом с ини обрел покой. Наконец-то.

— Тэк, — прошептала лже-Эллен красному глазу. — Тэк ен тоу ини, тэк ах лах, тэк ах ван.

Сначала ему ответила тишина. А потом в глубине, за горящим красным глазом, что-то отвратительно чавкнуло.

Глава 2

1

— Мужчина, который показал мне все это, который направлял меня, попросил сказать вам, что случившееся не было предопределено. — Дэвид обхватил колени руками и склонил голову, словно разговаривал со своими кроссовками. — И это мне кажется самым страшным. Пирожок умерла, мистер Биллингсли умер, в Безнадеге погибло все население только потому, что один человек ненавидел департамент охраны труда шахтеров, а другой страдал избытком любопытства и терпеть не мог сидеть за своим столом. Вот так-то.

— Это все рассказал тебе Бог? — поинтересовался Джонни.

Мальчик кивнул, не поднимая головы.

— Значит, мы говорим о сериале. Первая серия — братья Лушан. Вторая — Джозефсон, секретарь с пером в заду. На Эй-би-си такой сценарий произвел бы фурор.

— Почему бы вам не заткнуться? — вкрадчиво спросила Синтия.

— А вот звонок из другого округа! — воскликнул Джонни. — Молодая женщина, страстная любительница путешествовать автостопом, обожающая рок-музыку, сейчас объяснит нам, почему…

— Может, хватит трепа? — оборвал его Стив.

Джонни от изумления даже замолчал.

А Стив пожал плечами, не думая отступать, уверенный в своей правоте.

— Времени у нас в обрез. Так что не будем терять его попусту. — И он повернулся к Дэвиду.

— О последнем случае я знаю больше. Больше, чем мне хотелось бы. Я побывал в голове Риптона. Это его фамилия. Он стал первой жертвой.

Не отрывая взгляда от кроссовок, Дэвид продолжил.

2

Человека, который ненавидел ДОТШ, звали Кэри Риптон, и он руководил вскрышными работами на Рэттлснейк номер два. Сорока восьми лет, лысоватый, с глубоко посаженными глазами, циничный, в молодости он мечтал стать горным инженером, но не поладил с математикой и в итоге оказался на открытом карьере. Высверливая шпуры под НАТМ и едва сдерживаясь, чтобы не задушить маленького педика из ДОТШ, который появлялся во второй половине каждого вторника и вечно совал куда не следовало свой длинный нос…

Когда Керк Тернер, вибрируя от волнения, прибегает в ангар, который служит им и конторой, и раздевалкой, и столовой, чтобы сообщить о том, что последний взрыв вскрыл штольню, где обнаружены человеческие кости, Риптон с трудом подавляет желание приказать ему организовать группу добровольцев для обследования находки. Очень уж много интересного сулит такая экспедиция. Конечно, в его возрасте не пристало мечтать о золотых жилах и индейских кладах, для этого он слишком стар, но, когда они с Тернером выбегают из ангара, Риптон думает и об этом.

Кучка мужчин стоит на участке, где был произведен взрыв, взирая на черный зев штольни, уходящей в землю. Небольшая кучка, семь человек, включая Тернера, их босса. Всего на карьере работают девяносто человек. В следующем году при удачном стечении обстоятельств (рост добычи и цен на медь) Безнадегская горнорудная компания намеревалась увеличить число своих сотрудников в четыре раза.

Риптон и Тернер подходят к штольне. Из нее тянет странным, неприятным запахом, напоминающим Кэри Риптону запах угольного газа на шахтах Кентукки и Западной Виргинии. И насчет костей Тернер не ошибся. Риптон их видит, на полу старинной квадратной штольни. Обо всех костях он сказать не может, но часть наверняка принадлежала людям. У самого выхода лежит грудная клетка, чуть дальше, на границе света и темноты, череп.

— Что это такое? — спрашивает Тернер. — Не знаешь?

Разумеется, он знает. Рэттлснейк номер один, старая Китайская шахта. Но вот Керку Тернеру знать этого не следует. И его взрывникам тоже, особенно его взрывникам, которые каждый уик-энд проводят в Эли, играют в карты, кости, волочатся за юбками, пьют… и говорят, очень много говорят обо всем и ни о чем. И в штольню Риптон взять их не может. Они пойдут, он в этом не сомневается, любопытство возьмет верх над очевидным риском (штольня древняя, проложена в нестабильной породе, черт, да просто громкий крик может вызвать очередной обвал), но слухи тут же дойдут до маленького гомика из ДОТШ, а когда это случится, потеря работы станет самой мелкой из забот Риптона. Маленький гомик из ДОТШ (и тут не поможет даже Френк Геллер, главный горный инженер) отвечает Риптону взаимностью, тоже терпеть его не может, а если в наши дни прораб поведет людей в заброшенную старинную шахту, дело точно закончится федеральным судом, где ему будут светить штраф в пятьдесят тысяч долларов и пятилетнее заключение. По крайней мере в девяти пунктах инструкции по проведению работ в открытых карьерах большими буквами записано, что всем и каждому запрещено заходить «в небезопасные и неиспользующиеся выработки». То есть в такие вот китайские шахты.

Однако эти кости и нереализованные мечты детства тянут его в штольню, и Риптон уже сейчас знает, что не отдаст Китайскую шахту компании и федеральным властям, предварительно не побывав в ней.

Риптон приказывает Тернеру, лицо которого разочарованно вытягивается, но тот не спорит (инструкции ДОТШ он знает получше Риптона, все-таки подрывник), огородить вход в штольню и повесить таблички «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА». Затем Риптон поворачивается к подрывникам и напоминает им, что вновь вскрытая штольня, возможно, имеет историческую и археологическую ценность и является собственностью БГК. «Я знаю, что вам не терпится рассказать о находке, но прошу вас об одолжении: потерпите несколько дней. Ничего не говорите даже женам. Дайте мне время уведомить начальство. На следующей неделе из Финикса прилетает Саймс, начальник финансового отдела. Могу я на вас рассчитывать?»

Подрывники заверяют его, что может. Однако едва ли кто будет молчать хотя бы двадцать четыре часа, у некоторых мужчин язык как помело, но Риптон думает, что на двенадцать часов он может рассчитывать. Двенадцать часов они будут молчать из уважения к нему. А чтобы исследовать штольню, хватит и четырех. Четырех часов после окончания смены. Четырех часов с фонарем, фотоаппаратом и электрической тележкой для погрузки сувениров, которые ему захочется взять в штольне. Четырех часов с детскими фантазиями, которые ему вроде бы совсем и не по возрасту. А если штольня и обрушится, все-таки прорубили ее сто сорок лет тому назад, а недавние взрывы потревожили и без того хрупкую породу, невелика беда. Невелика. Жены, детей, родителей у него нет, а два брата забыли о его существовании. И у него были основания подозревать, что жить ему осталось недолго. Уже шесть месяцев ему досаждали боли, отдающие в пах, а в последнее время в моче появилась кровь. Немного, но даже самая малость не радует, если это твоя кровь, которую ты видишь в унитазе.

«Если я выберусь оттуда, — думает Риптон, — пожалуй, обращусь к врачу. Сочту это знаком свыше и обращусь. По-моему, здравая мысль».

После смены Тернер хочет сфотографировать вход в штольню. Риптон не возражает. Чувствует, что только так можно быстро отделаться от взрывника.

— Как ты думаешь, глубоко она уходит? — спрашивает Тернер, стоя в двух футах от желтой ленты, огораживающей штольню, и щелкая «Никоном». Без вспышки на фотографиях выйдут лишь черная дыра в земле да несколько разбросанных костей, которые могут принадлежать и оленю.

— Понятия не имею. — Риптон думает о том, что возьмет с собой.

— Ты не наделаешь глупостей после моего ухода? — спрашивает Тернер.

— Нет, конечно, — отвечает Риптон. — Я слишком уважаю технику безопасности, чтобы даже подумать об этом.

— Да, конечно, — смеется Тернер, а уже ночью, в два часа, Кэри Риптон, подросший, расширившийся в плечах, войдет в спальню, которую Тернер делит с женой, и застрелит его во сне. И жену тоже. Тэк!

В эту ночь Риптон трудится не покладая рук. Убивает (ни один из взрывников Тернера не дожил до рассвета) и раскладывает кан тахи: из шахты он выносит добрую сотню. Некоторые разбились, но он знает, что и кусочки кан тахов сохраняют заложенную в них силу. Большая часть ночи уходит на то, чтобы разнести их по городу: оставить на тротуаре, сунуть в почтовые ящики, в бардачки автомобилей. Даже в карманы брюк. Да! В здешних местах двери запирать не принято, по ночам народ укладывается спать рано, и Кэри Риптон посещает не только те дома, в которых живут взрывники Тернера.

Он возвращается на шахту с пустым мешком, как Санта-Клаус, который, раздав подарки, возвращается на Северный полюс. Только у Санта-Клауса раздачей подарков работа заканчивалась, а у Риптона только начинается. Он смотрит на часы. Без четверти пять. Еще два часа, и на шахте начнут появляться люди Паскаля Мартинеса, субботняя утренняя смена. Двух часов ему хватит, но не стоит попусту тратить время. Тело Кэри Риптона так кровит, что приходится подкладывать в трусы туалетную бумагу. И дважды по пути на шахту ему приходилось останавливаться, высовываться из окна пикапа и блевать. Теперь дверцу покрывали потеки застывшей крови. В рассветном сумраке она напоминала табачный сок.

Несмотря на спешку, он резко нажимает на тормоза при виде того, что встречает его на дне карьера. И застывает за рулем с широко раскрытыми глазами.

Северный склон кишит зверьем: волки, койоты, стервятники с лысыми головами, совы, дикие коты, даже несколько домашних кошек. Собаки. Полчища пауков и крыс с черными бусинками глаз.

Каждое из животных, выходящих из Китайской шахты, несет в пасти кан тах. Одно за другим выходят они из подземного мира. А другие животные терпеливо ждут, пока придет их очередь спуститься во тьму.

Тэк начинает смеяться, пользуясь голосовыми связками Кэри Риптона.

— Какая прелесть! — восклицает он.

Потом он едет к ангару, открывает дверь ключом Риптона и убивает Джо Прудума, ночного сторожа. Старина Джо — сторож не из лучших. Не знает, что происходит на шахте с наступлением темноты, не удивляется, увидев Кэри Риптона, заявившегося до рассвета. Прудум что-то стирает в стиральной машине, которая стоит в углу, потом садится за стол, чтобы пообедать, и тут Риптон всаживает пулю ему в горло.

Покончив с этим, Риптон звонит в город, в «Клуб сов». «Совы» открыты двадцать четыре часа в сутки (хотя нашествия посетителей там не бывает никогда). Именно в «Клубе сов» шесть дней в неделю завтракает Брэд Джозефсон, с темно-шоколадной кожей, крепкий, подтянутый, без признаков живота… и всегда в такую рань. Это весьма кстати. Риптону нужен Брэд, нужен немедленно, до того, как его испортят кан тахи. Кан тахи во многом более чем полезны, а вот в одном вредны: портят мужчин и женщин, делают их непригодными для того, чтобы в них вселился Тэк. Риптон знает, что при необходимости он использует кого-нибудь из бригады Мартинеса, возможно, самого Паскаля, но ему нужен (вернее, Тэку нужен) Брэд.

Интересно, как долго может протянуть тело, если оно здорово, спрашивает он себя, берясь за телефонную трубку. Сколько времени можно использовать его, если оно не поражено раком?

Он не знает, но думает, что скоро сможет это выяснить.

— «Клуб сов», — произносит женский голос на другом конце провода, уже уставший, хотя солнце еще не взошло.

— Привет, Дениз, — здоровается он. — Как идут дела?

— Кто это? — подозрительно спрашивает женщина.

— Кэри Риптон, цыпленок. Не узнала мой голос?

— Что-то ты сильно осип, дорогой. Простудился?

— Есть немного. — Он широко улыбается и стирает кровь с нижней губы. А в нижней части живота ощущение такое, будто внутренности плавают в луже крови. — Слушай, цыпленок, Брэд завтракает?

— Куда ж ему деться. Как всегда, заказал яичницу из четырех яиц, жареный картофель и полфунта печени. Уплетает все это за обе щеки. Зачем тебе понадобился Брэд в субботнее утро?

— Разумеется, по делу.

— Сейчас позову. Но тебе стоит полечить простуду, Кэри. Голос у тебя ужасный.

— Именно этим и займусь, как только переговорю с Брэдом, — отвечает Кэри.

«Брэд! — слышит он голос женщины. — К телефону! Вас, кого же еще! — Пауза, вероятно, Брэд спрашивает, кому он понадобился. — Возьмите трубку и все узнаете».

Брэд берет трубку и говорит «слушаю» голосом человека, твердо уверенного, что в такой час из штаб-квартиры компании не позвонят, а если и позвонят, то не для того, чтобы сообщить о крупной премии.

— Брэд, это Кэри Риптон. — Он знает, как заманить Брэда на шахту, идею подсказал ему Керк Тернер. — Фотоаппарат у тебя в машине?

Где ж ему еще быть. Брэд, кроме всего прочего, обожает наблюдать за птицами и фотографировать их. Считает себя орнитологом-любителем. Но Кэри Риптон в это утро может предложить ему кое-что получше.

— Да, конечно, а что такое?

Риптон прислоняется спиной к стене.

— Если ты прямо сейчас сядешь в машину и приедешь сюда, я тебе кое-что покажу. А если успеешь раньше Паскаля Мартинеса и его бригады, я предоставлю тебе шанс сделать потрясающие снимки. Боюсь, что другой такой возможности у тебя не будет до конца жизни.

— О чем ты? — Голос Брэда вибрирует от нетерпения.

— Для начала о костях сорока или пятидесяти мертвых китайцев. Как тебе?

— Каких…

— Вчера во второй половине дня мы вскрыли Китайскую шахту. Если зайти на двадцать футов, то…

— Уже еду. Жди меня. Заклинаю тебя, никуда не уходи, жди.

В трубке слышатся гудки отбоя, Риптон довольно улыбается красными от крови губами.

— Подожду! Можешь не беспокоиться. Кан де лаш! Ах тен! Тэк!

Десять минут спустя Риптон (кровь у него течет уже не только из пениса и ректума, но и из пупка), идет по северному склону к Китайской шахте. Он раскидывает руки, словно проповедник, и обращается к животным на языке бестелых. Все они или убегают и улетают, или прячутся в шахте. Брэду Джозефсону видеть их незачем. Совершенно незачем.

Пять минут спустя появляется Джозефсон. Он сидит за рулем старого «бьюика». На переднем бампере наклейка: «ШАХТЕРЫ ЗАКАПЫВАЮТСЯ ГЛУБЖЕ И ОСТАЮТСЯ ТАМ ДОЛЬШЕ». Риптон наблюдает за ним, стоя у двери, не выходя из ангара. Не надо Брэду видеть его, во всяком случае до тех пор, пока он не подойдет поближе.

Проблем нет. Брэд ударяет по тормозам, выскакивает из кабины, обвешанный тремя фотоаппаратами, и бежит к ангару, останавливаясь лишь на секунду, чтобы взглянуть на дыру в земле, в двадцати или тридцати футах выше по склону.

— Святой Боже, это Китайская шахта, все точно, — говорит он. — Пошли, Кэри! Скорее, Мартинес появится здесь с минуты на минуту.

— Нет, по субботам они начинают работу чуть позже. — Риптон улыбается. — Сбрось обороты.

— Слушай, а как же Джо? Он может…

— Я же сказал, не суетись! Джо в Рино. Внучка родила мальчика.

— Хорошо! Отлично! Сигареты у тебя нет? — Брэд нервно похохатывает.

— Заходи, — предлагает ему Риптон, отступая в глубь ангара. — Хочу тебе кое-что показать.

— Из того, что ты вынес оттуда?

— Совершенно верно, — отвечает Риптон, и это в определенном смысле правда. Он действительно хочет показать Брэду, что он вынес из шахты. Джозефсон смотрит вниз, распутывая ремни фотоаппаратов, когда Риптон хватает его и отшвыривает к дальней стене. Джозефсон возмущается. Потом появятся и испуг, и ужас, но пока Джозефсон еще не заметил тела Джо Прудума и только возмущается.

— Последний раз говорю тебе, остынь! — С этими словами Риптон выходит из ангара и запирает дверь. — Расслабься!

Смеясь, он идет к пикапу и залезает в кабину. Как и многие жители западных штатов, Кэри Риптон свято чтит право американцев на ношение оружия. Так что за сиденьем лежит ружье, а в бардачке — шестизарядный револьвер «ругер». Он заряжает ружье и кладет себе на колени. Револьвер уже заряжен, поэтому лже-Риптон просто перекладывает его из бардачка на заднее сиденье. Ему хочется засунуть револьвер за пояс, но там все в крови (Риптон, ты последний идиот, думает демон, неужели ты не знаешь, что в твоем возрасте мужчинам необходимо каждый год обследовать предстательную железу), и залить ею револьвер — не лучшая идея.

Когда бесплодные, но настырные попытки Джозефсона прошибить дверь ангара кулаком начали его раздражать, Риптон включает радио, усиливает звук и поет вместе с Джонни Пейчеком[77], который сообщает всем желающим его слушать, что мамашка вырастила из него черт знает кого.

А тут появляется и Паскаль Мартинес в сопровождении своего дружка Мигуэля Риверы. Риптон машет им рукой. Паскаль отвечает тем же и ставит свой автомобиль с другой стороны ангара. Когда Мартинес и Ривера подходят к пикапу, чтобы спросить, что поделывает тут Риптон в субботнее утро, последний высовывает в окно двустволку и, все еще улыбаясь, убивает их. Без проблем. Никто и не пытается убежать. Когда они умирают, на их лицах застывает удивленное выражение. Риптон смотрит на них и вспоминает рассказы дедушки о голубях, таких глупых, что они даже не улетали, когда к ним подходил человек, чтобы размозжить им дубинкой голову. Оружие тут есть у многих, но мало кто готов пустить его в ход. Сплошная показуха. Все уходит в свисток.

Остальные шахтеры подходят по одному, по двое, суббота, опоздания никого не волнуют. Риптон расстреливает их, как в тире. Тела складывает за ангаром, словно поленья. Когда патроны для двустволки кончаются (для «ругера» их сколько хочешь, но револьвер для его целей не годится, с расстояния больше дюжины футов в цель можно и не попасть), Риптон выуживает из кармана Мартинеса ключи от его «чероки», находит под ковриком превосходную (и запрещенную законом) автоматическую винтовку «ивер джонсон», а в коробке из-под обуви — два десятка рожков на тридцать патронов каждый. Шахтеры слышат выстрелы, но думают, что стрельба идет по мишеням, с этого часто начинается субботняя смена. Риптона это заблуждение вполне устраивает.

К семи сорока пяти вся бригада Мартинеса перебита. Плюс одноногий механик из «Пивной пены», который приехал, чтобы починить кофейный автомат. За ангаром лежат двадцать пять тел.

Животные вновь начинают спускаться в Китайскую шахту и выходить из нее. Все они направляются к городу с кан тахами в пасти. Вскоре это хождение прекратится (день есть день), чтобы возобновиться с наступлением темноты.

А пока шахта в полном распоряжении Риптона… и пора осуществить переход. Демон хочет избавиться от этого разлагающегося тела, и, если не сделать этого сейчас, потом будет поздно.

Когда Риптон открывает дверь ангара, Брэд Джозефсон бросается на него. Он слышал выстрелы, слышал крики (в тех случаях, когда Риптон не укладывал жертву с первого выстрела и приходилось ее добивать) и знает, что единственный его шанс на спасение — вырваться из ангара, застав Риптона врасплох. Джозефсон ждет выстрела, но Кэри, естественно, стрелять не собирается. Вместо этого он хватает Джозефсона за плечи и, собрав последние силы, швыряет чернокожего об стену, да так, что содрогается весь ангар. Разумеется, швыряет уже не Риптон, а Тэк. В подтверждение этого Джозефсон спрашивает Риптона, чего это он стал таким высоким.

— Хорошо кушал! — восклицает демон. — Тэк!

— Что это ты делаешь? — спрашивает Джозефсон, пытаясь вжаться в стену, когда Риптон наклоняется к его лицу, а рот Риптона раскрывается. — Что ты…

— Целуй меня, красавчик! — восклицает Риптон и приникает губами к губам Джозефсона. Стыковочный узел герметизируется кровью, через него демон шумно выдыхает. Джозефсон замирает в объятиях Риптона, затем начинает дрожать мелкой дрожью. Риптон выдыхает и выдыхает, выходит, выходит, выходит, чувствует, что переход вот-вот завершится. На одно мгновение Тэк застывает между Риптоном, теряющим сознание, и Джозефсоном, уже начавшим раздуваться, как воздушный шарик. А потом, вместо того чтобы смотреть на мир глазами Риптона, он уже смотрит глазами Джозефсона.

До чего же прекрасно это чувство, как приятно родиться вновь в крепком теле человека, который каждое утро ест на завтрак четыре яйца и полфунта печени.

— Как мне ХОР-Р-РОШО! — рокочет Брэд Джозефсон. Кости его утолщаются, плечи становятся шире, череп больше. Он отбрасывает тело Риптона и широкими шагами направляется к двери. Рубашка трещит по швам, руки удлиняются, мышцы увеличиваются в объеме. Ступни растут не так сильно, хотя и рвут шнурки.

Тэк выходит из ангара, широко улыбаясь. Он прекрасно себя чувствует. Весь мир лежит у его ног. Даже член, и тот встает столбом, грозя разорвать джинсы.

Тэк здесь, вырвавшийся из колодца миров. Тэк велик, Тэк будет править, как правил всегда, в бесплодной пустыне, где растения кочуют с места на место, а земля притягивает к себе небо.

Демон садится в бьюик, и джинсы на заднице тут же лопаются по шву. Потом ему вспоминается наклейка на бампере «ШАХТЕРЫ ЗАКАПЫВАЮТСЯ ГЛУБЖЕ И ОСТАЮТСЯ ТАМ ДОЛЬШЕ», он улыбается, разворачивает автомобиль и едет в Безнадегу, оставляя за собой шлейф пыли.

3

Дэвид замолчал. Он по-прежнему сидел, уткнувшись взглядом в кроссовки. Дэвид так долго говорил, что у него сел голос. Взрослые стояли, образовав полукруг. Джонни предположил, что точно так же обступали юного Иисуса старые мудрые волхвы и слушали, как тот изрекает истины в последней инстанции. Он посмотрел на юную панкушку, подобранную Стивом, и прочитал на ее лице те же чувства, которые испытывал сам: изумление, восторг, веру. Последнее особенно тревожило его. Он должен выбраться из города, никто и ничто не сможет его остановить, но куда проще договориться с совестью, убедив себя в том, что у мальчишки просто поехала крыша и его рассказ не более чем плод разыгравшегося воображения. Да только он не мог убедить себя в этом.

Потому что ты знаешь, ребенку такого не выдумать, прокомментировала Терри.

Джонни присел на корточки, чтобы взять новую бутылку джолт-колы, и не заметил, как его бумажник (крокодиловая кожа, триста девяносто пять долларов) вывалился на пол из заднего кармана джинсов. Джонни постучал горлышком бутылки по руке мальчика. Дэвид поднял голову, и Джонни поразился тому, как он осунулся. Вспомнил об описанном Дэвидом Тэке, меняющем человеческие тела словно перчатки, потому что они слишком быстро выходят из строя, и задался вопросом, а сильно ли отличается от злобного демона Бог Дэвида.

— Таким вот образом он переходит из тела в тело, — просипел Дэвид. — Через дыхательные пути. Перелетает, как семечко, переносимое ветром.

— Поцелуй смерти вместо поцелуя жизни, — обронил Ральф.

Дэвид кивнул.

— Но что же поцеловало Риптона? — спросила Синтия. — Что поцеловало его, когда он вошел ночью в Китайскую штольню?

— Не знаю, — ответил Дэвид. — Или мне не сказали, или я не понял. Мне лишь известно, что произошло это у скважины, о которой я вам рассказал. Риптон вошел в эту комнату… зал… кан тахи притянули его, но ему не позволили прикоснуться к ним.

— Потому что кан тахи портят людей, которые могут послужить контейнерами для Тэка. — В голосе Стива не было вопросительных интонаций.

— Да.

— Но у Тэка есть материальное тело? Я хочу сказать, он… мы же не говорим о сгустке энергии? Или о душе?

Дэвид покачал головой:

— Нет, Тэк реален, это существо. Но перейти в Риптона он мог только в штольне, потому что не имел возможности самостоятельно выбраться через ини, скважину. У него есть материальное тело, но скважина слишком узка для него. Поэтому Тэку доступен только один способ: поймать человека, вселиться в него, превратить в кан така и менять людей по мере того, как их тела приходят в негодность.

— Что случилось с Джозефсоном, Дэвид? — спросил Ральф. Голос его был подавленным, словно у его обладателя совсем не осталось ни душевных, ни физических сил.

— У него был незначительный порок сердечного клапана. Ничего особенного. С этим Джозефсон мог бы жить и жить, но в него вселился Тэк и… — Дэвид пожал плечами. — Заездил его. За два с половиной дня. Потом он перескочил в Энтрегьяна. Вот уж кто был силен, протянул чуть ли не неделю, но его подвела слишком светлая кожа. Над ним постоянно подшучивали из-за кремов от загара, с которыми он не расставался.

— Все это тебе рассказал твой гид, — уточнил Джонни.

— Да. Пожалуй, его можно так называть.

— Но ты не знаешь, кто он.

— Почти что знаю. Хочется верить, что знаю.

— А ты уверен, что он пришел не от Тэка? Потому что есть поговорка: «И черт может ссылаться на Священное писание, если ему это выгодно».

— Он не от Тэка, Джонни.

— Дайте ему договорить, — вмешался Стив. — Хорошо?

Джонни пожал плечами и сел. Его рука чуть не коснулась выпавшего бумажника. Чуть, но не коснулась.

— В магазине скобяных товаров продавали еще и одежду. Рабочую одежду. Джинсы, рубашки и брюки цвета хаки, ботинки, все такое. Специальный заказ магазин делал для Курта Йомена, который работает… работал в телефонной компании. Шесть футов семь дюймов, самый высокий мужчина в Безнадеге. Вот почему, папа, мы не увидели лопнувших швов на одежде Энтрегьяна, когда он остановил нас на шоссе 50. В субботу вечером Джозефсон вломился в магазин, взял брюки, рубашку и ботинки, приготовленные для Курта Йомена, отвез их в здание муниципалитета и положил в шкафчик Колли Энтрегьяна. Уже тогда Тэк знал, чьим телом он воспользуется после Джозефсона.

— Тогда он и убил начальника полиции? — спросил Ральф.

— Мистера Рида? Нет. Не тогда. Рида он убил в воскресенье. Мистер Рид уже никому не мешал. Видите ли, Риптон оставил ему один из кан тахов, так что мистер Рид сильно изменился. В дурную сторону. На разных людей кан тахи действуют по-разному. Когда мистер Джозефсон убил его, мистер Рид сидел за столом и…

Отвернувшись, Дэвид поднял правую руку, сложил пальцы трубочкой и быстро задвигал рукой вверх-вниз.

— Мы тебя поняли, — кивнул Стив. — А Энтрегьян? Где он пробыл весь уик-энд?

— Вне города, как и Одри. Копы Безнадеги работали по контракту с округом. То есть им приходилось выезжать из города. В субботу утром, когда Риптон перестрелял бригаду Мартинеса, Энтрегьян был в Остине. Ночь на воскресенье — на ранчо Дэвиса. Следующую, последнюю ночь, когда он оставался Колли Энтрегьяном, — на родовых землях шошонов. Как я понимаю, у женщины.

Джонни прошелся по кузову до заднего борта и вернулся назад.

— Что он сделал, Дэвид? Что? Как получилось, что мы оказались здесь? Почему до сих пор никто не узнал о том, что творится в Безнадеге? Как такое могло случиться? — Он помолчал. — И еще один вопрос. Чего хочет Тэк? Вылезти из своей дыры в земле и размять ноги? Поесть свинины? Понюхать кокаина и выпить текилы? Потрахать молоденьких девочек? Спросить Боба Дилана, в чем смысл песни «Ворота Эдема»? Захватить власть над Землей? Что?

— Это не важно, — спокойно ответил Дэвид.

— Не понял.

— Важно только одно: чего хочет Бог. А Он хочет, чтобы мы спустились в Китайскую шахту. Все остальное… не более чем байки.

Джонни улыбнулся. Не во весь рот. Чуть-чуть.

— Вот что я тебе скажу, приятель. Желания Бога меня не шибко волнуют. — Он вновь оказался у заднего борта и распахнул дверь. Снаружи воздух, казалось, застыл. Над перекрестком помигивал светофор. На асфальте образовались песчаные дюны. В слабом свете нарождающейся луны и желтом мерцании светофора Безнадега напоминала город на далекой планете из какого-то фантастического фильма.

— Я не могу остановить вас, если вы захотите уйти, — сказал Дэвид. — Стив и мой отец, наверное, могут, но толку от этого не будет. Потому что все зиждется на доброй воле.

— Совершенно верно, — кивнул Джонни. — Как приятно осознавать, что в основе всего лежит добрая воля. — Он спрыгнул на землю и поморщился от боли в спине. Нос тоже болел. Впрочем, ему не привыкать. Джонни огляделся, высматривая койотов, стервятников, змей, но никого не увидел. Даже пауков и скорпионов. — Откровенно говоря, Дэвид, я не слишком доверяю Богу. — Он, улыбаясь, смотрел на мальчика. — Ты можешь ему доверять, дело твое. Думаю, это роскошь, которую ты можешь себе позволить. Твоя сестра мертва, мать превращена неизвестно в кого, но у тебя есть еще отец, с которым придется разбираться Тэку, прежде чем он доберется до тебя.

Дэвид дернулся, как от пощечины. Губы его задрожали, лицо сморщилось, по щекам покатились слезы.

— Сука! — крикнула Синтия Джонни. — Сволочь! — Она подбежала к открытой двери и выбросила вперед ногу, целя в лицо Джонни. Чтобы угодить в подбородок, ей не хватило пары дюймов. Джонни почувствовал, как его обдало ветром. Синтия замахала руками, чтобы не вывалиться из кузова. Наверное, вывалилась бы, но Стив успел схватить ее за плечи.

— Девочка, я никогда не притворялся святым. — Фраза эта прозвучала достаточно иронично и даже несколько саркастически, как и хотелось Джонни, но на душе стало больно уж погано. Лицо мальчика… словно его ударил человек, которого он считал своим другом. И кому понравится, когда тебя обзывают сукой и сволочью. Причем, похоже, по делу.

— Убирайся! — визжала Синтия. За ее спиной Ральф встал на одно колено рядом с сыном, неуклюже обнял его и уставился на Джонни в безмолвном изумлении. — Ты нам не нужен, обойдемся без тебя!

— Зачем все это делать? — Джонни отступил на шаг, чтобы Синтия точно не достала его ногой. — Вот в чем вопрос. Ради Бога? Чем Он так облагодетельствовал тебя, Синтия, чтобы ты всю жизнь ждала, когда же Он позвонит тебе по телефону или пошлет факс? Или Бог защитил тебя от тех парней, которые чуть не откусили тебе ухо и сломали нос?

— Однако я все-таки здесь! — выкрикнула Синтия.

— Извини, но этот аргумент мне не кажется убедительным. Я не собираюсь быть марионеткой, которую Бог дергает за веревочки. И не могу поверить, что вы все действительно решили пойти туда. Это безумие.

— А как насчет Мэри? — спросил Стив. — Вы хотите бросить ее? Разве мы можем оставить ее Тэку?

— Почему нет? — Джонни коротко хохотнул. Стив аж отшатнулся. Джонни вновь глянул по сторонам, опасаясь появления животных. Никого, горизонт чист. Возможно, мальчишка прав, Тэк хочет, чтобы они ушли, потому и открыл им коридор. — Я знаю ее не больше, чем тех бедолаг, которых Энтрегьян, ладно, демон, убил в этом городе. Большинство из них, возможно, были такими недоумками, что не успели осознать случившегося с ними. Неужели вы не понимаете, насколько все это бессмысленно? Если ты возьмешь верх над Тэком, Стив, какая тебя будет ждать награда? Пожизненное членство в «Клубе сов»?

— Что с вами стало? — спросил Стив. — Вы подошли вплотную к огромной пуме и снесли ей башку. Вы вели себя как мужчина. Поэтому я знаю, что мужества вам не занимать. Куда оно подевалось? Кто его украл?

— Ты не понимаешь. Тогда мне в голову ударила горячая кровь. Знаешь, в чем моя беда? Если мне дать возможность подумать, я ею обязательно воспользуюсь. — Джонни отступил еще на шаг. Бог его не остановил. — Удачи вам, парни. Дэвид, как бы то ни было, ты удивительный мальчик.

— Если вы уйдете, все рухнет. — Дэвид по-прежнему не отрывал лица от отцовской груди. — Цепь разорвется. Тэк победит.

— Да, но в конечном итоге Бог все равно останется на коне. — Джонни вновь рассмеялся. Смех этот напомнил ему коктейль-пати, когда бессмысленным смехом смеются над бессмысленными шуточками на фоне бессмысленной музыки. Точно так же он смеялся, вылезая из бассейна в «Бел-Эйр» с бутылкой пива в руке. Ну и что из этого? Он имеет право смеяться, как ему того хочется. В конце концов он лауреат Национальной книжной премии.

— Я собираюсь взять машину со стоянки у штаб-квартиры горнорудной компании. Поеду в Остин, оттуда позвоню в полицию штата и сообщу о том, что творится в Безнадеге. Сниму комнаты в местном мотеле и надеюсь, что вы тоже ими воспользуетесь. В этом случае выпивка за мой счет. Но как бы там ни было, сегодня я берусь за старое. Думаю, Безнадега отлучила меня от трезвости до конца моих дней. — Джонни улыбнулся Стиву и Синтии, которые стояли в дверном проеме, обняв друг друга за талию. — Вы двое, должно быть, чокнутые, если не пойдете со мной. В другом месте вдвоем вам будет только лучше. Здесь вы сможете разве что стать кан тахами из-за людоедского Бога Дэвида.

Джонни повернулся и пошел прочь, наклонив голову. Сердце его гулко билось в груди. Он ожидал, что вслед ему понесутся крики, ругань, даже мольбы. Он пропустил бы их мимо ушей, и остановить его, пожалуй, могли лишь те слова, которые Стив Эмес произнес тихим, ровным голосом.

— За это я уважать вас не буду.

Джонни резко обернулся, он и сам не ожидал, что слова эти заденут его за живое.

— Дорогой мой, о каком уважении ты говоришь? Я уже и не знаю, что это такое.

— Я никогда не читал ваших книг, но я прочел рассказ, который вы мне дали. И книгу о вас. Профессора из Оклахомы. Я знаю, вы скандалист, вы можете послать женщину куда подальше, но вы отправились во Вьетнам… без оружия… а этой ночью… пума… Куда это все подевалось?

— Вылилось, как моча по ноге пьяницы, — ответил Джонни. — Полагаю, ты и представить себе не можешь, что такое могло случиться, но вот случилось. Все осталось в бассейне. С концами.

Дэвид подошел к Синтии и Стиву. Бледный, вымотавшийся, но спокойный.

— На вас отметина Тэка. Он позволит вам уйти, но потом, когда ваша кожа запахнет Тэком, вы будете горько сожалеть о том, что не остались.

Джонни долго смотрел на мальчика, борясь с желанием вернуться к грузовику, и борьба эта потребовала немалых усилий.

— Я заглушу его лосьоном после бритья. Счастливо оставаться, мальчики и девочки. Удачи вам.

И он ушел быстрым шагом. Чуть ли не бегом.

4

Мертвая тишина повисла в кузове грузовика. Все провожали Джонни взглядами, пока он не скрылся из виду, но и потом никто не произнес ни слова. Рука Ральфа лежала на плече Дэвида, мальчик же ощущал безмерную усталость. Все кончено. Они проиграли. Он пнул пустую бутылку, та ударилась о борт грузовика и откатилась к…

Дэвид нагнулся.

— Смотрите, бумажник Джонни. Выпал из кармана.

— Бедняжка, — фыркнула Синтия.

— Удивительно, что он не потерял его раньше. — По голосу Стива чувствовалось, что голова его занята совсем другими мыслями. — Я постоянно твердил ему, что бумажник должен быть на цепочке, если едешь на мотоцикле. — Стив усмехнулся. — Напрасно он думает, что ему удастся снять номера в мотеле без денег.

— Надеюсь, ему придется спать на какой-нибудь паршивой автостоянке, — вставил Ральф. — А то и на обочине.

Дэвид их не слушал. Его охватило то же чувство, что и в лесу на Медвежьей улице. Не в тот момент, когда Бог заговорил с ним, а когда ему стало ясно, что Он собирается заговорить. Мальчик поднял с пола бумажник Джонни. В тот самый момент, когда его рука коснулась дорогой крокодиловой кожи, голову словно поразил электрический разряд. С губ Дэвида сорвался стон, он привалился спиной к борту грузовика, не выпуская бумажник из руки.

— Дэвид? — Озабоченный голос отца доносился из далекого далека.

Не отвечая, мальчик раскрыл бумажник. В одном отделении лежали деньги, в другом — какие-то бумажки, кредитные карточки. Дэвид сразу полез в третье, с фотографиями. Стив, Синтия, Ральф сгрудились вокруг него. А Дэвид знакомился с прошлым знаменитого писателя: бородатый Джонни и черноволосая красавица с высокими скулами и пышной грудью, Джонни с поседевшими усами на яхте, Джонни с забранными в хвост волосами, стоящий рядом с актером, который выглядел как Пол Ньюмен до того, как Ньюмен стал рекламировать кетчуп и соусы. Каждый новый Джонни выглядел помоложе, волосы на лице и голове становились все темнее, морщины разглаживались. И тут…

— Вот оно, — прошептал Дэвид. — Господи, вот оно что.

Он пытался достать фотографию из отделения бумажника, но не смог, так дрожали его руки. Стив взял у него бумажник, вытащил фотографию и протянул мальчику. Дэвид всматривался в нее с благоговейным трепетом, словно астроном, только что открывший новую планету.

— Что там такое? — Синтия вытянула шею.

— Это босс, — пояснил Стив. — Он провел там, во Вьетнаме, почти год, собирая материал для книги. Написал для журналов несколько статей о войне. — Он посмотрел на Дэвида. — Ты знал, что найдешь здесь эту фотографию?

— Я знал о том, что обязательно что-то найду, — выдохнул Дэвид. — Как только увидел на полу бумажник. Но… это он. — Мальчик помолчал и повторил вновь: — Это он.

— Кто он? — переспросил Ральф.

Дэвид не ответил, уставившись на фотографию. Трое мужчин стояли перед какой-то лачугой, баром, судя по рекламе «Будвайзера» в окне. По тротуару шагали азиаты.

Мужчины слева и справа были в рубашках и брюках. Один, очень высокий, с блокнотом. Второй обвешан камерами. А вот посредине стоял мужчина в джинсах и серой футболке. На голове его была бейсбольная кепка «Янки», сдвинутая на затылок. Грудь пересекал ремешок. У бедра висел какой-то ящичек.

— Его радиоприемник. — Дэвид коснулся ящичка.

— Нет. — Приглядевшись, Стив покачал головой. — Это портативный магнитофон, какие выпускали в шестьдесят восьмом году.

— Когда я встретил его в Стране мертвых, это был радиоприемник. — Дэвид не мог оторвать глаз от фотографии. Во рту у него пересохло. Язык словно распух. Мужчина, стоявший посередине, улыбался. Солнцезащитные очки он держал в руке, так что его личность не вызывала сомнений.

Над головой мужчины, поверх двери, из которой они, судя по всему, только что вышли, располагалось название бара:

ВЬЕТКОНГОВСКИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬНЫЙ ПОСТ.

5

Мэри все-таки не лишилась чувств, но кричала, пока в голове у нее что-то не щелкнуло и ее не покинули последние силы. Она повалилась вперед и схватилась рукой за стол, хотя ей этого и не хотелось: кругом скорпионы, пауки, да еще этот труп с тарелкой крови перед ним. Но еще больше Мэри не хотелось валиться на пол.

Потому что по полу ползали змеи.

В итоге она опустилась на колени, одной рукой держась за стол и не выпуская фонарь из другой руки. И в тот же момент в душу ее пришло успокоение. Мэри сразу поняла, в чем дело: Дэвид. Опустившись на колени, она вспомнила о том, как доверчиво, с уверенностью в том, что его не бросят в беде, вставал на колени мальчик. В камере, которую он делил с Биллингсли. Мэри буквально услышала, как Дэвид, с извиняющимися нотками в голосе, попросил ее отвернуться, потому что намеревался раздеться догола. Она улыбнулась, и осознание того, что она улыбается, может улыбаться посреди всего этого кошмара, успокоило ее еще больше. А потом, даже не думая об этом, Мэри начала молиться, впервые за много лет, поскольку в последний раз она обращалась к Богу в одиннадцатилетнем возрасте. Случилось это в летнем лагере, когда она лежала на узкой кровати в маленькой комнатушке, где назойливо жужжали москиты, а другие кровати занимали глупые девчонки. Ее мучила тоска по дому, и она попросила Бога, чтобы он побудил мать приехать и забрать ее из лагеря. Бог не откликнулся, и с тех пор Мэри предпочитала полагаться только на себя.

— Господи, — прошептала она, — мне нужна помощь. Я в комнате, кишащей разными тварями, в большинстве своем ядовитыми, и я испугана до смерти. Если Ты здесь, не оставляй меня одну. А…

Она собиралась закончить, как положено, словом «аминь», но прежде чем оно слетело с ее губ, глаза Мэри широко раскрылись. Потому что в голове ее зазвучал ясный и четкий голос. Мэри могла поклясться, что это не ее голос. Словно кто-то ждал, и не слишком терпеливо, когда же она обратится к нему.

Ни одна тварь не причинит тебе вреда, произнес голос.

У стены луч фонаря выхватил из темноты старую стиральную машину. На стене Мэри прочитала: «СТИРКА ЛИЧНОЙ ОДЕЖДЫ ЗАПРЕЩЕНА! ЗАМЕЧЕННЫЕ В ЭТОМ БУДУТ УВОЛЕНЫ!» По надписи взад-вперед бегали большие черные пауки. Несколько пауков сидело на крышке стиральной машины. На столе маленький скорпион внимательно изучал останки паука, которого Мэри раздавила в волосах. Ее рука все еще горела. Эта тварь очень ядовитая, подумала Мэри. Она могла бы убить меня, впрыснув свой яд. Но все ограничилось тем, что яд просто растекся по руке. Нет, Мэри не знала, кому принадлежит голос, однако, если Бог именно так отвечает на молитвы, не приходится удивляться, что мир в полном дерьме. Ведь вокруг столько мерзких тварей, которые могут отправить ее к праотцам.

Нет, терпеливо возразил голос, когда Мэри провела лучом по распухшим телам и обнаружила рядом еще одно змеиное гнездо. Они не отправят. И ты знаешь почему.

— Я ничего не знаю, — простонала Мэри и осветила фонарем руку. Ладонь покраснела, но не раздулась. Потому что паук не укусил ее.

Г-м-м-м. Интересно, почему.

Мэри вновь направила луч на тела, переводя его с первого трупа на Джозефсона, а потом на Энтрегьяна. Вирус, который поразил их, теперь вселился в Эллен. А если она, Мэри Джексон, должна стать следующей, тогда все эти ядовитые твари действительно не могут причинить ей вреда. Кто же будет портить ценный товар.

— Паук должен был укусить меня, — пробормотала Мэри, — но не укусил. Наоборот, позволил убить его. Значит, мне тут ничто не грозит. — Она истерично захихикала. — Мы друзья!

Ты должна выбраться отсюда, произнес голос. До того, как лже-Эллен придет за тобой. А она придет. И скоро.

— Защити меня! — Мэри вскочила. — Ты защитишь, так ведь? Если Ты Бог или от Бога, то защитишь!

Нет ответа. Возможно, говоривший не хотел защищать ее. Или не мог.

Дрожа всем телом, Мэри вплотную приблизилась к столу. Пауки бросились прочь. Вместе со скорпионами. Один просто свалился на пол. Паника на улицах.

Хорошо. Очень хорошо. Но недостаточно. Она должна выбраться отсюда!

Мэри водила лучом вокруг, пока не нашла дверь. На негнущихся ногах добралась до нее, стараясь не давить бегающих по полу пауков. Повернула рукоятку, но дверь подалась не более чем на дюйм. Мэри с силой дернула, но добилась лишь того, что висящий на двери замок громыхнул по металлической стене.

Луч фонаря выхватывал из темноты ржавую раковину, кофеварку, микроволновую печь, какие-то ящики, контрольные часы, полку с карточками, на которых рабочие отмечали время прибытия и ухода, буржуйку, стойку с инструментами, несколько лопат, календарь с роскошной блондинкой. Ни одного окна. Ни единого. Мэри подумала о лопатах. Нет, едва ли она успеет вырыть лаз под металлической стеной. Лже-Эллен придет раньше.

Обрати внимание на стиральную машину, Мэри.

Это Он, сказала Мэри самой себе, кто же еще. Она твердо знала, что мысли о машине у нее не возникало… да и не мысль это вовсе.

Но не время сейчас думать об этом. Мэри поспешила к стиральной машине, уже не обращая внимания на попадающихся под ноги пауков. Запах разложения усилился, хотя от тел она отходила все дальше. Странно…

Из-под крышки стиральной машины появилась головка гремучей змеи. Змея поднялась и начала раскачиваться из стороны в сторону. Взгляд черных глазок застыл на Мэри. Она отступила на шаг, но затем заставила себя двинуться к стиральной машине, вытянув вперед руку. Она, конечно, могла ошибаться насчет пауков и змей. Вдруг эта гадина укусит ее? Но, с другой стороны, лучше умереть от змеиного яда, чем стать очередным Энтрегьяном, убивающим всех и вся, пока тело не расползется, как сгнившая ткань.

Змея раскрыла пасть, обнажив смертоносные зубы, и зашипела.

— А не пошла бы ты отсюда. — Мэри схватила змею за шею, вытащила из стиральной машины и отшвырнула. Затем ударила торцом фонаря по крышке, чтобы убедиться, что больше внутри никого нет, и откатила стиральную машину в сторону. Пластиковый сливной шланг с хрустом выскочил из дыры в стене. Пауки, десятки пауков, прятавшихся за стиральной машиной, бросились врассыпную.

Мэри наклонилась и присмотрелась к дыре шириной в два фута. Нет, очень узкая, не пролезть. Однако края совсем проржавели, так что…

Она пересекла ангар, по пути раздавив скорпиона, пинком отбросила крысу, которая пряталась за телами (не только пряталась, но и жрала их), схватила кирку и вернулась к дыре. Запах разложения усилился, но Мэри не замечала его. Она всунула кирку в щель, надавила и вскрикнула от радости, отодрав полосу длиной в восемнадцать дюймов.

Поторопись, Мэри… поторопись.

Она стерла пот со лба, вновь вставила кирку в щель и рванула. На этот раз ей удалось отодрать еще более длинную полосу, но кирка сорвалась, и Мэри повалилась на спину, давя пауков и скорпионов. А под шею ей угодила крыса, та, что пряталась за телами, а может быть, ее родственница. Крыса негодующе запищала.

— Чтоб ты сдохла! — в сердцах бросила Мэри, поднялась, взяла фонарь с крышки стиральной машины, зажала его под мышкой левой руки, наклонилась и начала отгибать оторванные полосы.

Дыра показалась ей достаточно большой. Во всяком случае, она сможет в нее пролезть.

— Господи, благодарю Тебя, — прошептала Мэри. — Пожалуйста, побудь со мной еще немного. Если Ты поможешь мне выбраться отсюда, я обещаю всегда помнить о Тебе.

Она опустилась на колени и просунула голову в дыру. От вони у Мэри перехватило дыхание. Она вытянула вперед руку и посветила фонариком.

— Господи! — Это был не крик, а вопль. — Господи! НЕТ!

Мэри показалось, что у стены навалены сотни трупов, бесконечная череда бледных лиц, выпученных глаз, разорванной плоти. Она увидела, как стервятник, сидя на груди одного покойника, рвал клювом лицо другого.

Их не так много, сказала она себе. Не так много. Мэри, старушка, даже если бы их была тысяча, это ничего бы не изменило.

Однако она не могла заставить себя вылезти через щель. Места-то хватит, она в этом не сомневалась, но ей придется…

— Я же упаду на них, — прошептала Мэри. Фонарь в ее руке задрожал, выхватывая из темноты щеки, брови, уши, заставляя вспомнить эпизод из «Психо»[78], когда лампочка в подвале начинает качаться взад-вперед и лицо убитой матери Нормана то освещается, то уходит в тень.

Ты должна вылезти, Мэри, произнес терпеливый голос. Должна вылезти сейчас, иначе будет поздно.

Она выключила фонарь и бросила его в щель.

Глава 3

1

Литературный лев стоял у стола с компьютерами и смотрел на дальнюю стену лаборатории, вдоль которой на крюках висели люди, словно подопытные в нацистских лагерях. Все было так, как описывали Стив и Синтия, за исключением одного: женщина, висевшая под предупреждением о том, что в карьере необходимо ходить в каске, очень уж напоминала Терри.

Ты же знаешь, что это лишь твое воображение.

Знал ли он? Возможно. Но, Господи! Те же золотисто-рыжеватые волосы, высокий лоб, нос, чуть свернутый в сторону.

— Не цепляйся к ее носу, — одернул себя Джонни. — У тебя хватает хлопот с собственным носом. Выкатывайся отсюда, да побыстрее.

Но поначалу он не мог заставить себя сдвинуться с места. Он знал, что надо делать: пересечь лабораторию, вывернуть у всех карманы, найти ключи от автомобилей… Но знать — это одно, а вот сделать — другое. Влезть в карман, почувствовать под рукой мертвую плоть… достать не только ключи, но и карманные ножи, носовые платки… может, флаконы с аспирином…

Все, что люди держат в карманах, в какой-то степени связано с ними, подумал он. Интересно, однако.

…. квитанции за штрафы, бумажники, кошельки…

— Хватит, — прошептал Джонни. — Просто подойди и посмотри, что там у них.

Радио неожиданно выплеснуло шквал статических помех. Джонни подпрыгнул. Никакой музыки. Время за полночь, местные станции давно закончили работу. Они вновь порадуют слушателей хитами Трейвиса Тритта и Тани Такер уже после рассвета, но, если ему повезет, Джон Эдуард Маринвилл, которого «Харперс» однажды назвал единственным писателем-мужчиной Америки, чьи произведения что-то да значат, к этому времени уже будет далеко-далеко отсюда.

Джонни вспомнились слова мальчика: «Если вы уйдете, все рухнет».

Отмахнувшись от этой мысли, как от назойливой мухи, Джонни двинулся к дальней стене. Да, можно сказать, что он их бросил, но в действительности… Они тоже могли бы уехать, если б захотели, не так ли? Что же касается его самого, то он возвращается к жизни, где нет места тарабарским языкам и разлагающимся на ходу телам. К жизни, где рост человека прекращается к тому моменту, когда ему исполняется восемнадцать. Ноги с неохотой несли его к трупам. Да, сейчас он больше похож не на литературного льва, а на одного из мародеров, которых он видел в Куангчи. Мародеры искали золотые медальоны и кресты на телах убитых, иногда даже заглядывали в задний проход в надежде найти там алмаз или жемчужину. Нет, это сравнение в высшей степени неуместно. Он здесь не для того, чтобы грабить трупы. Ключи, ключи от любого автомобиля на стоянке, это все, что ему нужно. И потом…

Мертвая женщина под напоминанием о необходимости ношения каски действительно выглядела точь-в-точь как Терри. Золотоволосая блондинка с дырой от пули в лабораторном халате. Конечно, нынче волосы у Терри не золотистые, а седые, но…

И опять ему на память пришли слова мальчика: «Когда ваша кожа запахнет Тэком, вы будете горько сожалеть о том, что не остались».

— О, пожалуйста, — взмолился Джонни. — Не надо давить мне на совесть.

Он посмотрел налево, чтобы отвести взгляд от мертвой блондинки, которая так напоминала ему Терри, Терри далекого прошлого, когда она могла свести его с ума, лишь положив ногу на ногу или прикоснувшись к нему бедром, и сердце его радостно забилось. Вездеход. Стоящий у ворот ангара, под крышей. А это означало, что ключи наверняка в замке зажигания. Если так, то ему не придется копаться в карманах жертв Энтрегьяна. Всего-то и требовалось: отцепить прицеп с образцами породы, открыть ворота, и в путь.

«Когда ваша кожа запахнет Тэком…»

Может, и запахнет, но долго нюхать этот запах он не будет. Дэвид Карвер, возможно, и пророк, но он молодой пророк и кое-что просто не может осознать, несмотря на непосредственный контакт с Богом. Хотя бы такой простой факт, что неприятный запах можно смыть. Вот он и смоет его. Джонни нисколько не сомневался, что это ему удастся.

И ключ зажигания, слава Тебе, Господи, торчал в замке.

Джонни сунулся в кабину и повернул ключ на четверть оборота, включив приборный щиток. Бак заполнен на три четверти.

— Отлично, — рассмеялся Джонни. — Просто отлично!

Он обошел маленький, похожий на джип вездеход сзади и осмотрел узел крепления его с прицепом. Никаких проблем. Обычный шплинт. Сейчас он найдет молоток… разогнет и вышибет его.

На сей раз в памяти Джонни всплыли слова старика-пьяницы: «Говорю тебе, приятель, такое не удалось бы даже Гудини. Из-за головы». А телефон? Сардины?

— А что сардины? Просто в пакете оказалось больше банок, чем мы думали, только и всего.

Джонни, однако, вспотел. Точно так же, как иной раз потел во Вьетнаме. Не от жары, хотя там было жарко, и не от страха, хотя там он боялся всегда, даже когда спал. Пот вышибало осознание того, что ты находишься не в том месте, а в это время хорошие люди могут найти свою погибель, потому что делают то, что им одним не под силу.

В голове Джонни зазвучал голос старого пьяницы. Он, похоже, после смерти стал куда более разговорчивым. Если б не мальчишка, ты бы сейчас сидел в камере, не так ли? Или умер. Или в тебя вселился бы Тэк. И ты его бросил.

— Если б я не отвлек койота своей курткой, Дэвид давно бы умер, — возразил Джонни. — Отстань от меня, старый дурак.

Он заметил молоток, лежащий на верстаке у стены.

— Хочу задать тебе один вопрос, Джонни, — раздался в его ушах голос Терри, и он остолбенел. — Когда именно ты решился заключить сделку со страхом смерти, согласившись на полный отказ от настоящей жизни?

Голос звучал не в его голове, Джонни мог в этом поклясться. Говорила Терри, висящая на стене. Не похожая на нее женщина, не мираж, не галлюцинация, а Терри. Если б он заставил себя повернуться, то увидел бы, что голова ее поднята, а не свисает на плечо. А смотрела бы она на него так, как это бывало, когда он давал маху. С бесконечным терпением, потому что Джонни Маринвилл постоянно все портил, и разочарованием, ибо ожидала от него не одних только провалов. Глупые ожидания, все равно что рассчитывать на победу «Тампа-Бей бакс»[79], в Суперкубке. Только иной раз с ней (для нее) Джонни действительно прыгал выше головы, поднимался над собой. А если ему это удавалось, если он летел как на крыльях, если душа его пела от восторга, Терри что-нибудь ему говорила? Может, только: «Переключи канал, давай посмотрим, что у нас по Пи-би-эс[80]». Вот как оценивались его старания.

— Ты не перестал жить ради возможности писать. Это по крайней мере понятно. Ты не перестал жить ради того, чтобы говорить о писательстве. Пора вспомнить об Иисусе, Джонни!

Он на трясущихся ногах направился к столу с твердым желанием запустить молотком в эту суку, лишь бы заставить ее замолчать. И тут услышал слева от себя негромкое рычание.

Джонни повернулся и увидел волка, скорее всего того самого волка, который вышел к Стиву и Синтии с кан тахом в пасти. Он стоял в проеме коридора, ведущего к кабинетам. Его глаза не отрывались от Джонни. Поначалу волк замер, и у Джонни проснулась надежда: сейчас зверь развернется и убежит прочь от страха перед человеком. Но замешательство волка длилось недолго, и он со всех ног, оскалив зубы, бросился к Джонни.

2

Демон, вселившийся в Эллен, сконцентрировался на волке (разделаться с писателем он решил с помощью волка) и впал в состояние, близкое к трансу. А теперь что-то случилось, нарушив запланированный ход событий, и Тэку пришлось разорвать мысленную связь с волком. Он разорвал ее, приказав волку оставаться на месте, а сам сосредоточил свое внимание на грузовике. Что-то произошло в кузове, но Тэку не дали узнать, что именно. Странное чувство охватило его, словно он проснулся в комнате, где передвинули всю мебель.

Может, не следовало ему находиться в двух местах одновременно…

— Ми хим ен тоу! — прорычал он и бросил волка на писателя. Вот и пришел конец человеку, который хотел затмить Стейнбека. Четырехногий зверь быстр и силен, двуногий человек медлителен и слаб. Тэк вышел из мозга волка, образ Джонни Маринвилла расплылся и исчез в тот самый момент, когда писатель протянул руку к чему-то на верстаке, глядя на волка широко раскрытыми от страха глазами.

А демон полностью сосредоточился на грузовике и остальных людях, хотя интересовал его только один из них, тот, который мог на что-то влиять (это следовало понять раньше), паршивый набожный мальчишка.

Выкрашенный в ярко-желтый цвет грузовик по-прежнему стоял на улице. Тэк отчетливо видел его глазами пауков и змей, но в кузов он заглянуть не мог, как ни пытался. Разве там у него не было глаз? Неужели ни один паук не пробрался туда? Или опять все дело в мальчишке? Он блокировал его зрение?

Не важно. У демона не было времени разбираться с этим. Они все в кузове, и это главное. Пока Тэка это вполне устраивало, тем более что случилась еще одна беда, и куда ближе к дому.

Мэри, похоже, подложила ему большую свинью.

Тэку пришлось забыть о грузовике и переключиться на ангар на дне карьера. Глаза наполнявших ангар тварей доложили, что стиральная машина сдвинута с места, обнаружили дыру в стене, зафиксировали исчезновение Мэри.

— Сука! — взревел демон, и изо рта Эллен брызнула кровь. Слово это не смогло выразить переполнявших демона чувств, поэтому он перешел на древний язык, поднялся, пошатнулся и чуть не упал в ини. Тело слабело с невероятной скоростью. И без того неприятное положение усугублялось тем, что другого тела под рукой не было, приходилось пока оставаться в этом. Демон подумал о животных, но ни одно из них не могло заменить собой человека. Присутствие Тэка сводило самого крепкого из людей в могилу за считанные дни. Змея, койот, крыса или стервятник протянули бы лишь несколько мгновений. Волка хватило бы на час или два, но в здешних краях нашелся лишь один волк, да и тот был сейчас на расстоянии не менее трех миль, занятый писателем (возможно, он им уже обедал).

Значит, Тэк мог перейти только в тело Мэри.

Существо, выглядевшее как Эллен, пролезло через пролом в стене ан така и захромало к чуть более светлому квадрату, отмечающему то место, где старая штольня соприкасалась с окружающим миром. Крысы копошились у ног Эллен, унюхав кровь, текущую из ее больного влагалища. Тэк пинками откидывал их в сторону, ругаясь на древнем языке.

У выхода демон остановился и огляделся. Луна уже скрылась за гребнем вала на дальней стороне карьера, но света еще хватало. Горела и лампочка в салоне патрульной машины. Глазами Эллен демон увидел, что капот «каприса» поднят, и тут же понял: глупая оз па каким-то образом вывела двигатель из строя. Как она смогла выбраться из ангара? Как решилась на это? Как посмела?!

И впервые Тэк испугался.

Колеса обоих пикапов были спущены. Та же история, что с кемпером Карверов, только на этот раз проигравшая сторона — он, Тэк, и ему это очень не понравилось. Оставались тяжелые машины, самосвалы. Он знал, где ключи: в ангаре хранились дубликаты ключей от всех машин, но толку от этого не было. Демон не знал, как управлять этими громадинами. Кэри Риптон, разумеется, знал, но Тэк потерял все практические навыки Риптона, как только перескочил в тело Джозефсона. Став Эллен Карвер, он сохранил кое-какие воспоминания Риптона, Джозефсона и Энтрегьяна (хотя и они забывались), но не их навыки.

Ох, эта сука! Оз па! Кан фин!

Нервно сжимая и разжимая кулаки Эллен, ощущая, что трусики промокли насквозь и кровь течет по бедрам, Тэк закрыл глаза Эллен и поискал Мэри.

— Ми хим ен тоу! Ен тоу! Ен тоу!

Сначала он ничего не увидел, только темноту. Его охватил ужас. Неужели оз па уже сбежала? Потом он увидел ту, которую искал, но не глазами Эллен, а ушами внутри ушей Эллен, эхо звука приняло образ женщины.

Летучая мышь засекла Мэри, поднимающуюся по дороге, проложенной по северному склону карьера. Мэри тяжело дышала и оборачивалась через каждые десять шагов. Летучая мышь ощущала и исходящие от Мэри запахи, и их расшифровка обнадежила Тэка. В основном от Мэри пахло страхом, который легко мог перерасти в панику.

Однако от гребня вала Мэри отделяло лишь четыреста ярдов. И пусть она устала и дыхание с хрипом вырывалось из ее груди, сил у нее еще хватало. Пока хватало. При этом Мэри не истекала кровью, как свинья на бойне. В отличие от мало на что пригодного тела Эллен Карвер. Кровотечение еще не вышло из-под контроля, но до этого оставался один короткий шаг. Может, не стоило сидеть у ини, наслаждаясь успокаивающим светом, идущим из глубины, но кто мог подумать, что Мэри вырвется из ангара?

А не послать ли кан тои, чтобы остановить ее? Тех, что не выстроились по периметру в составе ми хим?

Послать-то можно, но какой от этого будет прок? Можно окружить Мэри шипящими змеями и пауками, ревущими пумами и смеющимися койотами, но эта сука наверняка пройдет меж них, как Моисей вроде бы прошел меж разошедшихся перед ним вод Красного моря. Она наверняка знает, что лже-Эллен не может повредить ее тело ни с помощью кан тои, ни любым другим своим оружием. Если б она этого не знала, то по-прежнему сидела бы в ангаре, оцепенев от ужаса, не в силах даже закричать.

Как она узнала? Опять этот набожный мальчишка? Или к этому приложил руку Бог набожного мальчишки, кан так Дэвида Карвера? Не важно. Причина не меняла следствия. А следствие состояло в том, что тело Эллен начало разваливаться на части, тогда как Мэри получила фору чуть ли не в полмили.

— Я все равно пойду за тобой, милашка, — прошептал демон и зашагал по одной из террас к пересечению с дорогой.

Да. Все равно пойду. Может, загоню это тело, подумал он, но все-таки поймаю оз па.

Эллен обернулась, харкнула кровью, рот искривился в злобной ухмылке. Она уже мало чем напоминала женщину, которая намеревалась баллотироваться в школьный совет, которой нравилось встречаться с подругами за ленчем в «Китайском счастье», которая в своих сексуальных фантазиях хотела потрахаться с парнем из рекламного ролика диет-колы.

— Как бы ты ни спешила, оз па, ничего у тебя не выйдет. Никуда тебе от меня не деться.

3

Черная тварь вновь спикировала на нее. Мэри отмахнулась.

— Отвали! — выдохнула она.

Летучая мышь пискнула, но отлетела недалеко. Она кружила над ней, словно самолет-разведчик, и Мэри чувствовала, что так оно и есть на самом деле. Она подняла голову и увидела, что до гребня вала осталось совсем немного, не больше двухсот ярдов. Но и сил оставалось все меньше. Каждый глоток воздуха драл горло. Сердце стучало, как паровой молот, в левом боку невыносимо резало. Она-то думала, что для своего возраста (за тридцать, ведь не за сорок же), находится в приличной физической форме, все-таки трижды в неделю она занималась на тренажерах.

Внезапно укатанная тяжелой техникой дорога выскользнула из-под кроссовок, а дрожащие от усталости ноги не смогли скорректировать потерю равновесия. К счастью, она не упала во весь рост, а лишь опустилась на колено. Но джинсы порвались, а гравий ободрал кожу. Мэри почувствовала, как по голени потекла теплая кровь.

Летучая мышь вновь спикировала на нее, пища и хлопая крыльями по волосам.

— Отвали, членососка! — вскрикнула Мэри и наобум ударила кулаком. Ударила удачно. Почувствовала, как в одном крыле что-то хрустнуло, и мышь полетела на дорогу. Ее маленькая пасть открывалась и закрывалась, глазки смотрели на Мэри. Мэри тяжело поднялась и раздавила летучую мышь ногой, из ее горла вырвался победный крик.

Она уже собралась двинуться дальше, но тут боковым зрением уловила внизу тень. Тень, двигающуюся среди теней.

— Мэри? — донесся до нее голос Эллен Карвер. Правда, изрядно осипший. Если бы не дьявольский водоворот событий последних восьми или десяти часов, она могла бы подумать, что Эллен просто сильно простыла. — Подожди, Мэри! Я хочу пойти с тобой! Я хочу увидеть Дэвида! Мы пойдем к нему вместе!

— Пошла к дьяволу, — прошептала Мэри и зашагала к гребню холма. Борясь за каждый вдох. Потирая бок, который резала нестерпимая боль. Она побежала бы, если б могла.

— Куда же ты, Мэри? — В голосе лже-Эллен звучала насмешка. — Тебе от меня не уйти, дорогая, и ты это знаешь!

Гребень казался таким далеким, что Мэри заставила себя не смотреть на него, она наклонила голову, не отрывая глаз от дороги. Когда голос вновь позвал ее, Мэри показалось, что он прозвучал ближе, то есть лже-Эллен сократила разделявшее их расстояние. Мэри попыталась прибавить шагу. Дважды она упала, прежде чем добралась до гребня, причем второй раз приложилась так крепко, что драгоценные секунды ушли сначала на то, чтобы подняться на колено, а потом на то, чтобы постоять, приходя в себя. Ей очень хотелось вновь услышать голос лже-Эллен, но та молчала. А Мэри не решалась оглянуться. Боялась того, что может увидеть.

В пяти ярдах от гребня она все-таки оглянулась. Лже-Эллен отставала на двадцать ярдов, ее широко раскрытый рот напоминал воздухозаборник. При выдохе изо рта летели брызги крови. Блуза уже насквозь промокла. Лже-Эллен увидела, что Мэри смотрит на нее, скорчила зверскую рожу, вытянула руки и попыталась броситься вперед, чтобы схватить Мэри, но не смогла.

А вот Мэри, как выяснилось, смогла. Ее подтолкнул взгляд Эллен Карвер. Взгляд, в котором не было ничего человеческого. Абсолютно ничего.

Вот и гребень вала, окаймляющего карьер. Тридцать ярдов ровной дороги, потом спуск. Мэри заметила желтую точку, мигающую в кромешной тьме: светофор на центральном перекрестке города.

Мэри побежала, вцепившись в него взглядом.

4

— Куда ты, Дэвид? — нервно спросил Ральф.

Застыв на короткое мгновение, возможно, отрешившись от окружающего мира в молчаливой молитве, Дэвид двинулся к двери в заднем борте кузова. Ральф инстинктивно заслонил ему дорогу, встав между мальчиком и ручкой, открывавшей дверь. Стив мог лишь посочувствовать Ральфу, понимая, что противиться Дэвиду смысла нет. Если он решил уйти, то уйдет.

Дэвид указал на бумажник:

— Хочу вернуть владельцу.

— Не надо, Дэвид. — Ральф покачал головой. — Ради Бога, не ходи никуда. Ты даже не знаешь, где искать этого человека. Он наверняка уже покинул город. Оно и к лучшему.

— Я знаю, где он, — спокойно ответил Дэвид, — и могу его найти. Он неподалеку. — Мальчик помялся, прежде чем добавить: — Я должен его найти.

— Дэвид, — неожиданно для самого себя вмешался Стив, — ты же говорил, что цепь порвана.

— Говорил, но до того, как увидел фотографию в его бумажнике. Я должен пойти к нему. Немедленно. Это наш единственный шанс.

— Я не понимаю, — сказал Ральф, но отступил в сторону. — Что такое ты разглядел на этой фотографии?

— Сейчас не время, папа. И я не уверен, что вообще смогу объяснить.

— Мы идем с тобой? — спросила Синтия.

Дэвид покачал головой.

— Я вернусь, если смогу. С Джонни, если получится.

— Это безумие. — Однако голосу Ральфа недоставало убедительности. — Если ты в одиночку будешь бродить по городу, тебя сожрут живьем.

— Не сожрал же меня койот, когда я вылез из камеры, — возразил Дэвид. — В городе мне ничто не грозит. Для нас опасно другое — оставаться здесь.

Он посмотрел на Стива, потом на дверь в заднем борте грузовика. Стив кивнул и открыл дверь. Ночь дохнула на него холодом.

Дэвид подошел к отцу, чтобы его обнять. Но когда руки Ральфа в ответ сомкнулись на спине мальчика, Дэвид внезапно почувствовал присутствие могучей силы. Он дернулся, ахнул, отступил на шаг. Руки его повисли как плети.

— Дэвид! — воскликнул Ральф. — Дэвид, что с…

Но все закончилось. Так же быстро, как и началось. Сила ушла. Однако Дэвид все еще видел Китайскую шахту, как видел ее в тот момент, когда оказался в объятиях отца: словно смотрел на нее с низко летящего самолета. Она мерцала в отблесках света заходящей луны — дыра, уходящая в землю. Он слышал шум ветра в ушах и голос,

(ми хим ен тоу! ен тоу! ен тоу!)

который принадлежал не человеку.

Дэвид с усилием прогнал это видение и огляделся. Как мало их осталось, членов общества выживших. Стив и Синтия стояли рядом. Отец склонился над ним, а за дверью ждала пустыня, подсвеченная луной.

— Что это? — дрожащим голосом спросил Ральф. — Святой Боже, что теперь?

Дэвид заметил, что выронил бумажник, и наклонился, чтобы его поднять. Здесь эту вещь оставлять нельзя, никак нельзя. Мальчик хотел сунуть бумажник в задний карман джинсов, но вспомнил, что Джонни именно так и потерял его. Дэвид бросил бумажник за пазуху.

— Вы должны ехать к шахте, — сказал он отцу. — Ты, папа, Стив и Синтия должны немедленно ехать к Китайской шахте. Мэри нужна помощь. Ты понял? Мэри нужна помощь!

— Что ты такое гово…

— Она выбралась оттуда, бежит по дороге к городу, и Тэк преследует ее. Вы должны ехать туда. Немедленно!

Ральф вновь потянулся к сыну, но очень уж нерешительно. Дэвид поднырнул под его руку и выскочил из грузовика на асфальт.

— Дэвид! — крикнула Синтия. — Куда же ты от нас?.. Ты уверен, что поступаешь правильно?

— Нет! — на ходу бросил Дэвид. — Я знаю, что так нельзя, чувствую, что негоже нам разделяться, но ничего другого не остается! Клянусь вам! Иного выхода нет!

— Сейчас же возвращайся! — заорал Ральф.

Дэвид повернулся, встретился взглядом с отцом.

— Поезжай, папа. Поезжайте все трое. Прямо сейчас. Так надо. Помогите ей! Ради Бога, помогите Мэри!

И прежде чем кто-либо успел спросить что-то еще, Дэвид Карвер растворился в темноте. Одной рукой он рассекал воздух, другую прижимал к груди, придерживая бумажник Джона Эдуарда Маринвилла из настоящей крокодиловой кожи, купленный в Нью-Йорке за триста девяносто пять долларов.

5

Ральф попытался спрыгнуть на землю вслед за сыном, но Стив схватил его за плечи, а Синтия — за талию.

— Отпустите меня! — вырываясь, кричал Ральф, но вырывался он без надрыва, с ленцой, словно не очень-то и хотел вырваться. — Отпустите меня!

— Нет, — урезонивала его Синтия. — Дэвид знает, что делает, мы должны в это верить, Ральф.

— Я не могу потерять и его, — прошептал Ральф, но перестал рваться наружу. — Не могу.

— Может, с Дэвидом ничего и не случится, если мы будем в точности выполнять его указания, — добавила Синтия.

Ральф глубоко вдохнул, потом выдохнул.

— Мой сын пошел за этим говнюком, — пробормотал он, видимо, объясняя самому себе происходящее. — Дэвид отправился вслед за этим говнюком, чтобы отдать ему бумажник. А если бы мы спросили, в чем причина, он бы ответил, что такова Божья воля. Я прав?

— Да, скорее всего. — Синтия положила руку ему на плечо. Ральф повернулся к ней и улыбнулся. — Да что там, наверняка правда, — добавила девушка.

Ральф посмотрел на Стива.

— Вы же не бросите его? Подобрав Мэри, вы не уедете по объездной дороге на шоссе, оставив моего мальчика в Безнадеге?

Стив покачал головой.

Ральф закрыл лицо руками, похоже, успокаивая нервы, потом опустил руки и посмотрел на Стива и Синтию. Лицо его закаменело, по выражению глаз чувствовалось, что решение принято и все мосты сожжены. Странная мысль пришла Стиву в голову: впервые после знакомства с Карверами он увидел сына в отце.

— Хорошо. Предоставим Богу оберегать моего мальчика, пока мы не вернемся. — Ральф спрыгнул на землю и оглядел улицу. — Кроме Бога, некому. На этого мерзавца Маринвилла надежды никакой.

Глава 4

1

Когда волк бросился на Джонни, ему вспомнились слова мальчика о том, что существо, устроившее всю эту катавасию, хотело, чтобы они покинули город, с радостью их отпускало. Может, парень что-то перепутал… а может, Тэк решил воспользоваться случаем и разобраться с одним из них, раз уж он отделился от команды. Дареному коню в зубы не смотрят. Действительно, чего отказываться от такого подарка.

В любом случае, подумал Джонни, я в глубокой заднице.

— Ты это заслужил, дорогой, — заметила Терри, что пребывала на крюке за его спиной. Ох уж эта Терри, всегда готова разъяснить очевидное.

Джонни махнул молотком и крикнул «пшел вон!» столь пронзительно, что сам удивился.

Волк метнулся влево и, грозно рыча, обежал вокруг Джонни. Мощным плечом он задел бюро, стоящая на нем чашка упала на пол и разбилась. Радио разразилось очередным шквалом статических помех.

Джонни шагнул к двери, живо представив себе, как он бежит по коридору, выскакивает на автостоянку, черт с ним, с вездеходом, он найдет колеса где-нибудь еще, но волк уже вновь преградил ему путь к коридору и раскрыл пасть. Глаза его (чертовски умные, чертовски понимающие глаза) сверкнули. Джонни отступил, держа молоток перед собой, как рыцарь должен держать свой меч, когда салютует королю. Он чувствовал, что его ладонь, обхватившая перфорированный резиновый чехол, натянутый на рукоятку молотка, стала мокрой от пота. Волк был такой огромный, никак не меньше немецкой овчарки. А молоток в сравнении с ним совсем маленький, такими чинят полки или забивают гвозди, чтобы потом повесить на них картины.

— Господи, помоги мне, — вырвалось у Джонни… но он не ощутил чьего-либо присутствия. Слово «Бог» Джонни произнес всуе, как людям случается произносить его, когда они видят, что дерьмо вновь готово, повинуясь закону всемирного тяготения, свалиться на работающий вентилятор. Никакого Бога, никакого Бога, он не подросток из маленького городка в штате Огайо, который только через три года впервые познакомится с бритвой, молитва всего лишь проявление, как говорят психологи, магического мышления, и никакого Бога нет.

А если б и был, чего ему приходить и спасать меня? Чего ему приходить, если я бросил остальных в грузовике?

И тут волк загавкал на Джонни. Отрывисто, визгливо, как гавкают пудели или коккер-спаниели. Однако зубы его внушали уважение. Большие, белые, блестящие от слюны.

— Пшел отсюда! — вновь крикнул Джонни. — Живо выметайся!

Но вместо того, чтобы ретироваться в коридор, зверь присел на задние лапы. На мгновение Джонни подумал, что волк сейчас от испуга навалит прямо в лаборатории кучу дерьма. А потом, за долю секунды до того, как это случилось, Джонни понял, что волк собрался прыгать. На него.

— Нет, Господи, нет, пожалуйста! — закричал он и повернулся, чтобы бежать к вездеходу, к телам, развешанным на крюках.

Все эти движения он проделал в голове, потому что в действительности тело его двинулось в противоположном направлении, вперед, словно направляемое руками, которых он не мог видеть. Не то чтобы кто-то вселился в него, но теперь Джонни отчетливо ощущал, что он не один. Ужас исчез. Первый, самый мощный позыв повернуться и бежать сошел на нет. Он шагнул вперед, свободной рукой оттолкнувшись от стола, поднял молоток над правым плечом и метнул его в волка в тот самый момент, когда зверь оторвался от земли.

Джонни ожидал, что молоток закрутится в воздухе и наверняка пролетит над головой животного. Тысячу лет тому назад, в школе, в бейсбольной команде он играл на месте подающего и все еще помнил те ощущения, что возникали у него, когда мяч уходил слишком высоко. Но этого не произошло. Конечно, бросал Джонни не Экскалибур[81], а всего лишь старый молоток с натянутым на рукоятку перфорированным резиновым чехлом, чтобы при работе рука не скользила по ней, но он не закрутился в воздухе и не пролетел выше.

Молоток угодил волку точно промеж глаз.

Раздался такой звук, будто кирпич упал на дубовую доску. Зеленый огонь в глазах волка разом померк, они остекленели в тот самый момент, когда кровь хлынула из разваленного надвое черепа. Потом волк ткнулся Джонни в грудь, отбросив его обратно к верстаку, отчего спину Джонни вновь пронзила боль. На мгновение до его ноздрей долетел запах волка, сухой, похожий на запах пряностей, которые использовали древние египтяне для бальзамирования мертвых. Окровавленная морда зверя потянулась к его лицу, но зубы, которые должны были впиться ему в горло, бессильно щелкнули. Джонни увидел шрам на морде волка, а потом зверь упал у его ног, как тряпичная кукла.

Тяжело дыша и шатаясь, Джонни направился к тому месту, где лежал молоток. Наклонился, поднял его, резко развернулся, словно боясь, что волк вновь вскочит на ноги и бросится на него. Он отдавал себе отчет в том, что не мог попасть молотком в лоб волку, никак не мог, молоток должен был пролететь выше, мышцы навсегда запомнили то ощущение, которое возникало, когда мяч уходил вверх.

Но волк застыл там, где и свалился.

Не пора ли тебе признать Бога Дэвида Карвера? — спокойно спросила Терри. Теперь уже стерео-Терри: одна из его головы, вторая — из-под надписи на стене насчет каски.

— Нет, — ответил Джонни. — Это просто удачный бросок, ничего больше. Один из тысячи, так иной раз случается, когда в тире ты выигрываешь для своей подружки плюшевого медвежонка.

Вроде бы ты сам сказал, что молоток должен был пролететь выше.

— Что ж, значит, я был не прав. Как ты и говорила мне от шести до десяти раз каждый день, паршивая сучка. — Джонни поразило, как изменился его голос. Чувствовалось, что еще немного, и он заплачет. — Это же твой рефрен всей нашей совместной жизни, не так ли? Ты не прав, Джонни, ты не прав Джонни, ты абсолютно не прав, Джонни!

Ты их бросил, напомнил ему голос Терри, и звучало в нем не презрение, а отчаяние. Ты оставил их умирать. Хуже того, ты продолжаешь отрицать Бога, даже обратившись к Нему… и получив Его ответ. Что же ты за человек?

— Человек, который знает разницу между Богом и удачным броском, — ответил он женщине с золотистыми волосами и дыркой от пули в белом халате. — Человек, который также знает, что надо брать, пока дают.

Он ждал ответа Терри, но не дождался. Джонни еще раз обдумал случившееся и пришел к выводу, что ничего особенного не произошло, просто его рука не забыла, чему ее научили, когда он бросал мяч, и использовала эти навыки, бросая обыкновенный молоток. Так что никаких спецэффектов. Никаких чудес. Ужас, пустота, отчаяние, которые он испытывал, — это только эмоции. Все пройдет. Сейчас его задача — отсоединить вездеход от прицепа с рудой, вышибив этим самым молотком шплинт. А потом сесть в вездеход и покинуть это жуткое…

— Да вы у нас снайпер, — донеслось с порога.

Джонни обернулся. Там стоял мальчик. Дэвид. Он смотрел на волка. Потом перевел взгляд на Джонни. Лицо суровое, без тени улыбки.

— Повезло, — ответил Джонни.

— Вы думаете, дело в этом?

— Твой отец знает о том, что ты ушел, Дэвид?

— Знает.

— Если ты заявился сюда, чтобы убедить меня остаться, толку не будет. — Джонни наклонился над соединительной муфтой и попытался выбить шплинт, но промахнулся и только ударился костяшками пальцев о металл. Он вскрикнул от боли и сунул поцарапанные костяшки в рот. Однако этим самым молотком он попал волку между глаз, он…

Продолжение мысли Джонни отсек. Вытащил руку изо рта, крепче сжал рукоятку и вновь склонился над муфтой. На этот раз он не промахнулся. Шплинт выскочил из паза, запрыгал по полу и остановился под болтающимися ногами женщины, которая выглядела как Терри.

Я не собираюсь убеждать себя, что и здесь мне помогли, решил Джонни.

— Дэвид, если ты пришел поговорить о теологии, это тоже напрасный труд. А вот если хочешь прокатиться со мной в Остин…

Он замолчал. Мальчик держал что-то в руке и протягивал ему. Между ними, на полу лаборатории, лежал мертвый волк.

— Что это? — спросил Джонни, зная ответ. Зрение еще не подвело его. Внезапно во рту у него пересохло. Почему ты преследуешь меня? Этот мысленный вопрос, похоже, был обращен не к мальчику. Почему бы не забыть обо мне? Не оставить меня в покое?

— Ваш бумажник. — Дэвид пристально смотрел на Джонни. — Он выпал из вашего кармана в грузовике. Я принес его вам. Там все ваши документы на тот случай, если вы забудете, кто вы.

— Очень забавно.

— Я не шучу.

— Так чего ты хочешь? — прохрипел Джонни. — Вознаграждения? Хорошо. Запиши свой адрес, я пришлю тебе двадцать баксов или книжку с автографом. Или фотографию Элберта Белля с его росписью. Ты вроде бы собираешь фотографии знаменитых бейсболистов. Я могу это сделать. Все, что скажешь. Все, что пожелает твоя разыгравшаяся фантазия.

Дэвид бросил быстрый взгляд на волка.

— Очень уж точный бросок для человека, который с четырех дюймов не может попасть по шплинту соединительной муфты.

— Заткнись, умник. Неси сюда бумажник, раз уж пришел. Или брось его мне, если не хочешь подходить. А то можешь оставить его себе.

— В нем есть фотография. Вы и еще два парня стоите перед каким-то заведением. Называется оно «Вьетконговский наблюдательный пост». Я думаю, это бар.

— Да, бар, — согласился Джонни и шевельнул пальцами, все еще сжимавшими рукоятку молотка, не обращая внимания на боль в поцарапанных костяшках. — Высокий парень на фотографии — Дэвид Холберстам. Очень известный писатель. Историк. Бейсбольный болельщик.

— Меня больше заинтересовал мужчина, стоящий посередине, обычного роста, — ответил Дэвид, и тут же глубинная, самая глубинная часть души Джонни поняла, к чему клонит мальчик, что он сейчас скажет, и протестующе застонала. — Мужчина в серой футболке и бейсбольной кепке с эмблемой «Янки». Этот мужчина показывал мне Китайскую шахту с моего «вьетконговского наблюдательного поста». А ведь на фотографии посередине стоите вы.

— Бред какой-то, — фыркнул Джонни. — Безумный бред, который ты несешь с того самого…

Держа бумажник в руке, Дэвид пропел:

— «Мне плохо… мне совсем плохо… спросите нашего семейного доктора, что со мной…»

Джонни словно получил пулю в грудь. Молоток выпал из его разом ослабевшей руки.

— Прекрати, — прошептал он.

— «Ты можешь сказать мне… что мучит меня…. И отвечал он: да-да-да…»

— Прекрати! — заорал Джонни, и тут же радио ответило взрывом статических помех. Он почувствовал, как внутри что-то зашевелилось. Что-то чудовищное. Заскользило. Словно лавина с гор. Почему пришел этот мальчик? Разумеется, потому что его послали. Это не вина Дэвида. И вопрос в том, почему ужасный хозяин Дэвида не оставит их обоих в покое?

— «Рэскелз», — пояснил Дэвид. — Только тогда они еще назывались «Янг рэскелз». Солист — Феликс Кавальер. Отличный певец. Он пел эту песню, когда вы умерли, Джонни, не так ли?

Феликс Кавальер все пел: «Мне плохо… мне совсем плохо», — а перед мысленным взором Джонни проносились различные образы: солдаты вьетнамской армии ростом не больше американских шестиклассников, раздвигающие ягодицы мертвых в поисках спрятанных сокровищ, — отвратительные стервятники отвратительной войны, кан тахи в кан таках, возвращение к Терри с триппером в паху и обезьянкой на плече; отвешенная ей оплеуха, после того как она пустила какую-то шпильку насчет войны (его войны, сказала она, словно именно он выдумал эту гребаную бойню), такая сильная оплеуха, что кровь потекла у нее и из носа, и из губы (семейная жизнь затянулась еще на год с небольшим, но окончилась она именно тогда, в терминале «Юнайтед эйрлайнз» аэропорта Ла-Гуардиа); Энтрегьян, пинающий его, когда он корчился от боли на асфальте шоссе 50, пинающий не литературного льва, или лауреата Национальной книжной премии, или единственного писателя-мужчину Америки, чьи произведения что-то да значат, а толстобрюхого старикана в сверхдорогой мотоциклетной куртке, такого же смертного, как и все остальные; Энтрегьян, заявляющий, что предполагаемое название еще не написанной книги Джонни бесит его, вызывает у него ярость.

— Я туда не вернусь, — упрямо покачал головой Джонни. — Ни ради тебя, ни ради Стива или твоего отца, ни ради Мэри или всего мира. Не вернусь. — Он поднял молоток и ударил им по прицепу, как бы подтверждая свои слова. — Ты слышишь меня, Дэвид? Ты напрасно теряешь время. Я не вернусь! Не вернусь! Не вернусь! Не вернусь!

— Сначала я не понял, как вы могли там оказаться, — продолжал Дэвид, словно не слыша Джонни. — Это же Страна мертвых, вы сами так назвали ее, Джонни. А вы-то живой. Так я, во всяком случае, думал. Даже после того, как увидел шрам. — Он указал на запястье Джонни. — Вы умерли… Когда? В шестьдесят шестом? Шестьдесят восьмом? Полагаю, это не важно. Когда человек перестает изменяться, перестает чувствовать, он умирает. Потом вы пытались покончить с собой, словно играли в догонялки. Ведь так? — Мальчик сочувственно ему улыбнулся. — Джонни, стараниями Бога восстают из мертвых.

— Господи, не надо мне этого говорить, — прошептал Джонни. — Я не хочу восставать из мертвых. — Но в голосе его звучало сомнение. И доносился он издалека, словно принадлежал не ему, а кому-то еще.

— Поздно. Это уже произошло.

— Катись отсюда, маленький герой, я уезжаю в Остин. Ты меня слышишь? В гребаный Остин!

— Тэк доберется туда раньше, чем вы. — Дэвид по-прежнему держал в руке бумажник с фотографией Джонни, Дэвида Холберстама и Даффи Пайнетта, стоящих у паршивого бара «Вьетконговский наблюдательный пост». Обычная забегаловка, но лучший музыкальный автомат во всем Вьетнаме. «Вурлитзер». Джонни почувствовал во рту вкус пива «Кайрин», услышал «Рэскелз», барабаны, орган, ощутил влажную жару, ослеп от яркого солнца, до его ноздрей донеслись испарения влажной земли, пахнущей как женская «киска». И песня эта неслась тогда из каждого окна, каждого радиоприемника, каждого проезжающего автомобиля. Песня, ставшая для него Вьетнамом: «Мне плохо… мне совсем плохо… спросите нашего семейного доктора, что со мной…».

— Остин, — выдохнул Джонни. Но чувство раздвоенности оставалось, даже нарастало.

— Если вы сейчас уедете, Тэк будет поджидать вас во многих местах, — неумолимо гнул свое Дэвид, держа в руках бумажник с ненавистной фотографией. — Не только в Остине. В отелях. В аудиториях. На ленчах, где люди обсуждают книги и все такое. Когда вы будете с женщиной, то на вашу долю придется лишь раздевание, а трахать ее будет Тэк. Но самое страшное, что такая жизнь может затянуться надолго. Вы станете кан де лаш, сердцем бестелого. Ми хим сан ини. Дырой в глазу.

Джонни попытался выкрикнуть: «Не стану!», но ни звука не сорвалось с его губ. А когда он вновь ударил по прицепу, молоток вывалился из его пальцев. Рука лишилась силы. Ноги заходили ходуном, колени начали подгибаться. Всхлипнув, Джонни упал на них. Чувство раздвоенности достигло пика, и он понял, с негодованием и смирением, что чувство это настоящее, реальное. Он действительно разделил себя надвое. Был Джон Эдуард Маринвилл, который не верил в Бога и не хотел, чтобы Бог верил в него; этот Маринвилл стремился уехать и понимал, что Остин будет лишь первой остановкой на долгом пути. Но был и Джонни, который хотел остаться. Более того, рвался в бой. Который соглашался даже на то, чтобы умереть во имя Бога Дэвида, сжечь себя в этой борьбе, как сгорает мотылек на стекле керосиновой лампы.

Самоубийство, кричало его сердце. Самоубийство, самоубийство!

Вьетнамские солдаты, эти ударенные войной оптимисты, ищущие алмазы в задницах. Пьяница с бутылкой пива в руке, вылезающий из бассейна отеля, смеющийся в объективы фото- и телекамер. Кровь, текущая из носа Терри, ее округлившиеся от изумления глаза и голос диктора, объявляющий, что посадка на самолет, вылетающий рейсом 507 в Джэксонвилл, производится в секции Б7. Коп, пинающий его, корчащегося от боли на разделительной полосе шоссе. Меня это бесит, приговаривал при этом коп. Вернее, это приводит меня в ярость.

Джонни почувствовал, как он покидает собственное тело, как его хватают какие-то руки и выдергивают из плоти, словно репку с грядки. В виде призрака стоял он рядом с коленопреклоненным мужчиной и смотрел, как тот протягивает руки.

— Я его возьму. — Коленопреклоненный мужчина плакал. — Возьму свой бумажник, какого черта, давай его сюда.

Он увидел, как мальчик подошел к коленопреклоненному мужчине и опустился рядом с ним на колени. Коленопреклоненный мужчина взял бумажник и засунул его в карман, чтобы он не мешал ему сложить руки ладонями вместе, палец к пальцу, как это сделал Дэвид.

— Что я должен сказать? — плача спросил коленопреклоненный мужчина. — Дэвид, с чего начать, что я должен сказать?

— С того, что в сердце твоем, — ответил коленопреклоненный мальчик, и вот тогда призрак сдался и воссоединился с мужчиной. И мир сразу стал чистым и прозрачным, словно осветился, очистился, и в ушах Джонни вновь зазвучал голос Феликса Кавальера: «Да, — сказал доктор, — нет проблем — у тебя лихорадка, у меня — лекарство».

— Помоги мне, Господи. — Джонни поднял руки на уровень глаз, чтобы хорошо их видеть. — Господи, пожалуйста, помоги мне. Помоги мне сделать то, ради чего я послан сюда, помоги мне стать единым, помоги мне жить. Господи, помоги мне жить заново.

2

Я все-таки поймаю тебя, сука, торжествующе подумал демон.

Поначалу шансы представлялись ему минимальными. Около гребня расстояние до оз па сократилось до двадцати ярдов, каких-то паршивых шестидесяти футов, но эта сука сумела поднапрячься и осилить остаток подъема. А уж на спуске начала резко увеличивать отрыв с двадцати до шестидесяти ярдов, потом до ста пятидесяти. Она могла вдыхать полной грудью, а потому компенсировала недостаток кислорода. А вот тело Эллен Карвер, наоборот, могло все меньше и меньше. Вагинальное кровотечение превратилось в поток, телу Эллен Карвер осталось жить максимум двадцать минут… но, если Тэк сможет добраться до Мэри, какая разница, когда пойдет в расход тело Эллен. Однако на гребне вала что-то лопнуло в левом легком Эллен. Теперь с каждым выдохом кровь хлестала из носа и рта. Тело не получало достаточно кислорода. Одного легкого не хватало для погони.

Потом случилось чудо. Мэри бежала слишком быстро для такого уклона, да еще часто оглядывалась, поэтому в какой-то момент ноги ее заплелись, и она кубарем покатилась по склону. Мэри замерла лицом вниз, раскинув дрожащие руки. Потом Тэк увидел, что она пытается приподняться на колено. Но нога ее вновь разогнулась, и сука осталась лежать на дороге.

Скорее! Скорее! Тэк ах ван!

Тэк заставил тело Эллен прибавить шагу, бросая в бой последние остатки энергии, рассчитывая на то, что не позволит телу Эллен упасть, как упала эта тварь. В горле Эллен клокотала кровь, сердце работало на пределе. Но Тэк знал, что тело еще чуть-чуть протянет. Чуть-чуть. Больше-то и не надо.

Сто пятьдесят ярдов.

Сто двадцать.

Тэк бежал к распростертой на дороге женщине, победно, торжествующе крича. Разделяющее их расстояние неумолимо сокращалось.

3

Что-то к ней приближалось, Мэри это слышала, что-то орущее, выкрикивающее гортанным, клокочущим голосом непонятные слова. Она слышала гремящие по гравию шаги, которые отдавались в ее голове все громче. Впрочем, ее это особенно не волновало. Чего не услышишь во сне. А ведь это же сон… не правда ли?

Вставай, Мэри! Ты должна встать!

Мэри приподняла голову, огляделась и увидела стремительно приближающееся к ней ужасное существо, впрочем, вполне уместное для сна. Волосы у этого существа торчали во все стороны, один глаз вывалился на щеку, кровь при каждом выдохе хлестала изо рта. И лицо было звериным. Зверь этот, голодный зверь, собрал все силы для последнего рывка.

ВСТАВАЙ, МЭРИ! ВСТАВАЙ!

Не могу, я вся исцарапана, и уже поздно, стоном ответила она голосу, но при этом попыталась подняться на колено. На сей раз ей это удалось, а уж потом, изо всех сил упершись ступней, Мэри все-таки оторвалась от земли.

Лже-Эллен неслась к ней на всех парах. Казалось, она бежала быстрее одежды, на ходу вылезая из нее. И орала, орала от ярости и голода.

В тот самый момент, когда лже-Эллен потянулась к ней руками, Мэри вскочила, закричала сама и бросилась вниз по склону.

Рука, болезненно-горячая, шлепнула ее между лопаток и попыталась ухватить за шиворот футболки. Мэри дернулась, чуть не упала, но рука соскользнула.

— Сука! — раздался нечеловеческий, гортанный вопль над самым ухом Мэри, и тут же рука лже-Эллен вцепилась в ее волосы. Будь волосы Мэри сухими, демону, возможно, и удалось бы ее удержать, но они стали скользкими от пота. Высвободившись, Мэри понеслась по склону огромными прыжками, ее подгонял не только страх, но и дикая радость, она чувствовала, что лже-Эллен ее уже не настичь.

Сзади что-то грохнуло. Мэри рискнула обернуться и увидела, что лже-Эллен повалилась на дорогу и лежит, словно раздавленная улитка. Пальцы ее сжимались и разжимались, словно она все искала женщину, которой удалось ускользнуть.

Мэри повернулась и посмотрела на мигающий светофор. Расстояние до него заметно сократилось… но тут она увидела другие огни. Фары, движущиеся к ней. Мэри впилась в них взглядом и побежала к ним, прочь от лже-Эллен.

Она даже не заметила черной тени, молча пролетевшей над ее головой.

4

Все кончено.

Демону удалось сократить расстояние до нуля, даже коснуться волос этой суки, но в последнюю секунду Мэри вырвалась. А когда он попытался вновь настигнуть ее, ноги Эллен подогнулись, в теле что-то, затрещав, лопнуло, и Эллен повалилась на спину. Демон застонал от боли и ненависти.

Ведь счастье было так близко!

Но тут он увидел в небе темную тень, закрывающую звезды, и в нем вновь затеплилась надежда.

Мысль о волке он отбросил: волк слишком далеко, да и не надо думать, будто волк — единственный кан тои, который может послужить сосудом для Тэка, пусть и на короткое время. Сойдут и другие.

— Ми хим, — натужно прошептал демон. — Кан де лаш, ми хим, мин ен тоу. Тэк!

Иди ко мне, иди к Тэку, иди к древнему, иди к сердцу бестелого.

Иди ко мне, тело!

Демон поднял руки умирающей Эллен, и золотистый орел спланировал в ее объятия, вперившись немигающими глазами в умирающее лицо Тэка.

5

— Не смотри на тела, — предупредил Джонни, откатывая прицеп от вездехода. Дэвид ему помогал.

— Не смотрю, — заверил его Дэвид. — Я уже на всю жизнь насмотрелся на тела.

Откатив прицеп достаточно далеко, Джонни двинулся к водительской дверце вездехода, но обо что-то споткнулся. Дэвид схватил его за руку, хотя Джонни падать не собирался.

— Осторожнее, дедуля.

— А ты остер на язык, парень.

Споткнулся Джонни об молоток. Поднял его, хотел бросить на верстак, но передумал и засунул обтянутую резиновым чехлом рукоятку за ремень джинсов. Они собрали столько крови и грязи, что очень даже смотрелись в паре с молотком.

Пульт управления Джонни обнаружил справа от ворот. Он нажал синюю кнопку, маркированную надписью «ВЕРХ», и приготовился столкнуться с очередной проблемой, но ворота плавно заскользили по направляющим. В лабораторию ворвался свежий воздух. Дэвид вдохнул его полной грудью, посмотрел на Джонни и улыбнулся.

— Хорошо.

— Ты прав. Залезай в кабину. Пора в путь.

Дэвид забрался на пассажирское сиденье вездехода, похожего на увеличенную тележку для гольфа. Джонни повернул ключ зажигания. Двигатель завелся с пол-оборота. Выезжая из ворот, Джонни подумал, что на самом деле ничего этого нет. Это лишь идея его нового романа. Фантастического романа, пожалуй, даже триллера. Совсем не в стиле Джона Эдуарда Маринвилла. Романа, не имеющего отношения к серьезной литературе, ну и что с того? Почему нет, может же он написать несерьезный роман, у него наверняка получится. А уж читатели найдутся: подростки, новобранцы. Они встретят его роман с восторгом.

Нет, нет, в реальной жизни такого быть не может. В реальной жизни он вместе с сыном собрался на прогулку в автомобиле с откидным верхом. Они заедут в кафе, съедят по порции мороженого, и он расскажет мальчику несколько военных историй, надеясь, что парень не слишком заскучает. В наши дни дети не любят историй, начинающихся словами: «Когда я был молодым», — он это знал, но ведь надо делиться с сыном своим жизненным опытом…

— Джонни? Вам нехорошо?

Тут он понял, что, выехав из ворот, остановил вездеход, а теперь сидит, переведя рукоятку переключения передач в нейтральное положение.

— Что? Нет-нет, все в порядке.

— А о чем вы задумались?

— О детях. Ты первый ребенок, с которым мне довелось общаться после… Господи, после того, как мой младший отправился учиться в университет Дьюка. Ты отличный парень, Дэвид. Немного зациклился на Боге, но в остальном претензий к тебе нет.

Дэвид улыбнулся:

— Благодарю.

Джонни развернул вездеход, включил первую передачу и двинулся в сторону Главной улицы. Флюгер-гном, что украшал крышу «Пивной пены», они обнаружили на земле, а вот грузовик Стива пропал.

— Если они сделали все именно так, как ты хотел, то сейчас должны ехать сюда, — заметил Джонни.

— Найдя Мэри, они должны дожидаться нас, — возразил Дэвид.

— Ты думаешь, они ее найдут?

— Я в этом уверен. Мэри в полном порядке. Хотя и прошла по лезвию бритвы. — Дэвид посмотрел на Джонни и улыбнулся во весь рот. Джонни подумал, что у мальчика очаровательная улыбка. — И для вас все закончится хорошо. Может, вы еще об этом напишете.

— Я обычно пишу о том, что случается со мной. Добавляю подробностей, и все получается как надо. Но об этом… не знаю.

Они миновали «Американский Запад». Джонни подумал об Одри Уайлер, лежащей под обломками балкона. О том, что от нее осталось.

— Дэвид, в истории Одри была хоть капля правды? Ты не знаешь?

— Там почти все правда. — Дэвид долго смотрел на кинотеатр, даже обернулся, когда он остался позади. Лицо его погрустнело. — Одри — хороший человек. Просто она попала в лавину или селевой поток, в общем, стала жертвой стихийного бедствия.

— Воля Божья.

— Именно так.

— Нашего Бога. Твоего и моего.

— Правильно.

— И Бог жесток.

— Совершенно верно.

— Знаешь, для ребенка у тебя очень уж жестокие принципы.

Они поравнялись со зданием муниципалитета. Тем самым, где сестру мальчика убили и откуда его мать увезли во тьму. Дэвид посмотрел на здание, потом закрыл лицо руками. Жест этот напомнил Джонни, что мальчик-то еще совсем маленький.

— Большую часть этих принципов мне бы не хотелось иметь, — ответил Дэвид. — Вы знаете, что сказал Бог Иову, когда ему надоело выслушивать его бесконечные жалобы?

— Предложил катиться куда подальше?

— Да. Хотите услышать кое-что плохое?

— Просто мечтаю об этом.

Вездеход легко форсировал песчаные дюны, нанесенные на асфальт ветром. Впереди Джонни уже видел городскую окраину. Ему хотелось бы ехать быстрее, но переходить со второй передачи на третью он не решался, учитывая, что фары освещают дорогу не на таком уж большом расстоянии. Да, конечно, все в руках Божьих, но Бог обычно помогает тем, кто не плошает сам. Может, поэтому Джонни и прихватил с собой молоток.

— У меня есть друг. Зовут его Брайен Росс. Это мой лучший друг. Однажды мы с ним построили Пантеон из крышек от пивных бутылок.

— Правда?

— Да. Нам немного помогал отец Брайена, но в основном мы все делали сами. Так вот, по субботам мы не ложились допоздна и смотрели старые фильмы ужасов. Черно-белые. Особенно нам нравился Борис Карлофф. «Франкенштейн», конечно, но больше всего «Мамми». Мы постоянно говорили друг другу: «О, черт, Мамми идет за нами, давай прибавим шагу». Пугали друг друга ради забавы. Вам это знакомо?

Джонни улыбнулся и кивнул.

— Так вот, с Брайеном случилось несчастье. Пьяный водитель сбил его, когда он ехал в школу на велосипеде. Четверть восьмого утра, а этот водитель лыка не вязал. Вы можете в это поверить?

— Конечно, — заверил его Джонни.

Дэвид задумчиво посмотрел на него и продолжил:

— Брайен ударился головой. Сильно ударился. Треснул череп, досталось и мозгу. Он находился в коматозным состоянии, шансов на спасение не было. Но…

— Позволь угадать остальное. Ты помолился Богу, попросил Его излечить твоего друга, и через два дня он не только говорил, но и ходил. Восславим Иисуса, спасителя нашего.

— Вы в это не верите?

Джонни рассмеялся:

— Честно говоря, верю. После того, что произошло со мной со вчерашнего дня, выздоровление твоего приятеля я воспринимаю как само собой разумеющееся.

— Я отправился в одно место, которое мы с Брайеном считали своим, и хотел там помолиться. Это платформа, мы соорудили ее на дереве, дав ей название «вьетконговский наблюдательный пост».

Джонни вновь окинул мальчика взглядом. Уже без улыбки.

— Ты меня не разыгрываешь?

Дэвид покачал головой.

— Я не помню, кто из нас придумал это название, но мы называли эту платформу именно так. Думаю, мы взяли это из какого-то старого фильма, но точно сказать не могу. Мы даже прибили к дереву табличку с этим названием. Это было наше убежище, туда я и пошел, чтобы… — Он, глубоко задумавшись, закрыл глаза. — И вот что я сказал: «Господи, излечи его. Если Ты это сделаешь, я что-нибудь сделаю для Тебя. Обещаю». — Дэвид открыл глаза. — Брайен сразу пошел на поправку.

— А теперь пришло время платить по счету. Это и есть то плохое?

— Нет. Я не возражаю против того, чтобы возвращать долги. В прошлом году я поспорил с отцом на пять баксов, что «Иноходцы» выиграют чемпионат НБА[82]. Они не выиграли, и он хотел обратить наш спор в шутку, потому что я еще ребенок, значит, руководствовался скорее эмоциями, чем здравым смыслом. Может, он был прав…

— Скорее всего.

— …но я все равно отдал ему эти пять баксов. Потому что обещания надо выполнять. — Дэвид наклонился вперед и понизил голос… словно боялся, что Бог его подслушает: — Самое ужасное заключается в другом: Бог уже тогда знал, что я окажусь здесь, знал, чего Он от меня потребует. И Он знал, что следует узнать мне для того, чтобы выполнить Его наказ. Мои родители к религии равнодушны. Рождество, Пасха, ничего больше. До происшествия с Брайеном я тоже не проявлял к религии ни малейшего интереса. Из Библии я знал только одну фразу. Евангелие от Иоанна, глава третья, стих шестнадцатый. И то лишь потому, что ее писали на своих плакатах фанаты. «Ибо так возлюбил Бог мир».

Они проехали мексиканское кафе с сорванной ветром вывеской. Вдали высился вал Китайской шахты. Серовато-белый в свете звезд.

— Кто такие фанаты?

— Фанатики. Так их называл мой друг преподобный Мартин. Я думаю, он… Я думаю, с ним что-то случилось. — Дэвид помолчал, глядя на дорогу. Она заметно сузилась под напором песка. Хватало его и на асфальте. Но вездеход легко форсировал небольшие дюны. — Короче, до происшествия с Брайеном я ничего не знал об Иакове и Исайе или о многоцветном наряде жены Потифара. Тогда меня главным образом интересовало… — Джонни не мог не отметить, что мальчик говорит совсем как убеленный сединами ветеран войны, вспоминающий давно забытые битвы, — …станет ли Элберт Белль звездой Американской лиги. — Он повернулся к Джонни. — Самое ужасное не в том, что Бог поставил меня в такое положение, когда я оказался у Него в долгу. Но ради этого Он едва не убил Брайена.

— Бог жесток.

Дэвид кивнул. Теперь Джонни видел, что мальчик вот-вот расплачется.

— Конечно, жесток. Может, Он и лучше Тэка, но очень суров, очень…

— Жестокость Бога очищает… так, во всяком случае, говорят.

— Да… возможно.

— Но ведь твой друг жив?

— Да…

— А может, дело тут не только в тебе. Вдруг в один прекрасный день Брайен найдет лекарство от СПИДа или рака.

— Возможно.

— Дэвид, это существо, что беснуется здесь… Тэк. Ты хоть представляешь себе, кто он? Индейский дух? Вроде маниту[83] или вендиго[84]?

— Я так не думаю. Это скорее болезнь, нежели дух или даже демон. Индейцы, может, и не знали, что он обитает здесь, а появился он задолго до них. Очень давно. Тэк — создание древнее, бестелое сердце. И место, где он проживает, находится по другую сторону «горла», на дне скважины… Я не уверен, что место это на нашей планете или даже в нашей Вселенной. Тэк — абсолютный пришелец, он настолько отличен от нас, что рядом с ним разум любого человека просто не может существовать.

Мальчик дрожал всем телом, лицо его еще больше побледнело. Возможно, причиной того был звездный свет, но Джонни эта бледность не понравилась.

— Незачем говорить об этом, если тебе не хочется. Лады?

Дэвид кивнул, потом вытянул вперед руку:

— Смотрите, там стоит «райдер». Должно быть, они нашли Мэри. Это было бы здорово.

— Еще бы.

Фары грузовика, направленные в сторону вала, светились в полумиле от них. Ехали они в молчании, погруженные в собственные мысли. У Джонни они главным образом вертелись вокруг собственной личности. Пока он еще не мог сказать, кто же он теперь. Джонни повернулся к Дэвиду, хотел спросить, не знает ли тот места, где могут лежать еще несколько банок сардин: он так проголодался, что не отвернулся бы и от тарелки холодной фасоли… но тут в его голове что-то вспыхнуло. Ярко и беззвучно. Джонни откинулся назад, вжавшись спиной в спинку сиденья, уголки его губ опустились вниз, как на клоунской маске. Вездеход понесло налево.

Дэвид схватился за руль и выровнял машину до того, как она скатилась в пустыню. К тому моменту глаза Джонни уже открылись. Он автоматически нажал на педаль тормоза. Мальчика бросило вперед. Вездеход замер в двухстах ярдах от задних огней «райдера». В их красном отблеске они видели силуэты людей, стоявших у грузовика.

— Святое дерьмо, — выдохнул Дэвид. — Я уж думал…

Джонни взглянул на него, словно увидел впервые в жизни. Потом туман, застилавший его глаза, рассеялся, и он громко рассмеялся.

— Точно, святое дерьмо. — Джонни говорил тихо, словно человек, переживший сильное потрясение. — Спасибо, Дэвид.

— Это была богобомба?

— Что?

— Большая такая. Как в случае с Саулом из Дамаска, когда катаракты, или что там у него было, упали с его глаз и он вновь прозрел. Преподобный Мартин называл такие чудеса богобомбами. Одна из них упала на вас, правда?

Поначалу Джонни не хотел смотреть на Дэвида, боялся того, что может тот увидеть в его глазах. Вместо этого он уставился на задние огни «райдера».

Джонни обратил внимание, что Стив не развернул грузовик, хотя ширины дороги вполне хватало. Фары «райдера» по-прежнему смотрели на вал. Естественно. Стив Эмес прожил достаточно долго, чтобы чувствовать, что с шахтой они еще не закончили. Тут он попал в точку. И Дэвид был прав: они должны наведаться в Китайскую шахту… но вот кое в чем другом мальчик, возможно, и ошибался.

Фиксируй взгляд, Джонни, посоветовала ему Терри. Фиксируй, чтобы ты мог смотреть на него не мигая. Ты же знаешь, как это делается, не так ли?

Да, он знал. Он помнил, что говорил его старый профессор литературы, говорил давно, когда динозавры еще бродили по Земле, а Ральф Хоук руководил «Нью-йоркскими янки». «Ложь — это вымысел, — вещала эта древняя рептилия с сухой и циничной улыбкой, — вымысел — это искусство, значит, все искусство — ложь».

А теперь, дамы и господа, смотрите, как я буду практиковаться в этом искусстве с нашим юным, не подозревающим подвоха пророком.

Джонни повернулся к Дэвиду и встретил его взгляд печальной улыбкой.

— Никаких богобомб, Дэвид. Очень жаль, что приходится разочаровывать тебя.

— Так что же случилось?

— Припадок. Слишком многое навалилось на меня, вот и прихватило. В молодости они у меня случались каждые три или четыре месяца, но довольно слабые. Я стал принимать лекарства, и вроде бы все прошло. Но когда я стал крепко пить, припадки вернулись. Причем прихватывало меня как следует. Собственно, поэтому я и бросил пить. Этот вот припадок — первый за… — Джонни выдержал паузу, притворяясь, что думает. — …одиннадцать месяцев. И ведь все это время я обходился без спиртного и кокаина. На сей раз причина — обычный стресс.

Он тронул вездеход с места, глядя прямо перед собой, словно не хотел встретиться взглядом с Дэвидом и увидеть, какую часть сказанного мальчик принял за чистую монету. Боялся встретиться взглядом. Мальчик-то удивительный… прямо-таки ветхозаветный пророк, вышедший из ветхозаветной пустыни. Кожа обожжена солнцем, а мозг в огне от переполняющей его информации, почерпнутой непосредственно у Бога.

Лучше смотреть в другую сторону, убеждал себя Джонни, во всяком случае пока.

Но уголком глаза он заметил, что мальчик изучающе смотрит на него.

— Это правда, Джонни? — спросил наконец Дэвид. — Вы мне не вешаете лапшу на уши?

— Истинная правда. — Джонни по-прежнему не решался встретиться с ним глазами. — Никакой лапши.

Дэвид больше вопросов не задавал… но все поглядывал на него. И тут до Джонни дошло, что он буквально чувствует на себе этот взгляд, словно мягкие, ловкие пальцы ощупывают раму в поисках шпингалета, чтобы открыть окно.

Глава 5

1

Тэк сидел на северной стороне гребня, вцепившись когтями в сваленный ствол дерева. Его орлиные глаза без труда различали два автомобиля на дороге внизу. Он видел и двоих человек в вездеходе: писателя за рулем и мальчика рядом с ним.

Паршивый набожный мальчишка.

Все-таки прибыл.

Все-таки они оба прибыли.

Тэк попытался проникнуть в сознание мальчика, напугать его, прогнать прочь, прежде чем мальчик нашел бы того, кто его призвал. Но не смог. Мой Бог силен, говорил мальчик, и это, судя по всему, соответствовало действительности.

Впрочем, Тэк еще собирался проверить, так ли силен этот Бог.

Вездеход остановился около желтого грузовика. Писатель и мальчик о чем-то заговорили. Дэм мальчика направился к ним с винтовкой в руке, но остановился, когда вездеход вновь покатил вперед. Они вновь собрались вместе, те, кто остался в живых, несмотря на все усилия Тэка.

Однако не все еще потеряно. Тело орла долго не протянет — час, максимум два, но, пока оно сильное и крепкое, надо постараться его использовать. Демон взмахнул крыльями и поднялся в воздух в тот самый момент, когда дэм обнял своего дэмэна (Тэк быстро забывал человеческий язык, маленький мозг орла не мог удержать его, поэтому приходилось переходить на более простой и емкий язык бестелых).

Орел описал круг над карьером и спикировал на черный квадрат штольни. С клекотом приземлился и заковылял в черный проем. В тридцати ярдах светился красно-алый огонь. Тэк несколько минут смотрел на него, чтобы свет ан така наполнил маленький мозг птицы. Слева, неподалеку от входа, находилась ниша. Орел забился в нее и застыл, сложив крылья.

Ожидая их всех, а особенно набожного мальчишку. Одной лапой он намеревался разорвать ему горло, второй — выцарапать глаза. Набожный мальчишка умрет до того, как кто-нибудь поймет, что произошло. До того, как сам оз дам сообразит, что случилось. До того, как он осознает, что умирает слепым.

2

Стив возил с собой одеяло, старое, выцветшее байковое одеяло, чтобы прикрыть мотоцикл босса, если на Западное побережье «харлей» поедет в кузове грузовика. Когда Джонни и Дэвид подкатили на вездеходе, Мэри Джексон куталась в это одеяло, словно в шаль. Дверь заднего борта Стив открыл, и Мэри сидела на полу кузова, поставив ноги на задний бампер, одной рукой удерживая концы одеяла на груди. Вторая рука крепко сжимала бутылку джолт-колы. Никогда в жизни она не пила ничего более восхитительного. Мокрые от пота волосы Мэри прилипли к голове, глаза круглые, словно блюдца. Она дрожала, несмотря на одеяло. Вылитая беженка, каких показывают в выпусках новостей. То ли спаслась после пожара, то ли пережила землетрясение. Она наблюдала, как Ральф одной рукой обнял сына, другой крепко сжимая винтовку. Не просто обнял, но оторвал от земли, а потом снова поставил на ноги.

Мэри соскользнула на асфальт, ее качнуло. Мышцы еще не отошли после дикой гонки.

Я спасала свою жизнь, подумала Мэри, и, наверное, мне никогда, ни прозой, ни стихами, не удастся объяснить, что это такое: бежать ради спасения собственной жизни, а не за медалью, призом или уходящим поездом.

Синтия коснулась ее плеча.

— Все нормально? — спросила она.

— Будет нормально, — ответила Мэри. — Еще пять лет, и я стану как огурчик.

Стив присоединился к ним.

— Ее нет, — сказал он, имея в виду Эллен, а затем направился к Дэвиду и Маринвиллу. — Дэвид, с тобой все в порядке?

— Да. Как и с Джонни.

Стив с каменным лицом посмотрел на человека, которого его наняли сопровождать.

— Точно?

— Думаю, да, — ответил Маринвилл. — Я… — Он посмотрел на Дэвида. — Скажи ему ты, приятель.

Дэвид сухо улыбнулся.

— Он передумал. А если вы ищете мою мать… существо, которое поселилось в ней… то напрасно. Она мертва.

— Ты уверен?

— Мы найдем ее на полпути к валу. — Голос мальчика дрогнул. — Я не хочу смотреть на нее, когда вы будете убирать ее с дороги. Папа, я думаю, что и тебе не стоит.

Мэри подошла к ним, потирая бедра, там мышцы болели особенно сильно.

— Телу Эллен пришел конец, хотя оно едва не догнало меня. Значит, эта тварь вновь забилась в свою дыру, так ведь?

— Д-да…

Мэри не понравилось сомнение, прозвучавшее в голосе Дэвида.

— А в кого еще он мог перебраться? — спросил Стив. — Был здесь какой-нибудь человек? Отшельник? Старатель?

— Нет, — ответил Дэвид более уверенно.

— Оно упало и больше не смогло подняться. — Синтия вскинула кулак к небу. — Ему конец!

— Дэвид, — позвала его Мэри.

Мальчик повернулся к ней.

— Мы ведь еще не закончили, даже если эта тварь залезла в свою дыру. Да? Мы должны завалить штольню.

— Сначала ан так, потом штольню, — уточнил Дэвид. — Запечатать ее, как было прежде. — Он посмотрел на отца.

Ральф обнял мальчика.

— Как скажешь, Дэвид.

— Я за, — кивнул Стив. — Не терпится посмотреть, где этот господин снимает башмаки и укладывается в гамак.

— А вот мне неохота лезть в пасть к дьяволу, — не согласилась с ним Синтия.

Дэвид повернулся к Мэри.

— Разумеется, завалим. Ведь это Бог вывел меня оттуда. И я не забыла Питера. Демон убил моего мужа. Я считаю себя обязанной отомстить за Питера.

Дэвид посмотрел на Джонни.

— Два вопроса. Первый. Что произойдет, когда все закончится? Произойдет здесь. Если Безнадегская горнорудная компания вернется и продолжит разработку Китайской шахты, штольня опять будет вскрыта. Не так ли? И что из этого выйдет?

Дэвид заулыбался. Мэри показалось, что она прочла в его взгляде облегчение, словно мальчик ожидал более каверзного вопроса.

— Это уже не наша проблема, а Бога. Мы должны разрушить ан так и штольню, закрыть подход к ним снаружи. Потом мы уедем и ни разу не оглянемся. Какой ваш второй вопрос?

— Могу я угостить тебя мороженым после того, как все закончится, и рассказать тебе военные истории?

— Конечно. Если только вы разрешите мне остановить вас, когда они мне наскучат.

— В моем репертуаре скучных историй нет, — усмехнулся Джонни.

Мальчик вместе с Мэри зашагал к грузовику. Он обнял ее за талию и привалился головой к руке, словно видел в Мэри свою мать. Она не возражала. Стив и Синтия залезли в кабину, Ральф и Джонни расположились в кузове напротив Мэри и Дэвида.

Когда грузовик вновь остановился, Мэри почувствовала, как напряглась рука Дэвида у нее на талии, и обняла мальчика за плечи. Они подъехали к тому месту, где умерла его мать, вернее, ее тело. Он это знал, как и Мэри. Мальчик часто-часто дышал открытым ртом. Мэри второй рукой потянула голову Дэвида к себе. Он уткнулся лицом в ее грудь, и скоро первые капли слез промочили футболку Мэри. Отец Дэвида сидел напротив них, подтянув колени к груди и закрыв лицо руками.

— Все хорошо, Дэвид, — прошептала Мэри, поглаживая мальчика по голове. — Все хорошо.

Хлопнули дверцы. Захрустел гравий под ногами.

— Боже мой, посмотри на нее! — Голос Синтии был переполнен ужасом.

— Тихо, глупая, они тебя услышат.

— Да, конечно. Извини.

— Пошли. Поможешь мне.

Ральф оторвал руки от лица, вытер мокрые глаза рукавом, передвинулся к мальчику и тоже обнял его. Дэвид сжал руку отца. Полные горя мокрые глаза Ральфа встретились со взглядом Мэри. Заплакала и она.

Вновь раздались шаги Стива и Синтии: они оттаскивали Эллен с дороги. Последовала пауза, потом опять послышались шаги людей, возвращающихся к грузовику. У Мэри внезапно возникло ощущение, что Стив сейчас откроет дверь кузова, чтобы солгать мальчику и его отцу, сказать, что Эллен ничуть не изменилась и выглядит так, словно тихо, во сне, отошла в мир иной. Она попыталась мысленно связаться с ним: «Не делай этого, не заходи сюда, не лги, будет только хуже. Они побывали в Безнадеге, они видели, что здесь творится, не пытайся убедить их, что Эллен стала исключением из правила».

Шаги смолкли. Синтия что-то прошептала. Стив ответил тоже шепотом. Они залезли в кабину, хлопнули дверцы, и грузовик покатил дальше. Секунду спустя Дэвид оторвал лицо от груди Мэри.

Она улыбнулась, но в открытую дверь грузовика проникало достаточно света, чтобы он мог увидеть ее мокрое от слез лицо.

— Всегда рада помочь. — Она поцеловала Дэвида в щеку. — Правда.

Потом Мэри обхватила колени руками и уставилась через открытую дверь на пыльный шлейф, тянущийся за «райдером». Она еще видела светофор, мигающую желтую точку в океане темноты, только теперь эта точка не приближалась, а удалялась. Мир, тот самый, единственный, в котором Мэри привыкла жить, удалялся вместе со светофором. Торговые центры, рестораны, MTV, тренажерный зал, жаркие объятия во второй половине дня или вечером — все исчезало вдали.

Как это просто, думала она. Словно цент, проваливающийся в дырку в кармане.

— Дэвид, — обратился к мальчику Джонни, — ты знаешь, каким образом Тэк перебрался в тело Риптона?

Дэвид покачал головой.

Джонни кивнул, словно не ожидал ничего другого, откинулся назад, прислонившись головой к борту. И тут до Мэри дошло, что Маринвилл, несмотря на все его выходки, ей нравится. И не только потому, что вернулся с Дэвидом. Он нравился ей с того момента, как они… искали оружие. Она тогда сильно напугала его, но он оклемался. Быстро оклемался. К тому же Маринвилл принадлежал к тем немногим людям, которые смогли вновь подняться на ноги, отказавшись от спиртного и наркотиков. Если он особенно не говнялся, с ним можно было иметь дело.

«Ремингтон» лежал рядом с ним. Не поворачивая головы, Джонни нащупал винтовку рукой, поднял и положил на колени.

— Боюсь, мне не удастся прочесть завтрашнюю лекцию, — сообщил он потолку. — Ее тема: «Панки и постлитература: американское писательство в двадцать первом веке». Придется возвращать аванс. «Грустно, грустно, грустно, Джордж и Марта». Это из…

— «Кто боится Вирджинии Вулф?», — перебила его Мэри. — Эдуард Олби. В этом автобусе не все полуграмотные.

— Извините. — В голосе Джонни слышалось удивление.

— Вы обязаны занести это извинение в свой путевой дневник, — с серьезным видом заявила Мэри.

Джонни оторвал голову от борта, чтобы посмотреть на нее, нахмурился, а потом расхохотался. Мгновение спустя Мэри присоединилась к нему. Затем начали смеяться Дэвид и Ральф. Пронзительный смех последнего, столь не соответствующий его внушительным габаритам, еще больше развеселил Мэри. У нее даже разболелся ободранный живот, но боль не остановила ее.

Стив постучал по переднему борту.

— Что у вас там творится? — Голос звучал приглушенно, поэтому они не поняли, встревожил Стива смех в кузове или развеселил.

— Не лезь не в свое дело, техасский невежа! — рыкнул Джонни Маринвилл. — Мы здесь беседуем о литературе!

Мэри визжала от смеха, одной рукой схватившись за шею, а вторую приложив к животу. Она не могла успокоиться до тех пор, пока грузовик не поднялся на гребень вала и не покатил вниз. Вот тут ее смех как рукой сняло. Перестали хохотать и остальные.

— Ты его чувствуешь? — спросил Дэвид отца.

— Что-то я чувствую.

Мэри начала бить дрожь. Она попыталась вспомнить, дрожала ли она раньше, когда смеялась, но не смогла. Они все что-то почувствовали, в этом у нее не было ни малейших сомнений. И могли бы почувствовать больше, если бы уже побывали здесь, если бы поднялись той дорогой, по которой сейчас спускался грузовик, а при этом их по пятам преследовала бы кровоточащая тварь.

Выброси эти мысли из головы, Мэри. Выброси и закрой дверь.

— Мэри? — окликнул ее Дэвид.

Она посмотрела на него.

— Скоро все закончится.

— Хорошо.

Спустя пять минут, очень долгих минут, грузовик остановился, открылись дверцы кабины, и Стив с Синтией подошли к заднему борту.

— Приехали, — объявил Стив. — Последняя остановка.

Мэри с трудом вылезла из кузова, морщась при каждом движении. Все тело болело, а особенно ноги. Если б она посидела чуть дольше, то скорее всего просто не смогла бы пройти ни шагу.

— Джонни, аспирин при вас?

Он протянул ей флакон. Мэри взяла три таблетки и запила их остатками джолт-колы. Потом обошла грузовик. Они спустились на дно карьера, она — во второй раз, остальные — в первый. Взглянув на ржавый ангар и вспомнив о том, что находится внутри, о том, как близко подступила она к черте, разделяющей жизнь и смерть, Мэри едва не закричала. Потом взгляд ее остановился на патрульной машине с раскрытой дверцей со стороны водителя, поднятым капотом и воздушным фильтром, лежащим у левого переднего колеса.

— Обнимите меня, — попросила она Джонни.

Джонни обнял, и брови его удивленно приподнялись.

— А теперь отведите к этой машине.

— Зачем?

— Мне надо кое-что сделать.

— Мэри, чем быстрее мы начнем, тем быстрее закончим, — подал голос Дэвид.

— Мне нужна одна секунда. Пошли, Шекспир. Время дорого.

Он подвел Мэри к патрульной машине, придерживая ее одной рукой за талию и сжимая «ремингтон» в другой руке. Она понимала, что Джонни чувствует, как дрожит ее тело, но не стеснялась этой дрожи. Чтобы собраться с духом, она, прикусив нижнюю губу, вспоминала, как ехала в город на заднем сиденье этой машины, сидя рядом с Питером за металлической сеткой. На заднем сиденье, где пахло «Олд спайс» и ее страхом. Ни дверных ручек, ни рукояток опускания стекла. И смотреть некуда, кроме как на обожженную солнцем шею Энтрегьяна и в пустые, глупые глаза медвежонка, болтающегося на приборном щитке.

Мэри нырнула в запах Энтрегьяна, точнее, в запах Тэка, теперь она это знала, и сорвала медвежонка с приборного щитка. Его пустые глаза кан тои смотрели прямо на нее, спрашивая, что за глупость она задумала, какой от этого будет прок, что она хочет этим доказать?

— С тобой будет покончено, сукин ты сын, и это первый шаг. — Она бросила медвежонка на землю и опустила на него ногу. Со всей силы. Мэри почувствовала, как медвежонок захрустел под кроссовкой, и испытала при этом несказанное удовлетворение. Пожалуй, впервые за всю эту безумную ночь.

— Можете ничего мне не говорить, — покивал Джонни. — Это новый вариант психотерапии. Символическое подтверждение окончания стрессового периода, означающее: «Я в полном порядке, все плохое отринуто и растоптано». Или…

— Заткнитесь, — беззлобно отозвалась Мэри. — И можете меня отпустить.

— А надо? — Его рука заелозила по талии Мэри. — Я только начал знакомиться с топографией.

— Жаль, что я не карта.

Джонни убрал руку, и они вернулись к остальным.

— Дэвид, — спросил Стив, — это там?

Он указал на квадратную дыру в двадцати ярдах выше по склону, которую Мэри уже видела. Левее ржавого ангара, за тяжелой техникой. Тогда Мэри об этом не думала, потому что ее занимало другое: унести бы поскорее ноги, — но теперь она почувствовала, что эта дыра в земле ее пугает. До такой степени, что подгибаются колени. Ладно, подумала она, зато я свела счеты с медвежонком. Теперь он никогда не посмотрит на тех, кого засунули на заднее сиденье патрульной машины. Спасибо и на этом.

— Да, — кивнул Дэвид. — Китайская штольня.

— Кан так в кан тахе, — проговорил Ральф словно во сне.

— Да.

— И мы должны ее взорвать? — спросил Стив. — Как же мы сможем это сделать?

Дэвид указал на бетонный куб рядом с ангаром.

— Сначала нам надо попасть туда.

Они подошли к хранилищу взрывчатых веществ. Ральф покачал висячий замок, чтобы понять, с чем они имеют дело, затем передернул затвор «ругера». В тиши карьера металлическое клацанье резануло слух.

— Отойдите подальше, — попросил Ральф. — В кино обычно все получается как надо, но в реальной жизни… кто знает?

— Одну секунду, одну секунду, — крикнул Джонни и побежал к «райдеру». Они услышали, как он возится в кузове. — Ага! Вот ты где, уродина.

Он вернулся, держа в руках мотоциклетный шлем со щитком, полностью закрывающим лицо, и протянул его Ральфу.

— Гарантирует, что голова останется невредимой. Я им никогда не пользовался, потому что он слишком тяжелый. Стоит мне надеть его на голову, как у меня разыгрывается клаустрофобия. Но вам без него не обойтись.

Ральф надел шлем, который превратил его в сварщика из далекого будущего. Джонни попятился, а Ральф повернулся к замку. Остальные последовали примеру Джонни. Мэри положила руки Дэвиду на плечи.

— Почему бы вам не отвернуться? — Доносившийся из-под шлема голос Ральфа звучал глухо.

Мэри ожидала, что Дэвид начнет возражать (его не могла не волновать судьба отца, учитывая, что он уже потерял мать и сестру), но мальчик молча подчинился. Выражения его лица Мэри не видела, лишь бледный овал в темноте, но ее руки, лежащие на плечах мальчика, не чувствовали никакого волнения.

Может, он видел, что все будет хорошо, подумала Мэри. В том, что открылось ему… А может…

Она не хотела заканчивать эту мысль, но не смогла отсечь концовку.

…он знает, что иного выхода нет.

Пауза тянулась и тянулась, а потом громыхнул выстрел винтовки. И все стихло, безо всякого эха: уступы и террасы карьера поглотили звуковые волны. Разве что послышался удивленный клекот какой-то птицы. Мэри, кстати, удивилась, почему Тэк не натравил на них какую-нибудь живность, как он поступил с населением города. Может, их шестерка, собранная вместе, представляет собой что-то особенное? Если это так, то особенными сделал их Дэвид, точно так же, как один великий игрок может завести всю команду.

Они повернулись и увидели Ральфа, склонившегося над замком и рассматривающего его через защитный щиток. Замок покорежило, в центре чернела дыра, но, когда Ральф дернул его, он не открылся.

— Еще раз, — бросил Ральф и рукой показал всем, что надо отвернуться.

Они отвернулись. Прогремел еще один выстрел. На сей раз обошлось без птичьего крика. Мэри предположила, что, недовольная первым выстрелом, птица улетела, хотя она и не слышала хлопанья крыльев. Впрочем, и не могла услышать, поскольку в ушах стоял грохот выстрелов.

Ральф вновь дернул замок, и уж тут он открылся. Ральф вытащил его из петли, отбросил в сторону, снял шлем и широко улыбнулся.

Дэвид подбежал к отцу, шлепнул его по плечу:

— Отлично сработано, папа!

Стив отворил дверь, заглянул внутрь:

— Господи! Да здесь темно, как в пещере.

— А выключатель есть? — спросила Синтия. — Домик без окон, так что должен быть.

Стив поводил рукой по стене, сначала справа от двери, потом слева.

— Остерегайтесь пауков, — нервно воскликнула Мэри. — Там могут быть пауки.

— Вот он, нашел!

Но Стив радовался напрасно. Щелчок, второй, третий, но свет так и не зажегся.

— У кого есть фонарь? — спросила Синтия. — Я оставила свой в этом чертовом кинотеатре.

Ответа не последовало. У Мэри тоже был фонарь, тот, что она нашла в ангаре. Вроде бы она засовывала его за пояс джинсов после того, как пропорола колеса пикапов. Если и засовывала, то он оттуда давно вылетел. И мачете куда-то подевалось. Скорее всего она потеряла и то, и другое, когда убегала из карьера.

— М-да, — хмыкнул Джонни. — Скауты из нас никакие.

— Фонарь есть в грузовике, — вспомнил Стив. — За сиденьем, под картами.

— Так почему бы тебе не принести его? — спросил Джонни, но прошла секунда, две, а Стив не шевелился. Лишь смотрел на Джонни со странным выражением лица. Что это означало, Мэри понять не могла. Джонни, судя по всему, тоже. — В чем дело? Что-то не так?

— Да нет, — ответил Стив. — Все так, босс.

— Тогда неси фонарь.

3

Стив Эмес засек тот самый момент, когда командование маленьким экспедиционным корпусом перешло от Дэвида к Джонни: босс снова стал боссом. «Так почему бы тебе не принести его?» — сказал он. Задал вопрос, который являлся не вопросом, а первым прямым приказом, отданным Стиву Маринвиллом с той минуты, как они выехали из Коннектикута, Джонни на мотоцикле, Стив следом, в кабине грузовика, попыхивая дешевой сигарой. Он называл его боссом (пока Джонни не попросил Стива так к нему не обращаться), следуя традициям шоу-бизнеса: в театре рабочие зовут боссом старшего по сцене, на съемочной площадке босс — это режиссер, в турне менеджер и музыканты. Стив просто перенес часть старой жизни в новую работу, но никогда не считал Джонни боссом, несмотря на его громкий голос и манеры человека, вроде бы всегда знающего, что и зачем он делает. Опять же на сей раз, когда Стив назвал Джонни боссом, тот его не поправил.

Так почему бы тебе не принести его?

Вроде бы всего несколько слов, но все разом изменилось.

Что изменилось? Что, собственно, изменилось?

— Не знаю, — пробормотал Стив, открыв дверцу кабины со стороны водительского сиденья и начав рыться за ним. — В том-то и дело, что не знаю.

Фонарик с длинной, на шесть батареек, ручкой нашелся под картами, рядом с аптечкой. Стив передвинул рычажок выключателя, убедился, что фонарик работает, и направился к бетонному кубу.

— Сначала посмотри, что там с пауками, — нервно бросила Синтия. — С пауками и змеями. Господи, как я их ненавижу!

Стив вошел в хранилище, осветил фонариком пол, потом стены.

— Ни пауков, ни змей, — доложил он.

— Дэвид, останься снаружи, — распорядился Джонни. — Незачем нам всем толкаться там. Если ты кого-нибудь или что-нибудь увидишь…

— Кричи, — закончил за него Дэвид. — Закричу, можете не волноваться.

Стив направил луч фонарика на табличку, закрепленную на стойке посреди хранилища. Такие таблички с надписью «ПОЖАЛУЙСТА, ПОДОЖДИТЕ, ПОКА ВАС ПОСАДЯТ ЗА СТОЛИК», часто встречаются в ресторанах. Только на этой табличке большими красными буквами были написаны другие слова:

ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

ВЗРЫВЧАТЫЕ ВЕЩЕСТВА И ДЕТОНАТОРЫ ДОЛЖНЫ ХРАНИТЬСЯ ОТДЕЛЬНО! ЭТОГО ТРЕБУЕТ ФЕДЕРАЛЬНАЯ ИНСТРУКЦИЯ! БЕСПЕЧНОСТЬ ПРИ РАБОТЕ СО ВЗРЫВЧАТЫМИ ВЕЩЕСТВАМИ НЕДОПУСТИМА!

Из дальней стены торчали штыри, на которых висели бухты проволоки и толстого белого шнура. Детонирующий шнур, предположил Стив. У правой и левой стен, напротив друг друга, стояли два громоздких деревянных ящика. Крышка одного, маркированного: «ДИНАМИТ И КАПСЮЛИ. СОБЛЮДАТЬ ПРЕДЕЛЬНУЮ ОСТОРОЖНОСТЬ!», откинута, второй, с надписью черными буквами на оранжевом фоне: «Взрывчатое вещество», заперт на висячий замок.

— Это НАТМ. — Джонни указал на запертый ящик. — Расшифровывается как нитрат аммония и топливный мазут.

— Откуда вы это знаете? — спросила Мэри.

— Где-то вычитал. Или услышал. Сейчас уж и не вспомню.

— Этот замок выстрелом не открыть, — заметил Ральф. — Есть другие идеи?

— Пока нет, — очень уж беззаботно ответил Джонни.

Стив шагнул к динамитному ящику.

— Динамита там нет, — предупредил Джонни.

Насчет динамита он не ошибся, но ящик не пустовал. В нем лежало тело мужчины в джинсах и футболке. Убили его выстрелом в голову. И теперь из ящика на Стива смотрели пустые глаза. Стараясь не дышать (воняло-то изрядно), Стив наклонился и попытался снять с трупа кольцо с ключами.

— Что там? — спросила Синтия, шагнув к Стиву.

Из открытого рта покойника вылезла пчела и поползла по подбородку. Стив услышал слабое потрескивание. Ящик могли обжить и другие насекомые. А то и столь любимые его новой подружкой гремучие змеи.

— Ничего. Оставайся на месте.

Кольцо не поддавалось. После нескольких безуспешных попыток Стив с силой дернул его на себя, оборвав петельку на поясе джинсов, к которой оно крепилось. Захлопнув крышку, Стив направился к закрытому ящику. Джонни стоял в трех шагах от двери, уставившись на мотоциклетный шлем.

— Увы, бедный Писун, — произнес Джонни, не отрывая глаз от шлема. — Я его хорошо знал.

— Джонни? Как вы?

— Все отлично. — Он сунул шлем под мышку и ослепительно улыбнулся Стиву… но в глазах Джонни затаился испуг.

Стив передал ключи Ральфу:

— Думаю, один из них подойдет.

Подошел третий ключ. Ральф снял замок и откинул крышку. Мгновение спустя все сгрудились у ящика с надписью «ВЗРЫВЧАТОЕ ВЕЩЕСТВО». Три секции. Крайние пустые. Центральная заполнена длинными мешочками на завязках. Джонни поднял один. Похож на колбасу, вес около десяти фунтов. На мешочке чернела надпись: «НАТМ». Под ней, уже красными буквами, другая: «ВНИМАНИЕ: ОГНЕОПАСНО, ВЗРЫВООПАСНО».

— Это все хорошо, но как мы обойдемся без взрывателя? — спросил Стив. — Вы не ошиблись, босс, динамита там нет, как нет и капсюлей. Один лишь парень с короткой стрижкой. Полагаю, это бригадир взрывников.

Джонни посмотрел на Стива, потом на остальных.

— Вас не затруднит выйти к Дэвиду? Я бы хотел переговорить со Стивом наедине.

— Зачем? — тут же поинтересовалась Синтия.

— Потому что мне это нужно, — неожиданно мягко ответил Джонни. — У нас осталось незаконченным одно дельце. Мне надо перед ним извиниться. С извинениями у меня вообще туго, а уж извиняться на публике я просто не приучен.

— Мне кажется, сейчас не время… — начала было Мэри.

Босс глазами подавал Стиву отчаянные знаки.

— Ничего страшного, — перебил Стив Мэри. — Мы быстро.

— И не уходите с пустыми руками, — добавил Джонни. — Пусть каждый возьмет по два мешочка праздничного фейерверка.

— Как я понимаю, без взрывателя у нас будет скорее костер, чем фейерверк, — уточнил Ральф.

— Я хочу знать, что вы затеяли. — В голосе Синтии слышалась тревога.

— Ничего, — спокойно ответил Джонни. — Действительно ничего.

— Так я вам и поверила. — Синтия осталась при своем мнении, но вышла вместе с остальными, прихватив два мешочка НАТМа.

Но, прежде чем Джонни успел произнести хоть слово, в хранилище вбежал Дэвид. На его лице еще оставались следы зеленой мыльной пены, а веки стали лиловыми. Стив однажды встречался с девушкой, которая пользовалась тенями такого цвета. Девушку этот цвет украшал, Дэвида нет.

— Все нормально? — спросил мальчик. Смотрел он на Стива, но обращался, несомненно, к Джонни.

— Да. Стив, дай Дэвиду мешочек НАТМа.

Дэвид немного постоял, задумчиво глядя на мешочек, который Стив передал ему, потом резко вскинул голову и шагнул к Джонни:

— Выверните карманы. Все.

— Что?.. — начал Стив.

Джонни остановил его со странной улыбкой. Словно он раскусил что-то горькое, но тем не менее приятное.

— Дэвид знает, что делает.

Джонни вывернул все карманы, передавая Стиву их содержимое: знаменитый бумажник, ключи, молоток, торчавший за поясом. Наклонился, чтобы Дэвид мог убедиться, что ничего нет и в нагрудных карманах. Потом спустил джинсы до колен, оставшись в синих трусиках-бикини. Над ними навис внушительных размеров живот.

Джонни поднял руки, повернулся на триста шестьдесят градусов, предоставив Дэвиду возможность полюбоваться всеми своими синяками и царапинами, вновь подтянул штаны и застегнул ремень.

— Удовлетворен? Если нет, могу снять и сапоги.

— Не надо, — ответил Дэвид, но похлопал по карманам, прежде чем отступить на шаг от Джонни. На лице его читалось беспокойство. Не тревога, а именно беспокойство. — Поговорите, если вам надо. Но побыстрее.

И он вышел из хранилища, оставив Джонни и Стива наедине.

Босс двинулся к стене со штырями, подальше от двери.

Стив последовал за ним. Теперь он все сильнее чувствовал трупный запах, перебивающий запах топливного мазута, и ему хотелось как можно скорее выбраться отсюда.

— Дэвид хотел убедиться, что у вас в карманах нет этих кан тахов? Как у Одри?

Джонни кивнул.

— Он умный мальчик.

— Полагаю, что да. — Стив несколько секунд переминался с ноги на ногу, но наконец решился и поднял глаза на босса. — Послушайте, вам не за что извиняться. Главное, вы вернулись. Почему бы нам не за…

— Извиняться мне есть за что. — Джонни начал рассовывать свои вещи по карманам, последним взял молоток и вновь заткнул его за пояс. — Просто удивительно, сколько гадостей может наделать человек за свою жизнь. Но сейчас меня волнует совсем другое, Стив. Поэтому молчи и слушай. Хорошо?

— Хорошо.

— Нам действительно надо спешить. Дэвид уже заподозрил, что я что-то замыслил. Это вторая причина, заставившая его обыскать меня. Скоро наступит момент, очень скоро, когда тебе придется схватить Дэвида. А когда ты его схватишь, держать надо очень крепко, потому что он будет вырываться изо всех сил. А ты ни при каких обстоятельствах не должен его отпустить.

— Почему?

— Стив, ты должен мне довериться.

— С какой стати?

— Потому что на пути сюда мне было видение. Хм. Это звучит очень уж напыщенно. Лучше воспользоваться термином Дэвида. Он спросил, ударила ли меня богобомба? Я ответил, что нет, и в очередной раз солгал. Ты знаешь, почему Бог в конце концов выбрал меня? Потому что я привык лгать. Это и забавно, и ужасно, правда?

— Что должно произойти? Вы знаете?

— Нет, не во всех подробностях. — Джонни взял в одну руку «ремингтон», в другую шлем. Несколько раз перевел взгляд с одного на другое, словно выбирая, что нужнее.

— Я не могу сделать то, о чем вы меня просите, — вырвалось у Стива. — Я не настолько доверяю вам, чтобы делать все, что вы скажете.

— Ты должен. — Джонни протянул Стиву винтовку. — Кроме тебя, мне рассчитывать не на кого.

— Но…

Джонни надвинулся на него. Стив видел перед собой уже не того человека, который садился в Коннектикуте на «харлей-дэвидсон», нелепого в похрустывающей коже, улыбающегося всеми тридцатью двумя зубами фотокорам из «Лайф», «Пипл» и «Дейли ньюс». Изменения состояли не только в синяках и сломанном носе. Джонни выглядел моложе, крепче. Помпезность слетела с его лица вместе с наигранной отстраненностью. И только теперь, воспользовавшись короткой паузой, Стив понял, что изменения эти произошли уже давно.

— Дэвид думает, что Бог обрекает его на смерть ради того, чтобы запечатать Тэка в его дыре. Нечто вроде последней жертвы. Но Дэвид ошибается. — Голос Джонни дрогнул, и Стив, к своему изумлению, увидел, что босс на грани слез. — Ему так легко не отделаться.

— Что?..

Джонни схватил его за руку. Сжал изо всех сил, до боли.

— Молчи, Стив. Просто схвати его, когда придет время. Это за тобой. А теперь пошли. — Он наклонился над ящиком, достал мешочек с НАТМом и бросил Стиву. Взял еще один себе.

— Вы знаете, как запалить это дерьмо без динамита и капсюлей? — спросил Стив. — Думаете, что знаете, так ведь? И как же это у вас получится? Бог пошлет молнию?

— Так думает Дэвид, — ответил Джонни. — После сардин и крекеров меня это не удивляет. Но я на чудеса не рассчитываю. Пошли. Время позднее.

Они вышли в надвигающийся рассвет и присоединились к остальным.

4

У подножия склона, в двадцати ярдах от темного квадрата — входа в Китайскую шахту, Джонни остановил всех и велел связать мешочки попарно.

Одну пару он повесил себе на шею. Стив взял вторую пару, и Джонни не стал возражать, когда Дэвид взвалил оставшиеся два мешочка на себя. Ральф вопросительно посмотрел на Джонни. Тот глянул на Дэвида, уставившегося на темный квадрат, повернулся к Ральфу, покачал головой и приложил палец к губам. Мол, успокойся, папаша.

Во взгляде Ральфа читалось сомнение, но он все-таки промолчал.

— Все готовы? — спросил Джонни.

— А что нас ждет? — полюбопытствовала Мэри. — Какой у нас план?

— Сделаем то, что скажет нам Господь, — ответил Дэвид. — Вот и весь план.

Дэвид повел их вверх по склону. Дороги не было, даже тропы, так что подъем дался им нелегко. Порода крошилась под ногами, Джонни опасался, что каждый шаг станет последним и оползень потащит их вниз. Скоро сердце его колотилось с частотой отбойного молотка. Последние месяцы он вел здоровый образ жизни, но сейчас ему аукнулась каждая выпитая рюмка, каждая понюшка кокаина.

И все же он пребывал в прекрасном настроении. Теперь все стало ясным и понятным. Это ли не повод для радости.

Дэвид шел первым, за ним Ральф, потом Стив и Синтия. Замыкали колонну Джонни и Мэри Джексон.

— Зачем вам мотоциклетный шлем? — спросила Мэри.

Джонни усмехнулся. Она напомнила ему Терри. Терри давно минувших дней. Он покрутил шлем на руке.

— Не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе, старому вралю.

С губ Мэри сорвался смешок.

— Вы сумасшедший.

Если б Китайская шахта находилась в сорока, а не в двадцати ярдах от дна карьера, Джонни, наверное, до нее не дошел бы. Сердце так и рвалось у него из груди, ноги стали ватными, когда Дэвид наконец остановился у темного квадрата.

Не смей давать слабины, приказал себе Джонни. Тебе предстоит последний бой.

Он заставил себя прибавить шагу, внезапно испугавшись, что Дэвид войдет в штольню, прежде чем он, Джонни, успеет его остановить. Такой вариант не исключался. Стив думал, что босс знает будущее, да только знал он совсем немного. Ему показали лишнюю страницу сценария, вот и все.

Но Дэвид ждал, и скоро все они стояли перед входом в штольню. Оттуда несло каким-то смрадом, паленым и одновременно чем-то ледяным. И слышался звук, который у Джонни обычно ассоциировался с лифтовой шахтой: едва слышный шурщащий шепоток.

— Мы должны помолиться, — промолвил Дэвид и развел руки в стороны.

Ральф взялся за одну его руку. Стив, положив винтовку на землю, — за другую. Мэри взяла за руку Ральфа, Синтия — Стива. Джонни заступил между двумя женщинами, зажал шлем сапогами и замкнул круг.

Они застыли в темноте Китайской шахты, вдыхая идущий из штольни смрад, прислушиваясь к далекому рокоту, не отрывая глаз от Дэвида Карвера, который привел их сюда.

— Чей отец? — спросил Дэвид.

— Наш, — ответил Джонни и легко перешел к молитве, словно произносил ее ежедневно. — Отче наш, иже еси на небеси…

Остальные дружно присоединились к нему. Синтия, дочь священника, первой, Мэри — последней.

— …И не вводи нас в искушение, и убереги нас от зла. Аминь.

Но Синтия продолжила, несмотря на «аминь»:

— Ибо Твое это царство, и власть, и слава, ныне и во веки веков, аминь.

Она улыбнулась Джонни, которому эта девушка нравилась все больше и больше.

— Так уж меня учили, знаете ли.

Теперь на Джонни смотрел и Дэвид.

— Помоги мне сделать все, что в моих силах, — заговорил Джонни. — Если Ты здесь, Господи, а у меня есть основания верить, что так оно и есть, помоги мне сделать все, что в моих силах, и не дать слабину. Я хочу, чтобы Ты воспринял мои слова на полном серьезе, потому что такое случалось со мной, и не раз. Дэвид, как насчет тебя? Хочешь что-нибудь сказать?

Дэвид пожал плечами и покачал головой:

— Уже все сказано.

Он отпустил руки, которые держал, и круг разорвался.

Джонни кивнул:

— Хорошо. Тогда к делу.

— Какому делу? — спросила Мэри. — Что мы должны делать? Может, мне кто-то скажет?

— Я должен войти в штольню, — ответил Дэвид. — Один.

Джонни покачал головой:

— Отнюдь. И не надо убеждать нас, что таково веление Господа, о котором Он сам тебе и сказал, потому что сейчас Он как раз ничего тебе и не говорит. На твоем телеэкране заставка: «ПРОСИМ ИЗВИНИТЬ ЗА СРЫВ СИГНАЛА», не так ли?

Дэвид нерешительно посмотрел на него и облизал пересохшие губы.

Джонни поднял руку, указав на зев штольни. А когда заговорил, по его тону чувствовалось, что он делает Дэвиду большое одолжение.

— Впрочем, ты можешь войти туда первым. Как насчет этого?

— Мой отец…

— Пойдет следом. Поддержит тебя, если ты упадешь.

— Нет. — Внезапно на лице Дэвида отразился испуг, нет, ужас. — Я этого не хочу. Не хочу, чтобы папа заходил в штольню. Потолок может обрушиться и…

— Дэвид! Кому какое дело до твоего хотения.

Синтия схватила Джонни за руку. Она впилась бы в нее ногтями, если бы не состригала их под корень.

— Оставьте его в покое! Господи, да он же спас вашу гребаную жизнь! Что вы все время дергаете его?

— Я не дергаю, — ответил Джонни. — На сей раз он дергает себя сам. Если он не будет вмешиваться в ход событий, просто вспомнит…

Он посмотрел на Дэвида. Мальчик что-то пробормотал себе под нос, но Джонни не требовались уши, чтобы услышать его.

— Совершенно верно, Он жесток. Но ты это знал. И контроля над сущностью Бога у тебя нет. Ни у кого из нас нет. Так почему бы тебе не расслабиться?

Дэвид не ответил. Он склонил голову, но на этот раз не в молитве. Джонни подумал, что в смирении. Каким-то образом мальчик знал, что грядет, и в этом заключалось самое страшное. Если хотите, самое жестокое. «Ему так легко не отделаться», — сказал он Стиву в хранилище. Но тогда Джонни и не подозревал, сколь тяжелое испытание выпадет на долю мальчика. Сначала его сестра, потом мать, теперь…

— Значит, так, — продолжал Джонни сухим, как земля, на которой он стоял, голосом. — Дэвид первый, потом Ральф, далее ты, Стив. Я — следом за тобой. Сегодня ночью, извините, сегодня утром дам вперед не пропускают. Не тот случай.

— Если мы все должны идти, я хочу быть рядом со Стивом, — заявила Синтия.

— Хорошо, не возражаю, — тут же согласился Джонни, словно ожидал этого требования. — Мы поменяемся местами.

— А кто определил вас в начальники? — спросила Мэри.

Джонни так резко повернулся к ней, что от неожиданности Мэри подалась назад.

— Может, возьмете руководство на себя? — вкрадчиво спросил он. — Потому что, если возьмете, красавица, я с радостью передам вам все полномочия. Я напрашивался на это не больше, чем Дэвид. Так что скажете? Передать вам головной убор верховного вождя?

В замешательстве Мэри покачала головой.

— Спокойнее, босс, — прошептал Стив.

— Я спокоен, — ответил Джонни, греша против истины. Он смотрел на Дэвида и его отца, стоящих бок о бок с поникшими головами, взявшись за руки, и до спокойствия ему было ой как далеко. Он едва мог поверить в то, чему дозволял случиться. Едва мог поверить? Скорее, не мог поверить вообще, это больше соответствовало действительности. Но мог ли он идти дальше, не прикрывшись, как щитом, спасительным непониманием? Разве другой на его месте повел бы себя иначе?

— Может, мне взять эти мешки, Джонни? — спросила Синтия. — Вы что-то совсем выдохлись.

— Ничего страшного. Идти недалеко. Так, Дэвид?

— Нет. — Голос мальчика дрожал. Он не просто держал руку отца, а нежно поглаживал ее, как могла бы поглаживать любовница. И смотрел на Джонни беспомощными, умоляющими глазами. Глазами того, кто почти что знал.

Джонни отвернулся, у него внезапно скрутило живот, его бросало то в жар, то в холод. Он встретился взглядом с недоумевающими, тревожными глазами Стива и мысленно повторил прежнюю просьбу: Просто схвати его, когда придет время. Вслух он произнес другое:

— Передай Дэвиду фонарь, Стив.

На мгновение ему показалось, что Стив откажется. Но тот, помедлив, вытащил фонарь из заднего кармана и протянул мальчику.

Джонни указал на зев штольни. Оттуда шел запах смерти и доносился глухой рокот. Он прислушался, надеясь, что Терри успокоит его, пожелает счастливого пути, но Терри предпочла промолчать. Может, это и к лучшему.

— Дэвид, — голос Джонни вибрировал от волнения, — ты не осветишь нам путь?

— Я не хочу, — прошептал Дэвид. Затем, глубоко вдохнув, поднял взгляд к небу, на котором уже начали светлеть и гаснуть звезды, и закричал: — Я не хочу! Разве недостаточно того, что я уже сделал? Все, о чем Ты просил? Это несправедливо! ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО, И Я ЭТОГО НЕ ХОЧУ!

Последние слова вырвались из него душераздирающим воплем. Мэри двинулась было к Дэвиду, но Джонни схватил ее за руку.

— Отпустите, — прошипела она, рванувшись вперед.

Джонни с силой дернул ее к себе:

— Стойте тихо.

Мэри замерла.

Джонни посмотрел на Дэвида и вновь указал на штольню.

Дэвид повернулся к отцу, по его щекам текли слезы.

— Уходи, папа. Возвращайся к грузовику.

Ральф покачал головой:

— Если ты войдешь в штольню, я с тобой.

— Нет. Говорю тебе, ничего хорошего тебя там не ждет.

Ральф стоял, молча взирая на сына.

Дэвид всмотрелся в его лицо, потом глянул на вытянутую руку Джонни (руку, которая не просто приглашала, но требовала), повернулся и вошел в штольню. На ходу он включил фонарь, и Джонни увидел в его ярком луче несколько мотыльков… и кое-что еще. От этого кое-чего могло радостно забиться сердце любого старателя. В стене блеснуло золото. Блеснуло и пропало.

Ральф последовал за Дэвидом. Третьим вошел в штольню Стив. Световое пятно прыгало. Стена, крепежная стойка с вырезанными на ней иероглифами (может, имя китайского шахтера, а может, его возлюбленной, оставшейся в глинобитной хижине на берегу озера Поянху), пол, усыпанный костями: проломленные черепа, грудные клетки с изогнутыми, словно пасть улыбающегося Чеширского Кота, ребрами. Пятно света ушло вперед, сместилось налево, вновь блеснуло золотое вкрапление.

— Эй, смотрите! — воскликнула Синтия. — Мы тут не одни!

В темноте что-то захлопало. Звук этот Джонни уже однажды доводилось слышать. В детстве, когда фазан внезапно выскочил из кустов и взмыл в воздух. На мгновение запах штольни усилился: крылья гнали воздух в лицо людям.

Мэри закричала. Пятно света поднялось, выхватив из темноты страшилище с распростертыми крыльями, горящими золотыми глазами, острыми когтями. Глаза таращились на Дэвида, страшилище нацелилось на него.

— Берегись! — крикнул Ральф, бросаясь Дэвиду на спину, подминая его под себя и прижимая к устланному костями полу штольни.

Фонарь выпал из руки мальчика, но не погас. Тени сплелись в отраженном свете: Дэвид под телом отца и нависший над ними орел.

— Застрели его! — взвизгнула Синтия. — Стив, застрели его, он же оторвет Ральфу голову!

Джонни схватился за ствол «ремингтона», который уже начал поднимать Стив.

— Нет. От выстрела потолок рухнет нам на голову.

Орел клекотал, колошматя крыльями по голове Ральфа. Тот пытался отбиться от птицы левой рукой. Один из его пальцев попал в клюв, и орел откусил его. А потом когти впились в лицо Ральфа, как сильные пальцы вминаются в тесто.

— ПАПА, НЕТ! — закричал Дэвид.

Стив бросился к переплетению теней, и, когда его башмак задел фонарь и развернул его, Джонни увидел голову Ральфа и впившиеся в нее когти орла. Крылья поднимали водовороты пыли с пола и со стен штольни. Голову Ральфа мотало из стороны в сторону, но его тело полностью скрывало Дэвида.

Стив взмахнул ружьем, но приклад врезался в стену: места для замаха не было. Тогда он ткнул орла прикладом, словно штыком. Орел повернул к нему голову, но его когти по-прежнему цепко держали Ральфа. Джонни увидел палец Ральфа, торчащий из клюва. Стив ткнул орла вновь, пригвоздив его голову к стене. Одной лапой орел глубже впился в лицо Ральфа, второй махнул, раздирая ему горло. Птица закричала, может, в ярости, может, торжествуя. Вместе с ней закричала и Мэри.

— ГОСПОДИ, НЕТ! — вопил из-под отца Дэвид. — ГОСПОДИ, ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИ ЕГО, НЕ ПОЗВОЛЯЙ ТЕРЗАТЬ МОЕГО ПАПУ!

Ну надо же, спокойно подумал Джонни, шагнул вперед и опустился на колени. Он схватил лапу, когти которой впились в горло Ральфа. Шершавую, как кора дерева. С силой вывернул и услышал, как треснула кость. А над ним Стив вновь ударил прикладом, пригвоздив голову орла к стене. Что-то хрустнуло.

Крыло ударило Джонни по голове. Совсем как стервятник на автомобильной стоянке. Назад в будущее, подумал он, отпустил лапу, схватился за крыло и дернул. Птица рванулась к нему, а вместе с ней и Ральф, его тащили когти, намертво вцепившиеся в его щеку, висок, левый глаз. Джонни подумал, что Ральф или потерял сознание, или уже умер. Он очень надеялся, что верным окажется его второе предположение.

Дэвид выползал из-под тела отца, с закаменевшим лицом, в рубашке, залитой кровью Ральфа. Сейчас он схватит фонарь и умчится в глубь штольни. Если они не перехватят его.

— Стив! — крикнул Джонни, поднимая руки над головой и обхватывая орла. Тот вырывался, как необъезженный мустанг. — Стив, кончай его! Кончай!

Стив вогнал приклад в грудь орла. И тут вперед рванулась Мэри. Схватила орла за шею, крутанула. Глухой треск, и когти, вцепившиеся в лицо Ральфа, разогнулись. Отец Дэвида повалился на пол. Голова его ударилась о чью-то грудную клетку, превратив ее в пыль.

Дэвид повернулся, увидел недвижимого отца, лежащего лицом вниз. Глаза мальчика словно прояснились. Он даже кивнул, словно говоря: «Именно этого я и ожидал», — наклонился, чтобы поднять фонарь. И только когда Джонни схватил его, спокойствие Дэвида испарилось как дым и он начал отчаянно вырываться.

— Отпусти меня! — кричал он. — Это моя работа! МОЯ!

— Нет, Дэвид. — Джонни держал его крепко. — Не твоя. — Левой рукой он прижал Дэвида к груди, а правой, не обращая внимания на боль от его ударов, с ловкостью бывалого карманника залез в карман джинсов мальчика. Взял то, что ему наказали взять… оставив кое-что взамен.

— Он не может забрать их всех, а потом не дать мне довести дело до конца! Он не может так поступить! Не может!

Джонни скривился, когда очередной пинок Дэвида угодил ему в коленную чашечку.

— Стив!

Стив с неподдельным ужасом взирал на безголового орла, все еще подергивающего крыльями. Когти птицы покрывала кровь.

— Стив, черт побери!

Стив повернулся к нему, словно приходя в себя после глубокого забытья. Синтия уже стояла на коленях рядом с Ральфом и громко плакала, пытаясь нащупать его пульс.

— Стив, подойди сюда! — крикнул Джонни. — Помоги мне!

Стив подскочил к ним и перехватил Дэвида. Тот начал вырываться с удвоенной силой.

— Нет! — Голова Дэвида моталась из стороны в сторону. — Нет, это моя работа! Моя! Он не может забрать их всех и оставить меня! Ты слышишь? ОН НЕ МОЖЕТ ЗАБРАТЬ ИХ ВСЕХ. И…

— Дэвид! Прекрати!

Дэвид перестал вырываться и обвис на руках Стива, словно марионетка с отпущенными веревочками. Глаза его покраснели от слез. Никогда еще Джонни не видел на человеческом лице такого отчаяния.

Мотоциклетный шлем лежал там, где бросил его Джонни, когда на них напал орел. Он наклонился, поднял его, посмотрел на мальчика в руках Стива. Стив стоял как потерянный, не понимая, что происходит.

— Дэвид… — начал Джонни.

— Бог в тебе? — спросил Дэвид. — Ты это чувствуешь, Джонни? Как руку? Или огонь?

— Да, — кивнул Джонни.

— Тогда ты все поймешь правильно. — И Дэвид плюнул ему в лицо. Теплая слюна потекла по щекам, как слезы.

Джонни даже не пытался стереть слюну.

— Слушай меня, Дэвид. Я собираюсь сказать тебе что-то такое, чего ты не вычитаешь в Библии и не узнаешь у твоего друга-священника. Насколько я понимаю, это личное послание Бога. Ты слушаешь?

Дэвид молча смотрел на него.

— Ты говоришь: «Бог жесток» — точно так же, как человек, никогда не покидавший Таити, говорит: «Снег холодный». Ты знаешь, но не понимаешь. — Он подступил к Дэвиду, сжал ладонями холодные щеки мальчика. — Ты знаешь, как жесток может быть твой Бог, Дэвид? Как фантастически жесток?

Дэвид ждал, не говоря ни слова. Может, слушал, может, нет. Джонни не сумел бы ответить на этот вопрос.

— Иногда Он заставляет нас жить.

Джонни поднял фонарь, двинулся было в глубь штольни, потом вновь посмотрел на мальчика.

— Возвращайся к своему другу, Дэвид. Возвращайся к нему, и пусть он станет твоим братом. А затем начни убеждать себя, что на автостраде произошла авария, какой-то пьяница выехал на встречную полосу, врезался в ваш кемпер и в живых остался только ты. Такое случается постоянно. Газеты только об этом и пишут.

— Но это же неправда!

— Как знать. А когда ты вернешься в Огайо, или Индиану, или куда-то еще, где находится твой дом, молись Господу, чтобы Он помог тебе все это пережить. И прийти в себя. На текущий же момент ты отпущен.

— Я больше не произнесу ни одной… Что? Что вы сказали?

— Я сказал, что ты отпущен. — Джонни пристально смотрел на него. — Отпущен раньше. — Он взглянул на Стива. — Выведи его отсюда, Стивен. Выведи отсюда всех!

— Босс, что…

— Экскурсия закончена, техасец. Запихни всех в грузовик и выметайся из карьера. Если тебе дорога жизнь, не теряй ни секунды.

И Джонни чуть ли не бегом бросился в глубь штольни вслед за прыгающим перед ним световым пятном. Скоро пропало и оно.

5

Джонни обо что-то споткнулся и чуть не упал, а потому перешел на шаг. Китайские шахтеры много чего набросали, когда рванули к выходу из штольни. Он наступал на кости, превращая их в пыль, то и дело направлял луч фонаря направо и налево, опасаясь очередных сюрпризов Тэка. Стены были покрыты иероглифами, словно попавших в западню шахтеров охватила мания к писательству, чему они и предавались в ожидании смерти.

Помимо костей, на полу валялись жестяные кружки, кирки с ржавыми остриями и короткими рукоятками, баночки с ремешками, те самые керосиновые лампы, о которых говорил Дэвид, истлевшая одежка, кожаные тапочки (маленькие, словно детские), по меньшей мере три пары деревянных сабо. В одном из них стоял огарок свечи, погасшей за год до того, как Эйба Линкольна избрали президентом.

И везде среди останков китайских шахтеров и их вещей лежали кан тахи: койоты с языками-пауками, пауки с торчащими из пасти крысами, летучие мыши с языками-младенцами (сморщенными, отвратительными физиономиями гномов), какие-то невообразимые чудища, при взгляде на которые у Джонни болели глаза. Он чувствовал, что кан тахи зовут его, манят к себе, как иной раз манила выпивка, или пирожное, или алый рот женщины. Кан тахи говорили голосами безумия, знакомыми Джонни по прошлой жизни. Сладкозвучные голоса предлагали невероятное, немыслимое. Но кан тахи не имели над ним власти до тех пор, пока он не наклонится и не коснется их. Если он сможет этого избежать (а искушение было ой как велико), ему ничего не грозит.

Интересно, Стив уже вывел их из штольни? Джонни надеялся, что да. Надеялся он и на то, что надежный, проверенный грузовик Стива увезет их на безопасное расстояние, прежде чем наступит развязка. Взрыв-то будет что надо. Он взял с собой только два мешка НАТМа, которые висели у него на шее, связанные тесемками, но и этого хватало с лихвой. Правда, он не стал говорить об этом остальным. Так оно спокойнее.

Теперь Джонни слышал стонущие звуки, о которых упоминал Дэвид: окружающая порода поскрипывала, словно с ним говорила сама земля. Протестовала против его незваного появления. Впереди он уже видел красное пятно. Впрочем, в темноте Джонни не мог определить, какое расстояние отделяло его от ан така. Запах усилился, запах остывшей золы. Слева скелет, явно не китайца, размером побольше, застыл у стены на коленях, словно человек этот умер в молитве. Внезапно он повернул голову и поприветствовал Джонни Маринвилла мертвой, зубастой улыбкой.

Уходи отсюда, пока еще есть время. Тэк ах ван. Тэк ах лах.

Джонни врезал по черепу, как по футбольному мячу. Он разлетелся на мелкие кусочки, а Джонни поспешил навстречу красному свету, к пролому в стене. Достаточно большому, чтобы протиснуться внутрь.

Он остановился перед самым проломом, вглядываясь в красный свет, и ему вспомнились слова Дэвида: «Двадцать первого сентября, за десять минут до полудня, шахтеры, прорубавшие штольню, пробили ход в, как им показалось, пещеру…»

Джонни отбросил фонарь, необходимость в нем отпала, и полез в пролом. Едва он оказался в ан таке, как голову его наполнили голоса. Завлекающие, заманивающие, соблазняющие. Вокруг себя он видел в красном сиянии каменные морды: волки и койоты, ястребы и орлы, крысы и скорпионы. Из пасти каждой твари торчало не другое животное, а какая-то бесформенная рептилия, рассмотреть которую у Джонни не хватало духу. Это был Тэк? Тэк из-под дна ини? Разве это имело хоть какое-то значение?

Но как он перебрался в Риптона?

Если Тэк заточен здесь, каким образом ему удалось перескочить в тело Риптона?

Только тут до Джонни дошло, что он не стоит, а идет, пересекает ан так, направляясь к ини. Он попытался остановиться и понял, что не может. Попытался представить себе, как то же открытие делает Кэри Риптон, и это удалось ему с легкостью.

С легкостью.

Длинные мешочки с НАТМом болтались на груди Джонни, безумные образы сменялись в его голове: Терри схватившая его за ремень и прижимающая к своему животу, да так сильно, что он начал кончать, да не просто кончать, он испытал лучший оргазм в своей жизни, хотя сперма попала в штаны… рассказать бы такое Эрнесту Хемингуэю; он вылезает из бассейна в отеле «Бел-Эйр», смеющийся, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами и с бутылкой в руке, под вспышки фотокоров; Билл Харрис говорит ему, что путешествие через всю страну на мотоцикле может изменить его жизнь и карьеру… если, разумеется, он этого захочет. Последними Джонни увидел пустые серые глаза копа, смотрящие на него в зеркало заднего обзора, при этом коп говорил ему о том, что скоро он, Джонни, будет знать куда больше о пневме, соме и сарке, чем знал прежде.

И в этом коп не ошибся.

— Господи, защити меня, позволь завершить начатое, — прошептал Джонни и более не сопротивлялся силе, влекущей его к ини. А мог ли он остановиться? Лучше не знать.

Мертвые животные кружком лежали вокруг дыры в земле, по словам Дэвида Карвера, это был колодец миров. В основном здесь были койоты и стервятники, но Джонни заметил нескольких пауков и скорпионов и подумал, что последние защитники умерли, когда умер орел. Из них вышибло жизнь точно так же, как вышибло ее из Одри Уайлер, когда, после удара Стива, кан тахи слетели у нее с ладони.

А из ини начал подниматься дым… только не дым, нет. Маслянистая коричнево-черная мерзость поплыла к нему, и Джонни понял, что она живая. Мерзость эта приняла форму трехпалых рук. У Джонни кружилась голова, когда он смотрел на эти руки, как кружилась она при взгляде на каменные морды, таращившиеся на него со стен. Джонни чувствовал себя так, словно только что сошел с карусели в парке аттракционов. Эта мерзость, вне всякого сомнения, свела шахтеров с ума. Она же изменила Риптона. И теперь она что-то говорила ему… что именно? Он буквально слышал…

Кай де ман. Открой рот.

Да, да, рот его открыт, широко открыт, как на приеме у дантиста. Пожалуйста, откройте рот, мистер Маринвилл, пошире, вы паршивый писатель, меня это бесит, вернее, приводит в ярость, ну да ладно, открывайте рот шире, кай де ман, ты, гребаный дряхлый показушный членосос, мы тебе все поправим, будешь как новенький, лучше, чем новенький, открой рот пошире, пошире, кай де ман, ОТКРОЙ ПОШИРЕ…

Дым. Мерзость. Что бы это ни было. Пальцы на концах трехпалых рук исчезли. Их заменили трубки. Нет… не трубки…

Дыры.

Да, вот оно что. Дыры, как глаза. Три. Может, больше, но три Джонни видел отчетливо. Треугольник дыр, две выше, одна ниже, дыры, как шепчущие глаза, как шурфы…

Совершенно верно, услышал он голос Дэвида. Совершенно верно, Джонни. Чтобы вогнать Тэка в тебя, точно также, как он влез в Кэри Риптона. Это единственный способ, с помощью которого он может покинуть дыру на дне ини, дыру, которая слишком мала, через которую может протиснуться только этот дым, эта мерзость. Две дыры для твоего носа, одна — для рта.

А коричнево-черная мерзость уже оплетала его, ужасная и притягивающая, дыры, как рты, рты, как глаза. Глаза, которые шептали. Обещали. Джонни почувствовал, как раздулся его пенис. Не вовремя, конечно, но когда его это останавливало?

А теперь… воздух уходил… Джонни чувствовал, как дыры высасывают его изо рта… из горла…

Он закрыл рот и нахлобучил на голову мотоциклетный шлем. И вовремя, потому что мгновением позже коричнево-черные ленты коснулись плексигласовой поверхности и расползлись по ней с неприятным чавканьем. На мгновение он увидел присоски, напоминающие целующиеся губы, потом они растворились в сгустках коричнево-черной мерзости.

Джонни поднял руки и замахал ими, разгоняя эту дрянь. Пальцы словно пронзили тысячи иголок, руки стали неметь, но коричнево-черный дым отступил от него, часть вернулась в ини, остальное растеклось по земле.

Джонни уже добрался до края и остановился между дохлыми койотом и стервятником. Посмотрел вниз, положив онемевшие руки на мешочки с НАТМом.

Вы знаете, как запалить это дерьмо без динамита и капсюлей, — спросил его Стив. — Думаете, что знаете, так ведь? И как же это у вас получится?

— Надеюсь, что знаю, — ответил Джонни. Голос из-под шлема звучал непривычно глухо. — Надеюсь, что у меня получится.

— ТОГДА ИДИ СЮДА, — проревел снизу безумный голос. Джонни отшатнулся в ужасе и изумлении. Голос копа. Колли Энтрегьяна. — ИДИ СЮДА. ТЭК АХ ЛАХ, ПИРИН МОХ! ИДИ СЮДА, ГРЕБАНЫЙ ЧЛЕНОСОС! ДАВАЙ ПОГЛЯДИМ, КАКОЙ ТЫ У НАС ХРАБРЫЙ! ТЭК!

Джонни попытался отступить на шаг, подумать, но коричнево-черные щупальца ухватили его за лодыжки и дернули. И он полетел в скважину ногами вперед, ударившись затылком о край. Если б не шлем, череп его разлетелся бы, как орех. Мешочки с НАТМом он инстинктивно прижал к груди.

Потом пришла боль, нараставшая с каждым мгновением, съедавшая его живьем. Скважина ини сходила на конус, из стенок торчали вкрапления кварца, которые резали, как осколки стекла. Ягодицы и спину разодрало в момент. Джонни растопырил локти, чтобы затормозить падение. Рукава тут же покраснели, а потом разорвались в клочья.

— ТЕБЕ ЭТО НРАВИТСЯ? — гремел голос из земли, теперь уже голос Эллен Карвер. — ТЭК АХ ЛАХ, ПАРШИВЫЙ МЕРЗАВЕЦ, СУЮЩИЙ СВОЙ НОС КУДА НЕ СЛЕДУЕТ! ЕН ТОУ! ТЕН АХ ЛАХ! — Его кляли на двух языках.

Безумие в любом измерении, подумал Джонни и рассмеялся, несмотря на боль. Он наклонился вперед, попытавшись сделать сальто. Время задать перцу другой стороне, подумал он и расхохотался еще сильнее. Джонни чувствовал, как кровь теплым ручьем стекает в сапоги.

Коричнево-черный дым окутывал его, что-то шептал, рты-присоски прижимались к шлему. Прижимались и пропадали, прижимались вновь и снова пропадали в нескончаемом чавканье. Сальто не получилось, скважина слишком быстро сужалась, теперь Джонни скользил по одной стенке боком, раздирая его в кровь. А потом спуск закончился.

Джонни лежал на дне, истекая кровью, изо всех сил пытаясь подавить крик боли и вернуть себе способность мыслить логично. Он поднял голову и увидел темную полосу, отмечающую его путь. Клочья материи свисали с некоторых кварцевых вкраплений.

Дым, выходя из дыры, клубился между ног Джонни, пытаясь добраться до его промежности.

— Уходи, — процедил Джонни. — Мой Бог приказывает.

Коричнево-черная мразь отступила, грязными лентами завилась вокруг голеней.

— Я могу сохранить тебе жизнь, — произнес голос. Джонни ничуть не удивился, что он звучал столь тихо. Тэк по другую сторону дыры в дюйм диаметром, пульсирующей красным светом. — Я могу тебя излечить, вернуть здоровье, сохранить жизнь.

— А тебе по силам обеспечить мне Нобелевскую премию по литературе?

Джонни снял мешки с НАТМом с шеи и выхватил из-за пояса молоток. Надо действовать быстро. Слишком много порезов, голова уже туманилась от потери крови. Ему вспомнился Коннектикут, туманы по утрам в конце марта начале апреля. Старожилы называли это время земляничной весной. Почему, он не знал.

— Да! Да, это я могу. — В голосе из узкого красного горла слышались тревога, испуг. — Все, что угодно! Успех… деньги… женщины… И я могу излечить тебя, не забывай! Я могу тебя излечить!

— А можешь ты оживить отца Дэвида?

Нет ответа из ини. Зато коричнево-черный дым из дыры пополз вдоль ног на спину, и Джонни показалось, что на него словно напала стая пираний. Он закричал.

— Я могу избавить тебя от боли, — любезно сообщил Тэк. — Тебе надо лишь попросить… и, разумеется, отказаться от своих планов.

Глаза заливал пот, но Джонни сумел раздвоенным торцом молотка разорвать мешочек с НАТМом и начал высыпать его содержимое вокруг дыры. Красный свет тут же потух, словно существо по другую сторону дыры боялось, что свет этот может запалить НАТМ.

— Ты не посмеешь! — Голос звучал приглушенно, но Джонни слышал его вполне отчетливо. — Не смей, черт бы тебя побрал! Ах лах! Ах лах! Оз дам! Мерзавец!

Сам ты ах лах, подумал Джонни. И большой, толстый кан де лаш.

Первый мешочек опустел. Джонни видел, что дыра, идущая на сторону Тэка… в другой мир… или в другую вселенную… стала белой: ни тебе красного света, ни черного дыма. Но он боялся, что это явление временное. И какой прок от того, что дыра изменила цвет. Правда, Джонни показалось, что боль в ногах и спине уменьшилась.

Может, просто немеет тело, подумал Джонни. Я холодею, готовясь отойти в мир иной.

Он схватил второй мешочек и увидел, что ткань с одной стороны залита его кровью. Слабость нарастала. В голове сгущался туман. Нужно торопиться. Спешить.

Джонни разорвал второй мешок, стараясь не обращать внимания на вопли в голове. Тэк полностью перешел на язык бестелых.

Содержимое второго мешка добавилось к тому, что уже лежало на полу. Получился широкий валик высотой в три дюйма. Хватит, подумал Джонни.

От его внимания не ускользнула тишина, повисшая в скважине в ан таке наверху. До него доносился лишь тихий шепот, словно переговаривались между собой духи тех, кого замуровали здесь двадцать первого сентября 1859 года.

Что ж, он собирался отпустить их на свободу.

Борясь с туманом в голове, с нарастающей слабостью, Джонни залез в карман, пальцы нащупали нужный ему предмет, соскользнули, схватили вновь и извлекли.

Толстый зеленый ружейный патрон.

Джонни сунул его в глаз-дыру на дне ини, не удивился, обнаружив, что их диаметры совпадают, и присыпал патрон гранулами НАТМа.

— Ты закупорен, негодяй, — прохрипел Джонни.

Нет, шептал голос у него в голове. Нет, ты не посмеешь.

Джонни посмотрел на верхний торец медной гильзы патрона, вставленного в дыру на дне ини, и схватился за молоток. Сил у него оставалось совсем немного. Ему вспомнились слова копа, брошенные ему, прежде чем он оказался на заднем сиденье патрульной машины. Насчет того, что он жалкий писатель и жалкий человек.

Ребром ладони левой руки Джонни скинул шлем. Он смеялся, поднимая молоток над головой, смеялся, обрушивая его на капсюль в медном торце гильзы.

— ПРОСТИ МЕНЯ, ГОСПОДИ, НО Я НЕНАВИЖУ КРИТИКОВ!

Долю секунды он гадал, удалось ли, а потом ему ответила яркая беззвучная красная вспышка, распустившаяся розой.

Джонни Маринвилл почувствовал, что взлетает, последние его мысли были о Дэвиде: выбрался ли он из штольни, все ли с ним в порядке теперь, все ли будет хорошо в будущем.

Отпущен раньше, подумал Джонни, а потом ушла и эта мысль.

Часть V

Шоссе 50: Отпущен раньше

1

Мертвые стервятники и койоты лежали вокруг грузовика, но Стив едва их заметил. Его снедало страстное желание поскорее выбраться отсюда. Террасные откосы давили на него, напоминая края открытой могилы. До грузовика Стив добрался чуть раньше остальных (Синтия и Мэри шли рядом с Дэвидом, держа его за руки, хотя он и не упирался) и распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья.

— Стив, что… — начала Синтия.

— В машину! Вопросы потом! — Он запихнул ее в кабину. — Быстро! Двигайся!

Синтия подвинулась. Стив повернулся к Дэвиду:

— С тобой проблем не будет?

Дэвид покачал головой. В глазах его застыли покорность и апатия, но полной уверенности, что все пройдет спокойно, у Стива не было. Мальчик-то изобретательный. Он это доказал еще до того, как они с Синтией впервые встретились с ним.

Стив втолкнул мальчика в кабину и посмотрел на Мэри:

— Теперь вы. Придется потесниться, но мы же друзья, так что…

Мэри последовала за Дэвидом и захлопнула дверцу, а Стив уже обегал грузовик спереди, по пути наступив на мертвого стервятника, словно на подушку с костями.

Как давно ушел босс? Минуту назад? Две? Стив не имел ни малейшего понятия. Чувство времени отшибло напрочь. Стив прыгнул на водительское сиденье, позволив себе на мгновение задуматься над вопросом: а что они будут делать, если двигатель не заведется? Ответ: «Ничего» — возник сам собой. Незамедлительно. Стив удовлетворенно кивнул и повернул ключ зажигания. Двигатель тут же взревел. Слава тебе, Господи, никаких сюрпризов. Секунду спустя колеса уже крутились.

Стив описал широкий круг, объезжая тяжелую технику, ангар и хранилище взрывчатых веществ. Между двумя зданиями стояла запыленная патрульная машина с открытой водительской дверцей и передним сиденьем, залитым кровью Колли Энтрегьяна. От взгляда, брошенного на машину, вернее, в машину, Стива окатило холодной волной, голова пошла кругом. Такое случалось, когда он смотрел вниз с крыши высокого дома.

— Будь ты проклят, — прошептала Мэри, провожая взглядом патрульную машину. — Будь ты проклят. Надеюсь, что ты меня слышишь.

Они угодили в яму, и грузовик жестоко тряхнуло. Стив едва не пробил крышу головой, но ему удалось выровнять машину. Он слышал, как в кузове что-то загремело. Какие-то вещи, скорее всего босса.

— Эй! — нервно вскрикнула Синтия. — Ты не думаешь, что в кабине слишком низкая крыша?

— Нет. — Стив посмотрел в боковое зеркало. Они уже вырулили на дорогу, уходящую к гребню вала. Он искал вход в штольню, но не увидел его: штольня находилась по другую сторону автомобиля.

На полпути к гребню они угодили еще в одну рытвину. Грузовик тяжело просел на рессорах. Мэри и Синтия закричали. Дэвид — нет. Он мышонком сидел между ними, одной ягодицей на сиденье, второй — на бедре Мэри.

— Сбрось скорость! — потребовала Мэри. — Если мы слетим с дороги, покатимся до самого низа. СБРОСЬ СКОРОСТЬ, ИДИОТ!

— Нет, — повторил он, не утруждая себя объяснениями, что с такой дороги, шириной с калифорнийское шоссе, слететь невозможно. К тому же волновало его совсем другое. Он уже видел перед собой гребень. Небо над ним из черного стало темно-фиолетовым.

Стив посмотрел в боковое зеркало со стороны пассажирского сиденья, ища черный зев штольни в темноте Китайской шахты: кан так в кан тахе. Внезапно квадрат белого света, такого яркого, что резануло глаза, озарил дно карьера. Свет этот горящим кулаком вырвался из штольни и ворвался в кабину.

— Господи, что это? — воскликнула Мэри, закрывая рукой глаза.

— Босс, — тихо ответил Стив.

Последовал тяжелый удар, от которого содрогнулась земля. Грузовик задрожал, словно перепуганная собачонка. Стив услышал, как по склону поползли порода и гравий. Он выглянул в окно и увидел, что какая-то сила тащит на дно карьера трубопроводы с эмиттерами и распылительными головками. Порфирит пришел в движение. Китайская шахта закрыла себя.

— О Господи, мы сгорим заживо, — простонала Синтия.

— Это мы еще посмотрим, — возразил ей Стив. — Держись.

Он вдавил в пол педаль газа, и двигатель отозвался злым ревом. Мы уже у цели, дорогой, мысленно ответил ему Стив. Уже у цели, так что давай, красавчик, поднатужься, уважь старика.

Грохот обвала позади вроде бы стих, но потом вновь усилился. Когда они выкатили на гребень, Стив увидел, как громадный валун, размером со здание бензозаправки, скатился вниз по склону. Стив буквально чувствовал, как ползет гравий под колесами грузовика. Тот мчался на север, а дорогу тянуло на юг. Еще несколько секунд, и ее стащит в карьер, словно ковровую дорожку.

— Лети, тварь! — закричал Стив, ударив кулаком по рулю. Лети! Скорее! Скорее!

«Райдер», конечно, не полетел, но перевалил через гребень, как неуклюжий желтый динозавр. Мгновение они висели на волоске: земля ушла из-под задних колес и грузовик потащило вбок и назад.

— Вперед! — крикнула Синтия, схватившись за приборный щиток. Пожалуйста, вперед! Ради Бога, увези нас от…

Ее отбросило на спинку, когда задние колеса вновь обрели опору. В следующее мгновение они уже неслись вниз по склону, на север. А позади со дна карьера поднималось огромное облако пыли, словно буря, обрушившаяся ночью на здешние края, продолжалась, локализовавшись в одном месте. Пыль поднималась в небо, как дым от погребального костра.

2

Спуск по склону прошел без приключений. К тому времени, когда позади остались две мили, отделявшие карьер от города, небо на востоке стало ярко-розовым. А когда они поравнялись с мексиканским кафе с сорванной ветром вывеской, из-за горизонта показался краешек солнечного диска.

В южной части Главной улицы Безнадеги Стив нажал на педаль тормоза.

— Святое дерьмо, — пробормотала Синтия.

— Матерь Божья. — Мэри поднесла руку к виску, словно у нее болела голова.

Стив не мог вымолвить ни слова.

До этого они с Синтией видели Безнадегу только ночью, да еще сквозь песчаную завесу, видели кусочками, поскольку думали лишь о том, как бы выжить. А когда стараешься выжить, видишь только то, что тебе для этого нужно. Прочее остается за кадром.

Теперь наконец перед Стивом открылся весь город.

Пустая широкая улица, посреди нее лишь одно лениво двигающееся перекати-поле. Тротуары, занесенные песком, холмики песка у стен зданий. Тут и там поблескивают осколки разбитого стекла. Вывеска «Американский Запад» все-таки свалилась на землю.

И везде мертвые животные, словно над городом пролился отравленный дождь. Десятки койотов, полегшие полчища крыс. Мертвые скорпионы на гноме-флюгере, свалившемся с «Пивной пены». Стиву они казались спасшимися после кораблекрушения, но погибшими на голом острове без пищи и воды. Стервятники лежали и на улице, и на крышах домов.

— «И проведи для народа черту со всех сторон, — проговорил Дэвид мертвым, бесстрастным голосом, — и скажи: берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее»[85].

Стив посмотрел в боковое зеркало, увидел темнеющий на фоне стремительно голубеющего неба вал, опоясывающий Китайскую шахту, увидел пыль, все еще висящую над карьером, и по его телу пробежала дрожь.

— «Берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее, — повторил Дэвид и продолжил: — Всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти. Рука да не прикоснется к нему, а пусть побьют его камнями или застрелят стрелой; скот ли то или человек, да не останется в живых»[86]. — Мальчик посмотрел на Мэри, и лицо его понемногу начало меняться, становясь более человечным. Глаза наполнились слезами.

— Дэвид… — начала было она.

— Я один. Вы понимаете? Мы пришли на гору, и Бог убил всю мою семью. Я один.

Мэри обняла Дэвида, прижавшись щекой к его щеке.

— Слушай, шеф, — Синтия положила руку на плечо Стива, — как насчет того, чтобы вырваться из этого мерзкого городишки и купить нам холодного пивка. Что скажешь?

3

— Сбавьте скорость, — предупредила Стива Мэри. — Мы уже близко.

Кемпер Карверов остался позади. Когда они подъезжали к дому на колесах, Дэвид уткнулся лицом в грудь Мэри, она обняла его и крепко прижала к себе. Почти пять минут мальчик не шевелился, вроде бы даже и не дышал. И то, что он жив, Мэри чувствовала лишь по слезам, редким и горячим, которые падали на ее футболку. Она даже радовалась им: слезы — добрый знак.

На шоссе асфальт кое-где полностью занесло песком, иной раз Стиву приходилось сбрасывать скорость и форсировать очередную дюну на низкой передаче.

— А что, шоссе кто-нибудь перекрыл? — обратилась Синтия к Стиву. — Копы? Управление общественных работ Невады? Кто угодно?

Он покачал головой:

— Не думаю. Но едва ли кто ехал по нему этой ночью. Дальнобойщики наверняка заночевали в Эли или в Остине.

— Вон она! — вскрикнула Мэри, указав на блеснувшее под солнцем стекло. Три минуты спустя они остановились у «акуры» Дейдры.

— Хочешь поехать со мной в машине, Дэвид? — спросила Мэри. — Если, конечно, эта штуковина заведется.

Дэвид пожал плечами.

— Коп оставил вам ключи? — удивилась Синтия.

— Нет, но если мне повезет…

Мэри выпрыгнула из кабины, приземлившись на песчаную дюну, и направилась к «акуре». В памяти всплыл образ Питера, чрезвычайно гордого изданием своей статьи о творчестве Джеймса Дики и не подозревающего о том, что запланированного продолжения уже никогда не будет…

Силуэт машины расплылся в глазах Мэри.

С часто бьющимся сердцем, вытирая слезы рукой, она присела у переднего бампера. Поначалу Мэри не смогла найти то, что искала, и решила, что это уже перебор. Она приложилась щекой к бамперу (скоро он станет горячим, как раскаленная сковорода, но пока металл еще сохранял ночную прохладу) и позволила себе поплакать.

Почувствовав осторожно прикоснувшуюся к ней руку, Мэри обернулась. Рядом с ней стоял Дэвид. Осунувшееся, постаревшее лицо. Бейсбольная рубашка запятнана кровью. Мальчик пристально смотрел на Мэри, едва касаясь пальцами ее руки.

— Что-то не так, Мэри?

— Не могу найти маленькую коробочку. — Она громко всхлипнула. — Маленькую коробочку с магнитом, в которой хранился запасной ключ. Она крепилась под передним бампером, но, наверное, отскочила по пути. А может, ее взял тот мальчишка, который срезал с машины пластину с номерным знаком. — Лицо Мэри сморщилось, и она вновь заплакала.

Дэвид упал на колени рядом с ней и поморщился, словно у него заныла спина. Даже сквозь слезы Мэри видела синяки, оставленные на его шее пальцами Одри, когда та пыталась задушить мальчика.

— Не волнуйтесь, Мэри. — Рука Дэвида скользнула под бампер и начала там копаться. Внезапно Мэри захотелось крикнуть: Осторожно! Там могут быть пауки! Пауки!

Потом он показал ей маленькую серую коробочку.

— Давайте попробуем. Если не заведется… — Дэвид пожал плечами, показывая, что особой беды в этом не будет: всегда остается грузовик.

Да, всегда остается грузовик. Только Питер никогда не ездил в этом грузовике, а Мэри так хотелось еще раз подышать запахом мужа. Представить себе прикосновение его рук. Это прекрасная пара дынь, мэм, сказал он, а затем поласкал ее грудь.

Воспоминания о его запахе, прикосновениях, голосе. Об очках, которые он надевал, садясь за руль. Они вызывали боль, но…

— Да, я поеду с тобой, — нарушил молчание Дэвид. Они оба стояли на коленях лицом друг к другу у переднего бампера машины Дейдры Финни. — Если мотор заведется. И если ты захочешь.

— Да, — кивнула Мэри. — Я захочу.

4

Стив и Синтия помогли Мэри подняться на ноги.

— Такое ощущение, что мне уже перевалило за сотню, — призналась она.

— Напрасно беспокоитесь, мэм. Вам никак не дашь больше восьмидесяти девяти, — с улыбкой успокоил ее Стив. — Вы действительно хотите ехать в Остин на этой малютке? А если она застрянет в песке?

— Давайте решать вопросы в порядке их поступления. Мы даже не знаем, заведется ли она, правда, Дэвид?

— Не знаем, — кивнул Дэвид. Он вновь отходил от нее, Мэри это чувствовала, но не знала, как тут быть. Он стоял, опустив голову и уставившись на радиаторную решетку «акуры», словно на ней кто-то написал все секреты жизни и смерти. Уйдя в себя. В руке Дэвид держал металлическую коробочку с запасным ключом зажигания.

— Если мотор заведется, поедем друг за другом. — Мэри повернулась к Стиву. — Мы следом за вами. Если застрянем, переберемся в грузовик. Но я думаю, все обойдется. Машина-то неплохая. Если бы сестра моего мужа не использовала ее для хранения наркотиков… — Голос Мэри задрожал, она плотно сжала губы.

— Едва ли дорога завалена песком до самого Остина, — подал голос Дэвид, не отрывая глаз от радиаторной решетки. — Думаю, в таком состоянии миль тридцать, максимум сорок. Потом снова чистый асфальт.

Мэри улыбнулась мальчику:

— Я надеюсь, ты окажешься прав.

— Тогда возникает один важный вопрос, — внесла свою лепту в разговор Синтия. — Что мы скажем об этом полиции? Настоящей полиции?

Сначала все молчали. Потом заговорил Дэвид, его глаза по-прежнему изучали радиаторную решетку «акуры».

— Только очевидное. Об остальном пусть додумываются сами.

— Что-то я тебя не понимаю. — Мэри в общем-то его поняла, но хотела услышать продолжение. Хотела, чтобы он покинул это жуткое место не только телом, но и душой.

— Я расскажу о том, как у нашей машины были проколоты все колеса и плохой коп отвез нас в город. Как заставил нас поехать с ним, убедив, что в пустыне прячется вооруженный преступник. Ты, Мэри, расскажешь, как он остановил тебя и Питера. Вы, Стив, о поисках Джонни и его звонке. Я расскажу, как коп увел мою мать, как после этого мы смогли убежать из камер. Как спрятались в кинотеатре. Как позвонили вам, Стив, по телефону. Потом вы расскажете, как добрались до кинотеатра. Там мы и провели всю ночь. В кинотеатре.

— И никогда и близко не подходили к шахте, — промурлыкал Стив, привыкая к этой небезынтересной мысли.

Дэвид кивнул. Синяки на его шее выделялись все отчетливее. Воздух прогревался с каждой минутой.

— Правильно.

— Но… извини, Дэвид, я должен спросить… а твой отец? Что случилось с ним?

— Пошел искать маму. Хотел, чтобы я остался с вами в кинотеатре. Я и остался.

— И мы ничего не видели, — вставила Синтия.

— Нет. Абсолютно ничего. — Дэвид открыл серую коробочку, достал ключ и протянул Мэри. — Почему бы не попробовать завести мотор?

— Одну секунду. А если власти начнут задумываться о своих находках всех этих мертвых людях и животных? Что они скажут? Что выяснят?

— Есть люди, которые верят, что в здешних местах потерпела крушение летающая тарелка, — заметил Стив. — В сороковых годах. Вы это знали?

Мэри покачала головой.

— В Розуэлле. Согласно одной версии, кто-то даже выжил. Астронавты с другой планеты. Не могу сказать, правда ли это, но возможно и такое. Кое-какие находки свидетельствовали о том, что в Розуэлле случилось нечто неординарное. Власти закрыли эту информацию. Точно так же они поступят и сейчас.

Синтия ущипнула Стива за руку.

— Тоже найдут безумное объяснение?

Стив пожал плечами:

— Как знать… Возможно, будут грешить на выброс ядовитого газа. Что-то, мол, вырвалось из земли при вскрышных работах и свело людей с ума. Между прочим, это недалеко от истины, не так ли?

— Дело не в этом, — покачала головой Мэри. — Важно, чтобы мы все держались одной версии, как и предложил Дэвид.

На лице Синтии отразилось сомнение.

— А если мы расскажем все как было, они нам поверят?

— Может, и нет, — ответил Стив, — но, если тебе без разницы, что говорить, мне не хотелось бы провести шесть следующих недель в общении с детектором лжи. Я бы предпочел разглядывать твою экзотическую прическу и загадочное лицо.

Синтия вновь ущипнула его. На этот раз сильнее. Заметив, что Дэвид смотрит на них, девушка кивнула ему.

— Ты считаешь, что у меня экзотическая прическа и загадочное лицо?

Дэвид отвернулся к горам на севере.

Мэри подошла к водительской дверце, открыла ее, напомнила себе, что, прежде чем трогаться с места, она должна пододвинуть сиденье, ведь Питер был на фут выше ее. Бардачок так и остался открытым после ее поисков регистрационного талона… Такая маленькая лампочка не могла посадить аккумулятор. Конечно, это не вопрос жизни и смерти, но…

— О мой Бог, — сдавленно вскрикнул Стив. — Боже ты мой, посмотрите!

Мэри повернулась. На горизонте высился вал, окружающий Китайскую шахту с севера. Над ним висело громадное серое облако. Оно висело в небе, все еще связанное с карьером пуповиной поднимающейся пыли. По форме облако напоминало волка. Хвост — на восток, навстречу поднимающемуся солнцу, морда — на запад, вслед уходящей ночи.

Из раскрытой пасти что-то торчит, не язык, а какое-то существо, то ли ящерица, то ли скорпион.

Кан так, кан тах.

Мэри закричала, закрыв лицо руками. Затряслась всем телом, не желая видеть это мерзкое зрелище.

— Не бойся. — Дэвид обнял ее за талию. — Не бойся, Мэри. Мы ему не по зубам. И он уже уходит. Посмотри сама.

Мэри посмотрела. Действительно, тело волка порвалось во многих местах, а в других истончилось почти до прозрачности, сквозь него просвечивали солнечные лучи. Чувствовалось, что еще немного, и солнце и ветер окончательно покончат с чудовищем, как и говорилось в Библии.

— Я думаю, нам пора ехать, — наконец вырвалось у Стива.

— А я думаю, как было бы хорошо, если б мы никогда не приезжали сюда, — ответила ему Мэри и полезла в машину. Она уже чувствовала запах лосьона после бритья, которым пользовался ее убитый муж.

5

Дэвид стоял, наблюдая, как Мэри подвигает сиденье вперед, вставляет в замок ключ зажигания. Ему казалось, что он где-то далеко-далеко, плавает в космосе между темной и светлой звездами. Он вспоминал о том, как сидел на кухне и играл в карты с Пирожком. Он думал, что согласился бы увидеть Стива, Мэри и Синтию (пусть они и очень хорошие) в аду ради еще одной партии в слэпджек[87] на кухне с сестренкой: она со стаканом ананасового сока, он — с пепси, и оба смеются как сумасшедшие. Ради этого Дэвид и сам согласился бы отправиться в ад. Едва ли это место сильно отличалось от Безнадеги.

Мэри повернула ключ зажигания. Двигатель кашлянул и тут же завелся. Мэри улыбнулась и даже захлопала в ладоши.

— Дэвид, ты готов?

— Конечно.

— Эй! — Синтия потрепала мальчика по волосам. — Все в порядке?

Он кивнул, не поднимая головы.

Синтия наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Тебе придется с этим бороться, — прошептала она Дэвиду на ухо. — Обязательно придется, ты понимаешь?

— Я постараюсь, — ответил Дэвид, не зная, как он проживет дни, недели, месяцы, что ждут его впереди.

Иди к своему другу Брайену, сказал Джонни. Возвращайся к своему другу, и пусть он станет твоим братом. Может, действительно начать следовало с этого?

Пронзавшие его дыры кричали о боли, и крик этот не собирался смолкнуть ни завтра, ни послезавтра. Одна дыра — мать, другая — отец, третья — сестра. Дыры — лица. Дыры — глаза.

Волк в небе практически исчез, остались лишь лапа да кончик хвоста.

— Мы тебя сделали, — прошептал Дэвид, обходя «акуру». — Сделали, сукин ты сын.

Тэк, зазвучал в его голове насмешливый голос. Тэк ах лах. Тэк ах ван.

С усилием Дэвид изгнал этот голос из головы и из сердца.

Возвращайся к своему другу, и пусть он станет твоим братом.

Возможно, он и возвратится. Но сначала Остин. С Мэри, Синтией и Стивом. Дэвид намеревался оставаться с ними как можно дольше. Они по крайней мере могли понять… понять, как никто другой. Потому что они вместе побывали в Китайской шахте.

Подойдя к дверце со стороны пассажирского сиденья, Дэвид захлопнул металлическую коробочку, сунул ее в карман и замер, вторая его рука застыла над ручкой двери.

Из кармана пропал ружейный патрон.

Зато появилось что-то еще: кусок плотной бумаги.

— Дэвид? — Стив высунулся из кабины грузовика. — Что случилось?

Мальчик покачал головой, одной рукой открывая дверцу, а второй доставая из кармана сложенную бумажку. Синего цвета. Вроде бы он где-то ее видел, но не помнил, чтобы она лежала у него в кармане. И еще эта дырка. Словно бумажка висела на гвозде…

Оставь свой пропуск.

Последняя фраза, которую сказал ему голос прошлой осенью, когда он молился Богу, просил, чтобы тот излечил Брайена. Он не стал спрашивать зачем, просто повиновался и повесил синий пропуск на гвоздь. Когда он залез на «вьетконговский наблюдательный пост» в следующий раз (через неделю? две?), бумажки не было. Может, ее взял какой-то подросток, чтобы записать телефон своей подружки, может, ее сдуло ветром. Только… обнаружилась она в его кармане.

Мне нужна только любовь, мне нужна только любовь.

Так пел Феликс Кавальер.

— Дэвид? — услышал он голос Мэри. Из далекого далека. — Дэвид, что это?

Этого не может быть, подумал он, но, развернув бумажку, обнаружил знакомые слова, написанные поверху:

ШКОЛА ЗАПАДНОГО УЭНТУОРТА

100, Виланд-авеню

А ниже, большими черными буквами:

ОТПУЩЕН РАНЬШЕ

И наконец:

Родители отпущенного ученика должны расписаться на пропуске. Подлежит возврату в учебную часть.

К напечатанному добавилась фраза, написанная незнакомым Дэвиду почерком. Когда он вешал пропуск на гвоздь, ее точно не было.

Что-то сдвинулось у него в голове. Гулко забилось сердце. Спазм сдавил горло, потом из него вырвался долгий крик. Дэвид закачался, схватился за крышу «акуры», уткнулся лбом в руку и зарыдал. Он услышал, как открылись дверцы кабины грузовика, услышал шаги бегущих к нему Стива и Синтии. Он плакал. Думал об улыбающейся ему сестренке с куклой в руках. Думал о матери, пританцовывающей под радио с утюгом в руке у гладильной доски. Думал об отце, сидящем на открытой веранде, положив ноги на поручень, с банкой пива в одной руке и книгой в другой. Отец махал ему рукой, когда Дэвид слезал с велосипеда, вернувшись от Брайена. Дэвид думал о том, как он их всех любил, как будет всегда их любить.

Он думал о Джонни. О Джонни, стоящем у черного зева штольни. И о его словах: «Иногда Он заставляет нас жить».

Дэвид плакал, смяв в кулаке пропуск, который выдавался ученику, чтобы он мог покинуть школу до окончания занятий, и думал о том, что… может… не так уж все плохо.

Может, в конце концов, не так уж все плохо.

— Дэвид! — Стив потряс его за плечо. — Дэвид!

— Все нормально. — Он поднял голову и вытер глаза дрожащей рукой.

— Что случилось?

— Ничего. Я в порядке. Поезжайте. Мы — следом за вами.

Синтия с сомнением смотрела на него.

— Ты уверен?

— Да.

Они зашагали к грузовику, то и дело оглядываясь. Дэвид помахал им рукой, потом сел в кабину «акуры» и захлопнул дверцу.

— Что это? — спросила Мэри. — Что ты нашел?

Она протянула руку, но Дэвид не сразу отдал ей смятый клочок синей бумаги.

— Ты помнишь, как коп втолкнул тебя в местную кутузку, где мы сидели по камерам? — спросил он. — Как ты схватила ружье?

— Я этого никогда не забуду.

— Когда коп двинул на тебя стол, патроны рассыпались по полу. Один подкатился ко мне. Я воспользовался шансом и подобрал его. Джонни, должно быть, вытащил патрон из моего кармана, когда схватил меня в штольне. После того, как погиб отец. Джонни использовал этот патрон, чтобы запалить НАТМ. Взяв патрон, он положил мне в карман вот это.

— Положил что? Что это?

— Пропуск, который в моей школе в Огайо давали тем, кому надо было пораньше уйти с занятий. Прошлой осенью я насадил его на гвоздь на дереве и оставил там.

— Дерево в Огайо. Прошлой осенью… — Мэри задумчиво смотрела на него. Потом глаза ее округлились. — Прошлой осенью?

— Да. Я не знаю, где взял его Джонни… и когда. В хранилище взрывчатых веществ я заставил его вывернуть все карманы. Боялся, что он подобрал один из кан тахов. Тогда пропуска у него не было. Джонни разделся до белья, и, я уверен, пропуска у него не было.

— О Дэвид, — прошептала Мэри.

Он кивнул и протянул ей пропуск.

— Стив мог бы точно сказать, прав я или нет. Но я готов поспорить на миллион долларов, что это почерк Джонни.

Дэвид!

Держись впереди Мамми.

I Иоанн, 4/8. Помни!

Мэри разбирала эти каракули, шевеля губами.

— И я поспорила бы на миллион, что почерк его, если бы у меня был этот миллион. Ты знаешь, о чем речь, Дэвид?

Дэвид взял синюю бумажку.

— Конечно. Первое соборное послание святого апостола Иоанна Богослова, глава четвертая, стих восьмой. Бог есть любовь.

Мэри долго смотрела на него.

— Так ли это, Дэвид? Он любовь?

— Да. — Дэвид сложил пропуск. — Я думаю. Он… все.

Синтия помахала им рукой. Мэри в ответ подняла вверх руку со сжатым кулаком. Стив тронул грузовик с места, Мэри пристроилась сзади. «Акура» с неохотой преодолела первую дюну, но потом покатилась куда веселее.

Дэвид откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и начал молиться.

Бангор, штат Мэн

1 ноября 1994 г. — 5 декабря 1995 г.

Сноски

1

Smokey Bear — талисман службы леса, симпатяга медведь в джинсах, шляпе и форменной рубашке лесника. Форма патрульных полиции штата похожа на форму лесников. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Имеется в виду американский футбол, где рост, вес и ширина плеч имеют первостепенной значение.

3

«Grateful Dead» — известная американская рок-группа, на концертах которой употребление наркотиков считалось хорошим тоном.

4

Специализированный автомобиль для любителей автотуризма, изготавливаемый на основе пикапов и микроавтобусов, может быть также оснащен прицепом.

5

Стоянка с передвижными домами, установленными на постоянном месте, к которым подведены инженерные коммуникации (водопровод, канализация, электричество), для сдачи внаем малоимущим.

6

По принятой в Америке шкале Фаренгейта. 100 градусов по Фаренгейту соответствуют приблизительно 38 градусам по Цельсию.

7

«Питер, Пол и Мэри» — популярная в 60-х годах группа, исполнявшая песни в стиле кантри. В ее состав входили Питер Ярроу (Peter Yarrow), Пол Стуки (Paul Stookey) и Мэри Траверс (Маrу Trevers).

8

Туалет.

9

Испанская католическая миссия-крепость, место героической обороны двухсот техасских повстанцев во время борьбы за независимость от Мексики (23 февраля — 6 марта 1836 г.). Миссия отреставрирована и является историческим памятником.

10

Перечень прав лица, подозреваемого в совершении преступления, которыми оно обладает при задержании и которые должны быть разъяснены ему при аресте до начала допроса. Эти права были сформулированы верховным судом в деле «Миранда против штата Аризона».

11

В Америке азартные игры разрешены только в штате Невада и в нескольких городах, в том числе в Атлантик-Сити.

12

Пекос — городок в штате Техас. «К западу от Пекоса» — идиома, означающая дикие и опасные места.

13

Премия, присуждаемая ежегодно (с 1950 г.) американскими издателями.

14

Нагорье в Кордильерах.

15

Френк Винсент Заппа (1940–1993) — музыкант, звезда рока, создатель калифорнийского фрик-рока. Пытался слить воедино джаз, классическую музыку и рок.

16

Престижный частный гуманитарный колледж.

17

Международная общественная организация, объединяющая желающих излечиться от алкоголизма. Основана в 1935 г.

18

Джей Гулд (1836–1892) — финансист, железнодорожный магнат.

19

Фордхэмский университет в Бронксе, основан в 1841 г. Университеты почитают за честь, если известный писатель передает им на хранение свои опубликованные произведения и архивы.

20

По аналогии с книгой Джона Стейнбека «Путешествие с Чарли в поисках Америки».

21

Автобусные поездки из северных штатов в южные, организованные по инициативе конгресса расового равенства в 1961 г. в знак протеста против сегрегации на автовокзалах южных штатов.

22

«Райдер» (Ryder truck) — взятый напрокат грузовик (по названию компании «Райдер систем», первой предложившей эту услугу).

23

Район в Южном Манхэттене (примерно 20 кварталов) с многочисленными мастерскими художников, художественными лавками и галереями.

24

Джерри Гарсия лидер группы «Грейтфул дэд», умер в 1995 г., злоупотреблял спиртным и наркотиками.

25

Лаббок — город на северо-западе штата Техас.

26

Бейкерсфилд — город на юге Калифорнии.

27

Около 44 градусов по Цельсию.

28

«Мария Селеста» — найденное в открытом море торговое судно, с которого загадочным образом пропала вся команда; «Андреа Дориа» — пассажирский лайнер.

29

Wayfarer (англ.) — путник, странник.

30

Джерри Льюис (р. 1926) — звезда Голливуда, известный комедийный актер. Из американских деятелей кино только он и Альфред Хичкок награждены французским орденом Почетного легиона.

31

Борис Карлофф (1887–1969) — американский актер английского происхождения (настоящее имя — Уильям Генри Пратт). Прославился в роли чудовища Франкейнштейна в фильмах «Франкенштейн» (1931), «Невеста Франкенштейна» (1935) и др.

32

Фильм ужасов (1932) с Б. Карлоффом.

33

«Я вам должен» (IOU) — I owe you) — форма долговой расписки.

34

Персонажи фильма «Бутч Кэссиди и Санденс Кид» (1969).

35

Персонажи одноименного фильма (1967), сюжет которого основан на подлинной истории парня и девушки (Клайда Бэрроу и Бонии Паркер), в начале 30-х годов грабивших банки в Техасе.

36

Омар Шариф — известный голливудский актер. Сыграл во многих фильмах, в том числе и в «Лоуренсе Аравийском».

37

Последняя книга Нового Завета.

38

Последняя фраза Библии.

39

Книга пророка Даниила.

40

Персонаж мультфильмов Уолтера Диснея, долговязый, нескладный и невероятно медлительный пес.

41

Мой дом — твой дом (исп.).

42

Присваивается управлением социального страхования при рождении американца и остается с ним до конца жизни.

43

Нож для выживания: многофункциональный инструмент, незаменимый в экстремальных условиях.

44

Медаль, которой награждаются военнослужащие за отвагу, проявленную в ходе боевых действий.

45

Название компании и семейства выпускаемых ею револьверов.

46

Автор знаменитого романа о Дракуле.

47

Джон Уэйн (1907–1979) — голливудский актер, известный исполнением ролей сильных личностей. Благодаря этим ролям в 50-60-е годы его имя стало символом стопроцентного американца и супергероя.

48

Даниел Бун (1734–1820) — американский исследователь открывший путь на Запад первым колонистам.

49

Стив решил, что речь идет о слове «cunt» (ругательстве, означающем женский половой орган), произносящемся как «кант».

50

Бетти Буб — персонаж короткометражных мультфильмов 20 — 30-х годов, кокетливая дамочка с огромными удивленными глазами.

51

Вторая Книга Моисеева. Исход, гл. 12.

52

Арло Гатри (р. 1947) — певец, участник движения за гражданские права, против войны во Вьетнаме, сын известного композитора, автора и исполнителя песен Вуди Гатри.

53

Хэмфри Богарт, Ингрид Бергман — знаменитые киноактеры, не раз выступавшие партнерами на съемочной площадке.

54

Известный французский драматург и писатель.

55

Знаменитый фокусник-иллюзионист.

56

Корм для собак, выпускаемый фирмой «Дженерал фудс».

57

Прозвище Уильяма Коуди (1846–1917), знаменитого следопыта и охотника на бизонов.

58

Имеются в виду категории фильмов: R — доступ для подростков моложе 17 лет ограничен, РG-13 — просмотр только в присутствии родителей.

59

Крупнейшая частная почтовая служба срочной доставки.

60

Гимн Корпуса морской пехоты США. Написан на музыку французского композитора Оффенбаха, автор слов неизвестен.

61

Собирательное название близких по языку, но разных по культуре индейских племен, населявших земли на территориях современных штатов Айдахо, Вайоминг, Калифорния, Невада и Юта.

62

Еще одна группа индейских племен, населявших земли на территориях нынешних штатов Невада, Калифорния, Айдахо и Орегон.

63

В кварте две пинты.

64

Пейот — вид кактуса; мескалин — вещество, получаемое из другого вида кактуса, — сильные галлюциногены.

65

Верблюд Джо, украшающий пачки сигарет «Кэмел».

66

Около 49 градусов по Цельсию.

67

Песня известного американского певца Роджера Уиттейкера (р. 1936).

68

Бытие, 41:15.

69

Бытие, 41:16.

70

Иезекииль, 2:5.

71

Первое послание к коринфянам, 11:24.

72

«Рэскелз» — популярная рок-группа. Дебютировала в 1965 г. под названием «Янг Рэскелз» («Young Raskels»), и 1968 г. сменила название на «Рэскелз» («The Raskels»), в 1972 г. распалась. В 1988 г. трое из четырех музыкантов объединились и провели успешное турне по США. Феликс Кавальер (р. 1944) — вокалист группы.

73

Дефолиант, применявшийся ВВС США во время войны во Вьетнаме.

74

Джимми Хендрикс (1942–1970), настоящее имя Джеймс Маршалл Хендрикс — рок-музыкант, считался лучшим гитаристом рок-н-ролла. Умер в 1970 г. от передозировки наркотиков.

75

Комедийный телевизионный сериал.

76

Чинк — презрительная кличка китайцев в США.

77

Джонни Пейчек (р. 1941), настоящее имя Доналд Юджин Литл — известный певец и гитарист, его карьера неоднократно прерывалась тюремными отсидками, последний раз вышел на свободу в 1991 г., отсидев шесть лет за убийство.

78

Фильм ужасов по роману американского писателя Роберта Блоха.

79

Футбольная команда-середнячок.

80

«Паблик Бродкастинг системз» (Public Broadcasting Systems) — телеканал, по которому в основном транслируются английские спектакли, концерты, шоу.

81

Легендарный меч короля Артура.

82

Национальная баскетбольная лига.

83

Один из духов, господствующих над силами природы. Маниту обитает над землей, на земле и под землей. Одновременно маниту — магическая власть, которой могут обладать люди, животные и предметы неживой природы.

84

Дух-людоед, живущий на севере. Он подстерегает людей и нападает на них. Символ ненасытного голода.

85

Исход, 19:12.

86

Исход, 19:12,13.

87

Детская карточная игра.

Content

Стивен Кинг
Безнадега

Часть I Шоссе 50: В доме волка и скорпиона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть II Безнадега: В этой тиши всякое может случиться

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть III «Американский запад»: Тени легенд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть IV Китайская шахта: Бог жесток

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть V Шоссе 50: Отпущен раньше

Сноски