Кристос Циолкас

Пощечина

Джейн Полфримен — единственной и неповторимой

Гектор

Сон рассеялся и мгновенно забылся. Не открывая глаз, Гектор лениво вытянул руку и похлопал по кровати. Отлично. Айша уже встала. Довольный, он торжествующе испортил воздух и зарылся лицом в подушку, чтобы не чувствовать запах. Я не желаю спать в мужской раздевалке, всегда говорила Айша в те редкие мгновения непринужденности, когда он невольно забывался в ее присутствии. За минувшие годы он научился сдерживать позывы своего организма, позволял себе расслабиться только тогда, когда был один: мочился в душе, отрыгивал в автомобиле, а если жена уезжала на очередную конференцию, мог не умываться и не чистить зубы все выходные. Нет, его жена не была ханжой — просто она не выносила запахи и испражнения мужского тела. Сам он был бы не прочь поспать в женской раздевалке, где витал влажный пьянящий дух ароматного женского естества. Разморенный, все еще в сладостных объятиях сна, он повернулся на спину и сбросил с себя простыню. Женское естество. Он произнес это вслух.

Конни.

При мысли о ней он окончательно проснулся. Айша, если б слышала его, решила бы, что он извращенец. Нет, конечно же извращенцем он не был. Он просто любил женщин. Молодых и старых, всяких — и тех, которые еще только расцветали, и тех, которые уже начинали увядать. И робко, словно стыдясь своего тщеславия, признавался себе, что женщины его тоже любят. Да, женщины его любят.

Вставай, Гектор, приказал он себе. Пора делать зарядку.

Под зарядкой подразумевался комплекс упражнений, которые он выполнял каждое утро. Обычно зарядка никогда не длилась больше двадцати минут. Иногда, если поутру его мучили головная боль или похмелье, или и то и другое, или обыкновенная тоска, проистекавшая откуда-то из недр его души, как он полагал, он умудрялся закончить зарядку меньше чем за десять минут. Причем важно было не строгое соблюдение заведенного порядка, а просто выполнение физических упражнений, которые он заставлял себя делать даже тогда, когда был болен. Он вставал, хватал тренировочные штаны, натягивал футболку, которую носил минувшим днем, и для начала делал комплекс из девяти упражнений на растяжку, каждое выполняя на счет тридцать. Потом ложился на ковер в спальной и считал до ста пятидесяти, качая пресс, а после пятьдесят раз отжимался. И напоследок делал три упражнения на вдох-выдох. Потом шел на кухню, включал кофеварку и отправлялся в бар в конце улицы, где покупал газету и пачку сигарет. Вернувшись домой, наливал себе кофе, выходил на веранду, закуривал сигарету, открывал газету на спортивной странице и принимался за чтение. В тот момент, когда перед ним лежала раскрытая газета, ноздри щекотал горьковатый аромат кофе, а сам он делал первую затяжку, вдыхая ядреный табачный дым, все остальное отступало на второй план — мелкие неприятности, напасти, стрессы, треволнения минувшего или наступившего дня. В тот момент, пусть хотя бы только в тот момент, он был счастлив.

С детства Гектор усвоил, что единственный способ выпростаться из тисков засасывающего блаженства сна — это одним резким движением стряхнуть дремоту: заставить себя открыть глаза и стремительно встать с постели. Но в кои-то веки он вновь откинулся на подушку и стал вслушиваться в гулявшие по дому звуки, постепенно приводившие его в состояние полного пробуждения. На кухне Айша настроила стереосистему на радиостанцию FM, передававшую классическую музыку, и дом оглашала Девятая симфония Бетховена. Из гостиной неслись электронные писки и оловянное позвякиванье компьютерной игры. С минуту он лежал не шевелясь, потом откинул простыню и глянул на свое нагое тело. Поднял правую ногу, проследил, как она вновь бухнулась на кровать. Сегодня твой день, Гектор, сказал он себе, сегодня твой день. Он спрыгнул с кровати, надел красные шорты, через голову натянул спортивную майку, пошел в прилегающую к спальне ванную, где долго и громко мочился, потом выскочил на кухню. Там пахло кофе. Айша разбивала в сковороду яйца. Он чмокнул ее в шею. Выключил радио на середине крещендо.

— Вообще-то я слушаю.

Гектор просмотрел стопку компакт-дисков, неряшливо сложенных возле CD-плеера. Вытащил один из коробки, вставил его в проигрыватель. Нашел нужную песню и улыбнулся, когда раздались первые уверенные звуки трубы Луи Армстронга. Снова чмокнул жену в шею.

— Сегодня у нас в программе Сачмо[1], — шепнул он ей. — «Вест-Энд блюз».

Зарядку он делал неторопливо, отсчитывая до тридцати медленно, в такт своему размеренному дыханию. После каждого упражнения раскачивался, подстраиваясь под неспешный ритм чувственной джазовой музыки. Поднимаясь из положения лежа, каждый раз старался почувствовать напряжение мышц живота, а при каждом отжимании ощущал, как натягиваются его трицепсы и пекторальные мышцы. Сегодня он хотел быть в наилучшей физической форме. Хотел, чтобы тело было сильным, натренированным, в тонусе.

Закончив зарядку, он отер со лба пот, поднял рубашку с пола, куда бросил ее накануне вечером, и сунул ноги в сандалии:

— Что-нибудь нужно купить?

Айша рассмеялась:

— Ты похож на оборванца.

Сама она никогда не выходила из дома в домашней одежде или без макияжа. Хотя косметикой она мало пользовалась, и без того была хороша. Тем, в числе прочего, она и приглянулась ему когда-то. Его никогда не привлекали женщины, которые густо пудрились и ярко красили губы. Он считал, что это безнравственно, и, хотя сознавал весь нелепый консерватизм своей реакции, не мог заставить себя восхищаться чересчур накрашенной женщиной, даже самой красивой. Айша не нуждалась в косметике. Ее смуглая кожа была безупречно гладкой; на продолговатом худощавом лице с точеными чертами сияли большие, глубоко посаженные, чуть раскосые глаза.

Гектор глянул на свои сандалии и улыбнулся:

— Этот оборванец спрашивает: что-нибудь купить?

— Не-а, — мотнула она головой. — Если мне не изменяет память, ты вроде на рынок с утра собирался, да?

— Разве я отказываюсь?

Она бросила взгляд на настенные часы в кухне:

— Тогда поторопись.

Гектор раздраженно промолчал. Он не хотел суетиться сегодня утром. Хотел провести это утро неспешно и спокойно.

Он взял субботний номер газеты, бросил на прилавок десятидолларовую купюру. Мистер Лин уже потянулся за золотой пачкой легких сигарет «Питер Джексон», но Гектор остановил его:

— Нет, не эти. Сегодня я возьму «Питер Стайвезант Редз». В мягких пачках. Две. — Гектор убрал десятидолларовую купюру и выложил на прилавок двадцатку.

— Перешел на другие сигареты?

— Курю последний день, мистер Лин. Завтра бросаю.

— Молодец. — Старик улыбнулся ему. — Я выкуриваю всего три в день. Одну утром, вторую — после обеда и третью — когда закрываю лавку.

— Мне бы так. — Но последние пять лет он только и делал, что бросал и вновь начинал курить, давая себе слово выкуривать не более пяти сигарет в день. Почему бы нет? От пяти сигарет вреда большого нет. Но потом его рука сама собой тянулась за следующей сигаретой, потом за следующей — и так, пока пачка не пустела. Каждый раз. Он завидовал старому китайцу. Вот если б ему удалось остановиться на трех, четырех, пяти сигаретах в день. Увы, не получалось. Сигареты для него были как коварная возлюбленная. Полный благих намерений, он заливал пачку с сигаретами водой из-под крана и кидал ее в мусорное ведро. Чего только он не перепробовал, пытаясь избавиться от пагубной привычки: резко бросал курить, прибегал к гипнозу, никотиновым пластырям, жевал жвачку. И несколько дней, неделю, один раз даже целый месяц ему удавалось не поддаваться искушению. Но потом он украдкой выкуривал сигарету на работе, или в пабе, или после ужина и мгновенно возвращался в объятия своей жестокой возлюбленной. И месть ее была беспощадна. Он вновь поклонялся ей, не мог утро без нее пережить. Противостоять ее чарам было невозможно. Однажды воскресным утром, когда дети были у родителей, а они с Айшей неторопливо, с грациозной медлительностью предавались восхитительным радостям любви, он, сжимая ее в объятиях, прошептал: «Я люблю тебя, ты — мое счастье, моя отрада». Она повернулась и, глядя на него с сардонической усмешкой на губах, ответила: «Нет, не я. Твоя истинная любовь — табак, курево — твоя отрада».

Разразилась жуткая, изнуряющая ссора: несколько часов они орали друг на друга. Она обидела его, оскорбила его гордость. Особенно униженным он себя почувствовал, когда понял, что лишь лихорадочное выкуривание одной сигареты за другой позволяет ему не терять самообладания в споре. Он обвинил ее в лицемерии и ханжестве. Она в ответ вспылила, стала перечислять его слабости: лень, тщеславие, инертность, эгоизм, полное отсутствие силы воли. Ее слова глубоко ранили — именно потому, что она, он знал, была права.

И он решил порвать с курением. Теперь уж раз и навсегда. Айше он не потрудился сообщить о своем намерении: ее скептицизм был невыносим. Но курить он собирался бросить.

Утро выдалось теплым, и он, раздевшись до майки, сел с чашкой кофе за столик на веранде. Едва он закурил, на веранду выбежала Мелисса и с криком кинулась ему в объятия.

— Адам не дает мне играть, — ревела она. Гектор усадил дочь на колени, стал поглаживать ее по лицу. Дал ей наплакаться вволю. Господи, ну за что ему это, да еще сегодня утром? Он хочет покурить в тишине и покое. Покоя ему вечно недостает. Но он поиграл с волосами дочери, поцеловал ее в лоб, подождал, пока у нее иссякнут слезы. Затушил окурок. Мелисса смотрела, как рассеивается в воздухе дым.

— Ты зачем куришь, папа? Ведь от курения бывает рак.

Она, как попугай, повторяла предостережения, услышанные в школе. Его дети не могли бы без запинки рассказать таблицу умножения, зато знали, что курение может вызвать рак легких, а секс без презервативов чреват венерическими заболеваниями. Гектор едва сдержался, чтобы не пожурить дочь. Вместо этого взял ее на руки и понес в гостиную. Адам, увлеченный компьютерной игрой, не поднял головы.

Гектор сделал глубокий вдох. Ему хотелось дать подзатыльник маленькому лентяю, но он плюхнул дочь рядом с сыном и выхватил у него пульт-приставку для видеоигр:

— Теперь пусть сестренка поиграет.

— Она еще маленькая. Не умеет играть.

Крепко обхватив себя руками, Адам с вызовом смотрел на отца. Его рыхлый живот вываливался из пояса джинсов. Айша утверждала, что с возрастом он вытянется, похудеет, но Гектор в том сомневался. Мальчишка был помешан на экранах: не отползал от компьютера, от телевизора, от своей игровой приставки. Его неповоротливость бесила Гектора. Сам он всегда гордился своей внешностью, подтянутой фигурой; в школе он великолепно играл в футбол, плавал — еще лучше. Тучность сына вызывала у него брезгливость. Порой ему было стыдно появляться с Адамом на людях. Понимая, сколь возмутительны эти его мысли, он никогда ни с кем ими не делился. Но, сам того не желая, испытывал разочарование и постоянно отчитывал сына. Ну что ты все торчишь перед телевизором? Погода чудесная, иди поиграй на улице. Адам в ответ молчал, дулся, что еще больше выводило Гектора из себя. Ему приходилось прикусить губу, чтобы не оскорбить сына. Иногда в обращенном на него взгляде Адама сквозило столь мучительное недоумение, что Гектора охватывало сокрушительное чувство вины.

— Ну же, приятель, дай поиграть сестренке.

— Она все испортит.

— Не вредничай.

Мальчик бросил пульт на пол, неуклюже поднялся и ринулся в свою комнату, хлопнув за собой дверью.

Схватив отца за руку, Мелисса смотрела ему в след.

— Хочу играть. — Она вновь заплакала.

— Так играй.

— Я хочу играть с Адамом.

Гектор выудил сигарету из пачки, лежавшей в кармане:

— Конечно, ты тоже должна играть в видеоигры. Адам был не прав. Через несколько минут он придет и поиграет с тобой, вот увидишь.

Эти дежурные фразы он умышленно говорил монотонным, почти напевным голосом, словно читал детский стишок. Но успокоить Мелиссу было не так-то просто.

— Хочу играть с Адамом, — выла она, крепче стискивая руку отца.

Его первым инстинктивным порывом было оттолкнуть ее. Снедаемый чувством вины, он нежно погладил малышку по волосам, поцеловал ее в макушку:

— Хочешь пойти со мной на рынок?

Рев прекратился, но Мелисса еще не была готова признать свое поражение. Горестным взглядом она смотрела на дверь, за которой скрылся Адам.

Гектор высвободил свою руку из ее ладошки:

— Выбор за тобой, детка. Либо оставайся здесь и играй одна, либо пойдем со мной на рынок. Что лучше?

Девочка не отвечала.

— Ладно, — Гектор пожал плечами и сунул в рот сигарету. — Выбор за тобой.

Он зашагал на кухню. Вслед ему снова послышалось нытье.

Айша вытирала насухо руки. Она кивком указала на часы.

— Знаю, знаю. Просто хочу выкурить спокойно одну чертову сигарету.

Он думал, Айша тоже начнет упрекать его, но ее лицо расплылось в улыбке. Она чмокнула его в щеку:

— И кто виноват на этот раз?

— Адам. Разумеется, Адам.

Гектор сел на веранде и закурил. Он слышал, как Айша спокойно беседует с дочерью. Он знал, что она стоит на коленях рядом с Мелиссой и играет с ней в компьютерную игру. Он также знал, что скоро из своей комнаты выйдет Адам, сядет на диван и будет наблюдать, как играют мама с сестренкой. И уже через минуту дети будут играть вместе, а Айша потихоньку вернется на кухню. Он восхищался терпением жены. Сам он не мог похвастаться таким достоинством. Иногда он спрашивал себя: будут ли дети уважать его, когда станут старше, и, вообще, любят ли они его?

Конни его любила. Она сама ему говорила. Он знал, что она испытывала почти физическую боль, когда признавалась ему в любви; казалось, она давится словами. Ее страдания усугубляли его собственное чувство вины. Айша, конечно, часто говорила, что любит его, но всегда спокойно, равнодушно, словно изначально, с тех самых пор, как у них завязались отношения, она была уверена в том, что ее чувство взаимно. Но нельзя признаваться в любви бесстрастным тоном. Конни выпалила свое признание в ужасе, не зная, чего ждать в ответ, не веря в то, что за тем последует. Она не смела посмотреть ему в лицо и сразу же сунула в рот прядь волос. Он бережно вынул прядь из ее рта и поцеловал ее в губы. «Я тоже тебя люблю», — ответил он. И не солгал: он и в самом деле ее любил. Многие месяцы ни о чем другом думать не мог. Но признаться ей в любви не решался. Конни первая призналась ему в любви. Ей пришлось признаться первой.

— У тебя остался валиум[2]?

— Нет.

Он услышал упрек в ответе Айши и заметил, как она быстро глянула на часы.

— У меня куча времени.

— Зачем тебе валиум?

— Низачем. Просто хочу выпить одну таблетку. Чтобы снять напряжение перед барбекю.

Айша вдруг улыбнулась. Глаза ее заблестели, в них появился озорной огонек. Он затушил сигарету в пепельнице, прошел через стеклянные двери и сгреб жену в свои объятия.

— У меня куча времени, куча времени, — пропел он. Поцеловал пальцы ее левой руки, вдыхая острый пряный запах тмина и лайма.

Она поцеловала его в ответ, потом осторожно оттолкнула от себя:

— Значит, тебя это так сильно напрягает?

— Нет, что ты. — Конечно, он не особо жаждал весь субботний вечер разыгрывать из себя радушного хозяина, принимая в своем доме гостей — родственников, друзей и коллег по работе; конечно, он предпочел бы этот последний день перед тем, как начать жизнь без курения, посвятить самому себе. Но Айша сегодняшний небольшой прием рассматривала как знак благодарности за многочисленные приглашения на ужины и вечеринки. Айша считала, что они в долгу перед близкими и знакомыми. Гектор же не чувствовал, что чем-то им обязан. Но он был гостеприимный хозяин и понимал, сколь важен для жены этот прием. И всегда гордился тем, что они оба с уважением и терпимостью относились к общей родне.

— Я ничего не имею против, но хотел бы выпить валиум. На тот случай, если мама решит открутить мне сегодня яйца.

— Яйца она будет откручивать не тебе. — Взгляд Айши метнулся к часам. — Не знаю, успею ли съездить на работу за валиумом.

— Не беспокойся, я сам заеду на обратном пути, когда буду возвращаться с рынка.

Стоя в душе, в облаках поднимающегося пара, под струями теплой воды, падающей на его голову и плечи, он глянул на свое поджарое тело, на свой толстый вялый член и обругал себя. Сволочь, лживая скотина. И удивился, осознав, что произнес это вслух. Мерзкое чувство унижения пронзило все его существо. Он резко закрыл горячую воду. Ледяная вода, обжегшая его голову и плечи, не избавила его от угрызений совести. Даже в детстве он не умел притворяться и находить оправдание своим неблаговидным поступкам. Он знал, что валиум ему не нужен, что он завел речь об этом препарате лишь для того, чтобы увидеть Конни. Он мог бы просто проехать мимо клиники Айши и не зайти туда за таблетками. Мог, но знал, что не получится. Вытираясь влажным полотенцем, пахнущим мылом, им самим и его женой, он не смел поймать свой собственный взгляд в зеркале. Только в спальне, втирая в волосы мусс, решился он глянуть на свое отражение. Он увидел седину на висках и небритом подбородке, морщины в уголках рта. Также увидел, что подбородок у него по-прежнему твердый, волосы густые, а сам он выглядит моложе своих сорока трех лет.

Посвистывая, он поцеловал жену, схватил со стола на кухне список покупок и ключи от машины.

Едва он завел мотор, его оглушило ужасающее блеяние какой-то попсы. Он быстро переключил приемник на другую радиостанцию, передававшую хоть и не джаз, но спокойную благозвучную музыку. Накануне детей из школы забирала Айша, а она разрешала им выбирать музыкальную радиостанцию. Сам он никогда не позволял детям диктовать, какая музыка должна звучать в машине, и Айша часто подшучивала над его суровостью.

— Нет, — настаивал он. — Вот когда у них появится хоть какой-то вкус, тогда и будут слушать, что захотят.

— Ради бога, Гектор, они же дети. Какой у них может быть вкус?

— А я не допущу, чтобы они слушали новомодное дерьмо. Они потом сами мне за это спасибо скажут.

Это неизменно вызывало у Айши смех.

Автостоянка перед рынком была забита машинами, и он медленно петлял по узким проездам, пока не нашел свободное место. «Коммодор» — надежный, удобный и невзрачный — был своего рода компромиссом. В числе их прежних семейных автомобилей были ржавый «пежо» выпуска конца 60-х, у которого отсутствовал ручной тормоз (они избавились от этой машины сразу же после рождения Адама); прочный «Датсан 200В» выпуска 70-х годов, испустивший дух где-то между Кофс-Харбор[3] и Байрон-Бей[4], когда Адаму было шесть, а Мелисса еще и ходить-то толком не умела; и громоздкий «Крайслер Валиант», на вид крепкий и нерушимый, на нем они колесили туда-сюда по стране много раз, навещая родных Айши в Перте[5]. «Валиант» угнали два пьяных молодчика. Они врезались на нем в телефонную будку в Лалоре[6], потом облили салон бензином и подожгли. Гектор едва не расплакался, когда полиция сообщила ему об этом. Потом Айша заявила, что ее больше не интересуют автомобили старше десяти лет. Она хотела водить что-нибудь надежное и менее дорогое. Гектор неохотно уступил. Но он и по сей день грезил о новом «валианте». Впрочем, готов был согласиться на «ют» с двумя дверцами или на «холден» модели EJ.

Гектор потянулся на сиденье, опустил боковое стекло, закурил сигарету и вытащил список покупок. Айша, как всегда, проявила основательность и дотошность, указав точное количество нужных ей ингредиентов. Двадцать пять граммов зерен зеленого кардамона (она никогда не покупала специи в больших количествах, считая, что они слишком быстро запревают). Девятьсот граммов кальмаров (Гектор попросит килограмм; он никогда не округлял в меньшую сторону — только в большую). Четыре баклажана (европейских, а не азиатских, подчеркнула она в скобках). Гектор улыбнулся, читая список. Скрупулезность жены его порой раздражала, но он восхищался ее деловитостью и уважал ее умение сохранять спокойствие духа при любых обстоятельствах. Если б барбекю готовил он, это был бы настоящий хаос, в результате приведший бы к панике. Но Айша — воплощение организованности, и за это он был благодарен судьбе. Он знал, что без нее его жизнь развалилась бы на мелкие кусочки. Ее практичность и рассудительность действовали на него благоприятно — это он четко понимал. Своей невозмутимостью она мгновенно гасила его вспышки импульсивности. Это признавала даже его мать, которая поначалу с неодобрением восприняла его отношения с индианкой.

— Тебе повезло, что у тебя такая жена, — неоднократно говорила она ему по-гречески. — Бог знает, с какой бы цыганкой ты связал свою жизнь, если б не встретил ее. Ты совершенно не способен себя контролировать. Никогда не отдаешь себе отчет в собственных поступках.

Слова матери вновь пришли ему на ум, когда он, загрузив в багажник коробку с фруктами и овощами, направился в кулинарию. Впереди шла девушка в облегающих джинсах, соблазнительно обтягивающих ее маленькую попку. У нее были длинные прямые волосы, и Гектор предположил, что она — вьетнамка. Он медленно шел за ней. Шум и гвалт вокруг внезапно стихли; существовала только эта восхитительная попка, плавно покачивающаяся перед ним. Девушка резко свернула в булочную, и Гектор очнулся от своих фантазий. Ему захотелось в туалет.

Моя руки, он глянул в грязное зеркало и укоризненно покачал головой:

— Ты совершенно не способен себя контролировать.

Он сидел в машине возле клиники и курил, слушая Арта Блейки[7] и его оркестр «Мессенджерз». Пронзительная нестройная мелодия «Ночи в Тунисе» в исполнении духовых инструментов была заряжена чувственностью и несла успокоение. Когда его рука потянулась за третьей сигаретой, он внезапно выключил музыку, выскочил из машины и перешел через дорогу.

В приемной было полно народу. Сухопарая пожилая женщина крепко держала в руках картонную коробку, из которой раздавалось жалобное душераздирающее мяуканье. Две молодые женщины на диване листали журналы; у их ног сидел черный шпиц. Конни разговаривала по телефону. Когда он вошел, она натянуто улыбнулась ему и тут же отвернулась. Переключила очередного звонившего в режим ожидания и возобновила разговор.

— Я туда, — шепнул он ей, показав в сторону коридора.

Она кивнула. Он миновал закрытую дверь врачебного кабинета и вошел в процедурную. У него перехватывало дыхание, им владело волнение. Встречи с Конни всегда были трудными, приводили его в смятение. Казалось, годы зрелости слетели с него и он вновь превратился в косноязычного подростка. Но он также чувствовал, как при этом все его существо заполняют радость, глубокое удовлетворение, восхитительное тепло. В ее присутствии у него возникало ощущение, будто он из тени шагнул под лучи теплого бодрящего солнца. Сейчас, когда Конни не было рядом, мир казался холоднее. Она дарила ему счастье.

— Что ты здесь делаешь? — В ее вопросе не было раздражения. Она стояла скрестив на груди руки. Ее белокурые волосы были собраны на затылке в толстый хвостик.

— Что-то много у вас сегодня народу.

— По субботам всегда так.

Она подошла к рентгеновскому столу и стала собирать ворсинки корпии с голубой простыни, которой был накрыт аппарат. Из врачебного кабинета доносился собачий лай.

Конни отказывалась смотреть на него. Она не знала, как вести себя с ним, когда они были вместе на людях, отчего он остро сознавал, насколько она еще юна. В глаза ему сразу бросались прыщики слева под ее нижней губой, веснушки на носу, манера горбиться. Выпрямись, хотелось сказать ему, не стыдись своего роста.

— Айша попросила захватить валиум.

Когда он упомянул жену, Конни глянула на него и тут же засуетилась:

— Таблетки во врачебном кабинете.

— Я подожду, пока Брендан закончит с пациентом.

— Ничего, я принесу. — Она выскочила в коридор и вернулась с маленьким пластиковым пакетиком, в котором лежали пять таблеток. — Пока хватит?

— Конечно.

Забирая у Конни пакетик, Гектор пальцем нежно провел по ее запястью. Она отвела взгляд, но руки не отдернула.

— Дай, пожалуйста, сигарету? — Теперь она смотрела ему в лицо; ее пронизывающие синие глаза будто бросали ему вызов. Брендан был категорически против курения, и он не похвалил бы Гектора за то, что тот дал сигарету подростку. Хотя Конни была не подростком, а молодой женщиной. Казалось, она умышленно дерзит ему. Ее настойчивый требовательный взгляд возбуждал. Он дал ей сигарету. Конни открыла дверь на веранду, и он собрался последовать за ней.

— Посмотри, чтобы Брендан не появился, ладно? Или еще кто-нибудь… — Когда она давала указания, в ее речи слышались интонации уроженки Лондона. Он кивнул, и она захлопнула за собой дверь.

Через стекло он смотрел, как она курит, и упивался каждой черточкой ее внешности. Все в ней его восхищало: густые белокурые волосы, крепкая попка, длинные сильные ноги в облегающих черных джинсах. Изящный изгиб ее шеи. Зазвонил телефон. Она затушила сигарету о землю, бросила окурок в урну и мимо него пронеслась в приемную.

— Доброе утро. Вы позвонили в ветеринарную клинику Хогарт-роуд. С вами говорит Конни. Минутку, пожалуйста. — Она повернулась к нему: — Что-нибудь еще?

Он мотнул головой.

— До встречи после обеда.

В ее лице отразилось смятение. И его вновь поразила ее юношеская неискушенность и даже какая-то наивность, которую сама Конни так ненавидела. Он хотел похвалить ее за то, что она бросила окурок в урну, но сдержался, зная, что она истолкует его похвалу как проявление снисходительности. Впрочем, отчасти это так бы и было.

— На барбекю, у нас дома, — напомнил он ей.

Не говоря ни слова, она повернулась к нему спиной.

— Спасибо, что подождали. Чем могу помочь?

Дома он помог Айше разобрать покупки, потом пошел в туалет и, стоя над унитазом, стал яростно мастурбировать. Думал он не о Конни. Воображение рисовало ему упругие ягодицы вьетнамки, которую он видел на рынке. Через минуту он кончил, вытер сперму с сиденья, бросил в унитаз использованную туалетную бумагу, помочился и спустил воду. Ему не было нужды фантазировать о Конни. Конни жила в нем. Моя руки, он посмотрел в зеркало и опять заметил седину в черной щетине на подбородке. Ему захотелось заехать кулаком в лицо, глядящее на него из зеркала.

Перед самым прибытием гостей Адам с Мелиссой повздорили. Айша уже расставила на кухонном столе угощения: дал[8], самосу[9], карри из баклажанов, укропный салат с черными бобами. Гектор стоял у плиты, собираясь бросить кальмары в шипящую сковороду, и вдруг услышал сердитый вопль дочери. Он хотел из кухни накричать на детей, но к ним из ванны прибежала Айша. Она попыталась помирить детей, но Мелисса вопила все громче, да и Адам тоже заревел. Голос жены потонул в их криках. Гектор бросил в сковороду половину кальмаров, убавил огонь и пошел узнать, в чем дело.

Мелисса обнимала мать за шею. Адам сидел на кровати с демонстративно надутым видом.

— Что случилось?

Зря спросил. Оба ребенка закричали в один голос. Гектор вскинул руку:

— Прекратите!

Мелисса мгновенно умолкла, но продолжала тихо всхлипывать. По ее лицу катились слезы.

— В чем дело? — обратился он к сыну.

— Она обозвала меня жирной свиньей.

Так ты и в самом деле жирный.

— Что ты ей сделал?

— Послушайте, — вмешалась Айша. — Я прошу вас сегодня вести себя хорошо. Мне не важно, кто из вас зачинщик. Оба отправляйтесь в гостиную, садитесь там и до прихода гостей смотрите телевизор. Договорились?

Мелисса кивнула, но Адам по-прежнему дулся.

— Что-то горит, — буркнул он.

— Черт! — Гектор кинулся на кухню и стал быстро переворачивать кальмаровые кольца. На рубашку полетели брызги масла. Он выругался. Айша, стоявшая в проеме кухни, захохотала.

— Что смешного? Только что надел чистую рубашку.

— Наверно, следовало наряжаться после жарки кальмаров.

На долю секунды он представил, как в нее летит сковорода. Она подошла и сунула ладонь ему под рубашку. Пальцы у нее были прохладные, успокаивающие.

— Сама приготовлю, — шепнула она. — Иди переоденься.

У него зачесалось в том месте, где она к нему прикоснулась.

Первыми прибыли его родители. Из окна спальни он увидел, как они выгружают из багажника своей машины пакеты и коробки. Он вышел их поприветствовать.

— Зачем вы все это привезли? — Его отец держал поднос с отбивными и бифштексами. — Я утром купил мясо на рынке.

— Ничего, Эктора, — сказала его мама по-гречески, целуя сына в обе щеки. В руках она держала две большие миски с салатом. — Мы не варвары и не англичане, на барбекю с пустыми руками не приходим. Что не съедим сегодня, вы с детьми доедите завтра.

Завтра? Да тут еды до конца следующей недели.

Его родители поставили подносы и миски на стол в кухне. Мама чмокнула Айшу в щеку и поспешила в гостиную к внукам. Отец тепло обнял Айшу.

— Пойду принесу остальное из машины.

— Это еще не все? — Голос Айши был теплый и сердечный, но Гектор заметил, как напряглись ее губы.

— Просто соусы и все такое? — уточнил он.

— Да, — ответил его отец. — Соусы, напитки, сыр и фрукты.

— Боже, куда нам столько всего? — шепнула Айша.

Не заморачивайся, хотел сказать он ей, их уже не изменишь. Они всегда такими были и будут. Почему тебя до сих пор это удивляет?

— Не переживай, — шепнул он ей в ответ. — То, что не съедим сегодня, будем доедать на обед всю следующую неделю.

Не прошло и часа, как в доме уже было не протолкнуться. Приехала его сестра Элизабет со своими двумя детьми — Савой и Ангеликой. Айша поставила детям на DVD-проигрывателе их любимый мультфильм «История игрушек». И у Гектора появилось много времени, чтобы пообщаться с племянником Савой. Тот был всего на год младше Адама, но уже казался более уверенным в себе, более развитым и более смелым, чем его сын. Сава был гибкий, проворный, спортивный мальчик. Он сидел перед самым экраном и, воображая себя Баззом Лайтйиэром[10], беззвучно шевелил губами, произнося наизусть слова своего героя. Девочки, Мелисса и Ангелика, сидели бок о бок на диване — смотрели мультфильм и перешептывались.

— Такой день чудесный, пошли бы поиграли на улице.

Четверо детей никак не отреагировали на слова бабушки.

— Оставьте их, Коула, пусть смотрят свой мультик.

Проигнорировав Айшу, мать Гектора повернулась к сыну и по-гречески ему сказала:

— Они только и делают, что торчат перед телевизором, будь он неладен.

— Как и мы в свое время, мама.

— Неправда. — С этими словами мать оттолкнула его и прошла на кухню. Выхватила нож у Айши: — Давай я сама, милочка.

Гектор заметил, как напряглась спина жены.

Погода была идеальная, небо чистое, голубое, без единого облачка. Роскошный денек уходящего лета. Приехал его двоюродный брат Гарри с женой Сэнди и сыном, восьмилетним Рокко. Следом прибыли Билал и Шамира с двумя детьми. Маленький Ибби побежал прямиком в гостиную и плюхнулся рядом с Адамом и Савой. Даже не поздоровавшись с ними, он прилип взглядом к экрану. Малышка Соня, поначалу отказавшаяся присоединиться к остальным детям, беспокойно цеплялась за колени матери, но смех, раздававшийся в гостиной, постепенно выманил ее из кухни, и она, покинув женщин, тихо уселась на пол подле девочек. Айша поставила на журнальный столик поднос с пирожками и нарезанной колбасой, и дети накинулись на еду.

Гектор вышел на задний двор с Билалом. Его отец предложил им по банке пива.

Билал отказался, едва заметно качнув головой.

— Да ладно тебе, глотни чуть-чуть.

— Я теперь не пью, Маноли, ты же знаешь.

Отец Гектора рассмеялся:

— Ты, наверно, единственный непьющий абориген во всей Австралии.

— Нет, не единственный. Говорят, еще в Таунсвилле есть один.

— Что ж, тогда принесу тебе кока-колу.

Его отец медленно потащился на веранду, а Гектор отвел друга в сторону и извинился.

Билал вскинул руку, останавливая его:

— Не бери в голову. Он помнит, как я не просыхал когда-то.

— Со мной на пару.

В юности они и впрямь много пили. Это было в последний год учебы в школе. Билала тогда звали Терри. Пора позднего отрочества в памяти Гектора отложилась как череда бесконечных развлечений. Они ходили на вечеринки, в клубы, на концерты, принимали наркотики, пили, клеили девчонок. Иногда дрались — как в тот вечер у клуба «Накачка» на Кинг-стрит, когда вышибала, глянув на черное рябое лицо Терри, с которого не сходило надменное выражение, отказался пропустить парня внутрь. Гектор налетел на амбала, кулаком заехал ему по носу. Тот взвыл, бросился на них обоих, швырнул Гектора на припаркованный автомобиль — он до сих пор помнит, что это был «ягуар», — и, одной рукой придерживая Терри, стал избивать его, нанося удары по спине, по лицу, в живот, в пах, в челюсть. Гектор потом неделю ходить не мог, да и от Терри ему тоже досталось. Тот был взбешен тем, что Гектор полез драться. «Урод недоделанный! Я что — просил меня защищать?»

Мать Гектора, разумеется, во всем обвинила его друга. «Этот Терри — животное, — кричала она. — Зачем ты водишь дружбу с мавраки[11], с черномазым, он только и знает что пить». Но они всегда были добрыми друзьями, с тех самых пор, как сели за одну парту в восьмом классе. Они продолжали дружить даже тогда, когда Терри поступил в техникум и стал осваивать искусство изготовления вывесок. Они продолжали дружить, когда Гектор поступил в университет на экономический факультет. И теперь, когда им обоим уже было за сорок, они по-прежнему дружили, по-прежнему жили в том же квартале, где росли и ходили в школу. И оба ценили свою дружбу, хотя теперь виделись редко. Терри принял ислам, взял другое имя и перестал пить, посвятив себя новой религии и своей семье. Гектор с любовью наблюдал, как его друг, взяв кока-колу у Манолиса, поблагодарил его на разговорном греческом, которому Гектор научил его, когда им обоим было по четырнадцать лет. Он знал, что сейчас его друг счастлив, как никогда в жизни. Билал больше не терял голову в приступах разрушительной ярости, больше не гробил себя и не бросал вызов смерти. Но Гектору не хватало тех вечеров, когда они пили, смеялись, слушали музыку и балдели. Жаль, что он не мог раздвоить своего приятеля. Главным образом, он хотел, чтобы это был Билал, но порой был бы не прочь провести вечер с Терри. Со времени последнего такого вечера очень много воды утекло.

Прибыли приятели Гектора, работавшие вместе с ним в Департаменте юридической помощи. Дедж нес коробку с пивом. Линна, шедшая с ним рядом, держала в руке бутылку вина. За ними молча следовал смуглый мужчина. Небритый и угрюмый, на вид он был моложе всех остальных. Гектор предположил, что ему, должно быть, лет тридцать. Лицо мужчины Гектору было знакомо. Интересно, с кем он пришел: с Деджем или с Линной? Дедж поставил коробку с пивом на газон, обнял Манолиса и по обычаю балканских народов трижды расцеловал его в щеки. Потом представил незнакомца:

— Это Ари.

Отец Гектора завел с гостем светский разговор по-гречески, но греческий Ари оставлял желать лучшего. Манолис отвернулся от него и вновь стал раздувать угли.

— Оставь, папа. До ужина полно времени.

— Нет, Маноли, за барбекю ты отвечаешь. Часа два пройдет, пока разогреется как следует.

— Видишь? — торжествующе произнес его отец. — Твоя жена умнее, чем ты. — Старик обнял невестку за плечи. Айша стиснула его руку.

— Айша, это Ари.

Гектор заметил одобрительный взгляд гостя и испытал гордость за свою жену.

— Мне знакомо твое лицо, Ари. Мы где-то встречались?

Мужчина кивнул Гектору:

— Да, мы ходим в один и тот же спортзал. — Ари показал куда-то на запад. — Там, за поворотом.

— Точно. — Теперь Гектор узнал его. Он был одним из завсегдатаев того чертового спортзала. Сам Гектор наведывался туда лишь от случая к случаю. Ограничивался утренней зарядкой; для него это было более чем достаточно. Правда, на этой неделе в спортзал сходить придется — чтобы избавиться от калорий, которые он наберет сегодня вечером. А потом на многие недели он опять будет свободен. Гектор предположил, что Ари, вероятно, из той породы ненормальных парней, для которых норткотский[12] тренажерный зал является средоточием светской жизни, где они проводят почти все свое время.

Следом прибыли друзья Айши, Рози и Гэри, со своим трехлетним сыном Хьюго. Хьюго был красивый мальчик, ангелочек. От Рози он унаследовал соломенный цвет волос и ее ясные прозрачно-голубые глаза. Смотреть на него было одно удовольствие, но Гектор с опаской относился к малышу, поскольку однажды стал свидетелем проявления его гнусного нрава. Как-то Рози с Гэри попросили их посидеть с сыном, и тот ногой ударил Айшу. Своих детей они укладывали спать строго по часам, но Хьюго не признавал дисциплины. Он визжал и орал, а когда Айша взяла его на руки и понесла в постель, стал пинаться. Он брыкался, как дикий зверь, и в итоге ногой пнул Айшу по локтю. Она вскрикнула от боли и едва не выронила малыша. Гектору хотелось швырнуть его об стену. Но он выхватил Хьюго из рук жены и, не говоря ни слова, отнес его в их спальню. Там он бросил дьяволенка на кровать и что-то грозное — что конкретно, он теперь не помнил — крикнул ему почти в ухо. Не привыкший к такому обращению, малыш съежился и заплакал. Сообразив, что он напугал ребенка, Гектор взял его на руки и стал укачивать, пока тот не заснул.

— Что пьем? — потирая руки, Гэри выжидательно смотрел на Гектора.

— Пойду принесу, — вызвался его отец. — Пива хочешь?

— Спасибо, Манни, не откажусь. Что ни дашь.

— Не беспокойся, папа, я принесу.

Гэри собирался напиться. Гэри всегда напивался. В их семье это уже стало расхожей шуткой, которую Айша, из солидарности с подругой, не одобряла. Гэри с Рози на протяжении многих лет время от времени встречали у них Рождество, и каждый раз, когда они уходили, Рози обычно пыталась поддерживать шатающегося мужа, а мать Гектора поворачивалась к другим грекам, вскидывала брови и восклицала: «Австралийцы! Что с них возьмешь?! Это у них в крови!»

Гектор взял бутылку пива из груды бутылок, лежавших во льду в ванне. В гостиной звучала музыка. Адам знакомил Хьюго со своими двоюродными братьями и сестрами. Гектор улыбнулся. Адам вел себя совсем как Айша: был учтив, ласков, радушен.

Приехали Анук и Рис. Анук вырядилась так, будто пришла на коктейль, а не на пикник. На ней была черная хлопчатобумажная юбка чуть выше колен, на ногах — оригинальные черные кожаные сапоги, над которыми виднелась немалая часть жемчужно-белой плоти, из-под прозрачной шелковой блузки просвечивал ажурный кружевной черный бюстгальтер. Гектор заметил, как его мать при виде Анук поджала губы и принялась яростно рубить салат-латук в кухне. Но ее лицо просияло, когда ее представили приятелю Анук. Рис был актером, играл в «мыльной опере» по сценарию Анук, и, хотя Гектор сериал этот никогда не смотрел, лицо Риса было ему смутно знакомо. Он пожал гостю руку. Анук поцеловала его в щеку. Дыхание у нее было свежее, аромат ее духов дурманил. Он различил в нем запах меда и еще чего-то терпкого, резкого. Вне сомнения, это были дорогие духи.

Гектор собирался поставить компакт-диск с музыкой в исполнении Сонни Роллинса[13], но тут почувствовал, как его кто-то тронул за плечо. Он поднял голову и увидел Анук, размахивающую каким-то диском.

— Никакого джаза. Айшу тошнит от джаза. — Анук сказала это категоричным тоном, и он послушно взял у нее компакт-диск. Тот был с записью, «Broken Social Scene»[14] — жирным синим фломастером было написано на нем от руки.

— Это из коллекции Риса. Поставь. Послушаем, чем детишки сегодня увлекаются.

Гектор вставил диск, нажал кнопку «play» и выпрямился, улыбаясь Анук.

— Детишки, говоришь? Тогда это, вероятно, поганый ритм-энд-блюз, не иначе, да?

От жаровни теперь струился дым, и Гектор едва сдержался, чтобы не накричать на отца. Он ходил между гостями, разливал всем напитки. Айша вынесла на улицу самосу. Постепенно все женщины вышли из дома. Гости, стоя на газоне или на веранде, пили и ели вкусные пирожки. Гектор заметил, что Ари отошел от толпы и рассматривает сад. Гарри сообщил, что записал Рокко в частную школу на побережье, и Гэри тотчас же вступил с ним в спор. Гектор хранил молчание. Сэнди заявила, что местная школа не подходит для их сына: оборудование старое, классы переполнены. Она хотела бы определить своего ребенка в государственную школу, но в их районе приличной нет. Гектор знал, что такого просто не может быть. Сэнди и Гарри оставили далеко позади свое детство и отрочество, проведенные в бедных кварталах города, и теперь у них был роскошный дом в престижном районе.

— Послушай, — перебил жену Гарри. Гектор видел, что его двоюродный брат злится на Гэри. — Не надо мне рассказывать про государственные школы, приятель, я сам в такую ходил. Тогда это было нормально, но Рокко в местную школу я не отдам. Теперь другое время. Правительству — и либералам, и лейбористам — нет никакого дела до образования. Там толкают наркотики, учителей не хватает.

— Наркотики везде толкают.

Гарри отвернулся от Гэри и по-гречески шепнул Манолису:

— Австралийцам плевать на своих детей.

Отец Гектора рассмеялся, но его мать неожиданно вмешалась в разговор:

— А вы представьте, что будет, если все станут отдавать своих детей в частные школы. Государственные и вовсе захиреют. Их будут посещать дети только из самых бедных семей, и правительство перестанет выделять им деньги. По-моему, это ужасно. Я рада, что мои дети учились в государственных школах.

— Тогда время было другое, тэа[15]. А сегодня мир сошел с ума. Каждый сам за себя. Я ничего не имею против государственных школ, поймите, но ради своих убеждений не стану рисковать образованием Рокко. Хотя мы с Сэнди оба ратуем за бесплатное образование. На этот счет наше мнение неизменно.

— Ой ли? — внезапно подал голос Билал, до сей минуты не встревавший в спор. — Откуда вам знать, что происходит в средних школах? С чем сталкиваются мои дети?

— Я грамотный, газеты читаю.

Билал в ответ лишь улыбнулся. Айша молчала. Гектор знал, что ей не нравится этот разговор. В последнее время они вдвоем часто спорили на эту тему. Она переживала за Адама. Он был не очень способным учеником, и Айша хотела отдать его в частную школу. Гектор сомневался, что это поможет: проблема была не в школе, а в том, что Адам недостаточно умен. Другое дело Мелисса. Она была ленива, но в школе, скорее всего, будет учиться хорошо. Поэтому в случае с дочерью вопрос о выборе школы не стоял. В норткотской средней школе она будет чувствовать себя прекрасно, даже очень. Гектор был сноб наоборот. Он считал, что частное образование портит детей. Мальчиков частные школы превращают в неженок, девочкам — прививают высокомерие и бессердечность.

— Тебе все равно, что школа вылепит из твоего сына?

Гэри будто читал его мысли.

Проигнорировав Гэри, Гарри попросил Гектора, по-гречески, дать ему пива.

— Тебе все равно, что он будет учиться с богатенькими снобами? — не унимался Гэри.

— Послушай, приятель, оба дедушки и обе бабушки Рокко из фабричных рабочих. Его отец — механик. Я уверен, он не забудет свои корни.

— У тебя своя мастерская, так ведь?

Гектор знал, что вопросы Гэри не злые, без подвоха, что он просто проявляет любопытство, пытаясь определить, к какой социальной категории принадлежат Гарри и его семья. Но Гектор также знал, что его двоюродный брат не любит, когда лезут в его личную жизнь, и потому поспешил вмешаться:

— Думаю, пора нам поесть колбаски. Как ты считаешь, отец?

— Через пять минут.

Гэри умолк. Гарри демонстративно повернулся к нему спиной и стал беседовать с Деджаном о спорте. Чтобы разрядить напряженную атмосферу, Сэнди завела с Рози разговор о детях.

Гэри к их разговору присоединился неохотно, но потом оживился, рассказывая про Хьюго. Ему жутко интересно наблюдать за тем, как тот взрослеет. Сын ставит его в тупик своими удивительными вопросами.

— Знаете, о чем он спросил меня на днях, когда я водил его в парк на качели? Откуда его ноги знают, как делать шаги? Я обалдел. Долго думал, прежде чем сообразил, что ответить.

Ну-ну. Какой ребенок не задавал этот дурацкий вопрос? Гектор подошел к Ари. Тот курил сигарету, глядя на огород, рассматривая поздние баклажаны — крупные черные плоды, свисавшие с толстых светлых стеблей; казалось, они вот-вот оборвутся и упадут.

— Выпьешь чего-нибудь?

— У меня еще есть пиво.

— Эти баклажаны последние, их надо съесть в ближайшие недели.

— Придется готовить мусаку[16].

— Возможно. Айша много чего из них готовит. Индусы любят баклажаны.

Они на время замолчали. Гектор пытался придумать, как продолжить разговор. Лицо Ари оставалось каменным, взгляд — непроницаемым.

— Чем занимаешься?

— Курьер.

Хм… неразговорчивый парень. Отделался одним словом. Даже не намекнул, сам по себе работает, в компании или является совладельцем фирмы. Ну же, приятель, хотел сказать Гектор, помоги мне немного.

— Ты тоже на государственной службе? — Ари жестом показал на Деджа, который все еще болтал с Гарри.

— Пожалуй.

Смешно. Почему он всегда смущается, когда упоминают его род занятий, словно его работа не вполне законна, не совсем работа? Или ему просто не нравится, что «государственная служба» звучит слишком скучно?

Ари вдруг решил сменить манеру общения.

— Тебе повезло, — насмешливо улыбнулся он. — Хорошая работа, — добавил с утрированным акцентом представителей местных низов.

Гектору пришлось рассмеяться.

— Хорошая работа, — повторил он с таким же выговором. То же самое говорили и его родители. Да, он — государственный служащий. И что тут такого? С какой стати он должен стыдиться своей работы? А кем бы он хотел быть? Звездой рок-н-ролла? Звездой джаза? Это все были юношеские мечты.

Он глянул в ту сторону, где Дедж и Линна смешили его двоюродного брата. Университет он окончил в двадцать три года. Тогда он был идеалистом. Нанялся бухгалтером в уважаемое агентство, занимавшееся оказанием помощи беднейшим странам. Не проработал там и года — уж больно ненавистны ему были хаос, царивший в офисе, напыщенность и недоброжелательность его коллег: «Главное — это бухучет, придурки, иначе голодным ничего не достанется». Да и зарплата была паршивая. После он устроился стажером в международную страховую компанию. Ему нравилось работать с цифрами, он ценил их порядок и точность, но люди, что окружали его там, были скучными традиционалистами. Физически крепкий, уверенный в себе, он никогда не испытывал потребности в том, чтобы доказывать свое «я» пошлыми шуточками или участвуя в глупых состязаниях вроде «чья струя дальше добьет». За период между рождением Адама и Мелиссы он сменил четыре места работы. Потом как-то ему случилось три месяца работать по договору с правительством штата. Его куратором от правительства был Дедж, и они вдвоем поладили с самого начала. Дедж любил выпить, обожал вечеринки и был помешан на музыке. Но на работе он был дисциплинирован и добродушен. Гектору предложили контракт на год, и, хотя Айша сомневалась, что у него есть перспективы на государственной службе, она неохотно поддержала его решение принять предложенную должность. И Гектор обнаружил, что ему нравится атмосфера товарищества в государственном учреждении. После двадцати лет оптимизации система госслужбы стала более рациональной. Это, конечно, вам не рок-н-ролл и не секс, но тоже вполне достойное занятие: он пользовался уважением, добросовестно выполнял свои обязанности и постоянно поднимался по служебной лестнице. Теперь он благополучно восседал на чиновничьем заборе, способствуя выработке компромиссов между старорежимными филантропами и молодыми напористыми капиталистами. Он теперь был штатным сотрудником — что называется, кто бьется, тот добьется, — и в ближайшем будущем ему уже полагался дополнительный отпуск за выслугу лет. На работе он крепко сдружился с Деджем, Линной и еще тремя-четырьмя коллегами. Они были как одна семья, и это особенно грело душу.

— А там что? — вывел Гектора из раздумий тихий рокочущий голос Ари. Тот показывал в сторону забора, на самодельное распятие с дождевыми подтеками, которое они водрузили над могилой Молли.

— Там похоронена наша собака. Чертовски глупый красный сеттер. Она моя была, много лет со мной жила. Дети ее тоже любили, а Айша ненавидела, все пилила меня за то, что я никогда ее не обучал. Но, entaxi[17], ты же знаешь греков. Будто мои родители согласились бы раскошелиться на натаску какого-нибудь пса, будь он проклят.

— И дорогие они, красные сеттеры?

— Мне моя сука досталась от приятеля друга одного друга. Я назвал ее в честь Молли Рингуолд[18]. Помнишь такую?

— «Милашка в розовом»[19].

— Угу, чертовы восьмидесятые. Дерьмо.

Ари повернулся к нему. В его угольно-черных глазах застыло столь жгучее напряжение, что Гектор невольно вздрогнул.

— У меня «спид»[20] есть. Дедж сказал, что ты, возможно, не откажешься.

Гектор колебался. Давненько он не пробовал наркотиков. Последний раз ширнулся, кажется, вместе с Деджаном, на корпоративной вечеринке по случаю Рождества. Он уже хотел отказаться, но потом вспомнил, что с завтрашнего дня бросает курить. После уж он долго не сможет прикоснуться к наркотикам.

— Да, конечно. Не откажусь.

— Стольник за капсулу.

— За одну капсулу?! Прежде грамм стоил шестьдесят.

— Так то ж было в чертовых восьмидесятых, малака[21].

Они оба рассмеялись.

— Клевая штука. Классная.

— Ну-ну.

— Нет, правда. — Тон у Ари был настойчивый и серьезный. — Клянусь. Не пожалеешь.

Гектор (продолжение)

Гектор высыпал половину капсулы на крышку сиденья унитаза, разделил ее на две толстые длинные полоски. Неожиданно доза показалась ему огромной. Он свернул в трубочку двадцатидолларовую купюру и быстро втянул носом обе «дорожки». И забалдел почти мгновенно — то ли амфетамин подействовал, то ли это было ни с чем несравнимое возбуждение, которое обычно охватывало его, когда он предавался запретным удовольствиям. Его бросило в жар, сердце бешено заколотилось. Компакт-диск Риса все еще играл, и эта музыка вдруг показалась ему заунывной и раздражающей. Выходя на улицу, он остановил диск на середине песни и заменил его диском с записью группы «Sly and the Family Stone»[22]. Прибавил громкость. Анук, находившаяся на заднем дворе, обернулась и покачала головой, насмехаясь над ним. Стоявший подле нее Рис дергал головой в такт музыке.

— Детишкам нравится, — крикнул ей Гектор.

Мягкое вечернее солнце низко висело в небе, окрашивая горизонт в огненно-красный цвет. Гектор стоял на веранде и курил.

Внезапно у него за спиной, в доме, раздались сердитые крики, потом плач ребенка. Рози пронеслась мимо него в дом.

На кухне безутешно рыдал Хьюго. Рози подхватила его на руки, прижала к себе. Хьюго не мог вымолвить ни слова, не мог перевести дух.

Гектор прошел в гостиную. Четверо мальчиков, притихшие и испуганные, сидели на диване. Мелисса была заревана, но слез не вытирала. Первой заговорила Ангелика:

— Он не хотел смотреть DVD.

И детей словно прорвало.

— Мы хотели смотреть «Человека-паука»…

— Он ударил меня…

— Мы ничего не сделали…

— Он ущипнул меня…

— Мы ничего не сделали…

В гостиной появилась Айша. Дети мгновенно замолчали.

— Детям просмотр «Человека-паука» разрешен только в присутствии родителей. Я не хочу, чтобы сегодня вы смотрели этот фильм.

— Мам! — Адам был в ярости.

— Я выразилась неясно?

Мальчик скрестил на груди руки, но от дальнейших протестов воздержался: не рискнул перечить матери.

— Вы дадите смотреть Хьюго то, что он хочет. Это приказ.

— Он хочет смотреть «Пиноккио». — Сава не скрывал своего отвращения.

— Значит, вы все будете смотреть «Пиноккио».

Гектор последовал за Айшей на кухню. Хьюго уже успокоился и теперь с довольным видом сосал грудь Рози.

— Почему ты куришь в доме? — спросила Айша.

Гектор глянул на свою сигарету:

— Пришел узнать, что за шум, черт побери!

Его мать решительно подошла к нему, выдернула у него изо рта сигарету и утопила ее под струей воды из-под крана.

— Все, хватит об этом, — заявила она презрительным тоном, бросив мокрый окурок в мусорное ведро. — Дети вечно дерутся по пустякам. Повздорили и успокоились, все в порядке. — Его мать не могла отвести глаз от приникшего к груди ребенка. Гектор знал, ей претило, что Рози до сих пор кормит грудью Хьюго, в его-то возрасте. И был согласен с ней.

Приехал Брендан. Без Конни. Гектор пожал ему руку, пригласил присоединяться к всеобщему веселью. Хотел спросить: «Где она? Почему не приехала с тобой?»

Брендан поцеловал Айшу:

— Конни будет позже. Пошла домой переодеться.

Конни приедет! Гектор почувствовал, как все его существо наполняется ликованием. Ему хотелось кричать, петь, обнять весь двор, весь дом — да, даже Рози и этого щенка Хьюго, — обнять и крепко прижать к себе.

— Хорошая штука, — шепнул он Ари.

— Если еще когда понадобится, я всегда к твоим услугам.

Гектор широко улыбнулся, но промолчал. Нет, подумал он, после сегодняшнего вечера мне не понадобится. На меня не рассчитывай, приятель. Я всегда мог спокойно обходиться без этой дряни.

Прибыл брат Айши. Рави жил в Перте, приехал сюда на несколько дней — по делам и отдохнуть, остановился в шикарном отеле в городе. Он похудел и на барбекю пришел в облегающей голубой рубашке с короткими рукавами, выгодно подчеркивавшей красоту его недавно накачанных мускулов на груди и плечах. Его темные волосы были коротко подстрижены.

— Хорошо выглядишь, парень.

Рави обнял зятя и затем прямиком направился к Коуле и Манолису. Обнял их, Коулу расцеловал в обе щеки.

— Рада видеть тебя, Рави.

— И я, как всегда, чертовски рад видеть вас, миссис С. Когда навестите меня в Перте? Мама с папой постоянно спрашивают о вас.

— Как у них дела?

— Хорошо, отлично.

Какие бы претензии ни были у его матери к невестке, младшего брата Айши она обожала. Гектор знал, что в какой-то момент вечером она подсядет к нему и шепнет по-гречески: «Твой шурин такой красавчик. И кожа у него совсем не темная». Она не станет конкретизировать, но будет ясно, что она подразумевает. «Не то что у твоей жены».

Адам и Мелисса налетели на дядю. Он подбросил племянницу в воздух и стиснул плечо племянника:

— Пойдемте-ка со мной к машине.

Рави баловал детей. Гектор слышал, как они кричат и смеются, следуя за дядей к его автомобилю. Когда они вернулись, каждый нес в руках по большой коробке. Остальные дети высыпали на веранду, наблюдая, как Адам с Мелиссой разрывают упаковки своих подарков.

— Что это? — Сава опустился на колени рядом с Адамом. Разодранная упаковка была отброшена в сторону. Адам держал в руках новую компьютерную игру. Мелисса, всегда более терпеливая, аккуратно отлепила скотч и свернула оберточную бумагу, положив ее рядом. Рави подарил ей розово-белый кукольный домик. Она обняла дядю, потом, держа в одной руке коробку, другой схватила за руку Соню и повернулась к своей двоюродной сестре:

— Пойдем играть в мою комнату.

Ангелика немедленно последовала за ней.

Мальчики все разом резко обернулись и посмотрели на Гектора. Сияющие лица, блеск ожидания в глазах. Он едва не рассмеялся. Адам прижимал к себе свой подарок.

— Можно мы в это поиграем?

Гектор кивнул. Радостно завопив, мальчики кинулись в дом.

— Балуешь ты их.

— Заткнись, сестренка. Они же дети.

Айша не обиделась. Гектор знал, она безумно счастлива, что ее брат в Мельбурне и смог к ним приехать. Рави одной рукой обнял Гектора за плечи, и они пошли к жаровне.

Гэри опять спорил, на этот раз с Рисом и Анук.

Манолис чуть подтолкнул локтем Гектора и по-гречески сказал:

— Иди тащи мясо.

— Думаешь, пора?

— Пора. Тот австралиец пьет не переставая с тех пор, как приехал сюда. Ему нужно поесть.

Гэри и впрямь раскраснелся, был возбужден. Заплетающимся языком он засыпал вопросами Анук, осуждающе тыкая пальцем ей в грудь:

— Это все чушь. В жизни семьи совсем другие.

— Это телевидение, Гэри, коммерческое телевидение. — Тон у Анук был одновременно язвительный и раздраженный. — Конечно, в жизни семьи совсем другие.

— И тем не менее ты стряпаешь чепуху, которая оказывает влияние на весь мир! Теперь все думают, что австралийские семьи именно такие, как в твоем сериале. Неужели тебе не хочется написать что-нибудь приличное?

— Хочется. Поэтому я и пишу сценарий для сериала. Чтобы заработать деньги, которые дают мне возможность писать то, что я хочу.

— И много написала?

— Пока сорок тысяч слов.

— Заткнись, Рис, — осадила своего дружка Анук.

— Почему? Это правда. — Рис повернулся к Гектору. — Сама мне утром сказала. Что у нее написано сорок тысяч слов романа, над которым она работает.

Гэри покачал головой и скорбным взглядом уставился в свое пиво:

— Не понимаю, как можно писать такую чушь.

— Очень просто. И ты мог бы такое написать.

— А я не хочу. Не хочу быть частью паршивой индустрии, занимающейся промывкой мозгов.

Гарри подмигнул Анук:

— А мне нравится твой сериал.

— И что же тебе в нем нравится?

Гарри проигнорировал Гэри.

— Что тебе в нем нравится? — Гэри повысил голос.

Вот зануда. Теперь понятно, в кого пошел Хьюго. Гектор перехватил взгляд двоюродного брата. Тот подмигнул ему.

— Да просто приятная штука. Порой это то, что тебе надо — полчаса хорошей ненавязчивой развлекухи. Посмотрел и забыл.

Сэнди взяла мужа под руку. Она улыбалась Рису. Тот улыбнулся ей в ответ.

— И мне кажется, вы там хорошо играете, — добавила она смущенно.

Гектор подавил в себе смех. Он глянул в ту сторону, где остальные сидели на садовых стульях, прислушиваясь к спору. Деджан поймал его взгляд, Гектор шутливо поморщился. «Мне кажется, вы там хорошо играете», — одними губами язвительно проартикулировал Дедж. Гектор, искренне симпатизировавший жене двоюродного брата, не отреагировал на шутовскую выходку друга. Он повернулся спиной к сидевшим и тепло улыбнулся Сэнди. Стройная, длинноногая, она была почти так же высока, как ее муж. Сочетание модельной внешности и вульгарного стиля, свойственного женщинам из рабочей среды — крашеные волосы, прическа с начесом, длинные крашеные ногти, слишком яркий макияж, — все это создавало впечатление, что она бимбо. Но то было неверное представление. Пусть Сэнди университетов не кончала, но она была умна, сердечна и преданна своей семье. Гарри чертовски повезло с женой. Сэнди до сих пор несколько дней в неделю работала в конторе на одной из станций техобслуживания, принадлежавших Гарри. Хотя могла бы не работать: Гарри купался в деньгах, постоянно находясь на гребне волны нескончаемого экономического бума. Что и говорить, счастливчик его двоюродный брат.

Внезапно Гектора охватило волнение, будто электрический разряд пронзил все его существо от кончиков пальцев на ногах до кончиков волос. Его взгляд метнулся к калитке, отделявшей задний двор от подъездной аллеи. Где она? Почему до сих пор не приехала?

— Чем же тебе нравится его игра? — не унимался Гэри, словно пес, вцепившийся в кость. Он в упор смотрел на Сэнди. Та покраснела под его яростным взглядом, не зная, как реагировать на его вопрос: может, он насмехается над ней? По мнению Гектора, Гэри, скорее всего, был искренен. Тот был не из их среды, поэтому Гектор старался держаться от него на расстоянии и всегда избегал любых конфликтов с ним. С Гэри он никогда не вел светских бесед, не допускал фривольности в разговоре с ним, ибо в вопросах Гэри, даже самых невинных и безобидных, ему всегда чудилась скрытая угроза. Гэри с недоверием относился к их кругу, это было очевидно.

Сэнди от растерянности утратила дар речи. Гектор положил руку ей на плечо, и она вдруг вскинула голову, игнорируя Гэри, посмотрела на Риса:

— На мой взгляд, вы замечательно сыграли в прошлогодних сериях, в тех, где вас ошибочно арестовали, обвинив в убийстве Сиобана. — В ее улыбке теперь сквозило кокетство. — Я сама даже почти поверила, что это вы его убили.

Боже Всемогущий. Неужели она и в самом деле смотрит эту фигню?

Гэри кивал, будто осмысливая ее слова. Потом повернулся к актеру, смерил его взглядом, обратив внимание и на его непарадную, но дорогую ковбойскую рубашку из хлопчатобумажной ткани отменной выделки, и на его черные джинсы, и на пряжку ремня с эмблемой в виде флага конфедератов.

— Застрелил человека в Вермонте, да? Просто чтоб посмотреть, как тот умирает?

Гектор не выдержал и громко расхохотался. Он был уверен, что Анук возмущена, но оценила прикол и пытается подавить предательскую улыбку. Гэри был мерзавец, но мерзавец умный. Гектор видел лишь отдельные эпизоды этой «мыльной оперы», всегда краем глаза, если телевизор зачем-то был включен во время показа очередной серии, но ему хватило и нескольких фрагментов, чтобы понять, что Рис никогда не достигнет высот в актерском мастерстве. Он был второсортным Хоакином Фениксом[23] в роли Джонни Кэша[24]. Ему бы рекламировать туристические агентства или фирмы, предлагающие услуги по ремонту домов, — на большее он не способен. Ха, и впрямь вермонтец, с Вермонтом Гэри попал в самую точку. От молодого актера за версту несло частными школами, питательными завтраками поры детства и юности и роскошью восточных пригородов.

Но у Риса хотя бы хватило приличия покраснеть.

— Что-то я не поняла.

— Это строчка из песни Джонни Кэша[25], — объяснил Гектор Сэнди.

— Все равно непонятно.

Гэри наклонил бутылку с пивом в сторону Риса:

— Я просто отдаю должное мятущемуся художнику среди нас.

Неужели амфетамин обострил все его чувства? Гектор почувствовал, как Анук напряглась, приготовилась броситься на защиту своего приятеля. Молниеносная, грозная, как акула.

— Гэри тоже мятущийся художник. Самый мятущийся среди нас.

— Я обычный пахарь, Анук, — буркнул Гэри. — Ты же знаешь.

— Это его основная работа, — выражение лица Анук было одновременно невинным и беспощадным, — Гэри считает, что быть солью земли западло. Он у нас настоящий художник, виртуоз.

Она была как Клеопатра и аспид в одном лице — спокойная, невозмутимая, но слова ее жалили больно. Давным-давно, когда Рози познакомила их с Гэри, тот представился художником. Гектор был уверен, что Гэри уже многие годы не брал в руки кисть. И слава богу. Художником он был хреновым.

Слова Анук и впрямь попали в цель. Гэри нахохлился, вот-вот взорвется. Гектор наблюдал всю сцену будто со стороны. Ждал, когда конфликт достигнет критической точки и Гэри потеряет самообладание. Ни одна вечеринка не обходилась без словесной перепалки между Гэри и Анук. Отец Гектора, ни на кого не обращая внимания, переворачивал отбивные и колбаски. Я — сын своего отца, думал Гектор, не хочу вмешиваться. Просто не хочу вмешиваться.

Ему пришлось спуститься на землю. Из дома вновь понеслись истерические вопли.

— По-моему, это опять твой ребенок, — с ледяной улыбкой произнесла Анук, отворачиваясь от Гэри.

Хьюго схватил пульт от компьютерной игры и разбил его о журнальный столик. Черный пластиковый корпус был сломан, поверхность стола из красного камедного дерева рассекал безобразный молочный разрез. Адам, как ни странно, не плакал и не злился. Он в изумлении таращился на испорченные вещи, будто не веря своим глазам. Рози обнимала Хьюго. Тот вжался в ее грудь, словно стремился укрыться в ней, спрятать лицо от окружающих. Рокко смотрел на Хьюго и Рози. Взгляд у него был тоже удивленный, но и злобный — точно как у Гарри; все они были дети своих отцов, могли сорваться в любую минуту. Мальчики помладше, напуганные витавшей в воздухе грозой, смотрели в пол. Девочки вышли из комнаты Мелиссы и молча стояли в дверном проеме. Напуганная, ничего не понимающая Соня тихо всхлипывала. Гектор, войдя в дом, встал позади Айши и Элизабет.

Его мать, с ножом в одной руке и шампуром для сувлаки[26] в другой, остановилась у него за спиной:

— Видишь, к чему приводят ваши дурацкие компьютерные игры? От них одни неприятности.

Гнев залил лицо Адама.

— Неправда, яя[27], мы просто играли. — Он сердито ткнул пальцем в сторону Хьюго, который все еще прятался в объятиях Рози: — А он проиграл, потому что не умеет играть.

— Он ведь маленький, — выпалила Рози. — Ему не терпится научиться, чтобы играть с вами. Почему вы не объяснили ему, как играть?

— Его накажут?

Гектор покачал головой, предостерегая Рокко. Мальчик проигнорировал его знак:

— Он сломал пульт. Его надо наказать.

— Он не нарочно.

На щеках Рокко выступил гневный румянец.

— Так нечестно.

Гектор заметил, что в комнату тихонько проскользнула Сэнди. Она пришла призвать к порядку сына, и тот убежал в комнату кузена. Адам быстро глянул на взрослых — отец и сын встретились глазами, Гектор едва заметно кивнул — и поспешил следом за братом. Соня заплакала, ее мать кинулась успокаивать девочку. Айша и мать Гектора пытались увести девочек в комнату Мелиссы. Сэнди продолжала ругать сына. Гектор повернулся и пошел прочь. Ему хотелось встряхнуть Рози, глаза бы на нее не смотрели. Как же достали его эти дети. Пусть женщины с ними разбираются.

Гэри все так же стоял неподалеку от жаровни. В руке он держал новую бутылку пива, лицо его было сердито.

— Что случилось?

В ответ на вопрос Анук Гектор лишь пожал плечами. Она обратилась к Гэри:

— А ты что в дом не пошел?

Гектор понял, что Гэри выдохся: у него дрянная работа, он сам себе не хозяин, его измучили заботы о семье. Анук понятия не имела, как ему тяжело.

— Пусть Рози сама разбирается. Это она его балует, пусть и разбирается… — Его голос смягчился, в нем сквозила печаль. — Ты права, Нукс, нельзя мне иметь детей. Плохой я отец.

— Глупости говоришь. Ты очень хороший отец. Твой сын тебя любит. — Манолис взял с жаровни обуглившуюся колбаску и протянул ее Гэри. Гектор стоял рядом с отцом, их тела соприкасались. Он был гораздо выше Манолиса. А ведь было время, когда он считал отца великаном.

— Давай помогу, папа, — вызвался он по-гречески.

— Уже почти готово. Иди скажи маме.

На кухне женщины доставали тарелки и бокалы, мешали салаты. Лицо у Рози было заплаканное, у сына, присосавшегося к ее груди, тоже.

— Отец сказал, мясо готово. Можно приниматься за еду.

В гостиной мальчики, растянувшись кто на диване, кто на полу, смотрели DVD-фильм. «Человек-паук». Гектор не знал, как удалось усмирить их гнев, но предположил, что, вероятно, Айша постаралась.

— Выключайте, — велел он. — Пора есть.

Мальчики повиновались. Неожиданно сознание Гектора зафиксировало смену музыкального ритма, чувственные переборы бас-гитары. Это была мелодия из его прошлого, песня, которую последний раз он слышал много лет назад — еще до рождения детей, еще до того, как у него появилась седина в волосах и на груди. Пела Нене Черри[28]. Кто-то поставил другой компакт-диск. Наверно, Анук. Правильный выбор, подумал он.

Это было настоящее пиршество. Телячьи отбивные на гриле, сочный бифштекс из вырезки. Тушеные баклажаны с томатом и кусочками размягченного сыра «фета». Дал из черных бобов и приготовленный в духовке плов со шпинатом. Салат из свежей капусты, моркови и лука; греческий салат с маленькими круглыми помидорчиками и тонкими ломтиками «феты». Картофельный салат с кориандром, сочные королевские креветки. Гектор и не подозревал, какую бурную деятельность развили женщины на кухне. Его мать принесла пастичо[29], Айша приготовила мясо барашка в соусе карри, приправленном кардамоном, вместе они приготовили двух жареных цыплят и сбрызнутый лимонным соком жареный картофель. В числе других блюд были цацики[30] и луковаый чатни[31], ароматная розовая тарамосолата[32] и жаренный на гриле красный перец с очищенной шкуркой, залитый оливковым маслом в смеси с выдержанным виноградным уксусом[33]. Гости выстроились в очередь за тарелками и столовыми приборами, дети сидели за журнальным столиком. Разговоры стихли, все увлеченно ели и пили, время от времени расхваливая кулинарные способности его жены и матери.

Гектор лениво пробовал каждое блюдо, но вкуса не чувствовал. Амфетамин все еще «гудел» в его организме, и все, что он ни клал в рот, на вкус казалось сухим и пресным. Но он был горд за свою жену: она постаралась на славу. Он услышал, как хлопнула дверца машины, и нетерпеливо вскинул голову, по шагам пытаясь определить количество прибывших гостей. Потом вскочил на ноги и поспешил открыть дверь, ведущую на веранду. Таша чмокнула его в щеку. Между Конни и ее тетей было мало сходства. Таша была маленькая, коренастая, с темными прямыми волосами. На Конни был балахонистый синий свитер, скрывавший почти всю ее фигуру. Гектор шагнул к ней, собираясь поцеловать ее в знак приветствия, но она отпрянула, налетев на шедшего за ней стеснительного подростка. Поначалу Гектор не узнал мальчика, но потом сообразил, что это сын Трейси, санитарки из ветеринарной клиники Айши. Прыщавый, он был само воплощение робости и застенчивости, его глаза прятались под козырьком надвинутой низко на лоб сине-красной бейсболки. Гектор машинально пожал мальчику руку, а сам не сводил глаз с Конни. Она тоже смотрела на него. В ее взгляде читался вызов, отчего его бросило в жар.

Он повел прибывших на кухню.

— Здесь горы еды, — сказал он. — Так, давайте положу вам чего-нибудь.

— Они сами себе положат, а ты организуй напитки. — Айша по очереди поцеловала всех троих.

Подросток густо покраснел, прыщи на его лице стали пунцовыми.

— Где твоя мама, Ричи?

— Трейс не смогла приехать, — ответила за мальчика Таша. — У нее гостит сестра из Аделаиды.

— Так я же сказала Трейси, чтоб приезжала вместе с ней. Еды и напитков здесь больше чем достаточно. Родители Гектора уж постарались.

Ричи пробормотал что-то почти беззвучно, и наступило неловкое молчание. Прокашлявшись, он начал опять. Короткими предложениями. Смущенно. Скороговоркой.

— Она только на одну ночь. Потом к друзьям, в Лейкс-Энтранс. Только на одну ночь. Им с мамой надо поговорить.

Айшу позабавили его почти бессвязные объяснения, но она, не показывая, что ей смешно, ласково улыбнулась мальчику, и тот неожиданно просиял, глядя на нее.

— Ну, я рада, что вы здесь. — Айша повернулась к Гектору: — Так что у нас с напитками?

Ричи выбрал фруктовый сок, Конни смущенно попросила пиво. Гектор глянул на тетю девушки, но Таша, казалось, не обратила внимания на слова племянницы. Он вновь посмотрел на Конни. В ее натянутой улыбке сквозило разочарование. Гектор понял, что допустил ошибку, пытаясь заручиться соизволением ее тети.

Взглядом он следил за Конни. Наблюдал, как она накладывает еду на тарелку, как едва заметно сокращаются мышцы ее горла, когда она потягивает пиво. Она ела изящно, медленно, но с видимым наслаждением, получая удовольствие от вкусной еды. Небрежным движением вытерла рот, даже не заботясь о том, что на нее, возможно, кто-то смотрит. Ричи ел со смаком, через несколько минут его губы и подбородок блестели от жира. Внезапно в Гекторе проснулась ревность. Конни и Ричи перебрались в глубину сада и теперь сидели на бордюре из серо-голубого камня, выложенного по краю огорода. Они ели и пили в молчании, под большим фиговым деревом. Ревность угасла так же быстро, как и вспыхнула. Сын санитарки ему ничем не угрожал. Тот все еще находился в тисках смятения, свойственного отрочеству; это проявлялось во всем, что он делал. Мальчик был светленький, как и его мать, с веснушчатой кожей. Настанет день, и он превратится в замечательно красивого мужчину. У него тонкие выразительные черты, широкие скулы и обаятельные добрые глаза. Но бедняга пока еще не догадывался о своих перспективах. Гектор сунул в рот сигарету. Ари тоже курил. И тоже лишь ковырялся в еде. Да и Линна ела без аппетита. Гектор улыбнулся ей, она виновато поморщилась.

— Все очень вкусно, — шепнула она. — Просто я не голодна.

Гектор сел рядом с ней на одеяло. Ее глаза — их разрез свидетельствовал о том, что среди ее предков были бирманцы, — озорно блестели.

Гектор щелкнул ее по носу:

— А я знаю, почему ты не голодна.

Она хмыкнула и посмотрела вслед Деджану. Тот пошел за добавкой.

— Деджа ничто не остановит.

Деджан ел жадно и помногу. На работе они часто пошучивали над его прожорливостью — «не в коня корм». Хотя годы берут свое, думал Гектор, глядя на своего друга. И подбородок у него отяжелел, и животик появился. Или ему это только кажется?

Закурив сигарету, Гектор дал себе слово, что непременно бросит курить и опять начнет плавать. Он знал, что Конни, вероятно, не сводит с него глаз, что она тоже хочет закурить. Он умышленно не смотрел в ее сторону.

Когда его мать начала убирать грязные тарелки, Гектор увидел, что Рави поднялся и пошел в дом. Через несколько секунд он вновь появился. За ним змейкой, как в танце конга[34], бежали дети. Адам, хохоча во все горло, первым бежал за дядей. Если б сознание Гектора не было затуманено «спидом», возможно, его следующая мысль причинила бы ему боль: Адам любит своего дядю всею душой, так, как никогда не будет любить меня. Так, как никогда не смогу полюбить его я.

— У нас нет воротцев, дядя Раф.

— А ты напряги свое воображение, амиго. Где ведро?

Сава и Адам помчались в гараж, откуда Адам, торжествующий, вскоре выскочил с зеленым ведром. Следом бежал Сава со старой поцарапанной детской битой для игры в крикет, местами тронутой зеленой плесенью оттого, что ее слишком часто зимой оставляли мокнуть под дождем. Эта крикетная бита принадлежала Гектору, когда он был мальчишкой. Мелисса, поискав по кустам, принесла теннисный мячик. Рави быстро, со знанием дела, разбил детей на две равные команды. Взрослые переместились в дом. Гектор, держа в руках стопки грязных тарелок, оглянулся и увидел, что Конни и Ричи забрались на фиговое дерево, наблюдая, как дети занимают свои позиции. На кухне Айша начала варить кофе.

— Нет! Нет нет нет нет нет! — Казалось, ребенок потерялся в этом слове; казалось, весь мир потонул в этом визжащем коротком отрицании. — Нет нет нет нет нет!

Кричал Хьюго. Теперь уже все, насколько мог судить Гектор, знали, что так вопить может только Хьюго. Мужчины кинулись во двор, будто решили, что вопли ребенка как-то связаны с нарушением правил игры и потому они обязаны рассудить спор. Хьюго неуклюже колотил битой по земле. Ему приходилось держать ее двумя руками, но хватка у него была железная. Отнять биту у него было невозможно. Рави пытался утихомирить мальчика. Рокко, стоявший за воротцами, хмурился.

— Успокойся, Хьюго, ты не выбыл.

— Выбыл, — стоял на своем Рокко. — Он заблокировал мяч ногой.

Рави улыбнулся ему:

— Заблокировал? Он слова-то такого не знает.

Гэри выскочил с веранды и направился к сыну:

— Пойдем, Хьюго, я объясню, почему ты выбыл.

— Нет! — Такой же пронзительный крик. Вид у мальчика был агрессивный; казалось, он сейчас ударит отца битой.

— Положи биту.

Хьюго не шелохнулся.

— Сейчас же!

Тишина. Гектор осознал, что он затаил дыхание.

— Ты выбыл, Хьюго. И не порти игру. — Рокко попытался вырвать биту из рук мальчика. Тот с воплем метнулся в сторону, а потом, отклонившись назад, занес биту над головой. Гектор оцепенел. Сейчас он ударит его. Треснет Рокко этой чертовой битой.

В ту же секунду, как Гектор перевел дух, Рави подскочил к мальчикам, Гэри свирепо выругался, а Гарри протиснулся мимо всех, схватил Хьюго и поднял его высоко в воздух. От неожиданности мальчик выронил биту.

— Отпусти, — заорал Хьюго.

Гарри опустил его на землю. Лицо мальчика потемнело от ярости. Он размахнулся ногой и со всей силы ударил Гарри по голени. «Спид» бурлил в крови Гектора, волосы на затылке встали дыбом. Он увидел, как его двоюродный брат, рассекая ладонью воздух, вскинул руку, увидел, как его открытая ладонь опустилась на лицо мальчика. Звук пощечины эхом разнесся по всему двору, треском огласил сумерки. Мальчик, задрав голову, в шоке смотрел на своего обидчика. Воцарилась звенящая тишина. Казалось, Хьюго не мог взять в толк, как поступок стоявшего перед ним мужчины и боль, которую он начал чувствовать, соотносятся одно с другим. Безмолвие была нарушено. Лицо мальчика скуксилось, но на этот раз он не заревел в голос: слезы тихо покатились по его щекам.

— Тварь, животное! — Гэри налетел на Гарри, чуть не сбив его с ног.

Раздался крик. Рози, растолкав мужчин, подхватила свое дитя на руки. Вдвоем с Гэри они кричали и ругались на Гарри. Тот, и сам ошеломленный случившимся, прижался спиной к стене гаража. Дети таращились, словно завороженные. Лицо Рокко сияло от гордости. Гектор почувствовал, как Айша встала рядом с ним, и понял, что, как хозяин, он обязан что-то предпринять. Но он не знал, что делать. Он хотел, чтоб вмешалась его жена, потому что она будет спокойна, беспристрастна и справедлива. А он не в состоянии судить объективно. Он не мог позабыть то пьянящее волнение, что охватило его, когда звук пощечины отозвался в его теле. Его будто током ударило, огнем опалило, залихорадило; он почти возбудился. Почти жалел, что это не он дал пощечину Хьюго. Он был рад, что этот гаденыш наказан, рад, что тот плакал, был потрясен и напуган. Гектор увидел, что Конни спрыгнула с дерева и быстрым шагом направилась к плачущей матери и ее ребенку. Он не мог допустить, чтобы она взяла на себя всю ответственность. Он подбежал к своему кузену и разгневанным родителям мальчика и встал между ними:

— Так, все идем в дом.

Теперь Гэри обратил весь свой гнев на него. Его лицо исказилось до неузнаваемости, он зашипел, брызгами слюны обдавая щеку Гектора:

— Нет, никуда мы не пойдем.

— Я звоню в полицию. — Рози стиснула кулаки.

Гарри вышел из оцепенения и заорал в бешенстве:

— Давай звони. Я тебя не держу.

— Ты ударил ребенка, приятель. Ребенка!

— Твой ребенок это заслужил. Но я не его виню. Я виню его чокнутых родителей.

Конни тронула Рози за плечо. Рассерженная женщина резко повернулась к ней.

— Нужно привести его в порядок.

Рози кивнула. Все, кто был на веранде, расступились, пропуская в дом Конни и Рози с сыном. Хьюго все еще всхлипывал.

Гектор повернулся к двоюродному брату:

— Думаю, тебе следует уехать.

Гарри рассвирепел, но Гектор быстро сказал ему по-гречески:

— Он слишком много выпил. Сейчас ты его ни в чем не убедишь.

— Что ты ему говоришь?

Лицо Гэри было перед ним, нос к носу. Гектор ощутил едкий запах его пота и смрад перегара.

— Я просто сказал, что Гарри следует уехать домой.

— Никуда он не поедет. Я вызываю полицию. — Гэри достал из кармана мобильный телефон и вытянул его в руке. — Видите? Я вызываю полицию. Вы все свидетели.

— Это можно сделать позже, — дрожащим голосом сказала Сэнди, подступая к Гэри. — Я дам тебе наши координаты. Хочешь выдвинуть против нас обвинение, дело твое. Но сейчас, думаю, нам всем лучше отправиться по домам и заняться своими детьми.

Она заплакала.

Вид у Гэри был агрессивный. Он фыркнул, словно собираясь излить весь свой гнев на Сэнди. Рокко молча подошел и встал рядом с матерью. С вызовом во взгляде он посмотрел на Гэри.

— Зачем ты живешь с этим ублюдком? — тихо спросил тот у Сэнди. — Он тебя тоже бьет?

Гектор стиснул плечо кузена.

— Мой муж — хороший человек.

— Он ударил ребенка.

Сэнди промолчала.

— Говори свой адрес.

Она покачала головой.

— Я дам наш телефон.

— Мне нужен адрес.

Подошла Айша.

— Гэри, у меня есть все координаты. Сэнди права, езжайте домой. — Она положила руку ему на плечо, и это, как ни странно, его успокоило.

Гектора захлестнула любовь к жене. Айша точно знала, что делать, всегда. Ему хотелось поцеловать ее в шею, просто прижать к себе. К матери подошла Мелисса, она тоже плакала. Айша взяла дочку за руку. Подошел Адам, встал рядом с ним. Гектор взял сына за руку.

Какого черта я делаю? Зачем рискую всем, что у меня есть, всем, чем наградил меня Господь? Влажная ладонь сына будто приклеилась к его коже.

Гектор резко выпустил руку сына и вошел в дом.

Когда он проходил мимо матери на кухне, она шепнула ему по-гречески:

— Твой брат не был неправ.

— Шш… Коула, — предостерег ее его отец. — Не поднимай шум.

Вид у его отца был испуганный. Или, возможно, он просто устал от этого нового мира.

Гектор вошел в свою спальню и застыл на месте. Хьюго сосал грудь Рози. Конни сидела рядом, гладила мальчика по голове.

— Даже не верится, что это чудовище ударило его. Я никогда не бью Хьюго, никто из нас пальцем его ни разу не тронул. Ни разу.

Гектор почувствовал на себе взгляд Хьюго.

Тот выпустил сосок изо рта, отстранился от матери:

— Никто не смеет прикасаться ко мне без моего разрешения.

Голос у него был пронзительный и уверенный. Интересно, где он слова-то такие узнал? От Рози? В детском саду? Услышал по телевизору, будь он проклят?

— Да, детка, все верно. — Рози поцеловала сына в лоб.

А пинать других разве можно? Или бить других детей? Кто тебе позволил распускать руки и ноги?

— Да, — энергично кивнула Конни в знак согласия. — Ты прав, Хьюго. Это никому не позволено.

Она была так молода. У него это внезапно вызвало неприязнь.

— Гэри готов ехать домой.

Рози взяла с кровати свою сумочку, взяла на руки Хьюго и прошла мимо Гектора. Они не обменялись ни словом.

Гектор закрыл дверь, оставшись наедине с Конни. Он не хотел ее обижать, но не знал, как донести свою мысль, не причиняя ей боль.

— Мы больше не можем видеться. Во всяком случае, так, как раньше. Ты понимаешь?

Конни, шмыгая носом, смотрела в сторону.

— Даже не верится, что он ударил его. Каким же мерзавцем нужно быть, чтобы ударить ребенка.

Гектор поражался себе. Как можно так бездарно рисковать своим счастьем? Теперь ему это было ясно. Он не хотел видеть ее в своей спальне, в своем доме. Хотел, чтоб она ушла из его жизни.

— Ты понимаешь? — Его тон смягчился.

— Конечно. — Она по-прежнему не смела посмотреть на него.

— Ты особенная, Конни. Но я люблю Айшу.

— Думаешь, я не знаю? — с жаром отвечала она, задрожав. — Мне противно, что мы обманываем ее. — Она судорожно вздохнула. — Это… — Конни подбирала подходящее слово. — Это отвратительно.

Она была так молода, все преувеличивала. Ему хотелось выпихнуть ее из спальни, из своей жизни. Что с нее взять? Бестолковая девчонка. Ребенок.

— Прости.

Ты никому не скажешь? Ужас разоблачения терзал его многие месяцы, постоянно, даже в минуты наиполнейшего счастья. Он представлял, как его покрывают позором — полиция, развод, тюрьма, самоубийство.

Конни прочитала его мысли:

— Никто не знает.

— Прости, — повторил он.

Она не смотрела на него. Болтая ногой, теребила губами прядь волос. Ребенок, сущий ребенок.

Она что-то тихо произнесла, он не расслышал:

— Что?

На этот раз она посмотрела на него. Взгляд у нее был ядовитый.

— Я сказала, что у тебя безобразные руки. Волосатые. Ты похож на гориллу.

Гектор опешил. И едва не расхохотался. Он сел на кровать рядом с ней, но так, чтобы их тела не соприкасались.

— Конни, по большому счету, между нами ничего не было.

Она вздрогнула. Запах ее духов, сладкий, приторный, щекотал ему нос. Такими духами пользовались юные девушки. Ему хотелось дотронуться до нее, погладить ее по волосам, поцеловать еще раз. Но он не смел даже намекнуть, что она ему небезразлична. Теперь любой подобный жест с его стороны выглядел бы отвратительно. Он глянул в зеркало, на мужчину и ребенка, сидящих рядышком на кровати. И она в это самое мгновение тоже посмотрела в зеркало. В ее взгляде читались мольба и мука, и он, почти против своей воли, не желая причинять ей боль, качнул головой.

Конни вскочила с кровати, рывком распахнула дверь и вылетела из комнаты. С минуту он сидел неподвижно, испытывая лишь облегчение. Он порвал с ней, положил конец их отношениям. Гектор закрыл за Конни дверь и вновь опустился на кровать. Грудь сдавило, будто кто-то веревкой перетянул его легкие. Он пытался вздохнуть и не мог. Он понимал, что не надо паниковать, что это не сердечный приступ, с сердцем У него все в порядке, надо только вздохнуть. Чертова глотка, почему не открывается? Он обливался потом, не видел своего отражения в зеркале. Его там нет, где он? Где он, черт возьми?

Захрипев, он повалился на пол, содрогнулся и наконец-то втянул сладостную жизнь в горло и легкие. Он раскачивался, вспоминая, как нужно дышать. Носовым платком вытер лицо и шею, нашел свое отражение в зеркале. Лицо у него было бледное, глаза — красные. Распухший седой старик. Гектор осознал, что плачет. Последний раз он плакал в далеком детстве. Он помассировал грудь. Я изменюсь, пообещал он себе. Изменюсь.

Когда Гектор снова вышел из дома, во дворе был один только Ричи, все так же сидел на ветке фигового дерева. Гэри, Рози и Хьюго уехали. Остальные гости молча собирали свои вещи, тихо прощались друг с другом и с хозяевами. У Линны, Деджана и Ари Гектор поинтересовался, куда они отправляются. Те сказали, что, наверно, в какой-нибудь бар на Хай-стрит — выпьют еще, может быть, потанцуют. У него было такое чувство, что он полностью утратил всякую связь с ними, что он отрезан от их холостяцкой бездетной жизни.

Вернувшись в дом, он увидел, что Гарри разбит, едва не плачет. Это было невыносимое зрелище. Ярость всколыхнулась в нем. Он был рад, что Гэри с Рози уже уехали. Сейчас он не смог бы общаться с ними, притворяться их другом и выражать им свое участие. Рокко стоял рядом с отцом, почти вплотную. Сэнди на прощание поцеловала Гектора и Айшу, но до машины их проводили его родители. Гектор стиснул руку двоюродного брата, но он не знал, чего ждет от него Айша, на чьей она стороне. Его родители, он был уверен, провожая Гарри до машины, будут утешать его по-гречески; их гнев будет направлен против проклятых австралийцев. Гектор был солидарен с ними, но он понятия не имел, что думает по этому поводу Айша. Он страшился предстоящего спора с ней.

Во дворе Конни окликала Ричи.

Мальчик не реагировал на ее призывы. Гектор закурил, предложил сигарету Таше.

Она обняла его одной рукой:

— Мне очень жаль.

— Чего?

— Что все кончилось так плохо.

Гектор пожал плечами.

Ричи смотрел назад. Его взгляд был устремлен на улицу, на крыши домов.

— Отсюда я вижу твой дом, — крикнул он Конни.

— Спускайся, Ричи, — спокойно велела Таша.

Мальчик спрыгнул с дерева. Гектор закрыл глаза, думая, что сейчас услышит хруст костей, но Ричи приземлился на ноги, оступился и выпрямился. Улыбаясь во весь рот, он добежал до веранды и резко остановился перед Гектором:

— Все было здорово. Еда потрясающая.

Потом так же внезапно покраснел и шагнул назад.

Гектор не знал, что сказать в ответ, но, на его счастье, в дверном проеме появилась Айша:

— Спасибо, Ричи. Но, думаю, вечер окончен.

— Мы поможем вам убраться.

— Не беспокойся, Таша, мы сами управимся.

Конни, не глядя на него, вяло пожала ему руку. Зато Айшу крепко обняла. Гектор смотрел в темноту. Только когда машина Таши тронулась с места, он перевел дух. Привлек к себе Айшу. Она ничего не сказала, но прислонилась к нему. Он крепче обхватил ее за талию. Волосы ее пахли дымом и лимонным соком. Он был рад, что они могут вот так стоять вдвоем и молчать. Но он сам нарушил мгновение блаженного покоя, когда ему пришлось затушить сигарету.

Айша отстранилась от него:

— Пойду уложу детей.

— Еще рано.

— Я хочу, чтоб они легли спать.

— Сегодня же суббота.

— Прошу тебя, Гектор, помоги мне.

Он колебался, желая оттянуть неизбежный разговор, желая продлить эти благостные минуты непринужденного молчания.

— Ну, что скажешь?

— Зла не хватает.

— На кого?

Ее глаза сердито блеснули.

— На твоего кузена, разумеется.

— А я его не виню.

— А если бы это был твой ребенок!

Но это был не их ребенок, с их ребенком такого никогда бы не случилось. Хотя это не его заслуга, отнюдь. Это заслуга его жены. Она была потрясающей матерью. Айша настороженно наблюдала за ним, готовилась к спору. И он вдруг обрадовался, что его сознание замутнено наркотиками. Он не хотел ссориться — сейчас ему не хватало ни злости, ни уверенности в своей правоте. А Айша, он видел, рвалась в бой. Ей не терпелось оскорбить Гарри, смешать его с грязью, отчасти потому, что Гарри был его родственником. Сам он даже не заметил, как уехал Рави, и только теперь до него вдруг дошло — как можно быть таким идиотом? — что в какой-то степени эта вечеринка была устроена в честь приезда ее брата.

Глаза Айши задорно блестели, правый кулак сжат. А он мог думать только о том, как бы соблазнить ее.

— Да, действительно, — тихо согласился он. — Гарри не имел права бить чужого ребенка.

Его ответ застал ее врасплох. Ему даже показалось, что тень разочарования скользнула по ее лицу. Она разжала кулак.

— Нет, не имел, — смягчаясь, с запинкой произнесла она.

— Иди укладывай детей, а я начну убирать.

Загружал он посудомоечную машину в приподнятом настроении; ему хотелось танцевать. Желая послушать что-нибудь легкое и одновременно серьезное, он поставил на кухонном стереопроигрывателе диск Бенни Гудмена. Насвистывая, закрыл посудомойку и принялся вытирать столы.

— С чего ты такой радостный? — В дверном проеме, подбоченившись, стояла Айша. Она не улыбалась.

Пританцовывая, он подошел к ней, поцеловал ее в губы:

— Потому что у меня есть ты, детка.

И это было чертовски верно. Он не кривил душой. Гектор обнял жену, стиснул ее ягодицы. Стал целовать ее глаза, щеки, мочки ушей. Крепче прижал ее к себе.

— Они еще не спят.

— Плевать, — шепнул он. Возбужденный, он взял одну ее руку и положил на свой пах. Она рассмеялась, и ему сразу вспомнилась Конни. Он закрыл глаза, а ведь надеялся, что Конни навсегда исчезла из его воображения. Но, разумеется, она не исчезла. Он отдался на волю своих фантазий. Расстегнул на жене ремень, спустил с нее юбку, погладил ее живот, перенес руки на груди. Не разжимая век, он вспоминал, как ласкал Конни, поглаживая мягкие редкие волоски на ее лобке.

— Презерватив мне не нужен, нет?

Айша качнула головой.

— Обойдемся, — шепнула она ему на ухо. Он сладостно поежился. Ее шепот, дыхание проникали в него, растекались по телу, волны эйфории снова и снова захлестывали его. — Пойдем в спальню.

Не отвечая, он поднял ее руки вверх и поцеловал ее в шею. Задрал на ней блузку, заключил в ладони ее груди, стал их целовать. Она попыталась отстраниться от него, он не позволил. Его губы сомкнулись вокруг одного затвердевшего соска. Он стал облизывать его, покусывать. Айша вскрикнула от боли, и он неохотно остановился. Выпрямился, посмотрел ей в лицо, и они оба вдруг рассмеялись. Интересно, слышат ли их дети? — промелькнуло у него в голове. Он расстегнул молнию на джинсах, вытащил из трусов свой член и ощутил запах сладострастия, исходивший от Айши. Он сунул в нее палец, она застонала, он стянул вниз джинсы и овладел ею. Прямо так, стоя. Ее юбка пузырится у лодыжек, его джинсы спущены до колен, они оба стонут, благодаря наркотику ему удается долго сохранять состояние возбужденности, не достигая оргазма. Их половой акт длится целую вечность. Наконец он издал экстатический вопль. Айша, смеясь, ладонью закрыла его рот. Не вынимая из нее чуть обмякший член, он продолжал двигаться по инерции, шепча ее имя, нашептывая ей слова любви. Она охнула, а потом стала пылко целовать его, впиваясь в его губы. Его глаза были по-прежнему закрыты, ему хотелось остаться в ней. Он изгнал из головы все мысли о Конни — теперь, когда кончил. Не раньше, раньше не мог. Еще минуту назад они обе сливались в его фантазиях — его жена, Конни, их тела, их влагалища, кожа той и другой. Он любил одновременно двух женщин и каждую в отдельности. Айша шевельнулась, его член выскользнул из нее. Широко улыбаясь, они привели себя в порядок.

Айша пошла проверить детей и вскоре вернулась:

— Кажется, спят.

Давненько он не видел ее такой сконфуженной.

— Мы вели себя тихо.

— Ничего подобного. — Она подошла к кухонной раковине и принялась счищать в мусорное ведро остатки салатов.

Он приблизился к ней сзади, крепко обнял ее:

— Позволь мне. Я сам все уберу.

— Вместе уберем.

— Нет, я сам, — твердо сказал он. Наркотик все еще «гудел» в крови, хотя уже и не так бурно, и ему хотелось двигаться, что-то делать. Секс его взбодрил.

— А мне что делать? Спать еще рано.

— Посмотри телик, почитай. А я все уберу.

Он примет валиум, будет ловить кайф отходняка, приводя дом в порядок.

Стоя в его крепких объятиях, она повернулась к нему лицом, посмотрела ему в глаза. Она была спокойна, капельки пота все еще блестели на ее верхней губе. Он слизнул их.

— Что ты скажешь своему кузену?

Ничего.

— Не знаю.

— Гектор.

Она просто произнесла его имя. Но как! Настойчиво, с силой в голосе. Интересно, сумеет он взять ее еще раз, прямо вот здесь, у раковины.

Она повторила его имя.

— Будь добрее к Адаму.

Какого черта? Он разжал объятия, нашарил в кармане сигареты. Открыв раздвижную дверь, он встал в проеме между кухней и верандой. Она последовала за ним, забрала у него сигарету. Он уже и не помнил, когда последний раз видел, как она курит. Это было явно до того, как она забеременела Лисси. Казалось, в этот вечер он вдруг посмотрел на нее и на всю их совместную жизнь другими глазами. Он жалел, что не может исповедаться перед ней, рассказать о том, как он жил последние месяцы, признаться в том, что предал ее, что стал почти равнодушен к ней. Он хотел исповедаться, потому что в эту самую минуту был абсолютно уверен в том, что любит ее, всю, без остатка, любит все, что у них есть. Дом, детей, сад, все еще удобную двуспальную кровать, которая начала проседать посередине, где они на протяжении многих лет всегда спали вместе — их тела сплетены, он ее обнимает, убирает руки только тогда, когда она во сне подтолкнет его, требуя, чтобы он прекратил храпеть. Он не мыслил жизни без нее. Его грудь сдавило, преисполненный решимости, он стиснул кулаки. Он не допустит, чтобы она увидела его страх.

— Я изменюсь, обещаю. Я не буду слишком суров с нашим мальчиком.

Анук

Анук посмотрела в зеркало и криво улыбнулась самой себе. Вокруг рта морщинок прибавилось, определенно. Ты становишься тщеславной, крошка, пожурила она себя. Она спустила воду в унитазе, выключила свет в ванной и опять легла. Рис что-то недовольно буркнул во сне, потом повернулся, обнял ее одной рукой. Тело у него было теплое и потное. Анук глянула на будильник: 5.55. Теперь уж она не заснет. Она поцеловала Риса в плечо, потерлась губами о жесткие волоски на его гладкой мальчишеской коже, имевшей соленый вкус, и выскользнула из-под его руки.

— Все нормально? — пробормотал он.

— Угу.

В следующую минуту она уже блевала в унитаз. Подняв голову, она увидела, что Рис с тревогой смотрит на нее сверху вниз. Правой рукой он прикрывал свои гениталии, она чуть не рассмеялась. Она показала на полотенце. Он нагнулся и вытер ей рот. Какой милый, с благодарностью подумала она и почти тут же усмехнулась про себя: должно быть, он меня очень любит.

Она выпрямилась, чмокнула его в лоб:

— Все в порядке.

В его зеленых глазах застыла тревога.

— Рис, ничего страшного. Просто немного простыла.

— Возьми отгул. — Он зевнул.

— Как же, отгул.

— Нет, правда. Я тоже возьму.

Он мочился в унитаз. Она еще не смыла свою блевотину, и его безразличие вызвало у нее отвращение. Внезапно ей захотелось обидеть его, сказать, что свой отгул она меньше всего хотела бы провести в компании с кем-либо. Она потерла живот и глянула на упругие ягодицы возлюбленного, на красивый изгиб его спины. В стране найдутся, наверно, сотни, может быть, тысячи женщин вдвое моложе нее, которые грезят о Рисе во сне и наяву. Некоторые из них охотно выцарапали бы ей глаза за то, как она обращается с их кумиром.

Рис спустил воду и повернулся. Он улыбался.

— Ты омерзителен.

Не отвечая ей, он почесал яйца. Она вытолкала его из ванной. Ей хотелось встать под теплую воду, хотелось побыть одной. Она залезла под душ и долго нежилась. После почувствовала себя лучше. Снова почувствовала себя самой собой.

Этим утром им обоим следовало быть в студии, но Рис поехал на машине, а она — на трамвае. Она предпочитала общественный транспорт, потому что это давало ей возможность почитать, сделать записи или просто подумать. Рис заявлял, что теперь трамваи и поезда не для него: он стал слишком узнаваем. Она считала, что он просто выпендривается. Конечно, внимание парочки хихикающих школьниц — не большое удовольствие, однако роскошный гардероб его сериального героя не имел ничего общего с его собственным спортивным стилем, и если учесть, что при этом он всегда надевал большие темные очки и спортивную шапочку с надписью «Бомбардиры»[35], относительная анонимность ему была обеспечена. К тому же, как она часто его поддразнивала, многим из тех, кто идет утром на работу, нет никакого дела до звезды «мыльной оперы». Рис улыбался, но заявлял, что ей не понять, каково это, когда тебе не дают проходу или, того хуже, прилюдно унижают. Ей пришлось признать, что в его словах есть доля истины. Когда они только начали встречаться, в одном из баров к ним подошел пьяный и не очень умело заехал Рису кулаком в лицо. «Гомик гребаный, актеришка сраный», — заорал он, объясняя причину своей агрессии, когда его скрутили вышибалы.

Гомики гребаные, продюсеры сраные. Она не очень-то жаждала попасть на утреннее совещание. За последний месяц стиль ее письма стал цветистым, нарочито напыщенным и в то же время ироничным и критичным. В ее новом сценарии молодая девушка цитирует поэта и рок-певца Верлена[36]. Но совещание обещало быть напряженным не поэтому. Продюсеры и телекомпания в целом поздравляли друг друга с тем, что в сюжет сериала, идущего ранним вечером, удалось вставить линию, поднимавшую проблему кровосмешения. Мы проявили «смелость», «ответственность перед обществом», нахваливали они себя. Анук не питала иллюзий относительно того, что они делают. По сути, это была вариация неоднократно использованной темы насилия над детьми, вскользь затрагивавшая проблему сексуальной эксплуатации ребенка. Жертва и ее отец были второстепенными персонажами, только что поселившимися по соседству с семьей главных героев. Таким образом, если б рекламодатели выразили протест, эту парочку можно было бы легко выбросить из сериала без особого ущерба для основной сюжетной линии. Хотя никто не возражал. Им «удается творить со вкусом», как любил повторять исполнительный продюсер. Впервые услышав это, Анук расхохоталась. Один из сценаристов, Джонни, рассказал ей об одной своей приятельнице из Голливуда, занятой в создании сериала о Второй мировой войне. По электронной почте она прислала Джонни секретный циркуляр, распространенный среди сценаристов. Одно предложение было выделено: «Все сцены в газовых камерах должны быть исполнены со вкусом, они не должны оскорблять чувства зрителей». Анук прикрепила копию циркуляра дома над письменным столом. Если когда-либо у нее возникнет ложное впечатление, что она сделала блестящую карьеру или, того хуже, что у нее важная работа, одного взгляда на циркуляр будет достаточно, чтобы она быстро спустилась с небес на землю. Из сумки, которую она поставила между собой и сидящим рядом благодушным стариком, Анук достала свой последний сценарий и стала читать. Она улыбнулась про себя. Пожалуй, сегодня утром ее захотят растерзать на кусочки.

Мнимую жертву она вывела лживой стервой с садистскими наклонностями. Местом действия был выбран школьный коридор, где пятнадцатилетняя девочка попросила своего симпатягу учителя поцеловать ее. Когда шокированный учитель отказался выполнить ее просьбу, девочка пригрозила ему неприятностями. Вот в чем дело. Раздражающая сцена, призванная взбудоражить зрителя и сделать сюжет более интересным. Тем более что слащавая благовоспитанность девочки уже сидела у нее в печенках. И вообще сериал изобиловал цветущими грудастыми блондинками, отчего Анук чувствовала себя аморальной развратницей: ей хотелось с ними переспать. Она опять улыбнулась. Он точно ее убьет.

Он орал на нее минут десять. Она не перебивала, просто презрительно усмехалась на протяжении всей тирады, зная, что такое поведение разъярит его еще больше. Другие сценаристы старались не встречаться с ней взглядом, не пытались выразить свою поддержку, что ее вовсе не удивляло и не обижало. Это — коммерческое телевидение: после в пабе они все снова будут общаться с ней как добрые друзья. Ее сценарий полетел в урну. Он сказал, что не заплатит ей за него.

Тут уж она не сдержалась:

— Заплатить-то придется.

— Черта с два, тупая стерва. За это говно не получишь ни цента.

Она и глазом не моргнула: на австралийском телевидении смердело, как в общественной раздевалке.

— Если не заплатишь, жирный козел, я закрою этот проект, и бабки рекламодателей поносом польются из твоей толстой задницы.

Она блефовала. Ей не удалось бы подговорить собратьев по перу даже на то, чтобы закрыть на час местную столовую. Но своей бравадой она пошатнула его решимость, и в тот момент победа осталась за ней.

— Тебе придется переписать сценарий, но за это ты не получишь ни доллара. Переписанный сценарий представишь завтра утром. Ясно, лапочка?

— На завтра у меня запланированы другие дела, лапочка. Я должна посоветоваться с Рисом.

Обычно на работе она избегала всяких разговоров о своих отношениях с Рисом. Их роман получил огласку всего несколько месяцев назад. Теперь о нем знали все, но свою личную жизнь она ни с кем на студии не обсуждала. Правда, продюсер, как она подозревала, положил глаз на Риса. Как уж тут его не подколоть?

— Я попрошу его принести сценарий.

Она встречалась с Айшей в баре, находившемся на другой стороне площади Федерации. На место встречи она прибыла раньше назначенного времени. Пока ждала подругу, курила. Рука у нее дрожала. С совещания она вышла в приподнятом настроении. Там она ни разу не сорвалась, тем самым заставив этого ублюдка продюсера усомниться в своем авторитете, ведь ему не удалось ее запугать. После коллеги поодиночке украдкой подходили к ней и поздравляли с тем, что она дала ему отпор. Но чувство торжества скоро рассеялось. Она продемонстрировала браваду, а не смелость. Вот если бы она сказала ему все, что думает о нем на самом деле: что он ленив, невоспитан, некомпетентен, что она презирает тупой сериал, который они снимают. Рука ее дрожала потому, что она, в очередной раз, не сумела побороть собственную слабость. Она провела пальцем по спиралевидному браслету из меди и серебра, который она купила в городке недалеко от Сплита, когда работала с хорватами над их версией этой «мыльной оперы». Глянула на свои красивые кожаные босоножки: она купила их в Милане, куда ездила на выходные из Загреба. Она знала: то, что она пишет, — полный идиотизм и детский лепет. Знала, что своей писаниной насаждает глупость по всему миру. Но ей нравились ее туфли, драгоценности и квартира в Мельбурне с видом на залив. Нравились деньги. И сегодня вечером, вместо того чтобы работать над своей книгой, она будет переписывать сценарий. И хорошие парни будут ходить в белых шляпах, а плохие — в черных. Она позвонила своему врачу и записалась на прием утром следующего дня. Позвонила в библиотеку, попросила, чтоб ей разрешили оставить книги еще на некоторое время. Когда пришла Айша, она пила уже второй бокал мартини.

— Как все прошло?

— Ненавижу свою работу.

— Но любишь получать за нее деньги.

Айша направилась к бару, чтобы заказать бокал белого вина, а Анук рассмеялась про себя. Ей нравилось дружить с этой женщиной, ведь они так хорошо знали друг друга. Они стали подругами задолго до того, как Анук добилась успеха, обрела уверенность в себе. Айша была рядом с ней с самого начала, еще тогда, когда Анук была нескладной евреечкой в заляпанном блевотиной узковатом для нее красном платье на школьном балу.

Айша вернулась с бокалом вина и села к ней за столик.

— И все равно работу свою я ненавижу.

— Рози с Гэри обратились в полицию.

С минуту Анук не могла понять, о чем говорит ее подруга. Потом со стоном вспомнила инцидент на барбекю.

— Черт возьми, ты шутишь, конечно?

— Гарри ударил ребенка.

— Ему медаль надо повесить.

— Хьюго — ребенок, Анук.

— Он — чудовище. Терпеть его не могу.

Айша в изумлении смотрела на Анук. Та сделала глубокий вдох. Она не хотела спорить, но, когда речь заходила о Рози, спор всегда был неизбежен. Они втроем дружили еще со школы, когда жили в Перте, но это была неравная дружба. Айша любила обеих, но Анук с Рози давно уже не находили времени друг для друга. Хотя Рози ни за что не признала бы это. Она всегда закрывала глаза на мрачные стороны своей жизни. Умышленно замечала только все светлое, доброе, позитивное. Такая тактика позволяла ей не задумываться о том, что, возможно, в ней самой кроется нечто зловредное и жестокое; она всегда воспринимала себя как жертву. Анук подумала о грубоватом здоровяке Гарри, ударившем Хьюго на вечеринке. О нем она почти ничего не знала, но на вид он был вполне порядочный человек, наверняка нестерпимо скучный, но благодушный буржуа, хотя сохранилось в нем что-то и от агрессивного работяги-самца. Но, во всяком случае, на мужчину он был больше похож, чем Гэри. Анук нравилась и очаровательная непретенциозная жена Гарри, нравился его симпатичный сынишка. Чувствовалось, что Гарри доволен жизнью. И теперь вот ее бестолковая подруга, вне сомнения подстрекаемая своим мстительным мужем-алкоголиком, намерена разрушить эту его жизнь. Анук медленно выдохнула, ожидая, когда заговорит Айша.

— Гектор на меня злится. Считает, что я предаю его кузена.

— Почему? Что ты сделала?

— Порой из него так и прет грек.

— Не увиливай от ответа.

— Рози просит, чтобы я дала показания против Гарри.

Анук взорвалась. Словно все треволнения, пережитые за день, пришли в столкновение и вылились в ее презрение к Рози. И не только. Она была в ярости, что ее добрая, умная подруга совершает непоправимую ошибку в угоду ханжеской прихоти бесхарактерной Рози.

— Не вмешивайся… — Не позволяя Айше перебить ее, она продолжала: — Иначе брак свой разрушишь и Рози с Гэри руки развяжешь, они совсем обнаглеют со своей паранойей. Хьюго — псих. Он совершенно неуправляемый, он не знает, что такое «нельзя». Если она хочет изображать из себя чокнутую мамашу-кормилицу, флаг ей в руки, но Хьюго уже не младенец, ему пора усвоить, что каждый поступок имеет свои последствия. То, что случилось в субботу, пошло ему только на пользу.

— Он ударил ребенка, — спокойно указала Айша. — И, по-твоему, ему это должно сойти с рук?

— Он защищал своего сына.

— Рокко вдвое старше Хьюго.

— Айша, не вмешивайся.

— Я уже вмешалась. Ведь это случилось у нас дома.

Анук закатила глаза:

— А Гектор что думает?

Айша молчала. Пальцем водила по ободку бокала с вином.

Анук улыбнулась:

— Придерживается того же мнения, что и я, верно?

Ее подруга раздраженно махнула рукой. Гнев Анук начал улетучиваться. Так делал отец Айши, вдруг вспомнила она. У мистера Патира было круглое, доброе и веселое лицо, но это, вне сомнения, было лицо индуса, лицо иностранца, а Айша, ее родная подруга, определенно была похожа на австралийку. В восприятии Анук та всегда ассоциировалась с матерью-англичанкой, а не с отцом-индусом. Правда, глядя на Айшу теперь, она различала в напряженном горделивом лице подруги черты ее отца. Стареем мы с тобой, подружка, стареем. Внезапно Анук почувствовала, что гнев и досада, еще минуту назад переполнявшие все ее существо, сменились нежностью. Айша всегда будет подтирать за Рози. В ее характере было нечто такое, что побуждало ее заботиться о слабых и беспомощных. Нечто такое, что влекло к ней животных. И все же сентиментальной ее подруга не была. Ее доброта сочеталась с холодным, беспристрастным умом. Потому она и была таким хорошим ветеринаром.

Я люблю тебя, думала Анук, внезапно почувствовав, как на глаза ей навернулись слезы. На короткое мгновение, на долю секунды — навернулись и исчезли.

Айша накрыла ладонью свой бокал с вином:

— Гектор сейчас просто невыносим. Опять бросил курить.

Анук взяла сигарету и закурила.

Айша рассмеялась:

— А ты, я вижу, бросать не намерена?

— Нет. И не хочу.

— Да и Гектор тоже не хочет. Это он мне в угоду. Оттого и ненавидит меня.

Теперь рассмеялась Анук:

— Ой, ради бога. Так уж и ненавидит.

— Думаю, сейчас ненавидит.

Анук видела, что Айша разволновалась, нервничает.

— Говорят, месяц — оптимальный срок. Пусть месяц повыкобенивается, а потом бзик пройдет сам собой. С месяц просто не обращай на него внимания.

— Да ведь дело не в курении. Это из-за Хьюго. Черт бы его побрал! — Айша залпом осушила бокал и поднялась, чтобы заказать еще один. — Это все его мать. Каждой бочке затычка. Она злится на меня за то, что я взяла сторону Рози, и Гектор ей слова поперек не скажет. Еще бы! — Она произнесла это с горечью и сарказмом в голосе.

Пока Анук ждала, когда Айша вернется от стойки бара, в ней опять проснулся гнев. Мать его тут ни при чем, все дело в тебе. Ты безоговорочно приняла сторону Рози и теперь обижаешься, что не все мы готовы прогнуться, чтобы тебя поддержать. Разумеется, Гектор в ярости, разумеется, его родители не в восторге оттого, что ты намерена внести разлад в семью. Это ты должна бы противостоять Рози.

— Ты несправедлива.

Глаза Айши вспыхнули. Она села на место:

— Несправедлива к кому?

— К Гектору.

Они обе замолчали. Анук видела, что ее подруга размышляет, взвешивает все доводы, оценивает мнения. Это было в ее манере. Она составляла списки, раскладывала все по полочкам.

Анук ждала, наслаждаясь сигаретой.

Айша вздохнула:

— Я скажу Рози, что готова поддержать ее морально, но официально выступить в качестве свидетеля не могу. Это поставит меня в двусмысленное положение по отношению к Гектору и его родным. Она должна это понять.

Не поймет. Сделает вид, будто поняла.

— Поймет.

Это было хорошее решение. Теперь они обе могли расслабиться — поболтать, посмеяться, пройтись по магазинам, может быть, сходить в кино. Анук чуть захмелела и впервые за целый день почувствовала себя счастливой.

Когда она вернулась, дома было темно. Она заказала ужин из тайского ресторана, налила себе джину и принялась переписывать сценарий. Работала быстро, споро, сокращая повествование до небольших драматичных сцен, которые удобно вписывались в промежутки между рекламными паузами; вставляла в незамысловатые диалоги простенькие жаргонные словечки. На ее взгляд, это было чистое мошенничество, но ей было все равно. Ее коварная, мстительная девочка-подросток вновь превратилась в забитую дуру, а учитель — в занудного доброхота, разглагольствующего о правах жертвы и власти девушек. Единственный персонаж, которому она хоть немного симпатизировала, был насильник-отец.

Она напечатала новую версию и считывала текст, когда домой пришел Рис.

— Поздние у вас сегодня съемки.

— Я был в спортзале.

Он откусил от остатков цыпленка в соусе карри, и она вытерла жир с шеи, куда он ее поцеловал. Он сел рядом с ней на диван, положил ее ногу к себе на колени. Начал массажировать ее ступню, целуя ее лодыжку. Она делала вид, будто продолжает читать. Его рука поползла по ее бедру, к ее промежности. Зазвонил телефон, и на автоответчике зазвучал умоляющий задыхающийся голос ее сестры. Рис выпустил ее ногу.

— Не суетись, — шепотом сказала она, будто сестра могла ее услышать. — Я перезвоню ей завтра.

Следом зазвонил ее мобильный. Они оба рассмеялись.

— Мне не терпится познакомиться с ней. С твоей правоверной еврейкой, как ты ее называешь. — Его пальцы теперь поглаживали ее. Сценарий был позабыт. От удовольствия она закрыла глаза. Он был великолепным любовником. Пальцы у него были напористые и одновременно нежные — такое сочетание она редко встречала в мужчинах. Она на секунду открыла глаза, увидела, как он ей улыбается. Она благоговела перед его молодостью, балдела от его гладкой бархатной кожи. Сейчас она была одновременно возбуждена и печальна. Рис никогда не познакомится с ее сестрой. Его красота, его молодость лишь вызовут у той подозрения. А Анук не желала ни перед кем оправдываться. Она выгнула спину, подалась к нему всем телом. Его пальцы ласкали ее клитор, проникли в нее. Он целовал ее в шею, в щеку, в подбородок, в губы. Она расстегнула молнию на его джинсах, нащупала его пенис, его свободную ладонь перенесла на свою грудь и застонала, когда он стал теребить ее соски. Каждая клеточка ее существа вибрировала от возбуждения. Будто ее тело спало долгие годы, а потом внезапно пробудилось, отдохнувшее, но голодное. Возьми меня, шепнула она Рису на ухо. Затрепетала, содрогнулась, когда он овладел ею. Ей хотелось кусать его, царапать, рвать на части. Возьми меня, резко приказала она и подумала: значит, так мужчины воспринимают секс? Как утоление неистребимой животной страсти? Она достигла оргазма раньше него, кончила еще раз. И когда он начал конвульсивно содрогаться, когда отстранился от нее, извергая свое теплое семя на ее бедро, она заключила в ладонь его плоть, чувствуя, как под шелковистой кожей все еще пульсирует кровь, и сладостно поежилась.

Она вышла от врача и, не замечая шума и дорожного движения на Кларендон-стрит, прямиком направилась к первому желтому такси, которое увидела. Водитель курил, стоя у своей машины. Он быстро бросил окурок на асфальт и нырнул за руль.

— Можете курить в салоне, — рассеянно пробормотала она. — Меня это не смущает. В принципе, я и сама не отказалась бы от сигареты.

— Простите, леди, но меня могут оштрафовать.

Она даже не слышала его. Смотрела в окно. На перекрестке стояла пожилая женщина с крашеными голубыми волосами. Божий одуванчик. Таких уже редко увидишь на улице. Она везла за собой огромную сумку на колесиках. Старушка моргала, глядя на светофор.

— Куда едем? — Таксист терпеливо ждал ее ответа.

Она извинилась и назвала адрес, барабаня пальцами по виниловой обивке сиденья. Ей хотелось курить. Будь они прокляты, эти тупые дурацкие правила, эта тупая идеология государства-няньки, этот чертов пуританский протестантизм, проповедующий страх перед смертью. Дерьмо! Почему в этой идиотской стране на каждый пук есть свои законы и правила? В минуты, подобные этим, ей ужасно не хватало анархии и беспорядка балканских стран. Как же хочется курить! Вот бы сейчас закурить, и пошли все к чертям собачьим! Казалось, ничто не проникает в ее сознание. Она не замечала ни зданий, ни других машин на дороге, ни водителя, ни неба, ни города. Словно приняла какой-то наркотик, помутивший ее рассудок, только вот удовольствия почему-то она не испытывала. У нее было такое чувство, будто она в эйфории, начисто лишена мыслительной способности.

— Как поедем?

Анук глянула на отражение глаз таксиста в зеркале заднего обзора. Она была в ступоре, ничего не соображала. Так, на Суон-стрит в это время дня, должно быть, интенсивное движение. Или поехать через туннель? Сознание внезапно прояснилось, туман в голове рассеялся, и она ответила язвительно:

— Вы — водитель, вам лучше знать. За что я вам плачу?

Лицо таксиста окаменело, он сосредоточил внимание на дороге. Он был молод, возможно, моложе, чем Рис. Его кожа имела богатый медовый оттенок жареных каштанов; большие глаза, глубоко посаженные на лице с резко очерченными скулами, поражали красотой. Ей была ненавистна его реденькая юношеская бородка, которая, казалось, была приклеена к его лицу. Зачем ты умышленно уродуешь себя? — хотела спросить она. Неужели этого требует твой Бог? На нее это было непохоже. Обычно она была вежлива с таксистами. Как правило, это были иммигранты, и она с самого начала сказала себе, что, относясь к ним с уважением и достоинством, она обособляется от безграничного моря равнодушных, расистки настроенных австралийцев, обитавших где-то там, в мире, существовавшем — насколько она могла судить, потому что сама она «там» никогда не бывала, — где-то за желтыми линиями, которые на транспортных картах Мельбурна обозначали маршруты поездов и трамваев первой зоны, охватывавшей центральную часть города. Но сейчас она была не в настроении любезничать. Пошел он к черту, думала она, исламист неотесанный. Она испытала непозволительный восторг от вспышки ненависти.

— Простите за грубость, — приветливо обратилась она к таксисту. — Просто я немного не в себе. Только что узнала, что я беременна.

Молодой водитель вновь глянул на нее в зеркало. Он теперь улыбался:

— Поздравляю. Вам повезло.

— Вы так думаете?

Она увидела замешательство в его лице, он отвел взгляд.

— Я не уверена, что хочу этого ребенка. Понимаете, я не замужем. А отец ребенка вдвое моложе меня. А у меня такие большие планы. Я вовсе не чувствую себя счастливой. — Она не отводила глаз от зеркала заднего обзора, в котором отражалась только часть его лица, но он на нее не смотрел.

Поговори со мной, придурок.

Весь оставшийся путь они ехали молча. Такси толчками продвигалось по запруженной юго-восточной магистрали. По приближении к телестудии Анук осознала, что у нее красное лицо. Сначала ей стало стыдно, потом она пришла в ярость. Кто он такой, черт возьми, чтобы судить ее?

Когда такси остановилось, она наклонилась вперед.

— Я знаю, что вы обо мне думаете.

— Я ничего не думаю.

— Лжете, — прошипела она. — Я точно знаю, что вы обо мне думаете.

Злость, прозвучавшая в ее голосе, шокировала их обоих.

— Ваша сдача, — сказал таксист, когда она стала вылезать из машины.

— Оставьте себе, — буркнула Анук.

Он посмотрел на нее, по-прежнему без улыбки:

— Пожалуйста, не стройте предположений о том, что я о вас думаю. Мы не знаем друг друга.

На обсуждении сценария она не произнесла ни слова. И остальных слушала вполуха. По окончании совещания она позвонила Рису и оставила сообщение, сказав, что с ней все в порядке, что у нее просто немного забарахлил желудок, как диагностировал врач, и что следующие пару ночей она предпочла бы провести в одиночестве. Она была рада, что ей не пришлось разговаривать с Рисом. Домой она приехала на такси. За рулем сидел пожилой грек. Она была мила и любезна с ним. Войдя в квартиру, она тут же позвонила Айше:

— Ты завтра свободна?

— Четверг — тяжелый день. Я работаю до восьми.

— А в пятницу?

— Что случилось?

— Хотела посоветоваться.

— По поводу Риса?

— Так что, в пятницу?

Айша рассмеялась. Услышав ее смех, Анук впервые за целый день почувствовала себя в здравом уме.

— Давай встретимся в городе. Например, где-нибудь у реки. В Саутбэнке[37] или в Доклендсе[38]?

— В пятницу вечером? Да ты что! Там слишком много народу.

— Тогда, может, в «Докторе Мартинсе»? Там есть дворик.

— Прекрасно. А тебе удобно встречаться в городе? В принципе, я могла бы приехать к тебе.

— Гектор по пятницам рано освобождается. Он заберет детей.

Анук потрогала свой живот. Отныне сможет ли она жить так, как прежде? Или, впервые за свою взрослую жизнь, она будет зависеть от капризов, нужд и потребностей другого существа?

— И я позвоню Рози.

Она не хотела, чтобы Рози была на этой встрече. И могла бы это сказать Айше. Ей следовало это сказать. Она понимала, почему Айша намерена пригласить Рози. Та хотела, чтобы они вновь все трое стали подругами. Чтобы исчезла напряженность в их отношениях. Чтобы они напились вместе, по-дружески потрепались о том о сем. Анук могла бы сказать: нет, мне нужно поговорить с тобой, с тобой одной. Вот что ей следовало бы сказать, но она не сказала.

— Хорошо. Сумеешь уйти пораньше с работы?

— Освобожусь где-то в половине четвертого. Брендан не будет возражать.

— Тогда встречаемся в половине пятого. Глядишь, успеем занять столик, пока народ не набежит.

— Чудесно.

Анук повесила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Задрала блузку, глянула на свой живот — все еще плоский, подтянутый, как у молодой женщины. Она знала, как пойдет разговор, если Рози будет с ними в пятницу. Она сообщит подругам о своей беременности, те порадуются за нее. Рози начнет восторженно ораторствовать, Айша попытается выяснить, что она чувствует. Она поделится своими сомнениями, и Рози скажет, что материнство — ни с чем не сравнимое ощущение, что каждая женщина обязана родить ребенка. Она выслушает ее, выдвинет новые возражения. Айша в свою очередь обдумает их и скажет, что ей не следует принимать решение сию минуту. Что они все вместе должны еще раз обсудить это чуть позже. Анук будет непрерывно курить, и Рози шутливо скажет, что скоро ей надолго придется завязать с курением. И тогда Анук объявит свое решение — употребит не выражение «прерывание беременности», а скажет одно слово: «аборт». В лице Рози отразится испуг, лицо Айши будет непроницаемо. На глаза Рози навернутся слезы, и Айша закажет им всем еще по бокалу вина. Рози станет умолять ее, Айша попытается вмешаться. Рози пойдет в туалет, и Айша спросит ее: ты уверена? Рози вернется с красными глазами и будет стараться не смотреть на нее. Анук возьмет ее за руку и скажет, что ей очень хочется познать радости материнства, что она мечтает о ребенке, но она напугана и в растерянности. Рози будет умиротворена, они станут болтать о том о сем, смеяться и пить. Потом Анук попрощается с подругами, пообещав им не пороть горячку.

И тут Анук поняла, что она и словом не обмолвится подругам о своей беременности. Она критически оглядела себя в зеркале. Красавицей она не была, но умела преподнести себя, была стильной и эффектной. В ней был шик, а с возрастом это значило гораздо больше, чем привлекательная внешность. Шик в человеке либо есть, либо его нет. Она выглядела на свои годы, но смотрелась потрясающе. Она была обеспечена, прочно стояла на ногах и жила припеваючи. Но этого ей было недостаточно. Она хотела вершить великие дела. Работу на телевидении она не причисляла к великим делам. Роман с Рисом тоже. Она хотела написать книгу, которая потрясла бы мир, прославила бы ее на весь земной шар. Она жаждала большого успеха. Или разгромного поражения. Это было не важно. Ей не хотелось, чтобы итогом ее жизни стала милая, безмятежная заурядность, которой она наслаждалась сейчас.

Возможно, ребенок вытащил бы ее из этого уютного болота, но ребенок не поможет ей добиться успеха. Ребенок преуспеет в одном: превратит ее, окончательно и бесповоротно, в такую же женщину, какой была ее собственная мать. Она не сомневалась в том, что сумеет вырастить своего ребенка и дать ему образование — она будет его любить и опекать. А также, возможно, подавлять и угнетать, требуя, чтобы он воздал ей должное — а она всегда будет считать, что он в долгу перед ней, — и воплотил в жизнь ее мечты. Она будет не матерью, а горгоной. Это у нее в крови. Такой была ее собственная мать, такой стала ее сестра по отношению к своим детям. Не то чтобы Анук ненавидела свою мать, вовсе нет. Ее мать была энергичной, мужественной женщиной, бросившей вызов семье, обществу, любви. Она воспитала своих дочерей такими же стойкими, такими же храбрыми. Но ее мать грызла обида, она отказывалась смириться с тем, что у нее нет никаких дарований, кроме таланта быть матерью. Она злилась на несправедливость судьбы до конца своих дней. Нет, все они, все женщины в ее семье должны бы были родиться мужчинами. Анук крепко закрыла глаза, пытаясь пробудить в себе желание стать матерью, почувствовать гордость за то, что в ее чреве зреет новая жизнь. Прости, прошептала она, этого недостаточно. Она вздрогнула, вспомнив свое грубое поведение с молодым таксистом, который вез ее днем. Раздражение у нее вызвало не то, что он был другим: говорил с акцентом, носил бороду, верил в своего безжалостного Бога. Вовсе не это. Ей стало стыдно как раз оттого, что он не был другим. Она полагала, что он говорил от имени всего человечества.

В пятницу утром, когда она проснулась, ей сразу вспомнился виденный ночью сон. Она шла с Жаном-Мишелем, он держал ее за руку, его седые волосы были пострижены коротко, на военный манер. Она давно настаивала, чтобы он постригся, и хотела похвалить его за то, что он внял ее совету. Но оказалось, что она не может вымолвить ни слова. Они шли по холодному, пасмурному городу, который она не узнавала. Этот город был немного похож на Загреб, каким она его себе представляла, пока не побывала там. Жан-Мишель крепко сжимал ее руку, и она чувствовала себя в безопасности. Кроме них, в городе никого не было. Она была беременна, с огромным животом. И была счастлива.

Она приняла душ и быстро оделась. О Жане-Мишеле она давно не думала. Ей вспомнилось, что уже тогда грудь у него начала проседать, а волосы на округляющемся брюшке стали седеть. Уже тогда было ясно, что стареть он будет некрасиво. Теперь он, должно быть, совсем старик. Она покраснела, когда ей вдруг пришло в голову, что в ту пору, когда они встречались, ему было столько же лет, сколько ей сейчас, а сама она была даже моложе Риса. Омываемая утренним светом, льющимся в окна ее квартиры, она беззвучно, шевеля одними губами, извинилась перед ним. Возможно, не из обычной трусости и не из страха погубить свою карьеру Жан-Мишель отказывался уйти от жены ради страстного романа со студенткой. Возможно, он слишком остро сознавал, сколь безжалостно время, и, заглядывая вперед, предвидел тот момент, когда она перестанет находить его привлекательным. В ту пору она не обладала присущей ему мудростью, сочла, что Жан-Мишель проявил слабость, и, пытаясь превозмочь свое горе, поначалу возненавидела его, а потом прониклась к нему жалостью.

Перед уходом из дома она вновь оглядела себя, критически, в зеркале. Да, она высока, стройна, очаровательна, у нее по-прежнему подтянутая фигура, гибкий стан. Но она стареет. Через двадцать лет ей будет шестьдесят три. А Рис в свои сорок четыре будет оставаться все таким же красивым и обаятельным. Мысль о молодом возлюбленном вызвала улыбку на ее губах — нежную, сладострастную улыбку. В ней всколыхнулось желание. Это из-за беременности, или у нее повышенный половой инстинкт, так что она беспомощна перед голосом собственной плоти?

Айша и Рози уже сидели в пивной на открытом воздухе. Анук поцеловала обеих, крепко обняла Рози. Они дружили с давних пор; целое поколение выросло за это время. И они всегда были разными. Ей не хотелось злиться или обижаться на свою давнюю подругу. Хотя их двоих связывала отнюдь не история долгих отношений. Связующим звеном между ними была Айша. И они обе это понимали. На столике стояла откупоренная бутылка вина. Анук налила себе бокал:

— Меня сейчас чуть не сбили три сучки, прямо возле паба.

— На светофоре?

— Нет. — Анук покачала головой и улыбнулась. Рози разволновалась, озабоченно нахмурилась. — Они были не на машине. Это случилось на тротуаре. Налетели на меня и пошли дальше, как ни в чем не бывало, будто я — пустое место.

— Сколько им? — спросила Айша.

— Бог знает. Выглядят как шлюхи, на вид — лет по шестнадцать. Но, скорее всего, им по двенадцать.

— Тогда, конечно, ты для них пустое место. И мы тоже, — со смирением в голосе произнесла Айша.

— Ну уж нет, я — не пустое место, и я требую, чтобы мое существование признавали, когда на меня налетают. Боже, как же я ненавижу девчонок. С парнями иметь дело куда приятнее. Они гораздо учтивее.

Рози насмешливо покачала головой:

— Мы становимся такими же, как наши матери. Наверняка, когда мы были молоды, женщины постарше тоже считали нас сучками.

Анук закурила сигарету и посмотрела на столик: пепельницы не было. Она быстро оглядела столики вокруг. За соседним двое мужчин в деловых костюмах, но с развязанными галстуками о чем-то увлеченно беседовали. Она показала на пустую пепельницу, стоявшую на их столике, и один из мужчин с улыбкой передал ее Анук. Черты лица у него были грубые, но вполне приятные; сам он был с брюшком, но в расцвете сил. В благодарность за помощь она едва заметно улыбнулась ему, думая о том, что сказала Рози.

— Наверно, ты права. Да, мы были бесцеремонными. Но не грубили умышленно. Ведь вот что меня бесит. И как ни прискорбно это признавать, таких вот сволочей создали мы, феминистки. Эти маленькие стервы думают, что они вправе делать все что хотят, и плевать им на последствия.

— Ну что ты развыступалась, как на митинге правых?

Анук громко фыркнула:

— Брось, Рози. Я считаю, что брачный возраст следует установить с двенадцати лет. Я считаю, что продажу героина следует узаконить. Я считаю, что американского президента и нашего премьер-министра следует привлечь к суду за военные преступления. И я не консерватор, черт возьми, твои намеки оскорбительны. Не только правые ратуют за нравственность.

Рози и Айша переглянулись и захохотали.

Анук покраснела:

— Ладно, с громкими речами покончено. Простите. Я просто сожалею, что не отхлестала по мордам тех глупых коров.

Едва она это произнесла, как сразу вспомнила барбекю в доме Айши. Ее подруги, она знала, тоже подумали про ту злосчастную пощечину. Мужчина, подавший ей пепельницу, не сводил с нее взгляда. Ему, наверно, под пятьдесят, определила Анук. Редеющие волосы с сильной проседью. Мускулистые руки, толстые пальцы. Обручальное кольцо отсутствует.

— Вид их блядский мне претит, глаза бы не смотрели.

На мгновение Анук и Рози пришли в замешательство от заявления Айши, а потом обе прыснули со смеху:

— Ну точно, мы превращаемся в наших мам.

Однако Айша не смеялась. Она плеснула вина в свой бокал. Не спрашивая, взяла сигарету из лежавшей на столике пачки:

— Я за Мелиссу беспокоюсь. Она еще ребенок, но, собираясь на день рождения, уже просит, чтобы я разрешила ей надеть открытый топик. Я не хочу, чтобы она росла, думая, будто ей следует выглядеть как уличная проститутка, чтобы быть привлекательной.

Рози покачала головой:

— Ты забываешь, какие мы сами были. Забываешь, как твою маму возмущали наши наряды.

— Она считала, что мы умышленно уродуем себя. Что верно, то верно. Но тогда время было другое. Мы хотели быть панками, хотели выделяться из толпы. Но мы все понимали, что значит иметь блядский вид, и с жалостью смотрели на тех девчонок. Это были девочки, бросившие школу, девочки, ставшие матерями-одиночками, девочки, спавшие со всеми подряд. Я хотела быть похожей на Сьюзи Сью[39] и Пэтти Смит[40]. Кайфующей оторвой я выглядеть не хотела. А вы знаете, кем восхищается Мелисса? Пэрис Хилтон. Придурошной Пэрис Хилтон. Оказывается, вот с кого надо брать пример.

— По крайней мере, в ней чувствуется индивидуальность. Лично я против нее ничего не имею.

Анук залпом допила вино и снова быстро наполнила свой бокал. Ее расположение к Рози улетучивалось. Рози, еще не достигшая сорока лет, была моложе Анук и Айши, но в подростковом возрасте ее отличали дерзость и жесткость — черты характера, выработавшиеся у нее оттого, что она росла в доме матери-пуританки и спившегося неудачника отца. Всякого рода добродетельность вызывала у нее подозрения. Но после знакомства с Гэри и особенно после того, как у нее родился Хьюго, она постепенно переняла моральные устои «новой эры»[41], включавшие в себя элементы религиозной этики ее матери, но отвергавшие бескомпромиссные предписания ее кальвинизма. Рози была красавицей. Она могла бы стать моделью, моделью арийского типа, с неприязнью думала Анук. Рози, когда хотела, могла быть злоязычной стервой, не терпящей лицемерия. Сейчас бы ей не помешало немного былой жесткости. Было бы куда лучше, если б она не носилась как чокнутая со своим мужем и сыном.

Мужчина за соседним столиком поднялся и направился к стойке бара. Проходя мимо них, он опять улыбнулся. Он был высок ростом. А вот Рис рослым не был — только этим он и не устраивал ее как любовник. Сладостное тепло, усиливаемое алкоголем, разлилось по ее телу, волны сладострастия исходили из ее чресл. Ей хотелось заниматься сексом постоянно. Ей хотелось переспать с мужчиной за соседним столиком. Вот бы сделать это прямо сегодня вечером. Анук вновь сосредоточила внимание на беседе. Айша и Рози все еще горячо спорили.

Анук протестующе вскинула руку:

— Может, хватит, а?

— Ладно, — согласилась Рози и тут же быстро добавила: — Но все равно я считаю, что вы обе слишком строго судите молодых женщин. Вы забываете, что нам было легче жить. Бесплатное образование, социальное обеспечение, феминизм. И так далее.

Злость на Рози прошла. В ее словах был свой резон.

— Думаю, меня бесит, что они все какие-то безликие, все косят под Голливуд. — Анук вспомнила, как рассвирепела на молодых девчонок за то, что они отнеслись к ней так, будто ее вовсе не существовало. Их развязная походка, внешний вид, манера одеваться отличались от той заносчивости, что была свойственна в юности им самим. Те девочки-подростки на улице всем своим видом выражали глумливое безразличие к окружающим, которое пестовали в них средства массовой информации. Каждая из них была зациклена на своем собственном «я». Все остальное для них была недостойная их внимания шелуха. И ведь она сама работает в индустрии, которая создает таких вот юных монстров. Ей стало противно до глубины души. Приятная чувственная эйфория, которой она тихо наслаждалась, полностью исчезла. Она чувствовала себя усталой, старой; легкие болели. Она посмотрела на подруг. Те согласно кивали.

— Меня это тоже бесит. — Айша наконец-то закурила. — Мне не нравится, что все вокруг теряет индивидуальность.

— И в этом есть доля моей вины.

— Это ты о чем?

— Попробую объяснить. Например, я целый год провела в Загребе, учила хорватских сценаристов и режиссеров, как создать свой сериал на основе австралийской эпопеи о семье из мельбурнского пригорода, который, в свою очередь, базируется на концепции провальной немецкой «мыльной оперы». Не думаю, что после этого у меня есть право обвинять кого-то в проституции.

— Мы все своего рода проститутки. Моя семья имеет возможность бесплатно путешествовать за счет фармацевтических компаний, потому что по их просьбе я делаю прививки животным, на которых, я знаю, им абсолютно наплевать. Это современный мир, Анук. Мы все проститутки.

Рози молчала.

Анук недобро улыбнулась ей:

— За исключением тебя, разумеется. Ты у нас святая.

Рози покраснела. Анук заметила, как ее лицо на мгновение потемнело от ярости, что-то злобное блеснуло в ее пронизывающем взгляде, блеснуло и тут же исчезло, скрылось в глубине ее существа, где она многое похоронила после того, как вышла замуж за Гэри, после того, как «исправилась».

— Я не святая, Анук, — отвечала Рози с неискренней улыбкой на губах. — Просто считаю, что незачем уделять слишком много внимания ужасам того, что нас окружает. Можно спокойно от этого обособиться. Вот почему мы с Гэри разрешаем смотреть Хьюго только DVD и видео, а по телевизору — лишь детские передачи. Мы хотим, чтобы у него развивалось собственное восприятие, не зависящее от гнусной действительности…

Рози повернулась к Айше.

— Я тут несколько раз пересекалась с Шамирой. Мне она нравится. Ее религия — это способ защитить себя и свою семью от дерьма современного мира.

— Кто такая Шамира?

— Ты ее знаешь. Жена Билала, — напомнила Айша Анук.

Она кивнула. Абориген, принявший ислам, и его белая жена-мусульманка. Странная пара. На барбекю она уяснила для себя, что ей совершенно не о чем с ними разговаривать. Она понимала, чем они приглянулись Рози. Каждый из этих троих стряхнул с себя свое прошлое и нарастил новую, совершенно иную кожу. Анук посмотрела на Айшу и внезапно прониклась уверенностью, что ее подруга думает то же самое. Сейчас они обе, понимая друг друга без слов, жалели этих трех коренных австралийцев и посмеивались над их чудачествами. И у нее самой, и у Айши были ненадуманные биографии, реальное прошлое. Евреи, индийцы, переселенцы — это все что-то да значило, им не нужно было придумывать, надевать другую личину.

— Я и не знала, что вы общаетесь.

— Мы обменялись телефонами на твоей вечеринке. Она очень милая. И вне сомнения, благоприятно влияет на Терри. То есть на Билала, — быстро поправилась Рози.

— Да, похоже, они счастливы, — бесстрастным тоном ответила Айша.

Рози навалилась на стол и почти шепотом сказала:

— Мы не можем встречаться там, где продают спиртное. Это так странно.

Это значит, что тебе не приходится идти на встречу с ними в сопровождении своего мужа, не так ли? Тебе не нужно бояться, что Гэри напьется и опозорит тебя. Бутылка вина на их столе была почти пуста.

— Я пошла к бару.

Народу в прокуренном пабе прибавлялось, и ей пришлось встать в очередь. Когда бармен принимал у нее заказ, кто-то тронул ее за плечо. Она обернулась. Ей улыбался мужчина, занимавший соседний столик. Он раскраснелся, лицо у него было румяное, рот большой, губы толстые.

— Вы позволите вас угостить?

— Вы очень любезны, но я заказываю бутылку на весь стол.

— Без проблем. С удовольствием угощу вас всех.

Печально улыбаясь, Анук покачала головой:

— Не стоит. — Она отказалась от своих фантазий сразу же, едва он раскрыл рот. Голос у него писклявый, пронзительный. Мужчины не должны говорить мальчишескими голосами. — У меня есть парень.

— Повезло шельме.

— Спасибо.

Бармен вернулся с ее заказом, и мужчина положил на стойку пятидесятидолларовую купюру. Она начала отнекиваться, но он перебил ее:

— Угощаю. Кстати, меня зовут Джим.

— Анук.

Он вскинул брови:

— В честь актрисы[42]?

Ее порадовало, что он знает французских актрис. Мужчинам-австралийцам это было несвойственно.

— Да.

Джим взял ее заказ и вместе с ней пошел к ее столику. Шум в баре усиливался, и им приходилось кричать.

— Ваши родители — французы?

— Нет, мои родители — франкофилы.

Когда они подошли к их столику, Анук почему-то растерялась. Джим поставил бутылку перед женщинами и представился сам. Потом показал на своего друга. Тот встал, подошел к ним.

— Это Тони.

Тони, тоже высокий, был моложе Джима, худее, с густыми усами и лысеющей головой. Они все обменялись рукопожатиями, и затем наступило неловкое молчание.

— Не хотите присоединиться к нам? — наконец спросила Айша.

Джим глянул на Анук и медленно покачал головой:

— Похоже, у вас тут девичник. Поэтому мы поступим по-джентльменски и не станем вам мешать. — Он посмотрел в лицо Анук. — Приятного вечера. Я просто хотел вас всех угостить. Так сказать отдать дань восхищения красивым женщинам.

Анук предоставила Рози с Айшей благодарить его. Сама она старалась запомнить каждую деталь его внешности. Цвет его волос, румянец на щеках, тяжелый волевой подбородок, светлеющий загар на коже, видимой в расстегнутом вороте рубашки, толстую шею, светлый пушок на его руках и запястьях. Его глаза, его рот, его ладони.

Айша дождалась, когда мужчины вновь вернутся к своему столику, и затем заговорщицки наклонилась к ним:

— Не хочу смеяться, но меня так и распирает.

— Даже не думайте. — Анук взглядом умоляла подруг соблюдать приличия. — Я что-нибудь пропустила?

Улыбка исчезла с лица Айши. Анук вдруг заметила, что Айша очень уж похудела. Скулы резко выделялись на ее смуглом лице, под глазами пролегли тени.

Анук взяла под столом руку подруги и крепко ее стиснула:

— У тебя все нормально?

Айша кивнула, и Анук разжала ладонь. Они разняли руки.

— Рози говорит, что до Шамиры ей никогда не приходилось общаться с женщиной, укутанной в покрывало.

Рози смутилась:

— Не совсем так, Айша. Конечно, мне случалось обмениваться приветствиями с незнакомыми людьми и с покупателями. Но беседовать с мусульманкой мне раньше не доводилось. И мне немного стыдно: я не могу отвести глаз от ее платка. Хочу не обращать на это внимания и не могу.

— Потому что для тебя это непривычно.

— А для тебя разве нет? — огрызнулась Рози.

Айша не ответила. Боже, думала Анук, как будто нам больше не о чем поговорить.

— Айша просто имела в виду, что она — индианка и потому не видит в том ничего странного. Я тоже.

— Потому что ты еврейка? — изумилась Рози.

Анук вспомнила, как в детстве родители возили ее на чью-то свадьбу в Сидней, и в Бонди[43], в доме каких-то незнакомых людей, она впервые увидела женщин в платках. Они не имели ничего общего с православными, проживавшими в Перте. Они напугали ее, те женщины. Даже самые молодые из них казались старухами.

— Да, некоторые женщины из православных ходят с покрытой головой. Я считаю, что это безвольные люди, — с чувством добавила она.

— Шамира говорит, это придает ей силы. Придает уверенности в себе.

Ну уж нет, я не стану вести этот разговор, думала Анук, черт бы побрал эту заезженную пластинку. Ее тошнило от разговоров о религии и боге. Она все острее ощущала, как гнетуще действуют на нее мораль и хаос новой эпохи. Вера в Бога покинула ее давно, когда она была еще ребенком. Никого не смущало, что она атеистка. Это было в порядке вещей. А теперь вот эта новая эпоха неумолимо напирала на нее пережитками старины. Ей бы родиться лет на двадцать раньше. Родиться мужчиной, на двадцать лет раньше.

— Меня всю передергивает, когда я вижу укутанных в покрывала женщин. У меня это вызывает омерзение и ярость. Почему они уродуют себя в угоду мужчинам?

В лице Рози отразились шок и неодобрение. У Анук горячность Айши тоже вызвала удивление.

— Но, Айша, — возразила Рози, — не все мусульманки надевают покрывала по велению мужчин. Ты же знаешь. Неужели ты отказываешь им в праве одеваться так, как они хотят?

— Я не желаю об этом говорить, — не выдержала Анук. — Давайте сменим тему.

— Почему? — Рози не собиралась отступать. Она обратилась к Айше: — По-твоему, Шамира лжет сама себе, когда говорит, что покрывало придает ей силы?

— Силы Шамире придает Терри. Ее мать — алкоголичка, сестра — наркоманка, отец — бог знает где. Это Терри придает ей силы, а не кусок материи на ее голове. — Рука Айши потянулась к пачке, но сигарету она не взяла.

— А Билал черпает силы в своей вере, — не сдавалась Рози.

Анук знала, что ее подруга права. Она помнила, какой был Терри, пока не принял ислам. Умный, по-юношески обаятельный. Но за его веселым нравом, панибратством крылись буйство, агрессия, тотчас же выползавшие на поверхность, едва он напивался. Его открытое, дружелюбное лицо становилось рыхлым, обрюзглым; от него постоянно несло перегаром. Как же она была потрясена произошедшими в нем переменами, когда спустя много лет как-то встретила его на ужине в доме Гектора и Айши! Он тогда еще не взял себе другое, мусульманское, имя, но уже обратился в ислам и изучал арабский и свою новую веру. Глаза у него были ясные, кожа чистая, он поправился, раздобрел. Сам он был невозмутим, словно наконец-то обрел душевный покой. Она никогда не думала о нем как о счастливом человеке, но тогда он казался довольным собой и своей жизнью. Честно говоря, сама она не была лишена предрассудков в отношении аборигенов и, зная историю развития расистских настроений в Австралии, до того момента считала, что он никогда не сможет быть счастливым человеком, что он всегда будет драчуном. Что он умрет драчуном, причем в молодом возрасте. Она улыбнулась сама себе, зная, что никогда не поделится с Рози только что пришедшей ей в голову богохульной мыслью: он был молод и агрессивен, а теперь, став набожным, превратился в зануду.

Вместо этого она кивнула:

— Верно. Только все же давайте оставим разговор о религии. Я думала, Бог умер незадолго до моего девятого дня рождения, но, похоже, я ошибалась. А я терпеть не могу признавать свои ошибки. Так что давайте поговорим о чем-нибудь другом.

Джим все еще поглядывал на нее. Ей нравилось, что она — женщина, пьет вино, флиртует, развлекается.

— Пусть будет по-твоему, — рассмеялась Рози. — Больше никаких разговоров о Боге. Просто она мне здорово помогает. Думаю, мы с ней подружимся.

— С кем?

Анук, отвлеченная флиртом с Джимом, утратила нить разговора. Неужели отупение — это тоже проклятие беременности?

— С Шамирой, — ответила Рози. Она украдкой глянула на Айшу и быстро отвела глаза. Они уже говорили об этом, догадалась Анук. Ее кольнула ревность, как в детстве.

— Чем это она тебе помогает?

— Она всячески меня поддерживает. В деле о жестоком обращении с Хьюго.

Ну уж нет, обсуждать я это не стану, прикинусь дурой.

— Мы подали в суд на кузена Гектора. — Рози не решалась посмотреть на Анук.

— Забери заявление, Рози.

— Гэри настроен очень серьезно.

Раздосадованная Анук сердито глянула на Айшу:

— Ты хоть ее образумь.

— Это решение Рози, — твердо сказала Айша.

— Тогда я буду свидетельствовать в пользу Гарри и Сэнди.

Рози резко повернулась к ней:

— Ты же видела, как этот ублюдок избил Хьюго.

— Я видела, как Гарри дал пощечину Хьюго. И я видела, что Хьюго это заслужил.

— Никто не заслуживает того, чтобы его ударили, тем более ребенок.

— Это все громкие слова, пошлая болтовня нового времени. Ребенка нужно приучать к дисциплине, и порой это приходится делать физическим путем. Так мы усваиваем, что можно, а что нельзя.

— Заткнись, Анук, — в ярости прошипела Рози. — Ты не имеешь права так говорить.

Потому что я не мать? Она едва не призналась, ей пришлось прикусить язык, чтобы не сказать: я беременна. Она не должна повышать голос, свои аргументы она должна излагать спокойным тоном.

— Я говорю не только о твоем сыне. Я в общем смысле. Мы воспитываем поколение нравственных уродов, растим детей, которым незнакомо чувство ответственности.

— Избиение — не самый подходящий способ привить чувство ответственности.

— Гарри не избивал Хьюго.

— Он его ударил. Жестоко с ним обошелся. Это противозаконно.

— Чушь собачья, — взорвалась Анук. — Да, наверно, ему не следовало давать Хьюго пощечину, но то, что он сделал, не преступление. Нам всем хотелось отхлестать его в тот момент. Ты намерена испортить жизнь Гарри и Сэнди только потому, что Гэри вбил себе в голову, что Гарри поступил неправильно, и потому что бедняга Гэри у нас всегда жертва.

Анук не кричала, но говорила громко, напористо, настойчивым тоном. Она сознавала, что Джим и Тони за соседним столиком замолчали, но ей было все равно. Она хотела, чтобы ее слова зацепили, ранили Рози. Ей казалось, никогда в жизни ничто не раздражало ее так яростно, как эта ханжеская уверенность подруги в собственной правоте.

— Или ему просто скучно? Да, Рози? Гэри скучно, и он решил немного разнообразить свою жизнь?

Рози тихо всхлипывала:

— Ты не имеешь права. Не имеешь.

— Проблема Хьюго не в том, что Гарри его ударил. Проблема Хьюго в том, что ни ты, ни Гэри не в состоянии контролировать своего ребенка. Он ведет себя как поганец, а вам хоть бы хны.

— Все, Анук, хватит! — гневно воскликнула Айша.

Да, хватит. Ей больше нечего сказать. Она давно хотела выложить Рози все, что сказала ей сейчас, но теперь, выговорившись, почему-то не испытывала ни удовольствия, ни удовлетворения. Она чувствовала себя виноватой, подлой, видя, какой эффект произвели ее слова на подруг.

Айша держала Рози за руку.

— Ты не вправе так говорить, Анук. Рози права, — тон у Айши был ледяной, взгляд отчужденный, — тебе плевать на наших детей. Нам это известно, и мы тебя не осуждаем. Ты не любишь детей, не любишь говорить о детях. Ты постоянно даешь это понять, и мы уважаем твою позицию. Но в таком случае не думай, что у тебя есть право судить и поучать нас. — Айша боролась со слезами, голос ее дрожал. — Гарри не имел права бить Хьюго. Да, возможно, нам всем в тот момент хотелось ударить его, но суть в том, что никто другой из взрослых этого не сделал. Мы проявили самообладание, а это как раз то, что отличает взрослых от детей. Никто из нас не ударил его, потому что мы знали: это недопустимо.

Нет, некоторые из нас «проявили самообладание» из страха. Анук чувствовала себя усталой. Она не была готова и дальше отстаивать свою позицию. Вот почему я не стану рожать этого ребенка, сказала она себе, вот почему я сделаю аборт. Я не хочу становиться такой, как вы. Я не на вашей стороне, в этом — нет. Это — не единственный способ быть родителем, но единственный, допустимый в современном мире. А чтобы быть такой матерью, какой хочу я, нужно настроиться на изнуряющую борьбу. И возможно, у меня получится, зато ничего другого сделать я не смогу. Анук осознала, что она все время сжимает и разжимает кулаки. Все трое молчали, и это молчание ощущалось особенно остро, потому что вокруг, в уже переполненной пивной, стоял шум, со всех сторон раздавался пьяный смех, доносились обрывки разговоров. Анук знала, что подруги ждут, когда она нарушит молчание, помирится с ними, восстановит атмосферу дружелюбия. Так было всегда. Эта мысль потрясла ее как откровение. Из них троих она была самой рисковой, самой современной и стильной. У нее был возлюбленный из актеров, у нее была престижная работа. Она не была матерью, не была женой. Она была не такой, как они, и они всегда будут видеть в ней другую. Даже Айша.

Анук встала, перегнулась через столик и поцеловала Рози в лоб.

— Прости, дорогая, — просто сказала она. — Я согласна. Он не имел права.

Рози улыбнулась сквозь слезы:

— Спасибо.

Айша стиснула руку Анук и посмотрела прямо ей в лицо. Ты тоже меня прости, одними губами произнесла она. Анук осторожно высвободила свою руку и закурила. Айша украдкой, с виноватым видом, тоже взяла из пачки сигарету. Анук с Рози невольно рассмеялись над ней.

Айша проигнорировала их.

— Вам не приходило в голову, что курение — это новая форма адюльтера? — шепотом спросила Анук, подмигнув Рози.

— Гэри говорит то же самое, — сказала Рози. Анук оставила ее реплику без внимания.

Айша поспешила перевести разговор на другую тему:

— Так о чем ты хотела с нами поговорить? По телефону ты сказала, что тебе нужно с нами посоветоваться.

Я хотела посоветоваться с тобой, подумала Анук, а вслух сказала:

— Я подумываю о том, чтобы уйти с телевидения. Хочу все же попробовать написать свой роман. А то я только говорю и говорю о нем, а до дела никак не доходит.

Рози с Айшей взвизгнули, будто девчонки. Они были несказанно рады за нее.

— Конечно, уходи, — поддержала ее Айша. — Мы все думали, сколько еще времени тебе понадобится, чтобы принять это решение.

— Ты должна уйти, — согласилась Рози. — Непременно. У тебя хватит решимости, Анук.

— Знаю. — И, подтверждая то, что ее подруги не смели произнести вслух, добавила: — А что мне мешает? Детей у меня нет.

Рози показала ей язык. Она была прощена.

— У Гэри такие же мысли. Хочет снова заняться живописью.

Анук с Айшей украдкой переглянулись. Сравнение Рози было неуместно. Гэри не обладал ни дисциплинированностью, ни талантом. Называть его художником можно было разве что в шутку.

— Давайте возьмем еще бутылку.

И они пустились во все тяжкие. Позже вечером, вернувшись домой, Анук тотчас же кинулась в туалет, где ее стошнило несколько раз — такого с ней не было более двадцати лет. Она выдавила из своего организма все — и съеденную пищу, и выпитое вино, и ей казалось, что с каждой потугой она выталкивает из себя своего ребенка.

На следующее утро Рис пришел, когда она еще спала. Она проснулась от запаха жарящейся яичницы с ветчиной. Она помчалась в туалет, где ее опять стошнило.

— Должно быть, вы вчера здорово накачались. — Опустившись на корточки подле нее, он вытирал ей лоб.

— Это уж точно, — жалобно простонала она. Он помог ей вернуться в постель. — Прости, Рисбо, у меня нет аппетита.

— Ну и горазды же вы пить, девочки. Вам мужиков перепить — раз плюнуть.

Ничего подобного, хотела ответить она. И не потому, что мы женщины, а потому, что нам уже не двадцать пять. После этого мы несколько дней приходим в себя. Она подумала, не сказать ли ему: Рис, у меня будет ребенок. Ты на время оставишь работу, чтобы помочь мне вырастить его, пока я буду писать свой роман, ладно? Она глянула на него: он лежал рядом с ней, рукой подперев голову. Возможно, он согласится. Возможно, станет с радостью ей помогать и возненавидит ее лишь многие годы спустя.

Она ущипнула его за нос:

— Вчера Айша спрашивала, не подпишешь ли ты несколько фотографий для Конни и Ричи.

— Это ее дети?

Анук закатила глаза:

— Ты слишком много травки куришь. — Боже, она ведет себя, как мамаша. — Детей Айши зовут Адам и Мелисса. Я тебе сто раз говорила. Конни ты видел на барбекю. Юная блондинка. Прелестная девочка, очень милая. Помнишь?

— Смутно.

— А Ричи — ее дружок.

— Да? — Нотки сомнения, прозвучавшие в его голосе, заинтриговали Анук.

— Что?

— Я думал, он голубой.

Голубой? Какая глупость. Нормальный парень, просто скучный.

— Ну, ты совсем зазнался.

Рис оскорбился:

— Я не то имел в виду. Просто мне так показалось. — Он лукаво посмотрел на нее: — У моего поколения нюх на геев — не то что у вас, старичков.

Она рассмеялась:

— Не хами, не такая уж я старая. Как бы то ни было, думаю, ты ошибаешься. Но на всякий случай подпиши им обоим фото, где ты с оголенным торсом. Если только твой нюх не подсказывает тебе, что эта девочка — лесбо.

Он поднялся и, смеясь, пошел на кухню. Анук услышала, как он готовит кофе. Она сбросила с себя одеяло и глянула на свой живот. Он был плоский. Ей с трудом верилось, что в ее чреве зарождается новая жизнь. Мы с Рисом были бы идеальными родителями для ребенка с нетрадиционной сексуальной ориентацией, подумала она, ему бы чертовски повезло с нами. Она похлопала себя по животу. Но это лишь один шанс из десяти, детка, а если верить назойливым святошам, то и вовсе один из двадцати. Но я не люблю держать пари, даже на выгодных для себя условиях, прошептала она своему животу.

В клинику она отправилась одна. Вернулась домой тоже одна, приехала на такси. За рулем сидел серб, у него уже были внуки. Он обрадовался, что она помнит несколько югославских фраз, выученных в ту пору, когда она жила в Загребе, и взял с нее слово, что когда-нибудь она посетит Белград. Он был благородный человек и, видя, что она бледна и едва держится на ногах, проводил ее до двери. Дома она глянула на выданную ей медсестрой фотокопию с рекомендациями о том, что не следует делать после аборта, скомкала листок и бросила его в мусорную корзину. Она осознала, что постоянно думает о таксисте, которого она оскорбила неделю назад. Она разделась, накинула халат и включила телевизор. Она не могла забыть его лицо. Она приглушила звук, позвонила по телефону в службу такси и дождалась, пока ей ответит человеческий голос. Она сообщила детали заказа и попросила дать адрес водителя.

— Нет, адрес дать не можем, — категорично заявила женщина на другом конце провода. — Вы запомнили номер машины?

— Нет.

— Вы хотите подать жалобу?

— Бог мой, нет. Я хочу извиниться перед ним. Боюсь, я слишком грубо обошлась с ним, незаслуженно оскорбила его.

Голос женщины смягчился:

— Думаю, вы на себя наговариваете.

— К сожалению, нет.

Диспетчер помолчала, потом сказала, что наведет справки и передаст ее извинения водителю. Анук перечислила все возможные детали заказа — назвала время, дату, место посадки и высадки. Закончив, она уточнила робко:

— Вы передадите ему мои извинения?

— Постараюсь.

— Назвать мою фамилию?

— Нет, — твердо ответила диспетчер. — Это не важно.

Она спала крепко, и, когда проснулась, в голове стучало, а в животе ощущалась сильная резь, будто все ее внутренности кромсали на части. О том, чтобы позавтракать или принять душ, не могло быть и речи. Она натянула тренировочные штаны, рубашку и позвонила Рису. На его автоответчике оставила сообщение с просьбой прийти к ней сегодня вечером. Потом включила компьютер, налила себе кофе и села за стол. Заявление об увольнении она составила быстро, в четырех строчках выразив все, что хотела сказать. Затем открыла другой документ. Глянула на экран монитора, на мигающий курсор. Она глотнула кофе и закурила сигарету. Курсор продолжал мигать.

— Что ж, садись пиши, — вслух произнесла она.

И начала писать.

Гарри

Гарри стоял на веранде — кроме темных очков фирмы «Дольче & Габбана» и черных лайкровых плавок, на нем ничего не было — и смотрел на спокойные воды залива Порт-Филлип[44]. Заходящее солнце раскрашивало горизонт в красно-оранжевые спирали; сквозь пелену смога, висевшего над вечерним городом, проглядывали шпили и плоские крыши мельбурнских небоскребов. Тело Гарри блестело от пота и лосьона. Еще стояла обжигающая жара, с раннего утра не было ни ветерка. Он чувствовал запах жарящегося мяса, которое готовила Сэнди, и потирал живот, предвкушая вкусный ужин. По Бич-роуд почти вплотную одна за другой ползли машины. Так вам и надо, придурки. Гарри улыбнулся сам себе. С только что отстроенной веранды его дома прекрасно были видны море и пляж. В парке четыре юные девушки — блондинки с гибкими станами — в бикини ополаскивались под душем. У них были упругие маленькие грудки. Широко улыбаясь, он прижался пахом к тонированному стеклу балконной стены. Тяжело дыша, он не сводил глаз с девушек. Те, смеясь и визжа, брызгали друг на друга водой. Его пенис удлинился, окреп, набух под лайкрой. Он стал раскачиваться взад-вперед, так, чтобы член терся о стекло. Ну же, давай, сучка, беззвучно произнес он. Одна из девушек наклонилась, и он тихо застонал, увидев ее полные загорелые ягодицы. Хочешь, я засажу в тебя своего дружка, маленькая шлюшка?

Он отступил от стекла. Девушки теперь вытирались, складывали полотенца, убирали свои вещи в сумки, но его интерес к ним угас. Он еще раз глянул на открывающийся перед ним вид, затем повернулся и нырнул в бассейн — рассек водную гладь и погрузился в блаженно прохладный мир. Вынырнул, хватая ртом воздух, широко улыбнулся. Снова ушел под воду, потом стал перекатываться, как тюлени в зоопарке, на которых обожал смотреть Рокко. Повернулся на спину, раскинул на воде руки и ноги. Крикнул в небеса:

— Я — владыка мира!

— Его величество голодны?

На краю бассейна стояла Сэнди. Загорелая — ее кожа имела медовый оттенок, — она тоже была в бикини, но если те девочки в своих открытых купальниках выглядели вульгарно, как проститутки, то его жена, на его взгляд, была изысканна, как элегантные европейские модели на обложках журналов, что она читала. Он сам купил ей это бикини. Полоски материи жемчужного цвета крепились на фигуре с помощью маленьких золотых колечек. Глядя на жену, он сожалел, что потратил время на фантазии о дешевых красотках на пляже, когда рядом с ним была настоящая женщина, из плоти и крови. Поверх бикини Сэнди надела одну из его старых хлопчатобумажных рубашек и все равно при этом смотрелась потрясающе. Я — владыка мира, повторил он про себя.

— Корову готов сожрать.

— В таком случае ужин на столе, ваше величество.

Телевизор на кухне работал, на экране показывали какую-то катастрофу. То ли взрыв бомбы, то ли землетрясение, то ли боевые действия. Ему было наплевать. Пусть тюрбаны и жиды перебьют друг друга. Он пощелкал пультом, нашел передачу о природе на одном из каналов кабельного телевидения и убрал звук. Налил вина себе и Сэнди, закурил и сел на табурет, наблюдая, как жена заправляет салат.

— Где Рокко?

— Смотрит телик в гостиной.

Гарри позвал сына и стал ждать, когда тот откликнется.

— Что? — крикнул в ответ Рокко.

— Иди сюда.

Рокко, словно бросая вызов родителям, разгуливавшим по дому в полуобнаженном виде, был полностью одет — тренировочные штаны, бейсболка, балахонистая черная футболка с какой-то безвкусной блатной надписью на груди, носки, кроссовки.

— Тебе не жарко?

Его сын пожал плечами и не спеша уселся на табурет рядом с отцом:

— Что на ужин?

— Отбивные.

— С чипсами?

— Ты ешь слишком много чипсов, — заметила его мать.

— Чипсов много не бывает.

— Спасибо за поддержку, ваше величество.

Рокко недоуменно пожевал нижнюю губу. Гарри с трудом сдержался, чтобы не одернуть сына. Манера жевать губу уродовала Рокко.

— Мам, а почему ты называешь папу «ваше величество»?

— Потому что я — владыка этого дома.

Рокко перестал жевать губу, и Гарри шутливо ущипнул его за мочку уха:

— Когда-нибудь ты тоже станешь владыкой.

Но Рокко уже потерял интерес к разговору. Он развернулся на табурете и уткнулся взглядом в телевизор. Взял пульт, начал переключать каналы.

Сэнди перегнулась через стол и забрала у него пульт:

— После ужина посмотришь. Не отползаешь от телевизора.

— Телевизора много не бывает.

При виде негодования на лице Сэнди Гарри с сыном виновато рассмеялись.

— Ты звонил адвокату?

Рокко лег спать, а они смотрели DVD-фильм на новом плазменном телевизоре. Этот телевизор — огромный, как небольшой экран в кинотеатре, — обошелся им в кругленькую сумму, но он того стоил. Они его поместили в центре художественно оформленной стены. По обеим сторонам от экрана стояли омываемые мягким оранжевым светом гранитные плиты, по которым тихо струилась вода. Все это стоило целое состояние, зато красота какая. Загляденье. Фильм — это была какая-то скучная романтическая комедия — он почти не смотрел. Сидел перед телевизором только потому, что Сэнди держала голову у него на коленях. Чтобы не тревожить ее, он не стал тянуться за пультом. Но она сама вдруг села и приглушила звук. В ответ на ее вопрос он громко застонал.

— Звонил?

— Завтра позвоню.

Он настороженно наблюдал за женой. Сэнди редко с ним спорила. Она давно усвоила — еще с тех пор, когда они только начали встречаться, — что на прямую конфронтацию со стороны женщины он реагирует однозначно — становится упрям, как бык, никакими доводами не проймешь. Она кивнула — без улыбки.

— Позвоню.

Черт бы тебя побрал.

Она по-прежнему сомневалась, вид у нее был недовольный.

— Обещаю.

Ее лицо просветлело. Она тепло улыбнулась и, наклонившись к нему, поцеловала его в губы.

— Спасибо, детка.

Он провел пальцами по ее шее, по плечам. Она все еще была в его рубашке. Он стянул рубашку с ее плеч. Но вопрос жены выбил его из колеи, напомнил, что впереди его ждет трудовая неделя, нарушил настроение умиротворенности воскресного вечера.

— Прости, милая, притомился я что-то.

Сэнди высвободилась из его объятий, опять надела рубашку.

Он поцеловал ее в лоб. Она включила звук и снова положила голову ему на колени. Но он был слишком возбужден, чтобы сидеть спокойно. Он осторожно поднялся, подложил ей под голову подушку, подошел к бару и взял из холодильника банку пива. Побродив по дому, он остановился у спальни Рокко. Мальчик тихо посапывал, свернувшись на кровати клубочком; белая простыня скрутилась вокруг его тела. Все еще было жарко, дувший с моря слабый ветерок не приносил прохлады. Гарри глянул на икону Богородицы с Младенцем, висевшей над кроватью сына, и быстро перекрестился. Спасибо, Панагия[45], прошептал он. Одно время они с Сэнди думали, что у них никогда не будет детей. Сначала ей никак не удавалось забеременеть, потом первые три беременности окончились выкидышами. Вспомнив про страдания жены, Гарри поморщился и повторил обещание, данное Богу. Что он всегда будет оберегать и любить ее. Глядя на спящего сына, он благодарил судьбу за то, что они вместе с ней создали семью, свой домашний очаг.

И теперь вот та мразь намерена все это разрушить. Он не мог решить, кого он больше ненавидит: истеричку-жену, что шипела на него с нескрываемым презрением, пропойцу тряпку-мужа или писклявого щенка, которому он дал пощечину. Чтоб они все трое сдохли. К черту адвоката. Если у него не тонка кишка, он возьмет ружье и каждому из них всадит пулю в башку. Он знал, что эти люди — нахлебники, нытики, жалобщики. Жертвы. Из той породы, кто постоянно юлит и умоляет, чтоб им скостили цену, а когда приходит время платить, оказывается, что у них нет денег на счетах. Все средства потрачены на наркоту, курево, выпивку и прочую дрянь, которой они заполняют свое никчемное мерзкое существование. Эти люди — мусор, их следовало выбросить на помойку сразу, при рождении. Ему нужно было не пощечину дать этому гаденышу; нужно было выхватить у него биту и сломать ее об башку этого сосунка, дубасить его по башке до тех пор, пока она не превратится в кровавое месиво. Представив изуродованное лицо мальчика, почти ощущая запах крови, Гарри почувствовал себя спокойным впервые с тех пор, как Сэнди подняла вопрос об адвокате. Он глотнул пива и вернулся в гостиную. Сэнди дремала на диване. Он выключил телевизор и поднял жену на руки.

— Пора спать, — прошептал он.

Они с Сэнди проснулись в шесть, и он сразу же пошел на пляж. Он старался плавать каждое утро, даже зимой, но, если вода была нестерпимо холодной, ограничивался долгой прогулкой по берегу бухты. Сегодня утреннее небо было чистым, залив спокойным, и хотя, когда он первый раз окунулся, у него было такое ощущение, будто он получил удар под дых, уже через минуту, несколькими яростными гребками перенеся свое тело на глубину, он позабыл про холод. Когда он вернулся в дом, Рокко еще спал. Сэнди под какую-то дерьмовую музыку хиппи занималась йогой. Он принял душ, быстро проглотил на завтрак тост с кофе и прошел в комнату сына. Рокко во сне спихнул простыни на край кровати; его тело блестело от пота. Хорошо он пахнет, подумал Гарри. Пахнет невинностью и чистотой.

— Разбуди его. — Сэнди, остановившись у него за спиной, обвила его руками, положив ладони ему на грудь.

Гарри глянул на часы. Еще только семь. Мальчик вполне может поспать еще с полчаса. Гарри покачал головой:

— Рано. Пусть еще поспит.

Он поцеловал жену и спустился в гараж. В это время он быстро домчит до моста Уэстгейт.

Алекс уже открыл мастерскую и возился под капотом «Мицубиси Верада» выпуска 1990-х. Гарри остановил свой полноприводной автомобиль рядом с бензонасосом и посигналил. Алекс обернулся, увидел Гарри, кивнул и продолжал работать. Его грязные синие тренировочные штаны едва держались на его толстой заднице. Из штанов выглядывали черные завитки густой колючей поросли, исчезавшей в расщелине между его ягодицами. Гарри смял бумажный пакет с эмблемой «Макдоналдса», который Рокко запихнул под пассажирское кресло, и, выйдя из машины, прицелился и кинул его в задницу Алекса.

— Что?

Точное попадание.

— Что? — передразнил его Гарри и расхохотался. — Подтяни штаны, осел, — сказал он по-гречески. — Кому приятно смотреть на твою жирную волосатую задницу?

— Они мне велики. — Алекс был не способен составлять сложные предложения. Он продолжал увлеченно копаться в двигателе.

— Ты толстеешь, приятель.

После развода Алекс набрал как минимум двадцать килограммов. В основном по вине его матери. Он переехал в дом родителей, и миссис Кирьяку готовила ему три раза в день. И это не считая жирных обедов во время рабочего дня, которые он брал на вынос в каком-нибудь кафе. А также не считая чипсов и шоколадных батончиков, которыми он перекусывал в перерывах между работой. Не только мама его была виновата. Алексу всегда не хватало честолюбия, а после того, как Ева ушла от него, он перестал следить за собой и постарел. Они с Гарри были ровесники — родились с разницей всего в одну неделю, — но Алекс выглядел лет на десять старше. В нем все еще можно было разглядеть симпатичного юношу, с которым Гарри учился в школе, который был его лучшим другом вот уже более двадцати лет и выступал шафером на его свадьбе, но женщины на него больше не заглядывались.

Задумав купить автомастерскую в Алтоне[46], Гарри предложил Алексу стать его компаньоном. Тот взял его руку, с гордостью пожал ее; в глазах его друга стояли слезы. Я ведь не бизнесмен, приятель, ответил он, плохой из меня компаньон. Он был прав. Будь Алекс его компаньоном, он давно прибил бы его. Алекс обожал возиться с автомобилями и грузовиками; он был превосходным, добросовестным механиком, но бумажную работу ненавидел и не любил общаться с клиентами. Он терпеть не мог заниматься финансовыми отчетами, сразу зажимался, умолкал, уходил в себя. На Гарри он работал вот уже двадцать лет, и каждый год Гарри давал ему премию и регулярно повышал зарплату. Алекс был благодарен ему, но Гарри был уверен, что, будь он менее справедлив к своему другу, тот все равно не стал бы жаловаться. Из-за этой его малахольности Ева и ушла от мужа. Когда Алекс получил специальность и начал зарабатывать, его родители внесли первый взнос за небольшой домик в Ричмонде[47], и он регулярно, из года в год, выплачивал кредит. Но даже после рождения ребенка Алекс не задумался о том, чтобы переселиться с семьей в более просторный дом. Гарри полагал, что Алекс спокойно обошелся бы и без женитьбы, если б его родители не боялись остаться без внуков. Он женился из чувства долга — так же, как делал все остальное. Развод друга Гарри ничуть не удивил, и он не винил Еву за то, что она бросила мужа. Алекс никогда не изменится. Его вполне устраивало то, что он имел: у него была своя комната, ему нравилось пить с друзьями, которых он знал тридцать лет, каждые две недели и на православную Пасху он виделся со своими детьми, у него была полноценная работа в мастерской Гарри. Алекс наверняка считал, что жизнь удалась. Возможно, и удалась, думал Гарри, он был избавлен от стрессов. Только это была какая-то завершенная жизнь, которая, казалось, больше ничего не могла предложить его другу.

— Тебе надо худеть, старик. Лишние килограммы, что ты набрал, вредят твоему здоровью.

— Ты прав.

— Начал бы ты снова играть в футбол по выходным.

— Непременно, приятель.

— И перестань жрать суррогатное дерьмо из закусочных. Отныне на обед ты ешь только сэндвичи с салатом.

Алекс высунул голову из-под капота и посмотрел на своего друга:

— Черта с два. Какой смысл стараться дожить до старости, если для этого я должен питаться, как кролик? Мне нравятся пироги и гамбургеры.

— Что с двигателем?

— Машина перегрелась. Не могу найти утечку в радиаторе, поэтому проверяю вентилятор.

— Чья машина?

Алекс пожал плечами:

— Не знаю. Кон оформлял заказ.

И тут до него вдруг дошло, что обычно его босс по понедельникам не приезжает так рано в эту мастерскую. Гарри с Сэнди недавно открыли еще одну станцию техобслуживания, в Мурабине[48], и последние месяцы новый бизнес отнимал у Гарри почти все время.

Гарри ухмыльнулся, словно видел, как складываются мысли в голове его друга.

Алекс вытер руки, положил полотенце и предложил ему сигарету.

— Так что тебя привело сюда так рано?

Гарри взял сигарету, Алекс дал ему прикурить.

— Хочу с бумагами поработать.

Алекс вскинул брови:

— А что, есть проблемы?

Гарри глянул на дорогу. Машины длинной вереницей медленно ползли в город. Вокруг простирался однообразный равнинный ландшафт пригорода — серый, блеклый, функциональный и унылый. Пляж, находившийся на удалении всего нескольких кварталов, тоже казался мрачным и непривлекательным в сравнении с искрящейся изумрудной полоской моря, разливавшегося сразу же перед его палисадом. Боже, подумал он, как я ненавижу эти гнусные западные окраины.

— Да, пожалуй, — наконец ответил он.

Алекс взял свое полотенце, затушил окурок и вновь занялся двигателем. Это означало, как догадывался Гарри, что разговор окончен. Какого бы мнения ни придерживался Алекс — если таковое у него вообще было, — свои мысли он будет держать при себе.

Гарри молча докурил сигарету и затем прошел в свою контору — небольшую пристройку с односкатной крышей, которую он сложил на скорую руку, когда купил эту мастерскую. Порывшись в шкафу, он нашел бухгалтерские книги, включил радио и сел работать.

Порой, изнывая под грузом забот, Гарри с тоской вспоминал то время, когда он был обычным работягой. В отличие от Алекса он никогда не бредил машинами, зато всегда стремился найти причину поломки того или иного механизма. Его мать — да благословит Господь ее душу, — видя, как он все время что-то пытается починить — сгоревшие тостеры, разрядившиеся аккумуляторы, неисправные игрушки на батарейках, — жила в постоянном страхе, что ее единственное, ее любимое дитя убьет током. Сделай же что-нибудь, кричала она на мужа, останови его, ведь он убьет себя. Заткнись, рычал в ответ отец, оставь ребенка в покое. Хочешь, чтоб он вырос придурошным пусти[49]. Не трогай его. И его отец — да благословит Господь и его несчастную душу — вместо того, чтобы ругать сына, помогал ему исследовать сложный мир электрических схем и проводов, а в один прекрасный день разрешил Гарри ремонтировать их семейный автомобиль. Когда они вдвоем, отец и сын, колдовали над двигателем, между ними возникало единение, в котором матери Гарри не было места. Только на кухне и вообще в доме он чувствовал себя неуютно. Его родители могли неделями не общаться друг с другом, обмениваясь лишь дежурными фразами. Гарри с раннего возраста научился ценить такие периоды затишья. Не выносил он, когда тишина взрывалась и родители изливали друг на друга свою ненависть. Зачинщицей ссоры всегда была мать. Ты — животное, неожиданно заявляла она мужу за ужином. Насильник, дегенерат. Ее муж продолжал молча есть. Ты не знаешь своего отца, доказывала она сыну. Он постоянно таскается по шлюхам, постоянно грешит против Бога и природы. И Гарри ждал того момента, когда отец, не выдержав, поднимется и ударит ее. Он молился, чтобы отец ограничился одним тычком или пощечиной. Иногда тот снимал ремень, и Гарри спешил вмешаться, просил отца прекратить. Но Тассиос Апостолус был сильный мужчина, он отпихивал сына в сторону. Когда-нибудь ты поймешь, говорил он Гарри, что женщины — исчадия ада. Гарри удалялся в свою комнату и, стараясь отвлечься от скандала, чинил свои игрушки, радио или старый черно-белый телевизор, который отдал ему отец. Когда он снова выходил из своей комнаты, отец уже сидел перед телевизором, мать — гладила или шила на кухне. Порой он видел, что блузка на ней разорвана, в уголке ее рта запеклась кровь. Зато они уже не дрались и не орали. Гарри радовался, что в доме вновь воцарилась тишина.

Гарри перекрестился. Помолился за души своих родителей. Они вырастили и выучили его, оставили ему вполне приличный стартовый капитал. В общем, сделали все, что могли, и даже больше.

Теперь у него почти не было времени заниматься ремонтом. Он проверил мобильник: два новых сообщения. Сейчас сам он редко возился с автомобилями, только если это были машины его давних постоянных клиентов. В мастерской в Алтоне заправляли Алекс и Кон, трое работали на него в Хоторне[50], еще трое — в новом гараже. В Мурабине рядом с мастерской он также открыл круглосуточный магазинчик товаров первой необходимости и нанял персонал из молодежи. А свое время он посвящал главным образом начислению зарплаты, отчислениям в пенсионный фонд, распределению заказов и оформлению поставок. Прежде ему всегда помогала Сэнди, но после рождения Рокко он настоял на том, чтобы она, если хочет, бросила работу. Год она просидела дома, а потом попросилась обратно, на неполный рабочий день. Он удовлетворил ее просьбу, а сам втайне гордился женой. Он любил свой новый дом, ему нравилось жить на побережье — об этом он мечтал с детства, — однако у него не было ни времени, ни желания общаться с богатенькими дамочками, что обитали с ним по соседству. Это все были никчемные женщины, щеголявшие искусственным загаром, нарисованными улыбками и силиконовыми сиськами. Он их не уважал. Они только и делали, что тратили деньги своих мужей на посиделки в кафе и ресторанах, нескончаемые покупки и личных тренеров. Гарри перегнулся на стуле, коснулся дерева. Благодарю тебя, Панагия, молча помолился он. За все благодарю.

Подозрения Сэнди оправдались. Что-то не так было в бухгалтерских книгах. Алекс утверждал, что бизнес не приходит в упадок, что за последний год, наоборот, заказов стало больше. Но на прибыли это не отражалось. Да, из-за драчки на Ближнем Востоке с ценами на бензин началась чехарда, и за последние два года они много средств вложили в переоборудование мастерской, но все это было учтено в сметах. Гарри услышал, как к мастерской подъехал автомобиль Кона. Он закурил, глянул на настенные часы. Циферблат зарос паутиной, в которой застряли три дохлые мухи.

Он услышал, как Кон поздоровался с Алексом. Увидев в конторе Гарри, парень от удивления остановился как вкопанный:

— Привет, босс.

Придурок сделал себе стрижку, как у английских футболистов: с боков коротко, в середине — заостренный пышный хохол, спереди — светлые пряди.

— Часы нужно протереть… — Гарри обвел взглядом помещение. — Да и вообще убраться здесь не мешало бы.

— Конечно, сегодня же наведу порядок. Как Сэнди? Как малыш?

— Сэнди в порядке, малыш тоже.

— Что привело тебя сюда?

Мобильник Гарри зажужжал и засигналил.

— Ответь.

— Забудь. Бумаги смотрю.

Кон сунул в рот сигарету и улыбнулся. Наглый малый.

— Какие-то проблемы?

— Да. Проблемы. Ты — моя проблема.

Улыбка исчезла с лица Кона, он затеребил сигарету.

— Не понимаю, о чем ты, — нервно произнес он.

Гарри молчал, пристально наблюдая за своим работником.

— Черт возьми, Гарри. Ты хочешь меня уволить? — Голос Кона дрогнул, сорвался, он заплакал. Гарри увидел у бензонасоса Алекса. Какая-то женщина — азиатка, молодая, стильная — вышла из алого автомобиля «Тойота Королла» и огляделась. В руках она сжимала гобеленовую сумочку с узором из розовых и желтых роз. Надменно задрав подбородок, она ждала, когда ее обслужат. Жди сколько угодно, дорогуша, Алексу ты до лампочки. Гарри не поворачивался к Кону, пока тот не перестал всхлипывать.

— Сядь.

Кон немедленно опустился на стул напротив него, вытер глаза и с волнением во взгляде уставился на босса.

— Что-то мне никак не сосчитать, насколько ты меня обул, пусти. Может, сам скажешь?

— Слушай, да, я совершил глупость. Но я все верну, Гарри, честно.

— Так на сколько?

Кон испуганно смотрел на него:

— Не знаю.

— Примерно.

— Двадцать тысяч?

Гарри присвистнул. Хороший ответ. Назови этот выродок цифру ниже, он бы его просто урыл.

— Значит, вдвое больше. Ты мне должен сорок штук.

Кон медленно кивнул. Развел руками:

— У меня нет таких денег, приятель.

— Куда делись?

Гарри знал, на что пошли эти деньги. На дурацкую ипотеку, что Кон выплачивал за дерьмовую квартиру в городе, на новый «пежо», на кокаин, таблетки и ужины для той глупой цацы, на которую он все пытался произвести впечатление. Кретин. На что он надеется?

— Не знаю. Не знаю, куда они делись. — Кон опять заплакал.

Он был безвольный говнюк, но Гарри стало жаль парня. Хотя не настолько, чтобы его простить. Гарри принял решение. Он даст парню шанс. Сэнди будет против, но ведь Кон даже не увиливал, не пытался лгать.

— Еженедельно ты будешь отдавать мне треть своей зарплаты. И с сегодняшнего дня начисляются штрафные санкции. По рукам?

Кон тяжело дышал. Говорить он не мог и поэтому просто кивнул.

— И еще, Кон. Попробуешь сбежать от меня или опять начнешь мухлевать, я сдам тебя в полицию. Но прежде повыбиваю тебе все зубы и засуну тебе в задницу отвертку. Ясно?

Слезы высохли на лице Кона. Он встал.

— Спасибо, Гарри. — Кон протянул ему руку, но Гарри отказался пожать ее:

— Убирайся, иди работай. Я не пожму тебе руку до тех пор, пока ты не расплатишься со мной до последнего цента. Я пожму тебе руку только тогда, когда ты станешь человеком.

На мгновение в глазах парня отразились жгучая ненависть и неприязнь. Он опустил голову:

— Конечно, босс.

Понурившись, он поплелся из конторы, как побитая собака, и приступил к работе рядом с Алексом.

Гарри проверил сообщения. Один его давний клиент, итальянец, просил посмотреть его машину. Поколебавшись, Гарри перезвонил ему и подтвердил, что в одиннадцать часов будет ждать господина Пачоли в Хоторне. В другом сообщении его просили позвонить Уорик Келли. Черт возьми, подумал он, я вполне мог бы убить время до окончания часа пик.

Он позвонил Келли. Трубку взяла ее младшая дочь Анджела.

— Мама дома?

— Как дела, дядя Гарри?

— Нормально. А у тебя, милая? Собираешься в школу?

— Я болею.

— По-настоящему?

— Да, живот болит, — недовольным тоном произнесла девочка, обидевшись на то, что он усомнился в правдивости ее слов.

— Значит, шоколадку не привезу. А то животик разболится еще больше.

Девочка долго не отвечала, и он улыбнулся сам себе.

— А я съем шоколад, когда мне станет лучше.

К телефону подошла Келли:

— Анджела заболела.

— Да, она сказала.

Он услышал, как девочка что-то выговаривает матери.

— Я еду.

Келли жила в квартире на Джилонг-роуд, и через десять минут он уже был там. Когда он позвонил в дверь, Келли разговаривала по телефону. Она впустила его, поцеловала, а сама все это время продолжала говорить по-арабски с кем-то на другом конце провода. Тон у нее был раздраженный, и он сделал вывод, что она беседует с матерью. Он прошел мимо нее в комнату девочки. Анджела, лежа в постели, смотрела по маленькому телевизору какую-то детскую передачу; рядом с ней на подушке лежал розовый плюшевый медвежонок. Дабы убедить его, будто она и в самом деле очень больна, девочка даже не подняла руки в знак приветствия. Он сел рядом с ней, поцеловал ее в макушку.

— Шоколадку привез?

— Да, но сейчас ты шоколад есть не будешь. Вид у тебя очень больной.

— Да, я очень больна. Положи в холодильник.

— Конечно, милая. — Он снова поцеловал ее и встал, собираясь уйти. Она села в кровати и спросила вдогонку:

— А что за шоколадка?

— «Черри райп».

— Ура! — радостно взвизгнула Анджела и потом, вспомнив, что она «болеет», с тихим стоном вновь легла на подушку. — Спасибо, дядя Гарри.

Келли, все еще болтавшая по телефону, беззвучно сказала ему, чтобы он садился. Он сел у небольшого кухонного стола, на котором лежали счета за воду, газ и телефон. Достал бумажник и выложил на стол сто пятьдесят долларов. Он оплачивал все ее счета, кроме телефонных. Из последних только разговоры по сотовому, который он ей подарил и которым она пользовалась только тогда, когда звонила ему. Келли была благоразумная женщина. Она всегда связывалась с ним только по мобильнику, никогда не компрометировала его перед женой. Сейчас он смотрел, как она ходит по квартире. Маленькая, с пышной задницей и большой низкой грудью. Смуглая и пухленькая, она была полной противоположностью Сэнди — высокой светленькой сербке. Этот контраст взволновал его. Келли поморщилась, глядя на него. Он бесцеремонно расстегнул молнию на джинсах и стал поглаживать свой пенис. Она бросила на него раздраженный взгляд, потом затворила дверь в детскую и подошла к нему.

— Конечно, мама, — вдруг перешла она на английский. — В воскресенье я их привезу. — Свободной рукой она пощекотала его яички, пощупала отвердевший пенис. — Да не забуду, нет, конечно.

Гарри глянул на Мадонну, с осуждением во взгляде смотрящую на него с кухонной стены. Накрыл ладонью пальцы Келли, заставляя ее крепче стиснуть его пенис, и рывками задвигался на стуле. Оттянул ее сосок, стал выкручивать его, пока она не шлепнула его по руке. Гарри сознавал, что за стеной ее дочка смотрит телевизор. Вдыхая запах пота своей любовницы, он поцеловал ее плечо, шею, волосы. Она закончила говорить по телефону. Он содрогнулся и, подавляя стон, стал извергаться в ее руке. Келли положила телефон.

— Посмотри на меня, — прошипела она, показывая ему испачканную руку. — Ты свинья. — Потом ловко, будто выполняя рутинную домашнюю работу, схватила чистую ветошь, намочила ее под краном и вытерла ладони. Затем бросила ветошь ему.

— Кофе будешь?

— Непременно.

Он вытер пенис, вытер капельку спермы на джинсах и кинул тряпку ей. Келли выбросила ее в мусорное ведро.

— Утром звонил Вэн. У него сломалось оборудование. Ему нужны деньги.

Боже Всемогущий. Ну и утречко выдалось.

— Сколько?

— Пару штук. — Келли глянула на деньги, что он выложил на стол. — Спасибо, милый.

— Заткнись. Ты же знаешь, я обожаю свою ливанскую цыпочку.

Он схватил ее, посадил к себе на колени. Интересно, есть у него время еще раз возбудиться и заняться сексом? Он глянул на часы. Исключено. Келли выключила чайник и налила кипяток в чашки. Потом села напротив него, улыбаясь, почесала левую грудь под футболкой.

— Вэн не врет, Гарри. Ты же знаешь.

Она была права. Вьетнамец Вэн, старый школьный приятель Келли, записывал дома контрафактные DVD-диски. Оригиналы — в основном новые голливудские фильмы и порно — ему присылали из Шанхая или Сайгона. Вместе с Келли они, как некогда коммивояжеры, ходили по домам, устраивали рекламные показы и продавали «пиратские» копии. Это был хороший бизнес, приносивший стабильный доход. У Гарри с Сэнди был целый шкаф DVD-дисков, приобретенных у Вэна.

— У него же есть деньги.

— У него сейчас сложная ситуация. Как и во всей стране. Выручка маленькая на этой неделе.

Гарри улыбнулся:

— Со следующей партии мне двадцать процентов.

Келли отвечала, не раздумывая:

— Десять, а твои две штуки вернем на следующей неделе.

Гарри громко расхохотался. Келли палец в рот не клади. Он вспомнил свой разговор с Коном час назад: тот хлюпал, как щенок.

— По рукам. Деньги Вэну завезу после обеда.

— Спасибо, милый. Когда снова увидимся?

— Скоро. — Она ему не жена. У него нет перед ней никаких обязательств.

Он быстро выпил кофе, поцеловал любовницу в губы и бросил шоколадный батончик в постель Анджеле. Занятия в школе уже начались, и девочка, уверенная, что ее обман удался, сидела скрестив ноги на кровати и играла в куклы. Она крепко обняла его. От нее пахло так же, как от Рокко. Должно быть, пользуются одинаковым мылом, предположил Гарри. Посвистывая, он пошел к своей машине.

Когда он медленно кружил по окраине города, зазвонил его мобильный. На экране высветился домашний номер, и он решил не отвечать. Наверняка Сэнди хотела проверить, связался ли он с адвокатом. Гарри включил на всю громкость музыку на стерео и стал раскачиваться в такт мощному будоражащему ритму песни в стиле хип-хоп. Перед ним попытался втиснуться «Паджеро-Крузер» новой модели, он не уступил придурку ни дюйма. Рванул вперед и рассмеялся, увидев в боковом зеркале разъяренное лицо толстого старого пердуна. Снедаемый чувством вины, что было частым явлением после посещения Келли, он решил, что вечером по пути домой купит жене цветы. Сэнди права. Придется позвонить адвокату.

Поначалу секретарша отказалась его соединить:

— У господина Петриуса клиент.

— Скажите ему, что звонит Гарри Апостолу.

Секундная пауза.

— Вы хотите договориться о встрече?

Какое твое дело, мочалка?

— Эндрю знает, по какому вопросу.

Его фамильярность сделала свое дело. Едва он назвал своего друга по имени, скучный, надменный тон секретарши мгновенно изменился:

— Минуточку, сэр. Я доложу господину Петриусу.

Из своего офиса Гарри наблюдал, как его работники возятся с двумя автомобилями — с двухлетним «фордом» и BMW выпуска конца семидесятых. Из трех принадлежавших ему станций техобслуживания эту, в Хоторне, он любил больше всего. Ему нравилось само здание — прочное кирпичное сооружение в стиле ар-деко тридцатых годов. Тогда строили на века. Гараж находился на улочке, ответвлявшейся от Гленферри-роуд, и это означало, что ему не надо далеко ходить на обед. На Гленферри-роуд всегда было полно народу, и Гарри с удовольствием прогуливался по улице, заходил в кофейню «Турок», читал там газету, курил, болтал с Иржиком. Алтонский гараж находился в самом центре безобразного, убогого пригорода, и хотя он гордился масштабами своей мурабинской мастерской, та тоже стояла у отвратительной широкой автострады Нипин-хайвей, по которой в восемь рядов нескончаемым потоком неслись машины. А уж найти в округе приличный кофе — это исключено. Нет, он предпочитал Хоторн, даже запах его нравился. Над задней стеной гаража высился ряд эвкалиптов, посаженных у железнодорожного полотна, тянувшегося вдоль улицы. Воздух в Хоторне был чистый. Конечно, не такой чистый, как морской воздух в Сандрингхэме[51], совсем не такой бодрящий и свежий, как на балконе его дома, но в миллион раз лучше, чем зловоние соли и нечистот в Алтоне, намного здоровее, чем угар Мурабина. Когда Рокко вырастет, он закроет эту мастерскую и перестроит ее в жилой дом — в дом для Рокко. Его сын будет жить рядом с городом, неподалеку от центра деловой активности, в хорошем, безопасном, богатом пригороде. Это будет первый дом его сына, и за него ему не придется выплачивать кредит.

Из раздумий его вывел звучный голос Эндрю:

— Все еще стоит, псина?

— Твоими молитвами, стервец.

Эндрю орал, как на стадионе, когда до свистка остается три минуты, а твоя команда уступает сопернику один мяч. Гарри отставил телефон от уха.

— Хочешь увидеться со мной сегодня?

— Ага.

— Какие планы на обед?

— Встреча с тобой.

— То-то же, малака.

— Где?

— А ты где?

— В Хоторне.

Эндрю назвал паб в Ричмонде[52].

— Встречаемся в час.

— Спасибо, Андреа.

— Заткнись, Апостолу. Платишь ты. — Фыркнув, Эндрю повесил трубку.

Гарри тотчас же позвонил Сэнди:

— Прости, милая. За рулем был.

— Ты связался с адвокатом?

— Связался.

Он почти чувствовал, как она сияет от счастья. Сэнди любит белые розы. Значит, он купит ей белые розы.

Вместо роз он купил ей музыкальную шкатулку. Освободился в Хоторне раньше, чем ожидал, и решил минут пятнадцать прогуляться по Берк-роуд, разглядывая витрины. В одной из них он углядел инкрустированную серебром медную шкатулку с выгравированной золотом надписью, как он предположил, на арабском языке. Сэнди нравились всякие буддистские безделушки. Он вошел в магазинчик и показал продавщице на шкатулку.

— Красивая вещь, — восторженно произнесла девушка. Она подняла крышку. Внутренность шкатулки была обита бархатом цвета рубина. Едва продавщица открыла шкатулку, из нее полилась приятная восточная мелодия. Гарри ткнул пальцем в надпись:

— Вы знаете, что тут написано?

— Это на санскрите.

— И что это?

Он не стыдился своего невежества. Он знал, что образования ему не хватает, но не считал нужным скрывать это перед молодой продавщицей. У него были деньги, и это все, что имело значение.

— Древнеиндийский язык.

Девушка колебалась. Видимо, сама не понимала, о чем говорит.

— Вы знаете, что тут написано?

Продавщица прикусила нижнюю губу и виновато покачала головой.

Гарри улыбнулся ей и взял в руки шкатулку:

— Наверно, тут написано: «Иди в задницу, америкашка». Девушка беззвучно охнула, а потом вдруг прыснула со смеху. Гарри подмигнул ей:

— Заверни это для меня, лапочка, да покрасивее. Это — подарок для моей благоверной.

Эндрю пил пиво за стойкой бара, когда Гарри вошел в паб. Здесь недавно делали ремонт, но новые владельцы постарались сохранить оригинальный декор, и все новые дополнения тоже соответствовали стилю поздней Викторианской эпохи, в котором было построено само здание и созданы его интерьеры. Гарри быстро обвел взглядом зал. Хм… неплохо. Надо бы как-нибудь поужинать здесь с Сэнди. Он хлопнул Эндрю по спине. Адвокат, все еще в пиджаке и галстуке, обливался потом. Он был худ, словно богомол, и настолько высок, что, когда сидел на табурете, лоб его приходился вровень со лбом стоящего Гарри. Друзья обнялись, и Эндрю попросил у бармена еще бокал пива. Гарри движением руки показал, что пить не будет, но Эндрю проигнорировал его жест:

— Uno, per favore[53].

— Я же за рулем, приятель.

— Поедим, выпьем кофе. Будешь как огурчик. — Эндрю подозрительно посмотрел на него. — Или, может, ты теперь за здоровый образ жизни?

— Ну вот еще!

Гарри плюхнулся на табурет рядом с Эндрю и пробежал глазами меню, начерканное на черной доске.

— Кормят вкусно?

— Не вкусно, а очень вкусно.

Кормили здесь и впрямь вкусно. Гарри, зная, что сегодня у него не будет времени сходить в тренажерный зал, заказал порцию жареных кальмаров. Эндрю проблемы лишнего веса не волновали, он заказал гамбургер с чипсами и бутылку вина, которую почти целиком выпил один. Гарри восхищался способностью адвоката есть в свое удовольствие и не поправляться. А все потому, что тот был живчик, ни секунды не сидел без движения. Эндрю всегда был таким, сколько он его помнил. В детстве и юности они жили по соседству в Коллингвуде[54]. В школе одна училка-стерва с садистскими замашками изо дня в день пыталась выбить из него непоседливость. Если видела, что он ерзает или вертится, ставила его перед классом и, стоило ему пошевелиться, метровой линейкой лупила его по ногам. Эндрю вздрагивал, морщился, с минуту пытался стоять смирно, но это ему никогда не удавалось. К концу урока задняя сторона его ног превращалась в сплошной багрово-лиловый синяк. Конец жестоким побоям положила мать Эндрю. Однажды на родительском собрании она схватила изуверку за волосы и отхлестала ее по лицу. Эндрю не исключили из школы по той простой причине, что он был самым блестящим и умным из всех учеников, единственным, кто мог защитить честь школы на олимпиадах по математике и английскому языку. Эндрю не затаил зла на учительницу, издевавшуюся над ним. Она была садисткой, думал Гарри, но нынешним школам не помешало бы немного ее жестокости. Должна быть какая-то золотая середина. В ту пору, когда он был мальчишкой, подобные проблемы не решались с помощью полиции или адвокатов. Мать Эндрю извинилась перед учительницей, и та — без особой радости — приняла ее извинения.

— Помнишь мисс Баллингхэм?

— Кого? — спросил Эндрю с набитым ртом.

— Мисс Баллингхэм, учительницу в четвертом классе.

— А-а… ту психопатку. Боже! Сейчас она, наверно, где-нибудь в тюрьме строгого режима. Надзирательницей.

— Ну не так уж она была плоха.

Эндрю проглотил то, что жевал, и посмотрел на своего друга. Положил вилку, пригубил бокал с вином:

— Так в чем дело, малака?.

Гарри слышал, как его нога пяткой отбивает дробь на полу: стук-стук-стук. Усилием воли он остановил свою ногу:

— Некоторые считают, что я такой же, как она.

Эндрю изумленно посмотрел на него, потом отмахнулся:

— Да ну, какая из тебя мисс Баллингхэм?

— Конечно, я — не мисс Баллингхэм, черт бы ее побрал. — Гарри выругался по-гречески.

Эндрю вытер губы и подбородок, скомкал салфетку и швырнул ее на стол. Схватил сигарету, откинулся на стуле и громко рыгнул.

— Все, я сыт. Давай к делу. — Он стал раскачиваться на стуле. — Не волнуйся, малака, я обо всем позабочусь. Тебя никогда не обвиняли в насилии, за тобой числится один мелкий проступок, который ты совершил еще пацаном; ты — хороший отец, хороший муж, хороший бизнесмен. Тебя не повесят за то, что ты выпорол какого-то щенка, который заслуживал взбучки.

— Так и сказать на суде?

Эндрю рассмеялся. Пепел упал ему на рубашку, он рассеянно стряхнул его.

— Нет, ты будешь изображать раскаяние, будешь вести себя, как любящий муж и отец. Что соответствует действительности. А говорить буду я. Вот почему твой карман пустеет, малака; ты платишь за возможность посмотреть мое блестящее выступление. — Эндрю рыгнул, опять умышленно громко, чтобы шокировать сидящих за соседними столиками. — Если нам повезет, тот тукнутый неудачник явится на суд пьяным. Так что не беспокойся.

— Сэнди спрашивает, когда это будет.

— Вах… — Эндрю беспечно развел руками. — Не раньше, чем через несколько месяцев.

— Я хочу знать точную дату.

— Уведомление мы, наверно, получим в следующем месяце. А что за спешка?

— Просто хочу, чтоб все скорее закончилось. Хочу разделаться с этим раз и навсегда.

Эндрю презрительно махнул рукой над столом:

— Все это ерунда, приятель. Что самое страшное может произойти?

— Ты сказал, я могу получить судимость. Уже вторую.

— Заткнись, Апостолу. — Эндрю перегнулся над столом и заговорил настойчивым тоном: — Ты подрался, когда тебе было шестнадцать. Ни один судья это не приплетет. Ты отвесил щенку оплеуху, потому что он угрожал твоему ребенку. Ну хорошо, допустим, они попробуют что-нибудь из этого раздуть, так ведь у них ничего не получится. Обвинение в жестоком обращении тут не катит. В самом худшем случае тебе дадут по рукам. Это если окажется, что судья какой-нибудь сентиментальный наци или чокнутый псих, который во всем видит насилие. Но даже если они — психи, то, что ты сделал, это не преступление, понимаешь, да? Ничто. Ноль. — В голосе Эндрю зазвучали стальные нотки. — Знаешь, с чем предстоит столкнуться судье до рассмотрения твоего дела? А я скажу тебе, потому что сам не раз видел такое в суде. Судья увидит двухлетнего ребенка с раздробленной челюстью и проломанным черепом, потому что приятель-наркоша шестнадцатилетней наркоманки швырнул ее сына о стену, так как ему не удалось с утреца ширнуться. Судья увидит гнусного извращенца, который так часто трахал в задницу свою пятилетнюю дочь, что она не в состоянии срать и всю жизнь обречена ходить с прицепленным калоприемником. Это — правда жизни. Добро пожаловать в Австралию начала двадцать первого века. Неудивительно, что арабы нам так завидуют. А ты бы не позавидовал? Разве это не здорово? — Смутившись от собственной вспышки, Эндрю внезапно замолчал и, шмыгнув носом, допил вино в своем бокале. Заговорил он вновь уже с присущей ему насмешливой протяжностью в голосе: — Не дрейфь, Гарри, все будет нормально. Ты, Сэнди, Рокко — вы все нормальные люди. Вам не о чем волноваться. Так что лучше скажи, что тебя на самом деле беспокоит?

— Ты о чем?

Эндрю молча рассматривал Гарри. Тот раскачивался на стуле, глядя на один из крайних столиков, за которым три молодые женщины заканчивали обедать. Одна из них, блондинка в облегающей джинсовой мини-юбке, была настоящая красавица — длинноногая, загорелая. Я бы такую потискал, подумал Гарри. Он повернулся к своему другу. Эндрю не сводил с него глаз.

— Сэнди боится, что вся эта история попадет на телевидение.

На одно нелепое мгновение он подумал, что сейчас расплачется. Не смей слезы лить, придурок, пригрозил он сам себе. Он взял сигарету, быстро закурил и затянулся. На душе стало спокойнее. Хорошо, когда можно поделиться своими тревогами с другом. Страх Сэнди передался ему: семя дало всходы, пустило корни и постепенно расцвело в его воображении. Все, что они создали, могло быть затерто, уничтожено той тварью, которая передергивает факты, пытается представить Гарри этаким чудовищем.

Он это почувствовал сразу же на следующий день после барбекю, когда к ним в дом явились полицейские, чтобы взять показания у него и у Сэнди. Особенно старалась женщина — белокурая красотка, глаз не оторвать. Было видно, что она презирает его. Свиньи, подобные ей, не скрывают своего отношения. Он старался быть любезным, пустил в ход все свое обаяние. Тщетно. Она увела Сэнди в другую комнату, оставив его наедине со своим напарником-мужчиной. Тот, молодой — наверно, без году неделя служит в полиции, — тоже был настроен недружелюбно.

— Значит, вы ударили ребенка? — спросил он, глумливо усмехаясь, будто Гарри был каким-то извращенцем. — Вы часто бьете детей?

Гарри хотелось его придушить. Но он рассмеялся, пытаясь обратить все в шутку. Но сволочь коп не клюнул на его уловку. Гарри почувствовал себя еще больше униженным. Позже Сэнди сказала ему, что женщина-полицейский пыталась заставить ее признать, что Гарри бьет ее, бьет Рокко, что он вспыльчив, подвержен вспышкам ярости. Сэнди со всей возможной учтивостью повторяла, что ее муж по характеру не жесток, не агрессивен, объясняла, что он поднял руку на того ребенка только из страха, что Хьюго покалечит Рокко. Да он у вас прямо святой, с издевкой заметила женщина-полицейский. Сэнди в отвращении кривила губы, передавая ему тот разговор. Потом на ее губах заиграла озорная улыбка. Воспользовавшись удобным случаем, рассказывала она Гарри, я спросила у этой стервы, есть ли у нее дети. Разумеется, нет. Тут она и заткнулась. Нет, думал Гарри, заткнулись они после того, как им, по их просьбе, представили Рокко. Это их с Сэнди сын заставил полицейских заткнуться, ибо любому очевидно, даже недоумкам копам, что Рокко чудесный, здравомыслящий, нормальный, благословенно нормальный, хороший ребенок. Спасибо, Господи, спасибо, Панагия, за то, что у нас такой чудесный, замечательный сын. Вот что заставило их заткнуться.

— Эта история в новости не попадет.

— Да?

— А с какой стати?

— Тот неудачник, отец Хьюго, сказал Сэнди по телефону, что он обратится в передачу «Актуальный репортаж».

Эндрю сдавленно зафыркал.

— Это не смешно.

— Нашел из-за чего переживать. Тупейшая передача. Кому есть дело до того, о чем говорят и что делают в «Актуальном репортаже» и прочих подобных шоу? Это не новости, там просто картинки показывают для кретинов.

— Тебе, возможно, и нет дела, а моим соседям, родителям друзей Рокко, моим работникам, моей тете есть дело. Мы все — те самые кретины, которые смотрят эту передачу.

Тон Эндрю смягчился, стал виноватым.

— Ты не попадешь в «Актуальный репортаж». Не тот случай. Ты недостаточно оскандалился. Если хочешь попасть в такую передачу, придется избить ребенка так, чтоб он угодил в больницу.

— Знаешь, что произошло после прихода полиции в тот день? Соседи стали нас избегать. Сэнди, я, Рокко — мы для них перестали существовать. Лишь потому, что они увидели полицейскую машину у нашего дома.

— Твои соседи из тех людей, которые требуют, чтобы полиция была на стреме двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, а когда она им не нужна, они не желают знать о ее существовании. — В голосе Эндрю опять зазвучали стальные нотки. — Твои соседи, я уверен, не были шокированы. Они стали ждать появления полиции сразу же, как в их районе поселилась чернь.

Сволочь ты ехидная. Я тебе покажу, попляшешь ты у меня сейчас.

— Я пытаюсь объяснить, почему Сэнди так напугана, почему мы так нервничаем. Я многие годы создавал наше семейное гнездышко. А теперь этот гаденыш, это никчемное дерьмо старается все разрушить. Почему я должен идти в суд? Неужели без этого никак нельзя? Это просто нечестно.

— Да, нечестно. — Эндрю взял свои сигареты, убрал пачку в карман. — Мне пора. Позвоню, как только придет уведомление. Скажи Сэнди, пусть не беспокоится насчет «Актуального репортажа». Этот урод наверняка напьется, когда будет звонить, так что он вряд ли пробьется дальше оператоpa. Что касается твоих соседей, научись с ними дружить. Если тебе нужны дружелюбные соседи, незачем было покупать большой участок земли прямо через дорогу от брайтонского[55] пляжа.

Гарри (продолжение)

К тому времени, когда он приехал домой вечером, он уже сожалел, что в обед выпил вина и пива. Всю вторую половину дня у него кружилась голова, а к трем часам появилась тупая непрекращающаяся мигрень. Он вспылил из-за молодого индуса, работающего в его магазине в Мурабине. Ленивый ублюдок всегда пытался поменять свою смену, и, едва Гарри вошел в магазин, Санджив вышел из-за прилавка и попросил, чтобы на субботу ему дали выходной.

— А здороваться кто будет?

— Прошу вас, мистер Апостолу, я никак не могу работать в субботу вечером.

В глубине магазина бродила группа школьников, наверняка что-нибудь стащат. Вошел молодой торговец. Гарри кивнул на него. Но Санджив, не обращая внимания на покупателя, терпеливо ждал ответа от босса.

Уволить бы тебя прямо сейчас, толстозадый индус.

— Нет, — отрывисто бросил он. — Раньше нужно предупреждать. За такое короткое время я не могу найти тебе замену на субботу. Будешь отрабатывать сам.

Выражение лица парня не изменилось. Он медленно кивнул и вернулся за прилавок. Гарри тронул свой лоб. Веки отяжелели, в голове стучало. Когда он проходил мимо школьников, на мгновение у него возникло желание выхватить у одного из них сумку и вывалить ее содержимое на пол. Он был уверен, что они что-нибудь украли. Школьников было четверо — два белых австралийца, два азиата. Они смеялись, высокий белый громко рассказывал что-то похабное про секс, пытаясь произвести впечатление на своих приятелей. Гарри прикусил губу. Он жалел, что не может сказать подонкам: эй, если ничего не покупаете, пошли вон из моего магазина. Но это было рискованно. Кто-нибудь из этих выродков мог сострить что-нибудь в ответ, и тогда он за себя не ручался. В том состоянии, в каком он находился сейчас, он был не вправе поддаваться на провокацию. Его не покидало ужасное чувство, что он попал в западню, из которой нет выхода.

Жужжание электроламп, воздух, голоса школьников сгущались вокруг него, словно туман. Дрожащей рукой он повернул ключ в замке складского помещения. Ввалился в дверь, захлопнул ее за собой и головой прислонился к холодной металлической полке. Глянул на часы, висевшие на стене, и без всякого стыда предался детским фантазиям, представляя, как он поворачивает время вспять и возвращается в ту пору, когда еще не было того злосчастного пикника, на котором он ударил маленького гаденыша. Тогда он был так счастлив. Он поднял голову, встряхнулся, покидая мир детских фантазий. Ты не заслуживаешь этого дерьма, сказал он сам себе. Ты не сделал ничего плохого.

Он начислил зарплату, проверил счета и запер склад. Выходя из магазина, он сказал Сандживу, что подыщет ему замену на субботний вечер.

— Массаж сделать?

Это было первое, что сказала ему Сэнди, когда он вошел в дом, и ее внимательность, чуткость, забота и любовь мгновенно убили его головную боль. Он привлек ее к себе, она прильнула к нему. Он обнял ее крепче, и она безропотно, без страха и боязни, покорилась ему.

Через несколько минут она осторожно отстранилась от него и, все еще оставаясь в его объятиях, спросила:

— Что случилось, любимый?

— Ничего. Просто устал и рад, что вернулся домой.

— Что сказал Эндрю?

— Что все будет нормально. Беспокоиться не о чем.

Он почувствовал, как в голове опять начинает шуметь.

Сэнди хотела что-то сказать, но осеклась. Он видел, что она напряжена, и понимал, что должен сказать ей нечто такое, что развеяло бы ее страх, ее тревоги, все до единой. В эту минуту он и решился на ложь.

— Я же говорю, он сказал, что беспокоиться не о чем. Ему позвонил какой-то журналюга с телевидения, но Эндрю разъяснил ему ситуацию. Парень сказал, что он так и знал, что звонивший им придурок был явно не в себе. Он оскорбил оператора и всех, кто с ним говорил. Никто не станет воспринимать этого урода всерьез… — Чем больше он лгал, тем больше ему это нравилось; он и сам почти поверил в свою ложь.

Жена ничего не ответила. Она подошла к раковине и начала мыть посуду.

Он остановился рядом с ней, забрал у нее полотенце:

— Дай я сам.

— Значит, он обратится куда-нибудь еще.

Боже, как я устал!

— И везде получит от ворот поворот. Неужели ты не понимаешь, Сэнди? Он же дрянь последняя.

— Откуда ты знаешь? А вдруг кто-нибудь согласится его выслушать, решит, что из этого происшествия можно раздуть сенсацию?

Гарри бросил полотенце на стол:

— Какую сенсацию, Сэнди, какую, к черту, сенсацию? Я отвесил оплеуху негодному щенку. Вот и все. Кому это интересно?

Она застыла на месте. Прямо фото из рекламного буклета, подумал Гарри. Его жена стоит посреди дорогой, идеально функциональной, современной кухни, которую он оборудовал для нее.

Он коснулся ее волос, нежно поцеловал ее в губы:

— Я не допущу, чтобы этот гад причинил тебе боль.

Она схватила полотенце и тихо сказала:

— Я не за себя боюсь. За тебя переживаю. Мне больно смотреть на то, что он делает с тобой. — Она заплакала.

У него было такое ощущение, будто его парализовало. Внезапно он осознал, что Рокко должен быть где-то в доме — наверно, в своей комнате. Сэнди всхлипывала громко, а он не хотел, чтобы сын их слышал. Он обнял жену, прижал ее к себе.

— Шшш… — прошептал он. — Все будет хорошо.

Постепенно она расслабилась, перестала плакать, но продолжала держаться за него.

— Убила бы его, — пробормотала она ему в грудь. — И его, и ту заносчивую стерву.

И их глупого недоноска-щенка. Убил бы с огромным удовольствием.

— Я уберу посуду, а ты иди поздоровайся с Рокко.

Его сын был в своей комнате, играл в компьютерную игру. Гарри сел рядом с ним на пол, скрестил ноги.

— Хочешь поиграть?

— Конечно. — Он обнял сына. — Как школа?

— Как обычно.

— Чем занимались?

— Смотрели видео.

— Что за видео?

— Про эскимосов. Только там их по-другому называли.

— Хороший фильм?

— Нормальный. Скучноватый немного. — Рокко ставил другую игру, и его глаза были прикованы к экрану телевизоpa. — Там у них жуткий холод. Показывали одну семью. Они жили в ледяном доме под землей долгие-долгие месяцы, годы и питались одним только тюленьим жиром. На вид он действительно очень жирный.

— У них была игровая приставка?

Рокко глянул на отца и улыбнулся во весь рот:

— Не-а, а вот Интернет был. Удивительно, да?

Прислонившись спинами к узкой кровати Рокко, они вдвоем, отец и сын, играли в компьютерную игру. Мальчик возбужденно вскрикивал, стремясь победить отца. Посмеиваясь над азартностью сына, Гарри чувствовал, как боль уходит из головы. У него не было желания ни выпить, ни таблетку проглотить, даже курить не хотелось. Ко времени ужина у него уже разыгрался волчий аппетит. Сэнди приготовила стейки с картофельным пюре, и эта простая сытная еда доставила ему огромное наслаждение. Пока она мыла посуду, он принес в ванную музыкальную шкатулку и поставил ее рядом с зубной щеткой жены. Потом ополоснулся под душем, как был, голый, запрыгнул в постель и стал ждать. Вскоре из ванной донесся радостный визг. Сэнди запрыгнула в кровать и села на него верхом.

— Я тебя люблю. — Держа в руках музыкальную шкатулку, она открывала и закрывала крышку, и тренькающая восточная мелодия то начинала звучать, то прерывалась.

Он расстегнул на ней бюстгальтер и пальцем стал обводить ее левый сосок. Все еще играя со шкатулкой, она отвела назад правую руку и заключила в ладонь его плоть. Поставила шкатулку на подоконник и наклонилась к нему, целуя его грудь, облизывая его живот, разжигая в нем страсть. Потерлась губами о его пенис, взяла его в рот. Он закрыл глаза, пытаясь не думать ни о чем, кроме ласк жены. Но внезапно ему вспомнился визит к Келли, вспомнилось, как она возбуждала его на кухне. Он открыл глаза и поднял голову, глядя на жену. Попытался остановить ее.

— Нет, — прошептала Сэнди. — Давай в рот. Кончи в рот.

— Ты уверена?

Порнографические слова распалили его.

— Давай, — приказала она и опять обхватила губами его член. Он вновь закрыл глаза и всем телом подался к ней.

— Да, вот так, детка, здорово…

Беззвучно, не желая оскорбить жену, он обратил свои слова к Келли: соси меня, сука, работай, высоси из меня все. Он поднялся на кровати, встал на колени, продолжая вонзаться жене в рот. Увидев, что она давится, он остановился, но она схватила его за бедра, заставляя вжаться в нее. Он раздул щеки, заглушая крик, и стал извергаться с яростной силой. Сэнди не отпускала его. Наконец, содрогаясь, он откинулся на спинку кровати. Сэнди отправилась в ванную. Он не смотрел на нее. Услышав, как из крана полилась вода, он понял, что она опять чистит зубы. Он смущенно улыбнулся, когда она вернулась в постель. Сэнди снова взяла свой подарок и легла рядом с ним, разглядывая шкатулку. Он придвинулся к жене, обнял ее:

— Для тебя это, наверно, было не большое удовольствие.

Она рассматривала музыкальную шкатулку.

— Мне нравится заниматься с тобой сексом. Не надо меня благодарить. Ты — мой муж.

— Мой малыш тебя благодарит.

Она все еще открывала и закрывала шкатулку. Он крепче обнял ее.

— Расскажи, как прошел день.

Поглаживая ее по волосам, он рассказал ей про разговор с Коном, про то, как достал его Санджив, про то, что одолжил денег Вэну. Рассказал, что в Хоторне начал ремонтировать автомобиль «валиант» выпуска конца шестидесятых, которому его владелец хочет вернуть его первоначальное состояние.

— Я хочу девчонок пригласить в субботу, пусть посмотрят диски. Попросишь Вэна?

Гарри что-то пробормотал в знак согласия. Он уже засыпал.

— И Гектора пригласи. Мы сто лет не видели его и Айшу.

Он замер в ожидании. Последний раз они виделись с кузеном на том пикнике. Но Сэнди не вздрогнула от его слов, не напряглась. Он крепче обнял ее.

— Я им позвоню.

Похоже, его ложь помогла. В среду Сэнди приехала с ним в Мурабин. Она была весела, смеялась и шутила с клиентами и персоналом. Гарри смотрел, как молодые индусы бросают на нее одобрительные взгляды, и радовался про себя. Видя ее счастливой, спокойной, он млел от собственной лжи, верил в нее. Никто ничего им не сделает. Все будет хорошо — они под защитой. Довольный, что жизнь наладилась, он позвонил Келли и отменил обещанный ужин. Она, как всегда, восприняла эту новость невозмутимо:

— Ладно. Когда увидимся?

— Не знаю.

— Позвони, когда станет одиноко.

— Позвоню, когда станет невтерпеж. — Ее смех в трубке взволновал его.

— Я слышала, ты договорился, чтобы Вэн пришел к вам в субботу.

Ее осведомленность вызвала у него досаду. Хотя он не удивился. Вэн был единственным человеком, который знал о его интрижке с Келли. Гарри был уверен, что вьетнамец не проболтается Сэнди, но ему было неприятно, что есть свидетель его супружеской измены. Жаль, что Келли не обычная проститутка. Было б куда лучше, если б он просто платил ей за сексуальные услуги. Что ж, для него это будет уроком. Впредь, после того как он расстанется с Келли, он не повторит подобной ошибки. Найдет себе красивую шлюшку, будет навещать ее раз в две недели и платить за визит. Пожалуй, это ему выйдет гораздо дешевле.

Келли верно истолковала его молчание:

— Вэну можно доверять.

Доверять можно только семье. Точка. И то не всегда.

— Да, знаю.

После разговора с любовницей он сразу позвонил двоюродному брату:

— Я су[56], Эктора, это твой кузен.

— Как дела, приятель? Как Сэнди, как малыш?

Прекрасно, замечательно. Неужели обязательно соблюдать этот чертов этикет?

— Все в порядке. Все в порядке. Как Айша, Адам, Лисси?

— Не жалуются.

Гарри осознал, что он испытывает неловкость, разговаривая с Гектором. Он знал, что кузен на его стороне, но не мог забыть окаменевшее лицо и осуждающий взгляд его индианки жены в тот вечер. Ей должно быть стыдно за себя. Она ведь индианка, а не тупорылая австралийка. Понимает, что такое семья.

— В субботу после обеда к нам придет наш приятель, принесет кучу новых фильмов. Не хочешь прийти вместе с Айшей и детьми?

Гарри отметил, что Гектор мгновение колебался.

— Конечно. Адам будет рад повидаться с Рокко. А вот Айша в субботу работает в клинике. Я привезу детей.

— Не волнуйся, мы ей потом все покажем.

Гарри дождался, когда его кузен повесил трубку, и со стуком положил свой мобильник на стол. Закурил сигарету, вышел во двор. Ребята трудились в поте лица. Не обращая на них внимания, он прошел в конец мастерской, поднял голову, прислушиваясь к нестихающему шуму автострады. Он точно знал, чего боится: он не представлял, как скажет Сэнди, что Айша не приедет.

Но его ложь сделала свое дело. Когда он сообщил ей, что Гектор приедет без жены, она в ответ лишь кивнула:

— Эта девочка слишком много работает.

Он поцеловал жену в обнаженное плечо.

Наступила суббота. Утром небо было чистое, погода мягкая. Сэнди встала рано, съездила на рынок и занялась приготовлением салатов. Гарри, искупавшись в море, выкурил кальян с марихуаной и затем, развалившись на диване, стал смотреть музыкальное видео. Рокко присоединился к нему, и они вдвоем молча наблюдали, как обезьянки выделываются на экране телевизора. Все чернокожие девушки вели себя как проститутки, и он вдруг подумал, а хорошо ли, что его сын смотрит, как эти юные шлюшки потирают свои задницы и сиськи. Но прежде чем он успел сказать что-либо, Рокко встал с дивана:

— Ну и нудятина.

Гарри протянул ему пульт:

— Поставь что-нибудь другое.

— Не-а, — отказался его сын. — Лучше пойду окунусь в бассейне.

— Молодец. Мне бы тоже не мешало.

Но после марихуаны он чувствовал себя вялым и потому, выронив пульт, продолжал тупо пялиться на экран.

— Как она тебе? — крикнул он сыну.

Юная негритянка в желтой маечке и джинсовой мини-юбке кружила вокруг толстого рэпера, певшего об оружии, стервах и наркотиках. Гарри нравился хип-хоп, но эта песня, на его взгляд, была тупая и безобразная: ни мелодии, ни толкового ритма. Ужасная песня. Рокко встал перед телевизором, наблюдая, как девушка имитирует оргазм, водя ладонями вверх-вниз по бедрам. Потом повернулся к отцу:

— Ничего.

— Тебе это нравится?

— Не-а. Но, в принципе, ничего.

— А она как тебе?

Рокко пришел в смятение:

— Что ты имеешь в виду?

— На твой взгляд, она сексуальна?

— Да ну тебя, пап. — Рокко не скрывал своего отвращения.

Гарри фыркнул и убрал звук.

— Когда-нибудь ты поймешь, малыш Рокко, что от коварных женских когтей нет спасения. — Он показал на экран: — Вот, например, эта. Красавица, но дешевка. А дешевые женщины ни на что не годны. Кроме одного, но об этом мы поговорим в будущем.

Рокко смотрел, как модель, вращаясь по спирали, молча удаляется. Утомленный скучным зрелищем, мальчик отвернулся.

— Они все проститутки, — сказал он отцу, отправляясь в свою комнату, чтобы переодеться. — Черные цыпочки все проститутки. Это все знают.

Вэн прибыл ровно в полдень. Он остановился на подъездной аллее и крикнул Гарри, чтобы тот открыл гараж. Гарри, только что разжегший огонь под жаровней, широко улыбаясь, перегнулся через перила балкона.

— А что ж ты в дверь не звонишь, узкоглазый, как все нормальные люди?

Вэн улыбнулся в ответ:

— Иди ты в задницу, горилла. Давай открывай свой чертов гараж.

Он привез пять больших альбомов с DVD-дисками, и Гарри помог ему занести их в гостиную. Сэнди вытерла руки и поцеловала Вэна. Он улыбнулся ей:

— Ты все хорошеешь, мисс Сэнди. Бросай своего ублюдка, и идем жить ко мне?

— А Джия что на это скажет?

— Сэнди, дорогая, ты главное приходи, а от Джии я избавлюсь сегодня же. Обещаю.

Из своей комнаты вышел Рокко. Он пожал Вэну руку. Улыбаясь, вьетнамец открыл один из альбомов, вытащил из конверта три диска и вручил их мальчику:

— Тебе ведь нравится Адам Сэндлер, верно? Есть новый фильм с ним.

— Классно. А можно я поставлю? — Рокко выжидательно посмотрел на мать.

— Конечно. Но когда приедут остальные, сразу же выключишь. Договорились?

— Ладно. — Издав радостный вопль, мальчик бросился к DVD-проигрывателю. Потом обернулся и крикнул: — Спасибо, дядя Вэн.

В течение часа прибыли все гости. Алекс немедленно пошел набивать живот, а потом все остальное время играл с Рокко в компьютерные игры. Он и не подумал прилично одеться: явился в черных спортивных штанах и футболке с надписью «Olympiakos» и с дыркой под левой подмышкой. Женщины даже не смотрели в его сторону. В любом случае, почти все они имели мужей, хотя Тина все еще была не замужем, а Анналайза разведена. Но Алекс, казалось, женщин вовсе не замечал. Зато Гектор, вне сомнения, произвел впечатление, постоянно был в центре внимания. Гарри гордился братом. Красивая у них семья, думал он, тут уж не поспоришь. Вон им обоим под полтинник, а цыпочки до сих пор аж шеи выворачивают. В противоположность Алексу Гектор был одет с иголочки: пришел в отутюженной рубашке с коротким рукавом, аккуратно облегавшей его грудь и торс, и в дорогих, строгого покроя шортах. Поцеловав и поприветствовав своего кузена в дверях, Гарри шепнул ему на ухо: «Ты выглядишь так здорово, что я мог бы трахнуть тебя». Теперь, переворачивая колбаски на жаровне, он наблюдал с веранды через стеклянные двери, как на диване его кузен беседует с Анналайзой. Та смотрела на Гектора с нескрываемым восхищением. Гарри улыбнулся. Анналайза ему нравилась. Она слишком много болтала, но была великодушна, дружелюбна и, безусловно, не заслуживала того подонка-мужа, что у нее был. Если б Анналайза и Гектор поладили, возможно, тогда его кузен развелся бы со своей чванливой стервой. Гарри услышал радостные вопли и смех Рокко, Адама и Мелиссы, плескавшихся в бассейне, и ему стало стыдно за свои мысли. Айша — мать детей Гектора, и этим все сказано.

— Обед готов! — крикнул он детям.

— Еще десять минут, папа.

— Вылезайте. Немедленно. — Его тон смягчился. — Если сейчас же вылезете из воды, после обеда мы сводим вас всех на пляж. Что скажете?

— Уссаться можно!

Гарри сердито погрозил сыну шампуром:

— Следи за своей речью. — Он перевернул колбаски последний раз. — Все за стол!

В тот день Вэн собрал хорошую выручку. У него были коллекции всех популярных телевизионных шоу и все новинки кино, в том числе новый фильм с Томом Крузом, премьера которого еще не состоялась в Австралии. Гарри сел на диван, наблюдая, как женщины роются в альбомах. Сэнди купила несколько романтических комедий, новый сезон сериала «Остаться в живых» и полный комплект сериала «Секс в большом городе», а также несколько боевиков для него. Алекса интересовала только коллекция фильмов о китайских боевых искусствах, и они с Вэном оживленно обсуждали этот жанр.

— Вот классная штука, старик, — возбужденно произнес Вэн, доставая DVD-диск, на коробке которого была изображена испуганная китаянка в бикини, стоявшая на коленях перед мужчиной в кожаном облачении и темных очках, державшим у ее головы ружье. — Полный улет.

— Беру.

Сэнди вопросительно глянула на него:

— А тебе такой взять, милый?

Гарри мотнул головой. Кое-что из этой китайской фигни ему нравилось, но, в принципе, все фильмы о боевых искусствах были одинаковыми. Он вдоволь их насмотрелся. Его кузен тоже перебирал диски, но лишь из вежливости: ни одного фильма не отложил.

— Ну как, Эктора, нашел что-нибудь по вкусу?

Гектор улыбнулся и качнул головой:

— Извини. Мы с Айшей предпочитаем ходить в кино.

— Да брось, старик! — негодующе воскликнул Вэн. — Кинотеатры — вчерашний день. Какая у тебя дома система?

Гектор рассмеялся:

— Называется «телевизор».

Надя, одна из давних подруг Сэнди, перестала просматривать диски и подняла голову:

— Мы с Беном сто лет не были в кино.

Вэн проигнорировал ее реплику:

— Какой у тебя телевизор?

— «Сони», — не сразу ответил Гектор. — Да, кажется, «Сони».

— Сколько лет?

— Может, восемь. Купили его, когда Мелисса родилась.

— Ты, чё, смеешься надо мной, мужик? Купи своей жене новый телевизор — с плоским экраном, с объемным звуком.

Анналайза улыбнулась Гектору:

— А я, как и ты, Гектор, тоже люблю ходить в кино.

Вэн фыркнул и закурил сигарету:

— Ну да, я плачу тридцать баксов за два билета, для меня и Джии, чтобы посмотреть фильм, еще тридцать баксов трачу на попкорн и напитки, а потом какой-то обкуренный пацан сажает меня на место, где до этого несколько часов сидел какой-нибудь придурок с потной задницей, чтобы я смотрел фильм, который дома я мог бы посмотреть бесплатно. — Вэн в изумлении покачал головой. — Терпеть не могу эти чертовы кинотеатры.

Он воинственно глянул на Гектора.

— Значит, тебе ничего не надо?

— «Западное крыло»[57] есть?

Гарри встал и пошел к бару, чтобы наполнить свой бокал. Он был раздражен. Он любил своего кузена, но Гектор с Айшей были те еще кретины. Ха, «Западное крыло»! В дурном сне не приснится. Сплошная болтовня, а не сериал. Говорят, говорят, говорят. А у женщин задницы — смотреть тошно. Он налил себе виски и остался стоять у бара. Пожалуй, нужно как-нибудь сводить Сэнди в кино. Она это дело любит, а они давно в кино не выбирались. Хотя с Вэном он согласен. Ради чего? Он с гордостью посмотрел на свой огромный плазменный телевизор, висевший на стене.

— Какие сезоны тебе нужны?

Гарри усмехнулся. Вэн, очевидно, как и он сам, ненавидел этот сериал.

— Мы с Айшей смотрели только два первых. До остальных дело не дошло. Вы же знаете, какая чехарда на телеканалах. На этой неделе показывают во вторник, на следующей — в четверг в полночь.

Так что ж не купишь себе кабельное телевидение, придурок? Виски приятно обжигало горло. Гарри отошел от бара, сел на полу рядом с женой, скрестил ноги и начал заправлять кальян.

— С собой у меня нет «Западного крыла», братишка. — Вэн бросил взгляд вокруг, подмигнул Наде и ухмыльнулся. — Не думал, что этот сериал здесь кого-то заинтересует. Но в следующий раз привезу для тебя все сезоны.

— По рукам, — сказал Гектор. — А «Клиент всегда мертв»[58] есть?

Нужно отдать должное кузену, думал Гарри, ведет себя так, будто ему плевать на то, что Вэн презрительно отзывается о его специфическом вкусе.

— Динь-дон, динь-дон, — глядя на Гарри, пропел Вэн на китайский манер. — По-моему, твой кузен пусти-малака.

Гарри прыснул в кальян. Гектор лишь улыбнулся. Он закрыл альбом, что держал в руках, вернул его Вэну и встал с дивана:

— Сэнди, мы с детьми идем на пляж.

Вэн забрал кальян у Гарри:

— Эй, приятель, без обид, ладно?

— Никаких обид. Так достанешь мне «Западное крыло»?

Вэн вдохнул из кальяна — вода в колбе запузырилась, забурлила — и выдохнул.

— Конечно, приятель. Непременно.

— А на мою долю? Давно хотела посмотреть этот сериал.

Гарри кивнул сам себе. Анналайза, вне сомнения, задалась целью переспать с его кузеном.

— И тебе тоже? Обязательно, дорогая. — Вэн заправил кальян и передал его Анналайзе. Тон у него был невинный, чарующий. — Ты можешь позвонить Гектору, и вы вместе обсудите, какой из сезонов самый интересный.

Гарри расхохотался и тут же прикрыл рот рукой, имитируя кашель.

— Пойдешь с нами, Гарри?

Гарри посмотрел на своего кузена. Он был немного пьян, под кайфом, по телу разливалась приятная истома, и, сидя подле жены, он хотел одного — спать. У него не было сил идти на пляж. Но суровый взгляд Гектора повелевал ему встать.

— Конечно, старик. — Шатаясь, он поднялся на ноги. — Пошли.

— Кретин он, тот парень.

Алекс почему-то решил пойти с ними.

— Вэн — нормальный мужик.

— Этот узкоглазый — тот еще паршивец. Как ты мог позволить, чтобы он хамил твоему брату?

Гарри был удивлен. Ему всегда казалось, что Алекс и Вэн хорошо ладят друг с другом. Он ждал, что Алекс разовьет свою мысль, но его друг, верный себе, не стал вдаваться в объяснения. Они перешли через дорогу на светофоре и по тенистой тропинке зашагали к пляжу. Дети, в плавках, с накинутыми на плечи полотенцами, убежали вперед и на берегу терпеливо ждали, когда подойдут взрослые. Гектор с Гарри намазали их лосьоном для загара, и они с криком кинулись в воду. Гарри с гордостью наблюдал за своим сыном. Рокко стремительно вбежал в море, не колеблясь, поднырнул под невысокую волну. Адам, толстый и неуклюжий, весь дрожа, долго собирался с духом, чтобы ступить в воду. Даже маленькая Мелисса окунулась раньше него. Гарри закурил сигарету и растянулся на полотенце. Алекс, сняв туфли, стоял по колено в воде, наблюдая за детьми или, скорее, за двумя блондинками с обнаженными грудями, что купались рядом с детьми.

— Сэнди хочет, чтобы я устроил для вас встречу с Рози и Гэри.

Гарри застонал. Значит, она все-таки не поверила в его ложь. Он сел и устремил взгляд в море. Бесстрашный Рокко заплыл дальше всех. В Гарри боролись гордость и страх. Он уже хотел окликнуть сына, но потом увидел, как тот ушел под воду и, вынырнув, поплыл к Адаму и Мелиссе.

— Когда она с тобой разговаривала?

— Перед обедом.

Как она посмела?

— Она очень боится, Гарри. Но Гэри — осел. Его трудно в чем-либо убедить. Не думаю, что из вашего разговора выйдет толк.

Выйдет, если он задушит этого ублюдка.

— Что еще она сказала?

Гектор с тоской смотрел на сигареты, лежавшие на краю полотенца. Гарри с наслаждением извращенца закурил еще одну, хотя только что затушил бычок. Дым и никотин, попавший в легкие, успокоили его.

— Выкладывай, — потребовал он по-гречески. — Что она еще сказала?

— Она волнуется за тебя. Считает, что ты не справляешься с ситуацией. Говорит, ты все время злишься.

Гектор смотрел прямо перед собой, на детей. До них доносился их смех.

— Как раз я-то справляюсь, старик. А вот она места себе не находит, — Гарри затушил сигарету в песке, хотя сделал всего несколько затяжек, — ни о чем другом не может думать.

— Я ее понимаю. Тебя обвиняют в жестоком обращении с ребенком, со всеми вытекающими последствиями. А ему просто драматизма в жизни не хватает. Такой уж он есть.

— А она, что — святая невинность?

— Здесь все виноваты, — помедлив, ответил Гектор.

Козел.

— Это ты про меня?

— Зря ты его ударил.

— Пошел ты знаешь куда, Гектор. Я врезал ему за дело. Я заботился о своем ребенке. Защищал своего сына. Как и полагается отцу.

Гарри стиснул кулаки. Горячее солнце, бескрайнее небо над головой, казалось, давили на него тяжелым грузом. В груди будто стучал отбойный молоток. Он почувствовал руку Гектора на своем плече. Стряхнул ее.

— Гарри, послушай меня. Ты — хороший человек. Ты этого не заслужил.

— Но?

— Но тебе не следовало его бить.

Ему хотелось плакать. Вернуть то мгновение, зафиксировать то мгновение, изменить то мгновение. Зачем он ударил этого ребенка? Этого засранца, маленького урода? Панагия, шепотом обратился он к своему Богу, пусть этот щенок умрет. И вот он вновь сидит на песке, теплое солнце печет ему в затылок. Он слышит смех Рокко. Рокко привел его в чувство. Как всегда.

— Ладно. Хорошо. Я пойду и извинюсь перед ними. Можешь это устроить?

Гектор покачал головой:

— Я знаю его, старик. Ничего хорошего из этого не выйдет.

— И все же я попробую. Ради Сэнди. Но она с нами не пойдет. Я не хочу, чтобы она встречалась с этой мразью, с этой нечистью. Устроишь?

Гектор медленно кивнул.

— Ты скажешь Айше?

В лице Гектора читалась мрачная непреклонность.

— Конечно. Она все равно узнает от Рози. Но ты насчет Айши не беспокойся.

Гарри устремил взгляд на море, где плескались трое ребятишек.

— Я рад, что они так хорошо дружат. — Он прокашлялся. — Прежде всего, рад за Рокко. Ведь у него нет родных братьев и сестер. Хорошо, что у него есть Адам с Лисси.

— Они — одна семья, — просто сказал Гектор.

Гарри рассмеялся и показал на море:

— Они не напоминают тебе нас в детстве? — Он потянулся к сигаретам. — Не хочешь затянуться?

— Не искушай, сволочь. — Гектор повернулся к Гарри. — Сам-то когда бросишь?

— Когда перестану получать удовольствие от курения. А мне пока нравится курить. — Гарри зажег сигарету. — Все мои бабки, старик, — заговорил он с приблатненными интонациями, — уходят на алкоголь, никотин и бензин.

— Угу, — со смехом отвечал Гектор. — Кто бы мог подумать, что, возможно, этот самый бензин и прикончит нас всех.

Гарри застонал:

— Черт бы тебя побрал, брат, ты слишком много думаешь. — Он обнял Гектора за плечо. — Не думай об этом дерьме — о глобальном потеплении, о терроризме, о чертовых арабах и инфекциях. Пошли они все куда подальше. Пошли они все в задницу… — Гарри кивнул на ослепительное море, на медное бескрайнее небо. — А вот мы с тобой молодцы. Ты только подумай, какие мы с тобой молодцы, черт возьми.

Они сидели и молча смотрели на играющих детей.

По возвращении с пляжа он продолжал вести себя как учтивый, внимательный, радушный хозяин. Но чего ему это стоило! Им владела такая безудержная ярость, что он с наслаждением мог бы врезать самому Господу. Он был уверен, что сейчас все — и кузен его, и сын, и Алекс, и Вэн, и подружки жены — видят в нем вполне довольного жизнью человека, разве что немного апатичного, одурманенного спиртным и марихуаной. Он гордился тем, что ему удается скрывать свою ярость, удается непринужденно шутить на протяжении всех нескончаемых послеполуденных часов. Он холил эту свою гордость, с осознанной увлеченностью играл роль гостеприимного хозяина, дабы не утратить самообладания и не вспылить. Иначе, потеряв терпение, он схватил бы жену и стал бы трясти эту дуру до тех пор, пока не услышал бы бряцанье ее зубов, пока не увидел бы, как ее глаза вылезают из орбит, пока она не упала бы на колени, вымаливая у него прощение. Вымаливая. Прощение. На. Коленях. Он тепло попрощался с кузеном и его детьми. Он шутил и улыбался во время ужина, что Сэнди на скорую руку приготовила для Вэна, Алекса и Анналайзы — неужели эти придурки никогда не уйдут? Он немного почитал на ночь для Рокко. Вэн вызвался подбросить Алекса до дома, и Гарри был рад, что сам он пьян и обкурен и посему не чувствует себя обязанным везти Анналайзу домой во Франкстон. Он улыбался, провожая ее до такси. Она неуклюже поцеловала его в губы, и он подумал: «Ну ты и сука».

— Сэнди очень повезло с тобой, — крикнула она из такси, когда автомобиль, визжа тормозами, выезжал на Бич-роуд. Анналайза высунула голову из окна: — Но тебе с ней повезло больше. Помни об этом.

На фоне доносившегося с берега шума прибоя ее голос прозвучал как безобразный пронзительный вопль чайки. Гарри опять улыбнулся, помахал ей на прощание, кивнул, притворно соглашаясь. Проводил взглядом такси, пока оно не скрылось из виду. Улыбка исчезла с его лица. Он медленно побрел к дому.

Сэнди загружала посудомоечную машину. Она сама была немного под хмельком и, услышав сзади его шаги, живо обернулась. Кофейная чашка упала на пол, подпрыгнула и перевернулась пару раз, но не разбилась.

— Повезло. — Она добродушно пожала плечами и наклонилась за чашкой. Он мог бы пнуть ее ногой в лицо прямо сейчас. Сэнди выпрямилась, глупо улыбнулась: — Потрясающий был день.

Произнося это, она, должно быть, заметила угрозу в его взгляде, потому что отступила на шаг, ударившись об открытую дверцу посудомоечной машины:

— Милый, что стряслось?

— Как ты посмела обращаться к Гектору за моей спиной? — Он увидел, как страх расползается по ее лицу, и его охватило возбуждение. Он схватил ее за волосы, притянул ее голову к своему лицу. — Как ты посмела, черт возьми?

Она обмякла. Не сопротивлялась.

— Гарри, я собиралась тебе сказать.

— Дура набитая! Мы ни с кем не должны обсуждать свои проблемы. Ни с Гектором, ни с твоей мамой, ни с твоими сестрами, ни с твоими подругами. Наши проблемы — это наши проблемы, и больше никого они ни касаются… — Он понизил голос. Нельзя допустить, чтобы Рокко проснулся. Он опять дернул жену за волосы, намотал на кулак одну ее густую прядь. — Ты хочешь, чтобы чванливая индуска Гектора узнала все про твои дела? Хочешь? А ты не подумала о том, что она сразу побежит к своей подружке и расскажет ей все? О чем ты вообще думала?

Ему хотелось орать, визжать, хотелось заехать ей кулаком в лицо. Держа ее за волосы, он приблизил ее лицо к своему. В глазах Сэнди читался ужас. Она была в оцепенении, дрожала, как обезумевшая от страха зверушка, и, глядя в ее глаза, он понял, что не оправдал ее надежд. Она никогда не сможет забыть его жестокость, никогда не забудет ту пощечину. Он мог бы ударить ее сейчас, мог бы, как некогда его отец бил мать. Мог бы ударить, чтобы посмотреть, как далеко он способен зайти, как далеко она позволит ему зайти, как далеко он сам готов позволить себе зайти.

Он отпустил ее волосы, притянул к себе, крепко обнял и так держал, пока она, растерянная, перепуганная, плакала. Наконец наступил тот благословенный момент, когда она расслабилась и сама приникла к нему. Тогда он понял, что ее страх ушел.

— Прости, — повторяла она. — Прости меня, Гарри.

— Ничего. — Он поцеловал ее в макушку. — Я пойду к этому ублюдку, пойду вместе с Гектором. Встречусь с ним и с его ненормальной женой. Проклятие! Мне придется переступить через себя, но я извинюсь перед этими сволочами. Я все улажу, дорогая, клянусь. Но ты со мной не пойдешь. Отныне ни ты, ни Рокко не должны иметь дела с этими людьми.

Она кивнула, энергично, радуясь, что он вновь любит ее. Чем опять напомнила ему преданную, бессловесную зверушку.

Гектор резко свернул в небольшой переулок, и Гарри неожиданно вспомнился эпизод из детства. Однажды отец водил его на прогулку по этим самым улочкам. Пожалуй, он тогда был младше Рокко. Сколько ему было? Шесть? Семь? Кажется, это было воскресенье, потому что на отце была выглаженная белая рубашка, а не рабочий комбинезон, в котором он обычно ходил. Тогда деревьев в этом районе не было, солнце иссушило уличный асфальт, и Гарри помнил, как он зачарованно смотрел на мерцающий жар, будто темными волнами отражавшийся от бетона. Дома здесь были не такие красивые, как теперь; они казались маленькими, приземистыми, безобразными. Но после того как на смену прежним обитателям — трудовому люду — пришли образованные зажиточные горожане, дома отремонтировали, привели в божеский вид, и сейчас эти улицы купались в деньгах. Муниципалитет благоустроил район: посадил кустарники и платаны вдоль одетых в бетон улиц, на которых некогда стоял запах псины, бензина и нечистот. Хотя сам он, конечно, никогда сюда не переедет. Дома эти стоят целое состояние, а все равно — коробки коробками. Отец привел его в маленький домишко. Мужчины там до самого вечера убивали время за игрой в карты, а Гарри с сыном хозяина провел день в небольшом неухоженном парке, находившемся через дорогу.

Гектор свернул еще на одну улицу, и Гарри проникся уверенностью, что они проезжают тот самый парк. Только тогда там не было ни качелей, ни лавок — ничего. Тот парк больше походил на пустырь. Помнится, когда в сумерках они с тем мальчиком возвращались в дом, он видел кучки работяг, сидевших на крылечках своих жилищ, — они пили кофе, курили, громко переговаривались со своими соседями. Сейчас тоже вечерело, но дома, мимо которых они проезжали, были окутаны тишиной.

Гектор затормозил и остановил машину. Гарри глянул в окно, и его кузен показал на маленький обшарпанный домик, уныло стоявший между двумя недавно отремонтированными зданиями из красного кирпича. Когда-то, бог знает, сколько десятилетий назад, деревянная обшивка домика была белого цвета, но дожди и ветер за многие годы окрасили ее в мрачный желтушный цвет. Маленький палисад зарос сорняками, среди которых высился одинокий чахлый розовый куст.

— Этот что ли?

Гектор кивнул.

Выходит, подумал Гарри, этим недоноскам даже не хватает гордости, чтобы позаботиться о собственном доме. Ему было бы стыдно, если б его соседи сочли, что он ленив, безразличен или неисправим настолько, что даже не может привести в порядок это крошечное недоразумение, называемое садом.

— Дом принадлежит им?

— Они его снимают.

Ну конечно. Ничего другого он от них и не ждал. Это такой тип людей, которые всю жизнь снимают жилье. И все же в настоящий момент это их дом. Неужели они совсем уж дегенераты и им неважно, что они живут в такой помойке? А как же ребенок? Какой пример они подают своему сыну? Или на это им тоже наплевать?

— Пойдем поговорим.

Гарри даже не отстегнул ремень безопасности. С минуту он сидел неподвижно, потом кивнул:

— Конечно.

Дверной звонок не работал, и Гарри пришлось стучать кулаком в массивную панель из красного дерева. Они услышали крик ребенка, потом быстрые шаги в коридоре. Дверь отворил Гэри. Он был в рабочем комбинезоне и в заляпанной краской расстегнутой рубахе. Момент был неловкий, напряженный. Гарри протянул руку. Гэри глянул на нее — неуверенно, смущенно. В результате они обменялись вялым рукопожатием.

В доме стоял запах благовоний. Гарри шел последним по коридору и заглядывал в комнаты. Все они были затемнены, во всех царил беспорядок. Он заметил, что супружеская постель не заправлена, а детской комнаты и вовсе не увидел. Они вошли в ярко освещенную кухню, в центре которой стоял широкий стол. Рози сидела на одном конце стола. Ребенок сидел у нее на коленях и сосал грудь. Она не улыбнулась ему в ответ.

— Привет, — буркнул он. — Спасибо, что согласились встретиться со мной.

Голос у нее был сухой, неприветливый. Может, она пьяна?

— Я не хотела встречаться с тобой.

Голубоглазая блондинка, она была чертовски красива, ослепляла своей холодной красотой. Но он не находил ее привлекательной. Было нечто коварное в ее глазах, нечто такое, чему он не доверял. Это были глаза змеи.

Ребенок смотрел на него и на Гектора озадаченно, но без неприязни. Было что-то непристойное и — очевидно, поэтому — эротичное в том, что такой взрослый ребенок сосет материнскую грудь. Интересно, промелькнуло у Гарри, что она будет делать, когда ее щенок пойдет в школу? Будет просовывать свои цистерны через школьный забор?

— Привет, Гектор.

К его кузену она тоже обращалась холодным тоном. Из смежной с кухней небольшой комнаты появился Гэри с тремя бутылками пива. Для холодильника на кухне места не было. Господи, как можно так жить? Рози не предложила им сесть. Вместо нее это сделал Гэри.

Гарри сел, глотнул пива, но потом понял, что не хочет пить.

— Ты помнишь этого человека, Хьюго?

Мальчик был такой же светленький, как мать, с такими же, как у нее, пугающими стеклянными глазами. В его взгляде, устремленном на Гарри, не были ни желчи, ни страха. Он медленно кивнул:

— Это тот плохой дядя, что ударил меня. Его посадят в тюрьму.

Мужчины рассмеялись, словно невинные слова ребенка разрядили атмосферу, позволили принять ситуацию такой, какая она есть. Мальчик, удивленный их реакцией, с ликованием в глазах переводил взгляд с одного мужчины на другого. Лицо Рози оставалось каменным. Она переместила Хьюго на коленях, убрала в бюстгальтер грудь и тут же вытащила другую. Хьюго мгновенно припал к ней. Тупая стерва. Гарри не мог на них смотреть. Он глянул на Гэри. Было видно, что тот не одобряет поведения жены и сына. И вообще ему все это не нравится, но он даже не пытается что-либо изменить — кишка тонка.

— Чем обязана? — Тон у нее был презрительный.

— Я пришел извиниться.

— Мне не нужны твои извинения.

— Рози, хотя бы выслушай его.

Боже, ну и хлюпик. Гарри заметил, что Гэри уже почти опорожнил свою бутылку.

— Выслушаю. Ведь он пришел извиниться. — Она повернулась к Гарри: — Итак?

Издевка в ее голосе выбила его из колеи, он растерялся. Но потом сообразил, чего она от него ждет.

— Мне очень жаль, что я ударил Хьюго. Непростительный поступок с моей стороны. Но ты должна понять, я испугался за Рокко…

— Твой сын вдвое больше него, — глумливо произнесла она, перебив его.

И хвала Панагии, что мой сын — он, а не этот маленький гаденыш, присосавшийся к твоей груди. Зачем он пришел? Ему хочется одного — выпороть ремнем эту глупую корову.

— Гарри очень сожалеет о случившемся, Рози. Поверь мне. Просто это произошло так быстро, он испугался за Рокко.

— Тебя это не касается, Гектор.

Не касается? Но все это произошло на барбекю в доме его кузена. Разумеется, его это касается.

— Я знаю, это не мое дело, но я приехал, чтобы помочь уладить конфликт. Хочу я этого или нет, но я не могу оставаться в стороне. Гарри — мой брат, ты — лучшая подруга моей жены. Волей-неволей я замешан в вашем конфликте.

— Нет, — крикнул Гэри из каморки, куда он опять удалился за спиртным. — Ты тут ни при чем. Это касается только меня, Рози и этого кретина, что пришел с тобой. Это ж ясно как божий день. — Он вернулся на кухню еще с тремя бутылками, хотя Гарри с Гектором к своему пиву почти не притронулись.

Гэри со стуком поставил бутылки на стол и сел, улыбаясь.

— Ясно как божий день, — повторил он, глядя на Гарри. — Это между нами.

— И Сэнди.

— Конечно, — улыбка исчезла с лица Гэри, — ее это тоже касается.

— Ее мы ни в чем не виним. — В голосе Рози звучали стальные нотки. Она ненавидела его так же сильно, как и он ее. — Не ее вина в том, что она замужем за козлом.

Ну вот, пошло-поехало. Ну и черт с ними, пусть изгаляются. Он обвел взглядом кухню. Ленивая сука еще даже не начала готовить ужин. Наверно, через несколько лет Хьюго по возвращении из школы будет хлестать пиво вместе с отцом. Он предпримет еще одну попытку, последнюю.

— Что бы вы обо мне ни думали, Сэнди очень расстроена случившимся. Прошу вас, не нужно давать делу ход. Это пустая трата денег, пустая трата времени — и вашего, и нашего. В конце концов, это несправедливо. Несправедливо по отношению к ней.

Рози кривила губы в издевательской ухмылке. Когда Гарри закончил свою речь, она продолжала молчать, не сводя с него взгляд. Он заставлял себя не моргать, старался выдержать взгляд ее холодных голубых глаз. Гэри, ребенок, его брат — все куда-то исчезли. Он вел поединок с одной Рози. Хьюго выпустил сосок и икнул. В лице его матери промелькнуло беспокойство, она опустила взгляд. Гарри выдохнул. Рози гладила сына по волосам. Она посадила его на колени, и мальчик стал играть с ключами отца.

— Мне жаль твою жену. Но она сделала свой выбор, выйдя замуж за тебя. Ты ударил моего сына. Ее ты тоже бьешь?

Гарри сидел, как изваяние, втягивая в легкие воздух, медленно выдыхая.

— Уверена, что бьешь. А сына своего? Часто ты бьешь своего ребенка?

Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Надеюсь, этот случай раскрыл ей глаза и она бросит тебя. Надеюсь, у нее хватит мозгов, чтобы уйти от тебя, мерзкий вонючий козел.

Его добил смех. Пьяный нервный смешок пускающего слюни Гэри.

Гарри резко поднялся, так что его стул отлетел к стене. Ребенок заплакал. Рози вдавилась в спинку стула.

— Мама! — Напуганный ребенок истошно вопил.

Рози прижала его к себе и встала.

— Гэри, — на ее губах играла торжествующая улыбка, — звони в полицию.

Сука. Она подстроила ему ловушку.

— Гэри, я сказала: звони в полицию.

— Успокойся, ради бога, все в порядке. Хьюго просто испугался.

Рози проигнорировала Гектора:

— Он нам угрожает. Он напугал Хьюго. Звони в полицию.

Гэри тоже встал и, пошатываясь, в смятении переводил взгляд с жены на Гарри. Гарри не сводил взгляда со стервы. Вот бы почесать кулаки о ее смазливое личико, наставить ей синяков, измордовать. Мальчик на руках Рози продолжал реветь. Украдкой глянув на сердитого чужака, он поспешил спрятаться в объятиях матери.

— Ну что, звонить?

Господи, ну что за мямля, недоносок. Недоразумение, а не мужик. Гарри увидел свой шанс. Он мог сделать из этого урода отбивную, избить его до полусмерти прямо здесь, в этой комнате, на глазах у его сына. В одиночку Гектор не сумел бы его остановить. Он мог бы раздавить это ничтожество прямо на глаза у его сына, такого же никчемного урода, как и его папаша, и мальчишка этого никогда не забудет. Это на всю жизнь останется одним из его первых воспоминаний. Он всегда будет помнить, всегда, что его отец — трус.

Гарри сделал глубокий вдох.

И тогда он — конченый человек. Его четвертуют. Ну что за жизнь?! Сплошь уродство и несправедливость. Мир, в котором слабаки, неудачники, всякая мразь прекрасно выживают, празднуют победу. Пустить бы им по пуле в лоб. Три пули — и готово.

Гарри взял свой пиджак и спокойно пошел из кухни в коридор. Он слышал, как ведьма орет, что вызовет полицию, слышал, как его кузен последовал за ним. Слышал, как плач ребенка, теперь уже задыхавшегося, давившегося слезами, перерос в истеричные вопли. Он пинком распахнул входную дверь и вышел в тихую прохладную ночь.

И перевел дух.

Гектора он ждал у машины. Закурил сигарету и с наслаждением затянулся, чувствуя, как очищается от скверны, наполняется добродетелью.

— Айша не любит, когда курят в машине.

Драная кошка. Все они драные кошки. Он затушил сигарету.

— Мне очень жаль.

— Забудь. С этой швалью говорить бесполезно. Глупая идея.

Они поехали к дому Гектора.

— Войдешь?

Чтобы выпороть стерву, на которой ты женат?

— Нет. Поеду. Умаялся я что-то.

— Они… — Гектор пытался подобрать слова, чтобы охарактеризовать неудачную встречу.

— Какого черта ты якшаешься с этими дегенератами, брат? На что они тебе?

Гектор в растерянности раскрыл рот, а он завел свой автомобиль, взял зажигалку и, даже не махнув на прощание, закурил. Он будет дымить в своей машине, спалит ее, если пожелает, разобьет и утопит в реке, если ему так захочется. Он вел автомобиль аккуратно, ровно. Сигаретный дым приятно щекотал ноздри. Все-таки курение — чертовски приятное занятие.

Он даже не сознавал, что едет к Келли. Громко забарабанил кулаками в ее дверь. Келли впустила его. На ней были желтая футболка и мешковатый серый спортивный костюм. Волосы она собрала в конский хвостик. Без макияжа она выглядела моложе. Он наклонился и крепко ее поцеловал, впиваясь зубами в ее нижнюю губу. Она отпрянула, с тревогой посмотрела на него:

— Детка, что случилось?

Не отвечая, он переступил порог и потащил ее в комнату. Келли высвободилась из его тисков и заглянула в спальню дочерей. Гарри стоял в гостиной. Он слышал их голоса, но слов разобрать не мог. Келли вышла из детской и плотно закрыла за собой дверь:

— Ты их напугал. Ты что — пьян?

Он смотрел на нее, не отвечая. Она казалась такой смуглой, смуглой, маленькой и толстой в сравнении с той нервной австралийкой, от которой несло ядом и холодом.

— Я не пьян. — Он потащил ее в спальню. — У меня стоит, хочу тебя трахнуть.

Келли вновь оказала сопротивление. Но на лице ее расплывалась улыбка.

— Стоит, говоришь? Ладно, я только помоюсь.

Он метнулся к ней:

— Не надо. Пошли в спальню.

Она отпрыгнула в сторону, показывая ему язык, увернулась от него:

— Я сейчас.

В ее комнате пахло благовониями и резким цитрусовым ароматом ее духов. Он выдвинул нижний ящик комода и стал рыться под футболками и майками.

— Что ты ищешь, милый?

Она стояла в дверях — без футболки, в расстегнутом бюстгальтере, из которого вывалилась одна большая, полная и мягкая грудь. Келли отшвырнула бюстгальтер в сторону и подошла к нему. Взяла его руку и сунула ее под свою одежду в ящике, к самой стенке, где он нащупал холодный металл железной коробочки. Она вытащила коробку с изображением Тупака Шакура[59] на крышке и достала из нее маленький пластиковый пакетик с белым порошком. На лакированной деревянной поверхности комода она разделила порошок на три полоски:

— Давай.

Он поцеловал ее груди, сначала левую, потом правую. Вспомнил Хьюго, присосавшегося к груди матери, и почувствовал, что возбуждается. Он свернул в трубочку двадцатидолларовую купюру и через нее втянул носом две полоски. Келли наклонилась и оприходовала третью. Молодец, Келли, вопросов не задает, ничего от него не требует. Вот бы все женщины были такие, как Келли. Кокаин был отменный. Он почувствовал, как в голове постепенно проясняется, по телу разливается тепло, десны немеют. Он глубоко вздохнул. То, что нужно.

Он сбросил туфли и упал на кровать:

— Иди сюда.

Он закрыл глаза. Почувствовал на себе ее руки — под рубашкой, на животе, на груди. Она нежно поцеловала его в шею, расстегнула молнию на его брюках, просунула пальцы под эластичную ткань его трусов. Воображение нарисовало ему лицо Рози, ее резко очерченные скулы, загадочные светлые глаза. Келли теперь целовала его в губы, настойчиво; ее язык проник ему в рот. Он открыл глаза. Она подняла голову, посмотрела на него. Внезапно она показалась ему безобразной, слишком смуглой, черномазой. Не то что Рози.

Он столкнул ее с себя, встал, застегнул ремень и молнию.

Келли не поднялась с постели:

— В чем дело?

— Наверно, наркотики. Не в настроении.

Келли ладонью накрыла его пах. Он шлепнул ее по руке:

— Я не в настроении.

— Ладно.

Он глянул на комод:

— Дашь еще дозу?

— Конечно, милый.

Перед уходом он достал бумажник, вытащил двести долларов и протянул ей. Она посмотрела на деньги:

— Гарри, я не проститутка. — Она взяла пятьдесят долларов: — Это за кокаин.

Молодец. Умница. Вот бы все женщины были такие, как Келли.

Он вышел на улицу. Его окутала ночь. Ощущение было фантастическое.

Он проехал по мосту, но вместо того, чтобы направиться на юг по Кинг-уэй, повернул на север и покатил через город. Свернул на Брунсуик-стрит. Дорожное движение здесь было более плотное, всюду были люди. Он продолжал двигаться на север и вскоре увидел, что петляет по узким улочкам Фицроя[60]. Он нашел нужную улицу. Остановил машину и устремил взгляд на дом, который даже в темноте выглядел обветшалым, неухоженным. Газон не стригли месяцами; их ребенок мог бы потеряться в траве. Гарри сделал глубокий вдох. Рядом ручей и река. Неужели они не боятся крыс, мышей, тигровых змей? С Рокко он не стал бы так рисковать. При этой мысли он вдруг осознал, что ему и Сэнди не о чем волноваться. Люди, что жили в этом доме, были паразиты, животные. Он — пьяница, она — идиотка. Неудивительно, что и ребенок у них гаденыш. Впервые после того злосчастного пикника он испытал нечто похожее на жалость. Хьюго ни в чем не виноват. Разве он может быть другим, с такими-то родителями? Некоторых людей надо стерилизовать. Он повернул ключ в зажигании. Не следовало ему приезжать сюда. Кто-нибудь из них мог выйти из дому, заметить его на другой стороне улицы. Одурманенный кокаином, он фантазировал о том, как прострелит им всем троим мозги. Но теперь понял, что в том нет нужды. Только пули потратил бы зря. Эти люди — мусор. Он сам, Рокко, Сэнди — все они сделаны из другого теста. Во всем превосходят эту семейку. Тем до них, как до луны. Ему ничего не нужно предпринимать. Будущее отомстит за него.

Он поехал. Поехал на юг, по направлению к морю, домой. Он думал о своем доме, который любил. О доме с бассейном, новой кухней, двойным гаражом, акустической системой и плазменным телевизором. Думал о пикниках, которые устраивал у себя дома, о своих рыбацких снастях. А потом подумал о своей прекрасной жене и чудесном сыне. Он ехал быстро, в тишине, с поднятыми стеклами. Музыка и шум внешнего мира только нарушили бы ход его мыслей, загрязнили бы чистоту его помыслов о счастье и довольстве. Он — счастливчик, ему чертовски повезло.

Автомобиль, казалось, летел по Хотэм-стрит. Свернув на повороте, он увидел мерцающие огоньки на темных водах залива. Почти приехал. Блики луны искрились на водной глади. Он опустил стекло и ощутил запах моря. Вздохнул полной грудью, наполняя легкие свежестью моря, луны, ночи и чистого воздуха. Подъезжая к дому, он поднял голову и увидел, что в спальне горит свет. Сэнди ждала его. Наверняка приготовила для него ужин. Он поест, на цыпочках войдет в комнату сына, поцелует его. Потом ляжет в постель рядом с Сэнди, обнимет ее и заснет. Благодарю тебя, Господи. Он оставил машину в гараже и нажал на кнопку пульта, опуская подъемные ворота. Благодарю тебя, Панагия. Слава богу, он дома.

Конни

Конни сидела на уроке биологии, писала неожиданно объявленную контрольную по генетике, и ей вдруг пришло в голову, что сегодня ее отцу исполнилось бы пятьдесят лет. На эту мысль ее натолкнула дата в нижнем правом углу листа, куда она случайно глянула после того, как ответила на вопрос о наследственности. Она старалась отрешиться от этой мысли, пыталась сосредоточиться на контрольной. Тщетно. Мысль не исчезала. Синей шариковой ручкой она стала рисовать на полях лицо — свое лицо, тонкими линиями. Ее тетя Таша всегда говорила, что она похожа на отца. Так и есть. Глядя на его фотографию, она узнавала свой выступающий квадратный подбородок и свои чуть большеватые уши, которые она ненавидела. А от матери она унаследовала густые белокурые волосы и большой рот. (И это ей тоже не нравилось: рот был слишком большой, губы слишком полные, зубы выпирали, — поэтому на фотографиях она редко улыбалась). Конни перевернула страницу и попыталась сосредоточиться на серии графиков, таблиц и данных, наглядно показывающих частоту заболеваний дыхательных путей на протяжении четырех поколений двойняшек у человека. Она должна была определить, как влияют на наследственность заболевания генетические и экологические факторы. И опять ее взгляд метнулся к правому нижнему углу листа, где стояла дата рождения ее отца, но она заставила себя сосредоточиться на вопросе, и вскоре, закончив тест, откинулась на спинку стула.

Дженна, сидевшая за ней, тоже дописала контрольную.

— Как дела?

— Нормально, — шепотом ответила Конни, украдкой глянув в ту сторону, где стоял мистер Де Сантис.

Сцепив за спиной ладони, он смотрел в окно. Интересно, на что он смотрит? На пустую баскетбольную площадку? Она перевела взгляд на часы, висевшие над электронной классной доской. Еще десять минут. Наверное, он, как и она сама, изнывает от скуки. До звонка десять минут — шестьсот секунд. Рядом с ней Ник Серсик, нервный, возбужденный, высунув язык, все еще лихорадочно писал ответы своим корявым почерком. Он был одним из лучших учеников в ее параллели, хотя учеба Нику давалась нелегко — не то, что ей. Он не был умен от природы и хорошие оценки зарабатывал усидчивостью. Сейчас он яростно чесал голову с взъерошенными рыжими волосами, засыпая перхотью тетрадь и парту. Должно быть, во время обеденного перерыва он играл в футбол — точнее, в соккер; просто она не приемлет австралийское название этого вида спорта, — и теперь от него несло едким потом, как от вонючего мужика. Она хотела наклониться к нему и шепнуть ответ, но сдержалась. Не отнимая рук из-за спины, Де Сантис повернулся лицом к классу. Вероятно, он по-прежнему изнывал от скуки. Четыреста тридцать один, четыреста тридцать.

Она не будет думать о Гекторе. Она не будет думать о Гекторе. Она уже жалела, что так быстро написала контрольную. Сто двадцать шесть, сто двадцать пять. Она продолжала вести обратный отсчет и, когда звонок наконец-то прозвенел, невольно вздрогнула. Де Сантис пошел по рядам, собирая тетради. Стулья загремели, все кинулись к двери. Дженна, надев наушники, искала какую-то музыку в своем МР3-плеере. Многие ученики проверяли свои мобильные телефоны или уже что-то кричали в них, пробираясь к выходу. Конни стояла у своей парты, не спеша убирала вещи в сумку. Ник не шевелился, смотрел на нее с грустной смущенной улыбкой на губах.

— Трудная была контрольная, — солгала она.

Он сцепил ладони на затылке и стал раскачиваться на стуле. На его белой школьной рубашке под мышками темнели пятна пота. Это зрелище ее покоробило.

— Пока.

Она перекинула сумку через плечо и пошла из класса.

Трамвай был набит школьниками — из ее школы, из школы для девочек, расположенной чуть дальше по дороге, из католической школы для мальчиков. Вдвоем с Ричи они пробрались сквозь толпу к аварийному выходу и сели на грязные ступеньки. Ричи, упершись локтями в спортивную сумку, лежавшую у него на коленях, напевал какую-то песню.

— Эй, педик. Заткнись.

Ричи мгновенно умолк и понурился над своей сумкой. Конни обернулась и пальцем погрозила Али. Его смуглое худощавое лицо расплылось в скабрезной ухмылке. Он похабно зачмокал, имитируя оральный секс.

— Подонок! — Она с отвращением отвернулась и громко добавила: — Ну и свинья.

Она услышала, как Али и его приятель Коста захохотали у нее за спиной, но сделала вид, будто ей нет до них дела.

Ричи, все еще уязвленный, вдруг выпрямился, подмигнул ей, склонился к ней и шепнул на ухо:

— Точно. Зато свинья чертовски сексуальная.

Его слова повергли ее в шок — ей всегда становилось неловко, когда он похотливо отзывался о парнях, — но она попыталась скрыть свое смущение:

— Ты так считаешь?

— А ты нет?

— Еще чего. — Она содрогнулась в притворном ужасе. — Омерзительный тип. — Она скривилась, изобразила рвотный позыв. Ричи захохотал, раскачиваясь взад-вперед. Его громкий смех разнесся по всему трамваю.

— Педик, ты ржешь, как лошадь.

Пожилая женщина, сидевшая за ними, кашлянула и что-то сердито сказала по-арабски. Али замолчал.

Конни обернулась и искоса посмотрела на него. И впрямь симпатичный, просто красавчик, подумала она. Кожа у него была гладкая, без прыщей и прочих изъянов — примет юношеского возраста. Густые курчавые волосы, черные, как вороново крыло, были коротко пострижены. Коста перехватил ее взгляд и шепнул что-то Али. Покраснев, Конни поспешила повернуться к Ричи.

— Что ты пел?

— Песню.

— Это ежу понятно. Какую?

— Джека Джонсона[61].

— Фу, гадость. И что у тебя за вкусы? Музыка тебе нравится такая же тупая, как и парни.

Она старалась сохранять невозмутимость, делала вид, будто недавняя выходка друга не задела ее. Хотя лучше б он ничего не говорил, по крайней мере, пока они еще в школе. Конечно, это их сплотило, сблизило, но, общаясь с ним, проводя с ним время, она не могла отрешиться от того факта, что он гомосексуалист. Даже когда они не касались этой темы, ее не покидало чувство неловкости, потому что его нетрадиционность проявлялась в каждом его телодвижении, в каждом слове, в интонациях… во всем. Она скучала по тому времени, когда она дружила просто с Ричи. Скучала по тому времени, когда воспринимала его просто как своего друга, а не как друга-гея. Интересно, терпимость — это черта наследственная? Если да, значит, это ее судьба: терпимость была свойственна обоим ее родителям. И разумеется, это хорошо. Хотя было бы лучше, если б время от времени она могла позволить себе быть нетерпимой, могла бы бросать в его сторону уничижительные реплики, как это делали все вокруг. Но она не могла, язык не поворачивался.

— Джек Джонсон — придурошный гей, — безжалостно произнесла она, когда они выходили из трамвая. И потом, мгновенно пожалев о своих словах, взяла его за руку, и они побежали на светофоре на Сент-Джордж-роуд. Все считают, что мы с тобой встречаемся, что у нас с тобой роман, думала она. Нет, я не хочу вспоминать Гектора. Не стану воображать, будто это Гектора я держу за руку.

Никогда не выходи замуж. Превратишься в зануду. Вместе с мамой она пекла шоколадный торт в тусклой маленькой кухоньке в Бирмингеме. Сколько она себя помнила, ее мама всегда пекла только шоколадный торт. Это был день ее рождения, ей исполнилось семь лет. В ту пору она решила, что мать говорила о своем браке. Конни тогда была еще совсем ребенком, и слова матери были лишены для нее всякого смысла. Лишь после ее смерти она поняла, что мать, по всей вероятности, имела в виду мужчину, в которого была влюблена. Сразу же после похорон отец открыл ей, что они переехали в Бирмингем потому, что ее мать полюбила женатого человека, пакистанца, который не хотел оставлять свою жену. Теперь, оглядываясь назад, Конни с уверенностью могла бы сказать, что в отношении собственного брака ее мать никогда не употребила бы слово «зануда». Были тысячи других эпитетов, которыми она могла бы описать свою супружескую жизнь: странная, ненормальная, раздражающая. Отец никогда не говорил ей, как звали любовника матери, но Конни была убеждена, что видела его. Ей вспоминался стройный мужчина с аккуратной бородкой, с величавой статью. Он носил костюмы и ездил на BMW, в который время от времени садилась ее мать. Он никогда не заходил к ним в дом, ее никогда с ним не знакомили. Очевидно, мать рассталась со своим любовником, потому что через год их семья вернулась в Лондон. Бирмингем — ужасная дыра, жаловался ее отец, и, пожалуй, он был прав. Хотя ему тоже нравились мужчины из Южной Азии, и, вероятно, он не так уж плохо проводил там время. Что касается ее самой, ей запомнилось только, что в Бирмингеме было жутко холодно зимой и что в местной школе, где она училась, было всего несколько белых девочек, в том числе она. Она даже выучила несколько слов и выражений на урду. И это все, что она вынесла из Бирмингема.

— Ты женишься на мне?

— Что за черт?

Ричи остановился как вкопанный и выпустил ее руку. Увидев выражение его лица, она рассмеялась и хлопнула его по плечу:

— А почему бы нет?

Высунув язык, он облизывал верхнюю губу, как всегда, когда о чем-то сосредоточенно думал. Иногда при этом вид у него был несколько заторможенный. И вдруг он просиял:

— Конечно.

— Здорово.

— Когда?

— Сначала вдоволь нагуляемся, поездим по свету.

— Договорились.

Придя домой, она накрошила печенье в кошачью миску. Лайза, мяукая, терлась у ее ног. Было еще светло, и Барта, рыскавшего в соседних дворах, не стоило ждать до темноты. Она включила компьютер, подсоединилась к программе «Мессенджер». Сделала математику, прикинула, что в Англии сейчас, должно быть, начало девятого утра. Возможно, Зара сидит в Интернете. Однако видны были только значки Дженны и Тины Коккочелли. Она быстро напечатала сообщение Заре и отправила его в киберпространство. Потом несколько минут пообщалась с девочками, но, услышав, как ее тетя открывает входную дверь, отключилась. Она вышла на кухню, где Таша, все еще с рюкзаком на плечах, потирала руки.

— Холодает. Скоро зима наступит.

— Пожалуй.

— Как дела в школе?

— Нормально.

— Много задали?

— Да нет. А что?

— Может, давай в кино сходим, поедим где-нибудь. Неохота готовить.

— Конечно.

Она смотрела на тетю. Таше пора было стричься, под глазами у нее темнели круги. Конни чмокнула ее в щеку:

— Ужин я сама могу приготовить.

— Нет, я хочу вывести тебя в свет. — Таша скинула рюкзак на кухонный стол и принялась просматривать почту.

— От кино не откажусь, Таша. Спасибо. — Поколебавшись, она выпалила: — Сегодня день рождения папы.

— Знаю, — отозвалась ее тетя, не поднимая глаз от счета, что она держала в руках. — Ему исполнилось бы пятьдесят. — Она отложила счета в сторону и стала наливать воду в чайник. — Чаю хочешь?

— Обойдусь.

— С датами, как ты знаешь, у меня беда. А вот день рождения твоего отца помню всегда. Все остальные забываю, как забываю лица и номера телефонов. Но день рождения Люка помню с тех пор, как научилась говорить.

— А дяди Пита?

— Пятнадцатого августа, — рассмеялась Таша.

— Наверно, это потому, что они твои братья. Думаю, родные братья и сестры всегда помнят дни рождения друг друга.

Таша села и посмотрела на племянницу:

— Ты проницательная девочка, да, Конни?

Пожалуй, это комплимент. Проницательной быть хорошо. В школе на прошлой неделе мистер Деннис упрекнул ее за то, что она не очень старательно готовится к истории. Он был прав. Задание по истории она оставила на последний момент и заканчивала его под телевизор, когда смотрела очередную серию «Одиноких сердец»[62]. Ты гораздо умнее, чем все остальные, сказал он ей, но ты должна больше заниматься. Ей хотелось крикнуть в ответ: «Умная! Умнее? Что это значит? Если, по-вашему, все остальные болваны и остолопы, что ж хорошего в том, чтобы быть умнее их?» Она сердито что-то буркнула в ответ в качестве оправдания. А вот в комплиментах тети всегда крылся глубокий подтекст. Наследственность.

— Возможно, это семейная черта.

Ее тетя смутилась, хотела сказать что-то, но потом ее лицо смягчилось, и она опустилась на стул.

— Как же я ненавижу свою работу. — Она выпрямилась и улыбнулась. — Давай доделывай скорей уроки, и побежим в кино. Я хотела бы посмотреть «Кальмар и кит»[63], французский фильм «Скрытое»[64] и новую картину с Дженнифер Энистон. Выбирай из этих трех. Как закончишь с уроками, посмотри начало сеансов.

Кроме теоретического материала по математике, у Конни ничего срочного не было. Сообщение по английскому она подготовит завтра вечером. Она вновь вошла в «Мессенджер», но Зара по-прежнему не давала о себе знать, значит, по всей видимости, до выходных им поговорить не удастся. В сети она увидела других ребят из своей школы, но общаться с ними не стала — сразу же отсоединилась. Сделав математику, она занялась поиском информации о трех предложенных Ташей фильмах. «Кальмар и кит», насколько она могла судить по аннотации, был интересный фильм, хотя и немного претенциозный. Фильм об умных, образованных людях и о разводе. Шел он в одном из кинотеатров Карлтона[65], что, она знала, понравится Таше. В том районе можно было вкусно поесть. О французском фильме «Скрытое» критики отзывались восторженно, но, похоже, он был сложный для восприятия, требовал большой работы ума. И к тому же этот фильм не был дублирован, его показывали с субтитрами, а значит, во время просмотра ей придется еще и читать. Она знала, что тетя неспроста выбрала эту киноленту: она считала, что Конни необходимо смотреть интеллектуальные фильмы. Наверно, тетя была права, но, отсидев целый день на занятиях в школе, она предпочитала посвятить вечер отдыху, а не приобретению дополнительных знаний. Новый фильм с Дженнифер Энистон назывался «Развод по-американски», и его уже посмотрели половина девчонок в школе. Зрители фильм хвалили. К тому же в нем играл Винс Вон[66]. Он чем-то напоминал ей Гектора — у него было такое же крупное, чуть глуповатое лицо, — хотя, на ее взгляд, Вон был менее симпатичный. Она бы с большим удовольствием посмотрела «Развод по-американски», тем более что фильм этот шел в городе, так что после они смогли бы поужинать в Китайском квартале.

Конни выключила компьютер, застегнула куртку, надела сапоги. Присев перед зеркалом, аккуратно накрасила губы. Макияж ее учил накладывать папа, а не мама. Марина косметикой не пользовалась. А отец красился. В макияже главное — основа, говорил он ей, пудря щеки, подбородок и нос. Под основой можно спрятать любые прыщи, добавил он, показывая на раковую опухоль под своим подбородком, и затушевать блеск кожи. Конни поджала губы. Отец наверняка хотел бы, чтобы она выбрала «Скрытое»; в искусстве его привлекало все абстрактное, замысловатое, с налетом эстетизма — в общем, заумь, как сказали бы австралийцы. Не потому ли он покинул Австралию? А что выбрала бы мама? Плотного, рослого пакистанца в деловом костюме. Он тоже был похож на Винса Бона. Конни аккуратно подвела глаза.

Таша причесалась, переоделась в брюки и сиреневую куртку из искусственного меха с шерстяной оторочкой вокруг ворота. Конни нравилась эта куртка по моде пятидесятых годов, купленная в магазине подержанных вещей. Тетя в ней смотрелась так пикантно.

— Так что ты выбрала?

— «Кальмар и кит». По отзывам, классный фильм.

Таша в предвкушении потерла руки:

— Замечательно. А после кино поедим спагетти.

«Развод по-американски» она пойдет смотреть с Ричи. Или с Дженной, если та еще не видела этот фильм. Или, может быть, одна. И будет фантазировать. Заткнись, не думай о нем. Она крепче взяла тетю под руку, и они зашагали к вокзалу.

Когда они вернулись из кино, дома на ответчике их ждало сообщение от Рози: она спрашивала, не сможет ли Конни посидеть с Хьюго в четверг вечером. Конни глянула на часы: еще не было одиннадцати. Она сняла трубку.

— Ты согласишься? — Таша налила себе бокал красного вина и включила телевизор.

— Да, наверно.

— А время у тебя есть?

Она предпочла бы, чтобы тетя не давила на нее. Она сама вполне могла принять решение.

— Уроки я могу сделать и у них. Не проблема.

Она видела, что тетя хочет сказать что-то еще, и затаила дыхание. Но Таша отвернулась. Конни быстро набрала домашний телефон Рози и Гэри. Включился их автоответчик, и она начала наговаривать сообщение. В трубке раздался визг, электронная какофония, потом на другом конце провода зазвучал голос Гэри:

— Конни, это ты?

— Да. Я могу присмотреть за Хьюго в четверг вечером. В котором часу мне прийти?

— Ты молодец, Конни, да? Хорошая девочка. — Гэри едва ворочал языком. Должно быть, он пьян, предположила Конни. — Приходи в семь.

— Ладно.

— Рози, черт бы ее побрал, записала нас на какой-то семинар для родителей. Терпеть их не могу. Всегда чувствую себя на них двоечником, отстающим.

Конни прикусила губу. Ей нечего было сказать в ответ. Она плохо представляла Гэри в роли ученика. Хотя не в том, что касалось познавательного аспекта: учиться бы ему понравилось, ведь он постоянно читал. Возможно, он сожалел, думала она, что так рано бросил школу. С четвертого класса средней школы, как он признался ей, что соответствовало современному десятому. Но ей никогда не хватало смелости спросить у него, почему он это сделал. Она предполагала, что Гэри не выносит дисциплины, подчинения правилам и расписанию. Он не мог сидеть спокойно на одном месте. Оставаясь с ним наедине, она всегда чувствовала себе немного не в своей тарелке.

— Хорошо, приду, — наконец выпалила она, сознавая, что пауза в их разговоре затянулась. — До четверга.

Может, он еще и наширялся.

— Да, да, спасибо, Конни, ты — ангел.

Ее тетя щелкала пультом, переключая с канала на канал — Ирак, «Большой брат»[67], какой-то американский детектив. Конни забрала у нее пульт и вновь включила программу новостей. На участке дороге посреди пустыни дымился черный обуглившийся каркас автомобиля. Вокруг голосили укутанные в покрывала женщины.

— Убери это, Кон, пожалуйста. Не могу это видеть.

Она переключила на другой канал: две женщины в сауне рассуждали об анальном сексе.

— Ой, еще не легче. — Тетя выхватила пульт из ее руки и стала смотреть детектив.

Конни зевнула, наклонившись, чмокнула тетю в щеку:

— Сплошная дрянь, нечего смотреть, да? Может, кабельное купить?

У Дженны было кабельное телевидение, но и у нее дома они постоянно переключали каналы. Конни покачала головой:

— Там показывают такую же дрянь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мой ангел.

Она лежала в постели, вслушивалась в приглушенные звуки телевизора. Свет она не выключила и теперь рассматривала фотографии на стене. Минувшим летом она полностью оголила стены своей комнаты — сняла все плакаты, все фотографии кинозвезд, знаменитостей и поп-певцов. Избавилась от Робби Уильямса и Гвен Стефани, Мисси Эллиот и Джонни Деппа. Не смогла расстаться только с фотографией Бенджамина Маккензи, актера из сериала «Одинокие сердца», — с маленьким черно-белым фото, которое она вырвала из еженедельной телепрограммы. Этот снимок она прилепила на край зеркала в своей спальне. Он напоминал ей Ричи. Стену напротив кровати занимала большая гравюра с изображением Лондона XIX века, которую тетя купила и вставила в рамку для нее в качестве подарка на шестнадцатилетие. Гравюра висела над ее письменным столом. Теперь в ее комнате остались всего два плаката. Один — чистое голубое небо, прорезанное колючей проволокой — выражал протест против нечеловеческих условий в карантинных лагерях для беженцев в Австралии. Она ухватила его на каком-то антирасистском митинге год назад. На втором плакате был изображен голый арабчонок с приставленным к его виску бензонасосом. Надпись, сделанная ярко красными буквами на английском и арабском языках, гласила: НЕТ НЕФТЯНОЙ ВОЙНЕ БУША! Этот плакат прислала ей Зара на ее шестнадцатилетие. Теперь стены ее комнаты были увешаны фотографиями людей из ее окружения, людей, которых она знала: Таша в синем дождевике под огромным черным зонтом; Ричи, в своей неопрятной футболке с перевернутой надписью «Слава богу, я пьян», во весь рот улыбающийся в объектив; она с Дженной и Тиной, все трое вырядились на вечеринку; Зара в толстовке с капюшоном и изображением Курта Кобейна на груди; ее собственное фото (она в десятом классе), довольно удачное: ноги у нее на этом снимке не смотрятся полными. Фотография отца с матерью, на которой они не похожи сами на себя. Отец тощий, как палка, с короткой стрижкой и осветленной напомаженной челкой; мать с ярко подведенными глазами, яркой помадой на губах и прической как у индейцев племени мохаук[68]. Они похожи на гангстеров — на романтических разбойников из глубины прошлого века, а не на тех бандитов, которых можно видеть на видео про рэперов или в рекламе «кока-колы». Ее мать в белых ажурных чулках, к чашке выставленного напоказ бюстгальтера приколот значок в виде японского императорского флага. Отец курит сигарету; на нем застегнутая доверху белая рубашка и тонкий черный галстук. Он искоса, с насмешливой хитрецой во взгляде смотрит в объектив; ее мать смотрит на него с нескрываемым обожанием на лице. Сразу же над фотографией родителей она повесила снимок, сделанный на рождественской вечеринке в клинике в прошлом году: все немного пьяны, натянуто улыбаются в объектив. Они стоят полукругом возле стола. Айша — в центре, она и Гектор — по бокам от нее. На Гекторе костюм, как всегда элегантный; он выглядит потрясающе. До боли потрясающе. Она перевела взгляд с отца на Гектора, потом снова посмотрела на мать, потом — на себя. На фотографии, снятой в клинике, она смотрит на Гектора с тем же самым выражением, что на лице у ее матери. И как только она раньше этого не замечала? Покраснев, Конни быстро погасила свет.

Лайза, дремавшая на ее подушке, негодующе замяукала, недовольная тем, что ее потревожили. Прости, девочка, прошептала Конни, почесав кошку под мордочкой. Она услышала поскребыванье в дверь и стала ждать. Барт лапой толкнул дверь, протиснулся в щель и, быстро пробежав по ковру, запрыгнул к ней в постель. Она приподняла одеяло, освобождая для него место. Кот устроился рядышком. Лайза перепрыгнула с подушки на туалетный столик. Конни услышала, как ее питомица лакает воду из стакана. Барт свернулся клубочком и заурчал.

Она пыталась думать о школьных занятиях, о фильме, что посмотрела в кинотеатре. Актер, игравший в нем, напоминал ей отца. Может, именно так выглядел бы ее отец, если б не умер, если б дожил до пятидесяти лет, растолстел, возможно, отрастил бороду. Увы, Гектор не шел из головы. Барт зарылся глубже под одеяло. Она чувствовала, как он урчит, дышит, ощущала тепло его тельца у своего живота. Телевизор в гостиной работал едва слышно. Она закрыла глаза и предалась фантазиям.

Она в доме «Большого брата». Это первая серия нового сезона, дом заселен участниками реалити-шоу, полюбившимися ей по предыдущим сериям. Она сидит на одном краю дивана, Гектор — на другом. Она выглядит старше и стройнее. Гектору всего двадцать пять. Большой брат говорит, объясняет правила поведения в доме. Другие участники взволнованы, возбужденно галдят, перебивают, вопят. Они с Гектором молчат, постоянно поглядывают друг на друга. Камеры ловят их взгляды, и все понимают, что происходит. Гектор подмигивает, она краснеет. Кот урчит. Она заснула.

— Джордан устраивает вечеринку. Вас приглашает.

— Когда?

— В субботу вечером. Пойдете?

В среду на последнем уроке им полагалось заниматься в библиотеке, но, как обычно, вместе с Тиной и Дженной она вместо библиотеки отправилась в бар «Джус» на Хай-стрит. Конни отхлебнула из бокала арбузный напиток с имбирем и глянула в окно. Погода была отвратительная, стоял один из тех мельбурнских деньков, что напоминали ей о свирепости лондонского климата. Утром она надела юбку, и целый день ветер кусал ее ноги. Она поежилась.

— Эй, я спрашиваю: пойдешь? — Голос у Дженны был негодующий. Она сердито хмурилась, глядя на Конни.

Конни извинилась и включилась в разговор:

— Может быть.

— Хорошо. А ты?

Тина лениво кивнула.

Черт. Конни вспомнила, что она только что пообещала Ричи сходить с ним в субботу в кино.

— А Рича он пригласил?

— Откуда я знаю? Я к нему в секретари не нанималась.

Кони с Тиной, вскинув брови, удивленно переглянулись.

Тина откинулась на спинку стула:

— Эй, подружка, остынь. Тебе просто задали вопрос.

К их ужасу, Дженна разразилась слезами. Тина, пристыженная, обвела взглядом кафе, потом обняла подругу. Конни играла с соломинкой. Всхлипы Дженны постепенно стихли, она шмыгнула носом, взяла со стола салфетку и высморкалась.

— Простите, — прошептала она. — Я такая дура.

Она тяжело вздохнула, и Конни показалось, что Дженна вот-вот опять расплачется. Она схватила подругу за руку, стиснула ее ладонь.

— Что случилось?

— Вчера вечером я занималась сексом с Джорданом.

Тина закатила глаза и убрала руку с плеч подруги:

— Ну и чего ты плачешь? Ты ведь давно хотела с ним переспать.

— Это был секс из жалости. — Дженна высыпала содержимое пакетика с сахаром на стол и стала пропускать крупицы через пальцы. Тина в замешательстве посмотрела на Конни. Та пожала плечами:

— Как это?

Секс из жалости — это когда нормальный парень дает тебе пососать или сношает тебя в задницу из жалости, зная, что ты любишь его. Так однажды, она слышала, сказал ее отец. Или, может, ей приснилось, что он так сказал? Или она считает, что он мог бы так сказать?

Дженна, продолжая играть с сахаром, не ответила Тине.

— Дженна, что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— У тебя есть сигарета?

Тина мотнула головой.

— Блин, я хочу курить. Сколько у нас денег?

Девочки проверили свои карманы. После того, как они расплатятся за соки, у них останется на троих пять долларов тридцать центов.

Дженна встала, перекинула школьную сумку через плечо:

— Пойду стырю где-нибудь.

Они оплатили счет и последовали за подругой по торговому центру. Дженна прямым ходом направилась в табачную лавку, но продавщица, увидев, что на них школьная форма, одними губами произнесла: «Вон, вон».

— Сука.

Конни подумывала о том, чтобы расстаться с подругами. Когда Дженна была в плохом настроении, как сейчас, ей было плевать, что она навлекает неприятности и на себя, и на своих подруг. Дженна почти бегом кинулась к супермаркету. Когда Конни с Тиной нагнали ее, она стояла, перегнувшись через прилавок табачного отдела, в котором не было продавца. Девушка, сидевшая за ближайшей кассой, не замечала ее, так как обслуживала покупательницу, пожилую гречанку, которая внезапно подняла голову и неодобрительно покачала головой, увидев, чем занимается Дженна. Старая карга показала на табачный отдел, и кассирша повернулась. Конни оттащила подругу от прилавка.

— Если б в вашем тухлом магазине было достаточно персонала, — крикнула кассирше Дженна, — мне не пришлось бы заниматься самообслуживанием. — Она показала язык пожилой гречанке и грязно выругалась на школьном греческом. Яя недовольно поджала губы. Зубов у нее не было, и потому ее рот напоминал сморщенную сливу. Через стеклянные двери торгового центра Конни увидела направлявшегося к ним Линина. Тот был еще в школьной форме. Походка у него была неуклюжая, и растрепанные черные кудри на его голове подпрыгивали в такт его размашистому шагу. Стеклянные двери открылись, он вошел в торговый центр, и Конни окликнула его.

— Чего вам?

Дженна резко повернулась и сердито посмотрела на него:

— Сигареты есть?

— Нет, я не курю. От курения можно заболеть раком и стать импотентом.

— Пошел ты.

Линин перевел взгляд с Дженны на Конни:

— Что с ней?

— Можешь достать?

Линин нервно глянул на молодую кассиршу и медленно кивнул.

— Моя смена через пятнадцать минут, — шепнул он. — Тогда и приходите.

Настроение у Дженны мгновенно поднялось. Она привстала на цыпочках и поцеловала его. Ему пришлось наклониться, чтобы она дотянулась до его щеки. Конни восхищалась его чистой белой кожей. Такой светлой кожи, молочной белизны, она прежде ни у кого не видела. Они смотрели, как Линин неторопливо идет между полками к подсобному помещению, находившемуся в глубине магазина. Его высокая, худая фигура дергалась в такт ритму, звучавшему только в его голове.

Девочки пошли гулять по торговому центру — заглянули в музыкальный магазин, потом — в зоологический. Когда они вернулись к супермаркету, Линин, в своей грязной оранжевой робе, стоял за одним из кассовых аппаратов и сканировал покупки одного из покупателей. Его именной жетон криво сидел на его груди.

Дженна окликнула его, и он, не поворачивая головы, что-то скинул на пол с полки, на которой стоял кассовый аппарат, и пинком подпихнул в их сторону. К их ногам прилетела пачка сигарет. Дженна нагнулась, делая вид, будто завязывает шнурки — что выглядит весьма подозрительно, подумала Конни, ведь кроссовки у нее на липучках, — и подняла сигареты.

Они послали Линину воздушный поцелуй — тот не обратил на них внимания — и, смеясь, побежали через автостоянку на холм, на котором раскинулся парк Всех народов. Смеясь и отдуваясь, упали на скамейку, стоявшую на самой вершине холма. Они сидели и смотрели на лежащий внизу город. Дженна протянула подругам сигареты. Конни глянула на золотистую пачку, открыла и закрыла ее, потом взяла одну сигарету. Тина дала ей прикурить. Первая затяжка оставила мерзкое ощущение.

— Так что это за секс из жалости?

— Секс из жалости — это когда с тобой занимаются сексом в качестве одолжения.

Все-таки отец это говорил. Ее матери. Та безутешно рыдала, плакала из-за какого-то мужчины, а отец утешал ее. Конни рисовала акварельными красками посреди комнаты. Должно быть, тогда они жили в Айлингтоне[69], в доме, который они снимали вместе с Грегом и его возлюбленным Клемом, а также с Шелли и Джоанн. Она любила тот дом, хотя там было холодно и постоянно возникали перебои с горячей водой. В том доме было полно укромных уголков, и даже чердак. Там у нее были три мамы и три папы.

Дженна выкурила сигарету в несколько затяжек и окурок бросила в кусты. Конни хотела сделать ей замечание, но сдержалась. Дженна знала, что произойдет с ее окурком: он окажется в море. Конни встала со скамейки, подобрала окурок и убрала его в боковой карман своего рюкзака. Позже она его выбросит.

— Прости.

Конни в ответ лишь пожала плечами.

— Почему ты решила, что это был секс из жалости?

— Потому что весь вечер он только и делал, что болтал о Веронике. Он до сих пор с ума по ней сходит. Мы встретились, чтобы вместе позаниматься, а ему хотелось только о Веронике говорить. Потом его мама заставила нас поужинать, а после мы пошли в парк, что напротив его дома. У него с выходных осталось полдозы, мы на пару добили ее, а он все продолжал талдычить мне про свою чертову Веронику. Он был такой грустный. И такой милый. Я просто должна была его поцеловать.

Тина с Конни молчали.

— Он сказал, что я — его лучший друг. Что мы ничего такого не должны делать. Я сказала, что хочу, чтобы он меня взял. — Дженна вызывающе тряхнула головой и сунула в рот другую сигарету. — И мы переспали.

— В парке? — Голос у Тины был настолько ошеломленный, что Дженна с Конни невольно расхохотались.

— Нет, мы вернулись к нему домой.

— А мама его где была?

— Не знаю. — Дженна, казалось, сейчас ударит Тину. — Не будь кретинкой. Спала, наверно.

— А ему известно, что у Вероники другой парень, да?

Конни думала о своем. Время от времени она кивала, но за ходом разговора перестала следить. Дженна давно сохла по Джордану. С переменным успехом. То она его любит, то не любит. Конни не была уверена в том, чего на самом деле хочет ее подруга — чтобы у нее был роман с Джорданом или она предпочитала страдать от неразделенной любви. А знала ли Дженна, что такое любовь, какую боль она причиняет, как пьянит, как мучает? Знала ли Дженна, что любить — это значит постоянно находиться в состоянии дурмана, как от наркотиков и спиртного одновременно, и при этом чувствовать себя так, будто тебя всю выворачивает наизнанку? С рассеянным видом Конни взяла еще одну сигарету из украденной пачки и наклонилась к Тине. Та дала ей прикурить.

— Ну и как, понравилось?

Тина никогда не встречалась с парнем, и секс ее завораживал. Ей хотелось знать, как это бывает, хотелось знать самые интимные подробности. Атанасиу был, пожалуй, самым симпатичным парнем в их параллели. Сложен он был фантастически, хотя спортом не занимался. А они отдавали предпочтение спортивным мальчикам. Он всегда носил футболки с эмблемами музыкальных групп — «Кьюэ», «Плацебо», «Пиксиз». И кожа у него была восхитительная. Настоящий красавчик. Все девчонки так считали. Даже у ее тети Таши перехватило дыхание, когда она впервые увидела его: «Боже, Конни, он выглядит совсем как молодой Элвис. Твоему отцу он бы понравился».

Дженна снова заплакала. Конни обняла ее. Всхлипывая, Дженна свернулась калачиком.

Конни стала гладить подругу по волосам, а Тина прошептала:

— Все будет хорошо. Все образуется.

Было жутко холодно, и у Конни начали стучать зубы. Дженна встала, вытерла глаза, высморкалась в рукав своей рубашки.

— Простите, — прошептала она, не глядя на подруг, и шмыгнула носом. — Теперь вы понимаете, что просто обязаны быть на этой вечеринке. Обязаны.

Выхода не было. Пришлось пообещать.

— Ник Серсик все время расспрашивает о тебе. Задает ку-у-учу вопросов.

Они с Ричи занимались в ее комнате. Она сидела на полу, скрестив ноги. Ричи лежал поперек ее кровати. Туфли он скинул, ноги задрал на стену, под самые фотографии. Он смотрел на фото ее родителей, рядом с ним лежал его закрытый учебник. Последние две пуговицы на его незаправленной рубашке были расстегнуты, и она видела тонкие светлые волоски на его животе. Ричи не хватало усидчивости, он постоянно отвлекался. Конни то и дело приходилось прикрикивать на него, требовать, чтобы он сосредоточился. Сейчас она не ответила на его реплику. Он вывернул шею и искоса глянул на нее.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Он тебе нравится?

— Нормальный парень.

Ник Серсик был славный парень. Славный, только немного вонючий и немного осел. А так нормальный.

— А для него, по-моему, ты больше, чем нормальная девчонка.

Ричи ждал ответа. Он вновь повернулся к стене.

— Твои родители были панки?

— Пожалуй.

— Это клево.

— У тебя мама клевая.

— У моей мамы классная задница, но она не клевая. Она обыкновенная. И знает это.

— Вот и Ник Серсик такой же.

— Почему?

— Таким уродился.

— А я обыкновенный?

Обыкновенный. Ричи носил спортивные рубашки, дешевые джинсы и нефирменные кроссовки, купленные в народных магазинах. Она не хотела, чтобы он менялся. Не хотела, чтобы он начал душиться одеколоном и носить обтягивающие футболки. Не хотела, чтобы он превратился в законченного гея. Ей нравился обыкновенный Ричи.

— Ты обыкновенный в хорошем смысле.

— А Ник Серсик?

Она решала алгебраические уравнения, но цифры и символы вдруг стали расплываться перед глазами. Ее внимание рассеялось. Она вздохнула, захлопнула учебник, перебралась за стол и загрузила «Мессенджер». Ричи скатился с кровати и опустился на колени подле нее. Перегнувшись, включил стереопроигрыватель. Комнату заполонили визгливые звуки гитары и отрывистый бой ударных.

— Потише.

Ричи чуть повернул ручку громкости.

Конни оттолкнула его и резко убавила звук. Она ввела пароль на компьютере. Ричи, усевшись на полу, копался в ее компакт-дисках. Она отправила «смайлик» Дженне, сидевшей в сети. Ее подруга тут же ответила: «Спасибо за вчерашнее». «Проехали», — напечатала в ответ Конни. Про домашнее задание она уже забыла, и следующие полчаса вела активную переписку с друзьями. Ричи сидел рядом на полу, скрестив ноги, и ставил один диск за другим, не дослушивая до конца ни одну песню. Одна стопка компакт-дисков принадлежала Таше. Среди них, Конни знала, были диски ее отца. Первый альбом Мадонны, некий певец по имени Джексон Браун, исполнявший три песни из альбома «Niño Rojo».

Не дожидаясь приглашения от Конни или Таши, не спрашивая у них разрешения, Ричи уселся с ними ужинать. После Таша поставила на застекленной террасе раскладушку и бросила на нее пуховое одеяло:

— Звони Трейси.

Ричи и Конни, лежа на полу в гостиной, смотрели телевизор. Ричи лениво вытащил свой мобильный телефон и позвонил матери:

— Мам, я сегодня останусь у Конни. Ты не против?

Он убрал телефон в карман и улыбнулся Конни — широко, во весь рот. Вид у него был взволнованный, счастливый, как у ребенка. Глаза огромные, ясные, сияют, блестят. Конни, лежа рядом с ним, ощущала затхлый запах его носков. Она улыбнулась ему в ответ, он коснулся ее пальца. Вместе они досмотрели до конца очередную серию фильма «Закон и порядок».

— Не хочешь в субботу пойти на вечеринку вместо кино?

— Кто устраивает?

— Джордан Атанасиу.

— Меня не приглашали.

Ричи ел йогурт с фруктами — ел неряшливо, чавкая, быстро. Вся нижняя часть его лица была в молочных пятнах.

— Я тебя приглашаю.

— Он не захочет, чтобы я приходил.

В голосе ее друга не слышалось ни огорчения, ни обиды. Ее изумляло, что Ричи со спокойным пониманием и смирением реагирует на то, что к нему относятся как к изгою. Верно, Джордан вряд ли захочет видеть его у себя дома. Она не была уверена, что и сама хочет видеть Ричи на этой вечеринке. У нее не было желания весь вечер сидеть подле него, присматривать за ним. Она — никудышный друг.

— Я правда хочу, чтоб ты пошел.

Ричи энергично вытер подбородок:

— Ладно.

Он не принял душ и не почистил зубы, у него не было с собой зубной щетки. Она предложила ему свою и очень обрадовалась, когда он отказался. Она знала, что в какой-то момент днем кто-нибудь из ребят зло пошутит по поводу его запаха. Они учились в выпускном классе, были почти взрослыми, но до сих пор ребяческое «Фу, ну ты и вонючка» ранило сильнее, чем любое другое оскорбление.

На уроке английского она яростно спорила с мистером Томпсоном о романе «Тихий американец»[70], отстаивала свою точку зрения. Ее возмущала пассивность героини, она хотела, чтобы та несла ответственность за свою судьбу. Она не ответила мистеру Томпсону, когда тот, перебив ее, спросил, неужели она оправдывает политику колониальной эксплуатации Вьетнама, проводившуюся европейцами и североамериканцами. Обвинения учителя привели ее в ярость. Она вовсе не это имела в виду. Она хотела, чтобы героиня не бездействовала, не безмолвствовала, была личностью. Ей не нравилось, что та принимала наркотики.

Во время обеденного перерыва она вместе с Дженной и Тиной смотрела, как мальчики играют в футбол — в соккер, напомнила она себе — на ближайшем к ручью овальном поле. Один из мальчиков пнул мяч в их сторону, и они все трое подпрыгнули. Ник Серсик подбежал к ним и извинился. Это же не ты сделал, думала Конни, зачем извиняешься? Он тяжело дышал, обливался потом. Она прищурилась, глядя на него, — лишь темный силуэт на фоне солнца. Она знала, что он хочет ее поцеловать. При этой мысли ее затошнило. Он — рослый, здоровый, но юнец; он не умеет целоваться. Вот взрослые мужчины умеют. Гектор умеет. Она со всей силы ударила по мячу, и тот, пролетев высоко над головой Ника, приземлился в центре поля под изумленные вопли парней.

— Ник сказал, сегодня ты залепила прямо как Бекхэм.

Ричи, стоя на коленях на полу, неспешно собирал железную дорогу для Хьюго. Тот с предельным вниманием наблюдал за его действиями, время от времени отчаянно вскрикивая: «Нет, не туда. Сюда вставляй».

Конни не ответила. Она не играла с мальчиками, игра ей наскучила, а вот Ричи, казалось, был готов сколько угодно играть с Хьюго. В комнате пахло табаком и марихуаной. Рози пыталась заглушить запахи благовониями, но нежный аромат сандалового дерева не помогал. Пока мальчики развлекались, Конни обменивалась с подругами SMS-сообщениями. «Почему мальчишкам нравятся поезда?» — написала она, и через минуту получила ответ от Тины: «Это связано с сексом».

Ричи неожиданно вскочил на ноги, резким движением напугав и Кони, и Хьюго.

— Я в туалет, — объявил он, почти с мольбой глядя на Конни, будто спрашивал у нее разрешения.

Хьюго тоже поднялся с пола:

— Я с тобой.

Конни с Ричи в смятении посмотрели друг на друга. Хьюго повернул голову в ее сторону, словно он тоже чувствовал, что все решения принимает она. Черт, она не знает, что сказать. У мальчиков это в порядке вещей? Все маленькие мальчики помешаны на пенисах, любят смотреть, как происходит опорожнение мочевого пузыря? Странно, хотя откуда ей знать. Она ведь девочка, братьев у нее нет. Черт. Конни не знала, как быть. Она сердито глянула на Ричи, вскинула брови, одними губами сказала: «Идиот. Придумай что-нибудь».

— Приятель, я только пописаю, и все. Туда и обратно.

— Я хочу посмотреть. — Малыш был непреклонен. Последнее слово он произнес с завыванием. Меньше всего ей хотелось, чтобы он расплакался. Рози с Гэри следовало ждать не раньше чем через час. Если Хьюго раскапризничается, слезы, вопли, вытье будут длиться долго.

— Нельзя. В туалет парами не ходят.

Хьюго насупился, с вызовом смотрел на нее. Ричи шагнул к двери. Хьюго кинулся за ним, обхватил его за ноги:

— Я с тобой. Я с тобой. — В любой момент он мог забиться в истерике. Ричи, взявшись за дверную ручку, застыл на месте. Напуганный Ричи выглядел довольно забавно. Конни рассмеялась. Маленький чертенок обвел их вокруг пальца.

— Ну хорошо. Если хочешь, иди.

На мгновение ей показалось, что Ричи сейчас тоже заплачет, но он лишь пожал плечами и подтолкнул Хьюго вперед.

Качая головой, Конни подошла к книжному шкафу. В отличие от книжного шкафа у них дома, этот был набит книгами. Те, что не уместились, валялись в куче на ковре. Она тронула мореное темное дерево — и увидела налет пыли на своем пальце. Шкаф был высокий, почти до потолка, с глубокими полками. Чтобы добраться до верхней, нужно было встать на стул. Подборка книг ее заинтриговала. Здесь были работы по искусству, биографии писателей и живописцев, замызганные, с загнутыми страницами труды по философии и восточной религии. Одну полку занимали DVD-диски, еще одну — старые видеокассеты, в основном с европейскими и азиатскими фильмами. Рядом Гэри, вводя в соблазн, положил четыре видеокассеты с порно. Они лежали под толстой биографией немецкого драматурга Бертольда Брехта. Ей хотелось почитать Брехта. Ее отец любил этого писателя и однажды повел ее на необычный спектакль под названием «Мамаша Кураж». Она помнила, что на нее огромное впечатление произвела игра актеров, хотя сюжет пьесы не отложился у нее в голове. Она взяла в руки биографию Брехта. Драматурга она представляла старым и бородатым, но на обложке он был молодой, чисто выбритый, не очень симпатичный, с острым, пронизывающим взглядом. Интересно, когда-нибудь она познакомится с драматургами, с живописцами? Конечно, одного художника она уже знает. Это Гэри. Но познакомится ли она когда-нибудь с кем-то из знаменитых? На нижней полке, под романом Ирвина Уэлша «На игле», лежали два фотоальбома. Она взяла один из них, поставив биографию Брехта на место. Села на диван — тоже пропахший табаком — и открыла альбом.

Здесь были снимки, сделанные Гэри. Весьма интересные работы. Она втайне считала, что Гэри более талантливый фотограф, чем художник. Первые несколько страниц были заполнены цветами, снятыми крупным планом. Краски яркие, сочные; изображения ясные, четкие: видна каждая жилочка на лепестках и листьях. Она стала листать альбом. Вот Рози — щеки более пухлые, чем сейчас, под глазами темные круги — кормит грудью младенца Хьюго. На следующей странице опять Рози — еще моложе, с осветленными волосами, с бронзовым загаром на коже, в желтом бикини. На одной из фотографий Конни узнала молодую Айшу. Та выглядела как девчонка. Должно быть, всегда была хрупкой. В альбоме были десятки фотографий, сделанных на пляже. Манящая насыщенная голубизна воды и неба, слепящее сияние жаркого австралийского солнца. Она перевернула страницу и охнула. У нее перехватило дыхание. Сердце, казалось, сейчас лопнет.

Она узнала его мгновенно. Он был все такой же, только гораздо моложе. Подбородок с ямочкой, надменность во взоре, мягкие полные губы. Гладкое лицо, загорелая безволосая грудь, пухлые малиновые соски. Она была потрясена. Гектор не смотрел в камеру; он морщил лоб, будто высматривая что-то в море. Она была уверена, что его взгляд устремлен на водную ширь, абсолютно уверена. Он был как изваяние, герой, высеченный в камне, более поразительной скульптуры ей видеть не приходилось. Соседняя фотография была сделана в тот же день. На Гекторе мятые длинные шорты, его коротко остриженные волосы — мокрые, блестят, липнут к голове, так что под ними даже видна кожа. Он обнимает Айшу. На ней белое бикини, в сравнении с которым ее смуглая кожа кажется черной. Айша широко улыбается в камеру. Конни внезапно пронзила мерзкая мысль: зубы у нее слишком крупные, улыбка во весь рот просто безобразна, и вообще вид у нее глупый. Конни злилась на саму себя, но еще больше ее мучила острая жалящая ревность. Лучше б ты умерла. Эти слова беззвучно сорвались с ее губ прежде, чем она осознала, что говорит. Ее пронзил стыд. Она ненавидела себя. Называла себя последней стервой на свете. Какая ж она сволочь!

— Что смотришь?

Она захлопнула альбом:

— Долго ты писал.

Ее слова прозвучали как упрек. Хотя она не собиралась его ни в чем упрекать.

— А он еще и какал. — Хьюго весело рассмеялся.

— И ты смотрел? — пришла в ужас Конни.

— Да. — Мальчик снова рассмеялся и зажал нос. — Так воняло!

Ричи озорно метнулся к нему:

— Вот почему в туалет парами не ходят.

Хьюго радостно взвизгнул, уворачиваясь от него. Мальчик сел на пол и стал играть с железной дорогой. Ричи бухнулся на диван рядом с Конни, схватил фотоальбом и принялся его листать. Она смотрела на картину с изображением клоуна, висевшую на стене над батареей. Это была одна из работ Гэри — нелепая карикатура маслом, исполненная густыми яркими пятнами. Она подумала, что ее учитель по изобразительному искусству в девятом классе назвал бы это экспрессионизмом. Кривой рот насмехался над ней. На ее взгляд, картина была отвратительна, но она продолжала смотреть на нее, ясно сознавая, что рядом сидит Ричи и листает альбом. Один из снимков привлек его внимание. Она была уверена, что он разглядывает фотографию Гектора. Повезло, ох как повезло Айше, что она уже тогда познакомилась с ним, заарканила его. У клоуна был нос картошкой; жирные мазки алой краски были похожи на кровь. Тупая картина. Разве можно вешать такую на стену? Тупая и безобразная. Тупая, тупая, тупая. Ричи перевернул страницу. У нее дрожали руки.

Конни (продолжение-1)

Едва Гэри и Рози вошли в дом, она поняла, что они ссорились. Вместе с Ричи она пыталась уложить Хьюго спать, но он противился и сейчас, в пижаме, лежал на полу в гостиной и смотрел «Пиноккио». Мальчик кинулся к матери. Рози расстегнула бюстгальтер и стала кормить сына грудью. Гэри застонал. Он прошел на кухню и оттуда крикнул:

— Пиво будете?

Ричи глянул на нее. Сам решай, одними губами произнесла она.

— С удовольствием.

Гэри вернулся с тремя бутылками. Конни пиво не нравилось, но она заставляла себя полюбить этот напиток.

— Как семинар?

Гэри не ответил на вопрос Ричи. Его взгляд был прикован к жене и сыну. Лицо Рози расплывалось в улыбке. Но улыбка эта была неестественная. Лучше б она не улыбалась, подумала Конни.

— Дурнее не бывает.

— Гэри, семинар был хороший. Мы узнали много нового.

— Да уж, прямо учеными стали.

— Конни с Ричи незачем знать о нашем споре.

— Незачем, но я хочу рассказать.

Конни торопливо глотала пиво. Ричи потягивал из бутылки не спеша, и ей хотелось подстегнуть его. Было ясно, что Гэри с Рози намерены поругаться, а у нее не было желания присутствовать при их скандале.

— Мы спорили, — вновь заговорил Гэри спокойным, рассудительным тоном; ее это почти испугало, — потому что я считаю, что Рози пора отлучить Хьюго от груди. Ему почти четыре года. На мой взгляд, она слишком долго кормит его грудью.

— А женщина на семинаре сказала, что это нормально, ты же слышал… — Рози повысила голос. — У каждого ребенка свой срок.

— Еще бы! И вся группа готова была узаконить бзики женщин среднего класса.

Гэри повернулся к подросткам:

— А вы как считаете?

Конни с Ричи пожали плечами.

— У вас нет своего мнения?

Рози вздохнула:

— Оставь их в покое. Что ты впутываешь детей в наши дела? Я устала с тобой спорить. Мать должна кормить ребенка грудью. Это естественно. Это только наша чертова западная культура придумывает всякие запреты и ограничения. Хьюго бросит грудь тогда, когда будет к тому готов. И это абсолютно естественно.

— И это абсолютно естественно, — зло передразнил жену Гэри.

— Пошел к черту.

— Рад бы, да не могу.

Конни поставила недопитую бутылку с пивом на журнальный столик и поднялась с дивана:

— Простите, мне пора. Я еще не все уроки сделала.

— Конечно, милая.

Рози, держа на руках сосущего грудь сына, неуклюже встала. На ее лице вновь появилась натянутая улыбка. Конни испугалась, что Рози сейчас споткнется и упадет. Ричи глянул на ополовиненную бутылку в своей руке.

— Забирай с собой, приятель, — предложил Гэри. — Допьешь по дороге домой.

Он стал рыться в карманах, ища ключи от машины.

— Не беспокойся, Гэри. Мы пешком дойдем.

— Там холодно.

— Ну и что? Я люблю гулять по холоду.

Ричи тоже кивал. И, как и Рози, широко улыбался. Но улыбка у него была неподдельная. Казалось, он не чувствует напряжения, не испытывает неловкости от того, что в его присутствии кто-то выясняет отношения. Как ему это удается? Она знала, что он прислушивается к спору. Но не принимает близко к сердцу чужие проблемы. Как ему удается? Вот бы ей так научиться. А она почему-то чувствует себя виноватой, и на душе паршиво. Глупо как-то, ведь этот спор к ней не имеет никакого отношения.

— Как хотите. — Гэри потерся губами о ее щеку и, шатаясь, побрел на кухню за новой бутылкой. В любом случае он, пожалуй, слишком пьян, чтобы садиться за руль.

— Спасибо, — крикнул он.

Рози проводила их до двери. Она взяла Конни за руку и сунула ей в ладонь две засаленные купюры. Тридцать долларов.

— Не надо.

— Бери и не спорь. Как он себя вел?

— Хорошо. Замечательно.

Ричи кивнул, подтверждая ее слова.

— Можно попросить тебя еще об одном одолжении?

— Конечно.

— Сможешь посидеть с ним часок в субботу? Гэри нужно работать.

— Я работаю в клинике до четырех. Буду свободна утром или уже после. Тебя это устраивает?

— Вполне. Я завезу Хьюго к тебе в клинику в четыре, если не возражаешь. У меня в половине пятого встреча. Ты меня так выручила, спасибо. Это всего на пару часов.

Хьюго выпустил изо рта сосок и выпятил подбородок для поцелуя. Рози порывисто обняла Конни:

— Я тебе так благодарна, нет слов. Мне жутко неудобно.

Конни поцеловала мальчика. Она обожала его запах — густой душистый запах материнского молока.

— Что неудобно?

— Я иду на занятия йогой. Это моя единственная отдушина.

— Рози, мне не трудно. — Она потрепала мальчика по волосам: — До субботы, Хьюго.

— А Ричи придет?

Конни глянула на своего друга. Тот кивнул.

Ричи дернул Хьюго за ухо:

— До встречи, приятель.

Шагая через парк, они вместе допили оставшееся пиво.

— Фу, ну и денек, да?

— Ты о чем?

Она с удивлением посмотрела на своего друга. И рассмеялась.

Уроки она делала почти до полуночи. Тетя уже спала, в доме было тихо. Она поежилась. Закрылась в ванной, стала набирать воду. Разделась донага и глянула на себя в зеркало. Ноги слишком толстые. Жаль, что у нее не такая фигура, как у Айши. Она похлопала себя по животу и застонала. Волосы на лобке слишком густые, кустистые. Нужно побриться. И сделать эпиляцию. Какая же она уродина. Конни завернула краны и осторожно ступила в ванну. Вода была обжигающе горячей. Она содрогнулась, получая болезненное удовольствие от температурного контраста: ее ноги горели, а туловище мерзло. Медленно она опустилась в ванну.

Слышалось ровное металлическое жужжание вытяжки. Она вытянулась в ванне, глядя на качающиеся в воде груди. Закрыла глаза. Она на пляже. Гектор, молодой Гектор, в море. Он подбежал к ней. Лег рядом с ней, и она обтерла его полотенцем. Он поцеловал ее. Ей нравилось, как он целуется. Крепко, щетиной карябая ее кожу. Но он никогда не причинял ей боли. Его поцелуи были долгими и уверенными, не то, что поцелуи мальчишек. Она представила, как он обнимает ее, ощупывает ее груди, целует ее в шею, касается влагалища. Именно так, лаская пальцами, говоря ей, какая она красивая, он доводил ее до оргазма в автомобиле. Она открыла глаза. Привстала в воде, дотянулась до бутылочки с шампунем. Бутылочка была толстая, цилиндрической формы. Она обхватила ее ладонью. В возбужденном состоянии он был такой же толстый. Она опять легла, задрала ноги на края ванны. Смежила веки. Она снова на пляже, лежит на песке. Гектор ласкает ее. Ей горячо, горячее, чем вода в ванне. Она медленно стала вводить бутылочку во влагалище. Бутылочка не входила, и боль была дикая. Стиснув зубы, она повторила попытку, но было такое ощущение, будто ее плоть разрывается. Ее глаза наполнились слезами. Ей было бы так же больно, если б он вставил в нее свой член? Она попыталась протолкнуть бутылочку глубже, но боль была невыносимой. Все внутренности горели, полыхали огнем. Она открыла глаза, сморгнула слезы. Включила горячую воду и ополоснула бутылочку. Он отказывался вступать с ней в половую близость. Однажды она попыталась сделать ему минет, но он не позволил. Она ненавидела его за это, как же она ненавидела его за все это.

Когда она пришла на работу в субботу, в вестибюле было полно народу. Трейси, отвечавшая на телефонный звонок, криво улыбнулась ей. Услышав, что звонит телефон, она бегом кинулась в приемную и схватила трубку. Глянула в компьютер. Время приема было расписано до конца дня.

Женщина на другом конце провода требовала, чтобы ее приняли сегодня же.

— Мой пес уже целую неделю ничего не ест.

Так какого черта не привела его раньше? Конни просмотрела запись. На следующие полчаса запланированы две вакцинации — в общем-то, простые процедуры.

— Простите, я должна спросить у врача. Подождите минутку.

Она сняла кардиган, достала из шкафа халат, быстро переоделась. Постучала в кабинет ветеринара и вошла. Айша беседовала с клиенткой, пожилой женщиной. Та мило улыбалась ей. Конни подошла к столу, погладила черно-белую кошку, дожидаясь паузы в разговоре.

— В чем дело?

Теперь уже Конни привыкла к резкости Айши, когда та занималась с клиентом, а первые несколько месяцев ей все время казалось, что она что-то делает не так.

— Женщина одна звонит. Ее пес неделю ничего не ест.

— И она решила, что его нужно показать мне именно в субботу?

Они обменялись негодующими улыбками.

— Это наш постоянный клиент?

Конни пожала плечами:

— За последние пять лет дважды приводила своего питомца на прием.

Айша вздохнула:

— Скажи, пусть приходит.

Вновь зазвонил телефон. Пусть Трейс ответит в регистратуре, решила Конни. Она взяла трубку:

— Можете приехать прямо сейчас?

— У меня в обед встреча.

Она еще и пяти минут не пробыла на работе, а уже готова кричать от злости.

— Очень жаль. В субботу у нас запись под завязку. Вам нужно привезти свою Обезьянку прямо сейчас.

Последовала длинная пауза. Трейси, уже с сумочкой через плечо, просунула голову в дверь. Конни махнула ей на прощание. Трейс послала ей воздушный поцелуй и убежала.

— Хорошо. Я приеду.

Недовольна. Ну и черт с тобой.

Конни записала клиентку. Едва она успела занести данные в компьютер, вновь зазвонил телефон.

Времени на перерыв не было. Но даже когда дел было невпроворот, когда приемная была переполнена, а телефон не умолкал, ей нравилось трудиться в клинике. Айша свою работу выполняла быстро, энергично и добросовестно.

Обезьянка, собака, которая целую неделю не ела, оказалась толстым Лабрадором с грустными глазами. Собаки этой породы обычно послушны, но Айша, к удивлению Конни, попросила ее принести намордник и подержать пса, пока она сама будет проводить осмотр. Лабрадор был огромный, и потому они осматривали его на полу. Конни пришлось наваливаться на него всем телом, так как пес все время пытался встать на ноги. На команды хозяйки он не реагировал.

Айша ощупала брюшную полость собаки:

— Чем вы его кормите?

— Ой, да как обычно.

Конни подавила смешок. Ничто не могло бы разозлить Айшу сильнее, чем такой вот глупый, бездумный ответ.

— И что это за «как обычно»?

— Консервы. Сухой корм. Объедки.

— Кости?

— Обезьянка любит косточки.

Обезьянка? Что за дурацкая кличка для собаки?

Айша вздохнула и выпрямилась. Конни сняла намордник с собаки. Пес зарычал и бухнулся на пол у ног хозяйки. Он был огромный, слишком толстый для Лабрадора. Излишний вес не сулил ничего хорошего для его лап.

— Я пойду? А то телефон разрывается.

Айша не ответила. Она задумчиво смотрела на собаку, принимая какое-то решение. Потом повернулась к Конни и кивнула.

Вышла вслед за ней в приемную:

— Что у нас с записью на сегодня?

— Под завязку. А что?

— У него что-то застряло в пищеводе, я чувствую. Можно сделать рентген, но я уверена, что это кость. Нужно сделать клизму.

Конни молчала. Эта процедура займет несколько часов. До окончания приема они никак не управятся.

— Все подготовить?

Айша посмотрела на Конни. Она улыбалась.

— Черт с ней. Времени нет, а пса нужно держать под наблюдением всю ночь. Я отправлю его в клинику «Скорой помощи».

Айша вернулась в кабинет, а Конни стала готовить документы на перевод в другую клинику.

В холодильнике Трейси оставила несколько кусочков шоколадного торта, который она испекла накануне вечером. Рядом с тортом лежала записка, начерканная ее торопливым крупным почерком:. «Вчера вечером Ричи умял больше половины. Это — то, что в него не влезло. Приятного аппетита». В минутных перерывах между приемами пациентов Айша и Конни быстро запихивали в рот торт. Сладкое жирное тесто вполне утолило голод Конни. Телефоны наконец стихли, в вестибюле ждала своей очереди последняя посетительница — пожилая итальянка с мальтийским терьером, который постоянно тявкал. Конни принялась снимать кассу, готовясь к закрытию клиники. Колокольчик на входной двери яростно звякнул, и в вестибюль влетела молодая женщина. На руках она держала собаку в окровавленном полотенце. Животное — австралийская овчарка — тяжело дышало. Конни захлопнула кассу и кинулась к женщине:

— Что случилось?

— Он пытался перепрыгнуть через забор. Я не знаю, что он с собой сделал.

От женщины пахло сигаретами и чуть-чуть едким потом. В ее глазах стояли слезы. Конни отвернула край полотенца. Левая нога собаки сбоку была распорота до кости. Конни не осмелилась дотронуться до раны, не зная, как пес отреагирует на ее прикосновение. Она предложила женщине присесть, а сама вошла в кабинет:

— У нас экстренный случай.

— Что там? — Айша только что закончила вводить вакцину крупной пестрой кошке. У той был несчастный вид.

— Собака сильно распорола лапу.

— Кровопотеря большая?

Конни смутилась. Полотенце взмокло от крови. Значит, наверно, пес потерял много крови. И потом невольно возмутилась про себя: «Откуда мне знать? Ты же ветеринар».

— Да, большая.

Хозяин кошки, бородатый мужчина сорока пяти лет, забрал у Айши свою норовистую питомицу и посадил ее в клетку.

— О нас не беспокойтесь, — сказал он. — Занимайтесь собакой.

Конни завела итальянку с терьером в приемную и затем оформила счет мужчине. Она начала извиняться перед женщиной, но та взмахом руки остановила ее:

— Не волнуйся, милочка. Занимайтесь той собачкой. Сейчас это важнее. — Она поднесла мохнатого терьера к своему лицу и поцеловала его в нос: — Мой маленький Джеки! О, мой славный малыш, я бы с ума сошла, если б что-то подобное случилось с тобой.

Песик радостно лизнул ее в морщинистое лицо.

— Нужна операция.

Конни кивнула.

— Можешь задержаться?

— Вообще-то, я обещала посидеть с Хьюго.

— Конни, если надо идти, иди. Я отправлю их в клинику «Скорой помощи».

Девушка мотнула головой:

— Хотите, чтобы я ассистировала, как обычно?

— Спасибо!

На мгновение Конни показалось, что Айша сейчас расцелует ее, но та лишь улыбнулась и, поманив за собой пожилую итальянку, пошла делать терьеру инъекцию. Конни включила автоответчик. Взвесила австралийскую овчарку, записала данные и поместила пса в клетку.

— Все будет хорошо.

Хозяйка собаки, не желая оставлять своего питомца одного, ходила за Конни по пятам. Женщина присела перед клеткой на корточки, и пес лизнул ее пальцы.

— Все будет хорошо, — еще раз заверила ее Конни.

Женщина выпрямилась:

— Я оставлю свои координаты.

Конни быстро записала на листочке ее телефоны.

Женщина попрощалась со своим псом, и Конни проводила ее к выходу. Едва та покинула клинику, Конни заперла дверь и побежала в приемную за своим мобильным телефоном. Стала набирать номер Рози, но потом передумала и позвонила Ричи.

— Что у тебя?

— Айша будет делать операцию. Мне придется ассистировать.

— Здорово. А что случилось?

— Рич, у меня нет времени. Можешь сам посидеть с Хьюго?

Молчание. Пожалуйста, Рич, прошу тебя.

— Конечно. Без проблем. Будет сделано.

— Спасибо. Я скажу Рози, чтоб она завезла к тебе Хьюго.

— Не надо. Я сейчас сам туда пойду.

— Рич, ты — просто чудо.

Он издал какой-то звук — то ли буркнул что-то, то ли застонал. Она его смутила.

— Да ну тебя.

Она повесила трубку и позвонила Рози.

Опыт ассистирования на операциях у нее был небольшой. В ветеринарной клинике она начала работать, когда ей только исполнилось пятнадцать, и первые полтора месяца ее обязанности заключались лишь в том, чтобы убирать клетки и помещения, мыть инструменты и сидеть в регистратуре. Постепенно Трейси стала поощрять ее к тому, чтобы она больше занималась с животными и училась ассистировать при операциях. Конни обнаружила, что она, оказывается, вовсе не брезглива. Она не боялась давать лекарства и даже вводила животным подкожные инъекции. Но операции ее пугали. И Айша, и Брендан подчеркивали, как важно вести мониторинг состояния животного, находящегося под анестезией, и обучали ее порядку действий в чрезвычайных ситуациях — если у животного, лежащего на операционном столе, оказывалась отрицательная реакция на анестезию. Реальность была куда более суровой. Сложная система сообщающихся дыхательных трубочек и датчиков контролирующих приборов, ее почти парализующий страх перед тем, что животное вдруг посинеет и впадет в кому. Но она знала, что, волнуясь и паникуя, Айше она не поможет. Та завершала прием последнего пациента, и Конни вывела на экран список, который напечатала несколько месяцев назад. С помощью Трейси она перечислила в нем все, что нужно помнить при проведении операции. Она достала необходимый комплект хирургических принадлежностей, перчатки и скальпель для Айши, и затем приготовила инъекции для раненой собаки.

Животных она всегда любила, но когда была ребенком, дома питомцев они не держали: родители слишком часто переезжали с места на место. А тетя любила кошек, и Конни тоже научилась уважать аристократическую природу этих животных, восхищалась их независимостью и неискоренимой склонностью к праздному существованию. Она ни за какие коврижки не откажется от Барта и Лайзы. Хотя когда-нибудь она заведет себе собаку. Большого, дружелюбного, пускающего слюни пса, с которым бы она ходила гулять, который спал бы с ней рядом по ночам.

Австралийская овчарка, свернувшись клубочком в углу клетки, скулила. Глаза у нее были грустные, влажные. Пес дрожал от страха; чувствовалось, что он сейчас обгадится или обмочится. Конни глянула на прицепленный к клетке листочек, на котором она записала имя хозяйки и данные о ее питомце. Пса звали Клэнси. Конни опустилась на колени, открыла клетку и ласково потрепала собаку за ушами. Не бойся, Клэнси, прошептала она, и пес с готовностью лизнул ее руку. Она подтянула его ближе к выходу, зубами сняла со шприца колпачок и вонзила иголку в толстую шкуру за шеей собаки. Пес не шелохнулся. Она надела колпачок на иголку, сунула шприц себе за ухо и достала из кармана халата еще один. Пенициллин — густой и жирный препарат. Она снова вонзила иголку в шкуру пса, но на этот раз Клэнси взвизгнул и дернулся, отпрянув вглубь клетки. Густая жидкость растекалась по его шерсти.

— Черт!

— Нужно быть осторожнее, когда вкалываешь пенициллин. Это больно. — В операционной появилась Айша. Она подошла к столу и взяла другой шприц. — Попало в него что-нибудь?

— Не думаю.

Айша вручила шприц Конни:

— Попробуй еще раз. Я его подержу.

Конни чувствовала себя полной дурой, злилась на себя. Ну что она так перепугалась? Айша ей доверяет. Большим и указательным пальцами она примяла шерсть на шкуре собаки, вонзила иглу в расчищенный пятачок. Пес заскулил, но Айша крепко его держала. Конни сделала инъекцию. Пес еще раз взвизгнул и опять свернулся клубком в клетке. Айша закрыла дверцу и подошла к компьютеру:

— Как фамилия его хозяйки?

Конни поморщилась. Она не узнала ни женщину, ни пса. Не проверила, являлись ли они постоянными клиентами их клиники. А должна была сделать это в первую очередь. Господи, какая же она дура. Разволновалась, запаниковала.

— Пса зовут Клэнси Ривера. Я не проверила по компьютеру. Извините.

В поисковой строке Айша напечатала известные данные.

— Все в порядке. Нашла.

Конни вздохнула с облегчением.

Операция прошла быстро и успешно. Конни с восхищением наблюдала за Айшей. Не прошло и двадцати минут, как они уже отключили анестезию и стали ждать, когда пес проснется.

— Рози говорит, Хьюго тебя просто обожает.

Конни покраснела, расплылась в улыбке:

— Я его тоже.

— Я знаю, что Рози очень ценит твою помощь. У нее сейчас непростой период.

Конни глянула на свою работодательницу. Ей всегда было трудно понять, о чем думает Айша. За исключением тех случаев, когда та была недовольна: тогда она поджимала губы, вытягивая их в тонкую линию. Этого выражения на ее лице боялись все работники клиники. Это выражение ее лица вышучивали — добродушно, с любовью (в отсутствие Айши) — Брендон и Трейси. Конни понимала, насколько юна в сравнении с Айшей, но ей льстило, что эта взрослая женщина ей доверяет.

— Да, они с Гэри часто ссорятся, — неуверенно произнесла она.

Айша мгновенно поджала губы. Скисла, как выражался Брендан. Конни испугалась, что Айша рассердилась на нее за столь смелое высказывание, но потом поняла, что той просто не нравится Гэри.

— Они всегда ссорятся. Точнее, ссорится он. Гэри — один из тех закомплексованных горлопанов, которые вечно обижены на весь белый свет за то, что никто не хочет принимать их с распростертыми объятиями и подтирать им задницу.

Конни нежно трепала пса по шерсти. Тот просыпался, начал кусать дыхательную трубку. Айша быстро убрала ее.

— Все ее мысли только о предстоящем разбирательстве. Она не может думать ни о чем другом. Скорей бы уж.

— То, что тогда произошло, ужасно. Он не должен был бить Хьюго.

— Ты так думаешь? — Айша задал вопрос бесстрастным тоном. И опять Конни не смогла определить, что на уме у ее наставницы. Она подошла к раковине и принялась мыть инструменты, а Айша поместила овчарку в клетку. Что она думает?

— Мне кажется, взрослые не вправе жестоко обращаться с детьми. Вот как я считаю, — дрожащим голосом выпалила она, сама поражаясь своей горячности. Да, именно так она думает, именно так. Взрослые не должны причинять детям боль, не должны их бить.

Айша подошла к раковине и стала вытирать вымытые инструменты, кладя их на хирургическую салфетку. Конни взглянула на нее:

— А вы разве думаете иначе? — Вспышка негодования угасла. Ей было стыдно собственной жалкой нерешительности, возможно прозвучавшей в ее голосе.

— Я считаю, что бить ребенка не следует. Но я также считаю, что в тот день Хьюго требовалось призвать к порядку, он был абсолютно неуправляем. Я считаю, что Гарри по характеру несдержан, что ему следует обуздывать свои порывы. Но он извинился, и, думаю, Гэри с Рози следовало принять его извинения и тем удовольствоваться. В той ситуации все проявили себя не с самой лучшей стороны. — Айша аккуратно укладывала на салфетке хирургические инструменты по размеру. — Но Хьюго — ребенок, а Гарри — взрослый. Гарри обязан был контролировать себя. Он виноват.

У Конни в голове вертелось много вопросов. Ей хотелось знать мнение Гектора. Спорил ли он с Айшей об этом весь вечер после барбекю? А если б на месте Хьюго оказались Адам или Мелисса? Конни чувствовала, как краска стыда заливает ее плечи и шею. Она обожала эту женщину, та была так добра и великодушна к ней, так сексуальна и умна — боже, если б она могла быть такой, как Айша! А она так оскорбила ее, так нечестно с ней обошлась. Конни пыталась держать себя в руках, но ее глаза вдруг наполнились слезами, она судорожно вздохнула. Сердито отерла глаза.

— Конни, что такое? — Айша привлекла ее к себе. Конни в ответ обняла ее, а потом неуклюже попыталась высвободиться из объятий начальницы. Она чувствовала себя совсем юной и глупой. Наверно, Айша тоже была рада, что они разомкнули объятия, предположила она.

— Простите, я такая дура.

Айша свернула салфетку с инструментами. Сверток получился громоздкий, бесформенный.

— У Трейси эти свертки всегда получаются такие красивенькие. И как она это делает?

Конни рассмеялась:

— Да, она всегда говорит, что у вас, ветеринаров, руки не из того места растут. Не беспокойтесь. Я умею упаковывать, сама сделаю.

Айша подмигнула ей:

— Детка, сегодня ты была просто чудо. Я ценю твою помощь. — Она осторожно убрала светлую прядь с лица Конни. — В твоем негодовании нет ничего зазорного. Не надо стыдиться своих чувств. Вполне естественно, что некоторые поступки взрослых тебя возмущают и бесят. Это — одна из отличительных черт юности. Лишь бы твое негодование не переросло в бескомпромиссность.

Так вот в чем ее проблема! Ей свойственна бескомпромиссность? А что именно это означает? Она не была уверена, что понимает точный смысл этого слова, но казалось, оно вписывается в ее характеристику. Ей это не нравилось. Слово тяжеловесное, слишком обязывающее.

— Но думаю, на этот счет тебе можно не волноваться.

В начале шестого Айша завезла ее к Рози. Входная дверь была открыта, и Конни, минуя кухню, прошла через коридор и застекленную террасу, где всегда, даже засушливым летом, стоял запах сырости, на задний двор. Ричи лежал на траве. Увидев ее, он подмигнул и улыбнулся. Хьюго ползал на неухоженном огороде, между высокими стеблями кормовых бобов. На Конни он не обратил внимания.

— Чем занимаетесь? — Она села на траву подле Ричи. Черная спортивная фуфайка с портретом Эминема на его туловище натянулась, открывая ее взору подоску его белого, как мел, плоского живота, на котором виднелись редкие рыжие волосики, исчезавшие под джинсами. Она устала и с трудом удержалась от резкого замечания в его адрес: «Мне совсем не хочется смотреть на твои „прелести", приятель». Ей стало немного не по себе, и, смутившись, она перевела взгляд на мальчика:

— Хьюго, а ты что делаешь?

— Деньги ищет.

— Там зарыт клад? — Хьюго даже не потрудился ответить на ее глупый вопрос. Он цокнул языком, выражая свое презрение.

— Я бросил в огород несколько монет. И Хьюго теперь их ищет. — Ричи перевернулся на живот и посмотрел на нее, рукой прикрывая глаза от неяркого зимнего солнца. — Плохо я поступил?

— Нет. Пусть ищет.

Конни закрыла глаза и легла на спину, ощущая тепло заходящего солнца на своих руках и на лице. С ее кожи еще не выветрился дух клиники — резкий ядовитый запах моющих растворов, вонь кошек и собак. А через несколько часов нужно быть на вечеринке. Ей хотелось постоять, понежиться под горячим душем.

— На вечеринку идешь?

Ричи кивнул. Скучая, он опять перевернулся на спину. Раздался восторженный визг, и из зарослей вылез Хьюго. В руке он держал золотой доллар.

— Нашел! — воскликнул он.

— Спасибо, друг. Давай сюда.

Хьюго и не думал отдавать свою находку. Он убрал монету в карман и подбежал к своему желто-зеленому футбольному мячу.

— Теперь будем играть в мяч, — заявил он.

Подростки быстро переглянулись между собой.

— Будем играть в мяч, — настойчиво и более громким голосом повторил Хьюго.

Ричи зевнул и покачал головой:

— Я устал, Хьюго. Поиграй с Конни.

Она чуть его не ударила — это ведь она пришла с работы! — но начала подниматься с травы.

Хьюго надул губы:

— Нет. Она девчонка. Я хочу играть с тобой.

Широко улыбаясь, Конни вновь легла на траву и показала язык Ричи:

— Слышал? Ты мальчик. Тебе и играть.

С закрытыми глазами она лежала на траве, греясь в лучах заходящего солнца, и слушала стук мяча, который пинали друг другу мальчик и подросток. В Мельбурн она влюбилась, когда провела здесь свою первую позднюю осень. Погода тогда стояла мягкая: стойкое солнце Южного полушария не позволяло разгуляться лютому холоду. А в Англии солнце едва светило и совсем не грело. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы посмотреть, где Ричи с Хьюго. Она знала, что они рядом, в саду, в безопасности. Как будто они муж и жена, думала Конни, как будто Хьюго — их сын, как будто они — одна семья, отдыхают во дворике своего дома. Возможно, нечто подобное ждет ее в будущем. Конечно, Ричи не может быть ее мужем. Она плохо представляла, какой у нее может быть муж. Тем более что Гектор им быть не мог. Она услышала смех Хьюго, следом в нее ударился мяч. Она ощутила резкую боль в боку.

— Придурки.

Мальчики, довольные, что разозлили ее, истерично захохотали. Она подбежала к Хьюго, схватила его и понесла к пруду. Тот дрыгал ногами и руками, пытаясь вырваться. Крупный серебряный карась лениво разевал рот у самой поверхности воды. Едва их тени легли на воду, он юркнул в мутную глубь и скрылся из виду.

— Сейчас я тебя искупаю.

— Нет, — завизжал мальчик, яростно пинаясь ногами.

— Проси прощения.

— Не буду!

— Проси.

— Нет!

— Тогда ныряй.

Она крепко прижала его к себе и поцеловала. Он обвил ее руками за шею и прошептал на ухо: «Прости». Кожа у него была теплая и потная, к аромату грудного молока примешивался слабый запах земли. Она потерлась лицом о его волосы.

— Я вижу, вам здесь хорошо.

Хьюго разнял руки. Конни поставила его на землю, и мальчик кинулся к матери. Та загребла его в свои объятия, села на один из кухонных стульев, разбросанных тут и там на заднем дворе — некогда ярко-красное виниловое покрытие их сидений поблекло до светло-розового цвета, — и дала ему грудь.

Ричи все еще играл с футбольным мячом, подбрасывая его ступней на голову, перекидывая с головы на колено и опять на ступню. Хьюго выпустил сосок материнской груди и стал следить за своим старшим другом.

— Научи меня, — крикнул он Ричи. Тот поманил его к себе. Мальчик соскочил с колен матери и побежал к Ричи.

— Похоже, мне нашли замену. — Рози убрала грудь в бюстгальтер. — Пожалуй, это и к лучшему. Хочешь чаю, милая?

— Да, я сейчас приготовлю. Ты хочешь пить? — крикнула Конни Ричи. Тот покачал головой. Он пытался научить Хьюго ровно подбрасывать мяч. Расстроенный мальчик никак не мог скоординировать свои движения. Ричи терпеливо наблюдал, как тот раз за разом роняет мяч и повторяет попытку. Промахивается и бьет снова. Друг Конни умел ладить с детьми. Как и она сама.

Жалюзи на кухне были опущены, и в комнате было сумрачно и прохладно. В раковине высилась гора немытой посуды, оставшейся после завтрака. Конни включила свет, поставила чайник. Она слышала, как во дворе играют мальчики, слышала смех Рози, подбадривающей сына. Конни проскользнула в гостиную, подошла к книжному шкафу. Виновато глянула назад, пытаясь не замечать безобразного клоуна на стене, и вытащила фотоальбом, который листала в прошлый раз. Открыла страницы с фотографиями, на которых были запечатлены молодые взрослые на пляже. Ей хотелось взглянуть на него еще раз. На нее смотрел пустой прямоугольник. Фотография Гектора исчезла.

У нее закружилась голова, ей вдруг стало холодно. Это было точно как во сне. Она осознала, что наливает кипяток в чашки. Когда засвистел чайник? Когда она вернулась на кухню? Она услышала смех Ричи и почувствовала, как в ней закипает гнев. Молча она подала чашку Рози.

— Что с тобой, Кон?

— Просто устала. На работе был трудный день.

— Айша тебя любит, ты знаешь? Она доверяет тебе. Сказала мне, что из тебя выйдет отличный ветеринар.

Конни не могла разобраться в своих чувствах. Ею владели злость на друга, чувство вины. У нее было такое ощущение, что она вся пропитана ядом, никак не может наполнить легкие свежим воздухом. День, который еще несколько минут казался идеальным, был безвозвратно испорчен, загажен. Она ненавидела себя, ненавидела Ричи.

Обжигая язык, она быстро допила свой чай:

— Мне пора.

Ричи руками кинул футбольный мяч Хьюго:

— Приятель, мне пора домой.

Хьюго заревел. Ей хотелось выскочить из этого дома, умчаться подальше от мальчишек, от их тупых детских игр в мяч. Ричи опустился на колени, пытаясь успокоить плачущего малыша.

— Мы непременно с тобой поиграем в другой раз, дружище. Через несколько дней. — Ричи улыбнулся ей. — Правда, Конни?

Ее так и подмывало сказать: «Нет. Мне надо заниматься. У меня нет времени. Если хочешь играть с Хьюго, договаривайся сам». Но она промолчала.

Хьюго вытер глаза:

— Пообещай.

— Обещаю.

Хьюго крепко обнял Ричи, потом подбежал к Конни:

— Пообещай.

Она колебалась. Его голубые глаза смотрели прямо на нее. Она схватила его, поцеловала:

— Обещаю.

Он вспотел. И стал пахнуть, как мальчишка. Как Ричи.

Они шли через парк. Она умышленно молчала, хмурилась, но Ричи, казалось, ничего не замечал. Он шел рядом, напевая какую-то песню. Ее это взбесило.

— Прекрати.

— Что?

— Ты фальшивишь.

— Что с тобой?

— Пошел ты.

— Сама пошла.

Она остановилась посреди дорожки. Молодой парень со стоящими торчком короткими седыми волосами и полудюжиной колец в правом ухе — внешне и по манерам ни дать ни взять рок-звезда — катил перед собой детскую коляску. Рядом, держась за его руку, шла вприпрыжку маленькая девочка. Она что-то рассказывала ему, что-то про школу. Конни отступила в сторону, пропуская их. Ричи обернулся, наблюдая, как парень неспешным шагом удаляется прочь.

Ну конечно, гомосек он и есть гомосек. Что с него возьмешь?

Ричи повернулся к ней. Улыбка исчезла с его лица.

— В чем дело, Конни?

Она не могла говорить. Он приблизился к ней, обнял ее за плечи. Она сбросила с себя его руку.

— Что с тобой?

— Ты взял фотографию, да?

Он побледнел, потом залился румянцем, даже шея его стала красной. Глупо присвистнул, будто напуганная пташка. Ей хотелось дать ему затрещину.

— Не понимаю, о чем ты.

Еще и врет.

— Это ты ее взял. — Теперь она в этом не сомневалась. Стащил, а признаться — кишка тонка. Врет ей. Она резко повернулась и вновь пошла по дорожке — размашистым быстрым шагом. Ричи старался не отставать от нее.

— Конни, что я сделал?

Она отказывалась отвечать. Ее глаза увлажнились, она впилась ногтями в ладони, чтобы не расплакаться. Но не сдержалась, и слезы потекли по лицу. Ричи схватил ее за руку, она стала вырываться. Он крепче стиснул ее руку.

— Отпусти, а то закричу.

Она стояли на краю парка. Через дорогу напротив находился вокзал, залитый ярким светом уличных фонарей Ходл-стрит. Мимо проходил поезд. Все еще стискивая ее руку, Ричи глянул направо и вместе с ней побежал через дорогу на островок безопасности. Конни хотела пнуть его, вырваться и убежать, но она плакала, обессилила от слез, тело ей не подчинялось. Ричи дождался, когда в потоке машин появится брешь, и поспешил вместе с ней на другую сторону. Таща ее за собой, прошел под железнодорожным мостом, втолкнул ее в дыру в заборе и повел через железнодорожные пути. Она услышала шум приближающегося состава и подумала: «Вот сейчас споткнусь и погибну под колесами поезда. Прямо у него на глазах. Погибну по его вине, и ему до конца дней придется жить с этим». Она представила свои похороны, его расстроенное, испуганное лицо. Ее смерть послужит ему уроком. Он вытащил ее на насыпь, посадил на какой-то камень и сам сел рядом. У нее болела рука, в том месте, где он ее стискивал. Мимо прогрохотал поезд. Они смотрели, как состав по приближении к вокзалу замедляет ход.

Она повернулась к нему, собираясь накричать на него, сказать, что она его ненавидит, и заметила, что он тоже плачет. Она вдруг пришла в ужас. Ей захотелось все исправить, избавиться от стыда, страха и печали, что владели всем ее существом. Ей хотелось повернуть время вспять, вычеркнуть из жизни последние полчаса. Хотелось вновь оказаться с ним в саду, где она лежала, греясь на солнышке, вслушиваясь в смех и стук мяча. Она судорожно вздохнула и заревела в голос. Сидела на камне и рыдала, содрогаясь всем телом. Ричи, напуганный, обнял ее за плечи. Она хотела все исправить, хотела как-то объяснить свое поведение.

— Гектор меня изнасиловал.

Всхлипы заглушили ее слова, и ей пришлось их повторить. Шокированный Ричи невольно снял с нее свою руку, но потом неловко вновь положил ладонь ей на плечо. Ее всхлипы стихли. Это было как в кино. Будто она плыла над ними обоими, смотрела вниз, руководя действием.

— Когда? — Вид у Ричи был потрясенный; он побледнел. — Как, то есть… — Он помедлил, сдавленно сглотнул. — Кон, расскажи, что произошло.

Она пришла в замешательство. Ей не хотелось больше ничего говорить. Не хотелось, чтоб ей задавали вопросы, к которым она не была готова.

Она судорожно вздохнула:

— Примерно год назад. Он подвозил меня домой с работы. Это было в его машине…

Едва она заговорила, воспоминание возникло само собой. Она просто дала волю словам. Это случилось прошлой зимой, лил дождь. Он приехал за Айшей, а потом вызвался подвезти домой и ее. Сначала он высадил Айшу, а потом повез ее, только не домой, а к эллингу. Припарковался и стал целовать. Я хотела закричать, но он зажал мне рот рукой, а после его ладони поползли по ногам — выше, выше. И вот он уже в ней. Было больно, но она не могла кричать. Нужно было укусить его за руку. Жаль, что не укусила. Она сама не знает почему. Он овладел ею, и это было больно. Он целовал ее шею и груди. Он кончил, а потом закурил. Даже штаны не застегнул. Трусики на ней все еще были спущены до колен. Из нее шла кровь. Но она попросила у него сигарету. Он сказал, что любит ее. Предупредил, что если она скажет кому-нибудь, для них с Айшей это будет конец. И все твердил, что любит ее. Она сказала, что, если он еще раз прикоснется к ней, она обратится в полицию. Сказала, что он сволочь последняя. Сказала, что ненавидит его.

— А он все твердил: «Я люблю тебя». Снова и снова. Это было так противно.

Рука Ричи — горячая, потная — лежала на ее ладони. Девушка, что парила над ними, девушка, наблюдавшая все это, девушка, руководившая съемкой… это все случилось с той девушкой. По-настоящему.

Конни хотелось вытащить руку из-под ладони Ричи, но она не знала, как это сделать. Мальчик сам убрал руку, и она вздохнула с облегчением.

— Ты кому-нибудь говорила?

— Нет. Не могу. Не хочу, чтобы Айша знала.

— Она должна знать.

Он ничего не должен говорить. Не должен.

— Я даже заикнуться об этом никому не могу. Только тебе сказала. — Перепуганная до смерти, она едва не вопила. — Ты должен молчать, Рич. Никому ни слова. Никому. Никогда. Слышишь?

Мальчик молчал.

— Рич, пообещай. Ты должен. Должен. — Она сорвалась на крик. Так кричал Хьюго, когда хотел то, чего не мог получить. Она была в отчаянии. — Обещай!

— Обещаю. — Голос у него был сердитый.

— Обещаешь?

В лице его застыли испуг, печаль и смятение.

— Обещаю.

Они пошли домой рука об руку.

— Какая же ты красавица.

В ответ на слова тети Конни поморщилась. Ванная в их доме была крошечная — небольшая старая каморка, пристроенная к основному зданию, — и безжалостный яркий свет горевшей на потолке лампочки, казалось, подчеркивал каждый изъян на ее коже. Она поджала губы и кончиком языка осторожно коснулась свежего слоя помады на губах. Таша стояла в дверном проеме. Конни, с еще мокрыми после душа волосами, была в нижнем белье. Чтобы не замерзнуть, она натянула на себя старую спортивную фуфайку.

— Вовсе нет. Я — уродина.

Рассмеявшись, Таша вошла в ванную, встала за спиной у Конни:

— Если я сказала, что ты красавица, значит, так оно и есть. Что наденешь?

— Джинсы. Какую-нибудь футболку, наверно.

— А по-моему, тебе нужно принарядиться.

— Таша, — простонала Конни. — Это же обычная вечеринка.

— Вот именно. Вечеринка. Возможно, последняя до самых экзаменов и окончания школы. А ты много работала и заслужила праздник. Джинсы прибереги на потом, когда будешь оттягиваться в конце года. А сегодня, думаю, ты должна быть нарядной.

Конни рассматривала отражение тети в зеркале. Таша была одета в изъеденный молью вытянувшийся джемпер ядовито-зеленого цвета и выцветшие серые тренировочные штаны. Лицо без макияжа, волосы распущены, не чесаны.

— А ты чем сегодня займешься?

— Дома посижу. Куплю что-нибудь поесть и буду смотреть «Чисто английское убийство».

Конни прикусила нижнюю губу. Помада размазалась, и она аккуратно подправила макияж.

— Не очень веселая перспектива.

Таша рассмеялась:

— Дорогая, поверь мне, я ждала этого всю неделю.

Конни ей не поверила. Она была убеждена, что тетя предпочла бы пойти в бар с друзьями или на свидание. Таша давно ни с кем не встречалась. Уже несколько лет. Конни повернулась и крепко обняла тетю. Та, удивленная, в ответ крепко стиснула племянницу.

— Спасибо, Таша, — глухо произнесла Конни, уткнувшись лицом в джемпер тети. Мягкая теплая шерсть щекотала ей щеки. От джемпера исходил запах Таши, сигарет, которые она курила, терпкий яблочный аромат ее духов.

— За что?

Конни не отвечала. Ты полюбишь Ташу, сказал ее отец, лежа на больничной койке, незадолго до того, как впал в кому, в один из тех дней, когда его сознание прояснилось. Всех остальных кретинов в моей семьей будешь ненавидеть, а Ташу полюбишь.

Он был не совсем справедлив к своим родным. Ни ее дедушка, ни бабушка, ни даже дядя не походили под определение «кретин». Есть другие слова, которыми их можно охарактеризовать, папа. Консервативны, сварливы, немного трусливы. Ведь даже теперь у них языки не поворачивались, чтобы произнести слово «СПИД» или «бисексуал». Даже теперь они не могли заставить себя сказать, кто он был на самом деле, как умер. Но «кретинами» они уж никак не были.

— Я не слышу ответа, мой ангел.

— Спасибо, что заботишься обо мне. Спасибо, что отказалась от полноценной жизни ради меня. — Произнося эти слова, она уже знала, что тетя придет в ярость. Знала, что она жалеет себя, ищет подтверждения тому, что любима. Знала все это и все равно произнесла эти слова. Ей хотелось, чтобы ее обняли, успокоили.

— Я не отказывалась от полноценной жизни, Кон. Что за бред ты несешь?

— Я просто имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду. Тебе это может показаться странным, невероятным, но и в твоей жизни наступит такое время, когда ты захочешь провести субботний вечер перед телевизором. В горизонтальном положении, как говорят. Я тебя воспитываю. И мне это доставляет удовольствие. Так-то вот.

Ее тетя повернулась и стремительно вышла в коридор.

— Твои слова оскорбительны, — бросила она через плечо.

Конни не сдержала улыбки, глядя на себя в зеркало, висевшее в ванной. Она прошла в гостиную, где ее тетя, плюхнувшись на диван, включила телевизор. Конни села на подлокотник:

— И в чем ты предлагаешь мне пойти?

С минуту Таша не обращала на нее внимания. Ее взгляд был прикован к мелькающим на экране кадрам. Конни тоже посмотрела на экран. Какие-то бомбардировки, где-то за океаном. Она взяла пульт и выключила телевизор. Перевела взгляд на Ташу. Та едва сдерживала улыбку. Конни наклонилась и осторожно пощекотала ее бока.

Таша, смеясь, согнулась в три погибели:

— Прекрати!

— Что мне надеть?

— Что-нибудь элегантное. Модное. Но только не твое спортивное шмотье с дурацкими лейблами.

— Никаких лейблов. Улет. Идея — класс.

— Пожалуйста, не разговаривай, как подростки, Кон.

— А я и есть подросток.

— Да, необычайно умный подросток. Терпеть не могу ваш молодежный жаргон. Вот скажи, чем не угодили вам полные предложения?

И Таша опять захохотала. Еще громче, чем прежде.

Кони в недоумении посмотрела на нее:

— А что смешного-то?

Таша коснулась ее щеки:

— Какими мы были и какими стали, ангел мой. — Она поднялась с дивана. — Жди здесь.

Таша вернулась с ворохом нарядов, которые несла на сгибах локтей. Конни увидела перелив разных тканей. Черно-красный жилет, изящно расшитый мерцающим бисером цвета рубина и сапфира. Длинная юбка из верблюжьей шерсти с большими серебряными пуговицами с одного боку. Была даже шляпка, пошитая из какого-то плотного материала цвета слоновой кости, с приплюснутым коническим верхом, резко скошенным на конце.

— Откуда это? — Голос Конни звенел от возбуждения.

— Это все мое.

— Ты все это носила?

— Я все это сшила. Без лейблов. — Таша улыбнулась. — Достаточно классно для тебя? — Она положила одежду на диван. — Хотя, вообще-то, я солгала. Был у нас один лейбл. Ницше. По-твоему, это очень претенциозно?

Конни держала в руках наряд, часть черного, как уголь костюма; юбка и пиджак были сшиты из одной и той же грубой шерсти. На тетю она не обращала внимания.

— Это было начало восьмидесятых. Тогда это имело смысл — «ядерная зима» и все такое. Мы слушали «Паблик имидж» и «Джой Дивижн»… — Таша улыбнулась, наблюдая за племянницей, с восхищением разглядывавшей наряды. — Ты, поди, про таких и не слыхала.

— Слыхала. Папа любил «Джой Дивижн». — Конни взяла длинную юбку, приложила ее к себе. — Кое-что мне у них нравится. Но они немного мрачноваты.

— Ну и хорошо, что мрачноваты. Это все лучше, чем кучерявенький поп, что вы слушаете сегодня. — Таша выхватила у нее юбку: — Это не пойдет, милая. Тяжеловата.

Конни взяла другой наряд. Платье простого покроя — до колен, без бретелек, с двумя атласными вставками, образующими симметричный ромбовидный узор на груди. Ткань — тончайший хлопок неземного белого цвета с голубоватым отливом.

Конни прижала к себе платье:

— В этом, наверное, не стоит?

— Почему же? Запросто. В нем ты будешь неотразима.

— Нет, не могу. — Конни прибежала в свою комнату и встала перед зеркалом, глядя на платье на фоне своей кожи. Таша пришла следом и остановилась в дверях. Конни повернулась к ней. Вид у девочки был до того расстроенный, что Таша тотчас же кинулась к племяннице.

— Не могу, — плача, повторила Конни.

Таша промолчала. Не говоря ни слова, она осторожно усадила племянницу на кровать и обвела взглядом комнату:

— Мне нужны щетка и гель для волос.

Конни показала на свою спортивную сумку, лежавшую на полу. Таша порылась в сумке, нашла то, что искала. Она вновь опустилась на кровать, выдавила немного геля в руку. Размазала его на ладонях и принялась наносить на волосы Конни. Они обе молчали. Таша стала зачесывать назад волосы Конни, девушка морщилась от боли.

— Я их приглажу назад. Это платье носят с такой прической. А может, примеришь шляпку?

Конни переполошилась:

— Я не разбираюсь в шляпках.

— Ну что тут скажешь? Печальный упадок цивилизации. Впрочем, ерунда. Я тоже, с тех пор как стала хиппи, их не ношу.

— Ты не хиппи.

— Это не оскорбление. Надень платье.

Конни аккуратно выпросталась из свитера и робко ступила в платье. Его ткань прохладой обволокла ее тело. Платье было ей в самый раз. Она посмотрелась в зеркало. На плече родинка. Бросается в глаза. Переносица усыпана веснушками. Груди слишком большие. Ноги слишком полные. Она видела все свои изъяны, но сейчас это не имело значения. Она еще никогда не выглядела столь эффектно. Она чувствовала себя восхитительно, чувствовала себя кинозвездой, моделью, чувствовала себя более взрослой и искушенной, чем когда-либо. Ей не терпелось показаться Дженне и Тине. Она представила реакцию Ричи, его изумление, и едва не расхохоталась. Весь вечер она будет сидеть прямо. В этом платье она будет держаться как взрослая. Сегодня вечером она не будет сутулиться, не будет вести себя как подросток. Будет аккуратна с едой и напитками. Есть сотни вещей, о которых она никогда прежде не задумывалась на вечеринках, но это ерунда. Ерунда, потому что она никогда еще не выглядела так здорово. Конни стремительно отошла от зеркала и глянула на сидевшую на кровати тетю.

— Ну как? — Голос у нее был, как у маленькой девочки — нетерпеливый, неуверенный, взволнованный.

Таша встала, обняла ее:

— По-моему, ты неотразима. Красавица! — Она оглядела племянницу с ног до головы. — Но помада должна быть ярче. — Она указала на ноги Конни: — И разумеется, кроссовки с этим платьем не идут.

Конни приуныла:

— Но у меня нет туфель.

— Ну, тебе повезло, что у нас с тобой один размер обуви, верно? И еще больше повезло тем, что у меня, старушки хиппи, не хватило духу выбросить свои старые туфли.

Конни обняла тетю:

— Я даже не подозревала, что ты у меня такая талантливая.

— Я вовсе не талантливая.

Конни недоверчиво покачала головой. Показала на платье:

— Вот это — работа настоящего мастера.

— Я оставила только то, что, на мой взгляд, прилично. Четыре платья, пару пиджаков, несколько сорочек. Не очень много. Талантом блистала не я. — Конни хотела возразить, но Таша приложила палец к ее губам. — Мне это доставляло огромное удовольствие, мой ангел. Мы с Вики на неделе шили одежду, а в воскресенье продавали на рынках. Вот она была настоящий мастер. Мне очень нравилось шить, но таланта у меня было. — Таша поправила на ней платье. — Но сейчас я с гордостью смотрю на свою работу. Во сколько тебе нужно быть у Дженны?

— В семь тридцать.

— Я выскочу, куплю что-нибудь поесть в тайском ресторане на Стейшн-стрит. На твою долю взять?

Конни покачала головой:

— Я еще не проголодалась. Да и на вечеринке еда будет. Миссис Атанасиу всегда готовит горы еды.

— Поешь обязательно. Не хочу, чтоб ты заблевала все платье.

— Скажешь тоже.

Таша сунула в руку племяннице сорок долларов. Конни стала отказываться, попыталась вернуть деньги:

— Не нужно. На прошлой неделе была зарплата.

— Бурбон в этом платье не пить. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула Конни.

— Так пойду подыщу тебе подходящие туфли.

Конни стояла перед зеркалом. Жаль, что ее не видит Гектор. Может, заглянуть к ним по пути к Дженне? Это как раз по дороге. Можно придумать какой-нибудь предлог. Например, что она забыла посмотреть расписание дежурств и теперь не знает, когда ей выходить на работу. Конни представила, как Гектор отворяет дверь, во все глаза смотрит на нее. Ему захочется ее вернуть. Она открыла глаза. Нет, Айше это платье больше подойдет. Алебастровая ткань будет выгодно подчеркивать красоту ее смуглой кожи. Конни отступила от зеркала. Она похожа на маленькую девочку, примеряющую мамины платья. И ей стало так мерзко, так тоскливо на душе. Ничего у нее не выйдет.

Черт бы тебя побрал, Конни, ну ты и зануда. Она вновь встала перед зеркалом.

Сегодня ты — Скарлетт Иохансон, прошептала она своему отражению. Ты — Скарлетт Иохансон из фильма «Трудности перевода». Она воспряла духом. Разве Гектор не говорил ей, что она похожа на Скарлетт Иохансон? Она ему не поверила, но слов его не забыла.

Сегодня вечером она будет Скарлетт Йохансон.

Конни (продолжение-2)

Дженна, открыв дверь, завизжала. Тина, стоявшая у нее за спиной, заохала. Они потащили Конни по длинному темному коридору в гостиную, где мать Дженны, Фиона, сидя в обнимку со своей возлюбленной, Ханной, смотрела телевизор.

Ханна тихо присвистнула и взяла Конни за руку:

— Конни, ты выглядишь сказочно.

Девочки трогали ее платье, щупали ткань.

— Это тетя Таша сшила. — Она и чувствовала себя сказочно.

Тина и Дженна тоже разоделись, но в сравнении с платьем Конни наряды девочек — Тина была в облегающей открытой маечке без бретелек, Дженна — в узких джинсах и красной маечке с завязками на шее — казались детскими, неэлегантными.

Дженна выиграла у брата две таблетки «экстези», и они решили принять их не откладывая.

Тина нервно глянула на таблетки и поначалу отказалась.

— Не в этом году, — с сомнением в голосе произнесла она. — Заниматься много надо. Не могу. Обещаю, что стану наркоманкой после того, как окончу школу.

— Только сегодня вечером, — умоляюще сказала Конни, повторяя слова тети. — Ведь у нас до самых экзаменов больше не будет вечеринок.

Тина продолжала мотать головой:

— Мне страшно потерять контроль над собой.

Дженна закатила глаза:

— Тогда не принимай. Я не настаиваю. Нам с Кон больше достанется.

Конни, однако, откусила от таблетки крошечный уголок и дала этот кусочек Тине. Та беспокойно стала перекатывать его в пальцах.

— Папа говорил, что, когда первый раз пробуешь наркотик, всегда следует принимать половину рекомендованной дозы. Так не потеряешь контроль над собой, а если понравится, через несколько часов можно принять еще. Я дала тебе четвертинку, может, меньше. От этого не поплывешь.

Тина изумленно смотрела на подругу:

— Когда твой папа тебе это сказал?

Конни покраснела. Ее отец, ее мать, конечно, были не такие, как у других.

— Кажется, когда мне было одиннадцать. Он шел на какую-то вечеринку.

— В этом своем платье, подружка, ты похожа на рака, когда краснеешь. — Голос у Дженны был стервозный. Конни обменялась с ней взглядом. Крапчатые зеленые глаза Дженны смотрели холодно, жестко, но Конни улыбнулась. В ее подруге говорила ревность. Точнее не ревность, а зависть — ведь Конни сегодня выглядит так замечательно, так сказочно.

— Что ж, постараюсь не смущаться.

Дженна обняла Конни и поцеловала ее в губы:

— Мне так завидно, что я убить тебя готова. Ладно, пойдем веселиться.

Пока они шли к дому Джордана, ее радостное возбуждение улеглось. Вечер выдался прохладный, ее руки покрылись гусиной кожей. В последний момент тетя дала ей черную кружевную шаль, но ажурная ткань не защищала от холода, и Конни дрожала всю дорогу, пока они шли по Бастингс-стрит. Да и в туфлях было некомфортно: приходилось идти медленно, осторожно, чтобы не споткнуться. Каблуки были не очень высокие, но сами туфли туго облегали ступни, доставляя ей неудобство. Она завидовала подругам: те были в джинсовых курточках и кроссовках. Тина прицепила на свою джинсовку три значка: один с изображением символа мира, второй — с портретом Робби Уильямса, третий — с надписью «Голосуйте за Педро». Конни так и подмывало позаимствовать у нее один значок, чтобы ее наряд не выглядел уж слишком парадным. Она ловила на себе взгляды прохожих. На Хай-стрит у Дома культуры стояла группа молодежи из рабочей среды — парни и девушки; все курили. Конни услышала, как один из парней крикнул: «Глядите, какая красотка!», затем вслед ей раздались свист и улюлюканье. Не красней, сказала она себе. Сегодня она весь вечер должна стараться не краснеть. Она оглянулась на парней — все курят, все в своих лучших костюмах, держатся, как хозяева вселенной. Она не будет думать о нем сегодня. Он не испортит ей вечер.

Семья Атанасиу жила в большом двухэтажном доме на Чарлз-стрит. Дом стоял на гребне холма. Они стали подниматься по крутой и длинной подъездной аллее; каблуки впивались в пятки Конни. Веранду украшали гирлянды; было слышно, как в глубине дома гремит музыка. У входной двери девочки остановились и посмотрели на лежащий внизу город. Мельбурн заливали огни, у них над головами простиралось атласное фиолетовое небо.

— Боже, какой вид, — тихо выдохнула Дженна.

Тина вытаращила глаза:

— Это я от «экстези» тащусь или вечер такой сказочный?

Конни с Дженной рассмеялись. Наркотик, конечно, еще не ударил ей в голову.

Конни взяла Тину под руку и открыла дверь.

— Подожди, скоро забалдеешь, — прошептала она. — Потерпи немножко.

Миссис Атанасиу на кухне потягивала виски. Мистер Атанасиу, сидя за столом, разливал соусы в небольшие чашки. Через стеклянные двери девочки видели, как Джордан переворачивает на жаровне колбаски и отбивные. Во дворе уже собралось человек пятнадцать ребят. Из колонок стереопроигрывателя звучала музыка в исполнении Джея-Зи[71].

Миссис Атанасиу подошла к девушкам и каждую чмокнула в щеку:

— Вот и хорошо, что пришли. А то женщин у нас маловато.

Она смерила Конни одобрительным взглядом.

— Ты сегодня постаралась на славу, — сказала она ей и обратилась к мужу: — Девочки чудо как хороши, да?

Но чудо как хороши были сами Атанасиу. Селена Атанасиу была родом из Индонезии, откуда-то с Сулавеси. По крайней мере, Конни думала, что это в Индонезии. А может, в Малайзии? Ее шелковистые иссиня-черные волосы гладким плотным покрывалом ниспадали ей на спину. Дженна как-то сказала, что миссис Атанасиу принадлежала к племени, чьи предки были охотниками за головами. Джордан хвастался, что его дедушка был король. Это означало, что миссис Атанасиу была принцессой, и в это легко верилось. Сегодня на ней были черные джинсы и алый свитер — простой, но завораживающий наряд. Макияж неброский: чуть подкрашенные тушью ресницы и нежная помада на губах. Мистер Атанасиу был, как всегда, небрит, в мешковатых парусиновых брюках и цветистой рубашке из батика. Но даже в неряшливой одежде он представлял собой вполне достойную пару для принцессы. Косматая шевелюра черных кудрей с проседью; еще молодые озорные глаза. Гладкая оливковая кожа покрыта шоколадным загаром, отчего он выглядит таким же смуглым, как и его жена.

Двадцать лет назад мистер Атанасиу был хиппи, путешествовал по земному шару, наведываясь в такие уголки, которые весь остальной мир не особо жаждал посетить. Свидетельства его подвигов смотрели на Конни с голой кирпичной стены кухни: увеличенная до размеров плаката черно-белая фотография, на которой запечатлен еще более молодой мистер Атанасиу — бородатый, с длинными до плеч грязными волосами. Стоя рядом с укутанной в покрывало женщиной на одной из улиц Кандагара, он провожает взглядом покидающие город советские войска. Но Конни особенно нравилась фотография открыточного формата с изображением молодой четы Атанасиу — мистер Атанасиу в кои-то веки чисто выбрит, его беременная жена сцепила на животе ладони. Они стоят перед православным храмом в Грузии. Роспись на его деревянных дверях поблекла, некогда четкие образы превратились в тени песочного цвета. Вскоре после того, как был сделан этот снимок, мистер Атанасиу создал интернет-страничку с информацией для любящих приключения — или безрассудных — путешественников, готовых на отдыхе получить не только солнечные ожоги или стать жертвами карманников. Это, вероятно, было еще на заре компьютерной эры. И он сколотил на этом неплохое состояние. Непристойно большое состояние.

Мистер Атанасиу чмокнул Конни в щеку. Она улыбнулась, глядя через стеклянные раздвижные двери кухни туда, где Джордан, колдуя у жаровни, смеялся над чем-то, что говорил ему его приятель Брайан Макинтош. Должно быть, над какой-то глупостью. В арсенале Брайана Макинтоша были только тупые шутки. Джордан был такой же загорелый, как и его отец, и уже почти такой же рослый. Глаза и улыбку он унаследовал от матери. На прошлых каникулах родители возили его в Узбекистан, потом в Турцию, в Трабзон, а завершил он отдых в доме дедушки с бабушкой на побережье Эгейского моря. А на предыдущих каникулах он ездил в Боливию и Нью-Йорк. Никогда не завидуй богатым, Конни, сказала ей однажды мама, в «Хэрродсе»[72]. Марина часто водила ее туда после школы. Запихивала в ранец дочери рубашки, юбки и мелкие игрушки. Даже не вздумай. Как начнешь завидовать, так уже не остановишься. Всю жизнь потратишь впустую.

Разве завидует она Джордану, тому, что он богат, красив, что у него такие замечательные родители? Нет. Она вняла совету матери. Тем не менее она презрительно улыбнулась, когда Дженна сообщила ей, что мистер и миссис Атанасиу познакомились и полюбили друг друга в Париже. Романтично, но банально.

— Чем-нибудь помочь, миссис А.?

Миссис Атанасиу махнула бокалом с виски и глянула на духовку:

— Нет, спасибо, Конни, идите во двор, развлекайтесь. Вот сейчас пироги допекутся, и мы с Энтони пойдем в кино. Дом полностью в вашем распоряжении. — Она показала на бар в глубине столовой: — Там пиво, шампанское, кое-что из крепких напитков. Только с верхней полки ничего не берите. Вы, подростки, все равно это не оцените как надо.

Мистер Атанасиу подошел к дверям, раздвинул их и, поклонившись, пропустил девушек во двор:

— Присоединяйтесь к гостям.

Джея-Зи сменил короткий речитатив Джелло Биафры[73], а потом из динамиков загремела песня «Ты будешь моей девчонкой?» в исполнении группы «Джет»[74]. Джордан явно поленился подобрать разнообразную музыку, запрограммировал свой МРЗ-проигрыватель на исполнителей в алфавитном порядке.

Подростки разделились на три группы. У жаровни мальчики готовили мясо. Девочки сидели за столом. Линин, единственный среди них парень, сворачивал сигарету с марихуаной. У бассейна, к которому вел ряд ступеней, расположилась еще одна группа ребят.

Как только Конни с подругами ступили во двор, все, кто там был, мгновенно обратили на них свои взгляды. Конни зарделась от смущения. Ей казалось, что она нелепа в своем нарядном платье. Они махнули Джордану и подошли к столу, за которым собрались девочки. Те тут же принялись обсуждать ее туалет. Конни старалась любезно отвечать на их комплименты, но сама обхватила себя за плечи, жалея, что не может стать невидимой. Неужели Линин пялится на ее грудь? Она еще крепче обхватила себя руками. Никто из мальчиков ничего ей не сказал. Она устремила взгляд на газон. В конце сада Атанасиу под двумя огромными эвкалиптами она различила два силуэта. В перевернутом металлическом барабане горел костер, отсвет пляшущего пламени падал на фигуры, и в одной из них она узнала Ричи.

Извинившись, она зашагала мимо мальчиков, собравшихся у жаровни. Старалась не обращать внимания на их взгляды, но чувствовала себя посмешищем. Сходя с площадки, она споткнулась и чуть не упала.

— Не ушиблась?

К ней обращался Али. Он сидел у бассейна. Его наряд состоял из свободной спортивной майки с надписью «Chicago Bulls» и джинсов, которые он закатал до колен, так как его ноги были спущены в воду. Что за идиот, подумала она, ведь замерзнет же. Али тоже сворачивал сигарету с марихуаной. Его кожа, будто смазанная маслом, блестела; на руках выступали мускулы. Знает, придурок, что торс у него красивый, потому и напялил майку, рискуя заболеть пневмонией.

— Нет.

Али продолжал сворачивать сигарету:

— Хорошо выглядишь.

Коста и Блейк, сидевшие по обе стороны от него, сдавленно захихикали. Ее оскорбляют?

— Заткнитесь, козлы. — Мальчики мгновенно перестали смеяться.

Не поворачиваясь к Конни, Али протянул ей свернутую сигарету:

— Хочешь?

— Может, потом.

— Дело твое.

Она осторожно пошла по тропинке в конец двора, чувствуя, что мальчики смотрят ей вслед. Возможно, они над ней смеялись.

Неужели она весь вечер так и будет нервничать?

— Ну ты и расфуфырилась.

Ричи сидел на перевернутом ящике из-под молока. На нем была та же футболка, в которой она видела его днем.

— Ты тоже постарался.

Он рассмеялся. Рядом с ним на другом ящике сидел Ник Серсик. Волосы он с помощью геля пригладил назад. Одет он был в самую обычную рубашку и костюмные брюки, которые были ему велики. От него за версту несло лосьоном после бритья. Когда она приблизилась, он пробормотал что-то, очевидно поздоровался с ней, а потом резко встал с ящика и предложил ей место. Они все трое посмотрели на ящик. На его пыльной поверхности остался отпечаток от штанов Ника. Он опять пробормотал что-то, потом поднял с земли свой джемпер и застелил им ящик.

Конни была тронута. Ник проявлял галантность. Это слово она встречала в книгах, но ей еще не представлялся случай употребить его. Она села:

— Спасибо, Ник. Ты весьма галантен.

Ричи фыркнул. Она показала ему язык. От костра исходил жар. Она спустила с плеч шаль, скомкала ее в руках. Перегнувшись, схватила сигарету из пачки Ричи, лежавшей у него в ногах.

Ник, опять все так же резко, повернулся и пошел прочь.

— Что с ним?

Ричи пожал плечами:

— Не знаю. Может, в туалет захотел.

— Он славный парень, но…

— Но что?

— Сама не знаю… — Конни пыталась подобрать верные слова. Казалось, у нее плавятся мозги; и даже сидя у костра, она вдруг начала мерзнуть. Она вновь накинула шаль на плечи. «Экстези» наконец-то начинал действовать. — Не знаю… он нервничает все время. И меня заставляет нервничать.

— Мы попробовали волшебные грибы. Он немного прибалдел. — Ричи похлопал себя по карману. — Хочешь?

— Не-а, я уже приняла таблетку.

— Что-то приличное?

У нее теперь стучали зубы, спина онемела, ее немного тошнило. Она жалела, что пришла на вечеринку в своем вычурном платье, в котором она не могла улечься на траву, чтоб полюбоваться ночным небом. А как было бы здорово сейчас лечь. Она увидела бы такую красоту! Отблески огня, мерцание звезд сквозь листву эвкалиптов. Она попыталась ответить Ричи, но сумела лишь рассмеяться. И он рассмеялся в ответ. От этого она сама захохотала еще громче.

— Вполне, — наконец-то удалось выдавить ей. Да, таблетка оказалась замечательная, отличная. Ее больше не тошнило. Теперь ей было чертовски хорошо.

— Мое тоже.

Они снова захохотали. Ричи остановился первым. Принял серьезный вид.

— Что такое?

— Кон, ты — мой самый лучший друг.

— А ты — мой.

— У тебя язык заплетается.

— У тебя тоже.

И они опять покатились со смеху.

Вернулся Ник Серсик. Сел на траву скрестив ноги. Конни с Ричи постепенно успокаивались. Конни хотелось лечь. Ей было завидно, что Ник в дешевых брюках. Вид у него был отстойный, зато ему было удобно.

— Жаль, что я не в джинсах. Чувствую себя полным дерьмом.

Ник царапал по земле веточкой:

— Все только и говорят, как здорово ты выглядишь. Все до одного.

Он не мямлил. Головы не поднимал, от занятия своего не отрывался, но не мямлил. Он был славный парень — не заносчивый, не наглый, не подлый. Поэтому все остальные мальчишки подшучивали над ним, а девчонки — смеялись. Они это делали не со зла, но их неумышленная жестокость ранила. Не отдавая отчета своим действиям, она кончиками пальцев коснулась его рыжих волос. Он вздрогнул.

— Прости.

Ее словно током ударило.

— Ничего.

— Мне нравятся рыжие волосы.

В самом деле? Ей нравятся его рыжие волосы.

— Рыжее, чем у Ника, не бывает.

Ник поднял голову; его лицо заливал густой румянец.

— Заткнись, — огрызнулся он на Ричи. — Ты тоже рыжий.

— Черта с два. Я, приятель, то, что называется, рыжеватый блондин.

Они замолчали. Конни подумала, что ей следует как-то разрядить атмосферу, но, в сущности, ей было все равно. Она с интересом наблюдала за происходящим на вечеринке. Джордан, вероятно, перенастроил проигрыватель, потому что сразу же за музыкой «Кайзер чифс»[75] и «Крафтверк»[76] двор сотрясли ударные и гитара «Уайт страйпс»[77], исполнявшей песню «Seven Nation Army». Рядом с ней Ник и Ричи стали спорить о том, какой из альбомов этой группы лучше — «Elephant» или «De Stijl». Гектору нравилась музыка «Уайт страйпс». Фигня. Люди его возраста «Уайт страйпс» не любят. Конни заметила, что у бассейна Али закурил еще одну сигарету с марихуаной. Она встала.

— Пойду в дом, — она улыбнулась Нику. — Спасибо, что уступил мне место. Ты настоящий джентльмен.

Это прозвучало чопорно. Должно быть, из-за платья.

Проходя мимо бассейна, она взяла сигарету из руки Али. От него тоже пахло лосьоном, но запах был нерезкий, дымный — так, ей казалось, должна пахнуть курительная трубка. Она быстро сделала две затяжки и вернула сигарету Али. Их пальцы соприкоснулись. Грудь под его майкой была гладкая и мускулистая, как и его руки. Интересно, он что, бреется? Ведь у ливанцев всюду волосы растут.

— Спасибо.

Али что-то тихо сказал по-арабски.

— Что это значит?

Он не ответил. Конни пожала плечами и направилась к Дженне с Тиной. Те сидели за столом, слушали спор о политике, которые вели Линин и Тара. Конни села на колени к Дженне. Линин был разъярен тем, что Тара, собираясь впервые принять участие в выборах, намеревалась отдать свой голос за Либеральную партию. Тряся головой, он называл ее нравственной идиоткой. Она в ответ кричала: а за кого же голосовать, скажи на милость? За кого?! Девочки тоже стали кричать, требуя, чтобы они оба заткнулись. Коста с Блейком начали скандировать: «Туфта, туфта, туфта». Конни шепнула Дженне на ухо: «Пойдем». Девочки кивнули Тине, и все трое поднялись из-за стола.

Они задвинули за собой дверь, ведущую с веранды на кухню. Дженна взяла подруг за руки и повела их в дом. Они миновали родительскую спальню, гардеробную комнату и вошли в ванную. Конни оглядела помещение: белая плитка, в центре синяя эмалированная ванна под старину на железных ножках, зеркало во всю стену.

Дженна плотно закрыла дверь в ванную и восторженно взвизгнула:

— Какой кайф этот «экстези».

Тина присела на край ванны и энергично кивнула.

— Да, потрясающая штука, — согласилась она. — Вот бы еще чуть-чуть.

— Проехали, подружка, нужно было брать, когда давали.

Дженна встала у Конни за спиной, обняла ее. Девушки смотрели друг на друга в зеркале. Дженна потерлась лицом о волосы Конни. Поцеловала подругу в плечо:

— Ты прямо кинозвезда.

Тина подошла к ним, обняла обеих:

— Вы — мои самые лучшие подруги.

Конни поцеловала Тину в щеку:

— А вы — мои лучшие подруги. Навсегда.

Дженна опять поцеловала обнаженное плечо Конни:

— А вы — мои.

Неожиданно Дженна стиснула ее левую грудь:

— Ох, бог ты мой, ну и классные же у тебя сиськи!

Конни поежилась. Ощущение было приятное. Пальцы Дженны продолжали мягко давить на ее сосок. Конни смотрела на своих подруг и на себя в зеркале. Их лица находились так близко одно от другого. Поцеловаться? Дженна отступила от них. Из кармана джинсов достала пачку сигарет и закурила.

— Мы чуть не повели себя как лесбиянки. Мама не отказалась бы увидеть это на фото. От этого «экстези» я на любые подвиги готова.

— А здесь можно курить? — Тина нервно озиралась по сторонам.

Дженна вытащила из пачки еще две сигареты и дала их подругам.

— Мистер Атанасиу курит здесь. В ванне. Мне Джордан говорил. — Дженна включила вытяжку. — Ничего не будет, курите… — Она скорчила рожицу: — Они — богемные люди.

Конни закурила и посмотрела на ванну:

— Вот бы полежать в этой ванне. Такая огромная.

— Почему бы нет?

Конни перевела взгляд на Дженну:

— Ты серьезно?

— Вполне.

Конни покачала головой:

— Исключено. — Она глянула на свой наряд. — Потом опять придется залазить в свое платье, а это очень долгий процесс.

Дженна медленно кивнула:

— Вид у тебя потрясный, но такое впечатление, что ты не в своей тарелке. — Она открыла дверь. — Ладно, пошли. Авось Линин с Тарой уже перестали ругаться.

Дженна выключила свет.

— Да, — согласилась Тина, когда они вышли в спальню. — А то он, того и гляди, отлупит эту глупую стерву.

К половине одиннадцатого все уже были в дурмане — либо от спиртного, либо от наркотиков. Либо от того и другого. Джордан занес в дом свой проигрыватель, и теперь Али взял на себя роль диджея. Обычно Конни пила бурбон, но сегодня она довольствовалась водкой с лаймовым соком. Выглядела она сногсшибательно, как Скарлетт Йохансон в фильме «Трудности перевода», и за это ей следовало благодарить свою тетю. Ела она мало, без аппетита, просто ковырялась в еде. И очень боялась пролить что-нибудь на платье. Единственное, чего ей хотелось по-настоящему, так это танцевать. Джордан велел Косте с Линином сдвинуть всю мебель к одной стене. Он зажег гирлянды в комнате и засветил большой китайский фонарь под шаром, свисавшим с середины высокого потолка. Фонарь был огромный, и Линин, самый высокий парень из всех присутствовавших, старался под ним не танцевать, чтобы не задеть его головой. Когда он все же случайно задевал фонарь, тот начинал раскачиваться, бросая зигзагообразные блики на танцующих подростков. Джордан ставил хеви-метал семидесятых, хип-хоп и неритмичный панк-рок; Али — рэп и урбан, электронную музыку и современные хиты. А Конни танцевала. Танцевала под Джастина и Кристину[78], под Эминема и Фифти Сента. Сбросив туфли, прыгала под «Арктик манкис» и «Вулфмазер». Когда она танцевала под песню «You Make Me Wanna» в исполнении приверженца старой школы, Ашера, к ней подошел Али. Глаза ее были закрыты, и она почувствовала, как он танцует рядом с ней. Она открыла глаза и улыбнулась ему. Он кружил в танце вокруг нее — медленно, уверенно. Он знал, как раскачиваться, как двигать руками и ногами. Он танцевал великолепно. Она придвинулась к нему ближе. Он тихо напевал слова песни. Струйка пота, слеза, стекала по его груди. Интересно, какая она на вкус? Песня затихала, и Али кинулся к проигрывателю. Конни, закрыв глаза, продолжала танцевать. Она не будет думать о нем, не будет думать о Гекторе. Комнату наполнили синкопированные ритмы группы «Дестиниз чайлд». Конни открыла глаза и увидела, что Али, стоя у проигрывателя, робко улыбается ей. Она подняла руки и издала радостный вопль. А потом он оказался возле нее, и они опять стали танцевать.

К полуночи Дженна на передней веранде рыдала в объятиях Конни. Внизу переливался огнями город. Тина сидела рядом с ними, поглаживала Дженну по волосам. Линин устроился на низкой стенке веранды; возле него стояли ведро и швабра. Сияние луны и огней города за его спиной создавали мягкие оранжевое свечение вокруг его головы с лохматой кудрявой шевелюрой иссиня-черных волос. Прямо как ангел, подумала Конни. Именно Линин убрал за Дженной, когда ее стошнило. Дженна расстроилась из-за того, что Джордан закрылся в своей комнате с Вероникой Финк. Все знали, что они там занимаются сексом.

Дженна подняла голову.

— Почему? — простонала она.

Это слово она повторяла последние десять минут.

Линин пожал плечами:

— Дженна, дружище, я же тебе говорил. Им просто захотелось секса. Между ними ничего нет. Это совсем не то, что между тобой и им.

Дженна встала, стараясь сохранять равновесие. Яростным движением отерла слюни с губ и с подбородка:

— А что между мной и им? Ты вообще о чем? Он трахает Веронику Финк. А меня не трахает. Значит, у него роман с Вероникой, а не со мной, потому что меня он не хочет трахать. — Последняя фраза прозвучала нечленораздельно, так как Дженна опять заплакала.

Конни крепче обняла подругу. На ее платье появлялись мокрые пятна. Бог с ним, решила Конни. Ее лучшая подруга в расстроенных чувствах. Все пьяны, тащатся, никто ничего и не заметит. Она глянула на Линина. Изумленный, растерянный, он смотрел на парадный вход. Она обернулась.

В дверях стоял Джордан. Он что-то одними губами сказал Линину.

— Пойдемте, — Линин жестом поманил за собой Конни и Тину. Девушки встали.

Дженна в смятении огляделась. Увидев Джордана, она скрестила перед собой руки:

— Тебя только здесь не хватало.

Джордан прошел мимо Конни и Тины и протянул руку плачущей девушке:

— Пойдем прогуляемся.

— Отвали, я сказала.

Джордан не опускал руки. Конни замешкалась в дверях, глядя на него и на Дженну. Может, все-таки ей остаться и присмотреть за подругой? Линин мягко подтолкнул ее вперед, и они вышли в холл.

— Пусть сами разбираются, — шепнул он ей.

Они вернулись на дискотеку.

Конни больше не хотелось танцевать, и она прошла прямиком через дом во двор. Ник с Ричи все еще сидели на ящиках у костра. Она села на колени к Ричи и зарылась лицом в его волосы.

Он погладил ее плечи:

— Все нормально, Кон?

— Ммм… — она подняла голову, — Дженна с Джорданом ругаются. — И улыбнулась Нику: — Балдеешь?

Ухмыляясь во весь рот, Ник энергично затряс головой. Она рассмеялась:

— Еще, что ль, добавили?

Ричи кивнул.

— Хочешь?

Конни задумалась. Она все еще пребывала в эйфории, наступившей после «экстези», но обостренность восприятия притуплялась. Появлялось ощущение, что она пьяна. Конни нехотя мотнула головой:

— Нет. А то совсем ошалею.

— Это самое лучшее состояние.

Страстность, прозвучавшая в голосе Ника, удивила и ее, и Ричи.

— Я хочу всегда быть таким, — добавил он. — Не хочу опять становиться нормальным.

— Старик, а ты вовсе не нормальный.

Ник сердито глянул на Ричи:

— Ты о чем?

— Что хорошего в том, чтобы быть нормальным? — вмешалась Конни. — Лучше уж быть другим, не таким, как все. Кто хочет быть нормальным в Австралии Джона Говарда[79]?

Ричи издал непристойный пукающий звук.

— На этой вечеринке все козлы. Я рад, что ты не нормальный, малыш Ники.

Конни показала Ричи кулак:

— На мой взгляд, Ник вполне нормальный парень. Не то что ты.

— Большое спасибо.

Она руками обвила своего друга за шею:

— Я не хочу, чтобы ты был нормальным. Будь всегда таким, какой ты есть.

Ник встал и, не говоря ни слова, пошатываясь пошел прочь по тропинке.

— Опять в туалет?

Ричи кивнул и рассмеялся.

— Весь вечер ходит туда-сюда. Я ему говорю: давай прямо здесь, в саду. Кому какое дело? — Он показал куда-то за эвкалипты, туда, где вдоль заднего забора стояли кусты жасмина и других растений. — Я вон туда хожу.

Конни посмотрела на небо. Звезды и луну затянули облака.

— Жаль, я не могу пописать стоя.

— А ты попробуй.

— Нет, в этом платье нельзя. Неприлично.

Ричи столкнул ее со своих колен.

— Тяжело что ли?

— Да, зад у тебя тяжелый. — Он сунул руку в карман, вытащил нечто похожее на клочок разорванной фотографии и дал ей.

— Что это?

— Фото Гектора.

Она молчала. Хотела сказать: забудь все, что я наговорила тебе днем. Хотела извиниться. Хотела, чтобы он извинился. Но знала, что он не станет извиняться, да и она сама тоже. Ричи поднялся и бросил обрывки снимка в костер. Клочки несколько секунд покружили над огнем, потом их подхватило пламя. Они скукожились и превратились в пепел. В нос ударил горький химический запах. Конни пыталась вспомнить, какой был Гектор на фотографии. Молодой, как она сама, как Ричи, Ник, Дженна, Али. Молодой, как она. Хотя он не был таким юным. Она смотрела на обуглившиеся останки фотобумаги и жалела, что не может выжечь его из себя, изгнать его образ из своего сознания. Я ему не нужна. Это так больно, как ожог, будто у нее внутри один сплошной волдырь. Она вспомнила, какое облегчение было написано у него на лице, когда он сказал ей, что между ними все кончено. Горилла, обозвала она его. Глупый ребяческий поступок. Она была рада, что языки пламени пляшут перед ней, ибо в отблесках огня не было видно, как ее лицо заливает краска стыда.

— Кон, что с тобой?

Она отошла от костра и вновь села Ричи на колени. Положила голову ему на плечо. Он погладил ее по лицу.

Вернулся Ник. Остановился у ящика, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Хочешь сесть здесь? А я на траве посижу.

Глаза он таращил, как зверек. Вид у него был беззащитный и немного испуганный. Интересно, их грибы так уж хороши, как они говорят?

Она встала:

— Холодно. Пойду в дом. Вы бы тоже пошли туда, потанцевали.

Ричи опять непристойно фыркнул:

— Не с этими придурками.

— Они нормальные.

Ричи повернулся к Нику:

— Видишь, я же говорил, что она инкубаторская. Одна из «нормальных».

Порой он был такой козел. Все ребята на вечеринке были хорошие, никто не выпендривался. Сегодня ей все нравились.

Она протянула руку Нику:

— Пойдем потанцуем.

Парень опешил, тряхнул головой:

— Я плохо танцую.

— Не парься. Это же не конкурс.

— Не-а. Я буду чувствовать себя идиотом.

— Ты не идиот.

— Идиот, идиот. Как и я.

Не обращая внимания на Ричи, она продолжала протягивать Нику руку:

— Идешь?

Ник сел на ящик. Уставился взглядом в землю.

Она пожала плечами:

— Ладно, пока.

Удаляясь, она слышала, как Ричи напевает, фальшивя, песню «Шугарбейбс» «Freak Like Me».

Ник велел ему заткнуться, но Ричи продолжал петь.

— Хочешь покурить?

К ней обращался Али. Он взял ее за руку — ладонь у него была огромная, ее рука утонула в ней — и потащил за собой к двери в конце коридора. Они вошли в какую-то комнату, и он плотно закрыл дверь. Они оказались в темноте. Шум вечеринки внезапно стих. Али включил свет. Они находились в спальне.

— Чья это комната?

— Гостевая.

— Надо же какая большая.

Конни увидела огромную кровать, большую репродукцию картины Мане на стене и на комоде у кровати — маленького золотого Будду в полулежащей позе. Али бухнулся на середину кровати, скрестил ноги. Вытащил мешочек с табаком, папиросную бумагу и маленький комочек гашиша. Он начал сворачивать сигарету. Конни в смятении думала, куда бы ей сесть. Она сбросила туфли и опустилась на краешек кровати, наблюдая за Али. Сесть, как он, скрестив ноги, в этом своем платье она, разумеется, не могла.

— Ты такая красивая, — прошептал он.

Она тронула кончики его волос. На ее пальцах остался липкий гель. Наверно, косметика на лице размазалась от пота, когда она танцевала, подумала Конни. Она огляделась, ища зеркало. Али, прочитав ее мысли, показал на дверь с облезающей поблекшей красной краской:

— Ванная там.

Она пошла в ванную, умылась, зачесала назад волосы. Не так уж и плохо она смотрится, отметила Конни. Она отступила от зеркала, оглядела себя. Платье, казалось, мерцало в неярком освещении ванной. У нее начинали стучать зубы: пожалуй, нужно еще выпить. Завтра утром изо рта у нее будет вонять. Она постарается больше не курить: от сигарет сохнут губы. Она широко открыла рот. Зубы, что ли, желтые? Улыбка слишком большая для ее лица. Вот если б у нее губы были поменьше, зубы помельче… А платье красивое.

Она вернулась в комнату, забралась на кровать. Али протянул ей сигарету, дал прикурить. После нескольких затяжек гашишем по телу разлилось умиротворяющее тепло. Она легла поперек кровати, отдала сигарету Али. Тот, перепрыгнув через нее, скрылся в ванной. Вскоре он вернулся с небольшой прозрачной чашей в форме полумесяца, в которой лежали морские камешки и ракушки. Он высыпал содержимое чаши на комод и стал стряхивать в нее пепел.

— Предки Джордана уже вернулись? — Наверно, уже было далеко за полночь. Фильм давно кончился. Дом пропах марихуаной и табаком.

— Они не придут, остались в городе. Мистер А. снял номер в гостинице на сегодняшнюю ночь. До утра их можно не ждать.

— Они слишком доверяют Джордану.

— Джорду можно доверять. Он не козел. Бардака не допустит.

Конни смотрела на потолок. Он был сделан под старину, с круглым панно из лепнины по центру, с середины которого свисала люстра. Панно представляло собой сложный растительный орнамент, раскрашенный вручную в красный, желтый, белый и зеленый цвета, так что оно было похоже на акварель. Али передал ей сигарету, и она посмотрела на него. Волосы его взмокли от пота, на смуглой коже — ни единой отметинки. У Али тоже был большой рот, но это его не портило. Он вполне мог бы стать моделью, хотя в его внешности не было ничего мягкого или женственного. Вид у него был властный. Властный. Она повторила это слово про себя. Ей было немного боязно оставаться с ним наедине.

— На что смотришь?

— Да так… — Она быстро затянулась и вернула ему сигарету. — Просто подумала, как так получилось, что вы с Джорданом стали друзьями.

— Ну да, ведь он весь из себя такой положительный, умный, а я всего лишь тупорылый мусульманин?

Конни покраснела. Она знала, что ее щеки и шея пылают. А смутилась она от того, что он угадал ее мысли — в какой-то степени. Нет, она вовсе не думала про то, что он мусульманин, да и неумным его не считала. Он просто плохо учился. Али рассмеялся над ее смущением:

— Мы знаем друг друга с детства. Вместе играли в детской футбольной команде.

— Серьезно?

Джордан был чистый гуманитарий. Собирался поступать в Викторианский колледж искусств, чтобы стать режиссером или актером, что-то в этом роде. А спорт Джордан Атанасиу даже и не любил.

— Играл он не очень хорошо, но идиотом не был. — Али затушил окурок в чаше. — Большинство людей — идиоты… — Он поднялся на колени и снизу вверх посмотрел на Конни. — А ты — нет.

Али казался огромным, возвышался над ней, будто великан.

— Конни, — решительно сказал он. — Сейчас я тебя поцелую.

Целовал он ее настойчиво, но не причиняя боли. Его губы, язык, зубы, слюна обволакивали ее рот. А вот Гектор, осознала она, всегда целовал ее нерешительно, будто сдерживался. Это она всегда проявляла настойчивость и нетерпение. Сейчас же лидером был Али, и ее губы, руки, тело подчинялись ему. Она могла бы целоваться с ним всю ночь. Она и не подозревала, что это может быть такое простое, естественное удовольствие. Она ни о чем не думала, ее разум не парил над телом. Существовали только она, Али и этот поцелуй. Поцелуй поглотил ее.

— Можно тебя трахнуть?

Ей хотелось просто целоваться, но она кивнула. Это так и должно произойти. С этим красивым смуглым парнем, которого еще несколько дней назад она считала заносчивым нахалом, не уважающим женский пол. Ей было страшно, но она кивала. Это так и должно произойти. Она была пьяна. Меня не стошнит, убеждала она себя. Конни коснулась его кожи. Нужно запомнить, какая она бархатная на ощупь. Конни коснулась его майки. Нужно запомнить, какая она грубая на ощупь, из смеси хлопка и полиэстера — огромная красная майка с номером 3 на груди. Она запомнит цветы на потолке, полулежащего Будду, запах гашиша. Все это она должна записать по возвращении домой. Нужно не забыть записать все свои впечатления в дневнике.

Али расстегнул ремень, спустил до колен джинсы. Трусы у него были черные, и, когда он их стянул, она увидела, что он уже возбужден. Пенис у него был большой, толстый. Она должна притвориться, что ей не больно. Даже если будет больно, она не должна показывать виду. Смутившись, она отвела взгляд от его гениталий и подняла глаза к его лицу. Он улыбался ей. Одной рукой поглаживал ее по лицу, другой — водил по ее бедру.

— Ты ведь принимаешь противозачаточные, да?

Солгать? Черта с два. Не будет она лгать.

— Нет.

— Черт! — Пальцы касались волос у нее на лобке.

Вид у него был сомневающийся, настороженный. Что, у нее слишком много волос? Она слишком волосатая? Али сунул свободную руку в карман и вытащил презерватив.

— Надень, — приказал он.

Как-то раз, в восьмом классе, вдвоем с Тиной они практиковались на банане, а потом смеялись целый день. Ей никак не удавалось разорвать пакетик. Али забрал его у нее и разорвал упаковку зубами. Поднял ее на ноги, так что они теперь стояли лицом к лицу. «Давай, детка, — прошептал он. — Я сгораю от вожделения». Когда они целовались, она вся, целиком, отдавалась поцелую. Теперь же ее разум парил высоко над ее телом. Его шепот напоминал шипение персонажей порнофильмов, плохую запись рэпа. Она чувствовала себя по-дурацки. Да и он выражался, как идиот. Холодными непослушными руками она пыталась натянуть липкий презерватив на пенис Али, но у нее ничего не получалось. Его возбуждение начало угасать. Он насмешливо наблюдал за ее неуклюжими стараниями.

— Ты когда-нибудь резинку-то надевала?

Она покраснела:

— Обычно парни это делают сами.

Казалось, Али принял ее упрек, он забрал у нее презерватив. Слава богу, насмешливое выражение исчезло с его лица. Теперь вид у него был смущенный.

— Конни, — тихо произнес он. — Не хочешь взять в рот? Чтобы я опять возбудился.

Она не противилась. Его рука давила на нее мягко, не настойчиво, ведь она не сопротивлялась. Многие девушки это делают. Именно так ей очень хотелось ублажить Гектора. Она посмотрела на пенис Али, принюхалась. Запах был незнакомый. Запах плоти, но какой-то уж больно непривычный.

Она мотнула головой:

— Нет.

Она села. Не смогла себя заставить. Сама не знала почему. Как-то это было непристойно или, может быть, слишком сокровенно. Сокровеннее, чем обычный половой акт. Она снова мотнула головой:

— Извини.

Али все так же странно смотрел на нее.

От стыда она готова была сквозь землю провалиться. Господи, какая же она жалкая девственница.

— Ничего. Поцелуй меня.

Целуясь, они легли рядом. Скованность исчезла. Она притянула его ближе к себе. Ей хотелось только целоваться. Али возился с презервативом, она старалась не думать об этом. Старалась думать только о том, как приятно он пахнет — пивом, гашишем и мятной жвачкой. Она ощутила его ладонь между ног, потом, в себе, его палец. Она оторвалась от его губ и застонала. Бережно поддерживая ее голову в своей огромной ладони, он произнес еще раз: «Ты так прекрасна» — и вонзился в нее.

Она вскрикнула. Казалось, в нее воткнули нож. Он попытался протолкнуться глубже. Она поморщилась, ойкнула, потом закричала — издала некий странный вопль, похожий на визг перепуганной собаки, проснувшейся после наркоза. Али отстранился от нее, и она сунула руки между ног. У нее было такое ощущение, что ее изодрали в клочья. Ей было стыдно, по ее лицу текли слезы. Али привлек ее к себе. Она плакала у него на груди. Он крепче обнял ее. Постепенно, очень медленно, боль стала притупляться. Она не хотела, чтобы Али разжимал объятия. Не хотела смотреть ему в лицо.

— Конни, Конни, — наконец настойчиво, но с нежностью в голосе заговорил он. — У меня нога занемела.

Она неохотно отстранилась от него. Он поднялся, начал потирать ногу. Его джинсы и трусы все еще были спущены до колен. Она натянула трусики, в панике осматривая свои бедра, ноги, постельное покрывало, ожидая увидеть кровь. Но ничего не увидела. Морщась, Али осторожно встал с кровати.

— Пойду в туалет. Побудь здесь, ладно?

Конни хотелось смеяться. Он все еще был возбужден.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она все же рассмеялась, когда Али, в спущенных до колен джинсах и трусах, устремился к ванной. Его пенис прыгал вверх-вниз в такт его шагу. Это напомнило ей стычку между Теренсом и Филиппом в «Саут-Парке»[80].

После его ухода она вытерла о наволочку лицо и глаза. Должно быть, вид у нее ужасный. Может, все-таки уйти? Но она продолжала сидеть на кровати, глядя на дверь, за которой скрылся Али. Она не хотела выходить к ребятам одна. Они с Али ушли вместе. Сейчас, наверно, все сплетничают. Если она появится одна, это будет невыносимо.

Она услышала шум воды, спускаемой в унитазе. Али вернулся. Он был полностью одет. Она уткнулась взглядом в пол: полированные половицы покрывал толстый шерстяной ковер с цветочным узором такой же расцветки, как и потолочный орнамент.

Али сел подле нее, обнял ее за плечи:

— Ты девственница, да?

Она не ответила.

— Я рад. Ты не вела себя как шлюха.

Ее это взбесило.

— То есть если б ты переспал со мной, я бы стала шлюхой.

— Не гони волну. Просто ты — не шлюха.

— А шлюхи, значит, плохие? — Она вырвалась от него.

Он вновь привлек ее к себе:

— Нет. Но ты не шлюха. — Он встал, взял ее за руку: — Пойдем выпьем чего-нибудь.

После весь вечер он держал ее за руку: когда они танцевали, когда пили. Он не выпускал ее руки даже в конце вечера, когда почти все разошлись и остались только она с Али, Дженна с Джорданом, Тина, Вероника, Коста, Линин и Кейси. Они все сидели в гостиной, слушали альбом Девендры Банхарта «Niño Roja». Дженна с Джорданом сидели вместе на диване, его рука покоилась на ее коленях. Вероника, казалось, не возражала.

Дженна подмигнула Конни, когда та вместе с Али вышла из гостевой. Тина, улыбаясь ей, беззвучно произнесла: «Бесстыдница». Сегодня она ничего им не скажет. Расскажет обо всем в школе. Расскажет правду. В какой-то момент на вечеринке появился Ричи. Хмурясь, он скользил глазами по комнате. Увидев, что она и Али, держась за руки, сидят на диване, он подошел к ним.

— Как дела, Рич?

Ее друг проигнорировал Али:

— Я отваливаю.

— Где Ник?

— Ждет на улице.

— Попрощайся с ним за меня.

Ричи крякнул:

— Что такое?

— Ничего. Просто ты такая нормальная. Порой ты такая невероятно нормальная, аж тошнит.

Он злился на нее. Она понятия не имела, почему он злится. Но сейчас ей до этого не было дела.

— Я завтра тебе позвоню.

— А-а… ладно.

Не попрощавшись, Ричи повернулся и пошел прочь.

— Пока, Ричо, — крикнул ему вслед Али.

Тот не удостоил его ответом.

— Ревнует, да?

Конни сжала руку Али:

— Нет, конечно.

— Он в тебя влюблен. Это ясно. Причем давно.

— Вовсе нет.

— Нет? Он гомик, что ли?

Она хотела ответить: «Да, гомик». Но прикусила язык. Она не вправе так поступить с Ричи. Не вправе его предавать. Не вправе унижать его перед Али. Ричи не знает, что Али хороший парень. Она заставит их подружиться. Они должны стать друзьями.

— Значит, он в тебя не влюблен?

Али собирался еще что-то добавить, но воздержался.

— Что ты хотел сказать?

— Ничего.

— И все-таки?

— Понимаешь, когда я говорю «гомик», я не имею в виду ничего плохого. Это все равно что ты называешь меня или Косту придурком.

— Я не называю тебя придурком.

— Ну, ты меня поняла.

— Нет, не поняла.

Он заерзал, сидя рядом с ней. Шепнул ей на ухо:

— Говорят, отец у тебя был гей.

— Бисексуал.

Али широко улыбнулся:

— Разумеется. — Он принял серьезный вид, в его лице появилась озабоченность. — Просто иногда я говорю не думая. На самом деле мне наплевать, кто что собой представляет. Я хочу, чтоб ты мне поверила.

— Я тебе верю. — Она озорно улыбнулась. — Папе моему ты бы понравился. Ты в его вкусе.

Али снова поцеловал ее.

Он провожал ее домой. Они шли рука об руку. Почти не разговаривая. На нем был один из джемперов Джордана — черный, с высоким воротом. Черный цвет был ему к лицу. Они остановились у ее дома. Опять поцеловались.

— А ты как домой доберешься?

— Пешком.

— До Кобурга[81]? Это ж очень далеко.

— Нет. Минут сорок максимум.

Они никак не могли разнять руки. Он неловко переминался с ноги на ногу. Наконец выпустил ее руку. Ощущение было такое, будто ее рука, лишенная тепла его ладони, сразу обмякла, опустела. Она не представляла, что скажет ему в школе в понедельник. Он все еще топтался на месте.

— Хочешь сходить в кино?

— Когда?

Неужели она взвизгнула? Да, она только что взвизгнула.

— В пятницу вечером?

— Да, конечно.

— Ладно. — Он нежно, ласково поцеловал ее в губы. — До понедельника.

Она смотрела, как он, сунув руки в карманы, идет по улице. Под уличным фонарем он обернулся и помахал ей. Она махнула ему в ответ. Он был похож на ребенка. Она пошла в дом.

Из-под двери тетиной комнаты пробивалась полоска света. Она тихо постучала.

— Входи.

Таша читала, сидя в постели.

— Не смогла заснуть.

— Извини. Поздно уже, да?

— Половина четвертого. Слава богу, что завтра воскресенье. Хорошо погуляла?

Конни откинула стеганое одеяло и забралась в постель к тете:

— По-моему, меня только что пригласили на свидание.

— Кто?

— Его зовут Али.

— Ты — дочь своего отца.

— Он очень славный, Таша.

— Об этом я сама буду судить. На платье твое запал, да?

Конни обвела взглядом комнату тети. Стопка книг у кровати, на стене — старые плакаты, проповедующие идеи феминизма и социализма, изображение Младенца Иисуса на руках девы Марии. Здесь было тепло и уютно.

— Тебе одиноко, Таша?

— Нет. У меня есть ты.

— Но ведь если б тебе не пришлось заботиться обо мне, ты, должно быть, нашла бы кого-нибудь?

Таша молчала.

Конни повернулась и посмотрела на тетю:

— Я права, да?

— Возможно. Но не исключено и другое: я могла бы оказаться одна-одинешенька в этом доме. Мне было тридцать семь, когда я начала заботиться о тебе, Кон. Теперь мне сорок два. В тридцать пять меня не ждал за углом принц Али. Как знать, может, он появится, когда мне будет сорок три. По большому счету, мне все равно. У меня есть ты. Ты живешь со мной. Я считаю, что мне повезло. — Таша наклонилась к племяннице и чмокнула ее в щеку. — А теперь спать. По-моему, ты просто напрашиваешься на комплименты. Я люблю тебя. И ты это знаешь.

Конни, широко улыбаясь, соскочила с кровати:

— Ладно, я только Заре сообщение отправлю и лягу.

Спать она не могла. Включила компьютер, а потом выдвинула нижний ящик стола. Под бутылочками с замазкой, блокнотами, тетрадками и карандашом лежала старая железная коробка. Изображение улыбающегося принца Уэльского и леди Ди на ней немного вытерлось, так что теперь у Дианы не было носа, у Чарлза — подбородка. Конни открыла коробку, вытащила лежавшие в ней документы, открытки, использованные билеты на концерты группы «Плацебо» и Снуп Дога[82]. Письмо лежало на самом дне коробки, там, куда она всегда его клала. Тетя не знала, что она хранит это письмо. Его дал ей отец, когда умирал в лондонской больнице. Это копия, сказал он ей, копия письма, что я отправил твоей тете. Она ответила, добавил он. Дала согласие.

Конни начала читать.

«Дорогая сестра,

Я пишу, чтоб попросить тебя позаботься о моем ребенке, о моей дочери. В ней вся моя жизнь. Я знаю, что не писал тебе много лет, но надеюсь, что любовь и привязанность, которые ты питала ко мне — я знаю, что не всегда этого заслуживал, — ты перенесешь на свою племянницу. Она — чудесный ребенок, Таша. Потрясающий ребенок.

Я умираю, умираю уже давно. Это одна из причин, вынудивших меня держаться от вас на расстоянии. Я знаю, что ты была бы ко мне добра, но сомневался, что найду понимание у Питера и отца. Диагноз мне поставили в 1989 году. Если помнишь, ты как раз оканчивала школу, когда я приехал домой вас навестить. Ты расстроилась, что мое возвращение сопровождалось ссорами, причиняло душевные муки. Я был резок даже с тобой, и позже, в Лондоне, ты сказала мне, что тогда сочла меня жестоким и заносчивым и решила, что это Англия так меня испортила. Мне следовало сразу сказать тебе, что я заразился СПИДом, но я боялся, да и мама просила, чтобы я молчал. Да, она знала. Ей было стыдно, но она держалась молодцом. От отца, разумеется, она это скрыла.

Конни здорова. Должно быть, мы с Мариной зачали ее до того, как подхватили вирус. Или, хвала Господу, ей просто очень повезло.

Увы, даже теперь я порываюсь солгать. Даже на пороге смерти, прячась за этим письмом, я проявляю трусость. Ведь это я заразил Марину. Я уверен, что точно знаю, в какой момент вирус попал в мой организм. Это случилось в Сохо, будь оно проклято. В туалете одного клуба, где-то в самом чреве злачного Лондона. Парень по имени Джозеф впрыснул мне героин. Я был пьян, обезоружен его красотой. Мне очень хотелось переспать с ним в тот вечер. Мы так и не занялись сексом — наркотик сделал свое дело, — но, наблюдая, как он вводит иглу в мою вену, я знал, что он отравляет меня».

Эти строки ей всегда было тяжело читать. Всегда.

«С год мы с Мариной усердно и часто занимались сексом. Думаю, я надеялся, что некое чудо нас исцелит. Она умерла, как тебе известно, пять лет назад. Я не признался ей в том, о чем написал выше, и она меня не винила. А может, и не стала бы винить, даже если бы я ей рассказал. Как знать, какие притоны посещала она сама в угоду собственным порокам!

Вот такое признание. В последние годы жизни Марина приняла буддизм, но я, к сожалению, по-прежнему слишком боюсь нашего сурового Единого Бога. Я — не плохой человек, отнюдь, меня не должны прогнать по последнему кругу ада, и все-таки я не могу отделаться от мысли, что есть определенная логика и здравый смысл в заветах древних патриархов. В своей жизни я мало чему подчинялся. Я совершенно непросветленный человек.

Конни почти четырнадцать, она посещает школу в Южном Лондоне. Она — большая умница, учится замечательно. Разумеется, для своего возраста она развита не по годам. Конечно, я просто потрясен тем, как ей удается мириться со смертью матери и моей болезнью. Если среди ее друзей и процветают предрассудки и невежество, она это хорошо скрывает, и я подозреваю, что самые близкие из них оказывают ей поддержку. Мать ее приятеля Аллена — лесбиянка; ее самая близкая подруга Зара — потрясающе классная турчанка. (Зара целых два года копила карманные деньги на дурацкую футболку от „Прада". Меня поразило не само ее стремление заполучить в свой гардероб фирменную вещь — сейчас все помешаны на лейблах, и мне это немного претит, — а именно то, что она копила так долго. Это ж какая должны быть сила воли!).

Не знаю, сестренка, случается ли тебе иметь дело с подростками, но меня они изумляют и воодушевляют. Не то, что наше поколение. Но я вовсе не идеализирую современную молодежь. Они чертовски жестоки, подлинные дети Тэтчер, хотя и произносят правильные лозунги антирасистского и экологического содержания. Им плевать на тех, кто не способен по какой-либо причине добиться успеха. Даже мальчишки из простых семей, увивающиеся вокруг Конни, насмехаются над теми, кто не грезит о быстрых автомобилях и будущем процветающих бизнесменов. Но они не лицемеры и, в отличие от нас, не корчат из себя всезнаек и не стремятся говорить от чужого лица. Интересно, дома они ведут себя так же?

На улице дождь. Ко мне скоро придет дневная сиделка, которая съедает почти половину моего пособия. Да, я все еще получаю пособие по безработице — полагаю, об этом отцу тоже не говорят. Он уже на пенсии или все еще строит, строит, строит и пьет, пьет, пьет и бурчит, бурчит, бурчит, что его детям не знакомо понятие „тяжелый труд"? Что за чушь! Я рано узнал, что такое тяжелый труд и пообещал себе, что никогда не буду так работать, никогда не буду так издеваться над собственным организмом и спиной, никогда не буду таким злым, как отец. Увы, я озлобился, но по-другому, не так, как отец. В отличие от отца, я сожалею не о том, чего не сделал, а о том, что сделал. Посему, что бы я ни говорил про свою чертову болезнь, в действительности я снова и снова вспоминаю тот момент, когда я заразился, и жалею, что тогда оказался в том клубе, положил глаз на того парня, укололся той же иглой, что и он, и больше всего, больше всего сожалею о том, что продолжал заниматься сексом с Мариной и проявил себя самым последним трусом.

Помолись за меня, сестренка. Я страшусь гнева Божьего.

Конни ничего не говорят. Она знает, что у меня есть сестра в Австралии и что я обожаю тебя. Но, ради бога, не чувствуй себя виноватой, если у тебя нет возможности взять ее к себе. Ты ведь не обязана брать на себя заботу о ней, верно? И я это знаю. Ей неизвестно о том, что я умираю, поэтому о будущем мы не разговариваем. Если ты не сможешь взять к себе Конни, о ней позаботится старая тетка Марины. Джессика живет в Ланкастере, и она великодушная женщина. Я хочу, чтобы Конни узнали своего дядю и деда, но не хочу, чтобы они диктовали ей, как жить, и определяли ее будущее. Из всей нашей семьи я доверяю только тебе.

Таша, если ты по какой-либо причине не можешь забрать ее к себе, прошу тебя, хотя бы поддерживай с ней связь. Мы с Мариной оказались не очень хорошими родителями, но нам все же удалось скопить и отложить для нее кое-какие деньги — пять тысяч фунтов. Мои похороны и все, что с ними связано, уже оплачены, я не оставляю после себя долгов. Меня кремируют и похоронят здесь, в Лондоне. По Австралии я не скучаю. В сущности, судя по тому, что мы слышим здесь, на нашей родине мало что изменилось. Мы все так же зажимаем черных, верно? Нет, уж пусть лучше меня похоронят здесь.

Я понимаю, сестренка, что пять тысяч фунтов не бог весть какие деньги, что я прошу слишком много. Но, думаю, ты полюбишь Конни. Я все рассказываю ей про то время, когда ты видела ее в последний раз, давным-давно, ей было всего пять лет. Ты ей тогда призналась, что боишься ездить в лондонском метро поздно вечером. Помнишь, что она ответила? „Тетя Таша, так ведь вечером там лучше. Света больше. Безопаснее". Вообще-то, она не доставляет особых хлопот. Как-то вечером на днях она удивила меня, спросив, есть ли у нас музыка Саймона и Гарфункеля. Поскольку она дитя Лондона, я думал, что она не знает ничего, кроме хип-хопа и танцевальной музыки, а ее, оказывается, заинтересовала эра хиппи. Она спрашивает меня про Джони Митчелл и „Флитвуд Мак". Одному Богу известно, где она их услышала. Неужто по „Радио-2"[83]? Не может быть».

Да, папа, именно по «Радио-2». Мы с мамой слушали «Радио-2», когда тебя не было дома. Я терпеть не могу «Джой Дивижн», терпеть не могу «Клэш». Ненавижу техно. Мне нравится «Флитвуд Мак».

«Я умираю. Буду тебе крайне признателен, если ты постараешься ответить как можно скорее на это письмо. Очень тебя прошу, реши, пожалуйста, что для тебя лучше, ибо то, что лучше для тебя, будет лучше для Конни и для меня. Конечно, ты можешь и позвонить, но я опасаюсь, что, услышав твой голос, дорогая сестренка, я не выдержу и расплачусь. Конни называет меня динозавром, потому что я не пользуюсь Интернетом и электронной почтой, но теперь я волен любить или не любить то, что хочу, — это одна из немногих привилегий умирающего. Как ты знаешь, я никогда особо не жаловал телевизоры и телефоны, а Интернет и электронная почта — это, на мой взгляд, чудовищное сочетание того и другого. Совершенно очевидно, что я не создан для этой новой эпохи, так что ухожу я как раз вовремя.

Пожалуйста, напиши. Жаль, что у меня нет более внимательного старшего брата, с которым мы были бы более близки. Для тебя я оказался не очень хорошим братом. Сейчас, корпя над этими строками, я плачу и вспоминаю, как мы смеялись над нашей соседкой, старой миссис Радич, которая, страдая на чужбине, имела привычку говорить сама с собой. У меня сейчас такое же настроение. Бедная миссис Радич. Здесь, по крайней мере, говорят на моем языке. Вину за свое изгнание она возлагала на бедность и войну. А мне кого винить, кроме себя самого?

Дорогая сестренка, расскажи брату и отцу всю правду. Если уж моя юная Конни способна вынести это, значит, и они смогут. Я не хочу, чтоб Конни окружала ложь. И поскольку я хочу, чтобы она узнала моих родных, моя семья должна быть достойна ее. Не смей ей лгать.

Пришла сиделка. Она спрашивает, кому я пишу, и я ответил: одной из трех женщин, которых я по-настоящему люблю. Это Марина, моя Конни и, разумеется, ты.

Целую тебя, Наташа. Твой любящий брат, Люк».

Конни сложила письмо и убрала его на место, на дно железной коробки. Звякнул компьютер. В сети появилась Зара. Конни вытерла слезы и стала рассказывать Заре во всех подробностях про вечеринку. Думать о Гекторе сегодня ночью она не хотела. Сегодня она не будет думать о Гекторе. Она описала свое восхитительное платье, рассказала про Ричи, Дженну и Джордана, про свои ощущения после принятия «экстези». Рассказала все о том, что произошло между ней и Али, рассказала в мельчайших подробностях все, что помнила об Али: как он выглядел, как говорил, как пахнул, какой был на вкус. Поведала ей все-все.

Проснулась она в полдень. В голове стучало. Глянув на гору учебников на своем столе, она застонала. Потащилась на кухню. Таша готовила обед, в воздухе витали ароматы лимонного сорго и кориандра. На тарелке лежали куски филе солнечника[84].

— Я не могу есть.

— Можешь. Одному богу известно, что ты напихала в себя вчера, а рыба для тебя — самый лучший продукт. — Таша постучала себя по голове. — Мозг питает. Повышает уровень серотонина.

Конни села за стол. Пробежала глазами первую полосу газеты и вытащила из нее страничку с телепрограммой.

— Сегодня я из дома ни ногой, — заявила она.

— Тебе звонила Рози. Просила посидеть с Хьюго в среду.

— Конечно, — кивнула Конни.

— Я ей сказала, что ты не можешь.

— Несколько часов сумею выделить, — возразила Конни.

— Нет. У тебя выпускной год, Конни. Тебе еще учить и учить, потом экзамены. Ты и так много им помогаешь. Я ей сказала, что ты не сможешь. Нельзя, чтоб они все время рассчитывали на тебя.

— Рози сейчас тяжело. Родных в Мельбурне у нее нет. А у них суд со дня на день. Она только об этом и думает.

— Есть люди, которые постоянно сами создают себе проблемы.

— Он ударил Хьюго.

Ее тетя промолчала.

— Взрослые не вправе бить детей. Такое простить нельзя. Надеюсь, его посадят в тюрьму, — сердито закончила Конни.

Таша принялась приправлять специями филе:

— Знаешь, что мне не нравится в подростках? Порой вы безумно жестоки.

Конни проигнорировала ее. У нее болела голова, и спорить она не хотела. Она думала об Али. У нее не было его телефона, а он не знал ее номер. Может, он попросит ее телефон у Джордана? Позвонит ли он ей или они теперь только в школе поговорят? Она просмотрела телепрограмму на воскресенье. Одно дерьмо.

— Таша, давай я позанимаюсь пару часов, а потом отвезешь меня в видеосалон? Мне нужен один DVD.

Таша разогрела растительное масло в казане и бросила в него имбирь и чеснок. Конни осознала, что минувшим вечером она почти ничего не ела. Она встала, обняла тетю:

— Только душ быстро приму, ладно?

— Три минуты. Обед почти готов. И потом, нечего зря расходовать воду.

— Три минуты. — В дверях Конни обернулась: — А шоколад остался?

Таша прикусила нижнюю губу.

— Неужели за вечер ты съела весь шоколад?! — в притворном гневе воскликнула Конни.

— Ну хорошо, хорошо. Купим еще коробку, когда поедем за твоим DVD.

— Спасибо, Таша. Ты — чудо. Через пятнадцать минут я как штык буду за столом.

Конни повернулась и, мурлыча себе под нос, пошла в ванную.

— Вот негодяйка, — бросила ей вслед тетя. — Просто безобразие.

Рози

Вцепившись в края ванны, Рози медленно опустилась в обжигающе горячую воду, легла, постепенно расслабилась в обволакивающем жаре, глубоко вздохнула и закрыла глаза. Одно ее ухо торчало из воды, ловило голос Хьюго. Он вместе с Гэри смотрел мультфильм «В поисках Немо». Хьюго наверняка лежал на спине, сучил ногами, воображая, будто он едет на велосипеде. Гэри, в спущенном до пояса комбинезоне, вероятно, пил уже вторую бутылку пива. Она пообещала ему, что не будет долго нежиться в ванне, не будет дожидаться, когда остынет вода. Из гостиной до нее доносилась едва слышная неразборчивая болтовня персонажей фильма в музыкальном сопровождении. Хьюго сегодня уже раз смотрел это кино. За последние недели оно стало его любимым, и она сама теперь знала этот мультфильм почти наизусть. Порой, когда он воображал себя Немо, она, подыгрывая ему, представлялась Дори. Ей очень хотелось, чтобы сейчас он был здесь с ней (хотя, пожалуй, для малыша вода чересчур горячая). Они были бы Дори и Немо, под водой, в красивом сапфировом мире морских глубин. Она, в роли Дори, забывала бы все, что он ей говорит. Хьюго бы нервничал, раздражался, а она, видя, как он теряет терпение, едва сдерживала бы смех.

Рози резко открыла глаза. Проклятие. Перед самым обедом, сразу же после того, как они с Хьюго вернулись из парка, она получила письмо. Она побледнела, читая уведомление с указанием даты и времени проведения судебного разбирательства, которое должно состояться в магистратском суде в Хейдельберге[85]. Почувствовав слабость, она быстро села. К счастью, Хьюго смотрел фильм и не видел ее страха и беспокойства. Рози тотчас же позвонила в бесплатную юридическую консультацию, и, к счастью, Маргарет, их адвокат, оказалась на месте. Хорошие новости, заверила ее молодая женщина, значит, скоро все будет кончено. Рози положила трубку. Она была как в тумане. Четыре недели. Через четыре недели все кончится. Она уже хотела позвонить Гэри на мобильный, но тут же передумала. И наконец-то взяла себя в руки. Решила, что ничего не скажет ему до пятницы. А пятница через два дня. Будет лучше, если они поговорят об этом в конце недели, перед выходными. Если она скажет ему сегодня, он просто напьется, будет плохо спать и ходить в дурном настроении на протяжении нескольких дней.

Приняв решение, она успокоилась, но самообладание сохраняла недолго. Постоянно думала о предстоящем слушании. Маргарет объяснила, что на суде все молчат, пока председательствующий судья не дает кому-то слово. А ей хотелось выйти к свидетельской трибуне и рассказать всему миру, как этот зверь избил ее ребенка. Нет, так нельзя, вновь и вновь убеждала ее Маргарет, суд сам во всем разберется.

Вода постепенно остывала. Рози едва заметно улыбнулась, вспоминая слова Шамиры. Дай мне только добраться до свидетельской трибуны, и я всем расскажу, какой это жестокий человек, с каким удовольствием он бил Хьюго. Подонку это нравилось, я смотрела прямо на него. Ему нравилось бить Хьюго, он упивался своей жестокостью, и все должны это знать.

Получив письмо, она сразу позвонила Шамире. Как всегда, ее первым порывом было позвонить Айше, но время было раннее, та наверняка еще только заканчивала прием в клинике, и поговорить с ней вряд ли бы смогла. В любом случае, звонить Айше было проблематично. Возможно, Гектор уже был в курсе: его подонок-кузен мог все им сообщить.

И она позвонила Шамире. Ее подруга отреагировала именно так, как она хотела, — тепло, по-доброму выразила ей свою безоговорочную поддержку. В которой Рози сейчас особенно нуждалась.

Проклятие, опять беззвучно произнесла она, глубже погружаясь в ванну, так что вода залила ее подбородок, губы, лоб. Она могла бы открыть рот, и тогда вода хлынула бы в нее, заливая ее легкие, кишечник, клетки, пока она не взорвалась бы. Рози резко села в ванне, забрызгав водой пол и кафель. Будь он проклят, мерзавец. Она не в состоянии расслабиться, она не хочет расслабляться. Это ее битва, ее бой. Будь он проклят. Она надеялась, что его четвертуют, что весь мир узнает о преступлении, которое он совершил против ее сына, против нее самой, против ее семьи. Ее душила ярость. Она осторожно сдавила правый сосок, и на поверхности воды стала расползаться тонкая струйка молока.

Раздался громкий стук в дверь.

— Вода скоро совсем остынет.

Она окунулась еще раз и встала в ванне. Гэри распахнул дверь. Она повернулась к нему, невинно улыбнулась:

— Подай, пожалуйста, полотенце.

Она заметила в его глазах вожделенный блеск. Сексуальное желание у него возникало на рефлекторном уровне, как у животного. С нее стекала вода. Она прилизала мокрые волосы, взяла у него полотенце и ступила на коврик. Ей нравилось вытираться у него на глазах.

— Залезай, пока вода не остыла, — сказала она.

Он быстро разделся. Склонившись над раковиной, она вытирала руки, шею, плечи, делая вид, будто не замечает его. Комбинезон упал к его ногам, и она видела, что он начинает возбуждаться. Он стянул с себя майку и трусы, швырнул белье на пол и ступил в ванну.

Рози обернулась:

— Теплая еще?

Он кивнул, хитро, по-мальчишески улыбаясь. Точно так же улыбался Хьюго. И, как у Хьюго, эта улыбка появлялась на лице Гэри, когда он что-то хотел от нее. Его пенис торчал из воды. Он тронул ее за руку и показал на свой пах. Из гостиной донесся голос Хьюго. Мальчик звал ее. Она колебалась. Гэри крепче взял ее за руку, его пальцы оплели ее запястье.

— Хьюго зовет, — прошептала она, пытаясь выдернуть руку из его ладони.

Гэри разжал пальцы. Она больше не смотрела на него. Обмотавшись полотенцем, она вышла из ванной и закрыла за собой дверь.

Когда Гэри вернулся в гостиную, она, сидя на диване, кормила грудью Хьюго. Концы его зачесанных назад мокрых волос образовывали гладкий клин, касавшийся ворота его рубашки. На нем были его любимые спортивные штаны, уже давно старые, все в дырках. Он остановился подле них, наблюдая, как его сын с наслаждением сосет грудь матери.

— Я тоже хочу.

Рози нахмурилась:

— Не надо, Гэри.

— Почему? Я тоже хочу твою сисю.

Хьюго выпустил изо рта сосок и с вызовом посмотрел на отца.

— Нельзя. Это мое.

— Вовсе нет.

Хьюго перевел взгляд на мать, ища у нее поддержки:

— Чьи это сиси?

— Наши общие, — со смехом ответила она.

— Нет, мои, — возразил ее сын.

Гэри бухнулся на диван подле нее и спустил на ней блузку. Потом больно ущипнул один сосок и обхватил его губами. Она ощутила резкую боль, затем вызывающее онемение приятное пощипывание. Зубы Гэри плавно скользили по ее соску.

Пораженный Хьюго в ужасе смотрел на отца. Потом принялся колотить Гэри кулаками.

— Прекрати! Прекрати! — кричал он. — Ты делаешь маме больно!

Гэри поднял голову.

— Нет, — поддразнивающим тоном ответил он. — Ей нравится.

— Прекрати, — не унимался малыш с искаженным от гнева лицом.

Рози видела, что он сейчас заплачет. Она отпихнула Гэри и посадила Хьюго на колени. Качая головой, Гэри встал с дивана. Она услышала, как он достает из холодильника пиво. Хьюго, отстранившись от груди, смотрел на нее. Бедняжка был напуган.

— Папа сердится на нас?

— Нет, нет, — воркующим голосом стала утешать она сына. — Вовсе нет. Папа нас любит.

Гэри принес пиво, сел в кресло напротив них и взял пульт. Телевизор взвизгнул, потом в комнате загремел голос диктора, читающего сводку новостей. Сделай потише, беззвучно сказала она мужу. Несколько секунд Гэри не реагировал на ее просьбу, но после убавил громкость. Хьюго в изумлении смотрел, как Немо и его друзья пропали с телеэкрана. Беззвучно хлопая ртом — как рыба, подумала Рози, — мальчик перевел взгляд на отца, потом удобнее устроился у нее на руках и вновь стал сосать грудь. Все вместе они смотрели новости. Она гладила сына по волосам.

Она стремилась как можно дольше не подпускать Хьюго к телевизору, и на первых порах Гэри, хоть и неохотно, в этом ее поддерживал. Еще бы он стал возражать! Он всегда твердил, что по телевизору показывают сплошной идиотизм, а если и не идиотизм, то нечто компрометирующее и капиталистическое или компрометирующее и политкорректное. Когда они познакомились, она решила, что в сравнении с ним глупа как пробка, что ей никак не угнаться за его интеллектом. В любых областях, будь то искусство или политика, любовь или житейские сплетни, у Гэри обо всем было свое мнение — мнение, как правило, нетрадиционное и неприемлемое. Он — коммунист или ярый поборник полной свободы мысли и деятельности? Искусство создается на благо человечества или ценность имеет только элитарное индивидуалистическое искусство? Он любит своих соседей или желает им смерти? Он был категоричен и нелогичен в своих высказываниях. И только теперь, спустя годы тщетных попыток уследить за его вечно меняющимися взглядами, она поняла, что ее муж просто не в состоянии отделить интеллектуальную мысль от эмоционального выражения. В первые годы после рождения Хьюго Гэри считал, что телевизор смотреть вредно, что телевидение плохо влияет на мировосприятие человека. Теперь же, когда он уже более полугода работал в штатной должности, телевидение стало благотворной силой.

Рози, как всегда, когда ее муж требовал беспрекословного подчинения его капризам, занимала нейтральную позицию, но ненавязчиво, так, чтобы он не заметил, гнула свою линию. Днем, когда она была дома одна с Хьюго, телевизор всегда был выключен; Хьюго она позволяла смотреть только видео или DVD. Когда Гэри включал телевизор, она неизменно открывала книгу или журнал — в мягкой форме выражала свой протест, что Гэри, она была уверена, даже не замечал, но на Хьюго это оказывало воздействие. Она считала, что телевизор не должен быть средоточием их семейной жизни. Она глянула на мужа. Потягивая пиво, Гэри тупо смотрел на телеэкран. Она перегнулась, взяла старый конструктор «Меккано», купленный в комиссионном магазине, и начала строить высокую башню. Хьюго оторвался от ее груди и, что более важно, отвел взгляд от телевизора, наблюдая за матерью. Потом стал вместе с ней строить башню. Рози еще раз украдкой посмотрела на мужа. Он был измотан и хотел одного — погрузиться в забытье.

Она знала, что поступила правильно, решив до пятницы не сообщать ему про уведомление о судебном слушании. В любой будний день Гэри к вечеру сильно уставал и потому был склонен к раздражительности, мог вспылить из-за пустяка и все видел в пессимистическом свете. Нам вообще не следовало обращаться в полицию, зарычал бы он на нее, это ты меня заставила. А в пятницу вечером, по окончании трудовой недели, он не откажется ее выслушать. Она приняла решение сразу же, как только прочитала педантичное бюрократическое письмо. Их делу был присвоен номер D41/543. Уже одно это могло бы вывести Гэри из себя. Обычный номер в его глазах олицетворял собой порочность власти; это означало бы, что теперь они находятся в тисках неумолимой подавляющей системы. Причем по ее вине. Паранойя, гнев, обида — со всем этим Гэри не смог бы совладать, зная, что завтра ему опять идти на работу. А в пятницу вечером, в преддверии выходных, она могла рассчитывать на то, что он будет мягким, милым, добрым.

Проклятие, думала Рози, наблюдая, как ее сын, попирая закон силы тяготения, возводит высокую качающуюся башню. Если б у нас были деньги…

Она глянула на телеэкран. Передавали прогноз погоды, и она обратила внимание на дату внизу экрана. Боже, вспомнила она, сегодня же день рождения ее матери. Она могла бы поклясться, что ни слова не произнесла вслух, однако Хьюго оторвался от своего занятия и спросил:

— Что случилось, мама?

Наверно, это прозвучало бы как глупость, нелепое предубеждение, но ей порой казалось, что она читает мысли сына, а он — ее. Не все время, нет, конечно, но очень часто.

— Ничего, милый, — ответила она. — Просто вспомнила, что сегодня у твоей бабушки день рождения.

Для Хьюго бабушка ничего не значила. Так не должно было быть, но с этим Рози ничего не могла поделать. Ее семья, равно как и семья ее мужа, не были любящими родными.

И опять Хьюго поразил ее своей проницательностью:

— Бабушка плохая. Она меня не любит.

— Детка, ты ошибаешься. Она тебя любит, просто не знает, как выразить свою любовь.

Гэри фыркнул. Прошу тебя, не надо, молча взмолилась она, не пестуй в нем ненависть к моим родным.

Но, чувствуя поддержку отца, Хьюго, кивая, упрямо добавил:

— Она на меня кричала.

Сколько раз он видел свою бабушку? Три раза. Причем первый раз ему еще не было года, значит, он не мог помнить ту встречу. Такая уж ты есть, мама, горестно думала Рози, холодная и равнодушная. Печаль, владевшая ею, не была вызвана чувством вины. Давно уже это чувство не ассоциировалось у нее с матерью. Она просто жалела мать: та была одинокой сварливой старухой.

Рози посмотрела на сына. Ей хотелось сказать ему: твоя бабушка просто не способна любить. Но она не испытывает к тебе ни ненависти, ни антипатии. Ты ей просто неинтересен. Хьюго был слишком мал, чтобы это понять, поэтому она схватила его и посадила к себе на колени.

— Хьюгс, — сказала она, зарываясь лицом в его животик. — Бабушка очень тебя любит.

В Перте еще не было шести; только через два часа солнце сядет над Индийским океаном. Но она знала, что звонить матери после половины восьмого бесполезно. Та во всем ценила порядок, неукоснительно соблюдала режим, внушавший ей чувство надежности, и не ответила бы на ее телефонный звонок. Может, оставить ей сообщение на автоответчике? Рози поморщилась при этой мысли. Она хорошо представляла, как отреагирует мать на ее забывчивость. «Вечно ты все делаешь в последнюю минуту».

— Пойду позвоню, — объявила она. Оба — и муж, и сын — оставили ее слова без внимания.

Он взяла радиотелефон и села, скрестив ноги, на кухонном столе, прямо под плакатом, рекламирующим фильм «Дикие сердцем». Этот массивный стол из мореного красного дерева, длинный и широкий, был ее любимым предметом мебели. Утром Гэри мог на нем развернуть газету. На нем можно было разложить мелки, карандаши и альбомы. За ним спокойно умещалась вся их семья. А еще она любила этот стол потому, что его сделал Гэри.

Позвони, подначивала она себя, позвони. Ее пальцы забегали по наборной панели. Потом она вдруг сбросила вызов и набрала другой номер.

Трубку взял Билал.

Она хотела позвонить Айше, но время было неурочное. К телефону мог подойти Гектор, а слышать его голос было выше ее сил.

— Привет, Рози. Сэмми как раз уложила детей. Сейчас ее позову. — Густой баритон Билала плохо вязался с его австралийским акцентом, которому были свойственны ленивая отрывистость произношения и бойкий мелодичный перезвон гласных. Это был акцент местных аборигенов, резко отличавшийся от глухого тяжеловесного произношения белых, будто разговаривавших с закрытым ртом.

К телефону подошла Шамира:

— Боже, и зачем только мы решились завести детей?!

— Кто на этот раз?

— Ибби. Соня просто ангел. А Ибби только ноет и ноет. Не хочет ничего есть, не хочет вовремя укладываться, не хочет спать в одной комнате с сестренкой. Неужели все мальчишки такие нытики?

Они поговорили о детях, о мужьях. Рози глянула на кухонные часы. Ей еще не хотелось прощаться с Шамирой, хотя они проболтали уже почти час. Хьюго и Гэри все еще находились в гостиной — возможно, оба спали. Нужно позвонить матери. Ее пальцы забегали по наборной панели.

Включился автоответчик Анук. Она услышала бесстрастный скучный голос подруги. Рози стала наговаривать сообщение, но тут Анук сняла трубку:

— Привет.

— Привет.

Они не общались уже несколько недель.

— Что случилось?

— Да так, ничего. — Рози зажала трубку под подбородком и стала сворачивать сигарету из табака Гэри, но потом сообразила, что сигарета ей не нужна: курить она бросила.

— Вообще-то, мы только что получили письмо из суда. Они назначили день слушания.

— Вот как? — ничего не выражающим тоном отозвалась Анук.

Рози охватил гнев. Ей хотелось, чтобы ее подруга поговорила с ней, сказала что-нибудь. Рози не отвечала.

— Нервничаешь?

— Конечно!

Рози осознала, что впервые за долгое время она общается с Анук без примиряющего посредничества Айши. Она уже жалела, что позвонила Анук, ее била нервная дрожь, она боялась выдать свой гнев. Но, черт возьми, ей нужна была поддержка подруги.

— Желаю удачи.

Она немного успокоилась, и теперь ей хотелось плакать. Она вытерла слезинку в уголке глаза:

— Спасибо. Я ценю твою поддержку.

— Только не очень-то раскатывай губы, ладно?

В этом была вся Анук — вечная язва, вечная пессимистка. И все равно она была благодарна подруге за добрые слова.

— Гэри то же самое мне говорит.

— Что ж, он прав… — И опять голосом Анук не выдала своих чувств. — Полагаю, он рад, что скоро все будет кончено.

Нет, она ни за что не признается ей в том, что еще не сообщила мужу об уведомлении. Это ведь так унизительно.

— Что делаешь сегодня вечером?

— Репетирую с Рисбо его роль для завтрашних съемок. Даже не верится, что я столько лет потратила впустую, сочиняя подобную чушь. — Анук громко рассмеялась. — Он грозит мне пальцем.

— Сегодня у мамы день рождения.

— Еще не звонила?

— Пока нет.

— Так ты не тяни, детка. Позвони — и дело с концом. — На этот раз голос у Анук был теплый, ободряющий.

У Рози стало легче на душе. Хорошо, когда есть подруга, с которой тебя связывают общие воспоминания.

— Да я и сама знаю. Только веришь или нет, столько лет прошло, а я все равно нервничаю?

— Радости от своих родителей ты видела немного, — заявила Анук с почти жестокой прямотой в голосе, в котором опять зазвучали холодные металлические нотки. — Просто позвони. Она испортит тебе настроение. Но от матерей ничего другого ждать не приходится.

Матери не должны портить настроение своим детям. Она никогда не будет такой матерью.

— Рейчел была не такая.

— Ну да, моя мама была святая, — съязвила Анук.

— Ладно, мне пора. Нужно ей позвонить.

— Вот и умница… — Помедлив в нерешительности, Анук вдруг быстро спросила: — Не хочешь после мне перезвонить?

— Нет, нет, все будет нормально. Надо бы нам как-нибудь собраться вместе.

Под «вместе» подразумевались она сама, Анук и Айша. Без мужей и любовников. Нехотя Рози пришлось признать, что для Анук «вместе» означало, что они должны собраться без Хьюго. Без детей.

— На следующей неделе.

— Ловлю на слове.

Рози хотела попрощаться, но Анук уже положила трубку.

Она все еще никак не могла собраться с духом, чтобы позвонить матери. Все откладывала и откладывала. Пошла проверить, чем заняты Хьюго и Гэри. Оба спали. Ее сын сопел, развалившись на коленях у ее храпящего мужа. На губах Хьюго блестели слюни. Рози всегда нравилось смотреть на отца и сына, когда те были вместе. Она завидовала их непринужденной близости. А в ее отношениях с Хьюго превалировала напряженность чувств. Он никогда не был расслаблен, сидя у нее на руках. Всегда крепко обнимал ее, завладевая ею так же, как она завладевала им. Она понимала, что скоро, очень скоро ей придется окончательно отнять его от груди. Это должно произойти в следующие несколько месяцев, до того, как он пойдет в детский сад. Ей хотелось коснуться спящего сына, но она подавила свой порыв, решив, что не станет их будить и требовать, чтобы они перебрались на постель. Они оба казались такими счастливыми. Рози выключила телевизор и с книжной полки тихо взяла один из фотоальбомов. Погасила свет, вышла на кухню.

Взглянув на потертый пурпурный корешок фотоальбома, она перенеслась в ту пору, когда еще не было Хьюго, когда она еще не встретила Гэри. Она до сих пор помнила, как купила этот альбом в маленьком пыльном газетном киоске в Лидервилле[86]. Она тогда работала официанткой, снимала комнату в одном доме, где кроме нее обитала еще смурная пара — Тед и Даниель. Она увлекалась «спидом», плыла по течению, жила как бог на душу положит. В то лето Айша переехала в Мельбурн. Рози быстро перевернула несколько страниц и нашла фотографию, которую искала. Боже, какая же она здесь юная, этакая крутая пляжная цыпочка. Впрочем, такой она и была.

На ней яркий мандариновый — теперь этот слепящий цвет кажется ей шокирующим — купальник, ее любимый. Выпятив вперед подбородок — по совету какого-то юношеского журнала, — она восторженно улыбается в объектив. Рейчел стоит рядом. На ней бикини скучного голубого цвета, на плечи небрежно накинута белая мужская сорочка. Рейчел нет нужды выпячивать подбородок. Вид у нее спокойный, уверенный. Она улыбается сдержанно, словно насмехаясь над лучезарностью юной Рози. В руке у Рейчел сигарета. Они в доме Анук, в том самом, с видом на фримантлский[87]пляж, где Рейчел позже и умерла. Сегодня, разговаривая с ней по телефону, Анук пыталась быть ей хорошей подругой. Рейчел совсем не была похожа на ее собственную мать. Да, она бывала безжалостной, но эта ее жестокость всегда была продиктована честностью; она никогда не обижала умышленно. Рейчел была умна, предприимчива, свободна от национальных предрассудков. Не боялась рисковать. И ждала, что ее дочери будут такими же смелыми. В этом она была неумолима. Именно Рейчел сказала ей, чтобы она уезжала из Перта, последовала за Айшей в Мельбурн. Уматывай к черту из Перта, девочка. Здесь ты впустую прожигаешь свою жизнь. Закончится тем, что ты станешь домохозяйкой при каком-нибудь скучном избалованном адвокатишке, проживающем в Пепперминт-Гроув[88], или, того хуже, занюханной женой бессловесного недотепы из Скарборо[89]. Уезжай немедленно, девочка. Откровенно, ничего не скажешь. Анук, вне сомнения, была дочерью своей матери.

Это было жестоко. Несправедливо. Раковая опухоль поразила обе ее груди, и она сгорела за год. Жизнелюбивая, бесстрашная Рейчел. Рейчел, так непохожая на ее собственную мать.

И все же надо позвонить. Рози бережно закрыла фотоальбом и опять взяла телефон.

Один гудок, потом настойчивый сигнал междугороднего соединения, и ее мать сняла трубку.

— С днем рождения.

— Розалинда, поздно ты спохватилась.

Она не станет извиняться.

— Хьюго долго спать укладывала.

— Он уже девятый сон должен видеть.

Я не стану отвечать. Я не стану отвечать.

— Хорошо отметила?

— Что за глупости, Розалинда?! Мне восьмой десяток. Дни рождения я уже давно не отмечаю.

Поразительно, думала Рози. Ее мать всю жизнь провела в трущобах Перта, а до сих пор изъясняется, как истинная англичанка, на правильном английском.

Безукоризненный английский Рози научилась понимать, когда жила в Лондоне, хотя никто из выходцев с Британских островов эту речь не признал бы. Потому что так говорили дикторы Эй-би-си и Би-би-си несколько поколений назад.

— Джоан заходила? — Джоан была лучшей подругой ее матери. Джоан — единственная подруга матери, злорадно подумала Рози.

— Заходила.

Спроси про своего внука. Спроси, пожалуйста, про своего внука.

— Эдди звонил?

— Нет, Эдвард не звонил.

— Он позвонит, я знаю.

Ее мать на другом конце провода презрительно фыркнула:

— Твой брат наверняка сейчас напивается в каком-нибудь баре. Он вряд ли помнит, какой сегодня день недели, не говоря уже про день рождения матери.

Сколько ожесточенности, сколько недовольства в ее тоне! Рози почувствовала, что ее неприязнь испаряется, остается только жалость к матери. Она успокоилась. Скоро они попрощаются, и жалеть будет не о чем.

— Одна только Джоан и думает обо мне.

Ей следовало бы сказать: «Я же позвонила». Ей следовало бы сказать: «С тобой так трудно». Ей следовало бы сказать: «Мы не звоним, потому что не любим тебя». Но Рози вообще не ответила. Скоро, очень скоро неприятный разговор будет окончен.

— Твой брат — пьяница. В нашей семье все мужчины пьют, а все женщины выходят замуж за алкоголиков.

Рози покраснела. Жар опалил ее лоб, щеки, шею. Все добрые чувства, что она испытывала к одинокой пожилой женщине, исчезли. Злая карга! Ты все выдумала. Гэри не алкоголик. В представлении ее матери, исповедующей мещанскую узколобость христиан среднего класса, всякое употребление спиртных напитков считалось грехом. Почему она не хочет честно признать, что не выносит Гэри лишь по той простой причине, что он — скромный работяга?

— Ладно. Я ведь позвонила просто, чтобы поздравить тебя с днем рождения.

— Спасибо.

— Не буду тебя задерживать. Ложись спать.

— Вообще-то, Хьюго следовало бы укладывать раньше.

Ей не удалось быстро сориентироваться, не удалось быстро сообразить, как выпутаться из западни, устроенной матерью. Поэтому она солгала. В этой ситуации ничего умнее придумать было нельзя.

— Обычно он засыпает гораздо раньше. Приболел, наверное.

— Ты работаешь? Неработающие матери всегда находят себе проблемы на одно место.

Да, мама, я работаю, воспитываю своего сына.

— Устроюсь на работу в следующем году, когда Хьюго пойдет в сад.

— Надеюсь, ты больше не кормишь его грудью?

На это можно было ответить лишь очередной ложью.

— Нет.

— Слава тебе Господи. Мне непонятно стремление молодых мамочек вернуть то время, когда женщины были дойными коровами. Я не приемлю кормление грудью.

А то я не знаю.

— Когда ты отняла его от груди?

— Четыре месяца назад, — в очередной раз солгала она.

— С ума сойти. Ему ведь уже четыре года?

— Только что исполнилось. Между прочим, ты не позвонила на его день рождения, — не сдержалась Рози.

Она глянула на дверь. Гэри тащился в туалет.

— Я послала открытку. Только за этим ты мне позвонила? Чтобы обидеть? — разъяренным тоном заявила ее мать.

Гейм, сет и матч. В ответ она могла сказать только то, что ждала услышать от нее мать.

— Извини.

— Спокойной ночи, Розалинда. Спасибо за звонок. — Ее мать повесила трубку.

С минуту Рози не шевелилась. Сидела, прижав трубку к уху, слушала шипение невидимого электричества. Потом со стуком положила телефон на стол, вновь чувствуя себя шестнадцатилетним подростком. Ей хотелось переспать с мальчиком, переспать с мужчиной, переспать хоть с кем-нибудь, напиться, наширяться, отключиться, стащить что-нибудь из магазина, ей хотелось сквернословить и визжать. Она готова была сделать что угодно, лишь бы мать возненавидела свою дочь так же сильно, как она сама ненавидела ее. Она потянулась за табаком мужа. Сейчас в самый раз покурить.

— Тебе это не нужно.

Она не отдернула руку, хотя, пойманная с поличным, чувствовала себя виноватой.

— Нужно. С мамой только что говорила.

Они смотрели друг на друга. По лицу мужа она не могла определить, о чем он думает. Не кричи на меня, не строй из себя умника, не доставай. Гэри подошел к ней, наклонившись, поцеловал ее в макушку, стиснул ее плечо. От его нежности у нее на глазах проступили слезы. Он отер ее глаза, взял у нее из руки мешочек с табаком и принялся скручивать для нее сигарету.

— После разговора с ней всегда остается такой неприятный осадок. Мне кажется, что я плохая дочь, плохая жена, плохая мать.

Гэри фыркнул:

— Это все вздор, ты же знаешь. Ты самая лучшая мать.

Она была хорошей матерью. Она это знала, хотя ей понадобилось много времени, чтобы открыть в себе этот талант. Когда она стала матерью, у нее появилось ощущение полноценности, она поняла, чем были вызваны тревога, гнев и страх, так долго доминировавшие в ее жизни. Став матерью Хьюго, она наконец-то обрела покой. Рози курила, пуская изо рта дым. Сейчас Гэри был весь во власти нежных чувств к жене, и она хотела, воспользовавшись этим редким мгновением, сказать ему: «Пожалуйста, подари мне еще одного ребенка». Она прикусила язык, зная, что он рассердится, отстранится от нее. Она со страхом ждала наступления предстоящего года, ведь Хьюго пойдет в детский сад, и она опять останется одна. Ее муж, она знала, на предстоящий год возлагал большие надежды: рассчитывал, что она найдет работу, а сам он перейдет на неполный рабочий день и снова займется искусством. Своей дурацкой бессмысленной живописью. А ведь в следующем году им обоим нужно работать, чтобы скопить деньги на дом. Им нужно больше денег.

— Я пошел на боковую, — шепнул ей Гэри. — Хьюго уже спит. Идешь?

Он поцеловал ее в губы. Она вздохнула с облегчением, услышав, как он идет в спальню.

Улыбка на ее губах угасла, она посмотрела на телефон. Ты ошибаешься, мысленно доказывала она матери. Я — хорошая мать. Хорошая.

Ничто из того, что рассказывали ей подруги, не подготовило ее к тому кошмару, который она пережила во время родов. Она так долго мечтала о ребенке, всячески — угрозами, уговорами, нытьем — пыталась заставить Гэри уступить ее желанию. Ей и в голову не могло прийти, что она возненавидит его. Ей нравилось ходить беременной, ее завораживали перемены, происходившие в ее теле, которое, казалось, существовало независимо от нее самой. Ее прежде угловатая мальчишеская фигура округлилась, приобрела женские формы. Но роды вытряхнули ее из блаженного состояния. Их она могла описать только одним словом — ад. Если беременность была для нее уходом от самой себя в свое тело, то схватки возродили все, что было в ней двуличного, фальшивого, безобразного, все то, что она в себе ненавидела. Она верила в святость «естественных» родов в домашних условиях. Потом, когда схватки начались, она поняла свою ошибку, но к тому времени уже было поздно просить, чтобы ей сделали анестезию. Слава богу, о самих родах у нее сохранились лишь отрывочные воспоминания — неясные вспышки галлюциногенного кошмара. Зато до сих пор она живо помнит — никогда не забудет, — что, когда из нее пытались извлечь ребенка, она точно знала и хотела одного — чтобы его забрали у нее. Она совершила чудовищную, непоправимую ошибку.

Первые полгода каждый раз, беря Хьюго на руки, она дрожала от ужаса. Она была уверена, что убьет его. Каждый раз, когда он плакал, она чувствовала, как все дальше отдаляется от него. Это было чуждое ей создание, грозившее погубить ее.

Первые полгода после родов она продолжала посещать занятия йогой. Ей хотелось регулярно встречаться с Анук и Айшей, хотелось спать, пить, принимать наркотики, заниматься сексом, хотелось быть молодой. Она не хотела быть матерью. У нее было такое чувство, что она раздвоилась, что она больше не Рози, а некая злобная тварь, не способная любить дитя, которое она произвела на свет. Будь ее воля, она вообще не вспоминала бы о нем — так сильно она его ненавидела. Она даже не могла назвать его по имени. Она не доверяла ему, боялась его. Должно быть, тогда она тронулась рассудком, сошла с ума. Ее постоянно сотрясали безудержные рыдания, она представляла, как топит его в ванне, как сворачивает ему шею.

Безумие продолжалось полгода, и за все это время она никому и словом не обмолвилась о своих переживаниях — ни мужу, ни Айше, ни обществу матерей, ни своим родным, ни единой живой душе. Не смела. Она улыбалась и делала вид, будто обожает свое дитя. И вот однажды утром она отчаянно пыталась переделать все дела, чтобы пойти на занятия йогой. Ребенок плакал, вопил без умолку. Кормление, убаюкивание, брань — ничто не помогало: чудовищный ор не прекращался. И вдруг ею овладело странное спокойствие. Пусть кричит. Она оставит его дома, в маленькой дрянной однокомнатной коробке, которую они снимали в Ричмонде. Она оставит его одного, и пусть он хоть весь криком изойдет, ей плевать. Она остановилась у выхода — в руке ключи, на плече — спортивная сумка. Сейчас она выйдет из дома, сядет в машину и уедет. А этот выродок пусть воет, пусть надрывается, пока не сдохнет. Пока не задохнется от собственного крика.

Она открыла дверь и выглянула на улицу. Стояло лето. День был солнечный и безветренный. Вокруг ни души. Минут десять с сумкой через плечо она, сжимая в кулаке ключи, топталась в дверях и смотрела на улицу. Ты не свободна, сказала она себе. Если хочешь это пережить, если не хочешь угробить себя или своего ребенка, нужно понять, что ты себе не принадлежишь. Отныне, до тех пор пока он не уйдет от тебя, твоя жизнь не имеет значения, на главном месте — он. И тогда она шагнула назад в дом, захлопнула дверь. Отгородилась от улицы, от внешнего мира. Она взяла на руки плачущего малыша и крепко прижала его к себе. Хьюго, Хьюго, не плачь, шептала она. Все будет хорошо. Я с тобой.

Он стал средоточием ее жизни, центром ее вселенной, завладел ее телом. Она потерялась в нем. Так она освободилась от безумия. Нет, боль тогда не отпустила. Словно, когда она рожала Хьюго в нечеловеческих муках, в нее вошла неизбывная печаль. Он сломал ее, разбил вдребезги ее девическое «я». Постепенно, хоть и с большим трудом, ей удалось собрать осколки в единое целое. Теперь ее меланхолия проявлялась лишь тогда, когда с ней не было рядом Хьюго или Гэри, когда она оставалась одна. Ибо в те первые месяцы после рождения Хьюго Гэри был сама доброта. Он нянчился с ней, утешал ее, превозносил, обнимал. Он ее спас. Особенно теплыми отношения между ней и Гэри бывали, когда они проводили время вместе, отгородившись от внешней среды. Без Гэри, без своего ребенка она больше не смогла бы существовать в этом мире.

В ту ночь ей снился Цюи. Она видела его так отчетливо, что потом еще несколько дней ясно представляла себе его черты, весь его образ. Жесткие сухие ладони, сильные руки, настороженность и порой упрек в его угольно-черных глазах, прохладная гладкая кожа. Сам сон в сознании запечатлелся расплывчато, к утру почти полностью забылся. По пробуждении она помнила лишь отдельные обрывки. Вот они ужинают в ресторане где-то высоко над гаванью Гонконга, на столе еды почему-то нет. Вот он сношается с ней — это происходит гораздо позже во сне — как животное, непристойно. Эта картина вполне соответствовала тому, как они в реальности занимались сексом: он вел себя как животное, непристойно. Когда она проснулась, у нее было такое чувство, будто ее вымарали в нечистотах. Такое чувство он часто в ней пробуждал. Рядом, свернувшись клубочком, спал Хьюго. Гэри храпел. Осторожно, стараясь не разбудить мужа и сына, она выбралась из постели. Нагая, прошла в ванную и встала перед зеркалом. Кожа у нее все еще была белая, чистая, кожа молодой женщины. Только груди выдавали ее возраст. Они значительно пополнели с тех пор, как она встречалась с Цюи, обвисли, на коже выделялись безобразные полосы — следы растяжек. Господи, Рози, урезонила она себя, тебе тогда было восемнадцать. Из зеркала на нее смотрела другая женщина. Когда-то ей было восемнадцать.

— На днях мне приснился мой первый любовник.

— Любовник, — протянула Шамира игривым поддразнивающим тоном. — Слово-то какое!

Рози невольно рассмеялась:

— По-другому не скажешь. Назвать его своим парнем язык не поворачивается.

Да, по-другому она не могла бы сказать. Цюи был старше нее на двадцать лет, именно «любовник». Шамира на другом конце провода молчала, ждала объяснений. Хотя какое ей дело до Цюи?

— Ладно, не бери в голову. Просто странно как-то. Сто лет его не вспоминала.

— Как Гэри воспринял новость о слушании?

— Нормально. Обрадовался.

Ей и впрямь показалось, что Гэри обрадовался. Он быстро прочитал уведомление и вернул письмо жене. Чудесно, сказал он. Мне давно не терпится с этим развязаться. Он подошел к холодильнику, вытащил пиво. Она внимательно наблюдала за ним, но он не выказывал ни гнева, ни возмущения. Тот вечер пятницы прошел идеально. Они поели на ужин рыбу с картошкой, потом заснули друг на друге под телевизор, пока смотрели какой-то дрянной английский детектив.

— Билу можно сообщить?

— Конечно.

Цюи Шамиру не интересовал. А с какой стати? С Цюи она порвала более двадцати лет назад. Еще до замужества, до рождения Хьюго, до переезда в Мельбурн. Цюи остался в другой жизни. Рози услышала приближающийся топот бежавшего по коридору Хьюго, и поняла, что Гэри тоже войдет с минуты на минуту.

— Ладно, я прощаюсь.

— До встречи в десять.

— До встречи, — пообещала Рози. Положив трубку, она поставила вариться кофе, приготовила тост для Хьюго. Голодные голубые глаза мальчика с мольбой смотрели на нее.

— Сиси, — попросил он. Она обожала, когда он так говорил. Это было ее любимое слово.

Гэри за завтраком с ней почти не разговаривал и, выпив кофе, сразу же вышел из кухни. Она знала, почему он раздражен: ему не нравилось, что она помогает Шамире подыскивать дом. Он начал пилить ее сразу же, как только она поговорила с ней по телефону в четверг вечером.

— Зачем ты едешь с ними?

— Посмотреть.

— Зачем? — Он мгновенно насторожился.

— Сэмми нужно знать мнение третьего лица.

— Где они ищут?

— В Томастауне[90].

— Какого черта?

— Она хочет, чтобы они жили на той же трамвайной линии, что и ее мать. По-моему, это правильно.

— Томастаун — дыра.

— Дыра, но жилье там не так уж дорого.

— Даже не думай, — заявил он.

— А я и не думаю.

Он смотрел на нее со свирепым недоверием во взгляде.

— Ипотеку я брать не буду, не надейся. Достаточно того, что у нас есть ребенок. Я не стану вешать на себя еще одно ярмо.

— Знаю, — вспылила она.

— Вот и хорошо. Кстати, я пообещал Вику, что приду к нему в субботу утром. Он хочет, чтобы я послушал несколько его новых песен. Так что тебе придется попросить кого-то из ребят посидеть с Хьюго.

Слава богу, что есть Конни и Ричи. Она сдружилась с ними после того ужасного пикника. Хоть на этом спасибо. На следующий день после того, как избили Хьюго, Конни позвонила, чтобы справиться, как чувствует себя малыш. Хорошие ребята. Они спасают ей жизнь. К черту Вика и его песни. Его творчество того же пошиба, что и мазня Гэри. Вы обычные работяги, так уж смирились бы с этим.

Она не поддалась на провокацию, не утратила хладнокровия.

— Хорошо, попрошу. Позвоню Ричи. Конни по субботам работает.

Но Гэри уже выскочил из дома во двор. Она осознала, что у нее участился пульс, что она задыхается, напугана.

К двери подошел Хьюго, устремил на нее вопросительный взгляд:

— Вы с папой ссорились?

— Вовсе нет, — она взяла его на руки. — Мы не ссорились.

— Ссорились.

— Нет, клянусь.

Его личико сморщилось, в глазах — настороженность. Внезапно он напомнил ей отца. Она крепче обняла сына:

— Клянусь, мы не ссорились.

Чертов дом, Гэри. Дом. Я заслуживаю того, чтобы жить в своем доме.

Ей было шестнадцать, когда у них не стало дома. Она до сих пор помнит каждую мелочь в нем. Широкий стол с пластиковой поверхностью на кухне, где они с Эдди делали уроки; на стене над изголовьем ее кровати постепенно расширяющаяся трещина, которую отец так и не нашел времени замазать; буйные заросли сорняков и хилые, чахлые кусты роз на неухоженных клумбах матери; почва занесена толстым слоем песка, надуваемого ветром с автотрассы. Сам дом — серая бетонная коробка, построенная в конце шестидесятых, летом — настоящая духовка. Низкий потолок, тонкие стены. Но это был ее дом, дом, в котором она выросла, и от него до пляжа всего десять минут пешком. Почти круглый год она жила на пляже. Золотистая девочка, называли ее, потому что загар с нее никогда не сходил, волосы, выбеленные солнцем и морем, были как у альбиноски, а прыгала на волны и плавала она так, будто родилась в глубинах самого океана. В Перте золотое солнце — ее солнце — висит над спокойным теплым Индийским океаном. Там море, ветер и земля сливаются воедино, наполняя смыслом бытие. Слепящая синева Тихого океана радовала глаз, но была лишена природной суровости ее океана, ее моря. Это был не ее дом.

Дома она старалась бывать как можно меньше, особенно летом, когда школьный год заканчивался и появлялось много свободного времени. Она ненавидела ядовитую стену молчания, стоявшую между ее родителями. Позже, когда она повзрослела, получила опыт общения с мужчинами, у нее не вызывало уважения и поведение любовников, если те кричали на нее, оскорбляли ее, изливали на нее свою злобу, свой гнев. Она не могла отплатить им той же монетой, она просто теряла дар речи. Замыкалась в себе. Конечно, это была нездоровая реакция. И потому она учила Хьюго быть откровенным, раскованным, не скрывать своих чувств. Любое чувство имеет право на существование, словно заклинание, шептала она ему еще до того, как он научился говорить. Любое чувство.

В тот последний год перед разводом родителей их дом едва не взрывался от переполнявших его невыраженных эмоций, невысказанных слов. Находиться в нем было невыносимо. Слава богу, был пляж.

Скоро мы лишимся дома, сказал ей как-то Эдди. Как бы между прочим, равнодушно. Это было так похоже на Эдди. Потому вы с ним и разбежались, объяснила ей Айша. Твоего брата ничто не интересует, ничто. Ни автомобили, ни пляж, ни карьера, ни школа, ни девушки.

Скоро мы останемся без дома, сказал ей Эдди, почти зевая. Отец все проиграл. Потерял работу — мама даже не знает. У нас ничего нет.

Куда же мы пойдем? — спросила она его со страхом в голосе. Он пожал плечами, спрыгнул с парапета, взял свою доску для сёрфинга и пошел к воде. Куда же мы пойдем? крикнула она ему вслед. Она осталась сидеть на парапете, смотрела, как ее брат уплывает вдаль, туда, где море сливается с небом.

Ричи явился ровно в половине десятого. Его пунктуальность, как всегда, удивила ее. Сама она, в свою бытность подростком, за временем не следила. Хьюго, едва увидев Ричи через проволочную сетку на двери, с радостными воплями помчался по коридору. Ей было ясно: Хьюго нужен братик. Им нужен еще один ребенок.

— Привет, малыш.

Хьюго прыгал у двери, пытаясь дотянуться до щеколды.

— Подожди, подожди, — рассмеялась Рози. Она отодвинула задвижку, открыла дверь и чмокнула Ричи в щеку. Мальчик покраснел. Хьюго мгновенно завладел рукой подростка и потащил его по коридору на задний двор. Ричи обернулся, беззвучно произнес: «Извините».

Она махнула им, крикнув:

— Идите играйте.

Она испытала облегчение, когда села за руль, глянула на пустое детское автокресло, включила старый компакт-диск группы «Портисхед», опустила боковое стекло и поехала. Хорошо быть самой собой, думала Рози. Правда, это ее состояние продлится недолго, что, впрочем, ее радовало. Она знала, что через несколько часов захочет быть с Хьюго.

С детьми Шамиры, Соней и Ибби, должна была сидеть ее сестра, Кирсти. У той были такие же, как у Шамиры, глаза с тяжелыми веками, ирландский овал лица, бледная кожа, но во всем остальном сестры были совершенно разными. На Кирсти были облегающие черные джинсы, сандалии и облегающая футболка с глубоким вырезом и эмблемой какой-то балийской марки пива поперек ее пышной груди; ее темные на концах белокурые волосы беспорядочной массой падали та ее лицо и плечи. Шамира утверждала, что Кирсти давно смирилась с тем, что ее сестра приняла другую веру, но молодая женщина всем своим простецким, неряшливым видом, казалось, бросала вызов исламу. Вряд ли выбор футболки с рекламой алкоголя можно было назвать случайным. Но было ясно, что Ибби и Соня обожают свою тетю, ибо каждый из них старался добиться ее любви и внимания. Соня, сидя у Кирсти на коленях, что-то рисовала в тетради; Ибби, стоя рядом, прижимался к ней. Рози села напротив троицы. В комнату вошел Билал с парой ботинок в руках. Кивнув Рози, он сел и обулся.

— Во всем слушайся тетю, ясно? — наказал он сыну.

Ибби, вдруг став серьезным, озабоченным, кивнул с важным видом.

Билал подмигнул сыну:

— Вот и молодец.

Но Рози мальчик отвечал радостной горделивой улыбкой.

Она решительно заявила, что сядет на заднем сиденье. Пристегиваясь ремнем безопасности, она глянула на лицо Билала в зеркале заднего обзора и, когда тот перехватил ее взгляд, почти смущенно отвела глаза. В ушах зазвучал язвительный упрек Гэри. Ты вся такая прямолинейная, Рози, не знаешь, как себя вести рядом с черными. Вечно боишься, что сделаешь или подумаешь что-то не то. Типичная мещанка. Для нее из уст Гэри это было самое обидное оскорбление, ибо его слова были одновременно правдивы и справедливы. Ее бесило, что у нее нет денег, нет собственного дома, что она бедна, сына одевает в комиссионных магазинах и считает каждую монетку, расплачиваясь за продукты в супермаркете. Но самое ужасное, что она и впрямь была законченной мещанкой. Она всегда испытывала неловкость в присутствии аборигенов, всегда, с самого детства. Когда отец брал ее в город и им случалось проходить на улице мимо аборигенов, она крепко цеплялась за его руку. Она боялась, что, если посмотрит им прямо в глаза, с ней произойдет что-то ужасное, гнусное. Она понятия не имела, откуда у нее появился этот страх. Ее родителям были свойственны расовые предрассудки, но они никогда не выражали свои взгляды в агрессивной, ожесточенной форме. Мать жалела черных, отец их попросту презирал, хотя оба кичились своим терпимым отношением к аборигенам. Страх Рози, подсознательный страх, не был вызван плохими воспоминаниями, впитался в нее из воздуха Перта. Рядом с неграми из Африки и Америки подобного беспокойства она не испытывала. Когда она была подростком, как-то раз в порту Фримантла пришвартовались корабли ВМС США, и улицы Перта заполонили чернокожие американские моряки. Но они ее не пугали. Ей нравилось, что они обращают на нее внимание — бросают на нее слегка непристойные зазывные взгляды, свистят ей вслед, кричат: «Красавица, иди выпей со мной». Да и Айша, ее лучшая подруга, была индианкой. Тоже ведь черная, верно? Но сейчас на Билала еще раз взглянуть она не посмела.

Рози протяжно вздохнула. Шамира обернулась, вопросительно вскинула брови. Рози виновато покачала головой, потрепала подругу по плечу, произнесла одними губами: «Все нормально». Это известие о предстоящем слушании выбило ее из колеи. Она не должна думать о плохом, не должна сомневаться в правильности своего решения. Она — хорошая и испытывает неловкость в присутствии Билала не только потому, что он абориген. Она помнила, каким он был в юности. Привлекательный сумасбродный юноша с певучим голосом. Она познакомилась с ним по приезде в Мельбурн, и тогда он постоянно смеялся над ней. Создавалось впечатление, что он все время сжат, как пружина, и в любой момент может разжаться, демонстрируя свой свирепый нрав. Он не вызывал у нее симпатии, она даже боялась его. Теперь, когда ему было за сорок, Билал не имел ничего общего с тем юношей. Этому человеку она доверяла, таким он ей больше нравился, но она редко слышала его смех. Она была уверена, что он питает к ней отвращение, до сих пор видит в ней приехавшую из Перта глупую белую девчонку, которая боится посмотреть ему в глаза. Фактически до недавних пор за все время знакомства они обменялись, в лучшем случае, несколькими десятками фраз. Но теперь, подружившись с его женой, она хотела доказать ему, что она уже не та глупая беспечная белая девчонка, что она давно изменилась.

Их обступил унылый пейзаж северных окраин города. По мере удаления от Мельбурна мир вокруг становился безобразнее; казалось, свинцовое серое небо вот-вот обрушится и раздавит их. Газоны и участки естественной природы, что они проезжали, были мрачные, грязно-желтые, выжженные солнцем. Краски блеклые, бесцветные. Наверно, потому, думала Рози, что рядом нет океана, воздух не насыщен живительной влагой. Она понимала, почему Гэри даже мысли не допускает о том, чтобы переехать сюда, осесть в этой безотрадной пригородной пустоте. Но это все, что они могли себе позволить. Это — или дом в сельской местности. Но последний вариант ее муж и вовсе не рассматривал, хотя Хьюго в деревне было бы хорошо, да и сам Гэри смог бы там по-настоящему заняться живописью. Но она знала, что он даже слушать об этом не станет. Она глянула на отражение Билала в окне. Он был хороший человек, замечательный отец, любящий муж. На одно ошеломляющее мгновение, такое, от которого у нее перехватило дыхание, Рози пожалела, что это не она сидит рядом с ним на переднем сиденье. Не она едет со своим мужем выбирать дом. Рози поежилась.

Она наклонилась вперед и положила руку на плечо подруги.

— Ты рада?

Шамира пожала плечами:

— Мы не позволяем себе радоваться раньше времени. Слишком часто нас постигали разочарования.

Билал протянул руку над рычагом переключения передач и своей ладонью накрыл ладонь жены:

— Не волнуйся, милая, мы найдем подходящее жилье. — Голос у него был грубоватый, смущенный. Рози откинулась на спинку сиденья. Ей стало ясно, что он предпочел бы подыскивать дом без нее. Это — занятие для мужа и жены. Ей не следовало навязываться им в спутницы. С другой стороны, когда ей еще представится такая возможность? Она не хотела смотреть дома в одиночку, самостоятельно подбирать жилье для своей семьи.

Дом, который они приехали смотреть, стоял в глухом переулке, находившемся всего в нескольких кварталах от Хай-стрит. За углом она увидела школу; дети туда смогут пешком ходить. Сам дом представлял собой построенное в начале семидесятых годов квадратное сооружение с прислонной кирпичной облицовкой стен и низкими потолками. Над проволочным ограждением была закреплена табличка: «ИДЕАЛЬНЫЙ ДОМ ДЛЯ СЕМЬИ». Рози усмехнулась про себя. Вот бы Гэри поиздевался над этой фразой. «Семейные ценности», «Работающие семьи», «Семья на первом месте» — он ненавидел подобные лозунги. За заборами некоторых домов торчали жильцы, равнодушно наблюдавшие за вереницей потенциальных покупателей, входивших в дом и выходивших из него. Один из них был похожий на грека старик. Чуть дальше на улице стайка ребятишек гоняла футбольный мяч под присмотром африканки в платке, внимательно следившей за дорогой. Тихая улочка. Хьюго тоже мог бы спокойно здесь играть. Она не побоялась бы выпускать его на улицу.

Дом производил гнетущее впечатление. Унылая конура, иначе и не скажешь. Прежние обитатели выехали, и теперь, на взгляд Рози, дом был похож на невзрачную коробку, лишенную индивидуальности и очарования. Комнаты были маленькие, ковер — потертый, в ванной стоял характерный запах сырости и мокрого белья. Однако дом занимал большой участок, в дальнем углу которого находился хотя и ветхий, но вполне просторный сарай. Двор годами никто не приводил в порядок, в небольшом садике было полно чахлых сорняков. Но Рози видела, что ее друзьям понравились и двор, и участок, и местность. Она незаметно вернулась в дом. Из всех посетителей лишь она одна ходила сама по себе, и оттого ей было ужасно неловко. В доме толклись молодые пары — смывали туалет, простукивали тонкие стены, измеряли комнаты. Она вышла на улицу через парадный вход. Когда они только приехали, стоявший на крыльце пухлощекий риелтор попытался всучить ей рекламный листок, но она не взяла. Риелтор по-прежнему стоял на крыльце. Она шагнул к ней, протягивая рекламный листок, но потом, узнав ее, улыбнулся и вернулся на свое место. Повинуясь порыву, она протянула руку за рекламой. На фотографии дом был запечатлен в самом выгодном ракурсе: его снимали снизу, чтобы здание казалось высоким и широким. Она перевернула листок и стала разглядывать планировку внутренних помещений. В доме было всего две спальни, значит, детям пришлось бы спать в одной комнате, как и в нынешней квартире, что Шамира и Билал снимали в Престоне.

— Томастауном заинтересовались? — В голосе риелтора слышался лукавый цинизм, словно он внимательно рассмотрел Рози и заметил, что одета она довольно стильно, хотя вещи ее куплены в комиссионном магазине, а босоножки на ней дорогие, фирмы «Биркенсток».

Не отвечая на его вопрос, она спросила:

— За сколько, по-вашему, будет продан дом?

Агент отвечал осторожно, не называя точных цифр:

— За двести тридцать — двести шестьдесят. Но…

Ему не нужно было ничего добавлять к своему проклятому «но». Дом за двести тридцать — двести шестьдесят тысяч долларов — выгодное приобретение, учитывая что рядом есть и магазины, и школы, и вокзал. Выгодное приобретение, которое она не может себе позволить, тем более что цена, скорее всего, еще заметно подрастет. Дом будет стоить никак не меньше трехсот тысяч. И эту сумму надо выложить за жилье, которое находится в безликой, безобразной дыре, больше похожей на мусорную свалку? Рози вернула рекламу агенту.

— Ищите недвижимость под вложение средств? — Риелтор достал из кармана визитную карточку и вручил ее Рози: — Звоните в любое время.

Он, что, подкатывает к ней? Сколько ему? Двадцать пять? Меньше? Она была уверена, что он флиртует с ней, и эта мысль одновременно обрадовала ее и рассмешила. Она глянула на карточку в ее руке. Лоренцо Гамбетто:

— Спасибо, Лоренцо.

— Всегда к вашим услугам.

— Я сюда с друзьями приехала.

— Ах да. Заметная пара. — Это было сказано ровным, небрежным тоном, но она уловила в нем нотки любопытства. Пара. Она видела, что на них обратили внимание сразу же, едва Шамира с Билалом вышли из автомобиля. Взгляды, в основном украдкой, но некоторые оскорбительные, несколько даже угрожающих. Мужчина явно абориген, женщина — мусульманка, но цвет кожи и лицо у нее, как у типичной австралийки из рабочей среды. Кто они такие?

— Ну, что скажешь?

Рози тактично уклонилась от ответа, переадресовав вопрос Шамиры самой Шамире:

— А ты сама-то что думаешь?

— Там только две спальни, хотя больше мы можем позволить только в том случае, если будем искать жилье в дальних пригородах. А я хочу быть поближе к маме и Кирсти, Билал — поближе к своей работе. Меня этот дом вполне устраивает.

Глаза Шамиры возбужденно блестели. Рози точно знала, что надо сказать.

— По-моему, милое местечко. Улица приятная, много детишек, за углом — начальная школа.

— А чуть дальше по дороге — средняя. Это когда дети подрастут.

Рози улыбнулась Билалу. Интересно, понимает ли он, что за ее улыбкой кроется недоверие? Долго ли вы проживете здесь, если купите этот дом? Долго ли сможете жить здесь?

— Идеальный вариант.

По дороге назад она вполуха слушала своих друзей. В их голосах она ощущала волнение, нервную озабоченность. А сама думала о том, как бы ей убедить Гэри в том, что им следует вдвоем заняться поисками собственного жилья, хотя бы посмотреть вместе несколько домов.

Со Спринг-стрит они свернули на Сент-Джордж-роуд, и перед ними на горизонте внезапно обозначились очертания Мельбурна. Вот где она хотела бы жить. Это — ее мир на протяжении уже многих лет, здесь она мечтает приобрести дом. Но если уж в Томастауне невзрачная коробка стоит триста штук, в Мельбурне дом уж никак не купить. Северные районы. Кафе. Ее любимые магазины. Бассейн. Трамвайная линия, тянущаяся по Смит-стрит и Брансуик-стрит. Роскошные набережные Ярры и Мерри-Крик. Какая несправедливость! Они — часть этого города. Почему же они не могут жить здесь?

— Когда аукцион?

— Через месяц.

В выходные сразу же после слушания. Это будет насыщенная неделя. Билал целыми днями будет пропадать на работе, Шамира — заниматься всем остальным. Рози плохо представляла, что требуется для покупки дома, но, вероятно, придется ходить в банки, встречаться с юристами и агентами по продаже недвижимости и еще бог знает что.

Шамира, прочитав ее мысли, обернулась, взяла ее за руку:

— Я приду.

Рози охватило чувство безграничной благодарности.

Поначалу она подумала, что дома никого нет, что Ричи повел Хьюго в парк. Но, стоя на кухне, она услышала шум, доносившийся со двора. Ногой она тихонько отворила дверь с проволочной сеткой и вышла во внутренний двор. В разбитое окно покосившегося сарая она увидела дымящего сигаретой Гэри.

Все трое разом подняли головы, когда она вошла в сарай. У нее было такое чувство, что она встряла в какую-то мужскую игру, явилась в клуб для избранных. Лицо Гэри ничего не выражало. Ричи, сидевший на грязном полу с грудой каких-то журналов на коленях, смотрел на нее с открытым ртом. Вид у него был шокированный, виноватый. В лице Хьюго отражались только обожание и радость. Он кинулся к ней. Она подхватила его на руки, при этом едва не завалившись назад. Чтобы не упасть, ей пришлось прислониться к дверному косяку. Хьюго вырастал, становился тяжелее и уже не умещался у нее на руках. Его тело отторгалось от нее, а она к тому еще не была готова. Ей хотелось, чтобы он вновь стал младенцем, крошечным существом, идеально вписывающимся в нее. Она поцеловала сына один раз, второй, третий, потом бережно поставила его на ноги.

— Мама, — воскликнул малыш. — А мы сиси смотрим.

Ричи быстро захлопнул раскрытый журнал, когда она вошла в сарай, но она мгновенно заметила, что за кипа лежала у него на коленях: коллекция «Плейбоев» Гэри, целая коробка, что он купил на блошином рынке во Франкстоне[91], когда они еще только начали встречаться. С тех пор эта коробка всюду путешествовала с ними. Это были преимущественно издания конца семидесятых — восьмидесятых годов; период расцвета журнала к тому времени уже давно миновал. По современным меркам содержание этих номеров было довольно невинным. И все равно — чем вообще думает Гэри? Как можно показывать порно ребенку и подростку? Неужели он не понимает, как это гадко? Что это извращение?

Гэри сделал последнюю затяжку и затушил окурок на грязном полу.

— Представляешь, Рич до этого ни разу не смотрел «Плейбой»! — Гэри дерзко, с вызовом подмигнул ей. — Хотя зачем ему журналы, когда есть Интернет?

Сконфуженный подросток резко поднялся, рассыпав к ногам журналы. Вкладыши из них вывалились, и грудь Мисс Январь-1985 плюхнулась рядом с задницей Мисс Апрель-1983. Окончательно смешавшись, Ричи опустился на колени и принялся собирать журналы в беспорядочную кучу. Рози захлестнула волна жалости и любви к мальчику: бедняжка даже глаз не смел поднять. Она точно знала, что задумал Гэри. Он специально стал показывать мальчикам порножурналы именно в это время, зная, что она должна вернуться домой с минуты на минуту. Он мстил ей за то, что она поехала смотреть дом. Лучше всего никак не реагировать. Она поняла это сразу же, едва вошла в сарай. Она не должна терять самообладание. Этот мерзавец специально добивается ссоры.

Рози опустилась на корточки и вместе с Ричи стала складывать журналы.

— Мой папа листал «Плейбой», — просто сказала она. — Статьи читал.

Подросток не понял старой шутки; должно быть, слышал ее в первый раз. На Рози он по-прежнему не смотрел, его щеки пылали.

— Пойду приготовлю поесть. Пообедаешь с нами?

Ричи что-то едва слышно пробормотал в ответ, но она разобрала несколько слов: его к обеду ждет мама.

Рози выпрямилась и глянула на Хьюго:

— Хочешь сисю, дорогой?

С этими словами она повернулась и вышла из сарая, уводя за собой сына. Она была уверена, что Гэри смотрит ей вслед.

Гэри добился своего. Разумеется, они поругались. Ему нужно было поспорить, покричать, побраниться, унизить ее, поскандалить. Найти повод, чтобы отправиться в паб, проторчать там до закрытия, может быть, пошататься по ночным клубам и на карачках под утро приползти домой в невменяемом состоянии. Вот чего он хотел, всегда.

Поначалу она не поддавалась на провокации. Очевидно, ты раздражена из-за того, что я показал Ричи журналы? Нет, ничуть. Тогда он стал жаловаться, что она недосолила пеперонату[92], глумливо ухмылялся, когда Хьюго после обеда сосал ее грудь. Ходил взад-вперед по коридору, чертыхался и сквернословил, потому что не мог найти номер «Гуд уик-энд»[93] с фотографией Грейс Келли на обложке. Ты выбросила, его, да? Нет, Гэри, я ничего не выбрасывала. Ты всегда выбрасываешь мои вещи. Я его не выбрасывала. Тогда где он? Не знаю, Гэри. А какого рожна ты знаешь, что ты вообще знаешь, дура набитая?

Она попыталась прикорнуть, но он на всю громкость включил музыку — альбом «Marquee Moon» группы «Телевижн», — лишенную и приятной легкости, и мелодичности, так что она вообще не смогла заснуть. Сразу после обеда он начал напиваться, к четырем часам выдул всю упаковку из шести бутылок пива, а потом, видя, что она не решается дать ему двадцать долларов на новую упаковку, стал орать на нее: «Я зарабатываю эти деньги, это мои деньги, дерьмо поганое. Дай мне мои чертовы деньги». Пока он ходил в паб, она быстро позвонила Айше, но услышала автоответчик. Она попыталась дозвониться до Шамиры, но трубку так никто и не снял. Тогда она решила сходить к Симоне, жившей всего в нескольких кварталах от них. Хьюго там поиграл бы с Джошуа. Едва они собрались выйти, из паба вернулся Гэри:

— Куда это вы?

— Да вот хочу с Хьюго сходить к Симоне.

— Хьюго не нравится Джошуа.

— Нравится.

— Нет, не нравится. Джошуа его щиплет. Верно, Хьюго?

— Джошуа ведь не щиплет тебя, да, дорогой?

— Щиплет.

— А ты скажи Джошуа, что никто не смеет прикасаться к тебе без твоего разрешения.

— Черт возьми, Рози, ты что вообще гонишь?

— Пойдем, детка. Надевай курточку.

— Да, Хьюго, иди. И если Джошуа обидит тебя, скажи, что твоя мама подаст на него в суд. Скажи ему, что твоя мама всегда так делает.

Это ее сломало.

Вывело из себя.

И она бросилась на него.

Позже, когда все было кончено и он выскочил из дома, направляясь в паб, а она, обессиленная, дрожащая, раздавленная, лежала на кровати, ее поразило то, что они напрочь забыли о существовании Хьюго. Они ругались так же ожесточенно, как в ту пору, когда они еще не были родителями. Ее ужаснула реакция Хьюго на скандал. Он не заплакал, не выразил страха, не закатил истерику, требуя к себе внимания, а просто удалился в гостиную, включил телевизор, сел перед самым экраном, поставил звук на всю громкость. Только когда они ругались, он не стремился быть центром вселенной, их вселенной. Во время их ссор он никогда не напоминал о себе. Как это отразится на нем? Будет он уклоняться от конфликтов? Пойдет по ее стопам? Или вырастет таким, как Гэри? Склочником, скандалистом, которому лишь бы поругаться? Но об этом она задумалась позже, когда, дрожа, лежала на кровати, а Хьюго, лежа рядом, сосал ее грудь, и это успокаивало их обоих. Обо всем этом она задумалась позже. А сначала был скандал.

Она много не требовала. Ей просто нужна была его поддержка. А он отвернулся от нее, и это было невыносимо. Она понимала, что он нервничает перед судом, боится позора. Она разделяла его беспокойство. Хотела, чтобы в оставшиеся недели до суда они вместе придумали какой-то план, выработали линию поведения, вместе надеялись. Поэтому она вспылила, послала его к черту. И пошло-поехало. Два оскорбительных слова, слетевших с ее языка, и он завелся. Это ты втянула нас в это. Несправедливость его обвинения резанула ее будто ножом по сердцу. Конфликт разгорелся из-за того, что совершенно чужой им человек, животное, ударил ее ребенка. Гэри это знал, и она была уверена, что он оскорблен так же глубоко, как и она сама. Она так гордилась им на барбекю, когда он набросился на подонка, мгновенно, не раздумывая, встал на защиту Хьюго. И позже он был полностью на ее стороне, когда она сказала, что им следует обратиться в полицию. Хьюго был безутешен, ей никак не удавалось его убаюкать. Он не отпускал ее, цеплялся за нее, как раненая перепуганная зверушка. Тот урод травмировал психику их ребенка, потому они и дали ход делу. Гэри был спокоен, согласен с ней, убежден, что они поступают правильно. Что ублюдок, обидевший их сына, должен получить по заслугам. Она была ему благодарна, так как знала, что жизнь научила Гэри не доверять полиции. Но, несмотря на свой печальный опыт, он позвонил в полицию, и она им гордилась. Я не жалею о том, что мы сделали, заявила она. Как ты не понимаешь, что виноваты не мы, что это он заварил кашу? И тогда Гэри заорал, заорал во всю глотку, так что вся улица, наверно, слышала. Нет, это ты кашу заварила. Ты все устроила. Не нужно было звонить в полицию. Она не ответила, попыталась протиснуться мимо него и продолжить резать овощи для супа. Он не дал ей пройти. Ведь это ты вызвал полицию, заметила она. Ты меня заставила, прошипел он в ответ. Она попыталась урезонить его. Это была ошибка. Он уже разозлился, слушать ничего не хотел. Потерпи еще несколько недель, Гэри, и потом все будет кончено. Все уже кончено, крикнул он, или должно было кончиться. Это уже произошло, Хьюго забыл про тот случай. Ничего он не забыл, он все помнит. Только потому, что ты напоминаешь ему каждый божий день. Это ты не можешь забыть. Он взмолился: «Брось ты все это, Рози, отступись». В ней вновь всколыхнулся гнев. Как тут можно отступиться? Ты хочешь, чтобы ему это сошло с рук? Какой же ты после этого отец? Он схватил бумажник, вытащил последние несколько купюр. Она попыталась отнять у него деньги, он ударил ее по руке. Выскочил в коридор. Он шел в паб, собирался пробыть там всю ночь. Она попыталась задержать его в дверях, он грубо отпихнул ее к стене. Я тебя ненавижу. Не крикнул, не прорычал, произнес спокойно. Три слова. И это были не пустые слова. Потом он ушел, и дом заполонила тишина. Она осталась одна.

Нет, не одна. С Хьюго. Со своим Хьюго, со своим любимым чадом. Он залез к ней на кровать, погладил ее по лицу, потрепал по голове, как собачонку. Все хорошо, мамочка, все хорошо. При Хьюго она могла поплакать, при Хьюго ей не надо было сдерживать слезы. Мальчик прильнул к ней, и, лежа вместе с сыном, она постепенно успокоилась.

Она смотрела, как он спит. Его глаза, бледно-голубые, как у матери, были закрыты, и сейчас она видела в нем только Гэри. Он унаследовал подбородок Гэри, цвет его кожи, его большие скособоченные уши. Он был настолько ребенком ее мужа, что, узнавая в нем черты Гэри, она невольно задумалась о дедушках и бабушках сына. Можно ли защитить Хьюго от плохой наследственности? Все только и говорят, что предрасположенность к психическим расстройствам, алкоголизму, наркомании в человеке заложена на генном уровне. Как ей защитить свое чадо от микроскопических частиц его биологической судьбы? Ее отец был не врожденным алкоголиком, в роду у него пьяниц не было. Он стал пить под давлением обстоятельств: потерял работу, дом, жену и, в конце концов, детей. Зато у Гэри алкоголизм был в крови. Отец его пил. Мать пила. Пили родители его родителей. Наверно, в его роду пили все от самых первых переселенцев, отправленных в Австралию преступников. Рози едва не рассмеялась. Ее муж прямо-таки образцовый австралиец. Ей вспомнилась одна застольная беседа, случившаяся лет десять назад, когда Гектор высказал мысль, что в Австралии употребление спиртных напитков явление особое. В отличие от представителей других культур, австралийцы не знают меры и предпочитают пить не в веселой компании, ни за обеденным столом, а за барной стойкой. Она покраснела тогда, как краснела каждый раз, вспоминая тот разговор. Просто поразительно, как Гектору удавалось, без злобы и неприязни в голосе, вкладывать в слово «австралийцы» столько презрения.

Рози (продолжение)

Она была в шоке, когда первый раз увидела своего будущего свекра. Ему только что исполнилось пятьдесят, но его кожа, тело, осанка выдавали в нем умирающего старика. Печень у него ни к черту, предупредил ее Гэри, но она и сама сразу это поняла. Кожа его имела трупный серый оттенок, руки покрывали багровые синяки. Он дышал с присвистом, когда говорил, и каждые несколько минут его тело сотрясал мучительный кашель, после чего он сплевывал на пол или в салфетку густой комок мокроты. И все равно он не выпускал изо рта сигареты. Рози тотчас же бросила курить. Вот что делают с человеком курение и алкоголь. Они убивают. Организм мстит за то, что ты его травишь. Тебя ждет недостойная смерть. Мать Гэри, в ту пору сорокавосьмилетняя женщина, страдала от избыточного веса. У нее был нос картошкой — разбух от пьянства, — иссеченный тоненькими красными капиллярами; вокруг рта пролегли глубокие морщины. Была еще сестра Гэри — вечно с сигаретой в одной руке, с банкой пива — в другой.

Рози пришла в ужас от родных Гэри. Два дня, что она провела в их кругу, казалось, никогда не закончатся. Его семья жила в крошечном домике — это было дешевое жилье — на краю одного из западных пригородов Сиднея — не в деревне, но и не совсем в городе. Ходить там было некуда, смотреть нечего; единственный центр развлечений — местный паб неподалеку. Они ужинали там оба вечера, и тогда впервые она увидела Гэри по-настоящему пьяным, в стельку, так что он себя не помнил. Обе ночи, лежа рядом с ним в постели, она не могла заснуть, так как со всех сторон до нее доносились храп, пердеж и тяжелое с присвистом дыхание. Все это ее жутко напугало, и по возвращении в Мельбурн она впервые задалась вопросом, а следует ли ей выходить замуж за Гэри.

Их роман развивался стремительно. Они не встречались еще и месяца, когда он сделал ей предложение и она ответила ему согласием. Одним из сокровищ, что унаследует Хьюго, был автопортрет Гэри, написанный на крошечном холсте размером с фото. На его лице черной тушью по трафарету была сделана надпись: ТЫ ВЫЙДЕШЬ ЗА МЕНЯ?

Незадолго до их знакомства она вернулась из Лондона. Как и многие австралийцы, она потратила там впустую восемь лет своей жизни, постоянно меняя работу, посещая вечеринки, отрываясь под музыку «хаус», техно и рейв, влюбляясь в женатых мужчин зрелого возраста. Она называла это любовью, хотя ее чувства к Эрику нельзя было назвать страстью. С ним они никогда не испытывала подлинного восторга, никогда не страдала. Они оба прекрасно понимали, что удерживает их вместе, почему он готов нарушать супружескую верность, почему ее вполне устраивает роль любовницы. У Эрика была красивая девушка для плотских утех; она получила крышу над головой — роскошную квартиру с видом на Вестминстер, которую он снимал для них. Он покупал ей красивые наряды, платил за марихуану, «экстези» и кокаин. Они великолепно смотрелись вместе, были стильной, изысканной парой: Эрик, вне сомнения, умел носить костюмы. Он был хорошим любовником, с готовностью исполнял любые ее фантазии; ей нравилось, что он зрелый мужчина и всегда рад угодить ей. Он водил ее на премьеру спектакля по пьесе Дэвида Хэйра «Скачущий демон» и на «Girlie Show» Мадонны в Уэмбли, где у них были самые лучшие места. И что самое важное — в этом нужно отдать должное Эрику, — он ни разу не заикнулся ей о том, что ради нее оставит жену, не давал ей лживых обещаний. Была еще одна причина, побуждавшая ее так долго оставаться с Эриком: ей хотелось досадить матери. Но она была уверена, что в конце концов вернется домой, вернется к своим друзьям. И она так и так вернулась бы, даже если б Эдди не позвонил: Рози, папа умер. Повесился. Мне очень жаль.

Она плакала, прощаясь с Эриком, но они оба знали, что ее слезы вызваны не расставанием, что они оба до конца доиграли свои роли в «мыльной опере» двадцатого века. Они наскучили друг другу. Эрик, джентльмен до мозга костей, купил ей билет, помог упаковать вещи, отвез в аэропорт и, целуя ее на прощание, вложил в ладонь валиум — успокаивающее средство, которое помогло бы ей легче перенести длинный перелет домой.

Похороны состоялись на следующий день после ее прибытия в Перт. Мать на погребении не присутствовала, и, желая позлить ее, Рози целую неделю прожила у Эдди, мирясь с разбросанными тут и там коробками от пиццы, грязным туалетом и покрытой плесенью ванной. Потом арендовала автомобиль и отправилась в Мельбурн. Она хотела вновь почувствовать Австралию, погрузиться в необъятную ширь неба, пустыни и земли. Ехала она по десять часов, по пути не видя ничего, кроме иссушенных солнцем кустарников и бескрайней синевы над головой, делая остановки на затерянных в пустыне одиноких бензозаправочных станциях, заставляя себя спать во время короткого отдыха, несмотря на леденящий холод окружающей ее пустоты. К тому времени, когда она добралась до Порт-Огасты[94] и, избегая убийственных взглядов аборигенов, села перекусить гамбургерами из черствого хлеба в дешевом кафе, у нее уже было такое чувство, что она стерла с себя налет Европы, что проведенные там восемь лет испарились.

В Мельбурне она поначалу остановилась у Айши с Гектором, научилась менять подгузники новорожденной Мелиссе, устроилась на работу приемщицей в ателье по пошиву модной одежды в Фицрое и нашла квартиру в Коллингвуде[95]. Спустя два месяца на одном из вернисажей в Ричмонде она познакомилась с Гэри. Он был единственным из посетителей, у кого хватило смелости раскритиковать безнадежно устарелый постмодернистский бриколаж автора. На выставку Гэри пришел в деловом костюме из серой шерсти, тонком черном галстуке и светло-малиновых подтяжках, купленных в одном из комиссионных магазинов в Футскрее[96]. Она заметила его сразу же, еще до того, как он начал оскорблять художника, потому что из всех мужчин на выставке он один был одет так же элегантно, как Эрик. Но, в отличие от Эрика, Гэри не воспитывался в атмосфере изысканности. Вкус у него был от природы, он исповедовал свой собственный стиль. Он был не так красив, как Эрик, но это не имело значения. Черты у него были выразительные, необычные: заостренный подбородок, резко очерченные скулы, жгучие глаза. Честность он почитал, как Господа Бога. Ей он показался волнующим, опасным. Эрик такого впечатления не оставлял. Да, он был обаятельным и обходительным. Но ее отец тоже был обаятельным, а мать — обходительной, однако эти их достоинства были атрибутами лицемерия.

Она решительно подошла к Гэри и заявила, что он несправедлив к художнику, что на выставке принято хвалить, а не критиковать творчество автора. Он поднял ее на смех — не тогда ли он впервые обвинил ее в мещанстве? — но они оба улыбались. Он попросил у нее телефон и на следующий день позвонил. В пятницу вечером они пошли в ресторан, и за ужином он эпатировал ее разговорами о музыке, о кино, об искусстве и психологических аспектах эволюции философии феминизма. Ей нравилось, что он много читает, хотя в университете он никогда не учился, школу бросил в шестнадцать лет, занимался столярным делом, которое тоже бросил, перебрался на Кингз-Кросс[97] в Сиднее и стал вести богемный образ жизни, окончательно избавившись от остатков своего прежнего существования. Он ничего от нее не утаил. Он был проституткой, сутенером, три года сидел на героине, сбежал из Сиднея, оставив после себя долги на тысячи долларов. Сама она за весь вечер и двух слов не сказала, только слушала его раскрыв рот, очарованная его даром рассказчика, его самоуверенностью, силой его обаяния. Она уже была во власти его чар, готова была лечь с ним в постель в тот же вечер, но не пригласила его к себе. На следующий день он снова позвонил, и они половину воскресенья провели на берегу Ярры. В ту ночь он остался у нее, а на следующее утро, после того, как он ушел, она, собираясь на работу, позвонила Айше и сказала: «Я влюбилась».

С ее друзьями Гэри с самого начала держался настороженно, вызывающе. Айшу он считал неприветливой, Анук — высокомерной, но больше всего ему претили попытки Гектора завязать с ним приятельские отношения. На его взгляд, все они были заносчивы, и Рози, когда они встречались с ее друзьями, замечала, что сама она болтает без умолку, стремясь на корню погасить любые возможные конфликты. Типичные мещане, со скуки с ними подохнешь, вопил Гэри, когда они возвращались к ней домой, как ты их выносишь? Она защищала своих друзей, но в душе, как ни странно, радовалась, что Гэри столь низкого о них мнения. Когда она смотрела на своих друзей глазами Гэри, они уже не казались ей столь успешными, столь уверенными в себе, столь идеальными. Она мало что рассказала Айше о родных Гэри по возвращении из Сиднея. Умолчала о своих сомнениях. Она выйдет за него замуж. Она любит его. И пошли они все куда подальше со своим неодобрением. В итоге ее друзья доказали ей свою верность. Анук присутствовала на свадьбе, а Айша с Гектором и вовсе были у них свидетелями.

Она нежно поцеловала сына в щеку. От него пахло карамелью и детством. Хьюго шевельнулся, хныкнул, потом повернулся на другой бок. Как это ни ужасно, но она была рада, что оба его деда умерли. Один — быстро, сам наложил на себя руки; второго, медленно, убил грог. Обе его бабушки тоже все равно что умерли. Одна спилась, вторая — отказывалась любить внука. Были только она, Гэри и Хьюго. И ее друзья. Только это и имело значение. Это была семья. Все будет хорошо, милый, прошептала она, все устроится.

На следующее утро она нашла Гэри спящим на газоне. Они не словом не упомянули о ссоре. Она приготовила омлет для себя и мужа, сандвичи — для Хьюго. Они вместе сели смотреть «В поисках Немо». Гэри смешил сына, беззвучно проговаривая слова Дори.

Последние недели перед слушанием тянулись нестерпимо медленно, хотя дни пролетали один за другим. Рози ни на секунду не забывала о предстоящем разбирательстве. Ей отчаянно хотелось защитить Хьюго от происходящего. Она полностью посвятила себя дому, устроив генеральную уборку — отдраила плиту, вымела паутину изо всех углов в комнатах, навела порядок в кухонных шкафах. Она расписывала на неделю меню, ходила на рынок, через день ходила с Хьюго по магазинам на Смит-стрит. Приспосабливалась к переменам в настроении Гэри. Если он возвращался с работы не в духе, она не заговаривала с ним, пока он не расслаблялся, выпив первую бутылку пива. Она изводила Маргарет телефонными звонками, пока та не назначила ей еще одну встречу в своем офисе в юридической консультации. И хотя адвокат не могла сказать ничего нового и лишь посоветовала сохранять спокойствие, слова Маргарет приободрили ее. Та повторила, что Рози и Гэри поступают правильно, что жестокое обращение с ребенком не останется безнаказанным. Рози предпочла бы, чтобы Гэри был менее подозрителен к молодой женщине. Тот называл Маргарет неопытным юристом, был уверен, что, как женщина, она не будет пользоваться авторитетом на суде. Однако свои услуги Маргарет предоставила им бесплатно, и Рози считала, что за это они должны быть ей благодарны.

Она была глубоко признательна Конни и Ричи, много помогавшим ей в те недели. Они присматривали за Хьюго вместе или по очереди, что давало ей возможность ходить в бассейн, на занятия йогой, предаваться мечтам. Хоть Маргарет и объяснила ей скучную бюрократическую процедуру судебного разбирательства, Рози не отказывала себе в удовольствии пофантазировать. Она представляла, как стоит на свидетельской трибуне и страстно, убедительно описывает во всех подробностях преступление, совершенное против ее сына. Погруженная в такие мысли, она обычно двадцать пять раз кряду проплывала туда-обратно по дорожке в бассейне.

Шамира тоже проявила себя верной подругой. Она звонила ей каждый день, в те дни, когда не работала в видеосалоне, приводила своих детей поиграть с Хьюго. Однажды Шамира пригласила ее в парк в Норткоте, где часто собирались матери детей, ходивших в одну школу с Ибби. Женщины вместе наблюдали, как играют их чада. Рози оценила старания подруги отвлечь ее от тревожных мыслей, но эта прогулка утомила ее. Все женщины, не считая Шамиры, были урожденными мусульманками, выросшими в арабских или турецких семьях. Они были приветливы, учтивы, но Рози чувствовала, что между ними и ею стоит невидимая стена. Не религия создавала этот барьер: лишь несколько женщин были укутаны в покрывала. Но их не интересовали ее жизнь, ее брак, ее мир. Они непринужденно общались между собой, подшучивали друг над другом и над своими родителями, равнодушные к ее проблемам, и это ее раздражало. Интересно, Шамира хотя бы чуть-чуть чувствует эту отчужденность? Понимает, что она всегда будет «австралийкой» в глазах этих уверенных в себе горластых куриц? Что она всегда будет для них чужой, независимо от того, сколько раз в день она молится? Рози смотрела, как Хьюго пытается играть в футбол с другими мальчиками. На их фоне он казался таким светленьким, таким белым. Она замолчала, наблюдая за сыном. Он отказался от игры в футбол и в одиночку играл на детской площадке, развлекая сам себя. Шамира, заметив это, повелительно крикнула Ибби, чтобы Хьюго приняли в игру.

Не надо, зачем ты? — с горечью думала Рози. Не унижай моего сына. Она встала, сказала с улыбкой:

— Рада была пообщаться с вами, но нам пора домой.

Шамира тоже хотела пойти с ней, но Рози ее остановила:

— Не волнуйся, мы сами прекрасно дойдем, заодно прогуляемся.

Но самое главное: ей ужасно не хватало Айши. Ее душила обида, она негодовала как ребенок. В этот самый тяжелый, самый ответственный момент ее жизни подруга должна бы быть рядом. Сейчас она особенно в ней нуждалась. Рози понимала, что она несправедлива к подруге. Айша, да и Анук тоже всячески поддерживали ее, когда разводились ее родители, когда их семья осталась без дома. Они помогли ей обосноваться в Мельбурне. Они были рядом с ней, когда она вернулась из Лондона, когда ее отец покончил жизнь самоубийством. Айша приехала на похороны. Да, она была несправедлива к ней, но так она чувствовала. Шамира — добрая женщина, но с ней у нее нет общего прошлого. Конни — великодушная девочка, помогает ей, но она всего лишь подросток. Я одинока, думала Рози, вместе с сыном переходя через Хейдельберг-роуд. С тех пор как родился Хьюго, вся ее жизнь сосредоточилась на семье и нескольких подругах. Наверно, прошло уже больше года с тех пор, как она последний раз виделась с приятельницами по работе. Ты — моя жизнь, Хьюго. Она не хотела озвучивать эту мысль, да и Хьюго незачем было это слышать. Но таково было положение вещей. В Хьюго заключалась ее жизнь, вся ее жизнь.

Посему она испытала радость и облегчение, когда по возвращении домой получила сообщение от Айши. Рози, как ты? Не хочешь выпить со мной и Анук в четверг вечером? Позвони. Мы обе думаем о тебе. Любим тебя.

У нее было такое ощущение, будто она собирается на свидание. Ей захотелось сходить в парикмахерскую перед слушанием, и, перезвонив Айше, она договорилась о встрече с Энтони. Это было то, что нужно. Едва она вошла в салон, Энтони засуетился вокруг нее, усадил ее в кресло, стал громко сетовать по поводу того, что она совершенно не следит за собой. Она рассмеялась в ответ на его шутливые упреки. Он спросил про Хьюго, и она сообщила, что суд состоится через неделю.

— К черту слушание, к черту адвокатов. Давай я попрошу своего кузена Винсента проучить того придурка. Он отрежет ему яйца.

Энтони повернулся к своей ассистентке:

— Представляешь, этот недоносок ударил ребенка Рози. Подошел и ударил по лицу. Взял и ударил. Просто так.

Ассистентка в ужасе раскрыла рот.

Энтони мрачно кивнул:

— Точно, нужно убить эту сволочь. Прошу прощения за резкость, но эту сволочь нужно убить.

Она поступает правильно. Абсолютно верно.

В бар она пришла раньше назначенного времени и, повинуясь порыву, заказала бутылку шампанского. Зная, что Анук захочет курить, она выбрала столик на тротуаре. Усаживаясь за него, она быстро глянула на свое отражение. Энтони, как всегда, подстриг ее коротко, оставив справа густую длинную прядь, падавшую ей на щеку. Ей нравилась эта стрижка: она придала ей стильный вид. Наряд ее состоял из старой белой сорочки Гэри, поверх которой она надела синий бархатный жилет, купленный еще в девяностых годах. Юбку — дорогую, короткую, черную, модную — из коллекции Дэвида Джонса она приобрела еще до рождения Хьюго. Она очень обрадовалась, увидев, что юбка до сих пор ей в пору. Довольная собой, Рози села за столик. Сегодня никто не сможет обвинить ее в том, что она похожа на хиппи.

Спустя несколько минут пришла Анук. На ней был мужской костюм. Волосы она отращивала, и ее густые черные локоны с проседью падали ей на плечи. Подруги оценивающе посмотрели друг на друга, улыбнулись, выражая друг другу свое восхищение.

Анук чмокнула ее в щеку:

— Роскошно выглядишь.

— Ты тоже. Прямо конфетка.

Анук выбила из пачки сигарету и закурила. Кивнула в знак благодарности молодому официанту, без напоминаний поставившему на их столик еще один бокал и теперь разливавшему шампанское.

— Ты, значит, не с Айшей приехала?

— Ты же знаешь, какая у нее работа. — Рози подняла бокал. — Я на трамвае добралась, а она потом, может, подбросит меня домой.

— Хорошо. — Анук глянула на Фицрой-стрит, на серо-зеленые воды залива, мерцавшие в лучах угасающего послеполуденного солнца. — Красиво здесь, правда? Не то, что в твоем районе, где все сплошь бетон и глина.

Рози промолчала. Она уже довольно долго жила в Мельбурне, знала, что собой представляет каждый из его районов, какая репутация у каждого, но ей не было дела до связанных с ними предрассудков. Конечно, приятно было выбраться в Сент-Кильду[98], она с удовольствием почитала, пока долго ехала на трамвае, с удовольствием наряжалась, готовилась к выходу в свет. Но залив не шел ни в какое сравнение с океаном ее юности. Разумеется, она никогда в нем не купалась. Было дело, окунулась несколько раз, но ощущение было такое, будто она не освежилась, а испачкалась, покрылась слоем грязи.

— Как книга?

Анук застонала.

— Так здорово?

— Еврейской принцессе стыдно признаваться в заурядности, милая. Сейчас я просто пытаюсь писать, облечь в слова свои мысли, но сегодня утром перечитала одну из первых глав, и впечатление осталось дерьмовое. — Анук глубоко вздохнула. — Женские сопли. Жуткая сентиментальщина. — На ее лице появилось хитрое выражение. — Я сказала Рису, что в следующий раз это будет порнуха. Про гомосеков. Никаких чувств, никаких эмоций, никакой девчачьей дребедени. Один голый секс.

— И когда я это прочитаю?

— Порнуху?

— Нет. То, что ты пишешь.

— Когда наберусь смелости показать это тебе. Когда сочту, что это не дерьмо.

— Дерьмо ты не напишешь. — Рози была в том уверена.

Анук всегда умаляла свои таланты. Заносчивая, жесткая, бесстрашная в жизни, она теряла уверенность в себе, когда речь заходила о ее творчестве. Уход Анук в телевидение, в написание сценариев для «мыльных опер» Рози и Айша всегда расценивали как бегство. Анук заработала много денег на своем ремесле, но не в этом было ее предназначение. Еще в юности Айша и Рози были убеждены, что их подруга прославится, и шутили по поводу того, кто из них двоих будет сопровождать ее на церемонии вручения «Оскара». Они пришли в восторг, когда Анук объявила им, что завязывает с «мыльными операми» и принимается за книгу. Книга у нее получится, Анук ждет успех, беспокоиться не о чем. Анук всегда подавала большие надежды.

— Как Рис?

— Снимается в одном фильме. Студенческая работа. Балдеет. Денег ноль, но роль хорошая.

Рози глотнула шампанского. Про Гэри и Хьюго Анук, конечно, не спросит. Хорошо зная подругу, она понимала, что Анук не умышленно воздерживается от вопросов о ее муже и сыне. Ей это просто неинтересно. Скорее бы явилась Айша: в ее присутствии разговор течет более непринужденно. Рози поставила бокал, собираясь пересказать одну статью, которую она прочитала в журнале, пока ехала на трамвае. Но Анук заговорила первой:

— Хорошо, что Айша задерживается. Хочу кое-что тебе сообщить. — Анук строго посмотрела на нее. — Только обещай, что не проболтаешься, не скажешь Айше то, что сейчас услышишь.

— Вот-те крест.

— Я серьезно. Дай слово.

— Клянусь.

— В выходные она крупно поскандалила с Гектором. Хотела пойти с тобой во вторник. Она ужасно переживает из-за того, что не может быть с тобой на суде.

Рози молчала.

Анук занервничала:

— Что с тобой?

Что с ней? Да она на седьмом небе от счастья. Это то, что ей требовалось услышать. Нет, конечно, она не рада тому, что в семье ее подруги возник конфликт, но ей нужно было знать, что Айша помнит о ней, понимает, что это самый ответственный момент в ее жизни. Айше незачем лично присутствовать на суде, потому что она на ее стороне. Все это время она была с ней.

— Я рада, что ты мне это сказала.

Анук опять глубоко вздохнула:

— Рози, если хочешь, я пойду с тобой.

Рози едва не расхохоталась. Не хватало еще, чтоб Гэри и Анук на суде повыцарапали друг другу глаза. Она схватила подругу за руку:

— Детка, спасибо, но это не нужно, — она подмигнула Анук, — а то, боюсь, из тебя выйдет хороший свидетель защиты. — Увидев, что ее подруга переменилась в лице, она и в самом деле рассмеялась: — Шучу. Спасибо. И еще раз спасибо за то, что рассказала мне про Айшу. Я знаю, что она не может быть на суде. С нами пойдет Шамира.

Заметив, что Анук смущает физический контакт, Рози выпустила ее руку.

— Как они с Терри… с Билалом то есть… поживают? — Анук презрительно мотнула головой. — Какого черта он сменил имя? Что за дурь?! Разве мусульманин не может зваться Терри?

В душе Рози была согласна с ней. Почему Шамира не может оставаться Сэмми, а Билал — Терри? Когда она общалась с ними, их новые имена в разговоре всегда ей резали слух. Казалось, они понимают, что никогда не станут настоящими мусульманами. Она вспомнила ливанок и турчанок, с которыми на днях гуляла в парке. Одна из них представилась ей Тиной, еще одна — Мэри. Этим женщинам незачем было доказывать верность своей религии. Как и тебе, думала Рози, глядя на подругу. Ты родилась еврейкой. Ты не притворяешься. Ты урожденная еврейка. Тем не менее она сочла своим долгом защитить друзей.

— Наверное, это своего рода крещение, доказательство того, что ты принял другую веру. О чем ты возвещаешь окружающим, приняв новое имя.

— Не думаю, что окружающим есть до этого дело.

— А я считаю, что Терри пришлось проявить огромное мужество, чтобы стать Билалом.

— Потому что он абориген?

— Да.

Анук закурила сигарету:

— По-моему, аборигену требуется не больше мужества, чем белому, чтобы стать мусульманином.

Рози пожала плечами:

— Думаю, в наше время любому нужно иметь мужество, чтобы назваться мусульманином.

— А Шамира? Полагаю, она стала мусульманкой, когда выходила замуж за Билала.

— Вовсе нет. Она еще раньше приняла мусульманство. Они познакомились в мечети.

— Серьезно? — изумилась Анук. — И что же сподвигло такую цыпочку, как она, заделаться мусульманкой?

— Она услышала глас Аллаха.

— Чего услышала?

Рози понимала, что не способна дать толковое объяснение. Когда-то она задала Шамире этот же самый вопрос — вероятно, с таким же недоумением. Ответ Шамиры был незамысловат и мил в своей простоте, но Рози знала, что ее циничная, неверующая подруга не оценит его по достоинству. В то время Сэмми работала в видеосалоне, в том самом, на Хай-стрит, где и теперь. Однажды туда пришел мужчина с маленьким сыном. Они искали какой-то фильм. Сэмми слушала молодежное радио и вдруг уловила слова песни, срывавшиеся с уст мальчика. Это был какой-то речитатив. Она выключила радио. Мне стало так легко, Рози, призналась она. Я ощутила свет в душе, ощутила покой. Когда они подошли к прилавку, она спросила, что за песню напевает мальчик. Рослый африканец рассмеялся и сказал, что это не песня, а стих из Корана, который заучивает его сын. Тот день она могла бы описать в мельчайших подробностях. Запомнила и алую скуфейку на голове отца, и щербинку на переднем зубе у мальчика, и DVD-диск «Король-лев», который они положили на прилавок. И представляешь, Рози, рассказывала Шамира, в тот вечер, когда я вернулась домой и мама с Кристи — они собирались куда-то уходить — предложили мне выпить пива и покурить кальян с марихуаной, я впервые в жизни отказалась. Я пила и курила с двенадцати лет. Но я сказала «нет». Я просто хотела лечь и осмыслить тот стих. Правда. Так все и началось. Дерьма, конечно, было много. Мне пришлось очень постараться, дабы убедить окружающих, что я и в самом деле хочу постичь ислам. Девочки-ливанки в школе решили, что я чокнулась. Мама тоже. Кристи до сих пор не может понять. Но я услышала Господа, услышала Его голос.

Рози вновь наполнила бокал Анук шампанским:

— Не знаю, что подтолкнуло ее принять другую веру. Сама спроси ее как-нибудь. Что вынуждает людей ударяться в религию?

— Страх смерти. Невежество. Отсутствие воображения. И так далее.

Ты — крепкий орешек, Анук, очень крепкий. В этот момент они услышали настойчивый сигнал автомобиля и повернулись на звук. Айша, сидя за рулем, махала им, жестами объясняя, что не знает, где припарковаться. Анук показала на эспланаду. Машины, выстроившиеся за автомобилем Айши, сердито загудели. Она кивнула и поехала к эспланаде. Рози поймала взгляд официанта и попросила его принести еще один бокал.

Подошла Айша. Вид у нее был возбужденный.

— Только что встретила дьявола в обличье семнадцатилетней наркоманки из Престона.

— Мельчает Сатана, — хмыкнула Анук.

Айша, усаживаясь за столик, тоже рассмеялась. Взяла бокал:

— Мне сейчас выпить в самый раз.

— Что случилось?

Айша глянула на подруг, нахмурилась:

— Ишь расфуфырились. Я в сравнении с вами невзрачная старуха.

— Заткнись, — усмехнулась Анук. — Ты великолепна.

— Что-то не чувствую. Даже не было времени заехать домой, чтобы переодеться. Боюсь, от меня несет собачьей мочой и кошачьей кровью.

— Это твой естественный запах, — опять рассмеялась Анук. — Так что не бери в голову.

Рози улыбнулась подруге. На Айше была простая оливковая блузка и удобные синие брюки, тоже простого покроя, но она всегда выглядела замечательно, в любой одежде. Даже в свои сорок с лишним лет она оставалась стройной, с длинной грациозной шеей. У нее было худощавое, вытянутое, как у кошки, лицо с точеными чертами — лицо модели. И почти неестественно тонкая фарфоровая кожа. Она была самой красивой женщиной из всех, кого знала Рози.

— Ты выглядишь чудесно. Лучше расскажи нам, что произошло.

— Заканчиваю прием. Осталось принять только наширявшуюся девчонку, которая принесла котенка. Ему просто нужно сделать прививку, ничего серьезного. И тут в приемную влетает один из наших постоянных клиентов. У него на руках истекающий кровью пес. Его сбила машина. Трейси бежит ко мне. Я поворачиваюсь к девчонке и говорю: «Простите, у нас тяжелый случай, я вас оставлю на время». — Голос у Айши был возбужденный, но, рассказывая, она начала понемногу успокаиваться. — В общем, я пытаюсь спасти собаку, и вдруг из приемной доносится крик. Эта стерва орет, что сейчас ее время и мы сперва должны обслужить ее, а уж потом заниматься собакой. Трейси стала ее успокаивать, а та разоралась еще громче. Я оперирую пса, его хозяин плачет рядом, а эта маленькая сучка горланит на всю клинику. Увы, пес умер на столе, мне хреново, но я опять иду к девчонке, занимаюсь ее котенком, а она заявляет мне, что подаст на нас жалобу. А потом у нее еще хватило наглости предъявить претензии Трейси, потому что мы, видите ли, не даем скидок владельцам льготных карт… — С выражением негодования на лице Айша посмотрела на Рози и Анук. — И как только земля таких носит? Кто им дал право так по-хамски вести себя?

Анук откинулась на спинку стула, скрестила на груди руки:

— Не заводи меня, Айша, ой, не заводи. Нынешние детки просто отпад. Считают, что перед ними все в долгу. И родители, и учителя, и средства массовой информации — все с ними цацкаются, все внушают им, что у них есть одни только права и никаких обязанностей. Потому им не знакомо чувство приличия, у них нет нравственных ценностей. Невежественные эгоисты. Терпеть их не могу… — Анук выражала свое возмущение до смешного пылко. — Знаешь, что тебе следовало ей сказать? Если не можешь оплатить визит к ветеринару, не хрена было заводить кошку. Сволочи. Простите, но другого слова для них нет. Почему они решили, что мы им чем-то обязаны? Ну и молодежь пошла.

— Не то слово, — кивнула Айша.

Рози сидела проглотив язык. История, конечно, ужасная, думала она. Та девушка вела себя эгоистично, отказывалась понять, что речь идет о спасении умирающей собаки. Но Рози покоробила реакция подруг, их грубость. Как они не понимают, что порой у тебя просто нет денег, что порой скидка тебе просто необходима, но ты стесняешься о ней попросить и от стыда становишься наглой или агрессивной? Да, та девушка — эгоистка. Но ведь не все люди, у которых нет денег, такие, как она.

— Судя по твоему рассказу, она не совсем нормальная.

Айша резко повернулась к Рози:

— Разумеется. С чего бы ей быть нормальной, если она чем-то загадила себе мозги? Ах, бедняжка. Аж слеза прошибает. У нее нет денег, она получает пособие, принимает наркотики — идеальная жертва. Просто идеальная. И разумеется, она подаст жалобу на нас в ветеринарную службу. Как же не пожаловаться? Ведь у нее есть права… — Айша сделала ударение на последнем слове, и оно прозвучало как пощечина.

Рози переплела пальцы. Я промолчу. Мне не следует ничего говорить.

Анук жестом подозвала официанта и заказала еще одну бутылку шампанского.

— Это мир, в котором мы живем, — сухо констатировала она. — Вы представляете, что нас ждет в будущем, когда эти детки станут управлять страной? Ожидая, что им все будут подносить на блюдечке, а сами даже палец о палец не ударят. Это будет не жизнь, а ад.

Айша согласно кивнула.

Будто девочка вроде той способна пробиться к власти, подумала Рози.

Айша с сожалением посмотрела на официанта, поставившего на их столик новую бутылку шампанского:

— Нам бы поесть не мешало, а то я домой не доеду. — Она крепко обхватила себя руками. Сгущались сумерки. — Может, внутрь пойдем? — Она показала язык Анук. — Без курения обойдешься. Холодно здесь сидеть уже.

— Тогда после ужина не стреляй у меня сигарету — не получишь… — Анук понизила голос: — Я не уверена, что здесь прилично готовят.

Она назвала итальянский ресторан за углом. Рози напряглась. Айша как-то при ней упоминала этот ресторан. Дорогой. Ей не по карману.

— Хорошая идея, — согласилась Айша.

Рози почувствовала, как подруга стиснула под столом ее руку.

— Мы угощаем, — быстро сказала Айша, глядя на Анук. Та кивнула.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Рози.

Ужин был сказочный. Более точного определения и не подобрать, хотя при Гэри она ни за что не употребила бы это слово, опасаясь, что он поднимет ее на смех. Так вкусно она сто лет не ела: оссобуко[99], легко отделявшееся от косточки, свежеиспеченный хлеб с пряно-ароматными травами, восхитительное тирамису, которое понравилось бы Хьюго.

После они отвезли Анук домой. Рози была рада, что Айша отклонила приглашение подруги подняться к ней на чашечку кофе. Хьюго уже соскучился по ней, без нее он вряд ли уснет. Когда они ехали через Ярру по Пант-роуд, Айша впервые за весь вечер заговорила о предстоящем слушании:

— Я бы очень хотела пойти с тобой.

— Ты и так со мной.

— Надеюсь, этот мерзавец Гарри получит по заслугам.

Рози, у тебя самая лучшая подруга на свете, сказала она себе. Лучшая подруга на всем белом свете.

Во вторник она проснулась еще до рассвета. Ей сразу подумалось, что она заболела. Это была ее первая мысль, ибо сильная тошнота, казалось, исходила из самой сердцевины ее чрева. Наверно, месячные, решила она, но потом вспомнила, что менструация у нее была на прошлой неделе. Стараясь не разбудить крепко спавших Хьюго и Гэри, она тихонько выскользнула из постели и кинулась в туалет. Стала тужиться, пытаясь вызвать рвоту, — не получилось. Она села на сиденье унитаза и стала успокаивать себя. Это просто нервы, тихо повторяла она, словно заклинание, к вечеру все будет кончено.

Рози заварила себе чай с мятой, туго запахнула халат и вышла в сад. Погода была безветренная, но холодная. Так бывает в Мельбурне ранним утром на исходе зимы, когда за ночь испаряются все признаки наступающей весны. Рози заставила себя опуститься на старый проржавевший кухонный стул и стала ждать восхода солнца. Сидеть неподвижно на одном месте было выше ее сил, хотя она понимала, что это необходимо. Она должна сохранять неподвижность, должна сохранять спокойствие, бороться с тошнотой, которая есть не что иное, как проявление страха и трусости.

Услышав неровные шаги Гэри, направлявшегося в кухню, она быстро допила чай, вернулась в дом, и они вместе сели пить кофе. Она попросила у него закурить, и он без лишних слов свернул для нее сигарету. После она разбудила Хьюго, и тот, узнав, что его не берут на суд, разразился плачем. Милый, стала успокаивать она сына, с тобой целый день будет Конни. Слава богу, что есть эта чудная девочка. Конни специально отпросилась из школы на день, чтобы посидеть с Хьюго, хотя лучше бы ей не пропускать занятия, ведь у нее скоро экзамены. Но девочка была непреклонна. Рози, я хочу помочь вам с Хьюго. В кои-то веки Рози предоставила Гэри разбираться с сыном, а сама начала собираться. Утром кормить Хьюго грудью она не будет, решила Рози: нет времени. Тем более что его и так пора отнимать от груди. Большой уже.

Наряд она выбрала еще несколько месяцев назад. Это был строгий деловой костюм бежевого цвета, который она надевала на собеседования, когда устраивалась на работу по возвращении домой из Лондона. К тому времени, когда она кончила накладывать макияж, Гэри каким-то образом удалось успокоить Хьюго. Она сделала для сына тост. Гэри за это время принял душ и оделся. Он попросил Рози завязать ему галстук. Заметив, что у него дрожат руки, она крепко стиснула их, поцеловала его пальцы, пахнувшие табаком и мылом. Он поцеловал ее в ответ — в губы, почти страстно. Все будет хорошо, прошептал она. Шамира, захватившая по пути Конни, прибыла в начале девятого. Рози едва не расплакалась при виде подруги. На Шамире были черный свитер из тонкой шерсти и гармонирующая с ним длинная черная юбка. Волосы она распустила. Платок на ней тоже был — простой синий шелковый палантин, из-под которого ее волосы густой белокурой волной падали на свитер. Она распустила волосы. Решила не рисковать, пошутила она, когда Рози обняла ее. А то вдруг судья недолюбливает мусульман. Гэри, казалось, утратил дар речи. Он тоже крепко обнял Шамиру. Видишь, рассмеялась Шамира, смахивая с глаза слезинку, я же говорила, что в душе я по-прежнему обычная белая шваль.

Она привезла их к зданию суда в Хейдельберге. Еще не было и девяти часов, когда они припарковались, но на ступеньках, ведущих к главному входу, уже толпился народ. Многие непрерывно курили. Перед стеклянными дверями о чем-то тихо беседовали двое скучающих полицейских. Когда они приблизились к лестнице, Рози показалось, что на ступеньках собрались представили народов всего мира. Там были белые и аборигены, азиаты и выходцы из Средиземноморья, островитяне, славяне, африканцы и арабы. Все они нервничали, чувствовали себя неловко в своих дешевых синтетических костюмах и платьях. Адвокаты выделялись в толпе. Костюмы у них были из дорогих тканей, сидели безупречно.

Гэри нахмурился:

— Где, черт возьми, наш адвокат?

— Придет.

— Когда? — Гэри начал сворачивать сигарету.

От толпы отделился молодой парень в голубой рубашке, которая была ему на размер мала, и подошел к ним:

— Не одолжишь табачку, приятель?

Гэри молча протянул ему кисет. Парень взял щепотку табака и, нагло улыбаясь, вернул кисет Гэри:

— По какому делу?

— Оскорбление действием.

— Вооо каак, — нараспев протянул парень. — Я тоже… — Он подмигнул Гэри: — Мы конечно же ни в чем не виноваты, да?

Ухмыляясь, он вернулся в толпу и встал рядом с пожилой измотанной женщиной. Рози улыбнулась ей, и та в ответ скривила свое скорбное, усталое, испуганное лицо.

Скорбные, усталые, испуганные. Такими здесь были почти все лица. Она быстро глянула на своего мужа. У него было другое выражение. Такое можно было видеть на лицах некоторых мужчин в толпе. Напряженное, непроницаемое, дерзкое. Словно они бросали вызов испытанию, что приготовил им нынешний день. Как и ее муж, эти мужчины отвечали хмурыми взглядами всем, кто на них смотрел. Некоторые из них пришли не в костюмах и дешевых сорочках с галстуками, а в тренировочных штанах, толстовках с капюшонами и кожаных куртках. Рози знала, что Гэри восхищается ими, испытывает к ним уважение за то, что они отказываются участвовать в глупом фарсе. Она с легкостью читала его мысли. Рози прикусила губу. Но ведь речь идет не о нем и не о ней. Они защищают Хьюго.

Двери распахнулись, и толпа повалила в здание суда. Гэри успел выкурить еще одну сигарету до того, как наконец-то появилась запыхавшаяся Маргарет. Она извинилась за опоздание, жалуясь на пробки на дорогах. Гэри впился в нее злобным взглядом, и она умолкла на полуслове. Игнорируя Гэри, адвокат повернулась к Рози. Та представила ей Шамиру.

— Ну что, пойдем?

— Да, — недовольно буркнул Гэри. — Давно пора.

Здание суда построили всего несколько лет назад. Серый стальной памятник экономическому буму нового столетия, который уже начал приобретать унылый, запущенный вид, свойственный любому государственному учреждению. Рози казалось, что здесь пахнет моющими средствами и несбывшимися надеждами. В самом здании царила бесцветность, и даже краски висевших на стенах невзрачных пейзажей и натюрмортов, казалось, тускнели, будто подстраиваясь под черно-белое будущее. Маргарет повела их по коридору к огромному залу ожидания, где под самым потолком висел небольшой телевизионный экран, на котором телеповар беззвучно рассказывал, как готовить карри по-тайски. Это выглядело довольно смешно. Они нашли места, и Маргарет, оставив их, пошла посмотреть расписание, висевшее на двери зала заседания.

— Сегодня рассматривается много дел, — сообщила она по возвращении, водя взглядом по толпе. На них она не смотрела. — Но мы не очень далеко. Дай бог все удачно сложится, нас, возможно, вызовут еще до полудня.

Гэри воззрился на нее:

— Кто судья?

— Эмметт. Она нормальная. — Маргарет по-прежнему не смотрела на него.

— Что значит «нормальная»?

Рози предостерегающе положила руку на колено мужа. Не зли ее. Она на нашей стороне.

— Хороший судья. — Маргарет хотела еще что-то добавить и вдруг внезапно умолкла. Они все разом обернулись.

Она не видела Гарри с того ужасного дня, когда он пришел к ним домой, чтобы извиниться. Хотя ведь он не раскаивался. Это было очевидно. Она никогда не забудет его презрительную усмешку. Он не сожалел о своем поступке. Он пришел поглумиться над ними. Усмешка ни на мгновение не сходила с его лица. Сейчас он тоже едва заметно усмехался, оглядывая зал. Их он еще не заметил. Зато их заметили все. У Рози тревожно сжалось сердце. Гарри и его жена выделялись из толпы, стояли высоко над толпой. Не потому что они были более элегантны, утонченны, изысканны. Ничего такого и не просматривалось в новом костюме, в новом платье, в новых туфлях, в новой сумочке, в новых стрижках. Но все в них кричало, вопило о деньгах. О грязных, мерзких деньгах. И этого было достаточно, чтобы вознести их над всеми, кто был в помещении. Рози смотрела, как их адвокат, неестественно высокий, будто гигантское насекомое, втиснутое в костюм, ведет их к свободным местам. Тогда-то она и перехватила его взгляд. Усмешка, самодовольная усмешка опять играла на его губах. Но не это заставило ее охнуть, не от этого она оцепенела, ослепленная острой яростью, пронзившей все ее существо, будто электрический разряд. За ними шел следом, сопровождал их Манолис, отец Гектора.

Она стремительно направилась к нему. Гэри вскочил с места, пытаясь остановить ее, но она стряхнула с себя его руку. Урод, обидевший ее сына, хотел что-то сказать ей, но она даже не глянула на него, проигнорировала и его самого, и его красотку жену. Она подошла к отцу Гектора, и, когда заговорила, голос ее полнился гневом, но не дрожал. Вас не должно быть здесь. Как вам не стыдно? Вас не должно быть здесь. Брызги ее слюны летели на его рубашку. Ну и плевать. Их адвокат попытался вмешаться, но она уже развернулась на каблуках и зашагала к мужу и подруге. Села рядом с ними. Ее била дрожь, зато она добилась того, чего хотела. Он был пристыжен; она видела это по его глазам. Она его унизила. Вот и хорошо. Ничего другого он не заслужил. Это Айша должна быть здесь, рядом с ней, но у ее подруги хватило такта отдать должное своей семье. А ведь семья — это не только кровные узы. Они с Айшей как сестры, и Манолис это знает. Он и его жена Коула присутствовали на крестинах Хьюго. А сколько раз вместе с Манолисом и Коулой они отмечали рождество, пасху, именины, дни рождения? Сколько раз бывали гостями в их доме? Не счесть. Она была рада, что ей не хочется плакать. Это он поступил не по совести. Она никогда его не простит.

Когда они наконец-то вошли в зал суда, ей пришлось скрыть свое разочарование, так все здесь было обыденно. Над креслом судьи одиноко висел австралийский герб, в одном углу зала уже начинало расплываться желтоватое пятно сырости. Они заняли места в первом ряду и стали ждать начала слушания по их делу.

Безысходность людского существования, мирская печаль преступлений и проступков, совершенных в основном из-за денег, порой из любви или от скуки, но главным образом из-за отчаянной нужды в деньгах, — это то, что Рози вынесла из того дня. Молодые парни — по сути, мальчики, но уже с большим багажом судимостей за плечами, монотонно перечисляемых такими же молодыми скучающими полицейскими, — отвечали перед судом за кражу игрушек, радиоприемников, проигрывателей, телевизоров, дамских сумочек, рабочих инструментов, продуктов, спиртных напитков. Здесь были молодые матери, привлеченные к ответственности за махинации с пособиями по безработице, молодые женщины, укравшие в магазинах безделушки, косметику, DVD- и CD-диски и куклы для своих детей. Здесь были кающиеся мужчины, в пьяном угаре избившие незнакомых им людей возле паба просто за то, что те косо на них посмотрели. Полиция зачитывала обвинения, адвокаты — все молодые, суетливые, нетерпеливые, должно быть, бесплатно предоставленные государством — выступали с речами в пользу своих подзащитных, а потом судья в немногословных выражениях выносила решение. Казалось, работа ее тяготит, ей надоело назначать штрафы и условные наказания, приговаривать к тюремному заключению на короткий срок какого-нибудь парня, виновного в совершении четвертой ночной кражи со взломом.

Через некоторое время Рози перестала слушать. Гэри то и дело поднимался и выходил из зала, чтобы выкурить очередную сигарету. Она на него не смотрела. Она знала, о чем он думает, потому что сама начинала думать то же самое. Что мы здесь делаем? Нет, она не должна так думать. Их случай не пустяковый. В битком набитом зале, лишенном окон и декора, было слишком жарко, душно, атмосфера была гнетущая. Рози знала, что это и был тот мир, в котором вырос Гэри, мир, из которого он хотел сбежать. До нее вдруг дошло, что потерять деньги и никогда не иметь денег — это не одно и то же. Вот почему Гэри так боялся идти на суд, вот почему он так сопротивлялся, так злился. Он не хотел, чтобы она сталкивалась с этим миром.

Рози крепко держала Шамиру за руку. Она сознавала, что на противоположном конце переполненного зала сидит это чудовище Гарри со своей женой. Манолис сидел рядом с ними. Она ни разу не взглянула в их сторону. Она смотрела на усталое лицо судьи. Было видно, что женщина хочет быть доброй, что она вовсе не жаждет отправлять за решетку молодых мужчин и женщин. Но также было ясно, что она давно утратила энтузиазм и интерес к судебным процессам. Ее слова, заявления, объяснения относительно судебного протокола произносились одинаково скучным, безразличным голосом.

Боже Всемогущий, молча молилась Рози, даруй мне победу, пожалуйста, помоги мне победить.

После она поняла, что у них изначально не было ни малейших шансов выиграть дело. Обвинение зачитывал тот самый полицейский, что приходил к ним домой вечером того дня, когда ударили Хьюго. Тогда он показался ей зрелым, прямодушным человеком; он их подбадривал, разделял их возмущение. Теперь же, выступая перед судом, он краснел, мялся, тушевался. Запинался, читая свой отчет. Ответчику было предъявлено обвинение в нападении с намерением причинить тяжкие телесные повреждения ребенку. Молодой полицейский сбивчиво изложил подробности происшествия, имевшего место минувшим летом. Потом встала Маргарет. Она повторила обвинения, дав объективную оценку безобразному поведению человека, ударившего трехлетнего ребенка. В наши дни, сказала в заключение Маргарет, ничто не может оправдать такой поступок. Затем поднялся адвокат-великан и пошел в решительное наступление.

При всей своей комичной внешности — за пределами зала суда он казался смешным и нелепым, ходячей карикатурой — адвокат он был блестящий, очень хороший. Он сделал то, чего не сделала Маргарет, — рассказал историю. Ее серьезность не шла ни в какое сравнение с его даром рассказчика. Он придумал сказку про тот день и убедил всех, что это не сказка, а быль. Рози сама была на пикнике, собственными глазами видела, как тот выродок ударил ее ребенка, но впервые она была вынуждена посмотреть на произошедшее глазами Гарри. Да, верно, Хьюго замахнулся крикетной битой. Да, не исключено, что Хьюго мог бы ударить сына обвиняемого. Да, это произошло очень быстро, в мгновение ока, и через секунду все было кончено. Да, случай прискорбный, но по-человечески объяснимый. Да, верно, это естественная реакция: каждый родитель инстинктивно, не раздумывая, бросается на защиту своего ребенка. Все это абсолютно справедливо, но Рози хотелось встать и крикнуть на весь переполненный зал: все было не так. Этот человек, вот этот, что стоит сейчас перед судом, притворяясь невинным агнцем, этот человек ударил ребенка, и я видела, какое лицо было у него в ту минуту. Он хотел причинить Хьюго боль, ему это доставляло удовольствие. Я видела его лицо, он ударил умышленно. Он не ребенка своего защищал, он хотел причинить боль Хьюго. Она знала, что это было именно так; никогда она не забудет его наглую усмешку. Адвокат Гэри был именно таким, каким в ее представлении должен быть по-настоящему хороший адвокат. Он будто вышел из сериала «Закон и порядок» или «Юристы Бостона». Он был Сьюзен Дэй в «Законе Лос-Анджелеса», Пол Ньюмен в «Вердикте». Он был воплощением всего самого лучшего, что можно купить за деньги. Но он отстаивал не справедливость, он лгал. Она видела торжество в глазах Гарри, когда он ударил ее сына. Рози чувствовала себя раздавленной, ее душило отчаяние. Адвокат завершил свою речь и теперь выжидательно смотрел на судью. Рози услышала, как Гэри подле нее протяжно выдохнул. Шамира стискивала ее руку. Рози не нужно было смотреть на мужа. Они оба знали, что все кончено. И все же, и все же она всем телом подалась вперед, надеясь на чудо.

Выступление судьи было точным, умным, сочувственным и сокрушительным. Впервые за все утро она, казалось, проявила искренний интерес к делу, словно знала, что этот случай не должен был рассматриваться в душном, переполненном, безобразном зале суда. В первую очередь она сделала выговор полиции. Возможно, начала она язвительным, презрительным тоном, вы поступили несколько опрометчиво, поддержав обвинение в нападении. Молодой полицейский смотрел прямо перед собой, на лица толпы, которая, он знал, его ненавидит. Затем судья обратила взгляд на стоявшего перед ней ответчика. Рози подалась вперед, всматриваясь в его лицо. Сейчас в нем не было ни следа заносчивости, он не усмехался. Вид у него был пристыженный и испуганный. Она была уверена, что он притворяется. Ломает комедию. Насилие — не самая лучшая реакция в любой ситуации, особенно в отношении ребенка, сурово заметила ему судья. Подонок почтительно кивал, выражая свое полнейшее согласие. Чертов лжец, сволочь проклятая. Но, продолжала судья, она понимает, что в этом случае обстоятельства были исключительными, и, поскольку другие доказательства его виновности отсутствуют, она вынуждена оправдать его за недостаточностью улик. Он — трудолюбивый бизнесмен, добропорядочный гражданин, хороший супруг и отец. Прежде он только раз вступал в конфликт с законом: за ним числится всего одно мелкое правонарушение, совершенное давным-давно, в подростковом возрасте. Она не видит смысла в вынесении обвинительного приговора. Она приносит ему извинения. Ей очень жаль, что она понапрасну отняла у него время. Потом судья обратила холодный взгляд на зал. Иск отклонен.

Шамира, сидевшая подле нее, плакала, но у самой Рози слез не было. Она глянула на мужа. Тот смотрел прямо перед собой, отказываясь встречаться с ней взглядом. Вскоре суд должен был приступить к рассмотрению следующего дела, и Гэри, резко поднявшись, устремился прочь из зала. Рози с Шамирой тоже неловко встали.

Им пришлось чуть ли не бегом догонять его. Когда они втроем шли к автостоянке, кто-то окликнул сначала Рози, потом Гэри. Только услышав свое имя, он остановился и обернулся.

К ним медленным шагом приблизилась Маргарет:

— Мне очень жаль.

Гэри неприятно хохотнул:

— Сука ты.

У Маргарет был такой вид, будто он дал ей пощечину — своими словами, своей неприязнью.

— А знаешь, почему ты сука? — продолжал Гэри. — Не из-за того, что там произошло. Ясно, что они хорошо заплатили своему адвокату, и он стоит этих денег. Ты сука не потому, что твои услуги бесплатны, не потому, что ты не выполнила свою работу. Ты сука потому, что не остановила ее, позволила ей довести дело до суда… — И впервые за последние несколько часов он посмотрел прямо на Рози. Посмотрел со злостью, с пренебрежением, с презрением.

Он думает, это моя вина. Рози была потрясена. Он думает, это я во всем виновата.

Маргарет скрестила на груди руки. Едва заметно улыбнулась:

— Мне жаль, что вышло не по-вашему. Но от меня здесь мало что зависело… — Она обращалась к Гэри. Ее тон, ее улыбка были ледяными. — Ведь это вы обратились в полицию.

Гэри вдруг обмяк всем телом. Рози хотелось подойти к нему, обнять его, но ее страшила его реакция.

Он закивал — медленно, виновато.

— Вы правы. Простите. Простите, что обозвал вас. — Он повернулся и зашагал к автомобилю Шамиры. — Это я кретин.

Всю дорогу домой он не произнес ни слова. Рози тоже молчала, лишь изредка тихо поддакивала Шамире, возмущавшейся решением судьи. Слушала она ее вполуха. Ее мысли были заняты Хьюго. Что она ему скажет? Что случившееся с ним в порядке вещей? Что любой может ударить, обидеть тебя, даже если ты беззащитен? Во всей этой истории есть только один потерпевший — ее сын. Нельзя допустить, чтобы он думал, будто вся вина лежит на нем.

Едва Шамира припарковалась у их дома, как Рози открыла дверцу, выбралась из машины и помчалась к крыльцу, слыша за спиной быстрые шаги Гэри. Она должна первой добраться до Хьюго. Она повернула ключ, распахнула дверь и побежала по коридору. Конни с Хьюго сидели на кухне. На столе лежали лист упаковочной бумаги, карандаши и фломастеры. Конни устремила на нее взор, полный надежды.

Из коридора доносился топот Гэри. Рози схватила сына на руки, поцеловала его.

— Все закончилось, детка, — прошептала она, снова его целуя. — Тот ужасный дядя, что ударил тебя, наказан. У него большие неприятности. Больше он не будет распускать руки. Его посадят в тюрьму.

Она резко повернулась. В дверях стоял Гэри. Раскрыв рот, он смотрел на нее.

— Правда, папочка? — обратилась она к нему за поддержкой. — Плохой дядя наказан, правда?

Господи, ну должен же он понять. Должен понять, что она лжет ради сына.

Гэри шагнул вперед, и она вся съежилась, думая, что, сейчас он ее ударит. Но он грузно опустился на стул и медленно кивнул:

— Правда, Хьюгс. Плохой дядя наказан. — В его голосе слышались лишь подавленность и горечь поражения.

Ей просто хотелось побыть наедине с сыном. Она не хотела ничего объяснять Конни, ей опостылели утешения Шамиры, надоели упреки и нытье мужа. Она желала одного — побыть наедине с сыном. Вместе с Хьюго она вышла во двор, легла на неухоженный газон. И поведала сыну свою выдумку, которую давно хотела ему рассказать. Описала, как хороший полицейский, что в тот вечер приходил к ним домой — ты должен помнить его, Хьюго, ведь он был так добр, — объяснил суду, что произошло. Ты бы это слышал! Все, кто сидел в переполненном зале, были потрясены, пришли в ужас, не верили своим ушам. Потом судья — женщина-судья, Хьюго, — встала и ткнула пальцем в нехорошего дядю, который ударил тебя. Знаешь, что она сказала ему? Хьюго кивнул, улыбаясь, посмотрел на нее. Никто не смеет бить ребенка? Верно, детка, именно так она и сказала. И его посадят в тюрьму? Да, плохого дядю посадят в тюрьму. Хьюго вырвал из сухой твердой почвы пучок травы. Опять посмотрел на нее. А Адам рассердится на меня за то, что я посадил его дядю в тюрьму? Нет, нет, что ты, дорогой, ни в коем случае. Никто на тебя не рассердится. Никто. Хьюго тронул ее грудь. Можно мне сисю? Она медлила с ответом. Наконец сказала твердо: Хьюго, на следующий год ты пойдешь в садик. А там, как ты понимаешь, ты уже не сможешь сосать сисю. Мальчик кивнул, потом заулыбался, снова тронул ее грудь. А сейчас можно сисю? Да, рассмеялась она, целуя сына. Она готова была зацеловать его. Они легли на траву. Хьюго распластался на ней. Она услышала стук двери. Над ними возвышался Гэри.

— Шамира повезла Конни домой.

Она кивнула. Говорить ей не хотелось.

— А я пошел в паб.

Разумеется.

Она закрыла глаза. Она ощущала на себе тепло солнечных лучей, чувствовала дразнящее подергивание соска, вызываемое сосательными движениями Хьюго. Хлопнула входная дверь, и она вздохнула с облегчением.

К ужину Гэри не вернулся. Она сняла с рычага трубку телефона, поставила на беззвучный режим свой мобильник. Ей казалось, она сойдет с ума от звонков, не дававших ей покоя всю вторую половину дня. Сначала Шамира оставила сообщение, потом Айша, потом Анук, потом снова Шамира. И Конни тоже позвонила. В какой-то момент, когда вместе с Хьюго она в энный раз смотрела и пересматривала по видео концерт «Уиглз», они услышали стук в дверь. Она приложила палец к губам. Прошептала: «Шшш… давай притворимся, будто нас нет дома». Подражая ей, он тоже прижал палец к губам и прошипел: «Шшш…» Потом внезапно сорвался с дивана:

— Вдруг это Ричи?

— Ричи в школе. Это не Ричи.

— А мы ведь можем позвонить Ричи? Можем сказать ему, что плохого дядю посадили в тюрьму?

— Мы завтра ему позвоним.

Ему нужен братик. Братик или сестренка. Пора еще раз поговорить с Гэри. Они и так слишком долго тянули. Нет, она несправедлива к себе. Последние месяцы она не могла думать ни о чем, кроме судебного процесса, будь он проклят. Что ж, суд состоялся, надо жить дальше, нельзя впадать в депрессию. В следующем году ей исполнится сорок, она стареет. А она готова ко второму ребенку, ей хочется еще раз забеременеть. Сегодня вечером обсудить это не получится: он будет слишком пьян. Они поговорят в выходные. Поговорят о школах для Хьюго; возможно, ей удастся завести разговор о покупке дома. И если он упрется, черт с ним, она просто продырявит презерватив. Он и не заметит. Неужели он не видит, как отчаянно его сын нуждается в братике или сестренке, как он жаждет общения с другими детьми?

К десяти Гэри все еще не появился. Она потягивала уже третий бокал вина, приняла полтаблетки просроченного валиума, который нашла в шкафчике ванной. Но сон не шел. В будни Гэри никогда не гулял допоздна. Свой мобильный он оставил дома, связаться с ним она никак не могла. Она попыталась заснуть рядом с Хьюго — не удалось. Ей не давала покоя мысль, что Гэри может сделать с собой что-то ужасное. Не в силах усидеть на месте, она мерила шагами кухню, поглядывая на часы. В половине одиннадцатого она приняла решение. Дрожащими пальцами набрала номер. Шамира сняла трубку после третьего звонка:

— Рози, что стряслось?

Она разразилась громкими судорожными всхлипами, сквозь которые прорывались нечленораздельные слова. Сначала она хотела позвонить Айше, но побоялась нарваться на Гектора. В ее сознание стал проникать встревоженный голос Шамиры: та засыпала ее вопросами. Она слышала, как Билал на другом конце провода спрашивает жену, что случилось.

Она несколько раз глубоко вздохнула, обрела дар речи:

— Я не знаю, где Гэри. Мне страшно.

— Хочешь приехать к нам? — Она услышала, как Билал выразил протест, но Шамира быстро его осадила. — Приезжай. Приезжай прямо сейчас.

Хьюго захныкал, когда она понесла его в машину, но мальчик тут же вновь погрузился в сон, едва она пристегнула его в автокресле. Она плохо понимала, как ей удалось доехать до дома подруги, ведь она была пьяна, взвинчена, с трудом видела дорогу сквозь слезы.

Шамира забрала у нее Хьюго и положила его спать рядом с Ибби.

Билал, в спортивных штанах и толстовке с капюшоном, пил чай, когда приехала Рози.

— Я боюсь, он сделает с собой что-нибудь ужасное.

— Ты знаешь, где он?

Рози покачала головой:

— Он сказал, что пойдет в паб.

— В какой?

Билал задавал вопросы отрывистым резким тоном. Она не могла ему отвечать — смотрела на свои ноги. Ей нужны новые тапочки. Те, что были на ней, протерлись на швах, разваливались. Она понятия не имела, в какой паб отправился ее муж; она не знала, в какие пабы он ходит. Это была его другая жизнь, в которой не было места ни ей, ни Хьюго. И она не хотела знать, какие заведения он посещает, с кем встречается, что делает в пьяном угаре.

— Не знаю.

Билал одним глотком допил чай:

— Я найду его.

Рози заметила, как ее подруга с мужем переглянулись. Глаза Шамиры полнились откровенной, неприкрытой благодарностью.

Она неуклюже поднялась на ноги:

— Я с тобой.

— Нет.

Она вырвалась от Шамиры и последовала за Билалом в прихожую.

— Билал его найдет, — крикнула ей вслед подруга.

— Нет, я иду с ним. Он — мой муж. Я должна пойти.

Сначала они отправились в «Клифтон», находившийся поблизости от ее дома, но этот паб уже закрылся. Они заглянули в «Терминус», потом в ирландский паб на Квинз-парейд и затем отправились в Коллингвуд. Гэри они нашли в пабе на Джонстон-стрит. Он сидел в глубине зала, за одним столиком с тремя незнакомыми ей мужчинами. Когда они приблизились к ним, она увидела, что двое из мужчин — аборигены. Она была рада, что с ней Билал. Он знал, что сказать, как действовать, что делать. Он защитит ее.

Гэри был мертвецки пьян. Ему пришлось прищуриться, чтобы сфокусировать взгляд. Узнав их, он разразился хохотом. Повернулся к одному из своих собутыльников. Это был огромный тучный мужчина — сплошь одно толстое, ходящее ходуном брюхо. Его круглое, как луна, лицо и обритая голова имели цвет темного эля; кожа обветренная, жесткая, как подошва. Один глаз был полузакрыт, под ним расплывается багровый синяк. Гэри ткнул пальцем в Билала.

— Это он, — заплетающимся языком произнес он. — Тот самый мужик, из ваших, про которого я вам говорил.

Вид у Гэри был горделивый, будто Билал появился в пабе по его повелению.

Жирный абориген протянул ему руку. Рози отметила, что он несколько раз ломал нос, что его руку, словно паутина, оплетают поблекшие татуировки.

— Как дела, братан?

Билал пожал руки обоим аборигенам. Третий из незнакомцев, белый, тщедушный молодой парень в надетой козырьком назад замусоленной бейсболке с надписью «Мэгпайз»[100], тарабанил пальцем по столу. Билал его проигнорировал.

— Давай пивка с нами, братан.

— Я не пью.

Жирный абориген расхохотался. Глыбы жира на нем затряслись, заколыхались по всему телу.

— Всего один бокал. Давай.

Билал выразил свой отказ почти незаметно — лишь слегка качнул головой. Он показал на Гэри:

— Я пришел за ним. Он — семейный человек. Дома его ждет маленький сын.

— Выпьем, и забирай его. Какие проблемы? — Жирный абориген подмигнул Рози: — Хочешь выпить, красавица, а?

Билал не позволил ей ответить. Он тронул Гэри за плечо.

Тот отпрянул от него:

— Отвали. Я хочу выпить. Угости меня или проваливай.

Его собутыльники за столом захохотали. Гэри сначала удивился, потом самодовольно засиял, улыбаясь своим приятелям.

Жирный абориген, глядя на Билала, предостерегающе поднял руку:

— Похоже, твой друг хочет остаться здесь, братан. Не волнуйся, мы о нем позаботимся, — обратился он к Рози.

Она сознавала, что теперь все, кто был в пабе, смотрит на них, что хозяин заведения за стойкой бара насторожился.

— Гэри, пойдем домой, прошу тебя, — умоляюще произнесла она.

Гэри тряхнул головой — яростно, непреклонно, как ребенок. Сейчас он был похож на Хьюго.

— Не хочу домой. Не хочу иметь ничего общего с домом.

Это произошло внезапно. Билал схватил Гэри за шкирку и вытащил его из-за стола. Она услышала треск рвущейся ткани и вскрикнула. Она испугалась. Билал вновь превратился в Терри — в того молодого парня, который любил выпить, любил подраться, в того молодого парня, который наводил на нее страх. Она боялась, что он ударит ее мужа. К их столику с криком ринулся хозяин заведения.

Жирный абориген стал неуклюже подниматься, но владелец паба положил руку ему на плечо:

— Я сам все улажу, приятель.

Билал все еще держал Гэри за ворот рубашки. Тот, шокированный, перепуганный, опять стал похож на ребенка.

Хозяин паба, маленького росточка, но крепкий, с бочкообразной грудью, впился в Билала свирепым взглядом:

— Уходи, или я вызову полицию.

На какое-то мгновение Рози показалось, что Билал его ударит. Но тот выпустил Гэри, развернулся и вышел из паба. Тщедушный белый парень, сидевший за столиком Гэри, насмешливо заулюлюкал ему вслед:

— Что, мужик, не тянешь на Энтони Мандайна[101]?

Оба аборигена молчали, сидя с каменными лицами.

— Гэри, пойдем домой, прошу тебя.

— Отвали.

Она не знала, как ей быть.

Гэри вздохнул и с жалостью посмотрел на нее:

— Рози, иди домой, ладно? Я не наделаю глупостей. Я просто хочу напиться, неужели не ясно? — Он взглядом умолял ее. — Я просто хочу напиться, чтобы забыть и тебя, и Хьюго.

Билал ждал ее в машине. Едва завидев ее, он тут же завел мотор. Она села, пристегнулась ремнем безопасности:

— Прости.

Билал показал на человека, следом за ней вышедшего из паба. Тот, закурив, смотрел на их автомобиль.

— Знаешь, зачем он вышел?

Рози глянула на стоявшего у входа мужчину — она впервые его видела — и покачала головой.

— Это доброхот, — тихо сказал Билал, трогая машину с места. — Следит, чтобы я не причинил тебе зла. Дает мне понять, что он запомнил номер моей машины. Недоумевает, что может связывать такую милую белую женщину, как ты, с черным парнем вроде меня. — Билал захохотал, всем телом раскачиваясь взад-вперед, спиной то и дело ударяясь о спинку кресла, — так ему было смешно.

Он не позволил ей сесть за руль, сам отвез ее и Хьюго домой. Ты пьяна, сказал он. Она отнесла сына в кровать и пришла на кухню. Билал курил сигарету. Все ее существо будто пронзил электрический разряд. От него исходил запах ночи, запах адреналина, пота — резкий, возбуждающий. Казалось, он заполнил собой всю ее кухню. Его лицо, его грубая кожа, блестящие черные глаза были одновременно красивы и безобразны. Что если я упаду перед тобой на колени? — вдруг подумала она. Что если возьму в рот твой член? Стал бы ты лучше относиться ко мне, если б я сделала тебе минет? В воображении замелькали кадры из коллекции порнофильмов Гэри: «Тебе нравится черный член? Хочешь пососать мой большой черный член?»

Билал жестом показал на один из стульев, и Рози села напротив него. Он протянул ей пачку сигарет. Она взяла одну дрожащими руками. Он дал ей прикурить:

— Сейчас я скажу тебе кое-что, и хочу, чтобы ты выслушала меня не перебивая. Понятно?

Она кивнула. Почему она перед ним робеет?

— Сегодня впервые после долгого, многолетнего перерыва я побывал в пабе… — Он он произнес это странным тоном, словно сам удивлялся собственным словам. — Сам не понимаю, как мне могли нравиться такие места. Они отвратительны. — Он прищурился.

Она не должна отводить взгляд, не должна его бояться.

— Я не хочу, чтобы ты, твой муж или твой сын имели что-то общее с моей семьей. Вы напоминаете мне ту жизнь, в которую я не хочу возвращаться. Я не хочу, чтобы ты общалась с моей женой, не хочу, чтобы ты была ее подругой. Я просто хочу быть хорошим человеком, просто хочу защитить свою семью. Я не думаю, что ты — хороший человек, Рози. Прости, но ты не нашего круга. У тебя плохая кровь. Мы с Сэмми избегаем таких, как вы. Это ясно? Пообещай, что не будешь звонить моей жене, не будешь видеться с ней. Я просто хочу, чтобы ты пообещала, что ты оставишь мою семью в покое.

Она ничего не чувствовала. Нет, не совсем так. Она испытала облегчение. Она оказалась права: он никогда ей не доверял. Он знал, что она представляет собой на самом деле.

— Да, обещаю, — ответила она.

— Вот и хорошо. Утром я пригоню сюда твою машину. Ключи оставлю в почтовом ящике. — Билал затушил сигарету, взял свои ключи и, не сказав больше ни слова, удалился. На протяжении долгого времени она сидела не шелохнувшись. Потом подошла к холодильнику, достала бутылку вина и налила себе еще один бокал.

Она была шлюхой. Превратилась в шлюху после того, как их бросил отец и они потеряли дом. Ей было шестнадцать. Девочки в школе перестали с ней разговаривать. Не все сразу, и даже не демонстративно. Они просто не стали приглашать ее к себе, и никто из ее школьных друзей не пришел посмотреть ее новую квартиру. Сказали, что это очень далеко, все равно что за тысячу миль от их побережья. Вот тогда-то она и узнала, что такое деньги, поняла, что деньги — это все.

Она им отомстила. Спала с их парнями, с их братьями. Спала с их отцами. Она продолжала блудить и в новой школе, в государственной школе, где было полно парней, готовых с ней поразвлечься. Она трахалась и трахалась; однажды вечером отдалась сразу семерым. Тогда она сильно порвалась, истекала кровью. Все в новой школе знали, что она собой представляет. Новенькая была шлюхой.

Одна лишь Айша ее защищала. Как же она жалела, что Айша не вышла замуж за Эдди. Но, разумеется, Айша была слишком хороша для Эдди. Айша ее защищала, познакомила ее с Анук. Она с благоговением взирала на старших подруг, рисовавших ей жизнь за пределами Перта и пустыни, вдали от ее океана, советовавших ей бежать из болота, в котором она жила. В их присутствии она никогда не распускалась. Она прятала от них свое истинное «я». Потом они обе уехали, отправились на восток, в Мельбурн, и она осталась одна. Познакомилась с Цюи. Ему было всего тридцать пять, но для нее он был почти старик. Он был ей отцом, возлюбленным, ее любовником-бизнесменом из Гонконга. Цюи заботился о ней, стал первым человеком, который покупал ей вещи. Она перестала спать с другими парнями. Она стала шлюхой Цюи. Потом он уехал. Без предупреждения. У нее не было ни его телефона, ни адреса, она даже не знала его фамилии. Он просто исчез. Она ему надоела. Цюи знал, какая она — видел ее насквозь. Люди, которых она любила, понятия не имели, какая она, кем была. Айша не знала, Гэри не знал, Анук. И Хьюго никогда не узнает. Она была той, кого разглядел в ней Билал. Он всегда видел ее насквозь. Так же, как и ее мать. Ты потаскуха, Розалинда. Дрянь, отребье. Ты — шлюха.

Нет. Она — мать. Казалось, нужна целая вечность, чтобы встать со стула. Но она заставила себя встать. Заковыляла по коридору, открыла дверь в спальню и рухнула на постель рядом с Хьюго. Мальчик проснулся в слезах. Она обняла его крепко, так крепко, что буквально слилась с ним. Все хорошо, Хьюго, плохого дяди больше нет, плохой дядя больше нас не обидит. Повторяя это снова и снова, она заснула вместе с сыном.

На следующее утро она обнаружила мужа мертвецки пьяным на полу в гостиной. Ее чуть не стошнило от его вони: он обделался в штаны. Она подняла его, дотащила до ванной. Там сняла с него грязную одежду, выкупала его и уложила в постель. Потом накормила Хьюго, позвонила начальнику Гэри, сказала ему, что ее муж болен и не сможет выйти на работу. После повела Хьюго в парк, покачала его на качелях. Когда они вернулись, ее автомобиль стоял у дома, ключи от него лежали в почтовом ящике. После обеда она позвонила на мобильный Айше, и, когда подруга стала ее утешать, она расплакалась. Ему это сошло с рук, Айша, он вышел сухим из воды.

Гэри, раскаивающийся, виноватый, не притрагивался к спиртному до пятницы. В субботу вечером она запекла рыбу и поджарила картошку для Хьюго. Когда они смотрели фильм «Вилли Вонка и шоколадная фабрика», позвонила Айша. Она сообщила, что Шамира с Билалом выиграли аукцион и теперь дом в Томастауне принадлежит им. Они выиграли, дом их.

— Я так рада, — выпалила в трубку Рози и, хотя Айша не могла ее видеть, широко, лучезарно улыбнулась. — Я так рада за них, — повторяла она. — Так рада.

Манолис

Это ужасно, просто ужасно, думал он, глядя на черно-белую фотографию. Такой молодой — и умер. Парню было всего тридцать два года. Он поправил на лице очки, прищурился, посмотрел на короткий некролог рядом с фотографией. Стефанос Хаклис, тридцати двух лет, любимый сын Пантелиса и Евангелики Хаклис. Наш ненаглядный любимый сынок. Отпевание будет проходить в церкви Богоматери в Болвине[102]. Ни жены, ни детей. Ни слова о том, чем была вызвана его смерть. Манолис вновь впился взглядом в фотографию. Молодой парень лениво улыбается в объектив; аккуратная короткая стрижка, как у солдата. Должно быть, снимок сделан на свадьбе или на крестинах. Видно, что парень чувствует себя неловко в пиджаке, тесной сорочке и галстуке. Такой симпатичный мальчик, и умер, не успев стать отцом. Ужасно, когда умирают молодые.

Манолис посмотрел поверх очков, воздевая глаза к небесам, где, как говорили, находится рай. Господи, если Ты не выдумка, значит, Ты — глупец. Нет ни логики, ни справедливости в мире, что Ты сотворил. Как же можно считать Тебя Вседержителем? Он тотчас же молча извинился перед Девой Марией за свое богохульство, хотя стыдно ему не было: он ничуть не сожалел о том, что его посещают столь нечестивые мысли. В свои шестьдесят девять лет Манолис был все еще благословенно крепким, разве что от случая к случаю ревматизм давал о себе знать, но от Бога и церкви сейчас он находился дальше, чем в любой другой период своей жизни. В молодости, опасаясь гнева Божьего, он не осмеливался ставить под сомнение Его замыслы. Теперь ему было все равно. Плевать. Нет ни рая, ни ада, а Бог, если Он и существует, это нечто непонятное, непостижимая тайна. А вот смерть тридцатидвухлетнего парня, скончавшегося — может, от рака или в результате автомобильной аварии либо покончившего с собой, — в неприлично молодом возрасте, — это факт, голая, жестокая правда. Манолис поежился — будто почувствовал дыхание смерти — и, свернув газету, продолжал читать некрологи. Лицо молодого парня стояло перед глазами. Он хотел его забыть.

Анна Паксимидис, семидесяти восьми лет. Ну, это еще ничего. Анастасиос Христофорус, шестидесяти трех лет. Не очень старый, но на фотографии вид у него тучный и нездоровый. Слишком хорошо ты жил, Анастасиос, пожурил лицо на снимке Манолис. Димитриос Кафенцис, семидесяти двух лет. Отлично, отлично, подходящий возраст: и жизнь повидал, и в немощного старика не успел превратиться. Чего он сам особенно боялся.

— Маноли! — неожиданно раздался пронзительный крик жены, наверно вспугнувший души умерших, плененные на газетной странице. — Кофе хочешь?

— Да, — буркнул он.

— Что? — крикнула она опять.

— Да, — на этот раз громко отозвался он, вновь утыкаясь взглядом в газету.

Тимиос Караманцис. Фотографии нет. Указан только возраст почившего. Семьдесят один год. Похороны состоятся в Донкастере[103]. Его кончину оплакивали жена — Параскеви, дети — Стелла и Джон — и внуки — Афина, Сэмюэль и Тимоти. Манолис отложил газету и быстро произвел в уме некоторые расчеты. Возраст приемлемый: Тимиос был лишь на пару лет старше его самого. Что касается Донкастера, мало ли где приходится заканчивать свою жизнь. Но, конечно, это тот самый Тимиос. Та же фамилия, жену зовут Параскеви. Да, это он. Когда они виделись в последний раз? Маноли обругал себя за тугодумство. Соображай быстрей, подстегнул он себя. Неужели на крестинах Елизаветы? Бог мой, надо же, более сорока лет назад.

Жена вынесла кофе и опустилась на старый кухонный стул, который выставили на веранду еще тогда, когда дети жили дома. Несколько поколений кошек в хлам изодрали его обтянутые винилом спинку и сиденье, проржавевшие ножки приобрели почти что цвет золота, но у них с Коулой не хватало духу его выбросить. Этот стул служил им с тех пор, как они приобрели свой первый дом на севере Мельбурна. Коула взяла первую полосу «Неос космос»[104] и принялась читать, осторожно дуя на кофе. Горячим этот напиток она никогда не пила.

— Что пишут, муж?

Он крякнул:

— Да я просто некрологи читаю.

— Почитай вслух.

Манолис начал читать, медленно, одним глазом наблюдая за женой.

Она печально зацокала языком, услышав про смерть тридцатидвухлетнего парня. В отличие от мужа она не стала проклинать Бога, а лишь горько посетовала на несправедливость судьбы. Он прочитал о кончине Тимиоса, и поначалу она никак не отреагировала. Он перешел к следующему некрологу, и вдруг услышал, как она охнула. Он остановился, глядя на жену поверх очков.

— Manoli mou[105], думаешь, это Тимио из Эпира[106]?

— Возможно.

— Бедняга.

Они умолкли, сидели в тишине, каждый вспоминал свое. Манолис и Тимиос вместе работали на заводе по производству «фордов», угробили молодость на этой работе. Тимиос был прилежным работником и, что более важно, хорошим другом. Самые лучшие вечеринки всегда проводились в доме Тимиоса, он был щедрый и радушный хозяин. Его жена, очаровательная брюнетка со славянской внешностью, тоже была полна жизни и любила принимать гостей. В их доме всегда звучала музыка. Тимиос играл на гитаре, и Коула, по его настоянию, часто пела вместе с ним. У Манолиса никогда особо не было времени на ту крестьянскую ерунду, которая нравилась Тимиосу и Коуле — на заунывный бред об орлах, пастухах и забытых богом каменных глыбах, однако у его жены в молодости был чудесный голос. Именно в доме Тимиоса он с ней познакомился. Поначалу он не обратил на нее внимания — она была довольно мила, разве что мала ростом, впрочем, как и многие юные селянки из Греции, в те дни толпами прибывавшие в Австралию на кораблях. Он почти не замечал ее, пока не услышал, как она поет. Она улыбалась, как само счастье, когда пела. Голос у нее был чистый, бодрящий, будто прозрачный горный поток, будто первые теплые лучи летнего солнца.

На следующий день, работая на конвейере, он спросил про нее у Тимиоса.

— Хорошая девушка. И красивая.

Им приходилось перекрикивать оглушительный грохот станков.

— Маленькая очень.

— А кого ты ищешь, Маноли? Немка, что ль, тебе нужна? Коула красива, настоящая хозяйка. Параскеви знала ее семью, когда жила в Греции. Она хорошего рода.

В следующие выходные Параскеви с Тимиосом устроили очередную вечеринку. Манолис почти не разговаривал с Коулой, но глаз с нее не спускал. Она была не Софи Лорен, но вполне симпатична, а когда улыбалась, так и вовсе расцветала. И еще она была сильной личностью, обладала мужеством. Это было видно по тому, как она поет, как смело возражает, спорит с мужчинами. На следующей неделе на работе Манолис стал расспрашивать Тимиоса о ее семье.

— Ну, что тебе сказать? Насколько я знаю, они — порядочная, хорошая семья, из селения неподалеку от Янины, как и Параскеви. Не богаты, так ведь кто из нас богат? Здесь у нее только двоюродный брат. Хороший человек, из правых, но не фанатик. С ним можно спорить. Коула живет у него и его жены в Ричмонде… — Тимиос хитро улыбнулся: — Что, берешь ее в жены?

Что он ответил другу, прямо тогда, утром, на заводе? Старость — не радость. Есть случаи из далекого прошлого, которые он помнит ясно, во всех подробностях, более живо, чем события недельной давности. Ясно помнит, как пела Коула, как Тимиос играл на гитаре, помнит высокий викторианский потолок с нарядным орнаментом в доме друга. Но не может вспомнить, что ответил ему в тот день. Тогда ли он принял решение сделать предложение Коуле? Или через несколько дней после того разговора? Через несколько недель? Через несколько месяцев? Плохо, что он не может это вспомнить. Впрочем, какая разница? Через какое-то время после того разговора вместе с Тимиосом он пришел в дом двоюродного брата Коулы и попросил у него ее руки.

Воспоминания Коулы были сродни его собственным:

— Мы познакомились в доме Тимио и Параскеви.

Манолис кивнул, посмотрел на жену. Ее пухлые щеки опали, на газету медленно капали слезы. Он перегнулся и заключил ее руку в свою ладонь. Она улыбнулась ему, обозвала себя глупой старухой, но руки его не выпустила. Старение — неприятный процесс, мучительный, но у старости тоже есть свои преимущества. Когда ему шел пятый десяток и даже шестой, пожалуй, не проходило и дня, чтобы он не пожалел о том, что женился, обременил себя женой и детьми. Но старость заглушила мечты, смягчила желания, даже самые страстные и причудливые. Теперь ему было ясно, что Коула — хорошая супруга. Стойкая женщина. Много ли мужчин могут сказать такое о своих женах?

— Надо бы сходить на похороны.

Коула энергично кивнула. Ее кофе немного остыл, и она теперь пила его маленькими глоточками.

— Тебе с ним всегда было весело, да?

— Да, большой был шутник, — улыбнулся Манолис.

— Приятно будет повидаться с Параскеви.

— Да, вы были как сестры.

Коула громко фыркнула. Ее лицо сморщилось в презрительную усмешку.

— Ближе, чем сестры. Мои сестры меня забыли.

Манолис не отреагировал на ее слова. Он был не в настроении слушать подобную чепуху. Разумеется, родные ее не забыли. Просто они находились слишком далеко, у каждого из них была своя жизнь — семья, работа, дети, внуки, каждый переживал собственные потери и смерть близких. И они не могли поделиться с ней своими горестями и радостями. Океаны, полмира отделяли их от нее. Так уж сложилась судьба. Кого тут винить?

— Ни одна из них даже не потрудится поднять трубку телефона.

— Мария звонила на именины Адама.

Коула опять фыркнула:

— Не говори мне о ней. Она позвонила лишь для того, чтобы рассказать мне про то, как она отдыхала в Турции и Болгарии. Ей просто хотелось похвастаться, показать, какая она стала культурная. Тоже мне. Строит из себя европейку… — Коула допила кофе и со стуком поставила чашку на блюдце. — Пусть убираются ко всем чертям.

— Может, съездим к ним?

— Опять? Муж, ты чокнулся. Они бы хоть раз нас навестили. Я уже более сорока лет живу в этой забытой богом стране, и за это время ни одна сволочь не взяла на себя труд меня проведать. Ни один из них даже не подумал приехать на похороны брата. А мы зачем туда поедем? С какой стати? — Коула яростно затрясла головой. — Нет уж, Маноли, я отсюда ни ногой. Кто позаботится о внуках?

Чувствуя, как в нем закипает раздражение, он глянул на сад. Пришла пора сажать кормовые бобы. Мысли о земле, о природе успокоили его.

Но Коулу, опьяненную собственной оскорбленной гордостью и уверенностью в своей правоте, уже было не остановить.

— Кто присмотрит за малышами? — не унималась она.

— Их родители, — угрюмо ответил он.

Неожиданно зазвонил телефон. Он обрадовался, так как был не в настроении пререкаться. Коула кинулась к телефону, и Манолис решил воспользоваться случаем и поработать в саду. Со стоном он поднялся со стула. Чертовы ноги, ругался он, предатели. С трудом нагнувшись, он принялся копать грядки для бобов.

Вскоре вновь появилась Коула, остановилась в дверях:

— Рано еще их сажать.

Манолис продолжать копаться в земле, горстями опуская в почву сухие кормовые бобы.

— Это Эктора. Я сказала ему про Тимио. Он говорит, что не помнит его.

— Конечно, не помнит. — Стиснув зубы, Манолис медленно выпрямился. Отряхнул ладони. — Гектору было пять или шесть, когда мы уехали из Северного Мельбурна.

— Пожалуй, ты прав. Хотя помнишь, как Тимио всегда играл с ним, подбрасывал его вверх, а Эктора кулачком бил по потолку? Ему это нравилось.

— Что он хотел?

— Сегодня привезет детей на ужин. Индианка опять работает допоздна.

Его сын был женат на Айше почти пятнадцать лет, но Коула до сих пор редко называла невестку по имени.

— У этой женщины одна работа на уме, о семье вообще не думает.

А ты только и знаешь, что пилишь.

— А чем, по-твоему, она должна заниматься? У нее есть свои обязательства, профессия. Свой бизнес.

— Это и Гектора бизнес.

Манолис отвернулся от жены. Левую ногу пронзила боль. Он поморщился, чертыхнулся.

— Это ее бизнес. Гектор к нему не имеет отношения. Наш сын — государственный служащий, а жена его — деловая женщина. Оба хорошие работники. Оба преуспевают. Так что хватит ныть.

Коула поджала губы. Манолис прошел мимо нее. На веранде он снял свои садовые тапочки, побил их о бетон. В воздух полетели крупинки земли и мелкие камешки.

— Она отказывается идти на день рождения Гарри.

Манолис сел на ступеньках веранды и потер ступни. Посмотрел на небо. С севера медленно надвигались свинцовые тучи. Дождя не было уже несколько недель. Дай бог, скоро пойдет.

— Дура она, — заявила Коула. — Неблагодарная дура. Зачем нас позорит? Зачем позорит бедного Эктору?

Он не ответил ей. Огляделся, ища глазами кошку. Со вчерашнего ужина он приберег для нее несколько рыбных голов.

— Пенелопа, Пенелопа, — позвал он. — Кис-кис-кис.

Коула повысила голос:

— И чего он не женился на гречанке?

Это был не вопрос. Это было обычное брюзжание, которое он обречен был слушать до скончания своих дней. Он пропустит ее слова мимо ушей, не позволит, чтобы она втянула его в спор. Но он зачем-то поднял глаза. Недовольное лицо Коулы вызвало у него отвращение. Женская глупость порой просто невыносима.

— Зато твоя дочь вышла замуж за грека. И что, счастлива она? Этот грек ей всю жизнь поломал.

— Пошел к черту. — Рассерженная Коула презрительно показала ему кулак и отступила в дом. — Вечно ты защищаешь индианку, — упрекнула она мужа и захлопнула дверь.

Благословенный покой. Он услышал воркование голубей, шорох у забора. Пенелопа прыгнула в сад и затем подбежала к нему. Заурчала, когда он стал гладить ее по спине.

— Ну, как жизнь, моя красавица? — прошептал он. — Не слушай ту дуру в доме. Она с ума сошла.

Кошка замурлыкала. Не обращая внимания на боль, Манолис поднялся и пошел на кухню. Коула гремела посудой, готовя обед.

— Куда ты дела рыбьи головы?

Молчание.

— Коула, куда ты положила вчера рыбьи головы?

— Выбросила.

— Бог мой, жена, я же сказал, что хочу скормить их кошке.

— Меня тошнит от твоей кошки. Нужно от нее избавиться. Дети вечно лезут к ней. Еще заразу подцепят.

— Да эта кошка чище, чем они.

— И как только тебе не стыдно? О кошке ты думаешь больше, чем о внуках. — Яростно орудуя ножом — она нарезала огурец, — Коула в изумлении покачала головой: — Ты не человек. Буду утверждать это, пока не умру. Ты не человек.

Ты никогда не умрешь. Ты — ведьма, а ведьмы живут вечно. Манолис покопался в холодильнике и нашел рыбьи головы, завернутые в фольгу. Глубоко вздохнув, он пинком захлопнул дверцу холодильника.

— Коула, — спокойно начал он. — Ты же знаешь, мне не нравится ее отношение к той глупости с Гарри и Сэнди, я ее не защищаю. Я хочу, чтобы она пошла на день рождения Гарри.

— Тогда поговори с ней. Бог знает почему, но тебя она слушает. — Коула еще не была готова к примирению.

Дьявол бы тебя побрал.

— Сделай мне кофе.

— Я готовлю обед.

— Я хочу еще кофе.

— Ты поговоришь с ней?

Манолис обвел взглядом кухню. Коула завесила все стены фотографиями внуков. Новорожденный Адам; Мелисса в зоопарке; Сава и Ангелика в деревне в Греции; школьные и рождественские снимки; дети сидят на коленях у Деда Мороза. Почему они не остаются детьми навсегда? Вырастают, становятся эгоистами. Это происходит со всеми, со всеми без исключения. Как же он устал. Человек, как долго бы он ни прожил, продолжает отчаянно, безрассудно цепляться за жизнь. Будь он собакой, кто-нибудь уже давно бы всадил ему пулю в лоб.

— Ты поговоришь с ней?

Ну вот, опять. Значит, ссоры не избежать.

— Сделай мне кофе, чтоб тебя… — Манолис потер ногу.

— Болит?

— Немного.

— Когда ты поговоришь с ней?

Неприятный, противный запах рыбы. Это Тимиос научил его рыбачить. По воскресеньям они вставали на рассвете, бросали в задок фургона свои снасти и отправлялись прямиком в Порт-Мельбурн[107]. Тогда они были молоды, страна была новая, законы другие. Свободные люди, они за рулем пили пиво, курили, пели, спорили, травили анекдоты. Никто не заставлял их пристегиваться ремнями безопасности.

— Я иду на похороны друга, — заявил он, выходя на веранду. — Умер мой друг. Гектор, Айша, Гарри, Сэнди и все прочие подождут. Вот похороню друга, потом поговорю с ней. И сделай мне чертов кофе.

Пенелопа цеплялась за его брючину. Он улыбнулся ей, бросил на бетон рыбьи головы. Потом опустился в старое кресло и стал смотреть, как кошка ест.

Поначалу он думал, что они зря поехали на похороны. В церкви, где проходило отпевание, он никогда не был, и они заблудились в переулках Донкастера. Он сидел за рулем, Коула указывала дорогу. В какой-то момент, устав от его криков, она закрыла карту и отказалась ему отвечать. Зимнее утро выдалось холодным, на газонах лежал иней, но солнце время от времени проглядывало сквозь темно-серые облака, и он запарился в своем костюме. Последний раз он надевал этот костюм очень давно, и теперь он был ему мал: ему пришлось приплюснуть рукой живот, чтобы влезть в брюки. Это вызвало на его губах улыбку. Теперь уж не похудеешь, приятель, сказал он своему отражению в зеркале ванной. Он обливался потом, когда они поднялись по ступенькам и вошли в церковь.

Служба уже началась. Они с Коулой перекрестились, поцеловали иконы и сели в заднем ряду. Церковь была заполнена народом, в основном такими же пожилыми людьми, как они сами. В первом ряду тихо плакала женщина в тяжелом бесформенном одеянии. Ее поддерживала сидевшая прямо молодая женщина, тоже в черном. Должно быть, это Параскеви и ее дочь, решил Манолис. Он вытянул шею, пытаясь лучше их рассмотреть, но сидевшие впереди заслоняли видимость. Он огляделся, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых. Его взгляд наткнулся на согбенного старика с абсолютно белыми волосами. Вроде бы он его знал когда-то, хотя трудно сказать. Коула рядом с ним начала тихо, сдержанно всхлипывать. Напомнив себе, что он пришел на похороны друга, очень хорошего человека, Манолис склонил голову, смежил веки и погрузился в воспоминания. Воображение нарисовало ему улыбающееся лицо Тимиоса, он вспомнил, как они вместе смеялись. Когда он открыл глаза, по лицу его уже текли слезы.

К тому времени, когда служба подошла к концу, он уже сотрясался от плача. Перед алтарем стоял тяжелый деревянный гроб с телом его старого друга. Гроб был открыт, и ему предстояло взглянуть на Тимиоса. Все, кто пришел на похороны, медленно потащились к алтарю. Манолис боялся, что он упадет в обморок. Он снял пиджак, перекинул его через руку. Глянул на неприветливых святых, запечатленных на стенах. Сволочи вы, думал он про себя, лжецы, никакого рая нет, есть только эта земля, одна только эта несправедливая земля. Перед ним какая-то женщина приподняла маленького мальчика, чтобы тот мог заглянуть в гроб. Было видно, что мальчик испугался. До чего же нелепы, абсурдны все эти ритуалы. Скорбящие родственники почившего, сидя в ряд, принимали соболезнования. Манолис пытался рассмотреть лицо Параскеви, но его скрывала черная вуаль. Она казалась маленькой, хрупкой. Женщина с ребенком отошла от гроба. Манолис сделал глубокий вдох и глянул в гроб.

Он не узнал безучастное лицо мертвеца. Тимиос облысел, растолстел. Старик в залоснившемся коричневом полиэстеровом костюме. Манолис ничего не чувствовал, глядя на этого незнакомца. Он издал соответствующие звуки, пролил слезу, а потом пошел к алтарю, возле которого сидели родные его друга. Его пугало, что он должен заговорить с ними, представиться им. Наверно, они будут недоумевать, кто он такой, зачем пришел. Он дождался Коулы. Жена подошла к нему, и он устремил взгляд на семью покойного. В этот момент вдова повернулась и посмотрела на них.

Параскеви с трудом поднялась со стула и упала в их объятия. Сквозь красивую кружевную вуаль Манолис увидел, что глаза у нее все те же. Она состарилась, казалось, с трудом держит спину, ее волосы поредели, лицо покрывала густая паутина морщин, но глаза не изменились. Она впилась в руку Манолиса, и, хотя сама была не в состоянии произнести ни слова, ее крепкие объятия сказали все, что можно было сказать. «Сестра моя, сестра моя», — сумела она прошептать на ухо Коуле, а потом зашлась страдальческими стонами. Манолис видел, что остальные члены семьи смотрят на них, задаются вопросом, кто эти незнакомцы, из-за которых так разволновалась их мать, их бабушка. Манолис, теперь плача, как ребенок, выдавил: «Мне очень жаль», и Параскеви отстранилась от него:

— Пойдемте к нам, прошу вас.

Он кивнул. Пошел мимо родных друга. Молодые люди крепко жали ему руку. Они не знали его, но понимали, что его появление в церкви имеет важное значение. И все его сомнения испарились. Он был рад, что они приехали.

Солнце все еще светило, когда они вышли из церкви на автостоянку. Какой-то старик, в пиджаке, но без галстука, курил сигарету. Его морщинистое лицо было похоже на желудь, на шее багровел шрам. Лицо работяги, шея работяги. Седые волосы пострижены очень коротко — наверно, парикмахер, когда стриг его, установил на машинке первый режим, предположил Манолис, — но ему повезло, что он не облысел к старости. Старик глянул на Манолиса, грустно улыбнулся. Потом, насмешливо прищурившись, подошел к нему и улыбнулся во весь рот:

— Это ты, Маноли?

— Да.

— Чертяка, — Лицо старика сияло. — Не помнишь меня?

Манолис судорожно пытался сообразить, кто бы это мог быть. В памяти вспышками всплывали имена и лица, но ни одно не ассоциировалось с человеком, который сейчас к нему обращался. К ним, вытирая глаза, подошла Коула.

— А это, должно быть, моя Коула.

Его жена, явно нервничая, сухо кивнула незнакомцу и вдруг, выронив платок, воскликнула:

— Артур!

Старик обнял ее. Из-за ее плеча подмигнул Манолису:

— Моя красавица Коула. И зачем только ты променяла меня на этого неудачника?

Медленно нагнувшись, Манолис поднял носовой платок жены. Едва взяв в руку влажный кусок ткани, он тут же вспомнил этого человека. Ясно представил танцы в клубах на Суон-стрит душными вечерами. Танассис… Артур. К концу вечера рубашка на нем была насквозь мокрая, хоть отжимай. Манолис попытался вспомнить, состояли ли Танассис и Тимиос в родстве? Троюродные братья? Впрочем, это не имело значения. Главное, что они были друзьями.

Манолис схватил Танассиса за руку и стал ее пожимать, трясти. Тот наконец высвободил свою ладонь:

— Оторвешь, чертяка.

Коула улыбнулась ему, обвела взглядом автостоянку, на которой толпились люди, пришедшие проводить в последний путь Тимиоса.

— А где Елени?

— Кто знает? — При виде замешательства, отразившегося на лице Коулы, Танассис рассмеялся: — Мы с ней сто лет как развелись. Полагаю, она теперь в Греции.

Манолис не знал, что сказать. Коула прокашлялась. Почти все, кто был на отпевании, уже уехали; носильщики готовились нести гроб. Танассис подошвой затушил окурок:

— Идете на погребение?

Манолис пожал плечами и глянул на жену. Они еще не решили, что будут делать после службы. Хотя на поминки пойти придется. Они обещали Параскеви.

— Нет, — ответила за него Коула. — Пусть с миром хоронят Тимио. А на поминки пойдем.

Танассис кивнул с печальным видом:

— Правильно. Я тоже… — Он обнял их обоих. — Пойдемте-ка, угощу вас кофе.

Он привел их в небольшое кафе в самом центре пригорода, застроенного домами с кирпичной облицовкой. Заведением владела семья иранцев. Стены украшали толстые шерстяные ковры, в простенках висели фотографии с видами Тегерана и Кума[108] 1950-х годов. Вместе с Танассисом они прошли через темный зал, мимо кухни и вышли в маленький внутренний дворик, где вплотную друг к другу стояли три исцарапанных дешевых круглых алюминиевых столика. Сиденьями служили шаткие неустойчивые лавки; из-под облезающей краски проглядывало темное твердое дерево. Кафе находилось на гребне невысокого холма. Вдалеке за низкими дощатыми заборами вырисовывались очертания города. Между заборами и контурами городских зданий простиралось море крыш из красной черепицы, и посреди этого алого моря тут и там зеленели островки высоких эвкалиптов и вязов.

Кофе был отменный — крепкий, горький. Танассис курил, рассказывая про свою жизнь. Его откровенность напомнила Манолису, что его друг всегда любил прихвастнуть. Один из его сыновей, объяснил Танассис, — адвокат. Другой сын — Манолис не помнил, был ли тот старший, — держал ресторан в Брайтоне. Жена Танассиса страдала психическим расстройством. Постепенно ее состояние ухудшилось настолько, что она перестала выходить из дома и даже с постели отказывалась подниматься. Коула, как и полагается, сочувственно заохала, но Танассис вскинул руку, останавливая ее:

— Не жалей ее. — Неожиданно он стукнул кулаком по столу.

От удара чашка Коулы подпрыгнула, опрокинулась, кофе разлился.

Извиняясь, Танассис повернулся в сторону кухни и крикнул:

— Зайта, принеси тряпку.

— Я показывал ее лучшим докторам, — продолжал он. — Положил ее в лучшую больницу в городе. Столько денег угрохал на эту суку. Ничего не помогло. Из больницы она вернулась такая же больная, как была. Просто лежит целыми днями, ничего не делая. Я с утра до ночи пашу на заводе, спину не разгибаю, домой прихожу усталый как черт, а она палец о палец не ударит. В доме грязно, постель не убрана, на плите ничего не готовится. Всюду вонь несусветная, дышать нечем. Ну как так можно жить? — Он переводил взгляд с Манолиса на Коулу, словно говоря: только попробуйте мне возразить. — На что нужна такая женщина?

Их разговору помешала молодая официантка. Она подошла к ним и стала молча вытирать их столик. Официантка была миниатюрная, смуглая. Господи, какая красотка! — подумал Манолис. Эх, где мои семнадцать лет?

Коула, не обращая внимания на девушку, грустно улыбалась Танассису.

— Женщина, не способная позаботиться о своем доме, ни на что не годна, — заявила она, затем потрепала Танассиса по руке. — Избаловались мы, Танассис, не ценим то, что имеем.

Манолис подавил смешок. Они же флиртуют друг с другом. Танассис всегда был бабником, неисправимым греховодником. В молодости он был жуткий нахал. Его плотная фигура, лукавая усмешка, ленивый взгляд плутоватых глаз нравились женщинам. Они так и пялились на него, аж шеи выворачивали. Манолиса кольнула ревность, кольнула — и тут же исчезла. Официантка принесла Коуле другую чашку кофе. Манолис поблагодарил ее. Девушка улыбнулась, одарила его милой, снисходительной улыбкой. Я ведь в дедушки тебе гожусь. Я просто старый папули[109]. Эх, старость — не радость. Старость — чудовище.

— И я ее выгнал.

Коула была шокирована оскорбительным пренебрежением, презрением, прозвучавшими в его голосе. Манолис почувствовал, как в нем всколыхнулась ярость. Елени была порядочная женщина, скромная, разве что немного робкая. Ей вообще не следовало выходить замуж за такого повесу, как Танассис. Их брак был ошибкой. Она не была совершенством. Господь наградил ее злобным языком — это был ее самый большой недостаток. Она и в молодости любила посплетничать. Но абсолютно ясно, что она была больна, мучилась. Манолис не верил в болтовню Танассиса про лучших докторов и лучшие больницы. Тот всегда был прижимист.

— А как же дети?

Танассис вскинул брови, глядя на него:

— А что дети? Дети остались со мной.

Коула охнула, потом быстро отвела глаза. Танассис рассмеялся, закурил другую сигарету:

— Да вы что в самом деле, ребята? Разумеется, они остались со мной. Она же чокнулась, подвинулась рассудком. Я выставил ее из дома. Не хватало еще, чтоб эта дрянь отравляла ложью моих детей.

В лице Коулы читался упрек. Манолис избегал взгляда Танассиса.

— Послушайте, — стал оправдываться тот, чувствуя, что они не одобряют его поступок. — Я позволяю ей видеться с ними. А как же иначе? Я ведь не зверь. Они постоянно с ней видятся, регулярно бывают в Греции. Но я не мог оставить их с ней. Это было просто немыслимо. Я сделал единственное, что можно было сделать в этой ситуации: вырастил их сам. — Его глаза горели, лицо было сурово. — А что, по-вашему, я должен был делать? Превратиться в мученика, пожертвовать своим счастьем, продолжать жить с этой коровой? — Танассис усмехнулся. — Нет уж, дудки. Есть только один Иисус Христос, и Он пострадал за нас всех. А я не мученик, я слишком люблю жизнь, и я знаю, что у меня, в отличие от Христа, только одна жизнь — эта. Нет ни рая, ни ада. Только эта жизнь. Черви и личинки уже начали глодать Тимиоса, и нас скоро ждет такая же участь. Я не извиняюсь за свой поступок.

Ты решился, думал про себя Манолис, нырнул с головой, не побоялся позора, скандала. Он посмотрел на Танассиса, и они криво усмехнулись друг другу.

Коула заметила, что мужчины молча ведут между собой разговор, из которого она исключена.

— Разумеется, ты сделал то, что должен был сделать, — чопорно, холодно произнесла она. — Но ты ведь не станешь отрицать, что дети всегда страдают при разводе родителей. — Она поджала губы, выпрямила спину — само воплощение благопристойности, благочестия и нравственной чистоты. Манолис уже в который раз спросил себя, как ему поколебать ее несгибаемую убежденность. Неужели она забыла долгие губительные годы между юностью и старостью, годы ссор, неприязни, разочарований и отчаяния?

— От проколов никто не застрахован, — ответил за него Танассис.

Дерзкое словечко их детей заставило всех троих рассмеяться.

Коула прикусила губу, покраснела. Она не забыла.

Она опять тронула Танассиса за руку:

— Артур, ты слишком много куришь.

Тот подмигнул Манолису:

— Приятель, вот почему еще я доволен, что опять стал холостяком. — Танассис озорно улыбнулся Коуле: — Никакая женщина не зудит мне в ухо, что я должен делать, а что не должен.

Коула сердито вскинула руку:

— Прекрати, Артур. Ты же знаешь, что я права. Бросай курить. Сколько тебе еще осталось? Так живи и радуйся. С внуками общайся.

— Эх, жаль, что не на тебе я женился, Коула, — с лаской в голосе отвечал Танассис. — С тобой я был бы счастлив. Прости, что этот мерзавец раньше к тебе подкатил. — Он вытащил руку из-под ее ладони и со всей силы кулаком ударил себя в грудь. — Черная смерть меня заберет, знаю. И жрать она меня начнет отсюда. — Он торжествующе выдохнул длинную спираль дыма. — А куда деваться? Черная смерть всех нас заберет.

Когда они прибыли в дом Тимиоса, там уже было полно народу. Гости тихо сидели в гостиной. Дверь им открыла юная девушка. Она провела их в дом — в удобный кирпичный дом. На стенах, не так давно освеженных белой краской, висели фотографии внуков, снимки, сделанные на свадьбах и крестинах, а также несколько памятных вещей о Греции: рельефная бронзовая гравюра с изображением Пантеона, небольшой эстамп с изображением черно-белой кошки, отдыхающей на белой террасе на фоне сапфировой синевы Эгейского моря, комболои — заморские четки с розоватыми бусинами размером с абрикос. Интерьер дома мало чем отличался от десятков греческих домов, в которых бывал Манолис, но ничто в нем не напоминало о Тимиосе, его давнем друге. В доме было много плюша, громоздких предметов мебели с вычурной обивкой; все фотографии были помещены в тяжелые позолоченные резные рамки. Тимиос всегда отличался простым, невзыскательным вкусом. А что ты ожидал увидеть? — пожурил себя Манолис. Убогое жилище холостяка? Это — дом дедушки. Юная девушка проводила их в гостиную.

Параскеви сидела между сестрами на длинном диване с высокой спинкой в стиле рококо. При виде Коулы и Манолиса она вскочила на ноги.

— Иди сюда, — велела она Коуле. — Иди сядь рядом со мной. — Одна из ее сестер послушно отодвинулась, освобождая место для гостьи.

Манолис и Танассис смущенно топтались перед телевизором.

— Афина, — распорядилась Параскеви. — Принеси стулья для своих дядьев.

Манолис, желая помочь девочке, двинулся следом за ней, но она отмахнулась от его услуг.

— Я сама.

Папули, думал он, во мне видят старика. Девочка вернулась из кухни с двумя стульями. Манолис и Танассис, поблагодарив ее, сели. Девочка устроилась на полу.

— Это моя внучка Афина.

— Ты дочь Стеллы или Джона? — спросила у девочки Коула.

— Стеллы, — ответила Афина и покраснела. По-гречески она изъяснялась не очень уверенно.

— Мы все были большими друзьями, — объяснила Параскеви, сжимая руку Коулы. — Очень хорошими друзьями. Что произошло? — обратилась она к Манолису. — Как случилось, что мы потеряли друг друга?

Эти вопросы снова и снова звучали в тот день. Гости прибывали, и Манолису казалось, будто он спустился в преисподнюю и бродит среди призраков. И сам он тоже был призраком. Что случилось? Где ты был? Где живешь? Твои дети женаты, замужем? Сколько у тебя внуков? Он встретил Янни Коркулоса, владевшего закусочной на Эррол-стрит. Встретил Ирини и Сотириса Волугосов. Коула работала с Ирини на текстильной фабрике в Коллингвуде, он — с Сотирисом на «Форде». Вечером того дня, когда пала хунта, они втроем — Тимиос, он и Сотирис — напились и отправились в бордель на Виктория-стрит. Напротив Манолиса в кресле сидел Эммануэль Цикидис. Его жена Пенелопа умерла два года назад, сообщил он Манолису, от «злой болезни» — от рака, поразившего сначала ее желудок, потом легкие. У нее так много всего вырезали, что перед смертью она походила на скелет. Рядом с Эммануэлем сидел Ставрос Маврояннис — спокойное благородное лицо, только располневшее. Волосы у него были густые и черные, как вороново крыло. Должно быть, он их красил. Его жена-австралийка стала абсолютно седой, но, в отличие от других женщин, находившихся в комнате, она и не думала это скрывать. Но она по-прежнему была красива. Когда они в молодости впервые увидели австралиек, те показались им богинями — высокие, стройные, белокурые, настоящие амазонки. Что стало с теми австралийками? Теперь они все толстые как коровы. Сандра все еще была грациозна, спину держала прямо. В семидесятых она удивила их всех, в совершенстве освоив греческий язык.

Поначалу беседа не клеилась: все сопереживали горю Параскеви. Спрашивали друг у друга о детях, о внуках, а потом умолкали, не зная, о чем еще можно говорить. Слишком много воды утекло с поры их далекой молодости. Дети, племянники и племянницы Параскеви заходили в гостиную, чтобы поприветствовать каждого нового гостя. Они были учтивы, подобающе печальны, но потом вновь удалялись на кухню, садились вокруг стола из полированного черного дерева и говорили о своем. Это все были молодые мужчины и женщины, смерть не дышала им в затылок, и потому они вскоре начинали шутить и смеяться. Внуки бегали во дворе: самые маленькие играли в прятки, постарше — в футбол. Афина со Стеллой время от времени приносили в гостиную кофе, чай, напитки, кешью и фисташки. Манолису хотелось выпить пива, но он знал, что на поминках неприлично просить столь нетраурный напиток. Поэтому он взял с подноса виски. Из кухни доносились голоса детей, по-английски обсуждавших какое-то путешествие. Один из племянников Параскеви недавно вместе с семьей вернулся из Вьетнама.

Катина, старшая сестра Параскеви, покачала головой.

— Я говорила им, что они сумасшедшие, — тихо сказала она. — Как можно было брать туда детей? — Она быстро стукнула себя в грудь и перекрестилась. — Болезни, нищета. Они не имели права увозить туда моих внуков.

Танассис громко фыркнул:

— Чепуха. Это красивая страна. Я был там в прошлом году.

Сотирис Волугос, откинувшись на стуле, подозрительно посмотрел на него:

— Разыгрываешь нас?

— Ничуть. Я туда ездил. Отличная еда, хорошие люди.

— И собаку ел? — хихикнула Катина.

Танассис покачал головой и рассмеялся:

— Катина, я ел собак в Афинах во время оккупации. Я ничего не имею против собачатины.

Женщины в ужасе заохали:

— Вы в самом деле ели собак во время войны?

Танассис неспешно кивнул, глядя на Афину:

— И не только собак… — Он издал неприятный звук, будто давился рвотой, чем шокировал всех, кто был в гостиной. — Я до сих пор просыпаюсь по ночам с мерзким вкусом змеи на языке. — Он повернулся к женщинам, сидевшим на диване: — Вьетнам — чудесная страна. Красивая. Я там десять дней жил, как король. Все дешево. Конечно, полно бедных. Но вьетнамцы — гордый народ. Я спускался в те катакомбы, где они прятались от американцев. Они жили, как крысы. Там до сих пор можно видеть следы американских бомбежек, уничтоживших целые деревни и города. Американцы душу из них вытрясли.

— А кому американцы не навредили? — ворчливо произнесла Параскеви. — Вон, смотрите, что они устроили на Ближнем Востоке. То же самое.

— Конечно, конечно, — отвечал Танассис. — Но вьетнамцам удалось победить, потому что они действовали сообща. В отличие от кретинов-арабов. Англичане сто лет назад посеяли меж ними рознь, но у них не хватает ума это понять. Если б они объединились, то весь мир бы смогли завоевать.

— Черта с два, — воскликнул Сотирис по-английски и продолжал по-гречески: — Америка никому не позволит завоевать мир. Они сами хотят рулить. Взорвут любого, кто попробует перейти им дорогу.

— Это придурок Горбачев во всем виноват. — Возбужденный Танассис чуть наклонился, достал из кармана рубашки сигареты.

Параскеви вскинула руку:

— На улицу.

— Сейчас, — Танассис катал сигарету в руке, — если б этот выродок не развалил Советский Союз, сейчас была бы страна, способная противостоять янки.

Эммануэль рассмеялся:

— Да будет тебе, Танассис, это уже история древнего мира, как Гомер и Троя. Бог с ними, с американцами. Пусть правят чем хотят, если им так нравится.

— Они не правят, а все разрушают… — Параскеви отстегнула вуаль, тряхнула головой. Волосы рассыпались по ее плечам. — И никто не смеет им перечить.

Эммануэль покачал головой:

— Неправда. Тот парень, араб, разбомбил ведь Нью-Йорк.

— Вот и молодец.

Катина нахмурилась:

— Параскеви, у тебя только что умер муж. Подумай, сколько вдов скорбящих осталось в Нью-Йорке.

Параскеви издала губами громкий хлюпающий звук, будто пукнула:

— Катина, ты серьезно? В мире столько страданий, а ты хочешь, чтоб я думала об американцах, будь они прокляты? Вот уж они бы повеселились, если б слышали это.

Завязался спор; напряженная атмосфера чопорной учтивости разрядилась. Афина подносила напитки, Манолис пил виски. Коула громко цокала языком, пытаясь перехватить его взгляд, но он ее игнорировал. Разговор с политики перешел на личную жизнь, только теперь они рассказывали о себе более откровенно, чем прежде. Вино и крепкий алкоголь развязали языки. Непринужденности также способствовало и погружение в прошлое: их вновь объединял дух товарищества, который они некогда так ценили, и только теперь, когда смерть друга вновь свела их всех вместе, они почувствовали, что им очень не хватало таких вот встреч, что они истосковались по дружескому общению. Они вновь заговорили о детях и внуках — как и все старики, отметил про себя Манолис, — но на этот раз мужчины делились своими разочарованиями, сетовали по поводу несбывшихся надежд. Рассказывали про разводы, ругали своих детей за лень, эгоизм или тупость. За то, что выбрали не ту профессию, женились не на тех, выходили замуж не за тех. Постоянно поднимались темы неуважения к старшим, наркомании и алкоголизма. Женщины — замкнутые, озабоченные — замолчали, слушая мужчин. Поначалу они отказывались признавать какие-либо сомнения относительно своих отпрысков, не участвовали в разговоре, лишь время от времени бросая предостережения своим мужьям. Заткнись, Сотири, Панайоти не виноват, что ему в жены досталась такая свинья. С Сэмми все в порядке, просто он еще не встретил хорошую девушку. Помолчи, Маноли, не надо валить все на Елизавету. Именно Сандра — разумеется, на это могла решиться только австралийка — вмешалась в разговор мужчин, встав возле Танассиса. Однако она не стала жаловаться на своих детей. Просто сказала, что порой ей туго приходится с Александрой, ведь не так-то легко растить ребенка-шизофреника.

Ни одна гречанка не созналась бы в этом, думал Манолис, с любовью глядя на Сандру. Гречанки обожают хвастаться успехами своих детей, но падают духом, если те не оправдывают их ожиданий. В комнате воцарилась тишина. Ставрос уткнулся взглядом в ковер. Он чувствует себя униженным? Ко всеобщему удивлению, Сандра громко, заливисто рассмеялась:

— Только не надо меня жалеть. Я горжусь своей Александрой, она — умница. Конечно, из года в год таскаться по больницам — не большое удовольствие. Да, нам было несладко. Но теперь она принимает лекарства, мы купили ей небольшую квартирку в Элвуде[110]. У нее все хорошо. Александра счастлива. Занимается живописью.

— Все так. — Ставрос, тепло улыбаясь жене, энергично закивал. — Вы бы видели, какие иконы она пишет. Они просто восхитительны.

Тася Мародис, до сей минуты не проронившая ни слова, глубоко вздохнула:

— У каждого из нас свой крест.

За прошедшие годы ее голос ничуть не изменился. Тихий, почти неслышный — зов крошечной напуганной птички.

— Она для нас не обуза, — отчеканила Сандра, сложив губы в суровую складку.

— А что у нее за картины?

Взгляды всех, кто был в гостиной, обратились на Афину. Девочка покраснела.

— Это большие полотна, — отвечала ей Сандра по-английски. — Она пишет портреты женщин, разных женщин — пожилых, молодых, толстых, худых. Пишет в стиле древних православных икон. Цвета богатые, насыщенные, просто фантастические… — Она улыбнулась девочке: — Ты любишь искусство?

— Я хочу стать художником.

Параскеви потрепала плечо внучки:

— Не дай бог, твой отец услышит… — Она повернулась к друзьям: — Он говорит, что искусство не приносит денег.

— Не приносит, — Сандра пожала плечами, — но Александра пишет не из-за денег.

— Афина, иди принеси твой портрет дедушки, что висит в нашей комнате. Покажи всем.

Девочка поднялась с пола и застенчиво пошла через комнату. Вернулась она с небольшим полотном. Помедлив в нерешительности, она застенчиво улыбнулась и передала картину Манолису.

Он не узнал друга в изображенном на портрете человеке с густыми седыми волосами и смуглой морщинистой кожей. Манолис не разбирался в искусстве и не мог по достоинству оценить мастерство автора картины. Он ничего не почувствовал.

— Очень хорошая работа, — похвалил Манолис девочку, передавая портрет Танассису.

Афина опять покраснела:

— Да, ничего.

Сидящие кругом пожилые люди стали передавать портрет друг другу. Каждый, как и полагается, выражал свое восхищение. Наконец портрет оказался в руках Параскеви. Она отерла слезы:

— Тимио так гордился Афиной.

— Как же ею не гордиться? — Коула улыбнулась девочке. — Такая замечательная молодая девушка. Конечно, он ею гордился.

Девочка молча забрала портрет у бабушки и вышла из гостиной.

Тася подалась вперед:

— Вы слышали про старшего сына Вики Аннастиадиса?

Ну вот, подумал Манолис, сплетни продолжаются. Задыхающийся голосок Таси вызвал у него омерзение. При всей своей робости она всегда была стервой. Теперь он вспомнил, как прежде она радовалась чужим несчастьям. Он повернулся к Танассису, собираясь завести с ним разговор, но тот вопросительно смотрел на Тасю:

— А что с ним?

Взгляд Таси, обращенный на Танассиса, блестел.

— Его посадили.

— За что?

Тася пожала плечами:

— За кражу. Как, где и что он украл, я не знаю. Но он всегда был непутевый.

Танассис сердито фыркнул:

— Вздор. Коста — хороший парень. Надежный. На него можно положиться.

Тася поджала губы:

— Возможно, Артур. И тем не менее он — вор.

Коула забарабанила пальцами по журнальному столику:

— Постучите по дереву, чтоб не сглазить наших детей.

— Ну-ну.

Разъяренная, она резко повернулась:

— Это ты о чем, Танасси?

Старик расхохотался:

— Да так, куколка, ни о чем. Что мы на самом деле знаем о своих детях? Только то, что они нам рассказывают. А много ли они нам рассказывают?

Тася начала что-то говорить, но тут же осеклась. Манолис не был уверен, что он разобрал хотя бы слово в ее невнятном бурчании, но злость, явственно прозвучавшая в ее голосе, внезапно словно тенью накрыла всю гостиную. Манолис понял, что она хотела сказать. Вот потому-то тебя и бросила жена. И тут до него дошло, что это не Танассис решился уйти от жены. Это Елени проявила мужество и ушла от него. Интересно — она сама оставила ему детей? Или он пригрозил, что свернет ей шею, если она станет с ним судиться? Наверно, я никогда не узнаю всей правды, решил Манолис. Танассиса мучает стыд, и, имея склонность к хвастовству, он всегда будет преподносить свой рассказ в лестном для себя свете. Хотя нет, не совсем так. Манолис глянул на старого друга — погрузневшая фигура, трясущиеся морщинистые руки со старческими пятнами и пожелтевшими от никотина пальцами, складки жира на затылке. Танассис был старик, но хотел верить, что он все еще бык, полный сил. А те дни давно уж миновали. Погруженный в свои мысли, Манолис не слышал, что его друг ответил Тасе, зато увидел реакцию окружающих: Афина изумленно охнула, его жена скривила рот в злорадной усмешке. Коула Тасю никогда особо не жаловала.

— Богохульник ты, Танассис. — Тася скрестила на груди руки и отвернулась от мужчин.

— Тася, — расхохотался Танассис, — ты прямо как моя жена. Вы обе из тех, кто пресмыкается перед Богом. И это все, что мне нужно знать о религии.

Тася не сдержалась.

— Атеист, — выпалила она.

Танассис ударил в ладоши. От его громкого хлопка молодые люди на кухне мгновенно замолчали.

— Браво, Тася, браво. Я — атеист и чертовски горжусь этим. Мы живем один раз, моя маленькая сплетница, только один раз. А потом превращаемся в прах, в корм для червей. Так-то вот.

Внезапно он обмяк, лицо его скукожилось. Вид у него стал испуганный, сконфуженный. Он достал из кармана рубашки сигарету и, не глядя на Тасю, смущенно извинился перед Параскеви.

Пожилая женщина — глаза у нее все еще блестели от слез — улыбнулась:

— Тимио говорил то же самое. Не волнуйся, Танасси, ты меня не оскорбил. Одному Богу известно, что нас ждет после смерти. А я знаю лишь одно: больше я никогда не увижу своего Тимио.

Танассис поднялся, сунул в рот сигарету:

— Пойду покурю.

Манолис, бросив виноватый взгляд на жену, последовал за ним, равно как и Сотирис.

Задняя веранда, обнесенная толстой дощатой стенкой до пояса, была большая, как комната. Солнце уже зашло. Малыши до вечера играли во дворе, а потом собрались в одной из свободных спален и стали смотреть кино на DVD.

Танассис закурил. Сотирис попросил у него сигарету.

— Все еще куришь?

— Раз или два в год. Теперь Ирини всю ночь будет меня пилить.

— Повезло тебе. Рядом с тобой есть человек, который о тебе заботится.

Танассис глубоко затянулся. Он смотрел на огород в темноте. Посреди двора росло красивое крепкое лимонное дерево. Сейчас оно стояло голое, но весной на нем появится много плодов. Совершенно очевидно, что это сильное дерево. Манолис проследил за взглядом Танассиса. Тимиос всегда был хорошим садоводом. Когда они жили вместе, он выращивал томаты, и каждый год на его грядках было много сочных крупных помидоров.

Манолис молча курил на веранде, глядя на своих друзей. Неужели последний раз они были вместе в том грязном борделе на Виктория-стрит? Тогда они так напились, что он никак не мог возбудиться. Закончил тем, что стал сосать грудь какой-то шлюхи, пытаясь выжать из своего полустоячего члена жалкую струйку спермы. После, вне сомнения, они еще не раз встречались на танцах, свадьбах и крестинах, но ему почему-то запомнилась именно та ночь. Он улыбнулся сам себе. Тогда они были еще те жеребцы — самоуверенные сильные самцы. Крепкие парни, паликариа. Теперь они умирают. Может, еще и не больны, но смерть уже подступила к ним, взяла их в оборот.

— Так как тебе живется холостяком, Артур? Рекомендуешь?

Сперва они думали, что Танассис не ответит. Он по-прежнему смотрел в темноту двора. Но он повернулся, прислонился к стенке веранды и уныло улыбнулся Сотирису:

— Одиноко. Очень одиноко… — Он пыхнул сигаретой. — Хотя я завел себе любовницу. Она филиппинка. Антуанетта. Славная женщина.

Манолис был шокирован. И позавидовал другу. Жестокий ты, Господи, жестокий. Мне суждено вечно завидовать этому человеку.

— Сколько ей? — Сотирис с сомнением смотрел на Танассиса.

— Сорок восемь. — Танассис громко рассмеялся, довольный тем, что удивил и смутил своих друзей. — Я с ней не живу, конечно, иначе дети отправили бы меня в психушку. — Неожиданно в его голосе послышалась горечь. — Не потому что их заботит мое душевное здоровье. Они испугались бы, что ей достанутся мои деньги. — Он затушил окурок о дерево и швырнул его, подбросив высоко, куда-то вдаль. Окурок приземлился у соседского забора. — Им не о чем беспокоиться. В завещании о ней ни слова.

— И давно ты с ней? — тихо, почти шепотом спросил Манолис.

— Десять лет. Она — хорошая женщина, клянусь. У нее своих двое. Сын уже мужчина. Дочери в этом году исполняется восемнадцать. Хорошие ребята. Нормальные. Не врачи, не адвокаты, не придурки, как наши избалованные дети. Просто нормальные. Работящие, порядочные. Честно говоря, я с удовольствием завещал бы им свои деньги. Они их больше заслуживают.

Сотирис предостерегающе положил руку на плечо Танассиса:

— Артур, послушай меня. Ты не вправе оставить своих детей без наследства. Они — твоя кровь.

Танассис стряхнул с себя его руку:

— А то я сам не понимаю! — Он выбил из пачки еще одну сигарету, снова закурил. Выпустил дым и продолжал: — Я открыл счет на Антуанетту, время от времени подкладываю туда деньги. Мои дети не знают. И не узнают, когда я умру. Все равно им достанутся все мои сбережения, достанется мой дом. Они не бедствуют. Как и все наши дети, они будут обеспечены. Им не приходится трудиться в поте лица, но без средств к существованию они не останутся.

Что на это скажешь? — думал Манолис. Он поморщился. Резкий запах табака бил в нос. Что тут скажешь? Он прав на все сто.

Сотирис докурил сигарету и перегнулся через стенку веранды. Потом повернулся к ним:

— Артур, пожалуй, ты единственный из нас, из тех, кто еще остался, до сих пор не упускаешь возможности заняться сексом. Будь я на твоем месте, я не стал бы жаловаться.

Все трое расхохотались.

Танассис внезапно стал серьезным:

— Когда мы последний раз вот так вот с вами общались? Сволочи вы, черти проклятые. Когда — я вас спрашиваю? Почему? Почему мы разбежались?

— Жизнь так сложилась.

— Почему жизнь так сложилась, Сотири?

— Сложилась, и все.

— Это не ответ.

— Мы просто обленились. Заелись и обленились. Вот тебе и весь сказ.

— Так и есть, Танасси, — ухмыльнулся Сотирис. — Маноли всегда был философ. У него на все есть своя теория.

Танассис улыбался:

— Ты прав, Маноли. Мы раздобрели, стали тяжелы на подъем.

Он обнял старого друга, повесил руку ему на шею. Манолис ощутил тяжесть, массивность его тела. Нет, Танассис еще не ослаб. Скоро начнет слабеть, но пока еще крепкий.

— Ты был философ. Ты да еще Димитри Портокалиу. Вас невозможно было заткнуть.

Рука Танассиса сдавливала ему шею. Манолис сбросил ее. Казалось, голова будто ватой набита. Как мог он забыть Димитри? Как могла память так жестоко его подвести? Были Танассис, Сотирис и Тимиос. И еще Димитри. В кофейне, на танцах, на свадьбах, на крестинах. В борделе. В тот вечер они пошли туда впятером. Конечно, их было пятеро. Димитри и Манолис приплыли в Австралию на одном корабле и по прибытии в Мельбурн поселились вместе. Кажется, это было в 1961-м. Они жили в одной комнате на Скотчмер-стрит, в доме немолодой вдовой польки с выпирающими зубами. Красотой она не отличалась, но имела облалденную фигуру, и была блондинкой, настоящей блондинкой. Они оба с ней спали. Димитри, маленький, смешной, с двумя классами образования и поверхностным знанием французского, имел тонкие усики, которые он подбривал утром и вечером. Он стал механиком. Для работы на заводе он был слишком тщедушен. Не его ли однажды чуть не раздавила машина на заводе «ДМХ»[111]? Они тогда все жутко перепугались. Где, черт возьми, сейчас Димитри? Манолис содрогнулся. Оперся о стену. Только что на него дыхнула черная смерть.

— Где Димитри? И Георгия? Где они?

Сотирис с Танассисом переглянулись.

Смерть обступала их со всех сторон. Один за другим они, словно кролики, пытались увернуться от охотничьей пули. Что такое человек? Жалкое ничтожество. Во всяком случае, на закате жизни.

Но Димитри и Георгия Портокалиу не умерли.

— Они теперь на люди не выходят, — ответил ему Танассис. — Ты слышал, что случилось с Янни?

Манолис пытался вспомнить. Сын, единственный ребенок. Боялись, что Георгия умрет при родах. Она потеряла много крови. Так это было? Коула бы вспомнила. И точно ли, что Георгия больше не могла иметь детей?

— Нет. И что с ним случилось?

— Его убили. Десять лет назад. Средь бела дня. Прямо возле его дома в Бокс-Хилл[112]. Пуля в голову, и нет больше молодого парня.

Манолис, сам того не желая, невольно трижды перекрестился:

— За что?

Танассис молчал.

— Наркотики, — ответил Сотирис.

— Неизвестно.

— А какая еще может быть причина, Танасси?

— Деньги. Секс. Все что угодно.

Сотирис покачал головой:

— Нет, это мафия, бандиты. Спланированное убийство. — Он посмотрел на Манолиса. — Так ты не слышал об этом? Все газеты писали.

— Возможно, я тогда уезжал. Был в Греции.

— К черту! — Танассис опять прицелился и швырнул к забору очередной окурок. — Неважно, по какой причине, будь она проклята, это — трагедия. Никто не заслуживает насильственной смерти.

Погруженные в свои мысли, мужчины побрели назад в дом. Манолис мало что помнил о Янни, сыне Димитри. Малыш Джонни — кажется, так его называли? Его щеки и руки всегда были измазаны в грязи. Мальчик любил полазать, был шустрый, проворный. Помнится, как-то Эктора изо всей силы пнул футбольный мяч, так что тот упал на крышу дома, где жили итальянцы. А Малыш Джонни вскарабкался по стене, ухватился за свес крыши, раскачавшись, бесстрашно забрался на крутой черепичный скат и схватил мяч, чудом остановившийся на плоском участке крыши старого дома. Синьора Уччелло с криком выбежала из дома. Сначала она была в ярости, потом пришла в ужас, испугавшись, что Янни может упасть с крыши. Она разразилась дикими воплями, сбежались другие матери. У него самого тогда сердце замерло. А его сын, затаив дыхание, с раскрытым ртом наблюдал, как его друг тянется за мячом. Мальчик схватил мяч одной рукой и торжествующе улыбнулся стоявшему внизу приятелю. Гектор! Я его достал. Эктора с облегчением перевел дух. И сам он тоже. Синьора Уччелло начала по-итальянски бранить Янни, спрыгнувшего с крыши. Георгия подбежала к сыну, крепко его обняла, а потом, разжав объятия, отвесила ему оплеуху. Пораженный мальчик удивленно таращился на мать — его губа начала кровоточить, — а потом выронил мяч и заревел. Манолис помнил, как Эктора, съежившись от страха, бежал за ним. Не бойся, сынок, сказал он ему, тебе ничего не грозит. Это было невероятное ощущение: маленький сын цеплялся за штанину его брюк, прятался за его рослой крепкой фигурой, спасаясь от истеричного гнева перепуганных женщин. Давно это было, Эктора ему тогда еще и до пупка не доставал. Очень давно жил на свете маленький Джонни Портокалиу с грязными щеками и торжествующей улыбкой на лице. Теперь он мертв, обглодан червями и личинками. Вот вам свидетельство непостижимой чудовищной жестокости Господа. Он, Манолис, жив, а Малыш Джонни мертв.

— Дядя?

Долго он так смотрит на Афину, смотрит сквозь нее в прошлое? Долго она ждет его ответа? Очнувшись от воспоминаний, он заметил, что всякие разговоры в гостиной прекратились и все взгляды обращены на него. Он, как и прежде, сидел на стуле рядом с Танассисом.

— Господи, ответь же девочке, — нетерпеливо сказала его жена. — В каких облаках ты витал?

— Прости, — тихо извинился он перед Афиной, оттягивая ворот рубашки. Дергаными движениями он расслабил узел на галстуке и глубоко вздохнул. Все еще смущенный, разволновавшийся, посмотрел на девочку: — Что ты спросила?

— Хотите что-нибудь выпить, дядя?

— Еще виски.

— Маноли? — В голосе Коулы слышалось предостережение.

Он проигнорировал жену. Господи, как ему хочется пива. Тупые, никчемные ритуалы. И все ради того, чтобы угодить их злобному Богу.

Танассис обнял его за плечи:

— Мы все стареем, Маноли, но не вздумай свихнуться, ясно?

Манолис (продолжение)

Он был пьян к тому времени, когда Коула встала, прижимая к себе сумочку. Лицо ее было полно решимости: попробуй с ней поспорь.

— Параскеви, нам пора.

Пожилая женщина яростно замотала головой:

— Останьтесь, не уезжайте. — Параскеви глянула на Манолиса, предававшегося воспоминаниям вместе с мужчинами. Они смеялись какой-то шутке Стеллио. — Мано, скажи Коуле, что вы остаетесь.

Манолис бросил взгляд на жену и качнул головой. Сейчас она не потерпит возражений. Коула не любила водить машину, тем более ночью. Если он вынудит ее остаться, она не простит его за то, что он напился на поминках.

Он поднялся со стула:

— Нам пора.

Они стали прощаться со всеми — обнимались, целовались, обменивались рукопожатиями, обещали звонить, приезжать в гости. Афина проводила их до порога. Целуя в щеку юную девушку, вдыхая дурманящий аромат молодости — боже, какое это блаженство, наслаждение, достойное одного лишь Господа, — он вспомнил, что сюда их привело трагическое событие. Смерть Тимио. Он снова выразил соболезнования, прозвучавшие невнятно — от избытка чувств и обилия выпитого спиртного. Афина помахала им на прощание, а Параскеви пошла с ними к машине. Она держала Коулу за руку:

— Нельзя, чтобы мы опять потерялись.

— Не потеряемся, обещаю.

Параскеви никак не хотела расставаться с подругой.

— Коула, он был для меня всем: днем — солнцем, ночью — луной. Боюсь, я с ума сойду без него. Ты мне нужна. Ты мне нужна. — Ее последние умоляющие слова потонули в неожиданном потоке слез.

Манолис смотрел, как две женщины, плача, обнимаются. Наконец Параскеви медленно, неохотно отстранилась от Коулы. Она чмокнула Манолиса в щеку, обмочив его своими слезами:

— Тимио любил тебя.

Знаю. И я его любил. Он это знал.

— Навещайте меня.

— Непременно.

С огромным трудом, стиснув зубы от боли, пронзившей колено, он забрался в пассажирское кресло. Коула поправила зеркала, помолилась и включила зажигание. Машина неуверенно развернулась и выехала на улицу. Манолис не без труда обернулся, глядя на уменьшающуюся фигуру Параскеви. Старая, усталая, изнуренная, в черном траурном платье, она стояла на холоде и махала им вслед.

На следующее утро он пробудился от сладостного сна. Когда он открыл глаза, на его губах играла детская улыбка. Казалось, все его члены, кости за ночь отдохнули, помолодели. Он пытался удержать в сознании сон, но приятное видение быстро рассеивалось. Во сне он видел Тимио; ночь полнилась музыкальным смехом его старого друга. Параскеви тоже была в том сне, и его жена, Коула, как и все, во сне явилась ему молодой. Такой, какой она была, когда они познакомились, когда она притягивала его взор, заставляла трепетать его сердце, его чресла — кожа бархатистая, груди, все тело упругое. Манолис сбросил с себя простыню. Спал он во фланелевой пижаме и теперь обливался потом. Черт бы тебя побрал, господи, в ошеломлении выругался он, увидев, что из ширинки его пижамных брюк выпирает набухший, возбужденный пенис. Ах ты старый мерзавец, Тимио, решил напоследок напомнить мне про молодость?

Коула была в душе. Манолис прошаркал через холл на кухню. Чуда, конечно, не произошло: его старые кости хоть и отдохнули за ночь, но не окрепли.

Морщась, он нагнулся за брики[113]. Потом осторожно согнул ноги в коленях, ухватился за них и, стиснув зубы, заставил себя резко выпрямиться. Протяжно выдохнув, стал варить кофе. Смотрел, как рыхлые комки медленно растворяются в воде, образуя густую черную жидкость. Ощущение блаженного покоя, с которым он проснулся, еще не исчезло. Он не забыл, что вчера похоронил друга: сон не вытеснил скорбь. Но напоминание о беспечной молодости, осознание неумолимого приближения смерти с новой силой пробудили в нем вкус к жизни, к грубой реальности его ныне несладкого бренного существования. Может, поэтому его член и взбрыкнул напоследок. Эта вульгарность, желание плоти и есть сама жизнь. Тимиос умер. Скоро и он, даст бог, умрет. И Коула, и Параскеви. Все они умрут. Страдания, боль, ссоры, ошибки прошлого ничего не значат. В итоге все это пустяки. Видимо, в этом смысл его сновидения? Манолис был рад, что он умрет без лютой ненависти, ожесточенности и обиды в сердце. Наверно, и Тимиос умер со спокойной душой: он был не из тех, кто копит в себе злобу. Сожаления, да. Только дурачки не знают сожалений. Сожаление, стыд, чувство вины. Хотя все они старались как могли: вырастили детей, дали им образование, крышу над головой, позаботились об их благополучии. Все они были хорошими людьми. Смерть никто не ждет с распростертыми объятиями, но она всегда приходит. Горько только, когда Бог забирает к себе молодых, еще не готовых уйти из жизни, да и не заслуживающих этого. Но смерть жестока. Увидев, что в брики поднимается пена, Манолис выключил конфорку.

Когда он разливал кофе в маленькие чашки, в кухню вошла Коула. Удивленная, но обрадованная, она потуже запахнула халат и села.

— Как голова? — Она улыбнулась ему.

— Отлично, — ответил он, тоже с улыбкой. — Я еще крепкий орешек, не волнуйся. Не рассыплюсь от нескольких стаканчиков виски.

Правда, очень скоро они уже начали пререкаться. Как оказалось, они слишком по-разному восприняли события минувшего вечера. По возвращении домой они не обсуждали поездку: слишком устали. Поели салат, сыр с хлебом и легли спать. Оба уснули мгновенно.

— Нам с тобой повезло, муж мой. — Глаза Коулы сияли. — Наши дети живут замечательно. Нам нечего стыдиться.

Уж больно подозрительно блестят ее глаза. Что это? Самодовольство? Пожалуй. А может, еще и злорадство? Он почувствовал, что теряет спокойствие духа. Коула, ничего не замечая, продолжала возбужденно тараторить:

— Конечно, нельзя винить Сандру и Ставроса за то, что дочка у них больна на голову. — Коула постучала по дереву, уголки ее рта опустились. И вдруг ее лицо просияло. — А вот сын у них, похоже, непутевый, понятия не имеет, чего он хочет от жизни. На месте Сандры я бы волосы на себе рвала. Хотя, возможно, ей все равно. Она же австралийка.

— Сандра — золото, — проворчал он. — Она всегда была умницей.

— Что до Танасси, он — хороший человек, но деградирует.

Манолис закрыл глаза. Вчера, в эйфории вновь обретенного далекого прошлого, он решил, что можно забыть про зависть и мелкие глупости поры зрелости. Он думал, что узрел истину, открыл для себя новую возможность: состояние уравновешенности, согласия, покоя, потому что в старости все равны. Не в трудовой деятельности, не в политике, не перед Богом — только в старости. Оказывается, это не так. Он пытался отрешиться от болтовни жены. Хотел еще несколько минут побыть в том мире, где отсутствуют иерархия, снобизм и мстительность.

— А бедняга Эммануэль. Два сына, и оба неженаты. Ему, должно быть, ужасно стыдно.

— Какого это черта Эммануэлю должно быть стыдно?

Коула закатила глаза:

— Солнце еще не взошло, а ты уже не в духе.

Она была права. Манолис промолчал, не желая вступать в спор. Потягивал кофе, давая жене выговориться.

— А бедная Тася.

— А с Тасей-то что?

Он никогда не обращал внимания на Тасю. А теперь она ему тем более безразлична.

— Ее старшенький до сих пор без работы. Позор-то какой.

Он с трудом сдержался, чтобы не возликовать во весь голос. Так ей и надо, этой сплетнице. Но потом осадил сам себя. Чему он радуется? Ведь он даже не знает ее сына. Бедняге и без того не сладко — с такой-то матерью, как Тася.

— У нас остался рахат-лукум?

Коула нахмурилась:

— Тебе нельзя много сладкого.

— Всего одну штучку.

Коула перегнулась на стуле, открыла буфет и достала коробку рахат-лукума.

— А ее младшая, Кристина, разведена.

— Наша Елизавета тоже разведенная.

Коула оскорбилась:

— Ты не сравнивай. Кристина всегда была безответственным человеком, а наша дочь всячески старалась сохранить семью. Не ее вина, что она вышла замуж за негодяя.

Они свирепо смотрели друг на друга. Манолис опустил глаза.

Он мысленно вздохнул, уже не в первый раз поражаясь природному консерватизму женщин. Словно материнство, муки деторождения навечно привязали их к материальному миру, сделали их снисходительными к людским недостаткам, ошибкам и глупостям. Женщинам чужд дух товарищества, свои дети для них всегда на первом месте. Конечно, для него дети тоже на первом месте, он всем готов пожертвовать ради них. Взять хотя бы, например, то, что он здесь, в этом доме, с этой женщиной, живет так, как сейчас, — чем это не жертва? Но он не слепой, ясно видит, что представляют собой его дети. Конечно, есть мужчины, которые мыслят, как женщины, мужчины, которые так ослеплены любовью к своим детям, что не замечают достоинств других людей. Но это — слабые мужчины, мужчины не от мира сего. И конечно, вне сомнения, есть также сильные женщины, яркие индивидуальности, отважные, воспламеняющие, женщины, поднимающие народ на революции, женщины, избирающие стезю мученичества. Но такие женщины — редкость. Женщины — матери, и как матери они эгоистичны, равнодушны, безразличны к окружающим.

Его жена все говорила и говорила, ее губы шевелились, он слышал льющийся поток звуков, но не слушал ее. Он следил за выражением ее лица. В нем отражалось все: уверенность в собственной правоте, насмешка, злорадство. Неужели она забыла тот день, когда он нашел ее на кухне, где она, словно безумная, била кулаком по полу, кровью забрызгивая линолеум, ибо ее душили горе и ярость от того, что она не могла воспрепятствовать разводу дочери? Неужели не помнит, как она боялась выйти на люди — отказывалась идти на фабрику, по магазинам, не смела ступить за порог дома, когда Гектор сообщил им, что они с Айшей не будут венчаться в церкви? Неужели она забыла свое горе, вычеркнула из памяти те события и теперь радуется несчастью такой же матери, как она сама? Женщины дают жизнь и, значит, порождают зависть.

Он допил кофе, его рука упала на колени. Он покраснел. Он все еще был возбужден. Он смотрел на свою жену и пытался, тщетно, увидеть в ней ту девушку, что явилась ему во сне. Они давно уже не были близки. Он вообще давно уже не знал плотских наслаждений. Последний раз это было в борделе в Коллингвуде, где пьяная девица зло, без всякого энтузиазма пыталась его возбудить. А ему просто хотелось, чтобы она посидела у него на коленях, а он гладил бы ее длинные волосы и что-нибудь ей рассказывал. Ирония судьбы. Когда нужно было, тело отказывалось ему служить, а теперь оно безжалостно дразнит его. Как бы отреагировала Коула, если б он сейчас встал и предложил ей заняться сексом. В каких выражениях описал бы он ей свое желание?

Жена, я хочу тебя.

Она рассмеялась бы, проявила бы жестокость, как когда-то была жестока с ним мать — давным-давно, в другом мире: однажды утром, сдернув с него одеяло, она увидела, что его член выскользнул из дыры в трусах, и, смеясь, ткнула в него пальцем. На что тебе такой жалкий стручок? Смех матери разбудил братьев, и те тоже стали его дразнить. Раздели его догола, и он, униженный и разъяренный, плача, выскочил на улицу, на снег. Он спрятался в хлеву, пытаясь согреться среди коз. Ему хотелось умереть. Он хотел, чтобы все они умерли — и прежде всего, мать. Его бедная, голодная, любимая мама.

Что ж, она давно уже в могиле, давно умерла, как и та жизнь. Как тот мир. Манолис велел своему пенису успокоиться. Будь ты проклят, теперь-то ты мне на что? Они с Коулой никогда больше не будут жить, как муж и жена, никогда больше не будут спать вместе — в этом смысле.

Старость жестока, старость — непобедимый враг. Старость жестока, как женщина. Как мать.

В восемь часов вместе с Савой и Ангеликой приехала Елизавета. Дети влетели в дом. Сава наспех обнял дедушку с бабушкой, затем ринулся в гостиную, включил телевизор, сунул диск в DVD-проигрыватель. Они с Коулой сроду его не включали. Купили его для внуков. Ангелика была в плохом настроении. Устроившись у бабушки на коленях, она разразилась слезами.

— Что случилось, куколка?

— Сава меня ударил.

Елизавета устало чмокнула отца в щеку. Манолис тоже ее поцеловал. Они сдержанно поприветствовали друг друга. Так между ними повелось издавна, с тех пор, как она перестала быть ребенком. В его присутствии она держалась скованно, как и он рядом с ней. Настороженность у обоих вошла в привычку. Никто не хотел первым начинать спор. Потому что если они спорили, дело доходило до скандала.

— Сава тебя не бил. Я ведь предупреждала, чтобы ты не трогала его DVD.

Лицо девочки исказилось от ярости, стало почти что дьявольским.

— Он ударил меня.

Характером она пошла в мать. Та тоже была вспыльчива и обидчива, дулась до последнего. Манолис не обрадовался, осознав, что сценарий повторяется. Они кружили друг против друга, смущенные и, да, немного настороженные. Но он любил свою дочь и был уверен, что она тоже его любит.

Он состроил рожицу Ангелике, и та невольно рассмеялась.

— Как мой маленький ангелочек? Ты рада, что проведешь день вместе с яя и nanny?

Девочка вновь насупилась. Она еще не готова была сменить гнев на милость. Елизавета, пожав плечами, села рядом с отцом. Волосы у нее были длинные, жирные, с проседью. Манолис знал, что его жена обязательно сделает дочери замечание, скажет ей, что она должна следить за собой, должна молодиться. Что она выглядит как старая дева. Какой мужчина позарится на женщину с такой внешностью? Несомненно, она по-прежнему симпатичная, но ведь разведенная, с двумя детьми. Ей нельзя привередничать, нельзя распускаться. В общем, скажет ей все то, что не должна говорить. Все то, что разозлит Елизавету.

— Куда ты сегодня идешь?

— Я же говорила, — раздраженно ответила Елизавета, по-английски. — На конференцию.

На конференцию. Оба его ребенка вечно посещают какие-то конференции. Он понятия не имел, что означает это слово. Собрание? Почему его не проводят на работе?

— Это учительская конференция, папа, — более мягко добавила Елизавета. — Я помогла ее организовать. На ней будет обсуждаться проблема грамотности. — Ну вот, опять непонятно.

— Как помочь детям, которым трудно учиться читать и писать, — попыталась объяснить ему дочь.

— Будут усердно заниматься — научатся.

— Мама, не все так просто. Иногда у них просто нет такой возможности. Я же говорила, многие мои ученики из бедных семей или вообще растут без родителей…

— А где их родители?

Он заметил, как его дочь сделала глубокий вдох.

— В тюрьме, в больнице, умерли. Мало ли где.

Коула покачала головой, поражаясь безумию и эгоистичности современного мира.

— Тебе за это платят?

— Дают отгулы.

Коула фыркнула:

— Лучше б платили.

— Да, это было бы лучше, — рассмеялась Елизавета. Она сунула в рот рахат-лукум.

— У тебя есть время выпить кофе?

— Да, мама, спасибо.

Коула передала Ангелику Манолису. Малышка устремила взгляд через плечо деда в гостиную, где Сава, распластавшись на полу, смотрел фильм.

— Не хочешь посмотреть кино вместе с братом?

Девочка снова заплакала:

— Он меня прогонит.

— Ой, Кики, ради бога. — Елизавета проглотила сладость, с ее пальцев посыпалась сахарная пудра. — Все, мое терпение лопнуло. Иди в гостиную.

Девочка заплакала громче.

Манолис погладил внучку по лицу:

— Может, пойдем погоняем соседскую кошку?

— Не хочу.

— Пусть идет сюда, — крикнул из гостиной Сава. Слезы на лице Ангелики мгновенно высохли, она бегом кинулась в соседнюю комнату.

Елизавета повернулась к отцу:

— Спасибо, что согласились посидеть с ними.

— Что за глупости? Не надо нас благодарить, они — наши внуки.

— Я заберу их часов в восемь. Не возражаешь?

Он кивнул. К концу дня он выбьется из сил. Ему придется развлекать детей, Коула будет их кормить и ругать. После обеда он поведет их на прогулку. К концу вечера все будут зевать от усталости.

— Может, пусть останутся на ночь?

— Нет, мам, завтра утром за ними приедет их отец.

Лицо Коулы посуровело.

— Ну и как этот илифио[114], безмозглый кусок дерьма? Все без дела болтается?

— Мама! — Елизавета показала на соседнюю комнату. — Они же могут услышать.

— Вот и хорошо. Пусть знают, что у них за отец.

— Коула, заткнись, — приструнил жену Манолис.

Елизавета поблагодарила его взглядом. Коула поставила на стол закипевший кофе.

— В следующие выходные они ведь у тебя, да?

— Да.

— Чудесно. У твоего двоюродного брата день рождения. Рокко по Саве соскучился. Сэнди сказала мне по телефону.

— А Адам там будет? — перекрикивая телевизор спросил Сава.

— Конечно, малыш.

— А Лисси? — пропищала Ангелика.

— Разумеется, будет, — презрительно бросил ей Сава. — Раз Адам придет, значит, и она тоже.

Коула понизила голос до шепота:

— Ты говорила с братом?

Елизавета нахмурилась:

— На прошлой неделе.

— Спрашивала его про день рождения?

— Он придет, — сухим, уклончивым тоном ответила Елизавета.

— А индианка?

— У нее имя есть, мама.

— Так она придет?

— Нет.

Коула хлопнула рукой по столу:

— Вот ведь свалилась на мою голову. Каждый божий день я вопрошаю Деву Марию, за что моего бедного сына прибрал к себе индийский дьявол. За что?

Манолис покачал головой. Айша — умная, способная, привлекательная женщина и замечательная жена Гектору. И живут они хорошо. Неужели она этого не видит?

— Она не придет, мама.

— Из-за своей глупой подруги-австралийки? Та тоже корова.

— Гарри не следовало бить ребенка.

— Следовало, — крикнул Сава из гостиной.

Коула торжествующе улыбнулась:

— Видишь? Твой сын умнее тебя. Гарри следовало выпороть этого дьяволенка. Не ребенок, а чудовище.

— Дело не в этом.

Коула в изумлении всплеснула руками:

— А в чем же?

— Он ударил ребенка.

— Тот хотел ударить Рокко.

— Но не ударил же.

— Не ударил. Потому что у твоего кузена хватило ума помешать ему.

— В общем, она не придет. Мне Гектор сказал.

Коула глянула на Манолиса. Тот пожал плечами. Он тоже не мог этого понять. Узколобость Айши его удивляла. Гарри, конечно, дурак, что ударил мальчика, но ведь щенок заслуживал наказания. И потом, это всего лишь оплеуха. Всего-навсего. А в результате столько денег потрачено на адвокатов, на суды, на всю эту ерунду. Поколение его детей — просто безумцы. Им что, деньги некуда девать? Или, может, виновато его поколение? Избаловали своих детей. Избаловали?

Коула озвучила его мысли:

— Зачем-то обратились в полицию. Какая гнусность! — Она медленно покачала головой.

— А что им оставалось делать? Он ударил маленького ребенка.

Манолис плотно сжал губы. Лучше промолчать. Хотя что за бред несет его дочь? Как можно обращаться в полицию, к этим недоноскам? Из-за оплеухи.

Коула постучала по столу:

— Вот я тоже бью Савву. — Она скрестила на груди руки, бросая вызов дочери. — Ты подашь на меня в суд?

— Ты не должна его бить.

— Даже когда он сквернословит в мой адрес, когда он бьет сестренку?

— Не путай кислое с пресным.

— И ты его бьешь.

Елизавета переводила взгляд с отца на мать:

— Я не хочу это обсуждать. Айша права. Никто не вправе бить детей. Никто.

— Даже когда они хулиганят?

Елизавета помедлила в нерешительности:

— Да.

Коула в отвращении отодвинулась на стуле, встала и подошла к раковине:

— И сегодня вы заплатите кому-то тысячи долларов, чтобы вам объяснили, почему дети не умеют читать и писать? Лучше мне отдайте эти деньги. Я бы вам растолковала все как есть.

Елизавета тихо выругалась.

— Значит, по-вашему, бить детей — это нормально? Бить детей благородно, да?

У Манолиса лопнуло терпение.

— Господи помилуй, никто никого не бил. Он отвесил ему оплеуху, одну оплеуху, чтоб ей пусто было. И все. И Айша тут же объявила бойкот Гектору, эта тупая австралийка вызвала полицию, а что в результате? Ее ребенок наверняка по-прежнему своевольничает и устраивает истерики везде, где бывает. Что это за чушь?!

— А что бы ты чувствовал, если б какой-то чужак на твоих глазах ударил Саву? — Елизавета теперь тоже кричала.

— Пришел бы в ярость. Но если б Сава получил оплеуху за то, что хотел ударить его ребенка, я бы понял. Принял бы извинение — и дело с концом. Проехали. Ну, может, дал бы ему в морду пару раз. Но мы разобрались бы по-мужски, а не как животные, не так, как это делают грязные недоноски австралийцы.

Манолиса трясло. Он вспомнил переполненный зал суда, страх Сэнди, позор Гарри. Он встал:

— Все, с меня хватит. Позвоню Айше. Она придет на день рождения.

Елизавета закатила глаза:

— Желаю удачи.

Коула в отвращении покачала головой:

— Ты брата должна поддержать, должна помочь уладить это безумие. А ты ее поддерживаешь. Мне стыдно за тебя.

— Айша права.

Коула указала дочери на дверь:

— Довольно. Уходи.

Елизавета взяла сумочку, прошла в гостиную, поцеловала на прощание детей. Вернулась на кухню, поцеловала Манолиса в макушку.

— Она придет, вот увидишь. Меня она послушает.

— Папа, не придет она.

Он не ответил. Айша его послушает. Он будет спокоен, рассудителен. Представит ей разумные доводы. Она его уважает, любит. Его она послушает.

Елизавета наклонилась к матери, желая ее поцеловать. Коула отвернула лицо, презрительно подставив ей щеку.

— Спасибо, что согласились присмотреть за детьми, мама.

Коула не ответила.

— До вечера. Буду в восемь.

Коула проняла Елизавету. Та уходила от них грустная, понурившаяся. Они оба ждали, когда хлопнет дверца ее машины и заведется двигатель.

Коула схватилась за голову:

— Сумасшедшие они, муж, сумасшедшие.

Он встал, потирая колено. Коула радостно встрепенулась, увидев, что он взял телефон:

— Ей звонишь?

Он кивнул. Взволнованная, она кинулась в гостиную:

— Сава, Кики, уберите звук. Дедушке нужно позвонить.

Сава недовольно застонал:

— Обязательно, что ли?

Коула сердито погрозила ему пальцем:

— Ну-ка быстро. А то отшлепаю.

Мальчик неохотно потянулся за пультом и приглушил звук.

Айша опаздывала. Манолис не сердился. Дни стали длиннее, и в пятницу вечером Хай-стрит была запружена народом: кто-то делал покупки, другие гуляли, наслаждаясь теплой весенней погодой. Манолис не знал кафе, которое выбрала для встречи с ним Айша. Сразу же, как он прибыл туда, с ним произошел конфуз. Едва он взялся за дверную ручку, к выходу подошла молодая пара. Манолис предположил — был уверен, — что они пропустят его. Однако парень — он шел первым — не отступил, и они с Манолисом столкнулись. Никто не ушибся, но они посмотрели друг на друга в замешательстве. Парень отпрянул назад и налетел на свою спутницу. Девушка сердито глянула на Манолиса, старик покраснел. Ошеломленный, он ждал извинений, но тщетно. Парень стоял, будто прирос к полу, и молчал. Вид у него был смущенный.

— Прошу прощения, — наконец отрывисто произнесла девушка — отдала распоряжение, а не извинилась, и Манолис посторонился, освобождая для них дорогу. На улице молодой парень обернулся, глядя на Манолиса. С лица его по-прежнему не сходило озадаченное выражение.

Манолис занял столик в глубине переполненного зала и заказал капучино. Это — единственный английский кофе, который он любил, хотя на его вкус в нем слишком много молока. Кофе принесли мгновенно. Манолис задумался об инциденте у входа. Он был почти уверен, что молодой парень хотел извиниться перед ним, уже раскрыл рот, чтобы извиниться, но в этот момент девушка нагло отпихнула его в сторону. Будь с ним Коула, она до сих пор брюзжала бы по поводу грубости и эгоизма молодежи. Он тоже на протяжении долгого времени считал, что неуважение к пожилым — признак безнравственности и меркантильности. Но теперь он не был в этом уверен. Интересно, есть ли у того парня отец? А у девушки? Если человек растет без отца, ему не у кого научиться уважению. Часто в трамвае или в электричке он сталкивался с бесцеремонностью какого-нибудь парня. В первую минуту в нем закипало возмущение, а потом он начинал понимать, что тот даже не сознает, насколько оскорбительно, насколько постыдно его поведение. Что касается девушек, те, по-видимому, и вовсе не доверяли взрослым. Его это сердило, так и подмывало надрать нечестивцам уши. Но с некоторых пор он перестал гневаться на юношей и девушек. Теперь он их жалел. У них не было отцов, и потому такие понятия, как почтительность и уважение, были им неведомы. Мать — это, конечно, святое, это всем известно: женщины дают жизнь, женщины поддерживают жизнь. Но женщины слишком эгоистичны, чтобы учить почтительности. Ему было жаль молодую пару, они вызывали у него сочувствие.

Нехорошо это, думал он, очень нехорошо. Что-то не так в этом мире, если старики жалеют молодых.

— О чем задумались?

Он дважды поцеловал в щеку невестку. От нее пахло чистотой, свежим ароматом антисептического мыла. Как всегда, она выглядела прекрасно; была одета просто, но элегантно. Он гордился ею. Сам он рос среди людей, которые не имели представления о хороших манерах и утонченности, символизировавших большие деньги. Свой первый фильм он увидел в Парте, когда приехал на побывку из армии. Это была старая французская комедия. Усатый мужчина поцеловал руку женщине, и Манолис тогда расхохотался. Что за черт?! — воскликнул он, обращаясь к сидевшему рядом сослуживцу. Этот кретин принял ее за священника? Но когда Эктора представил ему индианку, он вспомнил тот фильм, и у него возникло желание поцеловать ей руку.

— Как на работе?

— Пятница — тяжелый день. — Айша повесила пиджак на спинку стула и села. Взглядом подозвала официанта и сделала заказ. — Гектор сказал, вчера вы ездили на похороны. Сочувствую. Вы были близки с покойным?

Порой ему казалось, что ее глубоко посаженные глаза слишком велики для ее лица.

— Да, это наш давний друг. Что тут скажешь? Все там будем.

— Он умер от рака?

Он кивнул.

— Гектор его плохо помнит, но сказал, что, когда он родился, вы с Коулой и ваш старый друг жили вместе. Это правда?

— Да, так и есть.

— Сочувствую, — повторила она.

Принесли кофе. Они умолкли, каждый потягивая из своей чашки. Прежде они никогда так не встречались, и он испытывал неловкость. Она, вероятно, тоже. Он не мог заставить себя начать разговор, к которому, как он вдруг понял, он совершенно не был готов. С самого начала у него с этой женщиной — в сущности, для него она по-прежнему оставалась той девушкой, которую Эктора в первый раз привел к ним в дом, — сложились непринужденные дружеские отношения. Им никогда не случалось много говорить друг с другом: Айша не знала греческого, а он, столько лет прожив в Австралии, до сих пор плохо выражал свои мысли по-английски. Но это не имело значения. С самых первых дней знакомства между ними возникло взаимное доверие, за что оба были друг другу благодарны, ибо это позволяло обоим дистанцироваться от недовольства Коулы и упрямства Экторы. Манолис хотел просто поговорить с Айшей и убедить ее в том, что она должна пойти на день рождения Гарри. Он не сомневался в том, что она его любит. Был уверен, что она внемлет его просьбе. Но теперь, глядя, как она пьет кофе, видя вопрос в ее глазах, он усомнился в том, что она его послушает. Он не знал, что сказать.

— Маноли, зачем вы позвали меня сюда?

Ее взгляд был непроницаем. Но, казалось, пронизывал его насквозь. Разумеется, она догадалась. Точно знала.

— Айша, я хочу, чтобы ты пошла к Гарри на день рождения.

Она поставила чашку на стол.

— Прошу тебя, — внезапно добавил он.

— Я догадывалась, что речь пойдет об этом… — Она покачала головой. — Нет, не пойду.

Он пытался понять, о чем она думает. Смотрел в ее глаза — в ее темные, завораживающие, как у кошки, глаза. Они были непроницаемы. Она жалеет его? Сердится?

— Он поступил плохо, очень плохо, ужасно, но это была ошибка. Он очень сожалеет о своем поступке. Прошу тебя, Айша. Зачем ты наказываешь Адама и Мелиссу? Они хотят навещать Рокко, ведь он их кузен…

— Своего кузена они могут навещать, когда захотят, — быстро сказала она, скрестив на груди руки. — Я им не запрещаю.

— Ты усложняешь жизнь Гектору.

— Гектор меня понимает.

Он пришел в замешательство. Что тут можно понимать, почему она упорствует? Ты мне усложняешь жизнь, следовало ответить ему. Ты не подумала о том, насколько ты усложняешь жизнь мне?

— Гарри и Гектор очень близки, очень. Как родные братья.

Ее не тронула его игра на родственных чувствах. Ее взгляд вспыхнул, и на этот раз он заметил в ее глазах гневный блеск.

— О Гекторе не беспокойтесь. Для него это не проблема. Очевидно, все дело в Коуле, не так ли?

Это была опасная тема. Его колено, будь оно проклято, опять заболело, и он опустил под стол руку, массируя ногу. Он досадовал на Айшу. Женщины вечно воюют между собой, воюют из-за пустяков. Свою жену он с ней обсуждать не будет, не дождется.

— Гарри очень сожалеет.

— Ни о чем он не сожалеет.

Вот упертая! С какой стати Гарри должен сожалеть? Хотя этот идиот заслуживает того, чтобы его посадили за то, что он ударил ребенка. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но Гарри такой же, как его окаянный отец. Совершенно не владеет собой.

— Он очень, очень сожалеет. Он говорил мне это много раз. Он очень огорчен тем, что ты на него сердишься.

— Рози сказала, вы ходили с ним на суд. Она была оскорблена.

Вот так сюрприз. Разумеется, он пошел с Гарри на суд. А чего еще ждала эта чокнутая австралийка? Родители Гарри умерли, он обязан был поддержать племянника жены. Не пойди он с ним на суд, жена никогда не простила бы ему того, что он лишил своей поддержки сына ее брата. Неужели Айша не понимает таких простых вещей? Она ведь не дикарка. Или напомнить ей о верности и чести?

— Я тоже огорчилась, Маноли. Вам не следовало там быть.

Слишком много народу в этом проклятом кафе! От невыносимой духоты он не может сосредоточиться. Манолис осознал, что сидит напротив невестки с открытым ртом, будто недоумок. Старый дурак. Манолис быстро закрыл рот. Верно ли он ее понял? Ему не совсем понятно значение этого озадачивающего английского слова — «огорчилась». Она злится на него за то, что его появление на суде внесло разлад в ее отношения с той австралийкой, с ее глупой подругой, Рози? Бред какой-то. Что произошло — то произошло. Было и прошло, забудь. Слишком много времени потрачено, слишком много слез пролито впустую из-за глупости, которая и яйца выеденного не стоит.

— Айша — ты член нашей семьи.

Она рассмеялась — презрительно хохотнула, отведя глаза от его лица. А глаза у нее были черные, как зимняя ночь.

— Рози я знаю гораздо дольше, чем вашу семью.

Манолис забыл про боль в колене, про неумолчный шум в кафе. Он горделиво приосанился. Должно быть, вид у него стал свирепый, потому что она, мгновенно сообразив, что допустила ошибку, отпрянула от него. Ему хотелось схватить ее за волосы, шваркнуть лицом о стол, выпороть, будто непослушную девчонку.

— Дело не в семье, — быстро поправилась Айша. — Просто Рози — моя подруга. А Гарри унизил меня в моем собственном доме. Унизил и оскорбил мою подругу и ее сына.

Эту дрянь и ее отродье. Он не забыл слова австралийки, брошенные ему в переполненном вестибюле перед залом суда. Вас не должно быть здесь. Как вам не стыдно? Он смутился, потерял дар речи под ее ожесточенным напором. Его до сих пор жег стыд, но он точно знал, что должен был тогда ответить. Ему следовало схватить эту дрянь за волосы и крикнуть ей: «Это ты все устроила, ты втянула нас в эту историю. Ты — плохая мать». Манолис заметил поблизости официантку и стал громко барабанить пальцами по столу:

— Еще кофе?

Айша качнула головой:

— Нет, мне хватит.

— Гарри был не прав. Поступил неправильно. И он очень сожалеет… — Манолис выставил вперед ладонь, не давая ей перебить себя. — Но твоя подруга тоже хороша. Что ж она не смотрит за своим ребенком?

— Рози любит Хьюго.

— Почему не одергивает сына, когда он плохо себя ведет?

— Хьюго еще маленький, не понимает, что можно, а что нельзя.

Вот именно. В этом вся проблема. Он не понимает, что можно, что нельзя, потому что ему это не объясняли.

— Она — плохая, никудышная мать… — Теперь ему было плевать, он больше не хотел быть дипломатом, не хотел уговаривать Айшу. Он поражался ее слепоте. Она защищала того, кого нельзя было защитить. Эта безумная женщина Рози должна была сама призвать к порядку своего ребенка. А если не она, значит, ее муж-пьяница. Гарри не был святым, отнюдь, все это знали, но впервые после того инцидента Манолис понял, почувствовал, поверил в то, что его племянник не виноват.

Айша не смотрела на него.

— Ты придешь к Гарри и Сэнди на следующей неделе.

Она обратила на него изумленный взгляд. По губам ее скользнула удивленная вежливая улыбка.

— Нет.

— Придешь.

— Нет.

— Да. — Он будет настаивать, пока она не согласится. Он прав. Никогда в жизни он еще не был так абсолютно прав. На этот раз он заметил в ее глазах гневный огонь.

— Вы мне не отец.

Ему хотелось залепить ей пощечину. Выходит, все это ничего не значит — все эти годы взаимной симпатии, на протяжении которых они вместе смеялись, он защищал ее, заботился о ее детях, помогал ей и Гектору деньгами, тратил на них свое время? Выходит, любовь и семья для нее пустые слова? Все для нее ничто, кроме собственной гордости? Или она думает, что проявляет храбрость, выказывая ему неповиновение? Она, Гектор, все эти безумцы… они понятия не имеют, что такое мужество. Все преподнесено им на блюдечке, все, что они считают по праву своим. Она вон даже убеждена, что защитить подругу — это дело чести. Одна война, одна бомба, одно несчастье, и она потеряет голову от страха. Он для нее пустое место, потому что, как и все они, она законченная эгоистка. Она не знает жизни, считает, что важнее ее драмы нет ничего на белом свете. Чокнутые мусульмане правы. Бросить бы сейчас бомбу на это кафе и стереть их всех с лица земли. Ее красота, утонченность, образованность — все это пшик. В ней нет смирения, нет великодушия. Чудовища. Они вырастили нравственных уродов.

Манолис бросил на столик десятидолларовую купюру, проглотил остатки кофе и поднялся:

— Пойдем.

Она вскочила на ноги:

— Куда?

— Коула ждет нас дома.

Он пошел вперед, заставляя свои слабые ноги унести его как можно дальше от нее. За его спиной раздались ее быстрые шаги. Она окликнула его, он обернулся. С ключами в руках она стояла у своей машины на Хай-стрит.

— Передай Коуле, что я пошел по магазинам. — Он не хотел сейчас находиться в присутствии двух этих женщин. Он представил, какой будет реакция жены, когда она поймет, что он провалил свою миссию. Она обдаст его презрением. Это будет невыносимо. Старый дурак, болван. А он-то считал, что они его любят, уважают, прислушиваются к его мнению.

— Поехали.

Разбежалась.

— Пройдусь по магазинам.

Айша открыла дверцу машины:

— Маноли, извините.

Он повернулся к ней спиной и зашагал прочь. Слова легко срывались с ее языка, но они ничего не значили. У австралийцев «извините» — это слово-сорняк, они произносят его где ни попадя. Извините, извините, извините… Она ни в чем не раскаивается. А он-то надеялся, что она его любит, уважает. Годами лелеял в себе эту надежду. Ему хотелось отдубасить самого себя — за собственное тщеславие, за глупость. Прежде он никогда ни о чем ее не просил и теперь уж никогда ни о чем не попросит — она должна это знать. Извините. Он выплюнул это слово, словно отраву.

Он думал, что она его любит. Старый дурак.

Тебе повезло, Тимио, прошептал он на ветер, обращаясь к тени своего друга. Сколько еще мне ждать, пока смерть за мной придет?

В итоге он не пошел ни в торговый центр, ни в магазины на Хай-стрит. Он был не в настроении пялиться на витрины; его всего наизнанку выворачивало от обилия всех этих соблазнительных вещей. Он также предпочел бы не видеть лица своих соседей, пожилых греков и гречанок, устраивавших сходку у торгового центра, как некогда в молодости они собирались на деревенской площади. Он покинул свою чертову деревню сто лет назад, уплыл от нее за океан, но деревня приехала вместе с ним. Манолис свернул с Хай-стрит и переулками зашагал к вокзалу Мерри. На платформе, сразу же по выходе из вестибюля, стояла юная магометанка со спрятанными под платок волосами. На вид совсем ребенок, школьница. Глаза у нее так и бегали — видимо, она нервничала. Манолис улыбнулся девушке. Не следует ей торчать на платформе одной, в этот поздний час кто только не шляется. В ответ на его улыбку девушка потупила взор. Откуда б ни была она родом, она тоже привезла с собой свою деревню. Проходя мимо нее, он заглянул в вестибюль. Там девушка постарше, тоже в накинутом на голову платке, под которым прятались шокирующе оранжевые волосы, обнималась с каким-то худым юношей. Заметив его взгляд, она отстранилась от парня. Тот поднял голову и посмотрел на Манолиса — сначала со страхом, потом сердито.

— Какого фига тебе надо?

Девушка, рассмеявшись, вновь упала в его объятия. Парень на вид был совсем мальчишка, его белое веснушчатое лицо еще хранило отпечаток детства.

Качая головой, Манолис пошел дальше. Они обратились к нему на языке зла. Это не их вина. Сейчас время недобрых людей.

Девушка помладше проводила его взглядом. Он услышал, как она шикнула на своих друзей:

— Зачем вы его обругали? Он — никто, обычный старик.

Совершенно верно. Он — никто, просто старик. Ни родитель, ни дядя, ни старший брат, которых нужно бояться, от которых нужно прятаться. Манолис улыбнулся сам себе. Парень чуть штаны не обмочил: должно быть, принял его за отца девушки. Он сел на скамейку в конце платформы. Его нос уловил запах никотина: дети в вестибюле курили. Сам он не прикасался к сигаретам вот уже более двадцати лет, но бывали моменты, когда он скучал по старой привычке. Ожидание всегда порождало в нем желание закурить.

Он сошел с электрички в Северном Ричмонде. Никакого плана у него не было. Он знал одно: домой он идти не хочет. Он зашагал по Виктория-стрит. Казалось, что ни вывеска, то азиатский ресторан. Этот район Ричмонда принадлежал азиатам, а ведь когда-то здесь заправляли греки. Он шел по узкой улице, но не замечал ни мальчишек-азиатов, ни женщин-вьетнамок с продуктовыми тележками. Он перенесся в другое время. Он шагал мимо мясной лавки, принадлежавшей парню с Самоса, мимо закусочной, которой владела чета из Агриниона[115], мимо кафе, где в молодости он постоянно ошивался вместе с Тимиосом и Танассисом. Манолис тоскливо вздохнул. Ему вспомнился вечер, когда он проиграл всю свою получку. Явился домой, а Коула прогнала его и бежала за ним аж до самой Бридж-роуд, обзывая его всякими словами — мерзавцем, животным, ослом, жалким червяком. На ее крики соседи повыскакивали из домов и, стоя у своих калиток, стали их подначивать — мужчины поддерживали Манолиса, женщины подбадривали Коулу.

Он остановился на светофоре. Мимо катила коляску молодая австралийка с кольцом в носу. Она как-то странно, в замешательстве, посмотрела на него. Он кивнул ей, она застенчиво улыбнулась в ответ. Он свернул в маленькую улочку. На месте многоквартирного дома некогда стоял завод, на котором он работал. На входной двери дома, где когда-то размещалась греческая школа, которую в детстве посещали Эктора и Елизавета, красовался плакат с надписью «Голосуйте за „зеленых"». Он свернул на Кент-стрит.

Остановился перед домом Димитри. Здания вокруг были отремонтированы, с чистенькими фасадами. Они казались нежилыми, как дома в кино. В палисаде Димитри и Георгии густо росли молодые стебли кормовых бобов, виднелись первые толстые листья шпината и мангольда. Воздух полнился ароматом приближающейся весны. Он увидел огородное пугало — тонкий шест с двумя привязанными к нему разорванными пластиковыми пакетами — и фиговое дерево высотой с дом. Манолис остановился в нерешительности. Может, у него разыгралось воображение? Неужели этот дом и этот сад из прошлого? И если он попробует толкнуть калитку, его руки не пройдут сквозь воздух? Дверь не исчезнет, если он начнет стучать в нее? Не может быть, чтобы они до сих пор жили здесь. Наверняка они тоже, как и все прежние обитатели этого района, выехали из города, переселились на окраины бесконечных ответвлений Мельбурна. Он все же толкнул калитку. Ржавое железо чиркнуло по бетону. Судя по пронзительному скрежету, калитка была настоящей. Он постучал в дверь.

— Кто там? — Голос пожилой женщины, с акцентом.

Он назвал свое имя — громко, почти крикнул. Последовала пауза, потом дверь распахнулась. На пороге стояла Георгия. В черном траурном платье, с короткой стрижкой, вся седая. Но это была она. Моргая, она смотрела на него. В ее глазах промелькнуло удивление: она узнала его. Он был уверен, что они оба подумали одно и то же. Боже, как мы постарели.

Она вежливо, но радушно поцеловала его:

— Входи, Маноли, входи.

И он на самом деле шагнул в прошлое. В доме стоял запах пищи, запах земли, запах людских тел. Темный узкий коридор был заставлен маленькими шкафчиками и комодами, и ему пришлось прижиматься к стене, чтобы пробраться в конец. На небольшом столике стоял красный телефонный аппарат старинной модели, с наборным диском.

Из спальни в конце коридора раздался грубоватый голос: «Кто это?» Затем послышался кашель.

— Димитри, это Маноли. Наш Маноли пришел к нам в гости. — Георгия толкнула дверь в спальню.

Он не шагнул в прошлое. Жестокое время смеялось над ним. Димитри, в расстегнутой до пупка пижамной куртке, лежал на кровати. Он был похож на скелет; ребра безжалостно выпирали из-под складок обвислой кожи на его груди.

— Ты ведь не забыл Маноли, правда, мой Димитри?

Старик на кровати, казалось, был ошеломлен его появлением. На столбике кровати висела пластиковая маска, соединенная со стоявшей на полу бутылью с разреженным газом. Старик опять закашлялся; казалось, его тщедушное тело не выдержит нагрузки сотрясавших все его существо спазмов. Георгия протиснулась мимо Манолиса, сняла со столбика кровати маску и накрыла ею нос и рот мужа.

Манолис обошел кровать и, встав с другой стороны, взял вялую холодную ладонь друга.

— Мицио, — хрипло произнес он, не в силах сдержать слезы. — Мицио, — повторял он вновь и вновь старое прозвище друга; ничего другого он сказать не мог.

Георгия убрала маску с лица Димитри. Его страх исчез. Ему удалось слабо улыбнуться.

— Друг, — прошептал он. — Я надеялся, что ты придешь и прикончишь меня.

Георгия шлепнула мужа по руке:

— Не говори глупостей.

— Почему? Кому нужна такая жизнь? Какая от меня теперь польза? — Дыхание у него было затрудненное, в паузах между предложениями из его горла вырывались прерывистые хрипы.

Манолис посмотрел на Георгию. В ее лице читалась спокойная решимость.

— Он смертельно болен, — тихо промолвила она. — Рак легких.

Она медленно нагнулась и вытащила из-под кровати сложенную инвалидную коляску. Быстро, сноровисто она собрала кресло. Димитри руками обхватил Манолиса за шею, Георгия взяла мужа за ноги, и они очень осторожно, бережно переместили больного с кровати в кресло. Георгия повесила маску мужу на шею и показала на бутыль с кислородом. Манолис поднял ее с пола. Бутыль оказалась на удивление легкой. Георгия повезла Димитри из комнаты. Манолис последовал за ней. Через гостиную и кухню они вышли на небольшую, тесную застекленную террасу с видом на задний двор. В углу висела икона девы Марии с Младенцем, перед которой на блюдце чадила лампада. Слабое пламя, как ни странно, отбрасывало блики теплого света на всю комнату. Георгия поставила кресло на стопор и жестом предложила Манолису сесть на диван.

— Пойду приготовлю кофе, — объявила она, удаляясь на кухню. Манолис, опасаясь сказать что-нибудь не то, смотрел на свои туфли. Он даже не принес им подарка, пришел к ним в дом с пустыми руками. Бескультурщина, животное, невежа. Хриплый, скрежещущий смех Димитри вызвал у него удивление.

— Прекрати, — глаза друга искрились лукавством, — хватит делать похоронный вид. Я еще не умер.

— Конечно, не умер, мой Димитри.

— Что побудило тебя наведаться к нам?

В вопросе друга не слышалось ни угрозы, ни обиды, но Манолису стало стыдно.

— Вчера я был на похоронах Тимио Караманциса.

Димитри смотрел перед собой, на холодный серый сад за окном.

— Я тоже хотел поехать… — Он протяжно вздохнул. — Но куда мне? Сам видишь.

— Конечно, конечно… — Манолис силился подобрать слова. — Встретил там много людей из прошлого, и мне стало стыдно, что мы так долго не виделись. Прости меня, Димитри, прости. — Господи Иисусе, Спаситель Всемогущий, Святая Дева Мария, не дайте мне расплакаться.

Димитри, улыбаясь, повернулся к нему. Положил руку на колено Манолиса:

— Ты прямо как женщина. За что ты извиняешься? — Он поморщился, хватая ртом воздух. — Это я должен просить прощения за то, что не навещал вас с Коулой. Так что мы квиты. — С видимым усилием он остановил очередной приступ кашля. Злясь на боль, ударил себя в хилую грудь. — Жизнь быстро прошла, а проклятая смерть сжирает медленно. — Он опять улыбнулся: — А ты хорошо выглядишь, как огурчик. Ты у нас всегда был здоровяком.

— Мне жаль, что так случилось с Янни. Я о нем только на похоронах узнал. — Манолис произнес это взахлеб, почти невнятно. Просто хотел поскорее выплеснуть из себя эти слова, хотел избавиться от них.

Улыбка Димитри угасла. Лицо его скукожилось, он обмяк в кресле. Манолис подумал, что он, пожалуй, еще никогда не видел друга таким иссякшим.

— Бог — большая сволочь.

— Что ты такое говоришь?! — В комнату с подносом в руках вошла Георгия. Манолис вскочил, желая ей помочь, но она жестом велела ему сидеть на месте.

— А то ты не слышала.

Георгия его проигнорировала. Она предложила кофе Манолису, одну чашку подала мужу. У того задрожали руки. Она обхватила их своими ладонями:

— Не Бог убил нашего сына, а бандиты.

— Значит, Бог тоже бандит.

Манолис был подавлен. Он ничем — и уж тем более не словами — не мог утешить своих друзей. Маленькими глотками он пил кофе, предпочитая хранить молчание. Почувствовав, что Георгия смотрит на него, он поднял на нее глаза. Она дружелюбно кивала ему.

— Мы понимаем, Маноли, что тут скажешь? Судьба обрушила на нас несчастья. Судьба ожесточила наши сердца, — она глянула на мужа, — судьба наслала на него болезнь. — Она говорила поразительно бесстрастным тоном, словно рассказывала наизусть некую историю, которую уже устала повторять. Она поведала ему о том, как Янни связался с негодяями, торговавшими наркотиками. Как они втянули ее сына в преступную жизнь. Как убили его выстрелом в голову прямо у его дома. Как его маленькие дети обнаружили его труп. Она говорила о наркотиках и бандитах, употребляла английское слово «наркодилеры». Все это было странно слышать из уст пожилой женщины. — Он увяз с головой… — Георгия подытожила свой рассказ чужими словами: — Его сгубили негодяи.

Димитри крякнул. Георгия подошла к нему, чтобы вытереть струйку кофе, сочившуюся из уголка его рта, но он шлепком отбросил ее руку и сам вытер рот и подбородок.

— Дурак он был. Хотел иметь большой дом, виллу, бассейн, новый «Мерседес Бенц», самые лучшие телевизоры, самую лучшую мебель. Хотел, чтоб его дети учились в частных школах. Хотел, чтоб его жена купалась в драгоценностях. Все хотел, все получил, и это его сгубило.

Георгия заплакала. Конечно, конечно, такая боль не уходит.

— Прекрати, Георгия.

Пожилая женщина резким движением отерла глаза и попыталась улыбнуться:

— А как Коула? Как Эктора и Елизавета?

На эту тему он мог говорить, мог найти нужные слова. И они потоком полились из него, даруя ему облегчение. Он рассказывал о своих детях, о внуках, об их успехах и, конечно, даже об их неудачах. Георгия стиснула его руку, слушая про развод Елизаветы. Ее глаза засияли, когда он стал рассказывать про Адама, Мелиссу, Саву и Ангелику.

— Ты должен увидеть наших внуков. Дети Янни — сущие ангелочки. — Она встала и принесла с комода в глубине комнаты несколько фотографий в рамках. — Это Костантино. Он учится в университете. — В ее голосе слышалось благоговение.

Манолис взял фотографию, внимательно ее рассмотрел. Костантино показался ему симпатичным парнем. На вид ему было около восемнадцати лет. В рубашке и галстуке — прямо истинный джентльмен, — он широко улыбался в объектив.

— Красивый парень.

— Хороший. — Димитри, сжав подлокотники кресла, глубоко вздохнул. Потом фыркнул и продолжал: — Он умнее отца. Я им горжусь.

Манолис вернул фотографию Георгии.

— Мы молодцы. — Димитри, закашлявшись, вновь вцепился в кресло. Приступ утих. — Неплохо потрудились, верно, Маноли?

Он смотрел на умирающего друга. В его взгляде сквозит вопрос? Нет, это не вопрос — констатация факта.

— Верно. Мы выжили.

— Коньячку?

Манолис глянул на сад. За окном, во дворе, сгущались сумерки.

— Почему бы нет?

Выпив коньяку, он помог Георгии вновь уложить Димитри в постель. Наклонившись, поцеловал друга — дважды, по обычаю жителей Средиземноморья, — и ощутил смрад его дыхания. Димитри гнил изнутри.

На выходе он повернулся к Георгии:

— В больницу ему нужно. Нужно, чтоб за ним наблюдали врачи, квалифицированные медсестры.

— Медсестра приходит два раза в неделю. А ухаживать за ним я и сама в состоянии… — Георгия пожала плечами. — Это судьба, Маноли. Против судьбы не попрешь. По-твоему, я могу допустить, чтобы чужой человек купал его, убирал из-под него? Нет. Я его жена. Это мой долг.

— Я зайду еще. Скоро. Вместе с Коулой.

— Если не трудно. Я приготовлю ужин. Димитри будет рад. Ему не хватает друзей.

Разве мы друзья?

— С ужином не заморачивайся. Кофе сделаешь, нальешь что-нибудь выпить. Этого вполне достаточно.

— Нет, как же без ужина?! За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я не в состоянии накормить гостей?

У него начинала болеть голова. Они опять теряли друг друга, становились пленниками правил хорошего тона, этикета, чтоб им пусто было. Давай просто поговорим, просто побудем вместе, наверстаем упущенное за долгие годы разлуки, за десятилетия, потраченные на мелкие ссоры и глупую гордыню. Как же он порой ненавидел эти греческие ритуалы. Порой он жалел, что родился не австралийцем.

— Ручка есть?

Георгия скрылась в коридоре и вскоре вернулась с ручкой. Он достал из кармана рубашки свой проездной:

— Говори телефон.

— Девять-четыре-два-восемь… — Она умолкла в нерешительности. — Вот идиотка. Так давно его никому не давала, что почти забыла. — Она быстро назвала последние четыре цифры. Манолис начеркал номер на билете.

К вечеру заметно похолодало, небо было чистым. Он быстро шел домой от железнодорожной станции, не обращая внимания на больное колено.

Когда он вошел в дом, Коула, подбоченившись, стояла в коридоре:

— Где тебя дьявол носил?

Отодвинув ее в сторону, он подошел к бару и налил себе коньяку.

— Ты пьян?

— Нет.

— Эктора звонил. Он зол на тебя. Ты расстроил индианку. Что ты ей сказал?

— Что она должна пойти на день рождения к Гарри.

— Так. И что она ответила?

— Что не пойдет. — Манолис одним глотком осушил рюмку. Сначала коньяк показался ему на вкус отвратительным, потом приятным, потом он почувствовал, как вновь оживают его конечности. Он снял пиджак.

Коула схватилась за голову.

— Почему ей так хочется нас унизить?

— Молодая.

Коула вытаращилась на него в изумлении.

— Ты ее защищаешь?

— Нет. — Он налил себе второй бокал.

Коула настороженно смотрела на него:

— И Елизавета звонила. Она тоже на тебя сердится.

— За что?

— За то, что эта стерва плакала из-за тебя.

Он закрыл глаза. Красивый щекастый парень в рубашке и галстуке. Значит, все-таки приходит конец несчастьям, и судьба больше не будет испытывать на прочность Димитри и Георгию, пощадит следующее поколение. Выходит, Бог не так уж и безнадежен.

Айша плакала? Она плакала.

— Завтра позвоню Экторе. Завтра все улажу.

Он извинится. Скажет: «Извините». На самом деле он ни в чем не раскаивается, но она уцепится за это слово, будет ему признательна, простит его. Что за черт? Это лишь одно пустое слово.

— Сейчас звони. Он очень расстроен.

— К черту, Коула. Позвоню завтра. Пусть порасстраиваются один вечер. Если они думают, что это горе, значит, они просто не понимают, как им повезло. Мы заботились о них, дали им образование, все для них сделали. И я рад, что мы о них позаботились, что обеспечили им хорошую жизнь. Но хотя бы один этот вечер я хочу пожить так, будто у меня никогда не было детей. На один этот вечер я хочу забыть об их существовании.

Коула перекрестилась. Посмотрела на него с презрением:

— Что за вздор? Как тебе не стыдно? — Она постучала по косяку. — Постучи по дереву, да простит тебя Господь.

— Я навестил Димитри и Георгию.

Выражение презрения на ее лице сменилось неизбывной печалью.

— Как они там, бедняжки?

— Димитри тяжело болен. Умирает.

Коула грузно опустилась на диван. До чего же огромная, громоздкая мебель у них в доме, просто смешно. Коула на этом диване похожа на куклу.

— Зачем нам такой большой диван?

Коула пренебрежительно фыркнула и кивнула на бар. Манолис налил для нее коньяк, подал ей бокал и сел в кресло напротив.

Его жена смотрела на бокал:

— Нет справедливости в этом мире, да, Маноли?

Он покрутил в руке бокал, взбалтывая золотистую жидкость, вдохнул терпкие жгучие пары:

— Да.

Зазвонил телефон, выводя их из раздумий. Они оба вздрогнули.

— Кто-то из них.

— Возможно, — ответил он.

— Хотят узнать, пришел ли ты домой. Хотят с тобой поговорить.

— Возможно, — повторил он.

Она улыбнулась, пригубила бокал:

— Может, пусть звонит, а?

Она улыбалась озорно, прямо как в молодости.

— Пусть, — он улыбнулся жене, — не будем отвечать.

Телефон неутомимо звонил, казалось, несколько минут.

Когда звон наконец-то стих, он осознал, что все это время сидел затаив дыхание. Он протяжно выдохнул.

Коула поднялась:

— Согрею тебе ужин.

Он кивнул.

Он услышал, как жена на кухне зажгла духовку, потом до него донеслось звяканье столовых приборов. Коула стала что-то напевать. Он всем телом подался вперед в кресле, пытаясь разобрать слова. Это была старинная народная песня — классика фольклора. Впервые он услышал эту песню в Афинах, когда, будучи новобранцем, пил вместе с рабочими и солдатами дешевое узо[116] на площади в Кайзериани[117]. Он стал тихо подпевать жене.

Что было — то прошло, и не вернется,

А впереди нас всех удача ждет.

После обхватил рукой колено и, морщась, встал с кресла. Допил коньяк, поставил бокал на журнальный столик. Прошел на кухню и помог жене накрыть на стол.

Айша

Она снова посмотрела на часы, глубоко вздохнула, произвела в уме кое-какие расчеты. Самолет Гектора вылетел из Мельбурна час назад. Ее рейс, возможно, задержат еще на два часа, а это значит, что ему придется ждать ее в аэропорту Денпасара[118] как минимум три часа. Он будет в плохом настроении. Может, оставить ему сообщение в аэропорту, сказать, чтоб он ждал ее в отеле в Убуде[119]? Впрочем, не стоит паниковать, — во всяком случае, пока. Должны же эти идиоты выдать хоть какую-то информацию. Вокруг скучающие расстроенные туристы — в основном молодые мужчины и женщины в грязных футболках и шортах — раздраженно поглядывали на табло, готовые бежать на посадку сразу же, как только будет объявлен их рейс. Айша поднялась со своего места, повесила сумочку на плечо. Ей хотелось убежать от нытья и зловонных запахов пива и пота. Она отошла от стойки и направилась в конец коридора, туда, где сияли неоновые огни и суетились толпы народу. Бангкокский аэропорт никогда не закрывается. Можно пройтись по магазинам.

Ей, правда, особо ничего не нужно, но ведь в магазины беспошлинной торговли ходят не за чем-то конкретным. Необходимые покупки осталась за стенами международного аэропорта Бангкока. Здесь торжествуют абсолютно необоснованные желания. Она вошла в небольшой магазинчик модной одежды, и к ней навстречу тут же кинулась молодая таиландка. Айша кивнула в знак благодарности, но махнула рукой, решительно отсылая ее прочь. Девушка быстро ретировалась за прилавок и стала перешептываться и смеяться с другими продавщицами. За неделю, что Айша провела в Таиланде, у нее сложилось впечатление, что женщины здесь постоянно смеются и шепчутся, но это не следует воспринимать как неуважение или грубость. Хотя ее лично поведение таиландок чертовски раздражало. Ей всегда казалось, что они потешаются над ней.

Она сняла с вешалки одну из юбок, повертела ее в руках. Ткань на ощупь была тонкая, мягкая, приятная, а вот узор представлял собой причудливый водоворот сливающихся один с другим цветов радуги. Боже, какая безвкусица. Индия ей больше импонировала; назойливое, порой возмутительное поведение жизнерадостных индийских торговцев ей нравилось больше, чем легкомысленная почтительность улыбчивых тайцев. Айша устремила взгляд в проход. К ней направлялась другая продавщица. Она повернулась и быстро вышла из магазина. Индийские ткани, вне сомнения, гораздо качественнее.

Лившийся из динамиков ровный поток успокаивающей безжизненной восточной музыки прервал громкий треск, за которым последовало объявление на тайском языке. Затем женоподобный, почти сварливый мужской голос перевел объявление на английский. Пассажиров, следовавших до Сан-Франциско рейсом авиакомпании «Юнайтед эйрлайнз», просили немедленно в очередной раз пройти предполетный контроль. Объявление завершилось виноватым смешком. Айша улыбнулась сама себе. Так принято у тайцев или ей все же послышалось злорадство в голосе диктора? Вокруг группы угрюмых, но послушных американцев хватали свою ручную кладь и устало брели на досмотр.

— Авиапутешествия всем хороши, если бы не предполетный контроль.

Арт сказал ей это во время их первого ужина в Бангкоке. Один из ветеринаров, итальянец, недовольно заметил, что досмотры на каждом шагу в аэропортах унизительны для пассажиров. На что представительница американской делегации в довольно агрессивной манере ему возразила: если это поможет остановить хотя бы одного террориста, она с радостью готова часами стоять в очередях и предоставлять багаж для проверок. Итальянец ответил на своем языке — буркнул что-то о том, что американцы вечно всюду суют свой нос, и завершил свое высказывание грубым неаполитанским восклицанием, означавшим «и поделом вам за это». К несчастью, с ними за столом сидел ветеринар из Дании, прекрасно понимавший по-итальянски. Он обвинил итальянца в «нравственном идиотизме». Тот совсем разъярился. Он обвел взглядом сидящих за столом и съязвил на безукоризненном английском языке: «Неудивительно, что датчанки в поисках настоящих мужчин каждое лето толпами валят на Средиземное море». Последовавшие засим возмущенные выкрики прервал громкий хохот делегата из Китая, которому только что перевели смысл происходившей за столом гневной перепалки.

Вот тогда-то Арт, сидевший рядом с Айшей, наклонился к ней и шепотом поделился своим наблюдением. Потом глянул на ссорящихся ветеринаров и по-мальчишески скороговоркой добавил: «Епэрэсэтэ, и как только в ООН удается хоть о чем-то договариваться?» Айша громко рассмеялась, да так искренне и звонко, что итальянец с датчанином, обменивавшиеся оскорблениями, умолкли. Но лишь на мгновение.

— Полностью с тобой согласна, — шепнула Айша Арту. — Мы всего лишь Международная ассоциация ветеринаров, и то не можем между собой поладить. Не думаю, что мир, в котором мы все живем, может на что-то рассчитывать в будущем. — Он тоже рассмеялся и, смеясь, положил руку на спинку ее стула. Казалось бы, абсолютно непроизвольный, невинный жест. Но его фамильярность страшила. И волновала.

Арта она заметила сразу. Наверно, все женщины на конференции обратили на него внимание, ибо он был возмутительно красив. Евразиец, с тонким вздернутым носом, тело накачанное, кожа поразительно белая — такой она еще не видела. Поначалу она приняла его за испанца, но фамилия на его нагрудной карточке — Син — безошибочно выдавала в нем китайца. Арт Син. Это звучало как название одной из тех музыкальных групп, которые любил слушать Гектор.

На том первом ужине, после того, как они вдоволь посмеялись вместе, она спросила у него, откуда он родом.

— Канадец я.

— Это я и сама поняла, — дружелюбно воскликнула она и, вращая глазами, показала на эмблему в виде красно-белого кленового листика в углу его нагрудной карточки. — А по национальности?

— Прежде я думал, что это чисто канадский вопрос. Но, оказывается, вы, австралийцы, мало чем от нас отличаетесь. — Он ухмылялся, в глазах его плясал озорной огонек.

Она осознала, что заставляет себя смотреть ему прямо в лицо, хотя предпочла бы уткнуться взглядом в пустую тарелку. Она чувствовала себя нелепо, ибо от его красоты у нее кружилась голова. Проснись, Айша, обругала она себя, ты ведь не подросток на концерте «Битлз». Тебе уже, слава богу, за сорок, у тебя двое детей.

— Мой отец — китаец, житель Торонто в третьем поколении. Мать — чешка.

— Силы небесные!

Неадекватность собственной реакции вогнала ее в краску, но уж больно невероятным было его объяснение.

— Да, — улыбнулся Арт. — Они познакомились в Праге, где мой отец служил в дипломатическом корпусе. Как ты, наверно, догадываешься, в ту пору добиться согласия на брак от обоих правительств было фактически невозможно, но любовь победила. Под этим я подразумеваю то, что отец нелегально переправил мать в Париж дипломатическим рейсом, за что его благополучно турнули со службы. С того дня он был волен заниматься бизнесом, на этом поприще добился баснословных успехов и стал состоятельным китайцем.

— Это случилось до Пражской весны?

Ход был не самый тонкий, но ею внезапно овладел страх (а собственно, чего она испугалась? — рассердилась на себя Айша), что он намного моложе нее.

Арт усмехнулся:

— Задолго до того, разумеется. Я польщен. Мне сорок два. — Он многозначительно посмотрел на нее. — А что у тебя?

— Что? — растерялась она. Неужели он ждет, что она прямо за столом во всеуслышание объявит ему свой возраст.

— Какие у тебя этнические корни? — Поддразнивая ее, он умышленно протянул гласные в вопросе.

— Отец родился в Лахоре[120]. После раздела Индии его семья бежала в Бангалор[121]. Мать из англо-индийской семьи.

— Ты индуска?

— По происхождению. Но вообще-то я атеистка… — она широко улыбнулась, — если можно так выразиться.

— Тсс… — шепнул Арт. — Не вздумай сказать это нашим американским братьям и сестрам.

После того первого ужина они каждый день вместе садились на конференции. Каждое утро она, сама того не желая — это получалось само собой, — ждала его появления на завтраке в роскошном ресторане отеля «Хилтон». Конечно, они никогда не бывали одни. Рядом всегда находилась Ивонна, немногословная деловая француженка-ветеринар — ей было под пятьдесят, — с которой Айша очень быстро нашла общий язык. Также за их столиком сидели Оскар и Софи из Германии — оба были моложе Айши, — квалифицированные ветеринары, ныне работавшие в одной из крупных фармацевтических компаний. Арт был обходителен и обаятелен со всеми, но Айша видела, что его взгляд то и дело останавливается на ней, хотя сама она старалась на него не смотреть. Его взгляда она избегала отчасти потому, что понимала: флирт хотя и приятное занятие, но опасное — может привести к непредсказуемым последствиям. Его многозначительная улыбка, лукавство в глазах, знаки внимания, что он ей оказывал, вызывали у нее головокружение и удивительные ощущения, которые она никогда уж больше не надеялась испытать. В его присутствии она чувствовала себя как девчонка. Он не выходил у нее из головы.

Именно в то первое утро за завтраком она обратила внимание на его руки. Пальцы у него были длинные, ладони широкие и мягкие, обручальное кольцо — почти такое же, как у нее, — представляло собой простой ободок из чистого золота.

Айша купила последние номера журналов «Мэри Клэр» и «Вэнити фэйр», а также детектив английского автора, который ей когда-то нравился, и вернулась в зал ожидания. Почти все места по-прежнему были заняты ожидающими своего вылета пассажирами, но теперь досада и гнев на их лицах сменились унылым смирением. Молодая таиландка за стойкой лучезарно улыбнулась ей и выпалила:

— Ваш вылет через полтора часа, большое спасибо.

Айша в изумлении уставилась на девушку. Чему эта дура радуется? Ей захотелось громко выразить свое возмущение, но она сдержалась. Это только напугало бы таиландку и — при этой мысли она улыбнулась — укрепило бы девушку в ее предубеждениях, в чем бы они ни состояли, против индийцев. Никак не отреагировав на сообщение таиландки, Айша повернулась и пошла прочь.

Она заметила интернет-кафе и прошла прямо туда. Заказала белое вино, непомерно дорогое, но сейчас это не имело значения, взяла бокал, прошла к столику с компьютером и загрузила свою электронную почту. Гектор прислал ей короткое сообщение с подтверждением своего рейса на Бали. Адам с Мелиссой тоже прислали письма — простые, живые, с новостями о школе. Она скучала по ним. Она ждала этой поездки, мечтала отдохнуть от работы, от дома и даже от детей. Конференция предоставила ей такую возможность. Ей удалось на неделю отвлечься от роли матери, и это действительно было приятно, она вновь почувствовала себя молодой. Она вспомнила об Арте, и при мысли о нем также почувствовала себя желанной. Но когда она читала короткие неуклюжие письма своих детей, ее захлестнуло желание вернуться в реальный мир, вернуться домой. Она жалела, что согласилась поехать на Бали. Ей хотелось одного: оказаться дома за обеденным столом вместе с Гектором и детьми. Ей хотелось возиться на кухне, хозяйничать в своем доме, спать в своей постели. Но она согласилась на то, чтобы провести с Гектором неделю вдали от дома, и это была неплохая идея. Они с мужем давно, много лет, с тех пор, как родилась Мелисса, никуда не ездили отдыхать вместе.

Айша опять открыла сообщение мужа. Он подписался словом «целую». Возможно, Гектор все еще любит ее? А она его? Идея с отпуском и впрямь была неплохой, отпуск им обоим был необходим, но теперь она со страхом ждала близости с мужем. Давно они с Гектором не отдыхали вместе, и теперь она по-детски робела при мысли о том, что останется с ним наедине. Она надеялась, что он не заставит ее обсуждать с ним их совместную жизнь, их отношения, брак, семью. Она не знает, что сказать. Они вместе так давно, что другой жизни для себя она просто не представляет.

Как она и ожидала, сама конференция оказалась интересной лишь отчасти. Только на двух заседаниях из тех, на которых она присутствовала, она узнала нечто новое. Первое проводилось в день открытия, второе — в последний день конференции. На остальных заседаниях представители фармацевтических компаний рекламировали и продавали свою продукцию. Их деятельность ее не возмущала, ибо она понимала, что эти компании оплачивают ей хороший номер в отеле, завтраки, обеды и ужины. На первом заседании на нее произвело впечатление выступление швейцарской исследовательницы в области иммунологии. Та представила внятный доклад об иммунизации и домашних кошках, утверждая, что почечная недостаточность у кошек обусловлена — и тому есть доказательства — так называемой, по выражению докладчицы, «избыточной иммунизацией». Айша внимательно слушала выступление швейцарки, подтверждавшей ее наблюдения, сделанные за годы практики. Иммунолог предлагала вместо ежегодной вакцинации вводить взрослым кошкам бустер-дозу раз в два-три года. Представители фармацевтических компаний опротестовывали большинство выводов докладчицы, горячо настаивая на дополнительном изучении последствий увеличения межпрививочного периода. Как и многие из присутствовавших на конференции ветеринаров, Айша предполагала, что эти компании уже проводят такие исследования. Также было ясно, что, раз швейцарскому иммунологу позволили обнародовать свою концепцию, несмотря на противодействие фармацевтических фирм, наверняка обращавшихся в президиум с просьбой завернуть ее доклад, значит, швейцарка располагала убедительными данными. Айша быстро сделала пометку в своем блокноте: по возвращении домой она поговорит с Бренданом о введении нового режима вакцинации.

В последний день на заседании непосредственно перед закрытием конференции таиландский ветеринар и ученый представил отчет о клинических исследованиях по проблеме эпидемии птичьего гриппа в его стране. Информация была устрашающая, особенно данные по распространению заболевания. Айше, не являвшейся специалистом по лечению птиц, доклад таиландца показался пугающим и пророческим. Сложившиеся механизмы производства и экспорта продовольствия были залогом того, что подобные эпидемии рано или поздно затронут даже такой относительно обособленный континент, как Австралия. Когда таиландский ученый закончил свой доклад и почтительно поклонился аудитории, зал разразился продолжительными овациями. Громко аплодируя, Арт наклонился к ней и, теплым дыханием обдавая ее шею, шепнул ей на ухо:

— Нам п-ц!

Его непристойность ласкала слух.

Она была в ванной, собиралась на торжественный ужин по случаю закрытия конференции, когда в номере зазвонил телефон. Это был Арт.

— Можно к тебе зайти?

Она разволновалась. Ей следовало бы ответить отказом, следовало бы оскорбиться и сказать ему, что это не совсем прилично.

Он рассмеялся в ответ на ее молчание.

— Буду через полчаса.

Она кинулась назад в ванную. Накануне вечером она пораньше ушла с заседания, чтобы успеть на «скайтрейн»[122] до торгового центра «Гейсон плаза». Ивонна заверила ее, что там находятся самые лучшие магазины нижнего белья в городе. Вернувшись из торгового центра, сразу же пошла в салон красоты при гостинице — она записалась заранее, — где ей сделали эпиляцию в области ног и бикини. Это все для поездки на Бали, убеждала она себя. Айша надела нижнее белье и оглядела себя в зеркало — длинные ноги, смуглая кожа буквально светится, резко контрастируя с кипенной белизной новых трусиков и бюстгальтера. Она подняла волосы и выгнула шею. Гектор всегда говорил, что шея у нее лебединая, как у богини. Она смотрела на свое отражение в зеркале, отказываясь прятаться от самой себя. А она ведь прихорашивается для Арта. Но, сознавая истинный смысл своих действий, она еще не была уверена, что их флирт, заигрывания друг с другом увенчаются сексом. Как бы глупо они себя ни вели, они уже не подростки. В конце концов, ей ведь сорок, она замужняя женщина, мать, да и он тоже женат. Айша распустила волосы, упавшие ей на плечи, и стала накладывать тушь на ресницы. Боже, все-таки флирт — чертовски приятное развлечение.

Его звонок к ней в номер поверг ее в шок. Это был дерзкий шаг. Впервые за все годы супружества она по-настоящему была близка к тому, чтобы переспать с другим мужчиной. Сейчас ей предстояло принять решение.

За всю неделю она ни разу не открыла мини-бар в номере, но теперь, одевшись, смешала себе джин с тоником.

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Она посмотрелась в зеркало, извернулась, оглядывая себя со спины. На ней было ее любимое платье — с коротким рукавом, чуть выше колен, из светло-лимонного шелка с узором из кроваво-красных лепестков роз. Воздушность светлой ткани подчеркивала красоту ее смуглой кожи, цветочный узор придавал ее облику налет женского целомудрия. Выглядела она хорошо. Айша выпрямила спину. В дверь вновь постучали.

Арт пришел в легком дымчато-сером хлопчатобумажном костюме, который сидел на нем идеально. Он был чисто выбрит, надушился одеколоном, в котором присутствовал едва уловимый аромат перца. Он отступил на шаг, оглядывая ее с ног до головы:

— Леди, вы неотразимы.

Она чмокнула его в щеку:

— Глупости! — Она посторонилась, пропуская его в номер.

— Это не глупости. Это факт. Ты самая красивая женщина на конференции.

Она не ответила на его комплимент.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

Он глянул на бокал с джином и тоником на журнальном столике:

— Опустошаешь мини-бар?

Впервые его акцент вызвал у нее раздражение. Было что-то слишком обычное, слишком знакомое в его протяжном произношении, безошибочно выдававшем в нем жителя североамериканского континента. А здесь была другая реальность — вымышленная. Лучше б его родители никогда не покидали Восточной Европы. Тогда он говорил бы, как обходительный симпатичный преступник из фильмов о Джеймсе Бонде. Он попросил пива, она дала ему бутылку.

Арт обвел взглядом комнату, задержал его на кровати. Господи, думала она, не дай ему сесть на кровать. Он устроился на диване:

— Будем здоровы.

— Будем. За очень удачную конференцию.

Она села на стул напротив него:

— Да, конференция удалась на славу. Превзошла все мои ожидания.

Она вертела в руке бокал. Боже, Айша, что-нибудь побанальнее не могла придумать?

Он нахально улыбался ей:

— Беру свои слова обратно. Я был не прав, когда сказал, что ты самая красивая женщина на конференции. Ты самая красивая женщина во всем Бангкоке.

Она рассмеялась:

— Ты что, проводил здесь полноценные научные исследования? — Но она покраснела. Глупый банальный комплимент вскружил ей голову. Она посмотрела на часы: — В котором часу ужин?

Может, он смеется над ней? Что ж, заслужила. Ужин назначен на восемь. Сегодня на конференции об этом им напоминали каждый час.

— Расслабься, время еще есть. Пойдем минут через двадцать. — Он допил пиво и выжидающе посмотрел на нее. Она подошла к мини-бару и налила себе еще джину с тоником. Он ухмыляется, точно. Вот гад, наглец самонадеянный. Наверно, для него это обычное дело. На каждой конференции снимает девочку. При этой мысли она с громким стуком закрыла дверцу холодильника.

Арт вздрогнул, поднял на нее глаза:

— Что с тобой?

— Длинная была неделя. Просто устала. — Она спокойно посмотрела на него и холодно улыбнулась. — Пожалуй, сегодня надо пораньше лечь спать.

Арт рассмеялся и покачал головой. Сунул руку во внутренний карман пиджака и бросил на стол небольшую упаковку таблеток.

— Что это?

— Диетические пилюли. Когда пойдем на танцы.

— А мы пойдем на танцы?

— Конечно. Так что пораньше лечь не удастся.

Она взяла таблетки со стола, прочитала текст на упаковке. Информация была напечатана на двух языках — на тайском и на ломаном английском. Айша рассмеялась и кинула упаковку на стол:

— Пожалуй, не надо. К «спиду» я давно уже не притрагиваюсь и не имею таких намерений.

На лице Арта отразилось притворное возмущение.

— Это не грязные наркотики с улицы, леди. Это вполне законный, разрешенный к употреблению препарат… — Он прищурился. — Так ты, значит, баловалась «спидом»? Я не удивлен. Догадывался, что ты — женщина с богатым прошлым.

— Вот именно. И наркотики для меня тоже остались в прошлом.

Он энергично замотал головой:

— Не согласен. Ты меня разочаровала. Чего ты испугалась? Я же сказал, что это абсолютно законный препарат. Купил его сегодня в аптеке… — Он подмигнул ей: — Неужели тебе не нравится Таиланд?

— О Таиланде я мнения не составила, поскольку не видела здесь ничего, кроме гостиниц, конференц-залов, Каосан-роуд[123] и торговых центров.

— Правильно. Поэтому мы и должны пойти на танцы. Непременно. — Он взглянул на нее с надеждой во взоре.

— Посмотрим.

Они пошли на танцы. Разумеется. За ужином Айша позволила себе два бокала шампанского. Этого было достаточно, чтобы ощутить легкость в голове, но не потерять контроль над собой. Они с Артом съели манговое крем-брюле — одно на двоих, и затем он под столом вложил в ее ладонь две таблетки. Она потерла их подушечками пальцев, потом украдкой сунула в рот, быстро запила шампанским и нервно огляделась.

На нее никто не смотрел, все были пьяны.

Рука Арта покоилась на спинке ее стула. Она откинулась на нее.

После ужина все перешли в гостиничный бар. Она оказалась зажатой между одним из американцев и ветеринаром из Голландии, с которым за всю неделю и двух слов не сказала. Невероятно рослый блондин с печатью ангельской невинности на лице, он выглядел гораздо моложе своих сорока восьми-сорока девяти лет. Говорил он красиво, остроумно, и было заметно, что Айша ему нравится. Она со своей стороны тоже стремилась произвести на него впечатление, старалась быть очаровательной, флиртовала с ним, — возможно, стало сказываться действие наркотика. Она знала, что Арт следит за каждым ее движением.

В полночь всей толпой они вывались из отеля на улицу. Их обволокла липкая влажная духота тропической ночи. Таксисты загудели, привлекая их внимание. Арт жестом велел подъехать двум такси. Голландец залез на заднее сиденье первой машины, и Айша хотела последовать за ним, однако Арт спокойно, но твердо взял ее за руку и отвел в сторону. Вместе с Ивонной и Оскаром они сели во второе такси.

Сидя на заднем сиденье автомобиля, который, казалось, скользил над мерцающими огнями города, Айша почувствовала, как на нее накатывает восхитительная волна эйфории. Такси мчалось по скоростной автостраде, образующей огромную арку над раскинувшимся внизу мегаполисом. В нос ей бил запах пота: ее собственного, Арта, Оскара, водителя. Влажный, сырой воздух, казалось, отяжелел, проваливался с небес в земную твердь, в густую глину, из которой некогда поднялся город, в субстрат тропического леса, который когда-нибудь непременно его поглотит. Бешеная пляска неоновых огней была смелым актом неповиновения, дерзким вызовом этой неизбежности. Такси съехало с эстакады, и Айше показалось, будто они все стремительно падают в лежащий внизу пылающий мир.

На улицах — миллионы душ. Возле ночных клубов курят толпы молодежи. На тротуарах сидят и болтают женщины; у них на коленях спят дети. Лотки на каждом углу источают запахи мяса, рыбы, имбиря и лимонного сорго. Последний раз Айша была в Азии еще до рождения Адама, но она помнила то ощущение свободы, полнейшей раскованности, которое охватило ее посреди этого хаоса из грязи, жары и шума. Первые несколько дней по возвращении домой Австралия казалась ей стерильной, выскобленной. Арт, сидевший впереди рядом с водителем, обернулся к ней. Она ответила ему восторженной, радостной улыбкой.

Такси затормозило на небольшой пыльной улице, утыканной барами и кафе. За выставленными на улицу столиками сидели и пялились на вездесущие телевизионные экраны скучающие официанты из местных и пьяные белые туристы. Айша глянула на самый большой экран. Показывали новый фильм с участием Брэда Питта. Его голос тонул в механических ритмах оглушительной музыки, вырывавшейся из клубов. Обычно Айша не выносила стиль «техно», но сейчас, неожиданно для самой себя, начала раскачиваться и прихлопывать в ладоши в такт сумасшедшему ритму бездумной танцевальной мелодии. Вслед за Артом они поднялись по узкой лестнице туда, где гремела музыка, и она, не в силах противиться заразительному ритму, сразу вышла в танцевальный круг, где уже отрывались на всю катушку пьяные европейские туристы и молодежь. Толпа ее не смущала. Она закрыла глаза, нашла для себя место среди дрыгающихся тел. Визгливый голос вокалистки вопил на весь зал: Любовь моя, любовь моя, любовь моя.

К ней пробрался Арт. Она ощутила его присутствие еще до того, как открыла глаза. Арт танцевал с ней. Ивонна танцевала с ней, Оскаром и голландцем. Они все танцевали с ней, вокруг нее. Она вновь закрыла глаза. Любовь моя, любовь моя, любовь моя. Наркотик не привел к утрате самоконтроля — казалось, напротив, прояснил ее сознание. Каждой клеточкой своего существа она воспринимала окружающий мир, свет, звуки, ощущения. Она сто лет уж не танцевала, но сейчас отметила, что уверенно, непринужденно двигается под музыку, что все ее телодвижения естественны и грациозны. Арт тоже танцевал неплохо, это ее порадовало. Когда они будут с Гектором на Бали, она непременно должна повести мужа на танцы. Его талант танцора, умение владеть своим телом, его пластика всегда вызывали у нее гордость. Гектор любил музыку и, танцуя, возвещал об этом всему миру. Арт хорошо танцевал, но с Гектором ему не сравниться. Она вновь закрыла глаза. Любовь моя, любовь моя, любовь моя.

Диджей был неаккуратен, запуская следующую запись: возник безобразный неблагозвучный шум схлестнувшихся ритмов. Но веселящаяся толпа проявила снисходительность. Айша едва не взвизгнула от восторга, узнав гипнотическую мелодию песни «Crazy in Love» в исполнении Бейонсе. Мелисса, когда была совсем малышкой, обожала эту песню. Айша и Гектор покатывались со смеху, глядя, как их голенькая дочурка вертит попкой, подражая движениям танцовщицы на видео. Зал был полный, разгоряченная толпа ликовала. Все пели. Она чувствовала себя совершенным существом, ее разум и тело слились в одно целое, и это целое заполнил танец. Все остальное не имело значения. Песня вскоре закончилась, энергичные ритмы сменила скучная, монотонная мелодия, которую она не узнавала. Айша покинула танцевальный круг.

В грязной уборной было не протолкнуться, стояла удушающая вонь от экскрементов, пол заливала вода. Стараясь, чтоб вода не попала в рот, Айша умылась и сквозь толпу девушек протиснулась назад в коридор. Там стоял Арт, в развязанном галстуке. Его обхаживал долговязый трансвестит-таиландец в блестящем золотом платье. Айша подошла к ним и обняла Арта одной рукой.

— Твоя подружка?

Арт в притворном смущении потупил взор. Айша подмигнула ему и, кивая, перевела взгляд на трансвестита. В этот момент Арт повернулся к ней и поцеловал ее в губы.

— Ох и повезло тебе, леди, — взвизгнул трансвестит.

Она ощутила на своих губах вкус соли, специй, чили и лимонного сорго. Арт осторожно отстранился от нее, заглянул ей в глаза:

— Это мне повезло.

Гектор и Айша были вместе вот уже девятнадцать лет. И за все это время она ни разу не изменила ему. До него у нее были другие мужчины, всего несколько. Она мысленно считала их, в лифте поднимаясь с Артом на его этаж. Эдди — высокий, добродушный, «симпатяга», как тогда девчонки называли парней вроде него. Их отношения завязались на пляже в Скарборо. Он был старше нее, и Айше льстило, что за ней ухаживает столь привлекательный парень, пользующийся авторитетом среди ребят. Но он ей быстро надоел, и она бросила его сразу же, как только поступила в университет. Правда, благодаря Эдди она подружилась с его сестрой Рози. После Эдди у нее был парень, с которым она познакомилась на одной вечеринке в Норт-бридже. Наполовину хорват, гитарист, начинающий наркоман. Майкл был такой же высокий, как и Эдди, но только тем они и были похожи. Скучным Майкла, безусловно, назвать было нельзя. Зато он легко поддавался переменам настроения, ходил небритым и вообще был неряшлив и не терпел никаких обязательств. Он мог бы запросто разбить ей сердце, если б она это позволила. Но она не позволила. Причиной разрыва послужило не только его пристрастие к героину. В то время ее ужасно бесила его неспособность отвечать на сообщения и вовремя приходить на свидания. Она не считала его мужской пофигизм привлекательной чертой — в конце концов, она ж не мазохистка, чтоб сохнуть по парню, которому на нее плевать, — и однажды, когда он удосужился ей перезвонить аж через неделю, она попросила маму передать ему, что она с ним свяжется позже. Она ему так и не перезвонила. После был мистер Сэм Де Коста. Он преподавал анатомию в их группе. Сэму было тридцать. Тоже высокий, женатый, стильный, он всегда был элегантно одет, любил европейское кино и ранний рок-н-ролл. Их роман длился весь второй год ее учебы по специальности. Сэма она, вне сомнения, любила, и он разбил ей сердце. Вскоре после разрыва с ним у нее была случайная связь с неопытным студентом-биологом. Они были пьяны. Он привел ее к себе в общагу, где, не успев кончить, отрубился. Она вывалилась из его комнаты, вернулась на вечеринку, где подцепила еще одного студентика-биолога. За один вечер она переспала с обоими, чтобы снова почувствовать себя желанной. Расставание с Сэмом выбило из нее дух, ей казалось, она уже никогда не станет полноценным человеком. Оно сломало ее, навело на мысли о самоубийстве, но она устояла. Лишь ножом поцарапала себе запястья да, как последняя шлюха, бросилась в объятия к двум молокососам. После она продолжила учебу в Мельбурне, а вскоре познакомилась с Питером (он работал плотником), братом одного студента-ветеринара. Они встречались полгода. Питер был старше нее всего на несколько лет, и она не испытывала к нему почти никаких чувств. Но он был привлекателен, уверен в себе и неутомим в постели. К тому же они неплохо смотрелись вместе, а для нее это, как выяснилось, было немаловажно. Лучшего сексуального партнера у нее еще не было. Но Питер в нее влюбился, и она, дабы он ее возненавидел, переспала с его лучшим другом — Райаном. А потом она встретила Гектора.

Эдди, Майкл, Сэм, два студентика, Питер, Райан и Гектор. Восемь мужчин, все как на подбор высокие и привлекательные. Только это и было у всех восьмерых общее. Арт тоже высокий и привлекательный. А у нее — никакой фантазии.

Она слышала, как Арт мочится в туалете. Она упала на кровать. Голова у нее кружилась, во рту пересохло. Номер у него был точно такой же, как у нее: на стене акварели с изображением буддистских храмов, голый стол, стул, уютное мягкое кресло, типичные для гостиниц окна от пола до потолка с видом на переливающийся неоновыми огнями Бангкок. Звук струящейся мочи был ей немного неприятен. Восемь мужчин, подытожила Айша, Арт будет девятым. Хотя вообще-то она не потаскуха. Айша услышала, как Арт смыл унитаз. У нее есть муж, дети, а она собирается переспать с другим мужчиной, которого, в сущности, не знает. Значит, все-таки потаскуха. Она переспит с Артом, и на том все кончится. Роман на одну ночь. Она сдаст его в архив, уберет подальше от своей жизни, от своей семьи, от брака. Это будет не в счет. Это никак не нарушит ход ее повседневного существования.

Арт стоял в ногах кровати. Галстук он уже снял и теперь начал медленно расстегивать рубашку. В его движениях не было ничего женственного; он умышленно не торопился, казался решительным и уверенным в себе. Он отшвырнул рубашку, и она увидела его грудь — гладкую, почти безволосую, если не считать несколько длинных тонких черных волосков вокруг сосков. Его брюки топорщились в паху. Было заметно, что он возбужден.

— Твоя жена, какая она?

Он замер. Айша сознавала, что тянет время, что она еще не решилась окончательно. А ведь еще недавно сомнения ее не мучили — ни в такси, ни в ночном клубе, ни по возвращении в отель, ни в лифте. Но все еще можно переиграть, можно дать обратный ход. Арт вытянулся рядом с ней на постели. В нос ей ударил его резкий запах — запах пота, запах мужчины, такой же, как у Гектора, только это был не Гектор. Он положил руку ей на ногу, стал поднимать платье. Она почувствовала, что возбуждается.

— Моя жена красива. И умна. Работает на некоммерческом телевидении. Она из франкоговорящей семьи, и кроме английского, который у нее безупречный, также знает испанский, каталонский, русский и — довольно сносно — арабский.

— Чем она занимается на телевидении?

— Документалистикой.

— По всем параметрам блестящая женщина.

Арт убрал руку с ее ноги, лег на спину:

— Айша, я хочу любить тебя. Сейчас я не хочу думать ни о жене, ни о том, как я живу в Монреале. И не хочу, чтобы ты думала о своем муже и о том, как ты живешь в Австралии. Более желанной женщины, чем ты, я еще не встречал. Я говорю это не для того, чтобы тебя соблазнить; это — факт. — Он повернулся на бок, посмотрел на нее. — Меня не волнует нравственный аспект того, что мы делаем, хорошо это или плохо. Я просто хочу заняться с тобой сексом, и это все, что сейчас меня интересует. Если ты против или боишься, я тебя не трону. Но если мы не займемся сексом, я буду сожалеть об этом до конца своих дней.

Арт широко улыбнулся и внезапно, без предупреждения, нежно поцеловал ее в губы.

— Ты хочешь меня? — спросил он.

Его настойчивость, напор, решимость ее убедили. Им владела голая всепоглощающая страсть — страсть мужчины к женщине. Такое однажды она чувствовала в Гекторе. Она взяла руку Арта и сунула ее в свои новые шелковые трусики, а сама одновременно выгнула шею, приблизила свое лицо к его лицу и прильнула к нему в поцелуе.

Пассажиров, вылетающих в Денпасар и Джакарту рейсом авиакомпании «Гаруда», пригласили на посадку. На изнуренных людей, сидевших вокруг нее, объявление подействовало как целительный бальзам: они возбужденно загалдели. Напротив нее сидела молодая пара. Американцы, предположила она, студенты. Девушка разволновалась, словно объявление чем-то ее расстроило. Айша, будучи медиком, мгновенно поняла, что девушка находится под воздействием какого-то наркотика: зрачки у нее были расширены, кожа неестественно румяная, она обливалась потом — даже в искусственной прохладе аэропорта. Возможно, у нее поднялась температура. Как можно было довести себя до такого состояния, находясь в аэропорту Бангкока? Айша надеялась, что девушка не везет с собой наркотики. Та заплакала.

Айша вздохнула, свернула журнал и сунула его в сумочку:

— Может, вам помочь?

Лицо парня было угрюмо. Вероятно, он тоже принял наркотик, но его организм более успешно переработал препарат.

— Да нет, все нормально. Просто она боится летать.

Девушка яростно затрясла головой:

— Я не боюсь летать. Я бомб боюсь. Боюсь, что нас взорвут в воздухе.

Еще не истерика, но почти.

Айша глянула в сторону стойки, где стюардесса, все так же улыбаясь, наблюдала за ними. У девушки развилась паранойя. Вероятно, тоже на почве наркотиков.

Айша присела на колени перед молодой американкой:

— Нам ничто не угрожает. Таиланд — безопасная страна.

— В Таиланде взрывали бомбы. — Девушка перестала плакать, но вид у нее был запальчивый. Такой же, как у Мелиссы после вспышки раздражения. Она словно бросала вызов Айше: только попробуй скажи что-то против.

Действительно, хотелось ей сказать: это правда, бомбы здесь взрывали. Ей самой было немного страшно, когда она приехала в аэропорт, встала в очередь, чтобы пройти досмотр. Ее даже на мгновение охватила паника, когда она увидела в очереди двух арабов. Ты же не ребенок, хотела она сказать девушке, хочешь путешествовать — укрощай свой страх. Таков мир, в котором мы живем.

Она взяла девушку за руку:

— Я — врач. Думаю, тебе станет легче, если ты поешь и выпьешь воды. — Она посмотрела на парня. — До вылета еще уйма времени. Я принесу что-нибудь поесть.

В лице парня отразилась благодарность.

— Я не голодна, — сердито буркнула девушка.

Айша выпрямилась. Больше она ничем не могла помочь. Она вернулась на свое место и вытащила журнал.

Рядом сидела, вцепившись в свою дорожную сумку, пожилая дама с густым слоем косметики на лице.

— Вы очень добры, — шепнула она Айше. Женщина тоже была американкой. Вдвоем они наблюдали, как парень повел девушку по коридору. — Мой муж такой же. Ужасно боится самолетов.

Айша сдержанно кивнула, листая журнал. Ее взгляд задержался на рекламе духов: два обнаженных тела — черное и белое — переплетены так тесно, что невозможно определить пол ни того, ни другого.

— Откуда вы?

Айша, вежливо улыбнувшись, повернулась к женщине:

— Я — австралийка.

— Ой, я собираюсь туда, собираюсь поехать, — чуть ли не вскрикнула женщина. — Такая чудесная страна, а австралийцы, мне кажется, такие чудесные люди. — Она во весь рот заулыбалась Айше. — Вы прямо такие же, как мы.

Айша едва не рассмеялась. Арт сказал ей то же самое. В чем стремятся убедить себя североамериканцы?

— Австралийцев все любят, — продолжала пожилая дама, но уже несколько более сдержанным тоном. — Мы вас просто обожаем.

Айша вновь уткнулась в свой журнал, перевернула страницу. Но фотография с рекламой духов стояла перед глазами. Два переплетенных тела, черное и белое, невозможно определить, где начинается одно и кончается второе.

Ее поразила белизна кожи Арта. Его лицо, шея и руки загорели под беспощадным азиатским солнцем, но остальное тело имело цвет аркадского мрамора. Рядом с ним ее тело казалось почти непристойно темным. Она оставила инициативу за ним, уступила его желанию. Поначалу она боялась, что из-за амфетамина в крови она будет лишена полноты впечатлений. Казалось, ею владеет апатия, она не может поддаться порыву страсти. Тело Арта на ощупь было чужим, незнакомым; она невольно сравнивала его с мужем. Гектор целовался лучше. У Арта была худощавая гибкая фигура, вызывавшая восхищение, когда он был в костюме, в подобранных со вкусом рубашках и куртках, но в обнаженном виде он казался ей тощим. Она не знала, как его обнять, куда положить руки. Ее приводила в смятение гладкость его кожи; у Гектора тело было волосатое. Она закрыла глаза, опустила руки, отдаваясь его власти. Он исследовал ее тело. А потом, когда его ладонь скользнула ей между ног, она вдруг выгнулась и прильнула к нему. Теперь она стала частью сексуального действа; ее больше не отталкивала, а возбуждала его чуждость — его тело, его запах, его пенис, его дыхание, его руки, его кожа. Она открыла глаза, столкнула его с себя. В его глазах на мгновение отразилось замешательство. Она села на него верхом и стала целовать его грудь, соски, шею, снова грудь, языком провела от его пупка до паха. Взяла в рот его пенис, услышала, как он застонал. Она чувствовала себя шлюхой, затеявшей опасную игру. Во рту, на лице она ощущала вкус его соленой мужской плоти, этот вкус ее обволакивал.

Она подняла голову:

— Презерватив есть?

— В кармане, — шепотом ответил он. Все еще дразня его языком, она вслепую нащупала его брюки, которые он спустил к лодыжкам, нашла презерватив, а потом стянула с него и брюки, и трусы. Не отводя глаз от его лица, она разорвала упаковку и надела тонкую резинку на его пенис.

Он притянул ее на себя, снял — через голову — с нее платье и ловко расстегнул ее бюстгальтер:

— Дай посмотреть на тебя.

Она закинула руки за голову, вытянулась на кровати. Он коснулся ее лица, губ, сосков, промежности.

— Magnifique[124] — Его глаза блуждали по ее телу. — Magnifique, — повторил он срывающимся от вожделения голосом, в котором слышалось изумление.

В постели он был лучше Гектора. Поначалу, когда он овладел ею, Айше стало немного не по себе. У Гектора пенис был больше, толще, и порой, когда она еще не была готова к совокуплению, причинял ей боль. Едва они вступали в половую близость, Гектор уже не мог обуздать свою страсть. Он вонзался в нее почти с ожесточением, и она, приноравливаясь к нему, воображала, будто ее насилуют. Арт любил ее бережно, неторопливо, будто был неуверен в себе, и в первые минуты ее это смущало. Но очень скоро она подстроилась под его ритм, стала вжиматься в него всем телом, отвечая на его толчки. Весь ее мир сузился до блеска обожания в глазах наблюдавшего за ней Арта, до прикосновения его губ, целующих ее губы, до ощущения его плоти в сердцевине ее естества. Потом наступил момент, когда он задрожал, пытаясь сдержать оргазм. Она почувствовала, как он напрягся, застыл на ней. Она стиснула его бедра и шепнула ему в ухо: кончай. Он вонзился в нее, вжался в ее тело, она ощутила пульсацию его бедер. Он застонал, стал сотрясаться, испустил крик и лицом уткнулся ей в шею. Потом резко поднял голову, стал ее целовать. Раздвинь ноги, приказал он. Она повиновалась. Он снова стал ее целовать, его пальцы неистово ласкали ее. Они не могли оторвать друг от друга губ. Ее захлестнула волна исступленного наслаждения. Медленно, очень медленно она пришла в себя.

Скоротечность полета, как всегда, явилась для нее полной неожиданностью. Чтобы пролететь Австралию из конца в конец, требовалось целых шесть часов, а тут не прошло и трех часов, как они уже начали снижаться на подлете к аэропорту Денпасара. В сравнении с огромным аэропортом Бангкока международный аэропорт Бали казался провинциальным, пустым и ничуть не пугающим. Она заплатила аэропортовый сбор и, ориентируясь по указателям с надписью на двух языках, уверенно проследовала к месту выдачи багажа. Таможенный досмотр она прошла быстро. Ей импонировали расторопность и спокойствие сотрудников службы безопасности, состоявшей в основном из яванцев. Она улыбнулась про себя. Как приятно после сахарной любезности тайцев вновь позволить себе быть деловитой, методичной, прямодушной. О Бали она слышала достаточно, и знала, что здесь ее ожидает такая же раздражающая обходительность, как и в Таиланде. Но, по крайней мере, пока она не прошла таможенный контроль и не покинула здание аэропорта, она могла оставаться самой собой.

Гектор, ожидая ее прибытия, сидел на скамье, раскинув руки. Одет он был в небрежном стиле, но она отметила элегантность его новой рубашки с коротким рукавом и хлопчатобумажных брюк свободного покроя. Она была рада, что он в брюках. Это выгодно выделяло его из толпы сновавших вокруг небритых, длинноволосых туристов. Как она и ожидала, Гектор постригся перед приездом на Бали. Когда она приблизилась к нему, он широко улыбнулся и тепло ее обнял. От него пахло ее жизнью, ее домом, ее детьми, и она с радостью и облегчением упала в его крепкие объятия. Арт был слишком худ. С этой мыслью пришло и решение. Арт исчез из ее жизни.

Она поцеловала мужа, спросила его про Адама и Мелиссу.

— Они в полном порядке. Скучают по тебе, но яя и nanny будут нещадно их баловать. И они это знают. Всю неделю ждали, когда я их к ним отвезу.

— Давно ждешь? — виновато спросила она.

— Несколько часов… — Он добродушно пожал плечами. — А куда деваться? Вживался в местный колорит.

Она не ощутила запаха никотина. Гектор сказал, что не притрагивается к сигаретам уже три-четыре месяца, но она подозревала, что он выкуривает несколько штук, когда пьет с Деджем или своим кузеном. Втайне она надеялась, что в отпуске он нарушит зарок, иначе будет нервный как черт. От него не пахло табаком, он казался довольным и счастливым — даже после утомительно долгого ожидания в аэропорту. Мимо них катила горы упакованного в целлофан багажа группа молодых австралиек. Айша заметила, как две из них посмотрели на Гектора. Улыбаясь, она взяла мужа под руку:

— Надеюсь, ты не флиртовал с «местным колоритом», пока меня ждал?

Гектор ей подмигнул:

— Местных не интересует моя белая задница. Что до туристов, это все упакованная наличкой шваль — с кучей денег, но без мозгов и без капельки хорошего вкуса… — Он кивнул на выход: — Ну что, готова прокатиться с местным водителем?

Приятная стерильная прохлада долгих часов, что она провела в герметичной атмосфере кондиционированного воздуха аэропортов и самолетов, мгновенно испарилась, едва они ступили во влажную, липкую духоту Азии. Гектор повел ее через толпу туристов, робко и неумело торговавшихся с балийскими водителями, которые, обступив приезжих со всех сторон, громко кричали и жестикулировали, предлагая свои услуги. Гектор уверенно пробирался сквозь толпу, игнорируя как туристов, так и балийцев. Они подошли к скамейке, где курили два старика, и сели. Один из стариков начал что-то им говорить, но Гектор бесцеремонным жестом его осадил. Он обнял ее одной рукой, и, хотя стояла почти невыносимая жара и все ее органы осязания безжалостно атаковали шум, запахи и свет, она с благодарностью прильнула к нему, ощущая тяжесть его тела и тепло его влажной кожи.

— Чего мы ждем?

— Пусть суматоха немного уляжется… — Он помассировал ей шею. — Это старый трюк курильщиков. Заходишь за угол, выкуриваешь сигарету, дожидаясь, пока некурящие отразят все удары. — Он широко улыбнулся ей: — Правда, я теперь не курю.

Похоже, он выбрал верную тактику. Каждый раз, когда кто-то приближался к ним, Гектор начинал шептать ей что-нибудь на ухо, и уличные торговцы удалялись. На скамью рядом с ними присел морщинистый старик с седым ежиком на голове и огрубелой кожей. Спину он держал прямо, с достоинством. Он кивнул им, улыбнулся, достался сигарету из нагрудного кармана своей рубашки:

— Вам в Куту?

Гектор качнул головой:

— В Убуд.

Старик постучал себя по груди:

— Я еду в Убуд. Отвезу вас. Недорого возьму. — Он улыбнулся почти беззубым ртом.

Гектор стал торговаться. Айша не вмешивалась. Она была бы не столь щедра, как он, но ей было плевать. Неделя независимости доставила ей большое удовольствие, но она предпочитала надежность супружества. Приятно было сознавать, что рядом — всегда рядом — есть человек, который делит с тобой ответственность. Неделя в Таиланде, Арт и ее измена — все это улетучивалось.

В Таиланде сельской местности она не видела, и теперь, когда машина выехала из перенаселенного города и покатила в горы в центре острова, она была опьянена сочными красками и запахами джунглей. Хотя и вдали от города не было ни одного участка земли, не заселенного людьми. Вдоль дороги по обеим сторонам стояли лотки, с которых торговали немыслимо разнообразным товаром — ювелирными украшениями, керамикой, индуистскими и буддистскими идолами, безделушками и тканями. Улицу то и дело перебегали собаки, курицы и петухи, и каждые несколько минут их водитель свирепо сигналил, чтобы согнать с пути живность. Кондиционер в машине работал на всю мощь, но Айша, опустив стекло, вдыхала насыщенный смрад внешнего мира. Гектор и водитель рассуждали об Убуде, однако она слушала их вполуха. Водитель разразился страстной тирадой о мусульманах. Она перехватила его взгляд в зеркале заднего обзора.

— Вы христианка?

Гектор опередил ее с ответом:

— Это я христианин. А жена индуска.

Вздрогнув, она отодвинулась от мужа. Она знала, что остров заселен в основном индусами, это было заметно по большому количеству местных святилищ. Но также было очевидно, что она не относится к тому миру. Ей хотелось поправить Гектора, заявить о том, что она атеистка, но она понимала, что это было бы грубо. Водитель вновь поймал ее взгляд. Казалось, он собирается что-то сказать, но он молчал. Гектор, не догадываясь про свою оплошность, схватил ее за руку. Она с трудом сдержалась, чтобы не вырвать свою ладонь.

Наконец водитель заговорил, но не о религии:

— На пляж едете?

Гектор покачал головой:

— Кута нас совсем не интересует.

— Почему?

— Слишком много австралийцев.

Водитель расхохотался. Потом повернулся и потрепал Гектора по руке:

— Австралийцы — хороший народ. Балийцы любят австралийцев. Только глупые мусульмане не такие, как австралийцы. — Айша ожидала, что он разразится очередной тирадой. — А купаться езжайте на север. В Амед. Красивое тихое место… — Он вздохнул. — После теракта там стало хуже. Для жителей Амеда хуже. — Он повернулся к ним. Смотри на дорогу, хотела крикнуть ему Айша. — На этой неделе полнолуние, — радостным тоном продолжал он. — Особое полнолуние. В Амеде очень красиво. Там очень хорошие пляжи. Рыбачить хорошо.

— Вы оттуда?

— Нет. Жена моя из Амеда.

Айша подалась вперед всем телом:

— Она тоже красивая?

Старик хмыкнул:

— Она — бабушка. Старая уже.

Остаток пути он и Гектор беседовали о детях и семье, а она, откинувшись на сиденье, смотрела в окно, засасываемая дыханием Азии.

Перво-наперво, как только их поселили в номер, она попросила Гектора заняться с ней сексом. Он мгновенно откликнулся на ее просьбу. Грубо, кусая ей губу, поцеловал ее. Это было то, что нужно. Застонав, она повернулась, опустилась на кровать и легла на живот. Он стянул с нее трусики, раздвинул ее ноги. Она услышала, как он расстегивает молнию на брюках, как рвет упаковку с презервативом. Он овладел ею. Она стиснула зубы, сдерживая крик. Все ее существо пронзила боль — желанное ощущение, которого она жаждала, которого заслуживала. Она сделала глубокий вдох, второй, третий, четвертый и вознеслась над болью. Гектор долбил ее, словно отбойный молоток, заполняя ее собой. Она зарылась лицом в покрывало, раскинув руки, цеплялась в простыни, сминая ткань. Ей хотелось, чтобы он наводнил ее собой. Он вколачивался в нее, разрывал ее на части, разрушал ее и возрождал к жизни. Она плакала от боли и облегчения. Она совсем не была возбуждена, когда у него наступил оргазм — он взревел в исступлении, не прикасаясь к ней, — но она издала громкий стон благодарности. Он рухнул на нее, она наслаждалась ощущением тяжести его вспотевшего тела. Он утвердил свою власть над ней, она снова принадлежала ему.

Гектор скатился с нее, стащил презерватив и бросил его на пол. Его трусы болтались у щиколотки левой ноги, рубашка была наполовину расстегнута. Он потирал свою влажную волосатую грудь. Сандалии он не снял. Она приподнялась на локте, заключила в ладонь его красный, все еще немного возбужденный пенис, с кончика которого сочились капли водянистой спермы.

Он содрогнулся, отвел в сторону ее руку, пожаловался:

— Щекотно.

Она вытерла ладонь о постель. Он нежно поцеловал ее в губы, спросил:

— Хочешь кончить?

Она покачала головой, поцеловала его в ответ, прошептала:

— Не надо. Мне и так хорошо.

За следующие несколько дней она влюбилась в Убуд — городок, представлявший собой скопление нескольких деревень. С первого дня они с Гектором выработали определенный ритуал: утром завтракали на балконе своего номера, потом совершали прогулку в лес или по деревням, а к обеду возвращались в отель, чтобы искупаться в гостиничном бассейне с чистой свежей водой, построенном в стиле ар-деко. Айше нравилось стоять под высокой побитой каменной статуей смеющегося полулежащего Будды, льющего воду в бассейн. После купания они пили что-нибудь у бассейна, читали, а потом шли обедать в город. Пообедав, снова бродили по округе или шли на кишащий народом рынок, где местные жители покупали свежее мясо, сочные фрукты и овощи, а туристы, прогуливаясь по надстроенным выше галереям, выторговывали подделки часов известных марок, дешевые ткани и маленьких божков, сделанных под серебро или из бронзы. Ближе к вечеру они возвращались в отель и, освежившись в бассейне, шли ужинать на главную улицу. Вечерние часы, когда они возвращались домой, были для нее любимой порой. Он шли кружным путем, петляли по маленьким улочкам, проходя мимо дворов, где в прохладной тени вечера молодые женщины жгли благовония и приносили дары к гробницам своих предков. В глухих закоулках их не тревожили торговцы и неприветливые лихие водители. Никто не обращал на них внимания, разве что девушка одаривала робкой улыбкой, какой-нибудь работяга вежливо улыбался или старухи и дети встречали их звонким смехом. «Привет, привет, — напевно кричали им дети по-английски. — Откуда вы?» И начинали громко смеяться, когда Айша с Гектором отвечали, что они из Австралии. Кто-нибудь из мальчиков неизменно приветствовал их ломаным «Добрый день», другой начинал имитировать прыжки кенгуру.

С первого взгляда было ясно, что на острове царит крайняя нужда, что благосостояние местных жителей во многом зависит от отнюдь не бойкой торговли с туристами, и Айша с Гектором, в первый же вечер обсудив это, решили, что отныне они не торгуются, а просто платят ту цену, которую изначально называет лавочник или лоточник. Она стояла в стороне, когда Гектор покупал что-нибудь — рубашку, подарки для детей и родных, — ибо ее смущало, что балийцы неверно истолковывают его щедрость, принимая ее мужа за простофилю. Она с трудом сдерживалась, чтобы не бросить ему упрек: «Это можно было купить за полцены», ибо она знала, каков будет его ответ: «Я не буду торговаться за то, что стоит меньше, чем у нас чашка кофе». Она не могла заставить себя быть такой, как он. Она была дочерью своего отца и считала, что торг — неотъемлемая часть процесса купли-продажи. Но в Убуде, как ни странно, она всегда уступала торговцам и оставляла щедрые чаевые.

Неспешный ритм деревенской жизни импонировал им обоим, но Айша также сознавала, что все балийцы от мала до велика — мужчины, женщины, дети — работают не покладая рук. Она видела сгорбленные спины пожилых женщин на рисовых полях, заскорузлые мозолистые ладони мужчин, перестраивающих мост над рекой, потных каменщиков, мимо которых они шли, когда возвращались из Обезьяньего леса. Спокойные ритуалы почитания предков по утрам и вечерам, добрые улыбки, насыщенные органические запахи тропиков, смиренный труд, преданность семье, яркое азиатское солнце, неунывающие бесстрашные дети, бегающие по улицам без присмотра — ее собственные дети были лишены такой свободы… Айша влюбилась в Убуд.

На третий день их пребывания на острове идиллия была нарушена. Вечером они поругались. Тот день начался не самым лучшим образом. Гектор разбудил ее перед завтраком. На лице его сияла глупая похотливая улыбка, в ее бедро упирался его толстый возбужденный пенис. Она подчинилась его желанию — в наказание за измену, промелькнула у нее в голове злобная бичующая мысль, когда муж забрался на нее, — но воспротивилась его грубости. Ей была понятна его озадаченность: довольный тем, что сразу же по приезде она выказала животный голод до плотских утех, он, вне сомнения, решил, что она готова утолять его самые развратные аппетиты — властвовать над ней, заниматься с ней агрессивным сексом. Но агрессия ей претила, она была оскорблена тем, что он принимает ее как должное. Она чувствовала себя шлюхой; в сравнении с Артом Гектор брал ее, как шлюху. С ее согласия, да, даже с ее подачи. Но пока он неистовствовал на ней, а она пыталась стряхнуть с себя остатки сна, ею владело одно-единственное чувство — омерзение к нелепой театральности его похоти. Они были не новобрачные, не подростки, только что завязавшие роман. Муж и жена со стажем, родители. Как только он достиг оргазма, она выкатилась из-под него, встала и ушла в ванную под открытым небом. Он остался лежать на кровати — голый, смущенный и обиженный. Она умылась, глянула на себя в зеркало. Перед месячными самочувствие у нее было отвратительное.

За завтраком Гектор постоянно рычал, во время прогулки был вспыльчив и необщителен. Ей нравилась неторопливость Убуда, и она была бы счастлива провести в горах всю неделю. Но Гектор, она знала, предпочел бы несколько дней полежать на пляже, доказывая, что если нет возможности поваляться на песке где-нибудь у моря — это не настоящий отдых. Айша, выросшая на пустынном побережье Индийского океана, была с ним не согласна. Западная Австралия располагала, пожалуй, самыми лучшими пляжами в мире. Она бывала на Средиземном море, и, действительно, от его синевы захватывало дух, радостная жизнь на греческих островах пьянила, но многолюдные пляжи были ей ненавистны. Она знала, что такое настоящий пляжный отдых. Балийские туристические пляжи ее ничуть не манили.

В отель они вернулись усталые и потные. Гектор прямиком направился к бассейну. Бросил сумку на шезлонг, разделся до трусов и нырнул.

Когда он показался из воды, на губах его играла улыбка.

— Прыгай в воду, — крикнул он. — Освежись.

— Сначала пойду переоденусь.

— Зачем? Раздевайся до трусов.

— Что за глупости?

Он подплыл к бортику бассейна. Она увидела, что он под водой трогает свой член.

— Вокруг никого нет.

— А персонал?

Он рассмеялся:

— Они не возмутятся. Мы для них всего лишь испорченные жители Запада.

Она покачала головой:

— Я еще не совсем стыд потеряла. Пойду надену купальник.

— Ну и черт с тобой.

Настроение у него снова испортилось, он ушел под воду. Ругая его, она зашагала в номер. Он был большой ребенок. Хотел, чтобы всегда все было так, как он желает. Хотел, чтобы она согласилась поехать на пляж, вне сомнения, хотел курить, хотел, чтобы все было так, как хочет он. Даже не взглянув в его сторону, она нырнула в бассейн. Вода, и впрямь была чудесная, она словно перенеслась за целый мир от толстой влажной стены жары. Она поплавала немного, потом легла на спину, глядя на белые клочья облаков в потрясающей небесной шири над головой.

Гектор ходил кислый до самого вечера и к ужину уже искал повода для ссоры. Она предложила пойти ужинать в ресторан «Ла Луна». Это было дорогое заведение, по крайней мере для Бали, но кормили там превосходно, и ей нравился балкон с видом на реку, утопающую в красочной буйной растительности берегов.

В ответ на ее предложение Гектор застонал:

— Опять. Мы там уже ужинали и один раз обедали. Хочу что-нибудь другое.

— Прекрасно.

Сидя за туалетным столиком, она надевала серьги, которые купила после обеда с одного из лотков в городе. Она тряхнула головой, глядя, как покачиваются серьги. Они смотрелись великолепно.

— Здесь полно всяких мест. Найдем что-нибудь еще.

— Я устал.

Он сел на кровать, устремил на нее сердитый взгляд. Она смотрела на него в зеркало. Его мокрые волосы были прилизаны назад. Он только что принял душ, вышел из ванной, обмотавшись полотенцем. За два дня его кожа приобрела темный загар. Она отвела глаза от его отражения и сосредоточилась на своих серьгах. Ее опять поразило то, как хорош собой ее муж. Даже небритый, с проседью в волосах, он выглядел гораздо моложе своих лет. Казалось, это ирония судьбы, что она, всегда считавшая себя рассудительным, здравомыслящим человеком, до сих пор любила мужчину, которым двигали исключительно одни только желания. Порой она даже затруднялась сказать, нравится ли ей вообще Гектор — он мог быть ужасным хамом. Он по-прежнему смотрел на нее исподлобья — она спиной чувствовала его взгляд, — как Адам, когда он злился и ждал, что мама все уладит. Но Адам — ребенок, а Гектор взрослый мужчина. Пусть муж ей не нравился, но она до сих пор считала его самым красивым мужчиной на свете. Вместе они смотрелись потрясающе. Вызывали зависть у окружающих. Она вздрогнула от его крика.

— Я устал, — заорал он, спиной упав на кровать. Повалился, как клоун, задрав ноги, так что влажное полотенце соскользнуло с него на пол. — Устал до чертиков от этого гребаного Убуда. — Он вскочил на ноги. — Поехали завтра. В четверг — полнолуние. Давай поедем и посмотрим полнолуние в Амеде.

Господи, какой же он все-таки ребенок.

— Наверно, каждый водитель на острове утверждает, что в его поселке полная луна самая красивая. Мне нравится Убуд. Зачем уезжать?

— Я хочу купаться.

— Так ведь поэтому мы и взяли гостинцу с бассейном.

— Я хочу купаться в море.

Адам был такой же, как Гектор. Что бы она сказала Адаму?

— Если хочешь поехать в Амед, организуй это. Организуй поездку — гостиницу, транспорт в аэропорт. Если позаботишься обо всем, я с радостью поеду куда угодно.

Он подозрительно глянул на нее:

— Точно?

— Точнее некуда.

— Не-а… — Он пренебрежительно фыркнул. — Потом начнешь предъявлять мне претензии.

Она резко повернулась на стуле:

— Не начну.

— Тебе не понравится номер, который я забронирую; найдешь, на что пожаловаться.

Она вновь повернулась к зеркалу:

— Пошел ты знаешь куда! Я тебе не нянька.

Она попала в цель, задела его за живое. Он умолк. Она закончила накладывать макияж и огляделась, ища свои туфли.

— Сэнди беременна.

Она не ответила, понимая, что они затронули опасную тему.

— Уже больше трех месяцев.

Пауза.

— Гарри мне сказал перед моим отъездом сюда.

Она была уверена, он умышленно сделал паузу между предложениями. Вот сволочь, играет с ней.

— Хорошая новость для Сэнди. — Через силу улыбнувшись, она направилась в ванную. — Я рада за нее.

— Но не за Гарри, верно? — буркнул он. Произнес это тихо, себе под нос, но она все равно услышала.

Почему его слова так жалят? Почему пробуждают в ней нелепую ревность? Да, она ревнует. Хочет, чтобы он сделал выбор между ней и своим кузеном. Кажется, чего проще? Ей нужно, чтобы он взял ее сторону. Она не будет думать об Арте: она заслуживает того, чтобы муж был ей предан. Гарри — вспыльчивый, жестокий человек.

Она сидела на унитазе и смотрела на небо. Она не знала, что она делает в ванной. Облака исчезли, на небе зажигались звезды. Ее нос улавливал пикантный пряный аромат индонезийской пищи.

Он постучал в дверь:

— Мне нужно одеться.

Он все еще был раздражен. Она встала, спустила воду и прошла мимо него, не сказав ни слова.

Если б можно было начать этот день сначала… Она проснулась бы раньше Гектора, предложила бы вместо долгой прогулки по жаре провести утро у бассейна. Но день начался как начался и, похоже, закончится так же скверно. С каждой минутой они злились друг на друга все сильнее и, к тому времени, как сели ужинать, уже слова не могли сказать без желания вцепиться друг другу в глотку. Он предложил, чтоб они выпили, а потом поужинали в шикарном на вид ресторане на территории индуистского храма, где столики окружал ров, в котором плавали огромные красивые кувшинки. Она с удовольствием бы села там, но все еще сердилась на него за то, что он отказался идти в «Ла Луна», и потому бросила отрывисто: «Нет, это слишком дорого». Он не ответил. Вместо этого стремительно пошел вперед, так что ей пришлось чуть ли не бежать, чтобы не отстать от него. Молодой парень с угодливостью на лице шагнул им навстречу, предлагая подвезти. «Отвали», — рявкнул Гектор ему в лицо. Парень отпрянул от него, как от гадюки, как от самого дьявола. Айша была уверена, что причиной плохого настроения Гектора является его воздержание от курения. Что ж, она купит ему пачку сигарет. Засунет их ему в глотку. Пусть умрет молодым. Она желала ему смерти. Пытаясь угнаться за мужем, она споткнулась на разбитом тротуаре и чуть не подвернула ногу. Гектор даже шаг не замедлил. Нет, дело не только в курении, думала Айша, его чем-то не устраивает сам отдых. Последние три дня они ежеминутно находились вместе — такого не случалось уже многие годы. И опять она задалась вопросом: а нравится ли ей этот мужчина?

Внезапно Гектор свернул в наводненный туристами ярко освещенный ресторан. Четыре музыканта уныло наигрывали на инструментах оркестра гамелан[125] традиционную индонезийскую музыку, такую же раздражающую, как набившие оскомину записи, звучащие в торговых центрах. Заведение было ужасное, и Гектор, она знала, понимает это. Он специально привел ее сюда.

— Подойдет?

Ей хотелось его ударить.

Но она кивнула.

К ним подскочила официантка, юная балийка. Их усадили за столик. Девушка, нервничая, дала им меню. Гектор заказал пиво для них обоих. Официантка спросила, что они закажут из еды. Гектор шлепнул меню об стол. Дай нам выбрать, черт бы тебя побрал! Шокированная, смущенная девушка вытаращилась на него, потом, опустив голову, поклонилась. Айша не смела поднять на нее глаза.

— Ты что себе позволяешь? — упрекнула она мужа, когда официантка удалилась.

Гектор будто и не слышал ее, однако она увидела, что он краснеет. Значит, ему стыдно. Вот и хорошо. Когда официантка вернулась к ним с пивом, он извинился перед ней. Что, казалось, еще больше испугало девушку. «Терима касим, терима касим»[126], — повторял Гектор, пока официантка в конце концов не улыбнулась. Он тоже ей улыбнулся. Айше хотелось рассмеяться, в ее глазах он опять стал забавным и милым, но Гектор, в его нынешнем расположении духа, мог только превратно истолковать ее смех. Она не произнесет ни слова, пока он сам не заговорит. У нее стучало в голове, желудок, казалось, связало в узел. Она сомневалась, что сможет хоть что-то проглотить. Пиво было бодряще холодным, она с жадностью пила его.

— Думаю, тебе следует позвонить Сэнди и поздравить ее.

— Я пошлю открытку.

— Пошлю открытку, — передразнил он ее противным плаксивым тоном. Качая головой, она отвернулась от него. — Ты меня поражаешь.

— Что? — Она и вправду была удивлена. Что она такого сделала? Чего он от нее добивается?

— Я не хочу, чтобы ты посылала ей открытку. Ты должна ей позвонить. Должна поехать к ней и поздравить лично.

— Я не вижу проблемы в том, чтобы встретиться с Сэнди. Ты же знаешь.

— Да, ты только не можешь встречаться с моим кузеном.

Мой кузен, мой приятель, мой Гарри.

— Да, с Гарри встречаться для меня проблема.

— Разве нельзя просто простить его?

— За то, что он ударил сына моей лучшей подруги? В моем доме? Нет, я его не прощу.

— Мальчишка это заслужил.

— Хьюго — ребенок. А твой кузен вроде как взрослый человек.

— Твой кузен вроде как взрослый человек.

Опять этот глумливый тон. Айша наблюдала, как две пары нерешительно вошли в ресторан. Одна из женщин держала на руках младенца, один из мужчин держал за руку малыша. Откуда-то из глубины ресторана выскочила еще одна официантка. Впервые Айша обратила внимание на то, что творится вокруг нее. Она видела передвигающиеся по кухне фигуры, мерцание телевизионного экрана. Она знала, что муж не сводит с нее глаз, но не смотрела на него. Взяв бокал с пивом, она перехватила его взгляд, и он как с цепи сорвался:

— Это ужасный ребенок.

— Ему только-только исполнилось четыре. Как четырехлетний ребенок может быть ужасным?

— Он неуправляем, его не научили уважить других. Он — отвратительный ребенок уже сейчас, и вырастет из него гнида.

Она не поддастся на провокацию. Слово «гнида» он произнес ненавистным ей тоном — как ругательство, как оскорбление в ее адрес. Специально. Две пары, пришедшие в ресторан, оказались французами, и она отметила, что молодая официантка с легкостью переключилась на их родной язык.

— У Гарри, по крайней мере, хватило совести пойти и извиниться перед ними. — Гектор в изумлении покачал головой, навалился на стол всем телом. — Хотя это Рози должна была ползать перед ним на коленях, вымаливая прощение.

Айша почувствовала, что теряет самообладание. Он говорил точно как его мать. Это были слова Коулы, ее выражение лица, ее мнение.

— За что, интересно, Рози должна вымаливать у него прощение? Она просто защищает своего ребенка.

— Рози просто прикрывается Хьюго, чтобы не решать свои проблемы с Гэри. Потакает сыну так же, как она во всем потакает Гэри, отказываясь смотреть правде в лицо… что он конченый алкоголик, что он возомнил себя великим художником, хотя таланта у него ни капли… что он вообще не хотел иметь детей. — Гектор сделал глубокий вдох и продолжал, но уже более спокойным, взвешенным тоном: — Я не сомневаюсь, что Рози любит своего сына. Боже, Айша, я даже охотно верю, что и Гэри его любит. Но родители они ни к черту. Их сын — маленькое чудовище. Его никто не любит. Наши с тобой дети на дух его не выносят. Это тебе о чем-нибудь говорит?

Айша молчала. Ее переполняла жалость к Хьюго. Она видела, как озадачен и обижен он бывал при столкновении с окружающим миром. Он никак не мог понять, почему он не находится в центре внимания, когда отходит от матери. Но он научится общаться. Непременно научится. Так устроен мир. Дети познают это на собственном опыте. Они знакомятся с другими детьми и учатся с ними ладить.

— Он изменится, когда пойдет в детский сад.

— Еще бы, — расхохотался Гектор. — Конечно, изменится, дорогая. И знаешь почему? Потому что другие дети выбьют из него всю дурь. Ты спрашивала наших детей, что они думают по поводу поступка Гарри?

Она оторопела. Неужели он говорил на эту тему с детьми? Она перегнулась через стол:

— Что ты сказал об этом Адаму и Мелиссе?

Испытывая ее терпение, он откинулся на спинку стула:

— Ничего.

— Тогда откуда ты знаешь?

Он не отвечал.

— Откуда ты знаешь?

Глядя на нее настороженно, он скрестил на груди руки.

И тут ее осенило. Она глухо рассмеялась:

— Ну, конечно. Твоя дорогая матушка, черт бы ее побрал.

— Гарри — наш родственник. Рокко — их кузен. Они знают, что происходит.

— Точнее, им сказали, что происходит.

— Это случилось у них на глазах, — спокойно заметил он. — Думаю, у них сложилось собственное мнение.

На мгновение ею овладела паника, головокружительная паника. Из-за детей. С Гектором их связывали более прочные узы, чем с ней. Узы семейственности, целый клан родственников, чего она сама не могла им предложить. Даже если б ее мать жила в Мельбурне, с ними. Ее мать не смогла бы всю себя отдавать детям и внукам. У той была своя работа, свои друзья, своя жизнь, в которой семья занимала лишь определенную нишу, но не являлась для нее смыслом существования. По сути, это правильно, думала Айша, так и должно быть. Она могла жить вдали от своих родных, а Гектор не мог. Она знала это, когда выходила за него замуж. Согласившись стать его женой, она согласилась принять его всего целиком, со всей его родней. Но это ее всегда возмущало, и ее дети, она знала, никогда не поймут причин ее недовольства. Она жалела, что Раф живет в другом городе. Дети любили ее брата так же сильно, как любила его она. Однако она не могла разделить с ними их любовь к их яя и nanny, к их дядьям и тетям. Конечно, она симпатизировала Манолису, безусловно, ее связывала крепкая дружба с ее золовкой, Элизабет. Но в Мельбурне ее настоящей семьей были Рози и Анук. А ее дети их не любили.

Она почти с ненавистью посмотрела на мужа. Это ты втянул меня в свою жизнь, со злостью думала она. Как такое могло случиться?

Одна из француженок на своем родном языке окликнула малыша, подобравшегося к музыкантам. Она привстала за столом, чтобы схватить его, но лидер группы поднял руку, крикнул: «D'accord, D'accord»[127] — и посадил малыша к себе на колени.

Айша кивнула в сторону музыкантов:

— Прелесть, правда?

Гектор обернулся, посмотрел, как счастливый малыш радостно колотит по пластинкам ксилофона. Широко улыбаясь, он снова повернулся к Айше:

— Веселится на славу.

— Как и его мать. — Француженка, держа в руке бокал с пивом, смеялась со своими друзьями. Смех ребенка, заливистый, свободный, внезапно изгнал из нее и обиду, и злость.

Айша коснулась руки мужа, он переплел свои пальцы с ее пальцами.

— Мне нравилось смотреть на детей в Бангкоке, — мечтательно произнесла она. — Я видела их каждый день, когда шла на конференцию. Девочки и мальчики, такие опрятные, аккуратненькие, в школьной форме, смеются, размахивают портфелями. Казалось, они — хозяева улиц. Не в плохом смысле, нет, не так, как компании подростков у нас дома. Вид у них был счастливый и совсем не угрожающий. Сразу ясно, что они у себя дома.

Она опять глянула на маленького француза, теперь жадно обсасывавшего ломтик манго, которым угостил его лидер группы.

Она повернулась к Гектору.

— В Греции и на Сицилии было так же, помнишь? — сказала она. — Там дети тоже чувствовали себя хозяевами улиц. — Потягивая пиво, она вспоминала, как они отдыхали на Средиземном море. Это было так давно, еще до свадьбы — их первая совместная поездка за океан. Они были так молоды. Там они тоже поругались, на Санторини, рассорились в хлам. Когда они вернулись в Афины, кузен Гектора, Перикл, сказал им, что на Санторини все ругаются. Браколака, духи вампиров, сеют раздор между влюбленными, потому что ненавидят счастливых.

— Наверно, Греция сильно изменилась. Нужно в скором времени свозить туда детей. Обязательно.

И вот тогда Гектор заплакал. Не тихо, украдкой, а неожиданно разразился мучительными всхлипами. Его тело содрогалось, раскачивалось, слезы ручьем струились по его лицу, стекая на рубашку. Айша была в шоке, утратила дар речи. Гектор никогда не плакал. Он крепче стиснул ее пальцы; казалось, еще чуть-чуть — и он раздавит ее ладонь. Направлявшаяся к их столику официантка, остановилась и, сконфуженная, испуганная, смотрела на Гектора, в изумлении открыв рот. Две французские пары умолкли. Женщины уткнулись в меню, мужчины, закурив, стали внимательно рассматривать улицу.

Смятение подтолкнуло Айшу к действию. Она вырвала свою руку из ладони мужа:

— Гектор, в чем дело, что случилось?

Он не мог произнести ни слова. Его всхлипы стали громче, переросли в рыдания. Он дышал прерывисто, его лицо, нос, глаза покраснели и искривились. Она схватила салфетку и вытерла у него под носом. Кровь стыла в ее жилах. Впервые в жизни она поняла смысл этой метафоры, познала его на собственном опыте: она не чувствовала ничего, кроме пугающей отрешенности. Она никогда не видела, чтобы ее муж плакал. Ей даже в голову не могло прийти, что он способен так уронить свое достоинство — зайтись горестным плачем на людях. Она вообще не видела, чтобы мужчины так плакали. Хотя нет, один раз видела, давно. Ускользающее, но ясное воспоминание. Ее отец. Он тоже выл, сидя на супружеском ложе в трусах и майке. Мать захлопнула дверь перед перепуганными лицами ее и Рави. Да, лишь тогда однажды она и видела плачущего мужчину, и ее отец тоже выл, как волк, как обезумевшее животное. Плач мужа не свидетельствовал о его слабости или смирении. Он был подавлен, беззащитен, безутешен в своем отчаянии, но при этом оставался мужчиной. Он плакал, как разбитый горем мужчина. Она не раз наблюдала, как женщины, теряя самообладание, рыдают от безысходности. Она и сама, бывало, плакала. И каждый раз, когда это случалось, она говорила расстроенной женщине или девушке — или себе самой, — что нужно выплакаться, выплеснуть свою боль. Но сейчас был другой случай. С каждым своим всхлипом Гектор все дальше уходил от нее. Она хотела это прекратить. Ее тело, сердце, разум, душа, руки, губы, каждая клеточка ее существа звенели от напряжения. Кровь стыла в жилах. Она знала, почему вспомнила отца, его необъяснимый срыв — инцидент, о котором ее родители после ни разу словом не обмолвились. Как и тогда, она испугалась. Испугалась так сильно, что даже думать ни о чем не могла. Ею владел один лишь голый страх, ужас, что с этого момента все изменится. Отныне уже никогда не смогут они жить так, как жили.

Айша (продолжение)

Пока она не привела Гектора в гостиницу, в их номер, ей казалось, она существует в другом времени, в каком-то непостижимом времени. Оно одновременно сжалось и растянулось до бесконечности, ориентироваться в нем было невозможно. Должно быть, она оплатила счет в ресторане, должно быть, каким-то образом уговорила мужа подняться из-за стола, должно быть, с трудом тащилась с ним по Манки-Форест-роуд — или вела его за руку, как ребенка? Позже, гораздо позже она пробудится от кошмаров, которые, она знала, являются воспоминаниями о том вечере. А пока в ее сознании отложились только улица, обратный путь в гостиницу, который они преодолевали с трудом, недоумевающие лица уличных торговцев, водителей и туристов. И вот они в своем номере, он сидит на кровати, она стоит на коленях перед ним. Все еще растерянный, все еще плача, он обнимает ее, обнимает крепко, как никогда раньше, горячим дыханием обдает ее лицо, слюной, слезами заливает ее шею и плечи. Медленно, очень медленно время возвращалось в свое нормальное состояние, становилось узнаваемым. Гектор прекратил выть. Теперь из груди его периодически вырывались лишь всхлипы, сопровождаемые глубокими судорожными вздохами. Она чувствовала, что ее правая нога затекла, слышала тиканье своих часов и мелодию, доносившуюся откуда-то из глубины отеля. Она села на пол, потерла ногу. Гектор высморкался, бросил мокрый носовой платок на пол, потер глаза. Его голос, когда он наконец-то заговорил, удивил ее. Он был твердый, полный самообладания.

— Я уже успокоился. — Он отер губы. — В прошлую среду я забирал Мелиссу с продленки. Отец не мог поехать — ему позвонили из Сент-Винни, пригласили — наконец-то — на прием к врачу по поводу его подагры. Мама захотела поехать с ним, я не возражал. У меня был один отгул, и я им воспользовался. Поболтался по дому, собрал кое-какие вещи для поездки сюда, а в половине четвертого сел в машину и поехал за Мелиссой.

Айша не перебивала мужа, но была в замешательстве. Зачем он ей это рассказывает? Потом она вспомнила, что перед самой его истерикой они говорили о детях: она делилась с ним своими впечатлениями о бангкокских школьниках.

— Поток машин на Кларендон-стрит растянулся, казалось, на несколько миль: родители ждали своей очереди, чтобы подъехать к воротам школы и забрать своих детей. Образовалась пробка. Мы почти не двигались. Я стоял за огромным новеньким черным джипом и вдруг запаниковал. У меня было такое ощущение, что я задыхаюсь. Я и в самом деле думал, что сейчас умру — прямо за этим проклятым джипом, думал, последнее, что увижу в жизни, — это дурацкую наклейку «В машине ребенок».

Его голос задрожал. Опасаясь, что он опять расплачется, она села рядом с ним на кровать.

— Так бывает иногда, — сказала она ровным, успокаивающим голосом. — И это кошмар, будто все родители в одночасье решили съехаться в школу. Противно, ужас. Долго ты ждал?

Он не отвечал. Она погладила его по волосам.

— Я не ждал. Просто сигналил до тех пор, пока мочалка передо мной немного не подвинулась, так что я смог развернуться и свалить оттуда.

— А как же Мелисса? — резко спросила Айша. Теперь в ее тоне слышалась паника.

Он захохотал. Ей хотелось его ударить.

— Что было с Мелиссой? — она почти кричала на него.

Захлебываясь истеричным смехом, он дорассказал свою историю:

— Я вернулся домой, оставил там машину. — Хохот. — И пешком вернулся в школу. — Взрыв смеха. — Черный джип еще не добрался до ворот. — Ха-ха-ха. — Я нашел Мелиссу, и мы пешком пошли домой.

Заходясь визгливым хохотом, он спиной упал на кровать. Она ждал, когда он успокоится. Поймала свое отражение в зеркале над туалетным столиком. Умная, привлекательная, приятная женщина. Этого она не заслуживает. Не заслуживает. Тело рядом с ней на кровати затихло.

— Прости, Айша, — глухо произнес Гектор.

Она не поворачивалась. По-прежнему не отрывала глаз от отражения в зеркале уверенной в себе привлекательной женщины.

— Прости, — повторил он, теперь уже твердым настойчивым тоном. — Больше я так жить не могу.

Она похолодела. Он намерен уйти от нее. Она опять посмотрела на свое отражение. Она привлекательна, да, умна, у нее свой бизнес. Ей сорок один год. Она не хочет жить одна. Когда она заговорила, ей показалось, что ее голос исходит откуда-то извне, от женщины в зеркале.

— Хочешь развестись? — Фраза прозвучала тяжеловесно, бухнулась в пустоту, как убийственный груз. В то же время, сказав ее, она ощутила неимоверную легкость, невесомость.

— Нет, — решительно ответил Гектор, без тени сомнения в голосе. Айша выдохнула, на мгновение испытав благословенное облегчение, и в ту же секунду ее кольнуло сожаление — мимолетное ощущение, которое ее сознание едва успело зарегистрировать.

Как утром после аборта, позже объяснит она Анук. А та, кивая головой, скажет: да, понимаю. То, чего не могло бы быть, то, чего ты вообще не хотела, но ты невольно жалеешь, что никогда не узнаешь, как бы это могло быть.

Гектор смотрел прямо на нее:

— Сейчас я ничего не знаю, кроме того, что я хочу быть с тобой, что я люблю тебя и что ты — единственное, в чем я уверен в своей жизни. Я был глуп. Мне непонятно, что со мной происходит, но я точно знаю, что не хочу тебя потерять.

Истерика его измотала. Его лицо опухло, покраснело. Он выглядел на свой возраст.

Она поцеловала его влажный лоб:

— Выйду на улицу, куплю нам что-нибудь поесть. А ты прими душ, и, когда я вернусь, мы поговорим, хорошо? Обсудим все, что ты захочешь, любые темы.

Он кивнул, прошептал:

— Прежде чем уйдешь, обними меня.

Она обняла его. Он крепко прижал ее к себе и никак не хотел отпускать. Она осторожно высвободилась из его объятий:

— Я быстро.

Она вздохнула с облегчением, вновь оказавшись на душных улицах Убуда, на время освободившись от Гектора, от его потребности в ней. В небольшом переполненном кафе она купила наси горен[128] и села снаружи на ящик, глядя на рисовые поля по другую сторону дороги. Через день полнолуние, и сейчас каждая травинка, каждое дерево, каждый листочек и ветка, силуэт каждого дома и храма отчетливо вырисовывались в лучистом серебристом сиянии. Она услышала, как в кафе какой-то американец что-то громко и резко сказал, и отдалась на волю своей фантазии. Она с Артом, приехала в Монреаль. Он упал в ее объятия. Он разведется с женой, она разведется с Гектором. Она выучит французский, они откроют свою ветеринарную клинику в городе, оба будут работать неполную рабочую неделю. На выходные будут ездить в Нью-Йорк. Потом она вспомнила про своих детей и выбросила из головы милую неосуществимую фантазию. Взяла свой заказ и пошла в гостиницу.

Они проговорили несколько часов, лежа рядышком на кровати. Гектор с жадностью набросился на еду, а когда поел, начал говорить. Сначала про Хьюго. Сказал, что у него нет ненависти к мальчику, ведь ребенка ненавидеть невозможно, и она с ним согласилась. Он злился на Рози и Гэри. Те посещали всевозможные семинары для родителей, но Гектор скептически относился к так называемым передовым методикам воспитания, основанным на принципе «главное — интересы ребенка», которые лежали в основе подхода Рози к материнству. Хьюго одинок, доказывал он, ему нужны братик или сестренка, кузены и кузины, ему нужно общаться с другими детьми, которые ставили бы его на место. Он слишком много времени проводит среди взрослых. А Гэри слишком эгоистичен, чтобы завести еще одного ребенка. Айша согласилась с мужем.

Она слушала его, не перебивая. Она не совсем понимала, почему он вспомнил про Рози и Гэри, но было ясно, что инцидент с их сыном потряс его до глубины души. Он говорил о том, что ему нравится быть отцом, но ему ненавистен свой страх за детей, претит, что в их социальной среде, среди их друзей и родных понятие «престиж» стало играть столь важную роль. Я хочу, чтобы мои дети ходили пешком домой из школы, хочу, чтоб они играли на улице. Мы не должны их растить как тепличные растения, чтоб они боялись внешнего мира. Мир изменился, заметила она, стал опасным. Нет, мир все такой же, возразил он, это мы изменились. Он четко дал понять, что их детей не отдаст учиться в частные школы. Уже не первый год этот вопрос был источником их разногласий, и поначалу она думала, что они поспорят-поспорят, да так и останутся каждый при своем мнении, не приняв никакого решения. Но в тот вечер Гектор был категоричен, привел убедительные доводы в поддержку своей позиции. Объяснил, что он любит своих детей, а частные школы считает элитарными и потому не желает иметь с ними дела. Он не доверяет частным школам, неизвестно, кого они воспитают из наших детей. Дело не в деньгах — он готов потратить вдвое больше того, что они могли бы заплатить за частные школы, чтобы свозить Адама и Мелиссу в Грецию и Индию, показать им другие страны. Он с радостью сделает это для своих детей. Но ему не нравится холодный, эгоистичный новый мир, и, пусть его взгляды старомодны, не отвечают требованиям современности, он будет цепко держаться за свои нравственные и политические идеалы. Иначе он пропадет. Это твой выбор, заметила она, и дети не должны страдать ради твоих идеалов. В ответ он застонал. Они не страдают — они счастливы. Он взял ее за руку. У них все будет хорошо. Ты же знала, какой я, когда выходила за меня замуж. Я не изменюсь. Я не тот человек, кто отдает своих детей в частные школы. Я просто не могу быть таким. Она видела, что он непреклонен, и, хотя для нее самой его позиция была непостижима, ведь она выросла в семье, где богатство считалось добродетелью, а политика — не темой для разговора, она поняла, что придется ему уступить. И она попыталась достигнуть компромисса. Если Адам или Мелисса, быстро добавила она, будут плохо учиться в школе, ты готов переехать в другой район, где государственные школы лучше? Переселиться в район, который находится далеко от дома твоих родителей, например перебраться на восток? Да, ответил он. И, лежа рядом в гостинице Убуда, они наконец-то пришли к соглашению.

Потом он признался, что был ей неверен, изменил ей с молодой студенткой университета, с девятнадцатилетней девушкой, учившейся на последнем курсе факультета социологии. Ее звали Анджела. Ее направили в его отдел на стажировку. Он думал, что любит ее. Бывали моменты, когда он был настолько охвачен страстью, что хотел бросить Айшу, детей, работу, все, что ему дорого, и убежать с этой девушкой. А потом он осознал, что она еще совсем девчонка. Он был потрясен тем, насколько близко он подошел к краю пропасти. Уйдя от Айши, он бы погиб. Девочка была славная, умная, из нее вырастет хорошая женщина, замечательная, но для него она ничего не значила. В ней его привлекала ее молодость, как он потом понял. Он желал ее, чтобы убедить себя в том, что сам еще молод. Но она доказала ему, что он стареет и когда-нибудь умрет. Она абсолютно ничего для него не значила, и теперь он презирает себя за свой поступок, за свою опрометчивость. Клянусь, сказал он Айше, мы встречались всего дважды, и оба раза до секса дела не дошло. Ему так стыдно. С тех пор как он сказал девушке, что им придется расстаться, каждую, буквально каждую ночь он просыпался ровно в 3.14. Резко открывал глаза и видел красные цифры на своем электрическом будильнике — 3.14. Не желая будить Айшу, он вставал с постели, голый, шел в сад и там, дрожа, начинал плакать. Он был уверен, что скоро умрет — сердце, казалось, бьется неровно, еле-еле, он задыхается, ему не хватает воздуха. Он умрет, и чего тогда будет стоить его жизнь? При этом вопросе он снова стал всхлипывать. Мне страшно, Айша. Он содрогнулся. Чертовски страшно.

Она слушала его монолог, не испытывая ни гнева, ни ревности, ни презрения. Она ничего не чувствовала. Глядя, как плачет муж, она погладила его по плечу. Она совсем ничего не чувствовала. Наблюдая за ним будто издалека, она пыталась проанализировать собственную реакцию. Девятнадцатилетняя девушка? В первую минуту, когда он сообщил ей возраст своей любовницы, она была шокирована, но теперь в голове свербела одна мысль: какая нелепость. Она даже не ревновала. Мужчины — нелепые существа. Услышав его признание, она даже не вздохнула с облегчением, не обрадовалась, что его неверность сводит на нет ее собственную измену. Она давно подозревала, что муж гуляет на стороне. Это грязное выражение точно характеризовало ее отношение к любовным похождениям мужа. Он был похотлив, имел непомерные сексуальные аппетиты, что пугало ее с первого дня их знакомства. Она понимала, что никогда в разговоре с ним не затрагивая тему супружеской верности, она, по сути, разрешила ему тайком от нее наведываться к шлюхам, заводить случайные интрижки на одну ночь бог знает с кем. Слушая его признание, она задавалась вопросом: а зачем ты мне это рассказываешь? При любых других обстоятельствах его признание натолкнуло бы ее на мысль, что та женщина ему небезразлична. Но сейчас она была уверена, что дело в другом. Гектор был напуган. Ребенок, столкнувшийся с беспредельностью и равнодушием Вселенной. Затянулось твое отрочество, Гектор, думала она, гладя мужа по вздрагивающей спине, затянулось. Пора тебе повзрослеть. Она это думала не со зла. Она не сердилась на него. Она ничего не чувствовала. Просто констатировала факт. Голый факт.

Она взяла его ладонь, губами потерлась о костяшки его пальцев и стала рассказывать ему про Арта. Не всю правду — только самое важное. Она умолчала про то, что занималась сексом с Артом, зато во всех подробностях описала свое увлечение другим мужчиной: как ее тянуло к нему, как его близость вызывала у нее глубокое волнение. Возможно — думала она позже, по возвращении домой, — она надеялась, что своим откровением причинит мужу боль. Он внимательно, не пытаясь ее перебить, слушал каждое ее слово. Слушал, как она восхваляет достоинства Арта — его красоту, эрудицию, обаяние. Время от времени он поднимался с кровати, чтобы плеснуть в бокалы очередную порцию виски «Джонни Уокер», купленного в магазине беспошлинной торговли. А она говорила и говорила, слова лились из нее нескончаемым потоком, но голос у нее был ровный, суждения — трезвые. На всем протяжении своего монолога она ни разу не запнулась. Виски помогало ей сохранять самообладание. Она постоянно прикладывалась к бокалу, но не пьянела. Она сказала Гектору, что благодаря Арту она смогла увидеть новые возможности, что она едва не изменила мужу вовсе не из страха, а из любопытства. Во всяком случае, добавила она, — как бы между прочим, будто и не к нему обращаясь, — женщины боятся не за себя; они боятся потерять близких — детей, возлюбленных, родных. Говоря это убедительным тоном, она подумала об Анук, и Гектор, словно прочитав ее мысли, спросил: «А как же Анук?» Возможно, бездетные женщины другие, пришлось ей признать. Хотя они часто начинают заниматься благотворительностью или посвящают себя какой-то великой цели: например, едут в Африку спасать юные души. Возможно, человечество делится на три пола — на мужчин, на женщин и на женщин, которых дети не интересуют. А бездетные мужчины, быстро спросил он, разве они тоже не отличаются от отцов? Айша решительно качнула головой, в корне пресекая любые возражения с его стороны. Нет, все мужчины одинаковы.

Она сказала ему, что подумывала о разводе, начала рассматривать такую возможность еще задолго до знакомства с Артом. Едва слово «развод» сорвалось с ее губ, они оба испытали некое облегчение. Айша посмотрела на мужа. Подложив под спину подушку, она сидела, прислонившись к изголовью кровати. Гектор, подперев голову согнутой в локте рукой, лежал у ее ног. Он неуверенно, едва заметно улыбнулся ей. Она тоже ему улыбнулась. Сейчас они оба находились в неком странном сумеречном мире; казалось, гостиничный номер в Убуде уносит их куда-то прочь от реальности. Она была уверена, что слышит жужжание — шум вращающейся Вселенной, грозившей сбросить их с орбиты, с той, на которой они либо наконец-то уступят друг другу, либо навсегда разлетятся в разные стороны. Каждый из них признался в том, что тосковал по свободе, по холостяцкой жизни, когда повседневное существование не омрачают капризы, придирки, требования и предпочтения твоей второй половины. Смеясь, Гектор сказал, что он мечтал о таких вечерах, когда по приходе домой он мог бы раздеться до трусов, выкурить сигарету с марихуаной, посмотреть порно и заснуть на диване. Мечта Айши была куда скромнее: ей просто хотелось, чтоб хотя бы на одну ночь кровать принадлежала ей одной.

Иногда я задумываюсь, сказал Гектор, как бы я стал жить холостяком, но это трудно представить, ведь мы так давно вместе. Если мы разведемся, второй раз я не женюсь, категорично произнес он, для меня возможен только этот брак. Она молчала. Думала об Арте. Гектор продолжал. Других детей у меня не будет. Моя жизнь — это ты, Мелисса и Адам. С этими словами он сел и посмотрел ей в лицо. Я не хочу менять свою жизнь, не хочу разводиться. Когда он упомянул о детях, ее мысли о свободе испарились. Это были детские фантазии. Она знала, что он ждет ответа, и она ответила. Я тоже. Он подполз к ней на кровати, поцеловал ее. Сквозь бамбуковые жалюзи в комнату пробивался рассвет. За окном внезапно загалдели, защебетали птицы — все голоса незнакомые, за исключением торжествующих криков петухов. Они оба были слишком изнурены, слишком опустошены, чтобы предаться плотским утехам. Они по телефону отменили завтрак, каждый с последним глотком виски проглотил таблетку темазепама. После легли рядом, лишь плечами соприкасаясь друг с другом, и заснули. Она проснулась в полдень — вся потная, с неприятным запахом в пересохшем рту. Повернула голову и увидела, что Гектор смотрит на нее.

— Я хочу поехать в Амед, — сказала она.

Три часа они ехали через горы в Амед, расположенный на восточном побережье острова. Через Интернет они забронировали апартаменты, которые на фотографиях выглядели вполне сносным жильем, с приличным обслуживанием, и по прибытии на место очень обрадовались, что домик и впрямь оказался чистым, со всеми удобствами и находился рядом с пляжем. Туристов в Амеде они увидели мало, банкоматов вообще не нашли, и каждый раз, когда они прогуливались по главной улице или вдоль побережья, к ним приставали добродушные молодые парни, спрашивавшие, не голодны ли они, не нужно ли им снаряжение для подводного плавания, не хотят ли они покататься на лодках. И все же, несмотря на назойливость местных торговцев, несмотря на ведущиеся здесь строительные работы и почти полное отсутствие современных технологий, Амед ей нравился. Нравилось спокойное теплое море, нравились запахи жарящейся рыбы по вечерам, нравилось смотреть на укутанных в покрывала пожилых женщин, пасущих коз и свиней на продуваемых ветром холмах, спускавшихся к самому морю. В первый вечер они почти ничего не делали — только быстро поужинали в небольшом ресторане на берегу. И луна была еще не совсем полная, но ее диск, висевший над покрытой рябью водной ширью, представлял собой восхитительное, величественное зрелище.

На следующий день, проснувшись рано утром, Айша обнаружила, что к ней вернулась способность чувствовать. Перед рассветом она резко открыла глаза. Рядом тихо похрапывал Гектор, и ее вдруг охватила испепеляющая ревность: она была в ярости. Она осторожно слезла с кровати, надела футболку и села на балконе. Ждала, когда взойдет солнце, а сама все время представляла мужа с другой женщиной. К счастью, солнце, хоть и медленно, начало подниматься над горизонтом, расщепляя море на миллионы серебристо-голубых осколков. Десятки каяков и лодок усеяли водную ширь. Рыбаки, тащившие сети, были похожи на крошечных насекомых. Гектор проснулся в веселом настроении, стал заигрывать с ней. Ему хотелось секса, он показывал на свой возбужденный пенис, выпирающий из-под простыни. Ее это взбесило. Не будь ребенком, вспылила она. Через несколько минут они уже пререкались. Потом сели завтракать, читая вчерашний номер «Индонезиан таймс» и время от времени бросая друг на друга сердитые взгляды поверх газеты. Пожилая чета из Новой Зеландии пыталась завести с ними дружеский разговор, но Айша была не в настроении любезничать и потому отделывалась лишь односложными ответами. Зато Гектор был сверх меры дружелюбен, учтив и галантен. От его притворства ее тошнило. Она резко поднялась из-за стола, схватила свою сумку и, не сказав ни слова ни мужу, ни новозеландцам, быстро зашагала на пляж. Она не оборачивалась, зная, что Гектор следует за ней. Он и впрямь шел следом — красный от злости. Она бросила полотенце на песок, надела солнцезащитные очки и углубилась в книгу. Гектор кинулся в море.

Сосредоточиться на чтении не удавалось. Ее душила ярость. Девятнадцатилетняя девушка?! С ребенком шашни крутил! Вот гад, ведь даже не представляет, что она по его милости теперь чувствует. Айша глянула на свое стройное тело. Она привлекательна, а для чего? Неужели это не в счет? Нет, не может быть. Кожа у нее все такая же гладкая, целлюлит почти незаметен, груди еще даже не начали обвисать. Ну и что? И зачем только он сообщил ей возраст девушки? Она повернулась на живот и окинула взглядом пляж. Неподалеку, возле вытащенных на берег лодок, курили два балийца. Они смотрели на нее. У парня постарше были восточные черты лица, длинные сальные черные волосы и маленькая лоснящаяся козлиная бородка. Второй парень, широколицый, загорелый, больше походил на семита. На нем была грязная белая майка, плотно облегавшая его широкую мускулистую грудь. В отличие от своего приятеля — на том были длинные хлопчатобумажные штаны кремового цвета, — он был в джинсовых шортах до колен, не скрывавших его крепких мускулистых икр. Неожиданно он ей подмигнул и своей наглой самоуверенностью чем-то напомнил ей кузена Гектора, Гарри. Она отвернулась, не обращая внимания на их беззаботный смех. Она зачерпнула в ладонь песок и сжала кулак, наблюдая, как из него сыплется песочная струйка. Этому, наверно, девятнадцать. Ребенок, совсем еще пацан.

На спину ей упали брызги воды. Над ней возвышался, вытираясь полотенцем, Гектор. Он улыбался.

— Иди искупайся. Вода — просто фантастика.

Она перевернулась на спину, намереваясь ответить ему резкостью. Его силуэт вырисовывался на фоне ясного бескрайнего неба. Ей пришлось приставить руку к глазам, чтобы видеть его четче. Улыбка у него была широкая, мокрые волосы на груде и торсе липли к коже, на всем теле ни капельки лишнего жира, за исключением небольших выпуклостей на боках и бедрах, что отнюдь его не уродовало, — напротив, подчеркивало его мужественность. Она проглотила вертевшуюся на языке колкость. Есть фотография ее мужа, сделанная в то время, когда она впервые привезла Гектора в Перт. Кто его снимал? Рози? Рави? Они все на пять дней отправились на юг, к реке Маргарет, — разбили там лагерь, курили марихуану, читали, ходили в походы. И конечно, купались, из воды не вылезали. Гектор увидел дельфинов и так по-детски обрадовался, что они все покатились со смеху. И кто-то сфотографировал его с нижнего ракурса: молодой парень двадцати двух-двадцати трех лет стоит под сводом ярко-голубого летнего неба. Более красивого парня она еще не видела. Он и теперь оставался самым красивым мужчиной из всех, кого она знала. Конечно, какая девятнадцатилетняя девушка отказалась бы переспать с ним? Естественно, любая девятнадцатилетняя девушка из кожи вон будет лезть, лишь бы ему понравиться. Они столько лет вместе, а она по-прежнему от него без ума.

— Не вздумай еще раз предать меня, — крикнула она, внезапно расплакавшись. — Ты не должен спать с другими женщинами. Чтоб больше этого не было. Не смей.

Гектор опешил. Мимо проходили два туриста. Услышав ее крики, они остановились. Она отвернула от них свое лицо. Гектор, натянуто улыбнувшись, беззвучно сказал им: «Все в порядке». Обоим мужчинам было за пятьдесят. Один — маленький, толстый, смуглый; второй — высокий, тощий, с гладко выбритым телом. На обоих узкие черные плавки. Они нерешительно кивнули Гектору и пошли дальше. Айша смотрела, как они идут мимо двух молодых балийцев. Туристы опять остановились, о чем-то переговорили между собой, потом толстый повернулся и наклонился к парням. Несколько минут они о чем-то беседовали, после чего балийцы вскочили на ноги и последовали за туристами вдоль берега.

Гектор в отвращении покачал головой:

— Бедные ребята.

Она потерла глаза, размазав по лицу соленые слезы:

— Им, наверно, по девятнадцать.

С глуповатым выражением на лице он повернулся к ней, сел рядом на песок, коснулся ее плеча. Она вздрогнула:

— Как ты мог?

— Для меня это ничего не значило, абсолютно ничего, — голос у него был смиренный.

— Ты будешь мне изменять?

— С ней я больше не встречаюсь.

— Я имею в виду вообще?

Он ответил не сразу. К ним направлялся какой-то парень, размахивая снаряжением для подводного плавания — видимо, хотел всучить им напрокат. Она жестом отослала его прочь.

— Айша, я понятия не имею, что я сделаю завтра, а уж вперед и вовсе загадывать не могу. Одно я знаю точно: я никогда не оставлю тебя, никогда не буду любить никого, кроме тебя. Но я не могу обещать, что я не буду заниматься сексом с другими женщинами. Не хочу больше тебе лгать. Не хочу, и все.

Гектор думал, что поступает смело. Будь ты проклят со своей честностью, хотела она сказать, солги мне. Мы годами лжем друг другу. Он облек в слова то, что она знала с тех самых пор, как они познакомились, то, над чем она вместе с Анук и Рози даже посмеивалась. Но отныне, после того как он это озвучил, выразил словами, превратил в реальность, она всегда, лежа с ним ночью в одной постели, будет мучиться подозрениями: не спал ли ты сегодня с другой? Будет принюхиваться к нему, пытаясь уловить аромат чужих духов или запах другой женщины. Будь ты проклят со своей честностью. Она не может уйти от него, потому что любит его за красоту — ей нравится быть с ним рядом, нравится, когда на них смотрят как на самую красивую пару в комнате. От этого она не может отказаться. Вместе они больше чем сумма двух слагаемых. Ей хотелось сказать ему: засунь ты свою честность в задницу.

Она вскочила на ноги и бросилась в море, нырнула в покрытую мелкой рябью серо-зеленую воду и поплыла. Далеко-далеко, насколько хватало сил. Где-то сзади слышался шум, громкий плеск: Гектор плыл следом. Она сделала глубокий вдох, опустила голову в воду и рванула вперед, пытаясь оторваться от него. Он был гораздо сильнее ее, плыл быстро. Он поравнялся с ней, потом поднырнул под нее и поднял ее из воды. Она думала, он бросит ее в солнце. Но он крепко ее обнял. Его жилистые руки сомкнулись вокруг нее, прижали к крепкой мускулистой груди. Она сдалась. Он держал ее в своих объятиях где-то между океаном и небом. Казалось, она отделилась от самой себя. Это было такое блаженство. Она закрыла глаза. Она принадлежала ему.

В тот вечер они наблюдали полнолуние в Амеде. После купания в море вместе с мужем настроение у нее поднялось, но она еще его не простила. Вторую половину дня они провели по отдельности. Гектор читал и плавал, Айша отправилась на прогулку вдоль побережья по дороге, тянувшейся через четыре-пять деревень. Все жители готовились к вечернему празднику. Женщины и девушки, прячась от палящего солнца на общественной террасе, делали восхитительные разнообразные сладости и пекли пряные пирожки в дар богам и предкам. Мужчины и юноши — все в ярких туниках и треугольных головных уборах, — расположившись кругом в храмах, молились. Только самые маленькие дети бежали за Айшей, с ее помощью упражняясь в «английском» — причудливой смеси австралийских разговорных выражений и американского сленга молодежной субкультуры хип-хоп. В какой-то момент, изжарившись на солнце, она села отдохнуть у колодца, прислушиваясь к разговору женщин и детей. На нее снизошел покой, когда она наблюдала за приготовлениями к религиозному празднику. Индуистские ритуалы местных жителей казались ей привычно знакомыми и в то же время необычайно экзотическими. Воспитывалась Айша не в религиозной атмосфере — ее родители были убежденными атеистами. Их религией была демократия — индуизм со всей его сложной системой обрядов и ритуалов они воспринимали как обузу. Зато ее бабушка по отцовской линии была верующей, и в детстве Айша с радостью помогала нани ежедневно готовить сладости и молочные десерты в дар богам. Потом ее нани умерла, и религию постигла та же участь, что сказки и кукол, — детские увлечения были преданы забвению. Подслушивая сейчас разговоры балийцев, она не испытывала ни ностальгии, ни сожалений. Даже в индуистском храме в самой Индии у нее не щемило сердце от тоски по утраченному. Она просто наслаждалась безмятежностью ритуала в обществе родных. Когда солнце начало садиться, она подхватила свою сумку и быстрым шагом пошла обратно в гостиницу. Пот струился по ее лицу. Открывая калитку, она едва не налетела на спускавшуюся с крыльца юную горничную, принесшую фрукты и пирожки предкам. Айша поклонилась девушке, пробормотала «касим». Горничная положила на первую ступеньку банановый лист, чиркнула спичкой и зажгла благовония.

Гектор, голый, свернувшись калачиком, спал на кровати, похрапывая так же, как его сын. Айша опустилась коленями на постель и поцеловала мужа в плечо. Он проснулся, посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд у него был настороженный, сияющий, обеспокоенный.

— Я прощен?

— Да.

Она его еще не простила, в душе не простила, но знала, что простит. От него исходил кислый запах потного жаркого тела. Она еще раз поцеловала его в плечо, разделась и пошла в душ. Колючий поток холодной воды дарил ощущение умиротворяющего блаженства. Она подставила лицо под струи и, выгибая шею, устремила взгляд в небо. Завернув кран, она вздрогнула: ей показалось, она слышит, что ее муж плачет. Обмотавшись полотенцем, она вернулась в спальню. Гектор, уже в шортах, стоял на балконе. Когда он повернулся к ней, на губах его играла улыбка, но она заметила, что глаза у него красные.

— Не хочешь окунуться в море перед ужином?

Она только что приняла душ, и купаться в море ей совсем не хотелось. Но она боялась, что он останется с ней, если она изъявит желание полежать немного на кровати. Разговаривать с ним ей не хотелось. Достаточно с нее признаний, просьб о прощении и откровений. Она не хотела у него спрашивать, плакал ли он.

Ужинать они пошли в тот же ресторан, где были накануне, в свой первый вечер в Амеде. Хозяин заведения, разговорчивый парень по имени Ваян, поразил их обоих своим обаянием и чувством юмора. Поначалу они решили, что он подросток, но, когда в первый вечер, поужинав, собирались покинуть ресторан, он представил им двух своих сыновей. В этот вечер еда была превосходная — вкусная, ароматная, — приготовленная женой Ваяна, не выходившей из кухни. Увидев, что они снова пришли к нему, Ваян поприветствовал их радостным смехом, вывел на берег и усадил за столик у самой воды. В полнолуние он сменил свои джинсовые шорты и поддельную футболку с логотипом «Моссимо» на традиционный церемониальный наряд. Когда они сели, им кивнули два итальянца, сидевшие за столиком прямо под пальмой. Они были молодые, загорелые почти до черноты, будто несколько месяцев провели под азиатским солнцем. Айша и Гектор заказали пиво и, откинувшись на стульях, наблюдали, как солнце исчезает за горизонтом.

Ей казалось, что она на первом свидании. События и переживания последней недели заставили Айшу по-новому взглянуть на свою жизнь. Впервые за долгое время муж представлялся ей таинственным незнакомцем. Ее гнев утих, хотя обида на него за предательство все еще оставалась где-то в глубине души, ждала удобного случая, чтобы выплеснуться. Но сейчас было неподходящее время для выяснения отношений. Она хотела, чтобы к ней вернулся ее муж. Она не хотела, чтобы он оставался отчаявшимся ранимым существом, каким он проявил себя в последние дни. Призрачный свет луны начал прокладывать зыбкую серебристую тропинку на потемневшей поверхности моря. Она будет держать свой гнев в узде. Она должна помириться с мужем, помочь ему вновь обрести твердую почву под ногами. Он слишком неуравновешен; если он потеряет голову, ее жизнь тоже будет разрушена. Она будет терпелива с ним. Она научилась терпению, когда стала матерью. И жертвовать своими интересами тоже научилась. Айша лучезарно улыбнулась мужу, кивая в такт плеску неспешных накатов прибоя:

— Так здорово, что мы сюда приехали.

Он заплакал. Она прикусила губу, с трудом сдержавшись, чтоб не прикрикнуть на него: «Прекрати, ты же не ребенок». Слава богу, на этот раз его слезы быстро иссякли. Молодые итальянцы, самодовольные и равнодушные, даже ничего не заметили. На время отвлекшись на Гектора, она думала о том, что североамериканцы ей все-таки нравятся больше, чем европейцы: те, как и два парня за соседним столиком, нередко бывали чванливы, мелочны и бесцеремонны. Гектор шмыгнул носом, вытер глаза и взял меню. Она посмотрела на него — вопросительно, без улыбки.

— Все нормально. Просто я тебя не достоин. — О Боже, не дай ему снова расплакаться. — Мне так стыдно, Айша.

Она тоже уткнулась взглядом в меню. Боялась сказать что-нибудь не так. Она чувствовала себя иссякшей; у нее не осталось ни жалости, ни сострадания к нему. В то же время она понимала, что несет за него ответственность. Именно несоответствие между ее намерениями и желаниями вызывало у нее досаду. Она была бы в бешенстве, если б его не мучила совесть. Но она не хотела пестовать его горе, чувство жалости к себе и отчаяние. Жестокая мысль промелькнула у нее в голове. Будь мужчиной, с горечью подумала она, как-нибудь уж найди выход из своего кризиса среднего возраста, а то твое нытье в печенках уже сидит. Она пробежала глазами список блюд. Решено: она закажет рыбу, запеченную со специями в банановом листе. Айша захлопнула меню:

— Когда вернемся домой, я позвоню Сэнди, поздравлю ее с беременностью.

Гектор просиял, его глаза радостно заблестели. Она тут же пожалела о своей опрометчивости. Больше не уступлю ни на йоту, поклялась она себе. И опять на нее накатила волна усталости; шея, плечи, все кости занемели, будто под грузом непосильной тяжести. В конце концов, это и есть любовь, ее форма и сущность. То, что остается от любви после того, как проходят страсть и исступленный восторг, иссякают дух авантюризма и жажда риска. По своей сути любовь — это компромисс, подчинение двух индивидуальностей банальным неприятным реалиям повседневного совместного существования. Только так, в любви, сумеет она сохранить привычное счастье. Ей придется отказаться от рискованных попыток обрести неизвестное, наверняка невозможное и недостижимое новое счастье. Нет, она не может так рисковать. Она слишком устала. И потом, убеждала она себя, глядя на огромную золотистую луну, висевшую низко над Амедом, у меня есть муж, он меня любит, поддерживает, оберегает. Я живу в полном благополучии. Чего ж еще можно желать? Только молодые и чокнутые мечтают о чем-то еще, верят, что любовь — это нечто большее.

— Замечательно, что она забеременела. Она ведь так старалась.

— Потрясающе, правда? — Гектор светился от радости. — На своем дне рождении Гарри мне сказал, что, если б у них ничего не получилось до лета, они попробовали бы искусственное оплодотворение. Тогда им обоим пришлось бы тяжело.

— Сэнди, ты хотел сказать? — Гарри… В отношении Гарри уступок он от нее не дождется. Она и Гарри всегда будет партнерами в напряженном танце притворства и уловок. Она повысила голос: — Тяжело было бы Сэнди. На Гарри бы это никак не отразилось. С него всегда все как с гуся вода.

Гектор уловил нотки презрения в ее тоне, и его радость угасла, улыбка исчезла. Она ничего не могла с собой поделать: съязвила, и была тому рада. Она подозвала Ваяна, и они сделали заказ.

— Люди меняются, Айш.

Она смотрела на море, и в первую минуту смысл его слов не дошел до ее сознания. А потом, когда наконец-то их поняла, цинично рассмеялась:

— Гарри никогда не изменится.

Гектор застонал:

— Он ведь извинился за то, что обидел Хьюго. Они протащили его через суд, отплатили ему сполна. Чего еще ты от него хочешь?

— Я не об этом. Ты понял, что я имела в виду.

— Боже, то было десять лет назад…

Она вспылила:

— Он ее избил. Этот гад избил свою жену. — Сердитая, настороженная, она сверлила его злым взглядом, готовая ужалить в любой момент.

Он молчал. Она знала, что он тоже вспоминает тот вечер. Она была беременна Адамом. Они услышали визг тормозов остановившейся у их дома машины, из которой с трудом выбралась Сэнди. На ее рубашке и брюках запеклась черная кровь. В первое мгновение они подумали, что она пьяна, а потом увидели, что нос у нее сломан, губы разбиты, челюсть вывихнута, она не могла говорить. Она повалилась на Гектора, на землю упали два выбитых зуба. Уходи от него, сказала ей Айша приказным тоном. Но Сэнди не ушла от мужа. Гектор отвез ее в больницу на Белл-стрит, где она сказала, что упала с лестницы на вокзале Фэйрфилд. С тех пор с Айшей она об этом никогда не разговаривала.

— С тех пор он и пальцем ее не тронул.

— Это он так говорит. — Айша вскинула голову и посмотрела мужу прямо в глаза. — Я навещу Сэнди, буду ей подругой. Но кузена твоего я никогда не прощу, ясно? Я его ненавижу. Мне противно, что этот человек есть в моей жизни.

Гектор первым моргнул, отвел глаза.

— Я все понял, — пробормотал он, и она ему поверила. Вздохнула с облегчением.

Ее гнев улегся, исчез под волнами усталости в глубинах ее существа. Она спокойно улыбнулась:

— Божественный вечер, да?

Она была сама не своя, пока не вернулась домой, пока не вошла в здание мельбурнского аэропорта, пока не увидела своих детей. Она сгребла их в объятия, стала вдыхать их запахи. От Адама исходил грубоватый бодрящий дух. Мелисса пахла по-девчоночьи — свежестью, медом и ароматом миндального мыла, которым пользовалась Коула. От обоих пахло чесноком, лимоном и домом родителей ее мужа. Ей хотелось поскорей их увезти, хотелось, чтобы они снова были вместе, как одна семья. Это и есть жизнь, думала Айша, самое главное в жизни, то, ради чего стоит идти на уступки, компромиссы и мириться с поражениями. Она не отпускала от себя детей. Держала дочь за руку в машине, ерошила волосы Адаму. Они без умолку трещали, спорили, перебивали и обзывали друг друга, рассказывая ей про школу и занятия спортом, про яя и nanny, про кошку и футбол, про уроки танцев и телеконкурс «Австралийский идол»[129], про своих друзей и поход в кино. Она слушала, слушала, слушала, и готова была слушать их до бесконечности. Она пропустила целых две недели из жизни своих детей. Полнолуние в Амеде, аппетитные запахи сочных блюд, часы, проведенные в праздности под солнцем на берегу моря, — все это было несравнимо с тем, что две недели она отсутствовала в жизни своих детей. Она не могла сдержать своих чувств — то и дело сжимала их коленки, целовала их, гладила. Они мчались по скоростной автостраде к Мельбурну, и город, унылый и невзрачный, постепенно разворачивался перед ними. Безжизненный, ободранный, лишенный запаха, плоти и крови, он был похож на скелет, слишком долго простоявший под солнцем. Но когда Манолис высадил их перед домом, она с трудом сдержала слезы облегчения.

За несколько дней она благополучно вернулась в прежний ритм, окунулась в теплый водоворот повседневности обитателей пригорода «первого мира». Привыкла ходить по чистым улицам и дышать чистым воздухом. Бангкок, Бали, Азия в целом и все, что там произошло, — все это стало забываться. Она также осознала, что впервые за долгие годы испытывает воодушевление, находясь на работе. Она гордилась тем, что она — опытный, знающий ветеринар, обладает всеми необходимыми навыками обращения с животными. Конечно, случалось, ее по-прежнему мучили сомнения при постановке диагноза, но это было неизбежно, и главное, ее это больше не пугало. Страх терзает молодых, неопытных. А она — врач со стажем. Когда она в первый день после поездки вышла на работу, Трейси принесла пирог, который она испекла специально к ее возвращению, и даже Конни приехала на велосипеде из школы, чтобы пообедать вместе с ними. Айша раздала всем маленькие подарки и сувениры, которые купила для них на рынках Убуда и Бангкока. Позже в тот же день, когда у нее выдалась минутная передышка — постоянные клиенты Айши с нетерпением ждали ее возвращения, и ее приемные часы были плотно расписаны на всю неделю вперед, — к ней заглянул Брендан, принес из лаборатории результаты анализа крови и данные лабораторных методов исследования. Айша быстро просмотрела отчет, обратив внимание на кличку пациента — Зевс. Она знала это животное — бестолковую восточноевропейскую овчарку с грустными глазами. Результаты были вполне определенными. Брендан удалил две небольшие опухоли с правой ноги пса, и они оказались злокачественными. Но наблюдались аномалии и в крови. Интуиция ей подсказывала, что у овчарки рак поджелудочной железы. Это был пациент Брендана, но они оба лечили Зевса, их обоих встревожили повторяющиеся приступы боли в брюшной полости и рвота у собаки, изначально послужившие поводом для обращения за консультацией в их клинику. Хозяева Зевса были хорошие люди, греки, оба на пенсии. Они любили своего питомца, но по-своему, так, как любят домашних животных в Средиземноморье. Они не относились к нему как к члену семьи. Зевса они держали, чтобы он их защищал и охранял их дом.

— Записать его на ампутацию или, может, пригласить Джека, чтобы сделал ему УЗИ?

Пес был хороший, но уже немолодой. Его хозяева, чтобы их не мучила совесть, могут согласиться на дополнительное обследование питомца, но прогноз был неутешительный.

Айша вернула Брендану результаты лабораторных исследований и покачала головой:

— Для них это дорого, а дальнейшее обследование и вовсе может вылиться в баснословную сумму. Думаю, пора его усыпить.

— Я скучал по тебе.

Удивленная, она покраснела. Они слаженно работали вместе, но никогда не демонстрировали свои симпатии друг к другу в клинике.

— Я тоже по тебе скучала, — ответила она. — Скучала по клинике, по дому.

И это была святая правда. Она не скучала по кому-то конкретно — кроме детей, конечно, да и то скучала не по дочери или сыну, а по своим детям, — но была рада вернуться к привычному укладу, к привычным ритмам, к привычному распорядку своей жизни. Семья, работа, друзья. Брендан был замечательный коллега, умный, знающий профессионал; она не боялась оставить на него клинику на целых две недели. Ей нравилась ее работа, нравилось ходить в местный бассейн три раза в неделю, нравилось злословить и пререкаться с Анук, с которой ее связывали честные дружеские отношения, нравилось быть женой мужчины, на которого до сих пор засматривались женщины, нравились — почти всегда — ссоры и озорство ее детей. Ей нравилась ее жизнь.

И все же что-то изменилось. В пятницу первой рабочей недели что-то в ней оборвалось. Домой она вернулась выдохшаяся, в виске ощущалась ноющая боль: день выдался тяжелый, у нее была полная запись, все клиенты как на подбор раздражительные, излишне требовательные. Бывают такие дни, когда со всех сторон — сплошное невезенье. Гектор оставил сообщение с просьбой забрать детей от родителей, сам он собрался посидеть немного в пабе возле работы. Он послал ей на автоответчик воздушный поцелуй и виноватым тоном быстро добавил: «Я тебя люблю, буду дома к ужину». Это означало, что она должна еще и ужин готовить. Айша со стуком захлопнула свой мобильник и выругалась. Вот сволочь.

Что-то изменилось для нее в Азии, и эта перемена вернулась с ними домой. Эта перемена, она была уверена, больше связана с ее мужем, чем с ней самой. Она привыкла считать, что брак — это состояние нейтралитета между ней и Гектором, что между ними достигнута определенная договоренность, все препятствия и сомнения устранены. Конечно, от несчастных случаев, болезней и трагедий никто не застрахован, всякое может быть. Но ей даже в голову не приходило, что может измениться само качество их брака. Она воспринимала мужа как должное. Она хотела иметь то, что у нее было, хотела, чтобы ее муж оставался молодым, обаятельным, привлекательным мужчиной. Хотела, чтобы он был доволен — ею, детьми, своей работой. И ее тревожило, что долгие ночи в Убуде и Амеде, со слезами и признаниями, не привели к разрешению проблемы.

Несколько дней назад, вечером, Гектор напугал ее, сказав, что подумывает уйти с государственной службы, найти новую работу, обрести новые навыки, что он хочет снова учиться. Она соглашалась с ним, а у самой на языке вертелось: «А как же ипотека? Неужели мы никогда не переедем в более просторный дом? У тебя замечательная работа, надежная, с фантастической зарплатой. Или ты ждешь, что я одна буду тащить на себе всю семью?» Но она не могла, не смела все это ему сказать. Его мучила бессонница, он был взвинчен. Редко шутил, редко ее смешил. После работы всегда выглядел изнуренным. И действительно, он стал плохо спать. Как она не замечала этого до поездки в Азию? Он почти не разговаривал с Адамом. Все их общение сводилось к угрюмому, подозрительному ворчанию. Ее это пугало. Во что выльется накопившаяся обида Адама в ближайшем будущем, когда он станет подростком?

Ее муж теперь почти не слушал музыку, и из всех перемен эта особенно сбивала с толку. Прежде в их доме всегда звучала музыка. Их кабинет, две стены в гостиной были от пола до потолка забиты компакт-дисками. Раньше ее возмущало, что он столько денег тратит на свое увлечение. А теперь она мечтала, чтобы он пришел домой с фирменным пакетом канареечно-желтого цвета из «JB Hi-Fi», или с бумажным пакетом из «Basement Discs», или с кричащим пластиковым пакетом из «Polyester». Гектор стал редко включать радио. Айша не верила, что он несчастлив, думала, он притворяется. Но не смела выразить свои сомнения. Вместо этого была с ним ласкова, старалась не вспылить на него. Буквально на днях, ознакомившись с обзором музыкальных новинок на страницах «Эйдж»[130] — чего она сроду не делала! — улизнула с работы и пошла в небольшой музыкальный магазин в торговом центре, где купила для Гектора компакт-диск с записью песен «Yo La Tengo»[131]. Она была убеждена, что у него есть более ранние записи этой группы, а, если верить обозревателю, сейчас она приобрела один из альбомов «Йо ла тенго», выпущенных в этом году. Она принесла диск домой. Гектор обрадовался, тут же его поставил. Но только один тот раз. Диск остался в проигрывателе, пустая коробка от него одиноко пылилась на стеклянной крышке стереосистемы. Казалось, Гектор не способен поддерживать в доме атмосферу счастья. Вот что было необычно, вот что она раньше принимала как должное. Вот что она хотела вернуть в свою жизнь. Чтобы она могла принимать его как должное, а он — ее. Ведь это и есть брак.

Сволочь проклятая. В ее глазах стояли слезы, пока она ехала несколько коротких минут до дома родителей ее мужа. Коула не должна была заметить, что она плакала. Поэтому она, глядя в зеркало заднего обзора, привела в порядок свое лицо и медленно, глубоко вздохнула три раза. Все, она готова.

Она поцеловала свекровь в обе щеки. Мелисса потащила ее за кухонный стол. Она села вместе с дочерью, и та, с самодовольным видом склонив набок голову, стала с гордостью показывать ей свою домашнюю работу по математике. Девочка так была похожа на Гектора. Айша прошла в гостиную. Манолис спал в кресле, Адам смотрел по телевизору какое-то глупое реалити-шоу. Она присела рядом с ним на корточки, губами нежно потерлась о кончики его волос. От него пахло оливковым маслом, стряпней его бабушки, а еще чем-то вонючим, нечистым, плотским, мальчишеским. Айша поморщила нос. Адам не отпрянул от нее, но и никак не отреагировал на ее ласку. Он вырастал — вроде бы ребенок, но уже и не ребенок вовсе. У нее было такое ощущение, будто на нее обрушился весь мир. Все менялось. Манолис неожиданно всхрапнул, и Айша быстро обернулась. Он потягивался, зевая. Она его поцеловала. От Манолиса пахло как всегда — садом, лимоном, чесноком и ореганом: как и от ее детей, от него исходили ароматы стряпни его жены. Она ему улыбнулась. Он отвечал ей бесстрастным взглядом.

— Как дела, дорогая?

Ее кольнуло чувство вины. Она так и не позвонила Сэнди, хотя с ее возвращения прошло уже две недели. А ведь обещала мужу.

— Нормально… — С секунду поколебавшись, она солгала: — Я потеряла телефон Сэнди. А мне необходимо позвонить ей… и Гарри, — поспешно добавила она.

Глаза Манолиса по-прежнему не улыбались. Она помогла ему подняться с кресла.

— Я дам тебе номер.

Он записал телефон Сэнди на обороте разорванного конверта — цифры неровные, крупные, будто старательно выведенные рукой ребенка.

Манолис отдал ей конверт.

— Спасибо. — На этот раз он улыбнулся искренне, по-настоящему. Она снова едва не расплакалась. Больше ничего не должно измениться.

Она быстро нарезала овощи, на скорую руку приготовила простое карри. Гектор пришел домой пьяный, и она с трудом сдержалась, чтобы не вспылить. Пока он принимал душ, а дети ссорились из-за телевизора, она позвонила Сэнди. Она старалась не думать о Рози. Она стала листать телефонную записную книжку, пока не нашла номер Сэнди. Слава богу, Манолис не разбирался в мобильных телефонах, иначе он сразу раскусил бы ее обман с номером Сэнди. На дисплее высветился телефон Сэнди. Помедлив в нерешительности, Айша нажала кнопку вызова. В трубке зазвучали гудки. Ее не покидало чувство, что она предает свою подругу. Голос, раздавшийся на другом конце провода, застал ее врасплох.

— Алло, — повторила Сэнди. — Это ты, Айша?

Определитель номера. Айша взяла себя в руки. Она не повесит трубку. Раз набрала номер — значит, выбор сделан. Много что изменилось; как прежде, все равно уже не будет.

— Да. — Запинаясь, путаясь в словах, она поздравила Сэнди с беременностью, потом, быстро извинившись, выпалила: — Мне ужасно жаль, что мы так долго не общались. Обстоятельства складывались не лучшим образом.

Две эти фразы она заранее отрепетировала. Они пришли ей на ум в самолете, когда она летела с Бали. Она не лицемерила, но это было не оправдание, а просто констатация факта. Сэнди в ответ громко, радостно рассмеялась. Я приняла верное решение, подумала Айша, поступила правильно.

— Все ты верно говоришь, детка. Год действительно был ужасный, но теперь все хорошо. Я так счастлива.

— Я рада за тебя, очень рада… — И Айша не кривила душой. — Я понимаю, как это важно для тебя.

— Для нас обоих. — Айшу передернуло. Ей напомнили про Гарри. Разговор будет не такой уж простой. — Рокко тоже в восторге, — беспечно продолжала Сэнди. — Не может поверить, что у него наконец-то появится братик или сестренка.

— Как Рокко?

В голове вертелась строчка из песни, которую Гектор постоянно слушал в начале девяностых: «Новый день, прекрасный день».

— Замечательно. Приезжайте к нам с детьми.

Айша ответила не сразу. Притворилась, будто бы прикрикивает на Мелиссу. Она предпочла бы, чтобы сначала они встретились с Сэнди вдвоем, без мужей, за чашечкой кофе, где-нибудь на нейтральной территории. Но Айша знала, что это невозможно. Голос Сэнди был дружелюбный, радостный, приветливый, но обиды не будут забыты, пока она не войдет в их дом и не поздоровается с Гарри. Ей придется пожать ему руку. Ей придется его поцеловать. Он будет небритый, колючий, будет возвышаться над ней. Она осознала, что он пугает ее. Ей было ненавистно, что она испытывает перед ним страх.

— Извини, Сэнди, — солгала она. — Мелисса с ножницами играет. О чем мы говорили?

— Когда вы с Гектором приедете к нам с детьми?

— Скоро. Скоро приедем.

— Когда?

Новый день, прекрасный день.

— Я поговорю с Гектором.

Сэнди снова рассмеялась:

— Да ему все равно… — Ее смех резко оборвался. — Так когда? — Тон у нее был жесткий.

Новый день, прекрасный день.

— Скажем, в следующее воскресенье, — живо предложила Айша. — Как ты на это смотришь? — Как ты можешь спать с этим уродом? После того, что он с тобой сделал? Я же тебя видела. Он сломал тебе челюсть. Как такое можно простить?

— Замечательно. Гарри сделает шашлыки.

— Замечательно, — лицемерно поддержала ее Айша. — Что ж, до встречи. — Она повесила трубку.

— Что я скажу Рози?

Они сидели за стойкой бара в пабе «Международный», ожидая, когда освободится столик в зале. Анук была в центре внимания толпы, состоявшей главным образом из мужчин. На ней были высокие, до самых бедер, черные ботфорты и потертая ковбойская замшевая куртка, надетая поверх старенькой футболки с символикой группы «Нью ордер», которую, помнила Айша, ее подруга приобрела еще в 1987 году. Футболка до сих пор сидела на ней идеально. Недавно Анук сделала радикально короткую стрижку, под мужской «ежик», и покрасила волосы в блестящий иссиня-черный цвет. Айша тоже принарядилась, пришла на встречу в элегантной двойке из мягкой хлопчатобумажной ткани бордового цвета, купленной по наитию, однако то, что выглядело стильно в витрине универмага «Дейвид Джоунс», на фоне Анук казалось невзрачным мещанским старушечьим тряпьем. А все потому, что у этой стервы нет детей, злобно подумала Айша, когда, войдя в паб, увидела подругу с сигаретой в руке у стойки баpa. Но когда Анук, заметив ее, расплылась в радостной, благодарной улыбке, Айша устыдилась своих порочных мыслей. Она была несправедлива к подруге. Анук, даже будь у нее дети, хоть полдюжины детей, все равно выглядела бы сногсшибательно.

Они заказали бутылку белого «Совиньона». Наблюдая, как бармен — щуплый, бледный паренек с неопрятными сальными волосами — наполняет их бокалы, она подумала: да он ведь почти ребенок. Его попытка отрастить бороду не увенчалась успехом: тонкие жидкие волосики на его щеках никак не дотягивали до пучков волос на подбородке. Он был красив и очень молод. Но его внимание было приковано к Анук, а та делала вид, будто его не замечает.

— За нас. — Они чокнулись. Анук закурила сигарету и шаловливо выпустила дым на Айшу. — Ты не обязана ей ничего говорить.

Айша рассматривала такой вариант, но потом решила, что это — не выход. Она не хотела лгать своей давней подруге и жить в страхе, что ее обман раскроется. А Рози рано или поздно все равно узнает, что Айша помирилась с семьей кузена Гектора, и сочтет, что ее предали. Айша гордилась тем, что они с Рози и Анук так долго дружат. Втроем они были как одна семья, но, в отличие от людей, связанных семейными узами, ничего не скрывали друг от друга.

— Я не хочу оказаться в таком положении, когда мне придется лгать Рози.

Анук удивленно, насмешливо вскинула брови:

— Ты уже ей солгала. Утаила от нее, что твой милый свояк лупит жену.

— Это было всего один раз.

Едва эти слова сорвались с ее языка, она тут же о них пожалела. Трусливое, хлипкое оправдание. Гектору такого она никогда бы не спустила.

— Это тебе известно про тот «раз», — ужалила ее Анук.

Айша, расстроенная, отвернулась. Анук взяла подругу за подбородок, заставляя смотреть прямо ей в лицо:

— Мне нет до этого дела, радость моя. Ты же знаешь, мне плевать на Рози с Гэри вместе с их вендеттой. Я, как тебе известно, считаю, что Хьюго получил по заслугам… — Айша хотела возразить, но сдержалась: Анук все равно не переубедить. — Я просто пытаюсь тебе втолковать, что ты уже лгала Рози и от еще одной маленькой лжи хуже не будет.

— Я ей не лгала. — Она искренне верила в это, почти негодовала на Анук за брошенное вскользь обвинение. — Сэнди стала бы отрицать, что тот случай имел место. Что бы это дало Рози? Она все равно не смогла бы использовать это в суде. — Анук оставалась непреклонной, по-прежнему смотрела на нее скептически. Айша от досады передернула плечами. — И потом, если б я сказала, Гектор никогда бы мне этого не простил.

— Вот-вот.

Анук хотела стряхнуть пепел в пепельницу, но промахнулась, и пепел упал на пол. Айша нетерпеливо постукивала ногой. Вот почему Анук всегда предпочитает встречаться в пабе, а не в кафе или ресторане. Чтоб можно было курить. Айша мстительно улыбнулась про себя. Со дня на день примут закон о курении, и тогда Анук вообще не сможет курить ни в одном заведении. Может, хоть тогда бросит.

— Слушай, Айша, не заморачивайся. Рози незачем все знать про твои дела. И не помогай ей чувствовать себя потерпевшей. Этим ты ее только портишь.

Анук была права. Айша и впрямь потакала Рози. Хотя Анук тоже была хороша.

— Она узнает.

— Ладно, тогда сама ей скажи. — Анук решительно затушила окурок в пепельнице. — Правда, она сто лет будет на тебя дуться. Так что потом не жалуйся.

Да, терпимость не входит в число твоих добродетелей.

— У нее до сих пор душа кровоточит. Она никогда не простит Гарри.

— Ну и что? Тебе какое дело? — Анук замолчала.

Бармен наливал ей вино в бокал. Поблагодарила его Айша.

— У Рози с Гарри нет ничего общего, — продолжала Анук, глядя в спину удалявшемуся молодому бармену. — И твои отношения с кузеном Гектора ее ни в коей мере не касаются. — Анук пригубила бокал. — А сама-то ты простишь когда-нибудь Гарри?

Нет. Никогда. Айша допила вино и поставил пустой бокал на стойку. Интересно, мой бокал он наполнит? — уныло подумала она. Но бармен тут же вернулся к ним и подлил ей вина. У него были такие славные, мягкие черты лица. Борода как пушок — еще не волосы, но уже и не щетина. Совсем юнец. Бармен отошел от них на другой конец барной стойки, обслуживая двух бизнесменов.

Айша понизила голос и ближе придвинулась к подруге.

— Он в сыновья нам годится, — шепнула она с улыбкой. — Ужасно, правда?

— Что ж тут ужасного? — Анук подмигнула ей. — На вид ему столько же лет, сколько Рису.

— Как Рис? — Айше хотелось расспросить подругу про ее возлюбленного, про то, как она живет. Она приняла решение. Она поговорит с Рози. Она знала, что поговорит, просто хотела сообщить свое решение Анук. Ведь данное слово придется сдержать. Но ответ подруги ее ошеломил.

— К черту, Айша, пора с этим кончать.

— В чем дело? Что случилось?

Айше хотелось коснуться щеки подруги, погладить ее, но она не осмелилась. Анук бы это не понравилось. Она сочла бы, что ее жалеют, и оттого еще больше бы сконфузилась. Приуныв, Айша невольно подумала о Гекторе. Если б ей не приходилось все время думать о муже, она давно бы поняла, что ее подругу терзают какие-то проблемы.

— Он еще ребенок. Этим все сказано. — Позволив себе лишь минутную слабость, Анук вновь превратилась в язвительную, насмешливую женщину. — Думает, у нас все может быть. Дети, независимость, возможность путешествовать, мир во всем мире.

— Ты могла бы родить.

— С чего ты решила, что я хочу ребенка?

Две женщины смотрели друг на друга. Неужели это и есть та пропасть, что разделяет нас, думала Айша, препятствие, которое нам не преодолеть? Такой напряженности, такого противостояния, такого непонимания между ней и Рози не существовало. Для них обеих материнство — это свершившийся факт, а не повод для сомнений.

— Я не знаю, нужен ли тебе ребенок. Просто говорю, что ты могла бы родить.

— А я не хочу рожать. — Анук подозвала бармена. — Тот столик уже освободился?

Юноша, извинившись, принес им чашечку с орехами и снова наполнил их бокалы. Айша поднесла бокал ко рту и осознала, что пьянеет. Хорошо, что она не за рулем. Она покрутила плечами, постаралась держать спину прямо. На Анук вино, казалось, не действовало.

— У Риса есть хорошая подруга — Джессика. Милая девочка. — Анук сунула в рот орех, прожевала его, проглотила. — Она лесбиянка. Они подумывают о том, чтобы завести ребенка.

Айша резко втянула в себя воздух. Вон, оказывается, сколько бывает вариантов, уйма. И молодые так легко ими жонглируют. Айша им завидовала.

— Ну, по-моему, это здорово. — Какой ужас, ну что она мямлит? — Нет, правда, — торопливо продолжала она. — Они молодцы. — Она перевела дух. Как же глупо она себя ведет. Анук ведь ее не осудит. — Они-то, конечно, молодцы, — добавила она. — А ты сама как на это смотришь?

— Это их решение. При чем тут я? — Айша хотела перебить подругу, но Анук предвосхитила все ее возражения.

— Нормально смотрю. Ко мне это отношения не имеет. Мы не женаты, у нас с ним не так, как у тебя с Гектором. Вы вместе принимаете решения. — Анук провела пальцем по ободку бокала. — Я буду счастлива, если у Риса с Джессикой родится ребенок. С удовольствием буду играть роль тетушки по выходным и по праздникам. Но свободу я терять не хочу. Если у меня возникнет желание месяц посвятить исключительно работе над книгой, я сделаю так, как хочу. Матерью я не буду.

Айша не нашлась, что ответить на столь категоричное заявление подруги. Ее неприятно задела небрежная реплика Анук об ее отношениях с Гектором. Будто бы брак исключает авантюры, будто бы брак исключает риск.

— Арт прислал мне сообщение по электронке.

— Канадец?

Айша виновато кивнула, но не сумела сдержать торжествующей улыбки. Она не собиралась упоминать про сообщение от Арта. Оно пришло ей на работу вчера, всего пара строк: «Не могу тебя забыть. А ты?» Такое письмо требовало ответа. Она пока не ответила. Оставила его в папке полученных сообщений, но в течение дня до самого вечера периодически его перечитывала. Недвусмысленное, заманчивое, оно так приятно щекотало нервы.

— Что он хотел?

Айша повторила сообщение слово в слово.

— Не отвечай.

Анук произнесла это пылким, решительным тоном, будто на все сто была уверена, какое решение должна принять ее подруга. Анук немного сердится на нее или ей это только кажется? Айша молчала.

— Ты замужем, Айш. Не отвечай ему.

Какая традиционность, какой пафос. Айша предположила, что ее подруга шутит, и громко рассмеялась.

— Я серьезно, — прикрикнула на нее Анук. — Ты замужняя женщина.

А то я сама не знаю. Это же просто фантазия, игра. Арт — милое увлечение. Ишь раскричалась. Тоже мне защитница нравственности!

— Не тебе меня учить. — Господи, как хочется курить. Нет, она не попросит у Анук сигарету. Словно прочитав ее мысли, Анук закурила и выпустила дым в лицо Айши.

— Я тебя не учу, — суровая складка на лбу Анук расправилась. — И не думала. Просто ты приехала с Бали, обеспокоенная за Гектора и его душевное самочувствие. Постоянно твердишь мне, как ты за него тревожишься. — Анук облокотилась на стойку бара. — Мне плевать, даже если б ты в Бангкоке переспала с десятком мужиков. Переспала — и молодец. Это не в счет. На конференциях все отрываются, как могут. Поразвлекались — и забыли. А вот ваш брак с Гектором — это реальность. Ты хочешь быть с Гектором?

Айша не отвечала.

— Хочешь?

— Да. Пожалуй.

— Как-то неуверенно ты это говоришь.

— Уверенно.

Откуда мне знать? Вам, незамужним, этого никогда не понять. Разве можно в чем-то быть уверенной?

— Тогда не отвечай Арту.

— Не буду.

Может, и отвечу.

Они погрузились в молчание. Айша выхватила сигарету из руки Анук, быстро дважды затянулась. Вернула сигарету.

— Как твоя книга? — Все, больше никаких разговоров о мужчинах. Во всяком случае, об Арте.

Анук тяжело вздохнула:

— Пишу, пишу, пишу, уже столько написала. Только не знаю, выйдет ли из этого толк.

Айша была уверена, что толк выйдет. Анук была хороший литератор. Писала умно, талантливо, смешно, остро и вдохновенно. Разумеется, книга получится хорошая. Но ничего этого Айша не могла сказать подруге. Та бы ей голову оторвала.

— Дай почитать?

— Она же еще не закончена.

— Почитаю, что есть.

— Надо подчистить.

Может, проявить настойчивость? Да, пожалуй.

— Ты вечно будешь подчищать. Я хочу почитать.

Бармен пытался привлечь их внимание. Женщины соскользнули с табуретов. Анук затушила свою сигарету.

— Еще одну бутылку, — рявкнула она бармену.

— Прошу тебя, — не унималась Айша.

— Прошу тебя, — повторила Анук приторно-слащавым голоском. Она заглотнула остатки вина и со стуком поставила бокал на стойку. — Ладно, — буркнула она. — Так и быть, читай.

Гектор и дети спали, когда она вернулась домой. Немного опьяневшая, она быстренько почистила зубы, расчесала волосы, приготовилась ко сну. Скользнула под одеяло к мужу. Он тут же, неосознанно, обнял ее. Пожаловался: ты холодная. Согрей меня, попросила она, прижимаясь к нему задом. Отведя руку за спину, она нащупала его вялый член и стала мять его, потирать, теребить сморщенные складки крайней плоти. Он убрал ее ладонь. Пробормотал: «Я сплю». Она лежала, прислушиваясь к его дыханию. Ей хотелось сексуальной близости с ним. Тогда бы она закрыла глаза, воображая, что предается любовным утехам с Артом. Сон не шел. Через десять минут она встала, прошла в ванную, приняла темазепам и вернулась в постель.

На следующий день было воскресенье. Гектор встал раньше нее — большая редкость. Она с трудом поднялась с постели и первым делом позвонила Рози. Они договорились встретиться за чашечкой кофе на Квинз-парейд. Даже после душа ей не удавалось стряхнуть заторможенность — последствия принятия снотворного. Гектор приготовил завтрак для нее и для детей, и она с жадностью набросилась на сэндвичи с сыром и помидорами, наслаждаясь тостом со сливочным маслом и жирным вязким сыром. Он дал ей добавки, и она немного опоздала на встречу в кафе «Кью». Рози сидела за столиком, читала воскресную газету. Она вскочила на ноги и кинулась к Айше, крепко ее обняла, повторяя ее имя.

— Как я рада тебя видеть, как же я рада тебя видеть, — верещала она визгливым девчачьим голоском. Это было абсолютно в духе Рози, она всегда так себя вела, но Айше хотелось прервать ее возгласы. Она высвободилась из объятий подруги и села.

Вид у Рози был усталый. Под глазами сине-серые мешки, выглядевшие почти как синяки на ее бледной коже. Волосы немытые, одна длинная сальная белокурая прядь торчит как гребень, как недостроенный мост на ее голове. Айша боролась с желанием пригладить ей волосы и в конце концов уступила своему порыву. Рози рассмеялась, схватила Айшу за запястье:

— Не обращай внимания на эти чертовы волосы. Просто по выходным я душ не принимаю. Мы учим Хьюго экономить воду. — Она быстро пригладила непослушные волосы. — Расскажи еще про Бангкок и Бали. Я сто лет не была в Азии. Хорошо съездила?

Она не собиралась рассказывать ей про Арта. Наверно, с ее стороны это было предательством, но она считала, что поступает правильно. К концу встречи, когда они допьют кофе, Рози будет в ярости, будет бить по всем уязвимым точкам. Поэтому она умолчала про Арта — рассказала только про саму конференцию и бангкокские храмы. Описала Убуд и Амед, вытащила из сумочки два подарка: кошелек в виде слоника для Хьюго и маленькую позолоченную статуэтку Будды для Рози. Также поведала подруге про неожиданный эмоциональный срыв Гектора, про то, как он рыдал, и это повергло ее в ужас, ошеломило, тронуло до глубины души; сказала, что ее муж чувствует себя глубоко несчастным человеком.

Рози держала ее за руку.

— И что ты думаешь обо всем этом?

— Не знаю. — Айша предпочла бы, чтобы Рози выпустила ее руку. Она не заслуживала ее сочувствия. — Сэнди беременна, — выпалила она, одновременно убирая ладонь из-под руки подруги. Рози не сделала попытки ее удержать. Айша торопливо продолжала: — Я встречаюсь с ней на следующей неделе, в воскресенье. У нее дома. Мы идем всей семьей.

Рози смотрела куда-то вдаль, поверх ее плеча. Айша проследила за ее взглядом.

Ее подруга разглядывала свое отражение в окне кафе.

— Черт, какая же я страшила.

— Вовсе нет. — Айша говорила искренне. Рози просто не могла выглядеть ужасно. Она была красавицей. Всегда. Лицо, как у феи, колдовские голубые глаза, почти прозрачная кожа. Рози была безупречна.

— Да. — У Рози задрожали губы, но затем она резко втянула в себя воздух. — Не бойся, плакать я не буду, — заявила она. — Перед тобой плакать не собираюсь.

Было тяжело смотреть, как ее подруга сходит с ума от горя, обиды и изумления. Лучше б Рози отдалилась от нее.

— Прости, дорогая. Но я должна пойти — ради Гектора.

Рози смотрела на нее. Глаза сухие, во взгляде презрение, порицание.

— Должна ли?

— Конечно.

— Знаешь, что я сказала Хьюго после суда? — Рози сжала кулаки. — Сказала, что того плохого дядю, который его ударил, посадили в тюрьму. А судья заявила, что люди, которые обижают детей, самые последние негодяи на свете. — Рози повысила голос. — Дерьмо собачье. — Полная женщина за соседним столиком, с двойным подбородком, холодными глазами, как у школьной директрисы, и аккуратной старушечьей прической, неодобрительно покачала головой. — Как ты можешь разговаривать с этой тварью?

Айша пожалела, что не последовала совету Анук. Ей и раньше доводилось видеть Рози в гневе. Та всегда вспыхивала неожиданно, как огонь, жалила больно, как кобра. Но прежде Рози никогда не гневалась на нее, никогда не изливала на нее свою беспощадную ярость.

Ей оставалось только повторять про себя: это ее единственное средство защиты.

— Я должна пойти ради Гектора.

— Твой Гектор всегда был недоноском.

Какое безобразное, гадкое слово. Оно ошарашило ее, как удар по голове. Она даже рта не могла раскрыть, чтобы ответить.

— Он еще хуже Гарри. Заносчивая тварь. Зануда… — Рози заплакала, но Айша была уверена, что она получает удовольствие от своих истеричных воплей. — Он настроил против нас Шамиру и Билала, он всех настроил против нас, и тебя тоже. — Слезы ручьем лились по ее лицу, капая на стол. Айша коснулась руки подруги, но та отдернула ее, будто ужаленная.

— Прости, Рози.

Она хотела защитить Гектора, хотела сказать подруге, что ее муж не испытывает к ней ненависти, что он не желает зла ни ей, ни Гэри, ни Хьюго. Но ей что-то мешало. А так ли это? Да, Гектор заносчив, Гектор ревниво относился к ее дружбе с Рози с первых дней их знакомства. Что она разрушает? Айша вновь попыталась взять Рози за руку. Нет, она не может потерять свое прошлое и настоящее, свои воспоминания.

— Поверь, мне очень жаль. — На этот раз Рози не отдернула своей руки. Пальцы у нее были холодные. Айша стиснула их.

— Не ходи к ним. — Рози смягчилась. Злость исчезла из ее голоса, лицо больше не дышало испепеляющей ненавистью. — Если ты переступишь порог дома этого человека, я тебя никогда не прощу.

Казалось, вокруг все отступило на второй план, она видела только лицо Рози, ее требовательный взгляд. Она жалела, что приняла на ночь снотворное. В голове, перед глазами все расплывалось, будто в густом удушающем тумане.

— Но я обещала Гектору.

Рози отшвырнула руку Айши.

— Плевать мне на твои обещания, — крикнула она.

Теперь все, кто был в кафе, повернули головы в их сторону. Все смотрели на них. Айша уткнулась взглядом в свою почти пустую кофейную чашку. У нее было такое чувство, будто ее раздели догола и выставили на всеобщее обозрение. Она быстро оправилась от унижения, глянула на подругу. Та смотрела на нее немигающим гневным взглядом. Айша оказалась перед выбором. Она хотела одного — утешить подругу, расставить все по своим местам, вернуть все то, что было всегда. Она могла бы это сделать. Могла бы взять назад свое обещание, данное Гектору. После возвращения из Азии она поняла, что с ним ее ждет неопределенное будущее. А Рози, ее друзья — они олицетворяли жизнь и молодость, и, конечно, они были частью ее «я», частью того, что она собой представляла. Она могла бы предать Гектора и выбрать другую жизнь. Айша чувствовала, как в ней нарастает возбуждение. Это была бы другая жизнь в другом мире, с Артом, в другой стране, в другом городе, новый дом, новое место работы. Она создала бы для себя новую оболочку, новое прошлое, новое будущее. Она могла бы сотворить новую Айшу. Это было возможно, Рози предоставила ей шанс. Нужно было только произнести надлежащие слова. И она их произнесет. Непременно.

С одного из соседних столиков до нее донесся детский голосок. Маленькая девочка спрашивала отца — это был долговязый мужчина в джинсовом костюме, с седоватой козлиной бородкой, степенный, ничем не примечательный человек, читавший «Гардиан уикли», — приглушенным испуганным голоском, напомнившем ей Мелиссу: «Папа, а почему та тетя плачет?»

Это она про меня.

Айша не могла заставить себя произнести те слова. Рози ждала.

— Прости, — промолвила Айша невыразительным, неубедительным тоном. Потом, со страстью в голосе, добавила: — Я навещу Сэнди. Я обещала мужу. — Она устремила на Рози умоляющий взгляд: — Лапочка, забудь это, все уже в прошлом.

Рози была потрясена, смотрела на нее так, будто Айша дала ей пощечину. Сморгнув вновь выступившие на глазах слезы, она поднялась из-за стола, покопавшись в кошельке, достала десятку, бросила ее на стол. Айша порывалась заставить Рози забрать деньги, но воздержалась.

— Будь ты проклята, — крикнула Рози. — И ты, и твой недоносок муж, и твои дети, и все ваше чудненькое сволочное семейство. Я вас всех ненавижу.

Салфеткой вытирая со щеки брызги слюны Рози, Айша смотрела, как та вылетела на улицу.

К ней склонилась пожилая женщина:

— С вами все хорошо?

— Да, спасибо, — кивнула Айша.

На самом деле все ее существо переполняли самые невероятные впечатления и ощущения. Солнечный свет казался нестерпимо ярким. Квинз-парейд утопала в неестественно ослепительном сиянии. Сама она чувствовала себя обессиленной, выдохшейся, будто ее били и колотили несколько часов подряд. А еще она испытывала блаженство. Пьянящее облегчение.

Айша не отправилась сразу домой. Она приехала на работу, включила свет в клинике, запустила компьютер. Ожидая, пока компьютер загрузится, прошла в процедурную. Клетки были чисто убраны, все застелены газетами и свежими полотенцами. Пол тоже блестел. Должно быть, Конни или Трейси по окончании субботнего приема сделали влажную уборку помещения. Айша села на табурет и устремила взгляд на одну из капельниц. Она придумала одну игру, которую порой — не только когда была в смятении или в печали — вела сама с собой. Это был хороший способ успокоить нервы. Она представляла, как покончит с собой, если возникнет необходимость. Вот она входит в процедурную, набирает в шестидесятимиллиграммовый шприц летобарб. Вводит жидкое анестезирующее средство зеленого цвета в мешочек с соляным раствором, прикрепляет его к капельнице. Ставит каплемер на максимальную скорость. Потом вводит катетер в вену, вероятно на левой руке, и подсоединяет себя к капельнице. Изумрудная смерть. Она засыпает, она умирает. Айша до сих пор считала, что это самый гуманный способ умерщвления животных. А разве человек не животное? Она насмотрелась на смерть, ее работа со смертью связана в той же мере, что и с жизнью, и она не романтизировала страдания. Она знала, что всегда есть способ уйти из жизни, и это ее успокаивало. Она вышла из темной процедурной в кабинет.

Монитор светился пульсирующим серебристым сиянием в полутемной комнате. Она открыла свой почтовый ящик, вывела на экран сообщение от Арта. Еще раз прочитала его письмо — призыв к счастью. Не могу тебя забыть. А ты? В голове вертелись строчки песни, которые она напевала себе всю неделю. Новый день, прекрасный день. Нужно спросить у Гектора, что это за песня. Он наверняка знает.

Она нажала кнопку «удалить». Письмо, без ответа, исчезло с экрана. Она стерла его из памяти компьютера.

Айша выключила компьютер, включила сигнализацию, заперла клинику и поехала домой.

Гектор был на заднем дворе, сыпал удобрения на огородные грядки. Дети в гостиной смотрели DVD. Айша прошла на кухню и закрыла за собой дверь.

Ричи

Ричи считал, что мир неумолимо катится к хаосу, что земной шар сместился со своей оси, что эфир недостаточно быстро расширяется и потому схлопывание неизбежно, что все это ведет — во всяком случае, для человечества — к жестокому катастрофическому садистскому концу, — и что человечество такой конец заслужило. Он был уверен, что в его жизни существуют три непреложные истины. Чтобы их перечислить, ему требовалось не больше времени, чем его отцу встать из-за стола и пройти в туалет. Во-первых, его мама — самая лучшая мама на планете. Во-вторых, американский телесериал «Клиент всегда мертв» — это альтернативная вселенная, вселенная лучше той, в которой он живет, вселенная, в которой он хотел бы существовать. И в-третьих, он влюблен в своего школьного приятеля Ника Серсика. Только эти три истинны несомненны. Все остальное чепуха, фальшь, обман. Все остальное не в счет. Так, стоп. А как же Конни? Конни — самый лучший друг, какой может быть у смурного приколиста вроде него. Это тоже неопровержимый факт.

Ричи запаниковал. Четыре — четное число. Он не любил четные числа, не доверял им. Нужно найти еще один верняк. Он обвел взглядом битком набитый паб, поморщился от запахов пива, жарящегося растительного масла и застоялого табачного дыма, попытался отрешиться от беспрестанных «дзинь-дзинь-дзинь» игровых автоматов. Нужен еще один факт для его списка, еще один верняк, и он должен найти его до того, как отец вернется из туалета. Мама, «Клиент всегда мертв», Ник Серсик, Конни. Что еще? Он яростно барабанил пальцами по столику. Грудь сдавило, ему необходим вентолин[132]. Придурок недоделанный, ругал он себя, успокойся. Он пытался не смотреть на остывший недоеденный куриный шницель на стоявшей перед ним тарелке. Ну как тут сосредоточишься? Игровые автоматы дребезжат, на экране телевизора над стойкой бара выкаблучивается Дельта Гудрем[133]. Он терпеть не мог Дельту Гудрем. Хоть бы она сдохла от рака. Мама, «Клиент всегда мертв», Ник Серсик, Конни и… и… Отец возвращается. Нужно немедленно что-то решить. Срочно. Отец садится, смотрит на него со скучной, глуповатой улыбкой на лице, как бы говоря: мне здесь так же противно, как и тебе.

Отец рыгнул. На Ричи пахнуло смесью запахов пива, табака и кетчупа.

В-пятых. Если он станет таким, как его старик, он покончит с собой. Есть. Ричи протяжно выдохнул. У него не приступ астмы, вентолин ему не нужен. Он резко откинулся на спинку стула, сложил на груди руки. Мама, «Клиент всегда мертв». Ник Серсик, Конни и самоубийство, если он станет таким, как Крейг Хиллис, что сейчас сидит напротив него.

— Ты что, не голоден?

Ричи мотнул головой. Притворно зевнул. Он знал, что отца это взбесит.

— Не нравится?

— Ничего.

— По-моему, жратва здесь что надо.

Ричи развалился на стуле, посмотрел на потолок. Жалкий паб с игровыми автоматами посреди захолустья, дыра. Здесь все улицы одинаковы, все дома одинаковы, все одинаково. Сюда приходят умирать. Здесь живут зомби. Вон, он слышит, как они, будто заводные, долбят игровые автоматы.

— Но тебе не нравится?

— Я же сказал: ничего.

Отец показал на пустые бокалы на столе:

— Пива еще хочешь?

Ричи кивнул.

Отец ринулся к бару, второпях чуть не упал. Они оба были рады любому предлогу, позволявшему им не находиться вместе. Ричи смотрел, как отец, улыбаясь, болтает с грудастой девицей за стойкой бара. На ней была маечка с надписью «I♥NY»[134], но, если присмотреться, сердечко образовывали три плотно написанных слова «haven't been to»[135]. Отец был в восторге от этой надписи, шепнул ему, что это классно и забавно, когда они делали заказ у стойки бара. Ричи хотелось воткнуть ему в горло нож. Барменша наливала пиво. Отец обернулся и подмигнул сыну. Ричи сделал вид, будто не заметил. Его отец всегда носил слишком тесные джинсы; казалось, они ему малы на два размера. Это он зря. У Крейга Хиллиса, как говаривала мама, не та задница, чтоб ее обтягивать.

— Ну что, старик, вздрогнули? — Его отец, натянуто улыбаясь, чокнулся с ним.

Ричи залпом ополовинил бокал. Почему бы нет? Школа кончилась, он находится в стране мертвецов вместе со своим папашей-зомби[136], через несколько недель станет совершеннолетним. Можно и напиться.

До нынешней встречи последний раз он видел отца месяцев восемь назад. По меркам истории их отношений это можно было расценивать как сближение. С отцом он познакомился, когда ему было семь лет. Тогда он хотел его любить, хотел, чтоб рядом был человек, которого он мог бы называть папой. Ту встречу устроила его бабушка Хиллис. Она никогда не теряла связи с Трейси и Ричи и наконец-то смогла заставить сына взяться за ум и приступить к исполнению своего отцовского долга. Ричи узнал об этом гораздо позже. Когда он был маленьким, мама не упоминала ему про то, как ей пришлось через суд добиваться того, чтобы Крейг платил алименты на содержание сына. Ричи было сказано, что его отец водитель грузовика и живет далеко. Потом, когда ему исполнилось семь, он познакомился с отцом. Крейг повел его на футбол. Уже тогда Ричи начал подозревать, что любовь мужчин к кожаному мячу не предвещает ничего хорошего для душевного здоровья человечества. Тем не менее он постарался стать примерным болельщиком футбольного клуба «Коллингвуд», усвоил надлежащие правила и ритуалы, заставил маму купить ему черно-белую футболку этой команды, однажды перед финальной субботней игрой выстоял очередь у торгового центра в Нортленде, чтобы Натан Бакли оставил свой автограф на его майке. Еще несколько недель они с отцом через раз встречались в выходные, а потом Крейг просто перестал приходить. Вскоре он позвонил Ричи, сказал, что женился и с новой женой переехал в Кэрнс[137]. Следующие шесть лет Ричи его не видел. От бабушки он узнал, что у него появился маленький братик. Втайне он надеялся, что однажды его пригласят на север, в гости к семье Крейга. Приглашения не последовало, но Ричи не был полностью предан забвению. Каждое Рождество он получал поздравительную открытку и подарочный купон на приобретение компакт-диска. Ну и примерно раз в два года отец звонил ему на день рождения. Мерзопакостный эгоист, говорила Ричи его бабушка Хиллис, слава богу, что ты в мать пошел. Когда Ричи исполнилось четырнадцать, отец вернулся в Мельбурн. Брак Крейга увенчался разводом, и он вновь стал водителем грузовика. В четырнадцать лет Ричи уже не притворялся, что он тащится от футбола, гонок «Формула 1» и фильмов с участием этого идиота Шварценеггера. Теперь отцу и сыну фактически не о чем было говорить.

— Еще по пивку?

Ричи вскинул брови. Крейг пил уже пятый бокал. Вряд ли он сегодня вечером будет в состоянии отвезти Ричи назад в Престон. Ему придется попросить у отца деньги на такси.

— Почему бы нет? Давай.

Завибрировал его мобильник. Ричи быстро вытащил его из кармана шорт. Конни прислала сообщение. Он прочитал его, хихикнул. «Помощь нужна?» Он быстро набрал ответ: «Пока в безопасности. Зомби меня еще не сожрали».

— Кому пишешь?

— Другу.

— Я так и понял. Что за друг?

Ричи глянул на отца. Тот сидел, широко раздвинув ноги. Было видно, что в паху ткань его джинсов сильно потерта. Ричи предпочел бы, чтоб отец сдвинул ноги. Он пытался не смотреть на его пах.

— Конни.

— Подружка твоя?

Не отвечая, Ричи глотнул пива. Он надеялся, что отвращение на его лице говорит само за себя.

— Давно вы вместе?

Ричи чуть не расплескал пиво, так сильно он грохнул бокалом об стол.

— Она мне не подружка. У нее есть парень.

— Кто?

— Али.

— Араб?

Ну все, он застрял среди зомби. Жрите меня, мрачно думал он, вырывайте мои кишки, сердце, желудок. Превращайте меня в живого мертвеца.

— А что тут такого?

— Черт возьми, Рик. — Его отец вздрогнул. Поворачиваясь, он ударился коленом о ножку стола. Слава богу, хоть ноги наконец-то сдвинул, подумал Ричи. — Я ничего такого не имел в виду. Пусть встречается с кем хочет, хоть с арабом, мне плевать.

— Он — австралиец. Родился здесь.

— Ты меня понял.

— Да, — Ричи обвел рукой паб, тыкая пальцем вокруг себя, как указкой, — я очень хорошо тебя понял. Тебе не нравятся ни арабы, ни азиаты, ни черные, ни педики… никто, кроме белозадых зануд, что живут в здешнем царстве зомби. — Он стал раскачиваться на стуле. — Ты, наверно, и за Джона Говарда голосовал.

— Сейчас экономический подъем, старик. Большие бабки вокруг крутятся. — Слова Крейга прозвучали, как ружейный выстрел. — И не твое собачье дело, за кого я голосовал.

Ричи промолчал. Вытащил свой мобильник и стал набирать сообщение Конни: «Зомби наступают, зомби наступают». Он поднял голову.

Отец тяжело вздохнул:

— Послушай, Рик… — Только он и бабушка Хиллис так его звали. Именем дедушки. — Я знаю, что у нас с тобой не самые лучшие отношения. По моей вине, признаю. Но ты уже взрослый, должен понимать что к чему. — Его отец умолк, почесал голову, дружелюбно улыбнулся.

Ричи убрал телефон.

— Когда твоя мама забеременела, мне только что исполнилось девятнадцать. Я был тогда всего на год старше, чем ты сейчас. Я не был готов к тому, чтобы создать семью. Испугался и сбежал. Чего ты от меня теперь хочешь?

Снова зажужжал его телефон. Он хотел ответить, но, впервые за многие годы, решил не провоцировать отца. Сидел, пил пиво.

Крейг достал пачку сигарет «Уинфилд» и стал вертеть ее на столе:

— Постоишь со мной, пока я покурю?

Ричи кивнул:

— Меня сигареткой угостишь?

Крейг колебался:

— Мама знает, что ты куришь?

— Я не курю. Просто балуюсь иногда.

— И она разрешает?

— Да.

— Разрешает?

— Да!

Крейг выбил ему одну сигарету из пачки:

— Тогда пошли.

На автостоянке толпились курильщики. Вечер был жаркий, и, как только они вышли на улицу, Ричи почувствовал, что потеет, что подмышки у него увлажнились. Он смотрел, как курит его отец. Они одинаково держали сигареты — за фильтр, двумя пальцами. Все так курят или только он и Крейг?

— Ты хотел, чтобы мама сделала аборт? — Ричи и сам вздрогнул, вслух задав этот вопрос.

Отец нахмурился:

— Это мама тебе сказала?

— Нет.

Впервые в жизни Ричи представил отца молодым, девятнадцатилетнем парнем, с беременной подружкой. Как в такой ситуации поступали девчонки в школе? Рожали либо делали аборт. Что бы он сам хотел, оказавшись на месте отца? Как можно скорее избавиться от зародыша. Разве могут быть другие варианты? Крейг, должно быть, разозлился на Трейси за то, что она отказалась от аборта. С катушек слетел, наверно.

Его отец делал глубокие затяжки одну за другой. Ричи сообразил, что отцу, должно быть, тридцать семь лет. Достаточно молод, чтобы быть отцом такого взрослого сына, как он.

— В принципе, это нормально. Будь у меня беременная девушка, я бы тоже потребовал, чтобы она сделала аборт.

Крейг рассмеялся:

— Я рад, что твоя мама не стала делать аборт.

Они стояли бок о бок, курили, почти соприкасаясь друг с другом. Оба чувствовали себя неловко. Вроде как им следовало бы обняться или еще как-то выразить друг другу свое доброе отношение, но они не знали, как это сделать.

К концу вечера отец уже был настолько пьян, что отвезти сына домой, конечно, не мог. И Крейг, поражаясь собственным словам, предложил сыну переночевать у него дома. Ричи, к своему удивлению, принял приглашение. Конни прислала еще одно сообщение: они с Али были в городе. Ричи глянул на дисплей, все еще светящийся синевато-стальным цветом, и быстро набрал ответное сообщение: До завтра. Оставив фургон на просторной стоянке у паба, они пешком отправились к дому Крейга, до которого идти было примерно с километр.

По дороге они почти не разговаривали. Интересно, думал Ричи, его отец тоже взволнован, тоже испытывает тошнотворное смятение от того, что они так внезапно сблизились? Ричи никогда не бывал в гостях у отца, а теперь собирался провести целую ночь в доме этого почти чужого ему человека.

Квартира. Это был не дом, а крохотная квартирка на первом этаже дома из красного кирпича. Крейг включил свет и почти втолкнул сына в дверь. В маленьком помещении пахло плесенью и табаком. Ричи быстрым взглядом обвел комнату. Стены голые, только над продавленным диваном цвета зеленых соплей висит плакат, на котором изображена банда Тони из сериала «Клан Сопрано». Одна из подушек валяется на темно-коричневом ковре с жестким ворсом. Сквозь выцветшую грязную обивку мягкой мебели проглядывают пружины. Крейг вернул подушку на место и показал на стоявшее напротив кресло. Ричи сел на стул, Крейг бухнулся на продавленный диван, чуть не ударившись задницей об пол. Ричи едва не рассмеялся. На столе, кроме кальяна для курения марихуаны и пепельницы с окурками, больше ничего не было. Крейг с усилием выпрямился, переместился на краешек дивана и схватил кальян:

— Покурим?

— Конечно.

После третьей затяжки Крейг заснул на диване. Ричи встал, выключил стереопроигрыватель, на котором играл диск с записью «Лед Зеппелин», прошел в спальню Крейга и включил свет.

На полу лежал матрас. Простыни с него были сдернуты, подушка согнута вдвое. Ричи распахнул окно и глянул на черепичную крышу соседнего дома. С шоссе Марунда доносился отдаленный шум дорожного движения, но вокруг стояла звенящая тишина, от которой становилось немного не по себе. «Ночь живых мертвецов», подумал Ричи, страна зомби. Он повернулся, стал рассматривать комнату. Вся одежда отца была запихнута в подвешенный парусиновый чехол. Трусы, майки, футболки, носки — все лежало вперемешку. Рядом с матрасом громоздилась стопка журналов. Ричи присел на корточки, просмотрел стопку. Футбольный календарь Австралийской футбольной лиги, несколько номеров журналов «Драйв» и «Ральф», один номер «Пентхауса», куча порно. Ричи нервно оглянулся. Из соседней комнаты доносился размеренный храп отца. Он схватил один из порножурналов, начал его листать. Несуразно сложенная женщина извивается на кухонном полу, выставляя свои обритые прелести прямо в объектив; вокруг стоят баночки с дезинфицирующими и чистящими средствами. Ричи подавил смешок. Бросил журнал, взял другой. Волосатый мужчина с оливковой кожей и с кельтской татуировкой на предплечье ласкает грудь блондинки. Парень похож на мельбурнца с европейскими корнями, а может, итальянец или грек, на вид громила, еще более лохматый, чем Гектор. Пожалуй, зря он вспомнил про Гектора, это предательство по отношению к Конни. Гектор — сволочь, урод, извращенец. Ричи положил журнал в стопку.

Его член набух. Он глянул на себя. Блин, какой же он белый, весь в веснушках, плечи прыщавые. В ярком свете свисающей с потолка голой лампочки волосы в паху кажутся возмутительно густыми. Член большой, прямо-таки огромный для его тощего тела. Он вскочил на ноги, погасил свет. Тяжело дыша, вернулся в постель. Глаза постепенно привыкали к темноте. Слышался храп Крейга. Ричи знал, что ему нужно подрочить, иначе он не уснет. Но он был слишком пьян, чтобы удержать в воображении какую-то эротическую картину или фантазию. Он попытался думать о Нике. Они с Ником в бассейне, обливаются. Отец в соседней комнате громко всхрапнул. Ричи крепко сжал веки и стал яростно массировать свой член. Специально он ни о чем думать не будет. Пусть думается, о чем думается. Гектор сидит в машине, вытянув ноги. Ричи сидит рядом. Гектор расстегивает молнию на штанах, пригибает голову Ричи к своему члену. Ричи, почти причиняя себе боль, свирепо массировал свой член в сухом кулаке, словно наказывал сам себя. Теплая, липкая сперма стала извергаться на его ладонь, сочась сквозь сжатые пальцы. Фу, какая мерзость, он сам извращенец. Гектор — подонок. Он обидел Конни, учинил над ней насилие. Сволочной, гнусный, тошнотворный тип. А ей хоть немного понравилось? Наверно, она его целовала, прикасалась к нему. Наверно, ей все же понравилось. Член Ричи дернулся. Дерьмо, гадость, блевотина. Сперма, уже холодная, клейкая, сползала по его бедру. Он застонал, сбросил с себя простыню. Негоже оставлять свои сопли на постели Крейга. Это было бы по меньшей мере неправильно и странно. Он стянул с себя трусы, вытерся. Через несколько минут он уже спал.

Проснулся он часов в девять утра. Натянул джинсы, футболку и вышел в гостиную. Отца нигде не было, сигареты с журнального столика тоже исчезли. Ричи поставил на плиту чайник и съел полплитки шоколада, которую нашел в холодильнике. Хлеба не было. Он сел на диван, проверил свой мобильник. Сообщений не поступало — наверно, все еще спали. Ну что, выпить чаю и уйти? Просто захлопнуть за собой дверь? На столе лежала упаковка таблеток. Ричи быстро вытащил четыре-пять штук, завернул их в папиросную бумагу и убрал в карман. Чайник засвистел. Ричи заварил чай, сел, скрестив ноги, на пол, включил телевизор; показывали клип группы «Рейдж». Пока он пил чай и смотрел клип, пришел отец с булкой хлеба и пакетом молока:

— Я ходил за машиной.

Ричи не ответил. Смотрел, как Нелли Фуртадо исполняет песню «Пожирательница мужчин». Клип был дохлый. Он приглушил звук.

— Тост хочешь?

Ричи кивнул. Тупо пялясь на беззвучный экран, они жевали хлеб, намазанный пастой «Веджимайт»[138].

Нужно было еще вчера слинять домой, нужно было попросить у Крейга денег на такси. Он понимал, что ему следовало бы нарушить молчание, поговорить с отцом о чем-нибудь, но не мог придумать подходящую тему для беседы — не глупую, не подозрительную, не опасную, не дурацкую. Ничего нормального в голову не приходило.

— Отвезти тебя на вокзал?

— Да.

Слава богу. Наконец-то он свалит отсюда.

— Может, хочешь сначала душ принять?

— Пожалуй.

— Сейчас принесу полотенце.

В ванной он пальцем почистил зубы. Хотел взять щетку Крейга, но решил, что это было бы неправильно. Он вытерся, попытался придать некое подобие формы своим дурацким ершистым волосам, но потом бросил это дело. На полу лежали его грязные трусы со следами засохшей спермы. Он принес их в ванную, думал постирать, но потом понял, что это глупая идея: пришлось бы везти мокрые трусы в поезде. Он глянул на туалет. Бросил трусы в унитаз и взял лежавший рядом грязный ерш. Запихнул трусы глубоко в слив, спустил воду. Вода забурлила, набирая силу, начала скапливаться в унитазе. Ричи вытаращился в ужасе. Вода не убывала, стояла в унитазе. Он засорил слив. Ричи передернул плечами. Пусть отец сам разбирается.

Крейг высадил его на вокзале Рингвуд. Ричи стал открывать дверцу, но Крейг схватил его за плечо. Он был взволнован.

— У тебя скоро день рождения.

— Если ничего не подаришь, я не обижусь, — быстро пробормотал Ричи.

— Да уж подарю что-нибудь.

Зачем? Раньше ты просто открытку присылал.

— Тебе исполнится восемнадцать. Это важная дата. — Крейг выпустил плечо Ричи и улыбнулся. — Мы с твоей бабушкой думаем сложиться и купить тебе айпод. — Улыбка исчезла с его лица, вид у него стал озабоченный. — У тебя ведь нет плеера, да?

— Нет.

Ни фига себе. Плеер. Кайф. Ричи хотел уточнить, какая память у плеера, сможет ли он смотреть видео. Но это было бы неприлично.

— Спасибо, — буркнул он.

— Наверно, вечеринку устроишь?

— Наверно.

Он что, напрашивается на приглашение? Исключено, Трейси этого не переживет. Да и потом, какая вечеринка? — просто ужин.

— Или с девчонкой своей просто куда-нибудь сходите?

Блин, она не моя девчонка. У Ричи задергалась правая нога. Воздух в машине был спертый, вонючий. Давай уже прощаться, а?

У тут Крейг отмочил нечто совершенно неожиданное. Игриво взъерошил сыну волосы. Ричи непроизвольно выкинул руку вверх, к голове, но потом, одумавшись, тут же ее опустил.

— Ладно, позвоню тебе на день рождения. Может, сходим куда-нибудь выпить, тебе уже по закону будет можно. — Крейг включил зажигание. — Пока.

— Пока. — Ричи хлопнул дверцей и, не оглядываясь, побежал к платформе. Сел на скамейку, протяжно выдохнул. Нащупал в кармане вентолин. Нет, пожалуй, он обойдется. Состояние сейчас нормальное. Ричи вытащил телефон, проверил сообщения.

Все ждали вторника. Во вторник им должны сообщить вступительные баллы. Ричи не думал о них, пока длился учебный год, но теперь, когда школа осталась позади — навсегда! — до него постепенно дошло, что будущее — это не ровная прямая тропа, а матрица с пермутациями, вероятностями и ответвлениями ответвлений. Карта его будущего — это пространственная кривая, что прежде никогда не приходило ему в голову. Школа заслонила от него эту правду. Школьные годы были плоскими, двухмерными: сон, школа, уроки, сон, школа, уроки, иногда праздники. Тот мир расщепился, потерял смысл, и это, именно это, как ничто другое, приводило его одновременно в крайнее волнение и смятение. Вернуться в тот мир он уже никогда не сможет.

Конечно, он надеялся, что поступит в институт. Вероятность провала он исключал. Это было просто немыслимо. Такого просто быть не могло. Он был самый обычный ученик — не гений, но не лентяй и не идиот. Он добросовестно указал в анкете свои предпочтения, но не особенно задумывался над тем, что его ждет. Свое будущее он связывал с картографией и исследованием окружающей среды. Однако сразу же после рождества вдвоем с Ником они поехали на трамвае в город. На мельбурнском кладбище выкурили по сигарете с марихуаной, а потом пошли в университет. Ник хотел заниматься медициной, мечтал об этом с детства. Если он не станет врачом, его жизнь будет кончена. Они бродили по зданиям — летом там почти никого не было, — а потом Ник показал на высокое безобразное бетонное сооружение на краю территории университета. Вон ту образину строил мой дядя, сказал он Ричи. Он говорит, что у нас в роду ученых не было, я буду первым, если поступлю. В тот день лицо Ника дышало исступлением, вид у него был страстный и пугающий. Ричи, стоя рядом с другом, смотрел на здание. Это дядя мой построил, вновь и вновь повторял Ник, а потом его лицо исказила гримаса. Я должен стать студентом. Взволнованный, возбужденный, он повернулся к Ричи. И если мы поступим, ты понимаешь, что это будет означать, понимаешь, да, старик? Что мы лучше всех богатеньких детишек из частных школ, которые здесь учатся. Мы поступим, потому что мы самые лучшие, потому что мы умные — нам просто не придется платить за обучение. Ричи кивнул, не совсем понимая возбуждение друга. Но в автобусе, когда они возвращались домой, он вдруг представил свое будущее, его труднопостижимые разнообразные возможности.

Он смотрел в окно на искрящийся асфальт тротуаров северного пригорода, и внезапно шанс, случайность, судьба, воля — все это обрело смысл. И он испугался. Ник либо поступит в университет, либо нет. Они с Ником либо будут вместе учиться в университете, либо не будут. Есть только один путь в будущее, одна-единственная дорога из тысяч возможных вариантов, которая его интересует. Он глянул на своего лучшего друга. Ник Серсик смотрел прямо перед собой. Внешне он был спокоен. А вот его собственные руки на коленях дрожали. Грудь болела, будто в ней медленно разрывалась пуля. Он надеялся, что эта боль, эта мука никогда не пройдет. Что это? Любовь? Наверняка. Казалось, он ощущает в себе давление целой Вселенной. Возможно, в нем происходит «Большой взрыв», который может разорвать его в клочки, уничтожить. Затаив дыхание, Ричи устремил взгляд в окно. Если ему удастся досчитать до шестидесяти, медленно, неторопливо, не перескакивая через цифры, если он сможет не дышать целую минуту, значит, Ник поступит на медицинский факультет, а сам он получит диплом специалиста по пространственному проектированию, они будут учиться в одном университете, у них будет одно и то же будущее. Ричи набрал полные легкие воздуха и досчитал до шестидесяти.

В последнюю пятницу перед роковым вторником вечером они пошли в «Уэстгарт» смотреть «Марию-Антуанетту»[139]. Ник скептически отнесся к походу в кино, предположил, что это слюнявый фильм, бабский.

— И потом, — нудил он, — у меня голова другим забита. Я все равно не смогу сосредоточиться на кино.

Интересно, думал Ричи, что будет делать его друг, если не поступит на медицинский? С катушек слетит. Себя угробит и всех вокруг за собой потащит.

— Там играет Кирстен Данст.

Это решило дело. В последний момент к ним присоединилась Конни, и Ник еще больше разволновался. Они заняли места в одном из первых рядов. Конни почти силком усадила Ричи между собой и Ником. Когда свет в кинотеатре погас и фильм начался, Ричи искоса глянул на Ника. Тот уже ерзал в кресле. Во время сеанса он дважды отлучался в туалет. Когда вернулся после второго ухода, от него несло табаком. По окончании фильма они по дороге зашли в кафе, чтобы выпить молочно-шоколадный коктейль со льдом. Ник вообще ничего не мог сказать про фильм. Ричи понравилась музыка к фильму, атмосфера чувственности, пронизывающая большинство сцен. Конни фильм показался скучным, хотя музыка ей тоже понравилась. Марию-Антуанетту она назвала кошелкой. Нику все не терпелось поскорее допить свой коктейль и убраться из кафе. Мальчики проводили Конни домой. Обычно она всегда обнимала и целовала Ричи на прощание, но только не при Нике. Они пришли домой к Ричи.

Его мама не спала, со своей подругой Адель сидела на крошечной кухне. Мальчики пристроились рядом с женщинами.

— Вы ели что-нибудь?

Ричи мотнул головой.

Трейси показала на плиту:

— Я приготовила рагу. Там еще много осталось. Подогрейте в микроволновке.

Ник внезапно вскочил со своего места:

— Мне пора! — Это прозвучало почти как вопль.

— Не спеши, детка. Поешь. Потом пойдешь.

Ник яростно замотал головой.

— Нет, — вскрикнул он, потом вскинул руку, то ли отсалютовав, то ли махнув Ричи на прощанье, и ринулся в коридор. Они услышали, как хлопнула входная дверь.

Адель грубо хохотнула:

— Что это с ним?

Ричи положил две большие ложки рагу на тарелку и сунул ее в микроволновку.

— Нервничает, — ответил он в защиту друга. Ему всегда было неприятно, если кто-то критиковал Ника. — Во вторник станут известны результаты.

Адель хмыкнула — издала резкий звук, исходивший, казалось, откуда-то из глубины ее горла. Это могло означать как сочувствие, так и пренебрежение — у нее всегда все непонятно. Она была вспыльчива и резка, внешне выглядела так, будто много курила и пила — а она и пила, и курила, — и страдала от избыточного веса. Адель и его мать начали дружить еще до его рождения. В каком-то смысле, часто говорил он себе, Адель была ему вместо тетки, а о тетках много не думаешь.

Микроволновка запищала. Этот писк всегда его бесил. Он сел и набросился на еду.

— Ты тоже волнуешься?

А ты как думала? На карту поставлено наше будущее. Рот у него был набит, поэтому в ответ он кивнул Адели.

— У вас обоих все будет хорошо.

Ричи продолжал уплетать рагу, надеясь, что мать и ее подруга не станут вести с ним разговоры о будущем. Его будущее наступит через пять дней. Оно уже на подходе: экзамены назначены, вступительные баллы начислены, и теперь остается только ждать. Все это он хотел объяснить Нику, хотел успокоить своего друга. Но не знал как. Просто заткнитесь, молча приказывал он матери и Адели, просто заткнитесь, я ничего больше не хочу слышать. Он сунул в рот последнюю ложку рагу, проглотил пищу, не пережевывая, и громко рыгнул.

— Очаровательно.

Он улыбнулся:

— Прости, мам. Вкусная жрачка.

— Что ты выбрал?

Ричи глянул на Адель. Он был уверен, что уже отвечал на этот вопрос. Она забыла. И опять забудет.

— Геоматику[140]. Географические информационные системы, если быть точным.

Ее озадаченный вид доставил ему удовольствие.

— Это еще что за чертовщина?

Не знаю, не знаю, не знаю. Компьютеры и карты, одна из самых коварных тропинок в той матрице, что является его будущим.

— Карты будет составлять, — ответила за него мать, сочувственно подмигнув сыну. — По-моему, занятие как раз для него.

Адель хотела что-то сказать, уже открыла рот.

— Мам, — взволнованно перебил он ее, — Крейг хочет подарить мне на день рождения плеер.

Стремясь поскорее сменить тему разговора, он не подумал о последствиях. Он заметил, как у матери дрогнули губы, на мгновение в глазах вспыхнул огонь, в лице отразилась растерянность, и пожалел о своих словах. Пусть бы уж Адель задала ему тысячу вопросов о будущем. Он вспомнил свой список «верняков». Первым пунктом, самым важным, самым главным, в нем значится, что его мама — самая лучшая мама на свете. И что он покончит с собой, если станет таким, как его отец.

— Я сказал ему, чтоб он ничего не покупал, не посоветовавшись с тобой, — солгал Ричи. Он робко глянул на мать. — Может, ты захочешь с ним сложиться. — Что за бред он несет? Бррр.

Его мать плотно сжала губы. Пальцем постучала по пачке сигарет, принадлежавшей Адели. Ее подруга кивнула, его мать взяла одну сигарету. Ричи хотел возразить, но осекся. Курение старило его мать. Кухня и так уже провоняла табаком Адели. Он опустил глаза в тарелку, чтобы мать не видела его хмурого взгляда.

— Я уже купила тебе подарок… — Трейси закурила, выпустила дым. — Давным-давно. — Она поцеловала свой палец и, перегнувшись через стол, коснулась его губ. — Я рада, что ты ладишь с отцом.

Он поцеловал свой палец и послал ей воздушный поцелуй. Потом встал из-за стола:

— Пойду спать.

— Какие у тебя планы на завтра?

— Сижу с Хьюго. Рози записалась к врачу, а Конни работает. Я согласился помочь.

Он заметил, как мать с подругой тайком переглянулись.

— А ты разве не работаешь?

Ты же знаешь, когда я работаю. Он устроился на неполный рабочий день в супермаркет «Коулз» в Норткотском торговом центре.

— Мне на работу к часу.

Адель хотела что-то сказать. Он задержал дыхание, собираясь считать до десяти. Повернулся к ней спиной.

— Эй, — окликнула она его. — Передай своему папаше, что я войду с ним в долю. Купим тебе хороший плеер.

Ричи резко повернулся, широко заулыбался. Адель — настоящая тетка.

— Правда?

— Правда.

Разумеется, она знала его отца. Они вместе учились в школе.

— Спасибо!

Он поцеловал обеих женщин и пошел спать.

Забравшись в постель, он тут же достал из-под матраса три тетради и стал их листать. В самой старой — ее некогда ярко-синяя обложка поблекла до зеленовато-голубого цвета — содержались карты Приама и записи о нем. Приам — небольшой остров-континент размером с пол-Австралии — лежал к востоку от Мадагаскара, посреди Индийского океана. Во второй тетради формата A3 — подарок матери на его пятнадцатилетие; на черном переплете — выцветающая наклейка с изображением группы «Грин дей» — находились все карты Ал'Анина — архипелага из четырехсот семнадцати островов, расположенного на некотором удалении от берегов Калифорнии и Мексики. Третья тетрадь до отказа была заполнена набросками и планами Новой Трои, столицы Приама, одного из самых красивых и впечатляющих городов на всем белом свете. Его глубокая естественная гавань вдавалась далеко в берег, покрытый пышной тропической растительностью. Порт с древними храмами, некогда воздвигнутыми в честь древнегреческих богов, кончался у величавых утесов Посейдонов — горной гряды, обрушившейся в океан и теперь представлявшей собой крутую отвесную стену, тянувшуюся на сотни километров вдоль побережья. На огромном плато, простиравшемся до самого горизонта, на сотни метров вверх вздымались над городом ослепительные небоскребы, мечети, церкви и храмы Новой Трои — искрящееся нагромождение кремния, мрамора, бетона и кирпича. Все сплошь золотые шпили, серебряные минареты и бронзовые купола, сияющие на фоне кобальтового неба тропиков.

Ричи снова открыл первую тетрадь и начал писать. Приам — место, где укрылась группа побежденных защитников Трои. Они обнаружили этот континент, смешались с гордым местным населением и назвали свою новую родину именем своего последнего царя и правителя. Они построили государство, подобное Риму, но, в отличие от основателей того города, троянцы Приама исчезли из азиатской и европейской истории более чем на тысячу лет. Ричи заполнил тетрадь рассказами о браках между троянцами и аборигенами, подробно описал уникальную фауну и продовольственные культуры этого богатого плодородного края.

Теперь нужно было придумать, какая судьба постигла Приам по прибытии туда христианских миссионеров и переселенцев. Он не хотел, чтобы Приам обнаружили испанцы, и решил, что, пожалуй, это будут англичане — ведь сам он знал только английский язык. Он подумывал о том, чтобы первых европейцев, ступивших на землю Приама, сделать русскими, но это шло вразрез со всеми известными ему фактами из истории колонизации. Изучая эпоху Ренессанса — его любимый предмет в одиннадцатом классе, который преподавала некомпетентная и нетерпеливая миссис Хаджмайкл, зимой всегда носившая свитер с надписью «Коллингвуд», а весной — футболку с надписью «Бразилия», — он загорелся идеей привнести идеалы и ценности современности в закрытый иерархический мир новотроянцев. Хотя он знал, что старая религия все равно выживет: даже в двадцать первом веке найдутся новотроянцы, поклоняющиеся Зевсу и Афине, Посейдону и Артемиде.

«Василий Григорович-Д'Эстэн, легендарный французский генерал-гугенот, переметнувшийся ко двору Елизаветы I, был внебрачным сыном Ивана Грозного и также слыл большим развратником: говорят, он держал сто любовниц и с десяток мальчиков для своих сексуальных забав. А еще он был знаменитым путешественником эпохи Ренессанса, почти таким же прославленным, как Колумб и Роли, а по мнению многих, даже более великим, чем эти известные мореплаватели. Во всяком случае, он, безусловно, был более мужественным человеком. На протяжении многих лет Григорович-Д'Эстэн был уверен в существовании огромного южного континента в Индийском океане, упоминаемого в египетских, нубийских и эфиопских преданиях. Он считал, что открытие этой новой земли обогатит Англию, сделает ее более могущественной державой. Он мечтал открыть вселенную для своей новой родины, мечтал положить к ногам любимой королевы дары, по количеству и ценности превосходящие те, что привезли конкистадоры Фердинанду и Изабелле. После победы англичан над испанской „Непобедимой армадой" королева Елизавета разрешила Григоровичу-Д'Эстэну отправиться с экспедицией в самое сердце Индийского океана. Это событие сыграло важную роль в истории Новой Трои. Веками, более тысячи лет, новотроянцы умышленно отгораживались от всего остального мира. Их континент располагал плодородной почвой и богатыми недрами, всех чужаков, которым, по несчастью, случалось высадиться на их земле, они обращали в рабство. Дети этих искателей приключений и пиратов становились гражданами их страны. Однако рост населения все более тяжким бременем давил на царство. Сенаторы одолевали императора, требуя, чтобы он начал торговать с остальным миром. Именно в этот период политического кризиса в стране Григорович-Д'Эстэн во главе своего флота вошел в гавань Новой Трои. В корабельных журналах есть записи о том, как были потрясены его люди при виде пышного великолепия города, гигантской золотой статуи Афины Паллады, Парфенона, стоящего на краю скалы, и едва различимых вдали очертаний Летнего дворца. Армия императора, держа наизготовке мечи и пики, встречала европейцев у стен гавани. Этому противостоянию, этой встрече было суждено изменить ход всемирной истории».

Ричи перестал писать. Он перевернул несколько страниц и посмотрел на свой набросок с изображением Григоровича-Д'Эстэна. Пальцем очертил контур лица мореплавателя. В его наушниках гремела музыка. Он прибавил звук и выронил ручку на пол. Кисть болела. Портрет Д'Эстэна получился не так уж плох, особенно медный нагрудник с эмблемой в виде дракона, сражающегося с фениксом, которую он срисовал с одного посвященного фантастике сайта в Интернете. Ричи захлопнул тетрадь и лег на кровать, включив музыку на всю громкость, так что барабанные перепонки едва не лопались. Когда доиграла последняя песня на компакт-диске, он снял наушники и открыл третью тетрадь. К внутренней стороне задней обложки он приклеил маленький пластиковый кармашек, где лежали все его самые ценные реликвии: фотография пьяного Ника на вечеринке у Дженны, на которой тот одной рукой крепко обнимает за шею улыбающегося Ричи; несколько снимков, на которых запечатлен он с Конни (они сфотографировались в фотокабинке в торговом центре Нортленд-Молл) — их щеки соприкасаются, она радостно улыбается, у него вообще рот до ушей, как у психа; открытки, что прислали ему отец и бабушка; обрывок его билета на концерт группы «Перл Джем», на который мама его повела по случаю его тринадцатилетия; и, наконец, в самом низу, фотокопия снимка, который он украл из дома Гэри и Рози, — молодой Гектор стоит на фоне ясного бирюзового неба, на его обнаженном торсе блестят капли морской воды, профиль на солнце, как у героя, — спокойный, неподвижный. Именно с Гектора он рисовал Д'Эстэна. Фотокопия была помята, порвана на одном краю. Впредь надо обращаться с ней поаккуратнее. Ричи бережно достал снимок из пластикового кармашка. Поднял фотографию высоко над собой, воображая, что видит Гектора во плоти, что мужчина на снимке сейчас отвернется от моря и солнца, глянет на Ричи, раздвинет губы. Ричи закрыл глаза и сунул руку в трусы.

Он просил мать разбудить его в семь, и ее голос ворвался в его сон, будто пронзительный скрип ногтей, водимых по классной доске. Он застонал, попытался опять заснуть. Должно быть, ему это удалось, потому что мать снова пришла в его комнату и хлопнула в ладоши ему над ухом. Он вскочил с кровати. Мама безжалостно рассмеялась.

— Который час?

— Четверть восьмого, — ответила мама, выходя из комнаты. — И если к половине восьмого ты не примешь душ и не оденешься, я тебя в бассейн не повезу.

Четверть восьмого. Прямо как обычный школьный день. Как в добрые старые времена. После окончания школы он не вставал раньше десяти, а то и вовсе спал до двенадцати. В супермаркете он работал в две смены: во второй половине дня или вечером. Хотя Зоран, начальник смены, намекал, что по окончании школьных каникул можно будет взять еще и утреннюю смену. Ричи любил поспать и сейчас не отказывал себе в этом удовольствии, понимая, что, может быть, для него это последняя возможность на многие годы вперед, ибо вскоре будущее возьмет его в оборот, и учеба, работа, жизнь заставят его снова настроить свой организм на жесткий режим. Четверть восьмого. Он побежал в ванную в трусах. Как всегда стоял под душем ровно столько, сколько нужно было времени для того, чтобы быстро ополоснуться и почистить зубы. Из-за засухи он был вынужден изменить свои привычки: прежде он любил подолгу плескаться под душем, игнорируя призывы матери экономить воду. Теперь он чистил зубы, брился, если была нужда — пока лишь раз в неделю, — и зачастую мастурбировал. И все.

Мама уже ждала его в машине. Через несколько минут они свернули на подъездную аллею перед зданием Ассоциации молодых христиан. Спасибо, мам, крикнул он, захлопнув за собой дверцу. Она посигналила, он помахал на прощание, даже не удосужившись обернуться.

К Хьюго ему нужно было прийти в половине десятого, и он решил, что поплавает хотя бы минут сорок. Незадолго до окончания школы Ричи пришел к выводу, что ему необходимо натренированное, мускулистое тело. В один прекрасный день, как Ник, как Али, он начнет посещать тренажерный зал, но пока он к этому еще не готов. Он никогда особо не блистал ни в спортивных играх, ни на уроках физкультуры. Был слишком тощ, тщедушен.

Переодеваясь в раздевалке, он думал об обещанном подарке на день рождения. Плеер. С ума сойти. Тогда можно и в спортзал походить. Он натянул плавки и прыгнул в бассейн.

Перед ним стояла цель научиться проплывать бассейн сто раз из конца в конец. Ник сказал, что плавание тренирует все мышцы тела, но ему необходимо выработать быстрый темп и выносливость, если он хочет стать сильным. Пока за два месяца его результат — пятьдесят раз. Первые двадцать всегда оставляли его без сил, эту дистанцию он преодолевал с огромным трудом, целую вечность. Время шло медленно, он всем своим существом ощущал каждую нудную секунду. Он ненавидел монотонность однообразных движений, и в первую же неделю чуть не отказался от занятий плаванием. Лишь стыд при виде собственного худого костлявого тела в зеркалах раздевалки заставил его снова броситься в воду. Но он обнаружил, что, если он проявлял упорство, если он преодолевал двадцатый круг и продолжал плыть, он вступал в так называемую «зону», как выражались чокнутые качки в его школе. Сам он пытался избегать этого термина, но в конечном итоге тоже стал его употреблять. Зона — это состояние потери чувства времени и диссоциации. Словно ты мертвецки пьян, только это здоровое опьянение. Когда ты «в зоне», время состоит не из скучных секунд и еще более утомительных минут; «в зоне» время безгранично, не имеет ни начала, ни конца.

Иногда, не очень часто, они с Ником плавали вместе. Но это только мешало его тренировкам. Если Ник был рядом, он не мог войти «в зону». Он слишком остро ощущал близость тела его друга, лютость собственного желания. Хотя он не осмеливался смотреть на Ника в раздевалке; они всегда переодевались, отвернувшись друг от друга. Нет, неправда, он подглядывал, не мог удержаться. Он мог бы описать каждую часть тела Ника — совокупность украдкой подсмотренных фрагментов. Слегка волнистые золотистые волосы под яичками Ника, родимое пятно почти алого цвета над правым соском друга, похожий на обрубок член, в длину намного меньше, чем его собственный.

Ричи проплыл восемнадцать кругов. Он уже пыхтел, отдувался, стараясь продержаться до заветного двадцатого круга. Он пытался не думать о прекрасном пенисе своего друга, о почти совершенном профиле смотрителя бассейна, со скучающим видом стоявшего возле пустого лягушатника. Девятнадцать. Ему хотелось сдаться, вернуться домой, лечь спать. Он коснулся холодного кафеля и пошел на следующий круг. Двадцать. Наконец-то. Он в зоне. Когда он коснулся стенки бассейна по окончании пятидесятого круга, ему уже казалось, что время и вовсе остановилось. Он заглотнул в себя тепловатый воздух, задержал дыхание, сложил ноги и ушел под воду, вознамерившись продержаться на глубине тридцать секунд. Досчитав до двадцати одного, он почувствовал, что у него разрывается грудь. Он запретил себе паниковать. Досчитал до тридцати и вынырнул на поверхность. Схватив полотенце, он побежал принимать гидромассажный душ.

Кроме пожилого азиата с бронзовой кожей, в душевой никого не было. Ричи быстро ополоснулся, смывая с себя запах хлорки, потом включил каскадный душ. В спину ударили колючие струи. Он быстро повернулся, подставляя под теплую воду живот, затем, приподнявшись на цыпочках, пах, снова повернулся, чтобы струи поколотили его зад. Это всегда дарило приятное ощущение, но при этом он одновременно испытывал чувство гадливости, будто совершал нечто непристойное. Интересно, если в его задницу вставят член, это будет так же приятно? Не-а. Он однажды сунул пальцы себе в задницу — правда, в этакой неприличной, порнографической манере, — и было больно. Значит, член определенно причинит ему боль. Он опять повернулся, встал под воду — спиной прислонился к стенке кабинки, руки развел в стороны. Подмышки у него тоже отвратительные, мерзкие, волосатые, особенно в сравнении с почти безволосым азиатом. Ричи глянул через стекло. Какой-то мужчина, вспотевший после тренировки, в мокрой майке, открывал шкафчик.

Ричи невольно выпрямился. Вытаращился на мужчину, открыв рот. Это был Гектор.

Гектор взял свою сумку, закрыл шкафчик и пошел по коридору в раздевалку. Ричи проводил его взглядом. В тот момент, когда Гектор скрылся за углом, напор в душе упал, и через секунду вода прекратилась. Пройдет несколько минут прежде, чем струи польются вновь. Обычно Ричи после шел в сауну. Обычно. Но не в этот раз. Он схватил свое полотенце и направился в обычный душ.

Весной в мужской раздевалке сделали ремонт, и теперь там было шесть кабинок. В одной купался Гектор. Дверь в его кабинку была открыта настежь. Ричи остановился, глядя на его волосатый зад, на его высокую стройную фигуру. Ричи показалось, что Гектор сейчас повернется, и он быстро шмыгнул в соседнюю кабинку. Включил душ. Вода была холодная, но он на это даже не обратил внимания. Ричи услышал, как Гектор закрыл душ, но продолжал стоять под холодными струями. Плавок на нем не было. Он решил, что досчитает до пятнадцати. Пятнадцать — счастливое число.

Пятнадцать. Он выключил воду и прошел в раздевалку.

Гектор — голый, с влажным белым полотенцем на плечах — стоял прямо напротив него. Ричи, не смея вздохнуть, посмотрел на Гектора и затем робко, испуганно улыбнулся. Гектор, смутившись, тоже улыбнулся в ответ:

— Привет.

Точно такой же был бы голос у Григоровича-Д'Эстэна — густой, звучный, низкий, не мягкий. Голос настоящего мужчины.

Ричи в знак приветствия просто кивнул. Не посмел произнести ни слова. Ведь он бы просто пискнул, как девчонка. Хотя нужно бы спросить про Айшу, про детей — блин, как их зовут-то? Гектор продолжал вытираться. Ричи смотрел на него во все глаза, зная, что другого такого шанса ему не представится. Смотрел и запоминал, как выглядят его шея, грудь, живот, бедра, пенис, яички, промежность, колени, локти, пальцы, ладони. Он не позволит себе забыть ни единой подробности. Густые темные колечки волос вокруг сосков, бледно-розовый шрам на левой руке, правое яичко кажется круглее, больше, чем левое. Гектор, оттянув крайнюю плоть, вытирал свой половой орган. У Ричи пенис вдруг затвердел, встал торчком — огромный, безобразный, вихляющий. Он был не в состоянии контролировать свою реакцию. Вытирая плечи, Гектор глянул на Ричи и тут же отвернулся — шокированный, смущенный. Ричи успел заметить досаду и отвращение в его глазах.

Гектор крякнул, буркнул под нос невнятное ругательство, от которого веяло холодным презрением, отвернулся от мальчика, пряча от его взгляда свое тело. Ричи густо покраснел. Ему хотелось плакать. Нет, он не должен плакать. Ричи лихорадочно натянул на себя плавки и бросился прочь из раздевалки. Его член все еще стоял торчком, грозя вывалиться из плавок, и он на бегу прикрывал руками пах и дрожал, делая вид, будто ему холодно. Он едва не поскользнулся у бассейна. Нырнул, игнорируя запретительные знаки, и поплыл, заново наворачивая круги, яростными, мощными гребками вспенивая вокруг себя воду. Он пытался уплыть от того, что сейчас произошло, пытался уплыть от презрения Гектора. Тот, наверно, счел его извращенцем, поскольку понятия не имел, кто он такой, не узнал его. Что должно было бы Ричи обрадовать: значит, Гектор ничего не скажет Айше, а следовательно, ни мама его, ни Конни никогда не услышат о случившемся. Но Ричи не радовался. Гектор его не помнил. Ричи для Гектора был пустое место — просто гомик, педик, бестолковый пацан с нездоровыми фантазиями. Ричи плыл и плыл, круг за кругом, без устали разрезал воду, доводя себя до изнеможения. Наконец, обессиленный, он прижался лбом к холодному кафелю бассейна. Мерзость, гадость, гнусь.

Направляясь к дому Рози, он все еще бичевал себя. Он ненавидел свое тело. Оно его предало. Не следовало ему убегать. Нужно было остаться и бросить вызов Гектору. Я знаю, что ты сделал. Знаю. Он громко постучал в дверь. Звонок давно перестал работать, но Гэри никак не удосуживался его починить. Он стучал так сильно, что едва не разодрал в кровь костяшки пальцев.

— Как ты рано, — улыбнулась Рози, впуская его в дом.

Он пробормотал что-то нечленораздельное. Хьюго смотрел DVD-фильм в гостиной, но, едва услышал голос Ричи, тут же к нему прибежал. И только когда детские ручонки обвили его за шею, он наконец-то почувствовал некоторое облегчение, избавился от желания разорвать себя на части, уничтожить свое никчемное тело, свой грязный больной ум. Он обнял мальчика, потом осторожно отстранился от него, достал из кармана вентолин, дважды глубоко втянул носом порошок. Теперь он мог дышать. Он улыбнулся мальчику. Тот смотрел на него с тревогой во взгляде.

— Не волнуйся, малыш. Я просто запыхался.

Рози тоже обеспокоилась.

— Все нормально, — успокоил он ее. — Просто я перетрудился в бассейне. — Он бухнулся на диван. — Где Гэри?

— Спит, — хихикнул Хьюго. — Он всегда спит допоздна. Говорит, если я разбужу его в субботу утром, он исколошматит мою задницу. — Мальчик уселся на диван рядом с Ричи. — Это значит, что он побьет меня по попке.

Рози покачала головой:

— Ты же знаешь, он просто пугает.

Хьюго проигнорировал ее слова. Он с обожанием смотрел на Ричи.

— Хочешь, пойдем в парк, поиграем там в футбол?

— Да, — возликовал Хьюго и побежал вокруг журнального столика, радостно крича: — Прыг-скок, прыг-скок, прыг-скок.

Рози сунула Ричи в руку десять долларов.

— Он хочет мороженого, — шепнула она. — Но купи ему только один шарик. — Она обняла Ричи. Она так приятно пахла — мылом, сладкими цветочными ароматами женского тела. Она пахла чистотой. — И себе тоже купи.

Ричи кивнул, не желая, чтобы Рози убирала с него руку. Но она убрала. Футбол, мороженое, прогулка. Это все, что он хотел — быть мальчиком, снова стать ребенком. Хотел, чтоб Рози вечно обнимала его.

— К одиннадцати я закончу.

— Вы не волнуйтесь. Мне нравится играть с Хьюго.

— Ему тоже нравится играть с тобой.

— Это потому что он обезьянка. — Ричи взъерошил малышу волосы. — Верно, приятель, да? Ты — маленькая обезьянка?

— Я не обезьянка, не обезьянка, не обезьянка, — возразил мальчик, но радостным тоном. Ричи вместе с Рози ждал на веранде, пока Хьюго найдет свой мяч. В ясном небе светило яркое солнце, уже было жарко. Он вообще не будет думать о Гекторе. Нельзя. Каждый раз, когда он думает о нем, он испытывает глубокое унижение, — его будто разрывает надвое.

Ричи (продолжение)

Они с час развлекались в парке — пинали мяч, иногда, если Хьюго становилось скучно, переходили на более грубую игру. Физическая нагрузка, необходимость следить за переменами в настроении Хьюго помогли Ричи на время забыть утренний эпизод в бассейне.

После того как они вдоволь наигрались, Ричи повел Хьюго через парк на Квинз-парейд. Там они купили мороженое, и, пока ели, Хьюго рассказывал ему про «Пропащих ребят» и «Пиноккио». Внезапно засигналил мобильный телефон. Это пришло сообщение от Линина, спрашивавшего, не хочет ли Ричи, чтобы они вместе пошли на работу. Хьюго смотрел, как Ричи набирает ответ. Ричи нехотя глянул на часы на дисплее телефона. Одиннадцать. Пора вести Хьюго домой.

Хьюго, услышав, что пора возвращаться, неистово замотал головой:

— Нет. Я еще хочу поиграть.

— Извини, малыш. Я обещал твоей маме, что приведу тебя домой.

Мальчик надулся и пальцем стал размазывать мороженое по столу.

— Нет, — дерзко заявил он. — Я домой не пойду.

Я тоже не хочу идти домой, малыш, хочу быть здесь с тобой вечно.

— А если я тебя на закорках понесу?

Хьюго просиял:

— До самого дома?

Ричи колебался. Хьюго уже четыре. Он растет, тяжелеет.

— Пока не свалюсь.

Мальчик раздумывал над его предложением. «Свалюсь» означало «пока Ричи не устанет».

Хьюго отодвинул в сторону мороженое.

— Все, я поел, — сказал он, слезая со стула.

Ричи опустился на корточки, Хьюго запрыгнул ему на спину.

— Блин, — со стоном произнес Ричи, — ну ты и тяжелый.

— Ты сказал плохое слово.

— Скажи спасибо, что хуже не выразился.

Хьюго забрался выше на его спине, крепко обхватил его за шею, нагнулся к уху Ричи и шепнул:

— Бля.

— Тсс… — рассмеялся Ричи. Он взял мальчика за руки. — Готов?

— Готов.

— И-го-го, — негромко крикнул Ричи, имитируя ржание лошади, и побежал под ликующие возгласы Хьюго, вопившего прямо ему в уши.

На светофоре, когда они переходили Гоулд-стрит, Хьюго плюнул в старика. Это был пожилой джентльмен — таких не часто встретишь в наши дни. В галстуке, отглаженной белой рубашке, в пиджаке — в такую-то жару! — в старомодной шляпе с полями, он как будто сошел из кадра старого австралийского фильма. Они стояли рядом, ждали, когда загорится зеленый свет. Старик, даром что дряхлый на вид, спину держал прямо. Он глянул на Хьюго и улыбнулся.

— А я выше тебя, — крикнул ему мальчик.

— Так ты ж верхом сидишь, — хмыкнул старик.

Ричи рассмеялся из вежливости. И тут заметил, как неожиданно изменилось, застыло лицо старика. Ричи запаниковал, думая, что у старика сердечный приступ. Хотел сказать Хьюго, чтоб тот спускался на землю, и вдруг увидел, что старик вытирает слюну со своей щеки. Старик уже оправился от потрясения. Теперь в его лице отражались только разочарование, осуждение и смирение.

Хьюго визгливо хохотнул, злорадно крикнул:

— Ура, попал.

Старик не ответил.

Ричи стиснул мальчика за руку:

— Хьюго, сейчас же извинись. — Он повернулся к старику: — Сэр, простите, ради бога.

— Не буду. — Мальчик, сидя на его плечах, все еще смеялся, все еще думал, что это шутка.

— Хьюго, извинись немедленно. — Ричи крепче сжал руку мальчика.

— Нет. — Хьюго пытался вырвать руку.

Ричи его не отпускал. Вывернул шею, чтобы лучше видеть мальчика. Они сердито смотрели друг на друга.

— Скажи, что тебе стыдно.

— Мне не стыдно.

— Быстро!

Мальчик извивался, и Ричи, выпустив его руку, схватил Хьюго за ногу, опасаясь, как бы тот не упал. Хьюго, дрыгая другой ногой, задел старика по плечу. И опять старик никак не отреагировал — продолжал стоять, как стоял. Пинок был несильный, боли не причинил, но в лице старика снова читались недоумение и усталое, безропотное смирение.

Ричи от стыда не знал, куда глаза девать. Он схватил Хьюго за запястье, стащил его на землю. Руку мальчика он держал крепко. Хьюго понял, что переступил черту дозволенного, и начал шмыгать носом, протестовать. Ричи потянул Хьюго за руку. Он готов был вообще выдернуть ему руку.

— Сэр, — срывающимся голосом снова обратился он к старику. — Простите, пожалуйста.

Зеленый свет опять сменился красным. Старик, смущенный, потрясенный, оглядел улицу и вдруг, сойдя с края тротуара, пошел через дорогу. Завизжали тормоза, машины загудели. Ричи рванул Хьюго за руку и тоже повел его через дорогу, не обращая внимания на гневные крики водителей и автомобильные гудки. Мальчик теперь уже был в слезах.

— Мне больно, — скулил он.

— Так тебе и надо. — Ричи тащил Хьюго через дорогу, они быстро обогнали старика. Хьюго пытался вырваться, Ричи ускорил шаг. Теперь он почти волок малыша. Тот визжал, его лицо стало пунцовым.

— Мне больно, больно!

Ричи знал, что все смотрят на него — и идущий сзади старик, и прохожие на Квинз-парейд, оборачивавшиеся на крики мальчика, и водители с пассажирами в машинах. Ему было все равно. Он боялся, что набросится на Хьюго и излупит его до бесчувствия за то, что тот оскорбил старика, если остановится. Вопли мальчика его не трогали. Они миновали бассейн, вошли в парк. Мальчик вопил, спотыкался, стараясь не упасть. Под сенью парка Ричи отпустил руку Хьюго. В нем все еще кипел гнев, и он повернулся к малышу, собираясь его отчитать: убить тебя мало, засранец ты разэтакий. Но слова застыли у него на губах. Перепуганный мальчик дрожал, бился в истерике. Его лицо стало красным, он захлебывался плачем. Страх и стыд переполнили Ричи. Он опустился на колени, обнял малыша.

Хьюго приник к нему, вцепился в него. Ричи, обнимая Хьюго, ждал, когда плач и дрожь утихнут. Вскоре всхлипы стали прерывистыми, но Хьюго по-прежнему льнул к нему. Ричи осторожно отстранился и начал вытирать малышу лицо. К сожалению, носового платка у него не было. Он сжал мальчику нос и приказал:

— Сморкайся.

Хьюго повиновался. Ричи стряхнул сопли с ладони на траву.

Хьюго все еще испуганно смотрел на него. Потирал свою руку.

— Болит?

Хьюго энергично кивнул.

— Прости, приятель. Я очень рассердился. Ты поступил очень плохо. Ты ведь это понимаешь, да?

Все еще потирая руку, Хьюго надулся, но потом обида отступила, и он стыдливо понурился:

— Прости, Ричи.

Ричи взял его за руку:

— Пойдем домой.

Едва Рози открыла дверь, Хьюго опять заплакал. Мать сразу же взяла сына на руки, стала целовать:

— Что стряслось?

Хьюго хватался за ее грудь.

Ричи пожал плечами, отвел взгляд, не желая смотреть, как Рози обнажит грудь.

В коридор в майке и пижамных брюках вышел Гэри.

— Что случилось? — спросил он.

Хьюго схватил в рот сосок, но тут же его выпустил и ткнул пальцем в сторону Ричи:

— Он сделал мне больно.

Ричи попятился на веранду.

— Ничего я ему не сделал, — возразил он. Ему хотелось изобличить Хьюго, объяснить его родителям, сколь несправедливо его обвинение. — Хьюго плюнул в старика. Я велел ему извиниться. Вот и все.

У взрослых от изумления вытянулись лица. Рози покачала головой:

— Не может быть. — Она погладила сына по волосам. — Тот старик тебя напугал?

У Ричи отвисла челюсть. Хьюго не отвечал — сосал грудь матери.

Гэри шагнул на крыльцо.

— Хьюго, — рявкнул он. — Ты плюнул в старика?

Мальчик спрятал лицо на груди у матери.

— Хьюго! — Они все вздрогнули от рева Гэри. — Как ты посмел, черт тебя побери?

Мальчик заплакал. Гэри попытался выхватить сына у матери.

Рози увернулась от мужа и с сыном на руках побежала по коридору.

Гэри пожал плечами, повернулся к Ричи:

— Пойдем, приятель, выпьем пива.

Гэри открыл две банки и одну протянул Ричи. Рози поставила чайник. Она как ни в чем не бывало напевала себе под нос.

— Йогой заниматься так здорово.

Она повернулась, улыбнулась Ричи. Села рядом с ним. Хьюго, игравший с маленьким игрушечным грузовиком на другой стороне стола, тоже внезапно улыбнулся Ричи. Глаза у мальчика были ясные и будто поддразнивали старшего друга.

— Ну вот, — напевно произнесла Рози. — Мы опять друзья. Мы все опять друзья.

Хьюго потер руку:

— Он сделал мне больно.

Рози подмигнула Ричи:

— Я уверена, он уже сожалеет. Ты ведь сожалеешь, правда, Ричи?

А как же старик? Почему никто не говорит про то, как плохо поступил Хьюго? Рози впилась в него взглядом, вытягивая из него извинение. Слезы обожгли его глаза. Он их сморгнул, сконфузился. Не плачь, придурок, обругал он себя, не смей распускать нюни.

— Прости, — выдавил из себя Ричи. Он вспомнил презрительный взгляд Гектора, вспомнил оскорбленного старика — и зажмурился, словно отгородившись от тех образов, он мог бы изгнать их из воображения, вымарать из сознания, будто ничего такого никогда и не было.

Не получилось. Сам того не желая, он стал всхлипывать и уже не мог остановиться. Расплакался, точно как Хьюго, как маленький ребенок.

— Пей пиво.

Ричи отер глаза и щеки. Он не смел взглянуть на взрослых. Он повиновался Гэри, но пиво на вкус было кислое, противное. Он сделал глоток и отставил банку.

— Мы знаем, что ты не мог умышленно обидеть Хьюго. — Голос Гэри был исполнен теплоты, и Ричи, благодарный ему за это, наконец-то поднял глаза. — Просто объясни, что произошло.

Я был в шоке от того, что ваш сын плюнул в старика, вот что произошло. Как такое может быть? Я причинил боль Хьюго, причинил боль маленькому ребенку. Как, блин, такое может быть? Я ведь не плохой человек. Ему хотелось закрыть глаза, хотелось изгнать из памяти ту глумливую, наглую, ненавистную, презрительную усмешку.

— Я видел Гектора в бассейне. — Эти слова сами собой слетели с его губ, сорвались, как вздох облегчения. Он не успел прикусить язык. Ричи похолодел, понимая, что его следующие слова должны все изменить, что он ступает на незнакомую, опасную территорию. Он содрогнулся. Гэри, Хьюго, Рози — все они, казалось, уменьшились в размерах, словно он смотрел на них откуда-то издалека. Он досчитает до пятнадцати. Досчитает до пятнадцати и задержит дыхание. Потом примет решение. Он начал считать. Рози и Гэри с недоумением смотрели на него. Хьюго не обращал на него внимания. Сидя на коленях у матери, мальчик рисовал что-то на старом счете за телефон.

Гэри глянул на жену, вновь перевел взгляд на подростка:

— А при чем тут он, черт возьми?

Восемь. Девять. Десять.

— Гектор что-то сказал Хьюго? — В голосе Гэри слышалась паника. — Гектор обидел Хьюго?

Тринадцать. Четырнадцать.

Нет. Меня. Меня.

Пятнадцать. И его понесло.

— Он обидел Конни. Этот грязный подонок надругался над Конни.

Все. Он сказал.

— Что Гектор сделал с Конни? — Рози встала из-за стола, подошла к нему, наклонила к нему свое лицо. — Что он сделал с Конни? — требовательно спросила она. Ее начинала бить дрожь.

— Он ее… Он заставил ее…

Ричи был парализован. Взрослые переглянулись. На мгновение в лице Гэри промелькнуло ликование, радость, как у футболиста, только что забившего гол. Потом он нахмурился.

— Вот тварь, — насмешливо произнес Гэри, глядя на жену. — Вот они, твои богатенькие друзья! Да он же ебнутый педофил. — Он вскочил со своего места и ринулся в коридор.

Это прозвучало как пощечина. Ричи затаил дыхание. Только не это слово. Самое жуткое слово на свете. Рози заплакала.

Хьюго вновь забрался к матери на колени:

— Мама, мама, что с тобой?

— Ничего, детка, все хорошо.

Хьюго, спокойный, серьезный, повернулся к Ричи.

— Я тебя прощаю, Ричи, — торжественно заявил он, будто заранее отрепетировал эту фразу. — Мне было не очень больно.

В дверях появился Гэри:

— Пойдем.

Рози не шевелилась.

— Рози, мы припрем к стенке эту мразь.

Ричи был не в силах посмотреть на нее. Она казалась потерянной, раздавленной.

Гэри вырвал у нее Хьюго:

— Поднимайся. Расскажешь все Айше. Расскажешь этой чванливой стерве, какой у нее чудесный муженек. — Он повернулся к Ричи: — Ты пойдешь с нами. Всем повторишь то, что сказал сейчас нам.

Нет. Он не сможет посмотреть в лицо Гектору. Это исключено. Он просто не в состоянии это сделать.

— Она на работе, — выкрикнул он, вспомнив, как его мать говорила, что в эту субботу она работает с Айшей в клинике. С Айшей он готов встретиться. А предстать перед Гектором у него просто не хватит духу. Это исключено.

— Прекрасно, — прорычал Гэри. Он улыбался, все еще держа на руках сына. — Пусть послушает, пусть узнает всю правду. — Он положил руку жене на плечо. Она стряхнула ее. — Пойдем, — его голос смягчился, — она должна услышать это от тебя.

Рози встала.

— Хорошо, — твердо сказала она. — Ты прав. Она должна услышать это от меня.

Казалось, все происходит будто в замедленном темпе и в то же время стремительно. Может, это и есть явление теории относительности, то, что изучает квантовая физика, подразумевают все те сложные понятия и расчеты, от которых голова идет кругом? Казалось, все происходит по заранее продуманному сценарию, словно каждый шаг отрепетирован, предопределен и остановить уже ничего нельзя. Они садятся в машину, Хьюго пристегивают в автокресле, он сам пристегивается ремнем безопасности, они едут по Хай-стрит, паркуются, входят в клинику. Его мама за стойкой, поднимает голову. В ее лице отражается сначала удивление, потом испуг. Она кидается к нему:

— Ты что здесь делаешь? — Ее голос звенит. — Что случилось?

— Где Айша?

Его мама игнорирует Гэри:

— Детка, что случилось?

— Где, черт возьми, Айша?

Один из посетителей с беспокойством смотрит на них. Гавкнула собака.

Его мать резко поворачивается к Гэри:

— Это клиника. Веди себя прилично.

— Мы хотим видеть Айшу. Сейчас же.

— Она занята. Принимает пациента.

— Прекрасно. — Гэри протиснулся мимо Трейси, идет в приемную. — Мы подождем.

— Туда нельзя.

Гэри хохотнул — глумливо, ликующе.

— Трейс, поверь мне, я был бы только рад сказать свое слово прямо здесь, в вестибюле, но сомневаюсь, что Айше это понравится.

Его мама и Гэри с вызовом смотрят друг на друга, как воины в видеоигре.

Трейси медленно кивнула:

— Я сообщу, что вы пришли. — Ее голос дрожал. Айша будет в бешенстве. Гэри снова грубо хохотнул и пошел в приемную. Рози, держа сына за руку, проследовала за ним. Ричи пошел за ними, но мама предостерегающе взяла его за плечо.

— В чем дело? — тихо спросила она.

Он беспомощно пожал плечами.

К счастью, зазвонил телефон, и Трейси, помедлив в нерешительности, взяла трубку. Он поспешил скрыться в приемной.

Хьюго играл с маленькой статуэткой белой лошади с обнаженными внутренностями с одного боку. Рози сидела на стуле рядом с компьютером. Гэри стоял, сложив на груди руки. Казалось, он сейчас лопнет от нетерпения. Комната была крошечная, тесная. Ричи сел на пол. Снова зазвонил телефон, все вздрогнули. Он слышал, как его мама в регистратуре отвечает по телефону. Дверь в коридор отворилась, заскулила собака.

В дверях появилась Айша. Выглядела она потрясающе. Он знал, что Айша старше его матери, но смотрелась она гораздо моложе своих лет. Кожа у нее была чистая, без морщин, как у его матери. На ней был белый медицинский халат. Рядом с ней встала его мать.

— Айша, прости, они заставили…

— Трейси, — перебила ее Айша, — пожалуйста, сними с рычагов телефонные трубки. — Его мама кивнула. — И пожалуйста, извинись перед ожидающими клиентами. Скажи, что у нас чрезвычайная ситуация и я приму их сразу же, как только освобожусь. — Айша вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Она не села. Гэри смотрел на нее, но Айша его проигнорировала. Она кивнула Ричи, его щеки зарделись. Он робко улыбнулся.

Айша чмокнула Хьюго в щеку:

— Как дела, Хьюго?

— Хорошо, — ответил мальчик, потом быстро глянул на отца.

Айша, по-прежнему игнорируя Гэри, обратилась к Рози:

— Что вас сюда привело?

— Мы по поводу этого ублюдка, твоего мужа. — Слова были грубые, жестокие, но внезапно, в присутствии спокойной, невозмутимой Айши, Гэри перестал казаться грозным и самоуверенным.

Он ее ненавидит, осознал Ричи, очень сильно ненавидит.

— Гэри, — рассмеялась Айша, наконец-то признав его существование. — Не будь идиотом.

— Ну конечно. — Гэри дрожал. — Дерьмо Гектора не воняет, не так ли?

Айша выставила вперед ладонь, перебивая его:

— Ты в моей клинике, на моей территории. Так что будь добр, выбирай выражения.

— Ты знала, что твой муж трахает Конни?

Жуткие слова. Ричи едва не стошнило. Его мама как раз в этот момент вошла в комнату, услышала эти слова. Открыла рот от изумления.

Айша содрогнулась. На мгновение в ее лице промелькнула неуверенность, казалось, она вот-вот потеряет самообладание. Чтобы не упасть, она схватилась рукой за спинку стула. Выпрямилась, посмотрела прямо на Рози.

— Даже не думайте, что я в это поверю.

Гэри жестом показал на Ричи:

— Расскажи ей.

Айша стремительно повернулась к нему. Лучше б он сквозь землю провалился. Он смотрел на гнусный зеленый ковер, на котором он сидел, сквозь который хотел провалиться. Он не смел поднять глаза на Айшу.

— Что ты хочешь мне рассказать, Ричард?

Зачем она назвала его полным именем? Хотя ясно зачем. Она дает ему понять, что он взрослый человек, должен отвечать за свои поступки. Он не поднимет голову. Он не в силах видеть пронизывающий взгляд Айши, смятение на лице матери.

— Рассказывай, — настаивал Гэри.

Заткнись. Заткнись.

Они услышали шаги в коридоре, лай собаки, скрип поворачивающейся дверной ручки.

— Не входить, — крикнула его мама.

Едва она это сказала, дверь отворилась. На пороге стояла Конни с рабочим халатом в одной руке. Поначалу озадаченная, потом встревоженная, она обвела взглядом всех, кто был в комнате. Ее взгляд остановился на Ричи. Пораженный, он смотрел на нее раскрыв рот. Он ничего не знал о религии, никогда не интересовался религией, но сейчас приход Конни воспринял как знамение небес. Конни все исправит, все расставит по своим местам. Девушка наклонилась к Хьюго, тот бросился к ней в объятия. Конни посмотрела на взрослых — подозрительно, со страхом в глазах.

— Что случилось?

Тишину прорезал твердый, ровный голос Айши:

— Кажется, Ричи думает, что Гектор оскорбил тебя, Конни… — Внезапно голос Айши сорвался, она всхлипнула. — Сделал с тобой нечто очень ужасное. Это правда?

Ричи затаил дыхание. Вот это да! Ну и ну! Придется считать до шестидесяти, до девяноста, придется не дышать целых полторы минуты. Иначе он не переживет. Он будет считать до девяноста, начнет прямо сейчас. Один, два…

Но ему не удалось уйти в себя. Конни не позволила.

— Айша, клянусь, клянусь, я не знаю, о чем он. Понятия не имею. — Он никогда не слышал, чтоб она так говорила — так испуганно, словно в бреду. Он чувствовал, как она дрожит подле него. Ее голос сорвался на вопль. Она закричала на него: — Какого черта, Ричи? Что? Что ты тут наплел?

Он не мог говорить. Не мог дышать. Где его вентолин? Он стал лихорадочно рыться в карманах.

Конни ответил Гэри:

— Он подразумевает, что Гектор совершил над тобой насилие. — Он произнес это хриплым шепотом.

Не поднимая глаз от грязного ковра, Ричи впрыснул в себя вентолин. Он не смел поднять голову, не смел посмотреть на Конни.

— Это неправда… — Конни всхлипывала. — Айша, клянусь, это неправда.

Айша быстро подошла к ней, обняла ее одной рукой:

— Знаю, милая. Я тебе верю.

Следующие слова Конни его искромсали.

— Он помешался на Гекторе, — выпалила она. — Он больной. Он все это придумал. Он выкрал у вас его фото. — Должно быть, она обращалась к Рози. Ричи смотрел на спрятавшуюся в ворсе ковра канцелярскую скобку. Дыхание выравнивалось. — Загляните в свой фотоальбом дома. Он выкрал все фотографии Гектора. Он больной, больной, ненормальный псих, — снова крикнула Конни. Она со всей силы пнула его по ноге. Он не ойкнул, не заплакал. — Зачем ты все это устроил? Чего ты добиваешься?

Он услышал, как заплакал Хьюго.

— Рози, пожалуйста, уведи домой Хьюго. Ему незачем это слышать. — Тон у Айши был суровый, жесткий. Кто-то всхлипнул. Рози? Конни?

Его мама.

Он не мог поднять голову, не смел.

Рози пыталась что-то сказать, но с ее губ срывался лишь невнятный лепет.

И тут — впервые — Айша вспылила:

— Убирайтесь. Вон из моей жизни!

Они ушли. Покинули клинику. Он потянулся к скобке, стал ее вытаскивать. Казалось, сейчас ничего важнее и быть не может. А вдруг кто-нибудь на нее наступит! Не кто-нибудь — собака.

— Встань.

Он мотнул головой. Он не встанет, не будет слушать маму.

— Встань, Рич!

Он повиновался. Айша все еще обнимала Конни. Никто из них на него не смотрел. Сам он отводил взгляд от матери.

— Это правда? Ты солгал им из-за… из-за… из-за своего нездорового влечения к Гектору? — Он был не в силах посмотреть на нее. Голос у мамы был презрительный.

Должно быть, я им омерзителен. Ему ничего не оставалось, как пожать плечами.

— Да, — пробормотал он. Даже ему самому его голос показался слабым, чужим.

— Мне так стыдно за тебя.

Он посмотрел на мать. Увидел ее будто в первый раз. Он думал, она плачет, но она не плакала. Глаза ее были сухими, гневными. Она размахнулась. Он закрыл глаза.

Пощечина обожгла, как огонь. Он отшатнулся, задом наткнулся на стол. Щека горела. Но это было справедливое наказание. Он услышал, как вскрикнула Конни.

На самом деле ему было не больно, физическая боль — пустяки. А вот слова матери его глубоко ранили. Их он никогда не забудет. Ей за него стыдно. И он это заслужил. Заслужил, заслужил, заслужил… Вот тогда-то он и побежал. Сверкая пятками, промчался через регистратуру, мимо испуганных животных и клиентов, выскочил в дверь, на улицу, в большой мир.

Он бежал и бежал. Вот он на улице, вот он возле дома, вбегает в дверь. Он в ванной, шарит в аптечке, на пол падают склянки. Он нашел бутылек с каким-то препаратом, даже не читая этикетки, высыпал таблетки в ладонь, запихнул в рот, проглотил, запил водой из-под крана. Сел на край холодной ванны и только тогда сумел остановиться. Он остановился, затих. Все, он «в зоне». Теперь «в зоне», он будет ждать наступления смерти.

Были три обстоятельства, вновь пробудившие в нем жажду жизни:

стук капель воды, падавших из крана в фаянсовую раковину: как-кап-как-кап…

желтый луч света, преломлявшийся в красно-золотистый через рифленое стекло в потолке…

мысль о том, что он не хочет, чтобы его мама осталась одна, без него…

Ричи вытащил из кармана мобильный телефон. Стал набирать: 0-0-0. Услышал, как хлопнула входная дверь.

— Мама! — закричал он. — Мама! — Шаги матери загремели по узкому коридору. Она влетела в ванную. Он протянул руки: в одной — пустой пузырек, в другой — мобильный телефон.

Она вызвала у него рвоту — нагнула над ванной, засунула ему глубоко в рот пальцы. Он сопротивлялся, давился, потом его стало рвать, жидкая желчь потекла по его подбородку, по пальцам матери. Его скрутило в конвульсии, и на эмаль ванны вместе с желчью вывались ошметки еще не полностью переваренного бутерброда и таблетки. Слава богу, его мама была спокойна. Теперь, когда он знал, что он не хочет умирать, он боялся, что отрава, которую он принял, его убьет. До больницы Эппинг мама ехала быстро, но машину вела аккуратно, ругаясь на каждом светофоре, если им приходилось останавливаться на красный свет, проклиная политиков, продавших старую больницу, в которой он родился, ту самую, что раньше стояла прямо за углом от их дома. Время от времени она гладила его по голове, требовала, чтобы он в точности описал свои ощущения, спрашивала, не чувствует ли он онемения или боли. А на него, как ни странно, снизошел удивительный покой, он воспринимал только сложную структуру света и звука. Его мама, бросая автомобиль то в одну сторону, то в другую, обгоняла машины на Спринг-стрит.

— Детка, — обратилась к нему она, когда их автомобиль свернул на длинную полосу автострады. — Прости, что ударила тебя. Больше такого не повторится.

— Я не в обиде. — Он не лгал.

— Я ведь прежде тебя никогда не била, верно?

— Только раз или два.

— Нет, — уверенно, страстно возразила она. — Шлепала тебя пару раз, когда ты был малышом, это да. — Он кивнул, понимая, что для нее это очень важно. — Один раз, когда ты сунул руку в пламя свечи. Один раз тебе досталось по попе, когда ты нагрубил бабушке. Но по лицу я тебя никогда не била. Никогда.

Что верно, то верно. Для нее было важно, чтобы он вспомнил, — и он вспомнил. Ричи поморщился. Схватился за живот, ощущая на языке мерзкий вкус желчи.

— Мы уже почти приехали, — сказала мама, не отводя глаз от дороги. — Почти.

— Прости, мам. — Он говорил искренне. Он горько сожалел обо всем, что случилось.

— Рич, я люблю тебя. И очень горжусь тобой. — Ее голос дрогнул, пожелтевшие от никотина пальцы стискивали руль, розовый лак на ногтях местами облез. Она шмыгнула носом. — Но то, как ты поступил с Гектором, с Айшей и с Конни, это гадко, парень. — Она взглянула на него: — Сам-то ты хоть это понимаешь?

— Да.

— Гектор — женатый человек, детка. Он любит Айшу. Тебя он никогда не сможет полюбить.

Нет. Он убрал ладонь с живота. Боли не было, пока. Он поправится. Выздоровеет.

— Гектор даже не знает, кто я такой. — Он закрыл глаза, подставляя лицо ветру. Тепло; нет, жарко. Приятно. — Кажется, я люблю Ника.

Ну, вот он это и произнес.

Мама взяла его за руку, крепко ее стиснула. Ладонь у нее была влажная, маслянистая от пота.

— Ох, детка, — прошептала она. Поднесла к губам его руку, поцеловала ее. — Мой милый мальчик. — Машина с визгом подкатила к отделению неотложной помощи. — Ты еще во многих будешь влюбляться, и тебя будут многие любить.

Она выпустила его руку. Машина резко затормозила. Трейси припарковалась в неположенном месте, и курившая на улице молодая медсестра жестом велела им отъехать. Мама ее проигнорировала.

Последнее, что он сказал перед тем, как ему стали промывать желудок:

— Мама, бросила бы ты курить.

Он проснулся в ослепительно яркой белой палате. Свет резал глаза. Он зажмурился, но потом, казалось, целую вечность разжимал веки. Робко обвел взглядом помещение, все, что попало в поле зрения. Его мучила слабость, он уронил голову на бок. Мама сидела на стуле, читала журнал «Нью айдиа»[141]. Кто-то держал его за руку. С трудом он повернул голову на другой бок. У его постели стояла Конни.

— Привет.

В пересохшем рту ощущался противный привкус металла и химических препаратов, язык не ворочался, губы плохо шевелились, потому произнесенное им приветствие, когда оно наконец-то достигло его ушей, прозвучало как абракадабра, как одно из тех причудливых словечек, что изобретают ненормальные христиане, говорящие на неведомых языках. Но звук он издал. И мама кинулась к его постели.

Прошло еще несколько минут, прежде чем вялость и заторможенность исчезли и голова наконец-то просветлела после анестезии. Он с благодарностью приник к стакану с водой, что подала ему мама. Вода частично текла мимо рта, но его это не смущало. Он опять оглядел палату, на этот раз заметив на противоположной койке пожилого мужчину; тот смотрел висевший над его кроватью телевизор. Рядом с койкой Ричи еще одна кровать, третья в палате, но тот, кто на ней лежал, предпочел отгородиться от остальных занавеской. Ричи попросил маму оставить его наедине с Конни.

— Пойду выпью кофе. Вам что-нибудь принести?

Конни мотнула головой. Ричи хотелось только воды. Он сомневался, что у него вообще когда-нибудь появится аппетит.

— Больно?

Наверно, ему было больно, ибо вся его брюшная полость, казалось, онемела, словно его тело расчленили надвое. Так, должно быть, чувствовали бы себя персонажи старых комиксов — наглые койоты или коты, расплющенные катками или свалившимися на них валунами. Он поморщился и кивнул.

Конни откинула простыню, сбросила кроссовки и залезла к нему в постель. Он увидел, что лежит в белой сорочке; трусов на нем не было. Конни расправила простыню. Старик ошеломленно посмотрел на них, потом улыбнулся и снова устремил взгляд на экран телевизора. К Ричи — внезапно — вернулась память, недавние события замелькали в воображении. Гектор, Рози и Гэри, Айша, его мама, кошмар в ветеринарной клинике. Это мучило гораздо сильнее, чем любая физическая боль.

— Прости, что я проболтался Рози. Зря я это.

— Он меня не насиловал, — прошептала Конни, виновато, опустив подбородок на грудь. — Не так все было.

— Ладно. — Он провел языком по растрескавшейся нижней губе. Думал смочить ее слюной, но язык тоже был сухой.

— Прости, что солгала.

Он силился вспомнить. Когда она ему солгала: еще тогда или в клинике? Это для него загадка. Может быть, однажды она откроет ему правду, хотя это не важно. Он шевельнулся на кровати, спину пронзила боль. Он хотел, чтобы она его простила за то, что он предал ее перед взрослыми.

— Как Айша?

— Держится классно. — В голосе Конни слышалось восхищение. — Спокойна, как танк. На тебя совсем не сердится. Злится на Гэри и Рози. Особенно на Рози. — В голосе Конни появилась жесткость. — И я тоже.

— Она не виновата.

— Виновата. — Конни была неумолима. — Им ведь на меня наплевать. Если б они за меня переживали, то сначала пришли бы ко мне. А им хотелось досадить Айше. Сволочи они, — зло сказала она. — Сволочи.

А как же Хьюго? Он не хотел, чтобы Хьюго думал, будто это все случилось из-за него. А Хьюго именно так и будет думать. Ричи был в том уверен. Уверен, потому что Хьюго во многом похож на него.

— Как Гектор? — Он спросил это тихо, испуганно. — Он меня ненавидит?

Конни ему улыбнулась, пощекотала его под соском — в самом чувствительном месте. Он засмеялся.

— Дружок твой?

— Заткнись.

— Он ничего не знает.

— О… — Его тело, казалось, обмякло на кровати. Наконец-то он расслабился, вздохнул свободно.

— Айша и слова ему об этом не скажет. Она считает, что ему незачем об этом знать. — Вид у Конни был ошеломленный, немного озадаченный. — Знаешь, по-моему, она все равно бы не поверила, даже если б меня там не было. Не думаю, что твои слова могли что-то изменить. — Конни в изумлении таращила глаза, ставшие огромными, как блюдца. — Она его просто любит. Просто знает, что он не способен на такое. — Ее нижняя губа задрожала. — И она доверяет мне. Никогда бы не поверила, что я способна ее предать.

Да, Гектору крупно повезло, с грустью и с облегчением думал Ричи. Некоторые всегда выходят сухими из воды. Еще один жизненный урок для него. Он утомился, чувствовал себя сбитым с толку. Так что же на самом деле произошло между Гектором и Конни? Говорят, правда — это святое. Все — учителя, его мама, буквально все — считают, что правда — превыше всего, самая важная вещь на свете. А сейчас эта правда никому не нужна. Ни Конни, ни уж тем более, сейчас, ему самому. Может, вообще никому.

— Я устал, — прошептал он. Давай не будем разговаривать, просто полежим вместе.

Конни извернулась и вытащила что-то из заднего кармана джинсов. Это был маленький конверт. Она дала его Ричи. Он заглянул в конверт. В ладонь выпал билет на музыкальный фестиваль «Big Day Out»[142].

— Это от меня и Али. Подарок на день рождения.

— Класс!

— Класс! — передразнила его Конни. — Класс!

— Ну-ка вылезай сейчас же из постели! — В дверь заглянула толстая, на вид вредная медсестра. В руках она держала охапку постельного белья.

Конни послушно соскочила с кровати. Медсестра покачала головой и пошла дальше по коридору.

Подростки прыснули со смеху, расхохотались. Ричи заставил себя остановиться. Смех отдавался жгучей болью во всем теле.

Перед выпиской из больницы ему пришлось посетить психолога. Им оказался мужчина чуть старше сорока, с окладистой бородой, как у Неда Келли[143], и сияющими глазами, чем напомнил Ричи Нейта из сериала «Клиент всегда мертв». Психолог не стал юлить, а сразу спросил у Ричи, почему тот пытался покончить с собой. Мальчик силился подобрать нужные слова. Объяснить причину было трудно. Вот Конни, наверно, поняла бы, что правду не всегда можно облечь в слова. Гораздо важнее было то мощное чувство, что охватило его после того, как он наглотался таблеток. Он не хотел умирать. Пожалуй, только это и имело значение. Психолог выжидающе смотрел на него. Он был искренний, сердечный, приятный человек. Ричи не хотелось его разочаровать. И он объяснил, что искал смерти потому, что ему трудно было смириться с тем, что его влечет к парням. Это был подходящий ответ, хотя и неверный. Психолог живо подался вперед за столом и стал говорить о том, что сексуальность имеет множество форм, что гомосексуализм — вполне нормальное явление, что человеческая культура широка и многогранна. Ричи кивал с умным видом, изображал заинтересованность. Психолог был славный малый. Вел с ним беседу прямо, как знающий, отзывчивый педагог. Разве что излишне серьезным тоном. Психолог записал для него пару телефонов — службы неотложной психологической помощи в больнице и службы знакомств для гомосексуалистов и лесбиянок. Ричи убрал листочек с телефонами в карман, поблагодарил психолога — абсолютно искренне. Тот ведь действительно пытался помочь. Но Ричи обрадовался, когда прием был окончен. Психолог поставил свою подпись на бланке выписки, и Ричи вышел к матери, ожидавшей его за дверями кабинета. Теперь можно было ехать домой.

Во вторник после обеда им всем выдали аттестаты. Его балл для поступления в вуз составил 75,3. В Мельбурнский университет дорога ему закрыта. Возможно, ему удастся поступить в Дикинский университет[144] или КМТИ[145], если там будет недобор. Конни набрала 98,7 баллов. Она собиралась подавать документы на факультет ветеринарии. Ник набрал 93,2 баллов. Хороший результат, но для медицинского факультета маловато. Ричи позвонил маме, поделился с ней своей новостью. Она обрадовалась, сказала, что гордится сыном. Потом он со своим аттестатом пошел к Нику. Родители его друга отпросились с работы, чтобы дома отпраздновать с сыном столь знаменательное событие. Мистер Серсик налил сыну и Ричи виски, неустанно выкрикивал, что Ник — первый из Серсиков, кто будет учиться в университете. Но сам Ник был мрачен, недоволен собой.

— Наверно, пойду на факультет естественных наук в Мельбурне, — хмуро произнес он. Потом просиял: — Буду усердно заниматься, наберу хороший балл и через год попробую перевестись на медицинский… — Ник с надеждой во взоре посмотрел на него.

— Конечно, — приободрил его Ричи. — У тебя получится.

Ник опять приуныл:

— Я буду вечным должником.

Ричи пожал плечами:

— Ну и что? Конец света наступит скорее, чем придется отдавать долги.

Они немного выпили с мистером Серсиком и потом на электричке поехали в город. Встретились с Конни и Али, Линином, Дженной и Тиной и всей гурьбой завалились в ирландский паб. В тот день никто не попросил их предъявить удостоверения личности, всех просто так пустили. Али набрал 57,8 баллов. Этого было достаточно, чтобы поступить в машиностроительный техникум, куда он намеревался пойти после школы. Дженна еще не знала, чем хочет заняться. Она и Тина сумели наскрести лишь минимально необходимое количество баллов для получения аттестата. Так же, как и Линин. Тот на большее и не рассчитывал, хотел просто окончить школу. Он давно мечтал о профессии столяра-краснодеревщика и заручился обещанием одного югослава, владельца небольшой мастерской в Резервуаре[146], что тот возьмет его в ученики. Но югослав заявил Линину, что возьмет его только с аттестатом о среднем образовании. И теперь Линин казался самым счастливым из них всех. Ричи был рад, что он успешно окончил школу, но понимал, что теперь многое изменится. Прежде всего, они с Ником не смогут видеться каждый день. Дженне позвонила расстроенная Тара: ей не выдали аттестат. Все они молча слушали, как Тара изливает свое отчаяние в телефон. Девушки решили поддержать Тару и отправились к ней, а Али, Линин, Ник и Ричи напились вдрызг. Домой они возвращались на такси. Зажатый между Линином и Ником, Ричи на мгновение задремал. Из минутного забытья его внезапно вывел смех Линина: оказывается, Ричи уснул у него на плече. От Линина исходил затхлый запах раздевалки, потных подмышек и футбола — едкий, но возбуждающий. Ричи, спьяну плохо контролируя свои движения, выпрямился, извинился.

— Пустяки, — сказал Линин, подмигнув ему.

В тот вечер он завалился спать прямо в одежде. Засыпая, он вспоминал тот запах и все пытался удержать его в сознании.

Утром в день концерта он проснулся раньше будильника. Взволнованный, он целый час решал, что надеть — перемерил весь свой гардероб. От всех своих строгих сорочек на пуговицах он сразу отказался — они были немодные, — но и ни одна из футболок его не удовлетворила. В конце концов он попросил у матери ее старенькую футболку с символикой «Пинк Флойд». Она была с длинными рукавами, с дыркой на левом плече, немного узковата ему в груди — должно быть, плавание дало свои плоды — и с поблекшей карикатурной эмблемой в виде вытянутого орущего человечка. Но ему нравилось, как эта футболка сидит на нем — круто, но не вычурно. В ванную вошла мама, сунула в задний карман его штанов двадцатку. Он стал отказываться.

— Не выпендривайся, — сказала она, отходя от него. — Бери и развлекайся.

— Спасибо.

Он чуть взъерошил волосы, желая придать им естественную лохматость и в то же время не нарушить форму стрижки. Потом приблизил лицо к зеркалу и обнажил зубы, проверяя, не застряли ли между ними крупинки орехов или зернышки злаков.

Мама наблюдала за ним.

— Хорошо выглядишь. — Она села на край ванны, открывая и закрывая рот, словно хотела что-то сказать и не могла. Наконец она прокашлялась и выпалила: — Наркотики будешь принимать?

Он глянул на ее отражение в зеркале. Она казалась маленькой, немного испуганной. Он медленно кивнул.

— Какие?

— Травку, наверно.

— Что еще?

Он пожал плечами:

— Да так, всякое-разное.

— Поконкретнее.

— «Спид», может быть, «экстези».

— Ох, детка… — Она потянулась к нему, но резко отдернула руку. — Полагаю, ты уже взрослый.

Он настороженно смотрел на ее отражение. Не сердится?

Она встала, быстро чмокнула его в щеку.

— Будь поосторожней. — Она остановилась в дверях. — По радио передавали, там будут натасканные на наркотики собаки. Так что засунь свою дурь себе в задницу.

В задницу? Фу. Ну и гадость.

Он услышал, как она фыркнула в коридоре:

— Ладно, не дергайся. За одну-две таблетки в каталажку не сажают.

Хорошо, хорошо, хорошо. Заткнись уже. Хватит.

Напоследок еще раз оглядев себя в зеркало, он пригладил непослушную, упрямую прядь, все время падавшую на левый глаз, и погасил свет в ванной. Все, он готов. При полном параде.

Он глянул на свой телефон. У Конни он должен быть через час. Поддавшись порыву, он сел в трамвай и поехал в Клифтон-хилл. Ему хотелось увидеть Хьюго. Он подумал про родителей мальчика и поморщился, вспомнив ужасный инцидент во время последней встречи с ними. Одного этого было достаточно, чтобы повернуть назад. Но он не повернул — ему хотелось увидеть Хьюго. Он решил не предупреждать их о своем приходе по телефону. Рози и Гэри могут вообще не взять трубку, а оставлять сообщение на автоответчике не очень приятно, зная, что они его, возможно, слушают. Он бы чувствовал себя жалко. Нет, автоответчик отпадает. Его била нервная дрожь, когда он входил в калитку. Он поднялся на крыльцо, сделал глубокий вдох и стал считать до пятнадцати. Досчитал до пятнадцати и постучал. Он услышал, как Хьюго бежит по коридору. Мальчик открыл дверь и уставился на Ричи. Его лицо расплылось в улыбке.

— Ричи, — закричал он. Хьюго обхватил его за ноги, да так крепко, что Ричи пошатнулся. Чтобы не упасть, он схватился за дверь, потом взял взволнованного малыша на руки. Он все еще стоял на крыльце. Не обращая внимания на оживленную болтовню Хьюго, Ричи устремил взгляд в темный коридор. У стены стояли рядами ровно сложенные одна на другую коробки. В проеме кухни появилась Рози, вернее, ее силуэт.

Ричи сдавленно сглотнул слюну, опустил мальчика на землю и попытался улыбнуться.

— Привет, — испуганно промямлил он.

Рози вышла на свет и вдруг кинулась к нему. Налетела на него, обняла. Она так крепко, так отчаянно сжимала его в своих объятиях, что едва не задушила.

Они переезжали в другой город. Коллега Гэри нашел работу в Хепберн-Спрингс[147], в бригаде, ремонтирующей лечебно-оздоровительный комплекс, и сумел пристроить туда же и Гэри. Они на год сняли домик в Дейлсфорде[148], сообщила Рози, вереща так же возбужденно, как и Хьюго, и ей не терпится скорей уехать на новое место. Там Хьюго пойдет в детский сад, а Гэри будет заниматься живописью. Пока она все это объясняла, на кухню пришел Гэри. Он закурил, сел, кивнул Ричи, но ничего ему не сказал. Хьюго сидел у Ричи на коленях, время от времени перебивая мать. Ричи слушал, но с трудом вникал в смысл слов Рози. В голове стоял гул. Его взгляд притягивал плакат с рекламой фильма, висевший на стене кухни. Мужчина на плакате был похож на более презентабельного Гэри, женщина — на менее красивую Рози. Гэри, сидевший напротив Ричи, не улыбался. Мальчик не смотрел на него — боялся встретиться с ним взглядом, — но остро ощущал его присутствие. У Ричи было такое чувство, будто на него навели прожектор, будто его придирчиво изучают. Он быстро допил чай.

— Мне пора.

В лице Рози отразилось разочарование, но потом она заулыбалась:

— Приезжай к нам в гости.

Хьюго энергично закивал.

— Ты ведь приедешь, да?

Ричи украдкой глянул на Гэри. Его худощавое лицо казалось суровым, неумолимым.

За отца ответил Хьюго:

— Ты должен приехать. Должен.

— Конечно, малыш, непременно.

Рози поцеловала его на прощание. Хьюго вообще не хотел его отпускать, крепко держал его за руку, пока они шли по коридору к выходу. Гэри, все такой же молчаливый, последовал за ними. Ричи уже собрался попрощаться, как Гэри вдруг обратился к нему.

— У тебя ведь есть наши телефоны, парень? — грубоватым тоном спросил он.

Ричи кивнул. Гэри протянул руку. Ричи был уверен, что их рукопожатие было знаком примирения: они одновременно прощали друг друга и просили друг у друга прощения.

Не сказать, что он был на седьмом небе от счастья, когда шел к дому Конни. Ему было грустно и стыдно, а еще он испытывал какое-то щемящее болезненное чувство — должно быть, сожаление. Если честно, он вообще не чувствовал себя счастливым. Но на душе стало легче. Он был рад, что повидался с ними.

То был один из самых счастливых дней в его жизни. Али выиграл у брата Мусты «спид», и впервые в жизни Ричи попробовал настоящие наркотики. Али принес с собой шприцы, они лежали у него в кармане. Он отвел Ричи и Конни в ванную. Тетя Конни, Таша, на кухне готовила для них обед. Али протер руку Ричи смоченным в спирте тампоном, велел ему поработать кулачком, постучал по толстой голубой вене, вздувшейся под кожей. Ричи запаниковал, думал, что он сейчас умрет. Затаив дыхание, он смотрел, как иголка вошла под кожу и красная ниточка его крови просочилась в шприц. Потом наркотик через иголку потек в его вену.

— Готово, — шепнул Али.

Ричи разжал влажные пальцы, стискивавшие предплечье. Он вспотел, в ушах стоял гул. Потом возникло ощущение, что волосы на его голове наэлектризовались, будто через него пропустили ток, и он вдруг оказался в другом мире: вокруг него плясали блики, ослепительного света, ярче он еще не видел, через него проносился звук, он ощущал звук. Тело звенело, чувства обострились, сердцебиение участилось, все существо распирали радость, восторг. Он наблюдал, как Али с любовью ввел волшебный препарат в вену Конни, и, когда он закончил, они все трое посмотрели друг на друга в пьяном изумлении и зашлись исступленным хохотом. В дверь ванной постучала Таша. Али быстро рассовал по карманам шприцы и тампоны. Все еще смеясь, все трое бросились обнимать Ташу. Она посмотрела на ребят, удрученно покачала головой и погнала их на кухню.

Воспоминания о том дне были обрывочные. Встреча с Дженной и Линином на автобусной остановке на Виктория-стрит; на Линине черная футболка с австралийским флагом на груди, только вместо английского флага на нем флаг аборигенов; на Дженне короткое воздушное платье, как у куклы, и макияж в стиле готов; Дженна на заднем сиденье автобуса, распределяет таблетки; перед Ричи сидит европейка, ее спокойное лицо прикрывает вуаль, он смотрит на нее, отдавая Дженне тридцать долларов за «экстези»; в автобусе слышатся беспрестанный смех и разговоры, разговоры, разговоры; толпы молодежи валят в ворота парка Принсиз, гремит музыка, светит яркое палящее солнце; молодой белокурый полицейский крепко держит за поводок немецкую овчарку, пес не спускает глаз с Ричи, тот в панике, обливается потом, пока не замечает, что собака, уже забыв про него, смотрит на других; у турникета — молодой парень, на вид индус, но с перекрашенными в белый цвет волосами, Ричи подает ему свой билет; бродит по парку, заглядывает на «Кочегаргу»[149], слушает музыку, наблюдая за толпой; Конни держит его за руку, бросается вперед, чтобы увидеть Лили Аллен[150], вместе с Конни и Дженной он выкрикивает слова песни «LND»; Али незаметно проносит для всех коктейль из водки с кока-колой в бутылке из-под пепси, все пятеро сидят кругом, смеются, пьют, курят, проталкиваются сквозь стоящую стеной толпу к эстраде, на которой выступает Пичиз[151], идут вразнос, прыгают, хором орут «Fuck the Pain»[152]; после сразу выбираются из шатра на яркий дневной свет, достают «колеса», сосут их, как леденцы, запивают водой из бутылки Дженны, сидят на траве, слушают выступление «My Chemical Romance»; Али, Линин и Конни на концертной площадке, пытаются пролезть в танцевальный партер, Ричи и Дженна курят одну сигарету на двоих, тоже пытаются пройти на площадку, чтобы увидеть группу «Киллерз», но там уже полно народу, горит красный свет; вместе с Конни он пробирается на задворки толпы, они ложатся на газон, держатся за руки, все его существо сотрясают первые аккорды песни «When You Were Young»[153], они с Конни вопят во все горло; наркотик начинает действовать, он дрожит, мерзнет, думает, что его стошнит, а потом устремляет взгляд на синее небо, вокруг гремит музыка, но кажется, будто она доносится откуда-то издалека, холод и страх исчезают, по телу внезапно разливается сладостное тепло; девчонки идут смотреть «Хот Чип», он — в обнимку с Али и Линином — идет смотреть Стритса, старается идти нормально, не спотыкаясь, зная, что любой, глядя на него, поймет, что он под кайфом, хорошо, что хоть Линин его поддерживает, не дает упасть; он стоит у входа на «Кочегарку», слушает музыку, ее жесткие ритмы проникают в его тело сквозь подошвы ног; внезапно опьяненный сумасшедшими ритмами, он устремляется к сцене, Линин за ним, они распихивают толпу, толпа расступается, все улыбаются, ни гнева, ни ненависти, одни улыбки, и вот они уже в первых рядах, у самой сцены, музыка вокруг взрывается, он и Линин в новом мире, танцуют, прыгают, дрыгаются; Стрите начинает петь «Blinded by the Lights»[154], он закрывает глаза, слышит голос Линина, звонкий, отчетливый, взмывающий над песней, над толпой, над музыкой, Огни слепят мои глаза, люди идут мимо, исчезают в ночи, речитатив достигает кульминации, и вся толпа разом приседает, шатер заливает яркий свет, барабаны разразились яростной дробью, он подпрыгивает, невесомый, возносится вверх, выскакивает из собственного тела, его душа танцует, сливается с его телом, огни слепят мои глаза, люди идут мимо, исчезают в ночи, Линин танцует с ним, они обнимают друг друга за плечи, Линин без рубашки, на его белой груди кучерявятся влажные и блестящие густые черные завитки, его друг потрясающе сексуален, как он раньше этого не замечал; их находит Али, они втроем танцуют в обнимку, выбрасывают вверх руки, бесятся под музыку, музыка умолкает, они ликуют, Ричи кажется, что он вот-вот сорвет голос; дрожа, они возвращаются в парк, Али кричит ему в ухо: «Ну, как тебе?», он кричит в ответ: «Улет!», Линин безудержно хохочет, заходится радостным смехом; опускается ночь, он смотрит на звезды, слушает «Тул», не нравится, с половины выступления уходит, действие наркотика постепенно слабеет; они с Конни идут смотреть «Мьюз», пробираются в танцевальный партер, он распахивает объятия, обнимает ночь, звезды, луну, парней и девчонок, музыку, группу, все это наполняет его, окутывает со всех сторон; концерт близится к завершению, он танцует, танцует под любую музыку, не задумываясь, ему просто хочется двигаться и двигаться, безостановочно, танцует с Конни, они не сводят друг с друга глаз, он ощущает близость ее тела, наклоняется к ней, целует ее, она целует его в ответ, отстраняется от него, они продолжают танцевать, рядом Али, и Линин, и Дженна, но главное — этот поцелуй — раскаяние и прощение, потом — все, концерт окончен.

Один из самых лучшей дней в его жизни.

Из парка Принсиз всей гурьбой они отправились домой к Али. Пришли туда усталые, измотанные танцами и долгой дорогой пешком до железнодорожной станции Ройял-Парк. Во дворе дома родителей Али стоял еще один маленький домик, в котором жил он сам. Там были и маленькая кухня, и душ. Миссис Файзаль не спала, ждала их прихода. Она приготовила для них ужин — жареные овощи, целого цыпленка в густом миндальном соусе, пряный салат из помидоров. За весь вечер Ричи ни разу не почувствовал голода, но, едва они сели за стол, с жадностью набросился на еду. Миссис Файзаль, наблюдая, как он ест, рассмеялась и что-то сказала сыну по-арабски.

— Мама говорит, чтобы ты чаще к нам приходил. Она тебя откормит.

— Конечно, — Ричи заулыбался, — в любое время. — Он схватил последнюю куриную ножку, но потом, сообразив, что ведет себя недостойно, положил ее назад. Миссис Файзаль снова положила ему ножку на тарелку.

— Ешь, ешь, — скомандовала она.

— Шокрун[155], — пробормотал он, впиваясь зубами в мясо.

Когда они поели, миссис Файзаль пожелала им спокойной ночи, поцеловала каждого на прощание и выпроводила в домик Али, взяв с них слово, что они не будут шуметь. Ричи сел на крылечко. Ему хотелось позвонить Нику. Жаль, что Ник не был с ними в парке.

— Как прошло?

— Фантастика.

— Кто был лучше всех?

— Стритс.

— Правда?

— Ага.

Ричи тронул острую иголку кактуса.

— Мы в Кобурге, у Али. Приезжай?

— Не, старик. Я уже сплю.

— Что ж, бывай.

— Пересечемся на неделе.

— Конечно.

Ричи не спешил идти в дом. Сидя на холодной каменной ступеньке, он смотрел на огород Файзалей. На грядках томаты боролись с засухой, цвели цукини. Он услышал, как отворилась дверь, уловил запах марихуаны. Линин сел рядом с ним, предложил ему сигарету. От Линина исходил соленый потный запах. Места на ступеньке было немного, они сидели вплотную, и Ричи чувствовал, как дергается прижатая к его ноге нога Линина. Ричи не шевелился. По телу разливалось тепло. Он отодвинул свою ногу.

— Чертовски классно было, да?

— Угу.

У Ричи пересохло во рту. Он повернул голову, посмотрел на друга. Линин, дымя сигаретой, глядел прямо перед собой. Ричи хотелось пить. Он уже собрался было взять у Линина сигарету, как тот вдруг, в темноте, поцеловал его. Это произошло быстро, длилось одно мгновение. Мимолетное прикосновение губ. Но Ричи ощутил в этом поцелуе и томление, и страх, и желание — все то, что он чувствовал сам. Он взял у Линина сигарету. Мальчики, смущенные, отодвинулись друг от друга.

— Я во вторник выходной, — тихо сказал Линин надтреснутым голосом. — А ты?

— Тоже. — Он досчитает до десяти, задержит дыхание. Тусклые звезды на ночном небе, казалось, дразнили его, тишину нарушал лишь отдаленный шум дорожного движения на Хьюм-хайуэй. Они оба сидели затаив дыхание.

— Может, придешь ко мне? Пообщаемся, посмотрим DVD? — Голос у Линина едва не срывался. — Если хочешь, конечно.

— Хочу, — пискнул Ричи.

На них упала тень. В дверях, сложив на груди руки, стоял Али.

— Может, поделитесь сигареткой?

Они вошли в дом.

Дженна поставила диск с записью группы «Сноу Пэтрол». Впятером они забрались на кровать Али. Конни свернулась калачиком подле Ричи, он гладил ее по волосам. Рядом с Конни сидела Дженна. Закрыв глаза, она подпевала музыкантам, исполнявшим песню «Chasing Cars». Эту песню она ставила уже в третий раз. Линин и Али беседовали на другом краю кровати.

— Она о Джордане думает, — тихо, почти неслышно шепнула Конни.

Ричи слушал, как поет Дженна. Голос у нее был хороший.

— Кажется, я иду на свидание, — шепотом сообщил он Конни.

— С кем?

— Тсс… — он кивнул на Линина. Тот все еще что-то обсуждал с Али. Оба были возбуждены, оживленно разговаривали.

Конни теснее прижалась к Ричи:

— Он славный.

— Ага.

А Дженна все пела — красиво, грустно, с надрывом.

Они взяли с кровати Али одеяло, расстелили его на газоне и стали смотреть, как над Кобургом занимается заря. Вскоре после того, как рассвело, проснулась миссис Файзаль. Увидев, что они так и не ложились, она неодобрительно покачала головой. Она сделала для них кофе и чай, приготовила завтрак и велела всем позвонить родителям и сообщить, что с ними все в порядке. Мистер Файзаль, приняв душ, развез их всех по домам, а сам потом поехал на работу.

Мама Ричи оставила ему записку — простенькую, всего в две строчки: «Надеюсь, ты хорошо погулял. Я тебя люблю». Он скинул кроссовки, залез на кровать. Раздеваться не стал, зубы чистить тоже — не было сил. Ему просто хотелось погрузиться в забытье. Интересно, удастся ли ему заснуть или наркотики еще продолжают творить коварные чудеса с его организмом?

Закрывая глаза, он перебрал в уме свои самые верные «верняки». По большому счету, только два из них имели значение. Два. Хорошее число. Во-первых, его мама — самая лучшая мама на свете. Во-вторых, они с Конни друзья навеки.

Вскоре, неожиданно — как и будущее, что уже подкрадывалось к нему, — он провалился в сон.

КОНЕЦ

Примечания

1

Сачмо (Satchmo — сокращение от английских слов Satchel Mouth, рот-кошелка) — прозвище американского джазового трубача и певца Луи Армстронга (1901–1971).

2

Валиум (диазепам) — широко используемое успокаивающее лекарство группы бензодиазепинов.

3

Кофс-Харбор — курортный город в Юго-Восточной Австралии, на побережье Холидей-Кост (Новый Южный Уэльс), в 580 км к северу от Сиднея.

4

Байрон-Бей — город в Австралии (штат Новый Южный Уэльс), центр одноименного округа; находится в самой восточной точке Австралии, в 759 км к северу от Сиднея и в 140 км к югу от Брисбена.

5

Перт — город, административный центр штата Западная Австралия, в эстуарии р. Суон; главный торговый и транспортный центр на западном побережье Австралии.

6

Лалор — пригород Мельбурна (Австралия).

7

Арт (Артур) Блейки (1919–1990) — выдающийся джазовый барабанщик, работал в стилях бибоп и хард-боб. Музыка основанного им ансамбля «Джаз Мессенджерз» (1947) представляет собой особый стиль, имеющий много общего со стилями соул и фанк.

8

Дал — похлебка из бобовых с добавлением разных специй, лука и моркови (блюдо индийской кухни).

9

Самоса — пирожки с овощами (блюдо индийской кухни).

10

Базз Лайтйиэр (Buzz Lightyear) — герой мультфильма «История игрушек», космический рейнджер.

11

В переводе с греческого «негр».

12

Норткот — пригород Мельбурна.

13

Роллинс, Сонни (Теодор Уолтер), род. в 1930 г. — американский музыкант-саксофонист (тенор) и композитор джазовых мелодий, лидер школы «хард-боп», известен яркими, бравурными и виртуозными музыкальными произведениями.

14

«Broken Social Scene» — канадская инди-рок-группа, организованная в 1999 г. Кевином Дрю и Бренданом Каннингом.

15

В переводе с греческого — «тетя».

16

Мусака — запеканка из тонких ломтиков баклажанов, прослоенных мясным фаршем, с соусом из томатов и овощей, с золотистой сырной корочкой сверху.

17

Entaxi (греч.) — о'кей.

18

Молли Рингуолд (род. в 1968 г.) — американская актриса.

19

«Милашка в розовом» (Pretty in Pink) — американский фильм 1986 г. с Молли Рингуолд в главной роли.

20

«Спид» — амфетамин, наркотик из группы стимуляторов.

21

Малака — в греческом языке бранное слово. В зависимости от интонации считается и оскорблением, и дружелюбным обращением (к близким и друзьям).

22

«Sly and the Family Stone» — существовавший в 1967–1975 гг. музыкальный коллектив Слая Стоуна. Первая группа в истории американской сцены, в которой на равных участвовали белые и черные, мужчины и женщины.

23

Феникс, Хоакин (род. в 1974 г.) — музыкант, американский киноактер, известность которому принесли фильмы «Знаки» («Signs», 2002 г.) и «Переступить черту» («Walk the Line», 2005, роль Джонни Кэша).

24

Кэш, Джонни (1932–2003) — американский певец, ключевая фигура в музыке кантри 2-й половины XX в.

25

Переиначенная строчка (I shot a man in Reno/ just to watch him die) из песни «Folsom Prison Blues».

26

Сувлаки — мясо на гриле с хлебной лепешкой, шашлык по-гречески.

27

Яя — в переводе с греческого «бабушка».

28

Нене Черри (Нене Марианн Карлссон), род. в 1964 г. — шведская певица, исполняющая поп-рэп (хип-хоп).

29

Пастичо — вид лазаньи по-гречески.

30

Цацики — греческий салат из огурцов, заправленный натуральным йогуртом, мятой и чесноком. Обычно подают в качестве гарнира к жаренной на углях баранине или курице.

31

Чатни — индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу.

32

Тарамосолата — закуска из рыбной икры, блюдо греческой кухни.

33

Темный кисло-сладкий уксус, приготовленный из перебродившего виноградного сока.

34

Конга — латиноамериканский танец кубинского происхождения, в котором танцующие образуют извилистую линию, проходят три шага вперед или назад, а затем делают взмах ногой.

35

«Бомбардиры» (Bombers) — прозвище австралийского футбольного клуба «Эссендон» (Essendon).

36

Том Верлен (Томас Миллер), род. в 1949 г. — американский певец, поэт-песенник, гитарист.

37

Саутбэнк — один из центральных районов Мельбурна, популярное место отдыха со множеством магазинов, ресторанов и клубов.

38

Доклендс — современный развлекательно-туристический район в западной части Мельбурна.

39

Сьюзи Сью (Сьюзен Джанет Баллион), род. в 1957 г. — британская певица, внесшая большой вклад в развитие готической сцены. Участница английской группы «Siouxsie and the Banshees», начинавшей в глубинах панк-андерграунда, но ставшей впоследствии одной из самых интеллигентных и стильных групп на мировой рок-сцене.

40

Пэтти Смит (Патриция Ли Смит), род. в 1946 г. — американская певица и поэтесса, «крестная мама панк-рока».

41

«Новая эра» (нью-эйдж) — общее название совокупности различных оккультно-мистических течений. Это направление зародилось в XX в., наибольшего расцвета достигло в 1970—1980-е гг.

42

Вероятно, имеется в виду французская актриса Анук Эме.

43

Бонди — пригород Сиднея, популярное место отдыха и купания жителей города.

44

Залив Порт-Филлип — крупный залив Тихого океана на юге штата Виктория (Австралия). Вокруг залива, в устье реки Ярра, расположен Мельбурн.

45

Панагия — литургическое именование Богородицы; греч. «всесвятая».

46

Алтона — пригород Мельбурна, расположен в 13 км к юго-западу от центра деловой части города.

47

Ричмонд — район Мельбурна.

48

Мурабин — пригород Мельбурна, расположен в 16 км к юго-востоку от центра деловой части города.

49

Пусти — на греческом сленге «гомосексуалист».

50

Хоторн — район Мельбурна, расположен в 6 км к востоку от центра деловой части города.

51

Сандрингхэм — пригород Мельбурна, расположен в 16 км к юго-востоку от центра деловой части города.

52

Ричмонд — район Мельбурна, расположен в 2 км к юго-востоку от центра деловой части города.

53

Uno, per favore (итал.) — Один, пожалуйста.

54

Коллингвуд — район Мельбурна, расположен в 3 км к северо-востоку от центра деловой части города.

55

Брайтон — приморский район в Мельбурне.

56

«Привет» по-гречески.

57

«Западное крыло» (The West Wing) — американский сериал о жизни обитателей и сотрудников Белого дома. Идет с 1999 г.

58

«Клиент всегда мертв» (Six Feet Under) — популярный американский драматический телесериал; идет с 2001 г.

59

Тупак Амару Шакур (1971–1996) — известный американский рэпер, киноактер и общественный деятель.

60

Фицрой — район Мельбурна, расположен в 2 км к северо-востоку от центра города.

61

Джек Джонсон (р. 1975) — гаваец, профессиональный серфингист, а также режиссер, снявший два фильма о сёрфинге. С некоторых пор основной профессией избрал музыку. Исполняет под гитару «мягкий» рок.

62

«Одинокие сердца» (The ОС) — американский сериал, идет с 2003 г.

63

«Кальмар и кит» (The Squid and the Whale) — фильм (2005) режиссера Hoa Баумбаха.

64

«Скрытое» (Cache) — фильм (2005) Михаэля Ханеке с участием Ж. Бинош, Д. Отея и Ани Жирардо.

65

Карлтон — район Мельбурна, «итальянский квартал», расположен в 2 км к северу от центра города.

66

Вон, Винс (р. 1970) — современный американский киноактер.

67

«Большой брат» — международное реалити-шоу. Первый показ состоялся в Нидерландах в 1999 г. на телеканале «Вероника». Название шоу взято из романа Дж. Оруэлла «1984».

68

Прическа в стиле индейцев племени мохаук — начес на макушке и выбритый по бокам череп.

69

Айлингтон — район на севере Лондона.

70

«Тихий американец» (The Quiet American) — роман английского писателя Грэма Грина; написан в 1955 г.

71

Джей-Зи (р. 1969) — сценическое имя рэпера Шона Кори Картера, одного из самых влиятельных и состоятельных деятелей современной хип-хоп музыки.

72

«Хэрродс» (Harrods) — один из самых фешенебельных и дорогих универмагов Лондона.

73

Джелло Биафра (наст, имя — Эрик Рид Бучер, р. 1958) — американский панк-рок музыкант и политический активист.

74

«Джет» — австралийская рок-группа из Мельбурна; создана в 2001 г.

75

«Кайзер чифс» (Kaiser Chiefs) — английская инди-рок-группа; образована в 2003 г.

76

«Крафтверк» (Kraftwerk) — немецкий музыкальный коллектив из Дюссельдорфа, внесший заметный вклад в развитие электронной музыки; образован в 1970 г.

77

«Уайт страйпс» (White Stripes) — американская рок-группа; образована в 1997 г.

78

Имеются в виду Джастин Тимберлейк и Кристина Агилера.

79

Джон Уинстон Говард (р. 1939) — премьер-министр Австралии в 1996–2007 гг.

80

«Саут-Парк» (South Park) — американский мультсериал для взрослых. Высмеивает недостатки американской культуры и текущие мировые события, а также подвергает критике множество глубоких убеждений и табу посредством пародий и черного юмора.

Терренс и Филлип — второстепенные персонажи сериала, канадские юмористы, развлекающие зрителей сортирным юмором и чудовищными ругательствами. Их шоу — любимая телепередача детей. Терренс и Филлип являются гипертрофированной самопародией авторов на собственное шоу, попыткой показать в ответ на обвинения в туалетности, что такое по-настоящему сортирный юмор.

81

Кобург — район на окраине Мельбурна, расположен в 8 км к северу от центра города.

82

Снуп Дог (Snoop Dog) — наст, имя Кельвин Кордосар Броадус (р. 1972), американский рэпер, актер, продюсер, легенда гангста-рэпа.

83

«Радио-2» — вторая программа британского радио, одна из основных программ внутреннего радиовещания Би-би-си; передает в основном легкую музыку и поп-музыку, спортивные репортажи и др.; работает с 1967 г.

84

Солнечник — небольшая глубоководная рыба, обитающая в австралийских водах; высоко ценится как пищевой продукт.

85

Хейдельберг — пригород Мельбурна, расположен в 12 км к северо-востоку от центра города.

86

Лидервиль — пригород Перта.

87

Фримантл — город-спутник города Перт, порт в устье реки Суон, в 19 км к юго-западу от центра Перта.

88

Пепперминт-Гроув — запаодный пригород Перта, расположен на северном берегу р. Суон.

89

Скарборо — западный пригород Перта.

90

Томастаун — пригород Мельбурна, расположен в 17 км к северу от центра города.

91

Франкстон — город неподалеку от Мельбурна.

92

Пепероната — итальянское блюдо из тушеных сладких перцев, томатов, лука и специй.

93

«Гуд уик-энд» — австрал. журнал, распространяемый по субботам газетами «Сидней морнинг геральд» и «Эйдж».

94

Порт-Огаста — промышленный порт в Южной Австралии, в верхней части залива Спенсер, в 317 км от Аделаиды.

95

Коллингвуд — район Мельбурна, расположен в 3 км к северо-востоку от центра города.

96

Футскрей — район Мельбурна, находится в 5 км к западу от центра города.

97

Кингз-Кросс — район развлечений в центре Сиднея, известен своими многочисленными кафе, ресторанами и кинотеатрами; имеет сомнительную репутацию центра игорного бизнеса, наркомании, проституции; здесь также расположены вполне респектабельные гостиницы и особняки богатых людей.

98

Сент-Кильда — элитарный район в Мельбурне, находится в 6 км к югу от центра города.

99

Оссобуко — тушеный круглый ломтик телячьей голени.

100

«Мэгпайз» (букв. «Сороки») — название нескольких футбольных команд и клубов Австралии (от черно-белой формы игроков).

101

Энтони Мандайн (р. 1975) — австралийский регбист и боксер-профессионал в среднем весе. Является действующим чемпионом по версии ВБА (Всемирной боксерской ассоциации).

102

Болвин — пригород Мельбурна, расположен в 10 км к востоку от центра города.

103

Донкастер — пригород Мельбурна, расположен в 15 км к северо-востоку от центра города.

104

«Неос Космос» — самая крупная греческая газета в Австралии и самое влиятельное греческое издание за пределами Греции; издается с 1957 г.

105

«Мой Маноли» (греч.).

106

Эпир — округ на северо-западе Греции.

107

Порт-Мельбурн — район Мельбурна, расположен в 5 км к юго-западу от центра города.

108

Кум — священный город мусульман-шиитов в центре Ирана.

109

Папули — в переводе с греч. «дедушка».

110

Элвуд — район Мельбурна на морском побережье, расположен в 8 км к югу от центра города.

111

Вероятно, имеется в виду «General Motors Holden Ltd» — австралийская фирма по выпуску легковых автомобилей, отделение компании «General Motors» в Австралии.

112

Бокс-Хилл — пригород Мельбурна, находится в 14 км к востоку от центра города.

113

Брики — кофеварка (турка) для приготовления греческого кофе.

114

Илифио — в пер. с греческого «глупый, дурак».

115

Агринион — крупнейший город в номе Этолия и Акарнания (Западная Греция).

116

Узо — греческая анисовая водка.

117

Кайзериани (Кессариани) — район в восточной части Афин в 7 км от центра города.

118

Денпасар — город на юге индонезийского острова Бали, самый крупный на острове, административный центр провинции Бали.

119

Убуд — курорт в центральной части острова Бали.

120

Лахор — второй по величине город в Пакистане.

121

Бангалор — административный центр штата Карнатака в Центральной Индии.

122

«Скайтрейн» (Skytrain) — надземный метрополитен в Бангкоке.

123

Каосан-роуд — короткая туристическая улица в центре Бангкока.

124

Magnifique (фр.) — великолепно.

125

Гамелан — традиционный индонезийский оркестр, в котором насчитывается от 10 до 25 национальных инструментов, преимущественно ударных; иногда используются и щипковые инструменты.

126

Terima kasih (индонез.) — спасибо.

127

D'accord, d'accord (фр.) — пусть, пусть.

128

Наси горен — индонезийское блюдо из риса с креветками, говядиной и капустой.

129

«Австралийский идол» — конкурс молодых исполнителей, телевизионное шоу.

130

«Эйдж» (The Age) — ежедневная газета, одна из наиболее авторитетных; издается в Мельбурне с 1804 г.

131

«Йо Лa Тенго» — американская музыкальная группа, исполняет альтернативный рок; создана в 1984 г.

132

Вентолин — бронхолитическое средство, применяется при лечении бронхиальной астмы.

133

Дельта Гудрем (р. 1984) — австралийская певица и актриса.

134

I love New York (анг.) — Я люблю Нью-Йорк.

135

Haven't been to (анг.) — не была; иначе надпись читается: I haven't been to New York — Я не была в Нью-Йорке.

136

Ссылка на американский фильм «Рассвет мертвецов» (2004) режиссера Зака Снайдера.

137

Кэрнс — курорт на северо-восточном побережье Квинсленда (Австралия), на берегу залива Тринити.

138

«Веджимайт» — фирменное название очень популярного в Австралии пастообразного пищевого продукта темно-коричневого цвета, представляющего собой экстракты овощей и дрожжей. Считается неотъемлемой частью питания австралийцев. Впервые появился на рынке в 1923 г. Ему приписывают невероятные питательные и целительные свойства.

139

«Мария-Антуанетта» (2006) — американский фильм режиссера Софии Копполы.

140

Геоматика — совокупность применений информационных технологий, мультимедиа и средств телекоммуникаций для обработки данных, анализа геосистем, автоматизированного картографирования.

141

«Нью Айдиа» (New Idea) — австралийский журнал, еженедельник, рассчитан на женскую аудиторию; начал издаваться в 1902 г.

142

«Big Day Out» — ежегодный музыкальный фестиваль, проводится в январе в нескольких городах Австралии и Новой Зеландии.

143

Нед Келли (1855–1880) — австралийский разбойник. В фольклоре фигурирует как романтический герой.

144

Дикинский университет — австралийский государственный университет, имеет отделения в прибрежных городах Джилонг, Мельбурн и Уорнамбул. Назван в честь Альфреда Дикина — 2-го премьер-министра Австралии; создан в 1974 г.

145

Королевский Мельбурнский технологический институт — австралийский государственный университет; основан в 1887 г.

146

Резервуар — пригород Мельбурна, расположен в 12 км к северу от центра города.

147

Хепберн-Спрингс — курортный городок в местности, богатой минеральными источниками (штат Виктория), находится в 48 км к северо-востоку от Балларата.

148

Дейлсфорд — город в 115 км к северо-востоку от Мельбурна.

149

Концертная площадка в парке Принсиз.

150

Лили Роуз Беатрис (р. 1985) — английская поп-певица.

151

Пичиз (Мерилл Бит Нискер, р. 1968) — канадская исполнительница в стиле электроклэш.

152

«К черту боль» (англ.) — песня группы Peaches.

153

«When You Were Young» (Когда вы были молоды) — первый сингл из альбома «Sam's Town» группы «Киллерз».

154

В переводе «Ослепленный огнями».

155

Шокрун (араб.) — спасибо.

Content

Кристос Циолкас
Пощечина

Гектор

Анук

Гарри

Конни

Рози

Манолис

Айша

Ричи

Примечания