Сергей Антонов

МЕТРО 2033: В ИНТЕРЕСАХ РЕВОЛЮЦИИ

В интересах читателей!

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Роман «Темные туннели» Сергея Антонова был второй книгой в нашей саге «Вселенная Метро 2033».

Антонову удалось сделать почти невозможное: как только его роман увидел свет, все скептики, сомневавшиеся в том, что другие авторы могут успешно развивать мир, придуманный мной, примолкли.

Потому Сергей не копировал «Метро 2033» и не спорил с ним. Он просто вжился в шкуру своих героев и на долгие месяцы работы над романом переехал во «Вселенную» на постоянное место жительства. И он почувствовал ту самую уникальную атмосферу, которую многие считают главным достоинством моего самого первого «Метро».

Оказалось, что мир метро Антонова не отпускает. Сразу после того, как первая книга была завершена, Сергей взялся писать вторую. С тем же обаятельным героем — молодым парнем, анархистом и идеалистом Толей Томским, который все пытается впихнуть наш злой и нечестный мир в прокрустово ложе Идеи.

Толя — человек, который верит в то, что этот мир можно изменить. Судьба бьет его жестоко, но он поднимается и идет дальше. Во многих историях «Вселенной Метро» лейтмотив — отчаяние. Но только не в романах об Анатолии Томском.

«В интересах революции» тесно сплетен с «Метро 2033». Герои антоновского романа встречаются с героями моей собственной книги — бойцами Первой Интернациональной Бригады имени Че Гевары.

Вообще, романы «Вселенной Метро 2033» начинают интереснейшим образом сплетаться друг с другом. Вначале они были как кусочки мозаики, которые как бы просто лежали рядом, дополняя друг друга, но особо не соприкасаясь. Теперь же они начинают пускать ростки и корни, прорастать друг в друга и сживаться.

Мы наконец получаем то, что хотели мы, и то, что хотели вы: больше, чем просто книги про последствия ядерной войны.

Настоящий, живой мир 2033 года.

Дмитрий Глуховский

Часть 1

Явление мстителя

«Мы не можем быть уверены в том, что нам есть ради чего жить, пока мы не будем готовы отдать за это свою жизнь…»

Эрнесто Рафаэль Гевара Линч де ла Серна

Глава 1

Счастливый отец

Станция Полянка была ярко освещена.

Непривычно ярко… Светильники, спрятанные за карнизами стен основного зала, беспощадно вытравливали со сводчатого потолка любой намек на тень. Белый мрамор колонн и путевых стен контрастировал с черным гранитным полом, таким чистым, словно его только что тщательно вымыли. Нигде ни трещины, ни царапины. Станцию будто час назад сдали в эксплуатацию. Казалось, если прислушаться, то в глубине туннелей можно еще различить голоса людей в синих комбинезонах, которые навели лоск перед торжественным открытием и теперь уходили наверх с чувством выполненного долга. К своим купающимся в солнечном свете домам и семьям, которые ждали их к ужину.

Толя остановился и подождал, пока не умолкло эхо его шагов. Ни звука. Полянка словно замерла в ожидании. В течение нескольких месяцев, проведенных в Полисе, Толя бывал здесь не раз. И вместе с Леной, и в одиночку. Самая загадочная станция метро притягивала его, как магнит. Нельзя сказать, что он полюбил Полянку. Любовь, как и ненависть, были чужды этой станции. Нравиться могла Войковская, где он вырос, вызывать восхищение — станции Полиса, а отвращение — Лубянка. Но Полянка — станция особенная. Вызываемые ею чувства были сродни навязчивой идее. Однажды посетив эту станцию, ты подпадал под ее мистическое влияние навсегда.

О Полянке ходило много слухов. В зависимости от авторства — самых фантастических или вполне объяснимых с точки зрения здравого смысла.

Военные-кшатрии были твердо убеждены в том, что чудеса Полянки вызваны утечкой галлюциногенных газов. Брамины Полиса были менее категоричны в своих суждениях и считали, что загадка Полянки с точки зрения науки неразрешима.

Простые путешественники, которые по разным причинам задерживались на станции, вообще не пытались что-то объяснить. Просто рассказывали о встречах с давно умершими родственниками. О существах, маскирующихся под обычных людей, но знающих все о прошлом и будущем человечества. О наблюдателях, для которых не существовало тайн. О могущественных соседях, способных изменить мир по своему желанию, но всегда занимающих нейтральную позицию и предпочитающих просто следить за мышиной возней, которую жители метро называли своей жизнью.

Томскому не посчастливилось встретить на Полянке родных. Наблюдатели тоже не пожелали приоткрывать перед ним завесу грядущего. Единственная польза, извлеченная из загадочной станции, — возможность поразмышлять в одиночестве. Да еще без помех, не опасаясь чужих глаз и доносительства, перечитывать «Записки революционера» Кропоткина.

Сын и воспитанник станции Войковской, давней анархистской вольницы, Анатолий Томский почитал патриарха идейного анархизма князя Петра Кропоткина чуть ли не своим духовным отцом, и «Записки» для него были как для иных сектантов — Библия.

Хотя князь Петр Алексеевич уже сто с лишним лет как усоп, для Толи он был вечно живой: он ни предложения не мог прочесть из «Записок революционера», чтобы не заспорить с патриархом или, наоборот, согласно не буркнуть что-то вслух. Поговорив так с Кропоткиным часок-другой, Толя возвращался в Полис духовно обновленным, уверенным в своей идеологической правоте. Этой уверенности ему хватало на день-другой, самое большее — на неделю бесед с кшатриями и браминами — воинами и хранителями знаний Полиса.

В Полисе к анархизму относились высокомерно, словно эта модель устройства общества была придумана шаловливым ребенком и кроме снисходительной усмешки заслуживала разве что подозрительного взгляда. Вообще-то в Толином положении ему было бы лучше не высовываться и свои убеждения так яро не проповедовать: Полис, как известно, граничит и с Красной линией, и с Четвертым Рейхом, так что к идейным там относятся настороженно.

Но Томский сдержаться не мог. За прошлое свое приключение почти утратив веру в анархизм, а заодно в человеческую совесть и доброту, Толя все же смог себя пересилить и оправдать старика Кропоткина. И теперь отказаться от родной идеологии казалось ему предательством самого себя, не говоря уже о Петре Алексеевиче. Поэтому терпеть и молчать у него никак не получалось.

И Томский искренне радовался, если в споре на Боровицкой или Арбатской ему удавалось разбить оппонента, переубедить того. Полис был хорош во многих отношениях. Недоставало ему, то есть его руководству, самой малости — смелости в принятии решений и отваги при выполнении намеченных планов. Словом, той самой бесшабашной анархистской удали, которой с избытком хватало на Войковской.

Холодная рассудительность членов Совета Полиса душила в Толе его природу — природу искателя приключений. Проснувшись иногда ночью, он все вспоминал лихой угон метропаровоза. Скучал по мрачным шуткам Аршинова и по дурацким выходкам изворотливого Краба. Что сказали бы его друзья, увидев диверсанта Томского, превратившегося в книжного червя и благонамеренного гражданина Полиса?

Да и «книжный червь»-то — слишком громко сказано. Толя работал на дезактивации книг, доставленных из Великой Библиотеки, и с трудом успевал даже прочитывать названия на обложках. Лене удалось устроиться лучше. Когда в Полисе узнали, что раньше девушка работала с книгами, ей сразу предоставили место за одним из столов, расставленных по платформе Боровицкой, и разъяснили обязанности: сортировать книги и газеты, которыми были забиты хранилища Полиса.

Всевозможные виды печатной продукции стекались в Город отовсюду. Их покупали в Ганзе, на Красной Линии, обменивали на еду и патроны там, где людям было не до книг. Особую ценность представляли тома, доставленные бесстрашными сталкерами из Великой Библиотеки и вообще с поверхности. Как раз они и проходили через Толины руки. Дезактивация фолиантов помогала избавиться от радиации, но не могла вытравить с обложек бурые пятна — иногда за знания приходилось платить кровью. С такими книгами Толя и Лена работали с особым благоговением, думая о том, удалось ли выжить человеку, добывшему бесценное вместилище знаний.

Размеренная жизнь только-только сросшейся семьи Томских почти вся состояла из работы. Анатолий давал книгам вторую жизнь, делал пригодными для дальнейшего использования, а Елена их сортировала, отделяла научную литературу от художественной, иностранную — от русской, испорченные плесенью и погрызенные крысами тома — от хорошо сохранившихся. Затем книги и газеты попадали в руки браминов, и те продолжали сортировку по своему усмотрению, то есть по степени значимости для Полиса, для всего метро. Конвейер по отделению зерен от плевел заканчивался в хранилище на станции Библиотека имени Ленина. Там фолианты ставились на соответствующие, пронумерованные полки, и при первой необходимости нужная книга отыскивалась очень быстро.

Полезное занятие, но в то же время такое нудное! Лучше уж Полянка и милый сердцу, потрепанный томик, который можно не обрабатывать для других, а читать самому.

Томский ощупал вместительные карманы своего плаща. Почему-то сегодня он не прихватил сюда ни одной из любимых книг. Спичек тоже не было. Впрочем, разжигать костер на вычищенной до блеска станции он не стал, да и не смог бы из-за отсутствия топлива. Зачем же понадобилось приходить сюда? Что его привело? Толя прошел к торцу платформы и остановился у панно, изображающего счастливую молодую пару с ребенком. Все здесь имело философский подтекст. Пальмовая ветка в руке женщины символизировала мир на земле, малыш на плече отца — продолжение каждого человека в его потомках, а все они вместе — бессмертие человечества и радости семейной жизни. Создать такое панно мог только счастливый художник, думал Толя. Счастливый и наивный художник, не подозревающий о том, что очень скоро человечество лишится будущего, которое он так талантливо воспел.

Во время предыдущих посещений Анатолий не раз задерживался перед этим панно, изучая его в мельчайших деталях. Однако сегодня молодая семья, как и вся Полянка, выглядела немного иначе, как-то более торжественно, чем обычно. Золоченые фигуры празднично поблескивали на фоне ярко-красного флага. Ему вдруг показалось, что женщина махнула пальмовой веткой, словно подзывая к себе.

Сколько он слышал о том, что станция эта — Станция судьбы — говорит с иными своими посетителями. Слышал и не верил. Или верил? Мечтал верить, поэтому сбегал из Полиса с книжкой именно сюда, несмотря на все опасности. Томский хотел встретиться со своей судьбой и узнать ее ближе.

Снова качнулась ветка в руке молодой девушки. Затрепетал под порывами ветра флажок в руках у ребенка.

— Ты меня слышишь? — прошелестел чужой голос.

Началось…

Ему вдруг стало невыразимо страшно.

Томский почувствовал, что тело одеревенело и он не может сдвинуться с места. Яркие лампы в другом конце платформы начали гаснуть одна за другой. Станция стремительно погружалась во тьму. Ничего… Большинство из бывавших на станции говорили, что тут и нет никакого света.

Надо было собрать в кулак всю волю и не поддаваться панике. Уже в полной темноте Толик вновь услышал голос и понял, что его зовет Лена. Вспыхнул огонек мазутной лампы, и Томский увидел лицо склонившейся над ним жены.

— Да просыпайся же! — воскликнула она.

* * *

Сон… Приключение на Полянке оказалось сном! Как же он сразу-то не сообразил?!

Никто не стал бы драить нежилую станцию до зеркального блеска. Он был у себя дома, на Боровицкой, рядом с Еленой.

— Что случилось?

— Тебе не кажется, что тесновато?

— Тебе не кажется, что можно было подобрать момент и получше для этого разговора? — Толя сел в постели и потер глаза. — Что за срочность? — Но вся его сердитость сошла на нет, когда он увидел мерцающую, летучую улыбку на Лениных губах.

— Как думаешь, у нас хороший дом? — спросила она каким-то мягким, округлым голосом.

Дом был хорош, но подтвердить это он мог бы и утром. Под жилье им выделили одну из комнатушек на Боровицкой, в заложенной красным кирпичом арке с деревянной дверью. Места не хватало, передвигаться по комнате одновременно было невозможно, но Лена не придавала значения мелким неудобствам. Это ничего: говорят, на Красной линии все, кроме партийного руководства, спят в общих бараках.

Оказавшись счастливой — пусть и временной — обладательницей отдельного жилья, Лена принялась вить гнездо. Она обустраивала их быт старательно, не обращая внимания на возражения привыкшего к спартанской обстановке Толика. Торговалась с продавцами тканей неизвестного происхождения и назначения, которые теперь использовались жителями метро в качестве постельного белья. Получала несказанное удовольствие, когда удавалось добыть не простую алюминиевую посуду с неизменными вмятинами на боках, а настоящие фарфоровые тарелки и кружки. Ругала Томского, если тот забывал вытереть сапоги о коврик у входа. С упоением занималась уборкой.

Толик тоже принял посильное участие в обустройстве жилища. Дом есть дом, и ему не пристало быть безликим. Он не может быть похожим на другие комнатушки, устроенные в арках Боровицкой.

Задача казалась простой только на первый взгляд. На деле молодым супругам приходилось прикладывать уйму усилий, чтобы сделать из квартирки что-то большее, чем просто место для еды и сна. И им это с грехом пополам удалось. Толик мог с полным основанием гордиться и собственным семейным очагом, и его хозяйкой. Он даже согласился терпеть фаянсовый бюстик Ленина на прикроватной тумбочке. Время от времени Томский демонстративно поглаживал Ильича по лампообразной голове и ласково называл «вождищем», вообще обращаясь с ним как с безгласным и безвредным домашним животным. Типа аквариумной рыбки.

Впрочем, Елена догадывалась, что упрямый Томский поступился принципами не только ради нее, хотя тот ни словом об этом не обмолвился. Если для бывшей комсомолки Ильич был напоминанием о счастливой жизни на красной ветке, то Толик испытывал чувство вины за то, что так поступил с настоящим телом покойного вождя пролетариата при угоне траурного поезда с Лубянки.

Глядя сонными глазами на поблескивающую в мазутном свете ленинскую лысину, Толик силился понять, к чему клонит Елена.

Отчаявшись дождаться, пока тот додумается наконец сам, Лена покачала головой и рассмеялась Толиной недогадливости.

— Думаю, что это будет мальчик… — сказала она.

Толик вскочил с кровати так порывисто, что лишь чудом не опрокинул жестянку с маслом и горящим фитилем.

— Ты…

Он хотел еще что-то сказать, но все слова разом вылетели из головы.

Вот о чем хотела сообщить ему Полянка, ниспославшая странный сон! Поток счастья вынес Толика и Лену на платформу, где он закружил возлюбленную в танце. Елена поняла: еще чуть-чуть — и будущий отец завопит так, что разбудит всю станцию, и зажала рот мужа ладонью.

Томский подхватил Лену на руки, отнес в комнату, уложил на кровать и прижался ухом к животу жены.

Толя своих родителей потерял в Катаклизм, и те немногие обрывки воспоминаний о семейной жизни, которые оставались в его душе, означали для него совершенное счастье, безмятежность, тепло. Он никогда не мог понять своих сверстников, которые обозленно или озабоченно бухтели, что их «баба залетела». Случилось бы такое с ним самим, думал Толя, вот было бы счастье! А тут еще от девушки, которую он так ярко любил, по-настоящему, впервые в своей жизни…

Доказывать будущему отцу, что месяц — слишком малый срок для того, чтобы услышать ребенка, было бесполезно. Он утверждал, что малыш уже шевелится, и до самого утра не отпускал Лену от себя дальше, покрывая ее лоб и щеки восторженными поцелуями.

Когда Боровицкая начала просыпаться, Елена не выдержала и прогнала обалдевшего от счастья Толика на работу, пообещав родить к его приходу. Шагая по еще безлюдной платформе, Томский улыбался. Он испытывал непреодолимое желание рассказать о том, что произошло, первому встречному. Однако редкие, пока еще сонные обитатели Боровицкой явно были не готовы к тому, чтобы разделить его счастье.

До своего трудового места, расположенного в западном вестибюле Арбатской, Томский летел как на крыльях. Работа, которую он еще вчера считал монотонной и нудной, сейчас казалась благословением.

Пункт дезактивации, или «ПД», как называли его профессионалы, представлял собой сложенное из бетонных блоков и разделенное на три части помещение с трехлепестковой эмблемой радиации на входной двери. По разным сторонам первой комнаты располагались вешалки с чистой и рабочей одеждой, полки с респираторами и резиновыми перчатками, а также ведра с моющими растворами. Здесь же стоял небольшой, но довольно мощный дизельный генератор, питавший пылесос для обдувания книг. Обитая свинцовыми полосами дверь вела во вторую комнату. Тут высились стопки фолиантов, доставленных из Великой Библиотеки, и стол, на котором проходил первый этап дезактивации: один работник ПД подносил книгу, второй — переворачивал страницы, а Томский, вооружившись шлангом, сдувал радиоактивную пыль.

Проверка счетчиком Гейгера показывала, какие тома становились безопасными уже на первой стадии обработки, а какие нуждались в дальнейшей очистке. В третьей и последней комнате особо грязные фолианты подвергались обработке сухими гигроскопическими смесями солей и щелочей. Затем книги возвращались к Толику, под струю сжатого воздуха. Рабочий день заканчивался выносом чистых книг на платформу и тщательной уборкой помещения.

Профессия дезактиватора считалась опасной и оттого престижной. Томский и его товарищи получали все блага, которые мог предоставить им благодарный Полис: усиленный паек, лучшую одежду и обувь. До известия о беременности Елены Толик считал льготы неоправданно большими. Он с удовольствием променял их на право голоса в Совете Полиса. Но поскольку у него не было ни ученой степени, ни высокого воинского звания, ни длительного стажа беспорочной службы в Полисе, о такой привилегии Томскому оставалось только мечтать.

* * *

Толик быстро переоделся, натянул респиратор и включил рубильник генератора. К черту льготы! Они гроша ломаного не стоят в сравнении с самим фактом отцовства. Пусть его считают эгоистом, но отныне главной целью в жизни станет борьба за создание нормальных условий жизни драгоценному существу, которое Елена вынашивала под сердцем. Черт возьми… Идеи и идеологии вдруг начали казаться трепотней и мишурой в сравнении с чудом того, что в его любимой жене сейчас растет существо, наполовину сложенное из Толика, а наполовину из Лены, что это существо будет его настоящим продолжением… Вдруг начало казаться, что куда важнее устроить счастливую и безбедную жизнь этому крохотному существу, чем перекроить и облагодетельствовать весь мир.

Подтянулись товарищи, но Толя уже так погрузился в свои планы, что забыл с ними поговорить: работал он быстро, как мог, молчал и улыбался счастливо, как идиот. С дневной нормой расправились куда раньше обычного. Какое-то время он ерзал на месте, потом запросился домой, делая жалостливые глаза и объясняя, что есть неотложное дело. Товарищи смилостивились, отпустили. Толя так спешил, что никак не мог попасть ногой в штанину.

Он станет отцом! А значит, должен как можно больше времени проводить с матерью своего ребенка. Если понадобится, сдувать с нее пылинки. Ну а в этом-то деле он профессионал!

Возвращаясь на Боровицкую, Толик всматривался в осунувшиеся лица встречных людей. Кто-то был просто сосредоточен, кто-то — откровенно хмур. А ему почему-то казалось, что все должны улыбаться. У многих из этих мужчин были дети, и они, черт возьми, были просто обязаны радоваться своему счастью! Что еще за скукотища и уныние? Откуда эти упаднические настроения? Жизнь продолжается!

Томский увидел художника, сидевшего у обшарпанного мольберта, и не смог удержаться от желания зайти ему за спину, подглядеть за тем, как тот рисует. Просто так, из озорства. А вдруг там что-то такое же прекрасное, как его сегодняшний день? Тогда он мог бы купить этот рисунок и подарить его Лене!

На листе с пожелтевшими краями был изображен мутант с узким и уродливо вытянутым, лишенным растительности черепом. Глубоко запавшие глаза, тонкий нос, плотно сжатые, едва намеченные двумя вертикальными черточками губы и остроконечные уши. Тонкие пальцы сомкнулись на круглых прутьях стальной решетки. В глазах узника застыла бесконечная печаль.

Толик покачал головой и продолжил путь.

Вот она, творческая интеллигенция со своим виртуозным умением испортить человеку настроение! Каким же пессимистом, каким нытиком надо быть, чтобы сидя в гуще толпы, на самой безопасной станции Метро, изображать одиночество и отчаяние посаженного в клетку мутанта?

Но мрачные мысли рассеялись уже через минуту.

Рослый торговец с поразительно тупым лицом, обвешанный связками сушеных грибов, обозвал недомерком человечка в черной бейсболке, который едва доходил ему до пояса. Колоритный вид коротышки не мог не привлечь внимания скучающего торгаша, а сам человечек с его скромной комплекцией производил впечатление беззащитного слабака. Казалось, каждый может обидеть его безнаказанно.

Однако недомерок оказался не по росту прытким. Не успел мордастый верзила как следует посмеяться над своей шуткой, как карлик, словно подброшенный невидимой пружиной, подпрыгнул и повис на нем, ловко обхватив кривыми ногами торс обидчика. Руки человечка остались свободными, и он тут же ими воспользовался: пальцами одной руки сжал, словно тисками, нос торговца, а другой влепил ему звонкую пощечину. Поглазеть на поединок Давида и Голиафа собралась целая толпа зевак. Они с удовольствием наблюдали, как карлик с удивительной сноровкой хлещет противника по щекам свободной рукой, приговаривая:

— Чтобы я тебя здесь больше не видел, урод. Встречу — яйца оборву, понял?

Симпатии собравшихся зевак явно были на стороне ловкого и смелого лилипута. Его подбадривали и советовали не тянуть и незамедлительно проделать с торговцем обещанное.

— М-м-м! М-м-м! Пу-у-усти! — заныл обескураженный здоровяк.

Лицо его побагровело, глаза выпучились. Он запрокинул голову, пытаясь освободиться. И, наконец, сообразил что делать. Схватив обидчика за шкирку, он оторвал его от себя, поднял над головой и встряхнул, как щенка или котенка. Но тут из носа торговца хлынули потоки крови, и он был вынужден зажать его ладонью. Вид здоровяка, которого трясло от гнева, обиды и унижения, был страшен… Коротышка же, воспользовавшись удобной позицией, внешней стороной стопы ловко хлопнул его по уху сначала с одной ноги, потом с другой. Толпа бурно реагировала на происшествие. Торгаш взревел, как раненый зверь, и Томский понял, что должен вмешаться, иначе карлику придет конец.

— Ладно, Вездеход, хватит с него! — сказал он и решительно шагнул вперед.

Перехватив руку верзилы в запястье, Толик начал поджимать ее в локте открытой ладонью вперед до тех пор, пока боль не вынудила торговца разжать пальцы. Коротышка ловко приземлился на обе ноги и, потирая руки с видом проделавшего хорошую работу человека, недовольно кивнул Томскому:

— Спасибо, Толян. Я бы и сам справился.

Не обращая внимания на торгаша, зажавшего обеими руками покрасневший нос, человечек посмотрел на Томского снизу вверх и протянул ему руку для пожатия. Толик крепко стиснул маленькую ладонь, с удовольствием заметив, что карлик ответил ему тем же: хватка у него была сильная, мужская.

Довольные представлением зрители начали расходиться: всем было ясно, что торговец не станет связываться с Томским, за которым закрепилась репутация человека решительного и опасного.

— На ловца и зверь бежит, — несколько раз с довольным видом покивал лобастой башкой коротышка. — Я как раз к тебе шел. Дело есть на сто патронов.

— Давай, выкладывай.

Вездеход засеменил рядом с Томским, ничуть не отставая. Короткие и кривые ножки не мешали ему передвигаться с поразительной быстротой. В отличие от ног торс коротышки был развит пропорционально — просто уменьшенная копия туловища взрослого человека. Лицо человечка выглядело бы почти мальчишеским, если бы не глаза. В них видны были и опыт, и бесстрашие. Бледная кожа резко контрастировала со спадавшей на гладкий лоб иссиня-черной прядью волос.

На Вездеходе была удачно перешитая, облегающая мускулистую фигурку камуфляжная форма, к которой очень подошли бы сапоги на шнуровке. Однако отыскать обувь такого размера было немыслимо, и карлику пришлось довольствоваться добротными детскими ботинками. Наряд дополняли брезентовая, перешитая из плаща куртка и черная бейсболка, а скарб умещался в рюкзачке, висевшем на спине.

Так выглядел Николай Носов, прозванный Вездеходом за умение пролезть в любую дыру и доставить послание в любую точку метро. Вездеход без преувеличения являлся одной из легенд подземного мира, чья удачливость вошла в поговорку.

Уродом Носов стал в утробе матери, которая в период беременности получила внушительную дозу облучения. Стоит ли говорить о том, что за выживание и право занять в метро свое место ему приходилось бороться с удесятеренной энергией. Перенесенные в детстве испытания закалили этого человечка, сделав его настоящим мужчиной. Вездеход научился компенсировать маленький рост ловкостью, которой позавидовали бы многие обладатели нормального телосложения.

Он пользовался уважением на любой станции, а один факт бывало и вовсе приводил незнакомых с Носовым людей в священный ужас: когда Вездеход расстегивал верхнюю пуговицу своего кителя, становились видны круглые, диаметром в полсантиметра, шрамы, по всем прикидкам означающие раны, с жизнью несовместимые.

Сам карлик не распространялся о том, кто оставил на нем эти следы, однако знающие люди говорили, что во время одного из многочисленных странствий Николай угодил в страшную ловушку, которые устраивала по всему метро некая загадочная секта. Ловушка эта представляла собой хорошо замаскированную яму с рядами острых деревянных кольев на дне, не оставлявшими свалившемуся вниз бедолаге ни малейшего шанса на выживание. И лишь один Вездеход сумел вырваться из цепких лап смерти, выжить и без всяких там последующих фобий продолжить свои странствия по самым диким уголкам подземного мира…

* * *

— Короче, нужна твоя помощь, Толян, — заговорщическим тоном сказал Вездеход, отойдя с Томским подальше от толпы. — Я ведь не просто в Полис пришел, а именно к тебе.

— Чем могу, помогу, Вездеходик. Чем могу… — без видимого энтузиазма кивнул Томский.

Он еще не знал, о чем попросит его Носов, а в душе уже зародились недобрые предчувствия. Вездеход достаточно самостоятелен для того, чтобы самому разобраться со своими проблемами, и все же просит о помощи. Значит, дело серьезное и наверняка опасное…

Еще вчера Томский, страстно мечтавший о новых приключениях, охотно пошел бы за Вездеходом в огонь и воду.

Вчера. Но сегодня он отвечает не только за себя, не только за жену. Маленькое существо, живущее в чреве Елены, не дает ему права принимать решения, которые могут стоить Анатолию жизни.

— Ты слышал о Берилаге, Толь?

— Берилаге? Нет, не слышал. Кто это?

— Не кто, что. Исправительно-трудовой лагерь имени товарища Берия. Место, где красные содержат инакомыслящих, предателей и нищебродов — всех тех, кто мешает строить в метро коммунизм.

— У красных есть свой концлагерь? Я никогда не слышал о таком… У Рейха, я знаю…

— Красные более практичны, чем фашисты, и стараются придать своим станциям праздничный вид. Поэтому весь человеческий мусор у них хранится отдельно, на конечной станции Линии. Там же и утилизируется…

Толя не мог поверить своим ушам. К красным он относился неоднозначно, но допустить, что те уподобились Рейху и сгоняют нищих и несогласных в лагеря…

Но что Томский тут может поделать? В такой истории не обойтись дерзким налетом, ничего не решить удачно спланированной диверсией. Этим делом должны заниматься политики. Дипломаты. Те, кто за права человека борются, как там их зовут… В общем, выход один.

— Я сегодня же переговорю кое с кем из Совета Полиса… — решительно начал Томский.

Вездеход отмахнулся от него рукой и посмотрел Анатолию в глаза молча, разочарованно.

— Полис не станет вмешиваться. Они еще помнят войну с красными. Ты что, думаешь, они вот так за здорово живешь полезут ворошить осиное гнездо? — горько усмехнулся он.

— А тебе-то что в этом гнезде искать? — спросил Толя.

— Брата.

— Какого еще брата, Вездеход? — удивился Томский. — Ты это образно или развести меня на слезу хочешь?

— У меня есть брат, — глухо и твердо произнес Носов. — Близнец мой. Гриша. Он уже в Берилаге черт знает сколько времени гниет. За то, что карлик. По справедливости. Я сколько лет бился, чтобы его оттуда достать, — не выходило. Только хуже стало. В последнее время он попал на прицел к головорезу, который лагерем командует. Зовут Чека этого коменданта. Через него уже много народу погибло… Теперь вот, значит, моего брата очередь подходит. Не знаю, за что Чека на Гришу моего взъелся… В общем, если его оттуда не вытащить сейчас, хана ему. Знаю, задача тяжелая, невыполнимая. Поэтому я к тебе и шел. Если не ты, то кто? Все остальные против тебя — трусливая мелюзга…

Вездеход сделал паузу и застыл в ожидании ответа.

— Понимаешь, Вездеходик, — вздохнул Томский, — ситуация маленько изменилась. У меня жена ждет ребенка… Поэтому, извини… Как-то так…

Коротышка с ироничной улыбкой посмотрел в глаза Томскому, сдвинул бейсболку на затылок и с видом полного понимания покивал лобастой головой:

— Поздравляю, Толян. — Носов крепко пожал Томскому руку. — Рад за тебя. Считай, что предложения не было… Ладно, пора мне. Еще встретимся и поболтаем.

Толя хотел остановить Вездехода, но тот уже успел скрыться в толпе. Оно и к лучшему: выдержать насмешливый взгляд маленького человечка было нелегко.

Что же происходит в этом метро, будь оно трижды проклято?

Почему благополучие одних не может дать покоя другим? И отчего он, Томский, получив от судьбы свою дольку счастья, должен думать о несчастии других и чувствовать себя предателем?

Глава 2

Комендант Берилага

Товарищ Москвин работал над очередным воззванием к общественности в оборудованном под личный кабинет отдельном вагоне. Так думали секретари и адъютанты, и так сообщалось всему окружению.

На самом же деле Генеральный секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Московского метрополитена имени В. И. Ленина просто сидел на неудобном стуле для посетителей напротив своего обычного места, вперив тяжелый взгляд в портрет Ильича, который висел над его массивным столом. Смотрел и думал, насколько же счастливей его, Москвина, был его учитель.

Ведь Ленин поймал революционную волну на самом ее подъеме, встал во главе первого советского правительства и руководил партией в непредсказуемых обстоятельствах гражданской войны, интервенции и послевоенного хозяйственного строительства. Теория классовой борьбы находила тогда блестящее подтверждение: коммунисты побеждали на всех фронтах! Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! Это его слова, Ленина! Какое это счастье — искренне верить во что-то и находить подтверждение этой веры в жизни.

А вот Москвина этой веры лишили.

Хуже того, пошатнули веру в самого Москвина.

Сколько бессонных ночей провел он, работая над своими воззваниями в те времена, когда в метро царил хаос… Сколько сил было потрачено для того, чтобы склеить из обломков КПРФ жизнеспособную даже в новых условиях, готовую сражаться до победы партию. И как же быстро все забывают, что именно он, товарищ Москвин, выиграл войну с Ганзой! Выиграл не бессмысленной автоматной пальбой, а хитростью, расчетом, дипломатией.

И вот теперь его государство — самое большое, самое справедливое, самое организованное в метро — могло запросто рухнуть, будто свод того туннеля, взорванного подонками-анархистами. Справки с именами этих тварей, подготовленные Комитетом, лежали у Москвина на столе. Аршинов и Томский.

На следующее утро после гнусного теракта, совершенного анархистами, Москвину доложили о ходе работ по расчистке участка перегона Проспект Маркса-Библиотека имени Ленина. Двигалось дело медленно. Генсек опять услышал жалобы на нехватку рабочих рук, но понимал, что проблема заключается совсем не в этом. Не хватало главного — энтузиазма. Того самого огонька, с которым строил свою узкоколейку Павка Корчагин. Революционного пламени в сердцах. Самоотречения, аскетизма, жертвования собой во имя идеи и азарта, с которым рубали беляков полураздетые и голодные красноармейцы. Да и как зажечь это же пламя в человеческих сердцах в наши дни?

В душе товарища Москвина бушевала буря, но лицо его оставалось спокойным, бесстрастным. Сейчас он выглядел именно так, как его изображали на многочисленных плакатах, украшавших станции Красной Линии. Ширококостный и крепкий, будто отлитый из чугуна, кряжистый мужичина. Обширный лоб украшает рельефная вмятина, траншеями бегут глубокие морщины, образовавшиеся от напряженных раздумий о народном счастье. Узкие, чуть рыжеватые брови, серые глаза, которые в зависимости от ситуации могли и наполняться мудрой лукавинкой доброго дедушки, и зажигаться неугасимым огнем фанатичного борца за светлое будущее всего прогрессивного человечества. Крупный, напоминающий перевернутый кверху ножкой шампиньон, нос, мясистые губы и массивный, словно в спешке вырубленный каменным топором подбородок вполне соответствуют короткой шее генсека, надежно насаженной на могучий торс. На неудобном стуле сидел не человек, а памятник, от которого веяло спокойной силой и непоколебимой уверенностью в себе. Это были качества, за которые так ценили Москвина его соратники.

Однако стоило человеку-монументу пошевелиться, как наваждение исчезло. Москвин нахмурился, подошел к столу, выключил и включил настольную лампу под зеленым абажуром. Взъерошил непослушные волосы, обрамлявшие круглую лысеющую голову. Они почему-то не желали слушаться расчески и после каждой встречи с ней возвращались в прежнее положение.

Генсек взял со стола очки, протер стекла. Опущенные уголки его губ выдавали накопленную за последнее время усталость. Усталость, прорывавшуюся в раздражение всем и вся.

Москвин приблизился к портрету Вождя. Ленин, словно прослышав о плачевном положении дел метрокоммунистов, с ласковым задором во взгляде смотрел на своего верного ученика, как бы спрашивая: «А чего это вы, батенька, раскисли? Забыли разве, что революцию не делают в белых перчатках?»

Не выдержав взгляда Вождя, Москвин виновато опустил голову и перевел глаза на свой портрет маслом, висевший по соседству. Старенький художник изобразил лидера Коммунистической партии Метрополитена в лучших традициях соцреализма — на фоне первой арки станции Площадь Революции. Он постарался придать чертам Москвина сходство с лицами парочки бронзовых красногвардейцев, присевших в неудобной позе под гранитным сводом согнувшей их красной дуги. Получилось очень даже неплохо: в такой компании генсек смотрелся убедительно.

Обычно Москвин подолгу мог разглядывать свое изображение — полуснисходительно, но и с некоторым самолюбованием. Но тут в животе заурчало: за думами о былом и грядущем Вождь опоздал пообедать. Кинув на портрет критический взгляд, Москвин направился в специально отгороженный под персональную столовую отсек вагона. С удовольствием обглодал приготовленные для него поросячьи ребрышки и опорожнил тарелку грибного салата, залив все поверху двумя рюмками отличного самогона тройной очистки.

Рядовые члены партии, не говоря уж об обыкновенных жителях метро, о таких деликатесах могли лишь мечтать. Но Генсек ЦК КПММ, конечно уж, был необыкновенным человеком.

Москвин следил за своей фигурой, поэтому завел традицию прогуливаться после еды. Перед тем как покинуть помещение, он выглянул в окно. Часовой, дежуривший у правительственного вагона, заметив, как дернулась красная шторка, вытянулся в струнку и пружинистым взмахом руки отдал честь. Когда Москвин, открыв дверь, спустился на пути, страж с собачьей преданностью уставился на генсека в ожидании приказаний. Не обращая внимания на готового лопнуть от перенапряжения солдата, Генсек, ссутулившись, прошелся вдоль поблескивавшего в тусклом свете фонарей красного бока вагона.

Сейчас, в мирное время, вагон вождя Коммунистической партии Метро размещался на ветке из двух путей, у развилки неподалеку от станций Площадь Революции и Александровский сад. Ничего, что обе станции находились формально за пределами Красной линии: Ленин тоже больше любил Женеву. А Площадь Революции имела для Москвина огромное значение. Эта станция, расположенная вблизи Мавзолея, была его главным личным трофеем в войне между коммунистами и Ганзой.

Именно здесь Москвин принимал подъезжавших с самой Красной линии на дрезинах членов Политбюро, тут оглашались решения, которые служили руководством к действию на всех станциях Линии. Жизнь в этом уголке метро, где даже своды туннелей имели не полукруглое, а ромбовидное сечение, была особенной. И конечно же бурлила. В обычные дни высокопоставленных посетителей было так много, что у охранников руки отваливались от постоянного отдавания чести.

Сегодня в туннеле царила мертвая тишина. На всем его протяжении, насколько хватало глаз, через каждые пятьдесят метров стояли молчаливые часовые, а лозунг, написанный на длинном отрезке кумача и натянутый на стене напротив вагона, был как никогда актуален. Товарищ Москвин призывает к бдительности! Вот уже две недели охранники на постах в туннелях, ведущих к штаб-квартире генсека, несли службу в усиленном режиме. Причиной тому была очередная провокация отщепенцев-троцкистов… Не троцкистов даже, а чегеваровцев!

Да, самое возмутительное, что эти отщепенцы имели наглость называть себя Первой Интернациональной Красной Боевой имени товарища Эрнесто Че Гевары бригадой! Москвин именовал их Бригаду иначе, и куда короче — банда! И банда эта, используя марксистскую терминологию, совершенно распоясалась!

Когда-то Бригада была летучим партизанским отрядом, который на стороне Красной линии сражался с фашистами Рейха и иногда трепал Ганзу. Беда была в независимости Бригады: к Красной армии она прямого отношения не имела, и когда Москвин официально заявил о примирении с Рейхом, чегеваровцы не подумали слушаться. У них с фашистами шла своя война, личная. Помозговав, генсек решил бунтарей не вешать, а прикармливать. Он публично отрекся от Бригады, заявив, что та ему больше не подчиняется, но втихую продолжал снабжать партизан горючим и боеприпасами. Пусть лучше кусают фашистов, чем сеют смуту дома. Политика.

Но в последнее время Бригада стала совсем уж отбиваться от рук. Несколько раз Москвин через своих людей открытым текстом запрещал ей те или иные диверсии — больно уж были неподходящие моменты. Чегеваровцы будто ничего не слышали. И прокол коммунистов с траурным поездом Ленина довершил полное разложение Первой Интернациональной. Эта веселая компания, разъезжавшая по метро на мотодрезине, объявила об окончательном разрыве с партийцами ввиду явных идеологических расхождений.

После того как Москвин попытался завернуть чегеваровцам кран снабжения, отказав в дозаправках и продовольствии, те оборзели вконец. Они стали врываться на отдаленные от центра станции Красной линии, «экспроприируя» все, что заблагорассудится.

Русаков, командир группы, уже не делал различия между коммунистами и фашистами, а его база на Автозаводской стала подобием анархистской Войковской. Правда, от Нестора и его вольницы Русаков тоже держался особняком, считая себя и своих бойцов, ни много ни мало, последними настоящими революционерами.

Крысы побежали с корабля. Белорусская-радиальная, которая раньше вроде бы сочувствовала коммунистам, лишь зачуяв, что власть коммунистов поослабла, тут же стала назойливо оказывать любезности Ганзе, а документы эмиссаров Красной линии проверять с оскорбительной тщательностью. По метро поползли слухи о крупном займе, который руководство Белорусской получит от Содружества станций Кольцевой линии в качестве награды за дальнейшее охлаждение отношений с коммунистами.

И только-только наметившееся сотрудничество с Рейхом из-за Первой интернациональной застопорилось. Фашисты не хотели больше верить, что Москвин сотоварищи не могут приструнить распоясавшихся чегеваровцев, решив, что красные ведут двойную игру. А уж после истории с метропаровозом и вовсе задрали свои арийские носы, поняв, что коммунисты даже на территории Красной линии не могут навести порядок. Какие из них союзники? Больше похоже на лакомый кусок для стервятников.

Москвин продолжал размышлять, вглядываясь вглубь туннеля. Да, охранники все так же тянулись во фрунт, партийное окружение все так же подобострастно лизоблюдствовало, а народ синхронно рукоплескал на демонстрациях, непроницательного политика было непросто обмануть.

Все это делалось по инерции, в счет его прошлых заслуг, и кредит доверия быстро иссякал. Пьедестал, занятый Москвиным сразу после исхода человечества под землю, еще не шатался, но уже дал первые заметные трещины.

Внешние угрозы были только частью общего кризиса. С этой стороны баррикады враги были известны, так же, как и меры, которые следовало применять по отношению к ним. А вот с внутренним врагом разобраться было куда как сложнее. Система, выстроенная по образу и подобию КПСС, не оставляла шансов споткнувшемуся лидеру: ближайший из тех, кто оказывался рядом, тут же втыкал нож в спину дорогому и горячо любимому «хозяину».

Генсек не без оснований подозревал, что первое же неудачное публичное выступление даст противникам его политики, толстобрюхим лишенцам, засевшим в Интерстанционале, отличный повод обрушить на руководство компартии шквал критики. Поэтому последнее время он старался не появляться на людях без необходимости. Однако дальше так продолжаться не могло. Товарищ Москвин решил действовать. Возвращать, понемногу отвоевывать былой авторитет, а для этого — прижимать к ногтю моральных уродов, твердивших на каждом углу о том, что стальная москвинская хватка ослабла.

И подготавливая свое наступление на оппозиционеров, Москвин решил встретиться с человеком, которого раньше не подпустил бы к себе и на пушечный выстрел.

С Чекой, комендантом Берилага.

Этого человека побаивались самые отчаянные головорезы, хотя ничего особенного для этого он вроде бы не делал. Правда, ходили слухи о каких-то подозрительных медицинских опытах на территории вверенного ему объекта. Однако слухи это были непроверенные и ничем не подтвержденные.

Когда Чека предложил генсеку свою помощь, тот поначалу просто отмахнулся. Но те немногие из соратников, которым Москвин безоговорочно доверял, настоятельно рекомендовали ему встретиться со зловещим комендантом лично. И Москвин согласился. Чем черт не шутит? Как-никак покойный папаша Чеки умел не только строить планы, но и воплощать их в жизнь. Если уж тот за что-то брался, то вцеплялся в дело намертво, как лагерная овчарка. Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. А если сынок и впрямь пошел в отца… Кто знает? Товарищу Москвину сейчас нужны союзники.

* * *

Из дальнего, темного конца туннеля донеслось характерное покряхтывание моториссы. Москвин поспешил вернуться в вагон и занять место за своим столом. Дрезина со скрежетом остановилась на соседнем с вагоном пути. Разговор с охранником, проверявшим у посетителей документы, закончился на удивление быстро. Генсек намеревался раскрыть наугад одну из папок и подпереть лоб ладонью, чтобы встретить гостя в позе величавой задумчивости, но не успел сделать и этого. По ступеням стальной лестницы застучали каблуки. В вагон не вошел, а скорее влетел молодой человек в прорезиненном плаще с капюшоном — темно-сером и наглухо застегнутом.

— Вызывали, товарищ Москвин? — произнес он таким хриплым голосом, словно был простужен.

Генсек выдержал паузу, исподтишка рассматривая посетителя. На первый взгляд, тот не представлял собой ничего особенного. Но только на первый.

Выше среднего роста. Рыжие волосы до плеч, не по уставу. Высокий лоб, узкое и продолговатое лицо — бледное, как у всех, кто вырос под землей. Это лицо выглядело бы несколько женственным, если бы не жесткие складки у губ и глубоко запавшие льдистые голубые глаза.

У молодого человека была неприятная привычка — не мигая, смотреть прямо в лицо собеседнику, словно гипнотизируя взглядом. Это неожиданно выбило у генсека почву из-под ног. А тут визитер еще взял и присел на край москвинского стола. Более того, запустил руку в коробку с его папиросами, выудил одну, прикурил, блаженно затянулся и выпустил дым к потолку вагона.

— Сядь сюда, — как можно суровее произнес генсек, указывая рукой на стул для посетителей. — Ты не у себя на объекте.

Посетитель пересел так стремительно и бесшумно, словно двигался не человек, а привидение.

— Я слышал, что у тебя, комендант, есть план, способный окончательно и бесповоротно склонить чашу весов на нашу сторону. Идея, которая позволит Партии поставить на колени все метро.

Эту фразу Москвин произнес со слышимой насмешкой: если уж мне, отцу народов, не удалось придумать ничего путного, то куда уж тебе, сосунок? Генсек ожидал увидеть на лице коменданта лагеря обиду, но тот вдруг нагло улыбнулся, демонстрируя ряд поразительно мелких и острых зубов.

— Начнем с того, товарищ Москвин, что вы палец о палец не ударили, чтобы изменить общую ситуацию в нашу пользу, — тоном обвинителя произнес он. — Прячетесь от жизни здесь, в уютном вагоне, сочиняете меморандумы и делаете вид, что все еще способны управлять компартией.

Москвин вскочил, как ошпаренный, лишь чудом не пробив головой потолок вагона.

— Да как ты смеешь, сопляк? Вон!

Чека пренебрежительно улыбнулся:

— Оставьте эти театральные жесты для безмозглой толпы, Москвин. Меня вскакиваниями да подпрыгиваниями не проймешь. Лучше уж выслушайте правду, какой бы горькой она ни была. Кроме меня вам ее все равно никто не скажет… Так будете слушать или мне уйти?

Неожиданно для себя гранитный генсек сдался и опустил глаза, чтобы не встречаться взглядом с визави, но легче от этого не стало. Теперь он видел тонкие, нервно скребущие зеленое сукно скатерти пальцы, похожие на лапы паука, добравшегося до застрявшей в тенетах мухи. К тому же в пепельнице дымилась брошенная гостем папироса, придавая ей сходство с пробудившимся от спячки вулканом.

Чека заговорил.

Рассказал, какая обстановочка на периферийных станциях: моральное разложение, буйство спекулянтов, расцвет черного рынка, диссидентство и самиздат, разгул ганзейских спецслужб и внедрение агентов Рейха. В двух словах обрисовал брожение в ближнем круге генсека — назвал пофамильно несколько человечков, которых Москвин считал старыми друзьями, которые возглавляли важнейшие направления в партдеятельности и которым следовало бы возглавить расстрельные списки, если Чека говорил о них правду. Картина выходила удручающая: Красная линия, того и гляди, могла распасться на куски, покатиться отдельными станциями, как за полвека до нее — СССР. Красная линия — тень глиняного колосса, сказал Чека.

Он обвинял, убеждал, призывал к активным действиям, а генсек не находил ни сил, ни слов, чтобы возразить. Он мрачнел все больше: парень говорил правду, и был, похоже, действительно единственным человеком в окружении генсека, который не боялся эту правду ему сказать. Что теперь с ним сделать? Схватить и бросить в тот самый лагерь, который минуту назад находился в его подчинении? Или…

— Баста! — хлопнув по столу ладонью, но при этом опять-таки не глядя собеседнику в глаза, рявкнул Москвин. — Я и сам все это знаю! Что дальше?

— Пусть все сдохнут, — улыбнулся Чека.

— Что ты… — вскинул брови Москвин.

— Мне известно место, где хранится вирус, вызывающий одно презабавное заболевание. Смертность — без лекарства — приближается к ста процентам. А лекарство от него будут иметь только верные нам люди. Компартия получит в руки оружие, с помощью которого сможет диктовать свою волю всему метро. Два-три очага инфекции, и заткнутся все крикуны, а те, кто продолжат вопить, захлебнутся своей кровью. Если понадобится, мы отправим контейнеры с вирусом на каждую станцию, очистим метро от всей мрази и построим на обломках этого дрянного мирка новое светлое будущее!

Выслушав предложение Чеки, Москвин воспрянул духом. Молодой человек теперь показался ему похожим на самого Павку Корчагина — своей целеустремленностью, фонтанирующей энергией и полным отсутствием внутренних противоречий. Что ж, пришли тяжелые времена, пора опираться именно на таких фанатиков. Фанатизм — движущая сила истории! Кто-то называет подобных людей пассионариями, кто-то сумасшедшими. Какая разница? Главное, они отличаются от смирившихся с действительностью обывателей уверенностью в собственной правоте и желанием действовать. План Чеки — или как его звать, ЧК? — неплох.

Но вот только этот молодой человек сам не остановится. Для Москвина таинственный вирус — подарок судьбы, но лишь как инструмент давления. Конечно, старик не станет истреблять весь народ метро… Вирус нужен, только чтобы приструнить непокорных… А вот этот паренек и на самом деле заразит все станции подряд, методично, одну за другой, и не станет при этом мучиться угрызениями совести.

Москвин ободряюще оскалился коменданту, а сам при этом вспомнил слова Ленина после встречи с Махно: «Хороший попутчик, но только до первого поворота».

Владимир Ильич знал, что говорил, и понимал, что делал. Так будет правильно поступить и с Чекой. Использовать на определенном этапе, а использовав, аккуратно устранить. Проверенных способов хоть отбавляй: можно судить за предательство, организовать несчастный случай или просто пристрелить в темном туннеле без суда и следствия.

Товарищ Москвин торжественно поднялся со своего места и крепко пожал Чеке руку.

— Мне нравится твой план, товарищ комендант, — произнес с расстановкой генсек. — Считай, что коммунисты Красной Линии всецело с нами. Соответствующее решение проведем через ЦК, но это формальность. Что потребуется для выполнения задания партии?

— Вирус хранится на поверхности. Тот, кто вскроет хранилище, неминуемо заразится и станет носителем.

У Москвина по спине пробежали мурашки, и он поежился.

— Ты собираешься пожертвовать нашими людьми? Или кем-то из своих подопечных?

— Ни то, ни другое. Мне, так же как и вам, дорог каждый член партии. А мои, как вы изволили выразиться, подопечные слишком слабы, чтобы проделать такой трюк. Заразу с поверхности доставит преступник, заочно приговоренный партией к смерти и прячущийся от нашей мести в Полисе.

— Ты кого имеешь в виду? — Генсек прощупал цепким взглядом нервное лицо коменданта, и его вдруг осенило. — Томский?

— Так точно. Этот отморозок безропотно пойдет туда, куда я прикажу ему.

— Но почему ты раньше не…

— Мне нужен ученый, — не обращая внимания на удивление Москвина, продолжал Чека, — ученый, который участвовал в разработке вируса и знает, как с ним обращаться. Но все это — мои заботы. От вас мне потребуется только разрешение на полную свободу действий. И ведь я его уже получил, не так ли? — Он обнажил свои мелкие зубы в хищной улыбке.

* * *

Дежуривший у вагона охранник никак не мог отделаться от чувства смертельной опасности, которое будили в нем прибывшие с посетителем сопровождающие: двое парней лет тридцати на вид, о «подвигах» которых он был наслышан. Эти двое на первый взгляд разительно отличались друг от друга. Первый был розоволицым, двухметрового роста альбиносом с красными глазами и подбородком, напоминающим формой острие штыковой лопаты. Картину довершали легкие, как пух, и почти прозрачные волосы, а также едва заметные серебристые ресницы и брови. Второй — смуглый, выбритый до синевы и стриженный «под ежик» жгучий брюнет из племени квадратнолицых. Его густые, черные брови, наоборот, соединялись над переносицей в одну линию, а волосы казались жесткими, как стальная проволока.

Оба молодчика вели себя спокойно, иногда даже одаривали охранника вежливыми, но словно натянутыми на лицо резиновыми улыбками. И все же тому было не по себе. Он пару раз откашливался, собираясь обратиться к спутникам коменданта, но что-то внутри мешало ему заговорить первым, а эти двое явно предпочитали помалкивать. Да и вообще, оба выглядели как наемные убийцы. Хорошо, при входе на станцию у всех посетителей оружие изымалось… Хотя эти мордовороты в оружии вряд ли нуждались. Судя по виду, они способны были разорвать человека на части голыми руками.

Полчаса прошло в напряженном молчании, и когда, наконец, из правительственного вагона вышел сияющий и несказанно довольный собой комендант Берилага, охранник с облегчением вздохнул: слава богу, все кончилось мирно. Он и не подозревал, что товарищ Москвин только что дал приказ о подготовке военных действий в масштабах всего метро.

Оставшись один, генсек протянул руку к телефону и набрал короткий внутренний номер.

— Берзина ко мне! — командным тоном произнес он в трубку. — Как нигде нет? Разыскать!

Глава 3

Семя профессора Корбута

Как ни спешил Толя увидеть Елену, он все-таки развернулся и двинулся в торец станционного зала, к переходу на Арбатскую. Совет Полиса должен знать о том, что творится на Красной линии. Концлагерь — это уж слишком. В метро! В тесном мирке, где каждому человеку каждую секунду грозит опасность! Разве мало того, что врагами жалкой горстки людей становятся голод и жажда? Разве недостаточно атак чудовищ с поверхности и подземных монстров? Разве не хватает угроз со стороны полоумных сектантов, готовых разорвать на куски любого чужака просто ради развлечения? Все метро, рукотворная преисподняя, и есть сплошной концлагерь… Как можно устраивать новый кошмарный круг в этом аду? Когда такое вытворяли фашисты, занимавшие всего-то три станции, это было постыдно, омерзительно, но вообразимо. Когда концлагеря начинали создавать коммунисты, полноправные хозяева целой ветки, это становилось нестерпимо.

Шагая по межлинейнику, Томский уже точно знал, кому сообщит о концлагере. Полковник Сычев был одним из членов Совета, уважаемым кшатрием, к голосу которого прислушивались. А еще — одним из немногих руководителей Полиса, считавших Толика своим другом. Бывший десантник, Сычев руководил секцией рукопашного боя. Он являлся автором оригинальной концепции самообороны без оружия и считал Томского одним из самых талантливых учеников.

Отыскать Сычева было делом непростым — тот был вечно занят то на тренировках, то на бесконечных совещаниях. Однако сегодня Толе повезло. Он застал полковника в окружении группы старых вояк. Поседевшие в многочисленных передрягах псы войны просто болтали, вспоминая былые дела и погибших товарищей. Похожие друг на друга, кряжистые, с обветренными и грубоватыми лицами, они и говорили одинаково — короткими, рублеными фразами.

Томский не стал вмешиваться в разговор, а просто остановился в сторонке, дожидаясь, пока Сычев заметит его сам. Через несколько минут полковник встал и направился к гостю с широкой улыбкой на хитроватом лице.

— А-а-а, мама анархия, папа стакан портвейна? Здорово-здорово. Что, давненько не попадал под прессинг? Поразмяться пришел?

Увидев сосредоточенное выражение на лице Толика, полковник перестал улыбаться.

— Случилось чего?

Томский в двух словах изложил суть проблемы и уже в середине своего короткого рассказа по недовольному виду кшатрия понял, что сам факт существования Берилага для того не новость и не тайна. Выслушав сообщение Томского, Сычев хмыкнул, достал из кармана потертый кисет, обрывок бумаги и принялся сворачивать самокрутку.

— Что ж, это в их стиле… Берилаги, Гулаги… Аврал, Беломорканал, — произнес он, всецело сосредоточившись на своем важном занятии. — Сталинские штучки. А тебя, я вижу, всерьез зацепило?

— А тебя нет? — возмутился Томский.

— Остынь! — буркнул Сычев и, прикурив, разогнал ладонью клубы махорочного дыма. — В это дело Полис вмешиваться не станет. Может, со стороны мы и кажемся мечтателями, но на самом деле здесь живут прагматики, парень. Прежде чем предпринять что-либо, Совет просчитывает каждый шаг и лишь после этого действует. В метро полно неотложных дел, в которые действительно следует вмешаться. Никаких Полисов на это не хватит. Предлагаешь объявить войну Красной линии?

Лично я — за! Полковник Сычев хоть сейчас готов ввязаться в эту заваруху А вот член Совета Полиса Сычев — категорически против. Никаких войн! Если идти на конфронтацию по любому поводу, скоро довоюемся до того, что всех нас по пальцам можно будет пересчитать. Здравомыслие, Томский, обязывает! Не забывай, ты теперь живешь в Полисе — священном сердце этого треклятого подземелья. И этого сердца за всех болеть не хватит. Тут тебе не Войковская. Так что давай без эмоций и самодеятельности.

— Ну-ну, все ясно… Трезвый расчет и никаких лишних телодвижений, — с горечью констатировал Томский. — О своем контингенте печетесь…

— Точно, забота об людях… — с ударением на последнем слоге в слове люди произнес Сычев. — Да не убивайся так. Ну, чего ты с лица-то сбледнул? Доложил и спасибо. Считай, что принято к сведению. Как там твоя Ленка?

— Спасибо, хорошо.

Томский понял, что последний вопрос задан для формы и означает окончание разговора. Пожал полковнику руку и отправился восвояси.

Доложил и ладно. Свою миссию он выполнил и может с чистой совестью вернуться к беременной жене и тихо-мирно дожидаться рождения своего сорванца. Войны и стычки теперь не для него. Да здравствует мир! Пусть себе брат Вездехода томится в заключении, пусть художник рисует грустных мутантов за решеткой. Отныне дело анархиста Томского — сторона. У него есть семья, работа, усиленный паек и все необходимое для того, чтобы лет этак через десять получить место в Совете, состариться в Полисе и начать призывать будущих сорвиголов к рассудительности и здравомыслию.

Занятый своими грустными размышлениями, Толик и сам не заметил, как добрался до Боровицкой. Теперь настроение ему могла поднять только Елена.

Он попытался отыскать жену взглядом, но увидел, что ее место за рабочим столом пустует. Стопки книг, развернутая подшивка старых газет да парочка браминов в серых балахонах, ожесточенно спорящих об относительности времени и пространства. Скорее всего, Лена уже дома. Ведь сейчас у нее появилась масса чисто женских, связанных с беременностью проблем. Заглянув к себе в закуток и не найдя там жены, Томский вновь вернулся к ее рабочему столу. Елена там так и не появилась, и Толик решил дождаться ее, машинально перелистывая подшивку пожелтевших газет и прислушиваясь к научному бреду хранителей.

Прошло полчаса. Под ложечкой у Томского ныло все сильней, все тревожней.

Встав из-за стола, он вдруг заметил сложенный пополам листок бумаги. Возможно, это была просто закладка, но сердце у Толи сжалось, а по спине побежала волна холода. Он развернул листок. Буквы прыгали перед глазами, и прочесть написанное удалось не сразу. Когда же до Томского, наконец, дошел смысл записки, он вынужден был опереться руками о стол, чтобы не упасть.

«Любимая! Нам нужно срочно встретиться. У меня беда. Сам прийти не могу, жду тебя на Полянке.

Т.».

Считанные секунды потребовались Толику на то, чтобы понять: его почерк подделан, записка подброшена, а Елена, толком не разобравшись в ее содержании, испугалась за Толю и убежала на Полянку. Ловушка!

Томский развернулся на месте и бросился к выходу.

* * *

Расталкивая толпу, он бежал по платформе в конец перрона, туда, где зияло отверстие туннеля. Даже не заметив приставной металлической лестницы, он спрыгнул на рельсы и помчался вдоль сложенных у путевой стены коротких шпал и груд битого кирпича.

Дежуривший на сотом метре пограничник в зеленой фуражке успел лишь удивленно взглянуть на Толика, когда тот вихрем пронесся мимо цементных блоков КПП. Томский даже не стал расспрашивать, проходила ли здесь Елена: разговор отнял бы драгоценное время, которого и без того осталось очень мало. Если произошло чудо и жена осталась на Боровицкой, он просто заглянет на Полянку и вернется обратно.

Освещенный участок туннеля закончился. Лишь теперь Томский понял, что в спешке забыл о фонарике, но без колебаний продолжал бежать наугад. Ему хватало чувства туннеля и шпал под ногами. Вскоре глаза привыкли к темноте, и Томский смог различить впереди будку путевого обходчика, остатки побелки на ее кирпичных стенах и стальную дверь с едва заметной светящейся надписью «ПД-43».

Он собирался проскочить мимо очередной будки, не снижая скорости, но неожиданно налетел на неизвестно откуда взявшееся препятствие. Падение, удар лицом о шпалу. Ослепительная, как молния, вспышка, разноцветные круги перед глазами. Соленый привкус крови во рту. Несмотря на сильное головокружение, Томский попытался подняться, но удар по спине вернул его в горизонтальное положение. Новый удар — такой силы, что перехватило дыхание, — пришелся под ребра. И все это — в полной тишине. Потом вспыхнул свет фонарика, и когда Томский смог приподнять голову, он увидел великана в сером прорезиненном плаще. Тень от надвинутого на лоб капюшона скрывала глаза, а вместо рта и носа у создания была чернота.

Толик изо всех сил старался не поддаваться панике, однако в голову полезли дурацкие байки о разгуливающих по метро безликих чудовищах-големах. «Спокойно! — приказал себе Томский. — Возьми себя в руки! Демоны не владеют приемами рукопашного боя. Маскарад и дешевые трюки!»

В темноте позади кто-то произнес:

— Отбегался парень. Гиви, свяжи этому спортсмену руки.

Нет, не демоны — люди. Но облегчения от этого мало. Если Толик позволит связать себе руки, тут ему и крышка. Следовало действовать без промедления. Надо сконцентрироваться только на одном — встать на ноги. Причем — проделать это так быстро, чтобы не оставить человеку по имени Гиви ни секунды на раздумья. Он ведь обязательно наклонится, чтобы выполнить приказ. И тогда…

Как только Томский понял, что это произошло, он резко перевернулся на спину. Черная повязка, скрывающая рот и нос, стала мишенью для удара, в который Толик вложил все силы. Н-на!

Гиви, охнув, отшатнулся.

Когда Толя вскакивал на ноги, прямо перед его лицом, со свистом разрезая воздух, мелькнула что-то тонкое и блестящее. Он даже не успел понять, что струна-удавка только чудом не обвила его шею — настолько сосредоточился на Гиви. Точный удар пяткой в голову опрокинул верзилу на спину, его серый плащ распахнулся. Ага! Заткнутая за брючный ремень заточка с длинным трехгранным лезвием и рукояткой из обрезка гофрированной резины была как раз тем, что требовалось. Томский резким движением выдернул оружие и, не разворачиваясь, наобум ткнул назад. Раздался вопль: стальное жало вонзилось в ляжку второго нападавшего. Яростно шипя, тот попятился, вырвав заточку из раны. Почувствовав движение за спиной, Толик, не оборачиваясь, ударил локтем в голову успевшего оклематься Гиви и выпрыгнул на середину туннеля, чтобы видеть обоих противников. Он ожидал продолжения драки, но ошибся. Гиви растерянно мотал головой, а его товарищ зажимал пальцами рану на ноге.

— Мы еще встретимся, Томский, — прошипел он. — Сам приползешь к нам, тварь! На карачках!

Преследовать покидавшую поле боя парочку у Толика не было сил. Когда тьма поглотила две фигуры в серых плащах, он привалился спиной к стене и медленно сполз по ней на пол туннеля. Кто эти люди? Откуда они знают его? И куда должен приползти?

Куски мозаики складывались в картину: кто-то обманом вызвал его жену на Полянку, похитил ее и выманил вслед за ней самого Томского — чтобы совершить на него покушение. Надо идти вперед! Шатаясь, он с трудом поднялся на ноги и двинулся к Полянке. Чтобы добраться до станции, ему потребовалось не меньше получаса. Слишком долго для того, чтобы кого-то там найти. И все же кое-что Толик обнаружил: в самом начале платформы белел обрывок бумаги, придавленный кирпичом.

Томский отыскал в кармане спички. Судя по свежим пятнам на листке — следам крови из раны на ноге дружка Гиви, — послание предназначалось именно ему. Когда Томский развернул записку, то первое, что бросилось в глаза, была монограмма в виде букв «Ч» и «К», обвитых куском колючей проволоки. Лаконичный текст раскрывал секрет клички коменданта Берилага. Две таинственных буквы оказались аббревиатурой, сокращением имени и фамилии.

Спичка погасла, но Томский даже не заметил этого. Итак, враг не истреблен. Он просто переродился и ждал своего часа, чтобы ударить в тот момент, когда Томский станет наиболее уязвимым.

Зарычав, молодой человек ударил кулаком в стену туннеля с такой силой, что в кровь разбил костяшки пальцев. Несмотря на темноту, семь слов записки словно полыхали у него перед глазами: «Встретимся на Лубянке. Искренне расположенный, Чеслав Корбут». Это было приглашение, от которого нельзя отказаться…

* * *

В тот момент, когда Томский обдирал в кровь кулаки в ярости от собственного бессилия, виновник его бед блаженствовал в своем кабинете на станции Улица Подбельского. В помещении царил полумрак. Огонек керосиновой лампы едва пробивался сквозь закопченное стекло, освещая безмятежное лицо сына профессора Корбута. В нем не было ни намека на фанатизм и наглость, так поразивших недавно не склонного к сантиментам товарища Москвина.

Чеслав Корбут сидел в кресле с вытертой на подлокотниках обивкой и поглаживал спину белого пушистого зверька, свернувшегося калачиком у него на коленях. Существо длиной сантиметров в сорок имело пушистый хвост, короткие полукруглые уши и умильную мордочку с розовым носом и черными глазенками. Животное это выглядело бы как обыкновенная ласка, если бы не одно обстоятельство: воздействие радиации наградило его двумя лишними лапками.

— Шестера, девочка моя, — ворковал Корбут. — Только ты одна у меня и осталась. Вокруг одни дураки и сволочи. Ну ничего, подружка, прорвемся. Мы им еще покажем, кто здесь хозяин.

Грозный комендант Берилага находился в прекрасном расположении духа, и главной тому причиной была его любимица. Когда шестилапая ласка была рядом, страсти, бурлившие в груди у Чеслава, затихали, и клокочущий котел эмоций на время остывал. В такие минуты Корбуту хотелось только одного: не видеть людей, смотреть на тлеющий огонек керосинки и чувствовать ласковое тепло Шестеры у себя на коленях как можно дольше.

Под потолком комендантского кабинета висели две мощные люминесцентные лампы, но комендант пользовался ими только во время работы. С раннего детства яркий свет вызывал у него острые приступы головной боли и непреодолимое желание крушить все, что попадалось под руку. От этого недуга Чеслава не смог вылечить даже отец — ныне покойный профессор Михаил Корбут, поэтому размышлять и строить планы начальник Берилага предпочитал в полутьме.

В последнее время все его мысли занимал именно погибший отец. Довольно сложные, если не сказать напряженные отношения между гениальным ученым и просто талантливым сыном-хирургом остались в прошлом. Когда-то Чеслав не мог простить отцу своего вынужденного прозябания в тени гения. Теперь эта обида казалась мелкой и несущественной. Трагическая гибель профессора под колесами угнанного анархистами метропаровоза все расставила по своим местам. Позволила сыну понять, насколько сильна была его любовь к отцу. Боль утраты засела в сердце острой занозой, не давая забыть о себе ни на секунду.

Чеслав никогда не испытывал привязанности к себе подобным и никому, даже отцу, не поверял своих сокровенных мыслей. Теперь, после смерти единственного близкого существа окончательно отделив себя от человечества, он стал ненавидеть всех и вся. Темная пропасть, в которую превратилась душа Корбута-младшего, надежно скрывала от посторонних все его тайные замыслы. Они копошились в его мозгу, как змеи. Сворачивались в клубки и распрямлялись, чтобы жалить врагов.

Коменданта Берилага не смог раскусить даже удивительно проницательный Москвин. За привычной трескотней о благе компартии он не разглядел главной цели, которую преследовал молодой Корбут. Единственной настоящей целью замысла Корбута-сына была месть убийцам Корбута-отца. Мысленно Чеслав не раз подвергал тех, кто погубил отца, самым изощренным пыткам, заставлял их умирать в страшных конвульсиях. Карандашные портреты угонщиков метропаровоза, развешенные по всей Красной Линии и на дружественных красным станциях, ежедневно напоминали ему о кровных врагах: Томском, бывшей лубянской комсомолке Елене и прапорщике Аршинове. Однако, несмотря на солидное вознаграждение, обещанное за поимку преступников, арестовать их и доставить на Лубянку так никому и не удалось. Чеслав сходил с ума от ненависти, сознавая, что Томский со своей подругой счастливы и находятся под защитой Полиса, а кризис красной идеологии и снижение авторитета Москвина не оставляли ни малейшей надежды на то, что врагов выдадут благодаря дипломатическим переговорам. По этой же причине Чеслав не мог действовать самостоятельно. Похитив граждан Полиса, он неминуемо навлек бы на себя гнев руководства компартии и, возможно, лишился бы своего поста и безграничной власти над заключенными. Власти, которой очень дорожил.

Выход подсказал покойный отец. Он, пусть и мертвым перстом, указал сыну верный путь. Разбирая бумаги профессора в разгромленной анархистами лаборатории на Лубянке, Чеслав наткнулся на потрепанную папку с грифом «Секретно». В ней хранились материалы о вирусе, который когда-то был разработан группой ученых в секретных лабораториях КГБ. В свое время работы над проектом «Немезида» были приостановлены лично генеральным секретарем КПСС Андроповым. Испытания в Средней Азии так напугали разработчиков, что проект был свернут навсегда. Однако через некоторое время на архивные записи напал Корбут-старший, в то время еще непомерно амбициозный безусый лаборант. Втайне от начальства оживил замороженные разработки, был застигнут за запрещенным занятием и вынужден вновь все свернуть. Собрал все в папку и отложил до лучших времен. И вот эти времена наступили — для его сына. Чеслав раскрыл заветную папку, и с ее страниц тень отца подсказала ему путь мести.

Ящик Пандоры, запечатанный личным приказом генсека ЦК КПСС, будет открыт по велению его наследника. Красной линии требовалось сверхоружие — и она его получит. Последствия доставки в метро вируса мало волновали коменданта Берилага. Пусть умрут сотни и тысячи никчемных людишек. Чеславу было важно только одно: среди этих тысяч должны быть несколько человек, повинных в гибели профессора Корбута. Они — главное. Смерть остальных — побочное явление. И только отомстив, Чеслав сможет обрести покой и вернуться к своим неспешным научным исследованиям в области тератологии.[1]

Размышления ЧК были прерваны самым неожиданным образом: вскрикнув от неожиданной боли, он вскочил с кресла. Ловко вывернувшись из рук Чеслава, Шестера шлепнулась на пол и юркнула под металлические стеллажи, стоявшие вдоль стены кабинета. По своему опыту Корбут знал: искать зверька теперь бесполезно. Шестера отыскивала в стене какую-то дыру и убегала от хозяина всякий раз, когда ей вздумается.

Ласка не в первый раз кусала коменданта за пальцы, и эти маленькие шалости ей прощались. Однако Чеслав никак не мог избавиться от ощущения, что настроение капризной любимицы меняется не просто так.

Очень часто коменданту казалось, что приступами агрессивности у Шестеры руководит некий невидимый, скрытый во тьме наблюдатель. Что он не перестает следить за ним ни в первую половину суток, ни во вторую и только и ждет, чтобы напасть и перерезать ему горло столовым ножом или его же любимым скальпелем. И только с большим трудом Чеславу удавалось отогнать себя эту мысль, да и то не всегда.

Побег Шестеры означал, что время отдыха закончилось. ЧК включил верхний свет, погасил керосиновую лампу и, усевшись за рабочий стол, обработал пропитанной самогоном ваткой кровоточивший палец.

Теперь стали видны детали интерьера рабочего кабинета коменданта. На стеллажах не было книг. На полках поблескивали большие и маленькие стеклянные банки. Часть из них была накрыта тряпками, а в остальных…

От содержимого этих банок бросало в дрожь даже двух безбашенных садистов-помощников. А уж сам владелец сосудов снискал славу если не воплощенного дьявола, то уж точно ближайшего из его подручных. В стеклянных банках с формалином хранились части тел людей и животных, изуродованных радиацией. Руки и ноги с лишними и недостающими пальцами. Сплюснутые и чрезмерно вытянутые головы. Искривленные дугой позвоночники горбунов. Подернутые пленкой катаракты глаза. Зародыши с различными степенями отклонений от нормы.

Чеслав приходил в ярость, если кто-то из его приближенных осмеливался называть эту коллекцию музеем уродов. Сам он предпочитал использовать куда более нейтральное название — Кунсткамера. Комендант Берилага не считал себя садистом, напротив, был глубоко убежден: его научный подвиг будет по достоинству оценен потомками, если таковые появятся. Даже в том случае, если люди когда-то выйдут на поверхность, чтобы остаться на ней навсегда, его открытия будут им полезны и, возможно, помогут ликвидировать последствия длительного пребывания в аномальной среде Метрополитена.

Дождавшись, пока пораненный палец перестанет кровоточить, Корбут выдвинул ящик письменного стола и достал из-под кипы бумаг фотографию улыбчивого офицера в эсэсовской форме. Узнай кто-нибудь о том, что тайным кумиром коменданта Берилага был сам Йозеф Менгеле, главный врач немецкого концлагеря Освенцим, Чеславу не поздоровилось бы. Да, втайне с новым, нынешним Рейхом сотрудничать было можно, но признаться в преклонении перед древним архиврагом советского коммунизма… За такое в лучшем случае — лубянские казематы. В лучшем.

Чеслав нежно провел пальцами по фотографии. Менгеле — всего лишь банальный преступник, убийца по призванию? Глупости! Ложный посыл! То был истинный сверхчеловек среди тварей дрожащих! Просто иногда научный поиск, как и религия, требует жертв, и доктор принес их, не дрогнув на алтарь знаний. Нет, не садист он был, но Великий Любопытствующий! А это первый признак настоящего ученого. Не каждому исследователю предоставляется такая возможность расширить границы познания, и грех было ею не воспользоваться. Просто приходит время, когда титанам мысли нужно плюнуть на условности и выйти за периметр общепринятых взглядов. А изуверскими его опыты могут считать лишь дилетанты.

Истинное значение научного подвига Менгеле Корбут-младший осознал, лишь прочитав одну из книг в обширной библиотеке отца. Он хорошо запомнил аргументацию автора. Выступая в защиту Менгеле, тот в качестве примера привел изобретателей аспирина — ученых знаменитой немецкой фирмы «Байер». Она тоже, наряду с другими германскими предприятиями, использовала для проверки своей продукции узников Освенцима. Однажды, работая над новым снотворным, фармацевты «Байера» запросили у руководства концлагеря для своих научных опытов сто пятьдесят человек. Уже через неделю им потребовалось еще сто пятьдесят узников. Спрашивается, что сталось с первой партией? И кто помнит сегодня об этих невольных первопроходцах медицины? Смерть всегда подпитывает жизнь, и наоборот. Страдания одних приносят облегчение другим. Любой, кто думает иначе, — лицемер и ханжа.

Раздался стук в дверь. Чеслав быстро спрятал фотографию под стопку бумаг и с шумом задвинул ящик.

— Войдите!

Дощатая дверь распахнулась. На пороге стояли подручные коменданта Берилага и одновременно сотрудники его собственной тайной полиции — Гиви Габуния и Мартин Лацис. Для них не существовало невыполнимых заданий. В свое время эти бывшие контрразведчики Красной линии слишком часто нарушали дисциплину и субординацию, за что и были с позором изгнаны из рядов партии. Их не единожды могли расстрелять за наплевательское отношение к обязанностям и превышение полномочий (а если называть вещи своими именами, откровенный садизм). Их искренне ненавидела вся красная ветка. И только коменданту Берилага удавалось их контролировать. Гиви и Мартин не боялись ни Бога, ни черта, но готовы были беспрекословно исполнить любой приказ Корбута-младшего, под крылышком которого чувствовали себя в безопасности. А он иногда в шутку называл их именами спутников Марса — Фобос и Деймос, то есть Страх и Ужас.

Приближенными коменданта они стали, возможно, еще и потому, что природа сыграла с Габунией и Лацисом странную шутку. Смуглому и черноволосому латышу Мартину больше подошла бы роль южанина, и наоборот, красноглазый альбинос Гиви никак не тянул на грузина. Не-смотря на разность типов и мастей, оба порученца выглядели как сказочные двое из ларца, одинаковые с лица. Наверное, их роднило зверское выражение физиономий.

Сейчас Мартин стоял впереди, в смущении пряча глаза и поеживаясь под пристальным, тяжелым взглядом Корбута. Правая нога брюнета была выше колена обвязана пропитанным кровью обрывком тряпки.

— Проходите-проходите, — Чеслав с многообещающим видом поманил подручных указательным пальцем правой руки. — И рассказывайте, голуби мои, где были, что делали.

— Девчонка доставлена, — с напускной бодростью отрапортовал Лацис.

— Мы хотели сделать сюрприз, — подхватил Габуния, — и заодно притащить сюда самого Томского, но…

— А этот орешек оказался вам не по зубам, так? — Комендант грохнул кулаком по столу. — Было приказано только передать ему записку! Сколько раз повторять: я ненавижу сюрпризы!

Как видно, опасаясь перспективы оказаться в числе экспонатов Кунсткамеры, парочка попятилась к двери, но Корбут неожиданно успокоился.

— Ладно, так и быть, прощаю. Томский придет к нам по собственной воле, — заявил он уверенно. — Сам приползет. Теперь наша главная цель — Владимир Дарвинович Кольцов. Этого ученого-расстригу надо доставить на Лубянку. Буду счастлив поговорить с ним в отцовской лаборатории. Все поняли? — Габуния и Лацис одновременно кивнули и глупо заулыбались. — Выполнять!

Громилы, не смея повернуться к боссу спиной, попятились и растворились в темноте за дверью. Чеслав же, оставшись один, подошел к стеллажу и снял покрывало с самой большой банки.

В ней хранилась залитая формалином голова его отца — покойного профессора Корбута. Бледная кожа обтягивала череп процентов на девяносто. В полураскрытом рту виднелись остатки выбитых зубов. Седая шевелюра окаймляла голову серебристым нимбом, а широко раскрытые глаза смотрели на мир с болью и осуждением.

— Уже скоро, — прошептал комендант Берилага. — Очень скоро, папа.

Глава 4

ЧК собирает гостей

Лена Томская вышла на пути, попыталась приноровиться к ходьбе по шпалам. Получилось не сразу, но потом она зашагала довольно быстро. Не так страшен черт, как его малюют, и не так страшны туннели, как о них болтают. Метро просто проверяет тебя на прочность. Стоит поддаться страху, и ты уже никогда не вылезешь за пределы станции. А если с первых минут докажешь, что ты не из робкого десятка, то подземка принимает тебя и перестает пугать.

Девушка ускорила шаг. Если чудовища и существуют, то живут они не здесь. Блуждающие зеленые огоньки, о которых рассказывают пришедшие в Полис купцы, или бродячие мертвецы, пустые, как барабан, потому, что их внутренности сожрали то ли неведомые твари, то ли туннельные крысы, существуют лишь в больном воображении тех, кто не стал для Метро своим, кто не выдержал первого испытания. А она выдержала!

Совершенно успокоившись, Лена продолжила путь, но очень скоро ей начало казаться, что позади кто-то есть. Существо, которое приноравливается к ее шагам, стараясь не быть услышанным. Несколько раз девушка оборачивалась назад и старательно ощупывала темноту лучом фонарика. Мертвецы все-таки существуют? Вскоре Лена запугала себя окончательно. Как ни гнала она от себя мысль о преследователе, шорох чужих шагов слышался все явственнее. Его уже нельзя было ни игнорировать, ни списать на галлюцинацию. Вывод: позади шел тот, кто не хотел быть замеченным.

С каждым шагом Елена все меньше верила, что встретит на Полянке своего мужа. Обычно тот подписывал послания к ней формально — «Томский», а она свои к нему — «Томская», такая у них была игра меж собой. Почему она не насторожилась, увидев монограмму «Т.»? Решила, что Толя просто слишком спешил… Почерк был его… Кажется, его…

За спиной раздался хруст щебня. Стиснув зубы, чтобы не закричать, девушка резко обернулась, направив фонарь на источник шума. На этот раз преследователь не успел спрятаться или уже не считал нужным сохранять инкогнито.

На рельсах позади нее стоял высокий человек в длинном прорезиненном плаще темно-серого цвета. Надвинутый на лоб капюшон затенял лицо, превращая его в черную дыру. А может, дело вовсе не в капюшоне? Может, существо это вовсе не имело лица? Может, оно явилось из параллельного мира, обители призраков, блуждающих зеленых огоньков и мертвецов, тщетно разыскивающих свои внутренности?

Лена даже не пыталась заговорить с безликим монстром. Она сразу решила прорываться на Полянку, повернулась и ринулась к спасительной станции. Однако впереди ее ждали еще двое в сером, в таких же длинных плащах с надвинутыми на лицо капюшонами. Они одновременно шагнули к девушке, протягивая к ней руки. Елена чудом вывернулась и бросилась бежать по туннелю к Полянке.

Вскоре волнистые ряды кабелей на стене слегка изменили положение. Теперь они плавно пошли вверх, а это означало, что станция совсем близко. Еще через миг Лена увидела путевые стены, облицованные светло-серым потрескавшимся мрамором, и край платформы. Когда она карабкалась наверх, из темного туннеля донесся жуткий звук, хриплый и отрывистый, как собачий лай.

Толи на Полянке не оказалось. Там вообще никого не было. Чудовища могли делать с ней все, что им вздумается. В отчаянии Лена метнулась в самый конец станционного зала, чтобы прижаться спиной к стене и встретить опасность защищенной хотя бы с тыла.

Она рванулась к знакомому панно, но замерла, парализованная ужасом. Вместо лиц у трех членов молодой семьи были черепа, в пустых глазницах которых торжествующе вспыхивали зеленые огоньки. За спиной раздались шаги. Лена обернулась. Безликих монстров было уже не трое… К ней приближалась целая толпа чудищ. Они завывали на разные голоса и вытягивали вперед руки в черных перчатках…

* * *

— Эй, ты, вставай!

Елена вздрогнула от громкого лязга, медленно выбираясь из кошмарного, тревожного сна.

— Ишь, разлеглась, сучка! — буркнул охранник. — Встала и пошла! Комендант ждет.

Нет, не сон. В туннеле на нее действительно напали люди в серых плащах. Только вот до Полянки Лена на самом деле так и не добралась…

На этой платформе Лена оказалась не впервые, но в прошлый раз она почти ничего не разглядела: похитители вкололи ей какую-то дрянь, и всю дорогу до Берилага девушка провела в дурмане. Теперь концентрационный лагерь Красной линии предстал перед ней во всей красе. Сваренные из толстых стальных прутьев клетки были втиснуты между белыми колоннами и занимали почти всю платформу, оставляя узкий полутораметровый проход.

В каждой клетке имелась небольшая решетчатая дверца, снабженная хитрым винтовым замком. Освещалась станция электричеством, но на нем здесь явно экономили. Подвешенные на кабеле под потолком лампочки-груши светились едва ли в четверть накала. Лене с трудом удалось рассмотреть узников. Изможденные люди сидели и лежали на полу. Почти никто не разговаривал, изредка из дальних углов клеток доносилось тихое перешептывание. Появление на платформе девушки не вызвало у несчастных никаких эмоций. В основном в Берилаге томились обычные люди, но в одной из клеток Лена заметила пару горбунов, в другой — нескольких карликов, которых поначалу приняла за детей.

Оказавшись на середине платформы, Томская поняла, что большинство клеток сообщалось между собой посредством коридоров, образуя большие камеры. В каждой из таких общих камер сидели по нескольку десятков человек. Надписей было мало. Кроме названия самого лагеря на путевой стене имелся только столб с указателями, из которых следовало, что Берилаг разбит на две части — лагерь строгого режима и зону для спецпоселенцев.

Елена так и не смогла понять, чем именно отличаются зоны. Те же винтовые замки на низких решетчатых дверцах, те же изможденные лица и никакого намека на различие режимов.

Еще одну интересную подробность девушка отметила, поднимаясь в вестибюль станции. Пути по обе стороны платформы были завалены вровень с полом станционного зала, плотно утрамбованным строительным мусором, а выходы в туннели защищены стальными воротами. Тут же были огневые точки, устроенные из мешков с песком. Высовывавшиеся из них стволы пулеметов смотрели в разные стороны. Таким образом, охранники в камуфляжной форме с красными нарукавными повязками имели возможность простреливать всю территорию концлагеря, оставаясь недосягаемыми для пуль неприятеля. Берилаг казался неприступным.

— Руки назад! За спину!

Приказ охранника напомнил Елене о том, куда она идет. Девушка ослушалась. Обернувшись, она презрительно взглянула на конвоира и принялась поправлять растрепанные волосы.

Охранник подтолкнул непокорную пленницу к двери в стене из красного кирпича.

— С ЧК разговаривать вежливо. Обращаться «товарищ комендант». На вопросы отвечать да или нет!

«Чека? Что это такое? Чрезвычайная комиссия?» — успела подумать Лена прежде, чем конвоир распахнул перед ней дощатую дверь. Сделав два шага вперед, Томская очутилась в помещении, освещенном только тусклым огоньком керосинки. Стеллажи с рядами каких-то банок, кресло, посредине письменный стол. Пленница решила, что хозяин кабинета еще не пришел, но в эту секунду за спиной щелкнул выключатель, и она зажмурилась от яркого электрического света.

— Ага, вот, значит, как выглядит комсомолка, предавшая Партию, — произнес кто-то хриплым голосом. — Мила, очень мила, ничего не скажешь. Разрешите представиться: Чеслав Корбут, здешний комендант и ваш покорный слуга.

Услышав фамилию Корбут, Лена непроизвольно вздрогнула. Когда глаза привыкли к свету, она внимательно рассмотрела начальника Берилага. На плече у высокого худощавого мужчины с длинными рыжеватыми волосами удобно устроился пушистый зверек с шестью лапами. ЧК бережно опустил его на пол.

— Погуляй, Шестера. Мне нужно поболтать с нашей гостьей.

Комендант занял свое место за письменным столом, и Елена вдруг поняла, что лицо этого человека ей смутно знакомо. Где-то она его видела, но где? Большую часть своей жизни девушка провела на центральных станциях Красной Линии, где Берилаг казался просто страшной сказкой. Повстречать ЧК она могла разве только на митингах.

Впрочем, вскоре внимание девушки тут же переключилось с коменданта на стеллажи за его спиной. Рассмотрев содержимое банок, она вздрогнула, и тут же к горлу подступила тошнота, а голова закружилась. Из нескольких банок на нее глядели сквозь пленку век мертвыми глазами заформалиненные человеческие зародыши.

— Что, страшно? — насмешливо спросил ЧК, пристально глядя в глаза пленнице.

Мало кому удавалось выдержать его тяжелый взгляд, но у Елены получилось. Первым отвернулся Корбут.

— Вы изменили делу партии, перешли на сторону идеологического противника, — заговорил он. — И будете наказаны. Жестоко наказаны — по заслугам. Однако я не зверь, поэтому изыскал возможность выделить вам отдельную камеру. По здешним меркам — номер люкс. Вы не против, если иногда вас будут посещать с ночными визитами наши лучшие охранники?

— Да пошел ты! — Елена справилась с приступом тошноты и обрадовалась тому, что может говорить четко и внятно. — Когда сюда придет Томский, в бордель запрут тебя самого. Ты уже покойник, понял?!

— Что ты знаешь о покойниках, дура? — зашипел комендант. — И что ты знаешь обо мне?

Дрожа от возбуждения, он встал и приблизился к стеллажу.

— После устроенной тобой заварухи тело моего отца так и не нашли. Его гробом стала эта банка! Смотри сюда!

Чеслав сорвал покрывало с самой большой емкости. Увидев обезображенную голову профессора Корбута, Елена машинально схватилась руками за живот, глаза у нее закатились, и она рухнула на пол. Из-под стеллажа вынырнула Шестера. Она обнюхала девушку, а потом лизнула ее в бледную щеку, чем несказанно удивила хозяина. Почувствовав укол ревности, Чеслав бережно накрыл банку тканью. Реакция Елены доставила ему удовольствие. Он наклонился, поднял с пола Шестеру и сказал ей на ухо:

— Это просто обморок. Скоро пройдет…

* * *

Худой седовласый старик с длинной бородой патриарха и собранными на затылке в хвост волосами стоял на коленях перед маленькой картонной иконой, освещенной трепещущим светом горящего фитиля, вставленного в жестяную плошку с машинным маслом. Тонкая ткань долгополого, похожего на рясу балахона не защищала от маленьких камней, устилавших пол комнатушки. Они впивались Владару в колени, но за долгие часы, проведенные в молитвах, кожа на них загрубела настолько, что старик почти не ощущал боли. Только легкое покалывание, помогавшее не отвлекаться от занятия, которому Владар посвятил последние тридцать лет.

Годы, избороздившие лоб глубокими морщинами, обесцветившие некогда голубые глаза и выбелившие голову, сделали Владара умудренным опытом человеком, но не приблизили к цели. Порой ему казалось, что Бог совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, но стоило только обратиться к нему с мучительно-сложными, наболевшими вопросами, как Создатель снова становился недосягаемым. И опять приходилось брести на свет очередной призрачной надежды.

Первое и последнее послание, заставившее пуститься в полный лишений и разочарований путь, Владар получил в Средней Азии. Там, где беспощадно палило солнце, добела выжигая горные вершины. Место, где это случилось, кто-то из коллег-ученых окрестил Периметром. Название прижилось, как и фраза «выйти за Периметр». Сотрудники секретного НИИ, проводившие эксперимент, иногда выбирались за Периметр. Жители затерянного в горах кишлака, попавшего в Периметр, такого права не имели. Их вообще никто ни о чем не спрашивал и с Декларацией прав человека не знакомил. Просто в один прекрасный день территорию в пять квадратных километров оцепили войска, и выйти за Периметр стало возможным только по спецпропуску.

Местные жители почти не говорили по-русски и редко покидали свой кишлак, поэтому не слишком обеспокоились неожиданной изоляцией от внешнего мира. Да и вряд ли кто-то из этих смуглых людей в цветастых халатах и украшенных затейливым орнаментом тюбетейках вообще понял, что произошло. Если в первые дни аборигены еще наблюдали за суетой людей из Большого Города у палаток, то потом утратили к приезжим всякий интерес.

Эксперимент начался, и местные жители исчезли. Стихли крики пастухов, гнавших баранов на высокогорные пастбища, перестали дымиться печи-тандыры, в которых аборигены выпекали свои пресные лепешки. Это обстоятельство никого не удивило — поставленный опыт давал прогнозируемые результаты. Требовалось их проанализировать и занести в отчеты. Доказать партии и правительству, что затраченные усилия и вложенные средства не пропали даром. Все шло по плану, и повисшую в Периметре тишину нарушало только рычание двигателей военных грузовиков.

Пребывая в твердой уверенности, что приносит Родине пользу, Владар, а тогда еще Владимир Кольцов, работал как одержимый. Наиболее оригинальные решения приходили к нему во сне. Возникшие идеи требовалось срочно занести на бумагу, и самым удобным временем для этого было ранее утро. Сидя на складном стульчике у палатки, он увлеченно рисовал в ежедневнике многоугольники бензольных колец. Однажды Владар так углубился в расчеты, что не сразу заметил, как к нему кто-то подошел. Он поднял голову, только когда услышал лепет ребенка. Черноглазое, похожее на смуглого ангелочка существо с забавными, спадавшими на лоб черными прядками волосами пыталось привлечь внимание бородатого дядьки с блокнотом в руке.

Босоногая казашка лет пяти пришла с матерью, ведя ее за руку. И Кольцов сразу понял, почему заговорить с ним пытается не сама женщина. Блокнот и ручка упали на песок. Девочка привела мать потому, что та была не в состоянии идти куда-либо самостоятельно. Вирус действовал, как и полагается, — безжалостно и безупречно. Ноги и руки женщины распухли, как колоды. Казалось, еще чуть-чуть, и покрасневшая кожа не выдержит, лопнет, забрызгав все вокруг зараженной кровью. Глаза у женщины превратились в узкие щелки, а из уголка рта на подбородок стекал тонкий ручеек слюны.

Кольцов, хоть и был защищен от заражения антидотом, вынести этого зрелища не мог. Он собирался броситься к женщине, но вместо этого рухнул на колени. На четвереньках вполз в палатку, отыскал респиратор, потом вернулся к девочке и нацепил маску ей на лицо. Однако та сорвала респиратор и заговорила на родном языке, показывая на мать и протягивая к ученому грязные ручонки. Кажется, просила помочь. Владар же, не отрываясь, смотрел на кулачок малышки. В нем что-то было зажато. Девочка что-то принесла.

Кольцов присел на корточки, погладил девочку по прямым смоляным волосенкам и, завладев ее рукой, разжал пальцы. Потом мать с дочерью ушли. Медленно двинулись по узкой, поднимающейся к вымершему кишлаку дороге навстречу выползающему из-за горных вершин солнцу. Босоногая малышка увела умирающую мать домой. Когда они скрылись за поворотом дороги, Владар зашелся рыданиями и принялся топтать свой блокнот. От сознания собственного бессилия, от невозможности исправить то, к чему приложил руку. От того, что до конца своих дней обречен вымаливать прощение у Бога и людей.

Давая согласие на участие в эксперименте, Кольцов убеждал себя в том, что он — теоретик. Даже когда выяснилось, что массовое производство антидота требует огромных затрат и было приостановлено, он продолжал упрямо твердить себе: все обойдется. Встреча с жертвами проекта «Немезида» опустила молодого ученого с небес на грешную землю. Владимир Дарвинович осознал, что никакой он не теоретик, а самый что ни на есть практик. Практик-убийца.

Когда слезы высохли, ученый разбудил руководителя проекта и сказался больным. Вид у него был и впрямь неважнецкий. Ему поверили, и в полдень Кольцов уже трясся в кузове военного грузовика, а вечером вылетел из Алма-Аты в Москву.

В институте он побывал только два раза: когда принес заявление об увольнении по собственному желанию и когда обходил с «бегунком» многочисленные инстанции родной конторы. Под пристальными взглядами руководителя института и людей с каменными лицами дал повторную подписку о неразглашении государственной тайны — как будто первой, накарябанной им при приеме на эту инфернальную работу, было недостаточно.

Потом были духовная семинария и маленький приход в Подмосковье. Бывший ученый стал священником, посредником между Богом и людьми. Прихожане были им довольны. Он и сам ощущал, что помогает им. Однако себе помочь так и не смог. Бог принимал от Владара молитвы за других, но никак не отвечал на мольбы самого священника.

Когда мир разлетелся на мелкие куски и люди ушли в метро, Кольцов посчитал это очередным испытанием неба лично для себя. Он продолжал искать Бога, блуждая по туннелям и станциям подземного лабиринта. Прошел через все ужасы метро, огромной клетки с запертыми в ней остатками человечества.

В конце концов он попал за решетку на Чеховской. Наблюдал за тем, как нелюди, украсившие себя трехконечной свастикой, уводили на казнь тех, кто, по их мнению, засорял метро, прислушивался к грохоту автоматов расстрельной команды, доносившемуся из туннеля, и ждал своей очереди. Но его неожиданно отпустили: даже бесы Рейха не смогли поднять руку на того, чьей судьбой лично распоряжался Всевышний.

Владар жил на Полежаевской в то самое время, когда там начали пропадать отдельные путешественники и даже вооруженные до зубов отряды. Отмеченный печатью проклятия, он был лишен права погибнуть, не заплатив по счетам: священник ушел со станции за день до того, как все население Полежаевской сгинуло в одночасье. С тех пор Кольцов не раз и не два убеждался: и маленькие, и большие проблемы метро обходили его стороной. Он без опаски бродил там, где обыкновенный человек мог погибнуть в два счета. Пули пролетали мимо, и даже отравленные иглы людей Червя причиняли вреда не больше, чем комариные укусы.

Поползли слухи о том, что он неуязвим и живет не первую сотню лет. Владар не отрицал и не подтверждал их. Он продолжал искать уединения и, наконец, нашел его подобие в боковом туннеле перегона Савеловская-Дмитровская. Очистил от залежей мусора подсобку, напоминавшую скромными размерами келью, разложил там свои нехитрые пожитки. Ниша в стене, оставшаяся после выдранного оттуда рубильника, прекрасно подошла для картонной иконки и заправленной машинным маслом плошки с фитилем, служившей лампадкой.

Когда заканчивались сушеные грибы, старик уходил в заброшенные туннели и возвращался с карманами, набитыми патронами. Их он находил в тех уголках Метро, которые давно стали для обыкновенных людей запретной зоной. Мертвецы, ставшие жертвами «плохих туннелей», открывали Владару тайны своей гибели и отдавали то, что им больше не требовалось.

Редкие появления Владара на Савеловской производили там настоящий фурор. Жители станции смотрели на отшельника со смесью интереса и ужаса, а когда старик, нагруженный пластмассовой канистрой и мешком грибов, уходил к себе, начинались перешептывания и рождались легенды, одна невероятнее другой. В этих историях монах выступал в роли праведного старца, раскаявшегося разбойника, ставшего на путь святости.

С действительностью они не имели ничего общего, а самым невероятным в жизни Владара было только одно — предмет, принесенный ему маленькой казахской девочкой: православный крестик, непостижимым образом оказавшийся там, где его просто не могло быть. Разгадку этой тайны Владар искал, бодрствуя в молитве и забываясь коротким сном на голом цементном полу. Именно тогда к нему приходил смуглый ангелочек из далекого горного кишлака, прекратившего существование задолго до Катаклизма.

Девчонка уже не просила у отшельника помощи. Она выжидательно смотрела на него и молчала. Всегда молчала. Владар просыпался в холодном поту, бросался к иконе и принимался молиться, сотни, тысячи раз повторяя слова, выгравированные на тыльной стороне крестика, который прятал на груди. Спаси и сохрани. От себя добавлял «И прости…».

Бог милосерден. Старик чувствовал, что Господь простил его. А вот девочка… В ее черных глазенках, в осуждающем взгляде, неотступно следовавшем за ним все эти годы, не было прощения — только боль потери и вечный укор. И тут не помогали ни плач, ни раскаяние, ни ночные молитвы.

Тишина в туннеле, прилегающем к жилищу Владара, была настолько полной, что любой звук был здесь событием. Отшельник легко распознавал цокот крысиных лапок по щебню, шуршание хвостов и потрескивание проседавшего бетона. Но то, что он слышал сейчас, не имело ничего общего ни с крысами, ни с привычными звуками потрескивания фитиля в лампаде. Это были шаги.

Старик прислушался. По туннелю шли два человека. Люди бывали здесь и раньше, но нарушать покой отшельника, пользующегося, к тому же, славой колдуна, могли только те, кто сворачивал в тупиковый туннель по ошибке. На этот раз все было иначе. Шаги были уверенными. Люди в туннеле шли к нему и не скрывали этого.

Не вставая с колен, Владар обернулся к двери. Стоявший там здоровяк в длинном сером плаще смотрел на него, кривя пухлые губы в презрительной улыбе. Крупный, изогнутый дугой нос нависал у него над губами, что придавало гостю сходство с карикатурной бабой-ягой. Сложенные на груди руки покрывали по-обезьяньи густые черные волосы.

— Здорово, дед, — пророкотал носатый. — Ты что, молишься? Дохлый номер.

Владар не отвечал, наблюдая за вторым гостем, который толкнул первого в спину и вошел в подсобку вслед за ним. Это был высокий блондин в таком же сером плаще, что и у первого гостя. Плащ был расстегнут, из-под мышки торчала рукоять пистолета, заткнутого в потертую наплечную кобуру. Здороваться белобрысый не стал, а сразу перешел к делу:

— Мы за тобой, старик. Собирайся.

Говорил блондин с чуть слышным акцентом.

— Не торопись, Гиви. — Второй пришелец, прихрамывая, обошел Владара и принялся рассматривать иконку в нише. — Может, это и не он вовсе? Эй, дед! Ты кто? Владар?

Старик не ответил.

— Слышь, ты, божий одуван, не зли товарища Габуния, — вступил в разговор брюнет с похожим на булыжник подбородком. — Он — парень нервный, чуть что, сразу в лоб.

Гиви подтвердил эту характеристику, ударом ноги перевернув канистру. Вода с бульканьем потекла на пол. Молчать и упорствовать дальше не имело смысла. Старик встал с колен…

— Я — Владар. Что дальше?

— Дальше — марш вперед, труба зовет! — хохотнул белобрысый, взмахом ладони погасив подрагивающий в жестяной плошке огонек. — Пойдешь с нами на Красную линию, да? У товарища Москвина дело к тебе есть. Не время прохлаждаться.

— А если мне нет никакого дела до товарища Москвина?

Не успел Владар закончить фразу, как Габуния с разворота впечатал кулак ему в челюсть. Старик растянулся во весь рост в луже воды. Нервный блондин поставил ногу на грудь отшельника и резким движением вырвал пистолет из кобуры.

— Будешь выделываться, выпущу из тебя кишки, старый козел. Ты пойдешь с нами и будешь делать вид, что топаешь в компании своих лучших друзей. И благодари своего Бога за то, что товарищ Корбут не разрешил тебя калечить.

Как только Гиви убрал ногу, старик встал, кивнул и двинулся к выходу. Произошло то, чего он ждал долгие тридцать лет. Корбут, раскопавший секретный проект «Немезида», прислал за ним. Корбут уже посещал его в подмосковном приходе, сопровождаемый людьми из госбезопасности. Уговаривал вернуться в проект. Старику пришлось тогда сорваться с насиженного места, переехать, спрятаться на несколько долгих лет, прежде чем вновь решился вернуться в Москву. Владар надеялся, что ему удастся спрятаться от прошлого, но власть прошлого была в этом мире куда сильнее настоящего и будущего. Время творить молитвы истекло. Пробил час платить по счетам. И приглашал его к себе вовсе не Корбут, а сам Господь. В этом Владар был уверен.

Неожиданная покорность старика удивила и развеселила белобрысого головореза.

— А ты, дед, молоток! — покровительственно объявил он, подкрепляя похвалу ударом по плечу. — Так держать! Не рыпайся, и мы станем друзьями. Скажу больше: ты еще будешь гордиться знакомством со мной.

— Заткни пасть, генацвале, — недовольно пробурчал Лацис. — Сначала выполни приказ, а памятники себе любимому будешь ставить потом. Помнишь, как тебя отделали возле Полянки?

Не обращая внимания на толчки в спину, Владар остановился, чтобы последний раз взглянуть на свое жилище. В это мгновение он понял, что больше никогда сюда не вернется.

* * *

В это время в шести перегонах от Савеловской собирался в дорогу и Анатолий Томский. Машинально засовывая в рюкзак свои пожитки, он размышлял о природе отчаяния. Все то, что в обычной ситуации ты считаешь бесплотным и неосязаемым, обретает конкретные формы, когда приходит беда. Когда враг сжимает кольцо, а глаза застилает пелена страха и безысходности. Когда ночь не заканчивается, а день не наступает.

Какой дурак сказал, что отчаяние нельзя измерить и взвесить? Отчаяние схоже с ветром, который гуляет по земле между остовами разрушенных городов, впитывая запах смерти. Его вкус — это вкус воды, которая не прошла через фильтры очистителей, той самой, что оставляет во рту привкус железа и резины. Воды, которую пьют бедняки на самых нищих станциях. Отчаяние, если это настоящее отчаяние, заканчивается там, где заканчивается жизнь. Вес отчаяния хорошо знаком тому, у кого на груди лежит пудовая гиря бессмысленного существования. А цвет… Его можно увидеть, углубившись в любой туннель с выключенным фонариком.

Впрочем, считать черный цветом отчаяния — значит судить о нем слишком просто. Он необходим, потому что только на черном фоне можно увидеть свет в конце туннеля.

* * *

Толик уже просчитал маршрут, по которому двинется на рандеву с Корбутом. Идти придется через Чеховскую и Пушкинскую. Дальше — Кузнецкий Мост. Миновать фашистский треугольник никак не получится. Записка ЧК — еще не пропуск через Рейх, а документы гражданина Полиса — не защита для угонщика метропаровоза. Сам виноват. Надо было дать по рукам Аршинову, а не позволять ему кидать тротиловые шашки куда попало! Вспомнив о прапорщике, Толик чуть было не изменил первоначальный план — слишком уж был велик соблазн подключить к делу старого товарища. Однако Томский тут же одернул себя: появление в Рейхе на пару с этим славным авантюристом увеличило бы риск разоблачения по крайней мере вдвое.

Сборы закончены. Толик сменил сапоги на пару стоптанных, но еще крепких ботинок, а подаренный кшатриями бушлат — на потрепанную куртку и плащ-накидку. Из оружия — самый безобидный на вид нож, в карман — фонарик, а в вещмешок — связку сушеных грибов и фляжку с водой. Нищему собраться — только подпоясаться, а ему и надо выглядеть почти нищим. Не переиграть бы только…

Теперь оставалось разве что присесть на дорожку. Томский опустился на кровать и погладил подушку, на которой еще оставалась милая вмятинка — след от головы Елены. Подумать только: прошлой ночью он был самым счастливым человеком на свете! И вот какой-то безумец лишает его всего — жены, будущего ребенка, теперь надеясь отобрать у Томского еще и жизнь.

Томский с решительным видом встал, закинул за плечи рюкзак и вышел за дверь. На гулкой станции было пусто, как всегда в ночное время. Впрочем, не совсем. На скрип петель обернулся какой-то ребенок в камуфляжной куртке и черной бейсболке, которому давно полагалось сопеть на своей лежанке под присмотром мамы и папы. Приглядевшись, Томский понял, что ошибся. Этот малыш не нуждался в опеке старших. Это был Вездеход.

— Я сплю иль брежу? — насмешливо воскликнул Носов, увидев Толика в полной походной экипировке. — Граф Томский собственной персоной. Куда направляем стопы в столь поздний час, когда силы зла властвуют в темных туннелях безраздельно? И зачем герою этот тощий рюкзак? — Он посмотрел в глаза Томскому и догадался, что дела его плохи. — Все ясно… — с видом полного понимания мотнул головой коротышка. — Сваливаем из Полиса? А как же жена и дети?

Хотя настроение было паскуднее некуда, Томский не удержался от радостной улыбки. На ловца и зверь бежит! О лучшем спутнике нельзя было и мечтать. Он вытащил из кармана скомканную записку Корбута.

— Полюбуйся… Лена пропала… Мне теперь на Лубянку.

Не сговариваясь, они направились к выходу со станции. Толик в двух словах рассказал о похищении супруги и нападении на него самого в районе Полянки.

— Лубянка это только промежуточный пункт, — скептически хмыкнул Носов, удивительно быстро переварив полученную информацию. — Даю патрон за сто, что твоя подруга находится гораздо дальше — в логове самого ЧК. Там же, где и мой брат, — в Берилаге.

— Где бы она ни была, похитил ее именно твой комендант, — кивнул Томский. — Короче, этот ЧК мне нужен — живым или мертвым. Лучше мертвым. Если сын пошел в батю, то вступать с ним в переговоры нет никакого смысла.

— Сыночка я не понаслышке знаю… — задумчиво произнес Вездеход и замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания о Корбуте-младшем, судя по выражению лица карлика, были весьма болезненными. — Вертухаи Берилага схватили меня при попытке освободить Гришку. Я тогда отыскал на поверхности вентиляционную шахту и пролез на Площадь Подбельского по воздуховоду. А там клетки, длинные такие, с перегородками. В каждой из них по нескольку зеков. Наконец нашел брата. Даже успел с ним обменяться парой слов. Но у них там безопасность толково организована. Один цепной хрен из охраны лагеря, мать его, услышал, как я перепиливаю решетку. Пару зубов этому уроду я, конечно, удалил, но в итоге меня все равно повязали. Допрашивал сам комендант. В таких случаях он предпочитает пользоваться паяльной лампой. Иногда просто так, иногда — раскаляя на огне стальной прут…

Вездеход расстегнул верхние пуговицы куртки и показал круглые шрамы на груди.

— Смотри, Томский. Сектантская яма, о которой болтают все, кому не лень, тут ни при чем. Эти шрамы — автограф Чеслава Корбута. Все пытался дознаться, как я попал в Берилаг. Когда я вырубился, ЧК решил, что имеет дело с трупом, и оставил дверь своей берлоги открытой. Брата я не спас, но сумел выбраться из Берилага тем же путем, каким туда попал.

Томский машинально потрогал пальцем круглый бугорок на теле Носова и вдруг осознал, поверил, что Елена находится в страшной опасности. Как всегда в экстремальной ситуации, его охватила лихорадка: бежать, спасать! Не время распускать нюни, надо действовать быстро и решительно. Но идти на Лубянку нет смысла, это все равно что самому сунуть голову в петлю.

Нет, он не полезет в западню, а отправится прямиком в Образцово-показательный лагерь имени товарища Берия. Чеслав Корбут ищет встречи? Он ее получит! Только не там, где запланировал. Свои проблемы они решат прямо в Берилаге, и совсем не так, как рассчитывает дорогой товарищ ЧК. Это будет игра без правил. Тотальная война! Надо будет, он сам поджарит этого урода на его же паяльной лампе… Никаких правил, абсолютно никаких!

Анатолий аккуратно застегнул на Вездеходе куртку и похлопал его по плечу.

— Шпаги наголо, маркиз Носов, — сказал он решительным тоном. — Готовьтесь к бою. Вас ждут великие дела.

Глава 5

Завещание профессора Корбута

Станция Лубянка с момента ее переименования обратно в Дзержинскую превратилась в самый труднодоступный и засекреченный объект Красной линии. Дзержинская была кривой коммунистической пародией на Полис. Здесь тоже творили талантливые ученые, разрабатывались дерзкие проекты, делались важные открытия, изучались научные труды прошлого и писались новые.

Только вот Полис добивался улучшения жизни всех, кто жил в Метро, а задача созидателей с Дзержинской была значительно уже. Эти гении, вышедшие из шинели Железного Феликса, работали на спецслужбы и действовали исключительно для блага Красной линии. Разговоры о том, как осчастливить все метро, велись только в одном контексте и на одном условии — объединения всех станций на основе марксистско-ленинского учения. Само собой, под эгидой Красной Линии.

Дерзкий угон метропаровоза красноречиво продемонстрировал несостоятельность системы охраны Дзержинской. Раздувшихся от сознания собственной значимости красных генералов поснимали с должностей, а их место заняли молодые карьеристы, готовые ради продвижения по службе рыть копытом грунт в туннелях.

Новая метла вычистила с Дзержинской все проявления разгильдяйства. Двери, ведущие на поверхность, заварили до лучших времен. Кордоны в туннелях усилили людьми и укрепили технически — новыми рядами мешков с песком, из которых торчали стволы дополнительных пулеметов. Модернизировали и камеры для заключенных. Новое начальство тщательно обследовало подсобки на предмет лазеек. Старые двери заменили прочными решетками. Установили мощные лампы, освещавшие все уголки темниц снаружи и изнутри, а часовым строго-настрого приказали приближаться к решеткам только по трое.

Большинство камер пока пустовало, но темпы начавшейся чистки рядов не оставляли сомнений в том, что очень скоро усовершенствованные узилища переполнятся постояльцами, ждущими отправки в Берилаг. В беспощадном свете ламп, под пристальными взглядами охранников в камерах будут сидеть просто колеблющиеся, явные оппортунисты и те, кто был занесен в черный список врагов Коммунистической партии Метрополитена.

Комендант Берилага шагал по переходам мимо застывших в молчании охранников с автоматами, пока не остановился у стальной двери, ведущей в лабораторию.

— Чеслав Михайлович, а мы вас заждались… — Приседая от угодливости, охранник распахнул дверь. — Мартин и Гиви привели какого-то деда…

Корбут ничего не ответил, лишь смерил охранника презрительным взглядом и вошел в лабораторию. Лацис и Габуния, посчитавшие себя полностью реабилитированными в глазах шефа, развлекались игрой в «очко». Одного взгляда ЧК оказалось достаточно, чтобы дружки тут же собрали разбросанные по столу карты и застыли, вытянувшись по струнке.

— Так, так. Вот вы, значит, какой, Владимир Дарвинович. — Корбут сел на кровать напротив седого старика. — А я представлял вас моложе. Воображал вас себе по отцовским заметкам, совсем запамятовал, сколько лет назад они делались. Вам ведь, если посчитать, уже к восьмидесяти сейчас, не так ли? В наши дни редко кто столько живет. Отец вот мой не дожил до второй встречи с вами, — вздохнул он.

— Корбут — ваш отец? — нахмурился старец.

— Да, — подтвердил ЧК. — Что ж, придется нам поспешать, пока и вы не окочурились. Придется ободриться: работы у нас будет много. Очень много.

— Меня зовут Владар, — глухо ответил старик. — Я не знаю, о какой работе вы говорите. Что касается Корбута, такие люди, как он, позорят науку! Я не собираюсь сотрудничать…

— О каком сотрудничестве ты болтаешь?! — Лицо Чеслава сделалось пунцовым, а глаза налились кровью. — И как смеешь ты, раб, в таком тоне говорить о моем отце?!

— Хм… Яблочко от яблони… — усмехнулся Владар. — Те же глаза. Тот же фанатизм во взгляде. Уж не вселился ли в тебя дух покойного Миши Корбута, который приходил за моей душой, а, сынок? Вернее, не дух, а бес. Глядя на тебя, я начинаю верить в реинкарнацию. Прости, Господи, грехи мои тяжкие. — Старик размашисто перекрестился.

Чеслав вздрогнул, словно его хлестнули плетью, и замахнулся на Владара, но вместо того, чтобы ударить, до крови прикусил губу.

— Гиви, Мартин, привяжите моего остроумного друга к стулу! Быстро!

Подручные Корбута бросились на старика. Владар не сопротивлялся. Корбут, дрожа от нетерпения, вытащил из кармана зажигалку.

— Теперь — оба вон отсюда, — прорычал он. — Проваливайте к чертовой матери. Я буду говорить с многоуважаемым Владаром наедине.

Раздался щелчок кресала: острый язычок пламени лизнул кожу на лице старика. Запахло паленым.

— Очистительный огонь! Из него ты выйдешь преображенным, — произнес Корбут голосом, полным плотского наслаждения. — Когда я подпалю тебе бороду, ты начнешь вопить. Потом ответишь на все вопросы. И будешь молить меня, чтобы я погасил свою зажигалку.

Чеслав ошибся. Упрямый старик молчал. На морщинистом лбу выступили крупные капли пота, лицо посерело, но из груди не вырвалось ни единого звука.

Корбуту пришлось взять с полки паяльную лампу. Подергав ручной насос, он открыл вентиль и поднес к форсунке зажигалку. Пламя, поначалу ленивое и желтое, вскоре сменило цвет на голубой. Раздалось шипение. Чеслав продолжил регулировку до тех пор, пока не придал языку огня нужную форму — заточенного острия.

Он поставил лампу на пол, у ног Владара, а сам уселся на стуле напротив.

— Может, хватит нам играть в молчанку, Владимир Дарвинович? Сколько можно корчить благородство и неподкупность? Хочешь начистоту? Сейчас, старик, я раскрою тебе все свои карты и дам минуту на то, чтобы решить: займешься, как в старые добрые времена, наукой или будешь подыхать долго и мучительно.

— Что тебе надо?

— Вот это другой разговор. — Корбут встал, подошел к Кольцову и наклонился над стариком так, что тот чувствовал на щеке горячее дыхание. — Мне нужна твоя помощь в доставке сюда вируса, разработанного вашей конторой в ходе проекта «Немезида», — четко разделяя слова, произнес Корбут. — Я отправлю за ним своих олухов, которые ни шиша не смыслят в том, что надо взять из лаборатории. Им нужен толковый руководитель. Справишься — продлишь себе жизнь и займешься изготовлением антидота. Я не просил бы тебя об участии, если бы не масса других важных дел. Будешь работать на Красную Линию, хорошо питаться и молиться сколько влезет. Ну, так как, отче?

— Тот, кто коснется контейнеров, будет заражен мерзостью, которую собирался продолжать разрабатывать твой папаша, — покачал головой Владар. — Он станет инкубатором заразы. Не жалко своих людей?

— Тебе-то какое дело? Радуйся тому, что не заразишься сам. А контейнер вскроет тот, кому положено. Скоро я вас познакомлю. Уверен, парень тебе понравится. Все под контролем, старый пень. Я не собираюсь полагаться на случайности. Считай это завещанием профессора Корбута!

— Примеряешь отцовские лавры? Вижу тебя насквозь, мальчик. На мою помощь не рассчитывай, лучше убей сразу, но запомни: даже завладев вирусом, ты не сможешь им воспользоваться. Без меня, малыш, тебе и спирт с водой в нужных пропорциях не смешать, а «Немезида» — это тебе не водка.

Чеслав обеими руками вцепился в балахон Владара и разорвал его на плече. Оторванный рукав повис, оголив верхнюю половину руки. Огонь паяльной лампы коснулся предплечья старика. В помещении воцарилась тишина. Запахло паленым мясом. Чеслав, не отрываясь, следил за каплями пота, стекавшими по глубоким морщинам на лице Владара. Палача бесило молчание отшельника, а тот, чувствуя это, нашел в себе силы скривить губы в улыбке.

Боль от обожженной руки растекалась по телу, как жидкость в сообщающихся сосудах. В глазах у Владара потемнело, тонкие черты лица коменданта Берилага расплывались, подобно воску оплывающей свечи, пока не исчезли совсем…

Стены лаборатории расступились. Владар понял, что стоит у своей палатки в Периметре. Все было почти как полвека назад. Все, да не все. Вместо гор Периметр окружали серые остовы разрушенных многоэтажек и вздыбленные, ощетинившиеся ржавой арматурой плиты. Владар осмотрелся, в надежде чудом отыскать здесь девочку-казашку. Не нашел. Зато увидел знакомые очертания здания, под которым располагалась секретная лаборатория НИИ эпидемиологии.

Когда-то в нее складировали все, что имело отношение к проекту «Немезида» после его закрытия. Мгновение — и неведомая сила перенесла Кольцова прямо в лабораторию. Она осталась такой же, какой Владар видел ее в последний раз. Разве что кафельные полы, стеклянные шкафы и груды картонных папок на стеллажах теперь покрывал толстый стой пыли.

Владар подошел к ряду алюминиевых контейнеров и открыл один. Он предполагал, что увидит шеренги ампул, уютно расположившихся в ячейках, но контейнер оказался наполненным гниющей травой, в которой лежали продолговатые, усеянные черными пятнами кожистые яйца. Одно из них покачнулось и лопнуло. Из раскола брызнула мерзкая желто-зеленая слизь. Скорлупа развалилась на две части, выпуская на свет извивающуюся черную змейку. Яйца с чавканьем лопались одно за другим, а первый из вылупившихся змеенышей перевалился через край контейнера и упал на пол.

Владар попятился. Змея, извивающееся тело которой разбухало как на дрожжах, поползла к человеку и в стремительном броске обвила его ногу. Старик лихорадочно тряс ногой, пытаясь избавиться от гада, но этим только разозлил его. Змея зашипела и отвела в сторону треугольную голову, готовясь ужалить…

— Ты у меня в черта уверуешь, проклятый поп! — Истошный крик Корбута вырвал Кольцова из кошмарного небытия. Всего на мгновение. Отшельник понял, что шипела не змея, а паяльная лампа, и провалился в черную трясину беспамятства.

Чеслав погасил орудие пытки и принялся мерить шагами лабораторию. Он начинал нервничать. Не столько из-за упорства Владара, сколько из-за отсутствия Томского. Парень заставлял себя ждать, а ведь должен был броситься за своей подругой сломя голову. Сколько еще придется торчать здесь?

Корбуту не терпелось вернуться в Берилаг, где его ждали любимая Шестера и Кунсткамера, его славная лаборатория, так нуждавшаяся в новых образцах. Да, и конечно же девушка Томского, которой он еще не успел заняться вплотную. А руки так и чешутся. Комендант посмотрел на бессильно повисшую голову старика, кожу на его руке, успевшую вспучиться волдырями. Вид ожога вызвал у него не сострадание, а чисто медицинские ассоциации. Он словно изучал анатомический плакат.

И вдруг очень ярко представил себе голову Томского банке с формалином на полке своей Кунсткамеры.

* * *

На самом деле Толя как мог старался оправдать надежды Чеслава. Он спешил, попутно, позабыв о семенящем рядом Вездеходе, размышляя о том, как пройти Чеховскую. На этой станции он уже бывал и до сих пор морщился от воспоминаний, до одури насмотревшись на лозунги, свастики и всяческий нацистский агитпроп. Так что изучать Чеховскую ему ни к чему. Просто подняться на платформу, и баста. За документы опасаться нечего — он подданный Полиса. Правда, бравировать этим не стоит. Полис кончается там, где начинается Рейх. Значит, надо будет потихоньку-полегоньку топать к переходу на Театральную.

Вот только лицо… Как быть с тем, что его физиономия стала слишком популярной благодаря портретам в стиле «Их разыскивает милиция»? Капюшон! Самый надежный способ не засветиться. Хотя тут важно не переборщить. Надвигать его на самые глаза ни к чему — подозрительно. Он просто будет идти, не опуская глаз, но и не задирая головы. Походка должна быть усталой, а выражение лица — покорным и благожелательным. Не высовываться. Схлестнуться с фашистами он всегда успеет, но сейчас не они главная цель. Стоп! А как быть с Носовым? В рюкзак его не засунешь, а появление карлика в Рейхе может кончиться плохо как для Вездехода, так и для его спутника.

— Слышь, Вездеход, а у тебя нет лазейки, через которую можно обойти Рейх?

— За меня не волнуйся, — хмыкнул Носов. — Не впервой. Метров через пятьдесят разделимся. Есть один отличный лючок. Эх, жаль тебе в него не протиснуться! Встретимся в перегоне за Пушкинской. Сам постарайся в передрягу не угодить.

Как и обещал Носов, через полсотни метров Толя увидел черный проем подсобки. Вездеход уверенно вошел внутрь, отодвинул в сторону ржавый лист жести, который валялся на полу, и ловко подцепил ножом почти незаметную квадратную крышку люка. Открылась дыра, и Томский поразился ловкости, с которой Вездеход юркнул вниз. Во тьме подземелья вспыхнул фонарик.

— Эй, Толян, прикрой крышку! — донеслось из глубины. — До встречи!

Томский продолжил путь в одиночестве. Теперь, когда все было просчитано, в голову полезли мысли о Елене. Как отразится на ребенке пребывание матери в таком жутком месте, как Берилаг? Не начнет ли Корбут действовать, не дожидаясь его появления?

Томский сжал пальцы в кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони. К черту шахты и планы нападения на концлагерь! Главное — поскорее оказаться рядом с женой. Пусть в плену. Пусть в клетке. Присутствие любимой придаст ему сил, и он найдет сто способов вырваться из лап товарища ЧК.

Углубившись в размышления, Толик не забывал о том, где находится. Слух продолжал фиксировать каждый звук, и когда за спиной раздался шорох, Томский отреагировал молниеносно. На то, чтобы развернуться лицом к опасности, потребовались доли секунды. Однако когда луч фонарика осветил место, где должен был находиться источник звука, он не увидел ничего, кроме рельсов и шпал. Крыса? Нет. Цокот коготков этих грызунов он ни с чем бы не спутал. Передвигаясь, крысы издают совсем другие звуки.

Толик присел на корточки и внимательно осмотрел почерневшую шпалу. На деревянной поверхности влажно поблескивала полоска шириной в сантиметр. Она шла наискосок и указывала на квадратное отверстие внизу стены. Предназначенное для каких-то технических нужд, оно когда-то закрывалась чугунной крышкой. Теперь крышка валялась рядом, а дыра в стене будто говорила: «Милости просим!»

В молодом человеке проснулся исследователь. К тому же размеры норы свидетельствовали, что поселившееся там существо не может быть слишком большим. Томский наклонился над отверстием и тут же отшатнулся. Всего в полуметре он увидел два неподвижных зеленых огонька. Замешательство длилось недолго. Толик направил в нору луч фонаря. Огоньки исчезли, а луч уперся в изгиб туннеля. Если там что — то и было, то убежало. Бесшумно, но не бесследно, оставив после себя такую же влажную полоску, как на шпале.

На дальнейшие исследования времени не было, и Томский продолжил путь. Впрочем, маленькое происшествие заставило его переключиться с фашистов и коммунистов на других обитателей Метро. Так сказать, соседей по общей квартире. Тех, кого не волновали политические и этнические вопросы. Тех, кто предпочитает нападать из темноты и до поры до времени никак не проявлять свое существование, создавая благодатную почву для рождения легенд. По метро о них ходили байки одна причудливее другой. Они стали частью нового подземного эпоса…

К легендам Толик относился скептически. Имея какой-никакой опыт странствий по темным туннелям, он довольно уверенно сортировал рассказы очевидцев по степени их правдоподобия. В мертвецов без кишок, к примеру, не верил. Логика простая: почему это крысы внутренности у них выжрали, а кожу нетронутой оставили? Нет, брат, крысы все подряд жрут.

Хотя в метро и самые причудливые байки иногда оказывались правдой. В червей Томский тоже когда-то не верил. Как бы сейчас вот не пришлось пересмотреть свое отношение к зеленым огонькам… Они, конечно, не пытались заманить его в ловушку, как об этом рассказывали, но вполне себе существовали. Так что и с ходячими выпотрошенными трупами, пожалуй, вопрос остается открытым.

«Как и с Корбутом, товарищ Выдающийся Аналитик, — заметил проснувшийся внутренний голос. — Анархизм еще не означает бестолковости действий и отсутствия четкого плана. А у тебя ведь его нет».

Томский поморщился. Плохой знак. Наученный горьким опытом, он знал — дискуссии с самим собой обычно предшествовали разного рода бедам. Профессор Корбут вернулся в новом обличье, а верные друзья на сей раз где-то далеко. Нет рядом Аршинова с его замогильными шуточками. Сгинул в лабиринтах разрушенных домов смешной и преданный Краб. Черт побери, что же это получается: зло возвращается, а добро — нет? Волки сыты, овцы съедены?

Помяни черта, и он тут как тут.

Нацисты, самые зубастые волки метро, судя по мелькнувшему впереди свету, были совсем рядом.

Миновав легкий изгиб туннеля, Томский увидел груды мешков. Толя вышел на середину путей и заблаговременно сделал «хенде хох». Меньше будут привязываться. Уткнувшийся в рельсы луч прожектора дернулся. В лицо ударил сноп яркого света. Рыкнула и залилась лаем собака.

— Стоять! — простуженно каркнул громкоговоритель. — Стреляем без предупреждения!

Не опуская рук, Томский кивнул. На фоне прожектора появился черный силуэт.

— Медленно, очень медленно идешь ко мне. — Фашист-пограничник передернул затвор автомата и шагнул навстречу Толику. — Оружие можешь сразу бросить на землю.

— Нет никакого оружия, — проговорил Толик таким тоном, словно был в чем-то виноват.

— Это хорошо. Для тебя. Теперь бросай мешок, а сам на колени и руки за голову.

Томский прикусил губу. Пограничник не отличался большим ростом. Узкоплечий, со впалой грудью, он попытался компенсировать неброскую внешность, взрастив под носом пышные усы. Рыжие и неухоженные, они казались наклеенными на изрытое оспинами лицо. Стоять на коленях перед этой сволочью? А ведь придется, если он не хочет завалить дело, так его и не начав.

Появился второй погранец. Полная противоположность первого — грузный и бесформенный здоровяк. Этот, наоборот, старался изжить все признаки растительности на голове и лице, в итоге добившись сходства рожи с гладким пузырем. Он держал Томского на мушке, пока первый потрошил вещмешок. Вскоре Толику милостиво позволили опустить руки, а затем и встать. Документы проверялись уже на блокпосту. Столь тщательная процедура пропуска на территорию Рейха красноречиво свидетельствовала, что желающих заглянуть на огонек к фашистам было немного, и пограничники откровенно скучали.

— Из Полиса, значит, приперся? — Не дожидаясь ответа, пограничник поводил пальцем по страничке паспорта, шевеля губами, а закончив чтение, в упор уставился на Томского. — Ну и на кой ляд тебе было сюда соваться? Не знаешь разве, что мы гостей не любим и многих ставим к стенке?

«Очень надо было, вот и сунулся, — мысленно возразил Анатолий. — А к стенке ты меня не поставишь — кишка тонка. Проблемы с Полисом вашей банде не нужны. Возвращай документы. Если бы мог к чему-то придраться, ты ведь говорил бы со мной по-другому, ублюдок. Так не играй с огнем. Ну же!..»

Но вслух Томский сказал совсем другое:

— На Кузнецкий Мост иду, транзитом. Задерживаться тут не стану.

— Кто ж тебе даст задержаться, милый? — Фашист заржал, заражая весельем дружка, который во время проверки занимался тем, что разглаживал пальцами усики-кляксу под носом. — У нас если задерживаются, то навсегда. Ладно, собирай вещички, и чтоб через минуту духа твоего здесь не было. Пшел!

Запихивая в мешок разбросанные на рельсах вещи, Томский чувствовал, что внутри у него все клокочет от бешенства. Только бы не сорваться. Не поддаться соблазну воспользоваться ножом, который у него так и не нашли.

Обошлось.

Не глядя на пограничников, Толик прошел мимо защищенного мешками с песком пулеметного гнезда и вызвал новый приступ бешенства у овчарки. Он слышал, что животные от долгого общения с хозяевами становятся похожими на них, а сейчас и сам увидел подтверждение этой теории: казалось, в лае этой немецко-фашистской овчарки явственно слышалось «Хайль!».

Вот и платформа. Толик поднялся в станционный зал по деревянным сходням. В ноздри ударил запах сальных свечей, кое-как воткнутых между закопченными металлическими букетами, некогда украшавшими люстры. Томский так успел привыкнуть к ярко освещенным станциям Полиса, что наполненный подергивающимися тенями полумрак бывшей Чеховской мешал рассмотреть подробности убранства станции.

В глазах роились свастики, остроклювые орлы и плакаты с призывами положить жизнь на алтарь великой миссии фильтрации населения метро. Толик заметил лишь несколько свидетельств того, что когда-то Чеховская была совсем другой: жалкие остатки панно на путевых стенах, изящный полукруг изгиба ободранных пилонов…

Фашистам было не просто плевать на то, что осталось от станции. Они целенаправленно уничтожали следы прошлого, выдержавшие испытание временем. Если, например, содрать с пилонов мраморную облицовку было проблематично, то ее старательно исписывали угрозами, адресованными «расово неполноценным».

Варварство здесь культивировалось и поощрялось. В глубине души Томский надеялся, что со времени его последнего визита обитатели Рейха хоть немного образумились. Наивные мечты! Лучше всего ситуацию в Рейхе иллюстрировала мохнатая веревочная петля, болтавшаяся на одной из люстр.

Стараясь не задеть плечом кого-нибудь из обитателей Чеховской, Толик добрался до лестницы бокового перехода в центре зала. Протиснулся между стеной и троицей фашистов, обсуждавших последние новости. Мельком успел рассмотреть довольно колоритную компанию. Толстому, отрастившему тройной подбородок офицеру было явно жарко в черном кителе из плотной материи. Две верхние пуговицы он расстегнул так, что стала видна волосатая грудь и край грязной, некогда белой майки. Обмахивая потное лицо фуражкой, он поучал подчиненных. Два молодца в черных беретах вытянули тонкие жилистые шеи и ловили каждое слово наставника.

Уже в переходе Толик замедлил шаг, а затем и вовсе остановился. Сделав вид, что роется в вещмешке, он ловил обрывки долетавших фраз.

— Что ты знаешь о черножопых, дурья твоя башка? Узбеки и прочая азиатская сволочь нынче не в моде. Мы недавно настоящих черных гоняли. Вот это было веселье!

— А настоящие, это какие, герр гауптман?

— Негры, мой мальчик. Таких и проверять на расовую принадлежность не надо. Рожи — почти фиолетовые. Губищи вывернуты, патлы — курчавые. Я одному пулю в лоб всадил и специально проверил, какого цвета кровь у негритосов. Думал, черная, как морды. Не-а — самая обычная…

Томского буквально затрясло от ненависти, и он дернул на себя веревку вещмешка с такой силой, что та лопнула.

Глава 6

Корбут во сне и наяву

В эту минуту Томский был озабочен только одним — поскорее выбраться за пределы Рейха. Какое счастье, что в свое время он сподобился изучить чертежи станций Рейха, хранившиеся у полковника Сычева на Арбатской! Думал, для общего развития, а оказалось — с большой для себя пользой. Если бы сейчас он начал метаться в поисках дороги, то обязательно услышал бы еще что-нибудь подобное и вряд ли смог бы сдержаться.

Толик быстро прошел по безлюдному переходу, прыгая сразу через несколько ступенек, пробежал по обездвиженному эскалатору. Вот и поворот, за которым должна быть лестница, ведущая к Пушкинской. На выходе документы, скорее всего, проверять не станут, и он окажется в туннеле. Оставит позади садистов, проверяющих цвет крови негров самым надежным из всех способов — выстрелом в лоб. Интересно, а какая кровь у распухшего от жира борова, которому самое место на свиноферме, среди своих братьев по разуму? Наверняка черная, как и его вывернутые наизнанку гнилые мозги.

Толик так спешил покинуть территорию Рейха, что, выйдя на Пушкинскую, лишь скользнул по ней взглядом и, не останавливаясь, свернул в ближайшую арку и спрыгнул на пути. Скоро станет легче, уже за блокпостом, а миновав трехсотый метр, он окончательно выбросит фашистов из головы.

Томский слышал за спиной стук сапог по плитам платформы и гул голосов, в котором различил несколько женских, но намеренно смотрел только на путевые стены. Фашистская традиция при любом удобном случае напоминать поданным Рейха об их первостепенных задачах и высокой миссии проявилась здесь во всем великолепии. Под лозунгами и воззваниями, написанными на сером картоне и просто на мраморной облицовке, с трудом различались следы старого названия станции и контуры мозаик, некогда радовавших взгляды пассажиров.

Лозунгов было много, но внимание Толика привлек один: «Мы — лишь оружие в руках высшей необходимости. Адольф Гитлер». Это походило на оправдание: во всем виновата необходимость, а мы — белые и пушистые. Фашисты ссылались на изверга из прошлого, чтобы подвести идеологическую базу под свои нынешние зверства. Дикая, понятная только самим обитателям Рейха логика.

Ряды мешков с песком были совсем близко, когда Томский почувствовал неладное и напрягся, пытаясь понять, откуда взялось предчувствие опасности. На первый взгляд поводов для беспокойства не было. В проход между мешками только что пропустили двух человек. Насколько успел заметить Толик — без проверки документов. Солдат в камуфляже и офицер в черном кителе болтали о чем-то своем. Они даже взглядом не удостоили уходивших в туннель транзитников. Так что же было не так?

Томский еще раз проанализировал свои ощущения и понял — все дело в толстомордом офицере, которого он нокаутировал во время их последней встречи. Этот старый знакомый хоть и стоял в пол-оборота, но спутать его с кем-то другим было невозможно. Судьба, а точнее злой рок, послала его в самый последний момент, когда Толик уже считал, что первый этап пути пройден.

«Не паниковать! Проскользнуть так, чтобы не привлечь к себе внимания».

До прохода между рядами мешков оставалось пара метров, когда офицер обернулся. Судя по улыбке, он болтал с солдатом о чем-то веселом, однако при виде Томского улыбка медленно сползла с его лица, сменившись недоумением. Толик ускорил шаг и сунул руку в карман. Ничего, что там всего лишь безобидный нож. Фашист ведь этого не знает.

Рука офицера поползла к кобуре, а пальцы нервно задергались, нащупывая застежку клапана. Еще шаг — и Томский приблизился к фашисту вплотную. В упор посмотрел на него и чуть слышно, одними губами прошептал: «Сейчас убью».

Офицер поверил. Лицо его посерело, рука вернулась в прежнее положение, и он отступил в сторону, пропуская Толика. Первый раунд психологического поединка остался за Томским. Теперь следовало закрепить это достижение: ни в коем случае не ускорять шаг. Ни малейшим жестом не выдавать своего беспокойства. По крайней мере, первые два десятка метров. Чтобы принудить вести себя как ни в чем не бывало, Толик шепотом начал считать шаги. Произнести слово «пятнадцать» до конца он не успел.

— Стоять, су-у-ука!!! — К загипнотизированному фашисту вернулась не только смелость, но и способность визжать.

Толик побежал, по пути оттолкнув пару опередивших его путников. Позади зашлись воплями уже несколько человек.

Одиночный выстрел. Автоматная очередь. Топот сапог по шпалам. Прыгающие огни фонарей. На бегу погранцы вряд ли смогут хорошо прицелиться. Для этого им потребуется остановиться, а значит, дать ему фору. Новая стайка пуль вспорола воздух над самой головой, зазвенела, заискрила о тюбинги. Лишь бы рикошетом не задело! Некоторое время Томский, качая маятник, метался от стены к стене, затем помчался по прямой. Если не снижать темпа, то до Кузнецкого Моста он доберется быстро.

Прикинув запас своей прочности, Толик решил поднажать, но в эту секунду что-то липкое и холодное хлестнуло беглеца по лицу… Толик машинально смахнул это «нечто», но новая порция вонючей дряни тут же залепила ноздри. Отплевываясь и тряся головой, Томский остановился. Теперь он мог определить место, где пряталось существо, не пускавшее его вперед, и поднял глаза. Темный шар покачивался прямо над головой, прилепившись к ребрам жесткости тюбинга. Целых четыре темно-зеленых и одинаково выпученных глаза — два маленьких, два больших, изучали человека. Такой же четырехглазый комок болтался на своде туннеля метрах в пяти от первого.

Томский попятился и рухнул ничком от жестокого удара автоматным прикладом в спину. Фашисты не смотрели вверх. Их внимание было всецело поглощено беглецом. Под градом ударов, прикрывая голову руками, Томский перевернулся на спину. Сейчас фашисты интересовали его меньше, чем твари на своде туннеля. Уже теряя сознание, Томский отметил, что точек стало восемь, а затем их число неожиданно убавилось до двух. Теперь это были человеческие глаза. Секции тюбингов извивались и дрожали, пока не вспучились, трансформируясь в чугунное лицо профессора Корбута. Он злорадно смотрел на поверженного врага сверху.

— Я нашел тебя. — Корбут осклабился. Из черной щели между губами потекла слюна. Она стекла по подбородку, загустела и вытянулась, превратившись в липкую, полупрозрачную бечеву толщиной с палец, свисавшую со свода туннеля. — Скоро ты встретишься с моим сыном, и вы обсудите накопившиеся противоречия…

Толик увидел, что туннель напрямую сообщается с поверхностью. Он и туннелем-то уже не был. Чугунные секции тюбинга, образующие свод, отсутствовали. Толик видел свинцово-серые облака, с величавой медлительностью плывущие по небу. Слышал завывание ветра, который то наталкивался на бетонные обломки, то отступал, чтобы в следующую секунду обрушиться на эти останки цивилизации с новой силой. Поскольку оба выхода из расколотого туннеля были перекрыты кирпичными стенами, оставался только один путь — наверх. Ребра жесткости тюбинга могли служить ступенями. Томский попытался встать, но почему-то каждое движение сейчас давалось ему с трудом. Он с головы до ног был покрыт какой-то липкой мерзостью, состоявшей из толстых полупрозрачных нитей, свисавших со стен и исчезавших наверху. Толик напрягся, пытаясь разорвать путы, но, как только пошевелился, нити резко натянулись.

Сопротивляться этому натяжению Томский не мог. Невидимая и непреодолимая сила заставила его встать и сделать несколько шагов. В одну сторону, затем — в противоположную. Вой ветра сменился злобным хохотом. Толик поднял голову. Небо заслонила гигантская, слепленная из бетона и чугуна рука. Нити, опутавшие Томского, были привязаны к огромным пальцам. Когда те шевелились, движение передавалось конечностям Толика. Он почувствовал себя марионеткой в руках кукловода.

— Танцуй, дружок! — гремело сверху. — Развлекай меня! Иди туда, куда прикажут! Другого выхода у тебя нет!

Толик извивался, рвал нити зубами, потом руками и, в конце концов, рухнул на рельсы.

— Видишь ли, дружище, развлечений в Рейхе немного, а тех, кто способен развлекаться нормальными способами, — еще меньше, — вещал кто-то тягучим и монотонным голосом с убаюкивающими интонациями. — Это другой мир. Он отличается от подземелий метро так, как метро отличается от верхнего мира. Здесь собралось все отребье. Изгои, которых отвергли на других станциях, сволочи от рождения и те, кто из страха перед будущим живет только настоящим. Но… Те, кто думают, что белая повязка со свастикой делает существование простым и беззаботным, сильно ошибаются. Ты попал в заколдованный треугольник Рейха. Приняв однажды правила игры, ты из нее уже не выйдешь. Здесь все заражают друг друга ненавистью и страхом. Прокаженная территория… Она капля за каплей выдавливает из людей все человеческое, а пустоту заполняет такое, чему и названия нет. Что-то похожее на ржавчину, разъедающую изнутри. Это невыносимо больно. Требуется лекарство, наркотик, притупляющий остроту страданий. Рейх изобрел его. Когда становится совсем невмоготу, фашисты организуют карательные экспедиции. На каждой станции найдется свой подонок, который за три десятка патронов и пару бутылок самогона оповестит Рейх: там-то и там-то кучкуются недочеловеки. Получив благую весть, фашисты тщательно разрабатывают операцию. С картами и прочей дребеденью. Наверное, чувствуют себя диверсантами, готовыми к заброске за линию фронта. Желающих попасть на охоту так много, что приходится становиться в очередь. Ха! Они напоминают молодых японцев, которые в конце Второй мировой мечтали получить белый шарф камикадзе. Только там отбирали самых достойных, а здесь — ублюдков высшей пробы…

Томский наконец понял, что человеческий голос, рассказывающий о подноготной Рейха, ему не чудится.

— Эй ты, философ, заткнись! Дай парню очухаться!

Второй голос был хорошо знаком Толику. Настолько хорошо, что сознание вернулось поразительно быстро. Томский открыл глаза. Лицо склонившегося над ним человека распухло от побоев, но показалось ему знакомым. Хотя под глазами лиловели огромные, во всю щеку, кровоподтеки, губы кривились в знакомой ехидной улыбочке.

— Аршинов, черт бы тебя подрал! — прохрипел Томский. — А я о тебе все время вспоминал.

— Рад, что хоть кто-то помнит. Давай-ка, помогу подняться!

Глава 7

Ich sterbe![2]

Ночь в Берилаге тянулась дольше, чем в других местах. Она была бесконечна. Тусклые лампочки гасли, и источником света становились только всполохи костров, разожженных часовыми на огневых точках, да свет фонарей охранников, обходящих клетки на платформе. Не слишком-то шумный и днем, концлагерь погружался в тишину. Поначалу она казалась Елене абсолютной, но постепенно девушка смогла различить множество звуков, которые в обычной ситуации человеческое ухо могло и не уловить.

Конечно, гигантское чудовище по имени Берилаг до конца уснуть не могло. Оно только забывалось в тягостной полудреме. Его дыхание было дыханием спящих узников. Его движения — движениями людей, которые ворочались на своем жестком ложе. Иногда постанывали, чаще — спали беззвучно. Настолько, что сон этот мало чем отличался от смерти. А еще Берилаг имел свой, особый запах: пахло мерзким варевом, которым кормили заключенных. Пахло потом, мочой, испражнениями. Это был запах отчаяния и обреченности.

Елена сидела в углу клетки. Обхватив руками колени и положив на них подбородок, девушка думала о своем ребенке и его отце. В том, что Толя придет на помощь, она не сомневалась. Просто прошло слишком мало времени, и он не успел добраться до конечной станции Красной Линии. Возможно, он появится здесь уже через несколько часов, возможно — завтра. Никак не позже. Он избавит ее от кошмара, разобьет банки сына профессора Корбута о его голову, освободит узников и обнимет ее так, как только он один умеет делать, крепко и нежно. Иначе и быть не может. Чуточку терпения.

Девушка вытерла выступившие на глазах слезы. Мелькнул луч фонарика, послышались шаги охранника. Он остановился у темницы, посветил внутрь. Елена прикрыла глаза рукой. Что ему нужно? К чему такая бдительность? Неужели этот урод думает, что она станет тратить силы на то, чтобы перепилить решетку? Идиот! Ей это не потребуется. Когда придет время, эта чертова решетка…

Охранник наклонился в замочной скважине, воткнул в нее ключ и с трудом повернул. Елена разглядела его нарукавную повязку: на красном фоне через трафарет были отпечатаны белые буквы «ОИТЛаг им. тов. Берия». Сокращенное название лагеря. Замок открылся, и охранник, оставив свой автомат и фонарик снаружи, вошел в клетку. Никаких приказов и сопутствующих им оскорблений. Человек в камуфляже и сером берете улыбался Елене, демонстрируя гнилые черенки зубов во рту. Выражение маленьких поросячьих глаз было красноречивее любых слов. Она встала и сжала кулаки, готовясь защищаться.

— А ты ничего, — охранник сделал шаг вперед. — Совсем не похожа на худосочных стерв, что сидят в соседних клетках. Они тоже предательницы, и любой из нас может делать с ними все, что захочет. Но что толку? Берилаг успел выжать из этих баб все соки. Иметь с ними дело не интересно. Это то же самое, что ощупывать полено. А вот ты — другая. Свеженькая. Все равно скоро сдохнешь, так почему бы не побаловаться напоследок? Хочешь попробовать настоящего мужика? Обещаю, что буду ласковым. Очень ласковым.

— А что скажет Чека, если узнает о твоем предложении? — В ожидании нападения Елена выставила ногу вперед, для большей устойчивости. — Он ведь порвет тебя на куски и разложит по своим банкам!

Да и что оставалось в ее арсенале, кроме блефа?

— Ничего он не скажет и не порвет. Ты, девочка, преувеличиваешь свою значимость. Вечером комендант уехал на Лубянку. Возможно, останется там на пару дней, а когда вернется, ты успеешь стать покладистой и будешь молчать. Молчать и дожидаться ночи, когда я снова к тебе приду.

Он бросился на Елену, но та мигом доказала, что не имеет ничего общего с поленом. Удар, и кулак девушки расплющил подонку губы. Голова у него запрокинулась, серый берет упал на пол. Елена хорошо помнила уроки мужа. «Если уж начала бить, то не останавливайся», — говорил Толик.

Значит, теперь ногой в пах. Еще не успевший очухаться от первого удара насильник заскулил, зажал промежность руками и завертелся волчком. Он был выведен из строя по крайней мере секунд на двадцать. Этого вполне хватит на то, чтобы добраться до автомата. У Елены не было определенного плана. Она просто рванулась к выходу и уже протянула руку к оружию…

Охранник пришел в себя мигом раньше, чем ей было нужно для спасения. Схватив девушку за плечо, он рывком отшвырнул ее вглубь клетки. Удар о стальные прутья был таким сильным, что у Елены перехватило дыхание. Теперь она не могла сопротивляться и с ужасом ждала нового нападения. К счастью, его не последовало. Охранник лишь вытер разбитые губы рукавом, вышел из клетки и запер замок, а ключи прицепил к кольцу на поясе.

— Ты пожалеешь о том, что сделала. Я вернусь следующей ночью и уже не буду таким нежным, как собирался. Для начала выбью твои хорошенькие зубки, а потом мы все-таки займемся любовью. Обеща…

Елена увидела, как выражение ярости на лице насильника сменилось удивлением. Охранник поморщился, прижал руку к шее, вцепился в решетку и грузно осел на пол. Выпавший из его руки фонарик не успел удариться о гранит пола: его ловко подхватила маленькая рука. Из темноты вынырнул карлик в черной бейсболке, улыбнулся и прижал палец к губам.

Елена улыбнулась в ответ. Вот оно! А она, глупая, собиралась ждать часы и дни. Карлик бесцеремонно уселся на охранника и сунул в карман обрезок пластиковой трубки, сделанной из изоляции толстого кабеля.

— Молодчина! Так его… — Карлик одобрительно мотнул головой. — Школа Томского в действии. Кстати, он передавал тебе привет.

— Толик здесь?

— Пока нет. Просил передать, чтоб набралась терпения. — Вездеход просунул сквозь прутья решетки обрывок бумажки и карандаш. — Можешь черкнуть Толяну пару слов. Думаю, он будет рад.

Пока Елена собиралась с мыслями и пыталась унять дрожь в руках, Носов не терял времени даром. На другом листке бумаги он старательно вычертил план Берилага и отметил на нем расположение огневых точек.

Девушка, наконец, закончила писать и передала записку Вездеходу. Тот сунул обе бумажки в карман куртки, выдернул из шеи охранника иглу и встал.

— Исчезаю. Взял бы тебя с собой, да тебе там не пройти — шахта слишком узкая.

Носов наклонился, снял с пояса охранника ключи и указал подбородком на неподвижное тело:

— Этот скоро очухается. Давай-ка его в клетку посадим, а то опять возбудится.

В четыре руки они затащили охранника внутрь и закрыли сваренную из стальных прутьев дверь на замок. Елена облегченно рассмеялась, и вдруг у нее подкосились ноги. Девушка без сил опустилась на холодный гранитный пол.

Карлик помахал ей на прощанье рукой и юркнул в щель между клетками.

— Скоро увидимся! — донеслось из темноты.

* * *

В тот миг, когда Вездеход выбирался из Берилага, Томский рассматривал своего третьего сокамерника. Безногий оборванец, вещавший о подноготной Рейха, был похож на призрака. Свалявшиеся в грязные сосульки волосы, всклоченная борода, темные круги под горящими, с сумасшедшинкой, глазами, растрескавшиеся, усыпанные ярко-красными язвочками губы. И главное — ампутированные ниже колен ноги. Серые, лоснящиеся от грязи галифе калека для удобства завязал внизу узлом.

— Кто это? — тихо спросил Томский у Аршинова.

— А ты послушай, — ответил прапор, приваливаясь спиной к стене. — Разговоры будем после разговаривать. Вникнешь в байду, которую безногий несет уже вторые сутки, сразу поймешь: как ни крутись, а жопа всегда сзади…

— Самое интересное, что и я был когда-то одним из них, — продолжал польщенный вниманием рассказчик. — Вообразите: я, бывший учитель русского языка и литературы, как одержимый вопил «Хайль!» и считал факельные шествия лучшими из зрелищ. Так, наверное, попадаются на приманку обещаний сильной власти и повального порядка все развращенные демократией интеллигенты. Наркоз, под которым я находился несколько лет, закончился во время очередной охоты. В тот день мы загнали в тупиковый туннель компанию черных. Они пытались сбежать. Не знали, что у нас потрясающий нюх и все просчитано заранее. Вплоть до тупикового туннеля, который должен быть обрушен после того, как все закончится. Душегубы, независимо от масштаба своих зверств, всегда пытаются скрыть следы кровавых игрищ. Неожиданно эти узбеки… или таджики? Не столь важно. Безобидные и безоружные, они сбились в кучку, сняли обувку и начали молиться. Алла, бесмилла, ильрахман и все такое. А мы с хохотом палили в этих ребят из автоматов. Что за бойня была, господа, что за бойня! Шагу не сделаешь, чтобы сапоги не хлюпали по лужам крови. Можно было ее пить, умываться ею… Я считал себя достаточно стойким, чтобы все это выдержать, но крыша все-таки поехала. Подошел к оставшимся в живых узбекам и плюхнулся на колени рядом с ними. Дружки-фашисты, само собой, пытались оттащить меня, привести в чувство, и тогда я начал стрелять в них. Все плавало в красном тумане. Нажимал на курок и втыкал рожок за рожком до тех пор, пока не положил половину своей зондеркоманды, но и этого мне показалось мало. Чтобы покончить со всем разом, я выстрелил по ящикам с динамитными шашками. Туннель, как и предполагалось с самого начала, обрушился, погребая под обломками и охотников, и дичь. А я выжил. Правда, не без потерь. Заплатил за удовольствие ногами.

Калека смолк, растянулся на полу и закрыл глаза.

— С полчасика поспит, а потом за старое примется, — сообщил прапор. — Третьи сутки своими исповедями мне покоя не дает. Достал уже! Ну да черт с ним! Рассказывай, Странник Том, каким ветром тебя сюда занесло.

Толик рассказал о похищении Елены, о сыне Михаила Корбута, Чеславе, и его подручных, а также о своих планах вырвать жену из лап похитителей. Затем свою историю поведал Аршинов.

— Войковская нынче уже не та, что раньше. Нестор бухает с утра до ночи, а когда нажрется, только и вопит, что анархизм — дерьмо. Народцу нашему, сам знаешь, крепкая узда нужна. Раньше Нестор все в своих руках держал, а как у него крыша поехала, начались разброд и шатания. Шмар полна станция, самогон рекой льется. Ну, я и решил напомнить батьке о его обязанностях. Вякнул на свою голову пару ласковых. Что ты думаешь? Чуть было к стенке не поставили! Своей базы у Белорусской лишился. Еле ноги унес. Прихватил с собой противогаз, костюмчик защитный и решил податься в вольные сталкеры. Тут, как на грех, встречаю старого знакомого. Этот урод на Белорусской в больших чинах был. Потом вроде проворовался и к коммунякам сбежал. Поагитировал малость за светлую жизнь, в Рейх подался. Теперь за чистоту расы глотку дерет. Он-то мне заказец и подбросил. Сказал по большому секрету, что фашисты к войне с красными готовятся. Просил отыскать на поверхности бронемашину — танк или что-то в этом роде. Бред, понятное дело. Как в Метро танк затащишь и на кой хрен он здесь нужен? Ни развернуться, ни бабахнуть как следует. Ну, мне-то это все до лампочки. Жрать что-то надо, а заплатить хорошо обещали. Дай, думаю, приложу руку к этой войне. Пусть коммунисты и фашисты друг другу юшку пустят. Всем остальным только лучше будет. Нашел им технику — любо-дорого посмотреть. «Терминатор». Боевая машина поддержки танков. Мощное вооружение, топлива — под завязку. Спрятал свою самоходочку в Гольяново, и шасть в Рейх за вознаграждением. А тут мне — кулаком в рожу. Они с самого начала не собирались платить. Трое суток лупили, все пытались дознаться, где «Терминатор» спрятан. Когда поняли, что сдохну, а не расскажу, приговорили к расстрелу. Завтра поведут. Единственная радость, что напоследок с тобой встретился.

Томский собирался ободрить прапорщика, но передумал. Аршинов был человеком действия и не нуждался в утешениях. Его надо лишь повернуть в нужную сторону и задать начальное ускорение хорошим пинком, тогда прапора уже не остановишь. Рассудив так, молодой человек принялся изучать темницу, которая была устроена в одной из арок станционного зала. На платформе горело всего два факела. Из дощатых будок, беспорядочно разбросанных по станционному залу, доносился богатырский храп. Он почти заглушал стоны пленников, запертых в других камерах-арках.

Толик перебрался ближе к решетке, чтобы осмотреть замок, разобраться в местоположении часовых и решить, как им с Аршиновым убраться из Рейха. Тут зашевелился и поднял голову калека. Посмотрел на Томского, потерянно покачал головой:

— Облом. Отсюда черта с два убежишь. Я сижу здесь уже год, два месяца и четыре дня, и никто при мне не ушел. Фашисты знают толк в этом деле.

— Значит, мы будем первыми, — буркнул Томский. — А откуда ты знаешь время своей отсидки с такой точностью?

— Вот, календарь у меня на стене. — Калека поднял руку, указывая на испещренный линиями, кружками и буквами мрамор.

— А чем пишешь? — удивился Томский.

— Углем от костра, дружок мой мне приносит.

— Дружок, говоришь? — Толик вспомнил рассказ безногого и поморщился: этот человек вызывал у него отвращение. — А почему дружки тебя не прикончили?

— Не думаю, что из нежности к бывшему коллеге, — вздохнул калека. — Скорее в назидание другим предателям. Мне даже позволяют много лишнего. Могу орать песни, читать стихи и крыть матом всех, кого вздумается. Но очень скоро этому везению придет конец. Вчера ночью смерть предупредила меня о своем приходе.

— Ну-ну, — ухмыльнулся Аршинов. — Это которая безносая старуха с косой на плече? Кончай базар, дураков в другом месте ищи.

— Не старуха, — сурово покачал головой безногий, и Толик увидел, как под слоем грязи белеет его лицо. — Не старуха. Мужчина в пенсне и с бокалом шампанского.

Томский и прапор с удивлением уставились на шутника, который вдруг стал таким серьезным, что даже перешел на трагический полушепот.

— Я узнал его, — продолжал вещать калека. — Ошибиться не мог. Антон Палыч Чехов собственной персоной. Станция Чеховская… Все, все сходится. Он ведь умер в Германии, сделав глоток шампанского, и последние слова произнес по-немецки. Ich sterbe… Я умираю! Ich sterbe! Понимаете? Ко мне, учителю русского языка, смерть могла явиться только в одном обличье… И этой ночью он придет опять. Но я хочу жить. Черт вас обоих подери, я хочу жить! Смотрите, вот погас один факел. Выходцы оттуда не переносят света. Слышишь? Шаги… Он здесь!

Опираясь на руки, калека подполз к Толику и прижался к нему:

— Дружище, ты — моя последняя надежда. Не впускай проклятое привидение сюда. Ich sterbe… Он приближается. Видишь, как поблескивает пенсне и бокал с шампанским в его руке?

Толик оттолкнул безногого, но не смог удержаться и посмотрел туда, куда указывала трясущаяся рука. По платформе, в направлении их клетки, действительно кто-то шел. Крадучись? Нет, скорее медленно. Привидениям ведь некуда спешить. Томский непроизвольно отодвинулся подальше от решетки. Шаги приближались. Вряд ли это будет Чехов. Доводы калеки весьма убедительны, но это будет не Антон Павлович. И пришли не за безногим, а за ним. Факел… А ведь безногий прав: факел погас в самый неподходящий момент. По заказу с того света.

Раздался скрип. Калека вооружился куском угля и лихорадочно выводил на стене немецкие буквы. Два слова. Снова и снова. Ich sterbe. Томский чувствовал, как паника передается ему. Шаги стихли. В метре от решетки кто-то стоял. Там, где темнота сгущалась, можно было различить силуэт. Калека выронил уголь, застыл как изваяние, выпучив глаза и вытянувшись в сторону решетки.

Из темноты вынырнула рука: кто-то обхватил пальцами прут решетки. Безногий завопил, а Томский и Аршинов одновременно расхохотались. Безудержно, от всей души. Чехов не стал бы наряжаться в черный офицерский китель с позолоченными пуговицами на обшлагах.

Вспыхнул фонарик. Фашист, опознавший Томского, провел лучом света по камере.

— Ржете, шутники? Я принес вам новость, которая поубавит веселости. Последнего допроса у коменданта не будет. Сделано исключение. Ваша вина перед Рейхом не требует доказательств. Так что — утром. Утром вас вздернут. Осталось всего пара часов. Подумайте об этом.

Толик рванулся к прутьям, чтобы вцепиться в руку на решетке, но фашист ожидал этого и успел отскочить на безопасное расстояние.

— До завтра! — донеслось из глубины станционного зала.

Толик в ярости пнул решетку ногой и присел рядом с прапором. Оставалось сидеть и ждать. Бездействовать в ожидании собственной казни. Безногий успел оправиться от испуга. Вместо того чтобы посочувствовать товарищам по несчастью, он вдруг спросил:

— Как думаете, мне зачтется то, что я отправил на тот свет не меньше двух десятков этих ублюдков? Там… Где кладут на чаши весов добро и зло, сотворенное человеком. А?

Какие весы? При чем тут добро и зло? Почему ему надо утешать других, когда утешение требуется ему самому? Томский не слушал новой исповеди калеки, не старался постигнуть природу отчаяния, а просто сидел, уронив голову на колени. С самого начала его попытка спасти Елену была обречена на провал! Чтобы понять это, вовсе не требовалось тащиться в Рейх. На этот раз удача ему изменила.

Внезапно из глубины станционного зала донесся знакомый голос. Офицер возвращался, причем не один. Он что-то кому-то доказывал. На платформе вспыхнул факел.

— Вы не имеете права! — надрывался фашист. — Какая, мать вашу, экстрадиция? Он приговорен к повешению Рейхом и покинет его пределы только в виде трупа!

— Хлебало заткни, да? Томского нам отдал лично господин комендант. Выполняй приказ, если не хочешь сам покинуть свой Рейх в виде трупа.

Толик понял все и приветствовал негодующего фашиста насмешливой улыбкой. Как любил говаривать полковник Сычев, если гора не идет к Магомету… Он увидел двух своих старых знакомых в серых плащах с капюшонами. На этот раз они решили не прятать лица. Хотя один был блондином, а второй брюнетом, определить, кто из них Гиви, было очень просто — его дружок заметно прихрамывал, что Томского весьма обрадовало. Чеслав прислал за ним своих подручных. Какой же молодец! Возможно, окажись сейчас комендант Берилага здесь, он бы его расцеловал. Прикончил бы, конечно, но потом. А сначала облобызал бы. Экс-тра-диция. Какое славное слово!

Офицер понял, что пререкания ни к чему не приведут, и, надувшись, возился с замком. Белобрысый Гиви, от нечего делать, смотрел на узников. Неожиданно он наморщил лоб и, порывшись в карманах, вытащил измятую бумажку, которую и предъявил товарищу.

— Глянь-ка, Мартин, а второй ведь тоже наш клиент.

— Калека, что ли? — пожал плечами Мартин.

— Это ты калека! — возмутился Гиви. — Смотри на того, с побитой рожей!

Мартин внимательно посмотрел на Аршинова, сверился с листком и хлопнул офицера по спине.

— Второго мы тоже забираем.

— Как? Почему? — Возмущенный тем, что Рейх лишают еще одного приговоренного, фашист замахал руками. — На второго не было приказа коменданта! Я сейчас позову охрану!

Фашист продолжал качать права и остановился лишь после того, как трехгранный клинок заточки уперся ему в живот.

— Кишки выпущу, — тихо сказал грузин. — Будет чем занять руки.

Офицеру пришлось замолчать. Мартин достал из наплечной кобуры пистолет и повел стволом, приказывая Томскому и Аршинову выходить.

— Грабли за спину. Гиви, вторые наручники есть?

— Нет, но можно использовать одни на двоих.

Единственные наручники защелкнулись на запястьях Томского и Аршинова. Ситуация выглядела не слишком оптимистично, но Томский заметил, что прапор словно очнулся от столбняка. В его глазах заплясали знакомые бесовские огоньки. Старый вояка молчал, но Толику казалось, что он читает мысли Аршинова: «Еще поживем, Толян! Нет задач невыполнимых. Выучка дисциплинирует воина. Война — академия солдата!»

Томский и Аршинов уходили под издевательский хохот калеки. Он кричал, показывая пальцем на одураченного офицера:

— Что, съел, урод? Руки у тебя коротки!

— Ма-а-алчать!!!

— И не подумаю! Хуже, чем сейчас, ты мне уже не сделаешь! Руки коротки! — надрывался калека. — Кайне криг! Гитлер капут! Безоговорочная капиту…

Грохнул выстрел. И вслед, сквозь многогранное эхо, долетел еле слышный шелест:

— Ich sterbe…

Глава 8

Встреча на Лубянке

Охранники Берилага били проштрафившегося коллегу с таким энтузиазмом, словно наиболее отличившийся должен был получить от Корбута орден Боевого Красного знамени. ЧК наблюдал за экзекуцией со скучающим видом. Сложив руки на груди, он смотрел не столько на дурака-вертухая, сколько на Елену, которую уже водворили на прежнее место. Она даже не пыталась покинуть территорию лагеря — это было невозможно.

Корбут возвратился с Лубянки рано утром и решил разобраться с чрезвычайным происшествием лично. Чеслав подозревал, что подчиненного потянуло на сладенькое и он попытался изнасиловать пленницу. Да на здоровье! Однако все дальнейшее не лезло ни в какие ворота. Как этой хрупкой девушке удалось справиться с крепким мужиком, да еще запереть его в клетке? Как ни печально, приходилось констатировать: в Берилаге побывал посторонний. Проник на отлично укрепленную территорию концлагеря и беспрепятственно вышел. Испарился. На памяти Чеслава был только один случай проникновения в Берилаг.

Проклятый карлик, которого он считал покойником, оказался всего лишь полудохлым, очухался и смотался через какую-то крысиную нору. После этого лагерь прошерстили на предмет потайных ходов, но так ничего и не нашли. Недомерок пытался освободить своего брата-близнеца. Чеслав даже помнил имя узника: Григорий Носов. Это вовсе не означало, что комендант знал заключенных поименно. Просто к мутантам он испытывал что-то вроде нежности. По распоряжению Чеслава уродцы получали усиленный паек, их не слишком напрягали работой.

Кумир молодого Корбута — доктор Менгеле — тоже любил горбунов, карликов и гидроцефалов. Настолько, что после их смерти прикалывал глаза несчастных к стене своего рабочего кабинета. Совсем как энтомолог — жуков и бабочек. Коменданта Берилага так и подмывало скопировать чудную привычку главврача Аушвица, но он опасался обвинений в симпатиях к нацизму.

Виновник ЧП перестал извиваться под ударами товарищей и затих. На него тут же выплеснули полведра воды, и избиение продолжилось. Чеслав же вошел в клетку к Елене. Смерил ее с головы до ног внимательным взглядом. Девушка не опустила глаз.

— Кто здесь был? — властно спросил Корбут.

Елена вместо ответа отвернулась. Вид у нее был неприступный и вызывающий.

— Нехорошо получается, — задумчиво произнес комендант лагеря. — Я к тебе со всей душой, а ты не хочешь сотрудничать… Отвратительное поведение, подстилка кропоткинская. Придется заняться тобой раньше, чем явится муженек. Для начала займемся твоей диетой. Будешь у меня жрать все, что светится от радиации.

И тут Лена сломалась.

— Ты не сделаешь этого! — с отчаянием воскликнула она.

— Разумеется, сделаю, — широко улыбнулся Корбут, почувствовав долгожданную слабину. — А почему мы так боимся радиации? — ласково спросил он, заглядывая Елене прямо в душу. — Почему такая молодая здоровая девушка у нас может бояться радиации?.. Уж не потому ли… — От восторга он даже немного осип. — Уж не потому ли…

Лена прикусила язык и молчала, кляня себя за глупость и безволие. Взгляд она уткнула в пол — лишь бы дьявол не разглядел в ее глазах страх, лишь бы не догадался, почему она так страшится облучения!

— Уж не потому ли, что ты у нас беременна? От Томского! — В голосе Корбута была слышна такая искренняя, такая настоящая радость, будто не родившийся еще младенец приходился родственником и ему самому.

— Нет! Нет! — Но сдержаться было невозможно, и в крик прорвался всхлип; Лена разрыдалась.

— Поздравляю! — вдохновленно воскликнул Корбут. — А для беременных у нас особая диета! С ее помощью ты родишь Томскому чудного уродца!

— Что ты хочешь знать? — Она постаралась успокоиться.

— Только одно, с кем ты встречалась нынешней ночью?

— С мужем! — Лена снова взяла себя в руки.

— Лжешь, сучка. Твой Томский провел эту ночь в плену у фашистов. Мне пришлось приложить уйму усилий и задействовать все связи, чтобы вытащить этого недоумка из Рейха. Он не мог быть здесь! Думаю, что к тебе приходил карлик, больше некому. Я угадал?

К удивлению Чеслава, Елена вздохнула, потом насмешливо улыбнулась и заговорила стихами:

Но я приду с мечом своим.

Владеет им не гном!

Я буду вихрем грозовым,

И громом и огнем!

— Гм… Гумилев, кажется. Хочешь грома и огня? Получишь. У меня как раз появилась одна дельная мыслишка. Не стану возиться с инъекциями и зараженной пищей. Просто пропущу тебя через моих охранников. Настоящих коммунистов, которые с большим удовольствием оттянутся на предательнице.

Елена повернулась к Чеславу спиной, давая понять, что разговор закончен. Комендант вышел из клетки, переступив через ослушника, вновь потерявшего сознание.

— Хватит с него. Оттащите эту падаль в клетку. Недомерка Григория Носова ко мне в кабинет.

С охранника, теперь уже бывшего, сорвали нарукавную повязку и швырнули в ближайшую камеру. Толпа узников тут же обступила своего мучителя в надежде, что когда тот очнется, он будет готов к серьезному разговору и поймет, что означает поговорка «Отольются кошке мышкины слезки».

* * *

Когда конвоиры втолкнули Григория Носова в кабинет коменданта, Чеслав пытался выманить из-под стеллажа Шестеру. Ни уговоры, ни угрозы отшлепать на шестипалого зверька не действовали. Шестера высовывала из укрытия свою умильную мордочку, но как только хозяин наклонялся, зверек прятался. Комендант продолжал добиваться расположения капризной твари, не обращая внимания на карлика. И тут произошло то, чего Корбут никак не ожидал. Шестера шмыгнула к Григорию, потерлась о его ноги, вскочила на плечо и принялась обнюхивать лицо. Чеслав не мог перенести столь явной измены. Он прыгнул к Носову и попытался схватить ласку, но та, по традиции, хватанула хозяина за палец. Уставившись на Чеслава умными глазенками, Шестера оставалась сидеть на плече у карлика до тех пор, пока тот сам не опустил зверька на пол.

Корбуту с трудом удалось взять себя в руки.

— Как поживает твой братишка, Григорий?

— Откуда мне знать? — карлик развел руками. — Он на свободе, а я здесь.

— Какие у тебя симпатичные ручонки, — ласково произнес Корбут. — Так и просятся в одну из моих банок. Я знаю, что этот ушлый недомерок шлялся по лагерю сегодня ночью! Как пролез сюда, что вынюхивал?

— Брата я не видел больше года, — твердо ответил Носов. — А что касается банки, то меня ею не испугаешь. Лучше банка и формалин, чем такая жизнь.

Корбут пристально посмотрел на карлика. Тот не волновался и, судя по всему, не лгал.

— Банку я тебе гарантирую. А пока — пшел вон!

Оставшись один, комендант попытался отыскать Шестеру, но ее нигде было. Дав себе слово задать зверьку хорошую трепку, чтобы раз и навсегда отучить его ластиться к посторонним, Чеслав снял с вешалки свой серый плащ. Пришло время отправляться на Дзержинскую. Чеслав не случайно решил встретиться с Томским именно там, на месте последней схватки отца с диверсантами Войковской. Там Томский встречался с профессором, оттуда сбежал. По замыслу Чеслава, проклятый анархист должен был пуститься в последнее путешествие именно с Лубянки и хорошенько прочувствовать, что в дорогу его отправляет покойный Михаил Андреевич.

Была и другая причина не пускать Томского в концентрационный лагерь. Комендант не кривил душой, когда называл Анатолия достойным противником. Он всерьез опасался, что если Томский окажется рядом с женой, силы его удесятеряться. Анархист выйдет из-под контроля и может наворотить таких дел, как это уже было с метропаровозом, что мало не покажется. Нет уж. Пусть узнает о страданиях жены по рассказам. Пусть воображение нарисует ему горькую участь Елены. Это превратит героя в тряпку. Это позволит вести его на коротком поводке. Он постарается выполнить задание, даже если к хранилищу вируса придется ползти на четвереньках. А потом умрет, осознавая, что никого не сможет спасти. Сдохнет в той самой лаборатории, которую разрушил, а умирая, будет смотреть на банку с головой своей безвинной жертвы.

* * *

Чеслав шагал по платформе станции Улица Подбельского мимо клеток с притихшими зеками. Завидев коменданта, охранники становились по стойке смирно, выпячивали грудь, а заключенные забивались в дальние углы клеток. Они хорошо помнили случаи, когда ЧК, прохаживаясь вдоль темниц, указывал пальцем на кого-то из узников. Несчастного уводили, и больше его никто не видел. Страх стать экспонатом анатомического музея был значительно сильнее ненависти к коменданту лагеря. Корбут это знал и умело культивировал ужас, посеянный им в душах заключенных. Те из них, кому посчастливилось протянуть в Берилаге достаточно долго, хорошо помнили спектакль, устроенный Чеславом на заре его деятельности в роли начальника лагеря. Один из заключенных попытался сбежать, был задержан и уведен в рабочий кабинет Корбута. Утром следующего дня двое охранников торжественно пронесли по лагерю банку с ушами и носом ослушника. С тех пор побеги прекратились.

Рядом с указателем зон концлагеря ЧК свернул на засыпанные по самый край платформы пути. Дорожка из тщательно уложенного битого кирпича привела его к стальным воротам. Вооруженный «калашом» часовой отдал коменданту честь, отпер замок, отодвинул засов. Ворота распахнулись с душераздирающим скрипом. За ними открылись пути в сторону Черкизовской.

В паре десятков метров стояла личная моторисса Чеслава. Пожилой усатый машинист привычным жестом отдал честь и запустил заурчавший двигатель. Старая машина со скрипом тронулась с места. Вскоре моторисса на полном ходу миновала Преображенку, затем, не снижая скорости, въехала на обветшавший мост через Яузу, некогда открытый, а теперь забранный деревянными щитами.

По мере приближения к Дзержинской, настроение коменданта улучшалось. Он даже соизволил поговорить с водителем о каких-то пустяках. В предвкушении встречи с Томским грозный ЧК принялся напевать незамысловатый мотивчик песенки, слышанной в детстве:

Мы едем, едем, едем в далекие края,

Хорошие соседи, счастливые друзья!

Нам весело живется, мы песенку поем,

А в песенке поется о том, как мы живем…

В холодных глазах Чеслава появилось мечтательное выражение, жесткие складки в углах губ разгладились. Черный ангел Берилага не родился монстром. Не всегда целью его жизни была месть. Когда-то Чеслав был ребенком. Мать, образ которой почти стерся из памяти, убаюкивала его этой самой песенкой, а если мальчишка не засыпал, рассказывала сыну о гениальном отце. Человеке-легенде, посвятившем свою жизнь служению науке. До трагической гибели профессора мать несколько раз приходила к Чеславу во сне. Потом связь с безоблачным прошлым оборвалась. Восстановить ее могла только смерть врагов. Страдания одних приносят облегчение и радость другим. Это аксиома, стержень, ось, вокруг которой вертится мир. Закон жизни и смерти.

Мимо пролетали станции Красной Линии. Чеслав перестал насвистывать и внимательно смотрел на обитателей Сокольников, Красносельской и Комсомольской. Слишком много людей, а значит, по статистике, среди них достаточно предателей, которые рано или поздно окажутся в Берилаге. Не время и не место для сантиментов. Враг не дремлет, а значит, и нам нельзя расслабляться.

На платформу Лубянки вышел обычный Корбут — человек-машина, нацеленный на очистку Красной Линии и всего метро от отбросов человечества…

* * *

Толик был удивлен той легкостью, с какой конвоиры провели его и Аршинова через весь Рейх. Часовые не спрашивали у Лациса и Габуния документов, не интересовались тем, куда ведут пленников. Красные и коричневые собирались воевать, но оставались солидарными в том, что касалось общих врагов. Война войной, а экстрадиция по расписанию. Заклятые друзья всегда найдут общий язык. Одной рукой станут пописывать акты о ненападении, а другой — готовить танки к бою. Вспомнив о танке, Толик взглянул на Аршинова. Как он назвал то, что отыскал на поверхности? Самоходочка! Боевая машина поддержки танков. Наверное, мощная штука. А что, если… Томский собрался было спросить прапора, где конкретно он спрятал свою новую игрушку, и даже успел раскрыть рот, как вдруг Лацис ударил его рукояткой пистолета по спине.

— Держи пасть на замке, сучара, — проворчал похожий на обезьяну прибалт.

— А как нога? Не болит? — огрызнулся Толик. — В следующий раз я тебе ее с корнем выдеру.

— Не будет у тебя следующего раза! — рявкнул Мартин, раз за разом пуская в ход рукоять пистолета.

На этот раз он постарался изо всех сил. Томский терпел удары, стиснув зубы, не давая выхода рвущемуся из груди стону. Избиение прервал Аршинов.

— Эй, садисты, вперед посмотрите. Что у вас там-то?

Габуния направил фонарик, куда указывал прапор, вздрогнул и строго посмотрел на Лациса, повелительным жестом призывая его к тишине. У стены туннеля, прямо под плакатом, оповещающим путников об особом статусе Лубянки, в расслабленной позе сидел человек. Казалось, он отдыхал. Добротная форма, до блеска начищенные сапоги. Насколько можно было судить с расстояния в пятьдесят метров — не спал. По крайней мере, глаза его были широко раскрыты и смотрели на противоположную стену туннеля. А если не спал, то почему ни единым движением не отреагировал на появление группы? Томский увидел, как Мартин и Гиви переглянулись. Наверняка решали, кому из них следует подойти к сидящему человеку первым. Смельчаки явно были обеспокоены. И было чем.

Толик разглядел в полутьме автомат с откидным прикладом и рюкзак, лежавшие на рельсах. Однако особое впечатление производила фуражка с красным околышем. Она лежала вниз донышком. И было в этом что-то очень символичное. Будто неодушевленный предмет сообщал о том, что его хозяин уже никогда не встанет и не нахлобучит ее на голову. Толик вновь посмотрел на конвоиров. Смуглое лицо Лациса побледнело, отчего стало выглядеть пепельно-серым. Что касается Габунии, то его лопатообразная физиономия покрылась крупными каплями пота. Губы дрожали. Стало очевидно: Гиви не подойдет к этому человеку ни за какие коврижки. Предпочтет обойти его стороной и продолжить путь, стараясь как можно скорее забыть обо всем увиденном.

Наконец Мартину удалось взять себя в руки. Он навел ствол пистолета на сидевшего человека и начал медленно приближаться. Гиви все еще пребывал в прострации. Даже когда Томский и Аршинов двинулись за Лацисом, продолжал стоять на месте. Теперь Толик видел разбросанные вокруг автоматные гильзы. Человек защищался. Принял бой и погиб. Вот только в кого он стрелял? Томский поднял голову. На плакате с надписью «Внимание! Вход на станцию Дзержинская только по спецпропускам» виднелись отчетливые следы пуль. Парень палил вверх. Толик вспомнил свой неудачный побег в перегоне у Пушкинской. Шары с зелеными глазами. Мерзкое ощущение липкой массы, забившей ноздри.

Мужчину убили существа, предпочитавшие подкарауливать свои жертвы на сводах туннелей. Новые обитатели метро, не имевшие ни политических убеждений, ни жалости. Оставалось только понять, зачем они убивали. Почему не поедали своих жертв? Ответ на мучивший Томского вопрос дал Мартин. Он наклонился, помахал ладонью перед лицом мертвеца, а затем тронул его за плечо. Гиви завопил. Лацис отпрянул назад, зацепил ногой рельс и упал. Толик и прапор попятились. Одного прикосновения оказалось достаточно для того, чтобы мертвец развалился на части. Если точнее — рассыпался. Внутри он был пуст. О таком не скажешь: кожа да кости. Только кожа. Исчезли не только внутренности, но и скелет. Кому же под силу удалить все это, не оставив даже намека на внешние повреждения? Только туннельным трупоедам, в существовании которых Толик всегда сильно сомневался, считал байкой, выдуманной какими-то болтунами для красного словца. Вот тебе и байка!

Как только они уйдут, мертвец соберет все, что от него осталось, и отправится в бесконечное путешествие. На поиски своих внутренностей. Туннельные тролли их не вернут, и тогда их жертва начнет охотиться на живых. Станет пожирать их внутренности, в тщетной надежде заполнить пустоту у себя внутри. Корбут, Габуния и Лацис просто девочки на прогулке в сравнении с порожденными метро призраками и чудовищами. Если их количество будет увеличиваться такими темпами, места для людей скоро не останется. Последнее убежище человечества опустеет, а существа, не имеющие названий, будут плодиться-множиться. Метро — их мир. Люди здесь просто гости, которых обманом заманили в пещеру людоеда. Глупцы, для которых лучший способ избежать мучительной смерти — самоубийство.

«И с такими мыслями ты собираешься кого-то спасать? — пронеслось у него в голове. — С таким отношением — не лучше ли сразу броситься на конвоиров, чтобы получить от них свинцовую пилюлю, лекарство от всех болезней, включая хандру?»

Толик вдруг улыбнулся сам себе. Нет, рано сдаваться. Надо пораскинуть мозгами… Что-то он упустил. Нечто очень важное, объясняющее загадку мертвеца без скелета и внутренностей.

Когда Гиви обрел способность соображать, а Лацис встал, они продолжили путь. Томский намеренно постарался оказаться как можно ближе к жалким останкам жертвы туннельных монстров. Напуганные конвоиры не стали ему мешать. Короткий осмотр дал свои результаты. Толик увидел вьющуюся среди горсток праха ленту. Некогда липкую, а теперь высохшую. Убийцы со свода туннеля сначала обездвижили свою жертву, а затем занялись ею вплотную. Следы на коже конечно же были, просто он не успел их рассмотреть…

Томский находился в шаге от раскрытия тайны, но ему помешало приближение Лубянки. Когда фонарики высветили блокпост, к конвоирам вернулась былая наглость. Пленникам посоветовали вести себя тише воды, ниже травы, чтобы не нарываться на неприятности.

Габуния и Лацис пользовались тут непререкаемым авторитетом. Вместо того чтобы проверить у них документы, часовой вытянулся в струнку и молодцевато козырнул. Томский не нуждался в предупреждениях и пока не собирался бузить. Он с большим интересом рассматривал станцию, которая когда-то принесла ему столько бед.

На отделанных белым мрамором пилонах были сделаны кронштейны, в которые вставлялись красные флаги. Одновременно пилоны использовались как доски объявлений: на них были наклеено множество листков с какими-то графиками, свежие номера газеты «Вестник Коммунистической партии Московского Метрополитена». Последнее название станции на путевой стене закрыли прямоугольным отрезом кумача с белой надписью «Дзержинская». Толик даже ухитрился рассмотреть бюст человека, давшего название станции. Худосочный, чахоточного вида мужчина с мефистофельской бородкой клинышком смотрел на платформу безжизненными мраморными глазами. У бюста Дзержинского застыл тоже очень похожий на изваяние часовой в древней парадной форме чекиста: яловых сапогах, синих бриджах и гимнастерке цвета хаки, перетянутой кожаным ремнем с портупеей. Довершала композицию фуражка с темно-синим околышем. Томский вздрогнул. В таком же наряде когда-то пришел на Войковскую провокатор Никита, с появления которого и началась вся заваруха. Где они, интересно, берут этакую форму? Сами шьют или музей ограбили?

Продолжая осматривать станцию, Толик понял, что их привели в центральный зал. К своему удивлению, он не увидел здесь железных клеток, о которых ходили слухи.

Да клетки и не могли вписаться в общий интерьер… До блеска надраенный красно-черный гранитный пол. Лампы под матовыми плафонами светили не так ярко, как в Полисе, и придавали Лубянке налет мрачной таинственности.

Во всем здесь чувствовалась дисциплина. Окажись они в таком виде на другой станции, обязательно бы собралась толпа зевак. Лубянка не поощряла праздное ротозейство, полностью соответствуя званию режимного объекта. Даже часовые смотрели на пленников без особого интереса. Что касается военных и людей в штатском, то вид у всех был такой серьезный, словно только от них зависело спасение человечества.

На другом конце платформы конвоиры и их подопечные вновь спустились на пути, и Толик, наконец, увидел темницы. Для них использовались специально пробитые в стенах туннелей ниши. Толстые стальные прутья, массивные винтовые замки и мощные прожекторы у каждой клетки оптимизма не внушали. Однако Томскому случалось видеть и кое-что похуже. Он еще не успел занять свое место в лубянской тюрьме, а уже начал изучать ее на предмет побега. По пути к Габунии и Лацису присоединились трое молчаливых охранников с карабинами Симонова. Подручные Корбута вполголоса отдали им какие-то приказания, и Аршинов воспользовался моментом, чтобы подмигнуть Томскому.

— Смотри, как нас встречают, Толян! Почетный караул из пяти долболобов! — заметил он вполголоса. — Я прямо воспернул духом!

Томский ухмыльнулся и покачал головой: все-таки Аршинов был и неисправимым солдафоном, и неисправимым оптимистом.

Конвоиры провели пленников мимо нескольких пустых клеток. Вспыхнул прожектор. Ослепленный ярким светом, Томский прикрыл глаза. Лязгнула решетка. Габуния снял с подопечных наручники, а вертухаи прикладами вытолкали друзей на середину камеры. Прожектор оставался включенным до тех пор, пока охранники не убедились в том, что с пленниками все в порядке. Прежде чем погас основной свет, Томский успел разглядеть третьего сокамерника. Седой старик в длинном, похожем на рясу черном балахоне сидел на полу в углу клетки. Рукав балахона отсутствовал, рука выше локтя покрыта язвами ожогов. Не глядя на гостей, старик оторвал полоску ткани от подола. Морщась от боли, перевязал рану на руке. Только после этого поднял глаза и представился:

— Здравствуйте. Владимир Кольцов. Бывший ученый и бывший священник.

Аршинов внимательно присмотрелся к изможденному старику, и вдруг лицо его словно озарилось.

— А я вас знаю! — воскликнул он с каким-то мальчишеским восхищением. — Вы Владар, вас еще Старцем называют. Я вас видел на Савеловской.

— Владар — институтское прозвище. Кто-то из моих старых знакомых пустил по метро эту кличку — отец Владар, вот и приклеилось. Глуповато звучит, не по-христиански. А посему величайшая просьба обращаться ко мне — отец Владимир.

Что-то в словах священника развеселило прапора, и он заливисто рассмеялся.

— Отец Аршинов, — представился он в свою очередь. — В смысле, отец солдатам. Можно просто Леха-анархист. Бывший российский прапорщик. На нас армия стояла. Армии нет, а я все стою, ванька-встанька.

А этот курсант с ранней сединой, который сейчас пялится на замок решетки, — Анатолий Томский. Поклонник Че Гевары и гроза коммунистов. Прославился тем, что под моим руководством похоронил Ленина. Правда, без панихиды.

— Прими, Господи, душу раба твоего Владимира, — с невероятно серьезным видом произнес священник, троекратно осеняя себя крестом. — Это надо было сделать давным-давно, желательно с соблюдением православных обрядов. Царствие ему небесное.

— Панихида нам, атеистам, не положена, — невесело усмехнулся Томский, опускаясь на пол рядом со священником.

Ужасный вид распухшего, покрытого волдырями предплечья произвел на него сильное впечатление. «Кто же тебя так отделал?» — подумал он, но спрашивать не стал: старику явно было не до вопросов любопытных.

Аршинов скептически усмехнулся и принялся расхаживать по клетке, растирая ладонью затекшее запястье. Попов он не любил по определению, и слова священника воспринял как проявление махрового лицемерия.

— Какое тут может быть царствие небесное, если Ленин столько народу зря погубил? Может, вы, батюшка, царствие подземное имели в виду, типа нашего метро? — ехидно поинтересовался он у священника. — По совокупности заслуг ему вроде бы ад полагается. Или как?

Томский вдруг заметил, как потемнело лицо Владара, его исказила гримаса душевной боли. Старик уперся взглядом в пол и замолчал. Анатолий понял, что пришло время осадить бестактного прапора.

— Кончай базар, Леха, — прикрикнул он на друга. — Давай делом займемся. На повестке дня один вопрос: как дать отсюда деру?

Глава 9

Предложение Корбута

Чеслав не спешил встретиться с Томским. Растягивал удовольствие. Пусть ждет и мучается от неизвестности. Месть — это блюдо, которое подают холодным. Он ведь тоже ждал, пока Томский прятался в Полисе. Тоже мучился от сознания того, что не может отомстить за отца.

ЧК уселся за рабочий стол профессора, раскрыл папку с материалами проекта «Немезида». Итак, вирус. Передается воздушно-капельным путем. Первые симптомы — головная боль, отек лица, опухание конечностей.

«Подопытный был убежден, что в его голову проникли черви, которые пожирают мозг. Пытался бросаться на нас, хотел сорвать респираторы. Когда пациента связали, начал умолять, чтобы ему пробили голову и выпустили червей, просил избавить от мучений и пристрелить. Зарегистрированы две попытки покончить жизнь самоубийством. Полный паралич нервной системы наступил через два дня. Результаты обнадеживают. Производство вируса не требует больших затрат, чего нельзя сказать об антидоте. Однако в любом случае «Немезида» имеет большое будущее. Проблемы с производством антидота не оставляют вероятному противнику ни малейшего шанса для выживания. Инкубационный период длится от пяти дней до двух недель. Наиболее эффективное воздействие вирус оказывает в замкнутом пространстве, что открывает широкие возможности для его использования против подземных вражеских баз и других стратегически важных укреплений закрытого типа…»

Строки, написанные каллиграфическим почерком профессора Корбута, Чеслав прочел с грустной улыбкой. Спасибо, папа. Ты не успел закончить ряд своих разработок, но сделал так много, что твоими идеями будут пользоваться еще многие поколения исследователей. Благодаря тебе враг будет разгромлен, и победа останется за нами.

Чеслав захлопнул папку, наклонился к картонному ящику и достал из-под груды бумаг маленький пластмассовый контейнер. Всего пять ампул. На первых порах антидота хватит лишь для избранных. Одна ему, вторая — Москвину, еще две — верным псам Мартину и Гиви. Одна останется на всякий пожарный случай. Жаль разбрасываться драгоценным антидотом, но ничего не поделаешь. Москвин еще не до конца сыграл свою роль и остается полезным для проведения новых идей через ЦК. Габуния и Лацис, по большому счету, ценности не представляют, но будут очень полезны, если ситуацию на поверхности потребуется взять под контроль. Затем над антидотом начнет работать Владар, и скоро лекарства станет достаточно для того, чтобы защитить лучших из лучших. А решать, кому сделать спасительный укол, будет только он — Чеслав Корбут. Единственный законный наследник гения Михаила Корбута.

«Немезида» поможет распространить его власть далеко за пределы Берилага. Кто знает, может, через несколько месяцев на смену товарищу Москвину придет молодой и энергичный руководитель. Истинный вождь, способный поставить всех на колени.

Больше всего придется повозиться с Владаром. Старик крепче, чем кажется на вид. Однако и он, и Томский — гнилые моралисты, а значит, найдут общий язык. На Кольцова не подействовала паяльная лампа, так подействует слезный рассказ о захвате в плен несчастной беременной женщины. Владар сделает все, чтобы помочь новому дружку. Поп есть поп, и забота о людях — его священный долг.

Теперь — Габуния и Лацис. Им пора заняться чем-то полезным. По своему опыту ЧК знал, что его подручным нельзя позволять бездельничать. Если Мартин и Гиви были вынуждены сдерживать свои садистские наклонности, то в буквальном смысле сходили с ума и ради развлечения начинали бросаться на все, что двигалось.

Выйдя на платформу, ЧК увидел наглядное подтверждение своих мыслей. Неразлучные дружки затеяли тренировочную потасовку с охранниками. Гиви с легкостью отбивался от трех противников. Первого отправил в нокаут сокрушительным ударом в челюсть. Второго свалил ловкой подножкой. Третий охранник обошел Габунию со спины и в прыжке повис у него на плечах. Это оказалось большой ошибкой. Белобрысый грузин перебросил противника через голову, и тот грохнулся о гранитный пол с такой силой, что вряд ли отделался только сотрясением мозга.

Положение Мартина было куда как более сложным. Ему достался лишь один соперник, но зато какой! Лацис и сам имел рост под два метра, но сражаться ему довелось с настоящим великаном. Охранник с бычьей шеей, широченными плечами не замечал града ударов, которыми осыпал его Мартин. Могучие мускулы натягивали ткань камуфляжной куртки так, что казалось: она может в любую секунду лопнуть. Пухлые губы кривила презрительная усмешка. Дождавшись, когда Лацис устанет от своих упражнений, он обхватил его руками за торс, взметнул над собой как тряпичную куклу. Цепной пес ЧК смешно дрыгал ногами, размахивал руками, но вырваться так и не смог. Громила оказался добряком. Не стал калечить Лациса, а просто опустил его на пол, отвернулся и с величавым, достоинством покинул поле боя.

Несколько секунд оплеванный Мартин стоял на коленях. Смуглое лицо его исказила гримаса ярости, а черные глаза метали молнии. Оставаться побежденным он не мог. Резко выпрямился и бросился вслед за охранником, что-то вытаскивая из рукава на бегу. Раздался свист. Струна-удавка обвилась вокруг шеи охранника. Этим страшным оружием Лацис владел виртуозно. Как только удавка оказалась в нужном месте, Мартин начал быстро наматывать ее на кулак. Теперь уже недавний победитель рухнул на колени. Он лихорадочно пытался просунуть под струну пальцы. Не тут-то было! Удавка успела врезаться в кожу так глубоко, что все попытки освободиться от нее были обречены на провал. Лицо здоровяка сделалось пунцовым, глаза вылезли из орбит, а губы посинели.

— Эй, вы, двое из ларца! — ЧК остановил Лациса повелительным взмахом руки. — Хватит дурить. В другом месте будете свою сноровку показывать.

Чеслав не мог скрыть довольной улыбки. Его люди оказались сильнее отлично выдрессированных лубянских охранников. Лацис действовал правильно. Если не можешь победить врага в честном поединке, можно напасть и со спины. Победителей не судят.

Мартин убрал струну. Охранник ничком свалился на пол. Его товарищам стоило большого труда привести поверженного громилу в чувство. Лубянские убрались восвояси под торжествующий смех Гиви. Корбут отдал подручным парочку указаний и в одиночестве направился в конец платформы. Час пробил. Пришла пора встретиться с Томским. Взглянуть в глаза убийцам отца. Подготовить их к миссии, которая в конечном итоге обернется жестокой местью. Предварительная работа закончена. У Владара было достаточно времени, чтобы получше узнать сокамерников и найти с ними общий язык.

* * *

В этом всеведущий Чеслав ошибался. Кольцов не только не нашел с Томским общего языка, но и наоборот, они все время яростно спорили и были близки к тому, чтобы вдрызг разругаться. Правда, спорить приходилось на пониженных тонах, чтобы не услышали охранники.

— Только не надо этих вот баек о добреньком Иисусе! — кипятился Толик, страдая оттого, что вынужден говорить шепотом. — Никто не знает, каким он был на самом деле, может, все наоборот было. А Евангелия шлифовали на протяжении сотен лет десятки искусных редакторов. Вот и получилась в итоге хорошая литература, мистическая драма в прозе. Может, булгаковкий Иешуа Га-Ноцри в сто раз ближе к своему прототипу, чем этот ваш распятый римлянами полубог!

Владар чуть было не задохнулся от возмущения. Молодой анархист своими нахальными и бесхитростными выкладками зацепил старика за живое. Кольцов даже забыл на мгновение о боли в обожженной до кости руке. Но едва он открыл рот, чтобы возразить в том смысле, что Булгаков это и есть литература в чистом виде, а Евангелие — откровение, за которым скрываются такие бездны, что дух захватывает, как в разговор встрял молчавший до сих пор прапорщик:

— А по-моему, ваш Иисусик был просто фокусник.

Оба спорщика замолчали от неожиданности, зато прапор, отметив возросший интерес к своей особе, с видом победителя продолжал:

— Вот скажите, отец Владимир, церковь против магии?

— Да, церковь магию отрицает и порицает, — поглаживая седую бороду, кивнул священник.

— Однозначно?

— Однозначно, — снова кивнул священник.

— А как же волхвы, которые просчитали рождение Христа? Волхвы — значит волшебники, ведь так? Значит, маги. Где маги, там и магия. Рыбак рыбака видит издалека. Выходит, и Христос был тоже магом, а его чудеса — фокусы, как в цирке. Вот и получается, что есть хорошая магия, если служит церкви, и есть плохая, если наоборот.

Отец Владимир в душе посмеялся над наивностью прапорщика и рассказал, что подобным рассуждениям столько же лет, как и Евангелиям. Что главная задача этих четырех священных книг — доказательство божественной сущности Христа — выполнена вполне убедительно. А трое магов не просто астрологи и ученые, а провозвестники новой эры. Они, каждый своим путем, узнали о рождении чудесного младенца и принесли ему соответствующие дары: ладан, золото и мирру.

— Подумайте, Алексей, зачем фокуснику эти атрибуты Спасителя?

— Ну, откуда мне знать? — замялся сбитый с толку прапорщик. — Может, они ладана накурились? А может, как раз для магии? Лучше бы патроны принесли с калашом, и не Христу, а нам с Толиком.

Пока Аршинов выяснял интересующий его вопрос, Толик успокоился и взял себя в руки.

— Так значит, по-вашему, отец Владимир, доказано, что Иисус — Бог, — вернулся он к предмету дискуссии. — Сомневаюсь, но пусть будет так. Тогда почему он как раз на всемогущую личность не тянет. Слабоват. Гамлет какой-то, а не Господь Бог.

— Не стоит понимать образ Христа буквально, — улыбнулся Владар. — Он значительно сильнее, чем тот, кто лишь производит впечатление всемогущего. Вспомните Нерона. Власть этого человека была поистине беспредельной. Он управлял самой великой на то время империей. В его царствование ходили по городам нищие бродяги, называвшие себя христианами. Нерон скармливал их львам, распинал на крестах. И что? Кто помнит о Нероне сейчас? Он исчез, растаял, как страшный сон. А Иисусу поклоняются целые народы. Спрашивается: кто сильнее?

Томский задумался. Нерон. Он слышал о нем только мельком. Император, актер, поэт… Для того чтобы с честью развить предложенную Владаром тему дискуссии, требовались новые знания, которых у него пока не было. На помощь Толику снова пришел Аршинов. Прапор с вызывающим видом повернулся к Кольцову и ехидно вопросил:

— Вот вы вроде как бы поп, отец Владимир, а отчество — Дарвинович. Дарвин — это который человека от обезьяны произошел?

— Браво, Аршинов! — Толик беззвучно хлопнул в ладоши. Он знал, что грубоватый прапор при желании мог сильно боднуть оппонента. — Парируйте, Владар.

— А что там парировать? Мой дед тоже был биологом, поэтому назвал отца в честь великого ученого. Отсюда и мое отчество. Кстати создатель теории эволюции, хоть и стал невольно оппонентом богословов, сам был человеком глубоко верующим. Просто нигилизм был тогда в моде, и колебатели устоев использовали теорию Дарвина в целях разрушения веры и государства. Вы тоже, друзья мои, нигилисты, но рано или поздно перестанете сомневаться в существовании Создателя. Когда научитесь отличать добро от зла.

— А рай от ада? — усмехнулся прапорщик. — Знавал я одного местного философа. Ханом звать. Башковитый был, как слон. Так этот самый Хан утверждал, что поскольку Катаклизм уничтожил эту… Как ее? Новосферу. Ага. Новую сферу. То ни пекла, ни рая больше нема. Как насчет этого, батюшка-биолог? Вписывается весь бордель, который творится наверху, в ваши стройные теории? Это еще что, без рая-ада обойдемся, хрен ли с ними! Эволюция, товарищ поп, пошла вкривь и вкось. Вот где собака порылась!

— И мутанты, которые наше место заняли на Земле, не Божьи твари, а результат созданного людьми катаклизма, — поддержал прапора Томский. — Против них без оружия не выстоять. Мутанта Библией не перешибешь!

— Может быть, — задумчиво произнес Кольцов. — Только и автоматом злоупотреблять не стоит. Иначе пойдете по кривой дорожке одного из ваших кумиров, Бакунина, который говаривал, что страсть к разрушению есть в то же время творческая страсть. Страшные слова, не правда ли?

Томский даже подпрыгнул от обиды. Пусть Владар трижды талантливый ученый, хороший священник и начитанный эрудит, он не имеет права выдергивать цитаты Михаила Александровича из контекста!

— Бакунину принадлежит и другое высказывание, Владимир Дарвинович: «Если Бог — все, то жизнь и человек — ничто». Очень верно сказано. Я, в отличие от вас, считаю, что человек способен на многое. Его и на добрые дела, и на злые хватает. А зло…

Закончить свою запальчивую речь Томский не успел. В глаза ударил свет прожектора, а со стороны станции донеслось механическое поскрипывание автодрезины. Пленники поспешили перейти в дальний угол темницы и спрятали руки за спиной.

Моторисса остановилась точно напротив клетки. Прожектор заслонил темный силуэт высокого человека в плаще. Окруженный ореолом электрического света гость казался пришельцем из другого мира. Минута прошла в напряженном молчании. Затем человек повернулся в сторону станции и нервно махнул рукой. Прожектор погас. Теперь Толик мог рассмотреть приехавшего. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: навестить пленников прибыл сам ЧК, хотя сын не очень-то походил на отца. Покойный профессор выглядел аристократично. Чеслав — нет. Однако глаза и взгляд — те же самые. Чеслав смотрел на своих пленников так же оценивающе, как когда-то профессор Корбут на Проспекте Маркса.

Комендант Берилага приблизился к решетке и кивнул Томскому, как старому знакомому.

— Давно мечтал о свидании с тобой. Как жизнь? Не отвечаешь. Сверлишь глазенками. На твоем месте я поступал бы так же. Но я, Чеслав Корбут, никогда не окажусь на твоем месте. Трезво оцениваю свои силы и никогда не пытаюсь прыгнуть выше головы. Ты — другое дело. Прикончил ведущего ученого Красной Линии, зашился в Полисе и думал, что все сойдет с рук. Ошибся. Теперь лови каждое мое слово. Ваша троица и мои люди отправитесь на поверхность. Назначаю тебя старшим. Проводником будет Владар. Он отведет вас к хранилищу вируса. Задача — выйти в заданную точку, добыть вирус и доставить его мне. В обмен на твою жену. Если вы заразитесь, я введу вам антидот из собственных запасов. Слово чести. Не согласишься на мои условия — сдохнешь, так и не увидев своей Аленушки.

— А мне какой смысл рыпаться? — не выдержал прапор. — Ради чего я попрусь на поверхность? Лично мне и здесь неплохо. И кухня ваша лубянская нравится. Кстати, ты не в курсе, когда нам дадут пожрать?

— Объясняю для тугодумов. На поверхность ты попрешься ради друга, а он, чтобы спасти твою брюхатую жену. Советую поторопиться, Томский. Потому твоя что баба у меня вот где… — Комендант Берилага сжал правую руку в кулак и помахал у себя перед носом.

Упоминание о беременности жены заставило Толика забыть об осторожности. Он стремительно прыгнул к решетке, но и реакция ЧК оказалась не менее быстрой. Комендант успел отступить на шаг.

— И последняя приятная новость, прыткий мой: если ты не выполнишь задания, твой ребенок родится уродом. В него станут тыкать пальцами. Над твоим ребенком будут смеяться и презирать его. Твой род продолжится, дружище, но вряд ли ты захочешь такого продолжения.

Толик зарычал. Вцепился в прутья решетки и начал их трясти. Остановился лишь после того, как понял, что Чеслава его ярость только забавляет.

— Открой камеру, Корбут. Давай разберемся с тобой по-мужски. Здесь и сейчас. Клянусь, что не заставлю тебя долго мучиться. Убью сразу.

— И не подумаю. — Чеслав взобрался на дрезину. — Это было бы слишком просто, а я не люблю примитивные сюжеты. Еду в Берилаг, боюсь оставлять твою девочку наедине со своими головорезами. Представь себе: совсем недавно ее хотели изнасиловать!

Томский опять начал трясти прутья клетки, но его отчаянный стон заглушил заработавший двигатель моториссы. Толик проводил Чеслава полным ненависти взглядом и обернулся к Владару.

— Ладно, еще не вечер. Посмотрим, кто кого. Отец Владимир, что скажете?

— Нет, Анатолий, — старик отрицательно покачал головой. — Пойми, я не могу. Не имею права. И без того натворил достаточно, чтобы заслужить проклятье. Можешь выместить свою злобу на мне. Поможешь умереть — буду только благодарен. Искренне сочувствую твоей беде, но к хранилищу вируса не поведу. Если поступлю так, умрем только мы. Поддамся слабости — погибнут тысячи. Прости…

Они стояли напротив друг друга. Старик и молодой человек. Богомолец и убежденный атеист. Такие разные, но оба поседевшие в страшных испытаниях. Наконец Толик сделал шаг навстречу Кольцову и протянул ему руку. Необходимости в словах не было. Кольцов понял все по глазам Томского. Он не принесет заразу в Метро, даже если из-за этого станет самым несчастным человеком.

ЧК не умел любить. Ни людей, ни их нынешний дом — метро. Поэтому — просчитался.

А Владар и Томский умели. В эту минуту анархист и священник нашли общий язык.

Часть 2

Путь на Берилаг

Глава 10

Иглы вездехода

Товарищ Москвин задумчиво прохаживался по красной ковровой дорожке правительственного вагона. Всегда безупречно чистая, теперь она была покрыта отпечатками грязных сапог нежданного гостя.

— Как ты сюда попал? — строго спросил Москвин. — Зачем пришел?

— Забыл про дипломатический паспорт, выправленный мне твоими стараниями? — мрачно улыбнулся Леонид. — Впрочем, и без него меня пускают куда угодно. Наша фамилия…

— Не смей трогать фамилию! — воскликнул генсек. — Ты не хотел быть Москвиным. Сам сделал свой выбор!

Человек-памятник давно не видел сына, но смотрел на него исподтишка, стараясь ничем не выдать своего волнения. Эх, Леня в кого ты превратился? Нищий бродяга, зарабатывающий на жизнь игрой на флейте. Творческая, черт бы ее побрал, натура, променявшая блистательную партийную карьеру на жалкое прозябание в обществе изгоев и отщепенцев. Чего тебе не хватало? Ответы на эти вопросы Москвин искал очень долго. С тех пор, как Леонид повзрослел настолько, что смог принимать самостоятельные решения. Тогда-то товарищ Москвин почуял неладное, но был слишком занят строительством партии, укреплением своего авторитета, чтобы вплотную заняться сыном. А своенравный мальчишка делал все, чтобы не пойти по стопам знаменитого отца.

Если Москвин никогда не брал в руки художественной литературы, предпочитая всему труды Ленина, Маркса и Энгельса, то Леонид запоем читал проклятого хиппи Оскара Уайльда и подобных ему писак-извращенцев. Ноты были для генсека китайской грамотой, а его сына шалунья-природа наградила абсолютным слухом. Сказывалось на Леониде и влияние матери — весьма романтичной особы. Ничуть не интересуясь достижениями мужа, женщина лепила из сына типичного московского интеллигента. И вылепила.

Когда Москвин забил тревогу и сменил седенького воспитателя-профессора на комиссара-политрука, изменения в характере Леонида уже стали необратимыми. Он без обиняков заявил отцу, что не собирается быть партийным функционером, сменять генсека на его посту и быть продолжателем его славных свершений. Юношу интересовали музыка и литература. На Красной Линии молодой Москвин не мог дышать полной грудью. Его бесило все, что радовало отца. Окончательный разрыв наступил после того, как Леонид решил отправиться в несуществующий Изумрудный город. Скатертью дорожка!

Не попадайся мне больше на глаза! Живи, как знаешь! Такими жестокими словами напутствовал Москвин сына. Потом он не раз жалел о том, что не смог сдержаться, не сделал ни одной попытки хоть капельку понять свое чадо. Леонид исчез. Долго не давал о себе ни единой весточки и вот появился. В грязном, дырявом плаще без пуговиц, в просящих каши кирзовых сапогах. С тощим рюкзачком, из которого точит обшарпанная флейта. Исхудавший. Наверняка голодный.

— Есть будешь? — Москвин тщетно пытался придать своему голосу грубость. Слова прозвучали слишком тихо. Почти нежно. — Тут у меня стол накрыт. Есть грибы. Копченые свиные ребрышки… Ты, кажется, любил их?

— Дом, милый дом, — натянуто улыбнулся Леонид. — А я думал, ты меня угостишь супом из некрещеных младенцев, по крайней мере. С твоей-то людоедской политикой… Я вот тут побывал на Автозаводской, знаешь ли…

— Ах, Автозаводская! Вот оно что! Ты уже допрыгался до того, что вступил в русаковскую банду? Уж не парламентером ли заявился сюда? Я даже не удивлюсь, если узнаю, что ты принес мне ультиматум от этого отребья.

— Нет, отец, — Леонид покачал головой. — Пришел, чтобы рассказать о женщинах, детях и стариках, осажденных твоей гвардией на Автозаводской. Хочу, чтобы…

— Не стоит, — отмахнулся Москвин. — Автозаводская получает то, что заслужила. Все, кто поддерживает Русакова и его Бригаду, должны знать, что кара настигнет их неминуемо! Пусть их кормит призрак Че Гевары, — хрипло усмехнулся генсек.

Леонид встал. Тяжело поднял голову.

— Я думал… Я готов остаться с тобой. Сделаю все, что скажешь. Отдай приказ снять блокаду. Отмени этот голодомор. Вспомни хоть раз в жизни, что ты не только глава компартии, но и человек. Поступись своими принципами, а я наплюю на свои. Баш на баш.

Москвин вздрогнул. Сердце забилось так сильно, что захотелось прижать к груди руку. Как он сказал? Плюнуть. А чем не выход? Оставить пост. Вовремя и с честью уйти на покой. Пусть его знамя подхватят другие. Он сделал для партии достаточно. Никто не сможет упрекнуть товарища Москвина в том, что он уходит. Разве генсек не имеет права устать? Разве отец не может позволить себе такой малости, как быть рядом с сыном? Последним его распоряжением станет приказ о снятии блокады с Автозаводской. Слова согласия готовы были сорваться с губ Геннадия Андреевича, но в эту секунду его взгляд упал на портрет Ленина. Не смей, Ильич, смотреть так. Заткнись. У тебя ведь не было детей.

Ленин глядел на него с издевательским прищуром. «Собираешься предать товарищей? — пропел в голове Москвина картавый голос. — Быстро же ты забыл о неприятностях, доставленных Красной Линии бандой Русакова. Распустил нюни. Несгибаемый борец оказался слюнтяем. Как мало, товарищ Москвин, потребовалось тебе для того, чтобы бросить партию в самый ответственный момент. Нехорошо, батенька…»

Москвин почувствовал, что вот-вот, что еще мгновенье — и он сорвет проклятый портрет со стены, порвет холст… Почему он не может быть просто человеком? Почему не имеет права?!

Чужим, механическим голосом, не глядя сыну в глаза, генсек выговорил медленно и веско:

— Нет, Леня. Тысячу раз нет. Я солдата на фельдмаршала не меняю…

— Что?

— Уходи, Леонид, — глухо произнес Москвин. — Не вынуждай меня отдать приказ о твоем аресте. Ты что, хочешь в Берилаг загреметь?

Сын молча повернулся и пошел к выходу. Хлопнула дверь вагона. Оставшись один, Москвин сел за стол. До боли прикусил губу. Он поступил правильно. Принял единственно верное решение. Так откуда эта беспричинная злость? Чтобы справиться с приступом ярости, генсек схватил трубку телефона. Он перешагнул через себя. Он сделал это, а значит, имеет право управлять Коммунистической партией метрополитена. Сумеет дать опор всякому, кому не понравится железная москвинская хватка. Хрен вам на постном масле, а не полная свобода действий!

Из трубки не донеслось ничего, кроме тихого потрескивания. Москвин выскочил из вагона, до смерти перепугав часового.

— Что со связью, мать вашу так? До каких пор мне терпеть этот бардак?!

Из-за вагона, как чертик из табакерки, выпрыгнул туго перепоясанный портупеей толстячок-адъютант.

— Разрешите доложить?

— Докладывайте. Только по существу.

— Есть по существу, товарищ Москвин, — затараторил адъютант. — Связь прервана из-за диверсии. Виновники пока не установлены. Возможно — дело рук Русакова. Не исключается и провокация со стороны Рейха.

— Спецкурьера в Берилаг! Срочно! — рявкнул Москвин. — Передать коменданту, что к вечеру он должен предоставить мне полный отчет о ходе выполнения плана «Немезида». В письменном виде! И пусть только попробует сослаться на занятость. Все!

* * *

Пока Москвин устраивал подчиненным разнос, Томский сидел с закрытыми глазами на полу, прислонившись спиной к прутьям клетки, но не спал, как полагали лежавшие рядом Аршинов и Кольцов, а думал, думал из всех сил. С товарищами он посоветуется позже, а сейчас пусть не мешают. Итак, вирус в Метро он не понесет. Решено — раз и навсегда.

Надо будет сразу двигать в Берилаг. План был хорош уже из-за своей дерзости. Правда, имелось одно «но». Чеслав ни за что не выпустит их на поверхность без сопровождения. И конечно, отправит с ними своих громил. Головорезы будут вооружены до зубов, а драться с ними придется голыми руками. Не лучший расклад перед боем. Единственным козырем, на который мог рассчитывать Томский, были непредвиденные обстоятельства. Наверху их ожидает множество сюрпризов. Вроде человека, внутренности которого высосал неведомый зверь. Возможно, и похлеще. Вряд ли корбутовские душегубы имеют большой опыт сталкерских походов… Сталкеры выглядят не так.

Вспомнив о человеке, развалившемся от прикосновения Мартина, Томский решил посоветоваться с Владаром. И неведомые твари, селящиеся на потолках туннелей, и зеленые светлячки-глаза неизвестных чудовищ — не призраки, а новые формы жизни, порожденные радиацией. С кем же еще советоваться о том, как с ними бороться, как не с биологом?

— Владимир Дарвинович…

Старик внимательно выслушал рассказ о встрече со странными созданиями. Попросил Томского повторить его еще раз, не упуская ни одной детали.

— Кажется, я знаю, о чем вы говорите, — задумчиво проговорил Кольцов. — Иногда мутации приводят к поистине ужасающим последствиям. Один островок Полинезии когда-то стал известен всему миру из-за страшных событий, которые там происходили… Внезапно исчезали люди. Взрослые и дети. Началось все с пропажи маленькой девочки. Поиски велись в течение двух недель. Безрезультатно. Наконец мать, в отчаянии бродившая по джунглям, увидела свою дочку, спокойно сидевшую под деревом. Когда же женщина подбежала и схватила малышку, та… рассыпалась. Внутренностей у девочки не было. Только голова и пустой мешок из кожи. Чуть позже один мальчик рассказал, что на его глазах чудовище съело сестру. Когда пацана попросили описать монстра, он заявил, что это был огромный паук. Пришлось провести тщательнейшее расследование, и после долгих поисков убийц нашли. Островитян обуял неописуемый ужас: злодеями, терроризирующими островок, оказались огромные пауки, которых раньше никто из охотников там не встречал. Все мужское население тут же отправилось на поиски монстров. Джунгли прочесали, отыскали несколько пустых оболочек людей. Дело в том, что пауки не едят жертв полностью. Сначала впрыскивают в тело яд с пищеварительным соком, который растворяет внутренности. Спустя несколько часов паук высасывает их. Чудовищ в конечном счете извели. Вскоре ученые выяснили, что причиной появления пауков на острове был знаменитый атолл Бикини. Расположенный неподалеку от островка, он использовался как полигон для атомных взрывов…

Старик замолчал, задумчиво глядя в пространство перед собой.

— А теперь вся земля стала, как атолл Бикини, — заключил Аршинов. — Двадцать лет, как Москва сделалась одним большим полигоном.

— Вы правы, отец Владимир, — кивнул Томский. — Все сходится. Нас ждет массовое нашествие пауков. Но в данный момент меня больше волнуют двуногие чудовища. Аршинов, прикинь, как нам отсюда выбраться. Лучше это сделать сейчас. Корбут обязательно приставит к нам толпу провожатых.

— А Елена? — удивился прапорщик. — Корбут ведь держит тебя за горло. У него все козыри на руках, а у нас даже шестерок нет.

— Черт, что же делать? — Анатолий вскочил с пола и принялся расхаживать по клетке взад и вперед, будто загнанный зверь. — Тогда, может, добыть ему этот вирус? А что? Хороший будет аргумент в переговорах с Корбутом. Это ведь не значит, что он его получит! Отец Владимир, что скажете?

Владар отрицательно покачал головой.

Томский вопросительно взглянул на Аршинова.

Но тот ничего не ответил. Он вскочил на ноги и впился взглядом в темноту за прутьями клетки. Томский прислушался: из туннеля донесся дробный топоток.

— Что это? — удивленно вскрикнул прапор.

Толик не поверил своим глазам. За решеткой промелькнула низенькая фигурка. Это был Вездеход. Он на мгновение остановился и юркнул за стойку с прожектором. За карликом гнались. Вскоре показался самый прыткий из охранников. Он остановился, рыская взглядом по туннелю. Толик успел заметить, как Вездеход высунулся из своего укрытия с прижатой к губам трубкой. Стоявший лицом к карлику охранник схватился рукой за шею и упал. Выпавший автомат ударился о зазвеневшие рельсы. Грохнули выстрелы, но к этому времени Вездеход успел сменить позицию, спрятавшись за неподвижным телом охранника. Стрелявшие добились только одного: вдребезги разнесли стекло прожектора. Когда в поле зрения появился второй преследователь, карлик уже успел перезарядить свое оружие. Отравленная игла вонзилась Гиви в щеку. Белобрысый альбинос оказался крепче предшественника. Заваливаясь на спину, он успел нажать на курок. Задранный ствол автомата выплюнул очередь. Пули с глухим звуком врезались в чугунный тюбинг.

Третьей жертвой Вездехода, как и предполагал Толик, оказался Мартин. Увидев, что случилось с Гиви, он принялся палить очередями, не давая карлику поднять голову. Целиком занятый Вездеходом Лацис допустил единственный просчет — вплотную приблизился к решетке.

Руки Томского тут же сомкнулись на шее врага стальными клещами. Тот позабыл об автомате, попытался вырваться, но Толя сдавливал горло латыша все сильней и сильней. Лацис задергался и захрипел, и вдруг сопротивление прекратилось. Когда Мартин обмяк и съехал вниз по решетке, Томский увидел Вездехода. Тот сунул духовую трубку в карман, наклонился над первым охранником и сорвал с его ремня связку ключей. Кажется, карлик парализовал латыша еще до того, как Толя успел придушить эту мразь.

— Лови, Толян!

Пока Томский отпирал клетку, карлик вооружился трофейным автоматом, вновь занял позицию за разбитым прожектором и начал простреливать туннель короткими очередями. Лубянские палили в ответ, причем не из одного автомата.

Выбежав в туннель, узники оказались в кромешном аду. Вынужденные залечь на рельсах, они ползком добрались до трупов охранников и вооружились их автоматами. И все же это была свобода. Мелких неприятностей, вроде шквального огня, Томский в расчет не принимал. Судьба была к нему благосклонна: вернула ему свободу, вложила в руки оружие. Нужно было быть слишком неблагодарным к провидению, чтобы не воспользоваться подаренным шансом.

Томский поймал в прицел бегущего вдоль стены охранника, срезал его очередью и взглянул на Владара. Тот, подняв с пола чей-то калаш, с интересом осматривал оружие. Ему даже не пришло в голову им воспользоваться. Зато прапор был в своей тарелке. Прикрывшись телом Гиви, он мог не опасаться вражеских пуль.

— Как говаривал товарищ Чингис-хан, сено скошено, время кормить коней, — хохотал Аршинов, поливая лубянских свинцом. — Давно я так не оттягивался!

Но тут загромыхали автоматы с другой стороны туннеля. Героический квартет оказался под перекрестным огнем. Лубянские несли потери, но продолжали наступать с таким отчаянием, что становилось понятно: они скорее погибнут, чем позволят кому-то сбежать со станции имени Дзержинского.

Томский отшвырнул опустошенный рожок, вытащил из подсумка охранника третий и последний. Патроны заканчивались и у прапора. Дальше отстреливаться просто не имело смысла. Скоро придется идти в рукопашную. Если не предпринять решительных действий прямо сейчас, они добьются только одного: надут смертью храбрых.

Значит, атака. Решительный бросок. Пусть безрассудный. Удача смелых любит.

Томский привстал, собираясь на собственном примере показать остальным, что следует делать. Его остановил Вездеход. Он помотал головой и ткнул пальцем в сторону станции. В грохоте выстрелов нельзя было слышать, что сказал карлик, но Толик прочел слово по его губам: «Туда!» У Вездехода имелся какой-то план. Томский верил ему безоговорочно, но прорываться к станции? Было бы логично идти в другую сторону. Но карлик, похоже, с логикой не дружил.

Пригнувшись, он сделал короткую перебежку, залег на рельсах, выпустил очередь. Вновь перебежка. Толик махнул Аршинову и бросился вслед за Вездеходом. Теперь, когда усилия были направлены в одну сторону, остановить, пусть и на время, отчаянное наступление лубянцев стало проще. Огонь из трех стволов свалил нескольких охранников, остальные залегли.

Пуля вспорола рукав куртки Томского.

Наступавшие со стороны Чистых Прудов шли, выпрямившись во весь рост. Психическая атака… Лучи прикрепленных к стволам фонарей скользили по стенам и своду туннеля, пересекались, образуя ослепительно яркие многоугольники.

Толя, выбиваясь из сил, мчался вслед за Вездеходом, но заминка позволила быстроногому человечку оторваться метров на тридцать. Вездеход остановился, отшвырнул автомат и прижал к губам трубку, безотказно действующую на близких расстояниях.

Первый из лубянских, оказавшийся рядом с карликом, взмахнул руками и завалился на спину. Другого настигла автоматная очередь, выпущенная Томским. Анатолий рывком перевел ствол в сторону — оттуда к ним бежали все новые и новые охранники. Огонь!.. Но раздался лишь сухой щелчок.

Патроны закончились в самый неподходящий момент. Нагнав Вездехода, Толик увидел, что тот стоит рядом с заложенным кирпичом прямоугольником дверного проема. Стало ясно, каким образом карлик проник на Лубянку. В кирпичной кладке зияло небольшое отверстие. Вездеходу пришлось вынуть всего пять кирпичей, чтобы прошмыгнуть в дыру.

Однако кроме карлика пролезть в отверстие не мог никто.

Красные были все ближе…

И тогда, схватив автомат обеими руками, Толик ударил прикладом в стену. Еще один кирпич вылетел из кладки. Несколько пуль клюнули стену над головой…

От нового удара прикладом кладка зашаталась и рассыпалась. Теперь пролом стал достаточно большим, чтобы в него мог протиснуться взрослый человек. Томский пропустил вперед подоспевшего Аршинова. Прежде чем втолкнуть в отверстие Владара, вырвал у него автомат и выпустил в подбежавших охранников длинную прощальную очередь.

Оказавшись в какой-то подсобке, Толик увидел, что Владар протискивается в квадратный люк, находившийся в полу как раз посреди помещения. Шахта оказалась узковатой. Едва Томский начал спускаться вслед за друзьями по металлической лестнице, как в спешке порвал рукава рубашки и до крови ободрал кожу на предплечьях. Вскоре лестница закончилась. Бетонный пол, глухая стена с одной стороны и узкий горизонтальный туннель, уходящий сторону Чистых Прудов. Сверху донесся трехэтажный мат одураченных лубянских. Кто-то осветил сверху лучом фонарика ржавые прутья ступеней. Раздался хлопок выстрела, пуля с визгом отрикошетила от зазвеневшей перекладины. Томский направил ствол автомата вверх и огрызнулся короткой очередью. Грохот калаша больно ударил по барабанным перепонкам. Однако охраннику, осмелившемуся заглянуть в люк, судя по стону, было куда больней. Толик выждал с минуту, но наверху было тихо. Никто из преследователей не захотел спускаться в шахту и испытывать судьбу.

Вездеход поджидал Томского у входа в горизонтальный туннель. Он улыбнулся и поправил свою черную бейсболку.

— Все целы? — спросил он, тяжело дыша.

Вместо ответа Толик подхватил человечка на руки и чмокнул в небритую щеку.

— Ты — гений!

— Даже немного больше, — ухмыльнулся карлик, вытаскивая из кармана измятую бумажку. — Тут жена твоя тебе кое-что написала.

Когда Томский разворачивал записку, руки его дрожали. Он ожидал, что прочтет жалобы и мольбы, но ничего такого в письме не было. Елена начертила всего одно гумилевское четверостишие.

Ты возьмешь в объятья меня

И тебя, тебя обниму я,

Я люблю тебя, принц огня,

Я хочу и жду поцелуя.

Глава 11

Чеслав нажимает на клавиши

Ночью Григорий Носов почти не спал. У руководителя Движения Сопротивления было слишком много дел как раз тогда, когда Берилаг погружался в полумрак и бдительность охранников притуплялась. В это время из камеры в камеру бесшумно передавались записки, завернутые в тряпки заточки, сделанные соратниками Носова.

Движение Сопротивления было настолько хорошо законспирировано, что большинство заключенных и не подозревало о его существовании. Григорий не без основания опасался провокаторов и доверял только проверенным в деле людям. Вот и выходило, что ядро Сопротивления составляли узники второго сорта. Мутанты. Если бы Чеслав Корбут узнал о том, как люто ненавидят его уроды-любимцы, то был бы очень Удивлен и раздосадован.

Больше года Сопротивление готовило восстание, сигналом к которому послужит убийство ЧК. Только тогда, по замыслу Носова, все узники должны были узнать о Сопротивлении и встать под его знамена. Смерть коменданта вызовет панику среди охраны. Менее осторожные из подручных Корбута окажутся в этот момент слишком близко от клеток. Тогда, по команде Носова, активисты Сопротивления пустят в ход оружие, которое так долго готовили: заточенные до остроты лезвий осколки гранита, выточенные из алюминиевых ложек ножи и просто булыжники, тайно принесенные со строительных работ. Те, кому посчастливится выбраться на платформу первыми, выпустят остальных…

Григорий отдавал себе отчет в том, что схватка будет долгой и кровавой, но все его товарищи, как один, были готовы погибнуть — лишь бы умирать свободными. Желание скорее начать бунт было таким сильным, что Носову приходилось урезонивать наиболее нетерпеливых членов Сопротивления. Больше всего беспокоил бывший предводитель движения по кличке Голован.

Перевыборы пришлось сделать из-за того, что болезнь Голована прогрессировала. Он был гидроцефалом. В отличие от Григория, заболевание не являлось врожденным. Голован когда-то жил на станции, не защищенной от радиации, где и хватанул внушительную дозу «сияния». В итоге — скопление жидкости в полостях мозга, избыточное внутричерепное давление. Больной мучился от острых приступов головной боли, его постоянно рвало. Начались проблемы со зрением и слухом. Голован перестал контролировать себя, требовал незамедлительного бунта с последующим расстрелом всей охраны концлагеря. Неумолимое приближение собственной смерти обесценило для Голована жизнь других. Несчастный жаждал крови, и удерживать его от необдуманных поступков становилось все труднее.

Сейчас гидроцефал спал. Спал тревожно, беспрерывно ерзая по гранитному полу. Огромная голова моталась из стороны в сторону, с губ срывались стоны и страшные ругательства. Носов снял свою робу и укрыл больного товарища. Он не хотел, чтобы Голован проснулся и услышал его разговор с охранником.

Раздались голоса и скрип. Вставали в Берилаге рано. Завтрак в армейских судках, выкрашенных в защитный цвет, развозили на тачках. Судя по визгу, который они издавали, колеса тачек никогда не смазывались.

В камерах пробудились, зашевелились. Когда тачку подкатывали к решеткам, из-за них высовывались худые руки. Тарелками в концлагере не пользовались. Вместо них заключенные выдалбливали углубления в деревянных досках. Некоторые подставляли под черпак раздатчика простые картонки.

Меню для заключенных разрабатывал лично ЧК. Чтобы узники не чувствовали себя отдыхающими санатория, утренний рацион был максимально облегчен. Каждый получал половину черпака каши, состоявшей из помоев, вывезенных со станций Красной Линии. Для пущей густоты в дурно пахнущую массу добавляли отходы, которые оставались после чистки грибов.

Протолкнуть эту мерзость в пищевод было затруднительно. Заключенные запивали кашу неочищенной водой из расставленных в камерах ржавых бочек. Воду раз в день приносили самые покорные из зэков. На поверхность их выпускали без охраны, но и без защитных костюмов.

Когда тачка подкатила к решетке, Носов сунул между прутьев свою деревянную тарелку и картонку Голована. Дождался, когда раздатчик нашлепает каши остальным узникам, и поманил пальцем охранника.

— Чего тебе? — грубо спросил низколобый детина с лысой головой и рыжими усами.

— Надо минут на пять попасть в клетку рядом с одиночкой, где сидит новенькая, — шепнул карлик. — Хочу перекинуться с ней парой слов.

— А больше ничего не хочешь? Не стесняйся, валяй! Если пожелаешь прокатиться на дрезине коменданта до Лубянки и обратно, с удовольствием выполню твою просьбу, маленький урод.

— От урода слышу, — огрызнулся Носов. — Нарываешься на неприятности?

Охранник сник и осмотрелся по сторонам. Несколько месяцев он работал на Носова. Передавал шифрованные записки бойцам Сопротивления, оказывал другие мелкие услуги. Рыжеусый вертухай попал на крючок к Григорию из-за своей неуемной страсти к горячительным напиткам. Однажды ночью, до поросячьего визга набравшись самогона, он решил поболтать с узниками по душам. Молодцам из Сопротивления не составило большого труда разоружить пьяного охранника. Придушить его не позволил Носов. Убийство привело бы к репрессиям со стороны ЧК, а завербованный охранник мог быть очень полезен Сопротивлению. Он не смог отказаться от предложения Григория — ведь только за сам факт пьянства на работе Чеслав карал смертью.

— Черт с тобой! — буркнул охранник, снимая с пояса ключ. — Давай прямо сейчас, пока жрачку раздают. Но помни: это в последний раз!

— Как знать, как знать, — усмехнулся карлик, выходя на платформу. — Может, и предпоследний…

Через пару минут он оказался в клетке, смежной с одиночкой Елены. Девушка нервно мерила темницу шагами, не замечая валявшейся на полу картонки с горсткой каши.

Увидев Григория, радостно улыбнулась, а когда сообразила, что перед ней не Вездеход, а его исхудавшая копия, помрачнела.

— Мой брат приходил к тебе? — тихо спросил карлик. — Говори. Не бойся. Мутанты не предадут.

После краткой беседы Носов пообещал поддерживать дальнейшую связь через рыжеусого и вернулся в свою клетку. Голован уже проснулся. Положил картонку на колени, зачерпнул кашу ладонью. Попробовал проглотить, но сморщился и выплюнул варево. Брезгливо вытер руку о засаленную брючину.

— Я все слышал, Гриша. Зачем тебе понадобилась эта баба?

— Это не просто баба, Голован. Елена — жена Томского, а он один из лучших диверсантов во всем метро. Обязательно придет сюда, чтобы освободить девушку, а заодно прекратить весь этот беспредел. Тогда к нему подключимся и мы.

— Чушь собачья! — Гидроцефал швырнул картонку с остатками каши в решетку. — Полумеры — наше проклятье! Если бы Сопротивление возглавлял я, от Берилага давно остались бы только воспоминания. Мы хорошо организованы, сносно вооружены. Так зачем дожидаться какого-то Томского? Ты же храбрый мужик, Гриша. Давай начинать. Прямо сегодня ночью!

Последние слова Голован произнес на крике. Тут же сжал ладонями виски, завыл от боли, и его стошнило. Носов смотрел на склоненную голову товарища, покрытую редкими пучками черных волос, пересеченную багровыми, расползающимися черепными швами. Времени у Голована оставалось совсем мало. Неужели он так и не осуществит свою мечту — умереть свободным человеком?

— Держись, друг, — прошептал Григорий. — Обещаю тебе, скоро Берилаг накроется медным тазом, а коменданта мы будем судить.

* * *

А Корбуту сейчас было не до лилипутов и их лилипутских заговоров.

Его тревожил Москвин.

Генсек обещал Чеславу полную свободу, а сейчас требовал отчета, да еще в письменном виде. Какая вожжа попала под хвост старикану? Прошло всего несколько дней, а для воплощения плана сделано так много! Захвачены все угонщики траурного поезда Ильича, захвачен Кольцов. Есть о чем написать в отчете. Но ведь дело не в бумажках, а в унизительном недоверии! Москвин решил продемонстрировать юнцу свою власть.

Что ж… Пусть порадуется напоследок. Недолго осталось.

Чеслав придвинул к стеллажам грубо сколоченный табурет. Где-то на верхней полке хранилась пишущая машинка. Став на цыпочки, комендант увидел то, что искал. Рядом с машинкой лежал покрытый толстым слоем пыли аккордеон. Чеслав спустил вниз и то, и другое. Машинку просто поставил на стол, а с аккордеона сдул пыль, набросил на плечи ремни и провел пальцами по клавишам. Хороший инструмент. Итальянский. Фирма «Фантини Аккордионс».

Когда-то комендант Берилага неплохо играл. В те времена, когда еще не был начальником концлагеря. Он притащил инструмент сюда, рассчитывая, что будет музицировать в свободное от работы время. Однако работы оказалось слишком много, и забытый аккордеон остался пылиться на верхней полке. Чеслав раздвинул меха, пробежался пальцами по клавишам. Раздался резкий звук, не имеющий ничего общего с музыкой.

Новая попытка сыграть самую простенькую мелодию опять результатов не дала. Отвыкшие пальцы не гнулись.

Чеслав снял аккордеон, поставил на пол и затолкал ногой под стол. С музыкой покончено. Теперь его главные инструменты — хирургические ножи и паяльная лампа. Они тоже играют, но издают совсем другую мелодию. Самые высокие ноты стонов, воплей и мольбы о пощаде. Так уж вышло, что его путь не устлан сантиментами.

Ничего. Все профессии нужны, все профессии важны.

Чеслав вставил в машинку чистый лист и сосредоточился на отчете. Когда он заканчивал свое творение, в кабинет вошли Габуния и Лацис. Парочка опять прятала глаза.

— Они бежали, — дрожащим голосом произнес Мартин. — Все трое. Нас вырубили парализующими иглами. Теми, что плюются Люди Червя.

Комендант вдруг расхохотался. От души, до слез. Габуния и Лацис смотрели на это неуместное веселье с удивлением, а Чеслав все смеялся. Его очень забавляла растерянность подручных. Они ведь не знали, что произойдет в следующую минуту. Комендант мог перестать смеяться и приказать затолкать их в одну из клеток, мог просто расстрелять. Но нет. На сей раз ангел смерти просто веселился.

Чеслав вытер выступившие на глазах слезы.

— Кретины! Слыхал я истину бывало: хоть лоб широк, да мозгу мало. Эх, прав был Пушкин! Все еще не можете дотумкать, что таких, как вы, Томский кушает на завтрак? Дорого бы я отдал, чтобы этот парень работал на меня. Жаль, что он убил моего отца. В противном случае мы бы с ним договорились, а вас, идиоты, я бы списал в расход. Вот послал Бог помощничков! Опять вас лишили невинности. Радуйтесь, вам еще повезло: у Людей Червя есть и иглы, которые не просто вырубают, а с ходу отправляют к праотцам. Что встали, как засватанные? Ближе подойдите. Не укушу, хоть и заслужили.

ЧК развернул на столе потрепанную карту Москвы.

— Убежали, говорите? Далеко не убегут… — Он ткнул пальцем в точку на карте. — Как говорится, место встречи изменить нельзя. Вы встретите их здесь, в Измайловском парке. Они будут прорываться к секретному бункеру проекта «Немезида». Как взять и их, и вирус, сообразите сами. Придется напрячь мозги. Понимаю, что умственные упражнения вам противопоказаны, но уж расстарайтесь. Еще одна ошибка, и я пущу вас на компост. Помните, что должны привести всю компанию ко мне. С пустыми руками лучше не возвращайтесь. Ах, да. Насчет рук. Оба закатали рукава! Не надо паники. Больно не будет.

Чеслав встал, достал с полки шприц, вытащил из пластмассового контейнера две ампулы с антидотом. Хрустнуло стеклянное горлышко. Первым подставил руку Мартин. Вид у него был как у ягненка, которого привели на заклание. ЧК профессионально вогнал иглу в вену, надавил на поршень шприца. Ту же операцию проделал и с Гиви.

— Вот и все, соколы мои ясные. Теперь никакая зараза к вам не пристанет. А теперь проваливайте. И давайте без самодеятельности. Экономьте силы для встречи с Томским и его дружками…

* * *

Туннель, по которому Вездеход вел группу Анатолия, закончился тупиком и новой шахтой. Спускаться на нижний уровень пришлось по лестнице, наклоненной под углом в сорок пять градусов, с широкими, покрытыми ромбовидной насечкой ступенями. Лестница закончилась квадратной комнатой. Свет вездеходовского фонарика упал на электродвигатель с коническим редуктором и закрытым в герметичном цилиндре насосом. Конструкция была установлена на металлической подставке, снабженной поглощающими вибрацию пружинами. Толстые гофрированные трубы уходили в отверстия в бетонном полу — свидетельство того, что внизу имеются другие уровни. Томский решил, что двигатель с насосом — элемент дренажной системы метрополитена. Если ему хватило и беглого осмотра, то Аршинов, как всегда, стремился все пощупать, а по возможности и надкусить. Он сразу направился к коробке рубильника и протянул к нему руку со словами:

— Сдается мне, что эта хренотень еще работает.

— Назад! — зашипел на него Вездеход, отчаянно махая руками. — Хренотень у тебя в штанах, а это рубильник! Руками ничего не трогать! И потише здесь, хозяева этого уровня не любят шума. Может, они позволят нам добраться до Театральной.

— Хозяева? — усмехнулся прапор. — Козе понятно, что здесь никого нет. Смотри, на полу пыль, а следов ни одного. Все давно подохли.

— Может, они и неживые, — возразил карлик, — но тот, кто мне показал этот ход, потом отправился сюда в одиночку. Больше его никто не видел. Если нет следов, это не значит, что некому их оставить.

По лицу Аршинова было видно, что он не прочь поспорить с Вездеходом. Однако прапорщик, как видно, вспомнил, что обязан этому человечку свободой, и пререкаться не стал.

— Черт с ними, обитателями. Лучше расскажи про трубку, из которой ты гасишь здоровенных мужиков.

— Трубка самая обыкновенная. Просто обрезок толстой изоляции, а вот заряды… Это не мое изобретение. Отравленные иглы придумали Люди Червя. Мне пришлось пробыть неделю у них в плену, чтобы подружиться с парнем, крыша у которого съехала не окончательно. Он не раскрыл мне секрет изготовления яда, но исправно снабжает стрелами-иглами в обмен на продовольствие и одежду. Стараюсь использовать только парализующие иглы.

Толик поморщился. Как великодушно, Вездеход, и как наивно. Ты оставляешь в живых мордоворотов молодого Корбута, даже не задавшись вопросом, даруют ли они жизнь тебе в аналогичной ситуации. Стоило, ох, стоило поступиться своими принципами, чтобы раз и навсегда вывести из игры таких опасных противников, как Гиви и Мартин.

— А много тут этих уровней? — не унимался Аршинов. — Чем глубже мы спускаемся, тем больше новых коридоров внизу. Кажется, конца-края им нет.

— До Катаклизма московским диггерам удалось открыть в городском подземелье двенадцать уровней и двадцать четыре подуровня, — неожиданно подал голос Кольцов. — Метро — только часть гигантской сети московских подземелий. Подземные катакомбы Москвы начали строиться чуть ли не со времени основания города. Но самые интересные подземные переходы и помещения были созданы в шестнадцатом веке при Иване Грозном. Этакое государство в государстве, скрытое в недрах Москвы. Вы правы, Алексей, конца и края этому таинственному Китеж-граду нет.

— Чем быстрее мы покинем чертов Китеж-град и окажемся в нормальном туннеле, тем лучше я себя буду чувствовать, — заметил прапор, выражая общую мысль. — Попали сюда всего пару часов назад, а кажется, будто торчим в этой дыре целую вечность.

— Уже скоро, — пообещал Вездеход. — Сейчас будет большой колодец, а за ним — последний коридор. По вертикальной шахте поднимемся в подсобку перегона Театральная-Новокузнецкая.

Шагая вслед за карликом, Толик с восхищением думал о поразительно цепкой памяти, которой природа наделила Вездехода. Он не пользовался картами. Все схемы тайных проходов хранились в маленькой голове этого человечка.

Через сотню метров коридор оборвался. По узкому мосту со стальными перилами четверка перебралась на круглую площадку. Колодец представлял собой трубу диаметром метров в двадцать. Сложенная из бетонных колец, она уходила глубоко вниз. Спуститься туда можно было по шести узким лестницам, расположенным по периметру площадки. Сверху колодец закрывал куполообразный, растрескавшийся бетонный потолок. Как Томский ни старался представить себе назначение этой коммуникации, ничего путного на ум не пришло. Очень хотелось попросить у Вездехода фонарик и посмотреть, что делается внизу, но близость Театральной заставила Толика подавить инстинкт исследователя.

Чтобы добраться до нового коридора, оставалось пересечь площадку, затем пройти по мостику-близнецу. Вдруг раздался звон, и фонарь Вездехода погас. Томский передернул затвор автомата, на инстинкте крутанулся вокруг своей оси в поисках врагов, но в кромешной тесноте никого не увидел.

Зато услышал топот множества ног.

Грязно выругался Аршинов, удивленно охнул Вездеход. Толик почувствовал, как кто-то невидимый вырывает у него оружие. В шею впилась удавка. Пришлось отпустить автомат и заняться душителем. Томский закинул руки назад, схватил невидимку за волосы и резким броском через спину отправил его в темноту перед собой. Оттуда донеслись шум падающего тела и сдавленные крики. Он скорее ощутил, чем увидел, что вокруг мечутся какие-то существа. Мутанты?

Много, слишком много для того, чтобы успешно сопротивляться.

И все-таки Толик попытался пробиться сквозь толпу незримых врагов. Ему удалось впечатать кулак в чью-то челюсть, кого-то он смел с пути корпусом, кого-то отпихнул руками и вдруг получил жестокий удар чем-то твердым по затылку.

Черт, как больно! Ноги подкосились, Томский рухнул на колени. Кто-то вцепился ему в волосы сильной рукой и рванул голову назад.

— Не дергайся, если хочешь узреть свет истины, — повелительно произнес низким голосом невидимый человек.

— У меня и так искры перед глазами, — прохрипел Анатолий. — Вы кто?

— Заткнись! К Бошетунмаю их!

Где-то рядом раздался издевательский смех Аршинова, потом звук удара. Смех сменился сдавленным стоном и многоэтажным матом. В темноте кто-то зашевелился, послышался голос Вездехода:

— Парни, я их знаю, это солнцепоклонники. Бошетунмай у них за автора.

Невидимка ослабил хватку, наклонился к уху Анатолий и тихо, но с нажимом произнес:

— Сделай правильный выбор и станешь свободным…

Томский хорошо знал: за высокопарными словами и пафосными фразами, как правило, скрываются примитивные мысли и жестокие намерения. Ему захотелось увидеть этих солнцелюбов и оценить, насколько силен противник. Поэтому он мотнул головой, освобождаясь от захвата, и сказал, что сделать правильный выбор — мечта всей его жизни. Что, кстати, соответствовало действительности.

Их долго вели в полной темноте по каким-то туннелям и переходам. Анатолий потерял счет времени.

И наконец идущие впереди люди остановились.

Томского силой заставили встать на колени. Раздалось звяканье кресала о камень, в темноту посыпался сноп желто-оранжевых искр, занялся трут.

Через мгновение вспыхнул факел. Его держал в левой руке среднего роста щуплый человек в длинном черном пальто. Анатолий впился взглядом в его лицо: черные, давно немытые волосы стоят дыбом, лицо скуластое, азиатского типа, выразительные глаза цвета антрацита, сверкающий взгляд. Неестественная бледность мужчины говорила о том, что о солнце он может иметь весьма приблизительное представление.

— Я — Виктор, — торжественным тоном объявил человек, опершись правой рукой на грушевидную палицу, которую ему подал один из его людей. — Если обещаете вести себя тихо, вам позволят встать с колен.

Томский осмотрелся. Спутники Виктора словно старались перещеголять друг друга в стремлении быть похожими на своего предводителя. Черные плащи разной степени потрепанности, длинные волосы, белые как мел лица и грубо вытесанные палки-биты в руках были отличительной чертой всей компании. Отряд состоял из двух десятков парней, но только у пяти из них имелись автоматы. Толик изо всех сил стиснул зубы, чтобы не выругаться. Два калаша из пяти были только что отобраны у него и прапора! Однако делать нечего. Анатолий нехотя кивнул, и ему позволили встать. Следом с колен поднялись Аршинов, Вездеход и Кольцов. У прапорщика все лицо и костяшки пальцев были в крови, а Носов и Владар не пострадали совсем. Только теперь Томский заметил, что еще одним общим атрибутом бошетунмайцев был амулет в виде солнца. У каждого на груди болталась круглая жестянка с острыми, больше похожими на иглы или колючки лучами. Цепочки разной длины были сделаны из алюминиевой проволоки.

Виктор передал факел спутнику, сунул свою палицу-биту в специальную петлю под пальто и встал на первую ступеньку одной из лестниц.

— Не забывайте о моем предупреждении, люди тьмы! Я запрещаю вам говорить, пока мы не прибудем на место.

Половина отряда спустилось вслед за предводителем. Потом пришла очередь пленников и второй группы бошетунмайцев. На всем протяжении спуска Аршинов бормотал себе под нос ругательства, обещая погасить главного солнцеведа при первом удобном случае. Лестница оказалась довольно длинной. Наконец ноги Томского коснулись твердого пола. На дне шахты имелось несколько проходов. Чтобы пройти в низкую арку в стене колодца, Толику пришлось пригнуться. Стало светлее. Мертвенный, зеленоватого оттенка свет излучали висевшие на кирпичных стенах гроздья плесени и мха.

Туннель, ведущий во владения Бошетунмая, по всем признакам был построен намного раньше Метро. Возможно, именно об этих ходах и говорил Кольцов. Их вполне могли прорыть в шестнадцатом веке, о чем свидетельствовал и сложенный из больших кирпичей сводчатый потолок.

Когда позади осталась первая сотня метров, Томский услышал новый звук — журчание воды. По очередному, расположенному перпендикулярно первому туннелю протекал узкий ручеек, издающий такое зловоние, что дыхание перехватывало. По мере продвижения вперед ручеек становился все шире, превращаясь в небольшую речку. Вскоре она заняла весь туннель. Идти пришлось по колено в черной воде. Несколько раз ног Томского касалось что-то липкое, холодное, но, вне всяких сомнений, живое. Сердце замирало от отвращения. Пытка закончилось неожиданно. Туннель плавно изогнулся, и за поворотом Толик увидел пробитую в кирпичной стене дыру высотой в человеческий рост. Она располагалась на полметра выше уровня подземной реки. Перебираясь через этот порог, Томский ожидал, что на суше станет чувствовать себя значительно увереннее. Однако ведущие вниз полуразрушенные каменные ступени большого доверия не вызывали. Кто-то дернул Томского за рукав.

— Толик, прикинь, если эти черти реально существуют, значит, и боженька где-то отсиживается? — едва слышно прошептал Аршинов, кивая подбородком в сторону солнцепоклонников.

— В небесном рейхе, — мрачно предположил Анатолий.

Глава 12

Звезда по имени Солнце

Вопли Голована подняли на ноги весь концлагерь. Казалось, гидроцефал спятил окончательно. Он визжал, хохотал, ревел. Бросаясь на решетку, обещал задушить всех охранников, а коменданта подвесить вниз головой на указателе. Когда Григорий попытался утихомирить буяна, Голован отшвырнул его в угол камеры с такой легкостью, словно карлик вообще ничего не весил. Справиться с Голованом не удалось даже четверым сокамерникам нормального телосложения. Приступ удесятерил силы гидроцефала. Метаясь по клетке, Голован сбивал с ног всех, кто попадался ему на пути, как пластмассовые кегли. Та же участь могла ждать ворвавшихся в клетку охранников. Однако их было слишком много. Успокаивали Голована уже не голыми руками, а прикладами автоматов. Осыпанный градом ударов бунтарь рухнул на пол, забрызгав все вокруг себя хлынувшей изо рта розоватой пеной. Охранники, связывавшие Голована веревкой, брезгливо кривились и ругались на чем свет стоит. Безвольное тело выволокли из клетки, протащили по платформе в сторону рабочего кабинета коменданта.

— Все. Больше мы его не увидим, — прошептал Носов. — После того, что он орал, на милость ЧК можно не рассчитывать.

Когда Голована втащили в кабинет Чеслава, тот отдыхал в любимом кресле при свете керосиновой лампы. Он приказал развязать преступника и оставить их наедине. На случай, если, придя в сознание, Голован продолжит буянить, у коменданта был пистолет. Корбут не делал попыток привести гидроцефала в чувство пинками, а терпеливо дождался, когда тот пошевелится. Через несколько минут Головану удалось сесть.

— Все понимаю, — начал Корбут, — мозги разбухают от водянки, мучения становится невыносимыми и хочется поскорее умереть. Однако ты, мерзкий головастик, выбрал не самый лучший способ отправки на тот свет. Мне доложили, что ты грозился подвесить коменданта за ноги. Шуточек в таком стиле я не потерплю. Умирать будешь долго и мучительно. Тысячу раз пожалеешь, что не окочурился от своей водянки. А пока — встань. Сидеть без моего разрешения — значит накликать еще много бед, а их у тебя и без того выше крыши.

Голован встал. Покачнулся, но каким-то чудом удержался на ногах.

— Я просто не видел другого способа попасть к тебе на аудиенцию, товарищ комендант. Мне есть, что сказать. А в обмен на очень важные для тебя сведения…

— Уму непостижимо! — воскликнул ЧК. — Или я ослышался, или ты собираешься со мной торговаться.

— Именно торговаться, комендант, — кивнул Голован. — Сведения о подполье Берилага в обмен на операцию. Ты ведь хирург, а гидроцефалия излечима.

— В принципе, да. — Чеслав сделал вид, что принимает игру. — В твоем случае оперативное вмешательство возможно. Я могу устранить саму причину нарушения оттока спинномозговой жидкости. Сделаю так, что она будет постоянно сбрасываться в полость сердца или брюшную полость. Тебе станет значительно легче. Но операция очень сложная. Сведения, мой головастый друг, должны быть очень ценными. Ты уверен, что знаешь достаточно и сможешь оплатить стоимость лечения?

— Год назад я сам возглавлял Движение Сопротивления, — гордо заявил Голован. — Мне известно все!

И он заговорил.

Захлебываясь от желания рассказать все как можно быстрее, Голован называл активистов Сопротивления, схроны с оружием, уязвимые места в системе охраны Берилага, которые бунтовщики намеревались использовать. Носову не хватило проницательности для того, чтобы раскусить Голована. Карлик считал, что бывший руководитель Сопротивления смирился с переизбранием и со своей скорой смертью.

Нет, Голован ни с чем не смирился.

Он люто возненавидел Григория. И был убежден — карлик завоевал авторитет среди заключенных интригами и должен поплатиться за это. Изнуренный болезнью мозг уже не делал различия между товарищами по несчастью и садистами-охранниками. Для Голована все стало предельно просто. Весь мир был против него, а он был против проклятого мира. И лучшим союзником в этой неравной борьбе мог стать только сильный человек, для которого тоже не существовало нравственных рамок. Комендант Берилага. Хирург-убийца.

Корбут слушал откровения Голована, кривя губы в презрительной усмешке. Под этой маской снисходительного безразличия ЧК скрывал кипевшую внутри ярость. Он думал, что вечно голодные, периодически избиваемые узники концлагеря превращены им в безвольную скотину. И вот выясняется, что они уже несколько лет как готовятся к бунту, который должен начаться с его убийства! А проницательный комендант Берилага, уверовав в собственную исключительность, почивает на лаврах.

Он продолжал слушать Голована, но смотрел не на него, а на складной хирургический стол, прислоненный к стене кабинета. Его сделали по чертежу коменданта. Стол напоминал широкую, обтянутую клеенкой гладильную доску. Был компактен и в то же время очень удобен для простых хирургических упражнений. Глупый головастик решил купить себе операцию ценой предательства. Он получит излечение от всех болезней. Операция, которая, к слову сказать, была исключена в условиях Метро, будет заменена другой, более простой, но тоже очень эффективной. Гидроцефал вполне созрел для того, чтобы занять свое место в анатомическом музее.

К окончанию сбивчивой речи Голована ЧК знал о Сопротивлении все, что требовалось знать для жестокого подавления восстания.

— Что ж, это действительно ценные сведения, — одобрительно покачал головой комендант, когда предатель выдохся и замолчал. — Пожалуй, я помогу тебе избавиться от страданий. Но не сразу. А пока мы тебя посадим в отдельную клетку, чтобы тебя раньше времени не прикончили благодарные товарищи…

Поначалу Томский пытался считать выщербленные и расколотые ступени, но скоро вынужден был оставить это занятие и сосредоточился на том, чтобы просто не оступиться и не сверзиться вниз. Спускаться по крутым и скользким от сырости ступеням — сомнительное удовольствие. Ему приходилось слышать об искусственных пещерах под городом — каменоломнях, где когда-то добывался известняк для строительства белокаменного московского Кремля. Лестница была слишком длинной для того, чтобы быть построенной после ухода людей в метро. Скорее всего, солнцепоклонники поселились в уже готовом, оставшемся от древних камнедобытчиков подземелье. Отчетливые следы вырубки на потолке подтвердили это предположение. Факел погасили, но свод наклонного коридора продолжал едва заметно светиться. Фосфоресцировали вкрапления какого-то минерала. Вскоре глаза привыкли к полутьме, и стало видно вполне сносно.

— Мы называем эту дорогу Млечным путем, — раздался голос рядом с Виктором. — Только избранные могут видеть эти чудесные звезды. По такому же пути, только на небе, ушел Последний Герой. Вам очень повезло, что вы это увидели. Радуйтесь, люди тьмы!

Толик возрадовался, но в меру. Зато льющийся с потолка призрачный свет позволил рассмотреть рисунки, нацарапанные на стенах. Главным на них было солнце. Однако имелось здесь и несколько корявых изображений гитар и один портрет молодого человека азиатской наружности с нимбом над головой. Очень похожего, кстати, на предводителя этих психов — Виктора. Странное сочетание: нимб и типично китайская или японская внешность. Толик терялся в догадках. Кто же такой Бошетунмай? Последний герой? Но тот ушел на небо Млечным путем. Удивительная белиберда.

Темная надпись на светящейся стене окончательно повергла Томского в растерянность. Буквы полуметровой высоты сложились в похожую на лозунг фразу «Виктор жив!». Кто бы сомневался! Виктор шагал на два шага впереди него и не подавал никаких признаков тления. Зачем солнцепоклонникам убеждать себя в такой очевидной вещи?

Чья-то рука коснулась рукава Томского. Аршинов прошептал:

— Кажись, я начинаю врубаться… Бошетунмай — это такая разновидность…

Как ни старался он говорить тихо, Виктор его услыхал. Обернулся и резко ткнул кулаком в солнечное сплетение. Прапор зарычал и ответил тем же. Словно по сигналу, один из солнцепоклонников грохнул Кольцова битой по спине. Старик со стоном упал на колени. Этого Томский выдержать не мог. Рванул биту у ближайшего конвоира и опустил ему на голову с такой силой, что тот буквально рухнул на каменный пол. Пока солнцепоклонники пребывали в замешательстве, Толик ударил битой первого, кто попался под руку. Попался Виктор.

И тут же сзади на него посыпался град ударов. Один пришелся по темени. В ушах раздался звон, в глазах потемнело. Он провалился в черную пропасть.

Сознание возвращалось постепенно и откуда-то издалека. Сначала послышалось треньканье гитары и заунывное пение… Томский различил только одну фразу, что-то про звездную пыль на сапогах. Кто-то схватил его за ноги и поволок по пологому склону. Томский открыл глаза и увидел над собой неровный свод из белого известняка. Его тащили к тупику в конце узкого наклонного коридора. Поначалу Толик решил, что здесь-то его и поставят к стенке. Однако в тупике Томского подняли на ноги и втолкнули в узкую щель.

Он тут же врезался многострадальной головой в известковый нарост на потолке. Пришлось вести себя осторожнее, но проход был настолько узким и извилистым, что уберечь руки от царапин, а голову от новых шишек не удалось. Сзади доносились чертыханья Аршинова: у него были те же проблемы. Кольцов молчал, как микроб.

Лаз закончился неожиданно, и Томский зажмурился от яркого света.

Горели мазутные факелы, воткнутые в трещины на стенах просторного, неправильной формы грота. Они сильно чадили, и здесь стоял похожий на густой туман серый дым. В конце грота виднелся узкий проход в следующую пещеру.

Как следует осмотреться Толик не успел. Его ткнули битой в спину и заставили спуститься к пещере по пологому склону из ступенчатых напластований известняка. Вход в пещеру был гораздо ниже человеческого роста. Анатолий наклонился и шагнул вперед. В уши ударил звон капели: под землей все звуки воспринимаются особенно обостренно. Кроме факелов, в пещере полыхали четыре костра. Возле каждого сидело по два десятка башетунмайцев, взрослых и детей обоего пола. При виде пленников они встали и принялись рассматривать их с нескрываемым интересом. Гостям тоже было на что смотреть. Члены секты носили куртки, штаны, пальто и плащи черного цвета. Очевидно, все они стали жертвами какой-то траурной моды. Может, умер у них кто? Последний герой?

Когда пленников подталкивали к одному из костров, Томский прошел мимо матери с ребенком лет трех на руках. Женщина напевала малышу колыбельную:

Я вернусь домой со щитом, А может быть, на щите. В серебре, а может быть, в нищете, Но как можно скорей…

Пленников усадили у одного из костров. Рядом встали четверо сектантов с битами. Взгляды у них были цепкие, предельно внимательные и недружелюбные. Вскоре Толик понял, что охранники злились не из-за его плохого поведения. Их лишили возможности принять участие в ритуале, который вот-вот должен был начаться. Все сектанты, включая Виктора, голова у которого была перевязана тряпкой, направились к дальней стене пещеры и, глядя в ее сторону, опустились на колени.

— А я знаю, в чем тут фишка… — Аршинов подвинулся поближе к Томскому и с довольным видом произнес: — Эти ребятки Цою поклоняются. Совсем у них от этого дыма крыша поехала.

Рядом с ухом прапора просвистела бита, но он успел отклониться. В ответ охранник услышал оскорбительное замечание и погрозил кулаком:

— В следующий раз башку проломлю.

Аршинов не стал пререкаться, а просто перешел на шепот.

— Был когда-то певец такой, Виктор Цой. Группа, дай бог памяти, «Кино» называлась. Музыка — так себе. Для пацанят. Но любили его почему-то многие. Толпами фанатели. Как в аварии погиб, целую стену на Арбате ему посвятили, типа как бы святыня Цоя. Он еще пару раз в фильмах успел сняться. Вот эта компашка ему и… — договорить он не успел.

Под сводами пещеры раздался торжественный голос. Усиленный гулким раскатистым эхом, он достиг каждого ее уголка:

— Приветствую вас, Свидетели Цоя!

Томский наконец-то рассмотрел Бошетунмая. Раньше этого не удавалось сделать потому, что глава секты стоял в одной из ниш, выдолбленных в стене. Всего их было три. Левая и правая были отведены под экспонаты. В одной на специальной подставке стояла под небольшим углом белая акустическая гитара. В другой на самодельном манекене было распято долгополое черное пальто. Почти такое же пальто и было на Бошетунмае, облюбовавшем себе среднюю нишу. Лицом он походил на давешнего драчуна Виктора — те же острые скулы и характерный для азиатов разрез глаз. Волосы у него тоже были длинные и черные, правда, на вид более чистые, чем у остальных собравшихся в пещере цоепоклонников. В правой руке Бошетунмай держал за гриф черную гитару и приподнимал ее всякий раз, когда заканчивал очередной отрывок своей проповеди.

— Закат человечества начался с уходом Цоя, а закончился Великим Катаклизмом, — вещал Бошетунмай загробным голосом. — Без него мир пал во тьму. Но наступит день, и Последний Герой явится в лабиринты Метро и выведет нас на свет Звезды по имени Солнце. Люди Света спасены будут, Люди же Тьмы навеки в ней и останутся….

Проповедник продолжал с энтузиазмом воспевать бессмертного гения, взирающего с небес на детей своих. Говорил о молодом человеке, в глазах которого люди увидели мудрость тысячелетий. А на Томского нахлынули воспоминая детства…

Жаркий солнечный день, его рука в руке отца, сильной и доброй. Их прогулка по Арбату. Он видит стену, о которой говорил Аршинов, возле нее толпятся подростки и молодые люди. Есть и пожилые… Они хором поют под аккомпанемент десятка гитар песню о Солнце. Тогда она его не зацепила. Видно, песня все же была не для пацанят, а он тогда был совсем ребенком.

Только теперь Анатолий осознал ту простую истину, что Виктора Цоя многие почитали еще до Катаклизма. Вспомнив стену на Арбате, Толик принялся внимательно изучать стены пещеры и поразился. Он читал о подземных пещерах в Полисе и имел о них общее представление. Сейчас получил возможность увидеть все своими глазами. Итак, спустились они по вырубленному в известняке коридору, а сами грот и пещера имели карстовое происхождение. Потолок представлял собой нагромождение сталактитов и известковых наростов самых причудливых форм и размеров. Сферические и конусообразные выпуклости, впадины с каменными сосульками по краям. Томский окинул пещеру взглядом и по звуку капели определил источник воды. Она стекала со сталактитов в дальнем углу грота в расставленные на камнях плошки и банки. Проходила через множество слоев пород и очищалась во сто крат лучше, чем это делали самые совершенные фильтры.

Не менее интересными были рисунки и надписи, посвященные Цою. Ими были расписаны все камни и стены на высоте человеческого роста: «Мы Люди света», «Сын Солнца в наших сердцах!». «Цой жив!», «Вернись, Последний герой!» и «Витя, спаси и сохрани!». Вокруг — множество изображений певца, солнечных дисков и даже несколько старинных плакатов с Цоем анфас и в профиль.

Толик вспомнил о своем оставшемся на Войковской любимом плакате с изображением Че Гевары. Он тоже был молод и пытался дотянуться до звезд. И у него тоже были последователи, которые верили в него почти как в бога. Но ведь от наивной веры в лидера недалеко до культа личности, культа, который сам по себе уже исключает всякую справедливость и равенство! Конечно, Богом товарищ Че не стал, а вот кумиром левой молодежи — точно. С Виктором Цоем, как оказалось, иначе вышло. А на самом деле, может, он скорее повесился бы, чем согласился стать иконой. Да кто его спрашивал?

Анатолий знал только одного человека, за которым он пошел бы куда угодно, даже на костер. Это был князь-революционер Петр Кропоткин. Он ведь тоже был пророком эры равенства, справедливости, свободы, которая так и не наступила. Толик тяжело вздохнул. А как здорово было бы построить такое общество вольных людей хотя бы на отдельно взятой станции! Само собой, без всяких там культов личности и коленопреклонений! Например, на…

Домечтать до конца Томскому не удалось: Бошетунмай закончил свою проповедь. Накинул ремень гитары на плечо, ударил по струнам так, что они громко зазвенели, и запел, специально выдвигая вперед нижнюю челюсть, чтобы возник характерный акцент:

Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле…

Сектанты одновременно поднялись с колен и единым хором подхватили песню. По их горящим глазам и одухотворенным лицам Томский понял, что присутствует при исполнении торжественного гимна Солнцу. В сочетании с колеблющимся светом костров, задымленным воздухом и давящими сводами пещеры песня производила мощное, пожалуй, даже потрясающее впечатление…

Красная, красная кровь…

Через час уже просто земля,

Через два на ней цветы и трава,

Через три она снова жива

И согрета лучами Звезды По имени Солнце…

Чем дольше Толик слушал, тем больше убеждался: жители карстовой пещеры искренне верили в Цоя и в его божественную миссию спасения остатков человечества. Это он способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон! Звезды, Солнце, космический свет… А кто из жителей метро не стремится к свету, кто не тоскует по Солнцу? Вот и разгадка! Вот почему они выбрали своим проводником к свету, к Звезде по имени Солнце простого парня — Виктора Цоя!

Пели все — мужчины, женщины, подростки и даже малыши. Когда песня закончилась, люди расходились к кострам с просветленными лицами. Их вере стоило позавидовать. Тут внимание Томского привлек Виктор. Он поднялся по трем широким каменным ступеням к средней нише и заговорил с Бошетунмаем. Коснулся своей повязки на голове, затем указал на четверых пленников. Жаловался. Толик обругал себя за сочувствие сектантам. Кто знает, чем занимаются цоепоклонники в свободное от песнопений время? Может, жарят на кострах Людей Тьмы, облизываются и благодарят автора «Звезды по имени Солнце» за то, что тот послал им вкусненькое мясцо на завтрак, обед и ужин?

Бошетунмай слушал Виктора, нахмурив брови, затем улыбнулся и отрицательно покачал головой. Он явно не соглашался с Виктором. Вот только в чем? Возможно, намеревался приготовить жаркое из пленников не прямо сейчас, а лишь после следующей молитвы. Скоро, очень скоро ответ на все вопросы будет получен. Виктор направился к пленникам.

— Бошетунмай примет вас лично, — недовольно буркнул он. — Ведите себя пристойно и не забудьте встать перед ним на колени. Помните, что только от него зависит ваша участь.

— На колени? — издевательски хмыкнул Аршинов. — А может, еще раком встать? Это вряд ли. Колени ни хрена не сгибаются… — Он оглянулся на спутников: все трое одновременно кивнули. — А у моих друзей радикулит…

— Застарелый… — добавил Вездеход, поправляя за козырек черную бейсболку.

Виктор не нашелся, что ответить, и с беспомощным видом оглянулся на Бошетунмая. Тот благосклонно махнул рукой, приглашая к себе. Поднимаясь на возвышение, Томский заметил за спиной Бошетунмая занавеску с вышитым на ней портретом певца с желтым нимбом вокруг головы. Когда все четверо остановилась перед главой солнцепоклонников, тот встал и махнул рукой Виктору.

— А ты, Витя, погуляй. Сегодня ты уже свое получил.

От этой шутки хихикнул даже Вездеход. К тому же фразу Бошетунмая услыхали многие из членов секты. Раздались откровенные смешки и хохот. Видно, Виктора здесь не очень жаловали.

Глаза азиата вспыхнули такой яростью, что Толе стало ясно: один враг в этой секте у них точно есть.

— Не люблю тех, кто обижает стариков и детей, — заявил Бошетунмай, когда Виктор удалился. — Уважаю тех, кто встает на защиту слабых.

Томский догадался, что кто-то уже доложил ему во всех подробностях о том, как произошло задержание чужаков.

— На всякий случай: шестнадцать мне уже исполнилось, — гыкнул Вездеход.

Предводитель цоепоклонников повернулся к стене, отодвинул занавеску и сказал:

— Прошу, ребята. Самое время перекусить.

Пленники или теперь уже гости вошли в небольшую пещеру. Обставлена она была, как самая обычная комната. Стол, пара стульев, деревянный топчан. И, разумеется, плакаты с изображением Виктора Цоя на всех стенах. Кроме того, на столе стояла статуэтка, изображающая певца на мотоцикле. Возле нее стояли поднос, на котором высилась горстка сушеных грибов, мелко нарезанные куски свиного мяса и глиняный кувшин с водой. В углу комнатушки висел еще один портрет Цоя. Масляная плошка под ним освещала помещение.

— Позвольте представиться. Роберт. — Бошетунмай поочередно пожал всем руки. — Роберт Викторович. Родной сын Виктора Цоя. Ешьте-пейте и не обижайтесь на моих бойцов. Мы, знаете, ценим свое уединение, а вокруг шляется столько отребья…

Аршинову и Носову не потребовалось второго приглашения, а вот Владар к пище не притронулся. Вездеход смотрел на кувшин с подозрением. Наверняка припоминал вонючую речушку. Наклонился над кувшином, втянул носом воздух. Поднял сосуд, сделал пару жадных глотков и протянул Толику. Такой чистой и холодной до судорог в зубах воды Томскому пить не доводилось даже в Полисе. Свинина и грибы оказались тоже отменно приготовленными.

Роберт с усмешкой взглянул на Владара.

— Не стесняйся, старик. Или ты думаешь, я откармливаю вас на убой?

— Это мальчишество, — насупился Кольцов. — Мальчишество, если не сказать больше!

— О чем ты?

— О том, что ты здесь устроил. Бошетунмай! Безбашенный бог! Возомнил себя Спасителем? Сам рвешься в мессии?

Роберт удивленно уставился на старика, который в этот момент напоминал разгневанного человеческим несовершенством ветхозаветного пророка: глаза горят, да и все лицо пылает от гнева. Аршинов проследил за его взглядом и понял, что ситуация нуждается в комментариях.

— Товарищ у нас поп, — произнес прапор извиняющимся тоном и для большей убедительности перекрестился слева направо. — Служитель культа… — Он протянул руку к блюду с мясом и взял самый большой кусок.

Роберт внимательно пригляделся к старику и, цедя слова, произнес:

— Это от тебя, дед, за версту несет опиумом для народа…

— Даже за две! — подтвердил прапор с набитым ртом. — Скажи, пожалуйста, какие мы цацы! Сами развлекаются, а другим нельзя! Как только кто рыпнется — сразу на костер! Инкви… Инкизиторы хреновы!

Замечание Владара задело хозяина за живое. Как видно, для того, чтобы успокоиться, Роберт взял в руки гитару. Задумчиво коснулся пальцами струн, и те ответили ему мажорным аккордом.

— Бошетунмай — слово из песни Виктора Цоя, — по-учительски строго произнес он. — Еще при жизни у отца была целая армия поклонников. Говорят, после его гибели она удвоилась. Когда все случилось, я имею в виду Катаклизм, почитатели Виктора Цоя вместе с остальными Людьми Тьмы ушли под землю. Они лишились всего, что им было дорого. Когда в Метро мне предложили возглавить что-то вроде фан-клуба, я не стал отказываться. Разве я учу людей чему-то плохому? Они вольны верить во все, во что захотят. И если выбрали веру в Солнце и моего отца, какое право я имею препятствовать им в этом? Вера в Солнце и Цоя делает нас единомышленниками. Позволяет разом переносить все невзгоды…

— Это обман! Лжеучение! — возмущенно воскликнул Владар. — И потом, разве ты на самом деле сын этого певца?

— Так говорила мама, — скромно ответил Роберт. — Кроме того, я очень на него похож…

— Чепуха! — затряс бородой Кольцов. — Так могла говорить любая фанатка!

— А что, у вас есть доказательства того, что Иисус — действительно Божий сын? Может, внешнее сходство или одна группа крови? — оскалился Роберт.

— Хватит! — Аршинов вытер рукавом жирные губы. — Пусть каждый верит в своего бога! У нас — свобода вероисповедания, как говорил мой замполит. Лучше скажи, Роберт, откуда жрачка? Грибы, положим, я понимаю, но такая отменная свининка… Вы что, кабанов тут держите?

— Вымениваем пищу у Людей Тьмы. Наши разведчики хорошо знакомы с нижними уровнями, а там можно отыскать остатки солярки.

— Понимаю. И, конечно, охраняете свою территорию. Хватаете всех, кто шляется по вашим владениям.

— Хватаем. Но если убеждаемся, что против нас не замышляют ничего худого, тут же отпускаем. Вот и вы вольны уйти отсюда в любой момент. Дам проводника, чтоб не заблудились или, хуже того, не угодили в лапы пещерников.

— Пещерники? — заинтересовался Томский. — Это еще кто такие?

— Души древних строителей Москвы. Бродят по лабиринтам каменоломен со своими мотыгами и убивают всех живых. Наверное, в отместку за свои муки…

— Чушь! — отмахнулся прапор. — Нет никаких пещерников. Ври больше, Роберт. Просто пугаешь, чтоб мы не вздумали наложить лапы на твою солярку.

Вместо ответа Роберт достал из-под стола череп. Весьма странной формы. Огромные надбровные дуги, похожие на клыки зубы… Человеческого в этом черепе было так мало, что Толик решил: или солнцепоклонники отыскали и сделали своей святыней череп мутанта, или нашли под землей останки прародителя современного человека.

Владар сразу забыл о своих трениях с Робертом. Выхватил у него череп и забормотал:

— Думаю, он принадлежит наиболее древнему предку современного человека — homo habilis. Человек умелый — был непосредственным предшественником следующей ступени эволюции — homo erectus. Человек прямоходящий. То, что находка сделана на территории России, — настоящая сенсация! Беда только, что у меня весьма скудные знания по антропологии. Мне кажется, что это… Не такой уж и древний череп. Хотя могу и ошибаться.

— О как бывает! Крыша едет, дом стоит! — развел руками прапор. — А ведь был же в этой башке проблеск сознания. Сам видел. Как после этого не признать, что наши мозги — темная и неизученная хренотень? На кой ляд тебе этот череп сдался, батюшка? Благодари Бога за то, что своя черепушка цела! И что встретился с таким парнишкой, как Роберт. Обязательно свечку поставлю, когда отсюда выберусь…

Роберт сдержал свое слово. Аршинову и Томскому вернули автоматы. Дали мешок сушеных грибов и баклажку с водой. Вот только от проводника Томский был не в восторге. Им оказался не кто иной, как Виктор.

Глава 13

Пещерники

Чеслава разбудил звон инструментов. Он сел на топчане и всмотрелся в полумрак кабинета. Хирургический набор, аккуратно разложенный на операционном столе, теперь валялся на полу. Чертова ласка! Свернувшись калачиком на очищенном столе, Шестера нагло поглядывала на хозяина, явно уверенная в том, что тот ее не накажет.

Корбут действительно не стал карать любимицу. Пусть безобразничает — главное, что она помогает ему успокоиться… Нервы в последнее время стали совсем ни к черту. Наверное, сказывалось напряжение последних дней. Разборки с Москвиным и Томским. Сообщение о назревающем бунте. По последней проблеме Чеслав пока не принял кардинальных мер. Ограничился тем, что отделил главарей бунтовщиков от остальной лагерной братии, а Головану предоставил отдельную клетку и усиленный паек. Усиленная охрана помешает Гришке-коротышу мутить воду.

Пусть пока ведет свою пропаганду среди тех, кто в пропаганде уже не нуждается. Скоро они все будут болтаться в петлях, а пока пусть томятся в ожидании. Пусть растет напряжение. Репрессии начнутся лишь после того, как напряжение и неизвестность достигнут своего пика. Натянутся, как готовая лопнуть струна. И тогда комендант Берилага сыграет свою партию. Пока все шло как по нотам. Единственным пятном на светлом фоне планов ЧК была девка Томского. Та еще штучка. Она, а не Носов встречалась с проникшим в лагерь посланцем извне. Значит, через эту проклятущую бабу тянулась тонкая ниточка связи заговорщиков с волей.

Надо еще раз поболтать с Еленой. Как следует ее пугануть и, если повезет, пресечь любую утечку информации.

Он послал за девушкой. Насвистывая, собрал инструменты и снял тряпку с банки. Той самой, что производила на подругу Томского неизгладимое впечатление.

* * *

Когда путники покинули резиденцию солнцепоклонников и вошли в туннель, Аршинов пристроился позади Виктора, Толик шагал рядом с Владаром, а замкнул процессию молчаливый Вездеход.

— Доведу вас до Театральной самым коротким путем, — пообещал Виктор. — Бошетунмай признал в вас братьев…

— Кому и боров брат, а свинья за сестру сойдет, — буркнул прапор, кладя ладони на приклад автомата. — Только без шуток, а то всяко бывает. Можно и на голову упасть.

Томский был уверен, что Виктор не забыл о нанесенной обиде, и поручил Аршинову и Вездеходу хорошенько присматривать за проводником. Самому же ему не терпелось поболтать с Кольцовым и узнать мнение того о солнцепоклонниках. Он надеялся, что старик остыл и сможет быть объективным.

— Вы заметили, Анатолий, что метро — благодатная почва для разного рода общественных новообразований? — отозвался Владар. — Люди готовы верить во что угодно в надежде обрести хоть какую-то почву под ногами. Те, кто повыше интеллектом, объединяются под знаменем анархизма, к примеру. Другие становятся христианами, третьи берут за основу «Майн кампф», четвертые попадают в сети таких, как Роберт. Не стану отрицать — он выдающийся организатор и прирожденный лидер, но при этом очевидный лжец. То, что он заварил, называется идолопоклонничеством…

— А ваша вера разве не то же самое?

— Нам бесполезно спорить. Учитесь, мой юный друг, при любой возможности. Спорьте и сомневайтесь. Знание — сила. Создатель не против того, чтобы его создания самосовершенствовались. Важно лишь знать, где остановиться. Не перейти черту, не погрузиться в пучину гордыни, не пытаться стать равным Богу. Как Роберт. История человечества показывает, все такие попытки заканчивались плачевно.

— Но если Бог существует, почему мы здесь?!

— Вы слыхали об Армагеддоне, очистительном огне, который пройдет по всей Земле?

— И спалит и правых, и виноватых? Ваш Бог только прикидывается милосердным, а на деле — воплощение жестокости! Не Бог, а каратель. Всепрощение?.. А массовые убийства? Военные преступления? Ядерный холокост?! Уродства и смертельные болезни от радиации?! Это его второе «я»? Это не он, а его злой брат-близнец?! Или его просто нет?!

У Томского пропала охота продолжать дискуссию. Владар остановился и не сказал, а скорее простонал:

— Прости, Господи, грехи мои тяжкие…

Анатолий вдруг почувствовал, что у этого старика есть какая-то тайна. Душевная боль. Владар запрятал ее очень глубоко и не желает ни с кем делиться своим бременем.

Да какого, собственно, черта!

Разбираться с внутренними переживаниями Кольцова — не его дело. Важно, что он приобрел нового союзника. Друга, на которого можно положиться. А терзания Владара, как и острые идеологические разногласия, сейчас для него на втором плане. Они еще не выбрались из незнакомых мест. За Виктором надо следить в оба.

Короткий путь — еще не самый лучший.

После того как группа миновала узкую расселину, на известняковых стенах ползущего вверх коридора появились продольные и поперечные шрамы — следы инструментов древних строителей города. Людей, стараниям которых Москва стала именоваться белокаменной. Знали бы они, во что превратят их город неблагодарные потомки!

Вездеход нагнал Томского, потянул его за рукав и поднес палец к губам.

— Т-с-с… Прислушайся. Позади кто-то есть.

Поначалу Толик не услыхал ровным счетом ничего. Пол туннеля был устлан обломками известняка. Если бы кто-то шел позади, он непременно выдал бы себя хрустом. Или он просто остановился и затих?

Толик знаком приказал Аршинову замереть. В этот момент все услышали звук, настороживший карлика. Тихий, как дуновение ветерка, стон. Затем шепот, напоминающий сонное бормотание. Томский увидел перекошенное ужасом лицо Виктора. Провожатого трясло так сильно, что он выронил факел. Огонь все равно должен был бы гореть, но он через секунду погас. В кромешной темноте испуганно вскрикнул Аршинов:

— Ты видел, Томский?.. Ты видел?! Мама родная!

Толик не поверил своим ушам. Аршинов? Должно быть, увидел что-то действительно ужасное. Напугать бесстрашного прапора не могли даже полчища мутантов, а остановить — только выстрел прямой наводкой из гаубицы. Томский на ощупь отыскал Аршинова.

— Что там, Леха? — потряс он его за ворот.

— Девка! Одежка на ней, как сорок лет назад. Толян, кажись, я обделался легким испугом… Откуда она здесь? Не верил я в привидения. Прапорщикам в духов верить уставом не положено. Но эта стерва стояла вон там и протягивала ко мне руки! Только, Толян, половины головы у нее нет. Все мозги наружу, а вторая половина, мать ее, целая! И она улыбалась мне частью рта! Разевала хлебало! Свят, свят…

Толик вздохнул, влепил Аршинову пощечину, и паникер смолк.

— Твоя задача — следить за Виктором, а не на девок пялиться! Где проводник?!

— Здесь, — спокойно ответил Вездеход. — Он и не собирался убегать, но я на всякий случай его придержал.

Вытянув руку вперед, Томский пошел на голос карлика и когда нащупал повязку на голове, дернул за нее так, что Виктор взвизгнул от боли.

— Говори.

— Это они. Рабочие каменоломен…

— Ерунда. Мертвецы не стонут.

Ответить Виктор не успел. Раздался звонкий удар по камню и шорох осыпающегося известняка.

— Я же говорил, — зашептал солнцепоклонник. — Они не любят чужаков и появляются здесь всякий раз, когда их покой нарушают посторонние. Здоровенные такие, голые по пояс мужики с кирками в руках. Катают здесь свои тележки с породой и могут размозжить голову всякому, кого увидят.

— А девка? — вмешался успевший успокоиться прапор. — Она ж в современной одежде. Не сходится. Гонишь!

— Эта еще хуже. Ты увидел Эву-спелеолога. Она когда-то погибла под обвалом и с тех пор бродит по заброшенным каменоломням. К кому повернется целой стороной лица — будет жить долго. Кто увидит изуродованную половину — пиши пропало. Ты все лицо целиком видел — значит, ваши судьбы не определены. Надо бежать. Идти вперед. Прямо сейчас.

— Ну-ну, раскомандовался тут. — Томскому тоже было не по себе от рассказа Виктора, но поддаваться панике он не собирался. — Прежде всего, зажги факел, а потом уж разберемся и с Эвой, и с древними строителями.

— Потом! — запротестовал Виктор. — Нельзя терять ни секунды!

Вездеход, как всегда, отреагировал молниеносно. Ткнул проводника кулаком под ребра.

— Делай, что говорят, а не то я лично покажу тебе изуродованную половину Эвы-спелеолога.

Виктор, причитая, принялся выполнять приказание, но не успел зажечь факел. Вновь прозвучал удар кирки о камень, а затем подземелье содрогнулось от раскатов хохота. Смех звучал с минуту, потом сменился столь же громким кашлем. Призрак рабочего каменоломен кашлял так, что казалось, он выплевывает ошметки своих легких. Пауза. Неразборчивый шепот. И вдруг — рычание. Затем стон и вновь — невнятное бормотание.

Жалоба на невозможность покинуть этот мир и страшный приговор на бесконечные скитания по мрачным подземельям. Туннелям, которые глубже самого Метро. Теперь Томский не сомневался: Роберт не врал насчет призраков. Люди, умершие в каменоломнях от голода и жажды, зачахшие от непосильного труда и погибшие при обвалах, превратились в привидений. Остались здесь навсегда, чтобы напоминать живым о своих страданиях.

* * *

Лена чувствовала: в лагере что-то происходит. Узников переводили из клетки в клетку хмурые, не разговаривающие даже друг с другом охранники. В воздухе повисло напряжение.

Когда за Еленой пришли, она решила: все дело в ней, это из-за нее нарушен привычный уклад жизни Берилага. За несколько дней она привыкла к нему так, словно сидела в клетке целую вечность. Иногда даже находила силы поесть. Не для себя — для ребенка. Потом забивалась в дальний угол клетки, закрывала глаза и вспоминала счастливые дни, проведенные в Полисе. Лена где-то читала, что свободу нельзя запереть в клетку, она — внутри человека. Теперь на собственном опыте поняла, насколько справедлива эта мысль. Важно не признавать себя узником, и тогда переносить заключение станет значительно легче.

Все эти мысли улетучились, когда ее вывели на платформу и повели по знакомому пути к кабинету коменданта. Любое свидание с ЧК не обещало ничего хорошего.

На этот раз Корбут не стал играть в прятки и устраивать театральные представления.

Кабинет был ярко освещен, и в этом беспощадном, режущем глаза свете холодно поблескивали хирургические инструменты.

Когда взгляд Елены добрался до операционного стола, твердость духа стала понятием абстрактным. Бледность залила лицо, губы задрожали.

Чеслав с ходу взял быка за рога. Застегивая пуговицы белого халата, улыбнулся.

— Я все знаю, девочка. Не говорил, что у тебя был шанс встретиться с муженьком. Хотел сделать приятный сюрприз. Теперь этого не будет. Примкнув к заговорщикам, ты окончательно перечеркнула собственную жизнь и судьбу своего малыша. Покорность и еще раз покорность — вот что должно быть девизом для любого заключенного Берилага. Почти что «оставь надежду всяк сюда входящий». Надо будет материализовать эту дельную мыслишку на куске кумача. И насчет дельных мыслишек. На стол ее!

Девушка отбивалась, как могла. Ей даже удалось вцепиться зубами в руку охранника, но устоять в схватке с дюжим мужиком Лена не смогла. Затылок обжег холод клеенки, в руки и ноги впились широкие кожаные ремни. Охранник вышел, а Чеслав с громким хлопком натянул хирургическую перчатку.

— Продолжаю: мыслей у меня хоть отбавляй. Сегодня посетила еще одна, продиктованная твоим отвратительным поведением. Не стану дожидаться, пока вылупится змееныш Томского. Помогу ему увидеть свет с помощью кесарева сечения. Всего пару взмахов скальпеля, немного крови и… Не скрою: будет больно. В проклятом Метро такой дефицит анестезирующих препаратов. Само собой, на тебя, сучка, я их тратить не стану. Будешь говорить?

— Что ты хочешь услышать?

— Всего три вопроса, милочка. Как поддерживаешь связь с подпольем Берилага? Кто приходил к тебе ночью? Что передал тебе? Как только я получу вразумительные ответы на них, ты слезешь с этого стола и потопаешь к себе в камеру. Кошмар закончится, Лена. Мать ты или зверь?

Елена молчала. Хлопнула вторая перчатка. Чеслав рывком задрал куртку пациентки. Холодный металл коснулся кожи живота.

Глава 14

Комендант разбушевался

Дежурка охранников Берилага представляла собой деревянную, с большим окном будку, прилепившуюся к стене в конце платформы. За большим окном открывался вид на ряды клеток, а если смотреть с другой стороны, то и охранники были видны, как на ладони. Поэтому Чеслав всегда мог отследить, чем занимаются его люди.

Меблировка будки была более чем спартанской. Простой стол с настольной лампой, пара колченогих табуретов да жесткий деревянный топчан у стены. Спали на нем по очереди, причем у отдыхающего не возникало желания задержаться на этом ложе. После такого «отдыха» хотелось только одного — размяться, а значит, пройтись лишний раз вдоль клеток и убедиться: узники держат себя в рамках дозволенного. Дежурили по трое. Один спал, второй нес вахту за столом, а третий должен был обязательно находиться на платформе.

И все же продуманная Чеславом система охраны давала сбои — из-за человеческого несовершенства. Сидевшего за столом к середине ночи размаривало. Охранник клевал носом, потом убеждался, что вездесущего коменданта поблизости нет, ронял голову на стол и задавал такого храпака, что стены будки дрожали. Охраннику на платформе тоже надоедали бесконечные хождения вдоль клеток, и он уходил поболтать о нелегкой жизни к часовым, скучавшим у своих пулеметов.

Эта ночь не была исключением. Отдыхавший охранник долго ворочался на топчане, но так и не смог уснуть дольше. Он, наконец, сел, поворчал, протер заспанные зенки и удивленно крякнул. Напарника в будке не было, что уже выходило за рамки тайной схемы нарушения дисциплины. Решив, что дружок выскочил до ветра, охранник выглянул в окно. Через пять минут дверь сторожки скрипнула — парень пошел на поиски своего рыжеусого товарища.

Примерно в это же время в своей одиночной камере, наконец, удалось уснуть Головану. Боли ненадолго отпустили, и гидроцефал провалился в привычный кошмар. Он бродил по миру, в котором очертания всех предметов были искажены самым немыслимым образом. Рельсы здесь не шли параллельно, а пересекались, переплетались, расходились в разные стороны, чтобы исчезнуть в окутанных багровым заревом туннелях. Полы станций кренились так, что удержаться на них было невозможно. Часто они поднимались к самому потолку. Колонны в кошмарах Голована никогда не были одинаковыми. Одни раздувались до невероятных размеров, другие суживались, превращаясь в тонкие тростинки, третьи становились похожими на шампиньон. А еще гидроцефал видел лица. Они прятались в каждой щели. Улыбались ему, скаля гипертрофированные зубы, корчили рожи и выпучивали свои громадные глаза. Когда у призраков этого враждебного мира появлялись руки, Голован обычно просыпался. Он боялся быть разорванным на куски порождениями собственного больного воображения. Однако на этот раз вырваться из кошмара до конца не удалось. Голован знал, что проснулся, отчетливо видел потолок камеры, но рука монстра, зажавшего ему рот во сне, оставалось реальной.

— Не ожидал такого от тебя, дружище…

Голован узнал голос и увидел лицо склонившегося над ним Григория.

— Одно из двух: или у тебя окончательно съехала крыша, или ты окончательно скурвился. Первое или второе, Голован? Отвечай. Только не вздумай вопить и звать на помощь своих новых дружков.

Это-то гидроцефал и собирался сделать. Но тут он почувствовал, как грудь уперлась заточка.

— О чем ты, Гриша? Считаешь, что я способен на предательство? Знаю, хочешь устранить конкурента… Ты всегда меня ненавидел! Если я предал — докажи. Что еще за самосуд?!

— Значит, не хочешь покаяться перед смертью? Тогда нам не о чем больше говорить. Движение Сопротивления признало тебя виновным в предательстве и приговорило к смерти. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Последним, что увидел Голован перед тем, как заточка пронзила ему сердце, был рыжеусый охранник, встревоженно наблюдавший за экзекуцией сквозь прутья решетки.

Тело предателя натянулось струной, дернулось и обмякло. Хоть он и продал и душу, и товарищей, подыхать ему пришлось в клетке. Настоящая свобода — внутри.

Когда Григорий вышел из клетки, охранник набросился на него с упреками.

— Ты же обещал, что просто поговоришь! Что теперь делать? Мне конец!

— Всем нам конец, если уж на то пошло, — отмахнулся Носов. — Зато умрем с чистой совестью, зная, что заплатили по счетам. Хватит размазывать сопли по морде. Веди меня в клетку.

Охранник вернулся в будку и сразу попал под прицел подозрительных взглядов сослуживцев.

Чтобы прервать неловкую паузу, рыжеусый плюхнулся на табурет, достал из кармана замусоленную колоду карт.

— А не перекинуться ли нам, братцы, в «дурачка»? Скоро конец смены, можно расслабиться. Я раздаю?

Он начал тасовать колоду. Руки его предательски дрожали.

— Где ты шлялся, Петро?

— Я? Вышел поразмяться… Разве нельзя?

Удар. Табуретка перевернулась. Петро рухнул на пол, карты рассыпались вокруг.

— Все знают, сволочь, что ты давно якшаешься с заключенными!

Напрасно Петро пытался протестовать и оправдываться. Обступив лежащего с двух сторон, охранники принялись охаживать его ногами. Остановились только, когда запыхались.

Петро со стонами поднялся, влез на табурет и вдруг зарыдал так, что затряслись плечи.

Он устал от двойной жизни. Не находил в себе больше сил, чтобы изворачиваться, юлить, лавировать между двумя лагерями.

Получив взбучку, рыжеусый решил, что для него настал момент истины. Давясь слезами, выложил свою историю от начала и до конца. Кто, как не друзья, вместе с которыми вместе съеден не один пуд соли, помогут ему распутать чертов узел?

Свою исповедь Петро закончил новостью, повергшей дружков в ужас. Убийство заключенного, который находился под личной опекой коменданта, выходило за все рамки.

Когда Петро наконец поднял покрасневшие от слез глаза, то понял, что сочувствия не дождется. Ни грамма. Один из охранников подошел к рыжеусому и отвесил ему оплеуху.

— Ты, козел, не только себя, но и всех нас под монастырь подвел.

На Петро обрушился новый град ударов. На этот раз экзекуторы старались изо всех сил. Не сговариваясь, они решили тащить предателя к ЧК, пока тот еще не узнал о гибели Голована.

На суд коменданта Петро вели мимо клетки Елены. Окровавленный, со связанными руками рыжеусый встретился взглядом с девушкой и завопил на весь концлагерь о том, что во всех его бедах виновата новенькая. Он разразился потоком обвинений, но теперь бывшего охранника никто не слушал.

Петро заткнулся, как только его втолкнули в кабинет Корбута.

У того как раз был сильнейший приступ светобоязни. Голова раскалывалась от боли, и даже Шестера, сидевшая у него на коленях, не оказывала своего благотворного воздействия. Услыхав о происшествии, Чеслав привстал в кресле.

— Вы шутите? Дорогие мои, это — плохая шутка, но я, так и быть, прощу ее вам, если сейчас же скажете мне, что все в порядке.

— Никак нет, товарищ комендант, не шутка!

Охранник едва успел уклониться от пущенной ему в голову банки с окурками. Чеслав заметался по кабинету как затравленный зверь. Таким его подчиненные еще не видели. ЧК, всегда спокойный и сосредоточенный в себе хозяин Берилага, сейчас разве что не пускал пену изо рта. Чеслав потерял контроль над собой. Утратил хладнокровие в присутствии подчиненных. Показал себя слабым. Конечно, было от чего. Изолированный лидер Сопротивления, никчемный коротышка над ним насмехался. Разгуливал по Берилагу, когда ему вздумается. Выносил приговоры, вершил суд, равняясь во власти с самим комендантом. Впрочем, сейчас главной проблемой был не Носов.

Чеслав с трудом взял себя в руки.

Прошел мимо троицы, которая при его приближении шарахнулась в сторону, распахнул дверь, позвал начальника охраны.

В кабинет вошел Яков Берзин, худощавый, болезненного вида человечек, высоколобый, с наивными голубыми глазами на бледном, чахоточном лице. Гимнастерка висела на нем мешком, похожие на спички ноги терялись в слишком широких галифе. Из-за нервного тика подбородок и щеки у него всегда были покрыты заклеенными кусочками бумаги порезами. За глаза начальника охраны называли Тихоней. Кличка соответствовала его внешнему виду. Яков знал об этом и не пытался никого переубеждать. Пусть себе думают, что хотят. Он не скрывал, что не терпит неоправданного насилия, не переносит вида крови, и все терялись в догадках, почему ЧК выбрал в помощники столь неподходящего субъекта. Вдобавок ко всему Тихоня часто болел и не мог выполнять служебные обязанности. Периодически Яков оставлял Берилаг, чтобы подлечивать застарелый туберкулез в специализированной клинике — «кремлевке» — на станции Знамя Революции. Потом вдруг появлялся снова, незаметно, без помпы, и тихонечко приступал к исполнению обязанностей, чтобы через месяц вновь завалиться в больничку. Однако только Берзину позволялось называть коменданта на ты, только с ним ЧК иногда советовался.

Тихоня застыл в ожидании приказаний, но ЧК не торопился. Закурил. Позвал Шестеру, усадил к себе на плечо.

— Расстрелять. Всю троицу. На казни буду присутствовать лично.

Несколько секунд понадобилось товарищам рыжеусого, чтобы понять суть сказанного. Потом кабинет огласили вопли, рыдания и мольбы о пощаде. Петро, которому с самого начала было нечего терять, остался стоять, а его дружки бухнулись на колени. Они простирали к Чеславу руки, обещали служить верой и правдой, но комендант остался непреклонным.

Усевшись в поднятое начальником охраны кресло, он гладил Шестеру и задумчиво смотрел в стену. Два паренька были виновны только в том, что стали свидетелями его срыва.

Один приговоренный умудрился вырваться из рук охраны, на четвереньках подполз к коменданту, обхватил его сапог. Чеслав брезгливо оттолкнул его: этого мечущегося человечишки уже не существовало, он был уже мертв — пусть и через несколько минут. Стоит поддаться слабости и решиться на помилование, как весь Берилаг узнает, что ЧК — тряпка. Бесится от собственного бессилия. Отдает приказы, а затем сам же их отменяет. Нет. Пусть унесут в могилу тайну его минутной слабости.

Приговоренных к смерти выволокли из кабинета.

— Послушай, Чеслав, — Берзин присел на край стола, кашлянул то ли из-за болезни, то ли для того, чтобы привлечь внимание коменданта. — Расстрел трех охранников… Это как-то слишком. Пойдут толки. Руководство не поймет.

— Так надо, — упрямо мотнул головой ЧК. — И потом, чья бы корова мычала. Это — твои люди, Яша. Ведь это ты распустил их, а мне только приходится исправлять чужие ошибки. Будто других дел нет. И закончим на этом. Пойдем на платформу. Люди ждут.

Приговоренные к расстрелу охранники стояли у путевой стены. С них содрали верхнюю одежду, сняли сапоги. Петро и его товарищи стояли босиком на остром щебне, но никто из них уже не чувствовал боли.

В ожидании коменданта и начальника охраны расстрельная команда тихо переговаривалась. Завидев Чеслава, старший взмахнул рукой. Клацнули затворы автоматов.

— Вы знаете, в чем провинились, — громко сказал ЧК. — И вы в курсе, что за подобного рода проступки в Берилаге предусмотрено только одно наказание. Кто-нибудь хочет сказать пару слов на прощание?

Берзин с удивлением уставился на Корбута. Что за концерт? Первым поднял голову Петро. Оказавшись перед лицом смерти, зная, что не дождется пощады, трус неожиданно обрел смелость.

— Будь ты проклят, ЧК. Скоро захлебнешься в крови, которую так любишь пускать. Гореть тебе в аду. Очень скоро. Скорее, чем думаешь. Мне отсюда виднее.

Заметив, что комендант становится пунцовым от гнева и не находится, как ответить наглецу, старший расстрельной команды не стал дожидаться приказа.

— Огонь!

Грохнули автоматные очереди. Прошитый пулями Петро рухнул первым. Его товарищи продержались на несколько мгновений дольше. Когда все закончилось, Чеслав взял у Берзина пистолет, поскольку сам носил оружие только в особых случаях. Приблизился к рыжеусому и выстрелил ему в лоб.

— Я ошибался, — произнес Корбут, возвращая пистолет начальнику охраны. — Да, товарищ Берзин. Ошибался и теперь жалею.

— Я же пытался тебе это сказать, — развел руками Берзин. — Слишком уж круто…

Чеслав пропустил слова начальника охраны мимо ушей:

— Жалею, что не приказал перед казнью вырвать ему язык.

* * *

Когда стоны и рычание стихли, Толик не стал дожидаться новых проявлений буйства духов, а вырвал факел из трясущихся рук Виктора. Вновь вспыхнувший огонь загнал призраков в самые темные углы. Можно было двигаться вперед, но Аршинов, которому было стыдно за то, что он так позорно струхнул, решил учинить расследование. Он завладел факелом и вернулся на то место, где якобы видел изуродованную девушку-спелеолога. Не меньше минуты крутился на месте, а затем расхохотался так, что посрамленные призраки сбежали на тот свет.

— Смотри-ка, Томский, какую байду здесь придумали!

Толик подошел к Аршинову, встал рядом, но не увидел ничего, что могло так развеселить прапора. Тогда Аршинов схватил его за плечо и развернул.

— С этой точки смотреть надо. Тут, брат, все дело в ракурсе.

И тут Томский увидел Эву. Монстр был нарисован на стене маленькой ниши. Требовалось смотреть не прямо, а наискосок, чтобы увидеть эту нишу и зловещую картину в ней. Хитроумный расчет художника основывался на оптической иллюзии и давал поразительные результаты. Два человека, идущие рядом, оказывались в разных точках. В итоге один видел Эву, а второй — лишь известняковую стену.

Толик протиснулся в нишу, чтобы рассмотреть Эву вблизи. Каждую вмятину и выпуклость стены художник использовал на все сто процентов. Лик изуродованной девушки казался живым, а телу была придана поразительная пластика. Толик понял: окажись он на месте Аршинова, тоже купился бы непременно.

Выбираясь из ниши, Томский в упор посмотрел на Виктора. Тот внушал ему все меньше доверия. Он вполне мог показать прапору страшилку, а затем намеренно потушить факел, чтобы усилить эффект. Оставалось лишь разобраться со звуками. Искушение повернуть в обратную сторону было сильным, но трезвый расчет требовал двигаться вперед. Томский махнул рукой, и группа зашагала по горизонтальному коридору. Время от времени Толик жестом приказывал остановиться. Все напряженно вслушивались. Продолжали идти, когда убеждались, что погони нет. За очередным изгибом коридора Виктор остановился и вскинул руку.

— Все. За следующим поворотом — выход в канализационный туннель. Метров триста вверх по течению и будет лестница. Я сделал все, что мог. Прощайте.

Вездеход вышел вперед, внимательно осмотрел пол и стены туннеля. Обернулся к проводнику:

— Никто не говорил тебе «до свидания». Дальше пойдешь первым. Тебя, дружок, мы отпустим только у лестницы, про которую ты болтаешь.

По глазам карлика Томский понял, что тот увидел нечто очень важное. Сам всмотрелся в лежащий перед ними туннель, но не нашел ни малейших признаков опасности.

— Вездеход, проблемы?

— Смотри, там впереди деревянный настил. Зачем он здесь? Виктор, ты, случайно, не в курсах, что там такое?

Солнцепоклонник был в курсе. Настолько, что неожиданно оттолкнул Вездехода и ринулся в темноту. Прапор свалил беглеца ловкой подножкой. Прижал ногой к полу.

— Ты специально завел нас в ловушку? — спросил Аршинов, нагибаясь над ним. — Зачем? Что мы тебе сделали?

— Ненавижу! — завизжал Виктор. — Вы опозорили меня перед Свидетелями Цоя!

— Аршинов, отпусти его, — медленно проговорил Томский.

Когда Виктор встал, затравленно глядя на Анатолия, тот навел на него автомат.

— Вперед. По коридору. Если не пойдешь, пристрелю.

— Нас всех сожрут пещерники, — крикнул Виктор. — Я дальше не пойду! Лучше убей!

Толик передал оружие прапору, схватил проводника за шкирку и с силой толкнул вперед. Как ни старался Виктор остановиться, ничего не получилось. Он по инерции ступил правой ногой на помост, и она тут же провалилась. Виктор отчаянно завопил, балансируя на краю ямы, и вдруг с грохотом исчез в клубах взметнувшейся к потолку пыли. Когда она осела, Томский осторожно приблизился к краю ловушки. Виктор дергался в агонии. Из его спины, рук и ног, словно огромные шипы, торчали острые колья. Сверху он был завален обломками досок и жердей, прикрывавших яму сверху.

Западня, о которой по метро ходило столько слухов, не была выдумкой. Яму кто-то вырыл в безопасном на первый взгляд коридоре, прикрыл деревянными жердями, а затем тщательно замаскировал, присыпав галькой. Виктор наверняка знал об этой ловушке. Вел их сюда нарочно. Если бы не Вездеход с его наблюдательностью, любой из них мог погибнуть на этих кольях.

Из темноты коридора вновь послышался шорох, а затем свист. Толика ударило в плечо что-то тяжелое. Его отбросило назад, он упал на спину. Опять послышалось рычание. На этот раз — раздосадованное. Прежде чем оно стихло, Аршинов выстрелил на слух. В ответ раздался стон, а следом падение чего-то тяжелого.

— Как говорил мой старшина, хорошо стреляет тот, кто стреляет последним, — радостно объявил прапор. — Вставай, Толян. Я его грохнул. Стрельба на слух — это мое хобби.

— Мастерство не пропьешь, — уважительно кивнул Томский.

Вставая, он увидел у себя под ногами каменный топор с деревянной ручкой. Существо, преследовавшее группу, лежало на полу коридора, широко раскинув руки. Назвать его человеком можно было лишь с натяжкой.

Это был абсолютно голый мужчина, с ног до головы заросший белесой шерстью. У него были кривые ноги с узловатыми венами, широкая, сплошь покрытая шрамами грудь и голова весьма странной, приплюснутой формы. Ощерившийся в предсмертной гримасе рот обнажал подпиленные зубы. На поясе пещерника болталась веревка с привязанной к ней добычей — мертвой крысой.

— Я был прав, когда подозревал, что череп свежий, — тихо произнес Владар. — Доводилось слышать легенду о том, как гонимая отовсюду группа мутантов спустилась глубоко под землю. Гораздо ниже нас. Жила, судя по цвету шерсти, в полной темноте. Родоначальники этого племени говорили мало, а последующие поколения полностью утратили навыки речи. Она атрофировалась за ненадобностью. Остались только первобытные инстинкты. Радиация начала свое дело, а темные подземелья довершили. И все же он — человек… Божье создание.

Владар опустился на колени, провел ладонью по уродливому лицу, закрывая мертвецу глаза, и с осуждением посмотрел на прапора.

— Человек не человек, какая разница, если он хотел Томскому по башке топором врезать? — возмущенно воскликнул Аршинов. — Может, спасибо ему сказать или другую щеку подста…

Прапор не успел закончить отповеди — ее прервал шум из дальнего конца коридора. Топот ног и яростное рычание становились все громче. Следовало бежать, но Томский никак не мог заставить себя сдвинуться с места.

И он увидел их…

Толпа кривоногих неандертальцев неслась на него, потрясая своими примитивными топорами. Один топор просвистел у самого уха. Следом полетели камни.

На выручку Томскому пришел прапор. Он сделал то, что подсказывала ему интуиция, и не ошибся. Выскочил вперед и принялся махать факелом. Пещерники остановились. Вопли боли заглуши яростное рычание. Преследователи отступали, натыкаясь друг на друга и прикрывая лица волосатыми ручищами.

— Что, не нравится? — обрадовался Аршинов. — Я вам покажу кузькину мать, троглодиты хреновы! Томский, тебя что, парализовало?

Толик развернулся и бросился бежать. Аршинов рванул следом. Едва он оставил свою позицию, как толпа пещерников взревела вновь. Они не собирались упускать добычу.

Пробегая мимо ямы, прапор швырнул в нее факел. По сухим жердям пробежал пыл, и они мгновенно вспыхнули.

К тому времени, когда пещерники домчались до непреодолимого для них препятствия, четверка уже свернула за угол.

Высунувшись в туннель, Томский увидел не меньше трех десятков пещерников, мечущихся на краю ямы. Закрывая глаза, они пытались пробраться мимо полыхавшего в яме огня. И раз за разом вынуждены были отступать. Прапор вышел из укрытия и сделал дикарям хулиганский жест:

— Что, взяли, мамонты?

В него полетели топоры и камни. Хохочущий прапор вернулся к друзьям:

— Лучше обезьяна с топором, чем баба с гранатой, — сказал он, обращаясь к Владару, и добавил: — Эх, жаль, маловато патронов!

Глава 15

Серый кардинал Берилага

Даже в высшем руководстве Красной Линии мало кому было известно о назначении помещения, отделенного от южного вестибюля бывшей станции Лубянка стеной из красного кирпича. Массивная стальная дверь с табличкой «Посторонним вход строго воспрещен» и два автоматчика в камуфляжной форме особого образца отбивали у любопытных всякую охоту интересоваться тем, что находится внутри. В помещение высшей степени засекреченности редко кто входил, еще реже оттуда выходили. Посетители, как правило, старались проскользнуть за дверь, не привлекая к себе внимания. Они не предъявляли часовым пропусков: всех допущенных стражи знали в лицо.

Стальная дверь была входом, выход располагался совсем в другом месте. Через путаную систему путей и коридоров он вел в туннель, откуда таинственные люди в неприметной одежде могли свободно выйти и легко раствориться в серой массе чиновников, военных и ученых Дзержинской-Лубянки. Старожилы станции называли этих людей «серыми» за стремление ничем не выделяться. Официально же они именовались сотрудниками Особого отдела по разработке спецопераций и подчинялись непосредственно Москвину. За стальной дверью располагалось всего несколько кабинетов, но в этих кабинетах обсуждались самые дерзкие операции красной контрразведки и имелось все необходимое для безопасной и быстрой переправки «серых» в любую точку Метро.

Яков Берзин стоял у истоков Особого отдела, был личным другом генсека, а его должность в Берилаге являлась всего лишь прикрытием. В свое время Тихоня был внедрен в ближайшее окружение профессора Михаила Корбута и числился одним из его лучших друзей. Доверие же к нему со стороны Чеслава объяснялось просто: Берзин был отличным психологом и на каждом шагу льстил своему «гениальному» начальнику.

Если бы Берзин участвовал в операции по созданию Корбутом генетически модифицированных людей, возможно, финал ее не был столь плачевным. Однако в то время Яков был на другом задании — добывал стратегические разведанные, работая мелким чиновником в руководстве Ганзы. Там он тоже пользовался доверием и имел много друзей.

Виртуозному умению завоевывать расположение окружающих Яков учился еще давным-давно у старых лубянских асов, помнивших еще славные времена Ефимыча — легендарного председателя КГБ СССР генерала Семичастного. Используя полученные знания, ученик во многом превзошел учителей, сумев адаптировать их к специфическим условиям Метро.

Сейчас Берзин сидел за столом напротив Москвина и с наслаждением затягивался папиросой из запасов генсека. Туберкулез тоже был одним из элементов легенды. Умело симулируя болезнь, Тихоня получал возможность покидать Берилаг, не вызывая подозрений, и докладывать руководству обо всем, что происходит на секретном объекте.

Москвин выслушал очередной доклад Берзина, отхлебывая из стакана ароматный грибной чай. Последним поручением, отданным Якову Чеславом, была командировка на станцию Новокузнецкая под видом ганзейского купца. Корбут и Берзин просчитали все варианты и пришли к выводу: группа Томского в любом случае окажется на Новокузнецкой. Станция была достаточно удалена от Красной Линии, соблюдала нейтралитет. По прикидкам Чеслава и Якова, Томский и компания попытаются оттуда выбраться на поверхность, чтобы отыскать хранилище вируса.

— Автозаводская была бы для них лучше, — заметил в разговоре ЧК. — Но даже такой отморозок, как Томский, вряд ли решится на прорыв блокады.

Берзину поручалось не просто проследить за Томским, но и всячески содействовать его группе в приобретении снаряжения для выхода на поверхность.

— А как насчет самого Корбута? — поинтересовался Москвин. — Готов план его устранения после того, как вирус и антидот попадут в наши руки?

— Обсуждать этот вопрос пока рано. Чеслав, конечно, с каждым днем становится все менее управляемым. Сегодня утром по его приказу казнены три охранника. Комендант мог ограничиться просто строгим наказанием, но совсем очумел среди своих банок с уродами. Его ликвидация — лишь вопрос времени.

Москвин удовлетворенно кивнул. В памяти еще были свежи воспоминания о том, как молодой Корбут дерзил ему в правительственном вагоне. Договоры договорами, а таких вещей генсек прощать не привык.

Он покинул Особый отдел через запасной выход и уже через несколько минут катил на моториссе в свою резиденцию.

Берзин некоторое время наслаждался папиросами, оставленными Москвиным, а затем начал собираться. Сменил форму на добротный цивильный костюм. Набил вещевой мешок автоматными рожками, а карманы просторного плаща — документами, необходимыми для беспрепятственного передвижения по метро. Заткнул за голенище сапога нож, а на голову нахлобучил широкополую шляпу.

Он собирался идти к выходу, когда взгляд упал на большой сверток, прислоненный к стене в углу кабинета. Там хранился бережно завернутый в несколько слоев брезента гранатомет «Хашим».

Яков с трудом выбил у Москвина ордер на эту игрушку, когда собирался организовать охоту на слоноподобного монстра из Лосиного острова. Это чудище уже не раз пыталось проникнуть на станцию Улица Подбельского из наземного вестибюля и связанных с ним переходов. Из-за этих атак приходилось не раз укреплять стальные двери, поставленные на месте бывших стеклянных.

Дав себе слово в ближайшее время переправить «Хашим» в Берилаг, Тихоня прикрыл за собой дверь.

У запасного выхода Берзина, чудесным образом перевоплотившегося в ганзейского купца, ждал вооруженный до зубов отряд. До Охотного ряда Берзин добрался на автодрезине. Сопровождение отпустил в конце перегона Театральная-Третьяковская. В межлинейнике задержался. Стоя у лестничного перехода в параллельный зал, разведчик наблюдал за прохожими, прислушивался к разговорам. Он с легкостью выделял в толпе членов криминальных группировок, проталкивающих через транспортный узел свои контрабандные грузы, и неумело маскирующихся под бомжей шпиков-шестерок с Красной Линии. В конце концов внимание Берзина привлекли двое хорошо одетых парней с огромными баулами. Самодовольные улыбки и ловкость, с которой они находили покупателей и сбывали свой товар, однозначно говорили об их принадлежности к Содружеству Станций Кольцевой Линии. При этом они сыпали направо и налево шутками-прибаутками.

Берзин дождался момента, когда торгаши на минуту замолкли, подошел к ним и от души посетовал на плохие времена для торговли.

На Новокузнецкую хитрец вошел в компании новых друзей.

* * *

Нейтралитет дурно сказался на состоянии станции. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — настоящего хозяина у Новокузнецкой нет. Светильники, некогда стоявшие по центру зала, были разбиты, а то, что от них осталось, торговцы использовали, чтобы натягивать веревки, на которых развешивали связки сушеных грибов, куски копченого свиного сала, одежду и обувь. Две-три электрические лампочки и многочисленные мазутные светильники кое-как освещали жалкие останки былого великолепия — выкрошившиеся мозаичные панно, остатки лепнины.

На расколотых мраморных скамейках, которые не успели приспособить для торговли, вповалку спали бомжи в грязных лохмотьях. В проемах, ведущих к путям, расположились похожие на цыганские таборы семьи бродяг, блуждающих по Метро в поисках станций обетованных. Предоставленные самим себе чумазые детишки метались по станционному залу в поисках заработка. Кто-то просто попрошайничал, кто-то занимал позицию у лотка торговца крысиным мясом в ожидании благословенной минуты, когда тот зазевается.

От чада фитилей, горевших в плошках, расставленных без всякой системы прямо на полу, першило в горле, а на глазах выступали слезы. Вокруг таких скудных огоньков стояли и лежали постоянные обитатели и гости станции. Крики торговцев, возгласы покупателей, храп бомжей и разговоры, которые вели в колеблющемся свете мазутных ламп весьма подозрительные личности, сливались в монотонный гул.

Беспрестанно откашливаясь, Берзин расхаживал по станционному залу, делая вид, что рассматривает разложенные на перроне товары и приценивается. На самом деле его цепкий взгляд искал среди разношерстного сброда седого парня, старика в долгополом балахоне и коренастого молодца с военной выправкой. Их портреты, нарисованные штатным художником Лубянки, Яков изучил до мельчайших деталей. Он убедился, что никто из компании Томского на Новокузнецкой не появлялся, но продолжил свое бесконечное хождение.

Внезапно он застыл, как вкопанный.

В толпе мелькнуло до боли знакомое лицо. Мужчина в простом френче без ремня, в галифе и разбитых сапогах прошел мимо Якова, слишком занятый своими делами, чтобы осматриваться по сторонам.

В прошлые времена Тихоня не раз встречал этого красавца на Красной Линии. Правда, тогда на нем была шикарная кожанка, широкий ремень и офицерская портупея.

На этот раз товарищ Русаков старался выглядеть простецки, но Якова он своим новым нарядом обмануть не мог.

О такой удаче Берзин не смел и мечтать. Безоружный главарь Первой Интернациональной в одиночку разгуливал по станции, где его арест был только делом техники.

Особист надвинул шляпу на самые брови и двинулся за комиссаром. Вскоре тот остановился у одного из развалов с оружием. Вступил в переговоры с торговцем. Здоровяк с перебитым носом и синими от татуировок руками сначала улыбался. Очевидно, расхваливал свой товар. После нескольких сказанных Русаковым слов выражение лица оружейника изменилось. Он жестом подозвал сменщика, а сам в сопровождении комиссара отошел подальше от толпы.

Берзин знал, что благодаря стараниям Красной Линии положение русаковской банды было плачевным. В ходе недавней спецоперации коммунисты разгромили основную базу Первой Интернациональной, а запасную, на Автозаводской, обложили так плотно, что туда не смогла бы проскользнуть и мышь. Поэтому-то комиссар и вынужден был якшаться с отребьем. Только у криминальных группировок он мог раздобыть съестные припасы, патроны и топливо.

Яков с удовольствием наблюдал за тем, как переговоры заходят в тупик. Видно, Русакову нечего было предложить оружейнику. Комиссар продолжал что-то горячо доказывать татуированному верзиле, а Берзин сделал свой ход.

Он мог подкрасться к Русакову со спины, вогнать ему в затылок нож по самую рукоятку и преспокойно раствориться в толпе. Однако «серый» вариант расправы с преступником Якову не подходил. Русакова надлежало судить, приговорить к казни и утвердить приговор на заседании Политбюро. Он не заслужил тихой смерти. Его надлежало умертвить показательно.

Берзин осмотрелся и зашагал к мужичку, который, прислонившись к стене, сворачивал самокрутку. Нескольких слов на ухо было достаточно для того, чтобы мужик вытянулся в струнку, кивнул и растворился в толпе. Не прошло и пяти минут, как он возвратился в сопровождении трех рослых парней с автоматами. Яков отдал им нужные указания, а сам отошел в сторонку.

Участь Русакова была решена.

Комиссар как раз закончил переговоры с оружейником, когда ему в спину уперся ствол автомата. Торговец поспешил ретироваться, а на его место встали двое молодцев Якова. Один врезал комиссару прикладом под дых. Другие скрутили руки за спиной. Русаков пытался вырываться, но обмяк после жестокого удара по затылку.

Все прошло без сучка-задоринки. Почти никто не обратил внимания на это маленькое происшествие — обитателей Новокузнецкой, которые друг друга чуть ли не на завтрак жрали, было трудно чем-либо удивить. Комиссара потащили к путям, а Берзин довольно улыбнулся. Правительственных наград у него было предостаточно. Разведчика-профессионала они давно перестали интересовать. Яков испытывал настоящее удовлетворение только тогда, когда ему удавалось переиграть достойного противника.

Он отыскал свободное место на скамейке, отодвинул ноги храпевшего бомжа, прилег и сделал вид, что спит. А на самом деле сканировал взглядом каждого, кто проходил мимо него по станционному залу.

* * *

Толик, Владар и Аршинов дожидались возвращения Вездехода в заваленной металлическим мусором подсобке на перегоне Театральная-Новокузнецкая. Эйфория от того, что, наконец, удалось добраться до нормального метро, быстро сменилась разочарованием. Безоружные, почти раздетые, они не могли выполнить и десятой доли того, что наметили. План бойкого прапора по захвату оружия у торговцев Новокузнецкой налетом Томский отмел сразу. Если бы у них был хоть один автомат, то при большой удаче, может, и получилось бы. А так… Не выйдет. Автомата у них нет. Единственное их оружие — последняя парализующая игла, которую карлик отыскал в карманах своего рюкзака. Этим на Новокузнецкой никого не напугаешь. Тут не поможет ни красноречие Кольцова, ни Аршиновские навыки контактного боя.

Чтобы уж совсем не чувствовать себя бездельником, Толик отправил карлика искать выход на поверхность. Прошло уже больше часа, а тот все не возвращался.

И вдруг Вездеход, как всегда бесшумно, вошел в подсобку, сел рядом с Владаром на штабель рельсов и недовольно покачал головой.

— Дохлый номер. Входы-выходы взорваны… Вертикальные шахты забиты мусором.

— Все! — Аршинов вскочил со штабеля, пнул ногой ни в чем не повинную ржавую железяку. — Топаем на станцию. Обещаю, что раздобуду автомат, даже если для этого придется переломать кости парочке торгашей. Бог не выдаст — свинья не съест. Правда, батюшка?

— Не поминай имя Господа всуе, — буркнул старик, отворачиваясь к стене.

Томский встал.

— Мы никуда не пойдем. Остаемся в засаде и дожидаемся ближайшего каравана. Никого не убивать и, по возможности, не калечить. Просто отберем оружие.

Распределили роли. Владар, от которого было мало толку в предстоящей драке, остался в подсобке вместе с Вездеходом. Тот приготовил трубку и последнюю иглу. Томский и прапор спрятались за электрическим коробом в десяти метрах от подсобки. Все приготовились к долгому ожиданию, но удача, как видно, перешла на сторону смельчаков. По сводам туннеля скользнул луч фонарика, со стороны Новокузнецкой послышались шаги и негромкие голоса:

— А я тебе говорю, что это — сам комиссар. Зуб дам!

— Давай, если очень хочется. Только тот бандюга совсем не такой задохлик, как этот. Комиссар ростом не меньше двух метров и никогда со своей пушкой не расстается. Рубаха у него красная. Точно знаю. А пушка… Этот… Ну, с деревянным прикладом. Он еще и заместо кобуры. Мазер.

— «Маузер», придурок. А давай у него самого спросим. Вытащи кляп.

Томский увидел четыре фигуры. К засаде приближались трое вооруженных автоматами конвоиров и арестант со связанными за спиной руками.

Чтобы разрешить свой спор, они остановились — как раз напротив подсобки. Толик пожалел, что единственное приличное укрытие оказалось так далеко. Он не был уверен, что после выстрела Вездехода успеет воспользоваться суматохой и добраться до автоматчиков прежде, чем те начнут палить во все стороны.

Парень, протянувший руку, чтобы достать кляп, охнул, схватился за щеку и упал прямо на арестанта. Оба рухнули на рельсы. Томский увидел, как извивается пленник, пытаясь выбраться из-под грузного конвоира. Тут, словно чертик из табакерки, выпрыгнул из подсобки Носов. Пораженные происходящим автоматчики, скорее всего, вообще не заметили коротышку. Зато тот моментально дал о себе знать. С разбегу врезался головой в живот противника и свалил его. Вес карлика не позволял долго удерживать здорового мужика, но когда тот наконец-то отшвырнул Вездехода, место карлика занял Томский. Он вырубил противника ударом в шею. Аршинов молотил своего клиента кулаками, не прибегая к специальным приемам, и к концу драки устал так, что мало чем отличался от побежденного.

Пока остальные связывали автоматчиков, Кольцов освободил пленнику руки, вытащил изо рта кляп. Тот окинул победителей взглядом, одобрительно кивнул и подошел к Томскому, сразу определив в нем старшего.

— Комиссар Русаков, — представился он.

— Томский, Анатолий.

Толик протянул комиссару руку, и тот обменялся крепким рукопожатием сначала с ним, а затем с остальными своими освободителями. Томскому очень понравились как открытое, мужественное лицо Русакова, так и манера держаться. Тот вел себя так, словно и не побывал в плену. Свое освобождение он воспринимал как нечто само собой разумеющееся. Без лишних слов стало ясно: комиссару доводилось бывать в передрягах и похуже.

— Слыхал о вас, товарищ Томский, — одобрительно кивнул Русаков, поднимая с пола автомат. — Вы здесь случайно или как?

Анатолий в двух словах обрисовал ситуацию. Выслушав его, Русаков энергично кивнул и предложил пробираться вместе с ним к перегону за Новокузнецкой, где комиссара дожидались ребята из его бригады. Толик еще молчал, очарованный осанкой и ухватками комиссара, а Русаков уже повесил на плечо трофейный автомат и зашагал в сторону станции.

— Наш человек! Сразу коня за рога, и в дамки! — радостно воскликнул Аршинов, ставя свой трофей на предохранитель. — Калаш с полным рожком! Что еще нужно для счастья?

* * *

Появление на Новокузнецкой маленького отряда могло бы остаться незамеченным, однако Русаков не собирался сохранять инкогнито. Он с ходу направился к торгашу с перебитым носом. Тот машинально перебирал свой товар, разложенный на крепком деревянном столе.

— Мы, кажется, не договорили? — спросил комиссар таким тоном, будто ничего не произошло.

Верзила, подергивая кадыком, удивленно вылупился на комиссара.

— Складывай все добро вон в тот мешок да патронов добавь, — приказал Русаков. — И ни звука… — Он многозначительным жестом поправил автомат на плече.

— Это грабеж!..

— Это, товарищ, не грабеж, — строго сказал комиссар. — Это экспроприация. В интересах революции. Мы защищаем интересы всех жителей метро. Поэтому делись. Раз… Два…

Торговец наклонился к мешку, но тут же распрямился, прыгнул в сторону и заорал на всю станцию:

— Братва, наших грабят!

На шум обернулись все, и не меньше десятка торговцев бросились на выручку товарищу. Вооруженные кто автоматом, кто пистолетом, кто ножом, они представляли собой серьезную силу, особенно если учесть численное преимущество. Толик уже собрался дать команду занять круговую оборону, но Русаков, как видно, хорошо знал тонкости обращения с торговцами оружием. Он поднял ствол автомата к потолку и выпустил короткую очередь поверх голов. Вдребезги разлетелись остатки лепнины на потолке, осыпав людей белым крошевом. Нападавшие застыли на своих местах, враз растеряв всю решимость. На Новокузнецкой сделалось так тихо, что стало слышно, как потрескивают горящие фитили в плошках. Комиссар вскочил на стол. Описал стволом автомата полукруг.

— Для политически неграмотных повторяю! — надрывая глотку, крикнул он голосом площадного оратора. — Я — комиссар Первой Интернациональной Красной Боевой имени товарища Эрнесто Че Гевары Бригады Московского Метрополитена Русаков! В интересах революции конфискую у этого товарища торговца оружие и боеприпасы! Кто за — два шага назад, кто против — к стенке!

Толик и сам не понял, как очутился рядом с Русаковым. Просто услышал имя своего кумира и тут же прыгнул на стол. А еще эта волшебная формула, этот едреный девиз… В интересах революции! Звучит как песня! Они стояли спина к спине и держали под прицелами автоматов весь станционный зал. Только в этот момент Томский понял, насколько рискованную игру затеял комиссар. Торгаши Новокузнецкой мерили смельчаков злобными взглядами, толкали друга локтями и перешептывались. Стоило одному из них пойти в атаку, за ним ринулась бы вся стая. Их неминуемо бы разорвали на куски. Прошла минута-другая. Вожака не нашлось. Когда это стало понятно, Аршинов и Вездеход принялись швырять автоматы, пистолеты и рожки с патронами в большой мешок. Русаков тем временем спрыгнул со стола и подхватил две подвернувшиеся под руку канистры с бензином.

Томский грешным делом решил, что Русаков разошелся окончательно и намеревается сжечь Новокузнецкую дотла. Однако комиссар не стал устраивать пожара, а только передал канистры Аршинову, пружинистой походкой направился к краю платформы и прыгнул вниз. Вездеход и Владар поспешили за ним, волоча за собой и передавая друг другу тяжелый мешок с оружием и боеприпасами. Толик подал спустившемуся на рельсы Аршинову канистры и спрыгнул на рельсы последним. Он успел заметить, что Новокузнецкая начала выходить из гипнотического транса, в который погрузил ее грозный комиссар Первой Интернациональной.

В туннеле Томский нагнал Русакова и зашагал рядом. Он никак не мог взять в толк, зачем комиссару бензин, но спрашивать постеснялся. Русаков заговорил первым.

— Никогда не любил эту станцию. Предпочитаю тут не задерживаться. Видал, какой контингент? Бандиты и работорговцы. Кровососы-эксплуататоры. При этом почти у каждого боевое прошлое. Знаешь, сколько здесь народу пропало… Случайно мимо пройдешь — и все, поминай, как звали. Кабы не нужда, я б сюда не сунулся. Так значит, ты тот самый Томский, который у красных паровоз угнал?

— Было дело. А вот этот прапор был за машиниста.

— Уважаю. — Комиссар даже остановился, чтобы пожать Толику и прапорщику руки. — Я сразу понял, что встретил мужественных бойцов. Мои ребята будут рады познакомиться с вами.

Комиссар замолчал, а Томский не стал расспрашивать, что за ребята. В том, что эти ребята — отличные парни, он не сомневался. Название Бригады говорило само за себя. Уж не та ли это группировка единомышленников, которую он всегда искал? Перед глазами встал знаменитый черно-белый портрет товарища Че. Символ революции! Если Русаков избрал Че Гевару своим кумиром, наверняка комиссар и его сподвижники — свои люди. Возможно, как раз они и помогут воплотить в жизнь его дерзкий план. Не станут ссылаться на трезвый расчет и научно обоснованные подходы. Скорее бы встретиться с ними!

* * *

На платформе Новокузнецкой, неподалеку от пустого стола ограбленного торговца оружием стоял человек в длинном плаще и широкополой шляпе. Берзин задумчиво улыбался. На своем веку он переиграл много достойных противников, но таких, как эти, судьба посылала ему в первый раз. Вот уже несколько лет старый разведчик подумывал о том, что пора уйти на покой. Ограничить свое вмешательство в большую политику простым преподаванием диверсионного мастерства в Лубянской спецшколе. Теперь он точно знал, когда это произойдет. Только полную победу над Томским и Русаковым можно было считать блестящим венцом своей карьеры. На меньшее Берзин был не согласен.

Глава 16

Под флагом Че Гевары

Искры электродуговой сварки звездопадом сыпались на бетонный пол и гасли, превращаясь в окалину. Сварщик поднял забрало защитной маски. Вытер полотняной рукавицей вспотевший лоб. Воткнул в держатель новый электрод, опустил маску и продолжил вырезать четырехугольник в стальной двери с черной на желтом фоне эмблемой радиации. За дверью начиналась лестница, ведущая к будке вентиляционной шахты на Лубянской площади.

Сварочные работы велись по приказу коменданта Берилага. Отсюда должен был идти навстречу группе Томского отряд из пяти лучших красных диверсантов во главе с Габунией и Лацисом. На отдых и подготовку Чеслав выделил три дня. По идее, они должны были использоваться для усиленного питания и тренировок. Но этим занимались только рядовые бойцы. Парочка отцов-командиров считала себя и без того прекрасно подготовленными к любым испытаниям. Поэтому неразлучные дружки воспользовались передышкой для самых доступных развлечений — пьянства и высокоинтеллектуальной игры в очко. Накануне Мартин и Гиви даже подрались. Кто-то кого-то обвинил в шулерстве и передергивании. В итоге под правым глазом альбиноса появился яркий кровоподтек, а у его чернявого товарища распухли губы.

На стук в дверь первым отреагировал Мартин. Ступая по загаженному окурками и плевками полу босыми ногами, он ударом ноги отшвырнул пустую бутылку и отодвинул засов.

— Товарищ Лацис, все готово! — бодро отрапортовал взводный.

— Да не ори ты так, дурила. — Мартин поморщился и сжал виски ладонями. — Что, готово, мать твою?

— Экипировка и все остальное. Сами же сказали, что сегодня выступаем.

— Выступаем, конечно, выступаем. — Лацис подошел к столу, повертел в руках бутылку с остатками самогона, с сожалением поставил ее на место. — Эй, Гиви! Просыпайся, алкаш!

— Чего? — чмокнул губами сонный Габуния. — Я больше не пью.

— А тебе никто и не наливает. Собирайся. По тебе птеродактили соскучились. Есть просят.

Командиры спецотряда окончательно пришли в себя после того, как несколько раз окунули головы в бочку с водой.

Подчиненные дожидались их на скамейках в станционном зале. Все парни рослые и широкоплечие. На всех костюмы химзащиты, поверх — бронежилеты с множеством накладных карманов, из которых торчат рожки автоматов и ручки гранат. Пара диверсантов предпочли бронежилетам экипировку, изобретенную уже в метро. Нашитые прямо на костюм химзащиты толстые стальные пластины тоже служили неплохой защитой от пуль и холодного оружия. Снаряжение дополняли каски, снабженные фонарями на аккумуляторных батареях, автоматы с откидными прикладами, штык-ножи и противогазные сумки. Из прочего вооружения прихватили два РПГ-18, известного среди профи как «Муха».

Командир издали заметил Лациса и Габунию.

— Встать! Смир-р-рно!

Парни вскочили со своих мест и выстроились в шеренгу. Все они находились в прекрасной физической форме: не всякому удалось бы сохранить такую прыткость в снаряжении весом не меньше двадцати килограммов.

Мартин и Гиви прошлись вдоль строя. Их собственная экипировка сводилась к двум коротким стволам и любимым, проверенным в деле подручным средствам. Гиви заткнул за ремень свою устрашающего вида заточку-напильник, а Мартин обмотал вокруг рукава защитного комбинезона струну-удавку.

Командир уже разъяснил подчиненным задачу — без конкретики, в общих чертах, поскольку и сам был не в курсе конечной цели. Отряд прошел через бывшую лабораторию к специально подготовленной двери. Как только последний диверсант начал подниматься по стальной лестнице, дверь с лязгом захлопнулась, и сварщик вновь приступил к работе. На этот раз он делал временные, точечные швы. Руководство Дзержинской больше не хотело рисковать, но и бросать на произвол судьбы отряд отборных диверсантов не собиралось.

На первой же площадке Габуния и Лацис отступили в сторону и пропустили группу вперед. Отряд поднимался почти бесшумно, но тут сверху раздался грохот сапог. Взводный подбежал к командирам:

— Тревога! Вам… Вам надо на это посмотреть!

Известие о препятствии в самом начале пути разозлило Габунию. Он грубо оттолкнул взводного. Взбежал на один лестничный пролет и понял, что тревога обоснованна.

Путь наверх преграждало переплетение странных серых нитей или тросов толщиной в человеческий палец. В свете фонариков они подрагивали, как живые, и были покрыты слизью. Когда Гиви протянул к одному из канатов защищенную перчаткой руку, сверху раздался звонкий хлопок. Габуния инстинктивно отпрянул назад, едва не сбив с ног солдат за своей спиной. Хлопнуло опять.

Гиви распознал звук — порывы ветра играли верхней дверью. По недосмотру ее оставили открытой и в шахте побывали какие-то твари. Габуния выхватил из-под ремня верную заточку и ударил ею по ближайшему тросу. На мгновение тот провис, а затем натянулся и завибрировал.

Закричал солдат. Он указывал рукой вверх. Туда, где исчезали в темноте концы тросов.

Все увидели мохнатую коричневую тварь, висевшую на тросе, шевеля восемью суставчатыми конечностями. Четыре зеленых глаза смотрели на людей с холодной яростью. Длинный, сегментированный хвост вибрировал с такой частотой, что иглу на его конце можно было рассмотреть с большим трудом.

Кто-то нажал на курок. По барабанным перепонкам ударил грохот очереди. Тварь разжала лапы, свалилась на площадку. В поднявшейся суматохе паук сбил с ног одного из солдат, с поразительной быстротой подбежал к краю площадки и свалился вниз. Когда взвод пришел в себя от потрясения, вслед пауку-мутанту ударил свет фонарей. Их лучи уперлись в бетонный пол. Паук исчез так же стремительно, как и появился, откликнувшись на вибрацию паутины.

— Рвите эту хренотень! — приказал Габуния. — Обратно пути нет!

Солдаты бросились рубить канаты штык-ножами. Задача оказалась не из простых. Паутина прилипала к лезвиям, к защитным костюмам. Когда ее отдирали, оставляла на прорезиненной ткани пузырящиеся, скользкие следы. Наблюдая за пыхтящими солдатами, Габуния и Лацис мрачно переглядывались. Если бы в этот момент их кто-то атаковал, взвод не смог бы дать достойного отпора.

Все так увлеклись борьбой с паутиной, что никто не заметил мохнатую коричневую лапу, высунувшуюся из-под площадки. Паук вовсе не упал вниз. Все это время он прятался и совсем не собирался отступать. Всего мгновение — и чудовище оказалось на площадке между Габунией и солдатами. Выпученные зеленые глаза быстро выбрали цель. Паук прыгнул на спину одного солдата, перебрался к его шее. Раздвинулись жвалы монстра — два полупрозрачных, клещевидных клыка.

Спас солдата Гиви. Одним прыжком он оказался рядом и с размаху ударил по коричневому огромному бурдюку-туловищу. Паук повалился на площадку вверх брюхом. Он пытался перевернуться, когда заточка вонзилась точно в центр, где соединялись суставчатые лапы. Брызнул фонтан серо-желтой слизи. Габуния выдернул заточку и наступил на паука сапогом. Хруст, чавканье. Лапы паука продолжали дергаться и после того, как его туловище превратилось в пустой мешок. Грузину пришлось еще раз придавить мутанта каблуком, прежде чем он затих окончательно.

Гиви брезгливо вытер сапог о ребристую поверхность площадки, посмотрел на останки чудища и перевел взгляд на изумленных солдат.

— Учитесь, сосунки, пока я жив!

* * *

В течение получаса отряд Томского двигался в полной тишине. Затем туннель словно ожил. Послышался негромкий металлический лязг, похрустывание щебня под чьими-то ногами. Тут же в глаза ударил беспощадный свет мощного фонаря. Из-за туннельной спайки вынырнула тень, клацнул затвор автомата.

— Стоять, стреляю без предупреждения!

Томский чуть не подпрыгнул от неожиданности. Силуэт был человеческий, вот только голова… Ее венчали рога весьма странной формы. Один торчал вверх, второй изгибался книзу. Толик сорвал автомат с плеча и навел на мутанта с немыслимыми рогами. Ситуацию разрядил Русаков. Он рассмеялся.

— Благодарю за бдительность, товарищ Федор. Убери фонарь.

— Кто это с вами, товарищ Русаков?

Толик, наконец, смог рассмотреть существо, преградившее путь, и едва не расхохотался. То, что он принял за рога, оказалось ушами шапки-треуха. До настоящего мутанта товарищу Федору было далеко. Простоватое, мужицкое лицо, украшенное окладистой бородой. Прожженный во многих местах, потрепанный ватник. Красная, с лучами разной длины звезда, нашитая на шапку.

Товарищ Федор в свою очередь с большим интересом рассматривал пришельцев. Толик увидел мотодрезину на путях. У двигателя на корточках сидели два человека. Вокруг них подпрыгивал и обнюхивал все, что попадалось на глаза, бурый, в черных подпалинах пес. Услышав голос Русакова, собака бросилась к комиссару, встала на задние лапы, передние положила человеку на плечи и попробовала лизнуть сурового командира в нос. Русаков еле отбился.

— Отвали, Карацюпа! Вот, знакомься с новыми товарищами…

Умному псу не потребовалось новых разъяснений. Первым Карацюпа признал почему-то Вездехода. Скорее всего, из-за роста. Носов всего лишь на голову был выше пса, если иметь в виду высоту в холке. Чтобы облизать его, Карацюпе не потребовалось даже вставать на задние лапы. Карлик с честью выдержал это испытание.

— Ну, с товарищем Федором вы уже знакомы… — Русаков принял из рук узкоглазого желтолицего бойца хрустящую черную кожанку и портупею. — Это — товарищ Банзай. Тот, что возится с двигателем, — товарищ Максим, или просто Лумумба. А это, друзья, Анатолий Томский собственной персоной и его спутники.

Пока все обменивались рукопожатиями, Толик рассматривал транспортное средство Первой Интернациональной. Двигатель дрезины размещался на стальной раме под широкой дощатой платформой. К носу дрезины крепилась сваренная из труб буферная решетка. К ней была привинчена фара без стекла и с отражателем, на котором облупилась амальгама. В центре платформы стоял ржавый металлический ящик. На корме — пулемет Дегтярева, закрепленный на самодельной поворотной платформе. Рядом, на приваренном к раме металлическом шесте, висел флаг Бригады — обтрепанный по краям лоскут красной ткани с черным, отпечатанным через трафарет изображением команданте Че в белом круге.

Тот, кого Русаков назвал товарищем Максимом, услышал шаги Томского, обернулся и осклабился, сверкнув белозубой улыбкой:

— Вот чертова колымага! Не хочет заводиться и все тут.

Сначала Толик решил, что лицо механика Первой Интернациональной испачкано машинным маслом. Однако, рассмотрев приплюснутый широкий нос, толстые губы и черные курчавые волосы, Томский понял, что цвет лица у нового знакомого натуральный. Товарищ Максим был чернокожим, но говорил без намека на акцент. Он, как видно, отличался веселым нравом. Беспрестанно, к месту и не к месту улыбался и, казалось, все время сдерживал себя, чтобы не пуститься в пляс. Толик присел рядом с Максимом, подал ему ключ, придержал отверткой за боковую сторону непокорную гайку. Неф охотно принял помощь, принялся объяснять Томскому принцип действия двигателя внутреннего сгорания и необходимость поменять старую прокладку, которая не позволяла добиться нужной тяги.

Толик с улыбкой кивал Максиму. Жизнь в Метро приучила его относиться к незнакомым людям настороженно. Впервые Томский чувствовал себя своим в кругу людей, с которыми был знаком меньше десяти минут. Не слишком ли он доверчив? Не купился ли на флаг? Ведь само по себе изображение Че Гевары ничего не значит. Однако в пользу группы Русакова говорил не только флаг. Бригада на самом деле была интернациональной. Здесь никто не замечал расовых различий. Двое русских, японец и неф не просто играли в командную игру. Они были командой на самом деле. Плюс собака.

Вскоре ремонт закончился. Максим отвинтил крышку покрытого вмятинами бензобака, перелил в него бензин из канистры и вытер руки обрывком промасленной ветоши. На первый рывок за шнур пускача дрезина не отреагировала. Когда Максим дернул шнур во второй раз, двигатель дважды чихнул и после короткой паузы довольно заурчал. Карацюпа тут же оставил Вездехода в покое, бросился к выхлопной трубе и нюхнул сизый дымок. Потом запрыгнул на платформу. Его примеру последовали все, кроме Банзая. Он включил фонарик и направился к небольшой подсобке.

Послышался шум возни. Из черного проема на рельсы выкатился связанный по рукам и ногам человек. Томский привстал. Ошибки быть не могло. Черный китель из плотной материи, грязная, пропитанная потом майка под ним и тройной подбородок. Офицер из Рейха, который досконально разбирался в цвете крови людей второго сорта, оказался там, где ему давно следовало быть. Свою фуражку он потерял. Желтую лысину, обрамленную венчиком темных волос, пересекала малиновая ссадина. Когда Банзай схватил фашиста за шиворот и рывком поставил на ноги, тот попытался плюнуть японцу в лицо. Банзай, как видно, ожидал именно такой реакции и ловко уклонился. Слюна повисла на мясистом подбородке офицера.

— Вы все сдохнете! — прохрипел пленный. — И ты, узкоглазый ублюдок, и ты, черная обезьяна, и вы, отщепенцы. Рейх не пощадит никого!

— Товарищ комиссар, разреши пристрелить эту жирную свинью, — мягко попросил Федор. — Руки чешутся — мочи нет.

— Потерпи. Мы будем судить его революционным трибуналом, — ответил Русаков. — Думаю, не станем тратить на подонка пулю. Выставим без штанов на поверхность. В интересах революции и всего прогрессивного человечества. Банзай, загружай! Лумумба, поехали!

Китаец затолкал фашиста на платформу, повалил и уселся сверху. Офицер продолжал плеваться и рычать. Максим со своей неизменной улыбкой заткнул толстяку рот обрывком ветоши, которым недавно вытирал обмасленные руки.

Дрезина тронулась с места и, набирая ход, понеслась к Павелецкой.

В лицо бил туннельный сквозняк — сырость пополам с копченым духом креозота. Запах дома, запах большого метро! Мелькали тюбинги, с невообразимой скоростью сменяя друг друга. С каждой секундой Толя становился все ближе к своей цели: освободить Елену, отомстить Корбуту.

Томский почти не сомневался в том, что новые друзья согласятся ему помочь. Бригада Русакова будет серьезным подспорьем в атаке на Берилаг. Могучей силой, способной склонить чашу весов на его сторону. Он зря роптал на судьбу. Эта капризная дамочка подарила ему отличных бойцов, превративших его куцую боевую группу в полноценный отряд.

Русаков тронул Томского за рукав и показал подбородком на пленника.

— Этого недоносок так увлекся зачисткой Метро от неполноценных особей, что отстал от своей банды, — сообщил комиссар, перекрикивая голосом тарахтение двигателя. — А у нашего Лумумбы на фашистов отменный нюх. За версту почуял господина офицера и видишь, как аккуратно упаковал.

Максим кивнул и в знак одобрения показал кулак с поднятым вверх большим пальцем.

— Куда мы сейчас, товарищ Русаков?

— Сразу за Павелецкой есть один отличный тупичок. Отдохнем, перекусим и подумаем, что делать дальше. Бензин у нас теперь есть, оружия предостаточно. Так что занятие найдется.

Мимо Павелецкой мотодрезина прокатилась чуть замедлившись. Прежде чем она снова нырнула в туннель, Томский успел рассмотреть высокие потолки, чадящие факелы, подвешенные на вбитых в стены кольцах, закопченные полукруглые своды, облупившиеся колонны и позеленевшие от времени бронзовые украшения. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — специально приспособленных под жилье помещений там нет. Большинство жителей Павелецкой располагалось прямо на полу. Кто-то подкладывал под себя потрепанные куски картона, кто-то обрывки тряпья. По станционному залу, вдоль лотков с товарами, метались стайки детей. Особенно поразила Толика одна девочка лет пяти. Бойкая малышка с чумазым личиком и лоснящимися от грязи светлыми кудряшками. Она не отставала от сверстников, несмотря на то, что бегать ей мешала третья, недоразвитая нога.

Последним, что увидел Толик, были часы над въездом в туннель. Цифры на них сияли кроваво-красным светом, довершая общее тягостное впечатление от Павелецкой. Толик почувствовал себя значительно лучше, когда мимо понеслись серые стены, пыльные кабеля и тюбинговые соты туннеля.

Лумумба включил фару. Желтый луч скользнул по ржавой стрелке и рельсам, отходившим от основного пути. Переведенный на холостые обороты двигатель заработал тише, а затем заглох совсем.

В тупиковый отросток туннеля дрезина вкатилась по инерции. Толик увидел черное кострище с треножником для подвеса котелка и кирпичами, накрытыми стальным листом. На листе — несколько жестяных кружек. Вокруг кострища расставлены перевернутые вверх дном пластмассовые ящики, служившие сиденьями. В углу возвышалась горка пустых бутылок. Тупичок выглядел обжитым и, судя по уверенности, с которой товарищ Федор начал подтаскивать к костру обломки досок, обжили его именно чегеваровцы.

Лумумба открыл крышку металлического ящика. Достал пару увесистых свертков, фляжку и бутылку с мутной жидкостью.

Весело запылал огонь. Банзай нырнул в темный угол, принес пластмассовую канистру с водой, наполнил закопченный котелок и повесил его над огнем.

— Водичка чистая, — сказал, потягиваясь Русаков. — Такой на Павелецкой днем с огнем не сыскать. Как насчет грибного супца с зажаркой из сала?

— С удовольствием! — ответил за Толика Аршинов. — Воюют ведь не только винтовкой, но и брюхом. У меня уже слюнки текут. Эй, дружище Лумумба, кто ж так сало режет? Гляди, чайник, как это правильно делается.

Владар молча уселся у костра, протянул к огню ладони. Вездеход отобрал у Аршинова кусок сала и принялся кормить Карацюпу с ладони. Толик спрыгнул с дрезины, прошелся вдоль стены, чтобы размять затекшие ноги. Ему не давали покоя мысли о Павелецкой и замечание Русакова о чистой воде, которой на станции не отыщешь днем с огнем. Томский обернулся к комиссару:

— А что с Павелецкой?

— Да ничего особенного, если не считать того, что там нет гермоворот и фильтров. Успел заметить, сколько там больных? Жрут, что попало. Зараженную воду пьют. Лучевая болезнь, само собой. Но это все еще полбеды. Прет на Павелецкую всякая нечисть с поверхности. После восьми вечера там лучше всего спрятаться в переход, зашиться в самый дальний угол, не дергаться и молиться на пограничный кордон, который пытается мутантов остановить. Удается, братишка, это не всегда. Например, недавно парочка монстров смяла блокпост, ворвалась на станцию. Прежде чем с ними покончили, мутанты успели спровадить на тот свет человек двадцать…

Томский покачал головой.

Если под землей люди еще и делали вид, что пытаются как-то упорядочивать свою жизнь, то на поверхности безраздельно властвовали совсем иные силы. Зловещие, темные, враждебные. Сам он, заявившись незваным гостем на Лубянскую площадь в прошлое свое приключение, видел лишь немногих из этих кошмарных тварей, но воспоминаний обычному человеку хватило бы на несколько лет вперед.

Однако птеродактили, гигантские слизняки и жабы, голые, лишенные шерсти собаки были тогда всего лишь препятствием на пути к основной цели. Некогда было анализировать и делать выводы с философскими обобщениями. Возвратившись под землю, Толя выкинул из памяти все, что было связано с новыми хозяевами разрушенной Москвы, решив, что если их не задирать, то и они не станут отвечать тем же.

Как он был наивен!

Твари с поверхности не хотят и не могут сосуществовать с людьми мирно. Это борьба за выживание, и люди — соперники чудовищ, которые заселили их прежние дома. А теперь мутанты стремятся вытеснить, выкурить людей и из их последнего, подземного убежища. То, что творится на Павелецкой, — всего лишь один из примеров этой борьбы. Борьбы, в которой выживет лишь один из соперников. А радиация, помогающая тварям сверху в их экспансии, вербует среди людей рекрутов… И через пару поколений те, кто по старой памяти еще будут называть себя людьми, мало чем будут отличаться на деле от нынешних чудовищ…

Аршинов всыпал в кипящую воду несколько горстей сушеных грибов. Поставил на раскаленный стальной лист консервную банку, заменявшую сковороду. Зашипело сало. Ноздри защекотал такой аппетитный аромат, что Томский позабыл о мутантах и подсел ближе к костру. Федор разлил подозрительного вида мутную жидкость в жестяные кружки. Поднял свою.

— Ну, за знакомство! Как говорится, живы будем, не помрем.

Не удержался от тоста и Максим-Лумумба. Он поднял вверх сжатую в кулак коричневую руку.

— Но пасаран!

Все присутствующие повторили хором:

— Но пасаран!

— А я больше скажу! — заразился общим весельем Русаков. — Аста ла викториа сьемпре, как точно заметил товарищ Че!

Звякнули кружки. Поскольку их было всего четыре, выпивать прошло в два приема. Закусывали, черпая поразительно вкусный аршиновский суп прямо из котелка. Вкус второй кружки самогона уже не казался Томскому слишком мерзким. Спиртное разлилось приятным теплом по всему телу, сильно ударило в голову. Толя блаженствовал. После такого угощения он готов был свернуть горы и как раз собирался поговорить об этом с комиссаром. Помешал Карацюпа. Мирно устроивший голову на коленях Вездехода, он вдруг вскочил. Сделал круг у костра, рванулся к выходу в основной туннель и резко отпрянул назад. Шерсть на его спине встала дыбом. Пес зашелся бешеным лаем. Когда он сделал короткий перерыв, чтобы набрать воздуха, все услышали стон и тихий, лишенный интонаций, бесцветный голос.

— Помогите…

Глава 17

Земляные работы

ЧК склонился над картой Москвы, напряженно вглядываясь в красный кружок, которым был обведен Измайловский парк. Здесь, по его замыслу, группа Томского должна была встретиться со спецвзводом Габунии-Лациса. Перед мысленным взором Чеслава вставали серые остовы разрушенных зданий, растрескивавшийся асфальт, изъеденные коррозией кузова автомобилей. Во что превратился огромный лесной массив за годы, прошедшие с момента Катаклизма, можно только предполагать. Скорее всего, радиация взяла свое, поэтому сюрпризы неизбежны. Но Чеслава детали не интересовали.

Все случится очень скоро, однако, чтобы без помех насладиться местью, следовало перед этим решить все внутренние проблемы.

Чеслав выдвинул ящик стола, положил на карту фотографию улыбчивого доктора Менгеле. Интересно, как бы он поступил, узнав о том, что в Аушвице назревает бунт? Скорее всего, прибег бы к испытанному способу — общим похоронам в яме, наполненной бензином. Так Менгеле поступил, когда узнал, что в одном из блоков завелись вши. Брезгливый главврач просто сжег узников вместе с переносчиками заразы. Что-что, а выжигать скверну каленым железом он умел. Яма также помогала Менгеле решать проблему переполненности крематориев. Просто и эффективно.

Чеслав искренне завидовал своему кумиру. У Менгеле были неограниченные возможности, а он, комендант Берилага, вынужден был действовать с оглядкой на засевших в ЦК партии демократических централистов. Мягкотелым белоручкам не хватало воображения, чтобы поставить себя на место коменданта, и они постоянно ворчали на него, обвиняя в чрезмерной жестокости. Плевать. Расстрел трех охранников надолго отобьет у подчиненных водить дружбу с заговорщиками.

Теперь — сами зэки. Они не должны думать, что его гнев ограничится наказанием охранников.

Еще один взгляд на фото, и в голове созревает забавный план. Яма. Конечно же яма! Много ям. Земляные работы на свежем воздухе помогут бунтовщикам осознать, что заговор и смерть для них — одно и то же. У Менгеле был бензин, а у него очистительным огнем станет радиация. Бригады заключенных будут работать на мертвой земле, пересыпая с места на место зараженный грунт. Нет страшнее для разумного существа наказания, чем выполнение бессмысленной работы. А заодно они сами выроют себе могилы.

Тех, кого не прикончит радиация, он заразит вирусом «Немезиды». Таким образом Берилаг будет очищен от бунтовщиков и их пособников. Клетки быстро заполнятся новым человеческим материалом. Покорным и безвольным. Горькая участь предшественников заставит новых узников трижды подумать, прежде чем объединяться в идиотские движения сопротивления. Берилаг, наконец, станет соответствовать своему громкому названию — будет образцово-показательным во всех смыслах.

Корбут сдержанно улыбнулся.

Начать надо прямо сегодня.

* * *

Через десять минут в кабинете коменданта собрались начальники караулов и старшие смен охраны. ЧК поручил им разбить заключенных на бригады по двадцать человек, снабдить тачками и лопатами.

— Первая бригада должна провести на поверхности полчаса. Двадцать минут наверху и обратно. Затем — следующая партия. Они не должны загнуться сразу. — Корбут оскалился. — Я все-таки комендант, и забота о здоровье подопечных — мой служебный долг. Свободны!

Оставшись один, Чеслав начал облачаться в защитный костюм. Обшитый толстыми свинцовыми полосами, костюм мало подходил для дальних экспедиций. Для боя тоже, поскольку был тяжелым, как латы средневекового рыцаря.

Эту штуку местные умельцы из заключенных сделали специально для ЧК, который очень опасался пострадать от радиации. Тесное знакомство с жертвами лучевой болезни вылилось в фобию: Корбут до судорог боялся стать одним из тех, чьи органы хранил в своих банках.

Повесив на плечо сумку с противогазом, комендант спустился на платформу. Там его уже поджидали пятеро охранников в полной экипировке. Первую бригаду заключенных выводили из клеток.

Чеслав направился к Елене. Поскольку девушка сидела спиной к двери и не отреагировала на шаги, Корбуту пришлось постучать по прутьям решетки.

— Удивительное спокойствие и самообладание. Браво! — Комендант с издевкой хлопнул в ладоши. — Ты, милая, относишься к редкому типу женщин, которых лишения делают тверже. Так закаляется сталь. Но поверь знатоку — у любого, самого твердого металла есть предел прочности. И тебя я сломаю. Для начала лишу дружков, которыми ты успела здесь обзавестись. Пара-тройка выходов на поверхность без защитных костюмов, и они забудут обо всем, кроме своего отслаивающегося от костей мяса. Потом наверх выйдешь ты сама. Тогда и вспомнишь, как приложила руку к уничтожению гэмэчелов. Пожалеешь, что убила великого ученого, который мог бы сделать тебя невосприимчивой к радиации. Что молчишь, мать мутанта?

В присутствии своего мучителя Елена сдерживалась. Как только Чеслав, не дождавшись от нее ни слова, ушел, девушка разрыдалась. Проходили часы, пролетали дни, а Толя все не появлялся. Неизвестность пугала больше всего. Она согласна ждать и месяц, и два. Только бы получить весточку от любимого. Только бы знать, что он жив.

Елена проводила взглядом два десятка узников, медленно бредущих в конец платформы. Каждый из них нес лопату. Корбут не врал. Он на самом деле посылал узников на поверхность. Лена вскинула голову, вытерла слезы.

Нет. Ее муж не может умереть.

Не имеет права!

* * *

Корбут поднялся к самодельным гермоворотам, установленным местными умельцами вместо обычных стеклянных дверей, натянул противогаз и махнул рукой. По этому сигналу охранник, стоявший рядом с рубильником, перевел рычаг в верхнее положение. Покрытый резиной прямоугольник пола содрогнулся. Надрывно загудели электродвигатели. Толстые резиновые шланги, подрагивая от напряжения, погнали масло в рабочие камеры. В одно мгновение запорный механизм стал похож на пробудившегося от долгого сна паука. Шланги и разноцветные кабели были его ногами, а вытянутый стальной корпус — мощным туловищем. Под действием давления никелированный поршень начал медленно выдвигаться из рабочего цилиндра. Створка гермозатвора торжественно отъехала в сторону. Взглядам собравшихся открылся подземный коридор, ведущий к наземному вестибюлю и другим переходам.

Комендант долго смотрел на груды обвалившейся плитки и лужицы грязной воды на растрескавшемся полу. Ему вдруг захотелось оказаться на поверхности, и непременно одному. Он шагнул в коридор и, обходя горы мусора, направился к лестнице. Наземный вестибюль не превратился в руины полностью, дырявая крыша еще держалась на вертикальных опорах. Но о том, что металлические рамы вестибюля были когда-то застеклены, напоминало только крошево мелких осколков на полу. Кусок гофрированной жести висел над входом в вестибюль и с грохотом раскачивался под порывами ветра. Потоки холодного воздуха влетали в незащищенное строение со всех сторон, покрывая плиточный пол тонким слоем мокрого, сероватого снега. Он почти тут же таял, оставляя после себя грязные лужи. В одной из таких луж валялась смятая, насквозь проржавевшая буква «М». Шагая к выходу, комендант в сердцах пнул ее ногой.

Последний раз он выходил из Метро несколько лет назад всего на пятнадцать минут и не очень-то присматривался к тому, что осталось от Москвы. Сейчас он тоже собирался ограничиться беглым обзором, но неожиданно для самого себя надолго замер у выхода из вестибюля.

Перед ним лежала засыпанная снегом площадь с навсегда застывшими на рельсах ободранными трамваями, с которых было снято все, что могло представлять хоть какой-нибудь интерес для обнищавших жителей Метро. Слева на него смотрели пустыми глазницами полуразрушенные пятиэтажки. Кирпичные дома по правой стороне площади бы ли уничтожены полностью.

Картина глобального разрушения не просто показалась Чеславу величественной, — она была близка тому, что творилось в его душе. Те, по чьей вине мегаполис превратился в мертвую зону, были, как и он, гениями. Для них наверняка не существовало условностей, которые слабоумные людишки называют добром и злом. Самое важное для гения это не масштабы его творчества, а следование собственным алгоритмам без оглядки на так называемые моральные ценности. А что в итоге — разрушение или созидание, — вопрос второстепенный.

Мимо коменданта прошли заключенные, толкавшие перед собой мерзко скрипевшие тачки с ломами и лопатами. Корбут вернулся на станцию, сдернул с потного лица маску противогаза. Махнул рукой испуганно смотревшему на него охраннику. Тот бросился к рубильнику.

Гермоворота вздрогнули и медленно вернулись в прежнее положение.

* * *

Сколько ни прислушивались Томский с товарищами, из основного туннеля больше не доносилось ни звука. Карацюпа перестал лаять, но замер, как приклеенный, на прежнем месте. Вглядываясь в темноту, пес злобно порыкивал. Побросав ложки, все взяли автоматы наизготовку.

— По-моему, это справа, — прошептал Аршинов. — Пойдем, Толян, глянем, что да как.

Русаков приказал Банзаю оставаться в тупичке и следить за пленным. Тот дергался и пытался выплюнуть кляп. Кольцов остался вместе с ним в тупичке. Остальные вышли в туннель и осветили его сразу несколькими фонарями…

Никакого намека на присутствие живого существа.

Русаков шепнул Толе: надо разделиться на две группы и обследовать туннель в оба конца… Договорить комиссар не успел. Послышался шорох. На этот раз сомнений не осталось — звук исходил со стороны Автозаводской.

Маленький отряд осторожно двинулся вперед. Первым дыру в стене заметил Лумумба. Луч его фонарика уперся в сегменты железобетонных тюбингов, разбросанных вдоль рельсов. Скользнул по обрывкам кабелей, похожих на поникшие ветви засохшего дерева. Осветил рваные концы труб.

— Странно. — Комиссар коснулся рукой искореженной арматуры. — Точно знаю, что раньше этой дыры не было.

Томского эта новость не удивила. Концы труб поблескивали. Не успели заржаветь, а значит, дыра появилась недавно. Гораздо сложнее было ответить на другой вопрос: кто и зачем проделал странное отверстие в стене? Кто мог знать, что за ней есть свободное пространство, а не просто толща грунта?

Прорыть тут такой лаз, разворотив толстенные стальные трубы, разорвав кабеля, мог только некто, обладающий поистине чудовищной силищей и идущий вслепую, напролом. В отверстиях для крепления тюбингов застряли остатки болтов. Тот, кто прорвался в туннель через эту дыру, разорвал эти болты надвое.

Чтобы разгадать загадку дыры, требовалось совсем немного — раздвинуть обрывки кабелей и войти внутрь. Толя, оказавшийся к лазу ближе всех, посветил фонарем внутрь. На языке вертелось слово, которым можно было описать все, что увидел.

Земляные стены, скошенные под разными углами…

Неровный пол…

Свисающие сверху толстые серые канаты…

Все они сходились в дальнем углу таинственного помещения, образуя три яйцеобразных тюка. Ему, наконец, удалось подыскать нужные слова.

Не дыра, а нора. Не тюки, а коконы.

Русаков рассматривал нору из-за плеча Томского. Толя сделал шаг вперед, и тут один кокон зашевелился. Серая поверхность треснула в стороны, а в образовавшейся дыре показалась человеческая рука. Кто-то впился скрюченными пальцами в края отверстия с обеих сторон, с трудом раздвигая в стороны материал кокона. Рывок, и Томский увидел лицо. Такое же темное, как у Максима, с характерными для африканцев толстыми губами и приплюснутым носом.

— Помогите! Пауки…

Как только упакованный в кокон негр произнес последнее слово, все сразу встало на свои места. Серая масса конечно же была паутиной, а нора — жилищем паука-мутанта. Чудовище не убило человека сразу, потому что было сыто. Обездвижило и оставило на будущее. Томский забрался в пещеру, стараясь не зацепить серые канаты. Зашевелился второй кокон. Дернулся третий.

— Сколько вас? — прошептал Томский.

— Трое. Помогите! Они скоро вернутся…

Края отверстия, проделанного в коконе, сомкнулись, закрыв лицо несчастного. Толик обернулся к товарищам:

— Надо их вытащить оттуда. Только старайтесь не касаться паутины.

Сказать это было гораздо проще, чем сделать. Лумумбе и Федору пришлось приложить немало усилий. Серую, толстую как страховочный трос паутину резали штык-ножами. Русаков и Вездеход вытащили в туннель первого освобожденного, Аршинов и Томский — второго и третьего. Пока пленники очищались от липкой паутины, Томский вернулся в пещеру. Ему не давала покоя мысль о потолке паучьей норы. Если длину и ширину пещеры можно было легко определить, то с высотой все обстояло сложнее. Свет фонарика тонул во мраке, не в силах пробиться сквозь его толщу.

— Толян, ты чего там высматриваешь? — заглянул в пещеру комиссар. — Чем быстрее смотаемся отсюда, тем лучше будет. Валим!

И тут громыхнула автоматная очередь. За ней — вторая. Толик выпрыгнул в туннель. Федор и Аршинов палили в сторону Автозаводской. Огромный, покрытый коричневой шерстью паук мчался на людей, отталкиваясь от пола всеми восемью суставчатыми лапами.

Пули, несомненно, достигали цели, но не останавливали монстра. Лишь после того, как стрелять начали Томский и Русаков, паук замедлил свой стремительный бег. Заметался от одной стены туннеля к другой. Подпрыгнул, начал взбираться наверх и вдруг разорвался на части, забрызгав стены серо-желтой слизью и ошметками плоти.

— Один есть! — радостно взревел Аршинов.

Томский не сразу понял, что имел в виду прапор, а когда наконец-то сообразил, у него похолодело внутри. По своду туннеля к месту поединка неслись еще три паука. Они были гораздо меньше первого, но двигались еще быстрее.

Пули врезались вокруг них в железобетон, высекая фонтаны искр. Удачной очередью Томский срезал первого паука. Чудище рухнуло на рельсы и задергалось в агонии. Второй паук сумел проскользнуть над Томским и свалился на Федора. Сбитый с ног бородач не растерялся, а принялся молотить паука прикладом.

Третий паук шлепнулся на рельсы рядом с Вездеходом. Карлик хладнокровно приставил ствол автомата к мерзкому пузырю и нажал на курок. Выстрел, хоть и был сделан в упор, не добил паука окончательно. Паук схватил лилипута за штанину. От мощного рывка Вездеход рухнул на спину. Тварь мгновенно оказалась сверху, нацелив на жертву ядовитые жвалы…

Но тут туннель огласился звонким собачьим лаем. Карацюпа! Собака впилась острыми белыми зубами в ногу паука. Псу удалось стащить тварь с Вездехода, а Томский тремя ударами прикладом размазал паука по шпалам. Федору удалось справиться со своим противником самостоятельно. Чертыхаясь, он принялся отряхивать ватник от налипшей слизи. Получив передышку, Томский наконец смог рассмотреть тех, кого они спасли. Трое негров в одинаковых клетчатых рубашках и драных джинсах еще не успели отойти от потрясения и жались к стене.

Аршинов вогнал в калаш новый рожок и улыбнулся Томскому:

— Ну, дела! Муха-цокотуха отдыхает! Кажись, с этими паучатами разобрались.

— Не совсем. — Комиссар поднял руку. — Боюсь, что с такой стаей мы не справимся. А куда подевался Максимка?

Толик посмотрел в конец туннеля, куда указывал Русаков, и не поверил своим глазам. Путей не было видно под шевелящейся коричневой массой. Насекомые наступали так, словно обладали не только инстинктом, но и разумом. Опять загрохотали автоматные очереди, разрывая на куски первый ряд мутантов. Пауки продолжали наступление, откидывая к стенам останки своих собратьев.

— Отходим! — скомандовал Русаков. — Отступаем к дре…

Предчувствуя недоброе, Толик обернулся к комиссару. Русаков стоял спиной к паучьей норе и поплатился за свою неосмотрительность. Его шею и пояс обвивали два серых каната. Натягиваясь, они тащили комиссара внутрь. Томский рванулся на выручку. Он не стал возиться с паутиной, а протиснулся в нору. На смельчака уставились восемь зеленых глаз.

Паук втягивал выброшенную паутину и подтаскивал комиссара все ближе к себе. Толик прицелился, нажал на курок. Вместо выстрела раздался сухой щелчок — рожок оказался пуст. Пришлось снова использовать приклад. Удар расплющил монстру два глаза. Натяжение паутины ослабло, но сдаваться паук не собирался. Резко мотнув шарообразной головой, он оборвал паутину. Русаков выкатился из норы прямо под ноги Федора.

А вот Томскому пришлось несладко: выбив из рук автомат, паук прижимал его к стене пещеры. Давление на грудь было таким сильным, что Томский начал задыхаться. Он понял: у него в запасе всего несколько секунд, а его единственным оружием являются руки.

Не раздумывая, Толик погрузил пальцы в глаза паука. Чвяк-чвяк.

Пальцы нащупали что-то твердое. Паук раздвинул жвала. Клещеобразные отростки пробили ткань куртки. Томский не смог сдержать крика боли. Груди словно коснулись раскаленным железом. Бухнули выстрелы. Насекомое дернулось: хр-р-р.

Когда рассеялся пороховой дым и в пещеру вбежали Русаков, Федор и Банзай, твари и след простыл.

Прижимая руку к груди, Толик выбрался в туннель. Пауки, наступавшие со стороны Автозаводской, были слишком близко. На отступление времени уже не оставалось. Аршинов и Вездеход продолжали выпускать очередь за очередью, но остановить коричневую лавину были не в силах.

И тут затарахтел двигатель.

Окутанная сизыми выхлопными газами, из тупика выкатилась дрезина. Русаков и Федор запрыгнули на платформу. Сверкая белозубой улыбкой, Лумумба поддал газу. Комиссар с лязгом развернул пулемет. Бородач раскрыл ящик, выхватил бутылку с торчащей из горлышка тряпкой. Дрезина понеслась на пауков. Ураганный огонь пулемета смел сразу два ряда монстров. Остальные принялись разворачиваться, готовясь пуститься наутек.

Вслед убегающим паукам полетела бутылка с коктейлем Молотова. Ослепительная вспышка. Взрыв. Визг тормозов. Обугленные останки мутантов разлетелись в разные стороны. Они были повсюду: дымились на полу, висели, застряв в секциях тюбингов, свешивались с кабелей.

Федор достал из ящика фанату и спрыгнул на рельсы.

— Всем в укрытие. Лумумба, задний ход!

Толик с трудом вскарабкался на дощатую платформу и упал без сил, уткнувшись носом в черный китель фашиста. Дрезина въехала в тупик. Главный туннель содрогнулся от мощного взрыва. Через минуту пришел грязный, но довольный Федор. Снял треух, пригладил всклокоченные волосы.

— В туннеле этих тварей не видать, а дыру я надежно запечатал. В общем, раненых и убитых нет, а пара бутылочек самогона у меня найдется. В полку-то как-никак прибыло.

— Не слишком-то веселись, — мрачно заметил Русаков. — Пост надо выставить. Пауки пауками, а мы столько фохота наделали, что дружки товарища Москвина могут в любой момент с проверкой нафянуть.

— И все-таки хлебнуть после такого потрясения не помешает. — Аршинов уже приготовил посудину для самогона. — Пост поставим. Но сначала… Выпьем по кружке, ну, ладно, по две. А где две, там и три. Никто ж напиваться не собирается!

Толя залпом проглотил свою порцию. С удовлетворением отметил, что рана жжет не так сильно. Попросил налить еще. Отпустило. Кто знает, может, они и не ядовитые… Если с ним ничего не случилось в первые минуты после укуса, значит, все в ажуре. Поболит и перестанет.

Спасенные чернокожие на выпивку особо не налегали. Зато котелок с супом выскоблили ложками до блеска. Русаков тактично дождался, когда новенькие утолят голод.

— Ну, рассказывайте, товарищи. Кто такие и откуда будете?

Негры переглянулись. Встал самый рослый. Красавец с рельефной мускулатурой, телосложением напоминавший древнегреческого бога. Застиранные джинсы и рваная ковбойка в черно-белую клетку явно были ему малы. Как и вьетнамки, в которых с трудом умещались большие ступни. Брови сошлись на переносице, а на гладком лбу пролегли отчетливые морщины. Вспоминать прошлое ему, как видно, не очень хотелось. Говорил он с легким, приятным для слуха акцентом.

— Наши родители были студентами института Дружбы народов. Мы в Москве почти всю жизнь, кто с пятилетнего возраста, кто с семилетнего. Жили колонией, может, слышали, называлась «Маленькая Африка», недалеко от Беляево. Потом пришлось уйти… Родители погибли. Мы скитались по метро. Где только не пробовали жить. Везде оказывались чужими. Где-то на нас просто косо смотрели, чаще — советовали убраться, чтобы не нарываться на неприятности. Недавно решили пробираться в Полис. Говорят, там не придают значения цвету кожи. По пути напоролись на фашистов. Бежали от них и нарвались на пауков. Всего нас было восемь. Остальных пауки убили. Дальше вы знаете. Я — Пьер. Это — Рафаэль и Жан-Батист. Спасибо вам за помощь и угощение. Мы не станем обузой и сразу уйдем.

Рафаэль и Жан-Батист закивали курчавыми головами, соглашаясь со своим лидером.

— Товарищи! — Комиссар откашлялся, чтобы придать голосу приличествующую случаю звонкость. — Дорогие товарищи, вы встретились с бойцами Первой Интернациональной Красной Боевой имени товарища Эрнесто Че Гевары Бригады Московского Метрополитена. Интер-на-цио-наль-ной. Понимаете? Один из принципов, которые мы свято блюдем, — полное, непререкаемое равенство рас и национальностей. Здесь есть русские, японец и… Лумумба! Если чувствуете, что можете стать полезными в нашей борьбе за справедливость, если готовы пожертвовать жизнью в интересах революции, оставайтесь. Мы с радостью примем вас в свои ряды!

Пьер что-то сказал друзьям на иностранном языке, и те закивали головами. Услышав разговор, Лумумба подошел к собратьям.

— Tu es de Cameroun, mon frere?[3]

— Oui, — ответил Пьер. — Avant d'etre venus a Moscou, mes parents vivaient dans le Limbe.[4]

— Les miens — aussi…[5]

Максим обернулся к Русакову:

— Я говорил с ним на французском. Его родители тоже родились в Камеруне.

Пьер и Лумумба обнялись, а затем Лумумба подошел к Русакову:

— Они остаются с нами, товарищ комиссар.

Глава 18

Прорыв блокады

Расхаживая по кабинету, Чеслав изредка поглядывал на сидевшего за столом Берзина, который только что донес ему последние новости.

Итак, Томский засветился на Павелецкой! За каким дьяволом его туда понесло? Неужели разыгрывает свою партию? Но почему тогда он пошел по пути наибольшего сопротивления? По словам Якова, он двигался в сторону Автозаводской. Прямиком на усиленные блокпосты кольца блокады. Создавалось впечатление, что Томский не очень-то спешит выходить на поверхность и добывать вирус, чтобы обменять его на свою жену.

Что ж, придется опять захватить всю компанию и лично проследить за тем, как они выйдут из метро. В том, что прорваться сквозь кольцо блокады им не удастся, Чеслав не сомневался. Автозаводскую обложили по всем правилам. Станция блокирована надежно, но и на случайности Чеслав полагаться не хотел.

— Ты все-таки проследи, чтобы наши люди были в нужный момент на Павелецкой, — обратился он к Берзину. — Не просто дешевые шпики, а опытные бойцы. Кто знает, может, Томскому вздумается повернуть обратно…

— Уже сделано, — ответил Яков. — Обратной дороги у них нет. А с тобой-то что случилось? На тебе лица нет.

Чеслав вновь поразился наблюдательности Берзина. Действительно случилось.

— Я волнуюсь. Шестера куда-то запропастилась. Еще никогда не отсутствовала так долго. Пропала без следа.

— Так не бывает, — усмехнулся Тихоня. — Поверь моему опыту: следы остаются всегда. Если тебе так дорога эта куница, я ее отыщу…

* * *

В тот момент, когда Берзин выходил из кабинета Корбута, Григорий Носов вместе с девятнадцатью товарищами в сопровождении конвоиров шел к гермоворотам. Накануне вечером активисты Движения Сопротивления, сидевшие в одной клетке, приняли судьбоносное решение.

Когда Носов предложил не дожидаться казни, а напасть на охранников, это предложение было принято в штыки. Никто не хотел умирать. Григорию пришлось убеждать товарищей, что это — их, пусть и маленький, но единственный шанс выжить.

— ЧК все равно покончит с нами. Или повесит, или будет выгонять на поверхность до тех пор, пока мы не подохнем сами.

Скоро всем стало очевидно, что наверх их посылают грызть радиоактивный грунт с единственной целью: копать могилы самим себе. Оппонентам Носова пришлось сдаться. Двадцать узников с ломами и лопатами могли выйти победителями из схватки с пятью автоматчиками. Не все, конечно. Охрана тоже не лыком шита и успеет положить половину из них. Имелась и другая проблема. Куда податься в случае победы? Вариантов было немного: попытаться отыскать вход в метро с поверхности или дождаться, когда ворота откроют изнутри. Перспективы были безрадостными. Только пятеро заключенных, переодевшись в защитные костюмы охранников, могли продержаться на поверхности достаточно долго. Вернуться же в Берилаг всем вместе означало бы пойти на самоубийство. Даже если цепные псы Корбута не сразу поймут, что произошло, бунтовщиков в любом случае уничтожат раньше, чем они смогут что-либо предпринять.

О том, что ему не дает покоя мысль о брате, Григорий не говорил. Он знал, что Николай не оставит его в беде. Рано или поздно придет на помощь, а необдуманным поступком можно было перечеркнуть все. С другой стороны, Вездеход ведь не мог знать том, что время на исходе. Что, если он опоздает?

На земляные работы Григорий шел с тяжелым сердцем. Рассчитывать он мог только на невероятное везение. Шансы были один из ста.

* * *

Тихоня начал обход лагеря с огневых точек. Говорил с часовыми о разных, главным образом бытовых, мелочах. Советовался, как усовершенствовать охрану. Вопрос о Шестере задавал как бы невзначай, уже в конце беседы. Наболтавшись с часовыми, перешел к охранникам. Там немного изменил тактику. Сочувствовал, обещал добиться улучшения пайков. Затем Яков направился к клеткам. И опять-таки легко нашел общий язык с самой многочисленной категорией обитателей Берилага. В ход пошли папиросы из запасов Москвина.

Не прошло и пятнадцати минут, как Берзин вернулся в кабинет Чеслава с новостями. Выходило, что в последний раз Шестеру видели у клетки, в которой комендант собрал наиболее опасных бунтовщиков.

ЧК немедленно отправился туда, но по дороге выяснил, что, согласно его приказу, заключенные вышли на земляные работы.

— Сию же минуту — всех обратно!

* * *

Ковыряя ломом растрескавшийся асфальт, Носов наблюдал за охранниками. Как он и предполагал, их внимание было сосредоточено не столько на узниках, сколько на внешних угрозах. Автоматчики сбились в кучку и напряженно всматривались в свинцово-серое небо. На нем появлялись темные точки. Птеродактили… Некоторые их еще кличут «вичухами»…

Твари парили над разрушенными строениями и время от времени пикировали вниз.

Из ближайших к станции руин время от времени доносились звуки, издаваемые неведомыми существами. А может, это продолжали рассыпаться в пыль ветхие хрущевки. Там, за их выщербленными стенами, мог прятаться невидимый враг, оттуда было удобно наблюдать за охранниками и рабочими, выжидать, готовиться к нападению.

После того как в соседнем здании с треском обрушилось перекрытие, а из окон вырвались клубы серой пыли, охранники окончательно потеряли присутствие духа. Они направили стволы автоматов на окна дома, готовясь изрешетить пулями любое существо, которое подаст признаки жизни.

Пыль рассеялась. Ничего не происходило.

Охранники расслабились, но уже в следующую секунду окаменели от ужаса. Из окна девятого этажа высунулась голова монстра — черный шар не меньше метра в диаметре. Шесть расположенных по дуге глаз располагались над отвратительным, похожим на открытую рану ртом, по углам которого шевелились темные усики. Показалось тело, сплошь покрытое шипами, бородавками и собранными в пучки волосами. Из окна свесилось несколько метров мерзкой, колышущейся плоти.

Чудовище начало спускаться по стене дома, цепляясь за голый бетон короткими ножками. Подтягивало брюшные ноги к грудным, изгибало дугой среднюю часть тела, а затем выпрямлялось, как гигантская гусеница. В нескольких метрах от земли гигантская тварь отцепилась от стены. Рухнула на груды битого кирпича, доползла до котлована, оставшегося на месте другого дома, и шлепнулась в воду, подняв тучи брызг.

Носов сбросил с себя оцепенение.

Час пробил! Он поднял руку, чтобы подать знак заключенному, насыпавшему грунт в тачку всего в нескольких метрах от автоматчиков.

Сейчас или никогда…

* * *

Новым бойцам Бригады Че выдали оружие. Благо после экспроприации на Новокузнецкой его хватало. Русаков, сидя у костра, с нескрываемым удовольствием следил за тем, как уверенно обращается с автоматом Пьер. Товарищ Федор и прапорщик Аршинов нашли друг в друге родственные души. На пару вызвались идти в дозор. Томский заметил, как хитро подмигнул Федор прапору, и понял: бородач явно припрятал в кармане ватника бутылек и скучать на посту этой парочке не придется.

Владар и Вездеход о чем-то тихо беседовали, греясь у костра. Карацюпа устроился рядом и прислушивался к их словам, так забавно вертя головой и подергивая ушами, словно тоже принимал участие в разговоре. Рафаэль и Жан-Батист, стоя у флагштока, с интересом рассматривали знамя Бригады.

У Томского, наконец, появилась возможность спокойно поговорить с комиссаром о дальнейших планах. Он присел рядом с Русаковым у костра и рассказал все, что знал о Берилаге, припрятанной неподалеку от Автозаводской боевой машине и беременной жене, попавшей в лапы красных. На протяжении рассказа выражение лица Русакова менялось. Толик видел, что комиссара зацепило всерьез.

Когда же Томский подозвал Вездехода и тот показал бумажку с планом концлагеря, глаза у Русакова загорелись. Нападение на Берилаг не шло ни в какое сравнение с тем, чем занималась Первая Интернациональная до этого: комариные укусы и только. Томский же предлагал крупную, дерзкую акцию. Настоящее дело, которое поднимет авторитет Бригады Че и нанесет весьма ощутимый урон ренегатам с Красной Линии.

Толик закончил рассказ и с замиранием сердца ждал ответа.

Русаков отвечать не спешил. Задумчиво ворошил палкой угли костра и покачивал головой. Томский понимал: комиссар в ответе за своих людей и вынужден будет подвергнуть их большому риску. Если Русаков откажет в помощи, Толя не станет обижаться. Пойдет на Берилаг с Аршиновым, Вездеходом и Владаром. Как ни крути, а личных счетов с Корбутом у бойцов Первой Интернациональной нет.

— Я принял решение, — твердо сказал комиссар. — Бригада пойдет в Берилаг. Вот только каким путем? Наша основная база разгромлена. От запасной, на Автозаводской, мы отрезаны. Там есть все необходимое для выхода на поверхность, но прорвать блокаду… Эта задача нам не по зубам.

— Кто знает, товарищ Русаков… — Толик поморщился — рана на груди вновь напомнила о себе. — Следует хорошенько подумать, просчитать все варианты. Уверен, решение найдется.

Негры закончили осмотр флага и подошли к костру. Заговорил Пьер:

— Товарищ Русаков, Максим сказал, что человек на флаге боролся за независимость угнетенных народов. Моя страна тоже завоевывала свою независимость. В прошлом веке камерунцам удалось справиться с французскими оккупантами. Но вот о кубинском революционере, товарище Эрнесто, мы ничего не слышали.

— С удовольствием расскажу вам о Че, — кивнул комиссар. — Он…

— Можно я? — перебил Толя. Глаза его горели.

— Давай, товарищ Томский! — разрешил Русаков.

Томский взобрался на платформу дрезины, повернулся к слушателям… И вдруг представил себя оратором, которому сейчас выступать перед огромной толпой. Он стоит на трибуне, у его ног колышется море голов и красных флагов, белое солнце висит высоко-высоко над головой. Звезда по имени Солнце! Источник света, который может согреть или спалить дотла. Томский мотнул головой, чтобы стряхнуть наваждение, и посмотрел вниз. Русаков благожелательно улыбался. Лумумба, Вездеход, Кольцов и Банзай тоже подошли к дрезине. Ничего, что на самом деле слушателей тут — раз, два, и обчелся, он все равно ощутил, как адреналин кипятит его кровь…

— Че — легенда, которая никогда не умрет. Он — самый известный из революционеров Латинской Америки, да что уж там, всего мира! Полное имя у великого Че — Эрнесто Рафаэль Гевара Линч де ла Серна. А «Че» — его кличка, он сам так ко всем обращался, у них в Аргентине так было принято. Вроде «Эй, чувак»… Родился в семье архитектора, выучился на врача и стал главной грозой империалистов на двух американских континентах!

Толя обожал Че Гевару. Как можно преклоняться перед побитым молью Ильичом, который, судя по слухам, помер от сифилиса? Настоящий революционер должен остаться молодым навсегда. Должен бороться до конца. Должен жертвовать собой ради идеи!

Томский начал изучать биографию Че еще на Войковской, а оказавшись в Полисе, просто открыл охоту за книгами о великом Эрнесто. Так рассказать о Че мог только товарищ Русаков… Но даже он слушал Толю, не перебивая. А уж Пьер, Рафаэль и Жан-Батист просто рты разинули.

Томский подробно рассказывал о детстве и юности Эрнесто. Его увлечениях и странствиях по Южной Америке. Жизни в Гватемале и Мексике, подготовке экспедиции на Кубу. Томскому не довелось видеть моря, но пылкое воображение позволило ему повествовать о путешествии на яхте «Гранма» захватывающе и ярко.

Толя с упоением говорил о долгих ночах, проведенных повстанцами у лесных костров. О дерзких планах, мечтах о сражениях, крупных операциях, о победе. Самому рассказчику начинало казаться, что в тупичке пахнет не костром, а дымом кубинских сигар. Он поведал о победе кубинской революции, исторических заявлениях команданте, которые, по мнению Томского, в точности подходили и для описания той идеологической деградации, которая происходит с красными в метро. На Кубе нет условий для становления сталинской системы. После революции работу по перестройке общества делают не революционеры. Ее делают технократы и бюрократы. А они по определению контрреволюционны. Как точно сказано! Примером могли служить и красные, и анархисты, и демократы. Они с головой окунулись во внутренние дрязги, забыли о высоких идеалах и целях.

— Во время своего последнего боя в боливийских джунглях Че был ранен, в его винтовку попала пуля, которая вывела оружие из строя, и в пистолете кончились патроны. Его ранили и взяли в плен, — произнес Томский хриплым от подкатившего к горлу кома голосом. — Перед казнью он сказал своему палачу: «Я знаю, ты здесь, чтобы убить меня. Не дрожи, трус, прицелься хорошенько, ты просто убьешь человека». Смерть Гевары стала страшным ударом для социалистического революционного движения в Латинской Америке и во всем мире. Местные жители начали считать Гевару святым и обращались к нему «Сан Эрнесто де ла Гевара», прося о милостях. Сын богатых родителей, блестяще образованный врач, всегда готовый оказать помощь даже раненым врагам, он положил жизнь на алтарь свободы и равенства! Останки великого революционера нашли и с воинскими почестями перезахоронили в специально построенном мавзолее в городе Санта-Клара. Там, где Че когда-то выиграл решающую для кубинской революции битву…

Когда Томский закончил свой рассказ, на глазах Лумумбы и его товарищей блестели слезы. Русаков отвернулся и покашливал, чтобы не выдавать своего волнения.

— Гевара был героем для целого континента. Для всего мира! Человек умер, а легенда осталась. Сотни тысяч молодых людей мечтали стать такими, как он. Я — мечтаю до сих пор. Потому что для Че справедливость была самым главным в мире. Потому что жизни других людей — угнетенных, несчастных, — были важнее собственной шкуры. Потому что для него революция была не бессмысленной резней, не остервенелой и бессмысленной дракой за власть. Для Эрнесто Че Гевары революция значила вечную борьбу за то, чтобы наш мир стал лучше. Чтобы голодные были накормлены, а угнетенные стали свободны. Он всю жизнь прожил в интересах этой революции и в интересах этой революции погиб как мученик. Поэтому Че — мой герой.

Толик спустился с дрезины и подошел к комиссару. Тот протянул ему руку.

— Я думал, что нашел отличного бойца для своей Бригады, — произнес товарищ Русаков, играя желваками, — но ошибся. Ты, товарищ, идеологически подкован лучше любого из нас. Я в тебе вижу настоящего друга и боевого товарища, который точно понимает ситуацию и с которым у нас общие идеалы! Мы с тобой одной крови. Мы пойдем за тобой в огонь и воду. Мы прорвем блокаду! Летала виктория сьемпре, товарищ Томский!

Но больше всего Томского поразил Владар. Он тоже пожал ему руку:

— Может, я и богохульствую, Анатолий, но рассказ о Че напомнил мне еще одного революционера, жившего задолго до Эрнесто. В свое время он тоже возглавил борьбу против поработителей иудейского народа и был казнен. Но его слово истины было посильнее любых мечей и ружей вместе взятых. Твой Че тоже искал царство истины. Просто шел к нему немного другим путем…

Томский не успел ответить Кольцову.

— Грязные нигеры! — захлебываясь слюной, зарычал фашист, которому удалось выплюнуть кляп. — Мы очистим от вас метро! Убейте меня, я не могу дышать с этими ублюдками одним воздухом!

Лицо Русакова потемнело. Он царапнул ногтями по клапану кобуры:

— Думаю, надо пойти навстречу господину офицеру и выполнить его желание. Я тоже не могу дышать воздухом, который насквозь пропитан смрадным дыханием этой твари! Ты приговариваешься к расстрелу, клоун. Из своего же собственного пистолета. В интересах революции…

Комиссар выхватил видавший виды «парабеллум», но нажать на спусковой крючок не успел. Толик перехватил его руку:

— Не спеши. Он нам еще пригодится. Есть план. Собирай людей!

Родившаяся у Томского идея пришлась всем по душе. Валявшимся в углу бутылкам нашлось применение. Их наполнили бензином из запасной канистры, Вставили тряпочные фитили и поставили в ящик, который благодаря стараниям Аршинова и Федора освободился от самогона. Лумумба снял пулемет Дегтярева со станины, а Томский — знамя Бригады Че. «Дегтярева» отдали Пьеру. Чернокожий великан вскинул двенадцатикилограммовую машину на плечо с такой легкостью, словно пулемет был пушинкой. Запасной диск Пьер сунул в рюкзак Максим и Банзай научили Вездехода управлять дрезиной: ученик схватывал все на лету. Фашисту вновь заткнули пасть кляпом и накрепко привязали к пустому флагштоку. Наблюдая за приготовлениями, офицер понял все. Замычал, задергался, пытаясь освободиться.

Аршинов ласково пошлепал фашиста по щеке:

— Скоро, мой фюрер, твои желания сбудутся. Считай, что отмучился.

Костер погасили. Лумумба дернул за шнур. Затарахтел двигатель, и дрезина выкатилась в основной туннель. Здесь пришлось сделать остановку. Граната, которую Федор швырнул в паучью нору, разворотила стену, завалив пути обломками бетона.

В расчистке завала участвовали все, кроме Толика. Сослался на усталость, хотя дело было не в ней. Он чувствовал себя отвратительно. Рана горела. Запах бензиновых паров, некогда приятно щекотавший ноздри, теперь вызывал тошноту. Голоса товарищей больно били по барабанным перепонкам, хотя те разговаривали вполголоса.

Томский незаметно расстегнул китель, вытащил спрятанный на груди флаг и посмотрел на рану. Дело обстояло хуже, чем он думал. Гораздо хуже. Края двух ран, оставленных жвалами паука, воспалились. Кожа вокруг них покраснела и вздулась. Он заболел в самый неподходящий момент, когда требовалась мобилизация всех физических и душевных сил для мощного рывка. Не хватало только стать обузой для Бригады. Толик вернул полотнище на место и застегнул пуговицы. Пусть о ране позаботится Святой Эрнесто. Томский вытер рукавом выступивший на лбу пот и спрыгнул на пути, чтобы присоединиться к остальным. Он наклонился, чтобы поднять осколок бетона, покачнулся от приступа головокружения, но не выпустил груза из рук. В рекордно короткий срок дружными усилиями единомышленников дорога была расчищена. Заработавшись, Толик забыл о ране. Когда все забрались на дрезину, Русаков приказал Лумумбе ехать до середины перегона, ведущего к Автозаводской, и обернулся к Толику:

— Мы разведывали это место. Блокпост на сотом метре. Два ряда мешков с песком. Прожектор. Пара пулеметов и человек двадцать солдат непобедимой и легендарной.

— А кто сказал, что будет легко? — отшутился Томский.

Наблюдая за мельканием туннельных спаек, он думал только об одном, как бы не вырубиться до того, как начнется бой. Скрывать от товарищей слабость становилось все труднее. Даже улыбка стоила ему больших усилий. Мышцы лица одеревенели. Грудь жгло не только снаружи. Легкие будто наполнились расплавленным свинцом. Толя шевелил пальцами, сжимал ими автомат, чтобы убедиться, что он все еще годен для поединка. Перегон казался Томскому бесконечным. Он почти разуверился в том, что дрезина когда-нибудь остановится.

Наконец Лумумба заглушил двигатель. Все спешились. На платформе остались только Вездеход и связанный фашист. Русаков передал карлику свою зажигалку — сплюснутую гильзу с фитилем и припаянной тонкой трубочкой, где располагались колесико, пружинка и кремень. Фитиль зажигалки закрывался медным колпачком, прикрепленным к гильзе цепочкой.

— Держи, Николай. Она меня никогда не подводила. Чем позже подожжешь, тем лучше. Только смотри, не переборщи. Помни, что зажигалку должен вернуть мне лично. Так что приказ будет только один — выжить.

Коротышка с улыбкой кивнул. Карацюпу, норовившего пуститься в рискованное путешествие вместе с новым другом, пришлось удерживать силой. Последние пятьдесят метров дрезину толкали, стараясь делать это как можно тише. Затем Вездеход, усвоивший науку Максима, запустил двигатель. Набирая скорость, дрезина покатилась к Автозаводской. Теперь необходимость соблюдать тишину отпала. Отряд бегом бросился вслед за дрезиной, чтобы поспеть к блокпосту в нужный момент. Толик не отставал от друзей ни на шаг. Предвкушение хорошей драки наполнило кровь адреналином. Болезнь на время отступила.

На блокпосту услышали шум двигателя. Раздались встревоженные голоса, отрывистые команды. Туннель залил свет прожектора. Было видно, как Вездеход склонился над ящиком, поджигая фитиль бутылки с коктейлем Молотова. Красные пока не стреляли. Они то ли опешили от наглости нарушителей, то ли никак не могли взять в толк, почему дрезиной управляет офицер в форме Рейха. На этом и строился расчет Толика. Первая пулеметная очередь громыхнула лишь после длинной паузы. Вездеход пружинисто оттолкнулся от края платформы, прыгнул на стену туннеля и повис на кабелях.

По летящей к блокпосту дрезине били уже два пулемета. Дергалось прошитое пулями тело фашиста.

Дрезина врезалась в мешки с песком. Крики паникующих солдат заглушил взрыв. В лицо Томскому ударила горячая волна. Погас разбитый прожектор, но его с успехом заменили яркие языки пламени. Из-за мешков на пути выкатился охваченный огнем человек. Он метался от стены к стене, оглашая туннель дикими воплями. Судя по звуку, один пулемет был выведен из строя. Второй все еще поливал атакующих свинцом. Томский увидел, как, наткнувшись на невидимую преграду, упал Жан-Батист. Не дать красным очухаться! Не позволить атаке захлебнуться.

Когда Толя вырывал чеку, руку от пальцев до плеча пронзила острая боль. Стиснув зубы, он швырнул гранату. Взрывная волна расшвыряла солдат и мешки с песком. Пулемет захлебнулся. Зато за спиной Томского отрывисто затакал «дегтярь». Выпрямившийся во весь рост Пьер не позволял красным высунуться из-за мешков.

Первым до блокпоста добрался Банзай. К удивлению Толика, он не пользовался автоматом. Забросив калаш за спину, он размахивал штык-ножом. Солдат, преградивший азиату дорогу, рухнул на тела своих товарищей, прижимая руки к распоротому животу. Когда весь отряд ворвался на развороченный блокпост, сопротивляться там уже было некому. Пара бойцов с перекошенными от ужаса, закопченными лицами, застыли с поднятыми руками.

Однако праздновать победу было рано. В пятидесяти метрах от первого блокпоста красные установили второй, тоже развернутый фронтом к Автозаводской. Теперь его защитники в спешном порядке поворачивали пулеметы. Отряду пришлось залечь за остатками дрезины и отстреливаться. Однако эта перестрелка оказалась короткой. Загромыхали автоматные очереди со стороны станции. Красные оказались под перекрестным огнем. После того как Федор швырнул еще одну гранату, над клубами пыли задергалась белая тряпка. Пятеро оставшихся в живых солдат последовали примеру товарищей с первого блокпоста и подняли руки.

Распрямиться Томскому удалось с большим трудом. Хотя бой и закончился, в ушах у него все еще стоял треск выстрелов и шум взрывов. Он видел, как Русаков обнимается с жителями Автозаводской. Пытался разобрать слова улыбающегося во весь рот Аршинова, но так и не смог ничего понять. Толик сделал шаг навстречу прапору, споткнулся о горку песка, которая просыпалась из разорванного мешка, и упал на рельсы.

Туннель погрузился в кромешную темноту, но сознания Толик не потерял. Он понимал, что дело не в туннеле, а в нем самом. Подвело только зрение. Голоса Томский слышал. Чувствовал, как его подняли и понесли. Запах гари и порохового дыма остался позади. Он почувствовал, как его кладут на что-то мягкое. Лба коснулась холодная рука. Кто-то расстегнул пуговицы куртки. Вспышка боли от прикосновения к ране. Голос Кольцова.

— Это не огнестрельное ранение. Укус паука. Дезинфицирующие примочки тут не помогут. Даже если бы у меня был раствор метокарбамола, все равно — уже слишком поздно.

А потом — вердикт:

— Он не протянет больше часа…

Глава 19

Встречи с команданте

Конвоиры застыли в напряженных позах, словно гусеница-мутант была василиском, превращающим взглядом любое живое существо в камень. Круги от падения монстра в котлован с водой сменились рябью. Через минуту поверхность воды сделалась зеркально-гладкой, и уже ничто не напоминало о том, что люди стали свидетелями жуткого зрелища.

Григорий махнул рукой повторно: в атаку! Однако заключенный, который должен был нанести первый удар, так и не успел пустить в ход лопату.

Послышался топот.

Из наземного вестибюля выбежали новые охранники. Заключенных прикладами погнали на станцию. Груженные грунтом тачки бросили на поверхности. Носов встречался с недоуменными взглядами товарищей, но понимал ровно столько, сколько и они. Руководителя Сопротивления вытолкали из толпы узников. Григорий увидел Корбута. Уперев руки в бока, он смотрел на Носова с такой ненавистью, что, если бы умел испепелять взглядом, от Григория давно остались бы только головешки.

Чеслав пытался обуздать гнев, но не сдержался. Сделал шаг навстречу Носову… Карлик покачнулся от увесистой оплеухи.

— Где Шестера, ублюдок? — заорал Корбут, потеряв остатки самообладания.

— О чем вы, товарищ комендант? Какая шестеренка? Вы не переутомились? Такая ведь нагрузка… Нечеловеческая…

Чеслав замахнулся для нового удара, но на сей раз сдержался.

— Недомерка ко мне в кабинет!

По дороге Носов лихорадочно думал о том, как использовать привязанность ЧК к шестилапому зверьку. Сомнений в том, что комендант ценит жизнь Шестеры во много раз больше человеческой, не оставалось. И когда Носова втолкнули в кабинет, тот знал, как себя вести. Заговорил, не дожидаясь наводящих вопросов.

— Шестера у меня в заложниках. Можешь сколько угодно трястись от ярости и корчить злобные рожи. Ласка в надежном месте, и если ты попытаешься приблизиться к нему хоть на метр, мои люди свернут Шестере шею. Позвоночник у зверька тонкий, как тростинка. Хрустнет почти бесшумно, товарищ Корбут. Трындец котенку.

— Я тебя на куски порву! — Чеслав бросился к ящику с хирургическими инструментами и выхватил скальпель размером с хороший нож. — Настрогаю ломтями!

— Остынь. Если умру я или пострадает кто-то из заключенных, мой человек порежет Шестеру на лампасы. Это ультиматум, комендант. Я все сказал.

Только сейчас Григорий заметил, что в анатомическом музее ЧК появилась банка с новым экспонатом. Раствор формалина и прозрачное стекло играли роль увеличительной линзы. Отрезанная голова гидроцефала смотрела с полки широко раскрытыми, удивленными глазами. Уродливые, расползшиеся швы на черепе были видны так отчетливо, что Носов помимо воли опустил глаза.

Чеслав не заметил замешательства Григория. Он выронил скальпель. Рухнул в кресло. Обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону. Его ударили в самое больное место. Он не сможет сделать нужный ход сейчас, поскольку не в состоянии думать. Нужно выиграть время. Разыскать и спасти Шестеру, а потом… Берилаг будет очищен полностью. Чего бы это ни стоило. Он никому не позволит умирать постепенно. Сначала вирус, а затем — виселицы. Целый лес виселиц. Такое было не по зубам самому Менгеле!

Корбут все-таки наказал Григория. Условие ультиматума он выполнил. Карлика не убили, а отправили в карцер. Это место было одним из первых изобретений молодого коменданта. На вертикальную шахту наткнулись, когда на платформе станции еще сооружались клетки. Назначение ее так и осталось тайной — на глубине трех метров шахту перекрывал пласт земли. Возможно — следствие сдвига породы. Так или иначе, шахта, расположенная в дальнем конце платформы, вдали от клеток и постов была бесполезна. Ее собирались завалить, но комендант остановил рабочих.

Осмотрев стены, обшитые листовой сталью, Чеслав пришел к выводу, что яма сечением полметра на полметра может служить прекрасным местом усмирения особо строптивых заключенных.

Очень кстати вспомнился рассказ Корбута-старшего об одной весьма изощренной средневековой пытке — профессор любил коллекционировать такого рода истории. Узника привязывали к стулу, и на его выбритую макушку медленно, капля за каплей, сочилась вода. Других звуков в помещении не было, и через некоторое время каждая падающая капля уже отдавалась в голове несчастного адским грохотом. Холодная вода вызывала спазм сосудов головы тем больший, чем дольше продолжалось воздействие. Плюс к этому, воздействие воды фиксировалось в одной точке. В теменной области формировался очаг угнетения, который быстро рос и захватывал всю кору головного мозга. Важное значение для этой пытки имела частота падения капель: вода должна была именно капать, а не литься струей.

Чеслав учел все. Велел заменить тонкую металлическую крышку более массивной, снабженной засовом. Через отверстие в ней пропустили тонкий резиновый шланг. Первые опыты превзошли все ожидания. Брошенный в яму человек не мог уклониться от капель, падавших ему на голову. Трехдневное сидение в грязи и полной темноте заканчивалось тем, что когда зэка вытаскивали из карцера, он был не в состоянии связать двух слов. Не мог выносить даже слабого света и заканчивал тем, что сходил с ума.

Вдоволь набаловавшись с новой игрушкой, Корбут охладел к ней. В те благословенные времена в Берилаге еще не успели прорасти семена бунтарства. Слухов о карцере было достаточно для того, чтобы умерить пыл самых озлобленных узников. Однако карцер действовал и был готов принять новую жертву.

Носова обмотали цепью, противоположный конец которой был прикован к стене. Охранник подтолкнул узника к краю ямы.

— Ну, коротышка, добро пожаловать в ад. Добился-таки своего.

Удар ногой в спину. Звон цепи. Григорий рухнул в вертикальную шахту — ноги у него по колено погрузились в грязь. Крышка шахты с лязгом задвинулась. Оказавшись в полной темноте, карлик первым делом ощупал сырые стены темницы и пересел так, чтобы капли воды не капали на голову. Коротышке относительно везло — в отличие от человека нормального телосложения он имел возможность маневра. Впрочем, это преимущество не принесло большого облегчения. Как ни пытался карлик забыть о звуке падающих капель, вскоре он вытеснил из головы остальные мысли. Бум-хлюп. Бум-хлюп. Носов прижался спиной к мокрой к стене. Попытался следить за темными мошками мрака, окружившими его со всех сторон. Бум-хлюп. Бум-хлюп. Мошки сбились в рой. Из мрака выплыло лицо Голована.

— Бум-хлюп, бум-хлюп, — прошептали почерневшие губы. — Это музыка ада, дружище. Она оживляет кошмары, делает реальными все наши потаенные страхи. Ты слушаешь симфонию нарастающего ужаса. Она сведет с ума любого. Сделает из тебя живого мертвеца. Ты еще позавидуешь мне, Гриша. Я ведь умер. Отмучился. А ты только сделал первый шаг по лестнице, ведущей к центру земли. Молись; молись, мой несчастный товарищ. Проси Бога и дьявола, чтобы твоя голова поскорее оказалась в соседней банке. Только там можно найти абсолютный покой. Беззвучие. Безмолвие. А пока: бум-хлюп, бум-хлюп…

Голован захохотал. Из его рта вывалился язык. Черный, поросший колючками и бородавками. Совсем как сегментированное тело гусеницы, которую Григорий видел на поверхности. А голова у этой гусеницы была человеческой. Когда язык распух настолько, что перестал умещаться во рту гидроцефала, синие швы на черепе расползлись окончательно, и голова лопнула, забрызгав лицо Григория вязкой черной жидкостью. Теперь гусеница была достаточно большой, чтобы рассмотреть: гибрид венчала голова Чеслава.

— Где ты спрятал Шестеру? — шипел монстр. — Отвечай, или мне придется прогрызть тебе череп, забраться в мозг и узнать все самому!

Чеслав раздвинул губы, демонстрируя острые, загнутые внутрь клыки. Изгибаясь всем телом, гусеница плыла по мраку, приближаясь к жертве. Карлик попытался отстраниться, но уперся спиной в стену. Клыки клацали всего в нескольких сантиметрах от лица. Григорий собирался закрыть глаза и покориться своей участи, как вдруг из темноты вынырнуло гибкое тело Шестеры. Ласка прыгнула на спину Корбуту-гусенице, вцепилась в него всеми шестью лапами и в один присест откусила монстру голову.

Бум-хлюп. Бум-хлюп. Носов очнулся. Понял, где находится. Подставил ладони под воду и плеснул на лицо. Больше никаких кошмаров. Собрать в кулак всю волю и не позволить простой воде свести его с ума. Внезапно уже ставшее привычным «бум-хлюп» сменилось новым звуком. Журчанием. Карлик понял, что вода уже не капает, а льется. Поначалу он обрадовался, но быстро сообразил — ничего хорошего не предвидится.

Струя воды становилась все толще. Грунт уже не успевал впитывать воду, и яма начала заполняться.

По колено.

По пояс…

По грудь!

Когда Григорий понял, что может захлебнуться, начал отчаянно молотить руками. Вода добралась до подбородка. Носов набрал полную грудь воздуха, но вода хлынула в ноздри. Шахта заполнилась доверху. Карлик тонул в мутном зеленом омуте. Призрачный свет шел от головы гидроцефала, которая плавала рядом. Пузыри, вырывающиеся изо рта хохочущего Голована, смешивались с пузырями из легких Носова. Он терял остатки драгоценного воздуха и ничего не мог поделать с собой.

Коротышка начал бить кулаками в стену, надеясь, что грохот привлечет внимание охранников. На помощь никто не пришел. Зато Григорий сделал поразительное открытие. В призрачном зеленом свете он увидел на стене шахты прямоугольный шов. Заклепок по его периметру не было. Понять, что странный шов означает, Носов так и не успел. Потоки воды ворвались в легкие. Голову заполнила гулкая пустота. Тело карлика безвольно опустилось на дно шахты…

На другом конце метро все было наоборот.

Томского мучила испепеляющая внутренности жажда. Толя не помнил, как оказался на Полянке. Он чувствовал, что должен быть в другом месте, но никак не мог припомнить, где именно. В прошлом сне Полянка удивила его своей стерильной чистотой. Теперь станция выглядела такой, какой была на самом деле — нежилой и запущенной.

Что же произошло? Он вроде бы болел, умирал. Но все это происходило не поблизости от Полиса, а гораздо дальше и совсем недавно. Какая же сила перенесла его на Полянку? Ответ напрашивался сам собой: он умер, а мертвые передвигаются очень быстро. Вихрем проносятся по туннелям, проходят сквозь стены, как нож сквозь масло. Все потому, что не имеют телесной оболочки. С другой стороны, мертвецы не страдают от жажды. Не может ведь он принадлежать к особой разновидности призраков, которым для странствий по загробному миру требуется пища и вода! Значит, жив, курилка! Разобраться с тем, как он оказался на Полянке, можно и позже. Сначала — отыскать воду.

В ответ на свои мысли он услышал звук. Его могли издавать только капли падающей на гранитный пол воды. Бум-хлюп. Томский двинулся на шум, дрожа в предвкушении сладостного мига, когда сможет ловить капли воспаленным ртом. Огромная ржавая бочка стояла в центре станционного зала, опираясь на шесть стальных швеллеров высотой по два метра. Из торца бочки торчал кран, ронявший на гранитный пол драгоценную влагу. Не раздумывая, откуда взялась бочка, Толик лег на спину и подставил раскрытый рот под кран. Привкус воды показался странным. Сделав еще пару глотков. Томский сморщился. Вода была такой горькой и теплой, что пить ее даже через силу было невозможно. Толик открыл глаза и тут же вскочил, ошалев от ужаса. Ржавая бочка оказалась коричневым туловищем громадного паука, а швеллеры — его суставчатыми ногами. То, что он принял за кран, на самом деле было хоботом чудища, а пил Толик совсем не воду, а яд, капавший с клыков.

Отбежать удалось всего на десяток метров. Паук не сдвинулся с места, а лишь выстрелил вслед человеку липкую струю слюны. Фью-ю-ить! Слюна затвердела в воздухе, превратившись в серый канат. Томский со всего маху грохнулся на пол. Он пытался освободить запутанные ноги, но паук плюнул еще два раза. Толик окончательно запутался в паутине. Монстр повел себя странно. Вместо того чтобы напасть на беззащитную жертву, он потащил Толика к путям. С ходу перепрыгнул через рельсы, повис на стене и вскарабкался на потолок. От мощного рывка у Томского едва не вывернуло суставы. Чудище оборвало паутину и с поразительной быстротой скрылось в темноте туннеля. В ту же секунду послышался стук колес приближающегося состава. Толик поднял голову.

Со стороны Полиса мчался поезд. Хорошо знакомый состав с профилем Сталина на передней части котла. Из будки приветственно махал машинист — седовласый мужчина в белом халате. В глубине сознания Толик понимал — появление Корбута-старшего означает, что ему снится кошмар. Однако инстинкт самосохранения заставлял тело извиваться в неистовом стремлении уползти с рельсов. Профессор включил прожектор. Томский зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, туннель был пуст. Исчезновение призрачного состава стало не единственным подарком. Толик не обнаружил на себе следов паутины. Исчезла и ржавая бочка, а вместе с ней неуемная жажда. Он просто стоял на рельсах и был почти уверен, что находится по эту сторону реальности.

Хрупкую надежду под корень срубило тарахтение двигателя. На этот раз со стороны Добрынинской. По рельсам неспешно катила мотодрезина. Управлял ею фашистский офицер. Черный его китель с золотыми пуговицами был покрыт пулевыми отверстиями, вокруг которых темнели круги запекшейся крови.

— Ненавижу черных, — нараспев выкрикивал фашист. — Ненавижу всех, кто им помогает! Я и с того света их достану! Ну-ка, поддам газку! Конечная остановка — адская рейхсканцелярия!

Дрезину окутал дымок. Из этого серого марева офицер продолжал вопить о своей ненависти к черным и цвету их крови. Томский точно знал: он уже слышал эти речи, встречал толстяка с тройным подбородком. Вот только где и когда? Толя отступил к стене, пропуская призрака-путешественника, а тот, проезжая мимо, ткнул в Томского указательным пальцем:

— Давай ко мне! В преисподнюю! Там поквитаемся!

Дрезина исчезла, как только выехала за пределы станции. Теперь Толик услышал сухое потрескивание. На платформе мирно горел костер, возле него сидел бородатый человек в берете и френче цвета хаки с накладными карманами. Он перелистывал какую-то книгу и курил трубку.

Команданте Че!

Томский взобрался на платформу, подошел к костру и молча присел на корточки рядом с самым живым из всех мертвецов, с самым добрым из призраков. Несколько минут они провели в тишине, нарушаемой только потрескиванием костра и шуршанием страниц книги. Наконец Че Гевара ткнул пальцем в одну из страниц, обернулся к Томскому и продекламировал:

И тогда надо мною, неясно,

Где-то там, в высоте голубой,

Чей-то голос порывисто-страстный

Говорит о борьбе мировой.

Толик узнал книгу, которую держал в руках товарищ Че. Это был томик стихов Гумилева. Знаменитая в своем роде книжка, которая побывала у красных и прокатилась до Полиса на метропаровозе.

— Хорошо сказано, — одобрительно покачал головой Че Гевара. — А как у тебя с революционной борьбой? Почему прохлаждаешься? Разве не понимаешь, что все, что видишь, — плод твоего воображения? Ты ведь нужен, очень нужен совсем в другом месте.

— Я не знаю, как отсюда выбраться, — почти простонал Томский. — Ничего. Абсолютно ничего не помню. Знаю лишь, что был болен…

— Неужели память отшибло настолько, что ты забыл даже… Ладно. Тебе не обойтись без проводника.

— Ты выведешь меня?

— Почему бы и нет? Вы, анархисты, говорите «Воля или смерть», а я утверждаю «Родина или смерть». На чьей стороне правда?

— Родина, — покачал головой Томский. — Я родился на поверхности. Моей Родины больше не существует. А метро… Его сложно назвать Родиной. Скорее, это просто дом, команданте.

— Вот тут ты не прав. Настоящие бойцы, истинные романтики революции, должны видеть свою Родину везде, где есть угнетенные. Так я говорил при жизни. Это же продолжаю утверждать и сейчас. Вставай, товарищ. Пойдем. Это у меня впереди целая вечность, а у тебя — считанные часы.

Только поднявшись, Толик заметил, что находится уже не на Полянке. Теперь вокруг, насколько хватало глаз, простирался лес, над головой пылало невозможно голубое небо, а над лесом серебрились вершины высоких гор. Товарищ Че вел Томского среди невиданных деревьев. Нет, это не лес. Скорее джунгли. Боливийские джунгли времен правления президента Рене Ортуньо. Того самого, что подписался под телеграммой «Приступить к уничтожению сеньора Гевары».

Проводник иногда останавливался, чтобы откашляться. Напоенный влагой воздух джунглей был вреден болевшему астмой Че. Толик использовал остановки, чтобы получше рассмотреть растительность. Он насмотрелся на то, что сотворила с флорой Земли радиация. Но в данном случае мутации были ни при чем. Папоротники, бамбук и лианы выглядели так, какими Томский видел их на картинках в книгах. Не было уродства, болезненности, характерных для мутировавших растений. Листья сверкали, как изумруды, а капли росы казались вкраплениями бриллиантов. Вскоре джунгли сменились каменистым склоном. Команданте вывел Томского к поросшим травой серым скалам. С грустной улыбкой обвел величественный и мрачный пейзаж рукой.

— Ущелье Куебрада-дель-Юро, товарищ Анатолий. Здесь я принял свой последний бой. В интересах революции…

Интонации Че напомнили Толику голос совсем другого человека. Этот голос и эта хлесткая, как удар плети, фраза принадлежали… Русакову! Бесстрашному комиссару Первой Интернациональной. Из глубин памяти чередой всплывали воспоминания. Они проносились перед глазами с такой скоростью, что у Томского закружилась голова. Запертый в клетке мутант. Похищение Елены. Безногий калека. Стычка с солнцепоклонниками. Концентрационный лагерь. Чеслав Корбут. Их с Леной ребенок…

Толик с радостным видом обернулся к Че Геваре. Тот улыбнулся:

— Ну, вот и все, товарищ. Память вернулась. Ступай вперед и помни: твоя Родина там, где есть несправедливость, где существуют угнетатели и угнетенные. Родина или смерть!

Толик кивнул и начал спускаться вниз по узкой тропинке. Сделал несколько шагов и поднял голову, чтобы еще раз посмотреть на Че. Последний романтик революции стоял на краю ущелья, опираясь на автомат. Перехватив взгляд Томского, Че поднял сжатую в кулак руку.

Понимание того, что он общается с призраком, ничуть не расстроило Толика. Он ведь так мечтал хоть минуту побыть рядом с великим человеком. Его мечта сбылась, а уж во сне или наяву, не имело никакого значения.

Перепрыгивая с уступа на уступ, Томский так спешил, что забыл об осторожности. Очередной прыжок оказался неудачным. Нога соскользнула с мокрого камня, и он покатился вниз. Падение в ущелье должно было быть весьма болезненным. Но в этом мире боль, как и смерть, являлись понятиями абстрактными.

Кувырок, еще один. Томский шлепнулся на что-то мягкое и открыл глаза. Вокруг были лица друзей. Встревоженные и одновременно радостные. Русаков, Аршинов, Вездеход, Федор, Банзай, Пьер и Рафаэль… Они с нетерпением ждали его возвращения.

Толик попытался что-то сказать, но мешал подкативший к горлу ком. Это было сущей мелочью в сравнении с главным: рана на груди уже не жгла, а чесалась. Он выздоравливал. Команданте Эрнесто Че Гевара уговорил товарищей из загробного мира дать Томскому отсрочку.

Толя приподнял голову, пытаясь осмотреться. Два ряда тонких квадратных колонн, облицованных потемневшим желто-лиловым мрамором, закруглялись к потолку, образовывая свод. Черно-серый пол с простым геометрическим орнаментом. Голова оказалась слишком тяжелой, чтобы долго удерживать ее на весу. Он на Автозаводской! Как славно, что удалось выйти на финишную прямую, ведущую в Берилаг. Остается последний рывок…

Улыбающийся прапор шутливо грозил Кольцову пальцем:

— А вы, ваше преосвященство, заладили, как попугай: не выживет, не выживет. А я сказал — выживет! Молодцом, Толян!

Глава 20

Королева голода

Поскольку солнце все время пряталось за тучи, день резко, без сумерек, перешел сразу в ночь. Стало совсем темно. Растянувшись в цепочку, отряд Лациса-Габунии шел по Большой Лубянке в направлении Сретенского бульвара. Мартин и Гиви показались на поверхность всего лишь в третий раз в новой жизни. Причем два пробных выхода свелись к тому, что оба душегуба лишь высунули нос из своей дыры, прогулялись метров на двадцать от гермозатвора и вернулись обратно.

О том, что творится наверху, у них имелось весьма приблизительное представление. Как и все новички, они допустили серьезную ошибку — слишком понадеялись на карту. На бумаге от Лубянки до Измайловского парка было не слишком далеко. Добраться до Бульварного кольца, пересечь Тургеневскую площадь. Дальше — проспект Сахарова, Садовое кольцо. От Высокояузского моста на Николо-Ямскую улицу. И по шоссе Энтузиастов до Измайловского парка. В принципе, ничего невозможного.

Когда Габуния и Лацис, упираясь лбами, изучали карту Москвы и просчитывали свой маршрут, дорога была далеко не главной из их забот. Они думали о Томском. Настичь его, схватить, принудить его доставить груз в метро и получить от Корбута заслуженное вознаграждение. Реанимация проекта «Немезида» наверняка выдвинет Корбута в число руководителей Красной Линии. А дальнейшая карьера его подручных напрямую зависела от того, насколько далеко пойдет комендант Берилага. Гиви и Мартин не делились друг с другом планами на будущее, однако каждый видел в товарище конкурента в надвигающейся борьбе за высокий пост. Поэтому Гиви собирался в один прекрасный день избавиться от Мартина, а тот — покончить с Гиви. При этом что один, что другой пребывали в уверенности, что смогут в случае необходимости легко облапошить друг друга. Словом, здоровый климат в трудовом коллективе.

Выросшие в метро Габуния и Лацис полагали, что и поверхность выглядит примерно так же. Улицы — перегоны, а станции — перекрестки. Конечно же с поправкой на скверный характер новых жителей Москвы. Но стоит ли принимать их в расчет? Десяток вышколенных диверсантов с калашами и гранатометами может оставить от любого мутанта груду паленого мяса. Оба члена командирского тандема были уверены, что им даже не придется самим участвовать в боевых действиях, поскольку всю работу за них сделают подчиненные. Однако темнота, обступившая взвод со всех сторон, рассеяла иллюзию самодостаточности. Покинутый людьми город жил своей страшной жизнью, о чем свидетельствовали непонятные, наводящие ужас звуки, доносившиеся из развалин.

Вступать в открытый поединок с людьми никто из новых хозяев земли пока не спешил. Таившиеся в руинах твари обладали и разумом, и обостренным до предела охотничьим инстинктом. Они умели ждать.

А диверсанты быстро почувствовали, как тяжело им дается пребывание в постоянном напряжении. Лучи прикрепленных к каскам фонарей беспорядочно метались вокруг. Выхватывали из мрака отдельные фрагменты — грязно-серые стены, черные провалы окон, обвитые вьюном перила балконов. Много раз пальцы бойцов ложились на спусковые крючки, но всегда оказывалось, что притаившееся в засаде чудовище не что иное, как кусок обвалившейся стены или ствол причудливо искривленного дерева. Стволы автоматов опускались, но всего лишь на несколько секунд.

Прогулка оказалась сущей пыткой. Из соображений безопасности отряд старался держаться подальше от стен домов и переулков. Однако и передвижение по центру улицы не было подарком. Пробираться приходилось через лабиринты металлического хлама. Требовалось обладать большой фантазией, чтобы распознать в изъеденном коррозией металлоломе скелеты машин. Со всех сторон людей окружали ржавые остовы автомашин и обломки железобетона с торчавшей наружу арматурой. Они так и норовили порвать или проткнуть защитные костюмы. Приходилось быть очень внимательным, чтобы не напороться на очередной кусок стали или торчавшую из асфальта железку Добавляли забот глубокие выбоины в асфальте. Они были заполнены водой, а с учетом неизвестной глубины могли стать смертельной ловушкой. Все эти препятствия приходилось обходить, опасно приближаясь к руинам зданий.

Большая Лубянка будто старалась оттеснить отряд туда, где его поджидали изголодавшиеся чудовища. Бесконечные зигзаги могли привести к отклонениям от маршрута. Габуния и Лацис были всерьез обеспокоены отсутствием ориентиров. На пути пока не попалось ни одного указателя. Никаких гарантий того, что они уже не сбились с пути и топают вовсе не к Большой Лубянке, а совсем в другом направлении.

Посовещавшись, Мартин и Гиви решили сделать привал. Тыкаться, как слепым котятам, больше не имело смысла.

Выручила луна. Она пробила серую завесу облаков всего на несколько секунд, но ее серебристого света оказалось достаточно, чтобы увидеть слева от дороги большое строение. Судя по карте, оно могло быть только Сретенским монастырем. Луна исчезла за облаками, теперь в одном направлении светили семь фонарей, укрепленных на касках защитного цвета.

Кирпичная ограда с небольшими, похожими на бойницы оконцами сохранилась лишь частично. Местами в ней зияли проломы, местами вместо ограды высились только груды битого кирпича, из которых торчали изъеденные ржавчиной остатки кровли, да кованые решетки. Главное монастырское строение, некогда увенчанное пятью куполами, сохранило только три из них. Основной купол провалился внутрь здания. Остатки башни с зазубренными краями походили на гнилой зуб. Единственный крест на маленьком куполе накренился к земле и мог рухнуть в любую секунду. Прилепившийся к храму притвор покрывали глубокие трещины. В них нашли себе пристанище растения с толстыми коричневыми стеблями и остроугольными, зазубренными по краям листьями. Сорванные с петель двери валялись на крыльце, открывая взглядам черный прямоугольник входа.

Судя по всему, Господь Бог явно исключил этот храм из числа своих резиденций. Мрачный вид здания наводил на мысль о том, что у него теперь совсем другой хозяин. Безжалостный повелитель теней и существ, не поддающихся классификации. Одно из них дало о себе знать уже в следующую минуту. Через крыльцо метнулось что-то темное и застыло на фоне дверного проема. Никто не осмелился направлять на существо фонарь. Слишком уж грозно, не от мира сего выглядел силуэт обитателя бывшего монастыря, чтобы беспокоить его светом. Ростом под три метра, круглоголовый, начисто лишенный шеи и плеч мутант наблюдал за людьми большими зелеными глазами. Время от времени он со свистом втягивал воздух и агрессивно пофыркивал. Один из солдат вскинул автомат, но Лацис погрозил ему затянутым в перчатку кулаком. Нападать первыми не стоило не только потому, что монстр не двигался с места. Мартин заметил еще одну круглую голову в стрельчатом окне. Никто не знал, сколько таких вот круглоголовых гигантов пряталось в монастыре. Дипломатично уклониться от боя в данном случае было самым правильным решением.

По сигналу Гиви взвод продолжил путь. Когда пришлось обходить очередную яму, замыкающий оглянулся. Сразу три круглоголовые твари успели перебраться через монастырскую ограду и теперь наблюдали за отрядом, вскарабкавшись на лежавшую поперек дороги опрокинутую фуру.

Диверсант с гранатометом на плече хотел предупредить об этом товарищей, но, как только бросился нагонять отряд, асфальт под ним прогнулся. Поверхность неглубокой воронки покрылась сетью трещин. Треск. Парень провалился по пояс в яму. Едва успел сорвать с плеча гранатомет, как оказался в провале по самую шею. Яма быстро увеличивалась в размерах. С тихим шуршанием осыпался уже грунт. Падение задержала «Муха». Раздвинутый в боевое положение гранатомет зацепился за края ямы. Человек повис над пропастью, держась обеими руками за спасительную трубку. На этом его везение закончилось. Асфальт вокруг уже не осыпался, а плавно стекал, как мелкий песок, вниз.

Отчаянный крик гранатометчика услышали, но помочь ему уже ничем не смогли, — никто так и не рискнул приблизиться к краю провала.

Это явление было известно сталкерам как «зыбучий асфальт». Чрезвычайно коварная штука! В таких случаях категорически запрещалось приближаться к месту происшествия. Ограничились тем, что для успокоения совести несколько раз выкрикнули имя несчастного парня. Ответа, как и следовало ожидать, не получили.

Отряд продолжил путь. Круглоголовые спрыгнули с фуры. Не сокращая, но и не увеличивая расстояния, они двигались следом. Иногда на двух ногах, иногда — опускаясь на четвереньки. Таким порядком было пройдено еще метров триста. После поворота к Тургеневской площади к мутантам присоединились три их собрата, вынырнувшие из руин. Как только численность стаи увеличилась, круглоголовые стали смелее. Всего в три прыжка они оказались в полусотне метров от бойцов отряда. Габуния и Лацис поспешили вывести своих людей на открытое пространство, поскольку стало очевидно, что схватки не избежать.

Строения, некогда окружавшие Тургеневскую площадь, почти не сохранили своих очертаний. Однако было видно, что не только годы поработали над их разрушением. Мощный динамический удар в одно мгновение перемолол дома в груды щебня, дробленого кирпича и обломков бетона, на остатках оплавленных стен виднелись черные следы гари. Из расщелин руин высовывались покрытые острыми колючками стебли растений с овальными листьями. Увенчанные ядовито-зелеными цветками, они покачивались, даже когда не было ветра, и роняли на крошево кирпичей густую изумрудную слизь.

Повинуясь жесту Лациса, гранатометчик уперся коленом в асфальт, Выдвинул телескопическую трубу и начал прицеливаться в первого круглоголового. Тратить драгоценную гранату на такую мишень было непозволительной роскошью. Расчет строился на том, чтобы напугать остальных мутантов. Раз и навсегда отбить у них охоту преследовать отряд.

Палец солдата уже коснулся спускового устройства, но стрелять не пришлось. Мутанты одновременно вскинули головы к темному небу и заверещали так, что у людей заложило уши. В следующую секунду круглоголовые бросились врассыпную. Часть рванула обратно к Сретенскому монастырю, остальные начали взбираться на горы мусора, окружавшего площадь. Самый прыткий из мутантов почти достиг гребня горы, но скрыться за ним не успел. Колючий стебель обвил его заднюю конечность. Рывок. Мутант упал. Зеленый цветок рванулся к нему со стремительностью атакующей змеи и на подлете выплюнул фонтан изумрудной слизи. Верещание резко оборвалось. Круглоголовый забился в конвульсиях. Теперь тишину нарушало только шуршание колючих стеблей, которые сползались к добыче со всех сторон.

Люди все еще не могли понять причину панического бегства мутантов, озирались по сторонам… А угроза исходила сверху.

Первым пикирующего птеродактиля заметил Мартин. Прижав кожистые крылья к туловищу, крылатый ящер несся прямо в гущу отряда. На этот раз бросаться врассыпную пришлось людям. Смельчака, который решился бы выпустить по птеродактилю хоть одну очередь, не нашлось. Панике поддались даже прославленные герои Габуния и Лацис. Позабыв о том, что должны командовать отрядом, они заметались по площади в поисках укрытия. В суматохе кто-то налетел на гранатометчика и сбил его с ног. РПГ покатился по асфальту.

Неожиданно крылатый ящер изменил траекторию полета. Властелин ночного московского неба отыскал себе более крупную добычу. Птеродактиль вонзил свои серповидные когти в темную массу, которая лежала среди обломков бетона и казалась неживой. Когда крылатый монстр, отчаянно молотя крыльями по воздуху, оторвал добычу от земли, стало видно: то, что казалось неодушевленным предметом, на самом деле было громадным пауком. В отличие от его подземных собратьев, головогрудь паука покрывала не коричневая шерсть, а черные хитиновые пластины. Пробить их было не под силу даже когтям птеродактиля.

Как только паук дернулся, ящер выронил свою добычу. Он пошел на новый круг, набирая высоту для очередной атаки. Но и разъяренный паук убегать не собирался. Продолговатая голова поднялась вверх. Вслед птеродактилю полетела тугая струя серой слизи. Паук отступил в сторону, уперся восемью суставчатыми ногами в обломки строительного мусора и резко мотнул телом. Обвитое паутиной тело крылатого ящера рухнуло на землю. Новая струя паутины налипла на крылья. Паук и птеродактиль поменялись ролями. Охотник стал добычей! Прыгнув на ящера, паук выплюнул облако серого дыма, настолько плотного, что различить детали окончания поединка стало невозможно. Слышно было, как отчаянно бьется за свою жизнь крылатый монстр. Все реже вздымались перепончатые крылья. Наконец все стихло. Серое облако продолжало висеть над местом поединка.

В полной тишине прошла минута, другая. Диверсанты постепенно приходили в себя. Гранатометчик наклонился, чтобы поднять свою трубу, но его оттолкнул Лацис. Он сам поднял РПГ и навел его на облако. Вовремя. Паук уже справился с птеродактилем, выбрался на открытое пространство и спускался на площадь. Мартин нажал на спусковой рычаг. С гулким хлопком РПГ выбросил реактивную гранату. Против нее хитиновый панцирь паука не устоял. Мощный взрыв разбросал останки чудища по всей площади, а одна из суставчатых ног упала в метре от Лациса.

Круглоголовые боялись птеродактилей. Паук победил крылатого ящера, а человек с его оружием оказался сильнее паука. Мартин швырнул дымящуюся трубу на асфальт. Это сражение удалось выиграть, но радоваться было нечему. Плата за короткий отрезок пути оказалась слишком высокой. Теперь у диверсантов не было гранатометов, погиб один боец. Придется идти к цели в обнимку со смертью.

* * *

Владар помог Томскому сесть. Большой необходимости в этом не было, поскольку силы вернулись полностью. Сознание того, что удалось прорвать блокаду, ускорило его возвращение в ряды полноценных бойцов.

Толик с интересом осматривал станцию, служившую команде Русакова базой.

Электричество на Автозаводской экономили. Лампочки, свисавшие с натянутой под потолком проволоки, были выключены, но платформу островного типа освещали расставленные на металлических треногах лампы с машинным маслом. Очень понравились Томскому колонны не виданного раньше желто-лилового цвета. Путевые стены были облицованы мрамором приятного для глаз теплого оттенка и освещались вставленными в специальные отверстия факелами. Капитальных помещений станция не имела. По крайней мере, на платформе. Только несколько латаных-перелатаных палаток да натянутых у стен занавесок.

О занятиях и профессиональных предпочтениях жителей Автозаводской красноречиво говорил длинный, через всю платформу, дощатый стол. К нему крепились струбцины, тиски, электрические и ручные станки со шлифовальными кругами. Вперемежку со слесарными инструментами лежали и ржавые, и начищенные до блеска детали. Это было настоящее царство подшипников, муфт, рессор и валов. Четверо рабочих возилось с почти собранной ручной дрезиной. Сварщик в защитных очках тыкал электродом в стальной ящик, вырезая в нем квадратное отверстие. Два подростка с пыхтением вертели большое деревянное колесо. Установленное в специальной раме, оно вместе с хитрой системой блоков заменяло электрические тали. Командовал пацанами сухонький старичок в промасленном комбинезоне. Когда колесо застопорили, он полез с отверткой под висящий на веревках дизельный движок. Помощники застыли рядом в ожидании дальнейших приказов.

При всем этом нельзя было утверждать, что работа кипела. Большинство обитателей Автозаводской сидели, разбившись на кучки по пять-шесть человек. Многие лежали, кто на сплющенных в блин матрацах, кто на обрывках картона. По залу расхаживали мужчины с автоматами, женщины с маленькими детьми. Все почему-то молчали.

Толик решил, что Город Мастеров возник на Автозаводской не случайно, — само название станции свидетельствовало о том, что на поверхности когда-то действовал крупный завод. Очевидно, спасшиеся рабочие и стали первыми жителями Автозаводской. Вывод казался логичным, но у Толика осталось много вопросов. Имелась у Автозаводской какая-то странность. Загадка, которую Томский пока разгадать не мог. Он спросил бы об этом у Русакова, но тот вместе остальными ушел по делам.

Рядом с Томским остался только Владар. Он долго не сводил с Толика глаз и наконец пробормотал:

— Ничего не понимаю. Вы не могли выжить. Судя по размерам ран, паук впрыснул в вашу кровь столько яда, что им можно было убить и слона. Даже специальная сыворотка помочь не могла. Я не совсем врач, но уверен, что в вашем случае налицо медицинский парадокс. Или…

— Или чудо, отец Владимир? — улыбнулся Толик. — Вижу-вижу, к чему вы клоните. Разочарую вас. Бог тут ни при чем… Тут, скорее, дьявольские козни.

И Томский рассказал Владару об эксперименте профессора Корбута, который возомнил себя Господом и решил вмешаться в человеческую природу. О том, как профессор надеялся, изменив ДНК подопытных, сделать из них совершенных солдат — в том числе разрушив их личности. Анатолий оказался среди его лабораторных крыс. Эксперимент не увенчался успехом, хотя некоторую закалку Толя успел получить.

— Очень интересно, — заключил старик, выслушав рассказ. — Думаю, о своих возможностях вы пока мало знаете.

— Мои товарищи, генетическая перестройка которых удалась, заплатили своими душами. Корбут превратил их в механизмы… — покачал головой Толя. — Я не знаю, какую цену за эту неуязвимость еще придется заплатить мне. Но это — потом. А сейчас…

Толик встал, встряхнулся и с удовольствием, до хруста в суставах, потянулся.

— Сейчас бы для полного счастья перекусить…

Владар дал понять Томскому взглядом, что тот сказал нечто неуместное.

— Хм… Перекусить. — Владар почему-то перешел на шепот и тревожно оглянулся по сторонам. — Да уж, не помешало бы, но с едой тут большие проблемы. Из-за блокады…

Блокада! Тут Томский вспомнил все. Личная кара товарища Москвина непокорной станции за то, что ее жители осмелились приютить мятежников.

Красные не только лишили жителей Автозаводской возможности покидать пределы своего тесного мирка. Станция имела свою специфику. Она ремонтировала технику, изготавливала нужные жителям метро механические приспособления. Город Мастеров производил все, что угодно, только не еду. Блокада отрезала станцию от привычных точек сбыта и обрекла ее жителей на голод.

Теперь стало ясно, почему на Автозаводской было так тихо, а большинство рабочих мест пустовало. Не имело смысла трудиться, если произведенный продукт нельзя было сбыть. Невозможно же самим жрать всю эту технику!

Догадка оказалось верной, но суть того, что происходило на станции, Томский окончательно понял и прочувствовал, когда решил пройтись по платформе. Взгляд упал на лист бумаги, приклеенный к одной из колонн. «Нормы выдачи грибной похлебки», гласила написанная корявым почерком надпись. Листок был разграфлен. В одной колонке шел перечень профессий и возраста жителей станции. В другой — вес похлебки в граммах. Причем цифры в последнем столбике уже несколько раз зачеркивались. Норма день ото дня уменьшалась. Сегодня, например, рабочие получали по двести пятьдесят, солдаты, задействованные на дежурстве, — триста, женщины — двести, а дети — сто пятьдесят граммов похлебки.

В приписке под таблицей сообщалось, что все обитатели станции имеют право на дополнительный паек — пятьдесят граммов свиного сала. Его рекомендовалось обжаривать на огне, чтобы убить микробы. Значит, сало было не первой свежести. Похлебка вряд ли была питательной, а при таких нормах выдачи она, скорее всего, просто разжигала аппетит, а не утоляла голод.

Толик двинулся было дальше, но замер, услышав чье-то бормотание. Привалившись спиной к колонне, на голом полу сидела седая старуха лет восьмидесяти. В глазах ее тлело безумие; она не переставая что-то бубнила себе под нос. Томский наклонился и прислушался.

— Полынь, крапива, лебеда, полынь, крапива, лебеда, полынь, крапива, лебеда… — повторяла она, как заведенная.

Заметив смотревшего на нее Анатолия, старуха протянула к нему исхудавшую руку и вцепилась в рукав:

— Нет травы… — Старуха показала пальцем на сновавших по перрону людей… — Смотри, они все истоптали… Нет травы…

Томский еле вырвался из цепких пальцев безумной старухи.

Он направился к слесарю в комбинезоне, чтобы спросить, где искать Русакова. Старика на месте не было. Он стоял у стены рядом с коробкой рубильника. По всей видимости, работа с движком требовала большой точности, а света не хватало. Старик опустил рычаг рубильника. Вспыхнули лампочки под потолком.

Теперь Томский увидел все, что раньше скрывалось от него в неверном свете факелов. Бледные изможденные лица. Темные круги под глазами. Одежда, болтавшаяся на телах, как на вешалках.

Блокада превратила Город Мастеров в Королевство Голода.

Часть 3

Час терминатора

Глава 21

Город мастеров

Скрежет крышки люка. Лязг цепи. Резкая боль в пояснице.

Григорий обрадовался и звуку и боли. Звуку — потому, что он отличался от монотонного, сводящего с ума «бум-хлюп». Боль же была веским аргументом в пользу того, что он жив, а не утонул, как казалось. Его вытаскивали из карцера, а это означало возвращение в более или менее нормальный мир. Реальность, где существовало много звуков и яркого света.

Носов хорошо помнил рассказы о тех, кто побывал в карцере. Снова выбраться наружу оказывалось не менее тяжким испытанием, чем оказаться в кошмарной одиночке. Прежде всего, из-за яркого света. Значит, первым делом надо зажмуриться и к свету привыкать постепенно. Григорий собирался закрыть глаза, но тут увидел странный прямоугольник на облицованной листовым железом стене шахты. Он существовал на самом деле!

Григория втащили на платформу. Он сразу упал, и раздосадованный охранник, не удержавшись, пнул карлика сапогом в бок:

— Вставай! Нечего прикидываться. Каких-то двенадцать часов в яме просидел, а под жмура косишь. Со мной этот номер не пройдет.

Коротышка встал и даже постарался удержаться на ватных ногах. Охранник удовлетворенно хмыкнул. Носову не давала покоя мысль о прямоугольнике, который он заметил в шахте. Он мог быть выходом в горизонтальный штрек, которого создатели карцера просто не заметили. При случае надо бы изучить яму как следует. Эта мысль так заняла Григория, что он даже слабо улыбнулся.

И тут же помрачнел вновь. Вряд ли ему представится случай исследовать яму: его вытащили слишком рано, а это может означать только одно — терпение коменданта лопнуло.

Тем не менее, Григорий внимательно осмотрел ближайший к шахте участок Берилага. Карцер располагался на приличном удалении от клеток и постов. Ближайшая лампочка горела так далеко, что свет ее сюда почти не доставал. Часовым нужно иметь очень хорошее зрение, иначе невозможно рассмотреть, что творится в этом месте.

Как и ожидал карлик, охранник повел его прямиком к коменданту. Шагая мимо клеток, Григорий намеренно замедлил шаг у той, где сидела Елена. Девушка увидела старого знакомого. Они просто обменялись взглядами, улыбнулись друг другу. Обоим стало легче. Охранник выругался, толкнул Носова в спину. Вместо того чтобы ускорить шаг, коротышка остановился. Пока охранник тупо таращил глаза и приходил в себя от удивительной наглости узника, тот прошмыгнул у него под рукой. Схватил за прутья клетки.

— Когда придет Коля, передай ему, что я не сломался… Обязательно скажи ему…

На этот раз охранник ударил зэка прикладом автомата. Не позволил упасть, а схватил за шиворот и поволок к вестибюлю.

Комендант встретил Носова молча. Исчезновение Шестеры отбило у Чеслава охоту шутить в привычной, язвительной манере. Он приказал привязать Григория к табурету. Своими руками разорвал рубаху на его груди.

— Близняшки должны быть похожими друг на друга, а у тебя с братом наблюдаются серьезные отличия. Сейчас я попробую устранить досадное недоразумение, если ты, конечно, не скажешь, где Шестера.

— Я дрессировщиком к тебе не нанимался. Сам ищи…

ЧК ожидал подобного ответа. Кивнул, достал из-под стола паяльную лампу. Рядом положил обрезок стальной арматуры.

— Никогда до конца не понимал мутантов. Единственное, что знаю наверняка, — с вами можно разговаривать только на языке боли. Только его вы, уроды, и понимаете. Это как дрессировка зверей в цирке: все только через страх и через боль. Выходит, вы звери. А значит, с вами только по-зверски и надо…

Носов смотрел, как раскаляется на огне паяльной лампы металлический прут. Ему стало страшно. Но он знал, что его брат выдержал такую пытку. И убежал. Носов оставил Чеслава с носом. Григорий неожиданно для себя рассмеялся.

Корбут услышал смех коротышки. Схватил прут и помахал им у него перед лицом. Потом легонько коснулся обнаженной груди, опалив волосы. Григорий стиснул зубы так, что на щеках выступили желваки.

— Последний раз. Где Шестера? — уже не сдерживая себя, крикнул Корбут.

— Насчет Шестеры не в курсах, гражданин начальник… — Носов гордо вскинул голову. — Одно знаю точно. У тебя нет физических отклонений, просто дурная наследственность. Сумасшедший папашка, сыночек — психопат.

Чеслав приставил прут к груди Носова и нажал с такой силой, что табурет перевернулся. Это не остановило палача. Он принялся тыкать прутом в грудь карлика и остановился лишь тогда, когда понял, что проволока остыла и не может больше причинять ожогов.

Корбут вернулся к паяльной лампе. Дверь кабинета открылась. На пороге стоял Берзин. Увидел лежавшего на полу зэка и осуждающе покачал головой:

— Ого! Не слишком ли ты разошелся, а, Чеслав? Товарищ Москвин может этого не понять…

— Не твое дело! — рявкнул комендант. — Не видишь разве, что мешаешь? Я занят. Никого не принимаю! А Москвин мне больше не указ. Через пару дней в моих руках будет такой козырь, что генсек станет ходить передо мной на задних лапках и вилять хвостом. А ты… пошел…

— Не советую тебе заканчивать фразу, — недобро произнес Тихоня. — Вдруг придется пожалеть. И вытри губы. Кажется, они у тебя в пене.

Пальцы Корбута разжались. Прут упал на пол. Таким тоном с ним не разговаривал даже Москвин. Он пригрел на груди змею! Позволял Берзину слишком много, и этот хлюпик посчитал доброе отношение к себе проявлением слабости. Решил, что другу отца можно все. Захотел на правах мудрого дядюшки читать нотации. Пора раз и навсегда усмирить не только заключенных. Пришло время подавлять признаки неповиновения внутри своего круга.

— Пошел вон. А в следующий раз запишешься ко мне на прием. Вон!

— Вон так вон, — усмехнулся Берзин. — Я ухожу, товарищ комендант. А ты запомни, что сегодня перегнул палку и оказался не прав.

Дверь за Яковом захлопнулась. Корбут поднял прут. И тут же швырнул его в стену. Продолжать пытку он больше не хотел. Он вызвал охранников, приказал развязать и унести Носова. Долго мерил шагами кабинет. Настроение у ЧК было не просто паршивым. Ситуация выходит из-под контроля. Исчезновение Шестеры… Бегство Томского… Ссора с Яковом… Одно к одному!

А ведь Берзин прав. Он заработался, изнервничался за последние дни. Требовалась, причем срочно, небольшая передышка. Лекарство от нервных перегрузок можно было найти только в одном месте — в Черкизоне. Конечно, коменданту образцово-показательного лагеря не пристало шляться среди бродяг, торговцев оружием, содержателей вертепов и организаторов гладиаторских боев. Как-никак он был не просто коммунистом, а принадлежал к ее элите, к тем, на ком держится Красная Линия.

Однако время от времени в нем просыпалось непреодолимое желание увидеть гладиаторские бои с их кровью, потом, сломанными костями, пробитыми головами. Тогда он наряжался в потрепанный плащ, надвигал на лицо капюшон, набивал карманы патронами. И пешком отправлялся на станцию Черкизовская, а оттуда в Черкизон, где покупал себе запретные удовольствия.

Там Чеслава знали как богатого и щедрого парня. Гладиаторские бои устраивались для него в закрытом просмотре. В зависимости от настроения комендант платил за бои с мутантами против мутантов, с мутантами против людей, но чаще всего с людьми против людей.

Сегодня ЧК с удовольствием поглядел бы, как пара мутантов разрывает одного человека. Зажав под мышкой длинный плащ, комендант покинул кабинет, подчеркнуто спокойным шагом прошелся вдоль перрона и, уже не сдерживая себя, торопливо сбежал по земляной аппарели в ведущий на Черкизовскую туннель.

Едва затихли шаги Чеслава, как из дальнего угла вестибюля появился Тихоня. Он изучил Корбута как свои пять пальцев. Точно знал, куда отправился комендант и сколько там пробудет. Времени для того, чтобы как следует обыскать кабинет Чеслава, у Берзина было предостаточно…

* * *

Толик подошел к старику-слесарю. Поздоровался.

— Где можно найти товарища Русакова?

— А-а… Русакова. — Старик даже не взглянул на собеседника, продолжая вывинчивать какой-то болт. — В южном вестибюле. В госпитале.

Только вблизи Томский увидел, насколько худым был старик. Кожа да кости. Каждое движение давалось ему с трудом, но он упорно продолжал возиться с двигателем. В такой ситуации его труд мог бы показаться бесполезным. Но только на первый взгляд. Старик знал, что делает. Работа помогала отвлечься от мрачных мыслей. Не предаваться отчаянию. Вот и пацаны, которых слесарь заставил заниматься делом, хоть и выглядели не слишком упитанными, но иногда улыбались. Автозаводская пыталась справиться с навалившейся бедой. Выстоять или умереть за свои убеждения.

Томский шел по платформе, рассматривая отлично сохранившиеся мозаичные панно на путевых стенах. Всего их было восемь. На восточной стене мозаики изображали рабочих, которые возились у танка с непропорционально огромной башней. Другие картины посвящались разным цехам большого завода. Западную путевую стену украшали панно, изображавшие погрузку бомб в самолет, трактора, рыбаков, тянущих сети, битком набитые рыбой, и корабли, сошедшиеся в морском поединке. К последней мозаике была прислонена деревянная лестница. Молодая женщина протирала панно тряпкой. Ей помогала девочка, стоявшая внизу. Мать передавала ей тряпку. Малышка полоскала ее в ржавом ведре, отжимала и возвращала матери.

Потомки рабочих, в честь которых была названа станция, берегли память о своих предках. Отвоевывали ее у времени, норовившего стереть все воспоминания о жизни на поверхности. Великое дело — традиции. Стоило забыть о них, пустить все на самотек, как зверь по имени метро заглатывал все, что осталось от погибшей цивилизации. Пережевывал и выплевывал, заменял старые людские традиции на свои собственные нравы и обычаи. Простые и жестокие. Ставящие во главу угла слепое стремление выжить. Продолжать есть, пить и дышать, даже превратившись в человекообразных обезьян. Даже превратившись в чудовищ.

Девочка обернулась и посмотрела на Толика. Худенькое личико, обтянутые кожей скулы, бледные губы и огромные серые глаза. Маленькая жительница Автозаводской улыбнулась незнакомцу, помахала рукой и вновь склонилась над своим ведром.

Томский остановился. Начал обшаривать свои карманы в надежде отыскать хоть что-нибудь съестное. Пустые старания. Он ничем не мог помочь хотя бы одному голодающему. По крайней мере, сейчас. Но как только доберется до Красной Линии, обязательно заставит коммуняк пожалеть о том, что они здесь натворили.

У выхода на эскалатор рядом с потухшим кузнечным горном горел костер. В квадратной стальной коробке на четырех ножках пузырилась пресловутая грибная похлебка. Раздачей пищи руководила крупная женщина, одетая в мужскую камуфляжную форму. В переднике, с засученными рукавами, она сноровисто опускала в варево черпак, наливала похлебку в подставленные миски, кружки и консервные банки. Ставила на весы. В зависимости от их показаний добавляла и отливала похлебку. Получившие порцию далеко не уходили. Сразу опустошали свою посудину и с унылым видом следили за дальнейшей раздачей.

Толик вдруг понял, что не чувствует запаха похлебки. Если суп, который недавно готовил Аршинов, источал невообразимый аромат, то варево, выдаваемое на Автозаводской по спискам, было слишком жидким, даже чтобы пахнуть. Но здесь оно было единственным настоящим богатством.

Небритый мужичок в синей спецовке, с гаечным ключом в кармане, бережно нес свою банку к краю стола. Он смотрел на суп с таким вожделением, что не заметил хищного взгляда тощего как жердь парня, притаившегося за горном. Парень успел не только опорожнить свою миску, но и вылизать ее до блеска. Теперь положил глаз на чужую порцию. Томский понял, что сейчас произойдет, но помешать тощему не успел. Тот бросился на мужичка и попытался вырвать у него банку с похлебкой. Непродолжительная борьба, и банка покатилась по гранитному полу.

— А-а-а! Что ты наделал?! — Обливаясь слезами, мужичок опустился на четвереньки и принялся лакать разлитую похлебку прямо с грязного гранитного пола.

Тощий в замешательстве смотрел на приближавшуюся раздатчицу. Женщина без предупреждений грохнула грабителя черпаком по голове.

— А ну, пошел вон! И чтоб больше мне на глаза не показывался, ирод!

Теперь завыл тощий. Рука у раздатчицы оказалась тяжелой. Когда парень отнял руку от головы, его пальцы были в крови. Пошатываясь как пьяный, он добрался до стола, рухнул на скамейку и начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Я просто хочу есть. Жрать! Кушать! Разве прошу слишком много? Вы не имеете права на мне экономить!

Томский поспешил покинуть платформу.

Однако в южном вестибюле, куда он поднялся, дела обстояли гораздо хуже.

Этот вестибюль был двухэтажным, с куполообразным, украшенным серпом и молотом потолком. Везде, где только можно, на полу лежали люди. Оказалось, что те, кого Толик видел на платформе, чувствовали себя еще относительно неплохо. А в развернутом здесь госпитале умирали от истощения те, кто уже не мог самостоятельно передвигаться.

Укрытая грудой тряпья женщина тихим голосом жаловалась на холод. По ее бледному лицу стекали капли пота. Бредил лежавший у стены мальчик лет десяти. Его синеватые веки подрагивали, а запекшиеся губы безостановочно шептали что-то маловразумительное. Что-то о еде… Какой-то мужчина сидел у изголовья женщины, скорее всего, жены. Держал на коленях миску с похлебкой, опускал в нее ложку и подносил ее к губам больной. Та была не в себе, мотала головой, и драгоценный суп выплескивался прямо на порванное синее одеяло.

Всхлипывания и оханья, причитания и рыдания сливались в один протяжный стон. Он резал слух, заставлял сжиматься сердце. Толе хотелось как можно скорее покинуть эту обитель страданий и вернуться на платформу, однако он заметил впереди знаменитую кожаную тужурку Русакова.

Комиссар вместе с остальными стоял над тремя укрытыми кусками брезента трупами. Большим, средним и маленьким. Толик был готов поклясться, что глаза сурового командира Первой Интернациональной были влажными от слез.

— Такие дела, Томский, — тихо произнес Русаков, когда к нему подошел Анатолий. — Пацаненок. Четыре года. Болел гастритом и нуждался в особом питании, а здесь, сам понимаешь, откуда ему взяться. А местной пищи организм не принимал, парня тут же наизнанку выворачивало. Вчера умер, а сегодня его мать перерезала себе вены. Отца только что вытащили из петли… Вся семья погибла. Под корень истреблена, понимаешь, Толян?

Томский расстроенно кивнул, а комиссар вдруг схватил его за отвороты куртки и принялся трясти.

— Да ни хрена ты не понимаешь! Их убил я! Они умерли из-за того, что дали приют Бригаде. Могли бы спокойно работать. Всегда есть досыта. Так нет же: пустили меня на станцию. И вот… Зачем вся эта треклятая борьба, если мы не в состоянии никого защитить?

Толик не сопротивлялся. Просто молча терпел. Понимал, что комиссар успокоится, как только выплеснет свое горе. Так и вышло. Русаков взял себя в руки.

— От истощения умерли пятьдесят восемь человек. В том числе — одиннадцать детей. Столько же погибнет к концу недели. Дальше будет еще хуже. Провизии осталось самое большое на три дня. Меня просят сказать речь. Не смогу. Может, выручишь?

Томский машинально кивнул, хотя не знал толком, что будет говорить жителям Автозаводской. Через полчаса все кто мог собрались в центре платформы. Толик не стал забираться на стол, потому что решил: не станет толкать речь и сыпать лозунгами, а просто поговорит с людьми. Начать хотел со слова «товарищи», но передумал:

— Друзья! Друзья… Я прошел через многие станции, но нигде еще не видел такого горя, как здесь. Никакие чудовища не способны так изощренно издеваться над людьми… А ведь вы ничего не сделали, чтобы заслужить это изуверское обращение! Мы знаем, кто это делает с вами, и мы знаем, почему. Красная Линия заставляет вас платить за то, что вы не растеряли остатки совести. Они наказывают вас за поддержку Бригады так же, как фашисты в войну наказывали деревни, кормившие партизан. Это не все! У Красной Линии больше общего с фашистами, чем мы думали… На Улице Подбельского они учредили настоящий концлагерь, где мучают и убивают людей только за то, что они думают иначе или выглядят не так, как все. В этом концлагере томится моя беременная жена. Ее держат заложницей, чтобы заставить меня принести Москвину контейнеры с бактериологическим оружием. Компартия собирается истребить население непокорных станции при помощи чудовищного вируса… Друзья! Эти люди потеряли право называться коммунистами. Эти люди потеряли привилегию считаться революционерами! Эти люди не имеют права называться людьми! Я… Мы… — Толя оглянулся по сторонам, встречаясь взглядами со своими товарищами, — Леха Аршинов, Коля Носов — Вездеход… Кольцов… Мы собираемся помешать им. И мы обязательно вернемся сюда, чтобы прорвать блокаду Автозаводской! Потому что, пока на этой станции не закончится голод, я не смогу спать спокойно… Держитесь, братья!

Томский замолчал.

Над платформой повисла тишина. И когда Толя уже было решил, что его слова остались неуслышанными, вперед вышел сухонький старичок в синем комбинезоне.

— Этот парень дело говорит, — сказал он тихим, дрожащим от слабости голосом. — Тяжело не только нам. Мне семьдесят, и сам я — коммунист. Из настоящей партии. А те, кто называет себя коммунистами сейчас, это карьеристы, которые ради укрепления своей власти готовы на любую подлость. Если не остановить банду Москвина, скоро в метро появятся десятки вымирающих станций. К тому же я давно знаком с Колей Носовым. Он к плохому делу не пристанет. Этот хлопец на стороне таких, как мы, — простых работяг. Я — за то, чтобы помочь ребятам!

Старик вскинул руку, призывая жителей Автозаводской голосовать. Второй подняла руку женщина, которую Томский видел на лестнице у панно. Малышка-дочь последовала ее примеру. Не прошло и десяти секунд, как к потолку взметнулись десятки худых рук. Автозаводская благословила Первую Интернациональную на бой с красными.

Толик и товарищи пожимали руки поверившим в них людям. Знакомая девочка не сводила с Томского глаз, а набравшись смелости, подошла и протянула металлический кругляш диаметром в пять сантиметров. На одной стороне этой медали была старательно выгравирована буква «А» под скрещенными отверткой и гаечным ключом. Вторую сторону украшал цветок и надпись «Наташке от отца».

— А батя не заругает? — улыбнулся Томский, пытаясь вернуть медальон малышке.

Та покачала головой.

— Не заругает. Папку похоронили на прошлой неделе, а мою кругляшку мама велела отдать тебе. На удачу.

Не дожидаясь благодарности, малышка убежала. Толик еще раз посмотрел на герб Города Мастеров. Бережно положил медальон в нагрудный карман, застегнул пуговицу.

Подошел Аршинов, хлопнул Томского по плечу:

— Пора, Толян. Уже ушли готовить для нас оружие и снаряжение. Даже жратвы обещали на дорожку собрать. Вот люди! Сами от голода подыхают, а последним делятся. Гадом буду, если с краснопузыми за Автозаводскую не посчитаюсь.

Толик кивнул:

— Я тоже.

Русаков привел отряд в эскалаторный зал южного вестибюля. Все вошли в первую из трех служебных дверей, отделанных арками из красноватого мрамора. В просторной подсобке на деревянном столе были аккуратно разложены защитные костюмы, противогазы, несколько мощных аккумуляторных фонарей, десяток автоматов Калашникова и даже здоровенный тесак-мачете. Им сразу завладел Банзай. Замахал тесаком с такой ловкостью, словно давно им пользовался. Товарищи с восхищением наблюдали за азиатом, который хоть и родился в метро, но определенно перенял на генетическом уровне навыки владения холодным оружием от своих воинственных предков.

Возникли проблемы с Пьером. На великана не влезал ни один из защитных костюмов.

— Да ему и не надо, — хмыкнул Аршинов. — Кожа толстая, как у бегемота. Ее никакая радиация не прошибет.

В конце концов, здоровяку отыскали подходящую одежку. Костюм оказался старым. От многочисленных заплат на нем не осталось живого места, но выбирать не приходилось. Когда Пьер облачился в свои потрепанные доспехи, сразу стал похож на бродягу.

— А ну, поворотись-ка, сынку. — Неунывающий прапор критически осмотрел костюмчик. — М-да. В таком виде хорошо на церковной паперти стоять. Тут и последний жадюга червончик подал бы. Главное — научиться гнусавить про многие лета. Правда, отец Вольдемар?

Веселье Аршинова прервал стук в дверь. Мужчина лет шестидесяти, в застиранном добела милицейском кителе без погон и в штанах с тонкими красными лампасами, втащил в комнату увесистый мешок. Вытер выступивший на лбу пот.

— Я, ребята, вам подарочек приволок. Тут такая канитель. Раньше постовым милиционером в метрополитене служил. Тому, кто болтает, что в те времена повсеместная тишь да благодать была, не верьте. Война только затихала, но никогда не прекращалась. Станции и поезда аккурат раз в полгода взрывали. Исламистские камикадзе. Женщины-мусульманки. Одну из них мы и вычислили за пару часов до того, как Москва в руины превратилась. По всем правилам упаковали. Только вот поясок сдать куда следует так и не успели.

Мужчина наклонился над мешком, вытащил толстый брезентовый рулон и расстелил на полу.

— Вот оно — оружие третьего тысячелетия. Пояс шахида.

Брезентовый прямоугольник с отверстием для головы и рядами нашитых карманов мало походил на пояс. Скорее был жилетом. В каждом кармане размещалась металлическая трубка с резьбой и навинченной на нее шестигранной гайкой-колпачком. Гильзы со взрывчаткой соединялись двухцветными проводами, а те, в свою очередь, шли к маленькой коробочке с тумблером.

— Долго эта штуковина у меня без дела пылилась, — продолжал бывший милиционер. — Только сейчас нашлись желающие взорвать себя вместе с блокпостом красных. Можно, конечно. Но какой смысл? Придут другие. Москвин еще сильнее закрутит гайки. Вот мы и решили всем миром — отдать эту штуковину вам. Авось сгодится. Тут очень много тротила. Он не теряет боевых качеств от длительного хранения. Взрывается только от детонатора. Воды, огня и ударов не боится. Даже пуля этой взрывчатке нипочем.

Русаков молча пожал мужчине руку. На поверхности тротиловый набор при случае мог оказаться весьма полезным. Мешок собирался подхватить Пьер, но его опередил Владар.

— Я понесу. А то все хожу-хожу, будто на прогулке. Стрелять из автомата не хочу, помочь чем-то надо.

Толик внимательно посмотрел на Кольцова. Говорил тот мало, старался не привлекать к себе внимания и редко проявлял инициативу. А тут схватился за мешок. Странно. Может, неразговорчивым Владар был потому, что Аршинов норовил зацепить его при каждом удобном случае? Вряд ли… Насмешки и подтрунивания прапора не производили на священника никакого впечатления. Просто он, как все остальные, имел свою цель. Какую? Толик решил вызвать Кольцова на откровенность. Другого случая могло и не представиться.

— Отец Владимир, а разве вам обязательно выходить наверх? — спросил он. — Может, останетесь?

— Думаете, стоит? А я считаю, что и мне там дело найдется. В крайнем случае, просто на солнце или луну полюбуюсь. Нет, я с вами пойду до конца, и не думайте возражать.

Томский внимательно посмотрел старику в глаза и понял, что тот принял окончательное решение. Может, была и у него и цель, и миссия, и жизненный путь… Знать бы, какой.

Толя кивнул и дал команду строиться. Выход к гермоворотам находился в южном вестибюле. Чтобы добраться до него, опять пришлось идти мимо умирающих от голода жителей Автозаводской. И это разжигало в Толином сердце жажду мести.

Глава 22

Псы Чкаловской

Гиви был вне себя от злости. Готов был разорвать на куски Мартина, который шагал впереди отряда так уверенно, будто всю жизнь только и делал, что дефилировал среди руин. Жаль, что противогаз скрывал лицо Лациса, — наверняка под маской — перекошенная от страха физиономия! Сам Гиви готов был наложить в штаны, а сознание того, что боится не только он, принесло бы облегчение. Габуния не ведал страха в Метро. С легкостью убивал и людей, и тварей. Там он был хищником, а тут — добычей. Легкой добычей.

Чертов Мартин опередил его, первым схватившись за гранатомет. Сейчас он конечно же чувствует себя героем. А ведь подстрелить паука мог бы и он. Стоило только быть чуточку расторопнее и… смелее. Габуния ни за что не хотел уступать пальму первенства Лацису. Он даже намеренно отстал от взвода, чтобы продемонстрировать, что ничуть не боится идти без сопровождения.

После стычки с пауком взвод сделал два поворота и пересек поросший чахлыми кустиками пустырь. Вновь вышел на дорогу и теперь двигался вдоль развалин огромного здания. Его верхушка словно была срублена гигантским топором. О том, каким дом был в свои лучшие времена, оставалось судить по изящному изгибу, которым заканчивался торец строения. Чуть дальше виднелись останки еще двух изогнутых дугой домов. Архитекторы, проектировавшие эту улицу, по всей видимости, питали слабость к плавным линиям.

Габуния напряг память. Судя по карте, сейчас они находились на проспекте академика. Сладкова? Нет, Сахарова. Гиви не смог удержаться от ехидной усмешки. Академики, мать их так. Очкастые упыри, изобретавшие всякую хренотень. Этот Сахаров, кажется, собрал какую-то бомбу. Назвал своим именем целый проспект. И что? Нет ни академика, ни проспекта. А он, Гиви Габуния, с трудом перемножавший дважды два, живехонек и может насмехаться над развалинами того, что должно было увековечить память академика. Матушка-природа тоже не дура и знает, кого выбирать себе в сыновья.

Раздухарившись, Габуния стал меньше глазеть в черные проемы выбитых окон, перестал ловить каждый звук. Может, мутанты приуныли, увидев горькую участь своего собрата, которому всадили гранату в бок? Так или иначе, взвод без происшествий миновал проспект и свернул на Садовое кольцо. Идти по широкой магистрали стало значительно проще. Понятное дело, остовов машин здесь тоже хватало, но и оставалось достаточно места, чтобы лавировать между грудами искореженного металла.

Земля словно решила дать людям передышку. Кроме вздохов ветра и хруста мусора под ногами, не слышалось ни единого звука. Габуния осмелел настолько, что был уже не прочь столкнуться с мутантом средних размеров. Однако никто из жителей мертвого города не спешил выступить против грозного Гиви.

Прошел час, прежде чем Габунии представился шанс отличиться. Взвод во главе с Лацисом находился в пятидесяти метрах, и никто, кроме Гиви, не услышал нового звука. Где-то хлюпнуло. Габуния остановился. Ладонь правой руки машинально сомкнулась на заточке и тут же перекочевала к курку автомата — приближаться к вероятному противнику слишком близко не стоило. Габуния свернул на обочину, перепрыгнул покосившийся бордюр. Луч фонарика выхватил из темноты приземистое строение. Уходившую под землю лестницу. Свисающие с потолка гирлянды бледно-зеленых растений неизвестной породы. Погнутые перила. Гиви разглядел несколько выпуклых букв на фронтоне — К, А и Л. Что еще за?.. Склад дерьма? Поразмыслив, Габуния нашел-таки правильное объяснение — спуск на станцию метро «Чкаловская».

Однако звук доносился не из-под земли. Хлюпало в месте, скрытом от взгляда парапетом метровой высоты. Даже не хлюпало. Чавкало — вот подходящее слово. Гиви взял автомат наизготовку и медленно двинулся на источник звука. Шаг, второй. От волнения Габуния стал дышать чаще. Стекла противогаза сразу запотели. Видимость ухудшилась настолько, что Гиви собирался повернуть назад, но тут левая нога исследователя по колено провалилась в яму. Габуния чертыхнулся, а когда вытащил ногу, не смог сдержать крика. Шнурованный сапог и штанина были облеплены серой, шевелящейся массой. Гиви наклонился, чтобы очистить ногу от мерзких личинок. И тут услышал рычание.

Всего в метре стояло существо, напоминавшее овчарку. Только в отличие от обычной собаки у этого монстра не было шерсти. Розовое, испещренное синими прожилками тело. Непропорционально большая голова. Лапы с кривыми когтями. Короткий обрубок вместо хвоста. Полукруглые, обвислые уши. Ощерившаяся пасть измазана теми самыми личинками, что и нога Габунии. Чавкал кошмарный пес. Он пировал, а человек помешал ему и теперь должен был за это поплатиться. Упругие мускулы пса напряглись. Передние лапы царапнули землю. Бесшерстный монстр готовился к прыжку. Гиви спустил курок. Мутант подпрыгнул и завертелся. Очередь рассекла ему кожу на шее.

Хлынула кровь. Пес клацнул зубами, попытался развернуться.

Новая очередь, сопровождаемая диким воплем Гиви, придушенным противогазом. Собака упала, дернула всеми четырьмя лапами и затихла.

Габуния ринулся к автостраде и едва не врезался в цепочку из пяти псов. Привлеченные громкими звуками, на Чкаловскую выходили все новые и новые твари. Не переставая стрелять, Гиви миновал мутантов.

До дороги оставался всего десяток метров, когда нога провалилась в новую яму, доверху наполненную серыми червями. Гиви выбрал из двух зол меньшее — личинки были опасны не так, как гнавшиеся за ним адские псы. На этот раз стрельба была беспорядочной. Несмотря на обилие мишеней, Габунии удалось перебить лапы всего лишь одной собаке. Остальные приближались, выстроившись, по всем правилам тактики, полукругом.

Манера передвигаться у этих монстров была нарочито неуклюжей, она ничем не напоминала движения обычных собак. Радиация, лишившая их волосяного покрова, сыграла с псами-мутантами еще одну злую шутку. Головы их дергались, словно в нервном тике, а передние и задние лапы вели себя самостоятельно, будто не принадлежали одному организму. Все это приводило к тому, что уродливые существа часто двигались полубоком. Иногда, вместо того чтобы бежать, они просто топтались на месте.

Габуния выстрелил опять и вдруг понял, что недооценил коварства ямы, в которую его угораздило провалиться. Она засасывала, и в пылу перестрелки Гиви не заметил, что стоит чуть ли не по пояс в скопище извивающихся червей! Еще через миг его затянуло уже по грудь. Он мгновенно позабыл о собаках. Сорвал с шеи автомат, положил его поперек ямы и сделал выход силой. Сработало! Навалившись грудью на край ямы, Габуния начал выползать на твердую почву. Первая собака была тут как тут. Она попыталась вцепиться в хобот противогаза. Получив удар кулаком по морде, отлетела назад и врезалась в своих собратьев. Гиви вырвал из-за пояса заточку, готовясь отразить новое нападение. Сражаться с псами врукопашную не пришлось. За спиной Габунии застрекотали автоматные очереди. Рухнул как подкошенный один мутант. Свалился второй. Собаки снизили темп наступления, но уходить не собирались.

Чья-то рука схватила Гиви за шиворот и одним рывком вытащила из ямы.

— Ты что здесь устроил?!

Противогаз приглушал голос Лациса, но было понятно — он вне себя от ярости.

— Откуда мне было знать, что тут полно этих тварей? — оправдывался Габуния.

Чей-то удачный выстрел вдребезги разнес череп еще одной собаке. Когда Лацис выпустил новую очередь поверх голов собак, стая начала отступать. Причем мутанты не оставляли своих погибших собратьев на поле боя. Повизгивая, вцеплялись в мертвые тела и волокли их собой. Из чисто практических соображений: два самых нетерпеливых пса вцепились в труп своего собрата прямо на поле боя и принялись рвать его на куски. Их примеру последовали остальные. Сражение закончилось пиршеством каннибалов.

Люди перестали интересовать псов. Взвод без помех вернулся на дорогу. Оплеванный в прямом и в переносном смысле Габуния уже не искал славы, а желал только одного — поскорее избавиться от налипших на одежду личинок. Поделился своей мечтой с Мартином. Тот, довольный благополучным исходом дела, остыл.

— Скоро мост через Яузу. В ней и отмоешься, балбес.

«Скоро» растянулось на два часа. Начинало светать, когда взвод ступил на пролет моста над набережной.

Рассвет над Москвой образца две тысячи тридцать третьего года был зрелищем и величественным, и пугающим. Порывы ветра усилились, а на горизонте появилась светло-розовая полоска. Она стремительно расширялась, делая видимыми мелкие детали умершего мегаполиса: покосившиеся столбы с обрывками проводов, рамы рекламных щитов с остатками оцинковки, тротуары, оккупированные буйно разросшейся растительностью. Трещины на асфальте, выглядевшие рваными ранами. Вскоре и черные силуэты разрушенных зданий окрасились в розовый цвет.

Многие здания, казавшиеся ночью уцелевшими, с рассветом обретали свой настоящий, зловещий вид: будто первые лучи солнца превращали оживших ночью мертвецов обратно в гниющие трупы.

Темные проемы окон светлели, и становилось видно, что от большинства строений сохранился лишь фасад.

Гиви обрадовался рассвету. Прежде чем спуститься с моста к реке, он долго осматривался. Только убедившись, что вокруг нет ни круглоголовых мутантов, ни бесшерстных собак, он перелез через гранитный парапет. Спустился по земляному откосу к воде, но не бросился, как намечал, избавляться от сухой корки червей. Остановился в метре от берега и в нерешительности поднял голову. Яуза выглядела слишком черной для реки, словно была наполнена не водой, а битумом. Касаться ее подозрительно гладкой поверхности не было никакого желания. Габуния видел поджидавших его товарищей и не мог отступить. На ватных ногах приблизился к реке, сел на корточки и погрузил в воду кисть руки. Вопреки опасениям, Яуза выпустила руку обратно. Гиви осмелел. Зачерпнул пригоршню воды и выплеснул ее на штанину. «Ждете, что струшу и помчусь наверх? — подумал он с обидой. — Не Дождетесь!»

Габуния гордо выпрямился во весь рост и вошел в Яузу по колено.

* * *

Томский первым ступил на асфальтированную площадь перед встроенным в здание наземным вестибюлем Автозаводской. Беглый осмотр территории не выявил признаков опасности. Толик взмахнул рукой, подавая знак остальным, и отряд двинулся к расположенному в центре площади скверу. Когда-то сквер занимал меньше места. Остатки деревьев, помнящих те славные времена, робко выглядывали из чащи, которую образовали их потомки — уродливые порождения радиации. В отличие от предков, они нагло требовали для себя как можно больше жизненного пространства. Кривые, покрытые наростами сучья тянулись к темному небу, а корни взрывали асфальт, готовя почву для захвата новых территорий.

И все же взбесившаяся флора новой Москвы не представляла такой опасности для выходцев из Метро, как фауна бывшей столицы. Не успел отряд пройти первую сотню метров, как в небе послышался шум крыльев. Толику и Аршинову этот звук был хорошо знаком. Так оповещали о своем появлении птерозавры — властелины московского неба. Тот, что взлетел с узкого выступа мраморной отделки входа в Метро, оказался, к великой радости Томского, птенцом. Размах его крыльев не превышал двух метров, но желание наброситься на людей было вполне взрослым.

На несколько мгновений детеныш птеродактиля завис над площадью. Затем прижал кожистые крылья к туловищу и камнем упал вниз. Острый клюв был нацелен в самую крупную добычу — Пьера. Однако крылатый охотник недооценил возможностей двуногой дичи.

Великан отреагировал мгновенно — сорвал с плеча автомат и бейсбольным ударом сбил подлетевшего ящера с линии атаки. Тот яростно забил крыльями, пытаясь взлететь, но расстояние до земли оказалось слишком небольшим. Молодой птеродактиль врезался в асфальт, распластался на нем и затих. Томский не верил, что с ящером, пусть и детенышем, можно покончить одним ударом. А вот Рафаэль, еще не знакомый с нравами московских мутантов, имел неосторожность приблизиться к птеродактилю. Тот мгновенно ожил, вскочил на ноги и вцепился зазубренным клювом в ногу любопытного камерунца. Ужас придал Рафаэлю сил. Он рванулся и высвободил ногу. Птерозавр издал рассерженный клекот. В два прыжка настиг Рафаэля, но вновь вцепиться в ногу не успел. Спас Рафаэля Банзай. Своим верным мачете он одним махом перерубил монстру шею. Голова ящера откатилась в сторону, выпученные глаза подернулись белой пеленой. Сомкнулись сморщенные веки. Крылья заскребли по корке асфальта и затихли, коченея. Конец.

И вновь небо наполнилось шумом крыльев. Сужая круги, над площадью готовился к атаке взрослый ящер — настоящее чудовище с размахом крыльев метров под восемь.

Монстр явно намеревался отомстить за смерть детеныша, и избавиться от этого гиганта ударом автоматного приклада или взмахом тесака было немыслимо. Толик, не целясь, дал очередь вверх. Обернулся к своим товарищам и указал на разросшийся сквер — единственное доступное укрытие и удобную позицию для ведения огня.

Глава 23

Политбюро выносит приговор

Москвин вышел из правительственного вагона в сопровождении Берзина, вооруженного пухлым портфелем с документами. Генсек хмурился и нервно теребил в руках кожаную папку. В свете ламп на ней поблескивала ромбовидная табличка с надписью «Дорогому товарищу Москвину в честь юбилея от преданных однопартийцев». Москвин не удосужился поинтересоваться, где была изготовлена табличка с надписью. А между тем столь изящную гравировку могли выполнить только в одном месте — на станции Автозаводской, которая по приказу генсека была обречена на голод. Впрочем, даже если бы генсек и знал историю происхождения памятного знака, это не повлияло бы на его решение об ужесточении санкций против Города Мастеров. Как раз сегодня этот вопрос ставился на голосование Политбюро.

Часовой сопроводил Москвина и его спутника до лестницы на платформу станции Знамя Революции. Здесь к охране важных гостей подключились безупречно вышколенные офицеры элитной службы охраны. Часовые то и дело отдавали честь, а генсек и Берзин кивали в ответ — с достоинством, едва заметно.

Политбюро собиралось два раза в месяц в деревянном помещении, построенном посередине центрального зала станции. Для этой цели здесь ставился стол для заседаний и десять стульев, по числу членов высшего органа партии. На этот раз стульев было одиннадцать. За длинным столом Москвина поджидали функционеры-консерваторы настолько старой закалки, что сам генсек казался в сравнении с ними юношей. В приглушенном свете закрытых матовыми плафонами ламп поблескивали обширные лысины, обрамленные благородными сединами.

Как только появился Москвин, заскрипели отодвигаемые стулья. Все встали. На генсека уставились девять пар преданных, но порядочно выцветших от времени глаз. Юркий старичок в огромных очках разложил на зеленом сукне стола бумаги и навострил уши, готовясь ловить каждое слово Геннадия Андреевича и вести протокол заседания.

Москвин начал по давней коммунистической традиции с общих фраз. Если в былые времена его предшественники анализировали международное положение и заочно топили акул империализма, то теперь речь шла о вражеских станциях и Ганзе как средоточии всех буржуазных грехов и пороков. Полис в речи Москвина выглядел почти как в свое время гаденько-либеральная Швейцария. Мнение генсека о Рейхе полностью совпадало с отношением Сталина к фашистской Германии после ее нападения на Советский Союз. А ведь еще совсем недавно на Тверскую мчались дрезины с продовольствием, произведенным в колхозах Красной Линии. Союзники намеревались выступить против Ганзы единым фронтом, но в последний момент разругались. На внутреннем положении Москвин остановился более подробно, однако в общих словах, из которых наиболее часто повторялись «дальнейшее углубление, всемерное ускорение и перестройка».

Заметив, что большинство старичков-боровичков начинает клевать носами, Геннадий Андреевич перешел от политической аналитики к конкретным проблемам:

— Несмотря на принятые меры, товарищи, станция Автозаводская продолжает оставаться главным оплотом бандформирований, бесчинствовавших на отдаленных станциях нашей линии. Не далее как вчера русаковская Бригада Че попыталась прорваться в свое логово на Автозаводской. Благодаря самоотверженным действиям наших бойцов шайку удалось остановить. Русаков понес большие потери и вынужден был отступить. Однако не исключено, что он готовит новую провокацию. Какие будут мнения?

— Да какие могут быть мнения! — просипел усатый радикал Кулашенко, курировавший у красных организацию работ на свинофермах и грибных плантациях. — Не цацкаться больше с этими отщепенцами! Русакова изловить и повесить на ближайшем кронштейне! Автозаводскую запечатать так, чтоб они все с голодухи передохли. Хватит либеральничать!

Москвин взглянул на Берзина, до этого скромно сидевшего на стуле в самом конце стола, и кивком показал, что ему следует выступить с сообщением о ситуации на Автозаводской.

— Не все так просто, товарищи, как хотелось бы, — произнес Берзин с самым почтительным видом. — Известны случаи доставки продовольствия на Автозаводскую со стороны Кольцевой Линии и Коломенской. Предлагаю выделить дополнительные силы, чтобы усилить контроль. Кроме того, необходимо усилить уже существующие блокпосты. Что касается Русакова, то по пятам его шайки уже идет наш отряд. Поимка предателя — лишь вопрос времени.

Москвин довольно кивнул. Он даже немного позавидовал умению Якова выражаться сжато и по существу.

— Предлагаю перейти к голосованию, — сказал генсек. — Кто за выделение дополнительных сил и средств для усиления блокады Автозаводской? Кто против? Единогласно! Второй вопрос сегодняшней повестки дня более щекотливый. Речь пойдет о человеке, занимающем важный пост, сыне выдающегося ученого и преданного члена партии. Слово для доклада по делу товарища Корбута, коменданта Исправительно-трудового лагеря имени товарища Берия, предоставляется товарищу Берзину.

Участь Чеслава Корбута была решена еще в правительственном вагоне, при разговоре между Москвиным и Берзиным с глазу на глаз. Доклад выглядел бы формальностью, если бы не вещественные доказательства предательства ЧК. Яков открыл портфель и передал членам Политбюро брошюру с жизнеописанием главного врача Аушвица, фотографии Йозефа Менгеле и его многочисленных жертв, найденные в столе коменданта. С этого момента его речь сопровождалась перешептываниями и возмущенными покачиваниями голов. Слухи о странных, если не сказать больше, увлечениях Корбута докатились и до высших партийных бонз. Поэтому по-настоящему никто не удивился.

О проекте «Немезида» Берзин не обмолвился ни словом. Папку, содержащую сведения о вирусе, он показал только Москвину. По обоюдному согласию проект решили довести до конца, но уже без Чеслава. Теперь отряд Габунии-Лациса должен был встретить Берзин. На него же была возложена ликвидация Русакова и Томского.

Вдоволь налюбовавшись фотографией Менгеле, вновь вскочил с места Кулашенко. Если о Первой Интернациональной он говорил на повышенных тонах, то теперь от возмущения был близок к эпилептическому припадку:

— Это, товарищи… Это уже, товарищи, через край! Мы доверили этому идеологическому извращенцу один из самых ответственных постов! Воспитательный, товарищи, процесс! А тут на тебе! Не удивлюсь, если станет известно о его теснейших связях с контрразведкой Рейха! Чеслав Корбут заслуживает самого сурового наказания!

— Хватит дергаться и рычать, аки лев, Григорий Саныч! — проворковал сосед Кулашенко, седовласый функционер с лисьими глазенками. — По существу говори. Ближе к телу!

— Только показательный процесс! — пробурчал возмущенный куратор коллективных хозяйств. — Нужно взять палку и дать один раз хорошенько по голове! Это научит других правильно выбирать себе объект для подражания. А еще лучше расстрелять к чертовой матери.

— Я полностью согласен с товарищем Кулашенко, — тихо сказал мастер компромисса Берзин. — Вот только лишняя шумиха нам ни к чему. Чеслав Корбут всегда был у нас на хорошем счету. Думаю, что причина его срыва — сильная физическая усталость и душевное утомление. ЧК загонял себя и нуждается в отдыхе. В длительной передышке.

— Ты еще скажи, и в усиленном пайке! — возмутился Григорий Александрович. — Вот из-за таких, ты, Берзин, нашу партию и считают не боевым отрядом рабочего класса, а морфоло… Морфологической массой!

— Аморфной, — улыбнулся Яков.

— Чего?

— Аморфной массой, Григорий Александрович. Я не говорил, что товарища Корбута следует оставить без наказания. Но лишняя огласка может повредить нашей партии. Представьте, что будут говорить рядовые партийцы. Поэтому лучше будет, если он исчезнет без шума и пыли. Например, в дебрях Черкизона, где он имеет обыкновение проводить свободное время.

— Черкизон? Какая низость! — Перед глазами Кулашенко возник светлый образ черкизонской проститутки Леры, у которой он числился в постоянных клиентах. — Вот она — глубина падения. Начинается с поклонения нацистскому преступнику, а заканчивается… Какие страшные времена!

— Итак, кто за устранение Чеслава Корбута? — Москвин встал, показывая, что прения закончены. — Прошу голосовать, товарищи.

Десять рук поднялись одновременно. Все были за! Москвин закрыл заседание и лукаво подмигнул Берзину, мол, мавр сделал свое дело… Тот ответил едва заметной улыбкой. Заскрипели стулья и суставы престарелых членов Политбюро. Берзин аккуратно сложил в портфель компрометирующие материалы и ретировался так незаметно, что никто, кроме Москвина, этого не заметил.

* * *

Сквер, в конце концов, для того и создан, чтобы посетители могли общаться с природой. А то, что над сквером кружат три крылатых динозавра, — это перегибы на местах. Издержки нового удивительного мира, в котором человеку пришлось потесниться и уступить дорогу более приспособленным к новым условиям существам. Маленький отряд автозаводцев устроил бивак под гигантским липами, оказавшимися идеальным укрытием от птеродактилей. Сплетение ветвей не позволяло крылатым охотникам добраться до людей. Они метались над площадью, садились рядом с обезглавленным трупом детеныша и с яростным клекотом взмывали вверх.

Приходилось мириться с задержкой и уповать на то, что птерозавры все-таки были ночными охотниками. В ожидании рассвета каждый убивал время, как мог. Пьер, Рафаэль и Лумумба начали изучать новый для них мир с осмотра липы-мутанта, Банзай, как всегда, использовал все свободное время для тренировок с мачете. Вездеход удерживал за ошейник раздраженного Карацюпу. Пес никак не мог успокоиться. Вытягивал шею в сторону метавшихся над площадью птеродактилей и яростно рычал. Собаку и крылатого ящера должны были разделять миллионы лет эволюции. Животным разных эпох, которым довелось встретиться в одной временной точке, не дано было понять друг друга.

Вездеход не случайно взял на себя заботу о Карпацюпе. Овчарку вообще-то собирались оставить на Автозаводской. Однако умный пес сообразил, что к чему. Зашился в какую-то дыру, появился в последний момент и прошмыгнул в поднятые ворота, сняв вопрос о своем участии в походе на Берилаг.

Томский, Русаков, Аршинов и Федор развернули карту Москвы, чтобы еще раз тщательно просчитать маршрут.

— Нам по Автозаводской, потом на Велозаводскую и по Третьему транспортному кольцу… — Аршинов провел пальцем по карте. — Пилим до шоссе Энтузиастов. Дальше двигаем к метро Электрозаводская, выскакиваем на Большую Черкизовскую в районе Преображенки, а там и до промзоны рукой подать. Эх, мне бы только до бетонного завода добраться! Ни один птеродактиль больше не уйдет! Эти падлы мне еще за Краба должны ответить!

— Шоссе Энтузиастов, — задумчиво произнес Владар. — Оно ведь ведет к Измайловскому парку…

— Ведет, — согласился прапор. — А ты, товарищ поп, никак, на колесе обозрения прокатиться хочешь?

— На колесе обозрения? Нет… Просто в молодости мне доводилось там бывать по служебным делам… — буркнул Владар и отвернулся.

Томский задумался. С самого начала задание Корбута не давало ему покоя. ЧК дал ему призрачный шанс обменять Елену на заразу, которая находится в неком хранилище. Предположим, он доберется до Улицы Подбельского и освободит жену. Но можно не сомневаться, что этот подлец для подстраховки направит своих людей за вирусом и они доставят инфекцию в метро! А этого допустить нельзя! Значит, остается надеяться, что ему удастся опередить отряд Корбута и уничтожить бункер. Вот только где он находится? Не вопрос! Это известно отцу Владимиру! Толик повернулся к Владару, чтобы напрямую спросить его об этом, и в этот момент Карацюпа сломя голову ринулся из сквера на площадь.

Один птеродактиль опустился слишком низко, и такой наглости пес стерпеть не мог. Он подпрыгнул и вцепился зубами в кожистое крыло. Птерозавр попытался взлететь, но вес овчарки помешал ему совершить этот маневр. Когтистые лапы коснулись асфальта. Одним взмахом крыла крылатый ящер стряхнул Карацюпу. Пес взвизгнул, но уже в следующую секунду оправился от удара и яростно залаял. Произошло чудо. Монстр, способный схватить и унести человека, пятился от маленького, но бесстрашного пса. Карацюпа описывал по земле круги, то приближаясь к противнику, то удаляясь на безопасное расстояние. Птерозавр неуклюже поворачивался следом, рискуя заработать головокружение. Клюв птеродактиля несколько раз щелкал в опасной близости от морды овчарки, но та ловко уворачивалась. Однако долго это веселье продолжаться не могло.

Первым начал действовать Вездеход. Он выбежал из сквера и на ходу выпустил очередь в птеродактиля. Промахнулся. Ободренный поддержкой, Карацюпа просто потерял голову. Он хотел опять вцепиться в крыло врага, но птерозавру и без того хватило унижений. Он расправил крылья и взмыл в небо, походя сбив с ног Вездехода. Зато два других птеродактиля всерьез заинтересовались лежавшим на асфальте коротышкой. Однако хищникам не суждено было добраться до добычи. По ним одновременно начали палить Томский, Русаков и Федор.

Птеродактили убрались из зоны обстрела, затем превратились в едва различимые точки и, наконец, совсем исчезли. Томский не был уверен, что властелины неба всерьез испугались выстрелов или дали деру от голосистого Карацюпы. Возможно, их прогнал вступающий в свои права рассвет.

Под радостный лай овчарки Пьер помог карлику подняться. Наконец появилась возможность покинуть сквер. Маленький отряд выстроился в две колонны. Впереди шагали имевшие опыт наземных экспедиций Томский и Аршинов. Прапор хотел идти по одному из двух шоссе, но Толик настоял на том, чтобы передвигаться по бульвару в центре улицы. Разросшиеся по обеим сторонам деревья сплелись сучьями, сделав путешествие по бульвару не слишком комфортным. Однако те же деревья могли бы служить хорошим укрытием в случае нападения. Ведь общепринятое мнение, что птеродактили охотятся исключительно ночью, могло быть ошибочным. К тому же птерозавры не были единственными тварями в компании тех, кто желал попробовать человечины.

Вскоре Томский пожалел о своем выборе. Бульвар превратился в настоящие джунгли. Причем больше всего неудобств доставляли не клены-мутанты, а трава, лианы и ползучий кустарник. В своем неистовом стремлении прорваться к солнечному свету они обвивали стволы деревьев. Впивались в кору шипами, карабкались наверх, а вместе взятые, образовывали настоящую непроходимую сеть.

Дорогу сквозь нее вызвался прорубать Банзай. Он старательно махал своим тесаком, но особых успехов не добился. Кусты-паразиты защищались от нападения не только шипами и колючками, но и прочной, как пластмасса, корой. Острые края травы были не менее опасны, чем само мачете.

В конце концов Томскому пришлось сдаться: передвигаться по дороге хоть и опаснее, но значительно проще, чем по запущенному бульвару с его одичавшей флорой. Как только отряд двинулся по едва различимым трамвайным путям, скорость значительно увеличилась. На протяжении пары километров люди не встретили никаких препятствий, кроме уже ставших привычными остовов машин. Томский уже было решил, что улица будет пройдена без неприятных сюрпризов, когда увидел странное сооружение. Оно перекрывало улицу от края бульвара до тротуара. Первым, что бросилось в глаза, были объемные цифры 1941–1945 в его узкой части.

Присмотревшись, Томский понял, что на трамвайных путях лежит памятник высотой в полтора десятка метров. Сквозь просветы в зеленой поросли, обвившей бетонный монумент, с трудом различались фигуры солдат в касках и с винтовками. Примкнутые штыки упирались в то, что когда-то было постаментом обелиска. Сам по себе упавший памятник не был чем-то необычным для разрушенного города. Удивляло другое. Прямо под обелиском зиял черный провал ямы. Ее края ощетинились обломками асфальта и гранитных плит. Томский никак не мог избавиться от чувства, что в этом, на первый взгляд, случайном нагромождении разнородных фрагментов имеется какая-то система. Памятник мог упасть без посторонней помощи, но тогда его нижняя часть находилась бы у постамента, а не наоборот. Создавалось впечатление, что кто-то специально перевернул и передвинул обелиск таким образом, чтобы сделать над ямой подобие крыши.

Толик поднял руку, подавая отряду сигнал остановки. Следовало быть начеку. Существо, создавшее для себя укрытие таких размеров, должно было обладать огромной силой. Томский осторожно приблизился к краю ямы. Рассмотреть что-нибудь в темноте не удавалось. Пришлось включить фонарик. Луч света уперся в тонкие белые нити. Они занимали все пространство небольшой пещеры. Пересекались, сплетались, образовывали плотные жгуты и полупрозрачную кисею. Ближе к земляным стенам нити утолщались и заканчивались белыми шариками, накрепко прилипшими к мокрому грунту. Вся эта сложная система предназначалась для того, чтобы удерживать в центре пещеры мохнатый кокон овальной формы. Когда его коснулся луч фонаря, кокон заблестел. Он состоял из нескольких десятков слипшихся шариков, наполненных желтоватым желе. В центре каждого шарика можно было различить черный сгусток. Толик, еще не осознав, что именно он увидел, почувствовал отвращение. Когда же его плеча что-то коснулось, невольно вздрогнул. Рядом стоял Владар. С минуту он пристально смотрел на кокон из шариков. Потом выдал свой вердикт:

— Яйца паука. Довольно необычные на вид, но есть ряд характерных признаков, по которым их нельзя спутать ни с чем другим.

Томский машинально прижал руку к груди. Ему показалась, что рана снова начинает саднить. Пауки повсюду. Нападают на людей в Метро. Роют норы на поверхности. Захватывают новые территории. Из этих яиц вылупятся новые твари. Более сильные, более беспощадные. Порождения радиации, которая без конца совершенствует свои творения.

С пауками у Толика были личные счеты. Возможно, это и повлияло на решение позвать товарища Федора. У того ведь всегда имелась в запасе бутылочка.

— Это нельзя оставлять, — сказал Томский. — Их и без того слишком много развелось.

Федор кивнул. Снял с плеча вещмешок и вытащил бережно укутанную в тряпку бутылку с коктейлем Молотова. Вспыхнул фитиль. Бутылка, кувыркаясь, полетела в яму. Полыхнуло пламя. Из-под опрокинутого памятника вырвались клубы черного дыма. Послышалось шипение и треск лопающихся шариков. Томский отошел от поваленного памятника с чувством выполненного долга. Всего лишь бутылка с горючей смесью, а на пару десятков пауков станет меньше. Тоже результат.

И тут загрохотал автомат.

Стрелял Русаков. Прижав приклад к животу, он поливал свинцом руины ближайшей многоэтажки. По ним, расшвыривая в разные стороны обломки бетона и кирпичи, спускалась на улицу хозяйка разоренной норы — огромная черная паучиха.

Глава 24

Хозяин Яузы

Габуния наконец отмылся и сразу почувствовал себя значительно лучше. Он продолжал зачерпывать воду пригоршнями и поливать защитный костюм, хотя необходимости в этом уже не было.

Мартин в сопровождении всего взвода расхаживал по частично разрушенному Высокояузскому мосту, с которого открывался отличный обзор во все стороны. Вот только любоваться было нечем — слишком однотипным был пейзаж.

По другую сторону моста возвышались руины какого-то фабричного здания. С наступлением утра ветер стих. Не шевелились больше массивные кроны деревьев, не клубилась ядовитая пыль. В развалинах не наблюдалось ни малейшего движения. Даже река больше походила на мокрую асфальтовую дорожку — ни волны, ни расходящихся по воде кругов. Новые хозяева бывшего мегаполиса убрались в свои убежища и отдыхали в ожидании наступления темноты — времени охоты. А может, стеснялись показывать свое уродство при свете дня?

Гиви собирался подняться на мост. Повернулся к Яузе спиной и вдруг замер на месте.

Он не слышал ни единого звука, просто инстинктивно ощутил присутствие рядом чего-то необычайно враждебного. Взглянул на реку. Посередине Яузы вздымалась странная волна — черный водяной бугор высотой метр-полтора. Она быстро двигалась в сторону моста, вызывая к жизни расходившиеся в обе стороны более мелкие волны. Габунии никогда в жизни не доводилось видеть волн, но он понял, что с этой было что-то не так. Вода с плеском ударилась о берег.

Едва различимый звук произвел на Гиви эффект разорвавшейся бомбы. Он бросился бежать. Несколько раз падал, спотыкаясь о выступавшие из земли корни деревьев, и едва не визжал от страха. Ему казалось, что существо, выбравшееся из Яузы, ползет вслед за ним и вот-вот настигнет. Гиви карабкался по откосу, отчаянно хватаясь за ветки кустов. Малейшая задержка грозила обернуться гибелью. В несколько прыжков Габуния выбрался на дорогу, споткнулся и со всего маху врезался грудью в остов легкового автомобиля. В панике он забыл о том, что препятствие можно обойти, и с трудом протиснулся через салон. Упав на выходе в очередной раз, он с облегчением увидел перед собой шнурованные сапоги Мартина.

— Что на этот раз, Гиви? — ехидно поинтересовался Лацис. — Мания преследования?

— Надо отсюда убираться! — Гиви с трудом принял вертикальное положение. — Посмотри на реку.

— Чем тебе река не угодила?

Лацис взял Габунию за руку и подвел к краю моста. Перевесился через уцелевший фрагмент ограды, внимательно вглядываясь в черное зеркало воды, но ничего достойного внимания не заметил. Он выпрямился и не без сожаления посмотрел на приятеля:

— Река как река… Что ты видел, паникер?

Гиви осторожно выглянул за ограждение. Действительно, ничего подозрительного. Бугор бесследно исчез. Поверхность Яузы стала гладкой, как стекло. Лацис снова наклонился над водой, однако как ни всматривался, не увидел ровным счетом ничего. Габуния собирался с мыслями, пытаясь отыскать нужные слова, чтобы описать явление, которое его так напугало, но не успел. Мост содрогнулся от мощного удара. Вокруг перил, на которые всего несколько секунд назад опирался Мартин, обвилось что-то черное, мокрое и невыразимо гадкое. Рывок… Край моста с остатками ограждения с шумом рухнул в воду.

Габуния на реку не смотрел. Вместо того чтобы отступить на пару шагов от края, Гиви неожиданно ринулся к противоположному концу моста. Мартин в несколько прыжков нагнал его, свалил подсечкой на землю и заорал:

— Всем уйти с моста! Быстро, идиоты!

Габунию пришлось тащить в безопасное место едва ли не волоком. Оказавшись за пределами моста, Лацис с силой встряхнул Гиви.

— Возьми себя в руки, кретин! Люди смотрят!

— Там… Там… — Грузин, задыхаясь от волнения, махнул рукой в сторону воды.

— Брось. В реке живет какая-то тварь. Здоровенная, ни дна ей, ни покрышки. Ну и что с того? Мало мы встречали всяких мутантов? Одним больше, одним меньше… И если ты станешь шарахаться при виде каждой большой рыбины…

Лацис осекся на полуслове. Он вдруг сообразил, что дрожащая рука Габунии направлена вовсе не в сторону реки. Оказалось, Гиви первым увидел старого знакомого. Бесшерстная собака стояла у начала моста. Наблюдала за людьми, высунув из пасти мокрый от слюны голубоватый язык.

Мартин вскинул автомат, но стрелять не стал. В прошлый раз выстрелы привлекли стаю. Если это повторится опять, последствия будут куда серьезнее. Псы могли отрезать им выход на дорогу. И отступать пришлось бы под мост — прямо в щупальца Хозяина Яузы. Лацис посмотрел на Гиви.

— Ты как?

— Вчера было лучше.

— Шутишь? — Лацис не сводил глаз с адского пса. — Значит, очухался. Для тебя есть работа. Сможешь прикончить псину без лишнего шума?

— Сделаю!

Габуния был рад возможности реабилитироваться.

Он передал автомат Мартину, вытащил заточку и медленно двинулся на пса. Тот отреагировал на приближение человека рычанием и шагнул навстречу. Габуния выбрал правильную тактику. Не ускорял, но и не снижал темпа, не делал резких движений. Когда мутанта и человека разделяли пять метров, пес перестал рычать. Обвислые уши задрожали, выдавая напряжение. Как только Гиви выставил вперед левую руку, собака прыгнула. Все произошло мгновенно. Пальцы Габунии сомкнулась на горле мутанта, а лезвие заточки вонзилось в раскрытую пасть. Не дожидаясь агонии, Гиви перебросил собаку через согнутое колено и ребром ладони переломил ей хребет. Схватка оказалась стремительной и, как заказывал Лацис, бесшумной.

Но не успел Габуния принять поздравления Лациса, как из руин один за другим начали выпрыгивать новые псы. В стае их оказалось не меньше двух десятков.

Первым делом мутанты набросились на труп. Чтобы оставить от него голый скелет, им понадобилось меньше минуты. Потом псы выстроились цепочкой и двинулись на людей.

Мартин и Гиви еле успели выстроить оборону. Взвод залег на мосту за бетонной стойкой рухнувшего фонаря и встретил мутантов ураганным огнем.

Если бы они напали стаей, нескольких залпов оказалось бы достаточно, чтобы остановить атаку. Но расстреливать рассеянную цепь оказалось куда сложнее. Тем более, что на этот раз псы не останавливались, чтобы пожирать своих собратьев. Лацис воткнул в автомат новый рожок и встал во весь рост, готовясь к отступлению. Расстояние между людьми и лавиной бесшерстных собак неумолимо сокращалось. Следуя примеру товарища, вскочил на ноги Габуния. За ним — остальные. Первым фонарный столб перепрыгнул самый крупный пес. Он был ранен. Из шеи хлестала кровь, но это только добавляло собаке ярости.

Отступление превратилось в бегство. Кто-то пытался отстреливаться на бегу, кто-то просто очертя голову мчался по мосту. Вожак вцепился в ногу одного из диверсантов. Как только человек упал, на него набросились остальные псы.

Они перестали преследовать других людей, полностью сосредоточившись на самой беспомощной жертве. Парень дрался до последнего. Ему даже удалось встать. Псы успели сорвать с диверсанта противогаз и разодрать в клочья защитный костюм. Кровь из раны на лбу заливала несчастному глаза. В последнем, отчаянном рывке он стряхнул повисших на руках псов и заковылял к центру моста. Там силы оставили его окончательно. Парень рухнул. Собаки тут же облепили его со всех сторон. Предсмертные вопли перемежались с голодным рычанием. Никто не сделал попытки выпустить очередь по сбившимся в кучу собакам.

Все как завороженные смотрели на дикую сцену. Лацис, наконец, пришел в себя и подал знак к отступлению.

Едва он сделал шаг, как мост содрогнулся от страшного удара. Рядом с местом пира собачьей стаи асфальт с треском вспучился и провалился. В облаке пыли вверх полетели куски бетона и асфальта. Завизжали придавленные обломками псы. В сером мареве мелькнуло что-то черное. Снизу послышался плеск воды.

Когда пыль осела, Гиви и Мартин осмелились приблизиться к трехметровому пролому. Но увидели они только провисшие над Яузой куски арматуры. Ничто не напоминало о том, что несколько минут назад стая мутантов терзала здесь человека. Темная река была абсолютно спокойной.

Но Гиви не сомневался: под продолговатой выпуклостью на зеркальной глади скрывалась голова таинственного и могучего Хозяина Яузы.

* * *

Томский наблюдал за мутантом, пытаясь оценить его боевые качества и быстро найти выход из непростой ситуации. Паук спускался по крутому склону горы строительного мусора, в который превратилась многоэтажка. Путь был непростым. Мутанту то и дело приходилось карабкаться на перекошенные плиты перекрытий, отшвыривать с дороги куски железобетонных конструкций, нырять в ямы, образованные пустотами, и подниматься наверх.

Пауки с поверхности не были похожи на своих кошмарных собратьев из подземелий.

Здешние были в несколько раз крупней и все сплошь покрыты тяжелой хитиновой броней, отливающей иссиня-черным цветом. Панцирь был настолько жестким, что все пули, ударявшие в него, с визгом отскакивали. Чудовище казалось неуязвимым. Четыре расположенных по дуге зеленых глаза смотрели то на людей, то на разоренную нору.

Людям оставалось только одно — отступать, мчаться во весь опор по дороге и надеяться, что монстр откажется от погони, вернется в нору к сгоревшим детенышам.

Нет, так не выйдет. Если по руинам мутанту удается передвигаться довольно быстро, то на улице он разовьет чудовищную скорость. Скрыться в зарослях бульвара можно от птеродактиля, но не от паука.

На раздумья осталась минута, если не меньше. И тут Томского осенило. Прямо над впадиной, в которую паук должен был неминуемо спуститься, нависала огромная плита. А всего в нескольких шагах, среди руин, валялся фрагмент лестничного пролета. Он вплотную примыкал к плите и просто молил, чтобы кто-то поднялся по его ступенькам.

Толя подбежал к Пьеру, жестами объяснил свой замысел. Великану не потребовалось объяснять дважды. Он бросился вслед за Томским. Поняв их замысел, вместе с Русаковым открыли огонь остальные. Чудовище натолкнулось на стену автоматного огня. Мотнуло бесформенной головой и продолжило спуск. Когда паук оказался на дне впадины, Пьер и Толик всем весом навалились на плиту. Несколько тягостных секунд им казалось, что огромный кусок бетона не удастся сдвинуть даже на миллиметр. Однако плита все-таки вздрогнула, покачнулась и обрушилась в яму. Кое-чего Томский предвидеть не мог. Второй конец плиты был погребен под грудой кирпичных обломков. Накренившись, он с тяжелым вздохом поехал и утащил за собой обоих смельчаков.

Пьер и Томский скатились на тротуар. Каждый получил по несколько чувствительных ушибов. Подсчитывать потери было некогда. Оба тут же вскочили на ноги.

Получилось?..

Мутанту удалось выбраться из впадины, но одна из восьми мохнатых лап прочно засела под плитой. Раздалось приглушенное противогазами «ура!».

Паук был создан свихнувшейся природой для того, чтобы властвовать над разрушенным городом, но она не смогла его наделить изворотливым человеческим умом. Томский молча наблюдал за дергающимся чудищем. На душе было тревожно и неуютно. Русаков положил руку на плечо друга:

— Черт с ним, пусть подыхает. Патроны нам еще пригодятся…

Томский отрицательно покачал головой. Паук не просто беспорядочно метался. Тварь знала, как вырваться из западни. Она уперлась свободными ногами в плиту и почву, напряглась… Раздался неприятный хруст. Нога выскочила из туловища, обдав плиту фонтаном густой черной жижи. Паук скатился на тротуар чуть ли не под ноги Толику и Русакову. Он лежал на спине, дергал оставшимися ногами, силясь перевернуться. Первым вышел из ступора Банзай. Он прыгнул к пауку, ловко избежал встречи с мохнатыми лапами и по рукоятку вонзил тесак в точку, где соединялось туловище и ноги монстра.

Чудище задергалось вновь, но теперь уже беспорядочно, бессмысленно. Паук агонизировал. Банзай дождался, пока стихнет последняя судорога, и выдернул свой тесак.

— А я уж думал, что этот гад — бессмертный, — пробубнил в противогаз прапор. — Оказывается, и они умеют подыхать. Потопали, ребята. Нам на Трешку.

Томский подошел к Федору. Что-то подсказывало ему, что эта встреча с пауком была не последней.

— Дядь Федор, гранаты есть?

— Откуда хоть? — возмутился бородатый.

— Колись! — Томский с требовательным видом протянул руку ладонью вверх.

Федор нехотя достал из кармана куртки лимонку и вложил ее в Толину руку.

— Последняя, Толян.

Глава 25

Рой

Шагая по шоссе Энтузиастов, Гиви и Мартин думали об одном и том же. Об уюте Метро и коварстве поверхности. Открытое пространство давило на психику. Больше всего на свете хотелось сейчас вернуться в родные туннели и темные лабиринты, которые они знали, как свои пять пальцев.

Это там от них шарахалось все живое. А здесь — бескрайнее небо, серая даль, летающие, ползающие и плавающие монстры, от которых некуда было бежать, сколько бы свободного пространства вокруг ни было. Нет ничего хуже, чем спиной, затылком, всей кожей ощущать их присутствие.

Впрочем, шоссе или то, что от него осталось, пока не выказывало своей враждебности.

Здесь все выглядело так же, как на дорогах, оставленных позади. Навеки замершие машины, покрытый трещинами, местами вздыбленный асфальт. Фонарные столбы, которые выстояли в борьбе с непогодой, замерли вдоль дороги, как молчаливые часовые. Они словно охраняли границу между шоссе и заповедным миром руин, за которым человеку было разрешено лишь наблюдать.

Напряжение постепенно спадало, но заговорить так никто и не решился. Мартин и Гиви, хоть и считались отчаюгами, нарушать хрупкое перемирие с мертвым городом не собирались. Как-никак, главное испытание было впереди. Нервы и силы еще понадобятся и в Измайловском парке и на обратной дороге.

По мере приближения к парку, на обочинах становилось больше деревьев и кустов. Виднелись просто лужи и заболоченные участки. Поросшие уродливой пародией на камыши, затянутые ряской ямы с черной жижей. У Габунии вид воды вызывал стойкое отторжение. Возможно, поэтому он забеспокоился первым. Гиви услышал гудение еще несколько минут назад, но сразу тревоги поднимать не стал. Решил, что гудит у него в ушах после пережитого, а снова показаться паникером Лацису — все, конец карьере.

Однако по мере продвижения отряда вперед гудение усиливалось.

Вскоре его слышали все.

Воздух буквально вибрировал отзвука непонятного происхождения. Казалось, что совсем рядом работает какая-то машина. Мартин подал знак остановиться. Пятеро человек озирались по сторонам, пытаясь отыскать источник звука. Наконец один из солдат поднял руку, указывая на исполинский тополь. Кора на толстом, в три обхвата стволе полопалась, обнажив истекающий черной слизью луб. Ствол пораженного радиацией великана раздваивался в четырех метрах от земли. Там, под прикрытием мясистых листьев с белесоватым низом и ярко-зеленым верхом, прятался серый шар. Его поверхность напоминала лицо древнего старика. Склеенная из множества пластин, она была морщинистой и подрагивала, как живая. Гудение, несомненно, доносилось оттуда. Хотя на шар и были направлены стволы пяти автоматов, стрелять никто не собирался.

Еще немного, и отряд убрался бы восвояси, так и не раскрыв секрета серого шара. Однако из отверстия наверху морщинистого кокона появилась черная голова. Затем — туловище в черно-желтую полоску.

Оса размером с человеческий кулак расправила прозрачные чешуйчатые крылья. Сделав короткий перелет, она уселась на ствол. Остроугольная, увенчанная парой челюстей голова подрагивала. Два овальных черных глаза уставились на людей. Затянувшуюся паузу прервала автоматная очередь. Пули сорвали со ствола кору, а оса исчезла в кроне дерева. Мартин пытался остановить пальбу, но было слишком поздно. Осиное гнездо разлетелось на мелкие клочья. При этом погибли лишь несколько его обитательниц. Остальные осы с яростным гудением взмыли вверх и укрылись в густой листве. Мартин и Гиви тычками и затрещинами восстановили дисциплину. Стрельба стихла.

— Убираемся отсюда! — взревел Лацис. — Лично пристрелю того, кто бабахнул первым!

Осуществиться благим намерениям не было суждено. Над тополем появилось черное, гудящее облако диаметром метра в три. Разъяренные нападением, осы-мутанты готовились к ответной атаке. Лацис полоснул очередью по осиному рою. Добиться удалось немногого — насекомые разлетелись в стороны, чтобы через несколько секунд вновь слиться в гудящий черный рой.

Он начал медленно, но неумолимо опускаться. Оставалось только одно — искать укрытие. Задача была не из простых. Места, куда не смогли бы проникнуть осы, поблизости не наблюдалось. Выход нашел Гиви. Инстинкт самосохранения подтолкнул Габунию к ненавистной ему воде. Он в три прыжка оказался у болотца на обочине шоссе и рухнул в него, взметнув фонтан воды и черной грязи. Четверо его товарищей тоже не стали медлить. Один за другим нырнули в болото, побросав на берегу оружие и рюкзаки. Случись подобное в другом месте, трусы были бы жестоко наказаны. Однако сейчас Габуния и Лацис меньше всего думали о дисциплине и субординации. В этот момент они, как и подчиненные, ничем не отличались от животных: валялись в вонючей грязи и время от времени вынуждены были погружаться в нее с головой. Черно-желтые насекомые зависли над болотцем. Они пикировали вниз, как только замечали в грязи малейшее шевеление. Казалось, осиный рой будет патрулировать болото до бесконечности. В тягостном ожидании прошел час. Второй. Когда Мартин осмелился в очередной раз высунуть голову и протереть стекла противогаза, то увидел, что насекомые-мутанты улетели.

Лацис на четвереньках выбрался на сухое место. Кое-как отряхнул грязь, поднял автомат. Он испытывал сильное желание пальнуть поверх голов своего войска, но боялся привлечь внимание ос. Подал руку карабкавшемуся на сушу Гиви.

— Грязевые ванны окончены, товарищи отдыхающие! Подъем и рысью вперед!

Третье транспортное кольцо в этом месте пересекалось черт знает с какой автострадой. Аршинов осмотрелся и указал на ржавый жестяной щит. Полуприсыпанный землей, он сиротливо валялся на обочине транспортной развязки.

— Помогите-ка, ребятки… Сейчас проверим, куда мы забрели.

Когда щит подняли, Томский увидел под ним ненормально крупных земляных червей, спешивших укрыться в своих норах. Их ярко-красные сегментированные тела производили отталкивающее впечатление, но прапор без всякой брезгливости смахнул повисших на жестянке тварей.

— Так-так. Что ж тут пишут? Ага. Волгоградский проспект. Верным путем идем, дорогие товарищи!

Томский с тревогой наблюдал за Кольцовым. В отличие от остальных, старик с отсутствующим видом смотрел не вперед, а куда-то в сторону. Думал о чем-то своем. Когда объявили привал, Владар уселся в сторонке и принялся нервно теребить пальцами край мешка. После стычек с птеродактилями и пауком все едва держались на ногах, а впереди были длинный день и трудный переход.

— Через пару километров с Нижегородской улицей пересечемся, — сообщил Аршинов. — Мимо Рогожского кладбища проходить будем. Местечко еще то. Главное — Старообрядца не повстречать. Сталкеры рассказывали, что от этого добра не жди. Если ему не понравишься, можешь на кладбище и остаться.

— Старообрядец? — Федор уселся поближе к дружку. — Это еще что за зверь?

— Вроде нашего взводного попа батюшки Владара, — усмехнулся прапор. — Дед с длиннющей седой бородищей. Говорят, что этот мертвяк давным-давно от моровой язвы помер. С него-то Рогожское кладбище и началось. Старообрядца и до Катаклизма люди видели, но по-настоящему он только сейчас разошелся. Попадется этому деду человечишка, он хвать его за руку и в склеп.

— И съедает! — заключил Федор.

— Не каждого. Если Старообрядцу по душе придешься, он может тебе старую Москву показать. Из его склепа выходы в любую временную точку имеются.

— Чушь несете, Аршинов, — с усталым видом сказал Владар. — Не думал я, что вы в сказки верите.

— Кто тут в сказки верует, это открытый вопрос, ваше преосвященство. А мой знакомый сам со Старообрядцем в довоенный город ходил. И не один раз. Там все, как до Катаклизма. Троллейбусы, автобусы. Люди по магазинам шастают. Как думаете, откуда у нас в Метро разные штуковины появляются? Те, что в принципе сохраниться не могли, типа батареек, лампочек и того же бензина? То-то и оно, братцы! Их из старой Москвы сталкеры приносят. Не обязательно те, кто со Старообрядцем дружат. И без него временных дыр хватает. Правда, дед с Рогожского кладбища — особый случай. За побывку в старой Москве ему платить надобно. Годами собственной жизни. Скажем, сходил ты один раз. Ничего страшного — пара лишних морщин или седой волос. Два-три раза — изволь на пару лет состариться. Ну, а кто на старом городе бизнес делает, тот быстро сам в старика превращается. Старообрядец твои годы себе забирает, потому и живет без конца. Вот тебе, Владар, и наука, и религия. Так куда топаем, к Старообрядцу или на колесо обозрения?

Шутку Аршинова не оценили. Повисла пауза. Томский легко догадался, о чем думают его люди: каждый мечтал хоть одним глазом взглянуть на довоенную Москву, даже если за это придется заплатить годами собственной жизни. Он окинул взглядом бойцов: у всех на лицах появилось совершенно одинаковое мечтательное выражение. Это не дело, нельзя сейчас расслабляться. Мечты мечтами, а дела делами…

— Группа, подъем! — крикнул он командным тоном. — Хватит прохлаждаться. Пошли, а то состаримся раньше, чем на Подбелку попадем.

Отдохнувший отряд двинулся в путь. Была вторая половина дня, поблизости не наблюдалось мутантов, но находившемуся под впечатлением рассказа Аршинова Томскому было не по себе. Полянка — еще понятно. Галлюциногенные газы, встречи с умершими родственниками… Но проводник-призрак, который помогает попасть в старую Москву, — это уж слишком. Целый город просто так не спрячешь.

Хотя… В такое не веришь, а хотелось бы.

Через час в стороне от шоссе появились ржавые железнодорожные пути, обрушившийся забор и груда поросшего травой красного кирпича на месте платформы. Аршинов тоном профессионального экскурсовода объяснил, что это останки станции Калитники. Перекресток с Нижегородской улицей прошли не останавливаясь. А вот на шоссе Энтузиастов пришлось задержаться из-за Кольцова. Старик отстал, но от предложения Пьера помочь с тяжелым мешком наотрез отказался и вскоре нагнал группу.

Томский вспомнил о Елене, перед глазами возникло любимое лицо, в ушах зазвучал ее голос. Ничего. Есть план, любимая. У меня есть план. Пока Чеслав ждет меня с поверхности с отравой, он тебя не тронет, так? Я приду. Осталось потерпеть совсем немного, и я приду.

Тут остановился Аршинов. Не просто замер, а, как показалось Томскому, даже попятился.

— Это еще что за хрень? Толян, ты когда-нибудь видел такие чудеса? Дождевики, кажись. Мать честная, почему такие большие?!

По обе стороны шоссе плотной стеной стояли огромные грибы, молодые и старые, со сморщенными шляпками. Самые крупные из дождевиков-гигантов достигали двух метров в высоту. Белые, грушевидной формы, они походили на живых существ, на каких-то фантастических безликих толстяков. Стражников, охраняющих узкий проход. Несколько дождевиков даже выбрались на шоссе, пробив асфальт снизу.

Томский с опаской приблизился к ближайшему грибу и поморщился при виде его белой куполообразной поверхности. Радовало только одно: дождевики были всего лишь грибами. Не жри их, и они тебе тоже ничего не сделают.

Отряд двинулся дальше, но уже через сотню метров его ждал новый сюрприз. Уродливые грибы оказались милой шуткой в сравнении с широким оврагом, разрубавшим Третье транспортное кольцо пополам. Неведомая чудовищная сила раздвинула землю не так давно — растения еще не успели обжить почти отвесные склоны оврага. Аршинов осторожно приблизился к краю оврага, взглянул вниз и присвистнул.

— Вот невезуха! Вряд ли тут переберемся. Придется обходить…

Толик подошел к прапору. Одного взгляда вниз было достаточно, чтобы признать правоту Аршинова. Не требовалось запредельной ловкости для того, чтобы спуститься на дно. А вот вскарабкаться на противоположную стену было просто невозможно. К тому же, дно оврага было покрыто подозрительной грязью, на вид довольно зловещей и словно медленно закипающей.

— Обходить так обходить! — решительно заявил комиссар. — Не вечно эта трещина будет тянуться! Через пару километров она закончится или сузится. Тогда в два счета переберемся…

Оптимистичную речь Русакова прервал странный звук. Гудение доносилось сверху, и когда Томский поднял глаза, вздрогнул от изумления и ужаса. На фоне серого неба пульсировало темное облако. Раздуваясь и сжимаясь, вытягиваясь в конус и закручиваясь в немыслимую ленту, рой стремительно приближался к людям. Уже можно было различить отдельных ос. Поблескивали серебром трепещущие крылья. Из задней части туловища выступали острые, как рыболовные крючки, жала. Таким пробить защитные костюмы — раз плюнуть.

— К грибам! — заорал Аршинов. — Пулей, мать вашу растак!

Прапор был прав — единственным приличным на вид укрытием была плантация дождевиков. На бегу Томский выпустил по рою пару очередей, но лишь потратил патроны впустую. Первым до грибов добрался Федор. Работая локтями, он ринулся в самую гущу пузатых мутантов. Его примеру последовали Лумумба и Вездеход. Пьер с ходу протоптал в грибных зарослях настоящую дорогу. А вот Русаков и Томский отстали. Оба видели, что Владару ни за что не успеть — мешок оказался слишком тяжелым для бега по пересеченной местности.

Толик вырвал у Кольцова его груз, а комиссар схватил старика за руку и толкнул к дождевикам.

В полете рой распался на три яростно гудящих шара. Два понеслись вслед за укрывшимися на плантации, а третий… В дикой спешке никто не заметил, что отстал Рафаэль. Наверное, споткнулся. Теперь он не бежал, а ковылял, волоча поврежденную ногу. Толик бросил мешок, вскинул калаш, надеясь хотя бы отпугнуть выстрелами повисших над головой Рафаэля ос. Не успел. Самая прыткая из тварей уселась парню на шею. Дернулось черно-желтое брюшко, и острое жало проткнуло прорезиненную ткань. Рафаэль остановился. Вцепился в насекомое обеими руками и рывком разорвал осу на две половины. Коричневая жидкость забрызгала стекла противогаза. Рафаэль швырнул останки осы на землю. Ударом кулака сбил с груди вторую осу и вдруг замер. Новые осы беспрепятственно вонзали в тело несчастного свои жала.

Облепленный насекомыми-убийцами, Рафаэль, как лунатик, вытянул руки перед собой и сделал два сомнамбулических шага вперед. Опять остановился. Уже не пытаясь сбить с себя ос, сорвал противогаз. С момента первого укуса прошло не больше десяти секунд, но лицо Рафаэля раздулось и почернело совершенно чудовищно. Он взмахнул руками, пытаясь отыскать опору, рухнул на колени и медленно завалился набок.

И осы тут же потеряли к жертве интерес.

Наступила очередь людей, прятавшихся на грибной плантации. Томский услышал крики и выстрелы. Осы вновь сбились в общий рой и кружили над дождевиками, выбирая, кого ужалить первым. Только теперь Толик заметил бурый дым. Он поднимался от сбитых им грибов и уже доходил до колен. Лопнувшая поверхность дождевиков расползалась, выбрасывая в воздух новые и новые коричневые облака спор. Томский махал руками, пытаясь разогнать бурое облако, но все было бесполезно. Дым поднялся на уровень груди. И вот уже плотная бурая завеса накрыла людей с головой. Осы носились где-то совсем рядом, но различить их было невозможно.

Томский сделал несколько шагов, сбил дождевик и остановился. Он понял, что не знает, куда идти. Протер стекла противогаза. На несколько секунд обзор улучшился, а затем бурая мерзость вновь покрыла стекла. Дождевики хоть и не были разумными существами, но мстили людям за свою гибель. Ослепив отряд, они сделали его абсолютно беспомощным. Оставалась надежда на то, что взвесь спор в воздухе мешает и осам.

Нужно срочно выбираться! Вот только в какую сторону бежать?!

Томский вдруг вспомнил гэмэчелов профессора Корбута: они ведь не надевали противогазы, когда передвигались по городу! А что, если… Он не стал взвешивать за и против. Просто резким движением сорвал с лица маску. В ноздри ударила невыносимая вонь. Легкие наполнились пылью. Зато видимость улучшилась. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы различить метавшихся в буром дыму ослепленных товарищей. Толя подбежал к прапору, дернул его за рукав:

— Цепляйся за меня.

Таким же способом они собрали всех остальных. Все выстроились в цепочку, держась друга за друга. Все ли? Толик видел Пьера, Русакова, Федора, Лумумбу. Аршинов стоял первым. Вездеход замыкал колонну. Не хватало только Владара. Сколько ни вглядывался Томский в бурый туман, Кольцова отыскать не удалось. Более того — пропал его мешок, валявшийся у ног Толика.

— Отец Владар! — крикнул Аршинов. — Если живой, подай голос!

Ни звука в ответ. Только гудение ос, мечущихся в буром дыму.

— Давайте выбираться отсюда, — решительно бросил Томский. — Здесь мы его не найдем. Сначала выйдем на открытое место…

* * *

Гиви, Мартин и трое красногвардейцев добрались до границы Измайловского парка. Правда, эта самая граница давно стала условной. Растения, предоставленные самим себе, вырвались на свободу.

И королями заброшенного парка стали вовсе не дубы, липы и березы, а борщевики. Им-то радиация пошла на пользу. В новом мире они достигали гигантских размеров, высоты взрослого дерева. Их огромные, похожие на гипертрофированный лист клена листья-опахала перекрывали другим растениям доступ света. Громадные зонтики пронзали своими лучами кроны обычных деревьев, словно стремились их уничтожить.

Небо потемнело. Пошел снег. Его мокрые хлопья таяли на защитных костюмах, смешиваясь с успевшей подсохнуть болотной грязью. Гиви уселся прямо на землю. С наслаждением вытянул ноги.

— Что за погода! Ну и бардак!

— Не распускай нюни, — одернул дружка Мартин. — Находим контейнеры, и моментально в метро. Хватит с меня этих странствий! Разуй глаза и смотри сюда.

Лацис расстегнул молнию защитного костюма. Вытащил из-за пазухи промокший бумажный конверт. Развернул карту парка.

— Сейчас мы у Пролетарского входа. Видишь развалины? Это — бывшая конюшня. Бункер — на северо-западе. Там, где хозяйственные участки. Теперь находим главную аллею и пилим по ней.

— А как мы узнаем твой бункер? — сварливо буркнул Габуния. — На нем же не написано «Добро пожаловать!». Ой, чует мое сердце, будем плутать по этому парку, пока не подохнем!

— Бункер такой же твой, как и мой. Это — раз, — огрызнулся Лацис. — Твое сердце тут ни при чем. Чеслав советовал напрячь мозги. Это — два!

— Ну, и напряг?

— Бункер — часть объекта Д-6. Когда-то соединялся с нашим метро. Следишь?

— Не-а…

— Идиот! Хранилище будет неподалеку от обычной станции! Должно!

— А почему мне Корбут ничего не объяснил?

— По кочану, — хмыкнул Мартин. — Тебе, дураку, объяснять, только зря язык мозолить. Вставай!

Группа продолжила движение по шоссе Энтузиастов. Вход на центральную аллею парка зарос так, что поначалу его не заметили. Пришлось вернуться. Наконец Лацису удалось рассмотреть в буйных зарослях остатки мощенной плитами дорожки. Габуния пропустил своих людей вперед, а сам остановился.

— Стремаюсь я, Мартин. Глянь на этих уродов с зонтиками. Шевелятся, как живые.

— Ветер их шевелит! Вперед! Не заставляй меня тебе рожу чистить!

Гиви подчинился. Бурча себе под нос о том, что никакого ветра нет и в помине, он с опаской вступил под зеленые своды королевства борщевиков. Парк стал лесом. Превратился в настоящую чащу. Сквозь редкие прогалины в зарослях были видны заросшие осокой, затянутые рыжеватой ряской участки болота.

В отличие от города, предпочитавшего молчание, парк был наполнен звуками. Булькали, поднимаясь к поверхности, пузыри болотных газов. Тревожно шуршали, перешептываясь друг с другом, головастые камыши. Монотонно долбили землю падающие с листьев капли воды. Все это было фоном для других, более страшных звуков, от которых вставали дыбом волосы на голове, испуганно сжималось сердце и мурашки бежали по позвоночнику. Хруст сучьев, всплески воды. Кряхтение и постанывание невидимых существ. Эти звуки будили только одно желание — повернуть обратно. И уже не идти, а бежать. Стремглав нестись к границе парка и никогда больше в него не возвращаться.

Гиви вообще казалось, что за каждым деревом прячется невиданный зверь. Пару раз ему мерещились красные, как раскаленные уголья, глаза и мохнатые лапы, обхватившие ствол. Палец непроизвольно ложился на курок автомата, и только в последний момент Габуния осознавал, что красные глаза — это всего лишь бутоны неизвестного цветка, а мохнатые лапы — листья молодых мутантов-борщевиков.

Куски плитки под ногами становились все мельче. Аллея сузилась до едва различимой тропинки, пошла под уклон и уперлась в болото. К великой радости Мартина, ему удалось различить среди покрытых мхом кочек едва заметную старую гать. Она явно не относилась к числу аттракционов и была сооружена уже после того, как бывший парк культуры превратился в джунгли. Очевидно, строители гати не пользовались даже самым примитивным инструментом. Тонкие стволы деревьев были измочалены и грубо обломаны в районе комеля, прежде чем кто-то сделал из них примитивный настил, уходивший в глубь болота. На середине болота гать вообще была подтоплена. И все-таки это был мостик на противоположный берег. Пусть и плохонький, он позволял избежать знакомства с трясиной.

Провести испытание гати на прочность Лацис поручил подчиненному. Вслед за ним подтолкнул к болоту замешкавшегося Гиви. Только после этого сам ступил на скользкую от грязи переправу. Первый солдат уже спрыгнул на противоположный берег, когда позади раздался исступленный крик. Сначала никто не поверил собственным глазам. Росший на краю болота гигантский борщевик ожил. Сомкнул лучи своего зонтика вокруг головы солдата, не успевшего ступить на гать. Человек пытался вырваться, но зеленые щупальца сжимались все сильнее. Согнутый дугой ствол распрямился. Ноги солдата оторвались от земли. Секунда — и он исчез в кронах деревьев. Мясистый стебель борщевика завибрировал, как шланг, перекачивающий жидкость. Крики стихли, а через минуту в заросли колючего кустарника упало обескровленное тело с оторванной головой.

Мартин бросился бежать первым. Сбитый им Гиви плюхнулся в болото и пополз к берегу на карачках. Когда он выбрался на сушу, сразу обхватил голову руками. Хищных борщевиков тут было много, а голова — всего одна.

Глава 26

Измайловский парк

Владар слышал, как его звали, и не откликался намеренно. Бурое облако спор надежно скрывало его от ос и людей. Старик получил знамение и теперь решил двигаться к цели самостоятельно. Воспользовавшись суматохой, он забрал мешок с тротиловым гостинцем, а перед тем, как стекла противогаза залепила грибная пыль, успел наметить направление движения. Поворот на шоссе Энтузиастов отряд прошел совсем недавно, и если двигаться наискосок, прямо через развалины, то уже через пару часов можно добраться до Измайловского парка. Хотя в хранилище Владару довелось побывать лишь несколько раз, неприметное здание из белого кирпича он запомнил на всю жизнь.

Пробираться через бурое облако оказалось сложнее, чем рассчитывал Владар. Он то и дело падал, натыкаясь то на обломки, то на дождевики. Вставал и вновь цеплялся ногой за невидимое препятствие. Все тело ныло от напряжения. Один раз старик едва не потерял свою драгоценную ношу. Долго ползал, ощупывая землю руками. Чуть не расплакался от досады. Если он не найдет мешка, все пропало. Его миссия будет провалена! И жизнь прожита зря, и грех его тягчайший перед Богом и людьми не искуплен. Подлая тварь, а не мешок! Он слишком тяжелый, чтобы отлететь слишком далеко. Лежит где-то рядом и смеется…

Осознав, что начал думать о мешке с тротилом, как о живом существе, Кольцов взял себя в руки. Хватит метаний. Надо методично обследовать все вокруг себя, постепенно расширяя территорию поиска. Как только старик принял это решение, мешок тут же нашелся. Он валялся всего в метре. Вот и отлично. Теперь — хоть во весь рост, хоть на четвереньках, но вперед. Крепче сжать мешок и… Старик остановился и прикусил губу. Новая беда.

Метаясь в поисках мешка, он потерял направление. Куда теперь идти? Вперед? Назад? Влево или вправо? И какой же он все-таки никчемный идиот! Без царя в башке. Прав Аршинов. Крыша едет. И что же тогда остается? Вперед. Куда бы он ни вышел, главное, выбраться из проклятого облака. А там видно будет. Владар пошел наугад. Наученный горьким опытом, он не спешил. Прежде чем сделать шаг, ощупывал ногой землю впереди. Продвигался медленно, зато не падал. Сделав передышку, протер стекла противогаза. Обзор чуть-чуть улучшился. И этого было достаточно. Споровое облако сделалось не таким плотным. Еще несколько шагов, и Владар различил размытые очертания последних дождевиков. Он добрался до края грибной колонии и готов был плясать от радости.

Но вместо этого завопил.

В правую ногу словно вонзили раскаленное копье. Кольцов наклонился. Усевшаяся на лодыжку оса проткнула защитный костюм и подергивалась, пытаясь вырвать ядовитое жало. Владар оторвал насекомое, швырнул на землю и расплющил ударом здоровой ноги. Несколько минут он лежал, пытаясь свыкнуться с болью в лодыжке. Потом попытался встать, но не смог. Пришлось ползти.

Владар то выбрасывал мешок вперед, то подтягивался к нему на руках. Метр, еще метр. Так он добрался до фундамента какого-то здания и отыскал в груде битого кирпича обрезок арматуры, достаточно длинный для того, чтобы можно было на него опереться. Даже с помощью импровизированной трости принять вертикальное положение удалось не сразу. Старик сделал шаг, стараясь не нагружать покалеченную ногу. Ожидал вспышки боли. Готовясь к ней, стиснул зубы. Боль дала о себе знать, но оказалась не такой уж и сильной. Прихрамывая, Владар двинулся вперед. Найти общий язык с болью ему удалось, но следовало спешить. Яд уже в его теле, и может статься, что через полчаса он не сможет идти.

Старик поднял голову. Увидел перед собой остатки дороги, идущей через руины, и верхушки деревьев на горизонте. Но щекам покатились горячие слезы. Владар зарыдал. Громко, искренне, от души… Последний раз он плакат очень давно. Лет тридцать или сорок назад. Когда человек был хозяином мира, а не его сломанной игрушкой.

* * *

Толик проводил поднявшийся в небо рой взглядом полным ненависти и в изнеможении опустился на землю. Аршинов сел рядом, оттянул слегка хобот противогаза и посоветовал еле слышным от усталости голосом:

— Ты бы это… Презерватив надел бы, что ли, на башку. Облысеешь, тебя жена на порог не пустит.

— Чем меньше ворсу, тем больше форсу, — парировал Томский, однако послушно натянул опостылевшую резину на голову.

— Осы полетели как раз в нашу сторону. Не хотелось бы с ними встретиться еще раз.

— Согласен. Тем более, что через овраг перебираться придется. Да и в Лефортовский туннель, если честно, мне входить не хочется. Его еще до Катаклизма «туннелем смерти» окрестили. Слишком много аварий там было. Так что хватит с нас смертей. Лучше уж наискосок. Через Измайловский парк. А там до Гольяновской промзоны рукой подать.

— У тебя, Сусанин, до всего рукой подать, — недовольно буркнул подошедший к ним Русаков, — а потом оказывается, в трех грибах заблудился. И зачем нам промзона? По ней идти опасно.

— Не суетись под клиентом, комиссар. Я ведь после дембеля в строители подался. Знали бы вы, ребята, сколько объектов я этими вот руками построил! Считай — половину Москвы.

— Так уж и половину! — недоверчиво хмыкнул Томский.

— Ну, может, слегка приврал, но самую малость. Так вот, я в свое время был на короткой ноге с директором гольяновского бетонного завода. Полезное знакомство на почве общих интересов. — Аршинов с хитрой улыбкой щелкнул себя указательным пальцем по горлу. — Чуть что по накладным — к нему на объект. А дачу я себе отгрохал, дай бог каждому олигарху. Думал, выйду на пенсию, осетров в собственном пруду ловить буду. А вышло иначе. Хрен тебе на воротник, товарищ Аршинов, чтоб шея не потела. Короче, на Подбелку нам через Гольяново надо попасть. Так мы идем?

— Подожди ты, — Федор толкнул прапора в плечо. — Разве не видишь?

Над колонией дождевиков все еще клубился бурый туман. В нем появился силуэт Пьера. Темнокожий гигант нес на руках тело погибшего друга. Не говоря ни слова, положил Рафаэля на землю и обломком ржавой железяки принялся рыть могилу. Лумумба пригоршнями выбрасывал взрыхленный грунт.

Толик опустил глаза. «Мы все из «Маленькой Африки…» — так сказал Пьер при первой встрече. Это было совсем недавно, и вот из всей тройки в живых остался только один. Зачем они присоединились к Бригаде? Зачем Жан-Батист отдал свою жизнь при прорыве блокады? Может быть, из-за его красноречия? Ребята ведь могли бы пойти своей дорогой. Сейчас были бы живы. От горестных мыслей Томского оторвал Вездеход. Он и Карацюпа даром времени не теряли. Карлик осторожно положил на землю останки раздавленной осы.

— Неподалеку нашел. Владара работа, не иначе. Рядом вся земля его ботами истоптана.

— Значит, жив поп, — подытожил Аршинов. — Я еще раньше заметил, рвется в Измайловский парк наш чудик. Ведь еще на шоссе собирался свернуть. А мешка там не было?

— Не было.

— Значит, и мешок с собой прихватил. Рупь за сто, есть еще у нас шанс встретиться с архипастырем. — Прапор шагнул к вырытой могиле. — Пошли прощаться…

Стоя у могилы Рафаэля, Томский неожиданно для себя поднял автомат. Его примеру последовали остальные. Прогремели выстрелы. Впервые Бригада Че похоронила своего солдата с настоящими воинскими почестями.

Идти к Измайловскому парку пришлось по узким улочкам. Многие из них были завалены строительным мусором настолько, что стали непроходимыми. Тогда Аршинов взбирался на самые высокие из руин, осматривался и вел отряд окружной дорогой. Широких транспортных магистралей по пути попалось всего две. Первую прапор назвал Буденновским проспектом, вторую — Окружным проездом. Сразу за ним Томский увидел деревья Измайловского парка. Старательно всматривался в их зеленую стену, надеясь увидеть Владара.

Ничего. У старика не было такого прыткого проводника. Он или заплутал в лабиринтах руин, или уже вошел под своды деревьев.

Парк встретил отряд не слишком гостеприимно. Деревья оказались не деревьями, а зарослями гигантского борщевика. Вместо подлеска между его мясистыми стволами разросся высокий, покрытый острыми колючками кустарник, вставший перед ними глухой стеной. Заметив в ней легкий намек на прогалину, Банзай первым двинулся вперед, прорубая дорогу своим верным мачете. Только через час изнурительной борьбы с дикой флорой показались искривленные радиацией деревья. В тоже время почва под ногами становилась все более влажной. Появились лужи, окаймленные по краям мхом. Когда деревья, наконец, расступились, Аршинов выругался. Дорогу преграждало болото. На ковре из ярко-зеленого мха виднелись лужицы стоячей воды. Кое-где росли чахлые кустики ивы и торчали болезненного вида березки. В ширину преграда тянулась всего метров на сто. На противоположном берегу была видна возвышенность. Из крон деревьев и зонтиков громадных борщевиков торчал покосившийся крест. Всмотревшись, Томский различил стены и два припорошенных снегом купола. Когда-то храм был белым, имел пять куполов и две четырехэтажные пристройки со стрельчатыми окнами. Теперь одна пристройка развалилась полностью, а ржавые скелеты трех куполов валялись перед главным входом. Из темных оконных проемов выползали гирлянды, похожие на бороды вьюнков. Спускаясь к земле, они впивались в щели между кирпичами, медленно, но неумолимо продолжая разрушение храма.

Хлюпая сапогами по лужам, Пьер собирался войти в болото, но прапор его окликнул.

— А ну стой! Тут тебе не Африка! Кто из нашей компании по болотам ходил? Никто? То-то и оно! Всем стоять на месте и вперед батьки в пекло не соваться.

Группа с интересом следила за действиями бывалого прапора. Он опустился на колени у края болота, сунул руку в воду. Вытащив, сжал кулак. Вода вытекла струйкой, а черная торфяная масса продавилась сквозь пальцы.

— В каком-то смысле, ребятки, нам повезло. Болото проходимо, но… Банзай, братишка, выруби-ка каждому по шесту. Теперь слушаем меня очень внимательно. Иду первым, но ступать за мной след в след — ни в коем разе. Стараемся держаться полосок мха и кустов. Долго на одном месте не стоять, и упаси вас господь перепрыгивать с кочки на кочку. Идем друг за другом, опираемся на слегу и аккуратненько наступаем всей стопой, дорогие товарищи. Если кого угораздит провалиться, освобождаемся от мешка, ложимся всем пузом на воду, автомат кладем поперек рюкзака и ждем подмоги!

После короткой, но очень содержательной лекции все получили по шесту. Аршинов ступил в густую болотную жижу первым. Прощупывая перед собой кочки слегой, он довольно ловко прошел метров двадцать и, не останавливаясь, оглянулся через плечо.

— Вперед, братва! Живы будем, не помрем!

Томский вошел в болото и сразу понял, что все предупреждения Аршинова были как нельзя к месту. Зыбкая почва под ногами ходила ходуном, а стоило замешкаться, как ноги начинали погружаться в трясину. Быстрее всех передвигался Вездеход. Его небольшой вес как нельзя лучше подходил для ходьбы по болотам. Зато великан Пьер отстал. Он взвалил себе на плечо Карацюпу, увеличив и без того свой немалый вес. Вездеход увидел это и остановился. Аршинов первым ступил на твердую землю и отшвырнул шест.

— Вот и все, а вы боялись!

Прапор был бы менее оптимистичен, если бы видел, что творится у него за спиной. Один из стволов склонившейся над болотом ивы плавно изогнулся и начал приближаться к земле. Томский решил, что у него начались галлюцинации, но вскоре сообразил: то, что он принял за ствол дерева, оказалось змеей. Оливковое, покрытое темными кругами тело гада в диаметре было никак не меньше тридцати сантиметров. Тупая голова с V-образными черными пятнами по бокам коснулась земли. Обтянутые чешуйчатой кожей ноздри со свистом втянули воздух. Два круглых, пылающих желтым огнем глаза уставились на добычу. Томский видел, как напряглось могучее тело твари, и понял, что сейчас произойдет.

— На землю, Аршинов! Ложись!

Прапор рухнул в траву очень вовремя. Змея собиралась ударить его в спину, но промахнулась, плюхнулась в болото и рассерженно зашипела. Черный, раздвоенный язык двигался вперед и назад между парой загнутых внутрь клыков. Гад искал себе новую добычу и остановил выбор на Вездеходе, оказавшемся ближе всех. Карлик попытался перепрыгнуть на соседнюю кочку, однако змея оказалась быстрее. Удар треугольной головы настиг его в полете и отшвырнул на середину болота. Вездеходу удалось вцепиться в поросшую мхом кочку. Он с ужасом смотрел на приближающегося монстра. Еще несколько секунд, и все было бы кончено.

Однако на помощь ему пришел Пьер. Великан заревел, бросил шест, швырнул овчарку на берег и бросился на змею. Разинутая пасть гада уже нависала над Вездеходом, когда чернокожему гиганту удалось схватить чудище за хвост. Мощным рывком Пьер оттащил гадину на целый метр. Вездеход воспользовался этим и по-пластунски пополз к берегу. Змея повернула голову к Пьеру. Чешуйчатое тело крутанулось вокруг своей оси. Мелькнуло желтоватое брюхо. Маневр не удался — Пьер продолжал удерживать монстра. Змея изогнулась. Распрямившись, как огромная пружина, она взметнула фонтан черной жижи и ударила Пьера в грудь головой. Великан выпустил хвост и рухнул в болото. Прямиком в полынью, подернутую ярко-зеленой ряской. Пытаясь выбраться к спасительной полоске сухого мха, Пьер отчаянно барахтался и этим привлекал внимание змеи.

Томский вскинул автомат, но так и не выстрелил из опасения задеть Пьера и Вездехода. Вместо этого он схватил брошенный шест, вбежал по колено в болото и принялся яростно молотить деревяшкой по воде. Монстр оставил Пьера и рванулся к берегу. Прием сработал. Толик читал, что змеи глухи, но очень чувствительны к вибрации, и теперь убедился в этом. Он пятился, безостановочно ударяя шестом по воде. Взгляды змеи и человека скрестились. Томский выбрался на берег, изо всех сил ткнул шестом в землю.

— Ко мне, тварь! Давай же!

Сначала тело змеи вытянулось в прямую линию, затем монстр, извиваясь, метнулся на звук. Треугольная голова, словно наконечник стрелы, рассекала болотную жижу, и острие его было направлено в Толика. Когда змея выбралась на берег, разинула пасть… Вместо того чтобы начать отступление, Томский прыгнул вперед, вырвал из кармана гранату и выдернул чеку. В этот момент он не видел ничего, кроме пульсирующих розовых мышц в пасти гада. Н-на… Граната угодила точно в цель, но теперь Толику было этого мало. Хлесткий удар шеста по чешуйчатому туловищу поверг монстра в панику. Атака захлебнулась. Чудовище повернуло к болоту, но передумало и попыталось вползти на дерево. В метре от его ствола туловище гада гулким звуком «бумп» разлетелось на куски. Взрывная волна расшвыряла ошметки змеи в разные стороны. Голова ее плюхнулась в болото, а хвост несколько раз ударил по земле, дернулся и замер.

Толика бросило на землю. Когда он с трудом поднялся на ноги, в ушах у него звенело… Контуры предметов расплывались… Земля уходила из-под ног, и только спустя несколько секунд он догадался поднять свой шест и опереться на него. Как сквозь туман, он видел, что Русаков протягивает Вездеходу слегу и вытаскивает его на берег. А вот почему Аршинов и Федор просто стоят, глядя на болото, понять он так и не смог. Шатаясь, подошел к прапору и, стараясь перекрыть стоявший в голове гул, крикнул:

— Где Пьер?

— Не ори. Тебя контузило?

— Наверное. — Томский прижал руки к вискам. — Где Пьер? Он же только что…

Аршинов ничего не ответил. Просто поднял руку, указывая на водяную полынью. Ее поверхность была абсолютно гладкой…

Глава 27

Прощен и отпущен

Удача повернулась к Владару лицом. Только этим можно было объяснить то, что он смог проделать такой большой путь. Пробрался через руины… Легко нашел проходы в буйной растительности Измайловского парка, больше напоминавшей джунгли, чем лес. Когда же наткнулся на болото, то перебрался через него по опорам рухнувшего колеса обозрения. Кольцов был уверен: с распухшей и одеревеневшей ногой он должен был рухнуть без сил уже через пару километров. Но нет, силы не покидали его старческое тело, а дорога чудесным образом образовывалась там, где он шел: трясина обращалась в твердь, а преграды рассыпались… После того, как отец Владимир принял верное решение, беспокоиться стало не о чем — его вел Господь. Другого объяснения Владар не видел.

И все же укушенную ногу осмотреть стоило.

Владар сел на берегу болота, из которого тут и там торчали выцветшие пластиковые сиденья и колеса. С трудом наклонился к ноге. Боль ушла еще на подходе к парку, и это было очень плохо. Ткань защитного костюма натянулась так, что могла лопнуть в любую секунду. Как только Владар коснулся ее кончиком ножа, она тут же расползлась.

Старик ожидал самого худшего, но то, что он увидел, выглядело просто чудовищно. Владар сорвал с головы противогаз, бросил его на землю и вдохнул ядовитый воздух. Яд осы все равно убьет его раньше, чем он отравится негодной для дыханья смесью. Нога выглядела не просто ужасно. Она совершенно не походила на часть человеческого тела. Края круглой раны вывернулись наружу и сделались черными. Кожа блестела так, будто была смазана маслом, и отливала всеми оттенками фиолетового цвета. Какая-то разновидность газовой гангрены? Нечто похожее Владар наблюдал у Томского, когда того укусил паук. Но он — не Томский. Анатолий выжил только потому, что над ним когда-то поставил генетический эксперимент старый Корбут… У Владимира Дарвиновича же никаких необыкновенных способностей нет.

Старик расстегнул молнию костюма, оторвал полоску ткани от рубашки. Перебинтовал рану. Не потому, что надеялся остановить отравление организма. Просто ему не хотелось видеть, как стремительно развивается болезнь, и некогда было считать минуты, оставшиеся до конца. Сделано было много, но предстояло сделать еще больше. Повязка оказалась слишком тугой.

Когда Владар встал, ногу пронзила боль. Пришлось сесть и ослабить узел повязки. Владар попытался поднять мешок, но почувствовал, что ноша стала тяжелее раза в два. Проблема была, конечно, не в мешке, а в нем самом. Силы стремительно уходили. Старик поднялся снова, смахнул со лба капли холодного пота и пошел. Начинало темнеть.

Снег, понемногу падавший всю вторую половину дня, усилился. Земля стала скользкой. Только бы не упасть. Он ни за что не сможет подняться.

Через сотню метров Владар опустил мешок на землю и потащил волоком.

По всем прикидкам, бункер «Немезиды» был где-то рядом. Скорее всего, рассмотреть здания мешали сплетенные ветви деревьев. Не впадать в отчаяние. Не раскиснуть в последний момент. Владар где-то читал, что преодолевать расстояния легче, если намечать ориентиры. Своей первой точкой он избрал земляной бугор, из верхушки которого торчала ржавая спинка скамейки. С несколькими остановками доковылял до него. Передохнул, не садясь, просто опираясь на железный посох.

Новый переход. Еще сто метров, и никакого бункера. Неужели он заблудился? Как ни старался Владар сдерживать панику, она все нарастала.

Он бросил мешок, рванулся в гущу кустов и едва не врезался в стену из раскрошившегося белого кирпича. Наземная часть хранилища оказалась на месте. Кольцов вернулся за мешком. Теперь — отыскать вход. В стене зияло много проломов, но все на высоте не меньше полуметра. Старик чувствовал, что не сможет перебраться даже через такую пустяковую преграду. Поэтому заковылял вдоль стены в поисках центральной двери. В последний раз он бывал здесь очень давно, но цепкая память ученого не подвела. Дверной проем находился там, где и в старые времена. Войдя внутрь, Владар прочел вслух короткую молитву.

Странное дело — кроме своего хриплого шепота он слышал еще чей-то голос. Не может быть! Галлюцинация? Яд добрался до мозга и через пару минут он начнет слышать не только голоса, но и песни? Но голос послышался снова, и теперь он был слишком громким и отчетливым, чтобы можно было списать его на галлюцинацию:

— Гиви, братишка, это здесь! Черт тебя подери, мы добрались!

И принадлежал этот голос Лацису. Владар осторожно выглянул из ближайшего оконного проема. Отсюда было хорошо видно все, что происходит снаружи. Отчаянно жестикулируя, Лацис что-то объяснял Габунии. Тот, по всей видимости, идти в бункер не хотел. После долгих переговоров посланцы Корбута-младшего пришли к оптимальному варианту: приказав пустить вперед подчиненных, последовали за ними на безопасном расстоянии.

Владар, оставив свой наблюдательный пункт, кое-как дохромал до входа в подземелье. И был ошарашен увиденным. Толстенная пневматическая дверь оказалась сорванной с петель. Были видны первые ступеньки уходящей вниз лестницы. В бункер мог войти любой желающий! Мог, но не войдет… Надо раз и навсегда запечатать вход в хранилище вируса. Похоронить проект «Немезида» под руинами, под толстым слоем обломков и щебня.

Владар, опираясь на стену, пошел по коридору вглубь строения, но вдруг силы оставили его. Пришлось сесть на пол. Дрожащими руками он вытащил из мешка пояс шахида, надел его на себя и повернулся лицом к входу. Перестав двигаться, он почувствовал, как боль от раны медленно расползается по всему телу. Ногу словно окунули в расплавленный металл. Владар до крови прикусил губу. Не кричать! Не стонать!

Уйти так, чтобы товарищи не смогли его ни в чем упрекнуть, а враги не успели бы добраться до цели. На нем не меньше десяти килограммов взрывчатки. Шансов выжить — ноль. Разве что Господь Бог сочтет нужным оставить его в живых? Например, заставит сломаться или отсыреть контакт тумблера?

Владар представил Создателя с отверткой в руках и улыбнулся. Он стал рассуждать, как вульгарный материалист Аршинов. Что ж, с кем поведешься, того и наберешься. А от прапора он набрался за последние несколько дней так много, что не унести. Понял, что беда не только в его причастности к «Немезиде». Этот грех нельзя было сбрасывать со счетов, но и не стоило забывать, что он сам возвел его в ранг главной причины своих страданий.

Гордыня! Нежелание сближаться с людьми — вот его основная беда. Так было и в НИИ, где его считали подающим большие надежды ученым. Так было и в храме, где он в церковном облачении выслушивал исповеди прихожан. Так было в метро, где Владар Самодостаточный всегда предпочитал молиться в гордом одиночестве.

Не кто иной, как потомственный убийца Корбут, выдернул его, как моллюска из раковины, и заставил снизойти до обычных людей. Оказалось, у них есть чему поучиться. Бог есть добро и справедливость, а к добру можно идти разными дорогами. Например, как Томский, который по-мальчишески наивно и упорно ищет пример для подражания в великих людях. Или как Аршинов. Грубоватый, но добродушный солдафон, чуждый заумных фраз, но интуитивно встающий на светлую сторону.

То же можно сказать о карлике по кличке Вездеход. Молчаливый, всегда сосредоточенный коротышка, который пусть и по-своему, но старается улучшить мир. Бесконечно бьется с силой, превосходящей его собственную в тысячи раз, рискует жизнью, чтобы освободить своего брата, чтобы спасти невинных…

Да вся тройка, все его нежданные товарищи, с которыми судьба свела его за несколько дней до смертного одра, все они отличные парни, хоть и считают себя атеистами. Ерунда. Чтобы быть верующим, вовсе не обязательно кричать об этом на каждом углу.

Владар насторожился. Адское жжение в ноге сменилось ледяным холодом.

Старик попытался пошевелить ногой, но не смог сдвинуть ее даже на сантиметр. Если так пойдет дальше, паралич доберется до рук, скует пальцы, и он не сможет даже щелкнуть тумблером. Старик принялся шевелить пальцами, не позволяя им окоченеть. Наконец он различил шаги. Все ближе и ближе. Вскоре Владар смог различить силуэты людей в защитных костюмах с болтающимися хоботами противогазов. Вспыхнули фонарики на касках. Кольцов коснулся подушечками пальцев гладкой головки тумблера…

И вдруг стены из растрескавшегося белого кирпича начали таять. Через образовавшиеся в них дыры хлынули потоки солнечного света. Они сбили со стен мерзкие гирлянды лишайника и окончательно растопили серые блоки. Владар увидел горы, синее небо, пушистые облака и пыльную дорогу, ведущую к кишлаку. По ней, весело подпрыгивая, к Владару бежит старая знакомая — смуглый, черноглазый ангелочек. Босые ноги едва касаются песка. Девочка машет рукой и улыбается. Владар спешит ей навстречу. Каждый шаг дается ему с легкостью, какой он давно не испытывал. Уже не болит нога, яд перестал растекаться по жилам. Владар посмотрел на свои руки: ни намека на дряблую кожу! Коснувшись пальцами подбородка, Кольцов понял, что он гладко выбрит. Борода исчезла, а с ней и седина. Он снова молод и полон сил!

Девочка остановилась. Наклонила пышноволосую головку и заговорила на чистом русском. О солнечном дне, который теперь будет длиться бесконечно, о прохладных горных ручьях и дыме тандыров, в которых уже поспевают свежеиспеченные лепешки. О выздоровевшей матери и соседях, которых теперь невозможно удержать в каком-то выдуманном Периметре.

Малышка взяла Владара за руку и хотела увести за собой, но он отрицательно покачал головой:

— Подожди. Совсем чуть-чуть. Там у меня осталось одно дело.

Эти слова услышали склонившиеся над стариком люди в защитных костюмах и касках с горящими фонариками. Их лучи выхватили из темноты пояс шахида, тумблер и провода. Люди все поняли, бросились бежать…

Владар поднял свободную руку с крестиком, благословляя их уход. Он не хотел предстать перед Богом с печатью Каина на лбу. Пальцы второй руки коснулись рычажка тумблера. Меньше секунды, и все закончится. Наконец-то. Сейчас он будет прощен…

* * *

Сердце Лациса пело. Он-то думал, что скитаниям не будет конца, но им удалось добраться до объекта с небольшими потерями. Теперь осталось извлечь контейнеры и дотащить их до Черкизовской. После потрясений последних дней он чувствовал себя так, будто постарел на десять лет. Отныне на поверхность — ни шагу. Хватит с него облысевших псин, четырехглазых и крылатых уродов, живых борщевиков, оставляющих на коже страшные ожоги. Остаток дней он проведет в метро. На Красной Линии, где любая опасность предсказуема, а на каждой станции готов и стол и дом. Справившись с невыполнимой для обычного человека миссией, он заслужил покой, уважение и почет.

У Мартина иногда случались приступы сентиментальности. Вот и сейчас, шагая по темному коридору хранилища, он решил: возвратившись из командировки, обязательно порадует дружков с Лубянки. Не пожалеет ни самогона, ни закуси. Закатит такую пирушку, что чертям станет тошно. Надо будет выбить из ЧК отпуск. Целую неделю без необходимости видеть перед собой его вечно недовольную рожу он заслужил. Нет. Две недели. После таких передряг на меньшее он не согласится.

Лацис улыбнулся своим мыслям и вдруг увидел перед собой сидевшего на полу старика.

Луч фонарика скользнул по седой бороде. Проводам и металлическим трубкам.

Реакция у Мартина была отменной. Куда лучше, чем у его спутников. И все же уйти от взрывной волны он не успел.

Огромная силища вздернула Лациса вверх, как куклу, и бросила вперед, на стену. Мир мигом погас.

Сколько времени он провел в беспамятстве, осталась загадкой. Когда открыл глаза, то вместо потолка увидел над собой серое небо в кружевной рамке из ветвей и листьев. Исчез не только потолок. Коридор, ведущий в недра хранилища, был засыпан обломками. Лацис, кряхтя, сел и огляделся по сторонам. Он увидел лежавшего на земле человека. Это не Гиви, а последний боец из их команды. Неужели сумасшедший старик погубил всех? Неужели он, Мартин Лацис, остался один среди дебрей проклятого парка? Не может быть! Не из того теста слеплен Габуния, чтобы так бесславно подохнуть.

— Гиви? Эй, Гиви, ты живой?

Ответа не последовало. Осмотревшись, Лацис всмотрелся в крошево битого кирпича и осколков бетона. Сначала увидел ногу в знакомом ботинке лубянского образца. Потом услышал стон. Гиви слегка придавило какой-то плитой. Прежде чем Мартин до него добрался, Габуния смог столкнуть груз с груди и сесть самостоятельно.

— Что это было, а, Мартин? — одурело крутя головой, просипел грузин.

— Старый фанатик… Владар. Он завалил все дело!

— Не он. Томский. Его я разыщу и прикончу. — Гиви встал и пристально всмотрелся в черно-зеленую стену деревьев, окружавшую их со всех сторон. — Только тогда успокоюсь!

— При чем тут Томский? Старик был в бункере один. Кого ты будешь разыскивать? У тебя и автомата-то нет!

Габуния ничуть не смутился:

— Без Томского Владар ни за что сюда не добрался бы. Плевал я на автомат. Голыми руками придушу. Все равно нам теперь не жить…

Гиви залез на груду кирпича, разбросал его в стороны и торжественно показал Лацису найденную заточку. Габуния абсолютно прав — ЧК не простит им провала. Очередная неудача станет последней.

Глава 28

Рычаги управления

Взрыв застал группу Томского на выходе из парка.

Все увидели, как над деревьями взметнулся столб дыма и пыли. Перед глазами Толика возник образ Кольцова: старик, словно величайшую драгоценность, прижимает к себе пояс со взрывчаткой.

— Это Владар! — Анатолий развернулся лицом к парку. — Надо его разыскать.

Когда группа добралась до развалин хранилища, пыль еще не успела осесть. Стали звать Владара, но голоса никто не подал. Какое там! Пояс шахида первым убивает своего носителя. А старик, взяв в руки страшное устройство, изначально примерил на себя и участь смертника. Владар, наверное, с самого начала их экспедиции планировал подрыв хранилища, понял вдруг Томский. С самого начала хотел сгинуть в том же огне, который уничтожит «Немезиду».

— Точно, Владар, больше некому, — согласился прапор. — Вот так поп! Всем попам поп! Это называется уйти, хлопнув люком танка. Настоящий мужик оказался… Слышь, Томский, патронов у нас все равно кот наплакал. Так, может, помянем нашего батюшку по-военному, салютом?

Толик кивнул. Залп, прогремевший над погружающейся в ночь Москвой, был последней данью человеку, спасшему метро от страшной эпидемии. Перед тем как двинуться в обратный путь, Томский прошелся вдоль руин и наткнулся на труп. Экипировка однозначно говорила о том, что погибший при взрыве человек пришел с Лубянки. Значит, и посланцы Корбута не теряли времени даром. Были в двух шагах от смертоносного вируса, но нашли не заразу, а собственную смерть.

Строение, к которому двигалась группа, оказалось полностью разрушенным. Если когда-то там и имелся спуск в секретный бункер, хранящий контейнеры с вирусом, теперь он наверняка был завален.

Больше тут делать было нечего.

Аршинов вывел группу из парка. Остановился, чтобы сориентироваться.

— Так-так. Теперь точно на север. По Третьей Парковой пересекаем Щелковское шоссе в районе Монтажной и — на завод.

По всему чувствовалось, что он оказался в знакомых местах. Томский вообще сомневался, есть ли в Москве место, где не бывал Аршинов. Впрочем, ничего удивительного в такой осведомленности не было. Старый прапорщик успел пожить в столице и до того, как город умер.

По пути к Промзоне нежелательных встреч не произошло. Разрушенная Москва не посылала им новых испытаний, будто вместе с ними скорбила по погибшему отцу Владару. Позволила на время каждому остаться наедине со своими мыслями.

Прапор привел отряд к низкому зданию промышленного типа, которое когда-то окружали строения поменьше и высокий забор из бетонных плит. Теперь от них остались только обломки, а от забора — пара разрушенных временем и непогодой прясел. Наверху одного из них болтался обрывок колючей проволоки. Аршинов уверенным шагом ступил на заросший бурьяном, заваленный останками строительных конструкций двор. К зданию вела дорожка шириной в четыре метра. Анатолий отметал одну странность — дорожка не огибала препятствий. Машина или живое существо, ее проложившее, двигались прямиком сквозь стены, напролом, как сказочный Китоврас. Судя по тому, что поломанные, прижатые к земле растения не успели засохнуть, путь был проторен совсем недавно. Он заканчивался у ворот, расположенных по центру здания.

Аршинов остановился, дождался остальных.

— Я первым войду. А вы — после. Не пугайтесь мышей. Просто пригните головы.

Томский кивнул, хотя так и не смог понять, почему он должен пугаться мышей, а тем более пригибать голову. Мыши на то и мыши, чтобы бегать по земле. Может, Аршинов что-то перепутал и от мышей следовало беречь ноги?

Прапорщик растворился в темном проеме ворот. А через несколько секунд Толику стало ясно, каких мышей имел в виду Аршинов. Из ворот вылетело черное облако, которое тут же распалось на множество маленьких тварей. Воздух наполнился шуршанием крыльев. Мыши были летучие, а совет пригнуть головы оказался весьма кстати. Стая пронеслась над двором и исчезла в сумерках. Аршинов вышел наружу. Махнул рукой, показывая, что путь свободен. Помещение, куда вошел отряд, имело наклонный пандус метров десять длиной. Он упирался в новые ворота — металлическую ширму, собранную из горизонтальных стальных профилей.

— Тут, ребятки, придется поднатужиться! — объявил Аршинов. — Электродвигатель, понятное дело, еще при царе Горохе сдох. Опустить их в одиночку я опустил, а вот поднять… Лумумба, Федор, давайте-ка вместе возьмемся.

Втроем они легко справились с поставленной задачей: разом вцепились в нижний край рулонных ворот. Заскрежетал пружинный вал. Ворота поднялись. Как только отряд вошел внутрь ангара, Федор опустил ворота. Аршинов поджег налитую в ведро солярку. Вспыхнувший огонь осветил прямоугольный ангар площадью в сорок квадратных метров. У стен в беспорядке валялись шестерни, роторы электродвигателей, ржавые тросы. Посредине ангара стояла накрытая брезентом огромная машина неизвестного назначения, а рядом с ней две бочки. Прапор уселся на одну из них.

— Вольно, мужики. Можно снять намордники, оправиться и закурить.

Желание закурить изъявил только сам Аршинов. Он нарочито медленно сворачивал самокрутку, исподлобья поглядывая на товарищей, которые не отрываясь смотрели на укрытую брезентом машину. Первым не выдержал товарищ Федор.

— Эй, Леха! Может, хватит быка за рога тянуть? Показывай свою тачку!

— Только для тебя, Федя!

Аршинов с видом скульптора, демонстрирующего поклонникам новый шедевр, сдернул брезентовое покрывало.

— У-у-у, зверюга! — с восхищением выдохнул Русаков.

— Танк! Гадом буду! — воскликнул Федор.

Остальные промолчали, но по лицам было видно, что новая игрушка Аршинова никого не оставила равнодушными. Прапор влез на броню и с энтузиазмом начал вещать, помогая себе руками:

— Круче танка, пацаны! Боевая машина «Терминатор» танки прикрывает. Броня у нее такая же, а угол подъема пушки гораздо выше. Вместо башни, как видите, боевой модуль. Вращается на все триста шестьдесят градусов. Кроме спаренной пушки, два гранатомета, пулемет Калашникова и… Моя тайная любовь — четыре ракеты системы «Атака». Эта машинка при хорошем экипаже может вдребезги разнести любую бронетехнику. Лупит по четырем целям одновременно. Имеем здесь прицелы «Агат», систему управления огнем «Рамка» и другие навороты вроде тепловизора и лазерного дальномера. Короче, ничего лучшего для настоящего мочилова на момент катаклизма просто не существовало. Так что, братцы, скажите спасибо вашему Дедушке Морозу.

Толик обошел «Терминатор» по кругу. Ему до последнего момента не верилось в то, что прапору удалось найти и спрятать на поверхности настоящий танк. Но теперь-то бронированного монстра шириной в три с половиной и длиной семь метров можно было потрогать руками. «Терминатор» был выкрашен в защитный цвет с темно-зелеными кляксами камуфляжа и буквально напичкан мощным оружием.

— Это какой у него движок должен быть? — Федор присел на корточки, пытаясь заглянуть под бронированные экраны. — Не меньше…

— Тысяча лошадей, Федя!

Товарищ Федор восхищенно присвистнул. Комиссар же с сомнением покачал головой:

— Это ведь не дрезина, Аршинов. Может, ездить на нем ты и умеешь, а как насчет управления этой грудой металла?

— Не сложнее, чем калашом, товарищ Русаков, — уверенно заявил прапор. — Интуитивно. Все эти компьютерные штучки для того и придуманы, чтоб жизнь нашему брату облегчить. Впрочем, я и о легком вооружении позаботился. Там у меня пара подсумков с полными рожками. Уж ты мне поверь, комиссар: бабахнем так, что от красных только мокрое место останется. Эх, и давненько же я не брал в руки рычагов управления! — Он исчез в водительском люке.

Двигатель могучей бронемашины зарычал, как сытый зверь. Боевой модуль танка несколько раз провернулся вправо и влево, поднялись и опустились стволы пушек. Довольный испытанием «Терминатора», Аршинов выбрался из машины, спрыгнул на пол с видом доброго волшебника. Все сгрудились вокруг на него.

— Пашет, как часы, — заверил он всех собравшихся вокруг него друзей. — Теперь дело за нами.

— Что значит дело за нами? — Русаков оперся на броню танка, явно собираясь познакомиться с ним поближе. — Я сомневаюсь, что от этой махины может быть толк в условиях метро.

— Что скажешь, Вездеход? — важно обратился к коротышке Томский.

— Нет проблем. На многих станциях пути засыпаны строительным мусором вровень с платформой, а гермоворота самопальные. Например, на Преображенскую запросто можно съехать по лестнице для пассажиров, эскалаторов там вообще нет. А Подбельского еще мельче.

— Точно, — деловито потер руку об руку Аршинов. — Скатимся по ступенькам из наземного вестибюля, и вся недолга. Моя машинка любые ворота в пух и прах разнесет. А добраться по земле до нужной станции для нее — раз плюнуть.

Он жестом фокусника достал откуда-то из-за спины карту Москвы и разложил ее на лобовой броне машины. Вся сгрудились вокруг.

— Я предлагаю следующее, — с важным видом заявил Вездеход…

* * *

Чеслав держал в руках одну из своих банок и любовался плавающей в ней двуглавой крысой. Он вернулся из Черкизона в отличном настроении, полный новых планов и надежд. Стало ясно: он сам себя измотал. Натворил немало глупостей. Вот даже ласка Шестера почувствовала его мрачное настроение и убежала от него до лучших времен. Он больше не станет дергаться. Будет, как в былые времена, обдумывать каждый шаг. Уничтожит всех врагов не с наскока, а хитростью.

Корбут, не выпуская банки из рук, уселся в свое кресло. Он хоть и старался держаться молодцом, но в голове была такая каша, что даже разговор с самим собой не казался ему чем-то необычным.

— Мы-то все равно хитрее… — Чеслав подмигнул смотревшей на него мертвыми глазами крысе. — Скрутим всех в бараний рог… Охрана! Габунию и Лациса ко мне!

— Они не вернулись… Еще… — проблеял бледный охранник, трусливо и гадливо заглядывая в комнату.

Корбут сжал кулаки.

По его плану, экспедиция должна была вернуться еще вчера.

Задерживаются, мать их так. Нервируют своего шефа, но вирус в любом случае добудут. Выбора у них все равно нет. Когда принесут контейнеры, он спрячет их в надежном месте и первым делом отправится к Москвину. Пусть эта аппаратная крыса узнает, кто спас его толстую задницу и кого следует ценить, беречь и лелеять. После его блистательного доклада все старперы-цекисты лопнут от зависти. Потом сюда… Ах да… Перед отъездом не забыть приказать соорудить две виселицы. Для Томского и его бабы. Нет, три. Шантажист Носов тоже заработал себе на виселицу. Но главное, подготовить три банки! Суд будет скорым, а потом он выполнит свой долг хирурга и ученого.

Чеслав встал, подошел к стоявшему в углу ведру, расплескивая воду, умылся. От холодной воды ему немного полегчало. Подошел к висевшему на стене зеркалу, пригладил мокрые волосы. Как жалко он сейчас выглядит! Напуганный мальчишка, который так хотел быть похожим на улыбчивого немецкого офицера. Чеслав уселся за стол, выдвинул ящик. Сунул руку под кипу бумаг, но не нащупал там любимой фотографии. Не отыскалась она и после того, как все ящики были вывернуты на стол. Комендант решил было, что сам спрятал фото Менгеле в укромном месте, но в суматохе последних дней забыл об этом. Ящики были задвинуты на место. Оставалось только разложить бумаги.

Новая беда оказалась похлеще пропажи какой-то фотокарточки. Корбут в ярости грохнул кулаком по столу. Он не смог отыскать главного — серой папки с надписью «Проект «Немезида». Исчезновение фотографии могло быть случайностью, но вместе с папкой — это уже закономерность. Его обокрали! Самым наглым образом!

И сделать такую подлость мог только один человек.

Чеслав достал из кармана кисет и бумагу, дрожащими пальцами свернул папиросу и закурил. Он не мог ничего предпринять, хотя и знал имя вора. Нет смысла искать Берзина по всему лагерю. ЧК был уверен, что начальника охраны Берилага давно нет на станции.

* * *

Ступая на платформу Черкизовской, Берзин держал руку под плащом. На рукоятке пистолета. Нужно быть готовым ко всему. Если ЧК успел обнаружить пропажу, то примет меры незамедлительно.

Пусть принимает. Яков был готов и к тому, что Корбут постарается его убить. Сосунку не хватит прыти, чтобы обставить все как следует. Он вынужден будет вступить в переговоры. Попытается выведать, насколько далеко все зашло. И получит полную порцию лапши на уши. Берзину случалось сбивать с толку настоящих волков, а уж такого ягненка, как сынок Михал Андреича, он уделает в пять минут. Слишком обнадеживать не станет, но и пугать незачем. Пусть строит догадки и мучается неизвестностью. В таком состоянии люди легче всего поддаются чужому влиянию, забывают об осторожности, совершают необдуманные поступки.

Наблюдая за тем, как к нему приближается дежурный офицер, Берзин догадался по его лицу, что случилось нечто экстраординарное. Высокий сухопарый вояка в фуражке с синим околышем, гимнастерке и галифе, заправленных в сверкающие яловые сапоги, вежливо козырнул:

— Здравия желаю, товарищ Берзин!

— И тебе не болеть, товарищ Петров. Что новенького слышно?

— Да новостей хоть отбавляй. Час назад Габуния и Лацис вернулись. Уже в Берилаг ушли.

— С грузом? — насторожился Берзин. — Принесли что-нибудь?

— Да какое там! — Петров отрицательно покачал головой. — Сами чуть живые. Без оружия и людей. Мартин еще туда-сюда. А Гиви совсем раскис. Хохочет, остановиться не может. Боюсь, свихнулся.

Берзин задумался. Вот так поворот. Плюс ко всему Чеслав провалил операцию «Немезида». Москвин остался без вируса. Будет рвать и метать. Устранение Корбута необходимо ускорить. Вируса нет, а слухи о попытке его раздобыть моментально расползутся по метро. ЦК придется отвечать на очень неудобные вопросы. Скандала можно избежать только одним способом — свалить все на Чеслава.

— Спасибо за информацию, товарищ Петров. Распорядись насчет дрезины и пары молодцов попроворнее. Мне нужно срочно в Берилаг.

Через несколько минут Берзин катил на ручной дрезине по перегону Черкизовская-Подбельского. Двое дюжих бойцов, сидя лицом друг к другу, словно заведенные, раскачивали туда-сюда рычаг приводного механизма. Яков так задумался, что впервые закурил при подчиненных, забыв о своей легенде туберкулезника. Он не сомневался: молодой Корбут согласится прогуляться с ним до Черкизона, чтобы в неформальной обстановке обсудить собственное будущее в свете провала операции «Немезида». Ему наверняка захочется побольше узнать о настроениях Москвина. Новый визит в Черкизон и станет для ЧК последним.

Берзин только что вернулся оттуда. Переговорил с нужными людьми и подготовил все для быстрого и бесследного исчезновения коменданта Берилага.

Чисто по-отцовски он жалел Чеслава. Молодой талантливый организатор сделал для партии много полезного. Зря он свернул на кривую дорожку. Зря не проявил должного уважения к старшим товарищам. Жаль. Не так много у компартии надежных бойцов, чтобы ими разбрасываться. Но делать нечего: Корбут стал настолько неуравновешен, что представляет опасность не только заключенных Красной Линии, но и для ее руководства.

Очнулся Яков лишь перед стальными воротами, закрывающими въезд на станцию Улица Подбельского. Он спрыгнул с дрезины и пару раз бухнул кулаком по железу. Ворота, помешкав, с лязгом распахнулись. Яков отпустил дрезину. Не отвечая на приветствия охранников, вбежал по земляной аппарели на платформу и направился к резиденции коменданта лагеря. У двери замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, услышав истошные крики Корбута. Судя по всему, Габуния и Лацис добрались-таки до своего любимого начальника. ЧК грозился оторвать им яйца, а потом вздернуть на виселице в назидание остальным окружающим его идиотам.

Яков неодобрительно покачал головой и отступил вглубь вестибюля. Опять виселицы! Чеслав определенно заслужил приговор, вынесенный ему Центральным Комитетом. Крики стихли. Первым из кабинета вылетел Корбут. Вслед за ним — неразлучная парочка мордоворотов, весьма потрепанных на вид. У Габунии левая половина лица была ободрана, как будто кто-то прошелся по ней когтистой лапой, один глаз заплыл. У Лациса шея была обмотана окровавленным бинтом. Берзин подождал, пока стихнут шаги, и вышел из тени.

Глава 29

Экипаж машины боевой

Елена заткнула уши ладонями, чтобы не слышать ударов молотков. Однако назойливый перестук продолжал звучать в голове. Виселицы сооружали на засыпанных строительным мусором путях. Во-первых, потому, что там можно было вкопать столбы. Во-вторых, приспособления для казни хорошо просматривались из клеток, а согласно разработанному Корбутом сценарию, за пляской смерти должно было наблюдать как можно больше зрителей.

Сооружением виселиц занимались охранники — комендант не доверил ответственное дело заключенным, от которых все время ждал подвоха. Отвыкшие от физического труда служаки работали медленно. Им явно не хватало сноровки в обращении с плотницким инструментом. Каждое попадание молотком по пальцам сопровождалось такой матерщиной, какую даже видавшие виды зэки не слыхивали.

Когда пять виселиц были закончены, а к шестой пристраивали поперечную перекладину, Елена увидела Корбута. Не глядя на виселицы, комендант направлялся к ней. С момента их последней встречи с Чеславом произошли разительные перемены. Он заметно похудел. Глаза въямились, запали. Походка, еще недавно энергичная и даже грациозная, сделалась вялой и расхлябанной. И главное, раньше Чеслав не носил оружия, а сейчас не снимал ладони с кобуры. Остановившись в метре от клетки, ЧК хмуро взглянул на пленницу и кивнул подбородком в сторону места казни.

— Левая с краю — твоя. Скоро привяжут веревку и принесут табурет. Тебя приговорил муженек. Отказался выполнять условия нашего договора. Он мог просто сделать то, о чем я его просил, — и я бы отпустил тебя, отдал ему. Но ты ему не нужна, видимо. Он предпочитает шляться по туннелям и по поверхности с разномастным отребьем. Что же, все мы делаем выбор. Ты — твой, он — свой. И я мой выбор сделал. — Корбут махнул рукой на виселицы. — Чтобы ты не скучала в петле, компанию составят твой дружок Носов и трое других активных членов Сопротивления. Смотри, их уже ведут…

Лена увидела четверых заключенных. Руки у них были связаны за спиной, головы опущены. Первым, покачиваясь, словно пьяный, шел Носов. Девушка словно окаменела. Вот и все. Сейчас лязгнет замок ее клетки, заскрипит дверь и она присоединится к остальным.

Толя не пришел. Не потому, что не смог, не потому, что не захотел! Он просто опоздал! Ах, если бы в запасе было хоть несколько часов!

Корбут явно собирался продолжить свою издевательскую речь, но вдруг осекся. Девушка проследила за его взглядом и ахнула. У колонны в дальнем конце зала стоял чернокожий парень с автоматом.

Чеслав застыл с разинутым ртом. Видение не исчезало.

Более того — рядом с негром появился коротышка в черной бейсболке. Не только Корбут, но и Лена узнала Вездехода по головному убору.

Они здесь! Но почему только двое? Где ее Толя?!

ЧК наконец стряхнул оцепенение, резким движением вырвал из кобуры пистолет, пальнул в потолок и заорал во всю глотку:

— Тревога! В лагере диверсанты! В ружье, черт бы вас всех подрал!

Часовые и охранники недоуменно смотрели на коменданта. Решали, а не свихнулся ли ЧК окончательно. Спустя несколько секунд стало ясно: Чеслав поднял тревогу не напрасно. Послышался отдаленный гул. Дрогнули стены. Корбут пытался отыскать взглядом Вездехода и его спутника. Безуспешно. Гул все нарастал. Сухо щелкнул одиночный выстрел. Один из часовых, стоявший на мешках с песком, взмахнул руками и замертво рухнул на щебенку.

Чеслав раньше остальных понял, что Берилаг атакуют. Вложил пистолет в кобуру и начал лихорадочно шарить по карманам в поисках ключа от клетки, а найдя, сунул в замочную скважину, распахнул дверь клетки и схватил Елену за руку:

— Ты ведь знаешь, стерва, все знаешь! Говори, что происходит?

И вдруг гул перерос в сильнейший грохот. Платформа под ногами задрожала, сначала еле заметно, а потом все сильнее. Что-то огромное, тяжелое ворочалось за самодельными гермоворотами, отделявшими станцию от подземных переходов. А потом грохнуло так, что у всех заложило уши. Ворота рухнули, будто были сделаны из бумаги. Охранники, как испуганные мыши, прыснули в разные стороны.

Чеслав завороженно, не отрываясь, смотрел, как по короткой гранитной лестнице, рассчитанной только на пассажиров метро, с хрустом дробя ступени, съезжает невиданная гусеничная бронемашина, и не танк, и не самоходная установка. Во всяком случае, привычной башни с пушкой у нее не было, зато в хвостовой части корпуса возвышалась надстройка из быстро вращавшихся в разные стороны прямоугольных, похожих на манипуляторы робота ракетных установок. Казалось, они осматриваются, как живые, выбирают цель и от жадности никак не могут остановиться на чем-то одном. Оказавшись на станции, окутанная серой завесой пыли и выхлопных газов стальная махина на мгновение остановилась.

Чеслав с ужасом уставился на четыре плоские трубы, расположенные парами по обеим сторонам надстройки. Ему никогда не доводилось слышать о существовании подобных железных монстров. Неужели эту бронированную громадину привел в Метро Томский? А может, это начало войны с Рейхом, которой так опасался Москвин? Но тут Корбут вспомнил чернокожего диверсанта в конце станции. Нет, фашисты ни за какие коврижки не станут путаться с неграми или недомерками. Значит, все-таки Томский. Надо спешить! Чеслав выволок Елену из клетки за руку.

— Не радуйся, ведьма. Все только начинается!

Очухавшиеся от первого шока охранники пришли в себя. По странному танку ударили сразу два пулемета. Их пули с визгом отлетали от толстой брони, не причиняя бронемашине ни малейшего вреда. В ответ на тявканье пулеметов короткие стволы на корпусе от танка крутанулись и вдруг замерли, уставившись в сторону стрелявших. Бумп! Две огневые точки были накрыты одновременно. На развороченных мешках с песком блокпоста заорали, извиваясь в корчах, раненые. Орал от боли, пытаясь сбить пламя с куртки, охранник. А бронезверь продолжал рычать, выть и плеваться огнем, демонстрируя свою боевую мощь, — теперь он поливал противника пулеметными очередями.

Чеслав ринулся в толпу охваченных паникой подчиненных. Он не тешил себя иллюзиями и понимал, что выстоять против танка его солдаты не смогут. Оставалось только одно — добраться до ворот и уехать вместе с заложницей на моториссе. Неожиданно комендант почувствовал, что пола его плаща за что-то зацепилась. Он рванул брезент, но по-прежнему не мог сдвинуться с места.

Чеслав оглянулся.

В горячке он забыл об узниках, а те, как оказалось, хорошо помнили коменданта и отпускать без прощания не желали. Худой мужчина в арестантской робе просунул руку сквозь прутья решетки и, рыча от ярости, вцепился в комендантский плащ. Продолжая удерживать Елену, Корбут выхватил пистолет. Выстрел. Пальцы узника разжалась. Он кулем свалился на пол. Вскрикнула девушка, а убийца рванул ее за руку. Теперь он старался держаться подальше от клеток.

Новый сюрприз ждал Чеслава уже через десять метров. Неизвестно откуда взявшийся человек с азиатскими скулами и узкими глазами лихо размахивал здоровенным тесаком. Японец? Он кружил по платформе, отбиваясь сразу от трех охранников. Не выдержав напора, двое позорно бежали. Третьего охранника азиат свалил ударом клинка плашмя по голове. Сорвал у него с ремня связку ключей и принялся отпирать клетки.

Комендант сообразил — шустрый япошка из той же компании, что и неф. Да это же знаменитая Первая Интернациональная! Но сейчас нет времени на то, чтобы охотиться за их скальпами… Чеслав предпочел прошмыгнуть мимо. На полпути к воротам он остановился и выругался. Путь к отступлению оказался отрезанным. У ворот стоял уже знакомый чернокожий с автоматом.

От Елены не укрылось волнение ЧК.

— Ты жаловался, что Томский не пришел, — крикнула она. — Что скажешь теперь?

— Рано радуешься! — Корбут наотмашь ударил девушку кулаком по лицу. — Я еще успею тебя на куски порезать! Кровь за кровь!

* * *

Бой продолжался. Единственным, кто не поддался всеобщей панике, был начальник охраны Берилага. Спрятавшись за колонной, Берзин с интересом рассматривал «Терминатор». Его ничуть не пугал грозный вид бронетехники. Теперь, когда от пулеметных гнезд остались лишь воспоминания, а охранники и узники сошлись в рукопашной, боевая машина с ее мощным вооружением в ограниченном пространстве подземелья стала просто бесполезной.

Яков схватил за плечо пробегавшего мимо охранника:

— Стоять, солдат! Куда торопимся?

Охранник не мог толком ответить. С искаженным от ужаса лицом показывал пальцем в сторону танка:

— Там… Там…

— Ну и что там? — усмехнулся Тихоня. — Танк? Эка невидаль! Сейчас мы ему покажем! Рысью в оружейку, сокол мой. Вот ключ. Тащи сюда «Хашим»!

Охраннику передалось спокойствие Берзина. Он умчался выполнять приказ. Яков, в отличие от запаниковавшего Чеслава, не считал сражение проигранным. «Терминатор» сгодился для того, чтобы ворваться на станцию и подавить огневые точки. А сейчас от него толку, как от козла молока.

В ожидании гранатомета Берзин спокойно стоял у колонны и, казалось, совсем не интересовался тем, что творилось вокруг. Хотя он не должен был привлечь к себе внимания заключенных, один из них все же опознал главного подручного коменданта. Берзин с пренебрежительной улыбкой наблюдал за тем, как округлились от удивления глаза узника. Незаметным движением Яков завел правую руку за спину. Ладонь сомкнулась на рукоятке метательного ножа. Узник с отчаянным воплем ринулся на Берзина, но пробежал только половину разделявшего их расстояния. Лезвие ножа вонзилось чуть левее кадыка, и человек рухнул как подкошенный.

Берзин прятал нож в чехол, когда подоспел охранник с гранатометом РПГ-32.

— Проследи, браток, чтобы мне не мешали, — попросил Яков охранника. — Мы сейчас его расчехвостим…

Берзин выбрал позицию за ближайшей колонной. Он достаточно хорошо рассмотрел «Терминатор» и знал, что по бокам тот защищен экранами с реактивной броней. Яков опустился на колено. Установил гранатомет на плече, прищурился. Со стороны было видно: в самый ответственный момент человек и оружие слились в одно целое. Яков совместил прицельную метку с вооруженной надстройкой «Терминатора». И нажал на спусковой рычаг…

* * *

Томский наблюдал за суетой на станции через панорамный прицел бронемашины.

Прапор от души радовался переполоху, который они учинили в Берилаге, и сокрушался о том, что при таком столпотворении невозможно эффективно использовать оставшийся боекомплект. Будь на то его воля, он бы выпустил оставшуюся ракету и продолжил бы крушить все и вся из гранатометов.

— А-а-а! Не нравится, сволочи? — приговаривал прапор, ловя в пулеметный прицел деморализованных охранников. — Сдавайтесь, вертухаи! Иначе сломанными руками свои зубы собирать с земли будете!

Но где же Елена? Толя так и не увидел ее на платформе. Либо она сидит где-то в отдельном карцере, либо… Надо спешить, пока она не погибла в этой кошмарной кутерьме! Если Аршинов продолжит палить изо всех орудий, станция скоро рухнет, погребая и правых, и виноватых! Надо найти Лену скорее!

— Я на высадку! — проорал Толик прапорщику.

— Валяй! Мы тут сами разберемся. Путь-дорожку я тебе расчистил, но подставляться лишний раз не советую.

— Я с тобой! — заявил Русаков. — Что-то я засиделся…

Толик схватил автомат, открыл люк и, наступив на сиденье, рывком выбрался на броню. Осмотреться так и не успел. Да и удара не почувствовал. Его вдруг подбросило в воздух и швырнуло на щебень с такой силой, что он на мгновение отключился. Очнулся от сильного звона в ушах. Все плавало в черном, пахнущем гарью тумане. Когда ему удалось сфокусировать взгляд, он увидел у себя перед глазами гусеницы «Терминатора». Попытался встать, но тут же откинулся на спину. Рано. Нужно переждать несколько минут, чтобы замолк колокольный звон в ушах и прошла подступающая к горлу тошнота. Установка сработала на все сто.

Томскому удалось встать на четвереньки и добраться до своего калаша: тот лежал на полу в нескольких метрах от него. Опершись на автомат, как на костыль, он поднялся во весь рост. Посмотрел на «Терминатор». Боевой модуль грозной машины превратился в груду искореженного металла, сама она была окутана клубами черного дыма, из которого вырывались оранжевые языки пламени. Правда, сильно пострадала только надстройка. Если Аршинова и Федора спасла кевларовая обшивка, они выберутся наружу и без его помощи.

А вот комиссар пропал. Томский поискал его глазами, но Русакова нигде не было видно. Ладно, хорошо хоть, не лежит у танка мертвый или раненый! Раз на ногах, значит, уже в бою. Толик мотнул головой, стряхивая остатки дурноты, и шагнул к платформе.

* * *

Берзин удовлетворенно хмыкнул, отшвырнул бесполезный уже «Хашим». Прикрывавший начальника охранник лежал на гранитном полу, прижимая руки к груди, пробитой автоматной очередью. Тихоня наклонился и поднял автомат умирающего. Со всех сторон к Якову сбегались уцелевшие охранники. Они видели в Берзине спасителя, и он не разочаровал подчиненных. Несколько коротких и дельных приказов восстановили порядок. Оставшиеся на ногах охранники Берилага, стреляя на ходу, отступили к груде мешков с песком.

Убитых оттащили в сторону, отброшенный взрывом «дегтярь» установили на прежнее место. Яков сам занял место пулеметчика. Поймал на мушку подбитый «Терминатор». Он подозревал, что экипаж не пострадал, и решил подождать, когда откроются люки. Неожиданно через груду мешков перевалился Гиви. Супердиверсант Корбута выглядел так, словно побывал под гусеницами «Терминатора». От защитного костюма остались жалкие обрывки. Один сапог Габуния где-то потерял и теперь прихрамывал на бегу. Покрытое коркой спекшейся крови и копоти лицо было отстраненным, а взгляд — блуждающим. Левая половина лица превратилась в сплошной кровоподтек. Один глаз заплыл. Светлые волосы и белесые брови обгорели, а гимнастерка на животе намокла от крови. В одной руке Гиви держал порванный противогаз, в другой — заточку.

Перевалившись через стену мешков, Габуния отдышался.

— Где Лацис? — спросил Берзин как можно более спокойным тоном.

Гиви вдруг захохотал безумно, как сумасшедший. Берзин не стал дожидаться, пока истерика закончится. Приступ безудержного веселья пришлось прервать оплеухой. Взгляд Гиви сделался более или менее осмысленным. Ничего нового он не сообщил.

— Взвод погиб. Остались только мы с Лацисом. Чудом добрались до Черкизовской. Томского я все равно прикончу. Сам сдохну, но и его утащу вслед за собой. Хочешь, принесу его голову сюда? Комендант очень обрадуется. Не хочешь? Ну, я пошел!

Наблюдая за тем, как хохочущий Габуния ковыляет по платформе, Берзин покачал головой. Ничего не попишешь. А правда, как ни крути, была на стороне Томского. Он не собирался покорять мир, он просто шел освобождать жену из плена.

Яков задумчиво провел пальцем по диску пулемета. Несмотря на симпатию к Томскому и цинизм, приобретенный за долгие годы работы в спецслужбах, он знал, что такое честь офицера, и поступаться ею не собирался.

Через минуту с позиции, занятой группой Берзина, затявкал пулемет. Узники, уже готовившиеся праздновать победу, падали, скошенные свинцовой косой. Первый успех отряда Томского оказался временным. Берилаг оправился от потрясения и не собирался сдаваться.

Глава 30

Прыжок Шестеры

Платформа Берилага превратилась в кромешный ад. Выпущенные из клеток узники остервенело бросались на вооруженных охранников. Одни падали, перерезанные очередями, другие занимали их место.

Стороны сражались с одинаковым упорством. Заключенные вымещали на своих мучителях копившуюся месяцами ненависть. Охранники бились за свои жизни, поскольку знали — их не пощадят. На глазах у Томского двое людей в зэковских робах вырывали автомат у часового. Тому удалось сбить с ног одного противника. Дернулся приставленный к груди упавшего ствол калаша. Толик собирался помочь второму заключенному, но тот обошелся своими силами. Нагнувшись, с разбегу ударил охранника головой в живот. Когда тот упал, вырвал автомат. Деревянный приклад несколько раз обрушился на голову охранника. Он распрощался с жизнью в метре от тела своей жертвы.

Томский метался по платформе в поисках жены. Несколько раз ему казалось, что он видит знакомый профиль, но всегда оказывалось, что он ошибался. Толик старался не ввязываться в драку. Он берег себя для спасения Елены. Когда та окажется в безопасности, он вплотную займется зачисткой Берилага от прежних хозяев, а пока…

Драться все-таки пришлось раньше, чем Томский рассчитывал. Добравшись до середины платформы, он увидел давнего врага. Непосредственного участника похищения Елены. Мартин Лацис отбивался от наседающих со всех сторон узников с яростью раненого слона. Прижав автомат к животу, крутился вокруг своей оси, будто очерчивал вокруг себя свинцовый круг. Когда патроны закончились, Мартин потянулся к болтавшемуся на груди подсумку, но вытащить рожок не успел. Сразу несколько человек повисло у него на плечах. Лацис одним круговым движением корпуса стряхнул их с себя, как медведь охотничьих собак. Попытался пустить в ход приклад, но десятки рук вцепились в его автомат: в одно мгновение он исчез в толпе нападавших. И тут произошло невероятное. Громила замер и поднял руки вверх. Этот ход поразил не только Томского, но и заключенных. Они попросту не ожидали, что придется брать кого-то в плен.

Толю насторожило выражение смуглого лица Мартина. Ничего особенного в нем не было. Но Томскому показалось — с такой рожей делают все, что угодно, но не сдаются на милость победителя. Опасения подтвердились сразу. Лацис резко взмахнул рукой, и шею ближайшего к нему узника обвила стальная струна.

Толя был готов к такому повороту. Стрелять он не мог, поскольку боялся задеть жертву Мартина. Поэтому просто ударил душителя стволом между лопатками. Лацис зашипел от боли, отпустил удавку и обернулся. Томский нажимал на курок и после того, как закончились патроны. Лацис рухнул на полузадушенного узника.

Толик кивнул в ответ на благодарные взгляды зэков. Сейчас он предпочел бы получить в награду автомат с полным рожком. Решил, что вооружится чем-нибудь по пути, но так и не успел отыскать подходящий ствол.

И тут в конце станционного зала он заметил бледное, продолговатое лицо Чеслава. Он был не один. Успел добраться до Лены раньше и теперь, размахивая пистолетом, тащил пленницу в сторону вестибюля.

Чеслав тоже увидел Томского. Отреагировал молниеносно.

Грохнули два выстрела. Мимо.

Прицелиться Корбуту мешала Елена, которая пыталась вырваться. ЧК попробовал решить эту проблему, ударив девушку рукояткой пистолета по голове. Лена рухнула на колени. Новый выстрел. На этот раз пуля просвистела у самой щеки Томского. Пистолет у Чеслава был тяжелый, массивный, кажется, ТТ. Значит, в обойме восемь патронов. И по крайней мере три уже израсходованы.

Оставаться на середине платформы означало превратиться в удобную мишень. Толик рванулся к ближайшей колонне. Новый выстрел расколол белый мрамор колонны над головой. Осколок оцарапал Толику щеку. Он осторожно выглянул из укрытия. Корбут волоком дотащил Лену по ступенькам до промежуточной площадки.

Новая перебежка до следующей колонны. Всего каких-то шесть метров. Два-три прыжка — и он в безопасности. Когда до спасительного укрытия оставалось всего ничего, Чеслав резко обернулся и вскинул руку.

Одиночные выстрелы и автоматные очереди грохотали повсюду, сливаясь в общий непрерывный грохот. Однако звук, сопровождавший выстрел Корбута, Толик различал среди всех остальных. Ему даже чудилось, что обостренное опасностью зрение способно различить траекторию полета кусочка свинца. Чтобы не поймать грудью пулю, следует сделать зигзаг! Он резко вильнул в сторону, споткнулся и рухнул на пол. Пуля прочертила бороздку на темном граните в сантиметре от руки. Теперь Чеславу ничего не стоило всадить пулю в лоб своего врага. Толя никак не мог вскочить на ноги до того, как комендант нажмет на курок.

Если бы не Елена, одиссея Томского закончилась бы в следующие несколько секунд. Стоя на коленях, девушка обеими руками вцепилась в ногу Чеслава и резко дернула. ЧК опять промахнулся, а Толик укрылся за следующей колонной. Корбут тащил пленницу по последнему лестничному пролету. Совсем немного — и они скроются в вестибюле. Томский приготовился к новой перебежке, но вдруг услышал за спиной чей-то смешок.

— Я искал тебя, Томский. — Габуния улыбался и перебрасывал верную заточку из руки в руку. — Ты погубил моих ребят. Всех до единого. Прикончил Мартина. И сам сейчас отправишься вслед за ним.

Толик приготовился к тому, что Гиви бросится на него, и слишком поздно сообразил — противник намерен метнуть заточку. Томскому оставалось только одно: самому ринуться на Габунию, одновременно стараясь увернуться от заточки. Первое удалось. Второе — не очень. Заточенный напильник вонзился в плечо.

Толик не успел даже почувствовать боли, как оказался в медвежьих объятиях Габунии. Вступать с ним в рукопашную было большой ошибкой. Томский старался ее исправить, освободиться от захвата, но Гиви его не отпускал. Одной рукой он обхватил Толика за пояс, а второй уперся в подбородок, явно собираясь сломать врагу шею. Упустив свое главное преимущество — драку на расстоянии, Толик мог лишь упираться изо всех сил. Однако время работало против него. Давление на подбородок не ослабевало, а скорее, усиливалось. От боли потемнело в глазах.

Этот поединок проходил без резких телодвижений. Противники застыли, словно статуи, и только напряжение на лицах выдавало накал борьбы. Томский был в шаге от того, чтобы потерять сознание, но тут увидел, что Чеслав решил помочь Гиви. Он опять целился. Новая угроза придала Толику сил. Помогла собраться настолько, что он крутанулся вместе с Габунии. Тот оказался между Чеславом и Томским очень вовремя. Толя понял, что пуля попала Гиви в спину, только потому, что давление на подбородок ослабло. Единственный целый глаз альбиноса закатился под лоб. Гиви разжал руки, начал медленно оседать, но Томский не позволил ему упасть. Прикрываясь телом, как щитом, он медленно двинулся к лестнице.

Когда он добрался до первой ступеньки, стало ясно: тащить дальше эту тушу невозможно. Впрочем, в этом уже не было необходимости — Чеслав и Елена скрылись в вестибюле. Отпустив Гиви, Толик рванулся вверх. Добежал только до промежуточной площадки.

Как только Томский остался без своего щита, Корбут вынырнул из-за угла. Промахнуться с такого расстояния было невозможно.

И Корбут не промахнулся. Толя узнал, как чувствуют себя люди, получившие пулю в грудь. Это был не толчок, а удар, сравнимый по мощности с ударом кувалды. Томский рухнул вниз с лестницы. Уже в полете осознал: для него все кончено. На этом цепочка мыслей оборвалась. Никаких тебе мельканий фрагментов прожитой жизни. Ничего. Просто полет в пустоте и удар спиной.

Он лежал с закрытыми глазами, но продолжал слышать треск автоматных очередей, отрывистое тявканье пулемета. Значит, все-таки жив. Томский разлепил веки. Потолок станции оказался на месте. Адски болело плечо, а вот левая сторона груди просто ныла. Толик нащупал в куртке рваную дыру. Сунул в нее палец и понял, почему пуля не причинила ему вреда. Он совсем забыл о медальоне, полученном на Автозаводской. Кругляшке с гербом Города Мастеров, подаренным ему Наташкой. Он действительно принес ему удачу. Жаль только, что теперь медальон был безнадежно испорчен — пуля оставила на нем глубокую вмятину.

Когда Томский встал, то увидел, что повезло ему дважды. Падая со ступенек, он мог бы запросто разбить голову, но рухнул прямо на распростертое внизу тело Гиви. Прямехонько на развороченное пузо трупа, ставшего отличным амортизатором. Оказалось, даже Габуния мог на что-то сгодиться. Рядом с телом лежала окровавленная заточка. Толик сжал ее резиновую рукоять и взвесил на руке. Не только Гиви мог похвастаться умением метать холодное оружие. В школе полковника Сычева это искусство тоже преподавалось.

Томский поднялся в вестибюль. Из-за двери с табличкой «Комендант» не доносилось ни звука. Толик распахнул ее ударом ноги. Яркий свет люминесцентных ламп играл на отполированной до блеска поверхности скальпеля, который Чеслав приставил к шее девушки. Опытный хирург знал свое дело: острое лезвие застыло над сонной артерией. Малейшего движения было достаточно для того, чтобы режущая кромка рассекла кожу и погрузилась в плоть.

— Толя! Убей его! — закричала Елена, заметив краем глаза мужа. — Прикончи эту тварь!

Нижнюю половину тела Корбута прикрывал стол. А сам он прикрылся Еленой, как щитом, весь сжался, ссутулился, чтобы уберечь голову. Попасть в него можно было, лишь тщательно прицелившись. Даже если такая возможность и представилась — никаких гарантий того, что трехгранное лезвие вонзится в нужное место. Риск был слишком велик, и Толик опустил заточку.

— Все правильно, дружище. Я чувствовал, что ты жив, — улыбнулся Чеслав. — Мы с тобой перешли на холодное оружие. Только мое все равно холоднее. Умей проигрывать. Будь последователен до конца — брось свой штык. И ради здоровья дамы, не делай резких движений. Я ведь без колебаний убью эту сучку, а заодно и твоего выродка. Мне терять нечего.

Томский оцепенел. Все это уже с ним происходило. Он уже видел те же самые глаза. Тот же фанатичный, безумный взгляд. Только в руке профессора Корбута был не скальпель, а револьвер, и прижимал он его не к сонной артерии, а к подбородку Елены. От слов «сучка» и «выродок» у Толика перехватило дух. Еще мгновение, и он, позабыв обо всем на свете, прыгнул бы на Чеслава. К черту заточку. Чтобы придушить гадину, ему хватит и голых рук. Как же хочется вцепиться ему в горло обеими руками и душить, душить! Пока глаза у Чеслава не полезут на лоб, а язык не вывалится изо рта.

С огромным трудом Томский взял себя в руки.

— Брось скальпель, Чеслав, — тихо произнес он, стараясь унять дрожь в голосе. — Кто здесь проиграл? Перестрелка заканчивается. Мы контролируем станцию. Предлагаю сдаться…

— Тут диктовать буду я! — истерически заорал Корбут. — Сейчас мы с ней выйдем отсюда. И никто не сдвинется с места до тех пор, пока мы не сядем на моториссу. Девка останется у меня заложницах. Ты понял, Томский?

Толик кивнул. Приставленный к шее Елены скальпель не оставлял места для маневра. Корбут потащил девушку к выходу, но, сделав шаг, остановился.

— И как же я мог забыть! Прикажи недомерку Гришке Носову вернуть мне Шестеру. Без нее я отсюда не уйду. Торопись, Томский! Моя рука может дрогнуть, и тогда…

От досады Томский прикусил губу. Он рассчитывал метнуть заточку в Чеслава, как только тот выйдет из-за письменного стола. Однако ЧК был настороже и сразу вернулся на прежнее место. На стартовую позицию.

— Что еще за Шестера?

— Он знает! Делай, что говорят!

Тут Лена рванулась в сторону. Скальпель скользнул по шее, оставив на нежной коже малиновую царапину. Чеслав схватил девушку за волосы, запрокинул голову назад и прошипел на ухо:

— Как только мы окажемся на Лубянке, я устрою тебе ад, по сравнению с которым Берилаг покажется лечебно-оздоровительным учреждением. Перестань дергаться. Не расстраивай мужа, дура!

Толя обернулся к двери, чтобы позвать Носова, и тут увидел странного зверька.

У ласки-мутанта было шесть лап. Она остановилась, принюхиваясь. Повернула голову к двери, словно кого-то ожидая. Этим человеком оказался коротышка, как две капли воды похожий на Вездехода, разве что без черной бейсболки. Вид у Григория был такой, словно его пропустили через мясорубку: разорванная в клочья зэковская роба, всклокоченные волосы и страшные ожоги на груди.

— А-а-а! — пропел Чеслав. — Гриня собственной персоной. Скажи, Томский, почему уроды эти такие живучие? Режешь их, режешь, и только больше вас становится. Смотри-ка! Даже скалится!

Григорий действительно улыбался, но не коменданту, а Шестере. Чеслав перехватил взгляд Носова и нахмурился.

— Шестера, ко мне! — крикнул он с угрозой в голосе.

Ласка не обратила на Корбута ни малейшего внимания. Подпрыгнув, вцепилась коготками в робу Григория. Ловко взобралась ему на плечо и лизнула в шею. Лицо Чеслава сделалось пунцовым от ярости:

— Сейчас же отпусти Шестеру, мерзкий мутант!

— А разве я ее держу? — усмехнулся Григорий. — Ты все еще не в курсе, товарищ комендант? Считал, что знаешь о Сопротивлении все, но не подозревал, что Шестера тоже на моей стороне? — Он осклабился. — Ее хозяин — я, ЧК, а не ты.

Ласка встала на задние лапы, обхватила шею коротышки и лизнула коротышку в ухо. Чеслав судорожно глотал воздух, будто его ударили ногой в живот.

— Ко мне… Ко мне, Шестера!

— Тебя зовут, малышка, — Носов опустил ласку на пол. — Можешь попрощаться с комендантом.

Шестера послушно просеменила к столу и запрыгнула на него. Уставилась на Чеслава умными черными глазенками. Из груди Корбута вырвался вздох облегчения. Он нервно улыбнулся.

— Он ведь врет! Да, Шестера? Ты любишь только меня? А этот мутант удерживал тебя силой. Иди ко мне, девочка.

— Взять! — Звонкий голос коротышки стал для ласки сигналом к атаке.

Шестера злобно оскалилась, выгнула спину, пружинисто подпрыгнула и вонзила зубы Чеславу в запястье. Корбут взвыл от боли. Звякнул упавший на стол скальпель. Все попытки ЧК стряхнуть зверька оказались тщетными. Чеславу пришлось выпустить волосы Елены и вцепиться другой рукой в спину Шестеры. Только после этого ему наконец-то удалось оторвать зверька от себя. Чеслав швырнул его к ногам Носова. Протянул окровавленную руку к скальпелю.

Толик отвел руку назад и с силой метнул заточку из-за уха. Она вонзилась Корбуту в правую половину груди — по самую рукоятку. ЧК с болезненной гримасой вырвал ее, крутанулся на месте и рухнул боком на стеллажи. Несколько банок с уродцами соскользнули с полок и разбились. Комната наполнилась острым запахом формалина. Чеслав без сил опустился на колени… Попытался встать, цепляясь за полки стеллажа, и опрокинул его на себя. Раздался грохот падения, все банки, оставшиеся на полках, раскололись одновременно. Отвратительно пахнущая волна жидкости вынесла на середину комнаты разрозненные остатки человеческой плоти и голову профессора Корбута.

Стеллаж дрогнул — придавленный им Чеслав попытался выбраться: из-под груды металлических реек и перекладин показалась рука с заточкой. Томский выбил ее мыском сапога.

— Папа… — донесся снизу сдавленный хрип, и все смолкло.

Анатолий обнял рыдающую Елену. Григорий попытался нащупать пульс на запястье своего врага.

— Кажется, готов, — с довольным видом сказал он, погладив Шестеру, которая уже успела вернуться к нему на плечо. — Спасибо, малышка. Пойдем, я познакомлю тебя с братом.

Толик и Елена остались в кабинете одни. Томский коснулся кончиками пальцев мокрой от слез щеки жены и поцеловал ее в губы.

— Сейчас же перестань плакать, — с шутливой строгостью сказал он. — Тебе нельзя волноваться.

— Не буду, — всхлипнула Елена. — Больше не буду.

— Помнишь, ты говорила о том, что наша квартирка на Боровицкой тесновата для троих?

Девушка кивнула.

— Я вот подумал об этом и решил… Остаться здесь!

— Вполне приличная кубатура для спального района, — слабо улыбнулась Елена.

Она помогла истекавшему кровью Томскому спуститься по ступенькам на платформу и добраться до столба-указателя. Толик привалился к нему спиной, обнял жену за плечи и окинул взглядом поле битвы. Клетки были распахнуты настежь, в воздухе плавал сизый пороховой дым, кругом застыли еще теплые тела охранников и заключенных. Подбитый «Терминатор» все еще дымился, хотя пламени уже не было видно.

Откинулся люк, в нем, как в рамке, появилась закопченная, но страшно довольная физиономия прапора. Он с трудом выбрался на броню, помахал Толику рукой. Вслед за ним наружу выбрался Федор. Тоже счастливый и улыбающийся.

— Ты посмотри, Толян, что они с моей курткой сделали!

Томский обернулся на голос и расхохотался, слишком уж комично выглядел товарищ Русаков, теребивший в ладонях оторванный рукав своей знаменитой тужурки. В ответ на неуместное веселье комиссар нахмурился, но долго корчить из себя обиженного он не умел и вскоре присоединился к Томскому.

С обоих концов станционного зала к указателю шли бывшие узники. Толик услыхал звонкий лай. Впереди толпы, подходившей справа, у ног своего неразлучного дружка Вездехода прыгал Карацюпа. Шестера, пристроившаяся на плече у Григория Носова, вызвала у пса искренний интерес, и он зашелся заливистым лаем.

Русаков смотрел в другую сторону. Там, окруженные плотным кольцом узников, уныло брели обезоруженные охранники и часовые, которым посчастливилось остаться в живых. Вид у них был более чем жалкий. Единственным из пленных, кому удалось сохранять достоинство, был Тихоня. Его конвоировали Лумумба, Вездеход и Банзай. Толик почувствовал страшное облегчение от того, что Первой Интернациональной удалось выйти из этого боя без потерь.

Заметив Томского и Русакова, Яков нахлобучил на голову фуражку и перешел на строевой шаг. В метре остановился и козырнул:

— Начальник охраны образцово-показательного исправительного лагеря имени товарища Берии Берзин!

— Вашего лагеря, товарищ Берзин, больше не существует. Упразднен! — сурово произнес Русаков. — Или вы этого не заметили?

— Заметил, — кивнул Тихоня. — Нас расстреляют?

— Надо бы, — вступил в разговор Томский. — Вы этого заслужили, но… Убирайтесь прочь. И не забудьте передать товарищу Москвину, чтобы он навсегда забыл об этой станции. Пусть пересмотрит свою карту метро. С этой минуты Улица Подбельского переименовывается в станцию имени товарища Эрнесто Че Гевары. Вы свободны!

— Благодарю, товарищ Томский, — с достоинством кивнул Берзин. — Разрешите обратиться с последней просьбой? Выдайте нам останки военного преступника Чеслава Корбута. Для таких, как он, на Красной Линии есть своя кунсткамера…

Пленных выпустили через ворота, ведущие к Черкизовской. Лена заставила Толика снять куртку, чтобы заняться его плечом. Томский расстегнул пуговицы и вынул спрятанное на груди полотнище. Поднял голову. Отслуживший свой век указатель мог стать прекрасным флагштоком.

— Дядя Толя! — Расталкивая толпу, к Томскому спешил подросток. — Дядя Толя!

Толик с удивлением смотрел на высохшего в щепку пацана. Знакомое, только уж очень исхудавшее лицо. Где он его видел? Лишь когда мальчишка оказался рядом и бросился на шею, Томского осенило. Пацан с Маяковской. Сын Мамочки.

— Дядя Толя! Это же я! Миша!

— Мишка! Ты как здесь?!

— Так же, как все, — ответил сын сталкера. — Не дождались тебя на Маяковской. Бродили по метро, пока не наткнулись на красных. Меня и маму обвинили в антикоммунистической агитации…

— А мать? Где Клавдия Игоревна?

— Там! — мальчишка ткнул пальцем в гущу толпы. — Плачет.

— Что ж, Михаил. Ты, как всегда, вовремя. Держи полотнище. Лумумба, помоги.

Примечания

1

Тератология (греч.) — наука об уродствах.

2

Я умираю! (нем.).

3

Вы из Камеруна, брат? (фр.).

4

Да. До приезда в Москву, мои родители жили в Лимбе.(фр.).

5

Мои — так же… (фр.).

Content

Сергей Антонов
МЕТРО 2033: В ИНТЕРЕСАХ РЕВОЛЮЦИИ

В интересах читателей! Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Часть 1 Явление мстителя

Глава 1 Счастливый отец

Глава 2 Комендант Берилага

Глава 3 Семя профессора Корбута

Глава 4 ЧК собирает гостей

Глава 5 Завещание профессора Корбута

Глава 6 Корбут во сне и наяву

Глава 7 Ich sterbe!

Глава 8 Встреча на Лубянке

Глава 9 Предложение Корбута

Часть 2 Путь на Берилаг

Глава 10 Иглы вездехода

Глава 11 Чеслав нажимает на клавиши

Глава 12 Звезда по имени Солнце

Глава 13 Пещерники

Глава 14 Комендант разбушевался

Глава 15 Серый кардинал Берилага

Глава 16 Под флагом Че Гевары

Глава 17 Земляные работы

Глава 18 Прорыв блокады

Глава 19 Встречи с команданте

Глава 20 Королева голода

Часть 3 Час терминатора

Глава 21 Город мастеров

Глава 22 Псы Чкаловской

Глава 23 Политбюро выносит приговор

Глава 24 Хозяин Яузы

Глава 25 Рой

Глава 26 Измайловский парк

Глава 27 Прощен и отпущен

Глава 28 Рычаги управления

Глава 29 Экипаж машины боевой

Глава 30 Прыжок Шестеры

Примечания