Далия Трускиновская

Домовые

(сборник рассказов)

Вихри враждебные

Двое подручных домового дедушки Лукьяна Пафнутьича, Акимка и Якушка, пробирались домой в великом трепете. Домовые и так-то ходят бесшумно, а эта блудная парочка — и вовсе по воздуху плыла, едва касаясь шершавого бетона.

— А вот, сказывали, раньше были часы с боем, — прошептал Акимка. — Прозвонят — и сразу ясно, который час.

А час был немалый. Глубокий ночной час, ближе к рассвету, чем к полуночи.

— Разбудишь деда — будет тебе бой! — огрызнулся Якушка. — Мало не покажется…

Они вышли к вентиляционной шахте и встали, как вкопанные.

— Вот ведь сволочи…

— Ага…

По шахте снизу вверх шел ядовитый черный дым.

— Как же мы теперь?!.

— Мышьим лазом?

— Так его ж заделали.

— А вдруг какая щелка осталась?

Акимка и Якушка разом засопели. Шариться среди ночи по дому, искать тот лаз! Но и спускаться сквозь дым с риском наглотаться, обалдеть и свалиться непонятно куда — сомнительное удовольствие.

— Снизу надо, — вдруг сообразил Якушка. — Постучимся к соседу Игнатьичу, он пустит, а от него — уже по вентиляции. Камин-то выше! Ты чего это творишь?!

Акимка подобрал полоску жести и старательно пихал ее в щель, пытаясь преградить дорогу вонючему дыму.

— И что они только жгут, какую дрянь? — ворчал домовой. — Ладно бы дрова! А то — химию! Пусть сами своей химией дышат!

— Отныне и до веку, — подтвердил Якушка. — И в глотке бы у них скребло, и в глазыньках пекло, и по нутру — когтями, а из нутра — слезами! Ключ, замок, язык!

Наворачивать такие вредные наговоры он выучился у хозяйки, домовой бабушки Матрены Даниловны. Но если хозяйкины слова выстраивались так, что имели обратную силу, то Якушкины лепились чуть ли не навек. И требовалось вмешательство знатока, чтобы снять их опасное воздействие. Впрочем, сам Якушка об этом еще не знал.

Он знал только, что мерзавцы, поставившие у себя камин вопреки всем правилам пожарной безопасности и выведшие трубу в вентиляцию, заслуживают немалой кары. Их не извиняло даже то, что жили они на верхнем, девятом этаже дома и никому из людей своим дымом досадить не могли. Людям — да, а домовым?

Эти любители погреться у камина знать не знали, ведать не ведали, что низкий чердак аккурат над их головами ночью волшебно преображается…

Новый дом, куда перебрались с хозяевами из городского центра Акимка и Якушка, стоял на окраине, в трех шагах от замечательного леса, и люди там поселились в общем солидные, несуетные, при машинах, при добротном имуществе. Так что и неудивительно, что в восьми квартирах обнаружились соседи-домовые.

Человеческой молодежи там было негусто — и та сидела тихо, кроме одного оболтуса, пятнадцатилетнего Игорехи, который повадился по ночам слушать громкую музыку. Он, как и каминовладельцы, жил на девятом этаже, что и навело юных домовых на неожиданную мысль.

Всем известно, что обычаи сватовства и обручения у домовых соблюдаются свято. Встречаться с будущим мужем или будущей женой, проводить с ними время — нехорошо, не по-дедовски. Лучше всего, конечно, когда молодые знакомятся уже за свадебным столом. Ведь что в семье важно? Желание вести совместное хозяйство. А прочее — от лукавого.

В новом доме оказалось три девки на выданье. А достойных женихов им не находилось. Ведь девке кто нужен? Домовой из богатого житья ей нужен, чтобы из одного крепкого хозяйства в другое пташкой перепорхнуть. А Акимка с Якушкой — пока всего лишь подручные. Ни одна сваха не согласится им невест искать. С другой стороны, девкам скучно, да и телевизора тайком от старших насмотрелись. И вот надумали они впятером устраивать на чердаке под Игорехину музыку дискотеки. Старшие заснут — а молодежь наверх!

Но и дискотека бесконечной не бывает. Попрыгали — и по домам.

Если бы почтенный домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич проведал, чем его подручные по ночам балуются, — ой! И подумать страшно, чего бы он натворил. Места лишил бы сразу. И рекомендации не дал. А быть безместным без рекомендации…

И ладно бы они и впрямь отведали девичьей сласти! Тогда — не так обидно. Юные домовихи себя блюли и кроме плясок ничего не дозволяли. Тем более, пляски не те, что прежде, не в обнимушку, а каждый сам по себе дергается.

Так что сильно огорчили Акимку с Якушкой каминовладельцы, вздумавшие погреться в третьем часу ночи.

Они полезли по щелям в перекрытиях и добрались до квартиры, где проживал домовой дедушка Тимофей Игнатьевич. Но тот, набегавшись за день, дрых без задних ног. Тимофей Игнатьевич, если по уму, давно должен был бы жениться, чтобы было с кем хлопоты делить. Но он сильно дорожил свободой, и ни одной свахе по сей день не удавалось вправить ему мозги.

Домовые спустились еще ниже, и еще, н оказались в конце концов в подвале.

Конечно, они могли и без спросу войти в чужое хозяйство, прокрасться на цыпочках, не дыша. Но если домовой застукает непрошенного гостя — быть драке. Сосед, не сосед — разборка будет уже потом.

— Ну и что дальше делать будем? — спросил Якушка.

— По стенке, — подумав, отвечал Акимка.

Домовые — мастера лазить, а стенка — неровная, есть за что зацепиться, и до кухонной лоджии гуляки добрались бы без затруднений. Вот только изначально домовые побаиваются высоты. Полтора человеческих роста — и то для них высота изрядная, а семь этажей?

Акимка с Якушкой присели на краю газона и загрустили.

Тут надо сказать, что с места, которое они выбрали для своих горестных размышлений, была видна шоссейка, отделявшая микрорайон от лесопарка. Домовые сидели как бы в торце асфальтированной дорожки между домом и шоссейкой. А зрение у них — кошка позавидует. Потому и увидели странную суету.

Сперва вроде бы шарик на шоссейку выкатился, за ним — другой, третий. И пропали из виду. А за ними — серый столб, опасно накренившийся, как если бы собрался грохнуться. Столб этот, основанием почти касаясь шоссейки, пролетел по воздуху, тоже исчез, и тут же домовые услышали крик.

— Ахти мне, — прошептал Акимка, а Якушка, который был норовом побойчее, сорвался и поспешил на голос.

— Ты куда это? — и трусоватый Акимка пронесся следом, чтобы удержать товарища.

— Куда-куда! Наших бьют!

И точно, если судить по голосу, верещал какой-то домовой. Возможно, сосед.

Не докапываясь, чего этот сосед забыл в ночном лесу, Якушка поспешил на помощь. Не помочь в беде — опасно. Узнают свои — и окажешься хуже безместного.

Они выбежали на шоссейку и завертелись, отыскивая пострадавшего. Но пострадавший забился в кусты и там время от времени всхлипывал. Когда позвали — выходить не пожелал. И с большим трудом Акимка с Якушкой догадались, что это — смертельно напуганная баба.

К домовихам у домовых отношение особое. В основном — свысока. Хотя иная домовая бабушка трех домовых дедушек за пояс заткнет. Акимка с Якушкой даже не рассердились на глупое бабье поведение — какого от нее еще ожидать? Они обшарили кусты и извлекли совсем еще молодую домовиху с маленьким.

— Ты не бойся, дурочка, свои мы! — принялся успокаивать Якушка. — Не обидим! Мужик-то твой где?

Того, что домовиха с младенцем может и вовсе не иметь мужа, они и в страшном сне бы представить не могли.

Но ответом на вопрос был громкий и отчаянный рев. Да еще маленький запищал. Акимка с Якушкой переглянулись — ой, плохо дело…

— Ты как сюда попала? Чья ты? — продолжал допытываться Якушка. — С кем живешь?

— Погоди, — остановил его Акимка. — Ты глянь, откуда она бежала. Там же ни одного дома нет. Город, считай, кончился.

— Так ты что, деревенская? — удивленно спросил Якушка.

Старые домовые еще помнили времена великого переселения из деревни в город. Домовые среднего возраста — те знали, что есть где-то там, за горизонтом, деревенская родня. А для младших эта родня была вроде бабы-кикиморы — говорят, водится в сельской местности, виснет на осинах и воет в печной трубе, но видеть ее никто не видел.

Домовиха закивала, не в силах молвить сквозь рев внятное словечко.

— Надо же… К родне, что ли, пробираешься? — продолжал допрос Якушка. — Одна, без мужика?

— Яков Поликарпыч! Их же там трое бежало! — вдруг вспомнил Акимка.

Даже домовой дедушка старался обращаться к подручным уважительно. «Якушкой» и «Акимкой» кликал, осердясь, или же — подгоняя, чтобы работу выполнили в срок. Между собой подручные обходились без церемоний, но при посторонних соблюдали старый обычай вежества. И трудно, что ли, назвать Якушку Яковом Поликарповичем?

— Точно, трое. Баба, дитенок и… Кто еще с вами был?

— Ермолай Гаврилыч мой!.. — выкрикнула домовиха и снова залилась слезами.

— Ого! Всей семьей в город собрались, — заметил Якушка. — Скоро от вас, приблудных, коренному домовому и житья не станет…

— И где же он, твой Ермолай Гаврилыч? — вмешался Акимка.

Кроме рева, ответа не было. Тогда Акимка потрогал пальцем бурую шерстку младенца.

Младенец был мелкой породы, но коли умел бегать — надо думать, и говорить выучился.

— Батьку где потеряли?

— Та-ам… — пропищал младенец, тыча локотком в ту сторону, откуда прибежало семейство.

— Она что, от мужа сбежала? — растерянно предположил Акимка. Это уж вообще не лезло ни в какие ворота.

— Кончай реветь и говори живо — от кого бежала! — рявкнул Якушка.

Домовиха от изумления и реветь перестала.

— От вихоря…

— Какого еще вихоря?

— Большого, страшного!.. Как подхватит, как ударит!..

— Кого подхватит, кого ударит? — допытывался Якушка, и вдруг получил исполненный ненависти ответ:

— Тебя!

— К ней с добром, а она всякие страсти сулит! — возмутился Якушка.

— Что-то мне все это не нравится… — с тем Акимка отошел в сторонку и, нагнувшись, стал изучать асфальт.

Уж что он там высмотрел — человеку не понять. Домовые оставляют след, только если под ногами ровная пыль, рассыпанная мука или приглаженный ветром песочек. Запах, правда, у следа имеется, и его не всякая собака учует. Сами же домовые друг дружку не выслеживают и по запаху не различают, потому что им это ни к чему. Однако Акимка помотался по шоссейке взад-вперед и решительно направился туда, куда бежала, да не добежала домовиха.

Минуты две спустя Якушка услышал его крик.

— Ахти мне! Беда! Якушка, буди народ! Матрену Даниловну сюда веди!

Оставив рыдающую домовиху с маленьким под развесистым подорожником, Якушка понесся к товарищу.

Акимка стоял на коленках, ощупывая некий темный неподвижный куль. Подбежав, Якушка вгляделся и ахнул.

Это был довольно крупный и взъерошенный домовой.

Кажется, мертвый…

* * *

Со старостью к домовым обычно приходит некая хрупкая ветхость. Они не страдают, не маются, только мысли делаются проще, тельце — легче, словно бы вся жизнь, что за долгие годы скопилась в домовом, начинает понемножку усыхать. Наконец тихонькое и кроткое существо, ростом уже не более младенца, живущее на покое при детках и внучках, засыпает и не встает более.

Тогда приходят домовые бабушки, помогают обрядить тельце, а мужики, посовещавшись, придумывают ему место последнего упокоения. Посколько состояние ветхого старца считается долгим, прочным, но отнюдь не беспробудным сном, тельце устраивают так, чтобы при необходимости оно могло благополучно выбраться и найти дорогу к своим. Раньше, когда на дворе полно было деревянных построек, можно было примостить прадедушку под конюшенным углом, снаружи или изнутри, под овином, в погребе. На деревне, наверно, так до сих пор и делалось. А в городе чего придумаешь?

Насилу разбуженный Акимкой и Якушкой матерый домовой дедушка Тимофей Игнатьевич долго скреб в кудлатом затылке.

— Ты уж нас Лукьяну Пафнутьичу не выдавай! — попросили подручные.

— Да уж не выдам. Мне-то хоть растолкуйте — чего вы ночью в лесу искали? Чего вам дома не спалось?

— Ну…

Сказать, что с девками плясали, — как раз и огребешь по оплеухе на брата. За баловство. А оплеуха от такой лапищи будет тяжкая…

— Любим-траву искали, — догадался ответить Якушка.

— Чтобы девки любили? Так вам же еще рано жениться, — удивился Тимофей Игнатьевич. — Чего удумали! Это вы телевизора насмотрелись, молодцы. Скажу Лукьяну Пафнутьевичу — пусть последит за вами.

— Ты лучше скажи — что теперь с мертвым телом делать! Тело на дороге лежит, скоро машины побегут, раздавят! — напомнил суть дела Якушка.

— И домовиха с маленьким под кустом сидит, ее куда девать? — добавил Акимка.

— О-хо-хо… Не было хлопот…

Тимофею Игнатьевичу совершенно не хотелось покидать уютную постельку, тащиться непонятно куда, однако дело выходило серьезное — погублен хоть и деревенский, однако ж — исконный домовой, может, даже родня.

Рассудив, что шустрые подручные, не добившись проку тут, побегут будить еще кого-то из старших и разнесут весть про его лень на весь дом, Тимофей Игнатьевич встал и снарядился в дорогу.

Он, как все домовые, был припаслив. Когда хозяева только-только переехали на новую квартиру, он прибрал великое множество веревочек и проволочек. Хранил же все это имущество в туалетной дырке. Была там в стене дырка, откуда тянуло холодом. Обнаружив ее прежде хозяев, Тимофей Игнатьевич заделал ее так, что снаружи не видно, а попасть в пронизанную сквозняком пещеру — легко. Жить в ней было невозможно, и он устроил там склад всякого добра, натянув веревки между трубами с горячей и холодной водой на манер гамаков.

Из этой дырки Тимофей Игнатьевич добыл большой кусок плотной полиэтиленовой пленки и моток шнура. Нести пришлось Акимке с Якушкой, и они не жаловались: слово старшего — закон.

На шоссейке они сразу нашли мертвое тело.

Оно уже как будто малость съежилось, но Акимке все казалось — случилась ошибка, этот бесталанный Ермолай Гаврилыч сейчас закряхтит, протрет глаза мохнатыми кулаками и сядет. А Якушка даже обошел его, надеясь уловить признаки жизни.

Но их-то как раз и не было.

— Бабу сюда ведите, — распорядился Тимофей Игнатьевич. — Пусть повоет.

— А что, нужно? — удивился Якушка.

Тимофей Игнатьевич задумался. Сколько он себя помнил, над престарелыми и крепко заснувшими домовыми никто не выл. Но вроде бы когда-то давным-давно овдовевшим домовихам полагалось…

Пока Якушка удивлялся, Акимка, проявив неожиданную шустрость, понесся отыскивать деревенскую домовиху. Она уже малость пришла в себя, но выбираться из-под развесистого подорожника боялась.

— А ну как вихорь прилетит?

— Да улетел твой вихорь! Не вернется! — успокаивал Акимка. — Пойдем, я тебя отведу…

— Куда?

Акимка растерялся.

— Ну, к этому, к твоему… — промямлил он.

— К Ермолаю Гаврилычу, что ли? — домовиха выглянула из-за круглого листа. — Сыскался?!.

— Сыскался…

— А что ж сам не идет? Расшибся, что ли?

— Расшибся…

— Пойдем, дитятко, — встав, она взяла за худенькую, еще не в полную меру шерстистую лапку своего малыша. — А ты, молодец, поглядел бы — там, на дороге, мы свои пожитки побросали. Сделай доброе дело, подбери!

И поспешила туда, где ее должен был огорошить страшным известием Тимофей Игнатьевич.

Акимка остался у подорожника. Подумал, что надо бы набрать спелых семян — в доме через дорогу у девицы Федосьи Андроновны хозяева канарейку завели, капризную — сил нет, и хочет та канарейка подорожникова семени, а сказать людям не может. И выругал себя нещадно: тут такое горе, а он — про канарейку…

Закричала и рухнула рядом со своим Ермолаем Гаврилычем домовиха, стал звать батю маленький. Акимка заткнул уши кулаками.

Так бы и сидел под тем подорожником до рассвета, но прибежал Якушка.

— Идем скорее! Тимофей Игнатьевич велел того покойника к дому перенести, там он у гаража угол приметил выкрошенный. Говорит, для Аникея Фролыча берег, но вот придется чужому уступить.

Аникей Фролыч был старшим из домовых-новоселов и уже не раз грозился лечь и уснуть, да все как-то не получалось.

Поскольку Акимка все боялся прикоснуться к телу, Тимофей Игнатьевич и Якушка сами завернули его и увязали, как умели, оставив петли — за что лапами браться. Акимке досталось вести горемычную вдову с маленьким.

Первым делом схоронили тело в обвалившемся углу и присыпали мелкими камушками. Не тащить же его в дом… Потом чуть ли не в охапке унесли обеспамятевшую домовиху с маленьким. Тимофей Игнатьевич надумал временно определить их на чердаке. А потом, узнав все обстоятельства дела, созвать сходку и решить их дальнейшую судьбу. В конце концов, бабьи слезы — не навеки, и если позвать опытную сваху — она для вдовушки живо местечко приищет.

Акимка с Якушкой переволновались — ну как старшие заметят на чердаке расчищенную под пляски площадку и новогоднюю гирлянду с батарейкой, чтобы уж праздник — так праздник? Но нет, не заметили.

Было уже раннее утро, дом пробуждался, когда все, за кем Тимофей Игнатьевич сгонял Акимку с Якушкой, поднялись наверх и заняли подобающие места. Домовые не любят сидеть рядком, поэтому разбрелись и устроились, как коты на солнцепеке — чтобы каждому хоть краем глаза, а видеть всех присутствующих. Жаль, чердак был новый, необжитой, хоть нарочно натаскай сюда всякой рухляди, удобной, чтобы укрыться с удобствами. Хорошо хоть, нашлись скомканные газеты…

Явился, понятное дело, крепко недовольный Лукьян Пафнутьевич. Он все никак не мог понять, каким боком его подручные к этому делу пристегнулись. Для помощи деревенской домовихе позвали и его супругу, Матрену Даниловну, хотя баба на сходках вообще не должна показываться. Явился домовой дедушка Ферапонт Киприанович — он-то с женушкой и наплодил трех девок. Явился сильно самостоятельный и непомерно гордый Евсей Карпович. Под локотки привели Аникея Фролыча.

Приплелся и совсем загадочный домовой Лукулл Аристархович, которого привезло с собой довольно странное семейство Венедиктовых. Семейство состояло из дедушки Венедиктова и его супруги Людмилы, а в новый дом на окраину оно было сослано внуками. И внуков можно было понять и простить — при всяком удобном случае дед с бабкой принимались толковать о роковом возрождении коммунизма, а также словесно нападали на гостей, упрекая их в материальном благосостоянии.

Лукулл Аристархович, понятное дело, нахватался блажных идей и пробовал было их проповедовать среди домовых, но получил резкий отпор: мы-де живем по старинке, телевизор — и то не каждый день смотрим, зато за порядком следим, а у тебя, у засранца, вон которую неделю тараканы не травлены, по всему дому расползаются.

С тараканами было вот что. Домовые вскоре после новоселья договорились провести военные действия против этой дряни разом по всему дому, и даже в тех квартирах, где своего домового отродясь не держали. Никому и в ум не взошло, что Лукулл Аристархович, воспарив мыслями, проигнорирует это мудрое решение. В итоге тараканы, спасаясь от крепких заклятий и наговоров, батальонами и дивизиями устремились в квартиру Венедиктовых, там перевели дух, отсиделись и стали совершать вылазки. Домовые вдругорядь сговорились и почти эту нечисть повывели, но некоторвм удалось спастись все у того же разгильдяя Лукулла Аристарховича. Они расплодились — и все вот-вот могло начаться заново…

Видя все это почтенное общесто в сборе, Якушка с Акимкой заробели и спрятались. Отродясь не бывало, чтобы подручных звали на сходку. По крайней мере, Аникей Фролыч такого вспомнить как ни пытался — не сумел. Значит, лучше лишний раз не высовываться.

— Так, стало быть! Тихо! — рявкнул Тимофей Игнатьевич. — Беда нагрянула. Будем решать, как ее избыть. Вот вам Таисья Федотовна, вдова горемычная. Повтори всему собранию, Таисия Федотовна, что мне спозаранку сказывала. Не смущайся, все свои…

— Какие ж вы свои? — тихонько ответила домовиха. — Вы-то городские, а мы-то деревенские…

* * *

История, которую сквозь слезы и вздохи поведала деревенская домовиха, сильно всю сходку озадачила.

Деревня, где жило несколько семей домовых, была старая, хоть и невелика — а на хорошем месте. Невесть сколько веков продержалась та деревня, и, кабы не свекла…

Уж полсотни лет, как крестьяне ни пшеницы, ни овса, ни льна не растили, а одну лишь свеклу, которую увозили и варили из нее сахар. То есть, до такой степени к этой свекле привыкли, что и жизни себе без нее не чаяли. А тут все и переменилось. Во-первых, перестали посылать на обе прополки и уборку людей из города. Во-вторых, растить этот корнеплод стало невыгодно — малыми силами много ли вырастишь, а закупочная цена как была низкой, так и осталась. Раньше хоть количеством брали, а теперь — откуда оно, количество? И народ из деревеньки стал разбегаться. Иные, что поумнее, прихватывали с собой домовых. А куда отбыли — того она, Таисья Федотовна, знать не может.

— А иного чего растить? — спросил Лукьян Пафнутьевич.

— Да разучились. Все ведь в лавке брали, и мясо, и картошку… и макароны…

Домовые загалдели — всяк старался показать себя доподлинным знатоком деревенской жизни. Шибко грамотный Лукулл Аристархович Америку приплел с кукурузой. Пришлось Тимофею Игнатьичу основательно повысить голос. А когда домовой во всю глотку заорет — бывает, и стекла из окон вылетают…

Прекратив завиральные сельскохозяйственные теории, Тимофей Игнатьевич попросил домовиху продолжать.

— Ну так опустела деревенька. Окна заколочены. Наши хозяева в одночасье собрались и съехали, нас позвать забыли… — домовиха тихонько заплакала. — А как дальше жить? Думали, с огорода прокормимся, по соседству еще домовые остались, Афанасий Савватеевич с семейством да бобыль Никишка. А тут оно и завелось.

— Что — оно? — спросил из-за скомканной газеты Лукьян Пафнутьевич.

— Да вихорь же, будь он неладен!

Сперва по пустым дорогам побежали маленькие смерчики, цепляли всякую ерунду — где палый листок, где соломину, где уцелевший от прежней жизни автобусный билет.

— Вот так бежит, стелется, посолонь заворачивается и шелуху тащит, — Таисья Федотовна показала, как именно заворачивается и стелется смерчик.

— Ну, тащит, а потом?

— Потом все опять рассыпается и лежит.

— А он? Вихорь?

— А кто его знает… Куда-то девается.

Домовые сперва с любопытством наблюдали за причудой ветра. Однако вихорьки малые становились все шире и даже принялись расти ввысь. Теперь они захватывали уже более тяжелое добро — могли протащить тряпочку, сбитую в ком сигаретную пачку, потом наловчились поднимать добычу на некоторую высоту и ронять ее оттуда.

Однажды домовые наблюдали, как был подхвачен и вознесен чуть ли не до крыши детский башмачок. Вот именно башмачок и навел их на мысль, что вихри становятся опасными.

Домовые в решениях неторопливы. Могут чего-то натворить сгоряча, но вообще — страх как рассудительны. Вот и в свекольной деревеньке они все разговоры разговаривали, пока не увидели, как слоняется по пустынной улице высокий пылевой столб, а в нем, в самой середке — черное.

Это оказалась кошка, и кошке еще повезло — вываливаясь из опадающего вихря, она уцепилась всеми лапами за березу, тем и спаслась. Хуже пришлось бобылю Никишке — его так приподняло да шлепнуло, что еле отходили.

А потом — страшно молвить, что было потом. Вихри, словно живые разумные существа, перестали обращать внимание на кошек и крыс, зато устроили охоту на домовых. Чем-то их эти земные жители, видать, прогневали. Или же показались почему-то подходящей добычей. Домовой не очень-то тяжел, его удобно всосать, закрутить да оземь брякнуть.

Прежде всего домовые перестали выпускать на прогулки малышей. Поди знай, когда пыль посреди двора завьется да вверх стрункой вытянется, да пойдет, шатаясь, прихватывать все, что плохо лежит. Потом и взрослые домовые стали не ходить чинно, а перебегать открытое место.

— В город уходить придется, — решил наконец Ермолай Гаврилович.

— Думаешь, в городе эта нечисть не водится? — спросила вконец расстроенная Таисья Федотовна.

— В городе люди, они уж что-нибудь придумают.

И то верно — домовым на роду написано прибиться к человеку и жить с ним в сотрудничестве. Человек о пропитании домовому позаботится, домовой — о порядке, так оно веками складывалось. Как ни крути, а без человека плохо.

Уходить решили ночью — никто не знал, орудуют ли вихри по ночам, но в темноте — оно как-то безопаснее.

Ермолай Гаврилович с Таисьей Федотовной увязали пожитки, взвалили на себя узлы, малыш ухватился за мамкину шерстку — и пошли себе ночной дорожкой. Где город — не знали, но полагали, что далеко. Утром спрятались в придорожном кусте и проспали до заката. А на следующую ночь вихрь их и нагнал.

— По следу, что ли, шел? — спросил Тимофей Игнатьевич.

— Да кто ж его, поганого, разберет! — и домовиха, сбиваясь, утирая слезы, рассказала, как, бросив узлы, семейство бежало от хищного вихря да как пропал Ермолай Гаврилович.

— Стало быть, вихорь теперь дорогу в город знает?! — воскликнул Лукьян Пафнутьевич. — Ну, баба, исполать тебе! Навела на нас нечисть!

— Цыц! — крикнул до того молчавший Евсей Карпович. — Баба не виновата.

— Так ведь теперь и у нас вихри появятся!

— Больно ты им нужен, — отрубил Евсей Карпович. — Это деревенский домовой на двор бегает, а ты дома сидишь, носу не кажешь.

— А коли он такой хитрый, что и в дом заберется? — загалдели прочие домовые. — В окно! Или в вентиляцию!

Матрена Даниловна, домовая бабушка с немалым опытом, знала, что может и до драки дойти. Не раз ей доводилось врачевать царапины своему Лукьяну Пафнутьевичу. Но сейчас она больше беспокоилась насчет упрямого Евсея Карповича, к которому в последнее время повернулась всей душой. Хотя у домових и не принято налево бегать, но ведь сердцу на прикажешь. А оно, сердечко, как раз и настукивало шепотком, что гордый и своенравный домовой всех лучше и милее…

С одной стороны — чтобы не травить душу, а с другой — чтобы не засиживаться на сходке, она приобняла Таисью Федотовну и тихонько повела ее прочь с чердака.

— Идем, светик, посидишь с нами, с бабами, чего-нибудь надумаем, — говорила Матрена Даниловна. — Маленький твой у кумы Степаниды Прокопьевны, покормленный, спать уложенный. Пока они тут кулачишками машут, мы, бабы, сообразим, куда тебя с маленьким поселить, к какому делу приставить.

Домовые если не спят — то делом занимаются, а в особенности — домовихи. Потому Таисья Федотовна посмотрела на Матрену Даниловну с признательностью. Жизнь, покатившаяся было под откос, могла заново наладиться, если вовремя заняться делом.

— К делу — это бы неплохо, — прошептала Таисья Федотовна. — Да только боязно. Ведь эта нечисть за нами и сюда притащится.

— А притащится — укорот дадим, — жестко сказала Матрена Даниловна. — Эко дело — ветер гуляет! На что же у нас тогда наши мужики, коли не управятся с ветром? Грош цена таким мужикам…

И тут ее осенило.

— Да коли мой Лукьян Пафнутьевич против этой нечисти себя трусом окажет — брошу! Вот те правда святая — брошу! К другому жить пойду!

И, развивая эту тему, она повела Таисью Федотовну межэтажными перекрытиями к куме Степаниде Прокопьевне.

Кума с нетерпением ждала новостей. Жизнь у домовых простая, трудовая, и если что случится — они от новости все наслаждение, какое можно, получат. А тут тебе сразу куча всего: и похороны, и страшная нечисть, слоняющаяся по дорогам в виде пыльного столба, и деревенская домовиха, которой нужно место в жизни искать, и суровое намерение Матрены Даниловны уходить от трусливого мужа совсем и навеки!

Похороны у домовых хоть редко, да происходят, и нечисть время от времени объявляется, и вдовую домовиху всем миром случается пристраивать, но чтобы жена от мужа ушла — такого еще не бывало. Спокон веку. Потому Степанида Прокопьевна именно этим больше всего и заинтересовалась. Разумеется, первым делом попыталась узнать — к кому кума Матрена Даниловна собралась.

— Да мало ли бобылей? Мне всякий рад будет! Взять того же Тимофея Игнатьича — чем не жених? — спросила нарушительница вековечных устоев. — И крепок, и деловит!

— Так ведь свах гоняет!

— Потому и гоняет, что путной девки все никак ему не подберут. А я ему как раз под пару! И ростом вровень, и работящая, и беспорядка не терплю.

— Это — да, это — да, — согласилась кума. — А коли откажет?

— Коли откажет? А вон у нас еще Евсей Карпович есть…

— Ну, этот и подавно тебя на порог не пустит! — развеселилась Степанида Прокопьевна. — Гордости у него — мерять не перемерять!

И чуть было не проболталась тут Матрена Даниловна, да роток себе ладошкой прихлопнула. Пускал, пускал ее на порог своенравный домовой Евсей Карпович, да только встречались они тайно, чтобы шума и склоки не вышло.

— Да и в соседних домах вон домовые обитают. Со свахой сговорюсь — найдет мне молодца! — ловко увела разговор в сторону от тайного своего избранника Матрена Даниловна. — А теперь, кума, давай о гостьюшке нашей позаботимся. Что есть в печи — все на стол мечи!

В хозяйской микроволновой печке ничего лишнего не водилось — что состряпают, тут же и съедят, и очень домовая бабушка Степанида Прокопьевна этим была недовольна. Ведь в доме что главное? Печь. Большая толстая печь. Она всех прокормит — и хозяев, и домовых. Домовые тоже ведь горяченького хотят, особенно зимой. А тут — стоит на полке короб с окошком, в него и порядочного пирога не запихаешь…

Но всякая домовая бабушка имеет свои припасы и ловкие ходы к хозяйским закромам. Иная наловчится даже холодильник открывать. А есть такие замечательные стряпухи, что из сухого собачьего или кошачьего корма лакомства мастерят — пальчики оближешь. Словом, приспособились. Вот и Степанида Прокопьевна тоже — зная, что молодая хозяйка может и совсем хорошую еду в мусорное ведро покидать, каждое утро спозаранку крышку сдвигает и смотрит. Тем более, что мусор теперь не прежний — не помои и не очистки, а блестящие упаковочки. Иногда прямо жалость берет — плюшка с вареньем ненадкусанная и зачерстветь не успела, а ее — в ведро! Такую плюшку, понятное дело, Степанида Прокопьевна добывает и семейству праздник устраивает.

Деревенскую домовиху она постаралась угостить достойно — с гордостью за свою припасливость и с поучением: коли в городе останешься, смотри, чтобы и у тебя было не хуже. Выставила на перевернутую банку из-под новогодних карамелек, покрытую цветастой бумажной салфеточкой, и печенье, и чипсы, и сухой колбасы три кружка, а потом еще горячего спроворила. То есть, не совсем горячего, но все-таки! Научившись включать электрочайник, Степанида Прокопьевна заливала кипятком овсяные хлопья, добавляла маслица, а то и варенья, получалось — всему дому на зависть.

Пока ели да нахваливали, пришел кум Ферапонт Киприанович с подбитым глазом.

— Ну и каша из-за вас, деревенских, заварилась, — сказал он неодобрительно.

И, когда супруга налепила ему на глаз примочку, рассказал: решено послать кого-нибудь из молодых посмотреть, что это за вихри такие.

— А ну как приподнимет да шлепнет? — испугалась Матрена Даниловна.

Самые что ни есть молодые как раз в ее хозяйстве и жили: подручные Якушка с Акимкой.

— Ну, стало быть, шлепнет… — Ферапонт Киприанович был несказанно хмур, и бабы решили к нему более не приставать. Тем более — нужно было обустраивать гостью с маленьким.

Решили поселить ее в богатой, но не имеющей своего домового квартире Курдюмовых. Если по уму — то Курдюмовым следовало самим искать себе домового, зазывать старым дедовским способом — печь ему пирог и класть тот пирог на ночь у печки в гнездо из еловых веток. С другой стороны, так зазывают толкового домового дедушку, а не малоопытную бабу-домовиху. В общем, решили обойтись без церемоний.

Тем более, что Степанида Прокопьевна спешила разнести по кумушкам сногсшибательную новость — о том, что кума Матрена Даниловна додумалась мужа бросать. До сих пор такое лишь по телевизору видали. А теперь и наяву приключилось!

* * *

А Евсей Карпович знать не знал, ведать не ведал, что любезная подруженька такое брякнула. У него, кстати, другая забота объявилась — Якушку с Акимкой в разведку снаряжать.

Он на сходке заявил во всеуслышанье, что с этими вихрями нужно разобраться. Ему и навесили эту заботушку.

— У дедушки Тимофея Игнатьича веревок возьмите, он их много припас. Узлы вязать научитесь. Потом заплечные мешки себе спроворьте, — перечислял задания Евсей Карпович, а Акимка с Якушкой ошалело слушали.

— Еще бы больших платков достать, этих, носовых, клетчатых.

— На что, Евсей Карпович? — осмелился спросить Якушка.

— Объясню.

— А с узлами как быть? У нас в доме их никто, поди, и не умеет вязать! А только развязывать!

Евсей Карпович задумался, а потом вылез из-за кресла, где давал наставления младшим, и вскарабкался на книжный стеллаж. Лепясь вдоль самого края полки и скособочив голову, он двинулся от одного книжного корешка к другому. Наконец нашел искомое, вскарабкался повыше и спихнул книжку вниз. Она шлепнулась и раскрылась на самом нужном месте — на рисунках узлов.

— Будете учиться, — весомо произнес он.

— Да на что нам?! — взмолились подручные Лукьяна Пафнутьевича. — Нешто вихорь веревками вязать?!

— Пригодится. Вот шнурок, пробуйте. А я еще тут поброжу… — приказал сверху Евсей Карпович.

Как многие одинокие домовые, был он нравом упрям и с причудами. Иные домовые вон книжки читают, иные даже песни поют, а этот норовил что-то этакое смастерить. Идеи же искал и находил в имуществе своего хозяина, Дениски.

Собственно, считать Дениску хозяином он и не должен был — парень не купил, а лишь снимал однокомнатную квартиру. Сам он был из глубинки, из городишки, где половина мужиков спилась, а вторая — разбежалась. Дениска спиваться не пожелал, а поехал учиться на юриста. Нашел и работу — дежурил охранником, сутки через трое. Жил скудновато, но ни у кого на шее не сидел и у родителей денег не просил. Евсей Карпович, прибывший в новый дом с совсем иными хозяевами, высмотрел Дениску, одобрил его независимость — да и перебежал к парню со всем имуществом.

Они ужились неплохо. Когда Дениска сильно простудился — Евсей Карпович с Матреной Даниловной его таблетками и клюквенным морсом отпаивали. А Дениска, познакомившись однажды со своим домовым при незаурядных обстоятельствах, заботился о том, чтобы Евсей Карпович был сыт и имел развлечения. Обнаруживая на полу книги, не сердился — понимал, что не озорство, а умственный труд тому виной. И даже принес как-то радиоприемник с сигаретную коробку величиной — побаловал Евсея Карповича диковинкой.

Нужной книги домовой не сыскал, а сел, свесив лапы, на полке и задумался. Перед его внутренним взором возникали картинки, где-то подсмотренные, и вдруг он хлопнул себя по лбу. Компьютер!

Он умел включать и выключать эту невероятно интересную штуковину. Дениска показал, как составлять из кнопочек слова, научил и иным премудростям. Правда, обучение шло туго — по неписанным законам домовой не имеет права показываться хозяину, поэтому Евсей Карпович учился, глядя из укрытия. Настукивать по кнопкам оказалось несложно, а вот возить по коврику компьютерную мышку — затруднительно, и много времени прошло, прежде чем домовой наловчился.

— Кыш! — сказал Евсей Карпович. — Тащите сюда веревки. И Матрене Даниловне передайте — платки нужны. А я пока в Паутине пошарюсь.

— Где?! — изумились Акимка с Якушкой.

— В Интернете.

Убравшись, они всю дорогу обсуждали загалочные слова. «Паутина» — оно хоть понятно, хотя шариться в ней положено не домовому, а пауку. «Интернет» — уж вовсе непонятно. Хозяйская дочка Анечка имела компьютер и что-то с ним допоздна делала, а что — никто из домовых понять не мог. И ее сказанные подружке по телефону слова «всю ночь чатилась» тоже решительно ничего не объяснили.

К моменту их возвращения Евсей Карпович уже откопал в «Паутине» картинку, над которой крепко задумался.

— Ну, выхода нет, хоть это… — пробормотал он. — Явились? Платки принесли?

— Матрена Даниловна очень просила вернуть.

— Это уж как получится. Давайте сюда!

Евсей Карпович понимал, что большие клетчатые платки выкрадены из хозяйского шкафа. Но иного пути их заполучить он не видел — не в лавку же за ними брести, тем более, что деньги у городских домовых бывают редко по причине полной ненадобности.

Пока Якушка с Акимкой ладили заплечные мешки, он навязывал на углы платков веревочки и сплетал что-то этакое, нормальному рассудку непонятное. К большому удивлению подручных, именно платки он и затолкал в заплечные мешки, а припасы велел нести как-нибудь иначе. Веревки же, смотав, навесил каждому на шею.

Потом пошли втроем к Таисье Федотовне, обживавшей большую, богатую и полную всяких непоняток квартиру, тщательно ее расспросили и о дороге, и о деревне, и о повадках вихрей. И, наконец, Евсей Карпович распорядился:

— Ну, пошли, что ли…

Он сам проверил, как держатся заплечные мешки, побормотал над ними и, указав Якушке с Акимкой на неприметные петельки, свисавшие сбоку, наказал дергать лишь в том случае, когда настанет беда неминучая, а коли будет дернуто из баловства — то заклятье недействительно и силу свою те мешки потеряют.

Провожать разведчиков вышли почти все домовые, напутствовали, совали лакомства. Ясно же было — идут искать опасности, могут и не вернуться. Пока Якушка и Акимка со всеми переобнимались — стемнело. Самое время выходить…

Они дошли до шоссейки и направились туда, откуда прибежало семейство злополучного домового Ермолая Гавриловича. Шли молча и очень четко, хотя и бесшумно. На каждый шорох резко оборачивались и замирали. Разведка!..

А Евсей Карпович долго смотрел им вслед.

По разумению прочих домовых, он был не в меру норовист и самостоятелен. Но как-то так всегда выходило, что при защите своего мнения на сходках Евсей Карпович оставался невредим, зато его противники уносили домой изрядные царапины и шишки.

Когда решили послать самых молодых в разведку, он не возражал. Молодые — шустрые, справятся. Но вот сейчас, проводив их взглядом, Евсей Карпович засомневался. Одурачить кота или пса домовой может запросто, даже самый маленький домовенок. Человека — тем паче. С лешим или с водяным домовой всегда договорится. Девка-кикимора — трудный противник, но не совсем чужой, про нее многое известно. Тут же объявилась нечисть, о которой и старики ничего сказать не могут. И нечисть враждебная.

Да, именно молодые должны сходить разведать, доложить старшим и предоставить им право решать. Так издавна повелось. Однако ведь и то повелось, чтобы жить домовым — каждому в своей избе, дружбу водить с дворовым, с банником, с овинником, а не приспосабливаться к многоэтажному зданию и к повадкам прочих домовых, тем более — наниматься в ванные, холодильные, гардеробные, а сказывали, один догадливый домовой дедушка нанял для своей хозяйки безместного домового в сумочные. Жизнь — она и от домовых перемен требует…

Крепко почесав в затылке, Евсей Карпович направился домой, где уже ждала его Матрена Даниловна.

Ей хотелось обсудить все новости и приласкаться, а ему…

Он вдруг вообразил себя на месте законного супруга Матренушки, Лукьяна Пафнутьевича, вообразил домовым дедушкой большой и богатой квартиры, где только поспевай прибираться да покрикивать на подручных, а коли выпадет минутка досуга — или спать заваливайся, или тайком из щелки телевизор смотри…

И тихо взвизгнул от негодования неправильный домовой Евсей Карпович! И затопал, и застучал мохнатыми кулачками в стенку, и перепугал бедную Матрену Даниловну до полусмерти! Она только ахнула — да и прочь понеслась.

А Евсей Карпович сел на пол и задал сам себе вопрос: в кого же он, дурень, таким уродился? Или замешался в семейство блудный крестовой — из тех, что раньше для чего-то дорожные перекрестки охраняли?

Но не было на этот вопрос ответа, да и быть не могло — не о том на самом деле спрашивал себя норовистый домовой. Его вопрос был порожден тревогой, которая подкралась на крысиных лапках к дому и обложила со всех сторон, и стала просачиваться сквозь стенки, и стала свои незримые паутинки повсюду развешивать да натягивать.

Казалось бы — ну, потопчется тревога у порога да и уберется восвояси. Сколько уж раз удавалось домовым переждать да отсидеться?

Евсей Карпович скреб в затылке и вся яснее понимал, что спрятаться-то можно, да только всю жизнь от страха скорченным не просидишь и на полусогнутых, короткими перебежками, не проживешь. Другому оно, может, и полезно. Только если в тебе норов живет — ему это хуже смерти. И, стало быть, пора решаться…

* * *

Первым делом Акимка и Якушка вышли к автозаправке. Она стояла чуть в стороне от шоссейки. Там, сказывали, живет Силуян Лукич, то еще сокровище. Был у хорошего домового дедушки подручным, не поладил, в автомобильные подался, ошалел от суеты. Тут как раз хорошие люди домового зазывали — пошел к ним в домовые, но от серьезного дела отвык и крысиную стаю вовремя не учуял. Принял бой, крысы одолели, пришлось бежать. Слава за ним уже тянулась гаже крысиного хвоста, в хороший дом ему дороги не было — своя же родня, домовые, выжили бы, чтобы род и сословие не похорил. Пошел в магазинные, выследил вороватую продавщицу, совсем было собрался с ней посчитаться, а она его крысиным ядом попотчевала… по крайней мере, сам так всюду рассказывал, объясняя свое поспешное бегство из того магазина…

Еще где-то его носила нелегкая, прежде чем осел на автозаправке. Там он, научившись у деревенских домовых обращению с деньгами, завел лавочку для автомобильных. Если кто на машине с припасами едет — у того он припасов купит, а другому, что при хозяйском джипе оголодал, тех припасов продаст.

Хитрый Силуян Лукич, увидев разведчиков, сразу понял — молоды и простоваты. На вопросы о вихрях сделал загадочную рожу и намекнул, что информация денег стоит.

Акимка и Якушка очень удивились — какие деньги, если беда пришла? Тогда Силуян Лукич стал им объяснять про торговый бизнес. Ничего в его расчетах не поняв, разведчики откланялись и отправились дальше.

А автозаправочный призадумался. Идут двое, какую-то заброшенную деревню ищут, оба при мешках, при веревках, и плетут околесицу про вихри летучие и беду неминучую… Эге! Так это ж они намылились клад искать!

Он искренне полагал, что при мысли о деньгах у любого должны случиться восторг и неутолимая жажда, как у человека, так и у домового, и даже у девки-кикиморы. Естественно, на сей предмет он выдумал свою особенную справедливость: деньги должны попадать к тому, кто умеет ими распорядиться. Стало быть — не к двум обалдуям, а к Силуяну Лукичу.

Чем больше он думал, тем ярче делались подробности. Ну да, двое городских недорослей набрели на запись, отыскали в стенном тайнике или, допустим, в подвале. Не спросясь старших, пошли на поиски. Никто не знает, куда они подались… ну да, стало быть, никто их в той деревеньке искать не будет…

Силуян Лукич отпустил из лавочки пузырек водки и ломтик сала на закуску мимоезжему автомобильному, припрятал товар и поспешил за простофилями.

Якушка и Акимка шли открыто, даже песни петь пытались, и потому следить за ними было очень даже удобно. С наступлением утра они забрались в придорожную канаву, перекусили и прилегли вздремнуть. Силуян Лукич, не догадавшийся прихватить съестного, завертелся в поисках хотя бы лягушки. Но вся лягушки, как на грех, попрятались. Он надергал травинок — а если выдернуть стебелек будущего колоса, то самое его основание вполне съедобно и даже на вкус сладкое. Только вот больно много дергать приходится.

Ближе к вечеру Якушка и Акимка пошли в следующий переход. Коли верить Таисье Федотовне, до заброшенной деревни было уже близко. Они нашли дорожный указатель, в нужном месте свернули и вышли именно так, как было велено — через полуразрушенный мостик, мимо длинного дома с заколоченными окнами — бывшей школы.

Первый вихорь они увидели сразу — это был такой же серый кренящийся столб, как тот, что гонялся за покойным Ермолаем Гаврилычем. Вспомнив поучения Евсея Карповича, Якушка тут же накинул на себя заранее изготовленную петлю, а другой конец длинной веревки надежным узлом закрепил на опорном столбе штакетника, что продолжал охранять уже совсем дохлый палисадник. Акимка тоже привязался, только на совсем короткую веревку. Все-таки он был более робкого нрава и рисковать не желал. А Якушка — тот, видать, от Евсея Карповича заразился.

Вихорь слонялся по улице, как пьяный, чего искал — неведомо, но вдруг замер.

— Увидел… — шепнул Якушка.

— Ну, теперь, брат, держись, — отвечал Акимка и намертво вцепился в забор.

Вихорь качнулся, и в сердцевине у него обозначилось нечто круглое.

— Глаз?.. — сам себе не веря, спросил Акимка.

— Не иначе. Ведь он же чем-то видит добычу, — отвечал Якушка. — Ну, я его в этот глаз — дрыном!

Дрын на земле валялся, но для домового был совершенно неподъемным.

Круглое поворотилось боком, от чего сделалось овальным, сползло пониже, и столб, качнувшись, понесся по улочке, цепляя всякий мелкий мусор и завинчивая его вокруг себя крутыми витками. Пролетев мимо забора, он сдернул с места Якушку — и тот вознесся на всю длину веревки.

— Выбирай! На себя выбирай! — закричал сверху перепуганный Якушка, раскорячившись и хватаясь за пыльный воздух.

Акимка сообразил, что если сразу выдернуть товарища из смерча — то грохнется с немалой высоты, и нянькайся потом с ним. Он повис на натянувшейся веревке, пополз по ней, заставляя тем самым Якушку несколько снизиться. Но сам он привязался коротко, и скоро уже не мог продвигаться дальше. Тогда он стал выбирать веревку на себя, тянясь из последних силенок.

Вихорь словно бы не заметил, что подхваченный им домовой не кружит по спирали, взбираясь все выше, а замер на одном месте и вроде даже спускается. Он преследовал некую незримую добычу, на которую нацелилось его ставшее овальным око, а Якушка оказался вне пылевого столба и тут же грохнулся оземь. Хорошо хоть, пришел на ноги и повалился набок, да и высоты оставалось вдвое меньше изначальной.

Без единого слова благодарности он быстро пополз к Акимке и, мимо него, к спасительному забору. Когда Акимка добрался до товарища, Якушка уже сидел, прислонившимсь к опорному столбику и держась за сердце.

На сей предмет запасливый Тимофей Игнатьевич снабдил разведчиков валидолом. Хотел было и валерьянки дать, но тащить ее в пузырьке — морока.

— А баба-то права, он на охоту выходит, — сказал Акимка, следя за метаниями вихря. — Что это он там углядел? Крысу?

— Не, он крыс и мышей не ловит. Или с голодухи ему уже и мышь — лакомство? — предположил, очухавшись, Якушка и тоже пристроился наблюдать.

— Думаешь, он добычу жрет?

— А вот сейчас увидим.

— Что же он того Ермолая Гаврилыча не слопал?

— Мы его спугнули.

— Да? — Акимке это показалось странным. Логически рассуждая, если вихорь голоден, то для него два-три домовых всяко полезнее, чем один…

— Поймал! — крикнул Якушка и стал отвязываться.

— Спятил? — Акимка схватил товарища в охапку.

— Пусти! Нужно же побежать, разглядеть…

— Отсюда разглядишь! — в Акимкином голосе вдруг прорезалась та самая брюзгливость Евсея Карповича, которой щедро были приправлены все его поучения разведчикам. — А то вдругорядь тебя подхватит.

— Ой! Что же он это творит?!

Темное пятно, каким представлялась издали добыча вихря, поднялось совсем высоко, к овальному оку. И резко, со скоростью, превышающей скорость обычного падения, понеслось к земле. Не долетев, было подхвачено и вознесено выше крыши соседнего дома. Опять кинуто вниз. И опять подхвачено, закручено, в четыре витка поднято уже до верхушки березы — той самой, надо полагать, на которой спаслась кошка.

— Оно визжит!.. — вдруг заявил Акимка.

— Врешь…

— Прислушайся.

И точно — визжало. Сколько хватало дыхания. А потом, набрав воздуха, — опять.

— Это не крыса, — вдруг охрипнув, сказал Якушка. — Это самая Таисья Федотовна, помнишь, говорила, что в деревне еще кто-то из домовых остался?

— Она говорила, что все собрались уходить…

— Собрались! А ушли?

— Ахти мне…

Получалось, что буйный вихорь тешится с домовым. А как его теперь спасать? Именно про это Евсей Карпович ничего и не сказал.

Якушка, еще не отвязавшийся от забора, выбежал на середину улицы, схватил камушек и запустил в серый столб.

— На тебе! Получай!

Столб замер, с него посыпалась грязная мелочь — листья, трухлявые окурки, комочки глины, обрывки не пойми чего. Овальное око развернулось и опять сделалось круглым. Якушка запустил другой камушек, целясь в это самое око. Не достал — вихорь стоял слишком далеко, ди и глаз был высоковато. Качнувшись, вихорь пошел на рассвирепевшего Якушку.

Акимка меж тем отвязался и на четвереньках спешил вдоль забора. Он сообразил, что нужно сделать.

Шагах в сорока от того месте, где была намертво привязана Якушкина веревка, он захлестнул и закрепил другую, не менее длинную, и обвязался свободным концом. Когда Вихорь, кренясь и мотаясь поперек всей улицы, двинулся к Якушке, не теряя при этом прежней добычи, Акимка подбежал к товарищу и крепко его облапил. Теперь обе веревки и забор составили треугольник. Ни вправо, ни влево вихорь уже не мог унести разведчиков, разве что поднять вверх, и то — не слишком высоко.

Не понимая этой тонкости, вихорь пробовал было поиграть странной парочкой. Но лапы у домовых цепкие. Когда домовой для чего-то перекидывается котом, ему незачем отращивать когти — своих хватает. Они у него не втяжные, как у кота, и не такие длинные, однако в беде весьма пригождаются. Вот Якушка с Акимкой, потеряв от волнения остатки разума, друг в дружку и вцепились. Навеки.

Даже когда вихрю надоело их дергать и он откачнулся в сторону, а разведчики свалились на мягкую траву, они все никак не могли расцепиться. Причем Якушка видел только спасительный забор, зато Акимка узрел кое-что любопытное.

Вихорь встал, как будто озадаченный. Уже не вращался, а просто замер, будто его сфотографировали. Полетели наземь последние бумажки и шелушинки, полетело и чмокнуло землю темное пятно — хорошо хоть, с невеликой высоты. А вихорь стал худеть, словно бы его пыльная плоть принялась осыпаться. Наверху обрисовалось нечто полукруглое — голова не голова, хрен ее знает, тем более, что пронзительное око было гораздо ее ниже. Обрисовались на миг плечи. А потом все это рухнуло на дорогу и размелось в стороны.

Осталось лежать только то темное пятно, в котором разведчики издали признали домового.

— Яков Поликарпыч, вставай. Хватит меня тискать, я тебе не баба, — сказал Акимка.

— Сам ты, Аким Варлаамович, меня непутем лапаешь, — огрызнулся Якушка. — Давай, прибери когтищи-то!

— Сам прибери! Поворотись, убоище!

— А ты с меня сползи! Ишь, разлегся! Вот женят тебя — тогда на бабу и громоздись!

Кряхтя и переругиваясь, разведчики поднялись с земли. Направились было к неподвижной жертве вихря, да веревки не пустили. Пришлось самому смелому, Якушке, отвязываться. И то — крепко держался за конец веревки, которую намотал себе на пояс Акимка, пока полз к жертве.

— Ахти мне! Силуян Лукич! Ты, что ли?

Но автозаправочный не ответил. Глаза его была закрыты, хотя дыхание различалось явственно. То ли с перепугу, то ли от удара он потерял сознание.

Владелец лавочки голодным не сидел и раскормился изрядно. Поняв, то в одиночку тянуть такую тушу — умаешься, Якушка захлестнул его под мышки веревкой, и потом уже вдвоем с Акимкой отволок к забору.

Как ни звали, как ни шлепали по мохнатым щекам, серая шерстка на которых почему-то отдавала рыжизной, как это иногда случается с котами, — автозаправочный только дышал. И ничего более.

— Что же теперь делать-то? — спросил Акимка.

— И чего он сюда поплелся? — возмущенно взвизгнул Якушка. — Чего он тут позабыл?

— Может, вспомнил что-то важное и нас нагнать хотел?

— Ага, как же!

Якушка понимал, что автозаправочный потащился за ними следом из каких-то хитрых побуждений, но и предположить не мог, что Силуяну Лукичу померещился клад.

Однако не бросать же было старого ловчилу беспомощным под забором. И полечить бы его не мешало… а как?..

— Помнишь, Таисья Федотовна толковала, что тут еще семейство домовых оставалось? — снова припомнил Якушка.

— Так ушли, поди…

— А если не ушли?

— А как их искать прикажешь?

Деревенька хоть и мала — однако свои полсотни заколоченных домов имела. И еще недостроенные блочные пятиэтажки на околице — для будущих свекловодов…

Разведчики пригорюнились. Из-за этого Силуяна Лукича напрочь срывалось их боевое задание.

— Давай так. Перетащим этого горемыку во двор, а сами пойдем вдоль улицы. Ты — правой стороной, я левой. Можно и наоборот! — выпалил Акимка, увидев в глазах товарища несогласие. — Будем звать. Авось кто и отзовется.

— Вихорь тебе отзовется! Кошек нужно приманить. Кошки тут еще остались, а они все знают.

— Ну и чем ты их приманишь?

— А у нас сухая колбаса есть.

— Думаешь, съедят?

— С голодухи еще и не то съедят. Надо у тех домовых оставить автозаправочного, а самим выследить, откуда вихри берутся, — Акимка рассуждал так уверенно, как сам Евсей Карпович бы не смог.

— А по-моему, возвращаться придется. Дотащить Силуяна Лукича хоть до шоссе, сдать его кому-нибудь из автомобильных…

— Ну и как ты это себе представляешь? Автомобильные же сами машину остановить не могут, ее человек останавливает. А переть его до автозаправки…

— А может, оклемается?

Но Силуян Лукич был совсем плох.

Акимка и Якушка сидели рядком и с жалостью на него глядели. Чем помочь — понятия не имели.

— Я их убью, — вдруг сказал Якушка. — Не знаю, как, но убью.

— Кого? Вихрей?

— Их самых.

— Ну вот, мало нам автозаправочного, теперь и ты еще спятил, — горестно заметил Акимка. — Как можно убить ветер?

— Это не ветер, это что-то другое. Ветер не пакостит.

— Ага, не пакостит! У Петровых на втором этаже окно захлопнул, стекла полетели!

— Это не нарочно. А вихорь за домовыми гоняется нарочно. Значит…

— Значит, у него есть мозги, что ли?

— Откуда я знаю, что у него есть!

— Непонятно получается. Если бы он хоть добычу съедал! — воскликнул Акимка. — А то — просто шлепает оземь и убивает. Нет, он все-таки безмозглый…

— Вот убью — тогда разберемся, — пообещал Якушка. И стал связывать вместе веревки.

— Ты что это затеял?

— Пойду по следу.

— По какому еще следу?

— Он же, когда нас отпустил, куда-то убрался?

— Никуда он не убрался, а просто осыпался.

— Нет! Так быть не может! У него же глаз! Что, и глаз осыпался?

Вот этого Акимка не заметил и врать не стал. Куда подевался глаз — он понятия не имел.

— Нужно бить в глаз, — решил Якушка. — Чем-то острым. Жаль, ножа нет…

— А ты его поднимешь, нож-то?

Человеческая промышленность оружие для домовых не выпускает, а кухонный нож для них так же неловок в обращении, как для современного мужчины — двуручный меч. Да и где его взять тут, в заброшенной деревеньке?

Но не зря домовые смотрели телевизор. Вспомнили передачу про дикое племя, живущее в джунглях, и как оно острия стрел на костре обжигает, а потом камнем до нужного вида доводит.

— И точно! — обрадовался идее Якушка. — Только вот где огонь раздобыть? Может, у здешних домовых в печи угольки остались? Люди-то совсем недавно ушли.

— Люди ушли давно, это только домовые засиделись, — хмуро сказал Акимка. — И гляди, больной наш что-то пену ртом стал пускать…

— Совсем плох, да?

Акимка промолчал. Он уже и тогда мертвого тела испугался, второе мертвое тело казалось еще страшнее — потому что жизнь вот прямо так, на глазах, и уходила…

— Сидим, как два болвана! — вдруг заорал Якушка. — Надо же что-то делать! Надо его к дороге тащить!

— Не дотащим же!

— Дотащим!

— А там?

— Машину остановим!

— Кто — мы?!.

Но в Якушкиных глазах уже полыхало безумие.

Оставлять своего в беде — грех. Бороться за своего нужно до последнего. Это давнее правило, в последние времена подзабывшееся, высветилось в памяти сперва у Якушки, а потом и у Акимки. Ничего иного они просто не могли придумать…

Осторожно переложили Силуяна Лукича на кусок полиэтилена, увязали, соорудили лямки — впряглись и потащили, сперва по скользкой траве, потом — по пыли, туда — к мостику, к шоссе, к людям.

— Тихо! — Акимка остановился. — Шуршит!

— Вихорь?

— Гляди…

Они повернулись и увидели, как это получается.

Сперва словно из-под земли появилась змейка-струйка, пробежала немного, завилась. Кружок образовался на дорожной пыли, как будто его палочкой начертили. В кружке зародился бугорок, на нем — круглое пятнышко, и тут же поползло вверх. И стали видны струи создуха, что закрутились вокруг бугорка, подхватывая пыль, и начал расти серый столб.

— За нами, сволочь, пожаловал!

Якушка выпутался из лямки и подхватил с земли сучок. Оружие жалкое, но все же!..

— Тащи его под куст! — крикнул Акимке. — Скорее, Аким Варлаамович! Пока это тварь не выросла!

— Да брось ты его совсем, Яков Поликарпыч! — из последних силенок волоча груз, взмолился Акимка. — Под кустом отсидимся!

— Стыдно под кустом отсиживаться, Аким Варлаамович! Пусть видит — никто его тут не боится! Сам сдохну — да и его погублю!

— Болван ты, Яков Поликарпыч! — еле выговорил Акимка, потому что слезы из глаз брызнули.

А вихорь тем временем стал вровень с домом, толщиной с бочку, и, качаясь, загребая весь мусор на своем пути, двинулся к Якушке. Тот ждал, выставив острый сучок. И был, наконец подхвачен, и понесся вверх по спирали, и оказался прямо напротив страшного ока.

У него хватило выдержки сунуть туда свой сучок, но рука не ощутила сопротивления, Якушка словно провалился в дыру и стал стремительно падать.

— Петля! За петлю дергай! — услышал он повелительный голос. — Ну?! Дергай, дурак!

Это был не Акимка, нет — это вопил издалека Евсей Карпович…

* * *

Есть такая штука — тоска. Она бывает разных видов. И самая страшная — по тому, что не сбылось. У иных она проявляется в молодости и гонит на поиски приключений. А у иных — когда уже пора старые кости у камина греть.

Эта вот хвороба и допекала постоянно Евсея Карповича.

Проводив Акимку с Якушкой, он сперва полагал, что виной плохому настроению — тревога за недорослей. А потом поймал себя на зависти. Ему хотелось куда-то спешить сквозь ночь, с кем-то схватываться насмерть. И уютные объятия Матрены Даниловны, какими ни один здравомыслящий домовой бы не пренебрег, не выдерживали сравнения с этим странным желанием.

Хотя домовые в большинстве своем очень рассудительны, Евсей Карпович принял решение скоро и беспощадно — по отношению к себе. Он лишил себя ночного сна в мягкой постельке и компьютера, к которому пристрастился, на неопределенный срок и поспешил вслед за разведчиками.

Сам себе он твердил всю дорогу, что негоже отправлять молодежь на такое дело без присмотра. И сам же понимал, что в присмотре тут нуждается не только молодежь…

Надо сказать, прибыл он вовремя. И заорал в самую подходящую минуту.

Якушка, не рассуждая, а лишь повинуясь, дернул свисавшую из заплечного мешка петлю. Тут же мешок раскрылся, оттуда выскочил большой клетчатый платок, прихваченный веревками за уголки и не только, раскрылся — и вместо падения стремглав Якушка опустился хотя и быстро, но без членовредительства. Правда, грохнулся на бок, и платок протащил его по траве.

Евсей Карпович бежал к нему изо всех сил, но Акимка первый оказался рядом. Он сгреб в охапку платок, а потом оба разведчика понеслись, что хватало силенок, потому что вихорь, упустив добычу, сильно рассердился, укоротился ростом, зато расширился и, загребая в свои круги все больше пространства, двинулся следом за домовыми.

— К речке! К речке бегите! — кричал издали Евсей Карпович. — Под бережок!

Речка с полуразвалившимся мостиком была совсем близко. И Евсей Карпович рассчитал правильно — берег, хоть и невысокий, был крут, и под ним вода вымыла места столько, чтобы домовые, спрятавшись, оказались под глинистым карнизом и чувствовали себя в безопасности. Правда, искать спуск не было времени — соскочили, как умели, и замочили лапы.

Вихорь прошел верхом — с берега по воде, и на середине речки, видать, отяжелев от влаги, осыпался, исчез.

— Ахти мне, — сказал Акимка. — Ну, набрались страху…

— Хитер Евсей Карпович, — ответил на это Якушка. — Я думал — заговор! А никакой не заговор…

— Это называется парашют, — в длинной и вислой траве, что свисала прямо над разведчиками с обрыва, появилась знакомая физиономия. — Смотри ж ты, сработал… Вылезайте, молодцы… Стоп! Все назад!

И сам Евсей Карпович тут же соскочил к разведчикам.

На нем был точно такой же заплечный мешок, а по мохнатому телу намотаны веревки.

— Не вылазить, сидеть тихо, — приказал он.

— А что там?

— Вихри идут.

— Вихри?! Сколько?!

— Тихо, я сказал. Два по меньшей мере.

— То есть, этот — сгинул, и тут же два новых зародились? — уточнил Якушка. Евсей Карпович посмотрел на него, задавая бессловесный вопрос, но рассказывать, как на пустом месте, из ничего, возникает и бежит струйка, завивается круг, не было времени.

Домовые затаились. Но хотя вообще они способны подолгу молчать, на сей раз не только любопытство подзуживало к разговору, но и обыкновенная осторожность его требовала.

— Ну-ка, молодец, подставь плечико, — распорядился Евсей Карпович. Акимка, более крупный, нагнулся, дав ему возможность выглянуть из-за края обрыва.

— Ну, что там, Евсей Карпович?

— Их трое. Идут плечом к плечу… тьфу! Нет у них никаких плеч. Идут — словно местность прочесывают.

— Трое? Значит, они меж собой как-то сговариваются? — сообразил Акимка.

— Силуян Лукич! — воскликнул вдруг Якушка.

— Ахти мне! Оставили!..

— Кого оставили, где оставили? — зашипел сверху Евсей Карпович, наблюдая за маневрами вихрей.

— Да автозаправочный! Он, дурень, за нами увязался, помочь, должно быть хотел, — чуть не плача, обьяснил снизу Акимка. — А его приподняло да шлепнуло…

— Это мы его выволакивали, а за нами тот большой вихорь погнался, — добавил Якушка. — Ну, погиб теперь автозаправочный…

Три вихря шли, почти соприкасаясь, подхватывая траву и листья, так что вскоре стали похожи на три лохматых кренящихся столба. Они добрались до неподвижного, упакованного в полиэтилен Силуяна Лукича, постояли несколько, словно совещаясь, — и двинулись дальше. А он так и остался лежать.

— Не польстились, — шепотом заметил Евсей Карпович, знавший характер автозаправочного лучше, чем Акимка с Якушкой.

— А может, он уже того? Помер? — предположил Якушка.

— По-твоему, они мертвое тело от живого отличают? — осведомился сверху Евсей Карпович.

— Выходит, что так…

Домовые помолчали, безмолвно желая Силуяну Лукичу спокойного сна и, коли случится, приятного пробужденьица.

Три вихря меж тем дошли до берега, и один сверзился в речку. Он подхватил немного воды, но высоко поднять не успел — рухнул. Два других побрели берегом.

— Нет, все-таки безмозглые, — прошептал Акимка. — Товарища не стало, а им хоть бы хны.

— Товарищ, видать, заново родится. И помолчи — это же они нас ищут, — отвечал Якушка.

— Выходит, не совсем безмозглые, — подытожил Евсей Карпович. — А ну как на мосту засядут?.. И останемся мы в этой деревеньке…

И тут его осенило.

Мысль была простая и мудрая. Домовые ловки лазать — и где сказано, что мост можно переходить лишь поверху? Понизу — не хуже!

— Ну-ка, сложим парашют обратно в мешок, — распорядился он.

— Что ж ты, дяденька, нам головы морочил? — спросил Якушка. — Наговор, тайные словеса! А там всего-то платок в клеточку!

— А то и морочил, чтобы сами в мешок не лазали. Уложили бы как попало — и в нужный миг он бы наружу не скоро выпихнулся. И был бы тебе, Яков Поликарпович, каюк. Вот, учись… слушай впредь старших…

О том, что идею укладки парашюта удалось в последний миг сыскать в Интернете, Евсей Карпович не сказал ни слова.

Изнанка моста, как и следовало ожидать, оказалась трухлявой, щелястой, но в целом удобной. Так и перебрались, а дальше — придорожными кустами до шоссе.

Евсей Карпович шел хмурый, и разведчики к нему не приставали. Коли по уму — нужно было и Силуяна Лукича достойно схоронить, и убедиться, что в деревеньке больше не осталось домовых. Но по другому уму — следовало бежать из этих мест, куда глаза глядят.

Так они шли, след в след, довольно долго.

Наконец Евсей Карпович обернулся.

— Отступивший вернется и продолжит бой, — буркнул он. — А покойник — никогда.

Эта мысль тоже была выловлена в Интернете.

* * *

Сходка кипела и бурлила.

Если бы неприятные известия принесли Якушка с Акимкой — может, матерые домовые и отнеслись бы к новостям не так серьезно, Мало ли что померещится бестолковой молодежи. Но выступил Евсей Карпович и подробно доложил обстановку. Более того — высказал предположения.

Домовые умеют заглядывать в будущее, но не намного — дней на пять-шесть, и кажется им то будущее в виде обрывков и лоскутков. Гроб, например, явился — и поди знай, что это не хозяйская прабабка помирать соберется, но ее запойный младший сынок заснет прямо на трамвайных рельсах. Если же нужно узнать про будущее основательнее, идут к гадалкам. Гадалок в городе несколько, и у каждой — своя отрасль будущего. Иные только по брачным делам мастерицы — и поди знай, с кем из свах в сговоре та гадалка. Иные — исключительно по пропажам. Есть гадалки, что о детях все скажут — какое чадо уродится и что ему, чаду, на роду написано. Но дается это искусство главным образом бабам-домовихам в их средние года, когда детки уже рождены, или же когда стало ясно, что замуж не берут и деток родить не дадут.

Поэтому предсказания Евсея Карповича, которые он назвал не для всях понятным словом «прогнозы», были встречены шумом и гамом.

— Это у погоды «прогнозы» бывают! — возмутился Лукьян Пафнутьевич. — И то — одно вранье!

Тимофей Игнатьич, его перекрикивая, высказался в том духе, что сказок и по телевизору достаточно кажут, слушать их на сходке — дурость и трата дорогого времени.

— Опять же, живут там домовой дедушка Афанасий Савватеевич с семейством да бобыль Никишка, — вспомнил Лукьян Пафнутьевич. — Значит, невелика беда! Пошалил ветер да и угомонился!

— Двух домовых порешил! — возразил Ферапонт Киприанович. — Ермолая Гаврилыча да автозаправочного! Ничего себе шалости!

Лукулл Аристархович до поры помалкивал, молчал и старенький домовой Аникей Фролыч — пытался задремать, но не получалось.

— Живут ли они там — еще вопрос! — крикнул Евсей Карпович. — Может, и их уже, как того автозаправочного, вихорь шмяк оземь — и все тут! Вы вот не видели тех вихрей, а я видал! И знаете что? Гнездо у них там!

Выпалил он это не подумавши — и понял, что недалек от истины. Ведь, судя по рассказам и по своему опыту, пылевая струйка, заворачивавшаяся посолонь, тянулась обычно от середины села к околице, а не наоборот.

— Ну и что? Гнездо — а дальше? — едва не сбиваясь на визг, выкрикнул Лукьян Пафнутьевич. — Вот и у пташек гнезда — кому они мешают? Живут себе вихри в пустой деревне — и пусть живут, лишь бы нас не трогали!

— Ничего — идти туда придется. И брать! — Евсей Карпович от этого визга вдруг поскучнел, как взрослый мужик, кому приходится до явления баб смотреть за младенцами.

Якушка с Акимкой, сидевшие за спинами взрослых тихо-тихо, согласно кивнули. Но промолчали. Они еще не вошли в ту пору, когда их голос на сходке будет что-то значить.

— Что — брать?

— Гнездо.

Евсей Карпович был спокоен, смотрел в пол, зато Лукьян Пафнутьевич вдруг раздухарился, забегал, зашумел.

— Какое тебе еще гнездо брать? Ты что, сдурел? Неймется? Гнездо ему! Оно тебе мешает, то гнездо? Оно тебе жить не дает?

— Опять же, — встрял Лукулл Аристархович, — вихри имеют право на существование не менее, чем мы. А если мы начнем ущемлять это право, то выйдет не по-демократически.

— Какие еще у них права?! — взревел Ферапонт Киприанович. — Это у человека права! Ну, у собаки, у кошки! У нас! У тех, кто хоть каплю мозгов в голове имеет!

— А вот и нетушки! — отвечал Лукулл Аристархович. — Вон дерево имеет право расти! Травка тоже! Дождь имеет право падать! И вихорь — он же не совсем безмозглый! Раз за тем Ермолаем Гаврилычем погнался, схватил, и за автозаправочным тоже, раз живое от мертвого отличает — значит, соображает! И имеет права!

— Тьфу! — ответствовал Евсей Карпович. — Тебя бы он, дурака, оземь шлепнул — вот бы мы и послушали, как ты про его права толкуешь.

— Вихрь имеет право жить!..

— Ну так пусть бы и жил, никого не трогал! Так он же, того и гляди, в городе обьявится!

Разгорелась обычная для сходки домовых склока.

И долго бы они буянили, рассуждая о правах, но раздался вдруг бабий визг — и нечаянно заставил всех заткнуться.

Очень редко отваживаются домовихи явиться на сходку. Но случается. На сей раз посреди чердака объявилась вдруг взъерошенная и рыдающая Степанида Прокопьевна, супруга домового дедушки Ферапонта Киприановича.

— Ну, мужики, дожились мы! — завопила она. — Ну, последние денечки настали! Уж коли это не погибель нашему роду, так я и не знаю!

— Вот, вот! Бабы — и те понимают опасность от вихрей! — возгласил Евсей Карпович. — Ступай сюда, кума! Говори, не бойся! Подтверди мой прогноз!

— Что еще за прогноз? — изумилась домовиха. — Ты свои словечки при себе оставь! Мужики, беда стряслась! Устои рушатся, а вы и не знаете! Сколько себя помню — такого еще не бывало! Ферапонт Киприанович, чего уставился?! Позор нам с тобой, позор на наши седые шкурки! Девка-то наша, Маремьянка-то! В тягости! Без мужа, а в тягости! Мужики! Сыщите охальника, велите жениться!

Якушка и Акимка переглянулись. Вон оно как! С ними на дискотеке Маремьяна Ферапонтовна себя блюла — строже некуда, а к кому-то же наладилась бегать, шалава!

И тут же съежились от ужаса.

Потому что, коли начнется розыск, сестры Маремьянки как раз на них, на плясунов, и укажут!

Вот вам и дискотека…

* * *

Домовые — они для того и домовые, чтобы по домам сидеть. Только в последние времена среди них объявились любители путешествовать — и то, сдается, не от хорошей жизни. Раньше, скажем, бывало, непутевый домовой нанимался к человеку бродяжьего племени в рюкзачные, но это случалось редко. А теперь нанимается в автомобильные. Или, скажем, бабы принесли новость — Иегудиил Спиридонович, что долгое время, рассорившись с хозяевами, был безместным, нанялся вовсе в автобусные! А автобус не простой — двухэтажный, катается за границу и обратно. Но он — один такой, прочие — домоседы, и через улицу перейти для них — трудная, в течение нескольких дней решаемая задача.

Евсей же Карпович собрался на другой конец города к гадалке Бахтеяровне.

Гадалка эта славилась не только верными словами насчет прошлого и будущего, а и возрастом. Даже Аникей Фролыч, бегавший к ней лишь раз в жизни, накануне своей женитьбы, помнил ее крепкой, бодрой старухой.

В доме творилась сущая околесица — не беспокоясь о том, что не сегодня-завтра по улицам начнут слоняться хищные вихри, домовые решали судьбу девицы Маремьяны Ферапонтовны, то есть, спорили о том, кто отец ее будущего дитяти. Догадываясь, чья совесть в этом деле может быть нечиста, Евсей Карпович строго допросил Якушку с Акимкой. Оба клялись, что лапать — пытались, поочередно схлопотали по оплеухе, и этого им вполне хватило. Евсей Карпович им поверил, но не слишком, и на всякий случай решил взять обоих с собой в поход. А то ведь нарушение вековечных устоев карается у домовых строго, сперва покарают, и лишь потом правда обнаружится…

Поскольку их старший, Лукьян Пафнутьевич, так просто бы подручных не отпустил, Евсей Карпович действовал через Матрену Даниловну. А она уж выучилась управлять муженьком. Она же посоветовала автомобильного из соседнего дома, который служил в добротном джипе и обычно знал, куда наутро собирается ехать хозяин.

Бабка Бахтеяровна жила на противоположной окраине, в подполе хорошего дома, при котором был и огород, а на краю огорода — сарай для утвари. Там, в сарае, она и оборудовала местечко для приема клиентов, а то домашние не одобряли — раньше, бывало, и очередь выстроится прямо в коридоре, того гляди, хозяева спросонья наступят.

Сколько-то проехали на джипе, дальше шли пешком. И прибыли к самому вечеру, когда старуха уже и принимать никого не хотела, твердила, что на сегодня у нее гадальная сила кончилась. Но Евсей Карпович пригрозил, что всю ночь под окном скулить будет. На это домовые мастера, они так неугодных хозяев выживают. Так что бабка Бахтеяровна сдалась и пустила в свой гадальный закуток.

— Нет, вы не жениться собрались, — сказала она, вглядевшись во все три физиономии. — И не о наследстве хлопочете. Одно вижу — дельце у вас пустое…

— Как это — пустое? — возмутился Евсей Карпович. — Тут того и гляди война начнется, а ты — пустое!

— Что сказала, то и сказала, — уперлась бабка. — Не нравится — проваливайте.

— Понятно, не нравится, — согласился Евсей Карпович. — Но мы не насчет будущего к тебе пришли. Мы — насчет минувшего. Живешь ты долго…

— Да уж зажилась, — буркнула Бахтеяровна.

— К тебе все новости стекаются, все непонятки. Вот скажи — слыхала ли ты, чтобы по дорогам пыльные столбы слонялись?

— Вихри, что ли? Их еще смерчи называют, — сразу определила бабка.

— Они самые.

— Слыхала, как же… Это черт с ведьмой свадьбу гуляют.

— Тебе бы все про свальбы, — рассердился Евсей Карпович.

— Как меня учили — так и говорю! Черт с ведьмой на перекрестке брачуются и вместе с поезжанами вихрем завиваются. И ходит вихорь, колобродит, а остановить его одно лишь средство — нож метнуть.

— Нож? Так он же этот нож подхватит и закружит! — воскликнул Якушка.

— Такого не бывало. Как нож вонзится, так вихорь встанет и осыпется. А нож на дороге, весь в крови… А потом нужно пройти по соседству, посмотреть, у кого из баб или из мужиков рука-нога перевязана. Есть рана — значит, колдун или ведьма.

— Ну, это сказки, — объявил Евсей Карпович.

— Хороши сказки! При мне мужик нож метал! Вихорь был с колокольню, того гляди, телегу с лошадью утянет и закрутит. Мужик не растерялся — ножом его!

— И нож в крови? — Евсей Карпович не верил.

— Сама видела. Поднял, а с острия капает.

— И какая же кровь?

— Темная, — подумав, отвечала бабка Бахтеяровна. — Как человеческая.

— А нож какой был? Не заговоренный? — догадался спросить.

— А сдается, что заговоренный. Не тот, каким хлеб режут или картошку чистят, а рукоять наборная, двуострый.

— Ясно… — пробормотал Евсей Карпович. — Шли за одним, узнали другое. Спасибо тебе, бабушка.

И положил перед гадалкой плату — конфетину большую шоколадную в блестящей бумажке.

— Погоди, молодец, — старуха обратилась к почтенному домовому, как к холостому или недавно женатому. — Ты, я вижу, воевать собрался. Один не справишься.

— Мы втроем, — ответил за Евсея Карповича Якушка.

— Мало. Будете вчетвером — и того мало. Всем миром надо.

— Поди его расшевели, весь мир! — в сердцах закричал Евсей Карпович. — Дурак на дураке едет и дураком погоняет! Беда под носом, а ее не видят!

— Ты, молодец, не ори — не глухая… — гадалка Бахтеяровна крепко задумалась. — Вот что еще провижу… Гнездо… А чье — не пойму.

— Точно, гнездо, — Евсей Карпович посмотрел на гадалку с уважением. — Мы и собираемся гнездо уничтожить. Чтобы неоткуда было беде браться.

— Не так все просто… А, сдается, на проклятии замешано…

— На каком проклятии?

— Есть такое, на вид простенькое, а по сути — страшненькое. Не мне, не тебе, не вам, молодцы, а врагу — пусть будет пусто. Вот оно какое. Как-то сама одного голубчика этак припечатала — теперь и не знаю, чем грех замолить…

— Ну, это ты уж не дело говоришь. За совет — спасибо, а твои голубчики нам без надобности, — с тем Евсей Карпович устремился прочь, толкая перед собой Якушку с Акимкой. Он не любил бабьих рассказов. Матрена Даниловна — и та у него в гостях все больше помалкивала…

Через огород шли молча. Выбрались на улицу и перебежками достигли магазина. Судя по удивительной чистоте, его окружавшей, там поселился почтенный и деловитый магазинный. А магазинные в дружбе с автомобильными, которые провизию доставляют. Так вот и на попутную машину легко пристроиться.

Вроде разумно рассудил Евсей Карпович, но не учел, что попутная машина, развозя товар, по всему городу круги нарезает, а потом в неподходящем месте возьмет да и сломается. Поругавшись с автомобильным, он вылез непонятно где, сопровождаемый Якушкой и Акимкой, которые чуть не плакали — предвидели нагоняй за длительную отлучку от Лукьяна Пафнутьевича. Евсей Карпович рассердился и чуть их вообще в том незнакомом месте не бросил. Но как-то обошлось.

Пропадали ходоки к гадалке двое суток. Вернулись голодные, только одно на уме и держали — поесть от пуза и спать завалиться. И потому не сразу заметили опасность.

Улица перед домом, как на грех, была пустынна. И по ней бежал маленький смерчик. Побежит, остановится, с силами соберется, опять мусор гонит. Вроде как принюхивался…

— Ах ты… — и Евсей Карпович загнул такое-разэтакое, что Акимка с Якушкой даже рты разинули.

— Разведчик… — прошептал.

— За ним придут старшие, — добавил Якушка.

* * *

Старшие объявились день спустя.

Домовой дедушка Тимофей Игнатьич через дорогу собрался. Травка ему какая-то с обочины понадобилась. Только кто же за травкой с котомкой ходит? Ну да не в этом дело. А в том, что насилу убежать успел и через щель в блоках метнулся в подвал. Да и застрял со своей котомкой. С одной стороны, жуть прямо — ни туда и ни сюда! С другой — вихорь, как ни пытался, его из той щели высосать не мог. Тимофей Игнатьич визжал, ругался, отбивался задними лапами и переполошил людей — те никак не могли понять, кого тут черти дерут.

Домовые залезли в подвал, захлестнули бедолагу веревкой и вчетвером втянули его. Потом Ферапонт Киприанович выглянул в щель и увидел, что вихорь не опал от огорчения, а все еще околачивается возле дома, кренясь вправо-влево, но, к сожалению, не рассыпаясь.

— Дождались, — сказал он Лукьяну Пафнутьевичу.

— Он не имеет права, — отвечал Лукьян Пафнутьтевич. — Ему на деревне жить положено, а тут уже город.

— Кем это положено?!

Ответа не было.

— Ну, куманек, вот что. Кто у нас тут про права громче всех толковал? Мол, вихри имеют право слоняться, где им угодно, и безобразничать, а мы их тронуть не имеем права, потому что они — разумные? Где этот умник-разумник прячется?! — завопил Лукьян Пафнутьевич. — Тащите, братцы, его на улицу! Пусть сам с этими тварями договаривается! Пока до беды не дошло.

Лукулла Аристарховича поймали и выволокли на тротуар. Он голосил и упирался. Вихорь двинулся к нему, вытягиваясь ввысь. Очевидно, собирался подхватить защитника, поднять повыше и грянуть оземь поосновательнее. Хорошо, вовремя из подъезда вышли люди. Домовые порскнули в подвал, а Лукулл Аристархович опрометью кинулся в подъезд и забрался с перепугу не более не менее как в почтовый ящик. И как только допрыгнул?

Это выяснилось уже потом, когда правозащитник, оголодав, вылез и тайком пробрался к своим хозяевам. А сперва о нем никто не горевал — домовые поспешили на чердак, чтобы всем миром решить — как отбиваться.

— Права ему!.. — ворчал Ферапонт Киприанович. — Декларации ему!.. Конференции ему!.. Одно есть право — защищать свой дом, своих баб и своих детей… От безмозглого ли, от мозговитого ли — один хрен!..

Когда сходка собралась и сколько нужно для разогрева погалдела, выяснилось, что нет того единственного, кто способен сплотить домовых для защиты своей территории и вообще придумать, чем от вихрей отбиваться.

Якушка и Акимка, вдругорядь допущенные на сходку, еще раз доложили про парашюты, но парашют — это средство даже не защиты, а бегства. Их и все бабье население дома отправили на розыски Евсея Карповича, но упрямый домовой не отзывался.

Самое забавное, что был он в момент сходки на том же самом чердаке — там-то его искать и не догадались.

Евсей Карпович выискал закуток посветлее и ладил там из веревок и палочек странную штуковину, сверяясь с картинкой. Картинку выудил в том же Интернете. Палочек явно не хватало, он упрощал свое строение до крайности, но все равно получалось очень плохо. Выругав древних греков, которые наизобретали всякой ерунды, Евсей Карпович оставил сооружение недоделанным и понесся домой — искать в Интернете другие варианты.

Дома его ждал неприятный сюрприз. Хозяин Дениска ходил по комнате, приговаривая:

— Домовой, домовой, поиграй да и отдай!

Евсей Карпович поскреб в затылке — вот только потеряшки ему сейчас недоставало. Все бросай, беги потеряшку искать!

— На кой он тебе сдался? — спрашивал меж тем Дениска. — Колбасу резать? Так я сам тебе сколько нужно отрезаю. С крысами воевать — так вытравили же недавно! Дед, не шали! Поиграй и отдай!

Тут только Евсей Карпович понял, о чем речь.

— Ахти мне! — воскликнул он.

Дениска искал нож — хороший карманный нож со стопором и толковой заточкой в полтора лезвия. Именно эту драгоценную вещицу Евсей Карпович затащил на чердак, потому что проводил эксперименты с баллистой.

Баллисту он, понятное дело, высмотрел в Интернете. Это древнее орудие кидало камни на немалое расстояние и крыло навесным шквалом врага, домовой же хотел, чтобы нож, запущенный из орудия, летел острием вперед. Конечно, для этой цели лучше бы изготовить арбалет, но для арбалета нужен хороший кусок дерева, нужна пружина.

Смотреть, как вихри осаждают дом, и ничего не делать, Евсей Карпович просто не мог. И самому нож нужен, и хозяину, как же быть-то?

От растерянности он тоненько заскулил.

— Дед, это ты? — спросил Дениска. — Что стряслось-то?

— Беда, — отвечал из-за компьютерного кожуха Евсей Карпович.

— А что за беда-то? Я гляжу, ты на какие-то странные сайты лазил. С кем воюем, дед? С древними греками?

— Какие тебе греки!.. Нашему роду истребление грозит!

— Ого!

Пришлось рассказывать все по порядку.

— Вихри враждебные реют над нами… — осознав беду, пропел Дениска.

— Что, и на вас нападали?

— Нет, это были какие-то другие вихри. Надо же…

— Теперь видишь, что нож мне не для баловства?

— Сдурел ты, дедушка. Так и будешь с баллистой в кустах круглосуточно у подъезда сидеть?

— Надо же обороняться!

— Надо. Говоришь, нож метнуть — и вихрю твоему кранты?

— Не я — гадалка Бахтеяровна сказывала!

— А ей верить можно?

— То-то и беда, что можно…

— Так, — сказал Дениска. — Пошли, дед, на чердак за ножом. Не представляю, как ты его дотуда допер…

— Выхода не было, внучек! — огрызнулся Евсей Карпович.

— А деревенька, насколько я понял, совсем близко?

— Если по-человечески — да.

— Ага… Скажи, где эта твоя установка «Гром» смонтирована, я поднимусь и заберу. А ты тем временем в дорогу готовься. В сумку мне еды покидай. Холодильник сам откроешь?

— А то!

— И ребяток своих позови. Ничего, съездим — разберемся.

Дениска полез на чердак, а Евсей Карпович побежал звать Якушку с Акимкой. Схлестнулся с Лукьяном Пафнутьевичем — тот ни за что не хотел подручных отпускать. Хорошо, на шум прибежала Матрена Даниловна и сказала свое веское слово. Все грехи мужу помянула, с первой минутки замужества.

А тут и подручные прискакали.

— Новость, новость! — вопили они. — Тимофей Игнатьич от хозяина сбежал!

— Это как это? — Евсей Карпович и Лукьян Пафнутьевич даже ругаться перестали. Вроде хозяин там дельный мужик, не обижает, и хозяйка работящая, дел у домового немного…

— А вот так! — воскликнула Матрена Даниловна. — Поняла я! Вот теперь все поняла! То-то дура Маремьянка молчит, не признается, кто ей пузо устроил! Это она к Тимошке бегала, на богатое житье польстилась! Так он же скорей удавится, чем женится!

— Ты, баба, ври, да не завирайся, — одернул супругу Лукьян Пафнутьевич. — Телевизора насмотрелась! Это он от вихрей…

— От вихрей не бегать надо, а истреблять их. Такое мое бабье слово. Ну что, детки, на войну, что ли? — она обняла сперва Якушку, потом Акимку. — Я вам припасов соберу. А ты, пенек трухлявый, беги вслед за Тимошкой, коли бегать охота! Я же здесь останусь и буду мужиков с победой ждать!

— Вот же дура, — проворчал обруганный супруг, потому что другого аргумента для подобных случаев он, как и большинство мужиков, просто не имел.

Матрена Даниловна постыдилась обнимать на прощанье Евсея Карповича. Мужняя жена все-таки, неприлично. А так посмотрела — норовистый домовой только рот разинул.

Не знал он, что бабы так глядеть умеют. Да, наверно, и много иного о них не знал…

* * *

На войну добирались кружным путем.

Прежде всего, ехали трамваем к Денискиному корешу, там взяли мотоцикл. Потом в магазин, где знакомый продавец дал под честное слово несколько метательных ножей. Когда Дениска сунул их в сумку, домовые ахнули: оружие!

Они тоже приготовились, как умели. Все трое были при заплечных мешках, при веревках, на которые заранее навязали узлы, — мало ли откуда придется спускаться?

Дениска сделал им в сумке особый закуток, а сумку приторочил к багажнику мотоцикла. Перед выездом заглянул туда и в последний раз спросил — никто не передумал? Было страшно, однако домовые не передумали.

Да и как не бояться?

Домовой — исключительно мирный земной житель. Он лезет в драку с себе подобными, но дерется более ради шума, визга и боевых царапин. Еще не бывало, чтобы в драке двух домовых случился покойник. Домовой — работяга, строгий муж и заботливый отец, коли угораздило жениться и детей наплодить. Он по своей внутренней сути — далеко не боец. Евсей Карпович — и тот был не вояка, а скорее искатель занятных и неожиданных для домового дел. И надо же…

Мотоцикл остановился.

— Этот поворот, что ли? — спросил Дениска.

Домовые высунулись и оглядели местность. Точно — вон мостик…

Дениска проехал к реке, оставил технику в кустах, а сумку с оружием и боевыми товарищами закинул за плечо.

— Слышь, хозяин, — позвал Евсей Карпович. — Хоть один ножик возьми в руку!

И протянул оружие, как полагается, рукоятью вперед.

— Ты как знаешь, дед, а я пока ничего опасного не вижу.

— А ты дальше пройди.

— Ну, прошел… Ага, вижу. Так это же — тьфу, мелочь пузатая. Он мне и до колена не достанет.

Домовые высунулись из сумки и через Денискино плечо увидели славный такой вихорек, играющий бумажками.

— Разведчик, — сказал Евсей Карпович. — Ты заметил, хозяин, откуда он взялся?

— Нет…

Дениска прошел немного вперед и сел на перевернутый ящик. Сумку поставил на траву. Вихорек, крутясь, пододвинулся, прогулялся у самых Денискиных ног и внезапно улегся без движения.

— По-моему, дед, все не так страшно, — заметил Дениска.

— Не веришь?! Следите внимательно, молодцы, — велел Евсей Карпович с Якушкой, а сам выбрался из сумки и двинулся туда, где, по его разумению должно было быть гнездо вихрей.

При этом Евсей Карпович нарушил одно из первейших правил: никогда не попадаться на глаза хозяину. То есть, можно показаться ему котом, или сковородкой, или мужиком в половину человечьего роста, или хоть старым лаптем, но в своем натуральном виде — ни за что.

Но сейчас было важнее всего, чтобы Дениска видел домового, добровольно взявшего на себя роль приманки.

Евсей Карпович шел неровно — сперва решительно, потом от страха замедлив шах, а потом, устыдившись страха, побежал вперед, словно в атаку. Все-таки гордости у него было побольше, чем полагается обычному домовому. Вихорь не заставил себя упрашивать — тут же и вымелся из-за угла.

— Гляди, хозяин, гляди! — закричал Евсей Карпович.

Вихорь рос прямо на глазах. Убедившись, что Дениска все понял, Евсей Карпович развернулся и понесся прочь, вихорь — за ним. Дениска встал с ящика и поспешил навстречу. Вихрь несколько вытянулся вниз и встал перед парнем, угрожающе качаясь. Дениска показал кулак — вихорь опал. Домовой меж тем забрался в сумку и отдышался.

Сильно озадаченный Дениска вернулся к ящику.

— Ну, дед, преподнес ты мне проблему…

— Ты, хозяин, умный, книжки читаешь, экзамены сдаешь. Вот и придумай, что тут можно сделать, — отозвался Евсей Карпович, забираясь обратно в сумку. — Тебя эта нечисть, похоже, боится.

— Я полагаю, тут два пути, — сказал будущий юрист Дениска. — Или эти ваши вихри могут существовать, не причиняя вам вреда. Тогда нужно просто отучить их охотиться за животными и за вами, домовыми.

— А как?… — безнадежно спросил Евсей Карпович.

— Или убивать — основное условие и единственная цель их дурацкой жизни. Тогда…

— Ну?..

— Тогда — найти их гнездо и уничтожить, — твердо сказал Дениска.

— Еще неизвестно, что там, в том гнезде, — вдруг подал голос из сумки Акимка.

— А может, впрямь какая-нибудь кикимора сидит и ими управляет? — обрадовался Евсей Карпович. — С кикиморой наши бабы справляться умеют! Не все, конечно…

Он имел в виду, что одолеть эту нечисть может та домовиха, у которой у самой характерец мало чем полегче кикимориного. Или такая мудрая, как бабка Бахтеяровна.

— И где, вы полагаете, то гнездо?

— Посередке деревни, может? — предположил незримый Дениске Акимка. — Ведь из деревни же струйки ползут, которые закручиваются!

— Проведем следственный эксперимент. Хорошо, у меня в часах компас есть. Вот наконец и пригодился.

Дениска взял сумку и пошел по дуге, огибая крайние дома. Минут десять спустя он остановился.

— Рискнем, мужики. Ну, молодые, ступайте в разведку.

Якушка с Акимкой застеснялись, но Евсей Карпович прикрикнул — не до приличий, война!

Молодые вылезли и краем давно бесплодного огорода побежали к ближнему сараю. Несколько минут спустя между домами образовалась струйка и потекла им наперехват, по дороге завиваясь, так что очень быстро сделалась высоким и тонким пылевым столбом.

— И чем мы им так насолили? — спросил Евсей Карпович. — А, хозяин? Ни кошек, ни крыс, ни мышей, ни лягушек не трогают — а только домовых!

— Назад, ребята! — крикнул Дениска. — Все ясно!

Но крик опоздал.

Якушка с Акимкой уже и сами догадались развернуться да удирать, но вихорь оказался быстрее, подхватил их, закружил и вознес вверх.

— Нож держи, хозяин!

— Есть, командир! — отрапортовал Дениска, а протянутый нож схватил и подбросил, оценивая его удобную для броска тяжесть.

Он метнул клинок, норовя перерубить вихорь посередке, и точно — острый нож словно в стенку ударился, упал в пылевой круг, и тут же на него рухнул весь мусор, принесенный вихрем, а самого столба не стало.

Якушка и Акимка без напоминания дернули петли и опустились рядом с ножом прежде, чем подскочил Дениска. Причем Якушка с лихостью удержался на ногах и только пробежал насколько шагов вслед за своим платком, Акимка же, для которого это был первый в жизни прыжок с парашютом, шлепнулся и ушиб о камушек задницу. Пока он кряхтел, Якушка уже оказался на корточках возле ножа.

— Точно — кровь, — определил он.

Акимка же, как выяснилось, вида крови боялся, за что ему и влетело от Евсея Карповича.

— Определишься домовым дедушкой в хорошую семью, где сами стряпают, а не пиццами в запрессовке пробавляются! Станет хозяйка рыбу потрошить, а ты? Вместо того, чтобы помочь, ах — и лапки кверху?! — возмущался он. — Как тогда порядок блюсти будешь?!

— Ладно тебе, дед, — унял его Дениска. — Помог бы лучше парашюты сложить. Мало ли что… Глядишь, опять пригодятся.

— Сам сложу, — буркнул норовистый домовой. Ему очень хотелось остаться единственным знатоком тайны укладки парашюта, чтобы молодые больше уважали. И он, бормоча, принялся мудрить над платками.

Акимка оттянул Якушку в сторонку.

— Слушай, ты ее тоже видел?

— Кого — ее?

— Голову.

— Какую еще голову?

— Правда — не видел?

— Я тебя вдругорядь спрашиваю — чью голову?!

— Вихревую! Как он опадать стал — сверху круглое обрисовалось, вроде головы на плечах. А потом все обрушилось.

— Так… — пробормотал Якушка. — Головы не было, это тебе померещилось. Вот глаз — тот был.

— В голове?

— Какая голова? Глаз посередке был! Ну вот… Вот здесь!

Он шлепнул себя чуть повыше пуза.

Дениска тем временем изучал окровавленное лезвие.

— По самую рукоять всадил, а в кого — хрен его знает! — пожаловался он. — Может, в того, кто там, в гнезде, засел? А, дед?

— Коли бабке Бахтеяровне верить… — домовой задумался. — Давай на нож поглядим. Коли кровь высохнет — значит, тот, кто в гнезде, перевязку сделал.

— Это ты сам догадался? Или бабка Бахтеяровна?

— Сам.

Смотрели на нож долго — кровь не исчезала. Тогда Дениска воткнул лезвие в землю и выдернул.

— Ну, что, мужики? Пойдем гнездо брать? — спросил он.

— А куда деваться? Пойдем уж, — за всех ответил Евсей Карпович.

Дениска достал из сумки все ножи, заткнул за ремень, один оставил в правой руке.

— Если что — утекайте. Со мной ваши вихри ничего не сделают, а вас невесть куда унесет, потом до дому не доберетесь, — сказал он.

— Не валяй дурака, хозяин. Некуда нам утекать. Если теперь с этой гадостью не справимся — она до нас всюду доберется.

— Это точно, — поддержали старшего Акимка и Якушка.

Дениска жестом пригласил их обратно в сумку и пошел вдоль околицы, соображая, что считать серединой деревни.

Как и многие села, она вытянулась вдоль дороги, которая и стала ее главной улицей. Очень скоро Дениска пришел туда, где дорога снова вытекала из деревеньки и устремлялась через луг к дальнему лесу. Забравшись на косогор, он прищурился и прикинул расстояния.

— Ага, — сказал он. — Ясно… Ну, в атаку, что ли?

И пошел туда, где, по его разумению, притаилась опасность.

Навстречу человеку гнездо выслало вихорь стремительный, зародившийся буквально на ровном месте. Он рос, и рос, и рос, пока не сравнялся с вершиной березы. В толщину же сделался, как почтенная цистерна с мазутом. И не листву и бумажки — дощечки и старую обувку закручивал он вокруг себя, и пустые бутылки, и железки какие-то, и растрепанную книжку углядел Дениска в коловращении, и тряпье, и даже что-то меховое…

— Ну, иди, иди сюда, мой хороший… — позвал Дениска.

Домовые, держась за ремень сумки, выглядывали из-за его плеча и тихо ужасались. Такого размера вихорь они и вообразить себе не могли.

Это шел вихорь-убийца, и нацелился он на человека. Темное око в его сердцевине глядело неотвратимо, и пробегавшие по тому оку туманные волны делали его еще страшнее.

Дениска метнул нож.

Нож пролетел насквозь, не причинив вихрю вреда.

Дениска метнул второй нож.

— Ахти мне! — воскликнул Евсей Карпович. И этот клинок тоже пронзил вихрь и врезался в землю.

— Что за черт! — воскликнул Дениска, пятясь.

— Погоди, погоди… — зашептал Акимка. — Бросай еще раз, хозяин, тут дело нечисто!

Дениска метнул третий нож и тут же отскочил вбок, а вихрь захватил грязь с того места, где только что стоял будущий юрист.

Тогда Акимка выбрался ему на плечо.

— Он глазом играет, слышишь? Он глазом твои ножи ловит!

— Так чего же он не слепнет? — изумился Дениска, и тут же Акимка больно ухватил его за ухо.

— Подойди поближе, — потребовал ошалевший от своей сообразительности домовой. — Пусть он меня зацепит! Я этот проклятый глаз удержу! А ты — бей! Ножом! В самое нутро!

— Стой, куда собрался?! — Евсей Карпович вцепился в Акимку сзади, но тот бешено завизжал.

Вихорь постоял несколько, качаясь и закручиваясь, потом перешел в наступление. Ему начхать было на визг домового и на то, что его ловкая ухватка разгадана, он гонял свое туманное око вверх-вниз и готовился уничтожить противника, посягнувшего на его владения.

— Аким Варлаамович прав! Я тоже заметил! — крикнул прямо в ухо Дениске Якушка. Он незаметно от Евсея Карповича взобрался на другое плечо.

— Пусти! — визжал Акимка. — Пусти! Пусть он меня только зацепит!

— Всех зацепит! — крикнул Якушка. — Вытяни руку, хозяин, левую, вперед! И нож держи наготове! Ну, пошли, молодцы!

Евсею Карповичу было неприятно, что молодой этак вот раскомандовался. Но он не мог не видеть Якушкиной правоты — нужно как-то удержать гуляющий глаз, чтобы Дениска сумел нанести удар.

— Не бойся, хозяин! — только и успел он выкрикнуть.

Домовые побежали по вскинутой руке навстречу вихрю. И тут же были им подхвачены…

Дениска, отскочив, видел, как кувыркаются все трое, поднимаясь выше и выше, как норовят добраться до туманного ока. И когда Евсей Карпович одвременно с Якушкой закрыли собой то загадочное око, Данилка собрался с духом и метнул нож.

Вихорь замер. И медленно-медленно стал осыпаться.

Сперва полетел мелкий мусор с самого верха. И Акимке, который успел дернуть за петлю и теперь повис вровень с верхушкой вихря, стало видно — эта верхушка округлена, как человеческая голова, а ниже — хотя и сильно покатые, однако ж плечи.

Якушка и Евсей Карпович, оказавшись по ту сторону вихря, друг от друга отпихнулись и тоже дернули петли. Они были так заняты своим стремительным приземлением, что не заметили самого любопытного — как смерч, опадая, на одно мгновение принял совершенно человеческие очертания.

А Дениска замер, уставившись на пылевого призрака. Призрак же зажимал полупрозрачной лапой бок, и наземь, туда, где валялся нож, падали капли неожиданно темной крови.

Его лицо, все из крошечных серых точек, не выражало боли. Оно… осыпалось… исчезало… вот уже совсем исчезло…

Неподвижное око, обращенное к Дениске, оказалось обычной, большой и круглой дыркой. Сквозь него было видно дома за спиной призрака, и сараи, и обочину, и деревья, видно даже более отчетливо, чем на самом деле.

Пока Дениска встряхивался, не веря глазам своим, и плечи призрака потекли, и руки. Миг один — и на дороге остался лишь окровавленный нож, чуть присыпанный серой пылью. Да повисшая в воздухе мелкая пыльца распространилась во все стороны…

— Убили, что ли? — хрипло спросил Дениска.

— Опомнись, хозяин! Гнездо брать надо! — закричал Евсей Карпович. И, подобрав хворостину вдвое себя длиннее, со скомканным платком подмышкой, первый поспешил туда, где, по его мнению, было это самое гнездо. Он обязательно должен был показать молодежи, что не она тут главная.

Еще одна песчаная струйка выбежала навстречу — но Евсей Карпович перешиб ее хворостиной.

— Оттуда, оттуда бежала! — заорал Акимка.

И минуту спустя домовые уже вбегали в распахнутые ворота.

Двор, куда они попали, был обычным деревенским двором, достаточно просторным и вместе с тем достаточно захламленным. Хозяева, уходя, бросили все то, чего не требовалось для городской жизни.

Но если прочие дома были по крайней мере заколочены — мол, не зарься на добро, ворюга, жильцы ушли ненадолго и непременно вернутся, — то тут не только ворота — и окна, и двери были нараспашку.

— Так вот оно — гнездо, что ли? — удивился Якушка. — Кто же в нем засел? Эй, подлая душа! Выдь, покажись!

Никакая подлая душа, понятное дело, не вылезла.

— А не подпалить ли с четырех углов? — сам себя спросил Якушка и повернулся к Дениске: — Хозяин, у тебя зажигалки не найдется?

— Зажигалка есть, — отвечал, стоя в воротах, Дениска. — Только ведь пожар тушить придется, чтобы на другие дома не перекинулся.

— А так было бы ладно — разом истребить эту нечисть! — затосковал Евсей Карпович. — Подпалим, а? Может, она от дыма выскочит?

— А может, в подполье отсидится, — предположил Акимка. — И опять колобродить примется.

— Нет, колобродить ей мы больше не дадим, — серьезно сказал Дениска. — Пойду погляжу, что же там такое.

— Нож, нож возьми, хозяин! — и, для пущего уважеиия, Евсей Карпович добавил: — Денис Алексеевич!

Дениска достал из сумки еще один, уже непонятно который по счету нож, а сумку поставил наземь. Долго смотрел на приоткрытую дверь, за которой стоял черный мрак.

— А может — все-таки подпалить? — осторожненько спросил Якушка. — Так оно надежнее будет…

— Если со мной что случится — в сумке мобилка. Ты, дед, сумеешь Сашке Гольтяеву позвонить? — поинтересовался Дениска.

— Да уж сумею. Сто раз видел, как звонишь, хозяин.

— И номер помнишь?

— Так он же в мобилке, в памяти есть.

— Ну, смотри… — и Дениска взошел на крыльцо.

Он заглянул в сени, подождал, вошел. Домовые подобрались поближе.

— Надо было там палкой пошевелить, — запоздало сообразил Якушка.

— Нишкни… — велел Евсей Карпович. Домовые замерли, прислушиваясь.

— Эй, заходите! — позвал Дениска.

— А что ты там нашел, хозяин? — спросил домовой.

— Да в том-то и дело, что ни хрена не нашел! Пусто тут!

— Может, эта зараза не в доме? Может, в хлеву угнездилась? В сарае? А вон еще яма какая-то! — загомонили домовые. — А это что под навесом, бочка? Так она в бочке сидит!

Дениска вышел на крыльцо.

— Ничего не понимаю, — пожаловался он. — Как входил — прямо нутром чуял, что здесь этот вражина. Вошел — пусто… Может, вы разберетесь?

— Пошли, молодцы, — приказал младшим Евсей Карпович. И сам двинулся вперед, выставив перед собой хворостину.

В сенях пол был гадкий — словно какую-то липную дрянь разлили. И вонючий — как если бы хозяева всякий раз не успевали до нужника добежать.

В комнате было не лучше. Пух от давно разоренной перины покрыл пол вперемешку с бумажками, стружками, тряпками. А стены…

Жаль было глядеть на эти еще совсем прочные стены. По ним угадывалось, какая жизнь тут шла в незапамятные времена, когда тут жили люди домовитые, при которых каждая вещь знала свое место. По потертостям на обоях Евсей Карпович определил, где стоял шкаф, где висели полки, где — зеркало. И нашел то место в углу, где на треугольной полочке когда-то стояли образа.

— Совсем еще хороший дом… — прошептал он. — Как же можно, чтобы в этом доме никто не жил?.. Нельзя же его такого врагу на потеху оставлять…

И задумался.

Тут только вспомнилась бабка Бахтеяровна, сказавшая: «а дельце-то у вас — пустое».

Пустое?

Дом она, что ли, имела в виду?

Так не дом же вихри-то насылал! И не простые — хищные вихри, несущие смерть домовым, а коли припечет — то и человеку?

— Что скажешь, дед? — спросил Дениска. — Чуешь ты здесь нечисть? Может, она в погреб забилась? Рану зализывает?

— Нечисть тут есть… — пробормотал Евсей Карпович. — И тут она, и не тут…

— Загадками говоришь, дедушка.

Якушка с Акимкой, услышав странные слова Евсей Карповича, тут же полезли в подполье.

— Пусто! — крикнули они оттуда. — Только банки пустые, да ящик для картошки, да солома гнилая!

— Так куда же эта тварь подевалась? Может, мы дом перепутали? — Дениска был настроен решительно и двинулся было к порогу, но Евсей Карпович заступил ему путь.

— Все верно, — сказал домовой. — Тот самый дом, гнездо, стало быть…

— Ну и откуда же, в таком случае, вихри берутся? Что их… — сердитый Дениска задумался на миг и выпалил неожиданное для себя слово: —… порождает?!

Он сам себе не желал признаваться, насколько напугал его большой вихорь.

— А вот то и порождает… — Евсей Карпович обвел мохнатой лапой все замусоренное и пропитанное полнейшей безнадежностью пространство. — От пустоты они заводятся, хозяин.

— То есть как — от пустоты? — забеспокоившись, в своем ли рассудке старый домовой, Дениска даже опустился перед ним на корточки. — Так нам что — все это примерещилось? И никто никого не убивал?

Акимка с Якушкой выглянули из подпола.

— Точно — пустота, — подтвердил Акимка. — Сколько живу, а такой злобной пустотищи еще не видывал!

Якушка же, более толстокожий, пожал плечиками — он ничего такого в доме не учуял.

— Это чья-то пустая душа, не иначе, — тихо сказал Евсей Карпович. — От пустоты своей умом тронулась… Царствие ей небесное…

— Так мы душу, что ли, убили? — прошептал озадаченный Дениска. — А кровь откуда?

— Сама себя она пустотой своей убила, — загадочно отвечал Евсей Карпович. — Тело-то может, и двигается. А душа — нет.

Он подумал, выстраивая речь, и продолжал:

— Пустой душе ни любви, ни дружбы, ни ласки — ничего не надо, потому что она всего этого не понимает. Ей чем-то себя занять охота. Вот эта душа и слоняется по пустым, как она сама, местам. Иные ей не подходят. И развлекает себя, как умеет. А что она умеет? Вредить разве что. Поймает беззащитного, погубит — и то ей в радость. Ей кажется, что это она свою силу являет. И чудится, будто в ней той силы — через край.

— Вон ты как загнул, дедушка. А с кровью как быть? — не унимался Дениска.

— Не знаю, еще не придумал. Наверно, тот, кто свою пустоту сюда напустил, с ней крепкой ниточкой связан. И пока по сердцу до крови не царапнет — будет этой дурью маяться. А может, и нет…

Евсей Карпович побрел по комнате, шевеля бумажки и перышки, заглядывая под ободранные обои, словно чаял найти там эту царапнутую душу.

— Стало быть, поселилась тут пустота и защищается, как умеет, — уточнил Дениска. — Это, допустим, понятно. А чего она тогда на домовых мораторий объявила, эта твоя пустота?

Евсей Карпович только рукой махнул. За него ответил Акимка.

— Мешаем мы ей, наверно. Мы же всегда при деле, хозяйничаем, прибираемся. А ей, наверно, вот такое запустение нужно, чтобы поселиться.

— Все равно насчет крови непонятно, — начал было Дениска, и тут Евсей Карпович завизжал.

Визжал и топал он долго — и потому, что возмущение требовало выхода, и чтобы младшим показать — вот как злиться полагается.

— А остальное ты понял? Все остальное понял, да, хозяин?! Как можно свой дом бросать — понял? Как свою землю пустоте отдавать — понял? Мы, домовые, народишко простой — и то за дом держимся! Дом — это все! А как уходить, двери нараспашку оставя, — понял? А как скитаться непонятно где, чтобы вместо дома — одно название, понял?! Кровь! Да пусть бы из того, кто эту пустотищу развел, как из резаной свиньи, хлестало!..

Он зашипел и кинулся в какую-то черную щель. Оттуда полетела пыль, бумажки, какие-то зернышки.

— Ты чего, дед?!

— Прибираюсь! Не могу этот раздрай видеть!

— Ты что, поселиться тут решил?

Из щели появилась взъерошенная рожица домового.

— Ты, хозяин, гляжу, и впрямь ничего не понял! Эй, молодцы, а вы что встали? Яков Поликарпович, тащи старую газету! Аким Варлаамович, метлу сооруди! Нечего прохлаждаться! А ты, Денис Алексеевич, ведро бы поискал, воды принес.

— Думаешь, так мы тут порядок наведем? — имея в виду нечисть, гуляющую в виде вихря, спросил Дениска.

— Вот именно — порядок! Его-то пустота и боится. Вдругорядь не заведется!

— А ты, Евсей Карпович, откуда знаешь? — полюбопытствовал Акимка.

Домовой некоторое время молчал.

— Сказать, что знаю, — так нельзя. Это бабка Бахтеяровна, поди, все на свете знает. Я так понимаю — ясно?!

И для внушительности топнул.

Дениска знал, что домовой присматривает у него в квартире за порядком. Но он, понятное дело, никогда не видел, как трудится разъяренный домовой. Тут же их было трое, и работой они увлеклись не на шутку. Правда, сами навесить полусорванные двери они не могли. Да и большую доску пришлось искать по задворкам Дениске.

Вычищенный дом они закрыли, а дверь заколотили, чтобы всякий видел — хозяева могут вернуться, и пустоте сюда ходу больше нет.

Дениска распахнул сумку — мол, полезайте, труженики.

— Погоди, хозяин! — попросил Евсей Карпович. — Нехорошо отсюда второпях уходить. Надо еще то семейство домовых поискать, о котором Таисья Федотовна толковала, и бобыля Никишку. Как знать — может, и живы?

— Опять же, ножи собрать, песочком оттереть, будут как новенькие, — напромнил Акимка. — Ты же их, Денис Алексеевич, на время брал, нехорошо грязные отдавать.

И они поспешили, ушли друг за дружкой в густую траву, и Дениска слышал, как они перекликались на соседском огороде, как звали деревенскую родню, да только не дозвались.

А потом они зашуршали в сухом бурьяне совсем близко.

— Отвернись, хозяин, мы в сумку полезем, — сказал Евсей Карпович. — Война кончилась, теперь правила соблюдать будем. По правилам человеку показываться — нехорошо, грех.

Дениска отвернулся и услышал возню. Зазвякало — это домовые укладывали ножи. Наконец, Якушка сообщил, что можно двигаться.

— А вот как у вас, у людей, делается, если мужик девку с приплодом оставляет? — спросил он из сумки, когда Дениска шагал к оставленному мотоциклу. — А то вот Тимофей Игнатьич от Маремьянки сбежал, а это — непорядок.

— Вернемся — разбираться будем, — пообещал Акимка.

А Евсей Карпович ничего не сказал. Он очень устал и задремал в углу сумки. Как сквозь сон, он слышал объяснения Дениски и думал о том, что давно пора почистить парню компьютерную мышь. Опять же, мышиный коврик поистрепался, нужен новый. И у разгильдяя Лукулла Аристарховича тараканы на развод остались — чего доброго, опять по всему дому побегут, так что нужно загодя все щели прикрыть заговорами… есть старый, да что-то выдохся, а вот недавно Матрена Даниловна новый сказывала… и платки вернуть…

Тут слова заговоров у него в голове смешались и он уснул.

Рига 2004

Кладоискатели рассказ

Пламя было желтоватое, бледненькое, и человек бывалый, в лесу не раз кормившийся и ночевавший, подивился бы — это что ж нужно в костер кинуть, чтобы такого диковинного цвета огонь получить?

Тот же бывалый человек, увидев блеклый полупрозрачный костер, кинулся бы опрометью прочь, теряя шапку с рукавицами, крестясь и отплевываясь, и долго бы потом рассказывал, как набрел на нечистую силу. А для чего нечистой силе такое затевать? А дураков в болото заманивать! Оно же, болото, как раз тут и есть, сойдешь с тропы — и уже топко.

А вот если у кого хватит смелости подойти — то и увидит тот отчаянный, что никакого огня нет — а стоит блеклое золотистое сияние над кучкой тусклых монет. А что с играющими языками — так это мерещится. Вблизи монеты словно в желтом пушистом сугробчике лежат.

Но это еще не все. Сев перед золотой кучкой и глядя сквозь мнимый костер, увидишь по ту сторону человека, мужика или бабу, совсем обыкновенного, тоже на земле сидящего, только одетого н совсем старый лад. И улыбнутся тебе оттуда попросту, без окровавленных клыков и прочей дури, которую горазды кричать заполошные бабы, набредя в вечереющем лесу на особо выразительную корягу или выворотень.

Так вот — то, что издали казалось пламенем, было желтоватое и бледненькое, однако прекрасно освещало мрачноватую под густым потолком из еловых лап поляну и девку на ней, ворошившую палкой монеты, словно уголья, чтобы поскорее прогорели.

Девка и сама была бледновата, нос — в веснушках, волосы же, собранные в недлинную и толстую косу, — рыжие, поярче огня, не пронзительного, а вполне приятного цвета. И она тихонько пела «подблюдную», хотя была тут в полном одиночестве, без подружек, и до святок оставалось почитай что полгода.

— Уж я золото хороню, хороню, чисто серебро хороню, хороню, — печально выводила она. — Гадай, гадай, девица, гадай, гадай, красная, через поле идучи, русу косу плетучи, шелком первиваючи, златом приплетаючи…

Хрустнуло — девка подняла голову и нисколько не удивилась тому, что из темноты вышел к ней белый рябоватый конь. О таких говорят — в гречке. И эта гречка, бывает, проступает только к старости.

— А, это ты, Елисеюшка? — только и спросила. — Опять не получилось?

— Устал я, Кубышечка, — отвечал конь Елисей. — Которую ночь так-то по дорогам шатаюсь. Повзбесились людишки! Раньше-то как? Увидят коня — и тут же ему хлебца на ладони — подойди, мол, голубчик! И по холке похлопают! А сейчас — словно сам сатана из куста на них выскочил! Шарахаются, орут, бежать кидаются! Точно дед Разя говорит — последние дни настали…

— А все через гордость свою страдаешь, — заметила Кубышечка (причем это прозвище оказалось ей вовсе не к лицу, была она не толще, чем полагается здоровой девице на выданье). — Тогда и надо было в руки даваться, когда тебя хлебцем приманивали. А ты все перебирал, перебирал! Того не хочу да этого не желаю! Тот тебе плох да этот нехорош! Вот и броди теперь, как неприкаянный!

— А ты — не через гордость ли? — возмутился конь.

— Я не гордая, я — разборчивая. Девушке нельзя с первым встречним, — спокойно объяснила Кубышечка. — Глянь-ка — сохнут? У тебя нюх-то острее моего!

И выкатила коню под копыта несколько золотых копеек. Кстати сказать, это были денежки с именем и образом несостоявшегося русского царя — польского королевича Владислава, который случился как раз после Дмитрия Самозванца. Только его советникам и взбрело на ум переводить золото на копейки.

Елисей наклонил красивую голову и обнюхал монетки.

— Зря беспокоишься, давно все просохло. Вранье это, будто золото от сырости плесенью покрывается.

— Вранье не вранье, а просушивать надо. Серебро, кстати, тоже.

Конь задрал голову и поглядел на небо.

— Утро уже…

— А когда и сушить, как не утром, на солнышке?

— Ну, уговорила.

Елисей встряхнулся, и тут же раздался звон. Рядом с золотой кучкой образовалась серебряная и принялась расти, мелкие кривые черноватые монетки словно бы зарождались в воздухе на уровне конского брюха и падали ровненько, образуя нечто вроде большого муравейника.

— Ишь ты! — похвалила Кубышечка. — Ты из всех из нас, погляжу, самый богатый. А вот фальшивая, глянь! Выбросить бы!

— Выбрось, коли умеешь! — буркнул конь. — Нет, им всем вместе лежать на роду написано, пока не отдамся. А тогда пусть уж хозяин разбирается!

— Разберется, как же! Не смыслят нынешние в серебре-то…

Конь согласно кивнул.

— И кладов теперь не прячут, — добавил он. — Вот любопытно — как же они деньги-то в смутные времена хранят?

— А может, и прячут… — Кубышечка призадумалась. — Прячут, да нам не докладывают.

— Кабы прятали — мы бы знали. Всякий новый клад полежит-полежит, да и выходить начинает. Скучно же лежать-то!

— А коли в городе? Закопают его, бедненького, на огороде, у колодца, ему и выйти-то страшно! — Кубышечка вздохнула. — Там-то народу густо, человек и не захочет, а рукой притронется — и вот он, клад, бери его, собирай в подол! Не то что у нас, в лесу!

— Ты бы вспомнила, кто нас с тобой схоронил!

— А чего вспоминать — лесные налетчики!

— А городской-то клад честным человеком положен. да-а… Чего ему шататься, хозяина себе высматривать? У него законный хозяин есть, и с наследниками! Это нам — в такие руки угодить, чтобы тем разбойные грехи замолить…

— А ты действительно такого человека ищешь, чтобы… — Кубышечка не договорила, но Елисей понял.

— А ты-то разве не ищешь? Вот идет он по дороге, а ты из кустов глядишь и думаешь себе: э-э, дядя, тебе не то что золото, тебе медный грош доверить нельзя, сейчас в кабак с ним побежишь! Ты же не всякому являешься? Ты же…

Тут конь поставил уши, пошевелил ими и опознал еле уловимый шум.

— Дедку нелегкая несет…

— Горемыка он, Елисеюшка.

Дед и на дорогу не выходил — бесполезно было. Его заклял редкой изобретательности подлец: на того заговорил, кто сумеет взлезть на сосну вверх ногами, имея при этом в руках мешок с пшеницей. Сам подлец уж триста с хвостиком лет, как помер, а дед остался горьким сиротой. Кабы он знал о существовании мартышек и о том, что есть мастера их обучать, то уж додумался бы, как подать о себе весточку такому мастеру. Но из живности он видывал только деревенскую домашнюю скотину.

От безнадежности дед стал выдумывать несообразное и величаться перед прочими кладами. Мол, вас кто положил? Мелкая шушера и подзаборная шелупонь вас клала, какие-то не шибко лихие Ерошки и Порфишки, а меня — сам Степан Тимофеевич!

Ему сперва отвечали — опомнись, дед, какой Степан тебе Тимофеевич? Он по Волге ходил, там на берегах свои клады прятал, а где тут тебе Волга? Тут — речка Берладка, в нее Степанов струг и не втиснется, берега порвет! И не станет Степан городить ерунду про сосну и мешок с пшеницей. Он, сказывали, попросту заговаривал: кто берег с берегом сведет, тот и клад возьмет. А пуще того — стал бы Степан унижаться, землю рыть ради такой мелочи, как горшок меди, в котором хорошо если четверть серебра наберется?. С серебром, правда, странная закавыка — есть несколько не просто иноземных, а испанских крупных монет, называемых «песо», но не отчетливой мадридской или же толедской чеканки, а небрежной, по которой и можно узнать деньги из заморских владений Испании. Эти-то песо дед и положил в основу своего вранья, нагло утверждая, что Степан Тимофеевич взял их в Персии. Опровергнуть его ни у Кубышечки, ни у Елисея, но у Алмазки, ни у Бахтеяра-Сундука никак не получалось…

Кончилось тем, что прозвали неугомонный клад дедом Разей и предоставили ему молоть языком вволю. Но, когда уж слишком завирался (сообщил как-то, что стережет его та самая утопленница-персиянка, но показать ее не сумел), молча расходились и укладывались каждый в свое место: Елисей — под здоровый выворотень, Кубышечка — под приметную, о трех стволах, сосну, Алмазка — вообще в пустое дерево, на самое дно сквозного дупла. Ему-то много места не требуется, полуистлевшему кожаному мешочку с самоцветами…

Дед Разя прибыл на поляну и обозрел общество.

— А где бусурман? — так он звал Бахтеяра, напрочь не желая слышать объяснений, что при царе Михайле и крещеный человек мог таким именем зваться, потому что тогда у всякого по два имени обычно было, церковное и родителями данное, а иной человек и третье от добрых людей получить удостаивался, и четвертое даже, и во всех бумагах тем четвертым писался ничтоже сумящеся. Вот и Алмаз — тоже русское имя, ничем не хуже какого-нибудь Варсонофия.

Но дед, свято выдерживая характер, показывал себя верным сподвижником Степана Тимофеевича, который басурманского духа не переносил, вот разве что девкам делал известную поблажку.

— Бахтеярушка три ночи подряд выходил, отдыхает, — ответила Кубышечка. — Полнолуние же, самое время.

— Полнолуние ему… — проворчал дед. — А что с бусурмана взять! Шатается, всякому себя предложить норовит! Небось, такого же, как сам, бусурмана ищет! Они-то друг дружку чуют!

Елисей, не поворачивая головы, скосил глаз и стал подтягивать левую заднюю к брюху. Как-то, бродя в надежде найти себе хозяина, он вышел к табуну и увидел, как хитрая кобыла, обороняя сосунка от молодого и бестолкового жеребчика, неожиданно лягнула не назад, а вбок. Ухватка ему понравилась, он опробовал ее на досуге и теперь только ждал, чтобы дед Разя договорился до такой дурости, за которую следует поучить.

Дед ждал словесной отповеди, чтобы ввязаться в склоку, но не дождался. Кубышечка преспокойно ворошила свое золото и Елисеево серебро. И то — за столько лет научишься не обращать внимания на старого бузотера…

— И развелось же этих бусурман, — не совсем уверенно молвил дед. — Черномазых этих, носатых… Вот ты, Елисей, к примеру, белый — потому что ты — серебро. Кубышка — рыжая — золото. Я — пегий, во мне всего понамешано, что Степану Тимофеевичу под руку подвернулось. А черные-то — с чего? Что у них в самой сути? А? Вот то-то!

— Степан-то Тимофеевич, сказывали, сам был чернее воронова крыла, — заметила Кубышечка. — Он из казаков, у них это — обычное дело. Елисей, забирай серебро, просохло. И спать ложись!

Она повысила голос, увидав, что конь изготовился к нападению. Кубышечка драк не любила, да и какой смысл затевать драку тем, кто обречен сосуществовать на крохотном пятачке вблизи опушки? Вот кабы можно было навеки разбежаться — иное дело…

— Да и ты бы отдохнула, — сказал на это Елисей и потрогал монеты копытом. Они взмыли дрожащим облачком — и не стало их, а на конских боках вроде бы прибавилось черноватых крапин.

Кубышечка стала горстями накладывать золото себе за пазуху. Дед Разя, вытянув шею, попытался туда заглянуть. Кубышечка повернулась и показала деду кулак:

— Не про тебя растила!

С тем и ушла с полянки, а конь, нехорошо поглядев на смутьяна, — за ней.

Дед Разя сел, прислонился спиной к сосне и очень глубоко вздохнул. Душа просила песни. Но не простой, а такой, чтобы всем показать, кто тут хозяин.

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписныя острогрудыя челны! — самозабвенно заголосил он, именно так, на старинный лад, и выпевая: «острогру-у-удыя.»

Причем врал дед более чем безбожно, а даже так, что уши в трубочку сводило.

— Да что ж это за наказанье! — раздалось из буерака. — Дед, ты хоть вздремнуть дашь?

— Ай за выворотень возьмусь! — добавил крепкий басок откуда-то снизу, от древесных корней. — Так припечатаю — еще на семь сажен в землю уйдешь!

— А и не больно нужно… — проворчал дед, имея в виду, что вовсе не мечтает отдаться какому-нибудь бусурманину, а лучше будет лежать на глубине семи и даже более сажен, гордый и независимый.

Потом он в одиночестве выложил в солнечное пятно на просушку медь и испанское серебро. Дважды вслух счел деньги, получая от звучащих чисел удивительное наслаждение. А там и вечер наступил.

Летний вечер — долгий, даже не понять, когда начинается. Но он уже начался, когда на самом краю опушки, за малинником, начался какой-то подозрительный треск с криками вперемешку.

Не просто из любопытства, а чтобы потом рассказать увиденное и тем возвыситься среди прочих кладов, проспавших самое занятное, дед Разя поспешил на шум. То, что он увидел, изумило его до самой селезенки.

Он, понятное дело, опоздал. Главная шумиха завершилась, участников разнесло по всему малиннику, и теперь они осторожно выбирались и сходились, считая потери и ругаясь безобразно. Вдали исчезал рев, в котором можно было разобрать три голоса. Дед называл эти колесные средства самоходками и всякий раз дивился их скорости. Еще две черные самоходки он увидел у обочины.

— Забили стрелку, называется, так-перетак! — шумал толстый дядька в длинном, аж по земле волочился, кожаном армяке. — Что же нам теперь с ними делать?..

Дед вытянул шею и понял, в чем беда. Толстый дядька сверху вниз глядел на другого, лежащего. Лежащий, тоже весь кожаный, уже не шевелился. Неподалеку обнаружился другой покойник. Перед ним стоял на коленях наголо стриженый парень, щупал ему запястье, прикладывал ухо к груди.

Третий живой выглядывал из-за самоходки. Четвертый был в ней, откуда-то подавал голос и пятый.

Дед понял: эти люди не знают, как быть с мертвыми. Почему-то они считали невозможным погрузить тела в самоходки и отвезти к родне, чтобы похоронили как полагается, отпев в церкви и закопав на кладбище.

— Потолковали, блин! — вот и все, что было сказано о причине их смерти.

— Так лес же рядом!.. — вот и все, что было сказано о похоронах.

Потом заспорили: просто уложить в кустах, или прикопать, чтобы случайно никто не набрел и поднял шум.

Стриженый парень пошел поглядеть, нет ли природной ямы, куда можно закинуть покойников и присыпать сверху лесным мусором. Тут деда Разю осенило.

— Сюда, сюда, голубчик ты мой… — беззвучно зашептал он, даже руками делая так, как бабушка, приманивая делающего первые шаги внучка.

Кожаный голубчик уловил призыв и пошел, как велено. Вышел он к ручейку, протекавшему в узкой ложбинке с крутыми краями. Спуститься туда было непросто, если не знать нужных мест. А как раз у одного такого места вода подрыла берег, образовав обрыв.

— Сюда, сюда… — тыча пальцем в неглубокую пещерку, умолял дед. — Ах ты, соколик мой! Понял!..

Парень поспешил к своим.

— Там и копать не нужно! — объяснил он. — Сверху топнуть — берег на них и оползет!

— В трех шагах, говоришь? — спросил старший.

— Ну, в четырех!

— Ну… — старший махнул рукой, словно показывая: такова, знать, ваша судьба, бедолаги…

Оба тела донесли до ручья, скинули вниз и, потоптавшись, добилась желаемого — земля на них рухнула и похоронила.

— Царствие вам небесное, — горестно сказал один из участников этих странных похорон.

Потом они уехали, а дед, приплясывая, махал им вслед рукой.

— Соколики мои, светики, голубчики сизокрылые! — выкликал он. — Вот потешили старика! Вот порадовали! Ах, кабы ночь поскорее!..

Он исхитрился заманить похоронную команду как раз к тому месту, где был прикопан черный горшок с медью и испанскими песо. То есть — добыл себе настоящих, как у почтенного клада, молодых и резвых сторожей!

Впрочем, возни с ними хватило…

Сторожа никак не хотели понимать, что теперь они уже покойники. Очнувшись ночью и выругав тех своих сотоварищей, что бросили их в лесу, сторожа засобирались домой. Деду Разе обещали дать по шее, если не перестанет путаться в ногах.

— Да вот же вы, вот! — дед, чуть не плача, тыкал пальцем в обрушенный берег. Наконец сторожа, чье зрение было уже не плотским, бренным, а бессмертным и проникновенным, увидели сквозь землю два погребенных неживых тела.

Осознав, что домом их стал берег ручья, к тому же — вечным домом, оба молодца полезли в драку — решили наконец выяснить, кто в этом безобразии виноват. Навешав друг другу бестелесных тумаков и запыхавшись, они поняли — все бесполезно! Один принялся громко и замысловато выражаться, другой сел и заплакал. Тогда дед Разя выбрался из кустов и принялся обоих утешать.

— А клад-то сторожить — разлюбезное дело! — объяснял он. — От всех в лесу уважение. Кто ни сунется — хоть что с ним делай, ты перед законом чист!

О том, что сам он в силу дурацкого заклятия ни в каких сторожах не нуждается, дед благоразумно умолчал.

— Так ты, выходит, тут основной? — догадались молодцы.

— А кто ж еще! — дед, понятно, приосанился и выставил бороденку позадорнее. — Меня сам Степан Тимофеевич клал! Не абы кто!

— Степан? Тимофеевич? Это из которых? — недоверчиво спросил один сторож.

— Это синякинская группировка. У них там папу Степаном звали, — отвечал другой. — Так ты под синяками, что ли, ходишь?

Дед вытаращился, как не случалось ему таращиться за три сотни лет лесного житья.

— Чему вас только отцы-матери учили?! — горестно возопил он. — Ироды неотесанные! Аспиды бестолковые!

Молодцы переглянулись.

— Ну, ты объясни по-человечески, что ли?..

Дед усадил сторожей перед собой и принялся объяснять.

— Степан Тимофеевич лихой казак был! Собрал таких, как вы, молодцов, посадил на струги — и вниз по Волге! Понизовые города брать!

— С братвой, что ли? — обрадовались сторожа.

— И брал он там золото и серебро, и жемчуг кафимский, и лалы персидские, и бирюзу, и самоцветы, и шелка, и парчу!.. — закатив глаза, перечислял дед. — А бусурманов в воду спускал! Всех топил, кто попадется!

Насчет золота и бусурманов молодцам понравилось.

— У нас тут и свои бусурманы имеются. Алмазка да Бахтеярка. Выбьем их из леса вон — сами хозяевами будем! — сам себя от восторга плохо разумея, неистово соблазнял дед.

— Выбьем! — согласились сторожа. А над чем хозяевами — спросить позабыли. Дед же, в котором внезапно проснулась государственная мудрость, им этого растолковывать не стал.

* * *

— А мы-то его жалели! Мы ему ни в чем не перечили! Думали — раз он из нас самый бедненький!..

— Это кто из вас самый бедненький?! Степана Тимофеича клад?!.

Попытка деда Рази прийти к власти в лесу напоролась на яростное возмущение Кубышечки. И переговоры свелись к бешеной ругани между ними двумя. Елисей, Бахтеяр-Сундук и Алмазка, с одной стороны, стояли понурившись. Они продумывали слова деда об исторической справедливости — кто его знает, а вдруг и впрямь к нему великий атаман руку приложил, вот ведь и сторожа объявились, так, стало быть, он-то в итоге и должен сделаться главным. Еще их наконец-то смутили заявления о бусурманах, которым не место в лесу, где пребывать изволит клад Степана Тимофеевича. Одна только Кубышечка ничего не обмозговывала, а лезла в склоку отчаянно и бесстрашно.

А два сторожа, с другой стороны, стояли хмуро, всем видом показывая, что сила — в их мускулистых руках. Дед, правда, до того уже договорился, что и сторожей уложил с ним рядом Степан Тимофеевич. Но, поскольку он не сумел объяснить своему приобретению, когда жил и сколько лет назад погиб позорной смертью обожаемый им атаман, то приобретение и не возражало. Одна лишь Кубышечка, помнившая то бунташное время, попыталась втолковать присутствующим, что разинские молодцы в черной коже среди лета не хаживали, бород не брили, потому что без бород — одни скопцы, с саблей чуть ли не спали в обнимку, а у этих сабли — где?.. Но сторожа половину из того, что она прокричала, не уразумели, вторая же половина их не смутила — мало ли чего рыжая дура наврет?

В чем будет заключаться дедова власть над лесом — тоже никто спросить не догадался. Власть имеет смысл тогда, когда подчиненные делают что-то для пользы хозяина. Другой лес завоевывают, к примеру, или этот обустраивают получше, или от злодеев берегут. То есть, власть нужна, когда что-то происходит. Краем рассудка дед это понимал — но понимал он также, что в лесу, где по триста лет клады лежат нетронутыми, ничего и происходить-то не может! И он мучительно думал, к чему бы свою неожиданную и разлюбезную власть применить, — и уже был близок к открытию…

— А сторожа твои к тебе непутем попали! — продолжала Кубышечка. — Помяни мое слово — их уже с собаками ищут! Найдут, откопают — что тогда делать станешь?

— Кто сейчас разинских казаков с собаками искать станет?! — не сдавался упрямый дед. — Вот теперь-то мы порядок и наведем!

— Что ж ты раньше их в дело не пускал?

— А незачем было! — догадался дед. — Теперь же вы меня так своим бусурманством допекли…

Он помолчал, разинув рот, поскольку его осенило. И завершил торжественно и грозно:

— И хочу я от вас лес раз и навсегла очистить к блудливой матери!

— От нас? Да ты, гляжу, совсем из ума выжил! Как это — от нас очистить? Мы же тут лежим! Откапывать ты нас, что ли, собрался да на дорогу выкидывать?

— Что лежит — то пусть лежит, и молодцы мои это стеречь будут. А бусурманский дух под корень изведу! — разумно рассудил дед Разя. — Вот он, бусурманский дух!

И указал молодцам на Бахтеяра-Сундука.

— Ты еще крикни — взы его, собаченьки! — подсказала бешеная Кубышечка.

— Да ты, дура, на него глянь! Нос крюком, сам черный! И еще похваляется — мол, я в лесу самый богатый! Похвалялся, а?

— Да что ж ты молчишь, Бахтеярушка?.. Кубышечка повернулась к давнему своему сотоварищу. Но тот лишь руками развел — мол, похвалялся…

— Нечего тебе в нашем лесу делать! — галдел дед. — Ишь, персидская бирюза! Булаты дамасские! Кто тебя сюда звал? Развел тут бусурманство — глядеть тошно! Испоганил нам лес!..

Собственно, против бирюзы дед ничего не имел. И был бы счастлив, если бы та бирюза попала в черный горшок с медью и испанским серебришком. Ему Бахтеяра страсть как хотелось сбыть с рук — и все это отлично понимали.

Да и Бахтеяр понимал не хуже прочих. Было в нем немало от того персидского купца, который возил товар из самого Тебриза и потому осиливал опасный путь, что голову на плечах имел толковую, один только раз и дал маху… Но молчал Бахтеяр, глядя в землю, а потом и сказал жалобно:

— А что, братцы, может, он и прав? Я ведь и точно что чужой… Звать меня сюда не звали… Может, он за дело обижается?.. Прости меня, дедушка, коли в чем виноват! Я же и в самом деле — черномазый!

— То-то! Все слышали?! — дед повернулся к сторожам, а потом победно уставился на Кубышечку. Она же от этого внезапного покаяния просто онемела.

— Бахтеяр, да что же ты? Или мы вместе трех сотен лет не пролежали? — возмутился Елисей. — Какой ты нам чужой?!

— А с тобой еще построже разговор будет! Ты почему конь?! Мы все — человеческого образа, а ты — конского!

— Ну и что? Вон иные клады в петушьем образе являются, иные — вообще в свинском! — возразил Елисей. — А то еще гроб выезжает!

— В свинском-то виде знаешь кто является? Это нечистый людям головы морочит! А вот ты объясни, почему ты в конском!

— Да изначально повелось! Само как-то вышло!

— Когда это — изначально?! Это не повелось, это ты нарочно выдумал — с копытами быть! А знаешь, кто с копытами? То-то!

Елисей, изумившись такому неожиданному навету, обернулся, ища помощи у соседей. Но Кубышечка стояла, словно не понимая происходящего, Бахтеяр-Сундук норовил пасть на колени, а самый с виду молодой, крепыш Алмазка, был занят тем, что удерживал его от этой дурости.

— Ты, дед, ври, да не завирайся! — не совсем уверенно крикнул Елисей.

— Ты еще перечить? — дед расхрабрился. — Ребятушки, слышали? Бей его, ребятушки!

— А вот я вас копытами!

Елисей заплясал на месте, готовый развернуться и ударить задними ногами.

Очевидно, один из сторожей когда-то имел дело с лошадьми. Он резко выбросил руку вбок — и вот уже в этой руке была сухая длинная ветка, и вот взлетела, и вот весомо хлестнула Елисея по крупу.

Если вдуматься — для здорового коня такой удар был немногим больнее комариного укуса. Но совершенно первобытный ужас охватил Елисея. Он кинулся прочь — напролом через кусты, подальше от страшной ветки! И опомнился довольно далеко от поляны, где во весь голос хохотал довольный дед Разя.

Дед уловил сущность власти.

Он мог вершить судьбами! Он мог изгонять и пускать обратно! Он мог требовать ползанья на брюхе перед своей особой! А какая от этого польза, да и будет ли она вообще, — дело десятое. Зато радости сколько!

Для того, кто триста лет прозябал в тени более значительных кладов, это было подлинным откровением.

— До всех до вас доберусь! — вопил дед Разя. — Все у меня в ногах валяться будете! Ты, Алмазка, хоть и бусурман, можешь оставаться. Только половину серебра ко мне перетащи. А ты, Кубышка…

— Что — я? Думаешь, Бахтеярку с толку сбил, Елисея прогнал, так и я — за ними? — возмутилась Кубышечка. И кинулась на деда с кулаками, да его заслонили сторожа.

Они отбросили девушку не жестоко, даже с некоторой осторожностью, однако она отлетела сажени на две и, не удержавшись, села в траву. Правда, сразу же вскочила.

На глазах у нее от ярости и унижения выстрелили слезы.

— Бахтеяр! Алмаз! Или вы не видите, что тут творится?! — крикнула она.

Тут Бахтеяр извернулся-таки и пал на колени, принялся биться лбом в мягкую землю:

— Прости бусурманина!.. Не своей волей я сюда лег — а меня злые люди положили!

Алмаз же отвернулся и замотал кудрявой головой, словно желая избавиться от наваждения этой ночи.

— Хороши! Мужики! Орлы! Тряпки вы! Не клады, а ветошь тухлая! Не хочу с вами лежать! Первому встречнему отдамся! — воскликнула Кубышечка. — Сил моих больше нет! Слышишь, дед?! Первому встречнему!

Вскочила и понеслась по тропе к дороге — отдаваться.

— Возьмут тебя, как же! — дед расхохотался, но никто его не поддержал. — Который год от тебя шарахаются! Кому ты, дура, нужна?!?

Кубышечка слышала эти издевки, но бега не прерывала.

Отдаться для нее значило — прекратить свое существование. Но, с одной стороны, на то и клад, чтобы попасть кому-то в руки и быть истраченным. А с другой — пожила она довольно. С того дня, как одичавший казацкий отряд, шастая по лесам, набрел на польский и разжился золотом, с той ночи, как атаман по одной покидал монеты в небольшую глиняную кубышку с узким горлом, прошло ни много ни мало — почти четыреста лет. И прожила их Кубышечка в полное свое удовольствие. Однажды чуть замуж не вышла.

Того молодца она повстречала довольно далеко от родного леса. Сказался сторожем богатого клада, положенного самим князем Дмитрием Шемякой и заговоренного на двенадцать молодцов и двенадцать жеребцов. Князь был лихой, смутьян и изменник, отчаянная голова, и не пожалел ни парней, ни коней — всех мертвыми уложил вкруг котла с крышкой, доверху набитого золотом, серебром, церковной утварью и жемчугом. Кладу же велел выходить из земли, когда рядом ляжет столько же свежих покойников.

Время было тихое — кладовая запись куда-то затерялась и никто не пытался взять клад, сторожа скучали. Сколько-то времени Кубышечка гуляла с женихом и даже собиралась вместе с ним поселиться при своем золоте — тому-то кладу и одиннадцати молодцов хватит. Но тут кладовая запись выплыла! Нашелся отчаянный человек, подбил двух соседних помещиков, началась суета. Пригнали каких-то кляч, привели под охраной какую-то кабацкую теребень, поставили, сказали нужные слова, а кладу-то что? Он по головам да по ногам счел — и начал из земли подыматься! Приведенные же, наоборот, стали уходить в землю. Поднялся великий крик. Перепуганные помещики, не докончив дела, дали деру, отчаянный кладознатец — за ним, а кабацкая теребень, понятно, следом. Но походы к кладу тем не кончились. Жених вынужден был денно и ночно сторожить, Кубышечка обиделась — поссорились, тем дело и кончилось.

А потом стряслось неожиданное — рубили просеку под какие-то железные сквозные башни, надо полагать — сторожевые, и набрели на клад с косточками вместе. Среди строителей оказался знающий — заплатил в соседней деревне попу, тот и отпел в церкви всех двенадцать молодцов. И перестали они являться!

Добежав до проселочной дороги, Кубышечка перешла на шаг. Время было такое, что на хорошего человека рассчитывать не приходилось, все хорошие люди давно спали. Но неподалеку была городская окраина, и молодежь из поселка бегала туда на какие-то шумные ночные посиделки с плясками. Кубышечка однажды подкралась послушать — и думала, что навеки оглохла, однако как-то обошлось.

Конечно, парни возвращались домой не поодиночке. Но Кубышечка знала еще одну особенность этих ночных игрищ — там выпивалось неимоверно много пива…

Ей до того жить не хотелось, что она была готова рассыпаться всеми своими золотыми копеечками — кстати, весьма редкостными, — перед пьяненьким недорослем!

Недоросль себя ждать не заставил — расстегивая на ходу штаны, вломился в кусты.

— Погоди, молодец! — молвила, протянув к нему руку, горестная Кубышечка. — Ты нужду-то после справишь! А сперва меня приласкай!

Не ласка ей была нужна, понятное дело, а всего лишь прикосновение.

— А!.. А-а!.. А-а-а!.. — отвечал налысо стриженый, с тонкой шейкой и узкими плечиками, с худенькими ручонками и тусклыми от ночной суеты глазками перепуганный молодец. У него от страха и непотребные-то слова из башки вылетели. И то — всякий скажет «А-а-а!..», увидев перед собой рыжую девку в древнем сарафане, окруженную легоньким, но вполне заметным золотым сиянием. Да еще выходящую из леса!

— Да ты не вопи, молодец… Ты приласкай… Не пожалеешь…

— Во глюк… — произнес, пятясь, недоросль.

Кубышечка поняла, что сейчас он кинется бежать.

И одновременно сообразила, как ей следует поступить. Нужно рвануть следом, выскочить на дорогу. где недоросля ждут товарищи. Ведь не все ли кладу равно, кому отдаваться — одному человеку или ватаге? А там-то, затесавшись с разбега в пьяноватую толпу, она своего добьется — уж кто-нибудь ее наверняка за плечо или за что иное схватит!

Так бы и поступила, на все махнув рукой, бедная Кубышечка, но две крепкие руки обхватили ее сзади и поволокли обратно в лес.

— Не смей! Дура! — прямо в ухо гаркнул Алмазка.

Надо сказать, успел он вовремя…

— А ты что тут делаешь? — напустилась на него Кубышечка. — Дед тебя из леса не гнал! Ступай к нему! Вылизывай ему трухлявую задницу!

— Сейчас — не гнал, а потом погонит. Ведь и я для него — бусурман, — отвечал Алмазка. — Вон Бахтеяр на ту опушку ушел, как жить будет — непонятно, ему ведь и прилечь теперь некуда. Слоняться круглосуточно, что ли, будет?..

— Дурак он! Нашел перед кем каяться! — отвечала сердитая девица. — Вот пусть и расхлебывает! Мы тут рядышком три, коли не больше, сотни лет пролежали! Это — наше законное место, пока хороший человек не попался. А Елисей-то каков! Сбежал! Дал деру!

— Кони — они все такие. На нем пахать можно, а он хворостины боится, — сказал Алмазка. — Знаешь что? Нужно нам кого-то на помощь звать! Сами с дедом не управимся.

— Экий ты умный! Управились бы и сами — кабы Бахтеяр с ума не сбрел да Елисей не сбежал! Нас-то четверо, а их-то трое всего! Или ты не мужик?

— Мужик, — согласился Алмазка, который уж век являвшийся семнадцатилетним пареньком, только-только нажившим мужской голос.

— И что же ты, мужик, молчал?

— Так я же — младший! — искренне веря в свои слова, заявил Алмазка. — Вы, взрослые, разбирайтесь, а мне вмешиваться нехорошо…

Кубышечка оглядела детину с головы до ног.

— Ага, — согласилась она. — Малютка. Дитятко наше неразумное. Заинька! Птенчик! Как деду из дупла выворотнем грозить — так мужик! Как прямо против него выступить — так дитятко!

Алмазка развел руками и шумно вздохнул.

— Лихо он повернул — бусурманов из лесу вон, — помолчав, молвила Кубышечка. Была она хоть шумна, да отходчива. И, раз уж не удалось сгоряча отдаться, следовало пораскинуть умом да что-то предпринять.

Она внимательно поглядела на Алмазку.

— Помощи искать, говоришь? А у кого?

— У других кладов.

— А ты про них знаешь, про другие? Был один — да и тот сгубили!

Вспомнив жениха, Кубышечка пригорюнилась.

— Так люди же их как-то ищут! А мы чем хуже?

— У людей — кладовые записи. Кладознатцы опытные! А нам как прикажешь клад искать? Нюхом? Да и где это слыхано? Чтобы мы — мы! — клад искали?!.

— А где слыхано, чтобы один клад другой в тычки из лесу вышиб? Я все думал, думал… Не может же быть, чтобы где-то не лежал клад с сильными сторожами!

— Чтобы лежал и молчал?

— А может, его так закляли! Ты же знаешь — по-всякому заговаривают. Один клад, сказывали, на дурака заговорен был. Чтобы, значит, только дурак его из земли взять мог.

— И что — долго пролежал? Дураков-то не сеют, не жнут — сами во множестве родятся!

Почему-то Алмазке показалось, что Кубышечка в него метит.

— Могу и не рассказывать, — буркнул он.

— Ну, коли тот клад все еще лежит — стало быть, нас дожидается. Дураками нужно было быть, чтобы проклятому деду потворствовать!

— А есть на время заговоренные, как я. Мне пятьсот лет лежать, потом только отдаться смогу. Если только хозяин сам за мной не придет.

— Заботливый тебя дядя поклал… Только нам от твоих баек не легче. Может, ближайший клад где-нибудь на Муромской дороге прозябает! И со сторожами своими вместе!

— А сказывали, на дальней опушке кто-то лежит, — почему-то оглядевшись, прошептал Алмазка.

— Что ж он к нам носу не кажет? — обиделась Кубышечка.

— Может, ему раз в сто лет выходить велено? — предположил парень.

— Кем велено-то?

На этот нелепый Кубышечкин вопрос Алмазка ответил так: поднес к губам палец и сказал «Тс-с-с…»

— А что, коли его поискать? — Кубышечка словно ожила. — Коли он раз в сто лет является, то, может, и силы накопил, и сторожа у него знатные? Поклонимся ему в ножки — поможет деда укротить! Пошли!

* * *

Не имея кладовых росписей, а полагаясь лишь на чутье, Кубышечка с Алмазкой отправились наугад. Они знали, что люди норовят привязать местоположение клада к приметному дереву или камню. Таким образом они набрели на Варвару Железный Лоб.

Этот клад являлся в образе своей хозяйки, немало нагрешившей бабы-разбойницы. Перед смертью Варвара в злодеяниях раскаялась и закляла клад диковинным образом: чтобы дался в луки только бабе, только по имени Варвара, только такой, что нравом тиха и богобоязненна, чтобы незабытно поминать разбойницу в молитвах и служить по ней панихиды. Все бы ладно — да только станет ли такая святая баба бродить по лесам с лопатой, домогаясь кладов?

Выслушав историю с дедовыми новообретенными сторожами, Варвара Железный Лоб (и точно, что железный, поскольку являлась в низко надвинутом шлеме-мисюрке с острым навершием и кольчужной бармицей до плеч) высказалась неожиданно и сурово:

— Дед прав! Покайтесь!

— Да в чем каяться-то? — удивились Алмазка с Кубышечкой.

— А в чем велит — в том и каяться!

— Да какие же они бусурмане, Алмазка с Бахтеяркой и конь Елисей? Свои они, триста лет в лесу пролежали!

— Вот в том пусть и каются.

Махнув рукой на свихнувшуюся Варвару, отправились дальше.

Маленький медный клад, надо полагать — крестьянский, выскочил на дорогу рябой курочкой. Алмазка кинулся догонять — и курочка рассыпалась, раскатилась полушками и денежками, редко где круглился бок огромного екатерининского пятака. Собираться обратно не пожелала — и Кубышечка с Алмазкой ползали по пыли, складывая в кучу всю эту мелочь, которой в итоге оказалось восемьдесят два рубля. Тогда только курочка соизволила явится в пернатом образе. О ближних кладах она ничего не знала, а сама спросила — скоро ли отменят ассигнации.

Кладоискатели решили уже, что про знатный клад со стражей лишь байки ходят, но жестоко ошиблись.

Он действительно лежал на опушке, являлся снежной белизны человеком в длинной рубахе. Как полагалось кладу, возник внезапно, потребовал, чтобы рукой прикоснулись, и встал, как вкопанный — обморока, надо думать, ожидал или безумных воплей пополам со смехом.

— Тебя-то нам, дядя, и надобно! — обрадовался Алмазка.

Клад сунулся поближе. Прямо весь подставился.

— Да погоди ты! — памятуя о рассыпавшейся курочке, вмешалась Кубышечка. И удержала Алмазкину руку. Рассыплется — и неизвестно, пожелает ли снова собираться…

Видя такую нерешительность, клад обиделся.

— Так я вам не надобен? Сто лет пролежал — еще сто лет пролежу!

С тем и растаял.

— Стой, дядя, стой! Свои мы! Свои! — с такими криками Алмазка и Кубышечка метались по опушке, заглядывая под каждый куст. Но клад крепко держал данное слово. И не отзывался, хоть тресни!

Эта неудача совсем подкосила кладоискателей. Не столь велик был лес, чтобы там клады десятками лежали. Можно было перейти в соседний, изрезанный просеками. Но соседний был чересчур обжит людьми. Главный его клад уже добыли, а второстепенный Кубышечке с Алмазкой не был нужен — они ведь искали сильного заступника, а не горшок меди.

— Выходит, придется нам первому встречнему отдаваться, — сказала Кубышечка и, предвидя возражения, сразу объявила: — Хоть запойному пьянице, а под дедом не буду!

— Ты его тут еще сыщи, первого встречнего, — буркнул Алмазка.

Забрели они в сущую глухомань, куда ни один человек среди лета добровольно не полезет. Вот осенью тут еще можно на охотников напороться, но осень-то далеко, а зловредный дед — близко…

— А знаешь ли, Алмазушка? Коли чего-то очень захотеть — так сбудется непременно! Вот я сейчас так сильно отдаться хочу…

Кубышечка сжала кулаки и отчаянно зажмурилась. Алмазка посмотрел на нее с немалым испугом — он и не подозревал, что желание отдаться проявляется таким образом.

— Тихо!.. — вдруг вскрикнула Кубышечка. И тут же прошептала:

— Алмазушка, люди…

— Где?..

Но теперь слышал и он. Не так чтобы совсем далеко, но и не близко пробирался кто-то по лесной тропе.

— Трое идут, — сказал Алмазка. — Ступают тяжко, тащат что-то… Мешки, что ли?..

— Может, клад хоронить идут?

Они переглянулись.

Это было бы просто изумительно!

Подстеречь волнующий миг хоронения клада, своими ушами услышать, какие теперь бывают заклятия! А потом, пожелав хозяевам скатертью дороги, вызвать новорожденный клад (коли втроем в мешках несут — значит, немалый!) и попросить о помощи!

Когда Алмазка и Кубышечка, выйдя потайными тропками наперерез троим парням, увидели их заплечные мешки, то даже за руки схватились. Мешки были знатные — так устроены, что выше головы торчали.

— Но куда же это их несет? — тихонько удивилась Кубышечка. — Вот дерево приметное! Тут бы и клали…

Очевидно, парни вышли в дорогу рано и уже притомились. Найдя подходящую полянку с поваленным деревом, они устроили привал. Костра разводить не стали, а вынули какую-то сухомятину и фляжку. За едой они совещались, но так, что трудно было их понять. Только и удалось уразуметь, что ищут какое-то совсем особое место. Наконец из бокового на мешке кармана достали и развернули широкий пестроватый лист.

Тут только до Алмазки с Кубышечкой дошло, что эти трое тоже, как и они сами, домогаются сокровищ.

— Гляди, гляди! Кладовая запись у них! — зашептал Алмазка. — По записи ищут!

— Наконец-то! — отвечала Кубышечка. — Теперь главное — от них не отстать… А как к кладу выйдут — мы их пугнем…

— Ага — выйдешь и ласки попросишь…

Они смотрели из кустов на парней, которые сдвинули лбы над ровным глянцевитым куском бумаги и водили по ней пальцами, сверяясь при этом с пометками в записной книжице. Парни совещались такими словами, каких ни Кубышечка, ни Алмазка сроду не слыхивали. Но ясно было главное: эти ищут великое сокровище! Вот ведь и деньги перечисляют, какие за отдельные вещицы можно получить! А деньги — преогромные! Рубли — не только сотнями, а и тысячами поминают! По старым, запавшим в память Кубышечке и Алмазке, ценам пуд говядины стоил двадцать восемь копеек, живую овцу можно было сторговать за тридцать копеек. Три рубля месячной платы считались достаточными для сытой жизни хозяина с женой и детками. Что ж там у парней за клад такой?

— Да здесь же, здесь! — воскликнул самый маленький, черненький, шустрый. — На кой им черт в чащу лезть? Они невдалеке от дороги должны были быть! Они бы и не пролезли в чащу-то!

— Ну так пройди сам, может, тебе покажет! — маленькому всучили в руки железную палку с загогулиной на конце и железной тарелкой на другом. — Пройди, пройди по периметру!

— Перенастроить нужно! — почему-то возмутился он.

— Хочешь, чтобы опять на каждую гильзу пищало?

— Вот тут и нужно, чтобы на каждую пищало! Найдем хоть гильзу — значит, поблизости все остальное!

Маленький кладоискатель так звенел — хотелось заткнуть уши.

— Алмазушка, а что это такое — гильза? — спросила Кубышечка.

— Ты мне скажи, что такое периметр, а тогда я тебе про гильзу объясню.

— Периметр — это у них полянка, тут всякий догадается!..

— Тс-с-с…

Парни принялись возиться с железками. Надели маленькому на уши черные нашлепки, соединенные дужкой, и он тут же одну сдвинул. Дали ему впридачу к штуковине с тарелкой железный щуп на длинной палке. И он пошел краем полянки — неторопливо, прислушиваясь к тому, что ему докладывала на ухо черная нашлепка.

Кубышечка напрягла слух — в нашлепке по-разному трещало, и только.

— Контакты сбоят! — крикнул товарищам маленький кладоискатель.

— Гляди ты, — шепнул Алмазка Кубышечке. — Ученые люди! Вот знать бы, на какой клад у них запись!

Из-за контактов парни чуть не переругались — выясняли, чья вина. В конце концов сочли полянку безнадежной и стали дальше разбираться со своей записью.

Кубышечка с Алмазкой брели за ними следом с полдня и остановились, когда дорогу парням пересек ручей. Вышли к нему в таком месте, где люди лет сорок не ходили. Перебраться можно было хорошим прыжком, но прыгать с заплечными мешками парни не стали и более того — ручьем заинтересовались.

— Вода ведь много чего вымывает и с собой тащит!

— Если она чего и намыла — то уже давно утащила!

— А попробовать?

Алмазка и Кубышечка засомневались — какой разумный человек полезет искать клад на дне ручья? Для этого должен сперва найтись безумец, чтобы там его положить! Алмазка вспомнил треклятого деда, Кубышечка припомнила, что когда деда прикопали, ручей протекал иначе и лишь позднее пробил себе зачем-то новое русло. И тогда лишь они догадались, что ручеек — тот самый! Поляна, где они вчетвером лежали, была выше по течению — и только!

— Ну, что бы им подняться? — затосковал Алмазка. — Глядишь, кого-то из нас бы высвободили!

— Так у них же не на нас запись!

— А коли на нас?!

— Осторожно! — вскрикнул один из парней. — Не трожь! Оставь, где лежит!

— Нашли?! — ушам своим не поверили Кубышечка и Алмазка.

Но парни вовсе не торопились извлекать добычу. Они достали еще один щуп, обследовали ее и принялись чертыхаться. Оказалось — если вытащить, то рванет.

— Вадька на такой же дуре погорел. Достали, на солнышко уложили, она просохла и сдетонировала!

— Так что — саперов вызывать?

— Ты что, дурак? Опять шум пойдет — черные следопыты, черные следопыты! Пошли отсюда…

— Так что же они ищут-то? — совсем растерялся Алмазка.

Кубышечка задумалась.

Как всякая женщина, она не углублялась в милые мужскому сердцу подробности и не обременяла память излишествами, а в сложном положении пыталась встать выше непонятных ей вещей.

— Ищут то, за что деньги получить можно… — произнесла она и, осененная мыслью, поспешила к удобному для спуска к воде местечку. Ей нужно было успеть, пока парни не вскарабкались наверх, пока еще возились на узком, в ступню шириной, бережке.

И она успела. Она вытянула из кустов руку и подкинула под самую железную тарелку неяркую и кривую, но несомненно золотую монетку!

Маленький кладоискатель вскрикнул — в нашлепке запищало!

— Что там у тебя?

— Странный сигнал — не железо, не алюминий…

— А что?..

Что — это они поняли, добыв монетку из воды и уставясь на нее с изумлением.

— Мужики! А ведь вода точно старый клад размыла!

— Пошли скорее!

— Прямо руслом?

— Ну?!

Какие бы у них ни были планы — все полетело в тартарары при виде маленького плоского кусочка золота. Исследуя каждый вершок дна и узкого берега, они побрели прямо по воде в черных своих блестящих сапогах, не ленясь всякий раз опускаться на колени перед очередной подкинутой копейкой.

Кубышечка целеустремленно вела их вверх по течению — туда, где лежал дед Разя со сторожами.

В нужном месте она кинула одиннадцатую по счету монетку…

— Тут! Смотри — берег ополз! И недавно! Отсюда деньги вымывает! — загалдели парни и принялись тыкать щупами в рыхлую почву. Потом, вопя и сопя, они взялись за короткие лопаты.

Но то, что они откопали, никаким не кладом было — а человеческой рукой по плечо…

Двое окаменели, третий, еще не сообразив, что происходит, очередным взмахом лопаты скинул пласт земли с мертвого лица.

— Ни фига себе!..

Парни переглянулись.

— Кого же это так?..

На руке были часы из тускло-серебристого металла. Маленький кладоискатель склонился над ними.

— Валера! Знаешь, сколько эта штука стоит?..

— Ты с ума сошел?!

— Надо делать ноги…

Но никуда они не побежали — так и остались стоять над трупом, мучаясь сомнениями. И Кубышечка с Алмазкой довольно скоро поняли, в чем дело. Тех, кто погиб в перестрелке на обочине, будут искать — это однозначно. Их уже ищут! Но дело, которым вздумали заняться в лесу трое парней, властями не одобряется — и если они расскажут о находке, их самих и возьмут за жабры: вы-то сами как там очутились?

Алмазка сел и обхватил голову руками. Все впустую — сейчас эти трое закидают дедова сторожа землей да и уберутся прочь, унося при этом Кубышечкино золото. И дед же еще будет потом насмехаться!

Мысль, что возникла у него, была совершенно неправильной — кладам такого вытворять не положено. Любопытно, что та же самая мысль посетила и Кубышечку, стоявшую поодаль, у осинки. Алмазка встал, зашел сбоку, она зашла с другой стороны. И они одновременно, не сговариваясь, вышли к озадаченным парням.

— Сам-то ты хотел бы так лежать? — спросил Алмазка у маленького кладоискателя, который как раз и ратовал за спасение собственной шкуры. — В лесу, безвестно, а дома пусть все по тебе убиваются?..

Хотя и в домотканой рубахе, и без всякого оружия, а был Алмазка противником малоприятным — молодой бычок, косая сажень в плечах, брови насуплены, кулаки заранее к бою изготовлены. Если бы парни знали, что это — видимость одна, явление лежащего в дупле кошеля с самоцветами, то, может, и больше бы испугались. А так — выслушали его вопросы и переглянулись: ловушка это, что ли?

Но посовещаться им не пришлось — резко повернули головы туда, где возникла и заговорила Кубышечка.

Будучи единственной девкой на полянке, усвоила она повелительную манеру в общении с мужским полом. Случалось, и злоупотребляла. Но сейчас ее навык оказался кстати.

— А ну, ноги в руки — и кыш отсюда! — негромко велела она. — И чтоб за этими молодцами урядника прислали! Не то плохо будет!

Грозна была Кубышечка, вся от гнева трепетала — и золотистое сияние, которое днем обычно растворялось в солнечном свете, окрепло, заполыхало вокруг нее острыми язычками!

Остались на поляне три заплечных мешка, железные палки с тарелками, щупы, даже одиннадцать золотых копеек…

— Правее, правее! — кричал вслед Алмазка. — Еще правее! Как раз на дорогу выйдете! А поселок — налево!

* * *

Бахтеяр-Сундук и Елисей явились, когда все было уже кончено, и уставились на переломанные кусты, на истоптанную поляну. А как кустам уцелеть, если сюда проперлась зеленая самоходка и здоровые мужики, ругаясь, вызволяли из-под осыпавшейся земли два мертвых тела?

До деда Рази не добрались — горшок с медью ушел поглубже, остался дожидаться того, кто взлезет на сосну вверх ногами, держа в руках мешок с пшеницей.

На дальнем краю полянки сидели Алмазка и Кубышечка. Не просто так сидели — а в обнимку. Не просто в обнимку — а целовались…

Рядом в закатных лучах сохло золото вперемешку со старинными перстнями и серьгами.

Смущенных сотоварищей они увидели не сразу — да те и стояли, не шевелясь и затаив дыхание…

— Прячется солнышко, — сказала Кубышечка. — Понюхай, Елисеюшка, не тянет ли плесенью?

Конь подошел, склонил красивую лебединую шею и обследовал золото.

— Все тебе плесень мерещится, — проворчал он. — Вот и Алмазка туда же! На самоцветах-то откуда плесени быть?

— Мерещится не мерещится, а на просушку выкладываться надо. Опять же — полнолуние на носу. Являться буду. Ну как найдется молодец — а я перед ним болотной сыростью разольюсь?!.

Бахтеяр-Сундук тонко усмехнулся.

— Гляди ты, как оно все повернулось, — произнес он задумчиво. — Ведь какие, прости Господи, сукины сыны нас сюда клали! Какой дрянью заговаривали! А вот триста лет прошло — и что же? Лежали мы, лежали, и что вылежали? Стыд вылежали — боимся, что о нас руки марать не захотят…

Говорил он об одном стыде, а думал совсем о другом, но никто его попрекать не стал, как не попрекнули Елисея его внезапной трусостью. Переругаться-то нетрудно, а лес — один, лежать в нем — всем рядышком. Вот и дед Разя, позлобствовав, начнет вылезать понемногу — и с ним придется как-то обращаться…

— Да ладно тебе, — крепким своим баском одернул Алмазка. — Главное-то что?

Кубышечка подняла указательный перст:

— Главное — человек бы хороший попался!

И спорить с ней, понятное дело, никто не стал.

Рига 2001

Молчок

— На сходку пойду, — сказал домовой дедушка Мартын Фомич. — Слышь, Тришка? Тришка! Куда ты подевался?

И в очередной раз помянул Мартын Фомич внука Трифона ядреным, крепкого засола словцом, от какого иному мужику бы и не поздоровилось, однако домовые выносливы, их мало чем проймешь.

Тришка обитал на книжных полках.

Дом был старый, население в нем — почтенное и постоянное. Домовой дедушка Мартын Фомич сперва радовался, глядя, как в хозяйстве прибавляется книг. Ему нравилось, когда глава семейства не шастал вне дома, а сидел чинненько в кабинете, книжки читал, записи делал. Однако настал день, когда, глядя на эти сокровища, Мартын Фомич крепко поскреб в затылке. Они громоздились уже и на полу — не то что на шкафах и подоконниках. Сам он был немолод, за хозяйством досматривать привык, но эти залежи освоить и содержать в порядке уже не мог. Пришлось искать помощника.

Младшая из дочек была отдана замуж в хороший дом, но далеко, так что раз в год, может, и присылала весточку. Мартын Фомич получил от нее словесный привет — живы-де, здоровы, только старшего сынка пристраивать пора, он же уродился неудачный, за порядком смотреть не хочет, а все в хозяйских книжках пасется. Мартын Фомич сдуру и обрадовался.

Когда внук Тришка перебрался на новое местожительство, когда увидел кабинет с библиотекой, восторгу не было предела. И действительно — первое время он книжки холил, пыль с них сдувал, норовил деду угодить. Потом же обнаружилось, что неудачное отродье взялось учить английский язык.

— Эмигрировать хочу, — объяснил он. — Чего я тут забыл? Тут мне перспективы нетути!

За непонятные слова Тришка схлопотал крепкий подзатыльник, но не поумнел, а продолжал долбить заморскую речь. До того деда довел — тот полез на самую верхнюю полку смотреть по старому глобусу, где эта самая Америка завалялась. Америка деду не понравилась — была похожа на горбатую бабу-кикимору, туго подпоясанную. А поскольку Мартын Фомич уже непонятно который год вдовел, то все, связанное с бабами, его огорчало безмерно.

Стало быть, и теперь несуразный внучонок сидел, весь в пыли, над заморской грамматикой.

— Тришка, убью! — заорал Мартын Фомич. — Со двора сгоню!

Это уже было серьезной угрозой. Убивать родного внука домовой дедушка не станет — не так уж много их, домовых, и осталось. А со двора согнать — может. Бездомный же и бесхозный домовой хуже подвальной крысы. Но крыса — та хоть всякую дрянь сгрызет и сыта будет, домовому же подавай на стол вкусненько да чистенько. Иди, значит, нанимайся подручным, в ванные иди, в холодильные! А смотреть за порядком в холодильнике — это как? А так — каждый день шарься там, треща зубами от холода! Спецодежды же не полагается — есть своя шерстка, у которого бурая, у которого рыжеватая, той и довольствуйся.

— Ща, деда, ща! — отозвался из неведомых книжных закоулков Тришка.

Вскоре он стоял перед Мартыном Фомичем, а изумленный дед слова не мог сказать — только шипел от возмущения.

— Ты чего это, ирод, убоище, понаделал?!?

— А чего? Все так делают.

— Так то — люди!

— Ну и что? Им от этого вреда нет.

— Как же тебя эта зараза проняла-то?..

— Откуда я знаю?

Тришка всего-навсего попробовал на своей шкуре красящий шампунь хозяйской дочки. Стал в итоге каким-то тускло-красноватым, но не слишком огорчался — инструкция на флаконе обещала, что оттенок после неоднократного мытья непременно сойдет.

— Да-а… — протянул дед. — Ну, все, лопнуло мое терпение. Пойдешь со мной на сходку. Лучше пусть я в одиночку буду книги обихаживать! А тебя сдам в подручные кому построже! Лучше от пыли чихать, чем тебя, дурака, нянчить! Все! Собирайся! Пошли!

* * *

Сходку назначили на чердаке. От нее многого ожидали — нужно было принять решение по ночному клубу «Марокко».

Клуб не давал спать всему кварталу.

То есть, четыре ночи в неделю были еще так себе — мирные. А в остальные три грохотало, как на войне. Война длилась с одиннадцати вечера до пяти утра. Чтобы такое выносить, совсем нужно было оглохнуть. Люди жаловались, звонили в газеты и на телевидение, но хозяева клуба имели где-то в городской думе, а то и повыше, мохнатую лапу, и прекрасно знали, сколько следует этой лапе отстегнуть, чтобы жить безмятежно. Клуб продолжал греметь и приносить доходы — дискотека в «Марокко» считалась в городе самой крутой.

Домовым же писать и звонить было некуда, они и такого утешения не имели. Но, в отличие от людей, они не были скованы цепями уголовного кодекса. И что бы они против клуба ни предприняли — никакое разбирательство им не угрожало.

Они в тихое время, утром, неоднократно лазили в клуб, но не могли понять — что и как нужно повредить, чтобы вся эта техника раз и навсегда заткнулась. Брали с собой и Тришку — его водили вдоль высоких железных коробок, велели читать надписи на железных же табличках, поскольку его страсть к Америке уже сделалась общеизвестной. Но по названиям трудно было догадаться, в чем суть. Бабы-домовихи пробовали было читать на эти названия наговоры, но ничего не получилось.

Особенно они старались над высокой, выше человеческого роста, алюминиевой пирамидой с обрубленным верхом. Удалось выяснить, что она-то и была той утробой, где рождался неимоверный шум. Но пирамиду даже ржа — и то не взяла.

Когда Мартын Фомич с Тришкой, перекинувшись котами, перебежали наискосок через квартал и забрались на чердак, там уже вовсю галдело общество. Председательствовал домовой дедушка Анисим Клавдиевич, но толку было мало — каждый норовил перекричать прочих.

Если кто не знает, почему домовые ведут уединенный образ жизни, не всякий обзаводится семейством, так все очень просто — друг с дружкой они не ладят. То есть, коли безместный домовой прибился к зажиточному хозяйству и пошел в подручные, то домовой дедушка, считая его уже своим, с ним из-за чепухи ссориться не станет. Опять же, когда кому приспичит жениться, то при переговорах тоже стараются обходиться без склоки. Но домовые дедушки даже в двух соседних квартирах всегда сыщут, в чем друг дружку упрекнуть. А тут такое дело — сходка! Про «Марокко» и забыли — каждый вываливал свои обиды, мало беспокоясь, слышат ли его соседи.

Чердак был невелик, захламлен чрезвычайно, но именно поэтому очень даже подходил для сходки. Во-первых, тут не имелось своего хозяина, а во-вторых, каждый домовой дедушка мог выбрать закоулок по вкусу и сидеть там, оставаясь для соседей незримым и лишь подавая голос.

Анисим Клавдиевич постоял на старом чемодане, послушал визг и вопли, да и плюнул.

— Ну вас! — сказал. — Хуже людишек.

И полез с чемодана.

— Стой, куды?! — возмутилось общество. И тогда только стало потише.

Анисим Клавдиевич поставил вопрос жестко: ежели кто помнит дедовское средство для наведения тишины, пусть выскажется, потому как впору уже мхом уши конопатить.

— Заговор читать надо! — выкрикнул Евкарпий Трофимович, самый буйный из соседей, умудрившийся своими проказами выжить из квартиры три подряд семейства. Первое завело собаку не в масть — он хотел вороную с подпалиными, ему же привели белую болонку. Второе не понимало намеков — домовому, чай, угощение ставить полагается, а хозяйка жмотничала. Третье затеяло затяжной ремонт, а у Евкарпия Трофимовича обнаружился канонадный чих на все эти краски с растворителями.

— А ты его знаешь, заговор? — осведомился целый хор.

— Узнать-то можно! Только он должен быть кладбищенский!

— Тьфу на тебя! — махнул лапой Анисим Клавдиевич, а самый молодой и малограмотный из домовых дедушек, недавно женившийся Никифор Авдеевич завопил:

— Это как?!?

— А так — как-де покойник молчит, так и вы-де молчали бы, ну, и прочие слова с действиями, — объяснил Евкарпий Трофимович. — Кладбищенской землицей с семи гробов порог посыпать, ну, еще чего натворить!

— Порог и обмести нетрудно, — вставил свое слово Мартын Фомич. — А коли мастера найдут и обратку сделают? Тому, кто землицу сыпал, мало не покажется. Тут железки ихние повредить нужно раз и навсегда!

— А ты в железках разбираешься? Знаешь, чего вредить, чтобы раз и навсегда? Мы повредим — а они починят! — возразило общество.

И таким макаром препирались довольно долго. Наконец устали вопить, и вдруг наступила тишина.

В этой тишине из большой винной бутыли, пыльный бок которой треснул и выпал большим треугольным куском, раздался голос совсем уж древнего домового дедушки Феодула Мардарьевича.

— Молчок нужен.

— Кто нужен? — спросил Анисим Клавдиевич.

— Молчок.

— Это кто еще?

— Кабы я ведал! Может, вовсе не «кто», а «что»… — старичок развел крепко тронутыми сединой лапками.

— И я про то слыхал! — подал голос Мартын Фомич. — Молчка подсаживают, чтобы тихо было. Роток на замок — и молчок!

— Подсаживают — значит, живой, что ли? — шепотом осведомился внук.

— Или подкладывают, я почем знаю! Раньше вон умели, теперь уже не умеют.

Общество заспорило. Выяснилось, что это явление многим известно, способ доподлинно дедовский, но приглашают ли Молчка на новое местожительство, как принято приглашать домовых, приносят ли в лукошке, или молчок вообще — вроде камня с дыркой, который принято вешать в курятнике, никто рассказать не смог.

— От корней оторвались и засыхаем! — подытожил Анисим Клавдиевич. — Как в город перебрались, так и засыхать стали. Знания-то не нужны были — вот и выдохлись. А как потребовались — так в башке и пусто!

— Так чего же думать-то? Нужно снарядить гонца к деревенским домовым! — предложил Мартын Фомич. — Пусть подскажут, как быть!

— Ты, что ли, на деревню побежишь? — встрял склочник Евкарпий Трофимович. — Ты, поди, и не знаешь, в какой она стороне, деревня!

— Ти-ха! — пресек ссору в самом зародыше Анисим Клавдиевич. — Деревня — она со всех сторон. Если по любой улице идти все прямо да прямо — рано или поздно выберешься из города. А там уж и она!

Общество загалдело. Вот как раз тут председатель оказался неправ. Потому что в одну сторону идти — будет долгий лес, а в другую — свекольные поля величиной с какую-нибудь Голландию или Бельгию.

Мартын Фомич толкнул Тришку, чтобы спросить, что это за края такие, ближе или дальше Америки. Но внук понял вопрос без слов.

— Это еще Европа, — шепнул он. — Я тебе потом на глобусе покажу.

Дед несколько обиделся — он хотел, чтобы растолковали на словах и немедленно. Хотя вряд ли нашелся бы такой знаток географии, чтобы растолковать на словах мало что разумеющему за пределами своего жилья домовому дедушке, что еще за Бельгия такая.

— Никифор Авдеевич, тебе жену на окраине сосватали, ты сам ее перевозил, — сказал Анисим Клавдиевич. — Далеко ли оттуда до деревни?

— Там уже огороды начинаются, а есть ли за ними деревня — того не знаю, — честно отвечал молодожен. — А слыхал, хозяева говорили, что когда по грибы в лес ездили, то за лесом на шоссейке, у заправки, бабы с лукошками сидели, торговали, которая картошкой, которая яблоками, иные — грибами. Значит, где-то и деревня неподалеку.

— За долгим лесом? — переспросил председатель. — Ну, братцы, припоминайте, не осталось ли у кого там родни.

— Какая уж родня… — вздохнул чей-то хрипловатый басок.

И общество призадумалось.

— Стало быть, наугад пошлем гонца? — полюбопытствовал склочник Евкарпий Трофимович. Ему, видать, до смерти хотелось побаловаться с кладбищенской землицей.

— Наугад! — рявкнул председатель. — Выберем кого помоложе — и снарядим!

— У меня жена! — завопил Никифор Авдеевич. — Семейных гонцами не шлют!

— И помоложе тебя имеются… — Анисим Клавдиевич, смешно шевеля широкими ноздрями, повернулся прямехонько туда, где меж увязанными стопками старых журналов примостились Мартын Фомич и Тришка. — Мартын Фомич, давай-ка, яви обществу подручного!

— Нет у меня подручного, нет более! Со двора согнал! — заталкивая Тришку поглубже в щель, возразил дед.

— Да вон же он, я чую! Чего ты врешь?!

Делать нечего — Тришку вывели на всеобщее обозрение.

— Крепок, — одобрило общество. — Дойдет!

— Молчок нам всем нужен, без него хоть узлы увязывай да из дому беги, — сказал председатель. — Доставишь — наградим. В хорошую квартиру домовым дедушкой внедрим. Будешь с нами на равных.

Тришка только голову повесил — вот те и Америка…

— Припасов в дорогу соберем, слышите, братцы? Чтоб скряжничать не могли! — прикрикнул Анисим Клавдиевич. Чего греха таить — домовые дедушки скуповаты и прижимисты, это у них от избыточного усердия идет.

— Анисим Клавдиевич, он бы ежа моего прихватил, что ли? — проскрипел Феодул Мардарьевич. — Сил моих не стало!..

— Какого еще ежа?!

Старенький домовой дедушка являлся в обществе редко, все больше дремал и отмалчивался, соседи даже полагали, что совсем хозяйство запустил. И надо же — еж у него завелся!

Оказалось — хозяева дурака валяют. Притащили скотинку из лесу, решили — пусть будет заместо кошки. А ежу в спячку укладываться пора. Дома тепло, он никак не поймет, чего делать, то под ванной в тряпках заляжет, то опять вылезет. Так надо бы отогнать бедолагу в лес, чтобы устроил себе логово по всем законам природы. Тем более, что идти гонцу — как раз лесной дорогой, вот бы и доброе дело заодно сотворил…

— Вот не было печали! — воскликнул Мартын Фомич. — Мы так не договаривались! Гонцом на деревню — это одно дело, а ежей гонять — совсем другое!

Евкарпий Трофимович обрадовался скандалу — и понеслось!

Тришка только уши поджал и головой вертел — надо же, сколько из-за него шуму, куда там ночному клубу до сходки домовых!

Деду не удалось отстоять внука. Общество приговорило: идти бы Тришке гонцом, прихватив с собой ежа, и без Молчка не возвращаться.

В ту же ночь он и отправился.

Провизии ему собрали — недели на три, Тришка даже крякнул, как мешок на спину взгромоздили. Часть ее предназначалась на представительские цели — чтобы тем, кому вопросы придется задавать, были городские гостинцы. Вручили лоскуток бумаги с адресом — чтоб на обратном пути не заблудился. Выдали также хворостинку — ежа подгонять. Вывели на улицу, туда же Феодул Мардарьевич с помощью соседей доставил заспанного и совсем бестолкового ежа. Еж щетинился и все норовил свернуться клубком.

— Ступай, чадо! — торжественно послал Мартын Фомич, указывая направление. — Ступай, ступай, авось в дороге поумнеешь! Американец!

Тришка подхлестнул ежа и зашагал вдоль кирпичной стены магазина.

И ни разу не обернулся.

* * *

Город был по человеческим понятиям невелик, но Тишка не сразу выбрался на окраину, а должен был устроить дневку в каком-то подвале. Возник у него соблазн оставить там ежа — не все ли равно, где скотинке зимовать? Сбыли с рук — и ладно. Однако не удалось. Не успел Тришка на цыпочках отойти от сонной зверюги на сотню шагов, как был ухвачен за шиворот.

— Мне подкидышей не надобно! Своей скотины хватает!

Тришка сплюнул. В ином квартале вообще ни домового, ни дворового, ни какого иного жителя, а тут в первую дыру сунулся и на подвального напоролся! Хорошо еще, не сразу его подвальный заметил, а только на выходе.

— Да ладно тебе, ладно! — заверещал Тришка. — Заберу, только пусти!

Подвальный, судя по железной хватке лап — из бывших овинников, привычных ворочать мешки с зерном, встряхнул Тришку и отбросил в сторону.

Надо полагать, он шел на запах и на звук, а глазами незваного гостя увидел, только когда тот гость, выронив мешок, приложился к стене и сполз на пол.

— Ого! — сказал подвальный. — Кто ж ты таков? Я и не разберу!

— Из домовых мы, — тряся башкой, чтобы выгнать из нее гул, отвечал Тришка.

— А мастью в кого уродился?!

— Да смою я эту масть, она у меня временная!

— Скрываешься от кого, что ли? — тут подвальный поскреб лапой в затылке, осознавая ситуацию. — Ежа угнал, что ли?

— Да на кой он мне?.. — Тришка вздохнул. — Хочешь — забирай его насовсем. Или подари кому. Ежи мастера мышей ловить, когда не спят.

— Нет, ежа не надобно. Куда же ты, домовой, собрался?

— В лес его, дурака, отогнать велели.

— Кто велел?

— Да старшие.

— А потом?

— Потом — еще дельце есть.

— А потом?

— А потом — домой. Коли жив останусь.

— С ежом я тебе пособлю. У нас тут автомобильный служит, я с ним уговорюсь. А ты оставайся. Подкормим тебя, а то, гляжу, совсем хилый.

Тришка хотел было возразить, что общество назвало его крепким и для трудного пути пригодным, но посмотрел на подвального и понял, что возражать тому следует как можно реже.

— А что за автомобильный? — спросил он, чтобы поддержать беседу.

В доме, где служил Мартын Фомич, жило немало владельцев личного транспорта. Это были мужчины серьезные, и свои машины так лелеяли, что куда там домовому! Поэтому и не приходило никому в голову нанимать особую обслугу для транспорта. Однако в богатом хозяйстве могли держать автомобильного просто чтобы выделиться и заставить о себе говорить.

— На третьем этаже у нас Панкратий Дорофеевич служит. Там богато живут, и домовиха есть, и подручных четверо, хозяин рес-то-ран держит. А рес-то-рану постоянно провизия требуется. Вот у них хозяйская машина есть, хозяйкина, сыну купили, а еще колымага — картошку с капустой возить. Там задние сиденья сняли, много чего загрузить можно. И она, колымага, оттого грязная, да еше вечно какую картофелину забудут, или луковицу, или еще чего, вонь потом стоит. Панкратий Дорофеевич подумал и взял безместного Никишку в автомобильные. Так вот — хозяин на деревне с кем-то уговорился и туда за провизией раза два-три в неделю непременно сам съездит, отберет самое лучшее, никому более не доверяет. Можно твоего ежа в багажник загнать, а потом Никишка его втихомолку выгонит. А на деревне еж сам сообразит, куда деваться.

— И то верно, — согласился Тришка. — Не знаю, как тебя и благодарить, дяденька, прости — имени-отчества не ведаю.

Он радости, что удалось без лишних хлопот избавиться от ежа, он пустился в стародавние любезности, до сих пор принятые у пожилого поколения домовых.

— Я батька Досифей.

— А по отчеству?

— И так сойдет.

Тришка побоялся даже плечиками пожать. Батька Досифей, при всем при том, что заговорил ласково, вид имел грозный. Одна густая и жесткая волосня чего стоила.

— Стало быть, спешить тебе некуда, — решил подвальный. — Я до Панкратия Дорофеевича дойду, потолкуем. Может, даже прямо завтра ежа твоего отправим. А ты жди меня тут. Вернусь — ужином тебя покормлю, на ночлег устрою.

И пошлепал прочь.

* * *

Молчок может и подождать немного — так решил Тришка, когда батька Досифей привел его в свои хоромы.

Подвал был поделен на клетушки, где жильцы раньше хранили дрова, а теперь — всякую дребедень. В одной подвальный нашел ящик с детскими игрушками, совсем древними, и там оказалась мебель — кровать, шкаф, стол со стульями, да все — не на тощих теперешних кукол, а на старинных, основательных. Все было покрыто чистыми лоскутками, на столе стояли плошечки с едой, Тришка еще мешок развязал — прямо хоть пир устраивай!

Пока разложили припасы — заявился и Панкратий Дорофеевич с домовой бабушкой.

— А что? — сказал он, охлопывая Тришку по спине и по плечам. — Малый справный. Такому не помочь — грех. Никишка завтра в дорогу спозаранку отправляется, я ему велел ежа в багажник загнать.

— Я помогу! — вызвался Тришка. — Багажник высоко открывается, ежу придется досточку положить, иначе не залезет, да как бы еще с нее не свалился.

— Сам справится, — отрубил Панкратий Дорофеевич.

Тришка понял — завидовать бедному Никишке не приходится.

Матерый домовой меж тем продолжал его изучать.

— Ты из которых будешь? — спросил наконец.

Тришка растерялся. Конечно же, батя учил его отвечать на этот вопрос, да только задали его впервые в жизни. До сих пор Тришка встречался только с теми, кто и без вопросов знал всю его родню.

— Я из Новых Рудков, — сказал он, имея в виду городской район, где родился.

— Выходит, и Старые есть? — удивился Панкратий Дорофеевич. — Нет, ты мне про род. Кто батя, кто дед, кто прадед. Когда пришли, чем занимаются.

— Батя, Орентий Фирсович, в Новых Рудках домовым в девятиэтажке, мамка при нем. Дед — Мартын Фомич…

— Дед — Фирс, а по отчеству? — перебила его супруга, Акулина Христофоровна, весьма почтенная домовая бабушка.

Тришка смутился — дед Фирс, женив сына, перебрался куда-то на покой, так что внук его почитай что и не знал.

— Да ладно тебе, — вмешался батька Досифей. — Видно же — из домовых.

— Не встревай! Нам род хороший надобен! Чтобы старших много! — прикрикнул на него Панкратий Дорофеевич. — А Мартын Фомич — кто?

— Мамкин батя. Я при нем подручным.

— Где служит? — не унималась домовиха.

Тришка, как умел, описал квартал в центре города.

— Место приличное, — согласился Панкратий Дорофеевич. — Теперь про соседей давай.

Тришка умаялся языком молотить. Когда добрался до старенького Феодула Мардарьевича, собеседник обрадовался:

— Этого я знаю1 Этот — наш! Почтенный! А ты, стало быть, Трифон Орентьевич?

— Так я ж еще не женатый! — удивился Тришка. И точно — молод он был, чтобы зваться по имени с отчеством, не заматерел. Хотя многие безместные молодые домовые сами себя с отчеством величают, и ничего.

— Ешь давай, Трифон Орентьевич, — велел дядька Досифей.

Тришка, обрадовавшись, что можно помолчать, и занялся делом.

Поужинали, проводили гостей, и тогда батька Досифей указал Тришке место для ночлега.

После дневки сон не шел. Тришка ворочался, улаживался то так, то сяк, и все ему было плохо. Вдруг он услышал осторожный голосок.

— Эй! Как там тебя! Спишь, что ли?

— Не-е, не сплю, — шепотом отвечал Тришка, потому как в двух шагах похрапывал на постели грозный дядька Досифей.

— Иди сюда живо…

— Ты кто?

— Никита я, автомобильный… Давай живее!..

Первое, что пришло на ум, — автомобильный не может управиться с ежом. И то — поди заставь такую здоровую скотину подняться наверх по тонкой и узкой досточке.

Тришка на цыпочках покинул уютное жилье подвального.

Никита ждал за углом.

— За мной! — приказал он. И повел вон из подвала, на двор, где стояла вверенная его попечению колымага.

Еж действительно торчал у приоткрытого багажника, вот только ни досточки, ни чего иного Тришка не заметил — а ведь зрение у домовых острое, они впотьмах видят не хуже, чем днем.

— Ты, дурень, гляжу, никак не поймешь, во что вляпался, — хмуро сказал автомобильный. — Бежать тебе нужно отседова! Бежать без оглядки. Пока не оженили!

* * *

Домовой не сам придумывает, что жениться пора, а за него это старшие решают.

Коли видят, что не ленив, хозяйством занимается в охотку, в меру строг, в меру ласков, дурью башки ни себе, ни соседям не забивает — то и начинают невесту присматривать.

Невест мало. За хорошей через весь город сватов посылают. Так вот отец Тришкин женился — потом ночей пять приданое перетаскивали. И вот Никифор Авдеевич аж на окраину жениться ездил. Тришку как раз к деду переселили, и он свадьбу видел, потом помогал приданое таскать. Позавидовал, но в меру. Он уже тогда решил, что всеми правдами и неправдами доберется до Америки. А там уж невеста найдется!

Про свой умысел он только одному холодильному Ермилу и рассказал. Ермил в целом одобрил — он и сам, притерпевшись к холоду, хотел уйти в рефрижераторные, чтобы уехать отсюда подальше. Но внес поправку.

— Жену лучше везти с собой. Там еще неизвестно, сыщешь или нет, а так — она завсегда под боком. И семейного везде лучше примут. Видят — домовой основательный, на хорошее место определят.

Проповедовать о пользе жены Ермил мог долго — а толку что? Все равно дед Мартын Фомич о внуковой семейной жизни и слышать бы не пожелал…

Поэтому Тришка, услыхав странное Никишкино сообщение, первым делом обрадовался.

— Вот и ладно! — воскликнул он. — Я-то не против, была бы невеста согласна.

— Да ты ее хоть раз видел?

— А что, нужно?

Тришкина мать суженого только за свадебным столом увидала — и ничего, живут дружно. Ей перед свадьбой нарочно посланные родственники донесли, каково у него хозяйство, как содержит, сколько добра и припасов. Она еще покапризничала — кровать хотела с мягкой перинкой, да еще дома к черносливу пристрастилась — так чтобы на новом месте запас чернослива ее ожидал. Сделали по ее слову — она и пошла замуж довольная.

Тришкиному отцу тоже хватило того, что про невесту рассказали. Хозяйственная, не крикливая, и роспись приданого длинная, пока сваха наизусть выпалила — взмокла. Он только желал, чтобы супруга была в масть, чуть с рыжинкой. Ну так на то есть порошок из травы, хной называется. Была ему к свадьбе эта самая рыжинка! Ну а потом как-то обтерпелся и с естественной супругиной мастью.

— Ох, ну ты и дурень…

Тришка застыл с разинутым ртом.

— А чего на нее смотреть? — неуверенно сказал, когда очухался. — Домовиха — она домовиха и есть… Мой батя женился не глядя — так что же, и он — дурень?

— Он на твоей мамке женился, а ты на ком собрался?

Никишкина логика заставила Тришку вдругорядь разинуть рот. Автомобильный вроде и был прав — но на ум не брело, как же ему, поганцу, возразить?

— Так домовиха же… — другого довода у Тришки не нашлось.

— Домовиха! Как же! Во-первых, не домовиха, а подвальная. Батьки Досифея дочка. Во-вторых, девка она порченая.

— Это как?

— А так. Гуляет. Вот ты у батьки Досифея ночевать укладывался — она дома была?

— Не было, — согласился Тришка.

— Только к утру заявится, — авторитетно заявил автомобильный. — И, думаешь, трезвая?

— Кто, домовиха — нетрезвая? — это в Тришкиной башке никак не совмещалось.

— Подвальная! И курит к тому же. Ее тут все уже знают, ей жениха не найти. Свахи этот подвал за три версты обходят. Даже если какая дурочка придет принюхаться — соседи ее просветят. А тут ты заявился! Вот он я — берите меня голыми руками! Конечно, батька Досифей и не чает, как за тебя свое сокровище сбыть. И Панкратий Дорофеевич ему помогать собрался. Они сообразили, что ты хорошего рода, только простоват, вот и взялись за работу!

— Так что же теперь? — спросил потрясенный таком предательством Тришка.

— А что пожелаешь! Хочешь — возвращайся к Досифею, жди, пока суженая с гулянок прибредет. Но я бы на твоем месте…

Тут автомобильный прислушался.

— Замок лязгнул! — сообщил он. — А у нас еж еще не усажен! Живо!

Они вдвоем подтащили дощечку, установили ее краем на входе в багажник и погнали ежа вверх. Он идти не захотел, а свернулся клубком — хоть кати его, подлеца!

— Хозяин по лестнице спускается… — тыча в ежа палкой, шептал Никишка. — Ну, пропали мы! Заболтались!

Тришка взбежал по досточке и изучил внутренность соединенного с салоном багажника. Кроме пустых ящиков, увидел он еще несколько прочных мешков, в том числе один небольшой. Схватив его и выбросив, сам выпрыгнул следом.

— Ты чего? — удивился Никишка.

— Я мешок придержу, а ты его туда закатывай!

Пользуясь длинной щепкой как рычагом, Никишка закатил колючий шар в развестое чрево мешка, и тут же Тришка захлестнул его веревкой. Потом они подтащили мешок к досточке, забрались повыше и поволокли его вверх. Еж сопел, пыхтел и фыркал, но воспротивиться не мог.

— Ахти, а у меня и не подметено! — тихонько восклицал Никишка. — И луковой шелухи гора! Ахти мне, зазевался!

Когда хозяин, зевая, подошел к машине и откворил дверцу, все было готово — и даже мешок развязан, чтобы еж, покочевряжившись, вылез и ехал с удобствами.

— Он всегда спозаранку выезжает, а к обеду уже обратно с грузом, — шепотом объяснял автомобильный Тришке. — Там и теплица есть, он помидоры берет. Знаешь, какие помидоры? Ни в магазине, ни на рынке таких нет! Всякие заморские сорта, они уже и на помидоры не похожи. Их в ресторане за большие деньги подают. И картошка разных сортов. «Адрета» — она для картофельного пюре хороша, а на драники эту, как ее, нужно… Тьфу, забыл. И морковка желтая! Красная — она в салаты, а желтая — в плов, вот. А как выбирает! Пятнышко — с мушиный глаз, а он его видит и тотчас морковину бракует!

Машина двинулась.

— Ох ты! А как же я?! — Тришка метнулся к дверце.

— Прыгай, прыгай! — посоветовал Никишка. — Как раз и суженая, того гляди, заявится! Опохмелять свою гулену будешь!

— Да не женят же меня против воли! — возопил Тришка.

— Тихо ты! Не женят, думаешь? Еще как женят! В тычки жениться поведут! Батька Досифей — он такой.

Хозяин слышал возню в багажнике, но о том, что Панкратий Дорофеевич нанял автомобильного, не знал, а полагал, что там поселилась мышь. И очень даже просто — когда берут картошку из буртов, вместе с ней можно и целое мышиное семейство прихватить.

Машина выехала со двора, завернула за угол и по пустой утренней улице резво понеслась к окраине — туда, где улица перерастала в междугородное шоссе.

Прыгать было поздно…

* * *

Полтора часа спустя Никишка сообщил, что уже немного осталось. И точно — машина, сойдя с шоссе, протряслась по большаку, еще куда-то свернула и остановилась посреди большого двора, где порядок, возможно, был, но для городского взгляда какой-то непонятный.

Хозяин вылез и пошел в дом. По дороге он успел позвонить по сотовому, сказал, что подъезжает, и его уже ждали с горячим чаем.

— Первым делом ежа выгоняем, — распорядился автомобильный. — Еще диво, что не обгадился.

Еж от дороги совсем обалдел, опять свернулся и признаков жизни не подавал.

— Ну, сверху вниз-то полегче будет, чем снизу вверх, — заметил Тришка. — Отворяй багажник.

Но тут-то он и дал маху.

Вредный еж забрался в щель между ящиками, и никакими щепками невозможно было его оттуда выковырять.

— Ну, не скотина ли? — пожаловался автомобильный.

— Скотина, — согласился Тришка. — Знаешь, что он у Феодула Мардарьевича учудил? Хозяйские носки воровать повадился. Люди разуваются на ночь, носки же никто не прячет. А он на шубу их наколет — и под ванну, гнездо вить.

— Умный, — неожиданно одобрил шкодника Никишка.

— Умный — а Феодулу Мардарьевичу каково? Ему и так за порядком уследить трудно, а тут еще этот вредитель!

— Шел бы на пенсию, — заметил автомобильный.

— На пенсии теперь долго не протянешь. Раньше всем миром за стариками смотрели, теперь каждый в одиночку выкарабкивается. Хорошо, если у кого дети. А если нет? Вот в Америке — другое дело…

Никишка посмотрел на Тришку с большим подозрением.

— Ты там был, что ли?

— Не был, а по телевизору видел. Там богато живут! У каждого свой дом, в доме по восемь комнат, по десять! Значит, команда домовых нужна! Значит, домовые в почете и тоже живут богато! Вот ты тут — автомобильный, на гнилой картошке спишь, а там будешь домовым дедушкой. Поехали вместе, а? Я уж английский язык учить начал!

Ответить автомобильный не успел — из кустов раздался тихий свист, который подействовал на ежа как будильник. Зверь вскочил на ноги, которые тому, кто с ежами незнаком, могут выпрямленные показаться непропорционально длинными, и поспешил из багажника прочь. На самом краю остановился — но свист раздасля снова, да такой требовательный! И еж, соскочив вниз, понесся к кустам. Там и пропал.

— Ахти мне! — воскликнул Никишка. — Это же хозяин здешний! Ну, доигрались!

И полез за ящики.

— Ты куда? — изумился Тришка.

— Лезь за мной, дурак! Может, отсидимся! А то так отбиваться будем! У-у, деревня сиволапая!

Действительно, в кустах показался некто сивый и тут же сгинул.

— Америка, Америка! — передразнил Тришку автомобильный. — Тут тебе сейчас такое кино будет — хуже всякой Америки!

— Да чего ты с ними не поделил? — совсем растерялся Тришка, послушно втискиваясь в какие-то занозистые щели.

— А ничего я с ними не делил! Просто мы — городские, они — деревенские! Вот они нас и не любят. В ящик лезь… вот сюда… и бумагой накройся…

— Они что же — на приступ пойдут?

— Чш-ш-ш!

— Так ты мне хоть палку, что ли, дай…

— Палку ему!.. Их и дрыном не проймешь!..

Но не деревенские жители пошли штурмовать багажник — из дому вышел хозяин автомобильного с другим хозяином — тем, что продавал ему овощи.

Как выяснилось, это дело было у них отработано. Товар уже ждал покупателя в ящиках — оставалось только убедиться в качестве. Мужчины повыставили на жухлую осеннюю траву пустые ящики из машины, загрузили ее полными, попрощались, и хозяин автомобильного уехал.

Тришка же, сжавшись в комочек, трепетал и прислушивался. Ящики колыхались и гремели. Когда же шум и движение прекратились, он выглянул в щель и ахнул.

Овощевод отнес пустые ящики под навес и составил их многоэтажной стенкой. И таково было Тришкино везенье, что он окахался на самом верхнем этаже.

— Никиша! Автомобильный! — позвал Тришка.

Никто не откликнулся. И даже когда стало понятно, что автомобильный ухитрился остаться в машине, Тришка звал еще некоторое время. А потом замолчал и крепко затосковал…

Все его имущество осталось в подвале. Ни крошки продовольствия он не имел. Правда, судьба избавила его от ежа. Но ничего хорошего взамен не дала. Тришка даже не представлял, куда его завезли и в какой стороне город.

Одно он знал твердо — уж английский-то язык тут точно не понадобится…

* * *

Голод, страх и одиночество — горести, плохо переносимые домовыми. Настоящего голода они, кстати, и не знают — всегда сыщут, чего бы пожевать. Бояться же не привыкли — наоборот, это их всегда побаиваются. С одиночеством вообще забавно — домовой считает себя выше неразумного хозяина, однако хозяин с семейством его, домового, забавляют, и, живя в доме, приримая участие в деятельности человеческого семейства, он даже не задумывается о нехватке собеседников своего роду-племени.

Тришка целый день просидел голодный и одинокий. Страха в конце концов не стало — скорее всего. местные домовые даже и не знали, что вместе с автомобильным приезжал еще кто-то. А если и слушали шум, поднятый вокруг ежа, то решили, что горожане как приехали вдвоем, так и уехали. Правда, до таких умных вещей Тришка досоображался не сразу.

В конце концов он осторожно слез с ящиков и пошел вдоль стенки, натыкаясь на неизвестные и совсем ему непонятные вещи. Он был городским домовым уже в четвертом, чтоб не соврать, поколении, и отродясь не видывал простых граблей.

Хозяйство у овощевода было просторное, за навесом была теплица, за теплицей стоял длинный сарай с огромными воротами, туда Тришка и шмыгнул на всякий случай.

Он увидел каких-то железных уродов, вовсе не похожих на известные ему автомобили. Обходя один, на высоченных колесах, он обнаружил у стенки кое-что знакомое. Хозяева называли это «иномарка». Нарядная желтенькая иномарка была словно со зла запихана между грязнобокими чудищами. Тришка подошел поближе — и тут в него угодил камушек, пущенный чьей-то меткой лапой. Ойкнув, Тришка шлепнулся на задницу и потрогал бедро. Тут же пролетел другой камушек, но на сей раз незримый враг промахнулся. Поняв, что подлец спрятался за колесом иномарки, Тришка кинулся прочь. За порогом сарая он споткнулся, шлепнулся и тут же услышал человечьи шаги. Перекинувшись на всякий случай котом, он сел ждать — не прозвучат ли какие-нибудь умные слова.

Слова прозвучали.

— Ну и долго Сашка собирается держать тут эту дрянь? — спросил женский голос. — Из-за нее не повернуться! Значит, его драндулет под крышей, а ты свой под открытым небом ставь? Что, и зимой тоже так будет?

— Не под небом, а под навесом, — отвечал мужской голос. — Дурак я был, что тебя послушался. Гараж нужно было весной ставить, нормальный, с ямой, а ты — семена, семена, органика, торф! И много дала твоя теплица?

— Моя теплица нас всю зиму кормить будет, — возразила женщина. — И органика у нас не купленная. А Сашке я сама позвоню. Смотреть же надо, что покупаешь! За цвет он, что ли, этого кабысдоха взял? Сколько он на этой тачке наездил? Два километра? Полтора?

— Перестань, не надо звонить. Он мне обещал, что продаст машину на детали. Уже почти нашел покупателя. Приедет и заберет.

— Вечно ты его выгораживаешь!

Мужчина и женщина пересекла двор и вошла в хлев, голоса тут же как отрубило.

Тришка не то чтобы разбирался в машинах — скорее, он разбирался в Америке. Он знал, что там можно всю жизнь прожить без паспорта — были бы автоводительские права. Кроме того, хозяин имел то, что вся семья называла тачкой. Тришка видел тачку из окна, но слова «зажигание», «сцепление» и «карбюратор» оставались для него пустыми, он только знал, что они имеют склонность барахлить, капризничать и даже издыхать, отчего предположил как-то, что в автомобиле, как и в доме, есть свое население. Но Ермил, который готовил себя в рефрижераторные, его разубедил.

И вот теперь возникло подозрение, что Ермил — не такой всезнайка, каким хотел казаться перед Тришкой. Но кто там швырялся камнями, карбюратор или иной деятель, Тришка догадаться не мог.

На всякий случай он выскочил из сарая.

Если хозяева ходят по двору, возможно, в доме никого нет — так он подумал, потому что очень хотелось есть. Конечно, тут городских не любят — но удалось бы хоть сухую корочку стянуть, и то ладно! А потом выйти на дорогу и попытаться понять, в какой стороне город.

Тришка крадучись добрался до порога, где и был подхвачен за шиворот чьей-то не в меру сильной лапой.

— Куда?! — прогремел бас.

Вспомнив, как автомобильный боялся нападенья, Тришка забился и тихонько завизжал.

— Кто таков?! Чего по чужим дворам слоняешься?

— Й-и!.. Й-и-й-а-а… — собрался было отвечать Тришка, но тут порог перед глазами поехал.

Тришку несли, не дозволяя ему коснуться подошвами земли, и донесли до черной дырки, и сунули в эту дырку, так что он наконец ощутил твордое и невольно пробежал несколько шагов по довольно широкому лазу. Тут же наступил полный мрак — тот, кто Тришку сюда закинул, загородил собой дыру.

— Ну?! Будешь ты говорить, вражина?!

— Ай! — вскрикнул Тришка, споткнувшись о большой железный болт.

— Ай, а дальше?

— Ай, — ощутив некое озарение повторил Тришка. — Ай эм. Эм ай. Гуд монинг, сэр.

— А ни хрена ж себе! — изумился косматый громила, что растопырился в дырке. — Это по-каковски?

— Хэллоу, — ответил ему Тришка. — Хау ду ю ду?

И на всякий случай добавил «сэр».

Мудрая мысль заполнила собой всю голову: пока говоришь по-английски, бить не будут.

* * *

Городские домовые произошли от деревенских, это всем известно. А вот причин, по которым они плохо ладят с родней, может быть несколько. Допустим, нос задрали. Или своим налаженным бытом зависть вызвали. Или еще что-то этакое произошло, о чем все уже давно позабыли.

Если бы они встречались более регулярно, что ли, то вражда бы обозначилась не только как тягостное чувство, но и словесно, прозвучали обвинения, тогда и разбираться было бы легче. Но беда в том, что они почти не встречаются — кто где поселился, тот там и обитает, иной домовой из своего дома за сто лет шагу не ступит. И деревенский кузен для него столь же реален, сколь пришельцы из космоса, которых он, затаясь в углу, смотрит по хозяйскому телевизору.

Таким вот образом Тришка знал изначально, что деревенские его заранее недолюбливают. И то, что старшие послали за Молчком наугад, на том основании, что молод и сложением крепок, ему сразу не понравилось. Но общество приговорило — изволь подчиняться.

Доподчинялся! Полетят сейчас клочки по закоулочкам…

Будь при нем мешок с продовольствием — мог бы поклониться городскими лакомствами, ублажить, расположить к себе. Но мешок-то — в подвале у батьки Досифея, а Тришка-то — здесь!

А где — здесь, и понять невозможно. Нора какая-то, ведет под дом, если все отступать да отступать — неизвестно, куда провалишься. Но как посмотришь на громилу, который, стоя вполоборота, отдает распоряжения незримым подчиненным, так ноги сами перебирать принимаются, унося от злодея подальше.

А злодей меж тем собирал против Тришки многочисленное войско. Были там Пров Иакинфович, Ефимий Тихонович, Игнашка, Никодимка, Маркушка, Тимошка и еще баба Анисья Гордеевна. Громила, надо думать, был здешний домовой дедушка, а прочие — кто дворовым, кто сарайным, кто — овинником (об овинах Тришка имел темное понятие, но слыхивал, что овинники мощны и мускулисты), кто — хлевником, кто — запечником.

Совсем бы погиб Тришка в этой норе, но за спиной услышал фырканье и тихое сопенье. Его обнюхивали!

Повернувшись, Тришка увидел огромную кошачью рожу.

Нора, куда его запихнули, была всего-навсего кошачьим лазом в погреб, вещь очень удобная, потому что кошка в деревне отнюдь не диванное украшение, а труженица, и разлеживаться в тепле ей не позволят: попила молочка, да и ступай-ка, матушка, мышей ловить.

Нельзя сказать, что Тришка так уж боялся кошек. Он сам при нужде перекидывался крепеньким дымчатым котиком, как дед выучил, но близкого знакомства с этими животными не имел. Хозяева четвероногих тварей не жаловали, так что Тришка их лишь издали видел. Но знал, с домовым дедушкой своего дома кошка ладит, если, конечно, ее выбирали дедушке под масть, а чужого может и когтями зацепить.

С отчаянным воплем Тришка помчался, пригибаясь, по норе, боднул громилу башкой в живот и вылетел во двор. Далее понесся, не разбирая дороги, а громила, ругаясь на чем свет стоит, — за ним.

— Сюда! — услышал Тришка. — Ну?! Живо! Свои!

И увидел, как из щели в стене кто-то качнулся ему навстречу.

Разбираться было некогда. Тришка с разгону чуть ли не в объятия угодил и был впихнут в темное и сырое пространство.

— Только сунься, Елпидифорка! Только сунься! Рад не будешь! — пригрозил громиле неожиданный спаситель.

— А вот я тя дрыном! — пообещал громила.

— Елпидифор Паисьич! Назад! Зашибет! — загомонили незримые соратники громилы, и все голоса перекрыл один, пронзительный, бабий:

— Елпидифорушка, не пущу!!!

— Ну вас! — сказал спаситель. — Горазды вы всемером на комара ходить. Тьфу и еще раз тьфу.

С тем и забрался обратно в щель.

Тришка за свою недолгую жизнь видел довольно мало народу из своего роду-племени. Но все, с кем встречался, за внешностью следили. Даже кто порос густой и непрошибаемой волосней — тоже как-то умудрялся приглаживать. Домовихи — так те вечно прихорашивались, вроде балованных домашних кошечек. Обитатель щели же если когда и расчесывал шерстку — так разве что в раннем детстве, чтобы от мамки не влетело. Чего только не висело и не болталось на нем! Соломинки, сенная труха, даже истлевший березовый листочек Тришка приметил.

— Я — Корней Третьякович, — сурово представился нечесанный спаситель. — При теплице служу. Из полевых. Оформлен тепличным. Документы в порядке. Так что, гражданин инспектор, я в своем праве. А они бесчинствуют и меня гнобят.

Тришка открыл рот — да и закрыть позабыл.

— Не думал, что моя жалоба докуда следует дойдет. Я с полевым Викентием Ерофеевичем посылал, он обещался с заправки с кем-нито из автомобильных отправить. Добро пожаловать, вот, глядите, как живу, чем питаюсь. Гнилые зернышки, гражданин инспектор! Хозяйских помидоров не трогаю — уговор был не трогать. Корочки заплесневелой два года не видел! Хорошо, с кошкой Фроськой сговорился, я летом за котятами смотрел, она мне с хозяйского стола то сосиски кусок, то колбаски кружок принесет. Хлеба-то ей не давали! Что дадут — тем со мной и поделится. Теперь котят раздали, и опять я на гнилом пайке.

Тришка молча подивился тому, что тепличный сговорился с кошкой. Городские домовые с котами еще кое-как могли столковаться, а кошка — непонятлива, да и беспамятна, кстати говоря. Коли есть котята — так они одни на уме, на иное ума уже недостает. Нет котят — думает, как бы новых завести, других мыслей не держит, вот и все.

— Хозяйство показать? — спросил Корней Третьякович.

— Покажи, — дозволил Тришка.

— Да! Главное! Как тебя, гражданин инспектор, звать-величать?

— А Трифоном Орентьевичем.

— Будь так. И что, всех вас, инспекторов, так наряжают?

— Как наряжают? — удивился Тришка.

— Масть меняют, — уточнил тепличный.

Тут только Тришка вспомнил, что недавно пользовался хозяйским шампунем и сделал себе шерстку ненатурального красноватого цвета.

— Не всех, — туманно ответил он.

— Главных, что ли? — тепличный посмотрел на него с некоторым недоверием к его молодости, вздохнул и крякнул — время пришло безумное, к старости почтения, видать, вовсе не осталось, и домовой-молокосос уже может оказаться значительной шишкой.

— Не совсем.

— Ну-ну… Так вот, живу я убого. А они там, на усадьбе, барствуют! С хозяйского стола и сам Елпидифорка питается, и его баба, и весь штат — Провка, Ефимка, Игнашка, Никодимка, Маркушка, Тимошка!

— Куда столько? — удивился Тришка.

— Вот и я спрашиваю — куда? Провка, скажем, у них запечный. А Маркушка? Сарайным был, а в сарае жить не желает, ему дом подавай! Никодимку опять же, когда подрос, чтобы безместным не остался, в хозяйские автомобильные определили. Ну и что, занимается он техникой? Тоже все за печку норовит! Срамные картинки смотреть!

— Срамные картинки-то откуда? — строго спросил Тришка, предчувствуя и любопытную историю, и что тепличный сгорает от желания ее рассказать.

— А к хозяину из города за овощами приезжают, и автомобильный, Игнашка, их привозит. Продовольствием не берет, только деньгами, так Елпидифорка наладился у хозяина деньги воровать! Где рубль, а где и десять! А тот автомобильный и берет ворованное! Тьфу! Глаза б не глядели!

— Ишь, шустрый…

— А ты его знаешь? — догадался Корней Третьякович.

— Он меня сюда завез…

— Что завез — правильно сделал! И вообще Никишка далеко пойдет, потому что на верном пути! — тут же, без заминки, перешел от ругани к похвале тепличный. — Он деньги копит, чтобы жениться. Совсем еще недавно безместным был, теперь в автомобильные взяли, так он на этом не остановится! Он у подвального дочку сватать хочет! А как войдет через женитьбу в хорошую семью — так и выше поднимется! Он еще, увидишь, в хорошем доме домовым дедушкой станет!

— Дочку, у подвального? Так она же гуляет и выпивает!

— Кто тебе наплел? Девка смирная. Подвальный для нее хорошего жениха ищет, а она с Никишкой поладила. Я знаю, Никишка при мне с Тимошкой разговаривал, пока ящики грузили.

— Надо же… — пробормотал огорошенный Тришка.

Теперь его паническое бегство в багажнике явилось в совершенно ином свете…

* * *

Много чего любопытного нарассказал тепличный Тришке про своих недругов. Как нанимали тепличным — так сулили златые горы. Как приступил к работе — так кукиш под нос! А уходить обратно в полевые некуда… И безместным быть в такие годы — стыд и срам…

— Живут не хуже городских! — возмущался Корней Третьякович. — В тепле, сыты, при всех удобствах! Мне дважды в год чарка вина полагается — где та чарка? Сами выпивают! А я за место тепличного двадцать рублей дал! Сколько лет копил!.. По копеечке деньги у автозаправки подбирал!

Когда же он всерьез потребовал от Тришки решительных мер, вплоть до выселения Елпидифорки со двора, Тришка уже знал, как быть.

— Я ведь не по жалобе, — склонившись к мохнатому, с кисточкой, уху прошептал он. — Я по государственному делу.

— Ого?!?

Они сидели в теплице, в щели между деревянным столом для ящиков с зеленью и стеной, на щепках, под перевернутым ведром, сверху которого стояла картонная коробка с белым порошком. И тепличный взгромоздил щепки для гостя повыше, являя таким образом почтительность. Угощение же выставил нарочно жалкое — пусть гражданин инспектор попробует, потом не отплюется. Рядом с угощением лежала очередная жалоба — мелким почерком, на криво оторванном от края газеты квадрате.

— Мне нужен Молчок.

— Молчок? А кто таков?

— Чш-ш-ш…

История с женитьбой Никишки настолько Тришку обидела, что в нем проснулась совершенно неожиданная для выросшего на книжных полках домового хитрость.

— Вражина? — без голоса спросил тепличный.

— Вражина, — подтвердил Тришка.

— Так что же, Трифон Орентьевич, ты сюда только за тем Молчком и забрался?

— Мы его по всем закоулкам ищем, — как бы нехотя признался Тришка. — Коли чего знаешьо — говори.

— Он хотел было добавить, что старые сельские жители наверняка помнят, как Молчка подсаживать, и хорошо, что не успел.

— Беглый? Из острога?

Такого домысла Тришка не ожидал. Но кто его, Молчка, разберет! Может, и впрямь Молчки ныне только в острогах водятся?

— Он самый, — согласился Тришка.

— Стало быть, ловите, чтобы обратно возвернуть?

— Он много дел понаделать может, — туманно намекнул Тришка.

— А если кто покажет того Молчка — тому что?

Вопрос был разумный — жаль только, что ответа на него Тришка не имел.

— Награда будет? — допытывался тепличный.

— Ну… Это в зависимости…

— А какая?

— Соответственная! — неожиданно для себя заорал Тришка. И испугался — тепличный с ним бы одной левой управился.

Однако красноватая масть, недоступная сельскому жителю, внушила Корнею Третьяковичу несокрушимое и при необходимости перерастающее в страх почтение.

— Ну все, все, все, больше не спрашиваю! Я же понимаю! — зачастил он. — Мне бы, конечно, больше продовольствием получить хотелось, но я и на повышение тоже согласен!

— А что? Ты знаешь, где найти Молчка?

— Знаю… — даже не прошептал, а прошелестел тепличный. — Он у нас в сарае живет…

— В сарае? — тут Тришка вспомнил, как в него незримый враг камнями швырялся.

— Ну да, потому сарайный и перебрался в дом! А домовиха его, Молчка, жалеет, еду ему таскает!

— Погоди, погоди! С чего ты взял, будто это — Молчок?

— Так молчит же!

— Молчит, а что еще?

— А ничего боле! Сидит там, как сыч в дупле и носу не кажет! Вот такие дела, гражданин следователь. Молчка они тут, оказывается, прикормили!

Неожиданно пожалованный в следователи Тришка не возражал. Он уже начал понимать, какого нрава здешний тепличный.

Тришкина задумчивость длилась столько, что Корней Третьякович пришел на помощь.

— Мы вот что, Трифон Орентьевич, мы его оттуда выведем и тут спрячем, а когда за тобой Никишка приедет, свяжем и в багажник сунем. Так ты его до города и довезешь.

— Здорово придумано, — одобрил Тришка. Ему страх как хотелось надавать Никишке по шее. И вдруг он вспомнил про ежа.

— Послушай, Корней Третьякович, я в багажнике не один был, там Никишка еще ежа вез. Ему велели вывезти за город и выпустить в лесу. А он до леса не довез — кто-то из здешних ежу посвистел, еж у нас и сбежал. Прямо из багажника.

Вранье получилось чудо какое складное.

— Свистел ему, поди, Тимошка, он умеет. Его тоже из полевых взяли, только давно. Он теплицы и не нюхал! Тимошка, должно, для лешего старался. Еж — это лешего скотинка. Коты, псы — сам понимаешь, наша. Куры еще, вся хлевная живность, кони. А ежи, ужи, жабы, хори — они хоть к дому и прибиваются, а ведает ими леший.

— Так что он ежа к лешему отогнал?

— А кто его знает… Должен был бы, если по правилам. Ну так что? Идем Молчка брать?

Тришка насупился, всем видом являя решимость. Ему не очень-то хотелось шастать по чужому двору в сопровождении тепличного, которому врагами были все, кроме кошки Фроськи. Но и показывать слабость он не мог. Вон Никишка уловил, что повстречал лопоухого — и что вышло?

— Идем! — сказал Тришка. — Веревка-то у тебя найдется?

* * *

Сарай был изнутри страшен — столько всяких железных лап, рогов и закорючек тут имелось.

— Ты не бойся, это культиватор, — сказал тепличный, проводя Тришку под многими железными зубьями. — Сейчас оттуда подкрадемся, откуда он нас и не ждет.

И точно — они зашли в тыл желтой иномарке. А там тепличный погремел кулаком о крашеный бок и отскочил.

Изнутри послышались дребезг и ворчание. Кто-то пробирался по машинным потрохам, лязгнуло, скрипучий голос разразился неразборчивой, но явно гневной речью.

— Гляди ты! Заговорил! — удивился Корней Третьякович.

— Может, и не Молчок вовсе? — предположил Тришка.

— Проверить надобно, — сказал не желавший упускать награду тепличный. — Давай так — я его выманивать стану, ты схоронись. А как он на меня кинется — так и ты на него кидайся! Вдвоем повяжем!

Тришка оценил отвагу тепличного — не совсем бескорыстную, ну да ладно, какая есть.

— Давай, — согласился он и снял с плеча смотанную в кольцо веревку.

Тепличный же снова брязнул кулаком по машине.

— Эх, хорош бы день, да некого бить! — заголосил он. — Вылезай, я те язык ниже пяток пришью! Я из тебя блох повыбью, ядрена копалка!

Тришка подивился странной деревенской ругани. Но еще более изумился, услышав ответ.

Отвечено было по-английски, обещано с той же степенью лаконичности, с какой совершить известное действие грозятся по-русски.

— Погоди, Корней Третьякович, — удержал Тришка тепличного от дальнейшего охальства, а сам завопил во всю глотку:

— Хау ду ю ду-у-у!!!

И воцарилось в сарае полнейшее и безупречное молчание.

— Кам аут! — крикнул Тришка. — Не бойся — бить не будем! Ви а фрэндс!

Прежняя угроза прозвучала, но уже не свирепо, а скорее сварливо — засевший в иномарке незнакомец пообещал кое-что сотворить и с «фрэндс».

Тришка некоторое время конструировал в голове ответную фразу. Английских слов до боли не хватало. То есть, он их учил, но они все куда-то подевались.

— Ви кам ту хелп ю! Ту хелп! — заорал он.

Оказалось, что и с «хелп» незнакомец хочет поступить все тем же испытанным способом.

— Чего это ты ему? — спросил тепличный.

— Я ему — друзья мы, мол, не бойся. Он меня — по матери. Я ему — пришли, мол, помочь. Он опять по матери.

— Погоди! А на каком это ты с ним наречии?..

— На английском.

— Так твой Молчок — кто? Шпион?!?

Тришка вздохнул — теперь он уже вообще ничего не понимал.

— Трифон Орентьевич! — воззвал к нему тепличный. — Так ты — кто? Кому служишь?!

— Известно кому служу, — буркнул Тришка. — Инспекторы мы…

— Инспекторы! Кому же ты, лягушка тебя забодай, продался? — проникновенно заговорил Корней Третьякович. — Я думал — ты и впрямь инспектор по жалобам от населения! А ты? Потом думал — следователь по особо опасным! А ты? И что же выясняется? Ну нет! Долго я молчал, а теперь все выскажу!

— Опомнись, Корней Третьякович, — попросил Тришка. — И так башка от мыслей трещит, а тут ты еще со своими дуростями.

— Не отдам Молчка! — вдруг заявил тепличный. — Пошел прочь отсюда! Не отдам — и точка.

— Да тебе-то он на кой сдался? — удивился Тришка.

— Пошел! Кыш!

Подхватилв с утоптанной земли железку, Корней Третьякович погнал Тришку по сараю. Но Тришка оказался провернее тепличного — шмыгнул так и сяк, запутал след, а потом возьми да и подкрадись обратно к желтой иномарке.

И услышал он там такую речь.

— Мистер! Сэр! Как вас там! Выйдите, покажитесь! Дело у меня к вам! Тут демократию гнобят и уже вконец загнобили! Могу жалобу в письменном виде передать! Там все подробно про Елпидифорку, Ефимку, Игнашку, Никодимку, Маркушку, Тимошку и еще домовиху Анисью Гордеевну будет изложено! По-английски я не умею, ну да у вас переведут! И пусть ваши демократы нашим демократам по шее-то надают!

Для пущей доходчивости Корней Третьякович еще стучал по дверцк иномарки жестким от черной работы кулаком.

— Опомнись, дядя! — воскликнул, выходя из укрытия, Тришка. — Кому там в Америке твоя жалоба нужна? У них своих забот хватает.

И на всякий случай обратился еще и к незримому ругателю:

— Донт лисн ту хим, хи из э фул!

В ответ из машинных недр раздался громкий хохот.

— Ну наконец-то! — обрадовался Тришка. — Эй! Сэр! Кам хиэ!

В ответ была длинная и очень быстрая фраза, в которой Тришка ни черта не разобрал. Но признаваться в этом тепличному не пожелал.

Вдруг дверца приоткрылась. Оттуда протянулась рука. Тришка, не будь дурак, за эту руку ухватился и был втянут внутрь, успев крепко лягнуть дурака Корнея Третьяковича, вздумавшего было его за ноги обратно вытаскивать.

Дверца захлопнулась.

Тришка утвердился на ногах и наконец-то увидел своего Молчка.

* * *

Когда живешь на книжных полках и постигаешь мир по разнообразным черненьким значкам на белой бумаге, этот мир получается, как правило, лишенным цвета, запаха, а также многих важных деталей. Следует также учесть, что в библиотеке, присматривать за которой определили Тришку, были книги в основном научные. И он какие-то вещи знал неплохо, на иные набрел случайно, а прочих и вовсе не ведал.

Так, он вычитал в словаре, что английских и, видимо, американских домовых называют брауни и сделал разумный вывод — мастью они все коричневатые. Но прочие подробности их жизни оставались покрыты мраком.

А между тем, прибыв в Америку, он тут же и обнаружил бы, что не только между городскими и сельскими брауни имеется противостояние, но и внутри каждого клана — свои давние склоки, и есть такие ответвления у старинных почтенных родов, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И влип бы в местные разборки куда хуже, чем сейчас — тут он все-таки был пока среди своих, и даже врун Никишка воспринимался как свой, и даже кляузник Корней Третьякович.

Тот, кто стоял сейчас перед Тришкой, был откровенно чужой, хотя и держал улыбку от уха до уха. Его нездешнее происхождение чудилось Тришке решительно во всем. Во-первых — оно явственно проступало в зеленых штанах. Уважающий себя домовой яркого не носит — он должен быть неприметен, и даже домовихи наряжаются только в домашней обстановке, за ванной или на антресолях. Во-вторых, ступни оказались подозрительно похожими на утиные, под хилой шерсткой — перепончатыми. В-третьих, рожа. Рот на ней был знатный, зато носа — почти никакого.

— Хай! — сказал этот чужак и потряс в воздухе мохнатым кулаком.

— Хай! — ответил Тришка. — Ай эм Трифон Орентьевич. Вотс йор нэйм?

— Олд Расти!

И начался довольно странный разговор. Незнакомец частил и трещал, Тришка понимал даже не с пятого на десятое, а с десятого на двадцатое. Как воспитанный домовой, он хотел прежде всего определиться насчет рода-племени, но Олд Расти долбил лишь одно «бизнес-бизнес-бизнес». И до того допек Тришку, что тот решил убираться подобру-поздорову. В Молчки этот тип не годился — молчанием тут и не пахло.

— Гуд бай, дарлинг! — выбрав подходящий, как ему показалось, момент, выкрикнул Тришка и кинулся наутек. Олд Расти что-то завопил вслед, но Тришка уже выметнулся из желтой иномарки.

— Ну? Как? Будем брать? — зашипел из-за тракторного колеса Корней Третьякович. Он, видать, уже забыл, что сгоряча и Тришку посчитал шпионом.

— Не сейчас, — ответил Тришка и крепко задумался.

Он пытался понять, какой у этого брауни может быть бизнес в деревенском сарае.

Это слово в его понятии означало прежде всего торговлю. У хозяина бизнеса не было, у хозяйки был, у хозяйских детей недавно завелся свой. С бизнесом владельцев «Марокко» дело было темное — домовые не пришли к единому мнению. Одни считали, что там продается втихомолку дурь, и с того много народу кормится — кстати говоря, это было чистой правдой. Другие полагали, что основной упор делается на алкоголь. Третьи даже до такой теории возвысились, что «Марокко» торгует производимым в нем шумом. Тришка сделал вывод, что бизнес возможен только там, где много народу. Что мог продавать или же покупать Олд Расти — было пока уму непостижимо.

— Так он шпион или не шпион? — допытывался тепличный.

— Шпион, но жалоб не принимает.

— Это почему же?

— Не велено.

— А-а… А будет?

— Когда велят.

Тепличный еще чего-то хотел узнат, но замер с открытым ртом.

— Аниська… — прошептал он. — Во, гляди… А мешать не моги…

Домовиха Анисья Гордеевна, озираясь, спешила с узелком к желтой иномарке.

Вообще домовые к женам и дочкам строги, требуют порядка. Но есть одна область, куда они носу не суют. Эта область именуется «жалость». Если домовихе взбрело на ум кого-то пожалеть и оказать ему покровительство, мужья и сыновья даже не ворчат — молча терпят. Такое ее право.

Судя по всему, Анисья Гордеевна пожалела брауни.

Она постучала в дверцу иномарки, дверца приоткрылась, и Олд Расти соскочил вниз, заговорил с большим достоинством, только вот домовиха, судя по личику, ровно ничего не понимала.

— Ешь, горе мое, — только и сказала, развязывая узелок. — Ешь, непутевый…

Олд Расти набросился на еду так, словно его три года не кормили.

— Ехал бы ты домой, что ли, — сказала Анисья Гордеевна. — Пропадешь тут с нами.

— Бизнес, — набитым ртом отвечал Олд Расти.

— Нет тебе тут никакого бизнеса. Ну, что ты умеешь? Есть да девок портить, поди? Невелика наука. Ешь, ешь… колбаски вон возьми, да с хлебушком, так сытнее выйдет…

Тришка и тепличный следили из-за колеса, как расстеленная тряпица все пустеет и пустеет.

— Пойду я. А ты подумай хорошенько. Надумаешься — на дорогу выведу.

Домовиха говорила так, как если бы Олд Расти был способен ее понять. Но он только ел и ел. Когда ни крошки не осталось, утер рот ладонью и произнес по-английски нечто благодарственное.

— Ну, полезай обратно, — дозволила домовиха и, свернув тряпицу, пошла прочь.

Стоило ей завернуть за культиватор — тут и заступил дорогу Тришка.

— Здравствуй, матушка Анисья Гордеевна! — с тем он поклонился. — Я Трифон Орентьевич, из городских. Пожалей меня, Анисья Гордеевна!

— Пожалела, — несколько подумав, сообщила домовиха. — Какое у тебя ко мне дело?

— Молчок мне нужен. Меня наши за Молчком снарядили — чтобы узнал, как его подсаживать. В городе уже разучились, а на деревне, наверно, еще умеют.

— Молчка подсаживать? — Анисья Гордеевна хмыкнула. — А что? Это мы можем. Я тебя к бабке сведу, она еще и не то умеет. Молчок — это ей запросто!

— Пойдем, пойдем скорее! — заторопил домовиху Тришка.

Ему совершено не хотелось объясняться по поводу молчка с тепличным. И хотя он был уверен, что окажется включен в очередную жалобу, но решительно последовал за Анисьей Гордеевной туда, куда ей угодно было повести.

* * *

По дороге выяснилось много любопытного.

Никишка, понятно, ни с кем не ссорился — а ему хотелось вконец заморочить голову простофиле Тришке, чтобы навеки избавиться от соперника. На мешке с провизией, оставленном у подвального, Анисья Гордеевна советовала поставить крест — нет более мешка, и точка. А насчет бабки Ждановны понарассказала чудес. У бабки-де полка есть, длинная, в два роста, и на ней пузырьков несметно. В ином червяк, который по ветру пускается, когда нужно хворь наслать, в ином любовное зелье, а в тех, что с левого края — Молчки, один другого краше. Можно хозяину подсадить — будет тих и кроток. Можно — хозяйке, или детям, или даже в скрипучую калитку, чтобы более не смазывать.

Бабка Ждановна жила далековато — по человеческим понятиям не так чтобы слишком, а домовому — топать и топать. Добирались долго. Но Тришка заранее радовался — возвращение с победой всегда приятно.

По дороге толковали о разном. И очень Тришке было любопытно — как Анисья Гордеевна с обитателем желтой иномарки договаривается. Но она и сама этого не знала. Так как-то получалось — и ладно. Не обязательно понимать слова, чтобы покормить голодного.

— А чем он занимается — поняла? — допытывался Тришка.

— Да ничем. Ничего он не умеет.

— А ты откуда знаешь? — удивился Тришка. — Ты же по-английски не понимаешь!

— Аль я не баба? — ответно удивилась домовиха. — Я и без английского тебе скажу, который мужик дельный, а который — одно звание. Этот работы не любит и не понимает. Сюда же приперся бездельничать, да не вышло.

— Еще как вышло, — возразил Тришка. — Вон, сидит в иномарке, бездельничает, а ты его из жалости кормишь — чем ему плохо?

— А и верно! — воскликнула домовиха. — А я-то думаю, чего он бубнит «бизнес, бизнес»! Вон у него, оказывается, что за бизнес! Ну, все, кончилась моя жалость!

Тришка ахнул. Сам того не желая, он обрек Олд Расти на голодную смерть.

Когда дошли до поселка, где проживала бабка Ждановна, Анисья Гордеевна сказала дворовому псу «цыц, свои», велела подождать снаружи, а сама пошла к бабке кошачьим лазом. Пробыла недолго, вскоре выглянула и поманила Тришку.

Бабка Ждановна вдовела. Но супруг под старость лет сильно болел, и она уж так наловчилась исполнять его обязанности, что смерти одряхлевшего домового никто из хозяев и не заметил, все продолжало идти своим чередом. Вот только молодой кот Барсик затосковал и ушел из дому, но во двор наведывался, и домовиха не теряла надежды его вернуть.

Анисья Гордеевна привела Тришку в ладное подполье, где всякого добра хватало, и солений, и мочений. Там имелся закуток, куда в незапамятные времена сложили инструмент хозяйского прадеда, потому что пожалели выбрасывать, да и не заглядывали больше ни разу. В этом закутке расположилась бабка Ждановна со своим знахарским хозяйством.

— Молчок, стало быть, надобен? — уточнила она. — Имею такого и научу, как подсадить. Вот он, в жестяночке заперт.

Это был древний металлический патрончик от валокордина, с навинчивающейся крышкой. Бабка Ждановна взяла его с полки и тряхнула.

— Слышишь? Молчит!

И точно — в патрончике было совсем тихо.

— А подсаживать как? — спросил Тришка.

— А плати — научу.

— Сколько платить-то?

— Молчок у меня хороший, нашего производства, не чета заграничным, — повела торг бабка Ждановна, а Анисья Гордеевна стояла рядом и кивала. — Он пьяного шума — и то не допускает. Дерутся, скажем, при нем пьяные, кулаками машут, друг дружке морды кровенят, а — беззвучно! Такой Молчок много стоить может, но, раз уж тебя кума Гордеевна привела, чересчур не запрошу. А дай мне за него сто рублей! Дашь — научу, как подсаживать.

Ста рублей у Тришки, понятное дело, не было. У него даже рубля — и то не было. И он прямо-таки изумился — как расценкам, так и тому, что деревенские домовые стали падки на деньги.

Как ни странно, в городе расчеты все еще велись натурой. Возможно, потому, что все жили за своими хозяевами неплохо, если кто и оказывался безместным — место скоренько находилось, и в монетах с бумажками просто не было нужды. На деревне же, оказывается, все складывалось иначе.

Потом уже Тришка узнал, что было время — люди уезжали в города, и из безместных домовых примерно четверть подалась следом, а прочие выжили с большим трудом, тогда и стали все мерить деньгами.

— Помилуй, бабушка! — воскликнул Тришка. — Откуда у меня сто рублей?!

— А то нет?

— Точно — нет!

— Чтобы у городского — да ста рублей не нашлось? Я знаю, вы там богато живете!

— Ни один Молчок ста рублей не стоит! — убежденно сказал Тришка и вдруг вспомнил цифры. — Вот у Анисьи Гордеевны тепличный за место двадцать рублей дал, так то же — место! На всю жизнь!

— И Молчок — на всю жизнь!

Долго они препирались, старая домовиха уже сбавила цену до восьмидесяти, но проку было мало.

— Ну, вот иной Молчок, подешевле, за семьдесят отдам! — она указала на пузырек с пробкой. — Этот попроще будет, постарше, не такой ядреный!

Тришка хмыкнул.

— Нам простой Молчок нужен, без всяких там прибамбасов, — объяснил он.

— Ну, вот еще подешевле, за полсотни отдам.

Анисья Гордеевна была права — на полка имелась целая коллекция Молчков, один другого краше.

Наконец сошлись на самом простеньком и невзрачном, всего за тридцатку. И Тришка объяснил, что вообще-то его послали разведать, что да как. Значит, теперь нужно возвращаться в город за деньгами. никто же не знал, что за Молчка платить нужно.

— Экие вы! — буркнула бабка Ждановна.

Тришка только вздохнул — даже если он благополучно вернется, где домовым деньги взять? Воровать у хозяев всегда считалось недопустимым, даже ради такого доброго дела, как избавление от ночного клуба «Марокко». А вот сельские домовые, похоже, воровать уже привыкли — что там Никишка рассказывал про срамные картинки?..

Решили так — Анисья Гордеевна и Тришка переночуют у бабки Ждановны, а потом Тришку выведут на дорогу, туда, где бабы продают шоферне пирожки, соленые огурцы и картошку. Там окликнут знакомого автомобильного, и Тришка будет доставлен в город. По дороге же он сговорится с автомобильным, и тот научит, как из города опять к бабке Ждановне попасть. Вот таким сложным делом оказалось приобретение Молчка.

Договариваясь, Тришка словно бы раздвоился: один Тришка торговался, как умел, а другой слушал его вранье и ужасался. Тридцать рублей — за хорошего Молчка деньги небольшие, так сказала Анисья Гордеевна, вскладчину городские домовые эхто потянут, однако сходка может встать на дыбы. Всегда в обществе найдется бешеный домовой, готовый костьми лечь за нравственность.

А потом Тришку уложили спать в противоположном углу подполья, на стопках старых журналов. Выдали драную брезентовую рукавицу — хоть ею накрывайся, хоть в нее заползай. А вот покормить забыли…

* * *

На голодный желудок не сразу засыпаешь. Даже если убегаешься, уходишься и умотаешься до того, что конечности гудят. В этом домовые совершенно не отличаются от людей.

Лежа в рукавице, Тришка ворочался и барахтался. Возможно, ему и удалось бы заснуть, но сквозь дырку он увидел буквы.

Это было его горе и сладкое проклятье — не мог спокойно смотреть на черные значки. Знакомые домовые, видя, как он решительно хватается за каждый газетный клочок, уже наладились дразниться: «Буквы! Буквы!» И если бы значки перед его носом сложились во что-то непонятное, в какой-нибудь ультрасингулярный креациоморфизм, — еще куды ни шло. Однако они образовали слово «брауни»!

Тришка тут же выполз из рукавицы и стал развязывать бечевку. Тут он несколько погорячился — стопка журналов, прихваченная этой бечевкой, накренилась, и, стоило узлу разойтись, все поехало, Тришка полетел на пол. Уже на полу он, почесываясь, стал разбираться. Любопытное слово было напечатано на журнальной обложке, и не просто так, а обещало целое расследование: «Английские брауни — легенды, факты, гипотезы». Тришка тут же вспомнил обитателя желтой иномарки, которого ему пытались выдать за Молчка.

Но недолго наслаждался он историей английских домовых. Послышались голоса и невесомые, похожие на прикосновения кошачьих лап, шаги.

— Спит? — еле слышно спросила бабка Ждановна.

— Спит, поди… — отвечала Анисья Гордеевна. — Ну, не может же быть, чтоб совсем безденежный…

— А коли в рукавице?

— Тогда хуже…

Тришка в этот миг добрался до самого захватывающего места, и странное появление домових вытряхнуло его из блаженного состояния чтения, как из мешка в ледяную воду. Он замер.

— Гляди ты, нашкодил…

— Что ж это у тебя бечевки сами развязываются?

— Недоглядела…

— Спит вроде… Давай-ка мне, а то сослепу порежешься…

Тришка так никогда и не узнал, хотели домовихи вытащить у него несуществующие деньги, и только, или же замыслили кое-что пострашнее. Книжные премудрости в его лохматой башке не были еще разложены по ровненьким полочкам, валялись внатруску, но иногда вспоминались очень вовремя. Вот и сейчас нарисовалась красными буковками неведомо чья мысль: лучший способ защиты — это нападение.

Взвизгнув, Тришка вскочил на ноги и, оттолкнув домових, понесся через весь погреб наугад. Он помнил, что неподалеку от закутка бабки Ждановны должен быть кошачий лаз.

Где-то вдали вопили и ругались домовихи. Тришка вертелся, принюхиваясь, пытаясь уловить движение воздуха, и вдруг обнаружил, что стоит у самой полки с пузырьками. В азарте он схватил самый главный, валокординовый, со сторублевым Молчком, и тут же догадался, где лаз.

Опомнился он даже не на дворе, а на дороге, совершенно не понимая, как удалось проскочить сквозь забор. Вслед лаял дворовый пес.

Тришка ударился бежать…

За поворотом шоссейки он перешел на шаг. Даже если домовихи и погнались за ним, то наверняка безнадежно отстали — куда старым дурам гоняться за молодым! Обозвав их совершенно незаслуженно старыми дурами, Тришка сел и поставил промеж колен железный патрончик.

Он знал, что Молчка следует выпускать в нужное время и с определенным наговором. Но стало страшно любопытно — каков этот, сторублевый? Тришка чуть отвернул крышечку, понюхал — тоненько пахло лекарством и ничем более. Он потряс патрончик — никакого шума. Тогда он отвернул крышку до конца, так что образовалась щель, и подул туда. Молчок должен был хоть как-то обнаружить свое присутствие, но не обнаружил. С нехорошим предчувствием Тришка перевернул патрончик вверх дном. Ничего не вывалилось, ни телесное, ни эфемерное.

Патрончик был совершенно пуст.

Тришка в ужасе еще постучал по металлическим бокам — и звонкий стук стал единственной его добычей.

Мир был исполнен вранья, наглого вранья, бесстыжего вранья!

Сидя в пожухлой траве, на обочине ночной неведомой дороги, Тришка ревел в три ручья, как маленький, хуже маленького, как девка-домовиха, которую свахи обходят, и вот она жалуется на горькую свою долю, забравшись в печную трубу и отказываясь вылезать ныне, и присно, и во веки веков. И от ее тихих тоскливых стонов и причитаний люди крестятся, всуе поминая нечистую силу.

Отстрадав и отжаловавшись незримой во мраке ночной живности, Тришка встал и утер сопли.

Да, мир за пределами квартиры оказался гнусен и скверен, мерзок и гадок. Но иного мира у Тришки попросту не было.

Следовало как-то устраиваться в этом…

* * *

Нюх у домовых не такой острый, как у собак, но все же внушает уважение. Тришка несколько попортил свой книжной пылью, однако вернуться назад по собственному следу вполне мог — что он и сделал.

Он даже до такой степени успокоился, что не зашвырнул со зла железный патрончик в канаву, а по-хозяйски прихватил с собой.

Шел Тришка долго, хотя и быстрее, чем с упитанной Анисьей Гордеевной. А по дороге думал, вспоминал, сопоставлял и увязывал новые сведения об английских брауни с теми, которые уже имелись в голове.

Все-таки кое-что любопытное он в том журнале вычитал…

Добравшись до сарая с сельскохозяйственной техникой, Тришка спокойно туда вошел, отыскал желтую иномарку и треснул кулаком в порожек.

— Хай! — приветствовал он незримого обитателя. — Кам аут, сэр гремлин!

Олд Расти ни черта не ответил. Слышал зов — но затаился.

Это Тришку не смутило. Теперь он знал, почему Олд Расти оказался на чужбине, и знал также, какую пользу из него извлечь.

Английские брауни, эмигрировав в Америку, сохранили прежние привычки. Поскольку принадлежали они к той же расе, что и наши домовые, то и за океаном пристроились в хозяйства к фермерам и стали следить за порядком, такое у них в жизни было назначение.

Но там, где сто брауни что-то создают, непременно найдется один, который вздумает все разрушить.

У домовых наметилось было появление таких уродов, но земля, где они жили, стала терпеть одно бедствие за другим, то войну, то голод, а то опять войну. Это не позволило заразе распространиться вширь, и она заглохла. Ведь и человек, и домовой дурью начинают маяться, когда чересчур хорошо жтвется, а коли не до жиру — быть бы живу, то и всякие умствования сами собой отпадают.

Английским и американским брауни, видать, очень уж хорошо у фермеров жилось (Тришка даже позавидовал, читая статью, что им каждый вечер ставили блюдце сливок), и очень много лет назад объявились первые разрушители. Сперва их действия подпадали под обычное баловство — брауни любят почудить. Потом старики забеспокоились, и уродов отовсюду погнали прочь.

Само собой получилось, что повышение благосостояния людей, породившее в итоге такое извращение среди брауни, объяснялось еще и техническим прогрессом. Пароходы были уже давно, а потом появились велосипеды, автобобили и разнообразные летательные аппараты. Вот их-то и оккупировали изгнанники.

Они уже из принципа не желали ничего делать, а только портить и коверкать. Летчики, столкнувшись с этой бедой, сообразили, что проще откупиться, и стали их подкармливать, только бы не безобразничали. Бывшие брауни, которых кто-то додумался звать гремлинами, плодились и размножались на аэродромах, думали, что так будет всегда, но нашлась и на них управа.

После нескольких крупных аварий, когда вместе с самолетами кануло на дно морское немало гремлинов, кто-то умный сообразил обратиться за помощью к магам. Эпоха материализма была на излете, возвращалось время суеверий — вот и нашелся мастер, в одночасье изгнавший с аэродрома гремлинов, как тараканов.

Дальняя родня отказалась помогать потомственным бездельникам, они кинулись осваивать иную технику, кто-то нашел себе уютное местечко, а кто-то оказался безместным. Хуже того — гремлины не сообразили, что летчик будет всеми силами спасать свой самолет, а хозяин автомашины, в которой поселился вредитель, не станет ставить в углу гаража выпивку с закуской, а просто машину продаст и купит новую.

Настали тяжкие времена.

Дармоеды пытались выжить как только могли, и многие эмигрировали обратно в Европу. Но там их с распростертыми объятиями не ждали.

Просочились слухи, что есть-де на востоке земли, где живет простой народ, не шибко ученый, готовый оказать приют и покровительство всякому жулику, объявившему, что у него-де бизнес. Запахло удачей!

Домовые еще не сообразили, какой десант приземлился, но нашлись умные люди и принялись писать об этом статьи в гапзетах и журналах. Таких ненормальных любителей букв, да еще изучающих английский язык, как Тришка, среди городских домовых, пожалуй, больше и не нашлось бы, вот они и блаженствовали в неведении.

Тришка же, сложив два и два, наконец догадался в чем суть, кто такой Олд Расти и почему он оказался в желтой иномарке. Иномарку эту ему стоило бы хоть чуточку поберечь — пока хозяин не сообразит, что к чему, и не начнет откупаться сливками. Но гремлин на радостях испортил все, что подвернулось под шаловливую лапу, и иномарка стала на вечный прикол у хозяйского родственника в деревенском сарае. До лучших времен, понятно, пока найдется олух, согласный взять ее хоть на детали.

Надо сказать, что, пролив слезы на обочине и нажалев себя на сорок лет вперед, Тришка решил действовать сурово. Он уже и тепличному явил всю строгость официального лица — но это случилось скорее с перепугу. Теперь же он был готов двигаться напролом — и даже не верить встречнему-поперечнему, развесив уши, тоже был готов. А это для любителя букв очень трудная обязанность.

— Кам аут, олд феллоу! — еще раз позвал он. — Итс ми, Трифон Орентьевич!

Гремлин отмалчивался. И Тишка прекрасно понимал, в чем дело: разрушитель крепко не поладил со здешними домовыми, увидевшими в нем врага. Только тепличный, состоящий в оппозиции к домовому дедушке и его свите, не выступал против блудного гремлина, да еще Анисья Гордеевна не вовремя принялась его жалеть. И ведь раскусила баба заморского гостя, не способного ни к какому труду! А все равно жалела — впрочем, понимание бабьей души Тришка отложил на потом.

— Кам аут! — рявкнул он. — Айл гив ю ту газл!

Обещание дать пожрать вызвало у гремлина интерес, и он приоткрыл дверцу — хотел увидеть, чего ему это вдруг принесли. Тришка же был наготове — подпрыгнув, вцепился в гремлина, повис на нем, и оба грохнулись наземь. После чего друг от дружки отпрыгнули, и Олд Расти встал в боксерскую стойку. Но Тришка решил соблюсти давние правила вежества.

— Я к тебе с поклоном, — он размашисто поклонился гремлину. — У вас товар, у нас купец! Ай хэв эни бизнес фо ю! Бизнес, слышишь? Бизнес энд ту газл!

* * *

Врун Никишка для того и был нанят автомобильным, чтобы держать обе хозяйские машины в порядке и сопровождать хозяина в поездках, а отнюдь не для того, чтобы совращать дочку подвального.

Выполняя свои обязанности, он два дня спустя отправился за товаром — картофелем, морковкой, помидорами заковыристых сортов из теплицы, свеженькой зеленью.

Но ждали его в деревне сплошные неприятности.

Он подозревал, что обманутый Тришка бродит где-то поблизости, и лишний раз из багажника не высовывался, но ждала его крепкая разборка не с Тришкой, а с Елпидифором Паисьевичем.

А когда пришли к соглашению, когда до отъезда оставалось несколько минут, а хозяин зашел еще за чем-то в дом, машина сама собой тронулась.

— Эй! Эй! — завопил Никишка, карабкаясь из багажника в салон, где ради ящиков были убраны задние сиденья. — Эй!

Он знал, что такое ручник, и хотел, повиснув на нем, остановить машину. Однако был схвачен невесть откуда взявшимся Тришкой.

— Я те дам останавливать! — Тришка облапил врага и заорал: — Форвардс, Олд Расти, форвардс!

— О-кей! — откликнулся откуда-то из мотора гремлин.

Едва не снеся ворота, машина вылетела на шоссе. Тришка бросился на руль, повис, карабкаясь по баранке, как обезьяна, и заставляя ее поворачиваться. Машина сделала размашистый разворот и понеслась прямиком к городу.

— Форвардс, Олд Расти! — вопил Тришка, лягая Никишку изо всех сил.

— Да что ты, умом тронулся?! — взвыл Никишка, наконец схлопотав пяткой по зубам. — Слыханное ли дело — хозяйскую машину угонять?!

— Слиханное, слыханное… — Тришка соскочил на переднее сиденье. — Ну, теперь только прямо да прямо, это я помню. И попробуй пикни! Я ведь тут не один. У меня в моторе знаешь сколько народу сидит?

— В моторе?!

— Ага. Олд Расти, хау а ю?

— Сплендид! — отозвался гремлин.

— Слышал?

— Ага… — потерянно произнес Никишка. — Ну, будет мне…

— Сам виноват, — резонно заметил Тришка. — А теперь давай корми меня. Я из-за тебя мешок с провизией утратил? Утратил! Пошли, я знаю, где ты свои припасы прячешь.

Он столкнул Никишку на пол и сам прыгнул следом. На в щели между стенкой и ящиком оказался не только спичечный коробок с дневным пайком. Там еще лежал сильно недовольный путешествием еж…

— Это что еще такое? — грозно спросил Тришка.

— Что-что! Обратно везти велели! — плаксиво отвечал Никишка. — Его здешнему лешему показали, леший говорит: не мой, да и порченый, везите, откуда взяли! А лешего ослушаться — раскаешься! Елпидифор Паисьич с ребятами его обратно сюда загнал… А я что?.. Разве это мой еж?.. А они не слушают!..

— Ну и куда повезешь?

— В лес велели!

— Ну, вези! — дозволил Тришка. — Как мы до места доедем — так и вези.

— Да как же я?! — взвыл Никишка.

— А как знаешь. Не моя печаль.

И точно — это лишь домовихам положено святую жалость проявлять, а домовой при нужде может быть очень даже безжалостным. Поэтому Тришка пригрозил врагу, что в случае нытья не ежа, а его самого выкинет на обочине — и иди потом братайся с лешим!

Конечно, можно было остановить машину и наконец избавиться от ежа — но Тришка не хотел сбивать гремлина с настроения. В кои-то веки бездельник пустил в ход знания — а в технике он разбирался лучше всякого шофера и наловчился так ее портить, что никакой автосервис концов сыскать не мог.

Поэтому он хмуро молчал, держа на физиономии очень нехорошее выражение, чтобы Никишка с глупостями не лез.

А потом на помощь пришел гремлин — попросил сесть на руль, потому что скоро, похоже, начнутся повороты. Уж как он догадался — Тришка не понял, да и понимать не желал. Однако Олд Расти оказался прав — машина въехала в город. Тут уж обстановка была такова, что домовой за рулем просто бы не управился.

— Стоп, Олд Расти, стоп, стоп! — закричал Тришка. — Летс гоу он фут! Пока в какой-нибудь мэрс не впилились!

До Тришкиного дома было, может, еще очень даже далеко. Но машина уже шла по городской улице, вокруг стояли дома, в них жили домовые — значит, было у кого спросить дорогу.

Машина встала, Тришка выкатился из багажника и понесся к капоту, откуда должен был выскочить Олд Расти.

— Трифон Орентьевич! Не погуби! — раздалось вслед.

— Ничего с тобой не сделается! — бросил через плечо Тришка. И добавил глумливо: — Вопишь, как баба, а еще жениться собрался! Тоже мне жених!

— Хай! — крикнул, выпрыгивая на асфальт, гремлин.

— Хай! — весело отвечал Тришка. — Фоллоу ми! Форвардс!

* * *

Проблукав сколько положено, потыкав бумажку с адресом в нос пяти домовым, двум чердачным, четверым подвальным и незнамо скольки автомобильным, Тришка довел-таки гремлина до своего дома. Тут и призадумался.

Показывать Олд Расти старикам было опасно. Его иностранный вид и неумение говорить внятно могли сослужить дурную службу — старики поперли бы находку прочь со двора. Поэтому Тришка вразумил гремлина посидеть до темноты в дыре кирпичной стенки, что огораживала мусорные контейнеры. Сам же пошел докладывать о возвращении.

Прямо у контейнеров он же и снарядился — открыл железный патрончик, запустил туда маленького, но очень шустрого таракана, все это увязал в тряпицу, закинул узелок за спину, приобретя вид странника, несущего ценную добычу.

Он осознавал, что умение врать — не лучшее из всех возможных приобретений, но иного выхода не было — не возвращаться же гремлину обратно в деревню, где запас жалости Анисьи Гордеевны был исчерпан навсегда, и не помирать же ему голодной смертью.

Дедушка Мартын Фомич молча кинулся обнимать и целовать внука.

— Ну, как? — наконец дражащим голоском спросил он.

— Ну, принес. Вот он. Гляди, не открывай. Мне старые домовые с наговором дали — пока не заглядываешь, Молчок там сидит, заглянешь — а его уже и нет.

— Ищь ты! — восхитился дед. — А каков он из себя?

— Мне не показали.

Видя дедово огорчение, Тришка добавил:

— Но я уж исхитрился, краем глаза глянул.

— Ну и как?

— Да показалось, вроде таракана.

Все-таки хоть какую-то правду он в это дело вплел…

Дел усадил внука обедать, сам поспешил с радостной новостью к соседям. И в квартиру потянулись гости. Всем Тришка давал послушать, как шебуршит в патрончике мнимый Молчок. А потом объявил, что велено ему-де подсаживать Молчка в полном одиночестве, чтобы никто наговора не подслушал, А то Молчок не сработает.

Ни у кого, впрочем, и не было особого желания лазить в «Марокко».

Дождавшись рассвета, когда последний пьяный гость убрался и обслуга тоже разбрелась, Тришка и Олд Расти пошли на дело.

— Фоллоу ми, — велел Тришка. — Кип сайленс!

— Йез, сэр! — отвечал Молчок.

Они через вентиляционную трубу выбрались в туалет ночного клуба, оттуда проникли в коридор, из коридора — в опустевший зал, причем Тришка всю дорогу повторял как заклинание «фоллоу ми», а гремлин шепотом соглашался.

— Хиэ ю а! — Тришка показал на большую алюминиевую пирамиду, главный источник воплей и грохота. — Гуд машина! Вот — как и было обещано!

И добавил по русски:

— Будет тебе чего портить! Надолго станет!

— Оу! Й-е-е-е-ез-з-з-з!!! — вскрикнул Олд Расти, кинулся к пирамиде, нашел какую-то незримую для Тришкиного взгляда щель и — фьюить! — только его и видели.

Тришка усмехнулся да и пошел прочь.

* * *

Тем и кончился кратковременный триумф ночного клуба «Марокко». Никакие специалисты не могли управиться со взбунтовавшейся техникой. Хитрый гремлин приноровился прятаться по закоулкам. Онемевшую аппаратуру увозили, новую привозили — тут он и внедрялся.

Тришка бегал к нему в гости, кормил, совершенствовал свой английский. Кроме того, он уговорился с домовой бабушкой Неонилой Терентьевной, и она раззвонила по окрестным дворам, что есть-де знающий домовой Трифон Орентьевич, коли где от техники шумно, может Молчка подсадить. Поэтому, когда клуб закрыли, гремлина ожидало другое рабочее место. Безместным не остался!

А к Тришке повадились свахи. И спасу от них нет! Женись да женись! Оно и понятно — всякому хочется заполучить зятя, который умеет Молчка подсаживать. Зять при бизнесе — это основательно.

Через свах Тришка осторожно пытался выяснить судьбу вруна Никишки. Узнал странные вещи: призрак-де в городе завелся. По ночам-де является на улицах, гоня перед собой ежа, и у всех спрашивает, как бы к лесу выйти. Коли молча пробежишь мимо — то и спасся. А коли вздумаешь отвечать — еж разинет пышущую жаром пасть, и тебя более не станет.

Так-то…

Рига 2003

Предок

Отродясь не задумывались домовые, от кого они ведут свой род. Спокон веку живут при людях, порядок блюдут, понемногу плодятся и размножаются, а для долгих размышлений у них просто времени не остается.

Но иногда задуматься все же приходится — и не от хорошей жизни!

Вдовую деревенскую домовиху Таисью Федотовну всем миром решили пристроить в хорошую семью. И семью долго искать не пришлось — это была та самая, которую бросил и бежал в неизвестном направлении домовой дедушка Тимофей Игнатьевич. Хозяйство у него было крепкое, налаженное, и бабе, да еще обремененной маленьким, на первых порах управиться было бы несложно. А хозяевам ведь все равно, кто за порядком следит, домовой или домовиха.

Таисья Федотовна вселилась в трехкомнатную квартиру.

На первых порах у нее дневали и ночевали кумушки, Матрена Даниловна и Степанида Прокопьевна, все облазили, все тайнички беглого Тимофея Игнатьича сыскали. А их, тайников, было столько, что домовихи просто диву дались. Туалетная дырка — раз, в самом низу, у пола, откуда тянуло холодом. Там домовой держал веревочки, гвоздики, полиэтилен. Склад за кухонным гарнитуром — два. На складе были мешочки и фунтики с крупами — гречкой, перловкой, пшенкой, манкой, а также отдельно — сухарики из хлебных корок. Еще за газовой плитой — но оттуда пришлось выскочить, зажимая носы. Неизвестно для чего Тимофей Игнатьич приберегал в маленьких баночках зловредный крысиный яд. Казалось бы, его, яд, не хранить, как сокровище, а в крысиную дырку заложить надобно! Была такая дырка в квартире, ее заделывай не заделывай — все равно зубастые твари прогрызут. Так нет же! Именно в крысиной дырке Тимофей Игнатьевич тоже завел тайник — там у него моток проволоки обнаружился. И в прихожей, за полкой с обувью, он какие-то мелкие железки держал, а какие — бабам не понять. И в гостиной, под диваном, а точнее сказать — внутри дивана, хранил неизвестно где добытый сухой собачий корм — на черный день, не иначе!

Матрена Даниловна только ругалась — всю душу вложил беглец в устройство тайников, а она, душа, и для чего иного пригодилась бы. Степанида же Прокопьевна только вздыхала — она имела трех дочек на выданье, и из-за старшенькой-то, девицы Маремьяны, и подался в бега нашкодивший Тимофей Игнатьевич. Не пожелал приводить Маремьянку законной женой в хозяйство с восемнадцатью, кабы не более, тайниками!

Хозяева же, не зная, что обихаживать их будет совсем неумелая деревенская домовиха, взяли да и увеличили семейство. Они имели в далеком городе дочку и внуков — так вот, старшего внука к ним и прислали на лето — а, может, и не только на лето.

Внук Димка, двенадцатилетний парень ростом чуть пониже взрослого мужика, приехал с клеткой, клетку поставил на стол в отведенной ему комнате, и вскоре по дому пронеслась весть: в Таисьином хозяйстве завелось диво!

— Что это там у нее? — спросил домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич супругу Матрену Даниловну, когда она, запустив собственное хозяйство, вся взмокшая вернулась из Таисьиного. — Сказывали, вроде белки?

— И вовсе на белку непохоже, — отвечала домовиха. — А ростом тебя чуть пониже, мохнатое, косматое, нечесанное, пегое, без хвоста, с лапами, с мордой, глазки круглые, черные…

— Постой, не трещи! Как это — пегое?

— Рыжее с черным, по рыжему — черные пятна вкривь и вкось, — объяснила Матрена Даниловна. — И прожорливое — страсть! Намается с ним Таисья Федотовна! И жадное, все в рот прибирает, а что не в рот — то прячет.

— Хозяйственное, стало быть, — одобрил Лукьян Пафнутьевич. И потом, встретившись в межэтажных перекрытиях с супругом Степаниды Прокопьевны, Ферапонтом Киприановичем, сам первый заговорил про диковинное существо, причем, в пику своей Матрене Даниловне, — с одобрением. И разве мог домовой молвить гнилое слово про существо со столь явно выраженной хозяйственностью?

Тут же случился домовой дедушка Лукулл Аристархович.

Этот любил блеснуть диковинным словом, а от хозяев нахватался блажных идей. Непременно ему чьи-то права нужно было защищать. Как-то даже за крыс вступился. Как уцелел — до сих пор понять не может.

Лукулл Аристархович, вопреки обыкновению, слушал неспешный разговор двух домовых дедушек молча. Что-то у него этакое в голове зрело. А потом на ночь глядя и отправился навестить Таисью Федотовну.

Как домовихи умеют визжать — знает всякий. Домовые визжат от возмущения или же настраиваясь на драку, а домовихи — по разным поводам. И чем не повод — молодая годами домовиха, спозаранку, по-деревенски, улегшись спать, вдруг обнаруживает рядом с собой совершенно с ней не повенчанного мужика?!

Население квартиры подскочило, как ошпаренное. Сам хозяин, Николай Ильич Платов, и супруга, Вера Борисовна, и их незамужняя дочка Инесса, и внук Илья — все проснулись и стали друг дружку спрашивать, что стряслось. Погрешили на крыс, хотя такой голосистой крысы природа еще не создавала.

А вот домовые-соседи, прибежавшие на шум, как раз и застукали Лукулла Аристарховича. Таисья Федотовна как с перепугу в него вцепилась, так и не отпускала, да еще ее маленький суеты добавил.

— Ты что же это, охальник, делаешь?! — напустилась на бедолагу Степанида Прокопьевна. — Ты, коли глаз на бабу положил, сваху засылай! А не тихомолком под бочок подваливайся!

— Нехорошо, нехорошо! — добавил Ферапонт Киприанович. — Не по правилам! Ты что, совсем порядок забыл? Ну так я тебе напомню!

— Какая баба, какая сваха?! — заголосил прихваченный Ферапонтом Киприановичем за ухо Лукулл Аристархович. — На что мне баба?! Я по другому делу шел!

— Да к бабе попал? — продолжила умная Степанида Прокопьевна. — Уж не позорился бы, говорил, как есть! Дело у него!

— Врет, врет! — выкрикнула Таисья Федотовна.

— Еще бы он не врал! Знаю я ваше дело! Мне ли не знать — сама трех девок родила!

И она была права — в семьях у домовых редко бывает такой приплод. Одно дитя, ну, два, но чтобы три, и все — девки, это раз в сто лет случается, не чаще.

Ферапонт Киприанович меж тем волок непрошенного гостя прочь, к выходу, а выход из квартиры был в ванной.

— Да постой ты! — взмолился Лукулл Аристархович. — Я же не просто так! Ну, сам посуди — в тех ли я годах, чтобы свататься?

— Вон поганец Тимофей Игнатьевич тоже вроде не в тех годах был, — огрызнулся Ферапонт Киприанович, — а чего учудил? Стыд и срам! Иди уж, иди!

— Постой, тебе говорят! Вот те святая истина — не к бабе шел!

— А к кому?

— К тому, кто в клетке сидит!

— В клетке? А к Таисье Федотовне как попал?

— Заблудился!

Тут в квартире появилось еще одно лицо — норовистый домовой Евсей Карпович.

Он был ведомый полуночник — когда хозяин Дениска проводил ночь на дежурстве, Евсей Карпович, прстрастившийся к Интернету, лазил по сайтам и узнавал много любопытного. К тому же, и жил он через стенку от Платовых.

— Что за шум, а драки нет? — осведомился Евсей Карпович.

— Хоть ты выслушай! — взмолился Лукулл Аристархович. — Я только и хотел, что на того, который в клетке, посмотреть!

Евсей Карпович задумался.

— А что, Ферапонт Киприаныч! Давай доведем его до клетки — и пусть смотрит! И нам объяснит, что он там чаял увидеть.

Степанида Прокопьевна осталась утешать Таисью Федотовну, вообразившую, что ее доброй славе пришел конец, а мужики пробрались в комнату, где жил Илья, дождались, пока мальчик заснул, и забрались на стол.

Там стояла довольно большая клетка, а в ней спал меховой комок.

— Ну, гляди! — приказал Евсей Карпович.

— Ничего не понять… Его бы растолкать, что ли?

Нашли фломастер, сунули концом в клетку. Комок, не разворачиваясь, ухватил фломастер передними лапами и стал заталкивать в пасть.

— Ишь ты, умный! — восхитился Ферапонт Киприанович.

— И во сне соображает, — подтвердил Евсей Карпович.

— А неспроста он такой… — и Лукулл Аристархович опять тяжко задумался. — И мастью нашего Аникея Фролыча напоминает…

— Как это оно тебе Аникея Фролыча напоминает?! — вызверились домовые. — Скотина тебе домового дедушку напоминает?!

— Так ведь он тоже уже пятнами пошел, от старости…

— Да? — тут и Ферапонт Киприанович задумался, а потом еще пошевелил фломастером и вдруг воскликнул: — Гляньте, а ведь у него пальцы!

— Евсей Карпович, ты когда-нибудь такого зверя видывал? — спросил Лукулл Аристархович.

— Не доводилось, — буркнул домовой.

— А скажи еще, Евсей Карпович… Вот ты целыми ночами в этой, как ее… в Паутине сидишь, — блеснул словечком Лукулл Аристархович. — Много чего про людей знаешь. А верно ли, что они от обезьяны произошли?

Тут надо сказать, что ни один домовой отродясь не видывал живой обезьяны. И ее величины себе, естественно, не представляет. Кто-то судит об этом животном по детским мультикам, которые иногда удается подсмотреть. Кто-то — по людским разговорам. И идея происхождения человека от обезьяны была Лукуллом Аристарховичем подслушана у хозяев — те как-то чуть не поссорились из-за теории Дарвина. Тогда он, помнится, даже возмущался — у хозяйки белье не стирано, мусор не вынесен, хозяин неделю как ванну не принимал, и когти на ногах забыл уже, когда и стриг, а сидят и про обезьян спорят! Но сейчас он вдруг начал все припоминать.

— Точно не скажу, однако такая версия есть, — туманно выразился Евсей Карпович. Ему и в голову не приходило добираться, откуда хозяева происходят.

— Труд сделал из обезьяны человека! — вдруг выпалил Лукулл Аристархович.

— Ну и что?

— А то! Мы-то все время в трудах! Стало быть, и нас труд из кого-то сделал?!

— Не ори, опять всех перебудим, — одернул его Ферапонт Киприанович. — Надо же, тварь мохнатая, а с пальцами…

— У крысы вон тоже пальцы… — задумчиво произнес Евсей Карпович.

— Не такие! — и Ферапонт Киприянович надолго уставился на свои собственные мохнатые лапы.

Лапы были для домового вполне обычные — и все же, все же…

* * *

Дальнейшие изыскания дали вот какой результат.

Во-первых, узнали имя. Илья звал своего любимца Васькой. Стало быть, зверь был мужского пола. А снаружи и не догадаться — уж больно лохмат.

Во-вторых, Васька питался тем же, что и домовые. У него был пакет с магазинным кормом, и из пакета было выкрадено достаточно, чтобы получить представление о рационе загадочного животного. Пробовали давать ему собачий и кошачий сухой корм — подбирал и прятал. Пробовали подбрасывать любимое лакомство, картофельные чипсы, — и от них не отказывался. Матрена Даниловна собственноручно скормила обжоре два кружка полукопченой колбасы. Степанида Прокопьевна добежала до универсама, где ее племянник магазинным служил, и притащила всего понемногу. Отказался Васька только от удивительно прочных карамелек, хотя оберточную бумажку исправно сгрыз.

— Вот! А я что говорил! — воскликнул, узнав о этих подвигах животного, Лукулл Аристархович.

Он тоже времени не терял — на пару с Евсеем Карповичем лазил в Интернет. Для такого случая Евсей Карпович временно простил соседу его завиральные идеи. Подтвердилось: люди произошли от обезьян, но при этом почему-то телом облысели, оставив шерсть на голове и еще кое-где. И более того — ученые проводят опыты с человекообразными обезьянами в надежде, что те заговорят, хоть бы и знаками, и примутся трудиться.

— Ну вот, стало быть, одновременно могут жить и люди, и их предки. А мы чем хуже? Их предки вон в лесах живут, в джунглях, по деревьям лазят, а мы чем хуже? И наши предки тоже где-то сохранились. Их, бедненьких, там ловят и за деньги продают, чтобы по клеткам сидели, — так складно изложил суть дела Лукулл Аристархович.

Евсей Карпович только в затылке поскреб.

По многим приметам Васька действительно был предком, но предком весьма странным.

Домовые изначально обладают многими умениями. Они, хотя все сплошь кругленькие и упитанные, проскальзывают в любую щелку. Расстояние между прутьями клетки для них — ерунда, хотя, скажем, крупный Лукьян Пафнутьевич, скорее всего, застрял бы. Затем, домовые умеют отводить глаза — то есть, при нужде показаться в ином облике, кошачьем, к примеру, или слиться цветом с мебелью, но ненадолго. Васька этих способностей никак не проявлял. Ел да спал, спал да ел, и еще гадил…

— А чем обезьяны лучше? — вопрошал Лукулл Аристархович. — Вон и у человека предок совсем безмозглый!

Разумеется, во всем доме только и было разговору о Ваське: одни домовые признавали мохнатого за свежеобретенного предка, другие — нет.

— За что же люди своих предков в таком разе уважали? — полюбопытствовал однажды Евсей Карпович в беседе с Матреной Даниловной. Беседа велась наедине, и вопрос вышел риторический. Матрена Даниловна до того полюбила своенравного соседа, что лишнее словечко при нем брякнуть боялась.

— Вот я в Паутине вычитал — спокон веку люди приносили жертвы предкам, чтобы предки о них заботились, охраняли, хороший урожай посылали, — продолжал рассуждать Евсей Карпович. — А обезьяну проси не проси — урожая не прибавится. Вот и наш тоже…

— А пробовали? — осторожненько спросила Матрена Даниловна.

— А чего пробовать? И так же видно.

Матрена Даниловна возражать не стала. Не первый год баба замужем была…

Домовые относятся к своим женам и дочкам свысока. Бабий ум им доверия не внушает. Они в свое время нахватались от людей поговорок о том, что у бабы-де волос долог, а ум короток, а еще — бабьи умы разоряют домы. И плевать, что у иного матерого домового шерстка по полу мела! Из поговорок они составили то, что Лукулл Аристархович назвал однажды мудрым словом «концепция». И держались ее неукоснительно.

А домовихи, соответственно, не придают большого значения таким концепциям и при нужде умеют заставить мужей поступить по-своему. Или же действуют, вовсе их не спросясь.

Так что вскоре Лукьян Пафнутьевич застукал супругу за нехорошим делом — она утаскивала из дому узелок с печеньем и кусочком дорогого сыра.

— Куда поволокла?! — осведомился он.

— А нужно!

— На что?

— В гости иду, без гостинца нехорошо!

— К кому это в гости ты наладилась?!

Не то чтобы Лукьян Пафнутьевич был шибко бдителен, но ведь мог же пронюхать про хождения к Евсею Карповичу. И Матрена Даниловна, засуетившись, стала путать след.

— А к соседке, к Таисье Федотовне! Давно обещалась! Я только к ней и хожу, да еще к куме, к Степаниде…

— Не великоват ли гостинец? — Лукьян Пафнутьевич бесцеремонно отнял узелок и вскрыл. — Ого! Вот же бесстыжая баба! Сыр-то ты еще совсем свежий уволокла! Не поплохеет ли твоей Таисье Федотовне от такого сыра?

— Так иного ж не берет! — выпалила домовиха.

— Как это — не берет?

— Ой…

— За что это она у тебя сыр и печенье берет?!

— А она, она… Деревенским делам учит, заговорам, наговорам, шепоткам…

— Тьфу! — только и сказал на это Лукьян Пафнутьевич. А сам в тот же день полюбопытствовал у Ферапонта Киприановича, не случилось ли у того в хозяйстве пропаж.

— А ты откуда знаешь? — удивился сосед. — Хозяева блюдечко со сливками нам с женой выставили — половины блюдечка как не бывало. Я уж девок своих тряс — не признаются!

— Сдается мне, эта деревенская Таисья Федотовна воду мутит…

Пошли разбираться.

Деревенская домовиха, как обжилась в городской квартире, стала зубки показывать.

— Скажите спасибо, что еще деньгами не беру!

Тут Ферапонт Киприанович с Лукьяном Пафнутьевичем и вовсе обалдели.

— За что?!. — только и спросили в ужасе.

— А это уж наши бабьи дела, — туманно отвечала Таисья Федотовна. С тем незваных гостей и выпроводила.

Тогда пошли к Евсею Карповичу.

— Может, она их лечит? — предположил было Лукьян Пафнутьевич. — Но от какой такой хвори? Моя дура отродясь даже соплей не утирала, на ней пахать можно!

— И моя дура точно такова.

— Разберусь, — пообещал Евсей Карпович. — Посмотрю в Паутине.

На Интернет он ссылался всякий раз, когда хотел уйти от ненужного разговора, так что соседям в конце концов стало казаться, что именно там можно найти ответы на все вопросы.

Разумеется, шариться в Паутине Евсей Карпович не стал, а учредил некоторый надзор за Матреной Даниловной. Оказалось, что ходят они с кумой Степанидой к Таисье Федотовне поочередно и в трудные минуты жизни. Остальное уже было делом техники.

Евсей Карпович прокрался вслед за Степанидой Прокопьевной и сам видел, как она передала Таисье Федотовне немалый узелок.

— Тут и орешки для твоего младенчика, как ты просила.

— Орешки, это хорошо.

— И для предка тоже…

— Ну, тогда, — ознакомившись с содержимым узелка, сказала Таисья Федотовна, — пошли, но ненадолго. Тут у тебя гостинцев на пять минут.

— Да мне хватит!

Далее домовихи выпали из поля зрения Евсея Карповича, потому что скрылись в Илюшиной комнате. Он подкрался к дверям, заглянул в щелку и увидел такую картину.

— Милый ты наш предок! Солнышко наше ясное! — нараспев заговорила Степанида Прокопьевна, стоя на коленках перед клеткой. — Помоги ты нам сыскать беглого охальника Тимофея Игнатьича, чтобы он на дочке Маремьянке женился! И чтобы ей в богатом хозяйстве домовой бабушкой быть! А еще, предок миленький, сделай так, чтобы сантехник Валерка из запоя вышел! Мой-то старик в этих новомодных унитазных бачках все никак не разберется!

Евсей Карпович так и разинул рот.

Он полагал провести серию экспериментов, чтобы доказать происхождение домовых и Васьки от одного-единого предка, а тут вон что вышло!

Поразмыслив, он решил, что на бабьи глупости обращать внимания не стоит, и постарался выкинуть их из головы.

Но, когда домовые дедушки собрались, как это стало входить в привычку, потолковать о предках, Лукьян Пафнутьевич огорошил честное собрание новостью: Матрена Даниловна раздобыла где-то картинку, на картинке — мохнатая рожа вроде Васькиной, и повесила в укромном уголке их апартаментов на антресолях. Теперь вот, как возникнет в жизни сложность, на эту рожу поглядывает — ответа ждет, не иначе.

— Знать бы, как предки в таком случае с бабами управлялись… — пожелал Ферапонт Киприанович.

— Вот, помню, при государе императоре вольностей не было, — встрял домовой дедушка Аникей Фролыч, про которого думали, что он приходит в мужскую компанию подремать. — Смолоду и детишек, и баб к порядку приучали. Упустил ты время, Лукьян Пафнутьевич.

— А вот если бы предка Ваську смолоду к труду и порядку приучать — был бы прок? — вдруг спросил Евсей Карпович, но как спросил!

— Может, и речи бы удалось обучить! Мы же вот научились! — Лукьян Пафнутьевич подхватил мысль на лету.

— Так нас — сколько поколений было? — начал было критику мысли Ферапонт Киприанович, но тут вылез Лукулл Аристархович. Давно не вылезал — а тут свой шанс учуял.

Он неожиданно быстро сообразил, как ответить на вопрос Евсея Карповича.

— Предок имеет право на личную жизнь! — воскликнул Лукулл Аристархович. — Теперь это, правда, называется «секс», но разницы никакой! И предок имеет право на потомство!

— Ишь, до чего договорился! — возмутился Ферапонт Киприанович. — Кто же ему то потомство рожать будет? Я своей бабе не позволю!

Лукулл Аристархович задумался, и тут ему на помощь неожиданно пришел Евсей Карпович.

— А что? Все верно! Родится детеныш, а мы его сразу начнем к труду приучать. Вот и будет разумный…

— Точно! — Лукулл Аристархович взвизгнул и высоко подпрыгнул. — Надо искать ему бабу!

— ГДЕ?!? — не столь спросил, сколь прорычал Ферапонт Киприанович.

— Ну… Водятся же они где-то…

Ещше несколько дней домовые так и сяк поворачивали этот важный вопрос. С бабами его не обсуждали — зачем?

Но бабы не дремали.

* * *

Собственно, связь с окружающим миром идет у домовых исключительно через баб. Домовой дедушка свою работу выполнит — и вздремнуть приляжет, или же идет потолковать с соседом. В плохую погоду заберутся соседи в теплое местечко и сидят себе, грызут сухарики и обсуждают, почему люди в телевизоре иной раз с домового, а иной — совсем крошечные. В хорошую — выходят на свежий воздух, устраиваются под кустом, а то еще можно вылезть на крышу.

Домовихи же не видят разницы между плохой погодой и хорошей — подхватится баба и несется к куме за три или даже за четыре дома. Поэтому домовой знает меньше мелочей, но мыслит основательнее, а домовиха как нахватается всего — так для добротной мысли уже и места в головенке не останется.

Опять же, свахи. Эти вообще весь город знают. Как забежит сваха в дом, исправляя свое ремесло, так тут же бабы ее ловят. Вроде и дела у свахи было на пять минут, вручить родителям жениха роспись приданого да и откланяться, а на два дня застрянет.

Вот так-то заглянула к Степаниде Прокопьевне ведомая сваха Неонила Игнатьевна. Вроде бы на пару слов — но и той паре слов Ферапонт Киприанович мешать не стал, уплелся смотреть телевизор. Когда три дочки на выданье — лучше со свахой не ссориться.

А дня четыре спустя он вернулся домой от соседа Аникея Фролыча, таща взятую напрокат точилку для ножей, и увидел, что дома пусто — ни жены, ни дочек. Очень этим недовольный домовой дедушка пошел на поиски — время, опять же, позднее, мало ли что.

Обходя вокруг дома, он столкнулся с Якушкой и Акимкой. Их Лукьян Пафнутьевич послал искать хозяйку, Матрену Даниловну. Вообще-то подручные подозревали, где она прячется, но решили не выдавать. Евсей Карпович обоим очень нравился. Вот они и слонялись просто так.

Но тут же обнаружился и еще один сосед — сильно обеспокоенный молодой домовой дедушка Ефим Патрикеевич из шестнадцатой квартиры. Он недавно женился и супругу Василису Назаровну от себя ни на минутку не отпускал. Так надо же — и эта как-то улизнула и сгинула!

— Так они же у Таисьи! — вдруг воскликнул Ферапонт Киприанович. — Наши дуры давно уж туда повадились!

— Такого не бывало, чтобы все разом, — вставил Акимка, который иногда сопровождал к предку Ваське Матрену Даниловну.

Пошли к Таисье Федотовне.

И уже на подступах к ее жилищу услышали громкую возню. Опознали даже голоса всех пропавших домових.

— Что это они там затеяли? Аким Варлаамович, ты моложе всех, добеги, взгляни! — велел Ферапонт Киприанович.

Акимка слетал и тут же вернулся, выпучив от изумления глаза.

— Там предок!

— Какой еще предок? Васька, что ли?

— Предок в дырке застрял, они его пихают!

— Так я и знал, что он когда-нибудь из клетки удерет, — сообщил Ферапонт Киприанович. — Дура Таисья упустила, а ловить всем миром приходится!

Но когда мужики, ругаясь, двинулись на помощь женам, обнаружили они на входе в квартиру, где обитала Таисья Федотовна, кое-кого совершенно неожиданного. Во-первых, там был Лукулл Аристархович — а ему, как старому холостяку, с бабами общаться было даже неприятно. Во-вторых, совершенно незнакомый домовой, с красивой коричневой шерсткой и довольно крупного сложения. Шерстка была такова, что даже в области шеи образовала длинные и вьющиеся бакенбарды, а сзади — гривку на манер львиной. Очень позавидовали Якушка с Акимкой этой ухоженной шерстке!

Увидев сердитых соседей, Лукулл Аристархович спрятался за угол, а гость и не шелохнулся.

— А ты кто таков? — сурово спросил Ферапонт Киприанович. — Вроде новоселов в доме нет. Зачем пожаловал?

— Зовусь я Ириней Севастьянович, — отвечал гость. — Прибыл по своему дельцу. И мне за то уплачено.

— Кем это уплачено? — чуть ли не хором спросили местные домовые.

— Домовыми бабушками… — и тут Ириней Севастьяновисч перечислил все женское население дома.

— А коли так — за что уплачено? — не унимался Ферапонт Киприанович.

— За доставку и, ой… как ее…

— За амортизацию, — подсказал Лукулл Аристархович. — Пользование то есть.

— Чего пользование?

И тут Лукулл Аристархович вышел вперед.

— За доставку и амортизацию невестушки нашей драгоценной! — сладким голоском произнес он и даже глазки кверху воздел.

— Какой невесты? Это ты, старый сморчок, жениться вздумал?! — загремел Ферапонт Киприянович. — Акимка, живо за Лукьяном! И до Евсея добеги! Он там со своей Паутиной живмя живет и ведать не ведает, что тут творится!

— Почему вдруг я? Мы для предка невесту сговорили!

— Для Васьки, что ли?

— Не Васька он, а предок, и имеет право на брак!

— Тьфу! — сказал на это Ферапонт Киприанович. — Эй, Степанида Прокопьевна! Вылезай да растолкуй, что тут у вас за свадьба!

— Не могу! — отозвалась супруга. — Невеста застряла! Погоди, пропихнем — выйду!

— Да что за невеста такая? — спросил, заранее радуясь веселью, Ефим Патрикеевич. — Объясни, сделай милость!

Это относилось к гостю, и гость усмехнулся.

— Коли добром просишь, то объясню. Живем мы на Мичуринском проспекте, дом третий, и у нас в двенадцатой квартире в клетке той же породы зверь живет, только самочка, и пришла к нам сваха Неонила Игнатьевна, и мы сговорились на двадцати рублях, мешке гречки и…

— Ахти мне! У баб деньги завелись! — воскликнул Ферапонт Киприанович. — Ахти мне, они хозяев обокрали!

Тут за углом раздались радостные крики.

— Пропихнули, поди, — заметил Ириней Севастьянович. — Сейчас к жениху в клетку заводить будут. Мы ее на ночь только уступили, а то хозяева утром хватятся.

Из-за угла вышла Степанида Прокопьевна.

— Ну, старый, доброе дело мы сделали! Предку угодили!

— Как додумались? — грозно спросил супруг.

— Ох, и не говори! Таисье Федотовне сонное виденье было! Явился ей предок — на задних лапах стоял, и весь в сиянии! И говорит: я, говорит, хочу потомство произвести, и то потомство по семьям раздать, чтобы в каждой семье своего предка имели и содержали! И желаю я невесту! Вот как!

Ферапонт Киприанович был далеко не дурак, и восторженность супруги его не сбила с толку. Он решительно повернулся к Лукуллу Аристарховичу и такой взгляд метнул, что правозащитник съежился.

— Видение?! Знаю я это видение! Ща я его!

— Да уймись ты! — Степанида Прокопьевна повисла на муже.

— Ты меня не держи! Это он про право на секс толковал! Это он вас, дурных баб, воровками сделал!

— Да нет же, Таисья это! Она утром примчалась, как оглашенная, шерстка дыбом! И стоял, говорит, весь в сиянии, каждая волосинка — с искоркой! А тут и Неонила Игнатьевна стучится! Ясно же, что неспроста! Это ее предок в наш дом позвал, чтобы она ему невесту сыскала!

— Опять же тьфу, — проворчал Ферапонт Киприанович. — Лапу на отсечение, что без этого мудрилы не обошлось! Куда же Лукьян запропал? Ведь и Матрена Даниловна, поди, там, у клетки?

Однако вместо Лукьяна Пафнутьевича явился Евсей Карпович, но сразу не подошел, а встал в сторонке, наблюдая.

— Где ж ей еще быть? И еще в видении предок сказал: детей своих хочу по семьям раздать, а одно дитя непременно супруге оставлю, чтобы меня вспоминала. И пусть, говорит, в каждом доме предков чтят и лелеют!

— Мы вообще-то не настаиваем, — сказал Ириней Севастьянович. — Можем и весь приплод вам отдать, если в цене сладимся.

Очевидно, на Мичуринском проспекте еще не успели уверовать в предка.

— Ну, что Таисье брачные дела мерещатся — так оно неудивительно, бабе без мужика еще и не то на ум взбредет, — проворчал Ферапонт Киприанович. — А ты хорош! С кем в союз вступил?! С бабами! Дорассуждался!

Лукулл Аристархович попятился на него и налетел на Евсея Карповича.

— Потише ты, — и Евсей Карпович отодвинул его в сторонку.

— Ага! Вылез-таки из Паутины! — приветствовал Ферапонт Киприанович соседа. — Тут все вверх дном, а он в Паутине дурью мается! Новость знаешь?

— А в Паутине, между прочим, много полезного, — миролюбиво сообщил Евсей Карпович. — Я вот выяснил наконец, как наш Васька называется и какого он роду-племени.

— И как же?

— А зовется он… — Евсей Карпович выдержал паузу. — А зовется он — хомяк!

* * *

Домовые вообще большое значение придают звучанию слова. Поэтому они, кстати, и старинные имена предпочитают. Они полагают, что у имени «Терентий» или «Анфиса» не только благозвучие достойное, но и аромат имеется. Нюх у них острый — так что им виднее.

Слово «хомяк» Ферапонту Киприановичу страх как не понравилось. Было в нечто уничижительно-презрительное, да и со словом «дурак» созвучно.

— Стало быть, мой предок — хомяк? — уточнил он. — Ну, такой предок мне сто лет не нужен! Я уж как-нибудь вовсе без предка!..

Ириней Севастьянович фыркнул.

— Смеешься?! — вызверился на него Ферапонт Киприанович.

— Угомонись, сосед, — и Евсей Карпович этак незаметненько встал между ними. — Выбирать не приходится, должно быть, мы и впрямь от хомяков род ведем. Люди — от обезьяны, а чем она лучше? Ее вот труд человеком сделал, и нас, видно, тоже.

Но уверенности в голосе не было.

— А ты ничего не напутал Евсей Карпович? Не может наш предок хомяком быть! — воскликнула Степанида Прокопьевна. — Мы ему дары носим, он наши просьбы исполняет! Вон Матрена Даниловна просила, чтобы у мужа сон наладился, а то с боку на бок ворочался и невнятицу бормотал. Предок и позаботился! Да еще Таисья Федотовна ей наговор дала — спит теперь без задних лап!

Евсей Карпович только хмыкнул. Он сам не далее как позавчера вручил своей приятельнице снотворную таблетку, которую выменял у Лукулла Аристарховича на карманный календарик с английскими словами. Но признаваться в этом никак не мог.

— Пойду-ка взгляну, как там у них, — сказал Лукулл Аристарзович. — А то бабы-дуры непременно чьи-нибудь права нарушат.

И скрылся за углом, где была дырка, ведущая в ванную. Степанида Прокопьевна молча поспешила следом.

— И нам, что ли, сходить поглядеть? — спросил Ефим Патрикеевич.

— Была охота на хомяка таращиться!

Ферапонт Киприанович так решительно разжаловал Ваську из предков в банальные хомяки, что молодой домовой фыркнул.

— А, может, все не так плохо? — спросил Евсей Карпович. — Я в английском словаре посмотрю, может, по-английски оно благозвучнее будет? Чтобы и впрямь на предка похоже?

— Ты тоже детеныша возьмешь? — полюбопытствовал Ферапонт Киприанович. — Уж ты-то из него истинного домового вырастишь, у тебя-то он заговорит! Ты же грамотный!

— А тебе кто мешает?

— Долго они там что-то, — вдруг сказал Ириней Севастьянович. — Хозяева как-то говорили, что у хомяков это дело быстро делается. А мне же хомячиху еще на Мичуринский проспект вести. А она — балованная, без подкормки не пойдет.

— Насчет двадцати рублей ты с кем сговаривался, с Таисьей? — спросил Ферапонт Киприанович.

— Редкая сквалыга! — пожаловался гость. — Ей же бабы по рублику, по два на хомячиху собрали, а она еще себе что-то выгадать норовит. И помяните мое слово — хомячат она не просто так по семьям раздаст, а покупать заставит.

— Видение, стало быть?! — Ферапонт Киприанович стал наливаться злобой.

— Вот те и деревенская дурочка, — молвил Евсей Карпович. — На предке бизнес делает!

— Лопнуло мое терпение, — сообщил Ферапонт Киприанович. — Пойду разбираться!

И неожиданно быстро исчез.

— Доигралась Таисья, — без избыточного сочувствия сказал Евсей Карпович. — Ты-то хоть свое получить успел?

— Ахти мне! — опомнился гость.

— Пошли скорее, пока сосед там всех не переколотил!

И они черед полторы секунды уже были в ванной комнате Платовых, а оттуда проскользнули в Илюшину комнату.

Но то, что они увидели, взобравшись на стол, вообще не лезло ни в какие ворота.

Домовихи, окружив клетку, тыкали туда и фломастерами, и чайной ложкой, и какими-то прутьями, стараясь разнять мохнатую пару. А пара сбилась в ком, и только визг, который более смахивал на скрип, прямо-таки висел в воздухе, вызывая в ушах боль. Илья сквозь сон догадался заползти с головой под одеяло — и то, еще немного — и проснется.

Вдруг визг окончился, ком распался. Черно-рыжый зверь под угрозой прутьев со скрипом отошел в другой угол клетки. А второй, коричневый, так и остался лежать.

— Машка, Машка! — позвал Ириней Севастьянович. — Ням-ням, Машка! Не встает, дура. Орешка ни у кого не найднтся?

Струхнувшая Таисья Федотовна достала из своих запасов очищенный орех, и его пропихнули к самому носу хомячихи. Но она даже не открыла глаз.

— Ну, ты, баба, допрыгалась, — неодобрительно сказал Евсей Карпович. — Задавил наш Васька эту Машку. Нет больше Машки.

— Как это — задавил? Не мог задавить! — окрысилась Таисья Федотовна. — У них сперва все на лад шло! Это она… это она отдыхает! Отдохнет да и пойдет!

— Шустра ты больно. А расхлебывать — всему дому, — Евсей Карпович забрал у нее прутик и принялся щекотать хомячихе нос и рот. — Видишь, не шевелится.

— На лад шло? — тут над незадачливой бизнес-домовихой навис огромный Ферапонт Киприанович. — Что ты тут врешь? Нешто я не знаю, как это бывает, когда у мужика с бабой на лад идет!

Тут народу на столе прибавилось — явились и Матрена Даниловна, и Лукьян Пафнутьевич, и Якушка с Акимкой.

Домовые, галдя, окружили клетку предка.

— Точно — сдохла! — подтвердил Лукьян Пафнутьевич. — Я дохлятину за версту чую! Эй, Лукулл Аристархович, а ты что скажешь?

Правозащитник как раз собирался втихаря смотаться со стола и вообще из квартиры.

— Нет, ты постой! — Ириней Севастьянович ухватил его за шиворот и даже приподнял. — Такого уговора не было, чтобы ваш хомяк нашу хомячиху до смерти задавил!

— Имеет право!.. — пискнул, защищая предка, Лукулл Аристархович.

— Какое такое право?!

— Он… он… он на своей территории!..

Тут несколько опомнилась и Таисья Федотовна. Будучи домовихой деревенской, а деревенским в наше время тяжко приходится, нажила она знание простого закона: лучший способ защиты — это нападение.

— А откуда мы знаем, хомячиха это или другой хомяк?! — закричала она. — Ты, дяденька, нам к нашему предку другого мужика подвел, вот они и схватились!

— Верно! — заорал и Лукулл Аристархович. — Имеет право!

— Так! — рявкнул Ферапонт Киприанович. — На свою же породу нападать имеет право?!

— У них так заведено, — залопотала Таисья Федотовна. — Вы городские, вы не знаете, а мы, деревенские, знаем! И петухи драться схватываются, и кобели, и вообще!

— И предки?

— И предки!

— Так от этой злыдни мы, стало быть, происходим? — нехорошо спросил Ферапонт Киприанович. — От этого ирода? От этого кровопийцы?

Лукулл Аристархович несколько смутился.

— Эволюция, понимаете ли… — забормотал он. — Естественный отбор, и вообще…

— Понятно! — Ферапонт Киприанович был грозен и неумолим. — А коли эволюция, так полезай сейчас же в клетку и вынимай оттуда покойника!

— Кто, я?

— Ты, разгильдяй! Надо же — двух мужиков сосватал!

— Это она! — правозащитник указал лапой на Таисью Федотовну.

— Это он! Он вот все переврал! Говорил — Машка! А это и не Машка вовсе! — Таисия Федотовна вцепилась в Иринея Севастьяновича. — Сам свою дохлятину теперь вытаскивай!

— А ведь ты баба сварливая, — вдруг сказал Евсей Карпович. — Не уживешься ты у нас, ой, не уживешься…

— Цыц! — приказал Ферапонт Киприанович открывшей было рот супруге.

— Цыц! — сказал и Лукьян Пафнутьевич своей Матрене Даниловне.

— Цыц! — не так громко, но все же внушительно молвил Ефим Патрикеевич молодой жене Василисе Назаровне.

— Да маленький же у нее! — пискнула Матрена Даниловна.

— Не пропадет! Пусть вон к магазинным катится! — постановил Лукьян Пафнутьтевич. — Больно ловка! Там ей самое место!

— Только сперва пусть со мной рассчитается, — подал голос Ириней Севастьянович. — Двадцать рублей, да мешок гречки, да цыганскую иглу еще обещала, да угощение выставить…

Стали разбиратьчся с оплатой и долго не могли сосчитать, сколько выплатить за гибель Машки. Ириней Севастьянович на то напирал, что хозяева будут в великом недоумении: с вечера хомячиха была в клетке, а утром ее вдруг нет!

— А вы дверцу оставьте открытой — вроде бы ваш предок как-то ненароком сбежал, — посоветовала Матрена Даниловна. У нее уже просто не получалось звать мохнатого зверя хомяком, а только — предком.

Ириней Севастьянович умом понял, что иного пути нет, но несколько покочевряжился, выбивая побольше отступного.

Когда он пообещал поднять шум на весь город, домовые дедушки пошли навстречу и отрядили тащить плату на Мичуринский проспект Лукулла Аристарховича. А Акимке с Якушкой велели вытащить из клетки и выкинуть на мусорку дохлую Машку, или не Машку — теперь уже не имело смысла менять животному имя. Прожил хомяк под бабьей кличкой весь свой век — не устраивать же крестины заместо похорон!

* * *

Домовые дедушки увели супруг по квартирам, не дав даже проститься с Таисьей Федотовной. Один Евсей Карпович остался. Он какое-то время глядел на Ваську — и все больше убеждался, что Васькина рожа не выражает ни малейшего раскаяния.

Таисья Федотовна пробовала было подольститься, но он только махнул лапой, помог Якушке с Акимкой дотащить мертвое тело до ванной, пропихнуть в дырку, и направился к себе.

Дома он уселся возле компьютерной клавиатуры и затосковал.

Так было бы здорово получить в дом маленького хомячонка и научить его труду и речи! Если бы получилось — вот доказательство, что Васька — таки предок. Даже кровожадный, даже тупой, даже не разделяющий своих и чужих… Должен же быть хоть какой-то…

Евсей Карпович даже не заметил, как подошли Акимка с Якушкой.

— Выкинули? — спросил только.

— Еле доволокли, — признался Якушка. — А мы ведь почему пришли?..

— А знаешь что, Евсей Карпович? — подхватил Акимка. — Все ведь не так. Он — баба. Думали, тебе нужно бы знать.

— Кто — баба?

— Покойный хомяк. Мы с Яковом Поликарповичем когда его на помойку тащили, догадались.

— Как это — догадались?

— Ну… Шерсть разгребли… посмотрели…

— Так это что же? Васька бабу загрыз? — до Евсея Карповича наконец дошла несообразность положения. — Как же это можно — загрызть бабу?! Ничего себе предок!

Якушка с Акимкой ничего не ответили.

Потом уже, в зрелых годах, домовой дедушка Аким Варлаамович оказался в семье, где для детей купили хомячка. Тут он и узнал, что сводить самца с самочкой нужно, когда оба в юном возрасте, не старше полугода, и чтобы самочка непременно моложе самца была. Если же окажутся в одной клетке старый хомяк-холостяк и матерая хомячиха, будет побоище, потому что этот зверь только выглядит милым и мохнатым, а на самом деле от природы весьма сердит. Но даже такие биологические подробности не заставили Акима Варлаамовича отнестись к хомяку благожелательно.

Но тогда он был еще совсем молоденьким домовым, подручным домового дедушки Лукьяна Пафнутьевича. И многого в этой жизни пока не знал и не понимал. Но, поскольку был приучен полагаться на мудрость старших, то и смотрел с надеждой на Евсея Карповича — может, еще чего мудрого молвит?

Но старый домовой лишь пригорюнился. А потом с силой грохнул кулачком по компьютерной клавиатуре.

— Так мать-перемать! От кого-то же мы должны происходить! Откуда-то же мы взялись! Кто-то нас на этот свет выпустил?!

И взвизгнул Евсей Карпович, и затопал, и зашипел, и побольше воздуху набрал — но вдруг успокоился и тот воздух выпустил, отчего получился глубокий и печальный вздох.

— И люди, выходит, не от обезьян произошли? — совсем тихо спросил он. — Ну что за жизнь пошла! Никому верить нельзя, даже компьютеру!

И сел он на дискетницу, и пригорюнился, глядя на кнопки с буквами. А Акимка с Якушкой подпихнули друг дружку локотками и на цыпочках убрались.

— Надо же, старшие — а чем у них головы забиты, — прошептал Якушка.

— Погоди, войдешь в возраст — неизвестно еще, что у тебя в голове образуется… А я что слышал! Матрена Даниловна говорила, пока ты ванну чистил! В дом напротив жильцы въехали, и с ними домовые, большая семья! Сам домовой дедушка, его баба, сын и дочка! И еще подручный!

— Дочка тоже есть? На выданье? Не врешь?!

И они, напрочь забыв, что откуда-то должны происходить, понеслись к Матрене Даниловне — узнавать подробности.

Рига 2004

Пустоброд

Сваху Неонилу Игнатьевну принимали достойно — угощение выставили с хозяйского стола. По негласному и очень древнему уговору домовые для таких случаев могли пользоваться хозяйской провизией. Сам домовой дедушка, и впрямь приходившийся невесте дедушкой, Матвей Некрасович, за круглым столом из красивой заморской банки посидел недолго, сам ушел и сына, Гаврилу Матвеевича, увел. Все эти заботы о приданом — бабье дело.

Однако еще накануне, перед приходом свахи, наказал невестке Степаниде непременно посетить местожительство жениха и убедиться, что любимица Маланья Гавриловна будет там как сыр в масле кататься.

Неонила же Игнатьевна заварила такую кашу, что и сама уж была не рада. Она поспорила с другими свахами, что уж ей-то удастся оженить одного из наилучших в городе молодцов, Трифона Орентьевича. А он вступать в супружество что-то не больно желал, да еще его дед от нашествия свах крепко зазнался, одних гонял, других привечал и вообще потерял последнюю совесть.

Заклад был хороший, можно сказать, знаменитый заклад: соперницы-свахи поставили на кон восемнадцать наилучших городских кварталов вместе с обитавшими там невестами и женихами. Выиграй Неонила Игнатьевна — и все эти богатые дома будут ей принадлежать отныне и до веку, век же у домовых долгий, вчетверо, а то и поболее, против человечьего.

А рисковала она не более не менее как своим пребыванием в городе. Если дело кончится крахом — собирай, голубушка, пожитки и ступай куда глаза глядят.

Было над чем поломать голову…

Уже и безместный домовой — печальное зрелище. Он, конечно, может приткнуться и к кому попало, но большинство людей настроено против загадочного подселенца, будут травить и выживать. Того, что домовой принесет удачу и поможет в хозяйстве, они не разумеют. А безместная домовиха, при том, что среди домовых именно по части женского пола недостаток, — совсем уж жалкая картина. Уважения к ней никакого — это до чего же нужно дожиться бабе, чтобы в безместные попасть? Уходить из города, в котором почитай что вся жизнь прошла, скитаться по проселочным дорогам, по заброшенным деревням с заколоченными домами, побираться у автозаправок — тьфу!

Так что погорячилась Неонила Игнатьевна — и теперь сильно беспокоилась о своем дельце. С одной стороны, дед Трифона Орентьевича не говорил ни да, ни нет, а самого жениха она только раза два и сумела сманить с книижных полок, где он пропадал денно и нощно. С другой — Степанида Ермиловна, наученная Матвеем Некрасовичем, а, может, и свахами-соперницами, говорила кислым голоском и хвалилась, что-де дочка у нее нарасхват, и охота отдать замуж поскорее, потому что тогда можно женить сынка, Лукьяна Гаврилыча.

И к решающей встрече Неонила Игнатьевна приготовилась так, что лучше не бывает. И заговоры на удачу прочитала, и заветную ладанку надела, вот только отворить дверь ногой не удалось — не дверь там была, а молния.

Семейству Матвея Некрасовича хозяевами была предоставлена большая дорожная сумка в кладовой, ровесница хозяина, не иначе, с двумя широкими боковыми карманами, которые занимали дети, Маланья и Лукьян. Внутри Степанида Ермиловна обустроилась так, что любо-дорого посмотреть. Да еще к приходу свахи порядок навела. Хозяйская квартира тоже блестела-сверкала — домовиха умела подсказать хозяйке, когда отложить все дела и взяться за уборку, и сама на зубок пробовала все новомодные чистильные средства. Не стыдно было, набивая цену невесте, хоть дюжине свах показать!

То ли заговоры, то ли ладанка — что-то сработало. Старшие, покряхтев, сообщили, что они не против, и тогда Неонила Игнатьевна спросила девицу Маланью Гавриловну. Маланья Гавриловна отвечала, что из родительской воли не выйдет, а только хочет сперва вместе с матерью поглядеть, где ей жить придется.

Тут Неонила Игнатьевна и ахнула беззвучно.

Такого подвоха она не ожидала.

Конечно, у Трифона Орентьевича с хозяйством все в порядке. И можно в любой час гостям его показывать. Но как привести туда двух домових, когда жених еще своего согласия не давал? Это же что получится? Это же получится разборка с криком и визгом!

А визжать домовихи умеют. Этому искусству они с малолетства обучаются. А если допустить, что соперницы следят теперь за каждым шагом Неонилы Игнатьевны, то тут же кто-нибудь и объявится с любопытной рожей и наставленным ухом.

Пообещав, что вот этой же ночью и будет показан женихов дом, Неонила Игнатьевна убралась с миром, но далеко не ушла — тут же, в межэтажных перекрытиях, села и задумалась.

Думала она долго — и так, и сяк, и наперекосяк, а выходило одно — скандал.

Там, в перекрытиях, ее и обнаружил безместный домовой Аникей Киприянович.

Внизу, под лестницей, за батареей парового отопления был угол, куда нога человека не ступала, поди, лет сорок. И у самого пола на стене висели объявления: вон домовой дедушка из сорок пятой квартиры банного искал, сорок пятая была изумительно велика и хозяин додумался установить там сауну. Или вон в семнадцатую квартиру подручный требовался. Аникей Киприянович лишился хорошего хозяина, уехавшего из этого самого дома за границу, с новым не поладил, но дома покидать не стал — знал, что рано или поздно он кому-нибудь пригодится, жил под самой крышей, кормился доброхотством соседей, а занимался исключительно объявлениями: то в ближних домах развешивал, то здешние проверял, то ходил знакомиться.

— Ты что же это, кумушка? — изумился он. — Да этак об тебя споткнешься и ноги переломаешь!

— Ахти мне! — отвечала домовиха. — Ввязалась я сдуру в это дельце, а теперь вижу, что и костей не соберу!..

Аникей Киприянович сваху знал — и знал ее склонность к рискованным затеям.

— Кого с кем на сей раз сосватала, кума? Давай, винись!

Это он имел в виду давнее дельце — прослышала Неонила Игнатьевна, что на окраине-де семейство деревенских домовых обосновалось, а у них на выданье Ульянка. И, не спросясь броду, да бух в воду. Поспешила, полетела предлагать девице Ульянке в женихи Сидора Кузьмича. А как охнула Ульянкина мать, да как взрычал Ульянкин батя, да как вышел к старшим дородный добрый молодец Ульян Панкратьевич — так и вылетела пулей, и неслась наскипидаренным котом среди бела дня по улице!

— Ох, Аникеюшка…

— Ну, ну?

— Ох, Аникеюшка!..

Долго бился безместный домовой, пока вытянул из свахи правду. А как вытянул — поскреб в затылке.

— Хочешь, кума, я тебя научу?

Неонила Игнатьевна уставилась на него с невыразимой надеждой.

— Но с условием, — продолжал Аникей Киприянович. — Я тебе извернуться помогу, а ты мне место хорошее приищи.

— Да слыханное ли дело, чтобы сваха место искала? — удивилась домовиха.

— А коли неслыханное, так тоскуй дальше, я пошел.

Словом, сговорились.

* * *

Первым делом поспешили эти заговорщики к дому, где жил Трифон Орентьевич с дедом.

По дороге сваха обстоятельно расписала помощнику, в которой квартире кто из домовых прописался. Эти квартиры им были без надобности — а следовало очень быстро изучить другие, еще домовыми не освоенные. И желательно на том же этаже, лучше всего через стенку от Трифона Орентьевича.

Такая квартира сыскалась. Забравшись туда, Неонила Игнатьевна и Аникей Киприянович прямо онемели. Судя по всему, здешний хозяин зарабатывал бешеные деньги. На стенках пустого места не было — ковры, да картины, да всякие диковины, да горка с фарфором и хрусталем, да шторы оконные чуть ли не из церковной парчи!

— Ну, вот сюда и приведешь, — решил Аникей Киприянович. — Давай, разглядывай, что тут и как, а то опростоволосишься.

— А потом?

— А потом девка будет уже замужем, — резонно отвечал советчик. И то верно — развода у домовых нет.

В назначенную ночь сваха повела невесту с ее матерью смотреть новое местожительство. Вела с трепетом — накануне она опять уламывала Трифона Орентьевича, пока он не сбежал в книжки, а дедушка Мартын Фомич на сей раз был помягче и даже изъявил желание ознакомиться с росписью приданого. Если бы он случайно наткнулся в своем доме на Степаниду Ермиловну и Маланью Гавриловну, если бы понял, что сваха плетет козни, — хрупкое согласие разлетелось бы в мелкие ошметочки.

Шли межэтажными перекрытиями, а сзади на всякий случай крался Аникей Киприянович — мало ли что…

И прав оказался безместный домовой — его помощь-таки потребовалась.

На самых подступах к богатому жилью сваха услышала шаги и замерла. Не могло ж такого быть, чтобы они вдвоем не учуяли в той квартире присутствия домового! И, тем не менее, тот, кто брел навстречу, был именно домовой.

— Кто это? — прошептала Степанида Ермиловна. — Уж не вор ли?

Воровство среди домовых встречается крайне редко, однако бывают недоразумения. Решают их сходкой, и виновник торжества, если только действительно виновник, получает по первое число — могут и ухо откусить. Не сгоряча или со зла, а чтобы все видели, с кем имеют дело.

— Ахти мне! — шепотом же отвечала сваха. — Нишкни, кума, сейчас увидим…

Три домовихи прижались друг к дружке, готовые разразиться бешеным визгом.

Тот, кто вышел им навстречу, вид имел до крайности унылый и жалкий. Так обыкновенно выглядит безместный домовой, пришедший в город издалека, оголодавший, нечесаный и еле волочащий ноги. Сходство усугублялось палкой, о которую он опирался, и не палкой даже, а целым посохом. Да еще тощим узелком за спиной.

Увидев домових, этот странник вздохнул, покачал головой и еще раз вздохнул, хотя полагалось бы какое-никакое приветственное словцо молвить. А тут и Аникей Киприянович подоспел.

— Ты кто таков? — строго спросил безместный домовой бродячего домового.

— Твое какое дело? — уныло огрызнулся тот. — Брожу вот, места себе ищу, да повымерли людишки, все повымерли…

— Как это — людишки повымерли? — чуть ли не хором спросили сваха и ее помощник.

— А кто их разберет? Куда ни глянешь — нет хозяев, дома пустые стоят, в квартирах — один сор, а раньше-то и столы, и стулья, и кровати водились! Куда ни пойду — всюду одно, так и странствую… И вы ступайте, ничего более в мире хорошего нет…

— В своем ли ты уме, дядя? — удивился Аникей Киприянович.

— В своем, в своем! — обнадежил странник. — Вот за версту слышно было, тут квартира знатная (от мотнул башкой, показывая себе за спину, и сваха с ужасом поняла, о которой квартире речь). Сунулся туда, думал, с хозяином полажу. Какое! Ни тебе хозяина, ни обстановки! Как словно перед моим приходом все вынесли!

— А… а жених?.. — спросила изумленная Степанида Ермиловна.

— И с женихом вместе.

— Ахти мне… — прошептала потрясенная сваха и села, потому что ноги больше не держали.

— Ты ври, да не завирайся! — прикрикнул Аникей Киприянович. — Я сам здешний домовой дедушка, знаю, кто приехал, кто уехал! Вон домовихи пришли женихово жилье смотреть, а ты их пугаешь!

— Кабы врал… — тоскливо произнес странник. — Не домовой ты дедушка, а самозванец. Не знаешь, кто в доме живет, а кто съехал. Пусти, побреду далее…

— А ну, пошли вместе! — закричал Аникей Киприянович. — Хочу своими глазами увидеть, как это в богатой квартире вдруг все пропало! Она хоть и не моя, хоть пока и без домового, а твердо знаю — никто оттуда не съезжал! А вы, красавицы, погодите тут.

И поспешил по перекрытиям к вентиляции, а странник, в очередной раз вздохнув, поплелся за ним. И в знатную квартиру они заглянули одновременно.

— Что за притча! — воскликнул безместный домовой.

— Пойдем, я тебе другие комнаты покажу, всюду одно и то же, — предложил странник.

И точно — квартира была пуста, один сор на полу.

— Как же оно стряслось? — сам себя спросил потрясенный Аникей Киприянович. — Не собирались же отсюда съезжать!

— Не собирались, а съехали. И давно. Гляди, и паук вон сдох.

— Как — давно? Что ты врешь? Двух дней не прошло, как я сюда заглядывал!

— Каких тебе двух дней? Тут уж долгие годы никто не жил! А сказывали, квартира богатая, добра много! Врут! Неладное с этим городом творится! Я отсюда прочь пойду, да и ты уходи.

Странник подумал и значительно добавил:

— Пока жив.

— Тьфу на тебя… — совсем растерявшись, сказал Аникей Киприянович. И вслед за тяжко вздыхающим странником побрел к вентиляции.

То, что случилось, никак у него в голове не укладывалось. Сам же видел!..

— Сам же видел… — пробормотал он.

— А трогал? — осведомился странник.

— Не-е…

— Трогать надо. Это тебе отвод глаз был — будто тут богатое житье.

— Кто ж его, отвод глаз, сделал?

— А ты не понял?

— Не-е… — Аникей Киприянович совсем присмирел.

— А кикимора.

— Кто, кикимора? Они ж на деревне!

— В город, видать, подались. Глаза отвести — это они мастерицы. Кроме кикиморы — некому…

Когда домовихи увидели унылую рожу странника и растерянную — Аникея Киприяновича, сваха тоненько взвизгнула «ой!»

— Вот те и ой, — буркнул безместный домовой. — Убираться отсюда надобно. Кикимора завелась, и…

Увидев приоткрывшиеся рты, он решительно заткнул уши, и правильно сделал — домовихи так завизжали в три глотки, что весь дом вздрогнул.

А потом пустились наутек.

Ни о каком осмотре жилья уже не было и речи.

* * *

Вражда между кикиморами и домовыми не то чтобы совсем из области преданий, но, скажем так, имеет исторические корни.

Домовые сжились с людьми, называют их хозяевами, блюдут их интересы. Кикиморы же, наоборот, вредят. Все они — старые девки, никому не нужные, и коли одной из десятка посчастливилось, набредя в лесу на холостого и не шибко умного лешего, стать лешачихой, то прочие девять, маясь своим девическим состоянием, копят злобу и пакостят, где только могут. Особенно от них достается молодым хозяйкам — раньше пряжу путали, ткацкий стан разлаживали, молоко заставляли киснуть буквально на глазах, а также метили домашний скот, выстригая шерсть на боках. Иная вредная кикимора могла и девичью косу серпом отхватить, за что изгонялась знающим человеком в лес, на сухую осину, там и висела лет по десять и более, до полного отощания, скуля и воя на ужас всему лесному населению.

Теперь, когда бабы не прядут, не ткут, коров не доят, скота не держат, кикиморы заскучали. Они, устроив себе жилище в печной трубе, хнычут там целыми ночами. Задобрить их сложно — им бы мужика справного, а где его взять? Домовые этих красавиц, понятное дело, гоняют, и даже успешно гоняют. Но попадется кикимора поумнее — может и домового из дому выжить вместе с хозяином…

А, главное, искать в их поступках хоть какую-то логику — безнадежное дело.

Вот поэтому ни Аникей Киприянович, ни Неонила Игнатьевна, ни невестина мать с невестой даже не задумались, какой прок кикиморе в этом отводе глаз. Шкодит — и точка.

И Неонила Игнатьевна даже вздохнула с облегчением — свахи-соперницы, узнав про вмешательство кикиморы, наверняка отнесутся к делу с пониманием и отменят битье об заклад. Даже с определенной бабьей радостью отменят — все они обломали зубы об Трифона Орентьевича с его дедом, так что проказы кикиморы были бы неплохим наказанием для несговорчивого жениха! И даже слушок пустить можно — что жених-де уже кикиморой попорченный! Недоглядел деде — а они и того!

А вот Маланья Гавриловна, которую мать чуть ли не в охапке вытащила из заколдованного дома, призадумалась.

Она была девицей на выданье, а ничего домовихе так не хочется, как замуж. Опять же, девок у домовых мало, выбор женихов препорядочный, за кого попало девку не отдадут, и Малаша уже настроилась на лучшего в городе жениха.

Она еще не любила его — должна была полюбить при встрече. Однако уже видела в нем мужа. И то, что Трифон Орентьевич попал в беду, ее огорчило.

Пока сваха со Степанидой Ермиловной ахали, охали, причитали да клялись, что ноги их в этом доме больше не будет, а Аникей Киприянович благоразумно смылся, Малаша тихонько подошла к страннику. Тому, видать, было все равно, куда направить стопы, раз он без всякого движения стоял неподалеку от галдящих домових.

— А что, дедушка, — почтительно обратилась она, — кикимора только глаза домовым отводит, или чего похуже может натворить?

— Домовым? — уточнил унылый странник.

— Домовым.

— А не ведаю. Сейчас нам вот глаза отвела, а потом, может, дымоход заткнет, с нее станется.

Даже не задумавшись, откуда бы в доме с центральным отоплением взяться дымоходу, юная домовиха продолжала расспросы.

— Что же этот Мартын Фомич от кикиморы избавиться не может? Ведь к ним ни одна невеста не пойдет, коли там кикимора угнездилась.

— А кто его разберет…

— А ты не слыхал ли, дедушка, как ее извести? Может, наговор прочитать надо? Или можжевеловым дымом покурить?

— Почем я знаю!

Малаша задумалась.

— Послушай, дедушка! А какая она из себя? Большая, маленькая?

Странник поскреб в затылке.

— Разные, поди, бывают, — уклончиво отвечал он. — Я вот одну видывал — так с тебя ростом, пожалуй, была. Такая неприбранная, простоволосая.

— С меня? — и тут Малашенька, невольно поправив на голове платочек, крепко задумалась.

О том, что все кикиморы — старые девки, она знала. Так не пакостит ли здешняя, чтобы хорошую невесту от Трифона Орентьевича отвадить да самой за него замуж пойти?

— А лицом какова?

— Уймись, девка. Я на ее рожу не смотрел, — уже не очень вежливо отвечал странник.

И Малаша поняла, что кикимора, возможно, даже попригляднее домовихи будет. А что старая девка — так это потому, что их много развелось.

О том, кто и для чего рожает кикимор в таком количестве, вмиг ставшая ревнивицей Малаша даже не задумалась.

Она вспомнила, как нахваливала жениха Неонила Игнатьевна, и увидела его перед собой как живого — красавчика писаного, собой крепенького и нравом приятного.

Такого жениха нельзя было уступать приблудной кикиморе! Он, бедненький, поди, и не понимает, кто вокруг него петли вьет!..

То, что пришло Малаше на ум, было для домовихи отчаянной смелостью. Она вдруг решила отыскать жениха и открыть ему глаза на разлучницу. И пусть этот Трифон Орентьевич после попробует на ней не жениться!

Время было ночное, однако совсем немного оставалось до рассвета. Понимая, что мать вот-вот возьмет ее за руку и поведет из женихова дома прочь, Малаша бочком-бочком, да в щелку, да подвалом, да в неизвестно куда ведущую трубу — так и скрылась.

И не слышала, как сваха с матерью заголосили наперебой:

— Ахти мне! Кикимора невесту унесла!..

* * *

Аникей Киприянович хотел немного отсидеться в подвале, а потом уж пробираться в тот дом, где имел местожительство на чердаке. Он порядком испугался кикимориных шкод и затаился тихо, как мышка. Так бы и сидел, думая о своем, но вдруг услышал легкие бабьи шаги.

Аникей Киприянович стал отступать, но шаги его преследовали и по межэтажным перекрытиям, и по вентиляционной шахте. Это оказалось настолько страшно, что он тихонечко заскулил. Злая и голодная кикимора шла по его следу — а ростом эти твари бывают даже с человека, так ему рассказывала давным-давно бабушка. Схрумкает — и не подавится!

Стоило заскулить — шаги стихли. Очевидно, кикимора сообразила, где прячется домовой, и изготовилась к прыжку.

— Ты меня не тронь! — негромко, но по возможности внушительно предупредил домовой. — Я вот наговор скажу — и тебя отсюда ветром вынесет!

Никакого наговора он, понятное дело, не знал.

— А ты не грозись, тетенька! — отвечал дрожащий девичий голосок. — Я тебе за жениха глазенки-то повыцарапаю! Ишь, ловкая нашлась — чужих женихов отбивать!

— Какая я тебе тетенька?!?

Тут воцарилось молчание. Оба собеседника боялись пошевелиться.

— Это ты, Аникей Киприянович, что ли? — первой догадалась Малаша.

— Маланья Гавриловна?

Они поспешили друг к дружке.

— Как же ты, Аникей Киприянович, не заметил, что к тебе в дом кикимора забралась? — укоризненно спросила Малаша. — Она, поди, на моего жениха глаз положила и всех, кто свататься затеет, будет пугать.

Тут только безместный домовой вспомнил, что корчил из себя одного из здешних домовых дедушек.

— Так она же след путать умеет, — выкрутился он. — И может голодная хоть полгода, хоть год сидеть.

— Так что же — она тут у тебя уже год сидит? Так за год же она с моим женихом спутаться могла! — закричала Малаша. — А дуре-свахе и невдомек!

— Тихо ты, девка! — прикрикнул Аникей Киприянович. — Откуда я знаю, что у кикиморы на уме? Коли она уже старая, ей, может, женихов дед, Мартын Фомич, полюбился?

— Пошли разбираться, — решительно сказала Малаша. — Вдвоем не так страшно.

И оказалось, что домовиха прекрасно запомнила дорогу в богатую квартиру, которая внезапно оказалась самой что ни на есть разоренной.

— Трифон Орентьевич! — позвала Малаша и выглянула из вентиляции.

Зарешеченная дырка выходила на кухню, и сперва Малаша, а за ней и Аникей Киприянович увидели: вся мебель на месте и даже оконные занавесочки сверкают белизной.

Они спустились так, как умеют спускаться по стенам только домовые, используя вместе ступеньки любую трещинку и даже завиток узора на обоях.

— Что за диво! Все, как было! И ковер вон! И ваза! — приговаривал Аникей Киприянович, ступая по паркету из натурального дуба.

— Ты их позови, — велела Малаша. — Сперва Мартына Фомича, а потом Трифона Орентьевича.

Безместный домовой прекрасно знал, что никто ему не отзовется, но исправно голосил, пока не стало ясно — хозяева в отсутствии.

— А не похитила ли их кикимора? — предположила Малаша.

— Для чего бы? — удивился было Аникей Киприянович, но вдруг вспомнил всю суету со сватовством, вспомнил Неонилу Игнатьевну, и решил, что лучшего способа помочь ей просто на свете нет. — А что? Очень даже может быть! Я слыхивал, что кикимора со злости и выкрасть домового может.

— А потом?

— Потом мучает. Щиплет, теребит, шерсть ему дерет, — страшным голосом врал Аникей Киприянович.

— Ахти мне! Так спасать же надобно!

— Уже не спасешь. Пойдем-ка лучше, мать твою отыщем со свахой, да всех предупредим, что в доме кикимора шалит.

Аникей Киприянович рассчитал разумно — чем больше тумана теперь напустить вокруг этого сватовства, тем больше надежды, что свахи-соперницы расторгнут договор, и Неонила Игнатьевна не пострадает. А, кстати, если свахи испугаются и какое-то время не станут сюда более соваться, глядишь, разборчивый жених и одумается. Тут-то Неонила Игнатьевна его и сцапает!

Он только не мог понять — что же происходит на самом деле в этой странной квартире. Если кикимора — чего она тут забыла? Ведь коли она принялась бы отводить глаза здешним хозяевам — они бы давно съехали. А вот живут же, из спальни хозяйский храп доносится, в детской тоже кто-то сопит…

Выведя утирающую слезки Малашу, сдав ее с рук на руки перепуганной матери, Аникей Киприянович тихонько дернул Неонилу Игнатьевну.

— Доведешь их до дому — и жди меня под лестницей, — приказал беззвучно, однако внушительно.

Сам он хотел подождать, пока домовихи отойдут подалее, и тогда уж пуститься в дорогу. Кроме того, что следовало оправдывать свое вранье, домовой просто не хотел слушать бабьи причитания. Иная домовиха так расхнычется, что хуже всякой кикиморы…

Он неторопливо двинулся вдоль стенки, соображая, с кем бы из стариков посоветоваться о странном деле. И споткнулся о вытянутые ноги.

Привалившись к стене и закрыв глаза, сидел странник и тяжко дышал.

— Да ты никак помираешь! — схватился Аникей Киприянович и уложил страдальца плашмя.

— Тяжко… — прошептал странник. — Пусто… Никого не вижу…

— А слышишь?

— Слышу…

— Ты продержись немного! Сейчас я позову кого-нибудь, в тепло тебя отнесем, вылечим! — пообещал Аникей Киприянович и понесся через асфальтовую дорожку и газон в магазин-стекляшку, где вполне мог жить кто-то из своих. Магазин — такое место, где простые женщины работают, которые еще понимают необходимость домовых и угадывают их присутствие, там и еды на тарелке в углу оставят, и по праздникам — рюмочку…

Магазинный домовой был ему незнаком. Обнаружил его Аникей Киприянович занятого делом — дохлую мышь на двор выволакивал.

— Развелись, спасу нет! — пожаловался магазинный. — Их ядом травят, а яд неправильный попался, они от него только толстеют.

— А эта от обжорства, что ли, померла?

— А эта в ловушку попала. Я на них ловушки ставлю там, где не видно.

Аникей Киприянович растолковал, что на дворе, у стенки, того гляди, покойник образуется.

— Может, его просто-напросто покормить следует? — предположил весьма упитанный и кругломордый магазинный. — Сейчас ко мне заведем, у меня тут всякого добра — прорва!

Подхватив странника с двух сторон, они через щель, образовавшуюся между квадратными бетонными блоками, дорошкой выложенными вокруг магазина, и магазинной стеной, втащили его на склад.

— Ну, выбирай, чего душеньке угодно! — щедро распорядился магазинный.

— А чего выбирать? Пустота одна… — прошептал странник. — Стенки голые, пыль на полах… одни запахи остались…

— Какие еще голые стенки? — магазинный обвел взглядом свое хозяйство и вдруг дико заорал:

— Обокрали!!!

* * *

Впоследствии, вспоминая эту диковинную историю, Аникей Киприянович очень удачно изображал в лицах, как вопил магазинный и как сам он, увидев взамен ящиков и стеллажей с товаром полнейшую пустоту, тряс башкой и протирал глаза. А с особым удовольствием и успехом — что было потом.

— Бежать, бежать скорее, искать воров, ловить, хватить! — голосил магазинный. — Может, еще недалеко утащили! Телефон у заведующей! В милицию звонить!

Подвал был длинный, в конце имелась дверь, очевидно, открытая, потому что именно к ней понесся магазинный и вдруг его что-то отбросило. Башка его мотнулась, он шлепнулся на мохнатый зад и схватился рукой за лоб.

Аникей Киприянович поспешил на помощь.

— Тут кто-то есть, — заплетающимся языком сообщил магазинный. — К двери меня не пускает. Ступай ты, может, тебя пропустит…

— Ага, и меня по лбу благословит! — огрызнулся Аникей Киприянович и стал мелкими шажками продвигаться к двери, и не просто так, а в стойке кулачного бойца — левым боком вперед, левая согнутая прикрывает грудь, правая готова сверху нанести крутой и стремительный удар, при удаче стесывающий вражий нос вровень со щеками.

Именно потому, что он двигался медленно, то и не пострадал, а уперся плечом в нечто плотное, хотя и незримое. Тут только до него дошло, что в дело опять вмешалась кикимора и отвела всем глаза. Ощупав незримое, он установил, что это край железного стеллажа, на котором стоят пакеты и банки.

— Эй! Ты того, не волнуйся! Ничего не украдено! — сообщил Аникей Киприянович магазинному. — Это нам кикимора глаза отвела…

Сказал он это — и задумался.

Выходит, кикимора за незваными гостями следом поплелась?

И на кой ей это все нужно?

— Отродясь у меня тут кикимор не бывало, — обиженно отозвался магазинный. — Я за порядком круто слежу! Кабы завелась бы — я бы всех на помощь позвал, а ее выставил!

— Кого это — всех?

— А тут у нас общество, — сообщил магазинный. — В соседних домах довольно много домовых завелось, мы на чердаке собираемся, это зовется сходка. Кикимора никому не нужна, мы бы ее всем миром выперли!

Аникей Киприянович знал, что у домовых нет такой привычки — что-то делать всем миром. Впрочем, кикимора — такой подарок, что ради нее, пожалуй, и самые сварливые домовые дедушки объединят усилия.

— Иди к старшим, собирай сходку, — сказал Аникей Киприянович. — А пока хоть наощупь нужно чего-то сыскать и найденыша покормить, пока не помер. Где тут у тебя ну хоть печенье в пакетах?

Растирая правой лапой пострадавший лоб, а левой ведя вдоль края стеллажа, магазинный пошел искать печенье.

— Морок это, — вдруг сообщил странник. — Нет тут печенья и не будет.

— Точно, нет печенья… — удивленно подтвердил магазинный. — Это что же делается?!

Аникей Киприянович опустился рядом с ним на корточки и крепко встряхнул за плечи.

— Будешь под лапу говорить — пасть порву, — тихо, но увесисто пообещал он. — Ишь, разболтался, покойник!

— Ты меня не трожь… — прошипел странник. — Меня обижать не велено…

— Кем это не велено?

— А не помню, — основательно подумав, произнес странник, и по роже было видно — прекрасно помнит, но скрытничает.

— Ну, ладно… — Аникей Киприянович выпрямился. — Ну-ка, брат магазинный, помоги мне найденыша обратно на двор вытащить! Обижать его не велено! Ну так и кормить тоже не велено!

— Погоди… — магазинный обшаривал полки. — Тут у меня шпроты, тут сардины…

— Потом банки сочтешь. Бери его слева, а я справа.

Через ту же щель они выволокли странника и уложили на травку.

— Пусто, сыро… — пробормотал тот.

— На кой хрен ты с ним связался? — безнадежно спросил магазинный. Но Аникей Киприянович, не отвечая, полез обратно в щель.

Как он и думал, магазинный склад был виден во всех подробностях.

— Ступай сюда! — крикнул он. — И гляди внимательно, все ли на месте!

Магазинный ворвался на склад и ахнул.

— Как это у т-т-тебя получилось? — спросил, теряя и вновь обретая дыхание.

— Беги, собирай своих, — велел Аникей Киприянович. — А я этого постерегу. Близко подходить уже не стану. Кто это диво разберет — вроде помирает, а никак не помрет и вон что творит…

— Да что ж это за диво такое? — уже предчувствуя ответ, без голоса произнес магазинный.

— Сдается мне, что это мы с тобой кикимору изловили…

* * *

Деревенские домовые хотя и плохо знают повадки нежелательной соседки, однако ни разу ее на превращении в мужской пол не ловили. А городские домовые уже не знают, какой пакости ожидать, и потому ожидают всех пакостей разом. С другой стороны, вот вычитал Трифон Орентьевич в книгах не шибко длинное, но ученое слово «мутация». И как сели разбираться — так и обнаружили, что городской домовой от деревенского уже заметно отличается — шерстка шелковая, особенно у домових, у которого растут усы — так длинные и упругие, как у холеного кота, и уши как-то иначе торчат.

Сказалось, видимо, и то, что городским очень хотелось чем-то отличаться от деревенских родственников.

А раз с домовыми приключилась эта самая мутация, то почему бы ей не приключиться с кикиморой? Раньше не умела мужиком перекидываться, а теперь вот выучилась. И ведь ее, заразу, от домового не отличить! Правда, домового тощего и изможденного, а такие встречаются очень редко. Но на то, чтобы упитанность изобразить, у проклятой кикиморы, надо думать, сил уже недостало.

Так рассуждало высыпавшее из квартир на улицу незримое для человека население.

К тяжко дышащему страннику близко подойти боялись — следили за ним из углов и щелей, строили домыслы и догадки, иной домовой помоложе кидал в него камушком и получал за это от старших подзатыльник.

— Кто эту дрянь сюда приволок — тот пусть и уволакивает! — распорядился домовой дедушка Анисим Клавдиевич. — Эй, ты, безместный! Твоя ведь работа!

— Так я ж ее из дома выманил, на двор доставил! — отбивался Аникей Киприянович. — Кабы не я — она так бы и шкодила в доме!

— Пришибить ее, и точка! — перебегая с места на место, убеждал каждого поодиночке сварливый Евкарпий Трофимович. — Раз уж попалась нам в лапы — беспременно пришибить. А как дух испустит — сразу к ней ее натуральный облик вернется!

Почтенный домовой дедушка Мартын Фомич не столько вопил, сколько поглядывал по сторонам — вот-вот должны были появиться люди.

Дом, из которого Анисим Клавдиевич с риском для жизни, как ему теперь уже казалось, вытащил кикимору, уже был разбужен до срока совместным визгом трех домових. Мартын Фомич знал, что люди с утра что-то больно суетились, нервничали, и очень не хотел, чтобы такой вот нервный и недоспавший человек случайно вмешался в сходку. Заметить домового в кустах и в траве мудрено, и даже на куче гравия мудрено, и с асфальтом он уже научился сливаться, но голоса-то не спрячешь!

— Ступал бы ты прочь, — посоветовал он Аникею Киприяновичу. — Как ты смоешься, так и они угомонятся.

— А кикимора?

— Жалеть ты ее, что ли, вздумал? Все одно помирает.

— А коли притворяется?

— Хм… Ну, ты все равно ступай. Сами разберемся. Где живешь-то?

— За Матвеевским рынком.

— Ого… Ишь откуда забежал… А чего у нас в доме ночью искал?

— Да вот мимо пробегал, как-то оно вышло… притомился… — забормотал безместный домовой, но Мартын Фомич был сметлив.

— Невесту нам сватали из-за Матвеевского рынка. Уж не по этому ли дельцу ты приходил? — он задумался, почесал в затылке, и тут его осенило. — Понял! Раскусил! Это ты нарочно все затеял, чтобы нашего жениха опорочить! Да ведь как станет известно, что мы из дому кикимору изжить не можем, так ни одна девка за него не пойдет!

И кинулся домовой дедушка с кулаками на Аникея Киприяновича.

Домовые нередко схватываются драться, но там, где никто их забаве не помешает. Правила драки у них довольно расплывчаты. Давным-давно, еще в пору деревенского житья, они были более определенными: одно дело, когда домовой дедушка защищает свое жилье, и совсем другое — когда пришлый домовой на это жилье покушается. Но один закон соблюдается свято: людей в свои разборки не путать!

Так что побоище на обочине асфальтовой дорожке можно объяснить только временным помешательством умов от вторжения кикиморы.

Прочие домовые сразу не сообразили, из-за чего лай и склока, потому с изумлением наблюдали за дракой, не решаясь вмешаться и развести буянов по углам.

И тут явился наконец виновник всей этой катавасии — тот, из-за кого сваха Неонила Игнатьевна билась об заклад с соперницами и затеяла свой хитросплетенный обман. Явился молодой домовой, ходивший пока в подручных у родного деда, — сам Трифон Орентьевич, наизавиднейший жених во всей округе.

— Дед, ты сбрендил? — с тем Трифон Орентьевич решительно отпихнул Аникея Киприяновича, а Мартына Фомича поймал в охапку.

— Пусти! Пусти, крысиный выкормыш! — верещал дед. — Я ему все кости переломаю! Ишь, чего удумал! Кикимору в наш дом подсадил!

Вот как преобразилось событие в голове у шибко взволнованного домового дедушки.

— Кикимор не бывает, — строго отвечал внук. — Это одни предрассудки деревенские.

— Ни хрена себе предрассудки! Вон же она лежит, кикимора!

— Где?

— Вон, на травке!

— Не вижу никакой кикиморы.

И точно, пока домовые дрались, помирающий странник подхватился и убрел куда-то.

— Морок! — воскликнул Анисим Клавдиевич. — Я ж ее своими глазами видел! Вот тут лежала и кряхтела!

— Кто? Кикимора? — уточнил Трифон Орентьевич. — И как же она выглядела?

— Да вроде… — Мартые Фомич задумался. — Вроде нашего дедушки Феодула Мардарьевича. Такая же ветхая. Только вся в клочьях…

— То есть, кикимора была с лица как мы, домовые? — продолжал следствие Трифон Орентьевич.

В отличие от прочих городских домовых, редких домоседов, он за недолгую свою жизнь успел постранствовать, побывал в деревне и даже ездил дважды на автомобиле, потому с его жизненным опытом считались и старики.

— С лица — да. Это она так перекинулась! — сообразил магазинный.

— Я ты, дядя, когда-либо кикимору видел? Не перекинутую?

Оказалось, что нет, и никто из присутствующих тоже не встречал.

— Так, может, это и был домовой?

— А глаза кто тогда отводит?!

Услышав, как на складе исчез и снова возник товар, Трифон Орентьевич крепко задумался.

— Значит, безместный домовой из-за Матвеевского рынка при вашей кикиморе состоял? — уточнил он. — И где же тот домовой?

Но Аникея Киприяновича, понятное дело, уже не догнали…

* * *

Матвеевский рынок был по человеческим понятиям далеко — сперва на трамвае до вокзала, потом оттуда на другом трамвае. Но если у кого ноги здоровы и нет нужды тащить кошелку с дешевыми продуктами, то можно и пешком напрямик. Домовые транспортом не пользовались, разве что у кого брат-сват пошел с горя в автомобильные. Да и то — скорее ради баловства. Куда домовому путешествовать? На какие курорты?

Трифон Орентьевич прикинул — кто из знакомцев обитает за Матвеевским рынком. Очень его заинтересовала вся эта история с беглой кикиморой. То все в книжках про диковины вычитывал, а то — вон она, диковина, сама в гости пожаловала. И, потолковав еще с молодым домовым дедушкой Никифором Авдеевичем, обнаружил: знают они оба из тамошнего населения только сваху Неонилу Игнатьевну.

Женатому Никифору Авдеевичу сваха была уже не страшна. А вот Трифон Орентьевич призадумался — уж больно настырно она его домогалась, девку какую-то ему на шею пыталась навязать. А что за девка может жить за Матвеевским рынком? Безграмотная какая-нибудь, с кем разумного разговора не заведешь, а только приставить ее мертвую паутину обчищать и подгоревшие сковородки по ночам надраивать…

Однако любопытство оказалось сильнее неприязни к свахе и ее девке. Трифон Орентьевич собрался в дорогу.

Возня с книжками принесла ему ту пользу, что он немного освоил географию и выучился читать планы городов. У хозяев были хорошие автомобильные атласы, был и отдельный план, изданный для туристов и очень подробный. Трифон Орентьевич ночью расстелил его в кабинете, поползал по нему, сколько требовалось, и срисовал на бумажку маршрут до Матвеевского рынка. А на следующую ночь и отправился.

Домовые, как кошки, умеют перемещаться очень быстро, но на небольшое расстояние — дыхание у них короткое. Трифон Орентьевич был еще слишком молод, чтобы от быстрого шага за сердечко хвататься, но берег себя, двигался где — шажком, где — короткими перебежками. Рынок обошел чуть ли не за три версты — ходили слухи, что там обосновалась колония совсем уж одичавших безместных домовых, зовущих себя рыночными, и питаются они всякой дрянью, а говорят так, что не сразу и поймешь. Нравы, сказывали, у них мордобойные.

За рынком было уже попроще — начинались деревянные дома с печками, а там чуть ли не за каждой печкой свой брат домовой проживает. На первом же дворе Трифон Орентьевич переполошил сторожевого барбоса, вылез готовый к труду и обороне местный домовой дедушка, а дальше, слово за слово да от двора ко двору, к рассвету Трифон Орентьевич добрался до свахиной квартиры.

Неонила Игнатьевна обитала у доброй старушки. Старушка, впрочем, была убеждена, что подкармливает домового дедушку, а не домовиху-сваху. Правда, казалось ей странным, что не ведется никакой войны ни с тараканами, ни даже с пауками, о чем она особо просила, выставляя в особый уголок в чулане блюдечко с молоком. Откуда старушке было знать, что гонять тараканов — мужское занятие! А пауков Неонила Игнатьевна откровенно побаивалась.

Жила эта наивная старушка на втором этаже, третьего не было, а только чердак. Оттуда можно было попасть в чулан — так Трифону Орентьевичу и растолковали. И он спокойно двигался по указанному маршруту, когда из-за чердачной рухляди услышал приятный голосок:

— Неонила Игнатьевна! А я тебя заждалась!

Он остановился.

— Я это, Малаша, не бойся! — продолжал голосок. — Что же ты? Разведала? Узнала?

Трифон Орентьевич чуть вслух не охнул — девку из-за Матвеевского рынка, которую ему сватали, тоже звали Маланьей!

— Что ж ты встала в пень, Неонила Игнатьевна? Я одна пришла, без мамки! Не бойся!

Трифон Орентьевич понял, что сваха чем-то против невестиных родителей согрешила.

— Кхм… — он насколько мог тоненько прокашлялся.

— Неонила Игнатьевна! — девка Маланья полезла из своей засады навстречу. — Просквозило тебя, что ли? Так сейчас пойдем к тебе в чуланчик, травками полечимся! И все мне расскажешь! Судьба мне или не судьба быть за Тришенькой?

Трифон Орентьевич понял — она! Она самая!

И ведь как ласково выговорила «Тришенька»!

Хотя до свадьбы таращиться на невесту не полагается, но, во-первых, еще неведомо, будет та свадьба или нет, а во-вторых, дело такое, что не до старинного вежества. И Трифон Орентьевич решительно шагнул навстречу девке.

— Ахти мне! — воскликнула Малаша. — Ты кто еще таков? Откуда взялся?

— К свахе по своему дельцу пришел, — честно отвечал Трифон Орентьевич. — А свахи, как я погляжу, и нет.

— Вот и я ее жду. Она как к бабке Бахтеяровне убрела, так и пропала.

— А что за бабка Бахтеяровна? — очень удивленный странным восточным прозванием, полюбопытствовал Трифон Орентьевич, во все глаза пялясь на Малашу.

Девка была как раз такая, что хоть сию минуту женись. Росточком маленькая, ладненькая, кругленькая, с виду — настоящая домовитая домовиха, и глазки этак живенько поблескивают.

— А умная бабка. Она уж совсем ветхая, у правнуков на покое живет и по важным делам гадает, — объяснила Малаша.

— Откуда ж у нее отчество такое нездешнее?

— А кабы не сама себе придумала… Знаешь, молодец, коли гадалка — Терентьевна или там Федотовна, то к ней уважение одно, а коли Бахтеяровна или еще вот Рудольфовна — то уважение совсем другое!

— Что, и Рудольфовна тоже есть?

— Есть, только далеко, она за банным замужем, а баня у нас через… через восемь кварталов наискосок!

Ишь ты, обрадовался Трифон Орентьевич, и счету обучена!

Они еще потолковали об отсутствующей свахе и вздумали, что с ней могла стрястись неведомая беда. Так что следовало обоим немедленно спешить к гадалке Бахтеяровне, а оттуда — по следу незадачливой свахи.

* * *

Бабка Бахтеяровна жилище имела в одном месте, в подполье хорошего дома, настоящего стародавнего сруба-пятистенка, а прием вела совсем в другом месте, в сарае при огороде. Правнук, молодой, но старательный домовой дедушка, очень не одобрял нашествия клиентов. А гадалкой бабка, судя по всему, была хорошей.

Едва увидев на пороге сарая парочку, она прищурилась и сходу заявила:

— Будет прок! Только рановато вы вместе-то ходите! Не положено!

— Какой прок, бабушка? — спросил Трифон Орентьевич и вдруг все понял. Малаша же сперва уставилась на бабку Бахтеяровну в полнейшем недоумении, а потом возмутилась.

— Потому и вместе, что мне этот молодец — никто! А жених мой — Трифон Орентьевич, что за Матвеевским рынком живет!

Жених чуть было не брякнул: «Да сама же ты, девка, живешь за Матвеевским рынком!»

Бабка Бахтеяровна посмотрела на него из-под ладошки.

— Про рынок не скажу, а прок вот с ним будет.

Малаша повернулась к своему спутнику.

— Пойдем, молодец, что-то нам бабушка не то говорит. Я ради тебя от своего жениха не отступлюсь, так и знай.

— Так вот он и есть, твой жених! — воскликнула бабка. — Ты спроси, как его звать-то! Да пусть не врет!

Малаша уставилась на незнакомца во все глаза. И вдруг сообразила!

Ахнув, она вылетела из сарая и опрометью понеслась по грядкам.

— А ты стой, как стоишь! — велела гадалка. — Нечего до свадьбы с невестой ходить. Неприлично!

— Я по другому дельцу, — сказал Трифон Орентьевич. — Сваха у нас пропала, Неонила Игнатьевна. Пошла к тебе, да и не вернулась.

— За сваху не беспокойся, оснований нет.

— Есть основания. У нас тут кикимора пропала…

— Кто пропал?!

— Кикимора, — тут Трифон Орентьевич понял, как нелепо прозвучали его совершенно правдивые слова.

— И у вас?!

— А что, еще у кого-то?!.

— Ну-ка, выкладывай все, как есть! — приказала бабка.

Трифон Орентьевич вкратце рассказал про переполох в своем доме, про домового-странника, который, возможно, на самом деле — перекинувшаяся кикимора, про безместного домового из-за Матвеевского рынка, которого он полагал сыскать с помощью свахи, и еще про то, что, коли кикимора увязалась за тем домовым и оказалась в здешних краях, то беспокойства от нее может быть много. Тут и выяснилось, что они имеют в виду одну и ту же кикимору.

Сам он не очень-то верил в эту загадочную особу, но кто ее разберет — вдруг окажется, что она есть и шкодит на полную катушку? И, вопреки всем древним правилам, перекидывается домовым?

— Говоришь, ободранный весь, облезлый, морда жалобная, мослы торчат? — вдруг принялась уточнять бабка Бахтеяровна.

— Как будто десять лет не ел, не пил, — подтвердил Трифон Орентьевич.

Бабка хмыкнула.

— Насчет свахи не бойся, я ее как раз за тем безместным домовым и послала, который с этой вашей кикиморой возился, — утешила она. — Им бы вдвоем прийти следовало, ну да ладно. Сдается мне, знаю я эту кикимору, ох, знаю, ох, знаю…

И замолчала. Крепко замолчала. Надолго. Трифон Орентьевич отродясь не видывал такого тяжкого, увесистого молчания. Он сперва ждал, чтобы старая домовиха еще чего-нибудь изрекла, а потом вдруг понял, что и дышать боится.

Тут на пороге сарая появились Неонила Игнатьевна с Аникеем Киприяновичем.

Увидев жениха, Неонила Игнатьевна, до смерти напуганная последними событиями, сперва глазам не поверила — она же шла к гадалке, чтобы просмотреть будущее с учетом появления кикиморы: сладится или не сладится эта свадьба? И сперва ей показалось, что бабка Бахтеяровна, слава о которой шла великая, колдовским путем перенесла сюда Трифона Орентьевича. Решив, что вот сейчас начнется разборка и выплывет правда о хождении в чужую квартиру, она метнулась было прочь, но Аникей Кипрриянович вовремя словил ее за шиворот.

— Умом тронулась, кума?!

— Сюда ступай, — велела гадалка. — Садись в угол, жди. А я с вами, молодцами, побеседую. Ты у нас — безместный Аникей Киприянович, что ли?

— Он самый.

— Место будет. И недели не пройдет, как будет. А теперь рассказывай, какие такие чудеса творила кикимора? Как именно отвод глаз делала? И каковыми побочными явлениями сие сопровождалось?

Трифон Орентьевич прямо в восторг пришел — до чего же складно гадалка выразилась! А безместный домовой уже в который раз принялся докладывать про опустевшую квартиру и опустевший магазинный склад.

— Довольно, — сказала бабка. — Погоди-ка…

Она полезла в свои колдовские припасы, вынула травку сушеную, побормотала над ней, искрошила ее в прах и упаковала в фунтик из газетной бумаги.

— Поджечь да покурить в том доме, где отвод глаз делался, — велела она. — Более кикимора там носу не покажет. Неси скорее (это уже относилось отдельно к Трифону Орентьевичу) да при всем обществе курение произведи. Чтобы все видели и поняли — кикимора не вернется!

С тем оба домовых и были выставлены из сарая.

— Выходит, кикиморы все же есть? — удивленно спросил Трифон Орентьевич.

— Есть, выходит, коли от них курение помогает, — ответил Аникей Киприянович. — Пойдем, провожу. И до свадьбы тут носу не кажи. Бабы правы — непорядок.

Трифон Орентьевич вспомнил тут, что ни на какую свадьбу согласия не давал, но возражать не стал. Но безместному домовому не следовало напоминать о брачных делах — тут же Трифон Орентьевич вспомнил, что за всей суетой так и не спросил безместного, какая нелегкая понесла его вместо со свахой в жениховский дом?

Сказать правду об этом деле Аникей Киприянович никак не мог — правда бы единым махом разрушила все это многострадальное сватовство! Впридачу подсовывание фальшивого местожительства испортило бы свахе репутацию навеки, да и тому, кто выдумал эту пакость, не поздоровилось бы, поэтому Аникей Киприянович забормотал несуразицу — он-де по объявлению, а сваха просто так следом увязалась.

Трифон Орентьевич не так давно сильно пострадал из-за вранья, чуть было родного дома навеки не лишился, и с того времени стал чуять вранье примерно так же, как пес чует след. Он, возмутившись, гаркнул на Аникея Карповича, тот сперва огрызнулся, а потом дал деру. Здешние места были ему родные — главное было успеть пересечь огород, а потом уж он успешно затярелся в закоулках. Трифон Орентьевич гнал его, гнал, упустил да и плюнул.

Не все ли равно? Врет, не врет — какая разница? Зато невеста хорошая оказалась, с правильным понятием о бабьей верности, и счету обучена.

Может, и не стоит больше гордость разводить, нос задирать, на свах фыркать?

* * *

Когда домовихи остались одни, сваха долго ждала, чтобы бабка Бахтеяровна умное словцо изронила. Но та опять замолчала.

Вдруг гадалка горестно вздохнула.

— Хоть тебе покаюсь… — пробормотала она.

— А что, бабушка, а что?

— Натворила я дел…

— С кикиморой?

— Какая кикимора?.. Нет никакой кикиморы…

— А кто же в жениховом доме шалил?

— То-то и оно…

Старая домовиха взяла горстку мелких камушков, раскинула на дощечке, получилось что-то нехорошее. Она смахнула камушки обратно в мешок из мышьей шкуры.

— Думаешь, почему я так зажилась? — спросила вдруг. — Вот уж и правнуков вынянчила, и скоро праправнука обещались мне принести?

— Здоровье у тебя такое оказалось, — предположила Неонила Игнатьевна.

— Ну, и здоровье тоже, я все то и дело поправляю. Средство у меня такое имеется. Поправим, что ли?

Средство оказалось ядреной настойкой, от которой во рту — огонь, а в башке — сперва блаженная пустота, потом мысли, похожие на разноцветный птичий пух.

Возможно, бабка Бахтеяровна просто хотела самом себе развязать наконец язык.

— И когда же это было? А, поди, при государе императоре… — неожиданно сказала она. — Хозяева лошадей держали, хозяйский сынок в каваре… кавареле. ка-ва-лер-гардах служил! Да ты пей, пей, оно не вредное. И посватали мне домового дедушку из хорошего, богатого дома. А я девкой была норовистая — нет и нет! Другой мне полюбился…

— Как это? Так не бывает, чтобы девке кто-то полюбился! — убежденно воскликнула уже пьяненькая сваха.

— Не галди! Бывает! И я к нему самовольно ушла.

— Ахти мне!

Действительно — дело было неслыханное, и для теперешнего шалопутного времени отчаянное, а при государе императоре — и вовсе невозможное.

— Вот те и ахти… Недолго я с ним прожила — он счастья своего не умел понять! — грозно произнесла бабка. — Другую ему сватать стали. Гляжу — он к свадьбе готовится! Три дня и три ночи ревела я не переставая — слышишь, девка? Теперь так уже не ревут!

Неонила Игнатьевна на «девку» не обиделась — понимала, что для бабки Бахтеяровны она еще — несмышленыш.

— И от этого рева в меня сила вошла…

— Какая сила, бабушка? — удивилась сваха.

— Сама не пойму. Я даже и не заметила, как это сделалось. Вот я его перед собой поставила и спрашиваю: ну, так с кем из нас жить будешь? Он жался, изворачивался, наконец брякнул: к той пойду! И я ему в ответ: пойдешь, да не дойдешь! Помяни мое слово!

— Ахти мне! — в который уже раз ужаснулась сваха.

— Кабы он мне не перечил — может, и обошлось бы. Так нет же! И чего такого сказал — не помню, только взбеленилась я до крайности! Ступай, кричу, и чтоб те пусто было, крысиный выкормыш, чтоб те было пусто! И кто слова-то подсказал — до сих пор не ведаю. Он и пошел…

— Куда, бабушка?

— А не ведаю. Знаю только, что до той невесты так и не дошел. Искали его, искали, да и бросили. Пропал. Я потом опомнилась, поумнела, скромненько жила, замуж меня взяли. Но только после того крику стала я гадать. И как-то на него камушки бросила. Знать хотела — жив или уж нет? А ему все дорога да дорога выпадает, идет он и идет, все никак до своей невесты не дойдет, поганец! И всюду ему — пусто…

— Вон оно что! — догадалась сваха. — Так погоди, бабушка! Неужто та пустота — заразная? Вот ведь и Аникею Киприяновичу она померещилась! И потом — магазинному…

— Выходит, заразная… — старая домовиха вздохнула. — Или же пустота в нем самом до того разрослась, что ее уже на все окрестности с лихвой хватает… Столько по миру бездомно шастать — и впрямь пустой сделаешься, ну как пакет из-под картошки…

— Да-а… — пробормотала Неонила Игнатьевна, с трудом осознавая, какую горестную судьбу устроила своему изменщику бабка Бахтеяровна. — Это. значит, куда бы он ни сунулся — всюду ничего, окромя пустоты, не находит?

— Что сам в себе несет — то и вокруг находит. Это я уж потом поняла. А как теперь быть — ума не приложу! Освободить бы его пора — а как?

— Ну, скажи: чтоб те полно было! — предложила сваха.

— Пробовала. Не выходит.

— Может, сперва вдругорядь три дня и три ночи реветь надо?

— Может, и надо. Да только стара я стала и так, как тогда, реветь уж не умею.

— Крепко ты его припечатала! — с неожиданным для самой себя восхищением воскликнула сваха.

— Ага, крепко. Да и себя заодно. Чем дальше — тем хуже. И его я этим отчаянным словом по миру гоняю, и себя обременила…

— Тебе-то что? Детей родила, внуков вырастила, правнуков, вот полезным делом занимаешься, — стала разбираться сваха. — Все тебя уважают, подношения тащат.

— Дочку с зятем пережила, сына с невесткой пережила. Для домовихи что главное? Семья! А ведь я свою семью пережила…

И пригорюнилась бабка Бахтеяровна, повязанная чересчур сильным словом, не имеющим супротивного слова, и, глядя на нее, пригорюнилась сваха Неонила Игнатьевна.

А в щель между дверью и порогом уже блестели молодые глаза — это Малаша, уняв свой девичий испуг, принеслась выспрашивать о знатном женихе Трифоне Орентьевиче. И ей хотелось знать сию же минуту — понравилась она или не понравилась. Раз уж в этом сватовстве все не по правилам, не по прежнему разумному порядку, раз уж они до свадьбы встретились — то ведь очень важно понравиться. А то, глядишь, и никакой свадьбы не будет…

А коли свадьбы не будет — так будет рев в три ручья, и будут всякие злые и глупые слова, и много всяких неприятностей.

Довольно уже и того, что бредет не-разбери-поймешь куда позабывший свое имя дряхлый домовой, бредет от пустоты к пустоте и остановиться не может. Лишь изредка вспоминает — вроде бы к невесте шел. И тут же забывает обратно.

Рига 2003

Свист

Доныне у домовых, когда заходит речь о сложных отношениях с человеком, рассказывают историю Лукулла Аристарховича. И клонят рассказчики обычно к тому, что даже ежели хозяин — дурак и не понимает тонких намеков домового, то обязательно сыщется человек, который его научит, да так научит — мало не покажется. А также к тому, что всякое дело нужно сперва попробовать сделать по-хорошему…

Домовой дедушка Лукулл Аристархович среди своих считался разгильдяем. Он нахватался от хозяев, деда Венедиктова и его супруги Людмилы Анатольевны, всяких умных слов. И у него иногда очень даже ловко получалось прятать за этими словами свое безделье. Впрочем, как и у хозяев. Рассуждая о высоких материях, они напрочь забывали о житейских делах.

Но что человеку интересно (а, может, и полезно, кто его знает, чем хозяева занимаются целыми днями, вне своих жилищ), то для домового — большая морока. Прежде всего, свои смотрят косо. Занятый высокими материями, Лукулл Аристархович несколько запустил хозяйство, а кто-то из домових, заскочив к нему на минуточку, увидел на кухне раскардач и тут же разнес по всему дому. Домовихи — они языкастые, и новость у них на языке не держится, а так и начинает порхать, и сама тащит за собой домовиху по всем соседям, пока не распространится и не станет потихоньку угасать. Но бабы-то посмеялись и повозмущались, а мужики, почтенные домовые дедушки, запомнили…

Лукулл Аристархович имел хозяев себе под стать — не шибко домовитых, зато разговорчивых. Эти хозяева даже слегка гордились своей неприспособленностью к обычной жизни и парением в облаках. Достался им Лукулл Аристархович по наследству, вместе с ними переехал в новое жилье, и все бы ладно, да только хозяева имели детей и внуков. Эти дети и внуки с ними жить не пожелали, и, с точки зрения Лукулла Аристарховича, правильно сделали, для него и присмотр за двумя стариками был обременителен.

Детей было двое — сын, Александр, и дочка, Ирина. У сына выросли двое своих, у дочки — тоже, и эта четверка внуков не то чтобы невзлюбила деда с бабкой — а искренне их не понимала. Более того — молодежь до такой степени сбила с толку маму Ирину, что надумала она в возрасте сорока пяти лет своего законного мужа из дому выгонять. Молодежь доходчиво ей объяснила, что годы у нее — самые сочные, что она еще классного мужика себе найдет, и хватит тратить время на лентяя и бездаря, неспособного себя прокормить. Последнее было чистой правдой. Иринушка нашла суженого в очень юном возрасте, в кругу, где вращались родители, и ей это казалось тогда просто изумительно. А потом она и разобралась понемногу, что к чему…

Этот суженый-ряженый был музыкантом… Или нет, не так! Он вынужден был стать музыкантом, потому что музыке его выучили в детстве, невзирая на сопротивление, а ничего больше он усвоить не пожелал. Говорил, правда, много и охотно. В итоге большой и толстый мужчина, в возрасте, округло определяемом как «под пятьдесят», служил аккордеонистом в некой поздравительной фирме, которая нанималась проводить праздники в детских садах и школах, особенно лютуя под Новый год, а также брала заказы на обслуживание банкетов и выезжала на дом к разнообразным юбилярам, от двух до девятоста лет.

Случалось, в месяц бывало и по шести заказов. А случалось — ни одного. Обедать же музыкант хотел каждый день.

Этот зять был любимцем стариков, которые уважали его свободолюбивый нрав. Старики полагали, что зять не пожелал идти ни на какие компромиссы, ни с властями, ни с начальством, ни с государством, ни с теми силами, что даже выше государства, и решение Ирины выгнать из дому бездельника приняли в штыки. До такой даже степени, что предложили зятьку пожить у себя, иока дочка не одумается и не пустит его обратно.

Он и перебрался к тестю с тещей вместе с аккордеоном.

Тут надо сказать, что от бескомпромиссного музыканта глава фирмы требовала не столько качественной игры, сколько постоянного обновления репертуара. Ибо в диезах и бемолях ни подвыпившие гости на банкете, ни малые детки ни шиша не смыслят, зато четко делят музыку на эксклюзивную и нафталин. Сыграть мелодию, которая отзвучала по радио месяц назад, — значит вызвать недоумение. А недоумение чревато плохой репутацией. И потому аккордеонисту постоянно приходилось делать дешевые, совсем тупые переложения модных хитов и по утрам их разучивать.

Лукулл Аристархович же, как многие домовые, любил по утрам поспать. И вообразите себе его восторг, когда он услышал дикие хрипы и стоны, доносившиеся на кухню из хозяйской гостиной.

— Кого это там черти дерут? — изумился домовой и побрел разбираться. А надо сказать, что у аккордеона по утрам бывает не менее похмельный голос, чем у иного мужика, прогулявшего всю ночь непонятно где и непонятно с кем, так что даже фонарь под глазом для него становится исполнен мистического смысла.

Прокравшись, Лукулл Аристархович увидел свободолюбивого зятя, впрягшегося в странную штуковину, и выражение лица у зятя было аккурат как у великомученика в разгаре казни.

Домовой понял, что эта странная хреновина за что-то зятя наказывает. И порешил вывести ее из строя.

Он проделал это ночью.

Домовые, как известно, проникают в довольно узкие щели, хотя не во все, а в гладкие. Если щель с зазубринами, они не лезут — не хотят ободрать бока. Аккордеон же имел щелочки округлые, вокруг белых кнопок. Соваться туда Лукулл Аристархович побоялся, поэтому шарился в футляре, набивая шишки, довольно долго, пока обнаружил гладенькую щель возле регистров. Он пропихнулся в аккордеонные внутренности, обалдел от мелкого разнообразия, дернул одно, ободрал другое, вылез и с чувством выполненного долга завалился спать.

Наутро зять сел репетировать и тут же обнаружил поломку. Несколько кнопок западали сами по себе, и впридачу к реву и стонам аккордеон принялся еще и сопеть.

Зять позвал тестя и попросил отвертку.

Отвертка дома была, и Лукулл Аристархович прекрасно знал, где она валялась — за холодильником. А вот хозяева уже второй год как не знали. Понятное дело, выкатывать им потеряшку домовой не стал.

Зять унес ворчащее чудовище, и Лукулл Аристархович вздохнул было с облегчением. Оказалось, он отнес аккордеон в мастерскую. На следующий день злодейская техника вернулась, и наутро зять уже исполнял песню, которой сам же и подпевал безумным голосом:

— Я сош-ла с у-ма-а-а-а!!!

Лукулл Аристархович взялся за голову.

Сперва он надеялся, что хозяева одумаются и выгонят музыканта в тычки. Но хозяева проявили неожиданную гуманность и на время репетиций приспособились уходить в универсам. Там постоянно объявлялись скидки на продукты, и обычно хозяева, протрепавшись до двух-трех часов ночи, приходили в универсам тогда, когда подешевевшую гречку или сметану уже давно разобрали. Теперь же, благодаря зятю, они приобщились к такому великому понятию, как экономия. А на скидки в универсаме, кстати говоря, можно круто подсесть. И начать покупать все, что только подпало под скидку, пусть даже этот товар сто лет в дому не нужен. Не пропускать же скидку-то! Таким образом хозяева пустили всю экономию насмарку, и Лукулл Аристархович только хмыкал, обнаруживая их очередное приобретение — полуторалитровый пузырь лака для волос или комплект судков для специй, которому самое место было бы в заводской столовой образца 1970-х годов.

Он довольно быстро сообразил, кто виновник этих бестолковых трат.

Всякий домовой по своей сути бережлив и припаслив. Разгильдяй Лукулл Аристархович все-таки имел правильное понятие о домашнем порядке. Да и утренние репетиции его допекли.

Он решил, что терпел долго, и пора выживать непрошенного гостя.

За советом он отправился к соседям — домовому дедушке Лукьяну Пафнутьевичу и к его супруге Матрене Даниловне, и скорее даже к супруге, которая умела ворожить и знала кое-какие скорые и сильные словечки.

— Чего уж проще! — сказала домовиха и дала заговор, который следовало читать не просто так, а заметая след.

Замести след за человеком несложно — как человек за дверь, так и ты тут же с веником, и выметай живенько пыль, по которой он ступал, на лестничную клетку. А еще бы неплохо сразу после этого и полы помыть.

Лукулл Аристархович, как известно, за порядком в доме не очень следил. И у него не нашлось веника. А веник — это целый поход на улицу, туда, где можно наломать мелких веточек с кустов. И раз, и другой, и третий поход у него срывался — то после утренних музыкальных воплей домовой ложился вздремнуть, чтобы успокоить нервы, то хозяйка затевала стирку, и нужно было караулить, как бы вода из старой стиральной машины не вырвалась и не протекла к соседям. Словом, изготовление веника для разгильдяя стало какой-то роковой и неразрешимой задачей.

А зять тем временем каждое утро исполнял ахинею.

Идти к Лукьяну Пафнутьевичу с супругой Лукуллу Аристарховичу было уже неловко, и он направился за советом к домовому дедушке Ферапонту Киприановичу. Тот, кроме супруги, имел еще и трех дочек — вот же угораздило…

Ферапонт Киприанович посочувствовал и предложил на время музыки перебираться в свое хозяйство. Тут можно будет и вздремнуть в тихом уголке, и перекусить.

Ничего из этой затеи не вышло. Хозяева Ферапонта Киприановича были люди деловитые, работящие, вся семья уходила из дому рано, и только утренние часы домовые могли посвятить хозяйству — после обеда уже возвращались из школы дети. А поди вздремни, когда у тебя и жестяными мочалками прямо над ухом шоркают, и тяжелые банки с абразивным порошком таскают! Опять же, то и дело подвинуться просят. Лукулл Аристархович забрался в хозяйскую спальню, но там, как на грех, у домовых тоже нашлось дело.

Хозяева новые шторы на старую штангу повесили, а штанга и так держалась на соплях. Приладить ее как следует домовым не удалось. И Ферапонт Киприанович решил, что лучше ее обрушить, пока хозяев дома нет, чем ждать, пока она самостоятельно кому-нибудь на голову свалится.

Лукулла Аристарховича к этой затее пристроили — шнуры держать и вовремя в сторону тянуть. Намаялись вволю — два часа копошились, пока штангу уронили.

— Молодец, сосед, выручил! — одобрительно сказал Ферапонт Киприанович. — Ты, если чего, зови, мы подсобим! А у нас, кстати, еще одно горе — кухонная полка накренилась, и очень мне это не нравится. Будем завтра посуду переставлять да полку укреплять, так что приходи! Мы на тебя рассчитываем.

Разумеется, Лукулл Аристархович никуда не пошел, а сидел дома и слушал тошнотворную музыку.

И от этой музыки страшно захотелось ему кусаться.

Он побрел за советом к молодому домовому дедушке Ефиму Патрикеевичу. Тот со своей Василисой Назаровной и рады бы помочь старшему, предоставить ему утреннее убежище, да только их хозяева недавно завели щеночка, и куда ни сунься — всюду этот милый щеночек уже успел лужу оставить. А Лукулл Аристархович был брезглив.

В конце концов страдалец забился на чердак. И там от одиночества как-то нечаянно завыл.

Акустика на чердаке оказалась неожиданно хорошей. Тут же многие жившие в дому старики заволновались, а Лукьян Пафнутьевич послал подручного Акимку разобраться — что там за нечисть завелась. Был слух, что вроде кикимора в городе объявилась — так не она ли?

Акимка доложил, что вовсе не кикимора, а сосед блажит. Лукьян Пафнутьевич взобрался наверх и дал соседу основательный нагоняй.

В общем, Лукулл Аристархович подтвердил перед всем домом свое разгильдяйское звание, а зять так прижился в квартире, что хозяева, старики Венедиктовы, уже и сами были не рады.

И вот однажды ночью на Лукулла Аристарховича сошло просветление.

Он выбрался из своего закоулочка, встал перед диваном в гостиной, на котором дрых зять, и с ненавистью уставился на торчащую из-под одеяла голую пятку. Желание кусаться, обуревавшее домового, когда он слушал аккордеонную попсу, вспыхнуло с новой силой. И Лукулл Аристархович, сам себя не разумея, подпрыгнул и вцепился зубами в пятку.

Укус домового — вещь опасная. Снаружи он не виден, а внутри болит. Как это получается — домовые не знают, тем более, что, скажем, царапина от когтей домового видна и снаружи. Лукулл Аристархович не то что искусал, а прямо изжевал пятку, хотя зять, чуя сквозь сон какой-то дискомфорт, стал брыкаться. Но домовой повис у него на ноге и не успокоился, пока усталость не одолела. Тогда только соскочил.

— Не имеет права, — сказал он пятке. — Ишь! Распоясался!

Наутро зять хромал, бурчал, жаловался непонятно на что. Наконец, позвонил главе своей поздравительной фирмы и сообщил, что сегодня из дому не выйдет, потому что не может. От главы ему, видать, нагорело.

— Чего это она на тебя орет? — заинтересовался дед Венедиктов. — Ты что, ответить не можешь?

— На нее нужно жаловаться, — добавила Людмила Анатольевна.

— Куда? — заинтересовался зять.

— Куда-нибудь!

Посидев и перебрав варианты, остановились на каком-то международном комитете по правам человека. Потому как фирма — дело частное, и даже президент страны на нее повлиять не может. А вот заграничный комитет — другое дело. Он, поди, и целое постановление против этой фирмы примет!

Лукулл Аристархович слушал и наслаждался. При этом он напрочь забыл, что зять пострадал от его укусов, и если уж заграничный комитет начнет разбираться всерьез — так, пожалуй, и впрямь виновника сыщет.

Потом зять лег на диван и стал лелеять покусанную пятку, а Лукулл Аристархович поспешил к старенькому домовому дедушке Аникею Фролычу — похвастаться, как он ловко усмирил музыканта.

А у Аникея Фролыча своя морока объявилась — хозяева ремонт затеяли. А новые обои в магазине были одного цвета, дома же, поклеенные на стенки, оказались совсем другого цвета, и решено было их менять. Опять, значит, суета! Вот из-за этого Аникей Фролыч на хозяев озлился.

— Кусать — это да! — согласился он. — А есть еще способ выжить из дому.

— Какой?

— Хорошо ночью, когда спят, сверху залезть, шею оседлать и давить, давить, давить!

— А можно? — пискнул Лукулл Аристархович.

— Ты в своем праве, дурень! Тебе жить мешают!

Но, когда Лукулл Аристархович убрался, Аникей Фролыч несколько остыл. И понял, что наговорил лишнего, однако бежать, догонять, — это было не в его натуре, да и годы не те.

Ночью Лукулл Аристархович, отчаянно труся, вскарабкался на диван, где спал зять, и взобрался музыканту на грудь. Несколько потоптался, однако седлать шею не решился.

Наутро зять чувствовал себя разбитым, играть на злодейском аккордеоне отказался, и на работу тоже не пошел.

Если бы старики Венедиктовы догадались намекнуть своему домовому, что зятек им уже сделался обременителен! Тогда он бы постарался вбить кое-какие клинья между хозяевами и постояльцем, быстренько их перессорить и избыть свою докуку.

Но Лукулл Аристархович привык к тому, что его хозяева защищают всякого убогого, что права индивидуума для них важнее правил социума (эту формулировку он выучил крепко), да еще они яростно возмущались главой поздравительной фирмы, которая собралась избавляться от прогульщика. Он понял, что может рассчитывать только на себя.

Как только зять, вовсе не желавший терять единственную работу, которую он хоть как-то мог выполнять, снова сел репетировать, Лукулл Аристархович решил пустить в ход страшное средство — седлание шеи.

Он добился предсмертного хрипа и тогда лишь убрался в свой закуток, безмерно гордый, что сумел постоять за собственные права.

На следующий день он обошел всех соседей и всем похвастался своим подвигом.

— Зря ты это, — сказала Матрена Даниловна. — Давят злодея, ну, жену неверную.

— Он и есть злодей, — буркнул Лукулл Аристархович. — Он мои права нарушает. Имею я право утром в тишине отдохнуть?!

— От каких таких трудов? — полюбопытствовал Лукьян Пафнутьевич, но ответа не дождался.

Пока Лукулл Аристархович шастал по соседям, дома у него развивались совсем неприятные события.

К хозяевам приехала в гости бывшая соседка. Не то чтоб без нее жить не могли — скорее уж эта Анна Никитична, простая душа, соскучилась без Венедиктовых. Была она добродушной бабкой, имела деревенское происхождение и воспоминаниями немало раздражала Людмилу Анатольевну. Да и как иначе — одну и ту же историю, как поклонник лез в окно к старшей сестре, перепутал окна, вызвал переполох и, спасаясь огородами, провалился в сортир, она рассказывала по меньшей мере раз в месяц.

Соседка привезла вафельный торт и конфеты, Людмила Анатольевна заварила свежий чай. Зять пристроился к накрытому столу, потому что страстно любил сладкое. Как-то очень естественно речь зашла о старческих хворобах, и тут зять, почуяв большую специалистку, пожаловался — ночью прямо дышать нечем, и за пятки что-то щиплет впридачу.

— Ох, милок, это ж тебя домовой выживает! — сообразила Анна Никитична. — Обидел ты его. Давай мирись скорее. Блюдечко сливок ему на кухне оставь, а то — рюмашечку.

Венедиктовы были люди передовые. Про ауру и каналы связи с потусторонним миром они знали твердо, к спиритизму относились настороженно, в последнее время провозгласили верность корням и повесили иконы, а вот домовых почему-то отрицали. Так гостье и сказали.

— Это вы напрасно. С домовым нужно в ладу жить, — ответила старушка. — Он и в беде поможет, и по хозяйству за всем приглядит. Домового всегда уважали. Вот у нас дед и бабушка дома свистеть запрещали.

— Свистеть — это деньги просвистеть, — возразила Людмила Анатольевна.

— И деньги тоже. А вот что домовой свиста не любит и уходит — это точно. Уйдет — и все вразлад пойдет… Вот, помню, от нас через три дома жили Петраковы…

Людмила Анатольевна, вовсе не желая слушать про неизвестных Петраковых, тут же вспомнила про долгожданную передачу и включила телевизор.

Когда Лукулл Аристархович вернулся, Анна Никитична, которую он хорошо помнил, уже уехала, Людмила Анатольевна и дед Венедиктов пошли погулять, а зять тоже умелся в неизвестном направлении. Домовой немного пошустрил по хозяйству, дождался вечера, вместе с хозяевами исподтишка посмотрел кино и залег было спать…

Проснулся Лукулл Аристархович он резкого подшерстного зуда. Казалось, все тело словно огнем охватило. Он подскочил и еще удивился, что оглох. Уши словно какими-то железками заткнули!

Несколько секунд спустя он понял — это свист!

До той поры Лукулл Аристархович слышал свист довольно редко. И всякий раз его передергивало. Но те посвисты были короткими, да и непонятно где — то на улице, то в загадочном нутре телевизора. А тут — извольте радоваться, над самым ухом… нет, в самом ухе!

— Это что же такое деется?! — пробормотал ошарашенный Лукулл Аристархович. — Выживают?!? Кого — меня?!?

И кинулся прочь, зажав лапами уши.

Время было позднее, пожаловаться — некому. Послонявшись там и сям, Лукулл Аристархович тихонько прокрался домой. Было тихо. Он забрался в свою потайную каморку и задремал…

Тут квартиру снова заполнил свист! Домовой подхватился и выскочил наружу.

Тут он как раз напоролся на домового дедушку Евсея Карповича. Тот непонятно зачем околачивался возле жилища Лукьяна Пафнутьевича.

— Ты чего это, сосед, такой взъерошенный? — поинтересовался Евсей Карпович.

— Выживают!

— Кто, Венедиктовы? Да ты сдурел. Они же без тебя вообще пропадут.

Волей-неволей Лукулл Аристархович вынужден был рассказать про зятя-аккордеониста.

— Стало быть, ты его в пятку кусал, а потом и вовсе шею ночью оседлал? — переспросил Евсей Карпович, очень удивленный тем, что разгильдяй оказался таким сердитым, прямо бешеным. Но Лукулл Аристархович подвоха в вопросе не учуял.

— Но почему, почему? На каком основании? Допустим, я неправ! Допустим, у нас конфликт! Но конфликт должен быть разрешен гуманными методами! Почему сразу — свист?! Есть инстанции! В нашем государстве хрен чего добьешься, но есть международный суд в Гааге!

— Ясно, — заметил Евсей Карпович. — Стало быть, ты в Гаагу собрался. Ну, скатертью дорожка. Если хочешь, я тебе в компьютере карту Европы найду и распечатку сделаю.

Вдруг до Лукулла Аристарховича дошло, что до Гааги очень далеко, он заткнулся и пригорюнился.

— Пошли ко мне, — сказал тогда Евсей Карпович. — Дело серьезное, нужно сходку созывать. Хоть ты и разгильдяй, а свой.

— Не надо сходки! — воскликнул Лукулл Аристархович. Он прямо-таки внутренним ухом услышал густой голос Лукьяна Пафнутьевича: «А чего ж ты, бездельник, за этим зятем попросту след не замел? Оно и надежно, и безболезненно!»

— Ах, не надо?

Но сходку все же собирать пришлось, потому что зять нашел себе новое занятие — он прикупил свистков, верещащих на разные лады, и стал их осваивать. У него уже получались какие-то обрывки мелодий, и зять искренне надеялся, что, став единственным в городе мастером художественного свиста, он начнет зарабатывать бешеные деньги.

Сходка решала два вопроса. Первый — как выкурить из дома свистуна. Второй — что делать с разгильдяем, по милости которого завелся этот вредитель.

С первым вопросом справились быстро — Лукьяна Пафнутьевича обязали привлечь к делу супругу. Она позвала на помощь других домових, и когда зять вместе с аккордеоном уперся на очередной банкет, все вместе с наговором замели след. После чего зятя в доме больше не видели. А главное — не слышали.

Второй вопрос чуть было не кончился дракой.

Лукуллу Аристарховичу удалось сбежать, и он две недели скрывался в магазине хозтоваров, совсем отощал. Строгий домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич клялся и божился, что больше разгильдяя на порог дома вовеки не пустит. Это надо же — по его милости весь дом чуть домовых не лишили, да у всех хозяев чуть деньги не высвистели!

И принято было суровое, но справедливое решение. К Венедиктовым поставить домовым дедушкой Акимку, подручного Лукьяна Пафнутьевича. Парень дельный, толковый, пусть начинает самостоятельную жизнь. Хозяйство, правда, запущенное, да уж как-нибудь разберется. Тем более, что воспитание он получил правильное, и прислушиваться к хозяйским бредням не будет.

Акимка, поняв, что теперь он сможет к кому-нибудь заслать сваху, от восторга так и понесся кувырком!

А разгильдяя определили в подвальные. Там, в подвале, сапожная мастерская завелась, шибко большой чистоты от нее и не требуется, но присмотр обеспечить надо. Опять же, от сапожника плохому не научишься. Телевизора, правда, нет, и кухни тоже, но соседи помереть голодной смертью не дадут. Если же сапожная мастерская не нравится — вот дверь, а вот карта Европы.

Пришлось согласиться…

Рига 2004

Сумочный рассказ

— Я, вот… По объявлению.

— Ах, по объявлению. Ну-ну…

— Ты здешний дед, что ли?

— Дедушка. А ты, стало быть, по объявлению. Ну, заходи…

Краткий этот разговор состоялся на антресолях прекрасной четырехкомнатной квартиры, как раз там, где, задвинутое чемоданами, имелось в стене отверстие для проводов от распределительного щита, а также телефонного и кабельного.

Надо сказать, что антресоли всякой обжитой квартиры немало поразили бы хозяев, ежели бы те вздумали однажды разобраться, какая такая старая рухлядь загромождает отверстие. И тут бы обнаружилось, что ненужное, казалось бы, имущество, преобразилось. Из запертого чемодана, к примеру, изъята старая декоративная наволочка, шерстяная, в фольклорном стиле, и сложена так, что стала диваном с подлокотниками. Маленькая банка с остатками краски, забытая пять лет назад после того еще ремонта, накрыта чистой бумажкой и сделалась столом. Равным образом брезентовая рукавица, от того самого ремонта, прилажена к отверстию на манер шторы, чтобы не сквозило, и стоит наготове другая банка с краской — загородиться, если вдруг пожалуют незваные гости.

Хозяин, домовой дедушка Феоктист Степаныч, впустил посетителя, но, так сказать, без излишнего энтузиазма.

А чему тут было радоваться? Тот, кто пришел по объявлению, меньше всего походил на сумочного хозяина. Был он худ, взъерошен, неопрятен, неухожен, и смотрел как-то угрюмо. Нехорошо смотрел.

— Молочка? — спросил Феоктист Степаныч. — Хозяйка добрая, наливает. Кошачий корм вот есть. Рюмочку тоже для меня на секции держит. Я вот в скляночку перелил. Винцо знатное, кагор.

Был он сам из себя упитан и мохнат, как полагается домовому дедушке в богатом хозяйстве, и предлагал с некоторым хвастовством — вот, мол, сколь сытно живем, можем подкормить.

— Сыт, — отрубил гость, хотя и по рожице было видно — ой, голоден…

Сел он не на хозяйский диван, а на корточки, прислонившись спиной к чемоданной стенке.

— Тебе виднее. В сумочные, стало быть?

— Ну…

— А ты уже работал сумочным?

— Ну… работал.

Феоктист Степаныч врунишек не любил. За вранье и выставить мог — единожды и навеки. Но этот растрепа вроде бы как и не врал.

— Су-моч-ным! — весомо уточнил дедушка. — В дамской деловой сумке. Служил?

— В дамской — нет. А что? Такое уж сложное дело? Сколь там добра-то поместится, в той сумке? — вопрос был одновременно риторическим и презрительным. — Вся она — с гулькин нос!

— Добро-то, братец, этакое… С одними тенями для глаз намаешься, — предупредил Феоктист Степаныч. — Коробок раскрывается, а они — как мука, в ком сбитая, рассыпаются, вся подкладка в пыли. Еще вот пилка для ногтей. Хозяйка ее, пилку, на место не кладет, прямо так бросает, и пилка подкладку рвет. Еще вот, скажем, блокнот — тут смотреть нужно, чтобы страницы не загибались.

— Смотреть могу, — согласился гость. — Так что — место еще не занято?

— Да ты уж третий приходишь, — сообщил дедушка. — Бабушка из пятой квартиры просилась, они там с дедом не поладили, разводиться собрались. Как в ту сумку посмотрела — ой, мамочки, говорит, тут же одной приборки не оберешься! И бумажек-то, бумажек! Начнешь выбрасывать — а вдруг дельную выбросишь? Потом еще портфельный хозяин заглядывал. У него такое горе — парнишка школу окончил, портфельчик уже без надобности, снесли на помойку. Тоже я ему сумку показал, а он чихать принялся. Аллергия у него на духи…

— А бабушка — не вернется? — решил уточнить гость.

— Не-е, не вернется. Ей там за дедом хорошо. Только телевизор смотреть не велит. А она уж пристрастилась. И сам посуди: там она — домовиха-госпожа, особа почтенная, а тут кто? Сумочная! То есть — у меня в подчинении.

— Ну так берешь, что ли?

— С испытательным сроком разве взять? — сам себя спросил дедушка. — Две недели. Идет?

— Идет.

— Тогда — располагайся. Прямо тебе скажу — кабы не припекло, не взял бы. Но она, хозяйка наша, уже из-за сумки в буйство впадать стала. Прямо голосом кричит — ничего, мол, кричит, сыскать невозможно! А сумка французская, помещений в ней шесть, больших и маленьких, и еще с другой стороны потайной карман, за ним тоже глаз за глаз нужен. Она там часто деньги носит — ну, сам понимаешь.

Феоктист Степаныч шумно вздохнул.

— Коли хозяйка буянит — весь дом вверх дном, — пожаловался он. — Впору уходить, другого дома искать. А так она хозяйка добрая. Труженица! На дом денег не жалеет. Это у нас только хозяин неудачный выдался… Ну, сам сообразишь…

— Пьет, что ли? — догадался гость.

— Хуже. Ну, бездельник. Дармоед. Ты его в расчет не бери. Все по-хозяйкиному делать надо. Вот еще что! Ты кота гонять не моги! Кот у нас серьезный, персидский. Она мне его с понятием препоручила! Принесла котеночком, и так прямо, по старинке, и сказала: вот тебе, дедушка, на богатый двор мохнатый зверь, береги его, холь да лелей!

— С котом поладим, — хмуро сказал пришелец.

— Две недели тебе сроку, стало быть. А зовут как?

— Прохором.

— Располагайся, Проша. Документ имеется? Давай сюда — впишу, что взят в сумочные с испытательным сроком…

— Незачем, — отказался новоявленный сумочный. — Обойдется. Мне до пенсии еще далеко.

— Как знаешь…

* * *

Ночью, когда семья угомонилась, Феоктист Степаныч повел Прохора в должность вступать.

Сумка стояла в гостиной на кресле. Рядом спал большой рыжий кот.

— Вот твое место прохождения службы, — строго сообщил дедушка. — Ты запоминай! Вот этим она личико красит. Это все должно в косметичке лежать. Вот карточки — это визитки. Их в боковой кармашек складывай. Это важно! За жевательными резиночками особо смотри! Она пакетик откроет да не глядя в сумку бросит — а ты этим белым штучкам разбежаться не давай, бумажку зажми… Во! Вот это — самое неприятное. Ну да уж ты потрудись.

— Что за дрянь такая? — удивился Прохор.

— Ну, жует она резиночку, а тут вдруг кто заявился и жевать уж неприлично, а мусорной корзины рядышком нет. Так она скоренько — в сумку! К подкладке прилипнет — зубами не отдерешь! Или дельные бумажки между собой склеятся. Ты как увидишь — держи какую бумажку наготове и сразу в нее лови.

— Она плюет, выходит, а я — лови? — уточнил Прохор.

— А тебя, между прочим, сюда веником не гнали, — напомнил Феоктист Степаныч. — Я знаю — внизу за батареей и другие объявления имеются. Вот сорок пятой квартире холодильный нужен.

— Дед, ты их холодильник видел? — Прохор до того возмутился, что прямо заорал. — Это, дед, целый город, и туда троих холодильных нужно, чтобы мало-мальский порядок держать! А они все норовят на одного навесить!

— Да, хозяин у них строгий, Поликарп Федотыч, — согласился дедушка. — Вроде меня — бездельников страсть не любит. Вот еще тридцатая квартира в холодный шкаф смотрителя зачем-то искала…

— Был.

— Ну и что же там за шкаф такой, что ему отдельный хозяин нужен? — заинтересовался Феоктист Степаныч. — Я-то спрашивал — тамошний дедушка отмалчивается.

— От того шкафа он уже слезами плачет! — почему-то с весельем, чуть-чуть не со смехом поведал Прохор. — У них хозяйский сын железками балуется. У него в комнате на столе не помещаются, так он у родителей полку в шкафу выпросил. И вся эта железная дребедень по шкафу распространилась! Порядку — никакого!

— Да, железки — это опасно, — согласился Фооктист Степаныч. — А ты чего это, Прохор, скалишься?

— Тамошний дед рассказывал — брожу, мол, по этим завалам, разгрести пытаюсь, вдруг за дверцей слышу: так-перетак, мамка сдохла! И дверцу — нараспашку! Он аж за сердце взялся, еле затаиться успел, сидит, охает, слезы утирает. Хозяйка-то у них добрая, душевная. Это что же за паршивец в семье вырос, плачется, матери лишился — и такие слова выговаривает! Как же теперь в дому без хозяйки-то? А парень полез в железки свои, вытянул одну и кому-то там, в комнате сидящему, так орет: что сдохла — это ерунда, мы ее сейчас спокойно в мусор выкинем, я вот тут другую отыскал, малость похуже, но сойдет! И уволок свою железку. И точно, сказал тогда тот дед из тридцатой, железки ему заместо мамки, батьки, теток, дядек и даже, прости Господи, баб. Так пусть и дальше живет, тьфу!

— Заклял, значит. А нехорошо домового дедушку злобить… По его слову и выйдет. Ну, удачи тебе, Прохор! Обживайся. Вот дырочка за подкладку ведет — тесновато, ну да привыкнешь.

— Привыкну. Спасибо, дедушка.

— То-то.

До утра Прохор знакомился с сумочным хозяйством. Порядка наводить пока не стал — пыль разве что прибрал и выкинул, да еще новую, но пыльную жевательную резинку. Посчитал деньги в потайном кармане. Отыскал завалявшийся колпачок от авторучки, самой авторучки не приметил, решил подождать — авось объявится. Мелкие монетки собрал и положил в кармашек, где визитные карточки.

Утром, услышав голоса, затаился.

Хозяева завтракали на кухне. Командовала она — хозяйка. Мужской голос лишь бубнил. Потом цепкая ручка подхватила сумку — и начался день!

Сумка открывалась раз этак двести. Наманикюренные пальцы так и врезались в нагромождение жизненно важных мелочей. Первым делом хозяйка сунула в самое большое отделение мобильный телефон. Прохор такую штуковину видел впервые — но вещица была крупная, гладкая, аккуратная, и, очевидно, большой заботы с его стороны не потребовала бы. Футляр с очками тоже показался ему безопасным. Ждал Прохор ключей от квартиры — но так и не дождался. Хозяйка держала их на одной цепочке с ключом зажигания.

Должность сумочного оказалась суетливой. Только успевай в свой закуток нырять. К концу дня Прохор умаялся — словно мешки с перловкой и гречкой таскал. Одних жвачек шесть штук поймал.

Вечером, когда хозяйка, оставив сумку в гостиной на кресле, где по ночам и было ее постоянное место, пошла на кухню с мужем, нанес визит Феоктист Степаныч.

— Ну, с первым тебя деньком! — поприветствовал. — Наша-то в духе! День у нее заладился. А сам — ох, и говорить неохота…

— Что — сам? — полюбопытствовал Прохор.

— Что-что! Наказывала ему — мусорное ведро вынеси, в магазин сходи, непременно стирального порошка прикупи…

Дедушка, зажимая корявые пальцы, насчитал полторы дюжины поручений.

— А он про порошок забыл, сантехника не вызвал, сам кран чинить пытался, а кран заморский, работа тонкая, ну и сорвал резьбу, теперь уж не струйка бежит, а хлещет! Не хозяин это, Прошенька! Ох, не хозяин! С оглоблю вырос, а ума не вынес! На-ка, паек получай. Сыр голландский, колбаска полукопченая, еще сухарики. Заработал!

— Да ничего вроде и не делал… — смутился Прохор, в последний раз видевший колбаску полтора года назад.

— Хозяйкино настроение соблюл! — строго, подняв перст, объяснил дедушка. — Это многого стоит.

И, видать, не от души похвалил.

Сглазил, нечисть антресольная!

* * *

Прохору бы исхитриться и закрыть на ночь сумку. Но там приторно пахло всякими бабьими притираниями. Он и вздумал проветрить. А того не учел, что полуоткрытая сумка держится на мягком неустойчиво. Обнаружилось это, когда на кресло прыгнул и шлепнулся набок рыжий кот Персик.

Сумка завалилась набок. Прохора мотнуло и тоже уложило.

— Ах ты, окаянная! — проворчал он, весь растопырившись, чтобы не позволить мелочевке выскочить наружу. Собирай ее потом!

Однако тюбик губной помады, который он поленился переложить из бокового тряпочного кармашка в косметичку, перелетел через его голову и шлепнулся на кресло. Прочее уцелело.

Закатить тюбик было бы несложно. Это не пузырь толстого стекла, который хозяйка называет «дезиком». У того пузыря есть углы, хотя и сглаженные, его кантовать нужно, а помада — что? Ногой пихнул — и покатилась. Однако рано Прохор радовался. Высунувшись из сумки, он увидел рыжую усатую рожу.

Персику стало скучно. Он соблаговолил проснуться и заинтересоваться. Он изволил приоткрыть медный глаз и потрогать помаду лапой. И она покатилась прочь от сумки.

Прохор решительным броском метнулся в кульбит, проскочил прямо под кошачьей мордой, но промахнулся — патрончик с помадой неотвратимо двигался к краю кресла. Чтобы поднять его с пола, потребовалась бы помощь Феоктиста Степаныча, или холодильного Ерофея, или даже секционного Герасима пришлось бы звать, хотя его из секции выманить — свистеть умаешься. Прохор покатился следом за помадой и у самого края поймал ее в объятия. Если бы ему предложили служить домовым дедушкой в почтенном доме, где непременное условие — завести домовиху, то именно так бы он прижимал к груди молодую пригожую домовиху.

Он боялся шевельнуться, чтобы не грохнуться на пол вместе с помадой. Персик смотрел на это объятие, держа наготове когтистую лапу. И очень осторожненько подтолкнул… без злого намерения, просто потрогать хотел…

На лету Прохор брыкнул помаду, чтобы хоть приземлиться безопасно. Она ударилась о ножку стола, и тут же Персик кинулся на нее, делая вид, что наконец-то домой забрела жирная мышь. И погнал, погнал! Прохору оставалось лишь следить за диковинными прыжками и выкрутасами.

Как все персы, Персик был безмерно ленив. Ему вполне хватило полутора минут игры. И он растянулся на ковре, всем видом показывая — месячная норма активности выполнена и перевыполнена, жаль, что хозяйка не видела и не похвалила.

— Ты куда ж ее девал? — забеспокоился Прохор. Звать помощников, как выяснилось, было еще полбеды. Хотелось бы еще найти помаду — а треклятый кот на пятачке в квадратный метр умудрился ее бесследно спрятать.

Прохор заглянул под всю мебель — ну нет, хоть тресни! Был бы он человеком — взмолился бы: «Дедушка домовой, поиграй да и отдай!» Но Прохор происходил из близкого домовым и спокон веку бывшего у них в подчинении рода овинников. Овинники, банники, дворовые, подпечники, подпольники, хлевники — все они с повальным бегством в города оказались не у дел и стали искать себе хлебных мест и приработков. Домовой — он и самой столице домовой, потому как без дома человек не обходится. А иной банник с банницей и внучатами намаялся, едва не околел, пока не повадились люди ставить в городах финские баньки-сауны. А иной хлевник годами мыкался, по закоулкам побирался, пока родня не сыскала сытного местечка в зоомагазине…

Так что звать на помощь Прохору было некого.

Он полагал, что наутро хозяйка поднимет шум. Но у нее всяких бабьих притираний было довольно и без походного боезапаса в сумочной косметичке. Шум был — да по другому поводу. Хозяйка мужа школила, задания ему на день давала.

Тут Прохор и увидел хозяина впервые.

Здоровенный мужик это был, в плечищах — косая сажень, а на крупной физиономии — тоска. Хозяйка рядом с ним на тоненьких своих каблучках казалась вовсе невесомой. Позавтракав, она пришла в гостиную, и он за ней следом приперся. Стоял и смотрел, как она собирает в прозрачную папку какие-то бумажки.

Прохор не стал маячить из сумки, но и в убежище свое не спрятался, а присел поудобнее и стал слушать.

— Ну, что же я могу сделать? — спрашивала хозяйка. — Всем уже звонила — нигде не нужны инструментальщики восьмого разряда. Давай я тебе автослесарные курсы оплачу. В автосервисе теперь хорошая перспектива. Начнешь, поработаешь, если хорошо пойдет…

— Это чтобы всякая пьяная рожа надо мной измывалась? — хмуро спросил муж.

— Почему обязательно пьяная?

— Ну, какие еще в джипах ездят? Чтобы мне заблеванный мерс пригнали — эй, мужик, помой, вот тебе десятка сверху?!?

— Ты, Лешка, ахинею несешь. Если человек достаточно богат, чтобы купить хорошую машину, — значит, он уже и скотина?

— Скотина, — согласился муж.

— А если я мерс куплю?

— Светка! Ты на мои руки посмотри! Они же такое умеют, что всем этим купи-продаям и не снилось! — судя по отчаянию в голосе, хозяин даже потряс своими огромными, крепкими ручищами. — Вот почему ты можешь своими махинациями на мерс заработать, а я своими руками — не могу?

— Лешка, теперь такое время, что нужно зарабатывать не руками, а головой!

Тут у Прохора под задницей зажужжало, задрожало, подбросило его и еще запищало противным голосом, причем не просто так, а песенку. Он схватился за сердце — ну, страсти!

— Мобилка! — вскрикнула хозяйка, кинулась к сумке, вытащила мобильный телефон и заговорила торопливо:

— Я! Да! Бегу! Вылетаю! Пока!

Схватив сумку, она унеслась.

Прохор вздохнул с облегчением: если она и обнаружит отсутствие помады, то хоть дедушка Феоктист Степаныч про это не услышит. А то еще, чего доброго, из жалования вычтет.

Хозяйку в этот день мотало по всему городу. И принесло ближе к вечеру на какое-то сборище. Сумку она оставила там же, где повесила свой плащик, на деревянной приступочке, впритык к другой такой же богатой сумке из натуральной кожи со всякими штучками.

Прохор уж собрался было в ожидании вздремнуть, но в стенку сумки постучали.

— Извиняюсь, тут кто-то служит? — спросил молодой вежливый голосок.

— Служит! — обрадовался Прохор. — Сейчас выберусь!

И открыл сумку изнутри.

— Позвольте представиться, Гаврила Романович, сумочный.

— Прохор Терентьевич, — безмерно довольный, что отыскался собрат по ремеслу, отвечал Прохор.

Собрат был в меру мохнат, гладенько причесан и даже с выложенными по шерстке завитками.

— А вы на сумочного мало похожи, — сказал Гаврила Романыч. — Вы такой большой, плечистый, сильный! Заходите ко мне! Угощение найдется! О хозяюшках наших побеседуем!

— Охотно, — согласился Прохор. — Да что это вдруг на вы? Давай по-простому, на ты!

— Я сам хотел предложить! — Гаврила Романыч разулыбался трогательно. — Пойдем! Посидим! Музыку послушаем!

Музыка и впрямь имелась — новый приятель умел обращаться с мобильником, где было записано штук сорок мелодий.

— Это — Моцарт! — со значением говорил он. — А это — Бах! Правда, мы очень мило сидим?

— Ты сам из которых будешь? — спросил Прохор. — По виду вроде из подпечников.

— Ах, какое это имеет значение! — воскликнул Гаврила Романыч. — Я ощущаю себя именно сумочным! Это — мое признание! Согласись, в хорошей дамской сумочке с дорогой косметикой, с французскими духами, со всеми этими милыми пустячками не служишь, а прямо наслаждаешься! Когда я попал в сумочные — то прямо ожил. И столько контактов с другими сумочными! Вот мы с тобой встретились — а разве мы бы встретились, если бы ты служил холодильным? Выпьем за встречу!

— Чего выпьем-то? — удивился, но и оживился Прохор.

— А вот! — Гаврила Романыч выволок сувенирную бутылочку коньяка и отвинтил пробку. — Пособи-ка! Хозяйка у меня — умница, всегда с собой фуфтик имеет.

— Чего имеет? — с изумлением глядя на бутылочку, осведомился Прохор.

— Пятьдесят грамм!

Прохор пожал плечами — до сих пор самой мелкой тарой, какую ему доводилось видеть, была поллитровка.

Они налили коньяка в крышку от бутылочки и поочередно выпили.

— На брудершафт! На брудершафт! — возрадовался Гаврила Романыч. — Мы, сумочные, должны дружить! Прошенька, теперь зови меня Гаврюшей!

И положил лапку на колено Прохору.

— Да что ты ко мне жмешься? Я те не подпечница, не домовиха! — всего лишь удивляясь пока, но еще не чуя подвоха, Прохор отпихнул захмелевшего сумочного.

— Ах, какое это имеет значение!

Гаврюша вдруг полез в косметичку своей хозяйки, что-то там нашарил и быстренько мазнул себя лапой за ушами.

— Правда, так лучше? — томно спросил он и, не успел Прохор опомниться, как и его шерстка была смочена хозяйскими духами.

— Да ты что? Ополоумел? — грозно спросил Прохор, вскакивая.

— Прошенька, душка! Ты что? Сядь, успокойся!

Видя, что слова не действуют, Гаврюша встал, приобнял Прохора за плечи, как бы усаживая, и не удержался — весь прижался к его могучей спине.

Тут лишь до Прохора дошла подоплека происходящего.

— Ах ты сукин сын! — рявкнул он и с разворота заехал Гаврюше в ухо. Тот ахнул и повалился, а Прохор, ругаясь последними словами, кинулся прочь из гостеприимной сумки.

— Мы, сумочные!.. — ворчал он. — Ни хрена себе! Куда же это я попал? Во что же это я влип?!?

И понемногу до него стало доходить, почему на объявление, повешенное Феоктистом Степанычем на лестничной клетке за батареей парового отопления, было так мало откликов…

* * *

— За-яв-ка… — Прохор вывел на оборотной стороне визитки крупные буквы. — От сумочного Прохора Терентьевича…

Оказалось, что в ванной комнате Феоктист Степаныч посадил бывшего банника Фалалея. И тот даже холодильного Ерофея пускать не хочет — совсем озверел. А помыться Прохору было страх как необходимо. С этим душным бабьим запахом, Гаврюшиным подарочком, он сам себе был противен. Даже людям сгоряча позавидовал — у них волосня так запах не принимает, как Прохорова шерстка…

Фалалей согласился пустить Прохора, только если на заявке Феоктист Степаныч пропишет «дозволяю». Но домовой дедушка увидел визитку и расшумелся.

— Дельная бумага, Прохор! — восклицал он. — Хозяйка ж ее искать будет! Ахти мне! Скажет — недосмотрел!

— Да у нее этих бумажек!.. — возмутился Прохор. — Кучей валяются! Если все пропадут — она, может, и заметит!

В общем, конфуз и неприятности. Феоктист Степаныч даже понесся смотреть Прохорово сумочное хозяйство — не сотворил ли новичок еще какой шкоды. Пока хозяева ужинали, они забрались на кресло, залезли в сумку — и следующий нагоняй был за то, что зеркальце, что держалось при боковинке на кнопке, отвалилось и пыльцой подернулось.

Мало того — пока с зеркалом разбирались, пока платочком его протирали, хозяева в гостиную пришли, большой телевизор смотреть. Пришлось домовому дедушке затаиться — чтобы, когда увлекутся, проскользнуть и незримо вернуться на антресоли.

Сквозь голоса Прохор явственно услышал — хрумкнуло.

— Это что такое? — спросила хозяйка. — Леш, на что это я наступила?

— Ты что-то такое под ковром раздавила, — сказал хозяин. — Погоди, я достану…

— Моя помада!

Тут только Прохор понял, куда загнал патрончик зловредный Персик. А вот как коту удалось приподнять край ковра — это он даже не пытался уразуметь.

— Помада — из сумки? — зловеще прошептал Феоктист Степаныч. Догадался!

— Ну!.. — огрызнулся расстроенный Прохор.

— Говорил же — за котом следи!

— Да кто ж его, кота, разберет?!.

— Прохор! — строго сказал Феоктист Степаныч. — Ежели тебе должность не по нраву — пути-дороженьки открыты!

— Да по нраву, по нраву! — Прохор немедленно опомнился. Дураком непроходимым нужно было сделаться, чтобы от такого хлебного места отказаться… с одной, то есть, стороны… А с другой — вот еще проведает Феоктист Степаныч про разборку с образцовым сумочным Гаврюшей, черти б его драли, и окончательно уразумеет, что не того на службу принял…

При одной мысли о Гаврюше Прохору тошно делалось. И он понимал, что таких знакомцев среди сумочных встретит немало.

Мысль о Гаврюше так преобразила физиономию Прохора, что Феоктист Степаныч принял ее выражение за полное и безупречное раскаяние.

— Смотри у меня! — пригрозил домовой дедушка.

Но раз уж пошла служба наперекосяк, то должно случиться и что-то совсем дикое. Прохор не то что нюхом — задницей чуял, что главная неприятность еще впереди. И понимал, что лучше бы прямо сейчас раскланяться с Феоктистом Степанычем, честно признав, что в сумочные не годится, а тот бы ему, глядишь, и рекомендацию хорошую написал на радостях, что от такого подарка избавился.

Но Прохор оголодал.

Он всего-навсего хотел подкормиться. Если бы ему вместо колбасы и кошачьего корма предложили работать за пшенную кашу с растительным маслом, слегка лишь приправленную лучком, он бы согласился, он был непривередлив! Каша, это он знал твердо, еда мужская — так что и капризничать нельзя.

В общем, остался он в сумочных и безнадежно старался соответствовать занимаемой должности до вечера следующего дня — когда хозяйская ручка кинула в сумку полдюжины пестрых квадратных пакетиков и исчезла. Поспешила на кухню, где ждал с горячим ужином хозяин.

Прохор, ворча, вылез и стал их складывать стопочкой. Но не надо было ему читать, что написано на квадратиках. Но вот прочел и уже готовую стопку гневно и яростно брыкнул ногой.

Это оказались дамские гигиенические пакеты.

Большего унижения Прохор и вообразить не мог. Прикасаться руками к этакой дряни!?!

Он не был женоненавистником. Но, как всякий нормальный мужик, полагал, что незачем ему знать все эти бабьи секреты. Будь он человеком и смотри он рекламу разнообразных интимных штучек по телевизору — выкинул бы телевизор из окошка, не иначе. Но он был Прохор Терентьевич из рода овинников, простая душа, да еще с нервишками на взводе от бездомного и голодного своего житья.

Прохор схватил пакетик и неожиданно легко разодрал его пополам.

Если бы хоть пришлось над ним потрудиться!.. Прохор взмок бы и одумался. А так — на него накатило, он радостно изодрал в клочья другой пакет, схватил что подвернулось под лапу — и вдруг оказалось, что он дерет уже ни в чем не повинную упаковку гигиенических салфеток. Их запах показался Прохору таким омерзительным, что он стал выкидывать ошметки из сумки, вскочил на косметичку, слабый замочек крякнул — и Прохор по колено провалился во всякую дребедень. Хрустнула прозрачная коробочка с тенями…

— Ты что это творишь?!? — раздался откуда-то сверху визг Феоктиста Степаныча.

Прохор хряснул об колено круглую щеточку, которой тушь на ресницы мажут, и опомнился. Бешество схлынуло — разгром остался…

Феоктист Степаныч, причитая, спешил на помощь хозяйской сумочке. Прохор, понимая, что карьера кончена, вылез оттуда, утер вспотевший лоб и сел, как ему было привычно, на корточки, прислонившись спиной к черной кожаной стенке. И отключился.

Все ему вдруг сделалось безразлично — в том числе и завтрашний голод.

— Ну и что же это ты тут учинил? — строго, наистрожайше прямо, допрашивал Феоктист Степаныч, пытаясь хоть как-то уменьшить ущерб. — Отколь ты только на мою голову взялся, нескладный?!? Тени! Тени «Эсте Лаудер» топтал! Да как у тебя, ирода, нога-то поднялась?!? Все! Сил моих нет! Убирайся!

— Да я и сам хотел! — огрызнулся Прохор. — Моих сил тоже уж не стало!

— Сумочным, говоришь, служил? — вспомнил Феоктист Степаныч. — Ох, стар я стал, врунишку не раскусил! Ты не сумочным — ты мусорным служил! На городской свалке! Да разве у тебя есть о порядке понятие?

— О порядке — есть… — проворчал Прохор. Да что толку оправдываться… Домовой дедушка пожалел, что не забрал у него документа, куда теперь можно было честно вписать — к работе негоден, разоритель и погубитель, а не сумочный. Велел собрать скромное имущество и подниматься на антресоли — чтобы и минутки лишней не задерживаться в приличном доме.

Он бы много чего еще наговорил — да голоса на кухне что-то крепчать стали.

— Я не шучу и шутить не собираюсь! — звенела хозяйка. — Я тебе в последний раз предлагаю работать у меня шофером! Больше я тебя никуда пристроить не могу!

— И зарплату положишь? — глумливо поинтересовался хозяин.

— Сколько все шоферам платят — столько я и тебе!

— И ждать за рулем, пока ты не нагуляешься со своими хахалями?

— Ты что? Совсем сдурел? Какие тебе хахали? Ты еще следить за мной попробуй! Ты полагаешь, что у меня есть время и силы на хахалей? Два я домой прихожу — с ног валюсь! Мне уже даже ты не нужен!

— Это я вижу! — прогудел хозяин.

— И что же? Я должна построить для тебя завод? Привезти станки? Обеспечить госзаказ? И тогда ты соблаговолишь надеть грязную спецовку? И вкалывать? Лешенька! Время другое! Проснись!

Хозяйка звенела почище всякого будильника, но хозяин, как Прохор уж понял, просыпаться не желал.

Он не хотел шоферить у хозяйкиных подруг, он не хотел учиться на балансоспособного бухгалтера, он не хотел сидеть охранником на складе, он не хотел даже в грузчики, а твердил о том, что руки просят работы, но хозяйке это было совершенно непонятно.

Феоктист Степаныч поспешил на кухню — ему как домовому дедушке, получающему хорошие подарки, надлежало блюсти мир в семье. И что-то он там наколдовал — стало тихо. Через гостиную в спальню пробежала хозяйка. Сунулась в сумку за мобильным телефоном — ахнула!

— Батюшки! Крыса, что ли, завелась?..

Поняв, что иначе не получится, она перевернула сумку вверх дном и стала вытряхать все непотребство над креслом. Прохор еле успел уцепиться.

— Лешка! Ты посмотри!

Вошел хозяин. Хмыкнул.

— Полна квартира крыс — хоть бы ты что сделал! Мужик в доме, называется!

Хозяйкина логика была Прохору непонятна. Крысы вот ни с того ни с сего размножились… Но хозяин не возражал, что-то он в этих глупых словах услышал такое, такое…

Хозяйка с мобильником поспешила в спальню и закрылась там, чтобы без помех поговорить. Будь Прохор мужиком, спросил бы — с кем у нее, голубушки, завелись секреты? А вот хозяин не спросил.

Он просто сел в низкое кресло, так тяжко сел, что кресло простонало.

— Доигрался, Лешенька… — сказал он сам себе.

Пасмурный Прохор, не имея возможности выбраться, сидел со своим узелком в сумке и подглядывал в щелку. Пасмурный Лешка — в кресле. И длилось это невесть сколько. Наконец хозяин поднял крупную голову, обозрел все квартирное великолепие, тягостно вздохнул.

— Тошно… — проворчал.

Ох, как Прохор его понимал!

Хозяин уставился на свои крепкие, тяжелые ручищи. И Прохор на них уставился с уважением. Такими лапами топор держать сподручно, пни корчевать, быка за рога наземь валить…

— А!.. — литой кулак треснул по журнальному столику, по самому углу, и треснул от души. Посуда взлетела в воздух и рухнула на ковер, стол встал на дыбы, Прохор втянул голову в плечи.

Хозяин встал. Посмотрел сверху на все безобразие.

— К черту! — только и сказал. Без всякого кривого слова, коротко и вполне пристойно послал он к черту этот журнальный столик, и ковер, на котором столик стоял, и паркетный пол, покрытый этим ковром, и двадцать шесть квадратных метров гостиной, выложенные паркетом.

В воздухе явственно повеяло надеждой!

Прохор высунулся из сумки по пояс. И увидел хозяйскую спину. В прихожей началась суета. Хозяин что-то сволакивал с антресолей. Прохор съехал по крутому боку кресла и понесся на шум.

То, что он увидел, заставило его прям-таки застонать от восторга.

— Мой… — без голоса прошептал Прохор. — Мой!.. Мой!..

А прочие слова уж и ни к чему были.

Хозяин сбросил с антресолей старый рюкзак, литров на сотню, запустил в хлам ручищу по самое плечо и, поднатужившись, вытянул свернутый спальник.

Он уходил.

Уходил!

— Хозяин! Слышь, хозяин! — заорал Прохор. — С собой-то возьми!

— Это что еще за нечистая сила? — Хозяин вроде удивился, но не испугался. — Дедушка домовой, ты, что ли?

— Не домовой я! Сумочный!

— Какой?..

— Сумочный! — вдруг заново ощутив позор своей карьеры и покраснев под шерсткой до ушей, выкрикнул Прохор.

— Вот те на! По сумкам, что ли, промышляешь?

Это уже было превыше всяких сил.

— Ну, промышляю! — заголосил Прохор. — Станешь тут промыслителем, когда жрать нечего! Хозяин кинул! В холодильные не берут! Домовым дедушкой — рекомендаций требуют! А у вас в дамской сумке вакантное место открылось!

— Ты, что ль, у моей там бардак устроил? — Лешка расхохотался. — Ну, силен! Так выдь, покажись! Авось поладим!

По голосу было ясно — здоровенный мужик не против, чтобы при нем кормился еще кто-то, не сильно беспокоясь о сиюминутной пользе от постояльца.

— Чего на меня смотреть? На меня вам смотреть не положено! — отвечал Прохор. — Ты отвернись — я к тебе в рюкзак шмыгну. Я ж на самом-то деле — рюкзачный! Я сколько при рюкзаках служил! При настоящих — при «ермаках»!

— Точно?

— Точно! И спички у меня всегда сухие были, и крупа не рассыпалась, и шнуры не путались! Рюкзачное дело я туго знаю! Ночью костер стерегу! До рассвета разбужу, если на рыбалку! Троих хозяев мой лучший рюкзак сменил — вот последний-то меня и кинул… Другой приличный рюкзак в наше время поди найди… — Прохору вдруг показалось, что больно уж расхныкался, и это не придется Лешке по нраву, он ужаснулся собственной дури и выпалил первое, что пришло на ум, чтобы спасти положение: — А чтобы сигареты отсырели — да сам утоплюсь, а сигареты сберегу!

— Ну, ты мужик деловой, — одобрил хозяин. — Ладно, шмыгай, рюкзачный. Авось поладим. Есть же еще где-то заводы, там люди работают! Есть же еще стройки! Хватит с меня этих калькуляторов!

— Не пропадем! — поддержал Прохор. — Ты если тушенку брать хочешь — сейчас банки клади, хозяин. Хватит с меня этой помады! А я баночку к баночке уставлю, ты их и не почувствуешь.

Но тушенку Лешка брать отказался. Не в лес ведь идет — поездом, скорее всего, поедет. Он набивал рюкзак не охотничьим и не туристическим припасом, от чего Прохор морщился, однако так боялся утратить долгожданную и исконную свою должность, что и словечка кривого не вымолвил, лишь через слово называл Лешку хозяином.

— На-ка, пристрой в карман, — попросил хозяин. — И запомни, где лежат.

На плечи Прохору свалилось полдюжины легоньких пестрых квадратов.

— Что-о-о?!? — зарычал он, пихая эту мерзость ногой.

— Не что, а в кроссовки класть. Лучше всяких стелек! — объяснил Лешка.

Ну, раз так…

— Мужики мы или не мужики? — сам себя спросил Прохор, сам же и ответил: — Мужики! Не пропадем, хозяин?

— Ну! А звать-то тебя как?

Прохор не впервые говорил с хозяином, хозяев-то у него в славные рюкзачные времена перебывало порядком. Но именно сейчас он понял, что уже нельзя отвечать по-старому: «А Прошкой!»

Именно сейчас, когда со всех сторон светили одни неприятности, а былым благополучием и не пахло, следовало гордо выпрямить спину и потребовать от жизни уважения к себе.

— Прохором Терентьевичем! А тебя?

Хозяину по возрасту вполне можно было назвать себя, знакомясь, просто Лешей. Но каким-то образом ему передалось Прохорово понимание важности момента.

— Алексеем Павловичем.

Тут бы мужикам впору друг дружке руки пожать. Но и без того было ясно — есть уважение. А прочее — приложится.

Феоктист Степаныч, глядя на сборы с антресолей, казал Прохору мохнатый кулачишко. Если по уму — ему, домовому дедушке, всеми силенками следовало удержать хозяина. Однако мудрый Феоктист Степаныч видел и другое — в дому без Лешки больше порядка будет. Прекратится ор по ночам, не станет грязюки от кроссовок, опять же, чем хозяйке деньги на дармоеда переводить, пусть лучше давно обещанный ремонт в ванной произведет. Тогда можно будет бездельника Фалалея турнуть и толкового ванного нанять. В ванные-то после ремонта всякий охотно пойдет!

Представив, что придется снова искать по объявлению сумочного, Феоктист Степаныч прям-таки застонал и зажмурился. А тут еще дверь хлопнула, антресоли сотряслись, с чемодана сползла стопка газет и пришлепнула дедушку.

— Ох ты… — проворчал он, выбираясь. — Ну и скатертью дорога!..

У Пресноводья дуб зеленый…

Глава первая

Тайный и чрезвычайный сплыв

— Значит, бабушка, вот твое место, — сказал Портновский Вере Федоровне. — Ключ будешь брать на вахте, там у нас студент сидит, и ему же отдавать, он по суткам работает. А ты будешь сидеть тут, вязать, книжки читать, телик смотреть. Хоть песни пой — только не спи. Спать — нельзя, буду звонить ночью, проверять.

— То есть, я убираю раздевалки, туалеты, мою пол в коридоре, а потом сажусь сюда? — уточнила Вера Федоровна.

— Именно так. По времени у тебя получается вот что: заступаешь в девять вечера, убираешь большую женскую раздевалку и женские душевые, потом большую мужскую и душевые. Пока разгребешься — вот тебе и десять, бассейн закрывается. То есть, официально закрывается, но там еще две фирмы дорожки арендуют до одиннадцати. Приедет кто — пустишь в малые раздевалки, нет — и слава Богу. Убираешь малые раздевалки, туалеты, протираешь коридор — и свободна. Читай, письма пиши, песни пой, пасьянсы раскладывай, на жениха гадай…

— Какие женихи! — Вера Федоровна даже руками замахала, но вдруг замерла, вспоминая, и, к превеликому удивлению Портновского, запела тоненьким девчачьим голоском, вздергивая плечико и играя глазками:

Две старухи без зубов

Ой, толковали ды про любовь!

Ой, мы с тобою ды влюблены,

Ой, ты в картошку, ды я в блины!

Портновский вежливо посмеялся — очень уж Вера Федоровна хотела ему понравиться, угодить бойкостью, чтобы наверняка взял ее на работу. А работа была не самая лучшая для семидесятилетней бабушки — дежурства через ночь, с уборкой и обходами здания.

Однако если у бабушки нет иного выхода…

Она уж и счастлива была беспредельно, что никто ее не будет оформлять официально и не потребует проклятую «аплиецибу».

В маленькой стране, куда Веру Федоровну угораздило переселиться из Пскова вместе с молодым мужем-офицером, после обретения свободы и независимости начались приключения с языком. Местные патриоты хотели вообще истребить русский из всех сфер жизни, но сразу не получилось — русского населения в государстве, свободном от энергоносителей и независимом от здравого смысла, оказалось больше половины. Тогда объявили местный язык государственным и потребовали, чтобы все сдавали экзамены. Тому, кто доказал владение языком на одном из трех уровней, выдавали удостоверение — «аплиецибу». Без этой филькиной грамоты просто не брали на работу.

Естественно, нашлись среди чиновников добрые души и стали этими корочками торговать. Вера Федоровна купила «аплиецибу» сыну, а для себя денег пожалела. Когда сын остался без работы и они должны были выкручиваться вдвоем на ее пенсию, тем более стало не до покупок. Пенсии аккурат хватало, чтобы заплатить за квартиру зимой. А ведь нужно еще что-то кушать. И вот Вера Федоровна по какому-то хитросплетенному знакомству попала в спортивный комплекс, а именно — в бассейн. Ее согласились туда взять без всяких бумажек — а только после каждого дежурства выдавать плату, достаточную для того, чтобы им с сыном кое-как два дня прокормиться. Но и это уже был праздник — Вера Федоровна задолжала чуть ли не всем соседям. И она уже прикидывала, по сколько нужно откладывать с каждого дежурства, чтобы отдать самые неотложные долги.

Заместитель директора комплекса по хозяйственной части Толя Портновский знал про этот оптимизм и всяко его поддерживал. Эта новая бабушка еще не пронюхала, что до нее тут сменилось не меньше двух десятов старушек, тоже без «аплиециб», и эти старушки получали плату только первые недели полторы, потом же Покровский начинал ссылаться на объективные трудности, показывал книжечку, где исправно отмечались все выходы на работу, обещал деньги на следующей неделе, месяц спустя скрывался, и когда сотрудники доносили, что очередная бабушка, плюнув, покинула рабочее место навсегда, он уже имел на примете следующую жертву. Таким образом и помещения при бассейне были чисты, и обходилось это недорого, куда дешевле, чем если бы официально оформлять человека с «аплиецибой» и платить за него все налоги.

Но Вера Федоровна всего этого пока не знала.

Портновский вместе с ней прошел маршрут обхода, показал, на что обращать внимание, выдал ключ от подсобки и уехал, а она осталась.

Этот первый после долгого перерыва рабочий день — а точнее, рабочую ночь, — Вера Федоровна, можно сказать, отпраздновала. Она взяла с собой старый китайский термос с кофе (отходы из больших кофеварок оставляла ей крестница Наташа, служившая в кафешке, получался неплохой вторяк), бутерброды с маргарином и пакетик с чесночной солью (подарок дворничихи, за которую она иногда мыла подъезд).

До девяти вечера еще было время, Вера Федоровна почитала газетку «Эра Водолея» (очень любила все таинственное, особенно про покойников и привидения), перекусила, посмотрела телевизор и взялась за работу.

В большой женской раздевалке толстые тетки, сидя голышом, азартно перемывали кости ближним и дальним.

— Время, время, — строго сказала им Вера Федоровна и добавила с гордостью: — Мне тут убираться!

Ей очень хотелось ощутить себя молодой, здоровой, в меру нахальной — как положено женщине, которая РАБОТАЕТ. а не ДОМА СИДИТ. Но толстые тетки не обратили внимания на уборщицу. Тогда Вера Федоровна пошла в душевую, примыкавшую к раздевалке. Из душевой маленьким коридорчиком можно было выйти прямо к бассейну.

Она ни разу в жизни не была в бассейне и даже не представляла, как он выглядит. Особенно ее удивил высоченный потолок. Неестественная голубизна воды и запах хлорки ей понравились: где хлорка, там чистота и порядок. Еще бы следовало, наверно, выключить свет, ведь на дорожках не осталось ни единой души, но насчет света Портновский указаний не давал. Наверно, этим занимался какой-то другой человек. Может, даже тот, кто прибирался в бассейне.

Тут Вера Федоровна задумалась — приборки там ведь было очень мало, только протереть плиточный пол и, может быть, еще поручни. Если для этого держат особого человека, так ведь она за крошечную доплату и бассейн бы могла обиходить, а того человека специально для бассейна держать не надо. Выстраивая в уме будущий разговор с Портновским, она развернулась, чтобы идти мыть душевую, и тут у нее за спиной громко плюхнуло.

Вера Федоровна резко повернулась. Странное дело — плавучие шары, нанизанные на веревки, что разграничивали дорожки, колыхались.

— Ахти мне… — растерянно произнесла она. — Не с потолка ли что свалилось? У них валится, а я виновата буду…

Несколько расстроившись из-за будущих неприятностей, она двинулась было к душевым, но в бассейне забурульчало, как если бы кто-то, сидя на дне, выпустил гирлянду пузырей.

— Да ну вас! — сердито сказала Вера Федоровна. — Делать людям нечего, по бассейнам ходят…

Она имела в виду, конечно же, не посетителей, а тех, кто построил это бесполезное, на ее взгляд, сооружение. Но посетителей она не одобряла в первую очередь — они мешали убираться, вот с них и начала.

Проверив все краны и закрутив их потуже, подобрав с пола раскисший кусок мыла и отковыряв от стены присохшую жвачку, Вера Федоровна ощутила себя хозяйкой, а это очень важно, когда прибираешься в новом месте.

— Где тут моя тряпка? — сама себя спросила она, хотя тряпка была не собственная, а здешняя. — Где тут мой мусорник?

После вынужденного безделья она снова строила вокруг себя прекрасный мир РАБОТАЮЩЕЙ женщины и радовалась своей власти над четырьмя раздевалками, душевыми, туалетами, коридором и крошечной подсобкой.

Толстые тетки ушли, оставив бардак — рваный пакет с картинкой, мятую газету, белые стаканчики из-под йогуртов. Вера Федоровна старательно прочитала написанное немецкими буквами название и покивала головой — сейчас она была уже почти на равных с этими РАБОТАЮЩИМИ тетками и уже завтра могла бы тоже позволить себе купить стаканчик йогурта — кстати, впервые в жизни…

Вымыв полы и протерев мокрой тряпкой все, до чего дотянулась, она пошла, как было велено, в большую мужскую раздевалку и хозяйничала примерно до половины двенадцатого. Туалеты она оставила напоследок — и похвалила себя, что догадалась взять у соседки Ирмы одноразовые перчатки, в которых та позавчера красила волосы.

— Носом бы вас сюда, носом, — неодобрительно сказала она отсутствующим пакостникам, насвинячившим в туалете. И взялась за дело с радостным азартом.

Отшоркав унитазы, Вера Федоровна посмотрела на часы и составила план действий: прибраться в подсобке, вымыть руки, посмотреть последние новости, еще раз поужинать и сесть читать газету. Когда газета кончится, как раз настанет время первого обхода. А потом ведь есть другая газета, которую оставили толстые тетки. Правда, это «рекламка» — но ведь интересно же читать, какие квартиры продают, какие хотят купить, сколько в тех квартирах метров, есть ли удобства.

Она вышла в коридор и остолбенела. Откуда взялись продолговатые мокрые пятна? Она же тщательно протерла коридор выжатой почти досуха тряпкой! И откуда взялась банка на подоконнике? Или она и раньше тут стояла?

Зная скверную мужскую привычку из любой емкости немедленно делать пепельницу, Вера Федоровна поспешила к банке — выбросить окурки, а саму банку намыть до хрустального блеска.

Но вовсе не окурки обнаружила она на дне…

Из банки на Веру Федоровну смотрела большая, головастая, крепкого сложения, бурая лягушка. И это была отнюдь не резиновая игрушка — когда Вера Федоровна приблизила к банке лицо, тварь пошевелила передней лапой.

— Да что ж это такое? — не столько испугалась, сколько удивилась уборщица. Вот именно появление лягушки она могла объяснить без всякой мистики — днем тут плавали школьники, наверняка нашелся бездельник, решивший подпустить страшную лягушку в раздевалку или даже в душевую к одноклассницам. Должно быть, не вышло — а потом забегался, заплавался, про свою каверзу и думать забыл…

Вера Федоровна забрала банку к себе в подсобку — именно К СЕБЕ, потому что она уже передвинула там столик и переставила бутыли с хлоркой и прочими моющими средствами на СВОЙ лад. Утром она собиралась выпустить лягушку — для чего пришлось бы одолеть порядочный кусок до озерца, но пока ей это соображение в голову не пришло. Развернув бутерброды, Вера Федоровна протянула было руку к телевизору — и тут по коридору кто-то быстро-быстро прошлепал. Прошлепал — и остановился, и со свистом выдохнул… А выдохнул-то совсем рядом, прямо за дверью!

Долгая жизнь научила Веру Федоровну, что двери запираются не только на замок, но еще и на табуретку, на лопату, на палку от швабры. Обезопасившись, она кинулась звонить единственному, кто мог сейчас прийти на помощь, — студенту. Тому, что на вахте и по суткам.

Этого студента Вера Федоровна заранее не полюбила, потому что он успел вперед нее прописаться в спорткомплексе и получить чистую работу. Сейчас этот здоровый балбес сидел сложа руки и еще деньги за это получал, а не корячился с тряпками и ведрами. А, может, и у него были свои обходы, может, и он еще какой-то приработок себе выговорил, подумала Вера Федоровна и ужаснулась: это ж, значит, его может не быть на вахте!

Территория спортивного комплекса, в который входил и бассейн, была солидная, вахта — далеко, а тот, кто пришлепал под дверь, затаился. Вера Федоровна отыскала на листке, приколотом над древним настенным телефоном, нужный внутренний номер и позвонила.

Студент где-то шастал.

За дверью чихнуло.

Вера Федоровна, перевирая давно забытую «Отче наш», еще раз набрала номер. Ей повезло — студент оказался поблизости.

— Ой, родненький! — закричала она. — Это я, уборщица с бассейна! Тут кто-то по коридору ходит!

— А-а, это дед! — лениво отвечал студент. — Он тут часто бродит.

— Какой еще тебе дед? — насторожилась Вера Федоровна.

— Работал тут один, перебрал, спьяну в бассейн свалился — и все, нету деда, — охотно объяснил студент. — А что, Портновский не предупреждал? Он безобидный, только с полуночи часов до двух шебуршится. Ходит, бродит, уровень воды замеряет. Это нормально.

— И лягушка, — подумав, сказала Вера Федоровна.

— Что — лягушка?

— Лягушку в банке кто-то подбросил.

Если студент рассчитывал напугать ее привидением, то не на ту напал. Она столько уже про всяких выходцев с того света начиталась, что обыкновенный утопленник ей был не в диковинку. Страшновато, конечно, однако, как выразился студент, нормально.

Тут в дверь поскреблись.

— Родненький, беги скорее, он сюда ломится! — завопила в трубку Вера Федоровна.

— Кто, на фиг, ломится?!

— Да дед же!

— Какой дед?!

Тут бы Вере Федоровне и прищучить студента на вранье, но было вовсе не до того. Из только что насухо протертого коридора просочилась в подсобку струйка и образовала у двери лужицу. Лужица понемножку ширилась и распространялась.

— Говорят же тебе — звони в полицию!

Студент отключился.

Тот, кто за дверью, поскребся еще раз.

— Сгинь, пропади! — велела ему Вера Федоровна. — Враг-сатана, отженись от меня.

— Крещеная душа, а, крещеная душа? — обратился тот, кто за дверью. — Баночку не уноси, на окошко выставь. Уходить буду — заберу. Машка хворенькая, ей пригляд нужен.

— А ты кто будешь? — испуганно спросила Вера Федоровна.

— А я — душа некрещеная. Так баночку-то выставь.

И зашлепало по коридору, и ушлепало прочь — в сторону бассейна…

— Ахти мне… — Вера Федоровна наконец-то осенилась крестным знамением. Дальше она некоторое время слушала тишину. Как раз сейчас следовало совершать обход, чтобы к полуночи вернуться в подсобку. Но ей было очень страшно.

В дверь дважды стукнули.

— Ты, что ли, некрещеная душа? — спросила Вера Федоровна.

— Ну, я, — уже другим голосом отозвался пришелец. — Открывайте двери, где тут у вас лягушка?

— Так сами же велели на окошко выставить…

— Бабушка, вы чем там занимаетесь? — весело спросил пришелец. — Пьете в одиночку, что ли? Тогда ясно, чего у вас лягушки по бассейну скачут.

Тут Вера Федоровна поняла, что это всего-навсего студент, и разобрала дверной замок, изготовленный при помощи швабры и табуретки.

— Ну, заходи, гляди, — велела она. — Это, по-твоему, кто?

Студент, долговязый бородатый оболтус, нагнулся над банкой и даже для надежности прищурился.

— Бабушка, она у вас резиновая. Шутница вы, бабушка.

Вера Федоровна свернула кусок газеты трубочкой и пощекотала лягушку. Та отодвинулась.

— Ни хрена себе… — тут до студента дошло, что в бассейне действительно творятся страшные вещи. — Бабушка, вы где ее взяли?

— А на подоконнике. И знаешь, что я тебе скажу! Не было ее на подоконнике! — провозгласила Вера Федоровна. Студент же, еще не наловчившийся ее понимать, растерялся.

Конечно же, уборщица имела в виду, что подоконник весь вечер был пуст, а банка возникла незадолго до полуночи. Но ей было не до того, чтобы еще и за словами следить.

— Так не вызывать же полицию из-за лягушки, — твердо решив самоустраниться, сказал студент.

— Так я же тебе говорю — тут кто-то бродит! Говорит — душа некрещеная! И лягушка эта — его! — Вера Федоровна вдруг раздухарилась. — Где моя щетка? Сейчас вместе пойдем и его выгоним!

— Кого — некрещеную душу?

— Это он ваньку валяет. Бомж у вас тут приблудился! А он — обходы, обходы, и не вздремни, а у вас тут целый бомж в дырку пролезть может!

Студент начал понемногу приспосабливаться — понял, что уборщица передразнила не бомжа, а Портновского. Но возражать не стал — действительно, если кто-то околачивается в здании бассейна, то его нужно поскорее выставить вон, а в одиночку это затруднительно.

Вера Федоровна со шваброй наперевес пошла первой, студент — за ней.

— Вот тут мокрыми сапожищами шлепал, — показала она. — Надо думать, в мужскую раздевалку поперся — там мягкий диванчик, а чего ему еще надо?

На диванчике никого не обнаружили.

— Загляни в душ, — велела она студенту. — У нас на районе один бомж завелся — так летом прямо на улице у крана голый моется. Чего мне на его хозяйство глядеть?

Студент зашел в душ — и вернулся нескоро.

— Слушайте, бабушка, тут ведь какая-то фирма чуть ли не ночью дорожки арендует. Может, это они приехали?

— Не приезжал никто… — Вера Федоровна с сомнением поглядела на студента. — Точно не приезжал! Я все раздевалки намыла!

— А кто же тогда в бассейне плещется?..

Студент поманил, Вера Федоровна вошла в душевую и оттуда услышала, что за стенкой творится что-то совсем непонятное.

— Я же сам свет вырубил… — пробормотал студент. — Что же это они — при свечах, что ли?

Они, не сговариваясь, шагнули к узкой двери, одновременно протиснулись и выглянули из-за угла.

Действительно, в огромном помещении было темно. И прав был студент — где-то в дальнем его конце горели свечи. Вдруг раздался бешеный плеск, будто стая щук молотила по воде сильными хвостами.

— Да начинаем уже, начинаем! — раздался скрипучий голос, и тут же мощный бас провозгласил:

— Первый тайный и чрезвычайный сплыв!.. сплыв… А… а…. А-апчхи! Объявляю открытым!

Плеск повторился.

Вера Федоровна ахнула и стала оседать. Студент вовремя подхватил ее и оттащил в душевую. Там он плеснул ей в лицо холодной водички, и уборщица ожила.

— Родненький, сыночек, кто ж это там, в воде?

— А я откуда знаю?! — студент был перепуган не меньше Веры Федоровны, но еще и зол на себя за собственный испуг. — По-русски говорят… погоди…

Дверь из душевой в коридор, за поворотом которого был бассейн, осталась открытой, и теперь доносилась уже нерусская речь. Студент прислушался.

— Чтоб я сдох! Там делегации болотных чертей! Делегация с Тирельских болот… — он прислушлся. — Делегация с Судского болота в составе двух че… чертей… С Каулэзерского болота в составе… не разобрал…

— Нас, товарищи, пишите отдельно! — на чистом русском языке произнес окающий басок. — Мы — водяные! Мы по речкам расставлены! Мы…

Дальше был хриплый кашель.

— То-то ты, Афонька, все на моем болоте толчешься! — с едва уловимым акцентом ответил приятный, хотя и прокуренный, баритон.

— Так местожительство же где? На болоте указано! А рабочее место — река, — отбился окающий басок. — Вот и бабы подтвердят.

Несколько женских голосов загомонили совсем невразумительно.

— Переведи, родненький, — попросила Вера Федоровна.

— Они не бабы, они дамы, просят за оскорбление вывести из зала, из воды, то есть… Не, не выведут, мужики вступились. Тихо, бабушка… что-то у них там начинается…

Бас, открывший первый тайный и чрезвычайный сплыв, потребовал внимания. И дальнейшая речь была внушительна, кабы не внезапный и яростный чих — даже исполнена пафоса.

— Нам с большим трудом удалось достать материалы о событиях в Антарктиде. К сожалению, источники информации не переносят сырости, а к компьютерным сетям мы пока не имеем доступа. Группа аналитиков обработала информацию — и я счастлив предложить вашему вниманию доклад, тема которого близка каждому из нас. Не раз в тиши немногих уцелевших болот…

Тут оратор подпустил в голос слезу, а слушатели негромко заплескали — то ли хвостами, то ли ластами.

— Не раз, я говорю, мы мечтали о дне, когда произойдет демелиорация! Мы верили — настанет время, когда все мировое сообщество признает факт преступной и насильственной мелиорации, лишившей нас…

И тут же задолдонил другой голос, скрипучий, так что понять что-оибо стало невозможно.

— Синхронный перевод на государственный язык, — сказал студент. — В общем, бабушка, маразм крепчал! Это съезд всяких разных водяных, русалок, болотных чертей и еще каких-то уродов, и они собрались бороться… бороться… Что за бред! Опять Антарктида!..

— Молиться надо, — убежденно произнесла Вера Федоровна. — Тогда морок рассеется.

— Да нет, это не морок… Это, бабушка, хуже… — студент вздохнул. — Говорили ж ему — не прикармливай, не приваживай… Прикормил на наши головы!

— Кто прикормил-то?

— Завхоз бывший! Вечно то блюдечко молока для домового за шкаф поставит, то рюмочку ему нальет! Ну вот — прикормил!

— Так то — домовой, а то — водяной! — возразила Вера Федоровна, и тут же из бассейна донесся визг — кого-то видать, цапнули острыми зубами.

И сразу наступила тишина.

— Итак, на повестке дня, — прогудел бас. — Доклад о положении в Антарктиде! Вторым пунктом — принятие обращения к водяным Антарктиды!

— Прошу слова! — перебил его кто-то чересчур бойкий. — Там у них, в Антарктиде, поди, не водяные, а ледяные! Может выйти политический скандал!

Студент набрался мужества.

— Вы, бабушка, посидите тут, а я пойду, послушаю. Вы не бойтесь, им не до нас.

— Я с тобой, — сама не зная, страх это в ней говорит или неожиданная смелость, заявила Вера Федоровна.

И они тихонько прокрались вдоль кафельной стенки к самому бассейну.

Теперь, малость освоившись в темноте, они увидели — из воды рядами торчат разнообразные головы, причем их словно кто-то аккуратно по дорожкам разложил: большие косматые, с почти человеческими рожами — отдельно, маленькие рогатые с шерстистыми мордочками и пятачками — отдельно. Косматые выражались на чистом, сочном русском языке, а рогатенькие — как раз на государственном, но все друг друга прекрасно понимали, переводчик старался скорее ради этикета.

Докладчик сидел на тумбе, с которой прыгают в воду. Это был здоровенный дядя темной масти, широкий и в плечах, и в заду. На полу, свесив лапы в бассейн, сидели приближенные — двое рогатых и двое косматых, присматривали за порядком, и когда кто-либо перебивал доклад вопросом, могли строго прикрикнуть.

Доклад же был таков, что Вера Федоровна едва удерживалась, чтобы не вставить умное замечание.

Повадившись читать газетки о потустороннем, которые собирала по соседям, она осваивала их от корки до корки, даже если попадалось что совсем непонятное, все равно честно дочитывала до конца. А тут — чего ж непонятного? Про парниковый эффект и грядущий потоп Вера Федоровна уже знала довольно, чтобы самой написать такой докладец. Только вот цифры, которыми орудовал косматый лектор, были для нее непостижимы. Но что настанет день — и на месте маленькой страны будет большое болото, она не сомневалась, как не сомневалась в существовании домовых, привидений и тайной жизни, которая происходит ночью на кладбище, там, где под землей лежащие в гробах родственники начинают перестукиваться и переговариваться.

Студент же то и дело зажимал себе рот рукой.

Но рано он смеялся. Доклад был простоват, что и говорить, желаемое выдавалось за действительное, и обращение к то ли водяным, то ли ледяным Антарктиды, чтобы ускорили таяние вековых льдов, тоже оказалось не лучше, но можно ли требовать от вопля души соблюдения правил грамматики и эстетики?

Самое же любопытное началось, когда сплыв, перескочив махом в ту прекрасную эпоху, когда воцарится желанное болото, принялся делить и распределять власть. Болотные черти, коренное население, наскакивали на пришлых водяных, водяные отбивались, как умели, и плеск в бассейне стоял такой, что брызги к потолку летели.

Но в том, что настал час демелиорации, все были единодушны.

Глава вторая

Поцелуй мелиоратора

В то время, как бассейн кипел политическими разногласиями, снаружи на бетонных ступеньках сидели двое. В темноте виднелись только лица — и человек, которому бы втемяшилось в первом часу ночи слоняться по территории спорткомплекса, объяснил бы бледность и даже некоторый зеленоватый оттенок этих лиц лунным светом, светом от галогеновой лампы фонаря или еще каким материалистическим способом.

— Да что ж мы, приклеены тут, что ли? Гвоздями приколочены? — с досадой спрашивала совсем еще юная водяничка Уклейка. — Они там до рассвета плескаться будут — так и нам всю ночь сиднем сидеть? А, Коська?

— Велено сторожить — значит, будем сторожить, — отвечал ее товарищ и, судя по безбородой рожице, ровесник. Он был уже достаточно кудлат, как положено взрослому водяному, но чешуйчатое его тело еще не покрылось клочковатыми водорослями, признаком матерости. Если по уму — то следовало бы у кого-либо отщипнуть рассады, но дядька Антип, при котором он жил, полагал, что парню еще рано выбиваться в матерые, да и какой смысл, все одно — деваться ему некуда. Раньше Коську могли признать взрослым и посадить на небольшой речке, во благовременье посватали бы ему и невесту. Теперь же и речки оказались загублены, и невесты куда-то подевались.

От безысходности Коська преждевременно выучился думать долго и тщательно, выстраивая в голове на всякий случай свой особый мир. Миров этих он имел несколько — и, поскольку сведений из окружающего мира получал очень немного, то и возникали в неожиданно лобастой для водяного башке всякие чудные конструкции из подручного материала.

Вот сейчас он полностью проникся идеями доклада, который читал с тумбы для прыжков матерый водяной Панкрат. И в голове определились два мира, причем оба одинаково невозможных, первый — благостный и просветленный мир водяных и болотных чертей до мелиорации, второй же — злобный мир самих мелиораторов, которых Коська и в глаза не видывал. Когда осушались болота, он был еще мал и мать его далеко от себя не отпускала, а как подрос — то и мелиорация сама собой прекратилась.

А что дядька Антип постоянно ликвидировал пакости, которые болотные черти регулярно строили водяным, а соседское семейство чертей неоднократно разживалось от Антипа то пинком, то затрещиной просто так, от щедрости душевной, — это все Коська вроде и знал, но в благостном мире оно было лишним. Значит, его там и вовсе не было…

— Неужто тебе совсем не хочется посмотреть город? — Уклейка заглянула в лицо двоюродному братцу, но он отвернулся.

Вот только двоюродные братья и могут так отворачиваться от красивых сестренок, не признавая их за прекрасный и коварный пол, а тот, кто не был Уклейке родственником, уж точно загляделся бы на милое личико и густые зеленовато-золотистые косы. Вот только рот у красавицы был великоват, зато зубки мелкие и ослепительной белизны.

— Экий ты скучный… — проворчала Уклейка. — Вот и кукуй тут с тобой… А я ведь ни разу в городе не была…

— Погоди немного. Скоро все переменится, и будем мы в город плавать, как к себе домой, — пообещал Коська. — Вода поднимется, все тут подтопит, город будет наш!

— А ты веришь, что вода поднимется?

— Так я же сам этот доклад видел! И карту видел, которая к докладу прилагается. Иные земли затопит напрочь, а у нас будет одно большое болото! И — все! И кончилась мелиорация!

— Да-а… — согласилась Уклейка. — А правда, что были такие люди — мелиораторы? Это не придумка?

— Они и до сих пор живы, гады. Знаешь, сколько они денег за мелиорацию получали? Они тут лучше всех жили! У них свои дома были, скотина и у каждого по две или даже по три жены, и ели они самую лучшую рыбу с икрой, сволочи… Ничего! — грозно воскликнул Коська. — Поднимется вода — мы вернемся и будем их судить.

— Это тебе батька сказал?

Она имела в виду своего родного отца, матерого водяного Антипа, он же — Коськин дядька. Тот в свое время от шести, чтоб не соврать, супруг собирался наплодить армию водяных, но грянула мелиорация — и, поняв, что с каждым годом жить будет все хуже, он даже стараться не стал, так — от случая к случаю. Но под старость лет затосковал о малышах и, поскольку внуков ему никто не родил, озаботился этим делом сам. Так появилась на свет младшенькая, Уклейка.

— Батя у тебя правильный. Если бы не мелиорация — он бы, может, самим водяным дедушкой волости стал бы.

— Коська, а ты видел живого мелиоратора?

— Ага, даже двух. Пьяные были — до поросячьего визгу, — соврал Коська. На самом деле он встретил на лесной дороге просто двух перебравших мужиков и на всякий случай схоронился в куст.

— А я бы, если бы встретила, — в воду бы утащила. Пусть бы он у меня сколько воды от болот отвел — столько бы и выпил! — пообещала незримому врагу Уклейка.

— Там, в бассейне, один водяной есть, Парфеном зовут, ну вот — он в городе не первый день, на окраине в финской бане живет, при бане — пруд, ну, он там и расположился, — стал рассказывать Коська. — Он говорил, уже и теперь грунтовые воды сильно поднялись. Того гляди, дома рушиться начнут. А когда море придет — представляешь, что будет?!

— Вот наплаваемся! — Уклейка мечтательно вздохнула. — А что, Коська, если нам потом в бассейне погоняться?

— Мало тебе озера?

Озеро было тут же, поблизости, и болотные жители, прибывшие на первый тайный и чрезвычайный сплыв, как раз через озеро и двигались к спорткомплексу. Дорогу заранее пометил водяной Ефим, одним из первых поселившийся в городе при бассейне. Он же предупредил, что хлорка на первых порах вызывает чих и слезы. Но оргкомитет пожелал устроить сплыв на высшем уровне и со всеми достижениями цивилизации.

— Так озеро у нас и дома есть…

Уклейка встала и прошлась, играя бедрышками. Походка у нее была завлекательная, ничего не скажешь, но только сопровождалась мягким шлепаньем — ступни красавица имела широкие, плоские, ластообразные, и если расправить перепонки, то след получался довольно крупный.

— Ты куда? — забеспокоился Коська.

— Что ты заладил — куда да куда? Хочу на дома посмотреть, на деревья здешние. Ефим говорил, тут еще железная дорога есть. Коська, ты ему веришь? Не может быть дорога из железа, она от дождя заржавеет.

— Проклятые мелиораторы еще и не то придумают, — буркнул Коська. — Представляешь, сколько они здесь болот осушили, чтобы эту дорогу настелить? Тут же, наверно, до самого моря сплошь болота были!

— Да-а…

— Ничего, Уклейка! Все это вернется! Я доклад читал — года через три как раз и вернется.

— Я тоже читать пробовала, только не поняла, а батя объяснять не стал, ему самому доклад на одну только ночку дали. Коська, ты можешь по-простому растолковать, зачем нам эта Антарктида?

Коська приосанился.

— Если совсем по-простому — Антарктида вся ледяная.

— Как же там живут-то? Они что — так никогда не просыпаются?

— Это мы с тобой с осени до весны спим и не просыпаемся, а они, наверно, приспособились, — неуверенно ответил Коська. Крамольная мысль посетила его — если сестренка права, то кому же пишут письмо матерые водяные и болотные черти? Кого просят посодействовать таянию вековых льдов? Кого умоляют признать незаконность мелиорации?

— Да как же к холоду приспособиться?

— А я откуда знаю?! Ну, наверно, они нашли способ получить тепло. Может, костры жгут? — предположил Коська. — Как-то же они сделали, чтобы льды начали таять!

И у него в голове начал складываться странный белый мир этих самых водяных-ледяных, образовались входы в пещеры, проруби, настилы на льду, чтобы ног не приморозить. И увидел он целую процессию покрытых инеем фигур, движущуюся к костру, такому огромному, что рядом с ним антарктические жители казались муравьями. Они поочередно кидали в костер охапки сухих веток — другого топлива Коська себе не представлял, а насчет наличия веток в Антарктиде даже не усомнился, этого добра всюду хватает.

— Ну вот — льды тают, воды в Океане прибавляется и прибавляется, она начинает заливать берега. Одни берега — высокие, до них не сразу доберется, другие — низкие, их сразу зальет. До сих пор все ясно?

— Ясно.

— Ученые посчитали — там не весь лед растает, а только часть. Всю землю не зальет, а только низинные места. Острова под воду уйдут, иные города. То-то морским чертям будет весело! А про наши места сказали — у нас тут такой рельеф, что будет одно ровное и сырое болото. Представляешь?

— Сколько же льда нужно растопить, чтобы до нас добралась та вода и вернулись болота?

— Много, — убежденно сказал Коська. — Но тамошние водяные о нас, скорее всего, еще не знают. И откуда им знать, сама посуди? Когда морские черти доставят им обращение сплыва, они поймут, что процесс таяния льда нужно всячески ускорить!..

— Рель-еф! Про-цесс! — Уклейка насладилась звуками красивых слов и тихонько рассмеялась. — И сами, поди, приплывут! Вот где женихи-то, а, Коська? И к тебе невесты приплывут…

— Тебе бы только женихи…

— А что? — Уклейка задумалась. — Без жениха ведь тоже нельзя… Три года, говоришь? Так я ведь и теперь уже на выданье! Через три года другие подрастут!

— Ну, коли невтерпеж — сядь ночью на берегу, карауль мелиоратора да и тащи в воду, — посоветовал Коська, которому тоже, если совсем честно, захотелось свадьбы с достойной невестой. — Или приписку к обращению сделай: расплавьте, мол, миленькие, лед поскорее!

— Ну тебя… — обиделась Уклейка. Как почти все водяницы, она была воспитана прекрасной хозяйкой, умела свою красоту холить и лелеять, за маленькими ходить, но вот читать и писать батька не научил, потому что незачем было, а сама она тоже попросить не додумалась.

Чтобы показать, сколь велика обида, она пошла прочь от бетонных ступенек, все дальше и дальше. Коська молчал и не удерживал. Возможно, ему просто надоели девичьи глупости.

Таким образом Уклейка в полном молчании дошлепала до ворот спорткомплекса. Они были заперты, но водяница, привычная вскарабкиваться на прибрежные деревья, ухватилась тут, зацепилась там — и ловко оседлала забор. Прыгать вниз, правда, не стала — а задумалась, глядя на луну.

Жизнь менялась, менялась стремительно, светлое будущее и заморские женихи мерещились Уклейке, чудилась свадьба, от которой по озеру пойдут высокие волны, виделись богатые подарки… Она и с виду-то не слишком отличалась от человечьих девушек, а мечтами — так и подавно.

— Эй! Ты чего там делаешь? — позвали с улицы.

Уклейка глянула вниз и увидела странного человека. Он запрокинул голову, разглядывая водяницу, а лицо у него было темное, почти черное. Уклейка за свою жизнь издали повидала не так уж много людей, но такого ей еще не попадалось.

— А ты чего делаешь? — спросила она.

— Вот, гуляю…

— Ну, и я гуляю.

— По заборам?

— А что, нельзя?

— Можно, — позволил темнолицый. — А чего ты туда забралась?

— Нравится… — туманно ответила Уклейка.

— Может, и мне туда, к тебе, залезть?

— А залезай.

Парень вскарабкался и сел рядом.

— Родриго, — сказал он. — А ты?

— Что — родриго? — не поняла Уклейка.

— Имя такое. А тебя как звать?

— А на что тебе?

Болотные жители с детства заучили одну простую истину: имя кому попало не называй, кто знает твое имя — может получить над тобой власть. Особенно это соблюдали болотные черти — вон соседа Антип с семейством наловчились кликать Янкой, а кто он на самом деле — змей его знает, отзывается — и ладно.

— Как же я без имени с тобой разговаривать буду?

— Ну… — тут Уклейка крепко задумалась, человечьих девичьих имен она не знала, а болотные не подходили.

Тут надо сказать, что свобода, которой пользовались незамужние водяницы, объяснялась не самым лестным для слабого пола образом. Водяные полагали, что душа изначально дается только мыслящему существу мужского рода, а баба после свадьбы как бы пристегивается к мужней душе. Поэтому водяные носили имена почтенные, схожие с человечьими, девиц же называли как придется. И рассуждали весьма здраво — с не имеющей души девки какой спрос, а за бабу пусть муж отвечает, это уже его печаль.

— Не хочешь знакомиться, что ли?

Этот чернолицый был ненамного ее старше и, видать, пользовался у девушек успехом — очень уж его удивило молчание Уклейки.

— Так мы ведь уже знакомимся! — рассмеялась она, зная, что смех — сильнейшее оружие.

Искусство легкого, серебряного, рассыпчатого смеха водяницы изучали даже тщательнее, чем искусство быстрого и беззвучного плаванья. Оно за много веков было отточено до безупречности, и Уклейка, даже не слишком стараясь, своим хохотом могла свести с ума любого водяного, не то что мелиоратора, кроме разве что погруженного в свои миры Коськи.

Парень уставился на нее даже с некоторым испугом.

— Ты чего это, а? Чего смеешься?

— А так! Хочу — смеюсь!

Всякое соображение у парня пропало, мыслей не осталось — а были только смех, белое нежное горлышко и пронзительно свежий запах. Он и облапил девушку, рискуя свалиться с забора, и повернул к себе ее круглое личико, и поцеловал прямо в губы.

Уклейка знала от старших, что сбитый с толку человек именно так и должен себя вести. Она была незамужняя, не засватанная, слова никому не давала, а на проказы с людьми у водяных смотрели сквозь пальцы — тем более, что между пальцами были перепонки, у кого — прозрачные, у кого — не очень. Поэтому водяница вся отдалась своему первому поцелую — и ей это дело понравилось.

До того понравилось, что и глаза ее зеленые закрылись, и обычно острый слух напрочь отказал. Поэтому и не услышала Уклейка шлепанья по асфальту. А это Коська, окончательно составив в своей лобастой голове мир ледяных, со всеми мелочами и подробностями, шел поделиться с сестренкой. И обнаружил ее на заборе спорткомплекса, в обнимку непонятно с кем.

Прежде всего он вспомнил, почему их двоих не пустили в бассейн на сплыв, а велели сидеть снаружи на ступеньках. Состоящий при бассейне водяной Ефим боялся, что через черный ход, открытый ним нарочно для участников сплыва, заберется кто-нибудь совершенно ненужный, бездомный и грязный. Поэтому молодежи поручили ходить дозором и пугать всяких приблудных людишек.

И вот, надо же, сидит Уклейка на заборе и вовсю целуется с человеком. А что за человек, какого рожна по ночам возле спорткомплекса околачивается?

Неужто мелиораторы лазутчика подослали?!

Надо сказать, что ко времени сплыва мелиораторы существовали исключительно в воображении как водяных, так и болотных чертей. Мелиорация прекратилась много лет назад, когда приказали долго жить колхозы, частным землевладельцам осушение земель было не по карману, они и с теми-то, которыми завладели, не знали, чего предпринять, и болота даже стали сами собой возрождаться, а люди, их осушавшие, частью — померли, частью — ушли на пенсию или занялись какими-то другими делами. Но ярая ненависть болотных жителей должна была иметь постоянный объект — поэтому считалось, что мелиораторы лишь затаились и ждут часа, чтобы опять приступить к своему вредоносному занятию.

Поэтому Коська бросился изгонять врага, мало беспокоясь о последствиях.

Он дернул за ногу сестренку, заставляя ее прервать сладкий поцелуй, она брыкнулась и шлепнула ступней прямо по Коськиной физиономии.

— Уклейка! Ты что творишь?! — воскликнул возмущенный Коська. Именно такой окрик был в ходу у старших, призывавших к порядку юное водяное поколение.

— А что? Хочу — и творю! Целоваться — можно! — ответила грамотная Уклейка. Собственно говоря, много чего позволялось незамужней водянице в общении с людьми, особенно мужского пола, и даже если замужняя бывала прихвачена на горячем, ей достаточно было сказать, что собиралась завлечь жертву в воду и защекотать насмерть. Что касается своих прав — их водяницы знали твердо и за себя постоять умели.

— Это же — мелиоратор! — зашипел Коська. — Слезай немедленно! А то дядьку Антипа позову!

Матерый водяной Антип законы знал и пользовался ими часто — возможно, зная за собой медлительность и тугодумие, он предпочитал применять к делу готовое решение, а не самому в каждом случае умишко напрягать. Застав младшую дочку на заборе с человеком, он бы только рукой махнул — имеет право! Но Коська в эту минуту честно забыл о законном праве Уклейки на баловство и помнил только про мелиораторов.

Уклейка от такой злобы даже растерялась. Она оттолкнула Родриго и спрыгнула с забора.

— Ты чего? — парень, еле удержавшись, повернулся к Коське с Уклейкой, желая сказать что-нибудь этакое, но онемел.

В тусклом свете привратного фонаря он наконец-то разглядел Уклейкины ноги.

— Э-э!.. Э-э-э!.. — с таким вот блеяньем Родриго выставил перед собой дрожащую правую руку ладонью вперед. Но Уклейке было не до него — упершись руками в бока, словно матерая и толстая водяница, она открыла девичий свой ротик и обдала Коську градом обвинений.

— Ты чего ж это, змеиная твоя душа, за девками подглядываешь? Ты себе невесту заведи — за ней и подглядывай! Ты что же это подкрадываешься и орешь? Хочешь, чтобы я с перепугу свалилась? Ты вот невесту себе заведи, на нее и ори! Да кто за тебя за такого пойдет!

— Так мелиоратор же!

— Так что — уже и не поцелуйся?!

— С мелиоратором?!

— Ребята, вы чего это?! — наконец срывающимся голосом выкрикнул Родриго. — Какой я вам мелиоратор? Сами вы — мелиораторы!

Такого обвинения Коська с Уклейкой не ожидали. Уклейка прикрыла рот ладошкой, но все равно ее фырканье получилось громким, а Коська понял, что его смертельно оскорбили.

— Ну, вот что, — вспомнив, как решали мужские споры на болоте, он приосанился. — Я — Касьян, матерый водяной, от Прокопия и Красноперки, а Прокопий — от Лукьяна! А ты кто такой и от кого род ведешь? Назовись, а тогда силой меряться будем.

— Родриго я, Ивановс!

— Иванов, что ли? От Ивана род ведешь? — переспросил Коська.

— Нет, Ивановс, — делая отчетливое ударение на первом слоге, отвечал чернолицый парень.

— А род от кого? Отца-мать назвать можешь?

— От Мугумбе Квамба и Астриды Ивановой…

— Ой!.. — только и сказала Уклейка.

— Мугумбе Квамба из Камеруна, он тут учился, а потом обратно в Камерун уехал, — добавил Родриго. — А я в него, поэтому черный. А мама здешняя…

— От кого? — безжалостно продолжил допрос Коська.

— От Николая Иванова и Дзинтры Криеване…

— Он не мелиоратор! — убежденно сказала Уклейка. — Видишь — свой род знает, а ты про них сам говорит, что какие-то безродные.

— Они всякие бывают… Вспомнил! У них же еще национальность должна быть!

— Ну вот, а у него — нет! — Уклейка, как умела, вступилась за дружка, однако Родриго Ивановсу такая доброта не понравилась.

— Есть у меня национальность!

— И какая? — не совсем представляя себе смысл слова, строго спросил Коська.

— Я — титульная нация! — гордо сказал чернокожий Родриго и на всякий случай добавил: — По матери!

— По матери? — переспросил Коська. Мир мелиораторов, уже утвердившийся в его голове, обогащался какими-то непонятными приметами и свойствами. Но если Камерун все еще оставался загадкой, то посылов по матери водяной наслушался — этим немало грешили болотные черти, особенно когда лаялись из-за межи с водяными.

— По матери! — подтвердил Родриго.

— И кто же это ее — по матери?

— Кого — ее?

— Титульную нацию!

Собеседники уставились друг на дружку: Родриго — с ужасом, а Коська — с надеждой на вразумительный ответ. В этот миг они уже не помнили, из-за чего сцепились, тем более, что Уклейка молчала.

— Закурить не найдется? — раздался негромкий, в меру прокуренный голосок.

Все трое тут же обернулись и увидели болотного черта Янку.

— Закурить, спрашиваю, нет ли? — он обращался исключительно к Родриго, но ответил ему Коська.

— Там что — уже кончилось?

— Перерыв устроили. Все хлорки нахлебались, сопли текут, чих на мужиков напал, — объяснил Янка. — Так не будет сигаретки, что ли?

Родриго воззрился на него, открывая и закрывая рот, как рыба на песке. И это — при виде Янки, который считался среди своих чертом-недомерком, был ростом с человеческого мальчишку лет четырнадцати, а что бы с ним сделалось, если бы заявился матерый болотный черт Гунча, который, выпрямив ноги, мог стать вровень даже с водяным Антипом? Так подумал Коська, совершенно не учитывая особенностей Янкиной мордочки, к которой он с детства привык. А человека непривычного эта возникающая из мрака личность, покрытая редкой щетинкой, с умными человечьими глазами и почти свиным пятачком, могла и навеки заикой оставить.

— У вас тут что? Хеллоуин? — наконец догадался спросить он.

— Нет, мы всегда такие, — успокоил его Янка. — Вот ты — человек, они — водяные, я — болотный черт, ну и что? Сегодня ты мне сигаретку, завтра я тебе сигаретку…

Парень, тряся головой, как будто надеясь вытряхнуть оттуда морок, достал пачку и зажигалку, болотный черт протянул шерстяную лапку, поблагодарил, прикурил и с наслаждением затянулся.

— Трубку дома забыл, — пожаловался он. — Да и какой на болоте табак? Горе, а не табак.

— Ну а что решили-то? — допытывался Коська.

— Прочихаться решили. Доклад одобрили, из-за обращения лаются, потом дудут декларацию о демелиорации принимать. А тут еще этот ваш Епишка…

— Епифан, — хмуро поправил Коська, уже догадываясь, что выживший из ума дед опять чего-то учудил.

Водяной Епифан был позван на сплыв, потому что на своем болотце и в своей волости был единственным, а требовалось собрать представителей всех волостей. Жил он на свете незнамо сколько лет и сделался до нелепости жалостлив. Водяные неоднократно предлагали ему перебираться к родне и жить под присмотром большого семейства, а на освободившееся болотце отправить кого-то из недавно заматеревших молодых, но дед не соглашался.

— Хворую лягушку в банке с собой принес и забыл где-то, — Янка опять затянулся и задержал в себе дым, а потом выпустил через пятачок. — А там бабка ночью за порядком смотрит, прибрала к себе в каморку. Дед расхныкался, Ефим с Антипом пошли лягушку вызволять.

— Ну и как?

— Антип ее на большую вимбу выменял. Вы же с собой корзину вимбы взяли? Ну вот — одной рыбины уже нет. Хорошо, толковая бабка попалась — на мену согласилась. Другая бы с перепугу и копыта откинула, а эта — нет, еще и торговаться хотела.

Уклейка, видя, что Коське Янкины новости интересней ее проказ, взяла Родриго за руку и тихонько отвела в сторонку.

— Вот так, миленький, водяные мы, — сказала она печально. — Ты теперь, поди, и не захочешь со мной целоваться?

— Ну что — водяные и водяные, у вас тоже две руки, две ноги, одна голова, — грубовато ответил Родриго. — Только предупреждать же надо! Я чуть не обделался со страха…

— Мы не опасные… — Уклейка вздохнула. — Просто мы — такие, а вы, мелиораторы, немного другие. А целуешься ты здорово…

— Это ты здорово целуешься, — возразил чернолицый парень. И они продолжили это приятное занятие, совершенно не беспокоясь, что скажет Коська или подумает Янка.

Причем Уклейка совершенно забыла одну важную вещь.

Если молодая водяница целуется просто так, от озорства, это еще полбеды, у человека есть шанс, что обойдется. Если же она целует всерьез — после этого ему обычная девушка его собственного роду-племени уже не может угодить, и этот горемыка обречен вечно гоняться за проказливой водяницей, выслеживать ее по берегам, а то и лезть в самое болото.

Уклейка думала, что это — все еще озорство. А на самом деле все было уже чуточку всерьез…

Глава третья

Приятного пробужденьица!

Пока команда болотных чертей выходила на связь с чертями морскими, да пока передавала им в условленном месте обращение к антарктическим жителям, которых решено было все же считать водяными, да пока возвращалась, на всех болотах шли яростные разборки.

Если бы полиция знала, кто по ночам громил книжные магазины и газетные киоски, сильно была бы озадачена. А это водяные и болотные черти добывали себе книжицу, которая называется «Атлас автомобильных дорог страны». Неизвестно зачем там были обозначены и низменности, и возвышенности, и болота, и даже маленькие озерца. Водя когтями по картам, болотные жители рассчитывали, куда первым делом придет талая вода и насколько увеличатся их владения.

Вот как раз из-за будущих болотных угодий и схватывались не на жизнь, а на смерть пришлые водяные с местными жителями — болотными чертями. Хотя и водяных-то называть пришлыми было нелепо — они не вели летописей и не ведали, когда и чьей милостью попали в эти края, знали только, что это было очень давно, много поколений назад.

Любопытно, что в годы мелиорации болотные народы жили как-то более дружно…

К счастью, наступила зима, и первыми завалились спать водяные, за ними же угомонились и болотные черти.

Зима эта оказалась тяжким испытанием для людей. Уж неизвестно, растрогало ли антарктических жителей послание первого тайного и чрезвычайного сплыва, были ли иная причина, или просто на белом свете ничего не делается постепенно, а все — скачками, только обещанный астрологами и учеными потоп начался и стал развиваться отнюдь не по сценарию.

Поскольку очень часто ничтожная причина, величиной с гулькин нос, вызывает преогромные последствия, я допускаю, что Венеция и многие острова Средиземного моря погибли из-за того самого обращения, в котором мало того, что запятых недоставало, — так и было оно написано на государственном языке крошечной страны, мало кому даже по названию известной; я даже допускаю, что в Антарктиде сыскался водяной-полиглот, который перевел эту жалобную бумагу на общеупотребительный английский. Иначе и быть не могло — еще арабы подметили, что последняя соломинка, пусть даже совсем невесомая, ломает спину верблюда.

Потоп начался, начался долгожданный потоп, тающие льды исправно источали необходимую для повышения уровня Мирового Океана влагу, а далеко от Антарктиды инициаторы этой катастрофы ее просто-напросто проспали.

Но кончилась тревожная для людей зима, наступила весна, и юная водяница Уклейка, пробив снизу кулачком тонкий лед, высунула наружу носик.

Когда она засыпала, ее последней мыслью было желание встретить весной чернокожего Родриго. И когда проснулась — то словно вообще без зимы обошлась, потому что мысль в голове оказалась та же самая.

Солнце уже крепко пригревало, и закаленная Уклейка сразу решительно выбралась на берег. Первым делом ей захотелось есть, и она отыскала у самой кромки воды перезимовавшую перловицу. Затем красавица привела себя в порядок — на сей предмет у водяниц имеются большие костяные гребни, с которыми они не расстаются. Расчесав и переплетя косы, Уклейка отправилась к известному местечку на озерном берегу, где она неоднократно встречалась с Родриго.

Она не надеялась застать там парня, но еще с осени они уговорились, что весной он будет хотя бы раз в неделю заглядывать на берег и искать условный знак. Знак этот был — браслетик из мелких ракушек, снизанный собственноручно Уклейкой и подвешенный к свае разрушенного причала.

Укрепив знак, Уклейка пошлепала дальше и дошла до самой дороги. Это, конечно, была большая глупость — еще не зазеленели кусты, в которых она при нужде могла спрятаться. Но водяница сильно соскучилась по новым впечатлениям.

На дороге стояла скамья под навесом для тех, кто ждет автобуса, а на скамье курили двое мужчин. Любопытная, как все водяницы, Уклейка подкралась, чтобы подслушать.

— Ну, что ты мне рассказываешь, я сам там был, — говорил тот, что помоложе, в заляпанной белым куртке и резиновых сапогах, тому, кто постарше — в расстегнутом полушубке и с крючковатой палкой. — Мы холодильник на машину погрузили, идем за телевизором — а пол уже мокрый. Вытащили телевизор, тахту вынесли, шкаф разбирать стали — а воды уже на палец, Андрюха говорит — мужики, давайте торопитесь, иначе не выедем отсюда, завязнем! А Инга уже в кузове с детьми сидит, а бабка причитает — шкафа ей жалко!

— Не могла вода так быстро подниматься, — возразил старик.

— Ну что ты мне говоришь! Во-первых, ее в реку ветром нагнало, а когда так — грунтовая вода тоже поднимается. Во-вторых, дом-то уже оседать стал. И выехали мы на шоссе, а там — не протолкнуться! Кто на чем, все от воды убегают!

— Сам-то когда съезжать будешь?

— У нас микрорайон на возвышенном месте, может, обойдется. Сколько же это может длиться?

— Эдгар, это тебе не паводок…

Уклейка хлопнула в ладоши и понеслась к озеру — будить своих.

Батька Антип поспать любил — только отмахнулся. Антипов подручный Афоня тоже что-то буркнул и перевернулся на другой бок. А вот Коська, оставшийся зимовать с дядей и сестренкой, сообразил сразу и вскочил, как ошпаренный.

— Вода! Ну наконец-то! Где? Покажи!

Оказалось — он имел в виду карту.

Карта зимовала на берегу — в воду ее взять не рискнули, даже тщательно упакованная, могла раскиснуть. Уклейка с Коськой вылезли, отыскали пакет с картой, и Коська сразу рассчитал, какие места уже затоплены, а какие будут только на следующей неделе. Уклейка не поверила — и они поплыли через озеро в сторону морского залива, чтобы убедиться. Пройдя с полкилометра пешком, они увидели первые признаки потопа.

Действительно — крестьянское хозяйство, где еще осенью вовсю трудились люди, стояло заброшенное, и вода перехлестывала через порог. Люди ушли, увезли пожитки, увели скотину.

— Ну, тут еще не скоро будет болото, — сказал Коська. — Тут почва песчаная, сперва, наверно, все размоет, потом уж… А вот за речкой раньше большие болота были, Епифан рассказывал — к самому морю подступали, вот они первыми начнут возрождаться! Сбегаем, поглядим?

— А возвращаться? Солнце зайдет — и мы с тобой от холода помрем!

Помирать Коська вообще ни от чего не хотел, а хотел жить на новых замечательных болотах, поэтому послушался сестренки и вернулся в зимнее логово на дне.

Сестренка же вдруг осознала свое положение и затосковала.

Она сообразила, что когда болотные черти и водяные поделят между собой новые болота, она окажется богатой наследницей. Чтобы присматривать за такими угодьями, позовут дальнюю родню из мест, где еще не началась демелиорация, и тут же начнут отдавать замуж засидевшихся в девках невест. Тут-то и придется сказать прости-прощай любезному дружку Родриго…

А он-то куда денется?

Уклейка растолкала задремавшего Коську.

— Неужели непонятно? — удивился он. — Ну, вы, бабы, совсем бестолковые! Люди из затопленных мест уйдет насовсем. На холмы переселятся, на всякие пригорки, вообще уедут.

— Куда? — в ужасе спросила Уклейка.

— В другие страны! Да не все ли тебе равно — куда? Спи давай! — приказал братец.

— Так ведь мало же места на земле останется… — прошептала Уклейка. — Всем не хватит!

— А вот об этом им надо было думать, когда они мелиорацию начинали! — мстительно заявил Коська. — Все, нет меня, сплю!

Он действительно заснул, а Уклейка сидела, сидела да и заплакала.

Ей очень не хотелось расставаться с Родриго…

Наутро удалось сообщить новость Афоне.

— Ишь ты! — воскликнул водяной. — Однако!.. Надо Янке рассказать!

Его забавное оканье, вывезенное из восточных земель, за многие годы на здешних болотах никуда не делось, и Уклейка полагала даже, что батькин подручный нарочно не переучивается, потому что хочет быть не таким, как все, а с особинкой.

— Ну так пойдем, что ли, дядя Афоня?

— Пошли!

Они выбрались на берег, уже оттаявший настолько, чтобы стать топким, и шлепая, направились вглубь болота — будить Янку.

Болотные черти зимовали вповалку в низенькой старой избушке, которую они обложили и дерном, и мхом, и сверху даже приспособили украденный у людей брезент с грузовика. Янка услышал, что зовут, к дверям пробиться, видно, не сумел и протиснулся наружу через маленькое квадратное окошко под самой крышей.

— Приятного пробужденьица! — пожелал взъерошенному черту Афоня. — Каково спалось-зимовалось?

— Погоди, не суетись! Первым делом — трубочку выкурить! Табак-то мой не слишком отсырел?

— Ну, дожили мы до светлого дня, — сказал Афоня, когда Янка после первой затяжки внимательно на него посмотрел. — Началось! Поздравляю!

— Поздравлять потом будешь, когда твой Антип из-за трех вершков нового болота с моим Дидзисом переругается, — без лишнего энтузиазма отвечал Янка. — Угодья-то они делить будут, а не мы! Вот друг дружке в бороды и вцепятся.

— При мелиорации не вцепились, а теперь — какого же рожна?

— А такого, что тогда мы все были нищие, каждый клочок болота на счету, а теперь мы все — богатые, уже счет на гектары ведем, и чем больше угодий — тем сильнее будет жадность, — объяснил Янка.

— Ну, вам, чертям, виднее. Вы лучше в пакостях разбираетесь. Вот еще демелиорацию наконец произведем — еще больше угодий будет…

— И еще больше склоки из-за них, сосед…

— Да что ты каркаешь, как ворон на сосне, змей тебя загреби?! — возмутился Афоня. — Или не рад?

— Рад… Да только склок не хочу. А без них не обойдется.

— Так сам же сейчас склоку затеваешь!

— Да? — удивился Янка. — По привычке, наверно. Ладно, ну их к змеям, эти новые болота. Каково зимовалось?

— Спалось, не тосковалось, не замерзалось, а вам, сосед, каково зимовалось?

Собственно, так им и полагалось встретиться весной — с любезным словом и с поклонами. Однако новость оказалась сильнее старых правил вежества.

Сговорились на следующий день растолкать Антипа, Дидзиса, Коську и еще молодого болотного черта, которому мамка двадцать лет назад дала для общего употребления подслушанное на опушке красивое иностранное имя Доллар. Это за ними, за чертями, водилось — подслушают у людей благозвучное словечко и тут же его употребляют на имя. И тогда уже вместе идти в сторону моря — смотреть новые угодья.

С Антипом пришлось повозиться. Уклейка даже надежду потеряла когда-нибудь поднять батьку на ноги.

— Слушай, Коська, а что мелиораторы делали, когда у них кто-нибудь никак проснуться не мог? Они-то как будили?

— Они? Водой поливали! — рассмеялся Коська. — Не годится, сестричка! Мы и так в воде!

Наконец додумались — принесли прутик и стали щекотать у Антипа в носу. Этого он выдержать уже не смог.

— С весной, хозяин! — приветствовал Афоня. — Приятного пробужденьица! Каково спалось?

— Будь ты неладен! — проворчал Антип. — С весной, то есть…

Он встал и потянулся — огромный, плечистый, пузатый дед, весь поросший зеленовато-бурыми, похожими на мох водорослями, в сивой волосне, сзади — до самых лопаток, а спереди — до переносья. Когда зевал — рот растворялся чуть ли не до ушей и показывались острые зубы, которыми Антип еще и теперь мог на глубине, подкравшись к стоящей в засаде щуке, оттяпать хвост.

— Расчеши, дочка, — велел он Уклейке. — Кто-то над ухом шебуршится…

Уклейка взялась за дело и вычесала пригоршню водяных жуков. Афоня тем временем наладил завтрак — сплавал туда, где, неподалеку от берега, стояла в камышах осоловевшая рыба, и принес по штуке на рот. Поев, водяные отправились на встречу с болотными чертями.

Но Янке не удалось разбудить свою родню, он пришел сам и ждал, сидя на пне и наслаждаясь трубочкой.

— Пошли, что ли? — сказал Антип.

— Ты дорогу знаешь? — полюбопытствовал Янка.

— А чего там знать! Озеро переплывем, а дальше — на закат болотами, и до самого моря. Там до мелиорации славные болота были, я вторую жену оттуда брал. Вот когда за ней бегал — тогда и любовался. И гулять мы ночью к самому морю ходили, даже плавали.

— А правду говорят, что морская вода соленая? — спросил Коська.

— Врут! — авторитетно заявил Антип. — Ну, солоноватая разве. И мы на дно не уходили, мы, как люди, поверху…

На озере еще кое-где стоял лед — эти места прошли по дну. Затем был возвышенный участок, на котором сошел снег и уже сквозь старую траву пробивалась новая. Потом постояли у дороги, прислушиваясь — не едут ли автомашины. Антип утверждал, что должны ездить часто, но сколько ни ждали — ни одной не появилось. Тогда только перешли дорогу.

Болото, как и следовало ожидать, началось раньше, чем говорил Антип. Это сочли хорошим знаком — выходит, на славу поработали антарктические водяные, много теплой воды добыли из своих вековечных льдов. Сперва шли по топкому не проваливаясь: водяные — благодаря широким и плоским, как у уток, ступням, Янка — потому что был очень легок. Потом все же стали вязнуть, взяли немного левее, уперлись в еловый сухостой, потом взобрались на сухой холмик — и уже оттуда увидели прекрасную картину.

Подступившая вода размыла берег, повалила деревья, и уже невозможно было сказать, где тут море и где — болото. Ровная поверхность воды отражала весеннее небо и радовала душу.

Коська с атласом автомобильных дорог полез на уцелевшее дерево — обозреть угодья и понять, какие произошли перемены.

— Дожили… — прошептал Афоня. — Теперь нужно собрать второй сплыв, уже не тайный, и послать в Антарктиду благодарность…

— Дядя Афоня, тебе бы только сплывы собирать! — возмутился Коська. — Тебе тут просто побарахтаться не хочется? Это же она — та самая вода!

— Я первая, я! — воскликнула Уклейка, побежала, поднимая брызги, провалилась по пояс и тут же нырнула.

— Вот ведь бешеная девка! — одобрительно сказал Афоня. — Гляди, Антип, хорошего бы зятя привела. Внучат тебе нарожает.

— Дожили, — пробасил и Антип. — Сказал бы кто, что я вот на этом месте буду по колено в воде стоять, — ну, не поверил бы! И вся мелиорация прахом пошла! А сколько тут угодий осушили!..

— Да она уж десять лет как прахом пошла, — заметил Янка. — Как чинить ее перестали, как канавы заросли — так ей и кранты…

— И вечно тебе нужно пакость вставить! Ври, да не завирайся, — одернул его Афоня. — Последствия мелиорации еще только предстоит ликвидировать. Прежде всего, нужно, чтобы все страны признали факт насильственной мелиорации и дали нам статус убогих…

— На кой нам статус, если она за столько лет почти вся самоликвидировалась?! — возмутился Янка. — Ты думай, водяной, что говоришь! Болотный черт не может быть убогим!

— Так не ты же! И ты сам — не убогий, это статус у тебя будет убогий, — попытался объяснить Афоня. — То есть, поскольку мы безвинно пострадали от мелиолрации, все нам обязаны помочь. Рыбки прислать, икорки, ну? Понял?

— По-онял… Значит, ради икорки ты согласен убогим считаться? — прищурился Янка.

Афоня замахнулся, но болотный черт был ловок и увертлив.

— Не балуй, Янка, — сказал Антип. — Все твои подписали декларацию о демелиорации, ты сам ее тоже подписал, там и про статус было, а теперь вдруг вспомнил, что никакой не убогий?

— Ну, подписал… Откуда же я знал, чего вы там насочиняли? И какой же я убогий, если у меня во-от такие владения?

Афоня только рукой махнул.

— Вот и возрождай с такими обормотами болото, вот и… — Антип собирался еще что-то весомо молвить, но Янка поднял шерстяную лапу жестом, запрещающим речь, прищурился — и побежал по мелководью, и провалился по пояс там же, где Уклейка, и тут же ушел на глубину.

— Что это он? — удивился Афоня7 — В детство впал, что ли?

Ни Антип, ни Коська ответить не успели — Янка вырос со странным грузом на плече.

— Да помогите же, дураки!.. — надрывно кашляя и отплевываясь, захрипел он. — Что стоите, как пни горелые?!.

Антип неторопливо зашагал к болотному черту, и хорошо, что шустрый Афоня обогнал его — а то Янка со своей ношей так бы и рухнул.

— Возьми, на берег ее тащи… Я сам доплетусь, — хватаясь тем не менее за Афонино плечо, попросил он. — Это не вода, это змей знает что, а не вода… Дышать невозможно, все внутренности как когтями дерет…

— Уклейка?! — тут только Антип понял, что Янка выволок из пучины его дочку, что дочка — без сознания, и что дело, кажется, очень плохо.

Передав Уклейку на руки Афоне и отцепившись от его плеча, болотный черт, шатаясь, побрел к сухому месту, там сел, согнулся в три погибели и начал кашлять, выгоняя из себя оставшуюся дурную воду.

Афоня уложил рядом с ним Уклейку, похлопал по щекам и развел руками.

— Да что же это? Чтобы водяница — утонула?

— Да не так! — Янка прокашлялся и объяснил: — Видел, как люди утопленников на берегу спасают? Ты ее через колено положи, задом кверху, чтобы живот у нее вжался и вся вода вылилась. Слушай, что говорю, а то помрет!

— От воды помрет? — Антип ушам своим не поверил.

— Ну?!?

Тогда Антип сам пошел искать глубину, достаточную, чтобы полноценно нырнуть. Он в свои зрелие годы был здоровенным матерым водяным, отрастил брюхо, и шнырять по мелководью, как Уклейка с Коськой и тот же Янка, давно уже не мог.

— Стой, дурак старый! — крикнул вслед Янка. — Ты сперва из ладошки хлебни!

Совет был разумный. Антип зачерпнул воды в обе горсти, поднес к лицу и втянул сразу ртом и ноздрями.

Тут ему все стало ясно.

Чихая, кашляя, держась рукой за горло, он поспешил к своим.

— Нельзя!.. В этой воде жить нельзя!..

— Но какого змея?.. — недоумевал Афоня. Он единственный не пострадал от дурной воды и пока еще ничего не понимал, а только приводил в чувство Уклейку.

— А такого! Это не та вода!

— Ну вот, приехали, вода тебе уже не та! А какой ты хотел?

Тут Уклейка подала признаки жизни — захрипела и попробовала сама выкашлять воду.

— Антарктида ваша, мать ее, перемать! Кто до Антарктиды додумался? Поймаю — своими руками удавлю! — бушевал Антип. — Я помню, какая тут раньше водица была! Со-ло-но-ва-тень-ка-я! А теперь? Да в ней только лягушек на зиму солить! В ней и падаль, поди, не сгниет!

— Будет тебе орать, ты дело говори, — одернул его Афоня.

— Это МОРСКАЯ вода. Настоящая морская, — подал голос Янка. — Просто к нам в залив много речек впадает, потому вода не слишком соленая, нам морские черти рассказывали, когда мы им обращение передавали. В залив даже вода из моря не попадала, а из Океана — и подавно. Теперь вот попала…

— Морская? — переспросил Афоня. — Ну так ее же и ждали!

Уклейка села точно так же, как Янка, и мучалась, избавляясь от раздирающей нутро поганой воды.

— Она самая, — подтвердил Янка. — Ты ее сперва попробуй, потом хвали. В ней только морские черти, которые соленые, жить могут. А мы — болотные черти, мы — пресноводные…

— И мы, выходит, пресноводные?.. — растерянно произнес Антип. — Так как же теперь быть-то?..

Глава четвертая

Главное — без паники

— Нужно что-то делать! — шумел Афоня. — Нельзя сидеть сложа руки, нужно что-то предпринять!

— Поди ты к змею… — бурчал сильно озадаченный положением Антип. — Ну, что тут можно сделать? Море вспять повернуть? Опять воду заморозить?

Молодежь, Коська с Уклейкой, не встревала — Антип только что был в гневе грозен, неровен час, опять в ярость впадет — так за уши оттаскает, мало не покажется.

— Перестарались ваши антарктические родственники, — заметил Янка. — Новое обращение нужно слать — пусть прекратят со льдами баловаться.

— Нашел над чем шутить! — напустился на него Афоня.

— Нет, кум, это не шутка, — до тугодума Антипа, как ни странно, Янкина мысль дошла быстрее, чем до шустрого Афони. — Сосед прав. Ведь если вода и дальше будет наступать, то все болота солеными сделаются. Как жить будем?

— А, может, оно и неплохо получится? — спросил Афоня. — Во-первых, эта соленая вода все-таки с пресной смешается, уже не так страшно. Во-вторых, морская рыба сюда, может, придет. И говорят, что морские купания для здоровья полезны…

— Людям они полезны, олух! А, да ну тебя… — Антип отмахнулся тяжелой лапищей. — Янка, Коська, поглядите — нет ли где пустой бутылки?

Антип привык, что там, где люди — там непременно по кустам пустые бутылки раскиданы. Тут же совсем недавно водились люди. Но бутылок, как ни странно, сразу не обнаружили. Возможно, стеклотара лежала на дне, но нырять отказались все поголовно.

В конце концов Коська добежал до заброшенного хутора и приволок большую бутыль для наливок. Там еще немного оставалось на дне — и старшие водяные с Янкой честно поделили спиртное на троих. От этого немного полегчало.

— Нужно доставить эту воду Панкрату, пусть он разбирается, он умный… — ворчал Антип. — Он сплыв затеял, он доклад читал — вот пусть и расхлебывает…

Панкрат зимовал довольно далеко от побережья, и весь оргкомитет сплыва — с ним вместе, чтобы, проснувшись, друг за другом не гоняться, а сразу браться за дела. Коська, достав карту, отыскал Панкратово болото, и Янка присвистнул — далековато. То есть, если реками и озерами — оно, может, и ничего, но когда вода испортилась — рискованно, и большую часть пути придется проделать посуху. Вон Уклейка — никак в себя не придет, все кашляет и перхает. А ведь крепкая девка! И кто поможет гонцу с бутылью, если он в дороге ненароком вредной воды нахлебается?

— Вместе пойдем, — решил Антип. — Коську с Уклейкой дома оставим, а сами — к Панкрату.

— Удачи, — пожелал Янка. Но как-то странно пожелал — пожав узкими плечиками и тихо фыркнув при этом. Впрочем, чего еще ждать от пакостника?

— Ты тоже с нами пойдешь. Там твои в оргкомитете заседают — заодно и с пробужденьицем поздравишь, — распорядился Антип.

— А ты мне не старший, сосед. У меня свой старший есть. Как решит, так и будет.

— Ладно тебе, Янка, — похлопав его по плечику, сказал Афоня. — Чем позже твои в избушке проснутся — тем для них же лучше…

И вздохнул.

Весь вечер Уклейка мастерила для бутыли оплетку, чтобы нести ее за спиной, а в ночь Антип, Афоня и Янка двинулись в путь.

Матерый водяной Панкрат с оргкомитетом нашли для зимовки распрекрасное место — заброшенную водяную мельницу. Болотные черти утеплили верх и там залегли, а внизу устроились Панкрат, Харлам и Харламова жена Колючка, тоже член оргкомитета, хотя присутствие бабы и не всем нравилось. Если по уму — то там же должен был зимовать и активист Афоня, но он придерживался древних правил — у кого поставлен служить подручным, с тем и зимуй.

Оказалось — не один Антип такой умный. Прочие участники сплыва тоже успели дурной воды нахлебаться и уже приволокли образцы на заброшенную мельницу. Панкрат, злой, как и всякий не вовремя разбуженный водяной, ошарашил болотных жителей неслыханной строгостью.

— Надо привыкать, — жестко сказал Панкрат. — Подумаешь, дышать невозможно! А вы потихоньку, полегоньку! Все могут дышать, а вы — не можете? Сперва в горсточку набери, вдохни чуток — выдохни, опять вдохни — опять выдохни!

— Да пробовали! — отвечал Антип. — Не выходит!

— И кто — все-то? — осмелился спросить Афоня.

Панкратов заместитель, болотный черт Гунча открыл бутыль с принесенной для образца соленой водой и облизнул пробку.

— Вообще-то пить можно, — неуверенно сказал он. — Тут раньше что-то иное было?..

— Пить! Ты вот ею подыши! — язвительно посоветовал Афоня. — До вас-то еще эта соль не дошла, у вас вода еще хорошая, а мы, считай, на побережье оказались, у нас хоть за хорошей к соседям бегай!

— Я тебя не понимаю, Антип, — Панкрат встал с пня и расправил плечи. — Все мы подписывали обращение к водяным Антарктиды, все мечтали о демелиорации, декларацию принимали, так какого же тебе рожна еще нужно? Болота-то возвращаются! А что вода — так это мелочь! Привыкнем, освоимся!

— Отвечай мне прямо, Панкрат! — Антип надвинулся на родственника всем брюхом. — Хоть кто-то из наших знал, что придет соленая вода?!

— Да! Хоть кто-то об этом подумал? — добавил Афоня. Будучи мельче Антипа с Панкратом, он их сшибке не мешал, совсем близко не подходил, чтобы случайно не зацепили, однако свое слово молвить хотелось.

— Нетрудно было догадаться, — заметил Янка. — Какая же еще может прийти из Океана?

— Но ведь тающие льды должны были дать пресную воду, — возразил, подойдя, Панкратов подручный Харлам.

— Они и дали. И та вода, что образовалась у Антарнктиды, потеснила обычную, которая крепкого посола, вот она к нам и хлынула.

Возражать Янке никто не стал.

Гунча меж тем нюхал бутыль своим коричневым пятачком и морщился. Потом крепко почесал в затылке и подал Янке знак — в сторонку, мол, отойдем.

— Ну, какая еще пакость взбрела тебе на ум? — уважительно спросил Янка.

Болотные черти были мастерами на пакости — заморочить пьяному голову и всю ночь водить по оврагам, появиться перед бабами-ягодницами в непотребном виде, да мало ли радостей в жизни у болотного черта? До сей поры водяным эта их особенность хоть и досаждала, но не слишком — черти остерегались всерьез дразнить крупных и сильных соседей. Но вот теперь в Гунчиной голове сложилось нечто действительно пакостное — и Янка это сразу учуял.

— Ты со своими водяными дружишь, передай им… — Гунча огляделся. — Я при всех не хотел говорить, чтобы паники не вышло. Ну вот — передай им, что все не так уж плохо, все гораздо хуже. У нас теперь что — апрель?

— Он самый, — согласился Янка.

— Стало быть, у твоих на все про все… — Гунча загнул необходимые пальцы и сосчитал их. — Семь месяцев, не больше.

— А у нас? — еще не понимая Гунчиной логики, спросил Янка.

— А у нас все иначе! Мы с тобой где зимуем? На суше. А они-то на дно спать укладываются!

— Значит, моим больше нельзя в своем озере зимовать?

— Вот именно.

— Куда же им деваться?!

— Не вопи! — Гунча отвел родственника подальше, чтобы зря не беспокоить других Панкратовых посетителей. — Я же тебя по-хорошему предупреждаю — тихонечко им объясни, чтобы они с места снялись и до зимы другое озеро себе приглядели, подальше от побережья.

— Сами? Их же кто-то ставит по озерам.

— Ну, пусть ждут, пока придет какой-нибудь главнокомандующий водяной и за ручку на другое озеро отведет, — съязвил Гунча.

— А где гарантия, что и туда за лето соленая вода не придет?

— Гарантии, конечно, никакой нет… — Гунча задумался. — Ну, пусть на речке осядут. Речка с верховьев пресную воду несет… сколько-то продержатся…

— А им можно на речку? — в недоумении спросил Янка. — Это мы где захотим — там и селимся, а их же кто-то на места сажает, чтобы рыбу пасли… их кто-то назначает водяными, или как?

— Вот заладил! Да тот, кто твоего Антипку назначил, поди, уже давно околел и в труху рассыпался. Ну, поставили его на данное конкретное озеро, ну, нет больше озера — так что же, помирать и не жить?

— И то верно…

— Так ты отведи их подальше и аккуратненько разъясни ситуацию. А то все водяные с побережья как переполошатся да как вглубь хлынут… понимаешь? Паника нам тут не нужна. Пусть твои вовремя и без суеты присмотрят новое место.

— Понял… — уныло сказал Янка.

За долгие годы он привык к соседям. Бывало, и с Афоней после очередной мелкой пакости мог языками сцепиться, и Антип под горячую руку всякое брякал, зато с молодежью Янка ладил. Своих чертенят у него не было, да и давно уже по болотам не водилось маленьких чертенят, так он Уклейку баловал. Да и с Коськой хорошо ладил…

Видя, что Янка осознал необходимость конспирации, Гунча похлопал его по плечу.

— Всем же все равно не помочь… Ну, так ты хоть своим помоги…

С тем и вернулся на свое законное место — пень, соседний с пнем Панкрата, разгребать последствия этой нежданно свалившейся на голову демелиорации. И совесть Гунчи, как ни странно, была чиста — он сделал все, чтобы избежать паники, плюс одно крошечное доброе дельце.

Панкрат с Антипом меж тем уже устали ссориться и друг на дружку наскакивать, опять же, и очередь возроптала. Молодой, но уже вовсю матерый водяной Прокофий, перебежавший к Панкрату со своего законного рабочего места, озерца на самой окраине, в поисках интересной жизни, был позван, явился с нехорошей улыбкой и с суковатой дубиной наготове — и Антип предпочел с ним не связываться.

— Возвращаемся, стало быть, — хмуро сказал он Афоне. — На этих поганцев рассчитывать нечего.

— А что, если теперь, сразу же, второй сплыв созвать? Никакой не тайный? — предложил Афоня. — И всем вместе решить, что дальше делать.

— Угомонись ты, сосед, — посоветовал Янка. — Ничем хорошим второй сплыв не кончится…

Они побрели прочь и на тропе повстречали старенького и уже горбатого водяного Епифана, который тащился на прием к Панкрату с банкой.

— Вот, Машка померла… — пожаловался Епифан. — Я ее лечил, лечил, уж так радовался, когда она после зимней спячки проснулась, а выпустил в лужицу освежиться — и нет Машки…

Действительно — в банке лежала дохлая лягушка.

— Помнишь, как ты Машку вызволял, целую вимбу за нее отдал? — продолжал печальный дедок. — Вот и нету больше Машки…

— Афоня! — грозно спросил Антип. — Ты когда рыбу на дорогу припасал — она тебе странной не показалась?

— Ленивая больно была, совсем снулая, — признался Афоня. — Но так живая же!

— Точно — живая?

— Да точно, точно…

— А у меня рыбка мрет, — пожаловался Епифан. — Сменили бы меня на озере, что ли? Не управляюсь уже, за Машкой — и то не уследил, тут еще рыбка сгинет… Антип, ты вот матерый, скажи — куда идти просить, чтобы сменили?

— Куда-куда… — Антип задумался. Самого его посадил на озере старый водяной Пров, а кто прислал самого Прова, и куда старик после того девался — Антип понятия не имел, смотрел себе за озером и смотрел, проверок ждал — но не дождался. Подручного, Афоню, он попросил у того же Панкрата, а Панкрат — еще у кого-то, и живая водяная почта сперва понесла незнамо куда просьбу, а потом незнамо откуда доставила ответ: встречайте работника, как лед сойдет и черемуха отцветет.

Ничего не придумав, он вздохнул и, не прощаясь с Епифаном, побрел прочь. Афоня и Янка поспешили за ним.

— Что скажешь, сосед? Что присоветуешь? — спросил черта Антип. — Эх, да какие от тебя советы… Вы же ни за что отвечать не поставлены, вам что есть рыба, что ее нет — все одно…

— Ну, без рыбки и нам не житье, — заметил Янка. — А посоветую вот что — на реку перебираться.

— Как это — на реку?

— Суди сам. Соленая вода не остановится — будет прибывать. Скоро все побережье просолится насквозь. Пресную воду можно будет только в речках найти, но малые речки в болотах же и начинаются — стало быть, и на них надежды мало. А большая река течет издалека, она еще очень долго пресной будет!

Пугать водяных тем, что им больше негде зимовать, Янка не стал — и без того соседям кисло.

— Река, говоришь? Но как же я с места снимусь? — стал рассуждать Антип. — Да, говорят, в той большой реке и рыба вся повывелась.

— Врут, может? — усомнился Афоня. — Ты про рыбу когда слыхал?

— Когда?

Вспомнить никак не удалось, но что очень давно — Антип не возражал.

— Ну вот! — обрадовался Афоня. — Тогда же проклятые мелиораторы тут всяких мастерских понастроили и ядовитую воду в реку спускали, то черную, то зеленую! А теперь мастерские-то свои позакрывали. Река и очистилась.

— Сперва убедиться надо, — разумно решил Антип. — А то что же мы со всем скарбом, с пожитками на реку потащимся, а там — не житье?

— Так прямо сейчас и ступайте, — посоветовал Янка.

Он был весьма сообразительным чертом и понимал — многие водяные додумаются на реку перебираться. Так главное — оказаться в числе первых и занять хорошее местечко, пока не начались грызня и свалка. А грызни и свалки следует ждать ближе к осени, когда положение с местами для зимнего сна окончательно прояснится…

— А ты с нами не пойдешь, что ли? — спросил Афоня. — Идем, сосед, чего тебе одному домой возвращаться? А так и прогуляешься, и в компании.

Янка внимательно посмотрел на соседей. Афоня хорохорился, а Антип не стеснялся показать — ему здорово не по себе.

— Да чего уж там, пойду.

До большой реки можно было дойти двояко — если взять прямо к югу, то идти дольше, пересекаешь множество асфальтированных дорог и одну железную, да и путь незнакомый, неизвестно, на что напорешься; если взять к юго-западу, то, во-первых, путь знакомый, во-вторых, очень удобно плыть озерами, в-третьих, есть где остановиться — у Ефима в бассейне. С другой стороны, чтобы подобраться к реке, придется пройти через оседлавший эту реку город. Но Ефим там не первый день обитает, что-нибудь уж присоветует.

Водяные и болотный черт рассчитали так, чтобы переплыть озеро и выйти к спорткомплексу ночью, ближе к рассвету. По дороге они сделали крюк и навестили рыбный пруд, в котором какой-то бывший мелиоратор растил карпов. Они хотели учинить пакость человеку, наворовав у него рыбы, но воровство не состоялось — дом мелиоратора стоял заколоченный, хозяин с семьей уехал, но взять с собой карпов не сумел — вот они и остались в воде.

— А что я говорил?! — воспрял духом Афоня. — Вот она, демелиорация! Сперва мелиораторов под корень изведем, потом болота восстановятся! Теперь очень важно, чтобы весь мир признал факт незаконной мелиорации болотных земель, а тогда…

Заткнулся он потому, что Антип дал подзатыльника, а Янка при этом еще и покрутил пальцем у виска.

Они сняли полиэтилен с теплички, навалили карпов, связали узел и поволокли его к озеру. Тут встали перед нелегкой задачей.

В доброе старое время Антип взвалил бы этот узел на плечо и прошагал озеро по дну, теперь приходилось плыть по самой поверхности, а рыбы-то набрали пуда полтора, не меньше…

— Жаль, Коську дома оставили, — сказал Янка, имея в виду не самого Коську, а его атлас автомобильных дорог, с которым юный водяной не расставался. — Посмотрели бы на карту, поняли бы — могла сюда прийти соленая вода, или еще нет.

— Я тебе и без карты скажу — тут вода покамест пресная, — Афоня потрогал эту самую воду ногой, но губами — не рискнул. — Отсюда до побережья болот, кажется, нет.

— Это озеро с рекой соединяется, еще змей знает когда мелиораторы протоку прокопали, — напомнил Антип. — А если соленую воду нагнало в речное устье, то она и в озеро попала.

Насчет мелиораторов он был неправ — озеро с рекой соединили еще тогда, когда и слова-то «мелиорация» еще не придумали, аж в тринадцатом веке, а сделали это монахи цистерцианского монастыря, и они же поставили там мельницу. Но как водяные, так и болотные черти совершенно не интересовались историей, они даже смутно представляли, что было два поколения назад. Антип — тот вообще не понимал, зачем загружать единственную голову лишними вещами, а те, кто был соображением поживей, придумывали что-то свое — вроде как Коська сочинил свою личную Антарктиду с ледяными-водяными.

Еще какое-то время путешественники уныло совещались — пробовать воду, а потом кашлять и перхать, держась за горло, не хотелось никому. Наконец Янка, встав на четвереньки, тщательно внюхался.

— Ну, что?

— Соленая…

Плыли так, как плавают плохо умеющие это делать люди, — выставив из воды головы как можно выше, две — кудлатые, одну — рогатую. Хорошо хоть, никто из своих не видел, позору бы надолго хватило. Да еще сперли дверь с сарая и такой плот изготовили — срам смотреть. Даже всю рыбу на него погрузить не удалось, с треть оставили. Сказал бы кто год назад, что водяным и болотным чертям придется мастерить плоты, — долгонько бы смеялись…

Плыли дольше, чем хотелось бы — не сразу догадались, что поплыла береговая линия и озеро подошло чуть ли не вплотную к спорткомплексу.

Его окрестности на первый взгляд почти не изменились — разве что тогда многие окна светились ночью, а теперь — два-три, не более. Янка как самый неприметный и привычный сливаться с ночной темнотой, пошел первым — звать Ефима. Кликал, кликал, наконец, стал ломиться в дверь черного хода. Кто его, Ефима, знает — может, еще от зимней спячки не проснулся?

— А вот в полицию позвоню! — ошарашил Янку женский голос. — Будете знать, как ночью шастать!

— Это ты, что ли, крещеная душа? — неуверенно спросил Янка.

— Крещеная, а то!

— Ну, а я — некрещеная. Помнишь, тут прошлым летом сплыв был? Ты еще на лягушку в банке большую вимбу выменяла? — в слабой надежде, что за дверью — та самая, одновременно заполошная и прижимистая бабка, спросил Янка.

— Была вимба, — подумав, ответила Вера Федоровна. — Это ты, Епифан, что ли?

— Нет, не Епифан я, а ты бы впустила.

— Ты один?

— Антип с Афоней на берегу остались.

— Так берег-то теперь совсем рядышком…

Вера Федоровна отперла дверь, Янка, не подумав, ввалился в освещенный коридор — и тут же схлопотал веником по голове.

— А ну, кыш, кыш отсюда! — кричала Вера Федоровна, колотя болотного черта. — Ишь! Заврался! Рогатых мне тут еще не хватало! Пошел вон, сатана!

— Да не сатана я! Болотный черт! — прикрываясь тощими шерстяными лапами, верещал Янка. — Мы с Антипом соседи! Да что ты венихом-то размахалась, дура?! Антип! Афоня!!!

— Чего орешь, окаянный?! Не ори, народ разбудишь! — еще громче завопила Вера Федоровна, отчаянно наступая и выпихивая гостя в темногу.

— Да ну тебя, совсем взбесилась! — Янке удалось выпрыгнуть, и уже из безопасного места он закричал: — Ты Ефима позови, а сама не лезь! Ишь — драться удумала! Тебя бы саму этим веником!

— Что тут за побоище? — раздался Антипов бас. — Ты, что ли, Вера Федоровна, крещеная душа, развоевалась?

— Антип Фалалеевич, ты? — Вера Федоровна так прищурилась, что стала похожа на старого китайца. — Точно, ты, некрещеная душа! А это кто же?

— Да сосед мой, Янка.

— Какой он тебе сосед? Как есть черт — с рогами, с мордой! И с хвостом, что ли?

— Черт и есть, — согласился Антип. — Так что же, коли он мне сосед? Живем рядом, вот и сосед. Афоня, карпов тащи!

От подарка сердце Веры Федоровны совсем растаяло. Она позвала гостей в подсобку и понемногу объяснила им, что творится в бассейне.

— Ефимушка ушел, есть ему стало нечего. Раньше он к озеру бегал рыбку ловить, но рыбки там мало, и он при буфете питался. А теперь народу сюда почитай что не ходит, буфет закрыли. А куда ушел — не сказал. К родне, может?

— Значит, не ходят люди в бассейн? — спросил Афоня с тонким расчетом: коли так, тут можно отсиживаться днем, а ночью ходить в разведку, обследовать речные берега, выбрать подходящее место.

— Да ходят иные. Народ-то уезжает. Принята программа переселения, вот… — Вера Федоровна достала старую газету. — И куда едут? В Южную Америку, в горы! Зачем, кому они там нужны?

— А ты все тут, убираешься? — полюбопытствовал Антип.

— Да вот убираюсь… Как велено — две большие раздевалки да две малые, душевые, туалеты…

— И платят хоть?

— Да то-то и беда, что не платят! Этот Портновский сперва — точно, платил, как обещал, потом стал задерживать. И вот уж которую неделю я его не вижу! Но обещал заплатить, я вот календарик завела, рабочие дни отмечаю…

— Обещал и пропал? — уточнил Янка. — А еще нас, чертей, пакостниками называют…

— Так, может, вернется еще? — Вера Федоровна с надеждой переводила взгляд с одной страшенной рожи на другую, еще страшнее. Но ни водяные, ни болотный черт ничем ее обрадовать не могли.

— А мы вот сюда думаем перебраться, на речку, — сообщил Антип. — Соседями будем, если вода окажется подходящая.

— А что? И перебирайтесь! — Вера Федоровна даже обрадовалась. — Я вам помогу, если что, по хозяйству, приберусь там, разгребусь…

А сама при этом смотрела на узел со свежей рыбой.

— Держи гостинец, крещеная душа, — сказал Антип, добывая толстого, кило на два, зеркального карпа. — Насчет уборки — это у меня дочка есть, да и не полезешь ведь ты прибираться на речное дно.

— Как знать, может, и полезу… У меня за квартиру полгода не плочено, в суд на меня подали… выселять будут… — и Вера Федоровна тихонько заплакала.

Глава пятая

Сватовство

Пока старшие ходили разбираться с соленой водой, Коська выхаживал Уклейку. Водяница как раз из-за своего молодого крепкого здоровья и пострадала больше всех.

Если бы первым нырнул тот же Афоня, он бы сразу сообразил — дело неладно, потому что водяной в годах очень прислушивается к своему организму и старается его поберечь. Уклейка же не распознала опасности, решив, что это ей после спячки не по себе, и основательно отравилась. Если бы не Янка — так бы и осталась на дне.

Но, пытаясь вылечиться, она ударилась в другую крайность и боялась подойти к воде, все время проводя на воздухе. А водяные с водяницами так устроены, что дышать могут и воздухом, и водой, однако вода им полезнее, а на воздухе чересчур долго оставаться они не могут. Иначе бы зимовали на земле, а не озерном или речном дне. Чем они и отличаются от болотных чертей — те тоже по дну ходить умеют, но спать там для них затруднительно, предпочитают на суше.

Коська добежал до дальних соседей, семейки болотных чертей, где имелась бабушка-травознайка. С бабкой было дело темное — никто и никогда ее без меховой шапки не видел, так что ходили слухи: вовсе она не чертовка, а из людей, только маленькая, тощенькая, а отсутствие тупых бабьих рожек выучилась успешно скрывать. Опять же, нос. Однако нос картошкой вместо пятачка у болотных чертей тоже случается, не всем же красивыми ходить.

Травознайка понятия не имела, чем врачевать от соленой воды, и дала корешков от кашля, от чиха и еще тех, что брали обычно брюхатые чертовки, водяницы и даже человеческие женщины, — от рвоты. Велела еще раков наловить, но в том ручье, куда Коська отправился их добывать, с раками что-то приключилось — сколько не совал руку в нору, никто его клешней за палец не тяпнул. Хотя вода вроде была почти не соленая…

Пользуясь тем, что Антип с Афоней как ушли радовать Панкрата бутылью, так и пропали, Коська шарился по окрестностям и приносил всякие неожиданные вещи. Из брошенной школы, куда иначе как вплавь было уже не добраться, притащил старые учебники, из разоренного киоска — журналы с цветными картинками, такими, что Уклейка из немедленно изодрала в клочья. А однажды явился с потрясающей новостью.

Коська обнаружил, что существует просто родина и историческая родина.

Он, как это с ним часто случалось, подслушал человеческий разговор. Кто-то кому-то говорил про некое третье лицо, что собралось ехать на историческую родину, и для Коськи этого оказалось довольно.

— Мы же — пришлые! — рассуждал он, все более увлекаясь. — Нас сюда поставили по рекам и озерам рыбу пасти, порядок соблюдать! Но откуда-то ведь мы взялись? Где-то же она есть — историческая родина?

И он в который уж раз открыл географию для пятого класса, да и ту — на государственном языке.

— Вот Европа, вот Азия, вот Африка… вот Антарктида проклятая… И где же тут может быть историческая родина водяных?

— Может, тут? Гляди, как воды много, — Уклейка сунула пальцем аккурат в середку Тихого океана.

— Дура! Она же соленая! А мы — пресноводные… он задумался и вдруг улыбнулся. — Ты послушай, как звучит-то здорово: мы — пресноводные! Не какие-то там болотные или, не к зиме будь помянуты, мелиораторы земные, а — ПРЕСНОВОДНЫЕ! Значит, что?

— Ну?

— Значит, где-то должно быть Пресноводье…

И он нырнул в книгу.

Настолько глубоко нырнул, что Уклейка сбежала — а он и не заметил.

Водянице было не по себе — она третий день жила без воды. Однако нужно было пересилить страх и пуститься вплавь — возможно, на берегу уже ждал Родриго.

Они целую долгую зиму не виделись!

С осени влюбленные сговорились, что Родриго, когда сойдет лед, будет дважды в неделю приезжать и проверять — не появился ли условный знак. А как знак появится, оставит свой — календарик, где пометит и день находки, и день будущего свидания. Нарочно для этого парень обучил подружку цифрам. Но он не учел сущей мелочи — откуда Уклейке было знать, к чему эти цифирки относятся? В ее голове нумерация дней как-то еще не помещалась. И соотнести сегодняшний день с какой бы то ни было цифрой в календаре она не могла не потому, что ума у нее маловато, а просто до сих пор было незачем.

Поэтому, найдя на причале карманный календарик и ничего в нем не поняв, Уклейка сильно расстроилась.

Она сидела и горько плакала, понимая, что жизнь кончена. Во-первых, Родриго, наверно, уже приходил — и обратно в город уехал, во-вторых, из-за соленой воды будут всякие неприятные перемены, в-третьих, кашель все не унимается, в-четвертых, пока она лежала больная и не причесывалась, косы спутались, теперь их чесать — половину волосьев повыдерешь, а кому нужна лысая водяница?..

— Уклейка! — раздался знакомый голос.

Родриго спешил к причалу напрямик, продираясь сквозь голые ветки. Уклейка вскочила и зашлепала навстречу — бегать она не умела.

— Наконец-то! Ну, наконец-то…

— Ты не замерзнешь? — спросил парень, целуя и обнимая водяницу.

— Да я привычная!

И они наперебой принялись рассказывать друг другу новости.

А новости были в основном неприятные.

Родриго встретился с Уклейкой в знаменательный для себя день — он сдал последний экзамен в институт, это дело отмечали целой компанией неизвестно у кого, так что он, пытаясь ночью пешком дойти до дому, заблудился и набрел на спорткомплекс. Всю зиму парень исправно учился и еще подрабатывал, хотя обстановка делалась все хуже и хуже — город подтапливало, а институт как раз был построен на низком острове.

Мать, решительная дама, довольно скоро сообразила, что добром все это не кончится.

Как девятнадцать лет назад ее патриотизм не помешал ей заниматься любовью с чернокожим Мугумбе Квамба из Камеруна, так теперь он не мешал искать прибежища за границей. Он у нее и раньше-то был весьма умеренный, дальше исполнения народных песен его амбиции не простирались, а когда начался очередной всемирный потоп — он и вовсе сошел на нет.

— Ну, Родриго Ивановс, нам с тобой тут больше делать нечего, — сказала Астрида Иванова, причем не на государственном, но на чисто русском языке, поскольку, будучи полукровкой, она без всякого билингвального обучения с детства оба эти языки знала. — Я не хочу, чтобы мой единственный сын жил, как водяной на болоте, и мхом тут от сырости порос.

— Так что — к папе в Камерун поедем? — ехидно спросил единственный сын.

— Если Камерун в безопасном месте, можно и туда… — мама задумалась. — А вообще я с одним человеком списалась, из штата Массачусетс…

Тут и выяснилось, что Астрида завела несколько женихов в разных концах света, переписываясь с ними электронным образом по-английски, всем наобещала сексуального удовлетворения, и теперь осталось выбрать того, что живет повыше и побогаче.

— И ты выйдешь замуж за человека, которого в глаза не видела? — удивился Родриго, считавший, что подобные глупости даже в его возрасте недопустимы, и честно заподозривший маму в старческом слабоумии. — Ты же ничего о нем не знаешь! Ты даже не знаешь, свою фотографию он прислал или чужую!

Еще он подумал, что хотя мама и неплохо выглядит, но ведь ей уже сорок, и кому там, в Штатах нужна сорокалетняя крашеная блондинка, если молоденьких и натуральных — выше крыши? Но вслух говорить не решился.

А мама подумала, что перед тем, как оказаться в объятиях Мугумбе Квамба, она знала о нем ненамного больше, но распространяться на эту тему не стала.

— По-твоему, умнее оставаться в умирающем городе и идущей ко дну стране? — спросила она. — Ты должен получить серьезное образование. Я, конечно, не найду в Массачусетсе такой же хорошей работы, какую имела здесь…

— Имела?

— Моя фирма со следующего месяца закрывается, — тихо сказала мама. — Мы ведь — филиал, ну так вот — филиал на болоте никому не нужен…

Родриго попытался объяснить Уклейке, что такое электронная почта, фирма, филиал, но она в последнее время и без того много новых иностранных слов узнала, все они в голове не помещались.

Водяница поняла только, что любимый ее покидает, и повисла у него на шее.

— Не пущу, не пущу! — твердила она.

— Так я никуда и не поеду, я тут останусь, — шептал ей в ухо Родриго. — Ну, куда я от тебя поеду?

Ох, не стоило этой парочке целоваться, сидя на заборе, не ко времени вышли страстные поцелуи. Да уже не переиграешь, и Уклейка с Родриго принялись строить планы совместной жизни на болотах. Планы эти были в точности таковы, как у всех несовершеннолетних, вообразивших себя страшно взрослыми, в частности — присмотрев место для двуспальной палатки, они совершенно не подумали, где Родриго будет брать человеческое продовольствие, а когда Родриго обещал подружке взять плейер с компакт-дисками, ему и на ум не брело, что батарейки очень скоро сядут, других же взять негде, а без музыки он жить не привык. Ну и прочее в том же духе.

За этими разговорами и застал парочку встревоженный Коська.

— Вот ты где! С мелиоратором!

— Ругаться будешь — вообще к болотным чертям жить уйду, — пригрозила водяница. — Они людей принимают.

— Ну и уходи! Поглядим, как ты в избушке зимовать будешь!

— Ну и уйдем!

— Уйдем?

— Уйдем, — демонстративно обняв Уклейку, сказал Родриго. — И поженимся. Так что не мельтеши, у нас все серьезно.

— Болотные черти, что ли, вас повенчают? — ехидно осведомился Коська. — Ну-ну! Вот дядька Антип вернется — он тебе устроит венчание!

— А ты за батьку не решай! — выкрикнула Уклейка. — Может, он сразу согласие даст!

— Да ни в жизнь он согласия не даст! Когда болота высохнут — не раньше!

— А если у нас любовь? — привела главный, как ей казалось, довод Уклейка.

— Любовь-любовь! Нам на болотах такие зятья ни к чему!

— Это почему — ни к чему? Он что — тебя глупее?

— Потому что мы — пресноводные, а он… черномазый!

Каким образом Коська додумался, что это и есть ахиллесова пята незваного зятя, сказать трудно, но вот осенило его — он и брякнул.

— Ага! — нехорошо сказал Родриго. — Ну, ты допросился.

Он отстранил Уклейку и пошел на Коську, сжав кулаки.

Коська, почуяв драку, ждал противника, растопырив руки и присев, как оно полагается в поединках у водяных. Он только не сообразил, что противник выучен иным приемам.

Водяные, когда схватываются, стараются друг дружку заломать и в слякоть спиной впечатать. На кулаках они не бьются, потому что лапу с перепонками меж пальцев в толковый кулак сложить затруднительно. Ногами тоже не дерутся — во-первых, широкая и плоская лапа не может нанести четкого и прицельного удара, а во-вторых, им даже в голову не приходило, что такое возможно. Вот и получилось, что водяные столетиями занимались чем-то вроде греко-римской борьбы, что была популярна у людей сто лет назад, да вышла из моды.

А Родриго должен был по гроб жизни благодарить свою умную маму — увидев, что сына во дворе из-за черной физиономии допекают кличками, она отдала его в секцию бокса, откуда приятели переманили мальчишку в клуб карате, и дальше он каждый год занимался у нового сэнсея, изобретшего свой, особо перспективный вид этого боевого искусства.

В конце концов Родриго набрел на умного человека, объяснившего, что исповедовать один какой-то стиль — значит признать не только его преимущества, но и его ограничения, а противнику в уличной драке не станешь объяснять, что по правилам Шо-то-кан перед началом боя необходимо раскланяться и снять ботинки. Так что действовать следует исключительно по обстоятельствам, и если обстоятельства позволяют провести сокрушительный удар апперкот — не мучаться из-за того, что в карате апперкоту не место.

Именно поэтому Коська, беспредельно уверенный в своей силище (водяные действительно не слабее крупного медведя, особенно матерые, вроде Антипа), подпустил Родриго поближе, собираясь облапить и поломать ему кости, но сам схлопотал грамотную серию совершенно бесцеремонных ударов в челюсть и в ухо, от которых, неловко отступив, шлепнулся на задницу.

В полете он еще попытался потащить за собой противника, чтобы уже на земле подмять его, но тот, не будучи дураком, вовремя отскочил.

Уклейка завизжала от восторга.

— Не по правилам! — заорал Коська. — Мы так не сговаривались!

— А что, мы разве сговаривались? — спросил Родриго. — Я что-то не помню.

— Это не бой! Так не дерутся! — возмущенно голосил Коська. — У пресноводных так не положено!

Родриго озадаченно посмотрел на Уклейку. Она развела руками — не придавай, мол, значения, это просто новая блажь.

— Какие еще пресноводные? — наконец додумался спросить он. — Рыбы, что ли? Так он и сам — не рыба!

— Я же говорила тебе, а ты не слушал! — тут Уклейка была совершенно права, она действительно пыталась растолковать все неприятности, происходящие от пресноводности болотных жителей, но Родриго хотел целоваться — и только, поэтому информация не достигла его слуха и соображения.

— Мы, водяные, — пресноводные! — со всей возможной для побитого водяного гордостью заявил Коська. — А вы, мелиораторы, незнамо кто! Вы, поди, морскую воду пьете!

— Это ты загнул, человек морскую воду пить не может… — тут Родриго задумался. — Это что — выходит, я тоже пресноводный?

— Ты — пресноводный?

— Ну!

— Врешь!

— Не вру!

Уклейка захлопала в ладоши.

— Так это что же получается? — сам себя спросил ошарашенный Коська. — Выходит, все теперь наоборот? Нет, ты все-таки врешь…

— Ты видел, чтобы человек морскую воду пил? Не видел, — приведя этот совершенно справедливый аргумент, Родриго на секунду задумался. — В водопроводе вся вода — пресная.

— А что такое водопровод? — поинтересовалась Уклейка.

— Это трубы такие — на одном конце, скажем, озеро с пресной водой, на другом — кран, открываешь — течет, мы оттуда воду наливаем и пьем, — как можно проще объяснил ей жених.

— Водопроводов у нас нет, — упрямо заявил Коська.

— Колодцы зато есть! — заорал, додумавшись, Родриго. — Люди воду из колодцев берут! Вот добеги и попробуй, какая она там — соленая или пресная!

Коська неторопливо встал.

— Колодец тут поблизости есть, — грозно сказал он. — Сейчас схожу и проверю. Но если ты соврал!..

— Иди, иди! — замахала на него руками Уклейка. — Целее будешь!

Коська величественно удалился и пропал в кустах.

— Чего это он? — спросил Родриго.

— Слишком умный, — поставила совершенно правильный диагноз Уклейка. — Все понять пытается, вот у него ум за разум и заходит. Ты не бойся, придут батя, дядя Афоня, дядя Янка, они и будут решать. Коська мне даже не родной брат, а двоюродный.

— Жить с твоими не будем, — тут же решил Родриго. — Мы с Коськой не поладим. Будем выяснять отношения, пока один из нас на тот свет не отправится.

— Ну, значит, не будем, — сразу согласилась водяница и прижалась к жениху. Больше уж они ничего не обсуждали, а только целовались, ласкались и ворковали, пока издалека не донесся Коськин голос.

— Пресная! Пресная! — вопил он, приближаясь к берегу. И, возникнув их кустов, вдруг остановился, яростно чеша в затылке.

— Выходит, мы теперь иначе делимся?

Родриго и Уклейка переглянулись — в воздухе повеяло безумием…

— Ну да! — радостно сам с собой согласился Коська. — Раньше вот делились на болотных жителей и мелиораторов… а у вас как?

Вопрос адресовался Родриго.

— На мужиков и баб… — неуверенно ответил будущий зять.

— Не то!

— Ну, на титульную нацию и мигрантов…

Коська вылупил глаза — ничего не понял, но сознаваться не желал.

— Еще!

— На умных и дураков!

— Да нет же! Вот раньше делились на болотных жителей и мелиораторов, болотные жители — на водяных и чертей, и у мелиораторов тоже какое-то разделение обязательно было… Но это все неправильно! Делиться на самом деле нужно было не так, я понял! Нужно делиться в зависимости от исторической родины!

Уж как в Коськиной голове образовалась эта гипотеза — одному змею ведомо, однако она возникла и страшно своему изобретателю понравилась, потому что объединяла все его предыдущие изобретения вместе и упрощала мир до такой степени, что он даже лягушкам был бы понятен.

— Делиться нужно на соленых и пресноводных, вот! — и, провозгласив свою новорожденную истину, Коська продолжал вдохновенно: — Соленые непонятно откуда взялись, а у нас, у пресноводных есть историческая родина! Мы не приблудные какие-нибудь, не болтаемся по Океану, нет! Мы все — из Пресноводья!

— А где оно? — заинтересованно спросил Родриго. Географию он знал куда хуже боевых единоборств, разве что как-то отыскал в Африке Камерун, но повторить этот подвиг уже не сумел бы.

— Где Пресноводье? А вот это и есть для нас главное — найти Пресноводье… — Коська задумался и неожиданно завершил мысль: — Мы, пресноводные, должны друг за дружку держаться. Я все понял — соленые хотят нас отовсюду выжить, поэтому сюда дурной воды нагнали. Им самим наши болота понадобились. Но это хорошо! Мы осознаем, что у нас есть свое Пресноводье, понимаешь? И мы туда вернемся!

— Совсем умом тронулся… — прошептала Уклейка.

— А знаешь, в этом что-то есть, — шепнул в ответ Родриго.

Водяница посмотрела на него с подозрением.

— Просто все остальное не имеет теперь значения.

— Ну, да, мы забыли, где оно, мы утратили свои корни! — продолжал проповедовать вдохновенный Коська. — Но оно есть, и я буду его искать! Столько книг понаписано — неужели ни в одной не найдется ни слова про Пресноводье? И вот же я в школе глобус видел, нужно было брать!

— Дядя Янка! — вдруг воскликнула Уклейка.

Болотный черт возник на озерном берегу совершенно неожиданно — как оно и полагается его роду-племени.

— Батька велел собираться. Мы там, на большой реке, хорошее место присмотрели — так нужно занимать, пока другие не догадались.

— На реке? При чем тут река? — возмутился Коська. — Ну да, ты же еще ничего не знаешь! Дядя Янка, я нашу историческую родину нашел, называется — Пресноводье! Теперь осталось только на карте отыскать…

— Ну, валяй, ищи, — позволил Янка. — В свободное от основной работы время. А до тех пор на речке поживешь. Там хоть зимовать можно.

Подумал и добавил:

— Пока — можно…

Глава шестая

Переселенцы

Переждав день в бассейне, водяные и болотный черт опять вошли в озеро и поплыли искать выкопанную монахами протоку, чтобы через нее выбраться в реку. Антип как-то бывал в этих краях и полагал, что без затруднений найдет место входа. Место-то он нашел — а вот протоки больше не было. Подступившая соленая вода переполнила неглубокий залив и съела ту часть города, что располагалась на низких берегах. Теперь уже трудно было сказать, где кончается озеро и начинается речное устье.

Острова, раньше загораживавшие вход в протоку со стороны реки, тоже были сильно подтоплены и не сегодня-завтра могли вовсе уйти под воду. Люди давно их покинули — поэтому Антип, Афоня и Янка без опаски выбрались на сушу и стали держать совет — как быть дальше.

— Плыть опасно, — сказал Афоня. — Нахлебаемся соленой воды, и будет нам плохо.

— Пешком идти тоже опасно, — возразил Янка. — С людьми нам встречаться ни к чему.

— Какие люди? Слыхал же, что бабка сказала, — люди из города ушли!

— Ушли, да не все.

И Янка не ошибся — когда с острова быстренько переплыли на правый берег и пошли пешком вверх по течению, очень скоро обнаружили дома с горящими окнами.

— Так что же, они навсегда тут останутся? — проворчал Антип.

— Оно бы неплохо, — заметил Янка. — Если остаются, значит, уже знают, что вода выше не поднимется. Тогда есть шанс, что наше озеро уцелеет, и не нужно будет никуда переезжать.

— Умные вы, черти, — неодобрительно сказал Афоня. Он не любил, когда Янка оказывался прав. Возможно, считал их правоту особой разновидностью пакости.

Но именно в эту ночь не нашлось охотников слоняться по берегу, поэтому водяные и болотный черт без приключений добрались до места, где стоял старый замок, а там рискнули спуститься к воде, понюхали, лизнули с пальца и убедились, что почти пресная. Дальше продвигались вплавь.

Миновали железнодорожный мост, забрались еще выше, проплыли под длинным, соединившим не только берега, но и два острова, автомобильно-пешеходным мостом, — и тут изощренное Янкино ухо уловило голоса.

— Змей знает что, — удивился он. — Не может быть, чтобы люди…

Афоня подкрался, вернулся и в полном изумлении доложил: точно, никакие не люди, а матерый водяной Панкрат с семейством!

Как председатель тайного и чрезвычайного сплыва, оставленный далеко отсюда за приемом разъяренных посетителей, раньше всех оказался на речном берегу да еще застолбил на пустынном острове, вблизи от телебашни, самое лучшее для зимовки место, — навеки осталось загадкой. Однако спорить с ним было бесполезно — Панкрат взял с собой Прокофия с его дубиной, Харлама с супругой, и тут же обнаружился сбежавший из бассейна Ефим. Рассудив, что река большая, Антип не стал затевать свару и приказал Афоне с Янкой двигаться дальше.

Они нашли заболоченный бережок, бухточку и крепко задумались.

— Сейчас это бережок и бухта, а что тут будет через неделю? — разумно спросил Янка.

Афоня, приложив ладонь ко лбу, вглядывался в окна многоэтажек.

— Раз люди остаются — то, наверно, потоп окончился. Выше вода не пойдет.

— И Панкрат тоже не стал бы в опасном месте селиться, — добавил Антип.

— Ну, как знаете. Не мне же на дне зимовать, — Янка почесал в затылке. — Я-то обратно на болото вернусь, к своим.

— Валяй, — позволил Антип. — Мы тут обустраиваться начнем. Ты дочке с племянником вели сюда перебираться, дорогу им растолкуй.

— Да не волнуйся, сосед, растолкую, не заблудятся. Ну, стало быть, прощай, что ли?

— Не поминай лихом, сосед, — с тем Антип от души, но бережно обнял Янку.

— Сколько лет рядом прожили! Бывало, так хотелось тебе рога обломать, прямо руки чесались, — признался Антип. — Ну, стало быть, и меня не поминай лихом! Знал ли кто, что вот живем себе, живем, никому не мешаем, и поссоримся, и помиримся, все — по-соседски, и вот ведь какая незадача…

— Может, увидимся еще? — сказав это, Янка вздохнул и без дальнейших рассуждений кинулся в реку.

— Да не увидимся, поди… — произнес вслед ему Афоня. — Мы-то, если потоп продолжится, вместе с рекой отступать будем, туда, вверх, как он нас найдет?..

А Янка плыл вниз по течению, лежа на спине, и думал: а на хрена он подписывал обращение к водяным Антарктиды? Может, если бы одной его подписи не хватило, там бы и не стали лед растапливать? Может, нужно было послушаться интуиции и устроить сплыву этому благоразумную пакость?

Размышляя, он зазевался — и его чуть было не вынесло в залив. Ругаясь последними словами, а слов этих болотные черти знают много, более того — то, что для нас последние, для них — еще только предпоследние, Янка повернул обратно и с грехом пополам оказался в озере. Решив, что в бассейне он ничего не забыл, болотный черт не стал делать крюк, а взял курс на восток — так, чтобы самым прямым путем вернуться к родному болоту.

Когда он добрался до места, то обнаружил, что молодежь вместо того, чтобы скорбеть и оплакивать былое величие водяных на их законных озерах, наладилась справлять свадьбу. И переезд был ей совершенно ни к чему.

Насилу Янка заставил Уклейку с Коськой собрать имущество, сам их проводил через озерцо и вернулся туда, где ждал его Родриго Ивановс.

Родриго отправлялся в город человеческим путем — Янка растолковал ему, где поселились Антип с Афоней, взяв за ориентир телебашню, и Уклейкин жених даже обрадовался — он и сам жил неподалеку.

— Я первый туда доберусь и Уклеечку встречу! — пообещал он Янке.

— В этом никто и не сомневается… — проворчал болотный черт. — Только ты не торопись, дай-ка я на рыбалку сперва схожу. Там, кажись, рыбы-то не густо… Наловлю с полпуда — ну хоть карасей, ты и отвезешь.

— Полпуда карасей? На что им?

— Питаться. Антипу, правда, карасик — на один кус, ему в обед ведро надобно, а Уклейке и дюжины хватит.

Тут новоявленный жених вдруг ахнул, поднес ладошку ко рту, а глаза у него вылезли на лоб.

Он только что осознал, что невеста питается сырой рыбой, хватает бьющуюся рыбешку — и закидывает ее в широко раскрытый ротик!

Картина, которую представил себе Родриго, была не для слабонервных. Но тут и подтвердилась старая истина: когда водяница целует шутя, это еще не так страшно, через год-другой опомнишься, но вот если всерьез — то это уж навеки. Даже если бы Уклейка глотала живых змей, жаб и скорпионов, Родриго ее бы не покинул — так водяница ненароком присушила и привязала к себе его мужскую душеньку.

Поэтому Родриго дождался Янки с уловом, загрузил карасей в свой рюкзак, еще — в найденную болотным чертом на берегу драную спортивную сумку, и повез в город — благо электрички хоть редко, но еще ходили.

Приехал он поздно вечером, тихонько вошел в квартиру, надеясь, что мама спит, но она сидела за компьютером и стучала письмо.

— А вот еще жених, — похвасталась Астрида Иванова. — Живет в Оклахоме, пятьдесят два года, свой домик, не пьет, но курит…

— У тебя же в Миннеаполисе есть, — напомнил сын.

— Радио слушать надо.

Телепередачи по техническим причинам шли с перебоями, но радиоприемники еще работали стабильно, и каждый час передавались новости со всего земного шара — что еще затоплено.

Родриго взял атлас, который постоянно лежал на видном месте.

— Миннеаполис, ага… Ну так он же посередке Америки! Ему ничего не угрожает.

— В озерах вода поднялась, — сообщила мама, не переставая барабанить по клавишам. — А Оклахома все-таки повыше…

— А в Англии как?

— Обещают этой зимой температуру до минус сорока.

Родриго удивился — почему вдруг не потоп, а мороз?

— Вас в институте вообще думать учат? — вдруг рассердилась мама. — От таяния льдов Гольфстрим остыл, ясно? Он теперь ни Англию, ни Норвегию греть не будет. А теперь посмотри, на каких широтах у нас Лондон или тот же Стокгольм?

Родриго повел пальцем по соответствующей параллели.

— Это как? Магадан?

— Вот-вот. Зима там теперь будет, как в Сибири. Да и тут — ненамного теплее…

И она вернулась к любовному посланию.

Родриго вытащил карасей на балкон и лег спать.

На следующий день он отволок этот ценный груз к реке, перешел на остров по мосту и долго бродил по пустынному берегу, выкликая Антипа и Афоню. Наконец оба появились — усталые и голодные.

— Это что еще — крещеная душа? — разглядывая Родриго, но глазам своим не веря, спросил недовольный Антип.

— Меня дядя Янка прислал, — объяснил Родриго, поняв, что представляться сейчас Уклейкиным женихом — как раз нарваться на хорошую затрещину широкой и мокрой лапой без малейшего шанса дать сдачи. Поскольку Антип по меньшей мере вдвое тяжелее Коськи и втрое — самого Родриго, любой удар ему будет, как слону — дробина.

— А на кой ляд прислал? — Антип, всю ночь ладивший ловушки на несуществующую рыбу и углублявший бухточку, был совершенно не склонен к любезностям.

— Карасей вам наловил, — с тем Родриго открыл сумку, рюкзака же трогать не стал, разумно полагая, что нужно же и для Уклейки с Коськой оставить.

— Что ж ты сразу не сказал? — Афоня опустился на корточки, разинул зубастую пасть и закинул туда крупную рыбину всю целиком.

Родриго заставил себя смотреть, не отводя глаз. Ведь именно так питается невеста — пора привыкать…

Перекусив, водяные подобрели.

— Сам-то позавтракал? — спросил Афоня. Спросил, впрочем, когда рыбы в сумке уже не осталось.

— Кофе попил с бутербродом.

— Кофе? Бутерброд? — заинтересовался Афоня. — Это что такое?

— Кофе — напиток такой коричневый. Бутерброд — хлеб с маслом, сверху колбаса.

Тут оказалось, что водяные не знают ни хлеба, ни масла, ни, тем более, колбасы.

Собственно говоря, момент для водяных был исторический — впервые болотные жители по-приятельски беседовали с существом из гнусного племени мелиораторов. Веру Федоровну они, привыкнув смотреть на своих женщин свысока, за равноправную собеседницу не считали. Беседовали, впрочем, несколько свысока, за принесенную рыбу даже не поблагодарили — злокозненное осушение болот принесло столько горя, что не сумкой карасей было откупаться. Но Родриго был доволен уже и тем, что будущий тесть проявляет любопытство.

— Еще с сыром бывают бутерброды, с консервами, с лососиной, — перечислял он.

— С лососиной? — тут Афоня и Антип переглянулись. — Это где же там у вас лососина?

— Я принесу! — отпрыгнув на безопасное расстояние, пообещал Родриго и стал отступать к мосту. Уж очень ему не понравились хищно приоткрывшиеся зубастые рты.

— Ну, принеси, принеси, — позволил Антип. — Да чего ты шарахаешься, крещеная душа? Мешок-то свой прихвати!

Родриго, в любой миг готовый дать деру, подкрался к рюкзаку, вскинул его на плечо — и поспешил к мосту, водяные же ушли в прибрежные кусты.

— Совсем Янка сдурел, мелиоратора с карасями прислал, надо же… — бормотал Антип.

— А тебе бы лучше голодному здесь сидеть? — возразил Афоня. — Сосед умнее нас с тобой оказался, вон — с крещеной душой как-то договорился. И нам ведь договариваться придется…

— Гляди у меня! — Антип замахнулся на подручного, однако, невзирая на сытое брюхо, напала на него мрачность и он только сплюнул. Афоня был прав — поселившись, можно сказать, под самым носом у людей, водяные должны были как-то строить с ними отношения. Но думать об этом совершенно не хотелось.

Родриго не знал, когда ждать Уклейку, — ни Янка, ни Коська, ни сама водяница никогда времени не считали и не догадались сказать, сколько суток уйдет на дорогу. Поэтому парень решил околачиваться поблизости, а, чтобы не бездельничать, придумал себе занятие — отправился на рынок за продовольствием. Сперва, правда, заскочил домой и оставил на балконе рюкзак — чего его взад-вперед с грузом карасей таскать?

Рынок имел жалкий вид — люди покидали город, все меньше было и продавцов, и покупателей, огромные павильоны стояли полупустые. Посчитав деньги в кошельке и решив, что новая родня все равно в деликатесах не разбирается, Родриго взял недорогих шпрот, салаки, мороженого хека, еще какой-то подозрительной рыбы в банках, которую продавали за углом павильона, с тележки — что означало давным-давно истекший срок годности консервов.

Со всем этим грузом он вернулся к мосту, перешел его до середины, где был спуск на остров, и уже почти сошел с лестницы, когда из-за бетонного блока появился матерый водяной.

— Это ты, дядя Антип? — удивленно спросил Родриго. Водяной был вылитый будущий родственник — такой же здоровенный, зеленовато-бурый, в клочьях взъерошенных водорослей, с сивой гривой, почти закрывавшей лицо. Но Антип не стал бы так грозно надвигаться на Родриго — они ведь вроде поладили.

— Рыбу гони! — приказал водяной. — Клади сюда, живо!

Родриго хотел было взбежать по лестнице — но сзади на ней уже стоял другой звероподобный болотный житель, с дубиной.

— Рыбу, говорят, выкладывай! — приказал он. — Всю отдашь — отпустим!

— Да подавитесь вы этой рыбой! — в сердцах воскликнул Родриго и, раскрыв сумку, вывалил консервы и мороженого хека на пожухлую прошлогоднюю траву.

— Это что? — опускаясь на корточки, спросил тот, кто был вовсе не дядей Антипом.

— Рыба!

— Это — рыба? — он взял банку и повертел ее в толстых когтистых пальцах.

— Рыбные консервы, — объяснил Родриго.

— И где же такие водятся? — нехорошо оскалившись, поинтересовался незнакомый водяной.

— Откуда я знаю! В море, в океане…

— В Океане! — воскликнул водяной с дубиной. — Так это же нам прислали! Нам! Из Антарктиды!

Хорошо, что Родриго уже знал про обращение к антарктическим жителям, не то бы расхохотался — и получил дубиной по глупой голове.

— Вам, вам, — подтвердил он. — Ешьте на здоровье.

— А как? Стой, куда?

Попытка проскочить мимо дубины на лестницу блистательно провалилась.

— Это не рыба! — сидя на корточках, продолжал матерый водяной.

— Да рыба же! Вон — и картинка нарисована!

Водяной изучил наклейку.

— У нас такая не водится.

— Так говорю же — из океана!

— Сам ешь, мелиоратор! Кусай! Ну? — водяной с неожиданной резвостью вскочил.

Банка была поднесена прямо под нос Родриго, но парень увернулся и кинулся бежать, во всю глотку призывая Антипа и Афоню.

— Идем, идем! — раздалось от берега.

Родриго пробежал еще несколько метров и, не слыша сзади топота, обернулся.

Если бы он не был так напуган, то расхохотался бы.

Водяные, плавающие быстрее иной рыбины, по суше передвигались исключительно шажком, их мощные ноги с мягкими и широкими ступнями не были приспособлены для бега, и потому преследователи сразу отстали от парня, но торопились, как могли. Навстречу же им на предельной скорости ковыляли Антип и Афоня.

— К нам, сюда! — кричал Афоня, уже вооруженный ржавым железным прутом. — Ах вы, змеева икра!

— Ты что ж это творишь, Панкрат?! — ревел Антип. — Нам рыбу несут, а ты в кустах караулишь? Наша рыба! Не отдам!

— А ты какого рожна наше место занял? — завопил в ответ Панкрат. — И так тут рыбы жаба наплакала, так еще и ты под самым боком поселился! Решено же — ближе двухсот саженей не селиться! Так что наша рыба!

— Да кем решено-то?! — возмутился Антип, озаренный подозрением, что решение возникло — здесь и сейчас, прямо в Панкратовой нечесаной башке. Как, возможно, и прочие судьбоносные решения, расхлебывать которые приходится теперь всему роду-племени.

— Всеми! Стой, Антип! Ни с места!

— Рыбу отдавай!

Родриго отбежал в сторонку, а водяные схватились драться. Афоня с Прокофием рубились, как фехтовальщики, прутом и дубиной, а Панкрат с Антипом покатились в обнимку, рыча и взвизгивая.

Обойдя по дуге это дикое побоище, парень взбежал на мост. Несколько секунд он стоял, соображая, потом принял решение и, подняв руку, кинулся чуть ли не наперерез приближавшемуся автомобилю. Машина притормозила.

— Жить надоело? — спросил, высунувшись, шофер, чуть постарше Родриго, и разинул рот — только теперь понял, что на мосту безобразничает живой негр.

— Ты посмотри, что там внизу! — Родриго махнул рукой, призывая шофера к перилам, и тот, бросив машину на произвол судьбы, побежал смотреть.

— А ни фига себе! Это — кто?!

— Слушай, будь другом, погуди!

— Сам погуди! — велел шофер, уже ничему не удивляясь и следя за побоищем с совершенно зверским азартом.

Родриго обогнул машину, сунул руку вовнутрь — и раздался столь необходимый ему сейчас вой.

Афоня и Прокофий разом подняли головы.

— Ой, мама дорогая! — с тем шофер, увидевший наконец-то их страшные рожи, отскочил от перил. — Садись, поехали! Это же людоеды!

Но Родриго не переставал жать на гуделку.

Еще несколько машин остановилось — водители не могли понять, что тут творится, а любопытство, как известно, кошку сгубило. Люди догадались поспешить к перилам — и поднялся крик.

Водяным такое внимание городской общественности было ни к чему. Распался надвое грязный клубок, разделившись на основательно помятых Антипа и Панкрата. Отскочили в разные стороны Афоня и Прокофий. И все четверо водяных быстро-быстро заковыляли к реке. Еще несколько секунд — и их не стало.

Родриго перебежал мост поперек, чтобы не нарываться на расспросы, и спустился с другой стороны. Шоферня наверху обсуждала странное явление. Родриго прошел под мостом, отыскал брошенные банки, покидал их в сумку и, стараясь не слишком приближаться к берегу, пошел искать бухточку, где Антип и Афоня ладили место для зимовки. Подойдя, он негромко позвал их раз и другой. Лишь через пять минут из воды выставились две сивые головы и уставились на чернокожего парня четыре занавешенных буйной волосней глаза.

— Вылезайте, я пожрать принес, — сказал Родриго.

Первым вышел, как полагается старшему, Антип. Он тоже с большим недоверием прикоснулся к банке, но тут Родриго вел себя по-умному.

— Гуманитарная помощь от братьев по разуму, — объяснил он. — Из Океана прислали, ясно? Это — жесть, а рыба — внутри. Нарочно сделано, чтобы по дороге не испортилось.

— Надо же! — подивился Афоня. — А как ее оттуда добывать?

— Взрезать надо. Погодите, может, у меня открывашка найдется… — Родриго стал шарить в сумке, никакой открывашки не нашел, но услышал чавканье, поднял голову — и в очередной раз за время знакомства с водяными остолбенел.

Одна банка была не то что вскрыта — а распорота, и Антип, сжимая ее в кулаке, выдавливал содержимое в рот. Вторую банку только что прошиб острым когтем Афоня.

— Ну, теперь не пропадем! Ты нам каждый день их носи, да побольше! — распорядился он. — Скажи там, что на четверых берешь.

И Родриго понял, что окончательно влип.

Потому что объяснить теперь водяным, что на рынке консервы отнюдь не раздают бесплатно, он уже не мог. Это было как раз то, чего просили в историческом обращении, дар антарктических жителей жертвам мелиорации — и точка.

Глава седьмая

Дезертир

Мало радости было Коське и Уклейке, когда они, приплыв с имуществом, услышали про стычку с Панкратом и Прокофием. Нужно отдать должное Антипу и Афоне — оба с большой похвалой отозвались о Родриго, который сидел тут же, слушал и добавлял душераздирающих подробностей.

Коська поступил благородно — не стал тут же ябедничать про сватовство, а дал будущему родственнику возможность добиться уважения старших как бы бескорыстно. Уклейка же смотрела на героя влюбленными глазами.

Потом она вместе со старшими нырнула смотреть новое зимнее логово и давать свои женские советы.

Был вечер, темнело, Родриго разжег костер и научил Коську, как поддерживать огонь. Тот набрал обкатанных водой деревяшек, веточек, и сам старательно подкармливал пламя.

— И это еще только начало, — сказал Родриго. — Скоро сюда все водяные понабегут — за каждый клочок берега драться будут. А рыбы тут мало — придется откуда-то возить.

— Так из Океана пришлют же!

— Ну, сколько они там пришлют… Всем не хватит… — таким образом Родриго попытался обеспечить себе отступление.

— Так ты же один за ней ходить будешь… — тут до Коськи дошла несообразность этой странной гуманитарной помощи. — Слушай, а чего они прямо к берегу эту жестяную рыбу не подвозят? Подвезли бы — и в воду, а мы бы со дна брали?

— По-моему, они ее часто присылать не будут, — стал выкручиваться Родриго. — Это же с другого края Океана. И им не только о ваших болотах позаботиться надо. Вот, и в Германии болота есть, и во Франции, и в Испании, и в Италии! И всюду была мелиорация!

— Да-а? Как же быть?

— Надо вам все-таки пробиваться в Пресноводье, — это было очень удачное предложение, Коська отвлекся от рыбных консервов и углубился в рассуждения, причем мысли, возникая, сразу же обрастали невероятными вещественными подробностями.

— Я все карты рассмотрел, нет там Пресноводья, но вот ведь ты говоришь — Океан огромный, а я его одной ладонью прикрыть могу. Из этого следует — что? Что Пресноводье на самом деле — маленькое! Я нашего озера тоже ни на одной карте не видел, только на атласе автомобильных дорог, и там оно вот такусенькое…

Коська показал примерно три миллиметра между когтями большого и указательного пальцев.

— Скажи спасибо, что оно там вообще есть, — заметил Родриго.

— Но на самом деле ведь большое! Так вот — Пресноводье слишком маленькое, чтобы попасть на карту, но знаешь, как его можно определить?

Задавая вопрос, водяной и сам еще не знал ответа, просто чуял, что озарение близко, нужно только чуточку его подстегнуть, поторопить, и оно возникнет, и ответ сам изо рта выскочит, главное — слушать свой собственный голос внимательно. Так оно и получилось.

— Ну?

— Оттуда вытекают пресные реки! — Коськины глаза от этого открытия округлились до невозможности. — Вот наша река! Она же — пресная! А пресная вода вся откуда-то берется! Значит, если пойти вверх по течению, как раз и попадешь в Пресноводье! Оно маленькое, водяных там развелось много, вот они оттуда и пошли по свету — искать себе рыбные угодья. Я даже вот что понял, — тот, кто нас по рекам расставляет, живет именно в Пресноводье и оттуда посылает распоряжения.

Тут Родриго спорить не стал — он пока не понимал административного устройства болотных жителей, да и не пытался.

С реки послышались голоса. Кто-то перекликался, и Родриго сразу не сообразил, а Коська весь подобрался и потянулся за железным прутом, за которым Афоня нарочно ходил на место побоища.

— Наши, змей их побери… Приплыли! Не пущу! Пусть другое место ищут!

Родриго задумался, глядя, как Коська с прутом крадется к воде.

Вот с этими странными тварями предстояло ему породниться…

Обошлось без драки — впрочем, нельзя сказать, что совсем без драки, просто новенькие прежде напоролись на Панкрата с его семейством, и там в воде произошла свалка. Панкрат, Прокофий, Ефим и Харлам с супругой оказались сильнее, выперли неудачников со своей территории, и те, рванув вверх по течению, проскочили мимо изготовившегося к бою Коськи.

— Ф-фу, пронесло, — сказал он и вернулся к костру. — Дай-ка еще баночку.

На сей раз жесть оказалась потолще. Коська потыкал в нее когтем и сообразил — найдя на пруте зазубрины, сел подтачивать коготь, чтобы образовались острие и режущая плоскость.

Глядя, как водяной делает маникюр, Родриго ломал голову над проблемой продовольствия. Он понимал, что теперь от него не отвяжутся — будут гонять за консервами, и кончится все это ссорой с Уклейкой. А этого он не хотел.

Вообще он был мальчик законопослушный, и мысль о воровстве, логически сформировавшаяся от полной безысходности, его не обрадовала. Но другого выхода он пока не видел…

Вернулись Антип, Афоня и Уклейка. Увидели костер, подивились тому, как ловко управляется с ним Коська.

— Смотри ты! Совсем как мелиоратор!

Тут Родриго поднял палец и сказал: «Во!»

— Что — «во»? — спросил Антип.

— Я знаю, что нужно делать, чтобы участок застолбить! Жечь костер!

И он объяснил свою мысль: новые переселенцы, которые стаями поплывут осваивать реку, увидят огонь, решат, что тут — люди, мелиораторы, и отправятся дальше. И обойдется без драки. А то ведь место хорошее, многим пришлось бы по вкусу, так что же — каждую ночь железным прутом отмахиваться?

— Толково мыслишь, — похвалил Антип, еще не ведая, что хвалит будущего зятя. А Уклейка тихонько, пользуясь темнотой, взяла его руку и стала гладить пальцы.

Ночевать Родриго пошел домой, а водяные отправились на дно, в недостроенное логово.

А дальше было как раз то, чего опасался хитрый Гунча. На реку каждую ночь стали приплывать новые переселенцы. Все оказались умные — все сообразили, что место для зимовки нужно присматривать и обустраивать загодя, бросили обжитые логова, даже те, куда еще соленая вода не скоро подступится, и, увязав в узлы нехитрые пожитки, направились к реке. Иные мудрецы даже рыбки на завтрак с собой не прихватили — полагали, что река прокормит. И жестоко ошиблись.

Ни ночи теперь не обходилось без драк — и Антип с Афоней с горестным удивлением осознали, что племя водяных (Коська, нахватавшись от Родриго современных слов, называл его нацией и даже иногда титульной нацией) на самом деле — склочный народец, и это оставалось для них самих тайной лишь потому, что жили все довольно далеко друг от друга, встречаясь исключительно на сватовстве, свадьбе или крестинах. Ладили, пока делить было нечего…

И что интересно — склоки затевали в основном мужики, а водяницы даже обрадовались такому тесному житью. Теперь не нужно было тащиться за тридевять земель узнавать новости, а новость для бабы, пусть даже и водяной, первое дело. Жены и дочки повадились плавать друг к дружке в гости, что, с одной стороны, водяных сердило, доводило до зверского рева, иных и до рукоприкладства, с другой же — водяницы заново создавали быт, изобретали новую еду, а те, что посмелее, сбивались в стайки и ходили на берег — бить витрины магазинов. Не сразу сообразили, что твердая колбаса лучше мягкой, и долго маялись животами те, кто польстился на аппетитный зеленый налет.

Жизнь, хоть и голодная, кое-как налаживалась, а тут еще слух пронесся — в речное устье какие-то посланцы прибыли. Коська поплыл разбираться и вернулся разочарованный.

— Это из Океана, — сказал, — ну их к змею.

— Из Океана! — по старой памяти обрадовался Афоня. — Ну, что, консервов привезли?

— По две банки в лапы выдавали. Я-то один был, ну, больше и не дали. А вода в устье уже вовсю соленая.

— И как они?

— Как, как! Выше подниматься не хотят, им от пресной плохо делается. Сволочи! — вдруг разозлился Коська. — Нет, нам с ними не по пути! Чистенькие такие, гладенькие! Консервы. говорят, только дикарь когтем открывает, у них для этого железки есть! Говорят — рано или поздно придется к соленой воде привыкать! А как?!?

Вздохнул, плюнул и полез под куст, где лежали наворованные книжки, — искать Пресноводье…

Афоня махнул рукой и полез в воду. Вчера ему повезло — нашел на берегу дохлую кошку и на нее наловил миножек. От кошки еще кое-что осталось, он хотел проверить бочку-ловушку и верши, в которые тоже иногда кое-что попадалось. Жизнь на реке оказалось очень уж суетливая — постоянно что-то нужно было делать, чтобы не пропасть с голоду.

Дожидаясь Родриго, которого мать заставила ходить на лекции, чтобы худо-бедно закончить первый курс, а потом уж вместе с ней перебираться в Оклахому, Коська тщательно изучал новую свою добычу. Он ночью плавал на тот берег, набрел на детский сад, влез туда через окно и нахватал всего, что понравилось, и книжек, и кукол, и кубиков с буквами, и мягких уродцев, и прочей дребедени. За большой деревянный автомобиль его Антип особенно похвалил — хорошо гореть будет.

Изучая уворованную в детском саду книжку, очень большую, но тонкую и с небывалым деревом на обложке, шевеля при чтении губами, Коська вдруг замер и тяжело задышал.

Оно, оно, Пресноводье подало знак!

Он перечитал заново — начинается загадочно, однако речь точно ведется про Пресноводье! Выскочив из-под куста, Коська чуть было не бросился прямо с книжкой в воду — показывать находку Афоне с Антипом, вовремя вспомнил, что от воды бумага раскисает, и ведь немало книг он таким способом уже загубил.

Стоя на берегу и приплясывая от восторга, Коська увидел на воде знакомое лицо — это возвращалась с гостевания Уклейка, и удивился — чего это ее носило вниз по течению? Мало тогда соленой водой отравилась?

Очевидно, снизу Антип заметил дочку и тоже поднялся на поверхность. Они вышли на берег одновременно.

— Ну, как? — спросил он.

— У тетки Кувшинки была и у тетки Чешуйки, — доложила Уклейка. — Вместе к устью плавали. Ты, батя, Перфила помнишь? Так он на Новых болотах поселился, в брошенной пятиэтажке!

Имелось в виду левобережье, и впрямь обратившееся в непролазное соленое болото.

— Перфил, в пятиэтажке? Из ума он, что ли, выжил? Как же он зимовать там собрался? — изумился Антип. — Кыш! Потом выскажешься!

Это относилось к нетерпеливому Коське, который уже норовил сунуть дядьке под нос книжку с деревом.

— Так он и не собирается там зимовать! — выложила главную новость Уклейка. — К зиме он со всей семьей уплывет!

— Куда еще уплывет? Вверх, что ли? — Антип указал лапищей туда, где, по его разумению, был исток реки.

— В Пресноводье?.. — без голоса спросил Коська.

— Откуда я знаю? Мне тетка Кувшинка сказала, а ей тетка Вимба.

— Что-то Перфил разведал… Коська! Сплавай к нему, найди его в той пятиэтажке, разберись. Все равно от тебя толку немного — сидишь под кустом, дурью маешься, нет чтобы логово обустроить… Дармоед! Прогоню вот к змеиной бабушке — сам себе зимнее логово ладь!

С тем Антип и ушел на дно.

— Доигрался! — неодобрительно сказала Уклейка. — На, банку держи!

— Сестренка, да ты же еще ничего не знаешь! Я на такую книгу набрел! Про Пресноводье! Там по-хитрому сказано, а я догадался одно слово поменять — и все связно получилось, слушай!

Он облизал губы, раскрыл книжку и прямо с первой страницы заголосил с подвыванием — именно так, а не иначе, с его точки зрения, следовало читать вслух написанные слова.

— У Пресноводья дуб зеленый, златая цепь на дубе том, и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом…

— Здорово, — согласилась Уклейка. — А у нас на берегу дуб умирает. Соленая вода его губит…

— Идет направо — песнь заводит, налево — сказку говорит, — продолжал Коська. — Там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит… Вот, глянь!

Он показал Уклейке картинку.

— Да это же водяница! Только хвост тут при чем? Нет у нас хвоста… Другое племя, что ли?

— Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей… Ну, глянь, это же — болотные черти, наши, пресноводные!

Действительно, рожа на картинке, торчавшая из зарослей, здорово напоминала Янкину.

— Вот! И вот! И вот!.. — Коська тыкал пальцем в население Пресноводья, а Уклейка радостно соглашалась. Наконец и картинки, и слова кончились.

— Это — все? — разочарованно спросила она. — Мало…

— Нужно искать Пресноводье, — и Коська крепко задумался. — Где-то же оно есть? Тут мы не выживем.

— А вот водяной Перфил с семьей приспособились. Тетка Вимба видела — сперва соленую воду с пресной смешивали, так дышать учились, — сообщила Уклейка.

— А как именно они это делали? — заинтересовался Коська. — Ты не спросила?

Уклейка пожала плечиками.

— Ну, ладно, — Коська закрыл книжку и уложил в пакет. — Раз дядька Антип велел — поплывем узнавать. Где эти брошенные пятиэтажки?

— Как отсюда плыть — мимо замка, мимо понтона, который соленые водяные пригнали, до бывшей протоки и налево. Я издали только видела. Там как раз вода почти к окнам подступила, очень удобно…

— Удобно! Разве это вода? Только поверху плавай, а на дно не смей…

— Ну, Коська! — захныкала Уклейка. — Я, что ли, эту воду сюда нагнала?

— Поплыли к Перфилу! — распорядился Коська. Все-таки совесть у него была, и он время от времени болезненно осознавал свое безделье. Хотя в новом мире, который выстраивался в голове, Коська ждал для себя почестей.

Это был мир Пресноводья, в котором водяного, открывшего историческую родину по вдохновению и по книгам, сумевшего привести к ней сородичей, ждет слава и даже свадьба с лучшей из юных водяниц. Дальше свадьбы Коська пока не заглядывал.

Матерый водяной Перфил осваивал двухкомнатную квартиру на первом этаже. Хорошо в ней было то, что пол на два пальца уже покрыт водой, и уровень растет. Плохо — что вода соленая и дом уже основательно подмыт, того гляди — завалится. Но Перфил объяснил, что жилье это — ненадолго.

— Вот, казалось бы, что может быть глупее ванны? — рассуждал он, показывая этот действительно непонятный для водяных предмет. — Этих ванн тут — не счесть, и все их видели, и все мимо прошли, а я догадался! Берешь два ведерка пресной воды, одно — из-за окошка, смешиваешь…

Он поболтал в воде перепончатой лапой и шагнул в ванну. Затем лег лицом вниз и стал дышать. У него уже получалось неплохо, дышал долго, Уклейка с Коськой успели соскучиться.

— Вот и все, очень просто, — произнес Перфил, вставая на четвереньки. — Потом буду понемногу соотношение менять. Жена тоже учится, только у нее плохо подвигается, а Ракушка… Эх! Думал, палку сломаю об эту Ракушку! Она, мерзкая девка, что удумала? Я сказал — пока два часа не научишься в ванне дышать, никаких гулянок! Так она пресной воды напустила! Лежит, дышит! Ну, я ее отпустил, сам залез — а вода-то пресная!

— Сам-то ты, дядя Перфил, два часа смешанной дышать можешь? — спросил Коська.

— Нет, пока еще не могу, — честно ответил Перфил. — Но учусь! Потому что я подписал контракт.

— Кон-тракт? — повторила Уклейка. Столько незнакомых слов вошло в жизнь, что она от них прямо шалела. Это были те слова, которыми пользуются заморские женихи, и водяница не хотела выглядеть простушкой из захолустья. Пусть даже себе другого присмотрела, а все-таки…

— Да вот, на днях договорился на понтоне с агентом, контракт оформил, он дал подъемные, четыре ящика консервов, теперь нужно срочно готовиться к переплыву.

— Куда же ты собрался, дядя Перфил?

— А на Галапагосские острова завербовался рыбу ловить.

— Это где же?

— А сам не знаю, где-то посреди Океана. Так что срочно учимся дышать. Тут ведь все равно не жизнь! А научимся дышать — так нам всюду в Океане местечко найдется.

— Ты же там пресной воды вообще никогда больше не увидишь! — ужаснулся Коська.

— Ну и что? Были пресноводные, станем соленые! — бодро отвечал водяной. — Рыба ищет, где глубже, а водяной — где рыба. Тут ведь скоро зубы на полку впору будет класть, рыбка-то гибнет.

— А акулы?!

— Какие акулы? — Перфил заозирался. — Нет там никаких акул! Ты смотри, при жене только не брякни! Нечего бабу с толку сбивать!

Он вылез из ванны и зашлепал по комнатам — убедиться, что жена не слышала странного разговора.

— А может, там и нет никаких акул? — спросила Уклейка.

— Есть! — рявкнул Коська. — Я в книжке читал. Как пасть разинут — так вроде этой ванны, целиком всех заглатывают.

— Как же там соленые водяные-то живут?

— Не знаю!

— Ф-фу, пронесло, — сказал, заглянув в ванную, Перфил. — Поплыла за продовольствием. Вот тоже морока — я думал, поселимся мы тут, утром сунешь пятерню за окно, а в пятерне тут же тебе и рыбешка. Ага, разогнался… Вся рыба тут кверху пузом поплыла.

— От соленой воды, я же говорил! — воскликнул Коська.

— Никакая не соленая вода, а на железной дороге, на том берегу, где порт, вагоны с какими-то мешками стояли, в мешках — белый порошок, вот их размыло и рыба потравилась, — объяснил Перфил. — Далась тебе эта соленая вода! Ты начни понемножку привыкать — и сам не заметишь, как втянешься. Сперва на три ведра пресной — одно соленой, потом…

— Дядя Перфил, а где ты пресную-то воду берешь? — вдруг спросила Уклейка.

— Как это — где? Да из крана же! — и водяной показал, как именно он это делает.

— А где возьмешь, когда в кране кончится?

Перфил задумался.

— Не должна кончиться, — помотав башкой, сказал он. — Кран старый, надежный, водопровод в прежнее время строили, вода в нем будет всегда.

— А в самом деле, откуда в кране пресная вода берется? — Коська даже приоткрыл рот, как будто это помогало размышлениям. — Может, где-то есть подземные ключи?

— Про это и я слыхал — будто под землей озера имеются с хорошей водой. Да только кто туда за ними полезет? Раньше мелиораторы знаешь что делали? Бурили ар-те-зи-анс-кие скважины! — гордый, что может выговорить заморское слово, сообщил Перфил. — Прямо из тех озер вода наверх шла. Но как они это делали, мы уже не узнаем никогда…

— Так это же и есть Пресноводье! — завопил Коська.

— Какое тебе Пресноводье? — удивился Перфил, впервые услышавший изобретенное Коськой слово.

— Наша историческая родина! Вон она где! Вот почему ее на картах нет! На картах же — поверхность, а нам нужно вглубь!

Новый удивительный мир возник в Коськиной голове и тут же стал обрастать подробностями. Гигантские пещеры, прекрасно обустроенные, с нишами, со ступенчатыми спусками к воде; садки, в которые плескались не знающие солнечного света белые рыбины; ажурные мосты над озерами и протоками; вот только не знал еще Коська, чем эти пещеры освещаются, но вспомнил, как Родриго учил его разжигать костер, — и тут же по берегам подземных озер вспыхнули огни и осветили хорошеньких водяниц, качавшихся на ветвях белых, низко склонившихся над озерами, деревьев…

Интересно, что прежний мир, с дубом, лешим и следами невиданных зверей вдруг куда-то из головы подевался. И то — совместить эти два мира ни у кого бы не получилось, не только у Коськи. Вот один и растаял.

— Ну тебя, и с твоей исторической родиной вместе… Антипу кланяйся, Афоне тоже. Передай — как соберусь в дорогу, попрощаться приплыву. Эх…

Он махнул лапой и полез обратно в ванну.

— Что — эх? — спросила Уклейка.

— Эх — все равно ведь уплываю, так что — пропади оно все пропадом…

Перфил лег на пузо и стал громко, с бульканьем дышать.

— Дезертир несчастный! Пошли отсюда, — велел Коська сестренке. — Ну его к акулам…

— Типун тебе на язык! — огрызнулась сестренка. — Значит, кто не хочет с тобой искать Пресноводье — того уже и к акулам? Ты как знаешь, а я под землю не полезу!

Они вышли на лестничную клетку.

— Все-таки мелиораторы хорошие дома строили, — заметила Уклейка. — Вот бы его переволочь туда, где есть пресная водица, и жить всем вместе…

— Погоди галдеть… — Коська прислушался. — Тут еще кто-то есть, наверху…

— Ходит? — Уклейка попыталась уловить обычное шлепанье водяных, но вместо того был тихий, почти беззвучный скулеж.

— Живой кто-то! Пошли!

— Я давно щеночка хотела! — обрадовалась Уклейка.

— Дура, чем ты его теперь кормить будешь? Он у тебя лапы протянет!

Они, идя на голос, добрались до пятого этажа и толкнули подозрительную дверь.

— Здесь, что ли? — спросил Коська, входя.

— Вроде здесь…

— Сгиньте, пропадите, не пущу, — раздался тонкий голосок. — Мой дом! Уходите подобру-поздорову, пока я не озлился!

— Ты — кто? — озираясь, поинтересовался Коська. — Выдь, покажись!

— Показываться мне не положено.

— Домовой, что ли? — сообразила Уклейка. — Так нам — можно, мы — водяные!

Тот, кто выбрался из-за навесной панели парового отопления, ростом был с годовалого ребенка, но бородат, смахивал на большой ком серой пушистой пыли и, протягивая лапу для знакомства, выпростал ее из нескольких слоев драной паутины.

— Касьян, озерный водяной, — представился Коська. — Уклейка, сестрица моя. А ты кто таков будешь?

— Дементий.

Наступило молчание. Уклейка обвела взглядом разоренную комнату.

— Как же ты тут живешь, дяденька Дементий?

— Сам не ведаю. С голоду вон усох, покормить меня некому… У вас, водяные, корочки не найдется?

Еще совсем недавно Коська произнес бы гневную речь о тех простаках, кто по неразумию своему связался с мелиораторами. Но после всех событий он резко поумнел, хотя ум его развивался в каком-то странном направлении.

— Откуда, дяденька? Рыбки разве что?

Он достал из пакета жестяную банку и ловко вскрыл ее нарочно для того подпиленным когтем.

Дементий сходил на кухню, принес алюминиевыю гнутую ложку и дважды ею зачерпнул из банки.

— Благодарствую. Много ли мне теперь надо? Вот — доживаю, скоро совсем на нет сойду. Это что за рыбка?

— Нездешняя, тунец, — объяснил Коська. — А чего тебе на нет сходить? Перебирайся к нам, к водяным, как-нибудь прокормишься.

— Не могу, должен дом сторожить. А у вас и домов-то нет, одни подводные логова.

— Да он скоро рухнет и тебя придавит!

— Значит, такая судьба. И пусть придавит… Зажился я, детки. Всех хозяев проводил, один вот остался.

— Что же тебя хозяева с собой не взяли? — жалостливо спросила Уклейка.

— А позвать забыли. Или не умели? Меня же за собой позвать нужно на новое местожительство… А они не умели… Научить было некому… Вот я и остался…

— Ну так мы тебя зовем! — решительно сказал Коська. — У нас логово, будешь за хозяина, подкормишься.

— Не-е, я здесь — хозяин, — извиняющимся голосом прошептал Дементий. — У вас я нахлебником буду. Ступайте, детишки, не травите душу.

— Ну, как знаешь. Пошли, Уклейка, — Коська взял сестренку за руку и решительно повел прочь.

Ему нужно было тщательно обдумать теорию подземного Пресноводья…

Глава восьмая

Грабеж

Плывя обратно, вверх по течению, Коська и Уклейка с любопытством поглядывали налево — на острые, украшенные медными птицами, готические шпили старого города.

— Это петухи, — сказала Уклейка. — Харитошка туда ночью ходил — говорит, на улицах еще сухо, а в подвалах вода уже плещется.

Харитошка был молодой водяной, давний приятель, за которого, Уклейка, возможно, с горя пошла бы замуж, кабы не случился Родриго.

— А почему петухи?

— А у людей спроси. Их ведь не поймешь.

— Как же они в таких башнях-то жили, с петухами? Туда пока залезешь — проголодаешься.

Как всякий водяной, он не любил лестниц. И свое сегодняшнее восхождение в гости к Дементию уже считал подвигом.

— А может, и не жили вовсе? Может, это у них для красоты? — мечтательно произнесла Уклейка.

— Дом — для красоты? Ну, ты сегодня соленой водицы перебрала! Поплыли, а то еще до чего-нибудь додумаешься! — прикрикнул Коська.

Когда добрались до места, старших не нашли — у них вышло временное замирение с Панкратом, потому что объявились еще новоселы, молодые и горластые, грозились прогнать и Антипа, и Афоню, и всех, кто по соседству. Перекусили скромненько — консервами и перловицами, что насобирала с утра Уклейка. Потом пришел страшно недовольный Антип, ничего слушать не пожелал и завалился спать на мелководье. Коська сел чертить веточкой по мокрому песку Пресноводье в разрезе, долго прикидывал, на какой оно глубине и сколь велики должны быть на чертеже фигурки водяных, тут и Афоня заявился — со стороны протоки меж островами.

Коська рассказал Афоне про Перфилову затею с ванной.

— Я кое с кем посоветовался, — сообщил Афоня. — Не так все это просто. Думаете, это они над нашей декларацией о демелиорации слезу пустили? Нет, они просто сообразили, какая им от этого выйдет польза. Если загубить наши болота окончательно — мы становимся дармовой рабочей силой. За обглоданный рыбий хвост поплывем на Галапагосские острова, прямо акулам в зубы.

— Дядя Афоня! Да неужели у вас у всех тогда, на сплыве, мозги поотшибало?! — заорал Коська. — Мы-то с Уклейкой маленькие были, нас на сплыв не пустили, а вы-то все — уже матерые! Неужели трудно было глянуть чуть дальше собственного носа?

Афоня горестно развел лапищами.

— Всяк водяной задним умом крепок, — пожаловался. — Ты вон тоже тогда мелиораторов бить собирался, а теперь вот бегаешь с книжонками, Пресноводье какое-то выдумал! Нет на свете Пресноводья!

— Есть Пресноводье!

— Ну так покажи мне, глупому, где оно на карте!

Многое изменилось с той поры, когда сплыв созывали. Теперь в редкой семье водяных не было географического атласа, да и болотные черти тоже этой наукой сильно увлеклись. Вечерами, позвав гостей, ползали по цветным страницам когтистыми лапами, отмечали наступление моря на сушу, рисовали новые береговые линии — словом, как могли, не отставали от жизни.

— А на карте его нет! И быть даже не может, потому что оно под землей, — отвечал Коська. — Гляди, я нарисовал. Мы над самым Пресноводьем ходим и того не знаем. А оно — на глубине.

— Да ты свихнулся! — воскликнул пораженный догадкой Афоня. — Тебя к бабкам вести нужно, лечить! Надо же, додумался — Пресноводье у него на глубине! Этак и я тебе скажу, что Пресноводье — наверху, на высоте! Потому что оттуда дождь идет, а дождь — пресный!

— На высоте? — Коська задрал голову. — А точно! Только, дядя Афоня, как же мы оттуда в болота попали? Если оно под землей — мы через какую-нибудь дырку с исторической родины вылезли. А если наверху?..

— Свалились!!! — зарычал разъяренный Афоня. — И так тошно, а тут еще ты с ума сплываешь! Уклейка, поесть ничего не найдется?

— Да все уж подъели… — растерянно ответила Уклейка. — Ты верши не проверял?

— Пусто! А консервы?

— Кончились.

— Где же этого твоего женишка ненаглядного водяные змеи носят?

— Ты моего жениха, дядя Афоня, не тронь! — Уклейка поджалась и выставила острые коготки. — Я за него так тебя исполосую — потом бабка по чешуйке собирать да склеивать будет!

— Пошла, пошла, нечего! — отмахнулся от нее Афоня. — А ты бы, Коська, сказал дружку — пусть хоть мороженой рыбы притащит!

— Он и так только и знает, что рыбу нам тащит, — буркнул Коська. — А нам и отблагодарить нечем! Водяные, называется! Озерные хозяева! Раньше могли за услугу пудовой рыбиной отдарить, теперь — побираемся! Бабы витрины бьют, всякую дрянь с них хватают! Знаешь, почему все это?

— Потому что дураки! — сразу выпалил Афоня. — Это Панкрат всех с толку сбил — сплыв ему, декларация ему, демелиорация ему! А мы и поверили! Знаешь, что про него говорят? Что он с солеными водяными спелся! Что они его еще раньше прикормили, подкупили, что все это было заранее придумано, что даже декларацию ему из Океана прислали, а он только переписал своей лапой!

— И не лень тебе сплетни собирать, дядя Афоня?

— Сплетни? Передохнем тут с голоду — это уже не сплетни!

— Ты чего глотку дерешь, сосед? — раздался знакомый прокуренный голос.

Из воды неторопливо выходил Янка, держа в тощей лапе хвостатый узелок.

— Вот, навестить решил, гостинца принес, развязывай, Уклейка. Как вы тут? Обустроились?

— Обустроились! — взревел Афоня и вдруг стал тереть грязным кулаком глаза. Коська с Уклейкой переглянулись — водяной плакал настоящими слезами. Возможнл, даже солеными.

— Обустроились, как же! — выкрикивал он. — Антип никак бок не залечит, Панкрат его в драке помял, ребро сломал, не иначе! Этот вот — с ума сплыл, за исторической родиной гоняется! У меня от консервов изжога! Давлюсь, а ем, больше-то нечего! И ты еще с дурацкими вопросами!

— Ишь ты… — Янка покрутил своим аккуратным пятачком. — Надо же…

— Садись, дядя Янка, — по-взрослому печально сказала Уклейка. — Будь гостем. Мы зато костер разводить выучились.

— Да, это — достижение, — сказал Янка, и не понять было — похвалил или съязвил.

При Афониных воплях Антип спал — и не шелохнулся, а как прибыл Янка и стало тихо — тут он продрал глаза и сел.

— Ты, сосед?

— Я.

— Соскучился, что ли, старый пакостник? — недружелюбно спросил Антип.

— Выходит, что соскучился.

Антип подошел, уселся с ним рядом и облапил за плечи.

— Худо дело, сосед.

— Да уж вижу.

— Жрать нечего.

— Кабы знал бы — больше бы приволок.

— Вы, черти, хитрые — придумай что-нибудь!

— А чего тут придумаешь…

Уклейка развернула узелок — там оказались два карпа из рыбного пруда. Хорошие, толстые карпы, но если на едока по половине — только аппетит раздразнить.

Тут сверху раздался свист, это Родриго, шагая по мосту, подавал о себе весть.

— Уж не знаю, съедобно это вам или как, — сказал он, подходя к кострищу. — Совсем я в трубу вылетел, а стипендию еще на карточку не перечислили. Вот, хлеб, белый и черный.

— Ешь, сосед, — видя, что Антип наливается тяжким возмущением, поспешил посоветовать Янка. — Мало ли, что водяные отродясь печева не пробовали. Теперь время такое — не то что печево, а даже и молоко пить станешь с голодухи.

— Вам, чертям, проще, вы и ягоду, и грибы в лесу берете, — проворчал Афоня. — А у меня изжога… Если всю жизнь свеженькой рыбкой и раками питаться — это ж каково потом брюхо переучивать?

— Да нет у тебя больше брюха, — с сожалением заметил Янка. — Ты, гляжу, совсем помолодел…

— Тьфу! — буркнул Антип. — Срам смотреть! Что же это за водяной без брюха?..

Компания у костра затосковала.

— Пойду я, — сказала вдруг Уклейка. — Бабы витрину присмотрели, в ней много всякого добра. Далеко от берега, правда, а попробовать надо. Авось и успеем удрать. Меня в долю берут.

— Сиди! — Родриго припечатал ее рукой по плечу. — Я пойду.

— Куда? — спросил Антип.

— На рынок… — Родриго задумался и вдруг со знанием дела пощупал Афонин бицепс. — Дядя Афоня, а ты бы мог дверь плечом высадить?

— Невелика наука, — ответил за Афоню Антип. — Ты чего еще выдумал?

— Там рыбный павильон есть, он крайний, стоит почти что на берегу. И всякие киоски. Если взломать — много консервов взять можно… и рыбы мороженой…

— Много — это сколько? — спросил разумный Янка.

— Сколько унесем.

— А далеко ли от берега?

Родриго задумался.

— Там вообще-то два берега, один — речной, он подальше, а другой — городского канала, правда, он в этом месте не каналом, а как-то иначе называется. Этот — чуть ли не у самого входа, только трамвайные рельсы перебежать.

— Дверь, говоришь, взломать? — Янка усмехнулся. — Не валяй дурака, парень. Дверь я беру на себя.

— Ты с нами пойдешь, сосед? — спросил Антип.

— А куда ж я денусь? Это же пакость все-таки. Стало быть, по моему ведомству.

— И я пойду, — встряла Уклейка.

— Ты будешь стоять на атасе, — распорядился Родриго, и водяные недоуменно на него уставились, но болотный черт все понял.

— На стреме то есть, — уточнил он. — Ну так когда идем-то?

— Там в восемь вечера закрывают. Пока продавцы разгребутся, пока сдадут кассу… Раньше десяти там делать нечего. А лучше — в одиннадцать, — прикинул Родриго. — Вы хлеб-то ешьте, а то сил не будет.

Антип и Афоня молча жевали непривычными челюстями плохо пропеченный хлеб.

— Комом в горле стоит, — жаловался Коська. — Хоть пальцем его в брюхо пропихивай!

— Ешь, ешь! — прикрикнула Уклейка. — Добытчик! Меньше бы про Пресноводье рассуждал — может, какую рыбешку бы поймал!

К рыбному павильону центрального рынка отправились: водяные и черт — водой, Родриго — пешком. Встретились на набережной, и Родриго показал, как заплывать в канал. Там он спустился вниз и протянул руку Янке. Черт выскочил из воды на бетонный пандус и отряхнулся. Вдвоем вытащили более легкого Афоню, а он уж помог выкарабкаться Антипу. Уклейка осталась внизу.

У дверей павильона за работу взялся Янка. Пощупал дверную ручку, поковырял когтем в скважине, встал на цыпочки и пошевелил что-то этакое у косяка.

— Ты что, сигнализацию отключаешь? — удивился Родриго.

— Я пакость делаю, — коротко ответил Янка. — Должность у меня такая.

— Ты ему пакостничать не мешай, — прошептал Афоня. — Для него пакости — это как для нас рыбу ловить, сами не знаем, как оно на самом деле получается.

— Ну вот, — сказал Янка. — Готово. А теперь, соседи, живо, живо!

Все пятеро проскользнули в павильон, и Янка запер дверь.

— Ого! Это что же — соленые все нам прислали? А мелиораторы прячут и не отдают?! — изумился Коська.

Рыбы там было много и — разной. Свежую продавцы, правда, куда-то припрятали, но мороженая, соленая, копченая, а также всевозможные консервы, и в жестяных, и в пластиковых банках — все это было, лежало, стояло, громоздилось, лезло в глаза, одурманивало запахом.

— Тихо, тихо! — шипел Янка. — Тащите все к дверям…

Тут произошла склока — Антип выволок из кучи самую толстую копченую треску и вцепился в нее мертвой хваткой, когда же Афоня только протянул к нему руку — угрожающе зарычал.

— Да успеем добычу взять! — воскликнул Коська и оторвал зубами порядочный кус от шмата малосольной лососины.

— Змей вас побери, потом наедитесь! — Афоня, шарахнувшись от Антипа, кинулся к Коське, увидел внушительный кулак, опять поспешил к Антипу, услышал рык, плюнул — и, захватив охапку жареных, залитых желе миног, поволок их в угол — наслаждаться.

— Ну, соседи!.. — Янка так и встал в изумлении. — Совсем оголодали! Давай-ка, парень, работать. Бери ящик, тащи к дверям. Там соберем кучу — а потом быстренько к каналу перетаскаем и в воду покидаем.

Родриго взялся за работу. Скоро он с непривычки и от лихого темпа, заданного Янкой, взмок. А болотный черт орудовал тяжестями даже с каким-то неожиданным удовольствием. Его сухие лапки, казалось, должны были сломаться под весом ящиков, однако Янка тащил их, чуть ли не приплясывая. Скоро у дверей воздвиглась целая пирамида.

— Теперь бы выстроиться цепочкой — и в момент все перекидать, — мечтательно сказал Янка. — Куда это Антип подевался?

Куда подевался Антип — выяснилось слишком поздно.

Янка приоткрыл дверь — на улице было пусто, трамвая ни справа, ни слева не наблюдалось. До канала было метров двадцать, не более.

— Пошел! — он подтолкнул Родриго, тот схватил ящик в охапку и поспешил к парапету. Там он не догадался размахнуться — и консервы полетели не в воду, а на бетонный пандус, аккурат под парапетом, и загремели, разбегаясь в разные стороны!

— Уклейка, подбери! — крикнул Родриго и побежал за другим ящиком. Ему навстречу торопился Янка с двумя большими мешками, из которых торчали мороженые рыбьи хвосты. Все это отправилось вниз — Уклейка еле успела увернуться.

Когда водяные и Янка выбирались на пандус, им пришлось помогать. Уклейка взялась за бетонный край и поняла, что, пожалуй, выкарабкается сама. На всякий случай она подняла вверх мокрый палец и определила направление ветра. Ветер шел с моря — стало быть, гнал в устье соленую воду, вот уровень в канале и поднялся на сколько-то сантиметров. Уклейка без затруднения вылезла на пандус и стала скидывать добычу в воду.

Родриго приволок второй ящик, окликнул Уклейку, чтобы ненароком ее не задеть, сбросил консервы, обернулся — и увидел, что к дверям павильона подъезжает полицейская машина с мигалкой. Он так и окаменел.

Полицейские ворвались в павильон, зажегся свет — и тут же раздался звериный рев водяных. А из-за машины выскочил Янка и перебежал через трамвайные рельсы.

Водяной, тем более — успевший перекусить, один сильнее троих полицейских, но у тех все-таки огнестрельное оружие. К реву примешались человеческие крики, а потом грянули два выстрела.

— Ну, влипли! — прошептал Янка и, перегнувшись через парапет, приказал негромко:

— Уклейка, прихвати, что можешь, и — домой, домой! Не задерживайся!

— Дядя Янка, вода поднимается!

— Плыви, плыви, соседка!

— А мы? — с надеждой спросил Родриго. Он почуял в болотном черте боевого командира и очень этому обрадовался.

— А мы тут останемся. Надо же этих дураков вызволять…

— А как?

— Совсем ты, я гляжу, городской мелиоратор, — Янка оскалился, и Родриго впервые в жизни увидел его клыки, вроде кабаньих, только помельче. — Был бы деревенский — знал бы, как болотные черти водить умеют… Стой тут, жди, действуй по обстоятельствам. Нам главное — дураков в воду спровадить, дальше они и сами дорогу найдут!

Янка побежал, стуча маленькими копытцами, обратно к павильону и проскользнул вовнутрь. Еще через минуту там погас свет и опять взревели водяные. Очевидно, они в мраке прокладывали дорогу наружу.

Прозвучало несколько выстрелов подряд — и двери широко распахнулись. Вывалился кто-то большой, опять грянул выстрел — и большой рухнул на колени. Это мог быть только кто-то из водяных — и Родриго кинулся ра выручку.

— Нога! — только и прорычал Афоня. — К воде!

— Сейчас, сейчас!

Следом выбежал полицейский, он сразу не заметил Родриго, а когда заметил — лучше бы помолчал.

— Мать-перемать, негр!

Тут он и пропустил хороший удар ногой в челюсть — и табельный пистолет не помог. А Родриго подхватил Афоню под мышки и помог встать на одну ногу, левую, — в правой сидела пуля.

Дальше было, как в кино — из дверей с такой легкостью, словно он был надувной, вылетел еще полицейский. Долетел он до трамвайных рельсов. Так им запустить в ночное небо мог только разъяренный Антип. Сам же он появился в дверях задом наперед — попытался вытащить целый поддон на колесах, груженый рыбой, но поддон застрял.

Надо полагать, Антип сдуру загородил добычей дорогу Коське и Янке. В павильоне опять началась стрельба. И тут же на углом завопила полицейская сирена. Очевидно, патруль, не справившись с водяными, вызвал подмогу.

— Афоня, миленький, скорее! — умолял Родриго, но как водяной ни опирался о его плечо, прыгать ему было несподручно.

Спасло их Уклейкино любопытство. Услышав шум, она не утерпела и поднялась по пандусу наверх. Тут и увидела, как Родриго мучается с Афоней. Водяница подхватила раненого с другой стороны, и они вдвоем чуть ли не на весу потащили его вниз, к воде. Нижнюю часть пандуса уже заливало.

— Ну, дядя Афоня!

Он шлепнулся в воду.

— И ты! — Родриго бесцеремонно столкнул в канал невесту и опять побежал к павильону. Там уже стоял второй полицейский джип, только-только подкатил.

Пока Родриго думал, что бы тут сделать «по обстоятельствам», джип вдруг встал на дыбы и задом наперед поехал к каналу.

— Дядя Антип! — завопил Родриго, и тут же раздались крики в машине.

Одновременно поддон, которого Антип не смог вытащить, вдруг словно бы сам собой вылетел из дверей. Это его выпихнул обезумевший от паники Коська и сам выскочил следом. Но Коську никто не преследовал, и водяной, успев подхватить с поддона какие-то коробки, поспешил к каналу.

— Стой! — Родриго перехватил его. — А дядя Янка?

— За него не волнуйся! Он же — матерый пакостник! Он им знаешь как глаза отвел?

В павильоне еще несколько раз выстрелили.

— Он им как водяной показался, росту себе прибавил! Они ему в голову палят, а головы никакой нет, он же внизу, — сумбурно объяснил Коська.

В этот миг дверца джипа открылась и оттуда выскочил человек в форменной куртке и с дубинкой.

— Дядя Антип! — хором заорали Родриго и Коська.

Водяной неторопливо завалил машину набок и встал против этого человека, огромный и яростный.

— Поломаю! К змеиной бабушке!

Человек шарахнулся.

— В воду, в воду! — закричал, подбегая, невесть откуда взявшийся Янка. — Все в воду! Они там по рации подкрепление вызвали!

Родриго, не соображая, побежал вместе с водяными по пандусу и оказался по щиколотку в воде. Тут он невольно притормозил.

— Прыгай, прыгай! — велел Янка.

— Ледяная!..

Тут Антип схватил Родриго под мышку и вместе с ним плюхнулся в воду.

— Уходим, уходим! — Янка последним оставался на пандусе, скакал и казал полицейским длинный нос. Потом он красивым прыжком, долетев чуть ли не до другого берега канала, нырнул.

И вынырнул, отплевываясь, отфыркиваясь, тряся башкой.

— Змеиный хрен, соленая!

Вода прибывала, заливала стоящие на пандусе машины, и полицейские наконец осознали — опасность грозит не столько рыбному павильону, сколько всему городу.

Тут уж было не до водяных…

Глава девятая

Эмигранты

Вера Федоровна теперь проходила мимо магазинов, даже не глядя на витрины. За всякой мелочью она пешком ходила на рынок — там все же было дешевле. И то, что многие витрины были забиты фанерой, вызывало у нее определенное злорадство.

Она доподлинно знала, кто именно бил камнями стекла и выгребал что попало, пусть даже совсем окаменевшее от старости продовольствие. Но молчала, когда при ней женщины обсуждали этот животрепещущий вопрос, восхищаясь отвагой неведомых полуночниц. Вера Федоровна не хотела, чтобы ее приняли за полоумную. Все-таки репутацией она дорожила.

И только сыну сказала как-то, что все не так просто. Это когда в газете поместили снимок — странные, разлапистые, веерообразные следы. Пресса ломала головы — кто же это такой лапчатый вляпался в майонез? А Вера Федоровна и не сомневалась…

Идти до рынка — час, а с рынка — полтора, потому что с кошелкой и с отдыхом, трамвай же — не по карману. На трамвае она разве что ездила на «работу» в бассейн. А сына посылать на рынок опасалась — того гляди, последние деньги изведет на дешевую водку. Теперь, правда, стало чуть полегче — весна, меньше платить за отопление. И по дороге можно было приятно подумать даже о такой роскоши, как пара новых колготок, прошлогодние расползлись вдрызг, и не сыновние же джинсы в ее-то годы натягивать на задницу. Но, с другой стороны, если так пойдет дальше, летом придется ходить или в резиновых сапогах, или вообще босиком, вода-то все прибывает…

Дома Веру Федоровну ожидал сюрприз.

В прихожей стояли две пары высоких сапог, одна — тридцать девятого, другая — сорок восьмого размера, настоящие рыбацкие бахилы, которые пристегиваются к поясу особой резинкой. Смех смехом — но, того гляди, и пригодятся.

А на кухне сидели за столом и пили чай, дожидаясь ее прихода, сын Вовка и его подруга Танюха.

Танюху Вера Федоровна почти что одобряла, желая, естественно, большей покорности и согласия со всеми своими взглядами и предложениями. Когда начался их роман, когда Танюха повадилась ночевать у Вовки, Вера Федоровна забеспокоилась — непонятно, что за баба, иногда и поддать может неплохо, и еще старше сына. К тому же, Танюха вызывала у нее вполне естественную бабью зависть: гораздо моложе, здоровая и РАБОТАЕТ за деньги, с точки зрения обнищавшего человека — неплохие деньги, даже вот за квартиру платит. Поэтому сперва Вера Федоровна всяко ей показывала, что и не таких обламывала.

Однако у Танюхи хватило ума шибко не противоречить, и они понемногу притерлись. Более того — Вера Федоровна обратила эту внебрачную связь себе на пользу. Когда она во дворе останавливалась пообщаться с такими же бабушками, речь шла главным образом о том, чьи дети сколько зарабатывают да что себе купили. Бабки выхвалялись без зазрения совести. До Вовкиного романа Вера Федоровна таких светских бесед избегала — что, в самом деле, купит безработный мужик, кроме пакета картошки, и то — на мамкину пенсию? Теперь же и она могла похвастаться: молодые стол привезли, молодые новый телевизор поставили. Конечно же, и стол не был куплен, а просто Танюха забрала его у подруги, которая меняла всю мебель на кухне, и телевизор был примерно такого же происхождения. В тех же беседах Вера Федоровна уже не боялась хвалить сына, потому что на едкие замечания по поводу его затянувшейся безработицы наладилась отвечать в том смысле, что мужик он тем не менее хороший, вот ведь и Танюха за него как держится!

Так вот, эта парочка пила чай с пирожками, купленными Танюхой, но вид имела смурной. Вера Федоровна поняла — неприятности!

— Такое дело, мать, — сказал Вовка. — Сама видишь, нам тут ничего не светит. Танюха была на фирме, вот документы…

Он показал разложенные на столе анкеты.

— Это что? Я и не пойму…

— И не надо — там все равно по-английски написано, — утешил мать Вовка. — Хотим мы с Танюхой ехать в Канаду.

— Куда?..

— В Канаду, — сказала Танюха. — Там нужны рабочие профессии. А я и сборщицей была, и монтажницей, Вовка шоферить будет, там в северные районы шофера требуются. Только надо поспешить — старше сорока пяти не берут.

— Да вы сбесились, — убежденно сказала Вера Федоровна. — Какая вам Канада?! Это же сколько денег за билеты уйдет? А дети?

— А детям здесь все равно не житье, — ответила Танюха, уже все решившая за своих, сына и дочку. — В Канаде они нормальное образование получат, язык выучат.

— Ты, мать, не бойся, я тебе деньги высылать буду, — пообещал Вовка. — За квартиру расплатишься… Сколько можно на твоей шее сидеть? Только бы получилось…

А по лицу было видно: ну, кому, на фиг, через полгода нужна будет эта квартира в умирающем городе? Про нее все забудут — и можно будет, наверно, жить, никому и ничего не платя…

— Вера Федоровна, — поняв, что окаменевшее лицо полусвекрови ничего хорошего не сулит, заговорила Танюха. — Здесь-то мы чего забыли? Здесь же болото стоячее! Как ни бейся — только на прокорм и заработаешь! Я это пальто уже шестой год ношу! А дальше что? Нищета? Там вкалывать надо по-черному, так ведь и деньги платить будут! Возьмем кредит, купим квартиру, дети в школу пойдут… Вздохнем свободно…

— Здесь же дышать нечем! — выкрикнул Вовка.

— Там тебе будет, чем дышать?!

— Будет!

— Вы на себя посмотрите — кому вы там нужны?! — Вера Федоровна дала волю языку, отпустила себя на свободу — и дикий страх нищего одиночества завопил, заорал, закаркал. — Ты же старая баба, Танюха, тебе же сорок четыре скоро! Кто тебя там на работу возьмет! Там молодые нужны! А ты совсем про свой желудок забыл? Там лекарства дорогие!..

— Хочешь сказать, здесь — дешевые? — огрызнулся сын.

— Так я же и говорю — до сорока пяти люди нужны! Рабочих профессий — выкрикнула Танька. — Я еще успеваю! Хоть на старости лет по-человечески поживу, детей на ноги поставим! Ленке шестнадцать — не хочу, чтобы она на панель пошла, не хочу, слышите, не хочу!!! Да, я знаю — на это деньги нужны! Квартиру продам, все продам — только бы отсюда убраться!

— Дурочка моя, там же все другое! — Вера Федоровна испугалась, что переборщила, и вздумала пронять полуневестку лаской. — А как не приживешься? Обратной-то дороги уже не будет, миленькая! Там с рождения надо жить, чтобы все ладилось, а вы — чужие…

— Вот и хорошо, что обратной дороги не будет, — тихо сказала Танюха. — Вот это как раз и хорошо…

Вера Федоровна поняла, что жизнь кончилась.

Сын молчал, смотрел в пол, и у нее уже не было больше этого сына…

— Ну, хорошо, — покорно сказала она. — Покупатель-то на квартиру есть?

— Через маклера найду.

— Облапошит. Половину денег себе заберет, — со знанием дела предрекла Вера Федоровна.

— Пускай — лишь бы скорее отсюда убраться. А до Канады вода еще не скоро дойдет, там на востоке горы.

— Вот, — оказалось, на подоконнике лежал атлас, и сын пальцем показал эти самые Скалистые горы и даже город Доусон-Крик.

Потом они с Танюхой ушли к ее подруге — учительнице английского, чтобы она помогла правильно заполнить анкету.

Вера Федоровна посидела — без единой мысли в голове, кстати, — потом начала двигаться. Руки сами выключили огонь под чайником, сами открыли и сполоснули термос.

Осознала свои движения она уже одетая-обутая, у порога.

Так получалось, что она опять ехала в бассейн, где прибиралась совершенно без всякого вознаграждения, потому что Портновский, как раз в эту минуту подлетавший со всем семейством к канадскому городу Калгари, напрочь забыв про оставшиеся у уборщицы ключи. Но некоторая польза от бассейна все же имелась — Вера Федоровна приспособилась там мыться, чтобы дома поменьше платить за горячую и даже холодную воду. Поэтому в сумке всегда были и полотенце, и бельишко, и даже тапочки, а мыло с мочалкой она держала в СВОЕЙ подсобке. Она даже прихватила в женской раздевалке банку, где оставалось шампуня еще на две головомойки.

Да и куда было ей деваться вечером — семидесятилетней бабке, осознавшей свое безнадежное одиночество? Лучше уж туалеты драить, чем дома в подушку реветь.

Примерно в половине первого, когда она проводила обязательный, но уже никому не нужный обход, возле служебного входа поднялась возня.

Вооружившись шваброй, Вера Федоровна пошла разбираться.

— Открывай, крещеная душа! — послышался знакомый бас. — Только скорее!

Вера Федоровна отворила — и в коридор ввалилась странная компания. Сперова Антип внес окоченевшего Родриго, потом Коська втащил скачущего на одной ноге Афоню, последними вошли Уклейка и Янка, нагруженные выше меры продовольствием.

Увидев Янку, Вера Федоровна невольно перекрестилась.

— Да ладно тебе, крещеная душа, — сказал черт. — Не бойся, свои…

— Горячую воду врубай, живо! — приказал Антип. — Нужно этого горемыку срочно отогреть! Прямо кипяток врубай! Раздевай его, Коська! А ты, дура, отвернись! Мужик все-таки!

Это относилось к Уклейке, которая норовила оказаться поближе к жениху.

То, что сами водяные, да и болотные черти, ходили без штанов, слабый болотный пол не смущало — у чертей, где положено, длинная шерстка, у водяных — особые водоросли дыбом, так что срам прикрыт. Но насчет людей Антип знал — у них все на виду, и полагал, что дочке раньше времени на эти дела таращиться незачем.

— Сюда, сюда! — засуетилась Вера Федоровна, ощутив неожиданную радость — вот ведь и она кому-то понадобилась. — Направо и еще направо, сынок!

Сынком она назвала Коську, который, прислонив Афоню к стенке, подхватил Родриго.

— Да на нем же все ледяное! — закричала Уклейка. — Коська, ты хоть куртку с него сними!

— Там, там, в душевой! — оборвала ее Вера Федоровна. — А ты, Антип Батькович, в МОЮ подсобку ступай! Там термос с кофе на столе, отхлебни, согрейся!

В душевой она зажгла свет и тут же включила все души — чтобы поскорее набралось горячего пару. Коська меж тем выпростал Родриго из куртки и маялся с молнией штанов. Таких тонкостей его толстые и когтистые пальцы не разумели.

— Дай-ка я… — Вера Федоровна раздела парня, как маленького. — Под душ его умости, видишь, тут вроде корытца! Сток заткни — пусть он греется!

Попав под кипяток, Коська взвизгнул.

— Ничего, терпи, жив останешься! — прикрикнула на него Вера Федоровна и не пошла — побежала в подсобку.

Там Янка уже колдовал над Афониной ногой, нажимал и так, и сяк, выгоняя застрявшую пулю, бормотал на неизвестном языке и сплевывал то направо, то налево. Антип и Уклейка уважительно переглядывались.

— Что значит грамотный пакостник… — сказал Антип. — Такой нигде не пропадет!

— Где это его? — спросила Вера Федоровна.

— Павильон брали — ну и лопухнулись… — Родриговыми словами объяснил Антип. В подробности углубляться не стал — они были для него позорны и неприятны.

Вместо того, чтобы брать все, что кучами навалено в торговом зале, Антип рванулся в запертую дверь, решив, что там, за дверью, непременно будет свежая рыба. Пока выбивал — и затронул, сам того не ведая, сигнализацию. Расхлебывать же его глупость пришлось всей ватаге.

— Чего они тебя пакостником-то зовут? — обидевшись за черта, спросила Вера Федоровна.

— Так пакостник и есть, — мелко дрожа пальцами вокруг раны, отвечал Янка. — Заморочить, с дороги сбить, перепугать — тут я мастер… Ага! Вот она, змеиная зараза…

Пуля выскочила прямо вверх, и он ловко ее поймал.

Вошел Коська.

— Крещеная душа, у тебя тряпицы большой не будет? — спросил он Веру Федоровну. — Завернуть, растереть…

Она достала из кошелки полотенце, ахнула и полезла под стол, где в ящике лежал старый, Вовкин ровесник, уже драный, СВОЙ пододеяльник, принесенный на тряпки.

— Бери, заверни его, веди сюда, будем горячим отпаивать!

Когда Родриго, замотанный в пододеяльник и ставший более похожим на негра, чем настоящий камерунский житель, вошел, Уклейка бросилась к нему и стала хватать за руки.

— Ну, как, согрелся?

— Согреться-то согрелся. Хорошо, что вы догадались меня сюда притащить, а не на остров, под телебашню. Там бы точно сдох!

— Как ночью домой-то добираться будешь? — спросила Вера Федоровна. — А то — тут ночуй! Я тебе диванчик покажу, штору с окна снимешь, укроешься, но потом чтоб обратно повесил.

— Домой… Менты меня срисовали. Они теперь сделают фоторобот, — хмуро сказал Родриго. — Меня узнают. Не так много в городе негров, которые карате занимаются… Домахался…

— Куда же ты пойдешь? — растерялась Вера Федоровна. — Хочешь — у меня поживи!

— Так все равно же на улицу выходить придется…

— Такое вот дела, крещеная душа Вера Федоровна, — сказал Антип. — Не жизнь нам тут. Убираться надо… Ничего хорошего — соленая вода еще выше поднялась, жрать нечего…

— В Пресноводье! — решительно вставил Коська.

— Куда же, некрещеная душа Антип Батькович? — горестно спросила Вера Федоровна. — Где тебя ждут? Кому вы, водяные, нужны? Не в Канаду же?

Тем временем Янка перевязал Афоне ногу и тоже подсел к столу.

— А что, крещеная душа Вера Федоровна, люди только в Канаду убираются, или еще куда? — спросил он.

— Канада-то далеко. А я, были бы деньги, на родину бы поехала, в Псковскую область. Там бы домик купила, козочку завела…

Она уже выстраивала в мечте свою будущую жизнь без сына — его в домик с козочкой и калачом теперь не заманишь, у него — Танюха и Канада!

— Псковская область — это же к востоку? — поинтересовался Афоня.

— К востоку, больше ей быть негде, на западе-то — одна вода, — подтвердил Янка.

— Меня туда маленького возили, там дедова родня, — добавил Родриго. — Мы в лес ходили по чернику, а осенью там клюкву собирают. До туда километров четыреста будет…

— Так там что же? БО-ЛО-ТА?!? — грозным басом пророкотал Антип.

— Болота! Пресные! — завопил Афоня. — Коська, так вот же оно — твое Пресноводье!

— Никакое не Пресноводье — и туда соленая вода придет, — возразил упрямый Коська. — Пресноводье — под землей… наверно… На земле его уж точно нигде нет…

— А дуб? Дуб тоже под землей? — спросила Уклейка. — И златая цепь на дубе том?

Коська мучительно задумался.

— Надо же — еще где-то пресноводные болота уцелели! Совсем рядом! И реки! И озера с рыбкой! — вскрикивал Афоня. — Они — там! А мы — тут! Как дураки последние!

— Нишкни! — приказал ему Антип. — Тебе волю дай — ты и тут декларацию писать примешься.

— Тут-то зачем декларация? — удивился Афоня. — Собираться надо — да и перебираться!

— А затем, что там-то как раз мелиораторы живут! И до сих пор, поди, болота понемногу осушают!

Наступила тишина.

— Туда так просто не попадешь. Там же как раз граница проходит, — первым заговорил Родриго. — А мне виза нужна, я же — титульная нация, коренное население… по матери…

— Ты?!? — Вера Федоровна даже руками замахала на эту черномазую физиономию.

— Я…

— Надо же!..

— Подумаешь, мелиораторы… — глядя в пол, произнес Афоня. — Уживемся с мелиораторами… Была бы пресная водица, а места, поди, всем хватит…

— Значит, собираемся, — постановил Антип. — До границы, наверно, болотами дойти можно, а через нее как? Крещеные души, кто видел — как эта самая граница выглядит?

— Да никак она не выглядит! — Родриго даже развеселился. — Где лес — там просека и столбы, а где болото — я даже не знаю. На дорогах с одной стороны — пограничники, и с другой — пограничники, таможня, документы проверяют.

— Водяному документы не полагаются! — радостно сообщил Афоня. — И это — все? Стенки нет? Рва там, палисада?

— Кто ж тебе на болоте ров копать будет?! — возмутился такой радостной дурью Антип. — Уцелел, пулю из тебя добыли — ну и помалкивай! Сплыв! Декларация! Вот, крещеная душа Вера Федоровна, все и решилось. Прямо от тебя в путь и двинемся, только подкормимся чуток.

— Коли так — счастливого пути, Антип Батькович, — печально сказала Вера Федоровна. — И вы вот меня все покидаете…

Тут-то она и заплакала — понятное дело, от обиды на сына, но про сына никто не знал да и не узнал бы, ей было стыдно признаваться, что родное дитя ее бросило и навеки улетает в Канаду. Материнская гордость не дозволяла, чтобы чужие плохо про дитя говорили, хоть бы оно того сто раз заслужило, потому что дитя — СВОЕ.

— Да что ты, в самом деле, крещеная душа? — растерялся Антип. — Что ты сырость разводишь? А хочешь — давай с нами!

— А в самом деле, крещеная душа, чего тебе оставаться? — спросил Коська. — Все вместе и уйдем.

— Я по болотам не пройду, родненький, — ответила она.

— А мы тебе плотик собьем!

— И то. Собирайся, — приказал Антип.

Она вытерла слезы, подумала и решилась.

— Так я уж и собралась, некрещеная душа Антип Батькович! Вся я тут!

— А пожитки? — строго спросил водяной.

— Сколько тех пожитков!

И впрямь — из носильных вещей дома оставалась одна ненужная рвань, за эти годы Вера Федоровна совсем обносилась. А домашние вещи она вмиг и навсегда решила оставить сыну. Ему в Канаду лететь, билет дорого стоит, может, что и удастся продать?

— На озере я лодки видел, — сообщил Афоня. — Мы тебя на лодке повезем. а потом уж сколотим плот. И насчет имущества не волнуйся — кругом брошенные хутора, подплывем — и целое приданое тебе соберем!

— Так что же — прямо сейчас? — вдруг усомнившись, что все это происходит наяву, спросила Вера Федоровна.

— А чего ж! Запирай свой бассейн, кидай ключи в воду — и поплыли! Ему вот тоже оставаться нельзя — а все из-за нас… — Антип похлопал Родриго по плечу. — Ведь не миновать плот сколачивать — так не все ли равно, на одного или на двоих?

Родриго о таком способе эмиграции и не помышлял, открыл было рот — но прохладная ручка тотчас же пришлепнул губы, коготки чуть кольнули черную щеку. Таким образом Уклейка уберегла его от какой-нибудь умной глупости, способной рассердить батьку. Водяница, как умела, боролась за свою свадьбу и, кажется, почти победила.

— Разумно рассудили, — наконец подал голос Янка. — Ну что же, соседи, счастливого плавания!

— Разве не проводишь? — спросил Афоня.

— Провожу, да и вернусь.

Но болотный черт явственно загрустил. Он достал тщательно упакованную в полиэтиленовый пакет трубку, сел в углу и закурил, всем видом показывая — собирайтесь куда хотите, я вам тут не советчик, я так — проводить пришел…

— А как же с Дементием быть? — спросила Уклейка. — Он же с голоду помрет!

— По дороге и Дементия прихватим, — пообещал Антип. — Если согласится.

Афоня пробовал было похромать за лодкой, но дырка в ноге сильно мешала — он объяснил Коське, где эту лодку видел, и водяной довольно скоро пригнал ее к спорткомплексу. Надо сказать, Вера Федоровна очень вовремя собралась в дорогу — вода, которую этой ночью ветер нагнал в устье, через монашескую протоку поднялась и в озеро, если бы не водяные — утром уборщице пришлось бы выбираться отсюда вплавь.

Перенесли в лодку припасы и все полезное, что удалось взять в бассейне, включая поплавки, которыми были разделены дорожки. Антип решил, что для плота пригодятся.

Чтобы забрать Дементия, нужно было переправиться через реку. Вера Федоровна с Родриго сели в лодку, водяные и Янка поплыли сзади, толкая ее, — так и прибыли к пятиэтажкам. Жалостливая Уклейка поднялась наверх, но вскоре спустилась.

— Я его звала, звала — даже не показался! Говорит — неправильно все это, ему к водяным идти не положено.

— То есть, зовете неправильно? — уточнил Янка.

— Да все ему, старому дураку, неправильно! — возмущенно завопил Коська. — Змей бы его побрал! Так ведь и помрет с голоду!

— Домовые — они такие, — согласился Янка. — А, может, и не стоит ему перечить? Чего его, старого, тащить непонятно куда? Если он твердо решил помереть?

— Домового позвать не умеете? — подала голос Вера Федоровна.

— А точно, его же человек звать должен, — сообразил Афоня. — Крещеная душа, а ты — умеешь?

— Слова-то знаю, а получится ли — Бог весть… Ни разу не пробовала.

— Ты что же, без домового весь век прожила? — спросил Антип.

— Да все как-то обходилась… — Вера Федоровна потупилась. — А слова сказать могу. Только послушает ли? Может, его раньше другими словами уговаривали?

— Надо попробовать, — на правах старшего постановил Антип. — Что тебе нужно?

— Горшок с угольями, — подумав, вспомнила Вера Федоровна. — А больше, поди, ничего.

— Ну, горшок тебе Коська раздобудет, угольев Янка нажжет. Ну, живо! — прикрикнул Антип на племянника, и тот пошлепал по лестнице заглядывать в брошенные квартиры.

Раздобыл он именно то, что требовалось, — не какую-нибудь эмалированную кастрюльку, а доподлинный закопченый чугунок. Янка в это время прямо на полу чьей-то бывшей спальни возился с костром — болотные черти часто огнем пользовались, водяные же его до сих пор побаивались — да, правду сказать, и без него отлично обходились, если бы не Родриго — и на острове бы костра не жгли.

Вера Федоровна и Родриго ждали в лодке, Афоня висел на борту — в воде нога болела меньше.

Антип не вышел, а выплыл из подъезда.

— Ты, крещеная душа, туда так просто не заберешься, ну-ка, садись на закорки!

Он внес Веру Федоровну в подъезд, поднялся повыше и осторожно спустил ее на ступеньки. Тут же вышел и Янка с угольями.

Вера Федоровна с горшком поднялась с передышками на пятый этаж.

Окончательно решив помирать, Дементий запер дверь — чтобы не помешали. Антип высадил дверь плечом и галантно пропустил Веру Федоровну вперед. Она встала в прихожей, держа перед собой чугунок обеими руками, и заговорила нараспев:

— Дом-домовой, пойдем со мной, веди и домовиху-госпожу, как умею, награжу!

Газета, плоско лежавшая на полу, зашевелилась, из-под нее выставилась изможденная мордочка.

— Кто зовет-то? — прошелестел старческий голосок.

— Крещеная душа зовет, — строго представилась Вера Федоровна. — Собирайся, дедушка, ты теперь МОИМ домовым будешь.

Антип только крякнул — как же эти бабы даже в самых скверных обстоятельствах норовят обзавестись СВОИМ хозяйством…

— Вот это правильно… — Дементий, завернувшись в газету, встал. — Пойду я тогда. Забирай.

— Полезай, что ли? — опустившись на корточки, Вера Федоровна поставила перед ним горшок.

— Да ты, глупая баба, с ума, что ли, сбрела? — напустился на нее вмиг утративший предсмертную кротость Дементий. — Ты меня уморить решила?

— Так положено же!..

— Обряд такой — с угольями звать! А ты сдуру решила, что я в горшок полезу?!

И он, влача за собой газету, гордо вышел из квартиры первым, а Антип с Верой Федоровной, почему-то на цыпочках, за ним.

— Ну, скандалист… — пробормотал Антип.

— Строгий, — одобрила Вера Федоровна. — Такой за порядком ух как смотреть будет.

— С таким не пропадете, соседи, — подвел итог Ягка.

Эпилог

Ранним-ранним утром из тумана вышла странная процессия. По пояс в воде шли по уши заляпанные грязью Антип, Коська, Уклейка, Янка, поперек груди у всех были брезентовые лямки. За ними плыли гуськом два плота, а на плотах громоздилось вроде как по небольшому стожку. Однако если приподнять сухие ветки и прелое сено, то можно было увидеть лица Веры Федоровны, Родриго, Дементия, Афони. Места было совсем мало, поэтому сидели, тесно прижавшись и держа в обнимку узлы с сумками.

— Кажись, миновали, — Антип огляделся по сторонам. — Граница, граница! А вот прошли — и не заметили. Ну, стало быть, ребята… ну…

— Стало быть, вот мы и дома, — сказала Уклейка и поправила лямку. — У кого там карта?

— Если никуда не сворачивать, то часа через два выйдем к дороге, а оттуда уже озеро Высокое близко, — сверившись с компасом, сказал Родриго. — За Высоким опять болота и озеро Буковец. Дядя Антип, дай, я тоже впрягусь! Теперь уже можно.

— Ну, давай, — позволил Антип.

Для переплыва государственной границы нарочно выбрали место поглубже, чтобы не шлепать, а именно плыть, притом плыть бесшумно. При малейшем шорохе водяные и Янка с головой уходили на глубину, отсиживались там минуты по три-четыре, человеку такого бы просто не выдержать. Люди же старались не дышать на своих плотах, притворявшихся плавучими островками. Только теперь отважились пошевелиться и заговорить.

Родриго соскочил в воду и снял лямку с Уклейки.

— Теперь моя очередь. А ты на плот полезай.

— Еще чего!

— Хватит миловаться, — одернул их Антип. — Нам еще брести тут и брести…

— И верно, сосед, — сказал Янка и скинул лямку. — А мне возвращаться пора. Вон как далеко вас проводил, пора и честь знать.

— Ты куда это? — изумился Антип. — Куда собрался?

— Домой, — просто ответил Янка. — Дом у меня там. Негоже бросать. Мы, болотные черти, хоть и пакостники, однако — дом все же…

— Дом? Нет теперь у нас домов, ни у кого! Бездомные мы — и водяные, и болотные черти! — напустился на него краснобай Афоня. — Вот наши дома!

И потыкал пальцем в плот.

— В Пресноводье наши дома, — добавил Коська.

— Вот именно — в Пресноводье! — неожиданно согласился Афоня. — Вот где мы теперь поселимся — там нам и будет Пресноводье. А другого не будет! Ни внизу, ни наверху, ни с дубами, ни с котами!

— Ты декларацию напиши, — посоветовал Антип, в котором от перенесенных бедствий тугоумие как-то съежилось, зато пробудилось ехидство.

— Дядя Янка, давай лучше с нами, — попросила Уклейка. — Мы к тебе привыкли, да и ты к нам привык.

— Вам — на новом месте обживаться, с людьми ладить, с тамошними водяными, а я ведь только пакости строить могу, все вам загублю. Нет уж, я лучше домой вернусь, — сказав это, Янка усмехнулся, смешно скривив пятачок.

— И что ты там, дома, делать собрался? — строго спросил Антип.

— А что раньше делал — пакостничать.

— Кому?!? Люди уйдут, водяные уйдут — сам себе пакостничать будешь, что ли?

— Выходит, что так…

— Да чего ты его, дурака, слушаешь?! — воскликнул Афоня. — Раз мы сами себе Пресноводье, то без него нам никак нельзя. Коська, помнишь — в книжке ведь и его поганая рожа имеется!

— А то! — обрадовался Коська. — Раз ты, дядя Янка, в книжке нарисован, то, значит…

И не договорил.

Потому что Антип, не желая тратить время на препирательства, просто-напросто взял болотного черта под мышку и снова налег грудью на лямку, на обращая внимания на его полупридушенный писк и брыканье копытами.

— Вот доберемся до озера, местному дедушке поклонимся, он нам какой-никакой бочажок выделил, народишко скинется на первое обзаведение… — проповедовал Афоня с плота. — Хозяйство заведем, я, может, на речку Цаплинку работать наймусь, Вера Федоровна домом править станет, ты, Уклейка, дитя растить, тебе, Янка, невесту посватаем… Ничего! Справимся! В пресной-то водице!..

Плоты сдвинулись с места, и эмигранты под легкий плеск, под бурные восторги Афони и под Янкин прокуренный писк, побрели дальше, в незнакомый край, к неведомым озерам и болотам, — возможно, и впрямь туда, откуда они когда-то однажды появились…

Халява

* * *

— Какая ж это сволочь камень в вентиляцию сбросила? — ворчала Матрена Даниловна. — Это ж до чего дожиться нужно, чтобы камни в вентиляцию спускать?! Вот теперь трубочиста вызывай, деньги ему плати, чужого человека в квартиру впускай… Непорядок, ой, непорядок…

Она положила у ног узелок, встала, как положено, руки в боки, глаза в потолоки, и заговорила нараспев:

— А чтоб у тебя, у ирода, руки, которыми ты оный камень в оную вентиляцию сбросил, болели да не переставали, сохли, да не отсыхали, ногтееда их крушила, сухотка их сушила! Замок моим словам, венец моим делам! Но…

Она выждала время, необходимое для того, чтобы внутренняя сущность ирода поймала посыл, оценила его силы и перепугалась, и заговорила снова:

— А коли сам придешь, оный камень возьмешь, из вентиляции вынешь да с оным камнем сгинешь, унесешь его на болото — так и сойдет с твоих рук сухота! Замок моим словам, венец моим делам! Сказано — по стенке не размазано, тугим узлом завязано, слово крепко, к ироду лепко!

Камень, собственно, был комом засохшего бетона, однако для заговора это было неважно. Матрена Даниловна и тяжесть на сердце могла не менее весомо назвать камнем — ирод, подвесивший к сердцу эту тяжесть, точно так бы попал под сильный удар и мучался, пока не исправит содеянное.

А лазейку иродам она всегда оставляла.

Кроме того, она подозревала, что ироды — всего-навсего мальчишки, лазившие на крышу многоэтажки, воспользовавшись раздолбайством ремонтников, оставивших люк открытым. У мальчишек же внутренняя сущность еще не зачерствела, так что виновник, пришлепнутый заговором, довольно скоро осознает содеянное и предпримет какие-то меры. Тем более, что живет он, скорее всего, в этом же доме…

Но меры он предпримет не раньше понедельника, когда можно позвонить в ЖЭК и вызвать человека, прочищающего вентиляцию. А камень — он лежит сегодня и сейчас, загораживая дорогу. Конечно, можно пройти иным путем, но Матрена Даниловна привыкла бегать к своему Евсею Карповичу именно таким манером — и быстро, и незаметно, и, если к нужному месту ухо приложить, слышно, что дома делается.

А делаться могло много разного…

Прежде всего, законный супруг Матрены Даниловны, домовой дедушка Лукьян Пафнутьевич, мог взять да и проснуться. Затем — бывшие в его подчинении Акимка и Якушка, еще не освоившись в богатой квартире, могли учинить какую-нибудь шкоду. Да и хозяева — те еще хозяева! От них тоже можно много глупостей ожидать.

Квартира, куда переехали два года назад хозяева, сперва ошарашила Матрену Даниловну с Лукьяном Пафнутьевичем стерильной чистотой, им даже нехорошо сделалось — как же тут порядок соблюдать? Прежде хозяева с дочкой Анечкой жили в простой двухкомнатной — ну, тут с домовых и спрос был невелик. Потом хозяин наконец начал получать прибыль и пользу от своего дела, которое сперва казалось безнадежным. Уж на чем он деньги зарабатывал Лукьян Пафнутьевич ни понять не мог, ни, тем более, объяснить супруге. Хозяйка тоже сложа руки не сидела. Анечка вовсю училась. И настал день, когда двухкомнатная квартирка сделалась не то чтобы совсем мала — много ли человеку, в сущности, надо? — а неприлично мала и в какой-то мере неудобна. Хозяйка хотела больше времени проводить дома — ей требовался рабочий кабинетик. К тому же, она и дорогими вещицами обросла, которые в шкафу не помещались, желательно было при спальне иметь гардеробную. Хозяин принимал солидных людей — тоже, поди, не на кухне это следует делать! Анечка приглашала в гости подружек, однокурсников, сидели и слушали музыку до пяти часов утра — и лучше бы ее комната, где звучит эта жуткая музыка, отделялась от родительской не стенкой в газетный лист толщиной, а многими толстыми стенками.

Все это в новой квартире имелось — и приемная, и кабинетик, и спальня родителей, и дочкина комната, причем действительно в удачном месте, чуть ли не за версту от спальни. И еще одно страшно обрадовало Матрену Даниловну с Лукьяном Пафнутьевичем — хозяева, посовещавшись, решили покупать новую квартиру не в старом солидном, а в почти новом доме. То есть — ничего трухлявого, прогнившего, жучком источенного, грибком зараженного, плесенью вековой покрытого они за свои деньги брать не хотели.

— Там незнамо сколько в ремонт вложишь, и то неизвестно, какие сюрпризы полгода спустя вылезут! — полностью копируя хозяйку, объясняла Матрена Даниловна подружкам, когда вопрос о переезде почти решился и домовые на всякий случай собрали пожитки. — А новый дом — чистенький, лес неподалеку, тишина кругом, и гараж не через шесть кварталов, а тут же, во дворе.

Но не знала, ох, не знала бедная Матренушка, что встретит ее этот новый дом великими волнениями и душевными страданиями!

Хозяева, учинив там ремонт, а потом уж въехав, сами испугались содеянного и попытались отвыкнуть от прежнего своего раздолбайства. Получилось, что главный в доме — ремонт, а они вроде как сбоку припека. Всякое пятнышко на стене уже вызывало угрызения совести, тяжелее всех приходилось Анечке, привыкшей лепить на стенку возле постели все, что казалось необходимым, от фотографии голого зверообразного дядьки с микрофоном до расписания лекций. Теперь и она, бедняжечка, смотрела на безупречные стенки, не осмеливаясь ничем их стерильность потревожить…

Матрена Даниловна с Лукьяном Пафнутьевичем тоже растерялись — тут за каждой пылинкой набегаешься… Пришлось взять помощников. А некоторое время спустя, когда быт наладился и знакомства с соседями завелись, шарахнуло Матрену Даниловку камушком по темечку — обнаружила она, что в однокомнатной квартире, что через подъезд, живет очень гордый и независимый домовой Евсей Карпович.

Хозяйствишко у него было, сказать прямо, нищее, но тем выше задирал он нос и тем отчаяннее пытался содержать дом достойно. Тем, кто давал советы, отвечал кратко и решительно, а главное — однозначно. Матрена Даниловна заинтересовалась — и выяснила, что норовистый сосед сильно привязался к хозяину, совсем еще молодому парню Дениске. Дениска эту квартирешку снимал, сам был из глубинки, работал где-то охранником, сутки через трое, а вообще — учился в институте на юриста. Матрена Даниловна пригляделась к этому студенту — и он ей понравился, потому что непьющий и почти некурящий, девок не водит, жуткой музыки по ночам не слушает. Потом, правда, выяснилось, что слушает — но через наушники, чтобы соседей не беспокоить, и это ей тоже легло на душу. А через студента Матренушке и Евсей Карпович полюбился…

Не было бы счастья, да несчастье помогло — Дениска свалился с жесточайшим гриппом, а лекарств в хозяйстве не водилось. Евсей Карпович в аптеку пойти не мог, сунулся к соседям с вопросом: как подручными средствами больного выхаживать. А всех подручных средств — вода из-под крана! Матрена Даниловна уверенно заявилась в гости и с таблетками, и с клюковкой для морса, взятыми в долг без отдачи у собственных хозяев. Евсей Карпович при всей своей гордости отказать не сумел — вот и пошло-поехало…

И если своему Лукьяну Пафнутьевичу Матренушка могла при нужде дать укорот, прикрикнуть, едким словцом обжечь, то своего Евсея Карповича и случайно обидеть боялась. Так и жила — в одном доме полновластной хозяйкой, в другом милой и бесправной гостьей. В одном доме пускалась на хитрости, чтобы спроворить гостинец, в другом же — чтобы этот гостинец по-умному вручить и не быть с ним выставленной обратно в вентиляцию.

Вот почему домовая бабушка Матрена Даниловна не поспешила за своим законным супругом с помощниками, чтобы окаянную каменюку с места сдвинуть, а пошла в обход, по межэтажным перекрытиям, вздрагивая от каждого шороха и даже вжимаясь в трещины на блоках — как оно, кстати говоря, и положено при хождении налево…

* * *

А меж тем хозяева сидели в гостиной принаряженные и смотрели на часы.

— Нет же еще семи, — сказала хозяйка. — Что ты дергаешься?

— Надо же! — ответил хозяин. — Давно ли сам вот так знакомиться шел! Вот — сижу, зятя поджидаю! Кошмар!

— Ну, еще неизвестно, зятя или не зятя, — разумно возразила хозяйка. Анька про это ничего не говорила.

— Если экстраполировать нашу молодость на теперешнее время, то этот товарищ сегодня останется у нас ночевать.

В какой-то мере хозяин был прав. Сами они с хозяйкой перед тем, как пожениться, около года сожительствовали потайным образом в студенческом общежитии, и лишь потом поставили родителей обеих сторон перед двумя фактами разом — беременностью и будущей свадьбой. Анечка, если не хочет отстать от времени, будет жить со своим другом без всякого законного брака вполне открыто и даже в родительской квартире. С одной стороны куда мы катимся? А с другой — оно как-то и спокойнее, когда все на виду.

— Ну, останется — значит, останется, — обреченно заметила хозяйка. — В конце концов, ей уже двадцать лет. Ты хочешь иметь дома вторую тетю Надю?

Хозяин даже руками замахал. Тетя Надя была совершенно классической старой девой, одновременно интеллигентной до жути и сварливой. Одного такого экземпляра на две семьи вполне хватало, второй не требовался.

— Ровно семь, — сказал хозяин. — Поторопилась ты, мать, все там у тебя пересохнет.

Имелось в виду жаркое, стряпанное правильно, а не в микроволновке.

Тут в дверях заскрежетало.

— Ну, наконец-то! — родители разом встали и вышли в прихожую.

Тот, кого Анечка привела знакомить, был внешности обыкновенной, в меру высок, в меру плечист, национальность по роже совершенно не определялась, поздоровался вполне вежливо, смутился в пределах разумного. Хозяйка тут же пошла на кухню, а хозяин стал усаживать дочку с возможным зятем за накрытый стол.

— Не стесняйся, Алексей, у нас по-простому, — сказал он. — Я сам не из профессорской семьи, моя Марина Игнатьевна тоже рабоче-крестьянского происхождения, вот Анька у нас — аристократка в первом поколении, да и то…

Хозяин лукавил — не будучи профессорским сыном, он тем не менее получил полтора высших образования, сперва — половину, причем учил что-то совершенно бесполезное и с радостью бросил эту тягомотину по случаю рождения дочки; потом — уже то, без которого было не обойтись, серьезное экономическое.

Хозяйка, Марина Игнатьевна, действительно была рабоче-крестьянского происхождения: с одной стороны прадед-слесарь и дед, директор завода, с другой — прадед-агроном и дед, председатель колхоза. Семья даже при прежней власти накопила имущества и даже недвижимости, которую теперь благополучно приватизировали. Дача у хозяина с хозяйкой была загляденье, тремя поколениями возлелеяна. И без машины никогда не сидели, тем более теперь хозяин ездил на «ауди», хозяйка на «гольфике», но временно — пока не научится как следует.

За столом говорили о перспективах. Алексей рассказал, что вот учиться надумал, к экзаменам готовится, пока у дяди на складе работает, зарабатывает немного, зато время, чтобы над учебниками сидеть, имеется в избытке. А почему сразу после школы не поступил? А непруха пошла — перед самыми экзаменами аппендицит схлопотал, и не простой, а гнойный, три недели в больнице прожил.

Поев, посидев около часа, гость засобирался. Анечка с мамой принялись удерживать. Ну, удержали. Потом дочка повела будущего зятя к себе, а родители остались в гостиной.

— Как тебе? — спросил хозяин. — Вроде парень с головой.

— Да ничего, лишь бы Аньке нравился, — ответила хозяйка. — Только, знаешь, двух студентов содержать…

— Так у него же семья, дядя вон склад имеет. Помогут!

— На словах все помогут. Ты вон посмотри, какие у него штаны. Этими штанами уже полы на вокзале мыть пора, — хозяйка, понятно, примечала то, что хозяину в глаза не бросалось. — Если он у дяди своего на новые штаны не заработал, то что же это за родня?

— Хм… — хозяин почесал в затылке.

— И штаны эти у него единственные! Иначе для такого знакомства другие бы надел!

— Да что ты все про штаны?! Думаешь, он замечает, какие на нем штаны?! Человек учится, ему не до того.

— Ну разве что учится…

В общем, отношение к будущему зятю было какое-то смутное.

Хозяйка пошла на кухню загружать посудомоечную машину. И то ли задумчивость подвела, то ли нога не туда ступила — ахнула хозяйка и уронила на пол большую тарелку. Тарелка раскололась ровнехонько на две половины.

— Будь ты неладна! — воскликнула было хозяйка, и тут услышала прямо в ухе быстренький такой шепоток:

— К счастью, к счастью, к счастью…

— К счастью… — растерянно повторила хозяйка и вдруг широко улыбнулась — а ведь в самом деле!

Две половинки лежали у ее ног такие миленькие, что прямо жаль их в мусорник выкидывать. Хозяйка вздохнула — похоже, дело пахнет свадьбой…

* * *

Матрена Даниловна приоткрыла вентиляционную решетку, высунулась, прислушалась — тихо вроде. Лукьян Пафнутьевич, надо думать, дремлет в укромном местечке на антресолях, Акимка и Якушка в ванной сидят, играют, кости кидают, то Акимка Якушке проиграет и за него прибирается, то наоборот.

Но жестоко ошиблась Матренушка!

Заглянула она, ублаготворенная милым Евсеем Карповичем за ванну, где обитали подручные, и сразу шум услышала, и за сердечко взялась: ахти мне, старый проснулся, жены не нашел, молодых допрашивает! А они ведь и пронюхать могли!

Не сразу и разобрала, что из трех голосов два — сердито-плаксивых, а один — наглый, бабий.

За ванной был закоулок, нарочно оставленный на случай, если будет какая каверза с трубами, так чтоб сантехники могли до всех мест добраться. Человек туда мог заглянуть только стоя на четвереньках и извернувшись, и хозяйка такой акробатикой не занималась. А в закоулке стояли две из пластмассовых коробков изготовленные постели подручных, стол для еды и игры, а еще красивая баночка из-под хозяйкиного крема — для дизайна, как объяснил Якушка. Постели были покрыты чистенькими лоскутами.

Войдя, Матрена Даниловна увидела две знакомые спины. Подручные стояли рядком и честили кого-то отборными словами. Взяв их за шиворот обоих, Матренушка чуть приподняла Акимку с Якушкой и поставила врозь, сама же оказалась промеж них. И тут лишь увидела, что на Акимкиной постели сидит девка.

— Здра-а-асьте вам! — воскликнула Матренушка. — Ты еще откуда взялась на наши головы?

Нет, не надо думать про Матренушку плохо, она понимала, что подручные ребята молодые, им и положено за девками бегать, а совсем в возраст войдут — будут бить Лукьяну Пафнутьевичу челом, просить дозволения жениться. Матренушка была готова идти на смотрины, придирчивым оком исследовать невесту и, вернувшись, доложить: девка и собой хороша, и из семьи почтенной, и скромница, и рукодельница, и старших уважает, и порядок знает. Увидев такую девицу, пусть даже сидящую на холостяцкой постели, Матрена Даниловна обратилась бы к ней по-хозяйски любезно.

А перед ней развалилась, даже не подумав встать, такая красотка, что оторви да выбрось. Прежде всего увидела Матренушка голые коленки, да что коленки — и ляжки тоже были голыми! Длинные мосластые ноги, закинутые одна на другую, были в грязных пятнах и полосах, как будто гостья нарочно в луже извалялась.

Сразу над коленками маячила рожа, именно что рожа, с приплюснутым носом, с широченным губастым ртом, с крошечными глазками, в придачу лопоухая. Коротенькие желтые волосенки, из той породы, что именуется «пять волос в три ряда», торчали дыбом.

Коленки да рожа — этого Матренушке вполне хватило.

— А взялась вот! Жить у вас буду! — сообщила рожа.

— Ах ты, раскудрить тебя! Акимка! Якушка! Кто это диво привел?!

— Само приперлось! — чуть ли не хором ответили подручные. — Гоним, гоним — не уходит!

— А впустил кто? Дверь-то на запоре, поди! Хозяин деньги тратил, замки покупал!

— Да за женихом она увязалась! С ним притащилась, окаянная! Он — в дверь, и она — сзади, на штанине! И затихарилась! — загомонили Якушка с Акимкой, премного довольные, что наконец вернулась домой хозяйка и выставит рожу за дверь.

— Та-ак… — протянула Матренушка. — Ну, погостила — пора и честь знать. Выметайся отселева!

— А не выметусь, я теперь тут жить буду, — сообщила рожа. — Хозяин мой тут, и я при нем. Мой-то скоро здесь все под себя подгребет! И я вам всем укорот дам. А пока укажите мне, где спать, да паек дневной выдавать не забывайте.

— Ого! — удивилась Матрена Даниловна. — Акимка, ты постарше и поумнее. Кто это нашего хозяина под себя подгребать собрался?

— Да хозяйская Анютка жениха привела, — сказал понурый Акимка. Совсем захудалый жених попался, а наших словно кто обморочил — он соловьем разливается, а они и не понимают, что врет!

— Ты еще, Матрена Даниловна, в мусорник загляни, — посоветовал Якушка. Хозяйка из-за нее, стервы, большую тарелку от сервиза разбила. Хозяйка ах! А это ей нашептывает: к счастью, к счастью, к счастью…

— Работа моя такая, — снисходительно объяснила рожа. — Потому как мой-то меня вымолил, я ему в награду за веру дадена и должна теперь о нем заботиться. Вот — пристрою на хлебное местечко, чтобы все его тут любили, а он лежал на диванчике да в потолок поплевывал. Дочка хозяйская мне приглянулись, сами — работящие, моего до старости прокормят! Дача-то у вас где?

— Акимка, беги, буди Лукьяна Пафнутьевича! Скажи — беда! — велела Матрена Даниловна. — В три шеи гнать надо!

— А поди выгони! — рожа оскалилась. — Сказала — здесь буду жить, так, значит, и буду!

Она поднялась с постели и оказалась тощей плечистой девкой, на голову выше и Матренушки, и подручных. Короткое платьишко едва прикрывало срам, а голые руки были мускулисты, как у грузчика, да еще и с длинными грязными когтями.

— Что таращишься? — спросила рожа. — Без когтей мне нельзя, нужно же цепляться-то! Да, чтоб не забыть! Ты вот еще не счпросила, как меня звать-величать. Запомни — звать меня Халява!

* * *

Лукьян Пафнутьевич оказался в этом деле не помощник. Увидев высокую тощую девку, он даже облизнулся.

— А что ноги грязные — так это и помыть можно!

И распорядился:

— Якушка, научишь, как краном пользуются. А ты, Матрена, цыц!

Вот и получилось, что Халява заняла в доме почти законное место.

Матренушка пробовала растолковать Лукьяну Пафнутьевичу, какую нечисть приволок за собой жених Алексей, но домовой дедушка оказался непробиваем. Даже гаркнул сгоряча:

— Уймись, Матрена, пока за косу не оттаскал! Девка здоровая, я ее к хозяйству приставлю, а дармоеда Якушку — вон!

— Это она на вид здоровая! Работать ты ее не заставишь!

— А заставлю! Нешто я не домовой дед?

— Домовой-то домовой, да ведь она — не нашего племени, и слушаться тебя ей, может, вовсе не положено!

Лукьян Пафнутьевич пошел приказать Халяве, чтобы повытаскивала из ковра мелкие бусинки, которыми была расшита театральная сумочка хозяйки. Сумка, лишившись своей красы, была до лучших времен закинута на антресоли, и очень Лукьян Пафнутьевич по этому поводу ругался — за вещь деньги плачены, вот ее попортили, а чинить не желают.

— А со мной — где сядешь, там и слезешь, — отрубила Халява. — Сам свои бусины ищи, а мне они ни к чему.

Дед хотел было усмирить ее оплеухой, но здоровая девка увернулась и больно заломила ему руку.

— В другой раз выпорю при всех! — пообещала. — Ишь! Раскомандовался! Пошел бы вот да принес мне ужинать!

При этом случились Акимка с Якушкой — так рты и разинули.

Оскорбленный и униженный Лукьян Пафнутьевич от сознания своего бессилия решительно полез на антресоли — ладить петлю. Подручные в панике понеслись звать хозяйку, вовремя успели — плача и причитая, Матренушка своего законного супруга из петли вынимала.

Наказав подручным следить за ним в четыре глаза, ночью Матрена Даниловна ускользнула просить совета у Евсея Карповича.

Евсей Карпович был делом занят — расхаживал по клавиатуре включенного компьютера, да не просто так, а со смыслом: где притопнет просто так, а где — дважды.

— Тише, Матрена, — прошептал. — Мой-то совсем отрубился…

Дениска спал, свернувшись калачиком, на диване.

— Ты бы одеяльце-то ему подоткнул, — укорила Матренушка.

— Не малое дитя, не простудится. Я вот ему работу правлю. У него семинар на носу…

— И что же?

— А то! Слово «крименальный» через «е» вон настучал. И слово «привентивные» — видишь?

— И что?

— А надо — «превентивные».

Евсей Карпович топнул посередке клавиатуры.

— Ловко это у тебя выходит. А скажи, Евсеюшка, ты знаешь, кто такая Халява?

— Халява… — домовой призадумался. — А слыхал. Ее на зачетку приманивают. К моему гости приходили, рассказывали.

— Как это — на зачетку? И нельзя ли ее на ту зачетку обратно выманить?

— Куда это — обратно?

— Из дому то есть…

— Темнишь ты что-то, — строго сказал Евсей Карпович. — Ну-ка, говори толком.

— Халява у нас завелась! — воскликнула Матренушка. — Житья от нее никому не стало!

И разревелась в три ручья.

— Вот не было печали, — пробурчал домовой.

Матренушка рыдала прямо на столе, присев на коробку для дискет, и он устроился рядом, приобнял, по плечику хлопал и глупые ласковые слова на ушко шептал — те самые, успокоительные. Наконец она хлюпнула носом в последний раз. Но, по бабьей своей хитрости, высвобождаться из объятий не стала, а даже еще теснее прижалась.

— Ну так вот, откуда эта Халява берется на самом деле — не знаю, не скажу. А, говорят, ее можно вымолить. Уродится, скажем, такой бездельник, что хоть его за деньги показывай. И велят тому бездельнику родители учиться в институте. А ему учеба хуже каторги. Вот он весь семестр бездельничает…

Слово «семестр» Матренушка знала — все-таки Анечка тоже была студенткой. Поэтому сказала «ага», но как сказала! С восхищением перед тем, какой у нее Евсей Карпович образованный.

— Бездельничает, а сессия возьми да и начнись. И вот экзамен сдавать, а у него в дурной башке и конь не валялся. Значит, ночью, как часы бьют, нужно руку с раскрытой зачеткой за окно выставить и трижды взмолиться: Халява, ловись, Халява, ловись, Халява, ловись! Бывает, что и ловится.

— Еще как бывает!..

И Матрена Даниловна рассказала Евсею Карповичу, какое дома стряслось несчастье.

— Дармоед, стало быть, — подытожил домовой. — Ну, как я понимаю, главная во всей этой истории — Анечка. Нужно так сделать, чтобы она того дармоеда выгнала. Если не она — так больше некому, только она вправе. А вместе с ним и Халява уберется.

— Да как же, Евсеюшка?.. Они и пожениться сговорились!..

Должно быть, слишком громко восклицала Матренушка — Дениска пошевелился. Домовые тут же, присев на корточки, спрятались за дискетной коробкой.

— Нишкни ты… — прошипел Евсей Карпович. — Разбудишь мне парня, а ему с утра на дежурство заступать. Работа да учеба, работа да учеба — и выспаться-то ему толком некогда.

— Да, этот — не дармоед…

И Матренушка внимательно посмотрела на светлые Денискины волосы, на пряменький, чуть вздернутый нос, на упрямый подбородок. Вот только глаз было не разглядеть — потому как закрыты. Но ей и профиля вполне хватило…

* * *

Как и следовало ожидать, избалованная Анечка поселила Алексея в своей комнате. А Халява целыми днями тем и занималась, что нашептывала хозяевам, какое ценное приобретение этот самый Алешенька.

Приобретение ходило на работу, но не слишком часто, а дома обожало валяться на диване в обнимку с Анечкой и строить планы на будущее.

Лукьян Пафнутьевич еще раза два сцепился с Халявой, но без толку. Зловредная девка давала ему отпор, да такой — мало не показалось. Привыкший к повиновению домовой дедушка впал в депрессию, так что Акимка с Якушкой умаялись у него веревки отнимать. Матренушка же искренне и горестно недоумевала: за этого ли слюнтяя она замуж шла? До той поры только и был силен, пока не встречал противодействия…

Среди подручных тоже разлад пошел — Акимка сообразил, что Халява тут теперь за главную, и начал всяко к ней ластиться. Как-то ночью Матренушка, удивленная журчанием воды в ванной, заглянула проверить закрыл ли разлюбезный зятек кран да не выйдет ли потопа? Обнаружила она там сущую семейную идиллию — Акимка купал Халяву и трогательно надраивал ей спинку.

Той же ночью Матрена Даниловна поспешила к Евсею Карповичу, и он ей дал дискету, растолковав, куда встромлять и на что нажимать. Сам же идти в чужую квартиру наотрез отказался. Пришлось ей, бедолаге, одной этим делом заниматься.

Проста душой была Матренушка и несложным вещам обучена. Тараканов и моль гонять, за порядком следить, заговорам кое-каким тоже — но вот компьютерному делу невест у домовых сроду не обучали. Семь потов с нее сошло, пока установила в Анечкином компьютере новый скринсейвер. А когда увидела на экране жуткую картинку — побелела, бедненькая, и руками за щеки схватилась, и — ах, ах, ах!

Выключив машину, прямо среди бела дня поспешила она к Евсею Карповичу. Тот, к счастью, домовничал один — Дениска ушел на лекции.

— Ты что ж это, ирод, мне подсунул?..

— Я, Матренушка, все Сети перетряс, пока эту мерзость сыскал, а ты же еще и ругаешься, — укоризненно сказал домовой, который повадился в хозяйское отсутствие шариться по Интернету. — Тут просто голых девок ставить проку бы не было, посмеялась бы твоя Анечка, и только.

И под страхом смертной казни не рассказала бы Матренушка, что за кошмар увидела она на мониторе. Конечно, знала она, что и между мужиками всякое бывает, но не такое же!

— А ты мое задание выполнила? — спросил Евсей Карпович.

— Да не до того было!

— Ну, гляди…

Когда Матрена Карповна явилась домой, в комнате у молодых был скандальчик. А и как ему не быть, когда Анечка, вернувшись и включив машину, такую срамотищу обнаружила? Родители ее поставить не могли, значит — Алешка!

И тут Евсей Карпович правильно рассчитал. Жениху бы покаяться да посмеяться — я, мол, дурака валял, сейчас сотру. Все бы шуточками и кончилось. А он оправдываться принялся. Но если умом рассудить — не с луны же поганый скринсейвер свалился! Анечка так прямо и сказала нареченному либо ты его поставил, либо я, а мне такая похабщина не нужна!

Тем не менее к ночи они помирились.

Матрена Даниловна же собралась в экспедицию.

Была у нее подружка Агафья Тихоновна, вдовая домовая бабушка, проживавшая уже на пенсии. Поскольку жить в квартире или в частном доме она могла только при муже, то родня пристроила ее на хорошее местечко — в ресторан. Там она могла и спиртным заодно приторговывать. В ресторане Агафья Тихоновна прижилась и даже открыла что-то вроде закладной лавочки, беря в залог за свой товар явно украденные от хозяев вещи. Иную выкупали, иная так и оставалась на вечное хранение.

Зная, что разносолами подружку не удивишь, Матрена Даниловна понесла ей главное свое сокровище — простенькое золотое колечко с александритом. Колечко она много лет назад получила в приданое и очень им гордилась, хотя носить и не могла. Но не до жиру — быть бы живу. В обмен на колечко она притащила в заплечном мешке много всякого подозрительного добра и спрятала его у Евсея Карповича, да там до утра и осталась, благо у Дениски было дежурство.

Вернувшись к утру, она обнаружила, что в ее кроватке спит Халява, нахально выставив босые лапищи невероятного для девки размера. А кроватку не так давно сам Лукьян Пафнутьевич смастерил из большой нарядной коробки от Анечкиных дорогих духов, и пахла она почти как райский сад, навевая смутные, но прекрасные соблазны.

Погрозив нахалке кулачком, Матрена Даниловна пошла будить Якушку.

— Пошли, Яков! — строго сказала она. И повела шалого со сна подручного прямиком в Анечкину комнату.

Там они залезли на тахту к молодым, и достала Матренушка кусок широкой черной резинки.

Встав на подушку справа от Алексеевой головы, она велела Якушке встать справа и перекинула ему край резинки. Затем домовые наложили ее на горло жениху и потянули — каждый в свою сторону и еще чуточку вниз.

Несколько секунд спустя Алешка стал задыхаться и сквозь сон шарить руками по шее. Резинку ослабили, потом опять натянули, и так — раз семь или восемь. Наконец Матренушка решила — хватит баловаться, пора душить всерьез.

Дико заорал, почуяв свой смертный час, Алешка. Домовые выпустили из рук резинку и скрылись: Матрена Даниловна — за валиком тахты, а Якушка вообще по простыне на пол съехал. Резинка же улетела туда, где ее не так-то просто было заметить.

— Ты что, сдурел? — возмутилась Анечка. — Глюки, да?!

Алексей пробовал было объяснить, что его чуть насмерть не удавили, но логики в рассуждениях не наблюдалось — раз тебя давили во сне, то чего же ты наяву за шею держишься?

Матрена Даниловна уже почти торжествовала победу, как из-за валика заметила встревоженную рожу Халявы.

— Ах ты мой бедненький, дай я тебя приласкаю… — зашептала Халява. Испугался, солнышко? Целый день на работе, уморился, вот кошмарики и мерещатся… А я вот с мамой поговорю, с папой поговорю — чего тебе на тот склад ходить? Все равно ты там больших денег не заработаешь… Будешь дома сидеть, к институту готовиться…

— Ах ты мой бедненькай, — вмиг остыв, повторила Анечка. — Испугался, солнышко?..

Матрена Даниловна и руки опустила.

* * *

Услышав про очередной Халявин подвиг, Евсей Карпович призадумался.

— Сколько живу, ни разу этой Халявы не встречал, — сказал он. — И повадок ее не знаю. А у кого спрашивать — непонятно. Мы, домовые, у бездельников не заживаемся, хороших хозяев ищем. А Халява к бездельнику льнет. Вот и не пересекаемся.

— По старинке дармоеда выжить не получается, но, может, какие иные способы есть? — с надеждой спросила Матрена Карповна. — Мы, домовые, всегда нежеланного жильца выжить умели!

— Так то — жилец, а то — Халява…

Евсей Карпович почесал в затылке.

— Совсем она семейство обморочила! Евсеюшка, голубчик, выручай! Уж если ты не догадаешься — так и никто не догадается! Анечка ведь ему все прощает — и то, что я на дискете притащила, тоже простила! А я бы за такое в волосенки-то вцепилась бы, да пинками, да пинками!..

— Уймись, Матрена, — приказал Евсей Карпович. — Ты от Агафьи чего принесла?

— Трусики, — несколько смутившись, ответила Матренушка. — Дамские. Такие, совсем никакие… Чтобы он их из кармана словно бы нечаянно вынул.

— Трусики — это хорошо, — одобрил домовой. — Еще?

— Помаду губную. Евсеюшка, дома две хозяйки, обе красятся, а такого цвета я у них не видала. Я придумала его рубашку вымазать, которую он в грязное для стирки кладет.

— Это ладно. Еще?

— Духов пузырек, каких у нас дома нет. Буду его чужими духами поливать, а Анечка пусть принюхивается.

— Трусики не в карман совать нужно. Если твой дармоед вовсе с работы уйдет и дома засядет, то ты их в постель подбрось. Пусть будет видимость, будто он, один оставаясь, кого-то к себе водит.

— Ой, стыдоба-то какая… — прошептала Матренушка, напрочь забыв, что сама от живого мужа к соседу бегает. Но раз уж у домовых развода не бывает, а какого мужа тебе дали, с тем и живи, то некоторое оправдание у нее все же имелось.

— Мало, — подумав, решил Евсей Карпович. — Ты — духами, а она шепотком своим, так на так и получится. Иначе надобно. Как бы нам понять, откуда эта Халява взялась?

— Сам же говорил — с неба!

— Да не с неба…

— Ее на зачетку ловят! У Дениски-то твоего зачетка есть?

— Как не быть! Так это что же получается? Соврал, выходит, твой Алешка? Ты говорила — в институт потому не поступил, что аппендицит его прошиб. А зачетка откуда?

— Ой! И верно!

— Ох, Матрена, Матрена… И сама бы заметить могла…

Но умен был Евсей Карпович — увидев, как огорчилась подруга, тут же ее и приласкал.

— Я вот что надумал, — сказал он потом. — Сами не справимся. Буду с Дениской говорить.

— Да ты что? Когда ж это домовые у людей помощи просили? Наоборот это мы им помогаем!

— Выходит, настало время, когда и они нам помочь должны. Якушка, говоришь, на твоей стороне?

— А Акимка, подлец, к Халяве переметнулся! Больно умный!

— Хорошо. Ты теперь, Матрена, ступай и с Якушкой переговори. Чтоб вдругорядь его привела и со мной познакомила.

— Ну, ты, Евсей Карпович, не то говоришь. Хочешь, чтобы он все про нас понял?

— Невелика беда. Ты ведь все равно с Лукьяном жить не станешь.

Матренушка хотела было спросить «с чего ты взял?», да вовремя рот захлопнула. Когда такое говорят — лучше всего молчать да кивать, чтобы удачу свою не спугнуть!

Опять же — видела она, что у Евсея Карповича что-то мудрое на уме. И, привыкнув к тому, что ее всегда одергивают словами «у бабы волос долог, да ум короток», Матрена Карповна вопросов задавать не стала.

В конце концов, гонять из дому непрошеных гостей — мужская забота.

* * *

А Евсей Карпович и впрямь обратился к Дениске.

Зная, когда парню возвращаться с дежурства, он закипятил в джезве воду и заварил крепкий чай, изготовил также бутерброд с колбасой.

— Ни фига себе! — удивился Дениска, войдя на кухню. — Кто же это тут без меня хозяйничает?!

— А я и хозяйничаю, — отозвался из-за холодильника Евсей Карпович. Домовой я твой. Третий год совместно проживаем. Показаться не проси этого нам не положено. А разговор у меня к тебе есть.

— Неловко как-то, — заметил Дениска. — Я сижу, чай пью, бутерброд ем, а ты там, не знаю где, слюнки глотаешь? Может, я бутерброд разделю и спиной к тебе сяду?

Он не то чтобы совсем не испугался — и удивление, и легкий испуг имели место. Да только Дениска на самом деле уже не только знал о существовании Евсея Карповича, но даже мельком его видел — когда валялся с высокой температурой, а домовой его из ложечки морсом поил. Опять же, потеряв нужную вещь, Дениска обращался вслух:

— Домовой, домовой, поиграй и отдай!

Вещь довольно скоро находилась.

И, если с другой стороны посмотреть, стыдно охраннику в серьезной фирме, будущему юристу, от ужаса визжать. Что бы дома ни завелось разбираться нужно спокойно, без суеты и воплей, по-мужски.

— Нет, я не голоден. А вот разговор имеется. Ты ешь, я говорить буду, распорядился Евсей Карпович. И рассказал про соседскую Халяву.

— Не подскажешь ли чего? — спросил напоследок.

— Как ее на зачетку ловят — это ты правильно описал… — Дениска задумался. — Говоришь, у соседей дочка красавица?

— Сам не видал, а слухи ходят. Ну так как же? Не бредет тебе на ум, откуда эта Халява взялась?

— Мне другое на ум забрело. Она ведь не одна такая. Их, Халяв, по-моему, много… Сам посуди, дедушка, перед сессией знаешь сколько зачеток в окнах торчит? А на халяву знаешь сколько народу сдает? Да только у нас в институте, на моем курсе, не меньше десяти Халяв трудится!

— Так ведь этот Алешка не студент даже.

— Ну, это он Халяву на чужую зачетку подманил.

— А что, бывает такое?

— Все бывает, — хмуро сказал будущий юрист. — Нужна ему была Халява, а другого способа не знал. Ну, дедушка, задал ты мне задачу. Если подумать то где-то должен быть всемирный халявный центр, оттуда они и летят.

— Ишь ты! Так погоди, Денис Андреевич! Если их, Халяв, много, то не словить ли нам одну и не допросить ли ее хорошенько? Должен же быть способ обратно их туда, в халявный центр, отправлять?

— Тоже верно! У меня коллоквиум завтра, если не сдам — к экзамену не допустят. Так что давай-ка ночью и попробуем!

— А давай. Но я своих приведу — тебе ее, Халяву, ловить несподручно, ты ее, поди, своими человечьими глазами и не увидишь, а мы втроем навалимся — и она будет наша. Тебе останется только допросить.

— Надо же, практика! — обрадовался Дениска.

Но Евсей Карпович вдруг сообразил, как он сам себя озадачил, и промолчал.

Был он изрядно самолюбив, и хотя Матрена Даниловна пришлась ему по душе, из гордости даже близко к ее жилищу не подходил. Все-таки она была из богатого житья, Лукьян Пафнутьевич держал двоих подручных, а он, Евсей Карпович, — из бедного житья, и это мешало открытому проявлению добрых чувств.

Подумав хорошенько, Евсей Карпович обратился к Дениске с таким неожиданным вопросом:

— А что, Денис Андреевич, ты навсегда курить бросил, или какая сигаретка в загашнике осталась?

— Загашник-то был, коробка за книгами, да только с ней чудеса творятся. Я думал — там еще штучек пять осталось, хотел Сашку угостить, гляжу — стоит пустая. Не твоя ли работа, дедушка?

Евсей Карпович хлопнул себя по лбу. И точно — он сам потаскал сигареты, вместе с Матреной Даниловной разложили их в шкафу, потому что Матрену кто-то научил табачным запахом от моли избавляться.

Отыскав одну, не шибко помятую, он дал ее Дениске и научил, чего с ней делать.

Парень, встав на табуретку, закурил и стал пускать дым в вентиляцию, а домовой в это время бормотал зазыв: мышь идет норой, дым идет горой, и так далее.

— А теперь, Денис Андреевич, поскольку ты с дежурства усталый, ложись-ка спать. Я же буду встречать гостей, — распорядился Евсей Карпович.

— Есть, командир! — весело отвечал Дениска и рухнул на диван.

* * *

Ночью бригада по захвату Халявы заняла места согласно плану: Дениска с зачеткой — у открытого окна, а Евсей Карпович, Матрена Даниловна и Якушка за пачкой «геркулеса» на подоконнике.

У домовых были припасены веревки и даже сетка — вязать Халяву. Сетку изготовила Матренушка из Анечкиных колготок в крупную дырку.

Дождались полуночи.

Дениска выставил за окно руку с раскрытой зачеткой.

— Халява, ловись! Халява, ловись! Халява, ловись! — довольно громко произнес он.

Наступила тишина. Сперва наступила, а потом и затянулась.

— Ну, как? — шепотом поинтересовался Дениска.

— Да никак! — с досадой отвечал Евсей Карпович. — Вдругорядь давай.

Дениска повторил процедуру. И с тем же успехом.

— Может, не говорить, а кричать надо? — предположила Матрена Карповна.

— Соседи переполошатся, — возразил Евсей Карпович, но тем не менее уточнил у Дениски подробности ритуала.

Оказалось, что в студенческих общагах, где эту халявную магию практикуют, не только что орут благим матом, а даже и в нетрезвом виде халяву ловят.

Пить Дениска сперва отказался наотрез. Потом сгоняли Якушку к Агафье Тихоновне, и он приволок целый пузырек шотландского виски, грамм двадцать пять, а то и все тридцать!

Выпив и колбасой закусив, Дениска раздухарился и проделал ритуал почти так, как полагается. Но проклятая Халява как сидела в своем всемирном центре, так там и осталась.

— Что же ей, дуре, не понравилось? — Евсей Карпович склонил голову набок и под иным углом зрения стал рассматривать хозяина. — Парень справный…

Якушка же, высунувшись из-за его спины, уставился в раскрытую зачетку.

— Так, дядя Евсей! Зачетка же неправильная!

— Это как?

— Там по всем предметам «хорошо» и «отлично»! А Халява к бездельникам идет!

— Ты думаешь? — попросив Дениску отвернуться, Евсей Карпович перелистал зачетку и с большим удовлетворением отметил, что не бездельника воспитал.

Но сейчас от этого радости было мало.

— К бездельникам, стало быть, идет, а тружеников не любит… задумчиво уточнил Евсей Карпович.

— Да какой же я труженик? Вон, реферат которую неделю сдать не могу… пожаловался Дениска.

— Цыц! — совсем по-свойски прикрикнул на него домовой. — Труд, значит, для нее хуже горькой редьки?

— Может их, в том всемирном центре, к труженикам просто не пускают? Она к нему рвется, а ей: цыц? — предположил Якушка.

— А может, их там не больно много, и начальники стараются, чтобы всем бездельникам хватило? — это уже была версия Матрены Даниловны.

— У нас на курсе бездельников хватает, но халявщиков не так чтобы много, — Дениска, увлекшись, стал загибать пальцы. — И на работе. Вон Гончаренко был халявщик — выперли со свистом.

— Ну так его Халява ему другую работу сыщет… — тут Евсей Карпович осознал логическую ошибку. — Нет! Не станет ему Халява работу искать! Она его на непыльное место пристраивать возьмется!

— И что же, так всю жизнь и будет пристраивать? А когда он помрет она куда денется? Во всемирный центр вернется? — Дениска ставил вопросы правильно, вот только ответов на них пока никто не знал.

— Да пусть бы вместе с ним и околела… — буркнула Матрена Даниловна.

— Помрет? А это мысль… — пробормотал Евсей Карпович. — А что? Очень даже хорошая мысль! Ну-ка, Матрена, рассказывай. Да из-за коробки не вылазь! И подол подбери, его же видно.

— А чего рассказывать, Евсей Карпович?

— Как этот твой дармоед живет, чем занимается, часто ли из дому выходит.

— Да ты что это выдумал? — изумилась Матренушка. — Да ведь коли его до смерти убить — кто отвечать-то будет? Ты ж хозяев под удар ставишь! А у них бизнес!

— Если дармоедов кормить-поить, бизнеса ненадолго станет! — отрубил домовой.

Выяснилось: дармоед Алешка целыми днями сидит дома, врет, что готовится в институт, сам же играет в компьютерные игрушки. Вечером приходит из института Анечка, приезжают родители, и все дружно кидаются его ублажать. Халява же, пока он играет, отсыпается, а как семья в сборе — так и она на боевом посту.

— Вот скотина! — искренне высказался Дениска, имея в виду, очевидно, ровесника, а не посланницу всемирного халявного центра.

— А на улицу выходит? Или так и сидит дома?

— Ой, и не скажу…

Евсей Карпович недовольно фыркнул.

— Ты, дедушка, что-то не то затеял, — тихо сказал Дениска.

— То, то… Мне бы его, подлеца, на улицу выманить.

— Чтобы и Халява за ним увязалась?

— Мне бы хоть на пару минут.

— А тогда?

Домовой почесал в затылке.

— Ты, Денис Андреевич, служебный пистолет без спросу взять можешь?

— Ахти мне! — закричала Матренушка. — Ты что ж это удумал?!

— Взять-то могу.

— А какой у тебя график дежурств на неделю?

Дениска закрыл наконец окно и полез в блокнот.

Евсей Карпович ознакомился с графиком и поинтересовался, уплатил ли Дениска за сотовый, а то будет, как в прошлый раз: техника работает лишь на прием, а самому никуда и не позвонить.

— Дед, если ты с моего телефона ему звонить будешь, он номер засечет, да и вообще этот номер в телефоне навсегда останется, — припугнул Дениска.

Но Евсей Карпович завелся — и в конце концов убедил всю честную компанию следовать своим советам.

* * *

Дармоед Алешка носился на виртуальном вертолете под высоченными арками и шмалял из виртуального огнемета по несуществующим врагам. Он как раз пришиб последнего, имея в запасе еще немало зарядов, когда зазвонил телефон. На экране высветился родной номер.

— Лешенька, солнышко, встреть меня, пожалуйста, с остановки! попросил Анечкин голос. — Я на акции пылесос выиграла, тащу домой, прямо руки отваливаются!

— Какая акция? — заинтересовался дармоед.

— Я в магазин за батарейками зашла, а там рекламная акция, каждая покупка участвует в лотерее. Я взяла батареек на тридцать два рубля, а мне пылесос! — объяснила невеста.

На самом деле, конечно, никакая не Анечка, а Матрена Даниловна вызвала Алешку из дома, Якушка же в это время изображал помехи на линии. Крошечный телефончик они еще с утра вытащили из Анечкиной сумки.

Умом понимая, что время от времени в семейной жизни следует совершать подвиги, Алешка вылез из-за компьютера, оделся и пошел встречать невесту. Было уже довольно темно, он спрямил дорогу и между домами направился к автобусной остановке. Тут и услышал тихое «стоять!»

Одновременно между лопаток он ощутил жесткий тычок.

Насмотревшись фильмов, Алешка развернулся, чтобы с разворота выбить рукой оружие у нападающего. И таки выбил — длинную тонкую палку. А пистолет, нацеленный прямо в грудь, как был у незнакомого парня в правой руке, так и остался. И не простой, а с глушителем, от чего сделалось вдвое страшнее.

— Пошли, — спокойным, даже чуть усталым голосом велел парень. — Шаг влево, шаг вправо — стреляю. Заорешь — тем более.

— Да ты чего? Ты меня с кем-то спутал!

— Не ори. Ни с кем я тебя не спутал. Пошел, живо. Снимаю с предохранителя…

Скрежетнуло так громко, что человек, знакомый с оружием не по кино, пожалуй, и удивился бы: что же это за предохранитель такой несмазанный? Но Алешке было не до удивления.

Незнакомый парень, приказав держать руки на затылке, завел его в соседний лесок. Дом, куда при Халявиной помощи внедрился Алешка, был из всех новостроек крайним, так что шагать пришлось недалеко, опять же территорию городские власти еще толком не привели в порядок, и довольно близко от дома начинался дикий кустарник.

Доставив Алешку к нужному месту, парень показал на продолговатый сверток, похожий на срулоненный ковер.

— Бери на плечо, пошли.

— Что это?

— Не твое дело.

— Труп?!?

— Бери и пошли.

Алешка попытался взвалить сверток на плечо, стоя на корточках, и шлепнулся на задницу. Тут же получил основательный пинок.

— Не придуривайся, — сурово сказал незнакомый парень. — А то сам таким станешь.

Кое-как Алешка взвалил замотанный в тряпки труп на правое плечо.

— А теперь пошли, — распорядился парень.

Они шли долго, очень долго, и примерно через полчаса Алешка сообразил, что его с трупом на плече гоняют по кругу.

— Далеко еще? — осведомился он.

— От забора до обеда, — был стандартный ответ.

Алешка, у которого уже ноги подкашивались, встал как вкопанный.

— Послушай! — проникновенно начал он. — Я не могу больше! Я рухну сейчас!

— Пошел. Ну?

Труп, понятное дело, становился все тяжелее.

— Что? Надоело? — спросил парень за спиной.

— А то!

— Повторяй за мной.

— Что? — спросил совсем одуревший Алешка.

— Я работаю, я работаю, я работаю…

И дальше Алешка под диктовку огласил лес таким монологом:

— Я работаю, я работаю, я тружусь, я честно зарабатываю свой ужин, и завтрак, и обед, я работаю, а не ваньку валяю, я работаю и ни у кого на шее не сижу, я работаю, я работаю, мне нравится моя работа, гори, гори, моя звезда!

Это Дениска не вовремя вспомнил классику рока — неувядаемого и бессмертного Бэ-Ге.

* * *

А в это время за ванной корчилась и брыкалась Халява.

— Ой, не могу, ой, помираю! — скулила она.

— Тише, дура! — Якушка стоял наготове с кляпом и в паузах между воплями излагал Халяве все, что он о ней думал в это нелегкое время.

— Гляди ты, она вроде поменьше сделалась, — заметила Матрена Даниловна.

— Не околела бы… — проворчал Лукьян Пафнутьевич.

В углу, под трубами, барахтался тщательно им спеленутый Акимка.

— А и околеет — невелика беда.

— Ой, сил моих нет, помогите! Ой, Лешенька, брось ты эту тяжесть, брось, а то помру ведь!

Тут Халява схлопотала-таки прямо в глотку прочный кляп. Но, кажется, того даже не заметила.

— Куда ее девать? — спросил Якушка.

— Сперва подождем, — распорядился Лукьян Пафнутьевич.

Ждали минут десять. Немые судороги Халявы делались все отчаяннее.

— А ну как из всемирного центра ей на помощь прилетят? — осторожненько спросил Якушка.

— Прилетят — пусть сами и вызволяют. Ну-ка, откидывай крышку!

— И точно — уменьшается! Теперь она уже с меня ростом будет! воскликнула Матрена Даниловна.

— А ты помолчи. Если чего — не видела, не слышала, не знаю.

Якушка уже лез на унитаз — откидывать мягкую крышку, Матренушка, поняв, что в одиночку он этой громадины не осилит, полезла следом, помогать. Потом они сверху спустили веревку, и Лукьян Пафнутьевич надел петлю на талию Халяве.

Якушка забрался на бачок и в нужную минуту всем весом прыгнул на кнопку.

— Ахти мне, веревка! — вскрикнула Матренушка. — Веревку упустили!

— Ну и шут с ней, — проворчал Лукьян Пафнутьевич. — Полезли вниз, чего тут торчать. Закрывай крышку, Якушка. А ты, дура, смотри мне! Проболтаешься подружкам — без косы останешься.

— Это ты мне грозишься? — удивилась Матренушка. — Я же его научила, как Халяву избыть, и он же на меня лается! Слышал, Якушка?

— Слышал, — подтвердил подручный.

— Ты дома своего защитить не умел? Ты от Халявы в петлю лезть собрался? Ты потом, как побитый пес, по углам жался? А теперь осмелел? Грозишься? Матрена Даниловна уперлась руками в бока. — Хватит!

— Нишкни! — вдруг приказал супруг. — Что-то наши там расшумелись…

Домовые тихонько выбрались из ванной и вдоль стеночки поспешили в гостиную.

— И сколько же он тут будет обитать? А? — спрашивал хозяин у Анечки. Ест, пьет, посуды за собой не помоет! К экзаменам, говоришь, готовится? Я сейчас заглянул, хотел его учебники посмотреть! Это, Анька, не учебники! По ним еще при Хрущеве арифметику проходили!

— Говоришь, на складе пахал как лошадь? Я сегодня на этом складе была — так заодно и про него спросила, — сообщила хозяйка. — Лишний раз пальцем не пошевелил! И не сам ушел — а уволили! За патологическое безделье! Так и в трудовую книжку директор хотел записать — жаль, отговорили!

— Да я же вижу, вижу! И вот, смотрите, что я у него нашла! Я вам говорить не хотела! Все равно — смотрите! — это уже был Анечкин голос.

Матрена Даниловна поняла — сработали крошечные дамские трусики. А может, помада, которой была тщательно вымазана рубашка.

— Опомнились, — удовлетворенно сказал Лукьян Пафнутьевич.

— Проснулись, — добавил Якушка. — Вот теперь заживем!

— Акимку, подлеца, выпорю, — пообещал Лукьян Пафнутьевич. — А тебе за верность будет награда.

— Да я не за награду… — смутился подручный и стал озираться в поисках Матрены Даниловны. Все-таки это она вытащила супруга с антресолей, где он от бессильной злости совсем поселился, она немало потрудилась для избавления от Халявы.

Но не было нигде Матренушки — и сообразительный подручный понял, куда она поспешила.

Но говорить об этом законному супругу не стал. Порядочность — она и у домовых порядочность, другой покамест не придумано.

* * *

Евсей Карпович с нетерпением ждал результатов своей затеи.

Первой прибежала Матренушка — сказала, что дармоедовы вещи уложены в сумку, а сумка выставлена на лестницу. Потом пришел Дениска.

— Посмотреть бы хоть, ради кого старался! — с такими словами он шлепнулся на диван. — Красавица, красавица, а может, я ради какой-то уродины полночи этого дурака по лесу гонял!

— Дураку полезно, — поучительно произнес Евсей Карпович. — Теперь и будет Халяву с небес вымаливать — а второй ему уже не полагается.

— Ты уверен, дедушка?

— Ну… не совсем… Но хотелось бы верить.

— Ничего! Я туда заглядывать буду! Придумаю, как тебя с нашей Анечкой познакомить! — пообещала из стенного шкафа Матренушка. — Ты мне, Дениска, полюбился. А коли кто домовым полюбится — тому будет удача. И не какая-нибудь халявная, а самая настоящая! Евсей Карпович, ступай сюда, держи простынку за края, натягивай!

Она впервые стелила в новом своем жилище настоящую, правильную двуспальную постель.

Челобитная

У всякого домового — своя придурь.

Есть такие, что хлеба не едят, им пирожок подавай, сыр, сливки. Есть противники молочной пищи. Есть любители начищать чугунные сковородки, которых под угрозой смерти не заставишь прикоснуться к сковородке с тефлоновым покрытием.

А вот у Тимофея Игнатьевича придурь была совсем прискорбная — он жениться не хотел.

Собственно, немало домовых так и живут старыми холостяками, не слишком от этого страдая. Но у них холостячество — или вынужденное, или какое-то случайное — скажем, выпал бедолага из поля зрения окрестных свах.

Некоторые подолгу не женятся от гордости — я, дескать, самое исправное хозяйство в городе веду, мне и супругу нужно под стать. Но и на них порой находится управа. Попадаются, хоть и очень редко, нытики, с которыми уважающей себя домовихе лучше не связываться. Попадаются склочники, которых все обходят за три версты. И те, и другие не прочь жениться, но ничего в себе менять не желают — так и остаются одиночками.

А Тимофей Игнатьевич испытывал дикое, невероятное предубеждение к законному браку. Ему почему-то казалось, что лучше удавиться.

И сложилось же так, что, переехав с хозяевами на новое местожительство, он заполучил в соседи домового дедушку Ферапонта Киприановича с супругой Степанидой Прокопьевной и тремя дочками на выданье!

С девицами была та беда, что целых трое народилось, и родители не могли дать всем сразу достойного приданого. Поэтому, да еще потому, что дом на самой окраине, дальше — только лес и поля, свахи не часто заглядывали в семейство Ферапонта Киприановича. А что нужно всякой домовихе? Хорошо выйти замуж, в крепкое хозяйство.

Вот старшая, Маремьяна Ферапонтовна, и сообразила — такое добро зря пропадает!

Неопытная девка даже не задала себе вопроса: почему в таких почтенных годах Тимофей Игнатьевич все еще холост? Она как-то со старшими наведалась к нему в гости, оценила угощение, порядок в хозяйстве, разнообразные имущества домового, и поняла, что вот здесь бы охотно жила и младенцев плодила.

У домовых насчет девок строго, иной жених невесту впервые только за свадебным столом и увидит, и потому собственных любовных приворотов домовихи почитай что не имеют, а знают человеческие. Приходится порой хозяек выручать, ну так и застревают в памяти всякие приемчики. Маремьяна Ферапонтовна подольстилась к старым домовихам и неприметненько выведала тайные способы привлечения мужского внимания.

Она и талой водой с серебра умывалась, и зазыв на печной дым делала (печки в доме не случилось, но у соседей завелся камин), и над сушеным яблоком колдовала. Уж что подействовало — теперь не понять, но как-то забежала она к Тимофею Игнатьевичу по хозяйственной надобности — да тут его и подбила на грех. Стали встречаться.

Маремьяна Ферапонтовна уже собиралась со свахой сговариваться, чтобы достойно завершить эту затею сватовством и свадьбой. Но обнаружилось, что она с прибылью. У домових и так животики округлые, а если с прибылью — то словно мохнатые мячики.

Любопытно, что первым это обнаружил не имеющий, казалось бы, навыка в таких вещах Тимофей Игнатьевич. И до смерти перепугался.

Он клял и костерил тот день, когда позволил шустрой домовихе себя соблазнить. Он честно не понимал, что за дурь на него в тот страшный день накатила. Он представлял себе, как по такому неслыханному случаю домовые собирают сходку, как сходка принимает решение играть свадьбу, и в ужасе хватался за голову. Наконец он понял, что нужно бежать, куда глаза глядят.

Конечно же, ему было жаль своего идеального хозяйства с припасами, складами и тайниками. Но жениться он никак не мог. Делить с кем-то заботы, терпеть чье-то бестолковое присутствие… да еще младенец…

В общем, незадолго перед рассветом Тимофей Игнатьевич сгреб в мешок то, что могло бы пригодиться на первых порах в новом доме и у новых хозяев, и дал деру.

Он с перепугу решил искать прибежища вообще на другом конце города. Если по уму — можно было сговориться с кем-то из автомобильных и с пятью-шестью пересадками заехать хоть в Смирновку, хоть к Старой Пристани. Но Тимофей Игнатьевич с полным основанием боялся, что его выследят и принудят жениться. Автомобильные — они разговорчивые…

Поэтому беглец шел наугад довольно долго.

Он даже перебирался через железную дорогу, здраво рассудив, что это — все равно как в другую страну эмигрировать. Уж на что свахи любительницы шастать по разным местам, а ни одна не хвасталась, будто через рельсы перелезала.

Наконец он, несколько оголодав, с неухоженной шерсткой и стоптанными до копытной жесткости лапами, оказался на границе между старым и новым районами.

* * *

Если кто не знает — именно в новых районах завелся обычай устраивать в подъездах доски объявлений. Где-нибудь за паровым отоплением можно увидеть нарочно приспособленное место, где всякий пишет, чего ему в жизни требуется. Если хозяйство богатое и домовой дедушка сам не справляется — ищет подручных, ванного или там холодильного. Безместные домовые предлагают свои услуги. Бывает, кто-то по объявлению надежную сваху ищет или меняет клубок бечевки на комплект аккуратно снятых крышек от пивных бутылок. Уже оттуда повелось вешать объявления и в старых солидных домах.

Тимофей Игнатьевич высмотрел здание понадежнее и пошел искать себе удачи.

В подручные он идти не пожелал, годы не те, но по объявлениям сообразил, кто тут из домовых дедушек посолиднее будет, и направился к нему с подношениями.

— А как так вышло, что ты, Псой Архипович, без места оказался? — спросил почтенный Мартын Фомич.

Тимофей Игнатьевич, который довел конспирацию до такого безбожного дела, как отказ от имени, развел лапами.

— Хозяин мой помер, хозяйка следом ушла. Новые люди вселились, все по-своему делать стали, и я этого вынести не смог, — сообщил он. — Они сундук выбросили, а у меня там тайник был. Они кормить меня не желали, сухие корочки глодал. На прощание я им в буфете посуду перебил да и прочь подался.

Горестную эту историю он придумал заранее.

Хорошо, что Мартын Фомич не стал допытываться о подробностях. Он видел, что пришелец — домовой в годах, опытный, и по всем ухваткам — из хорошего житья, только от долгой дороги несколько зачах.

— Есть у меня квартира на примете, — сказал он. — Однокомнатная, правда, и живет там одна хозяйка. И домовой ей нужен — бабы говорили, она конфеты под кухонный стол подкидывала, заманивает, значит. Детей нет, суеты нет, работы, стало быть, у тебя будет немного. Обживешься, мы на тебя поглядим, может, и другое место придумаем.

Тимофей Игнатьевич от души поблагодарил и той же ночью забрался на новое местожительство.

Он знал, что ему следует показать себя перед местными домовыми деловитым, заботливым, толковым, понимающим хозяйские потребности. Безместного домового разве что в подручные не глядя могут взять, и то — предпочитают, чтобы с рекомендациями. А тут приплелся незнамо откуда и тут же в домовые дедушки норовит… Придется потрудиться!

Хозяйка оказалась худенькая, страшненькая, и в первую же ночь после внедрения Тимофея Игнатьевича на новое местожительство два часа проревела в подушку. Новосел только под утро смог обследовать новое жилище и остался доволен — в стенном шкафу, в коробке с зимними сапогами на меху, он прямо в голенище устроил себе временное пристанище. Заодно шуганул зловредную моль. Но кто же станет постоянно жить в сапоге?

Тимофей Игнатьевич нашел целый пакет со всякими тряпочками и обрезочками, даже меховыми. Этого хватило бы на самое что ни на есть уютное гнездышко.

А лезвийце бритвы он со старой квартиры приволок в мешке — так что наутро и взялся за работу.

Мартын Фомич заглянул к нему и остался очень доволен.

— Как сходка будет, я тебя всем представлю. Ты не стесняйся, хозяйка у тебя неопытная, не понимает, что домового не только конфетами кормить-поить нужно, так ты сам понемногу бери.

Тимофей Игнатьевич стал заводить свои порядки. Понаделал тайничков, все бесхозные ниточки и веревочки в клубочки смотал и впритык сложил, была у него такая страсть к аккуратным клубкам. Пузырек от лекарства с крышечкой припрятал, чтобы было куда чай или там молочко потихоньку отливать.

Занятно ему показалось, что у хозяйки на подоконнике столько всякой зелени. Тимофей Игнатьевич полез смотреть, что там в горшках, и даже кое-какие съедобные травки обнаружил. Хозяйкина привычка читать в постели, закусывая книжку печеньем или чипсами, тоже ему понравилась — он сообразил, куда падают мелкие кусочки, и прибирал их в особую коробочку.

Вот только плохо было, что хозяйка все время ходила смурная, кому-то по телефону названивала, а без толку.

Домовые уважают, чтобы женский пол имел приятную округлость. Хорошая хозяйка всегда в теле. А хорошая — это такая, что и про домового помнит.

Поэтому Тимофей Игнатьевич даже задумываться стал — как бы свою тощую воблу хоть немножко подкормить.

Он уже кое с кем познакомился и знал, что у домового дедушка Анисима Клавдиевича супруга уж до того дородна — на нее глядя, вся молодежь облизывается. Прихватив кусочек рафинада для гостинца, Тимофей Игнатьевич отправился в гости.

— Тесто мять нужно, — посоветовала домовиха. — Мять в три часа ночи и приговаривать: как-де это тесто растет-поднимается, пышным становится, так-де и хозяйкина плоть бы росла, ровно на дрожжах. Погоди, вот будут в сорок седьмой квартире пироги печь, я соседку попрошу, она тебе клочок дрожжевого теста добудет.

— Век буду благодарен, — поклонился Тимофей Игнатьевич.

— Стало быть, не обижает хозяйка? — поинтересовалась домовиха.

— Конфеты и сахар дает, а вот хлеб и кефир сам беру.

— Ничего! Молодая, поумнеет!

И точно — в тот же вечер хозяйка поумнела. Она поставила у холодильника блюдце с молоком, а в молоко покрошила булочку.

Тимофей Игнатьевич даже умилился — это ж тюря! Не правильная, на квасу и с луком, но уж какая есть. Другой вопрос — есть ее нечем…

Сообразительный Тимофей Игнатьевич приспособил кусочек плотного картона и поужинал в полное свое удовольствие.

Домовые много не едят, хозяин даже не всегда понять может, угостился домовой, или только принюхивался. Хотя попадаются и обжоры. Тимофей Игнатьевич смолоду знавал одного домового дедушку — так тот похвалялся, будто видел в детстве, как его сосед целый пирог с мясом умял, чуть ли не в половину своего роста.

На следующий день рядом встало еще одно блюдечко — с кусочком пиццы.

Тимофей Игнатьевич кусочки мяса и грибов выковырял, полакомился, остальное оставил, как есть.

Затем прибавилось третье блюдце, с овсяной кашей. И четвертое — с остатками омлета. И пятое, и шестое…

В конце концов кухня приобрела такой вид, будто в доме жила чрезвычайно требовательная и привередливая кошка, которой хозяева не знают, как и угодить.

А тут и сорок седьмая квартира наладилась пироги печь. Тимофей Игнатьевич разжился кусочком теста и в указанное время стал его мять с приговором, испытывая при этом чувство выполненного долга: вот ведь хозяйка стала его сытно кормить, а он ей добром отплатит — прибавит дородности.

Результат обнаружился чуть ли не на следующий день.

— Вы, гляжу, с прибылью, — сказал Тимофею Игнатьевичу домовой дедушка Мартын Фомич.

— Это как это — с прибылью? — перепугался Тимофей Игнатьевич. — Быть того не может!

— А ты приглядись к хозяйке своей, приглядись! — посоветовал сосед.

— Еще не хватало — приглядываться…

— Ты же не срамное высматриваешь, а в добром деле убедиться желаешь.

— Да уж, доброе… мужа-то у нас и нет…

— Время такое — сперва детей заводят, потом женятся, — Мартын Фомич вздохнул. — Как бы наша молодежь этой заразы не нахваталась…

Тимофей Игнатьевич почувствовал, что под седеющей шерсткой весь прямо огнем взялся. Сам же он в эту заразу и впутался…

Но главной своей беды он еще не ведал.

Разговор с соседом был в среду, а в четверг хозяйка незадолго до полуночи, закончив приборку, встала посреди комнаты, трижды перекрестилась и трижды поклонилась углам. Тимофей Игнатьевич, рассчитывавший вместе с ней посмотреть телевизор, прямо окаменел.

Он знал, что означают эти действия.

Когда юного домового из подручных возводят в должность домового дедушки, ему много чего рассказывают о его новых правах и обязанностях. И в частности — что всякий четверг хозяйка (именно хозяйка-баба, а не мужик) может обратиться к нему с челобитной. И просьбу, в челобитной высказанную, выполнить обязательно. Хорошо хоть, из людей об этом знают очень и очень немногие.

Челобитная, даже если сказана шепотом, слышна очень далеко, во всяком случае, соседи-домовые ее прекрасно улавливают. И исполнение просьбы держат под особым присмотром. Потому что есть в них некоторое добрососедское злорадство… По пустякам-то с челобитной не обращаются!

Вот и интересно посмотреть, как сосед выпутается из затруднительного положения. Иные даже об заклад бьются — справится или не справится.

Хозяйка совершила три крестных знамения, три поклона, взяла со стола книжку и принялась читать по ней нараспев срывающимся голоском:

— Домовой-домовик, головам головик, бережень дома, домовой балки, пола и подпола, людей домашних, скота и домашних птиц, заступник обманутых девиц…

Тут она перевела дыхание.

— … помоги мне, подсоби мне, выкликни, выкрикни, замани мне в мужья венчаные раба Божия Николая, чтобы тянуло его в мой дом, на мою дорогу, к моему порогу, к моей двери! Мне, рабе Божьей Анастасии помоги, в сужены-ряжены раба Божия Николая дай! К моему порогу его сватов направляй! Аминь!

Тимофей Игнатьевич схватился за голову, а хозяйка взяла со стола нарочно приготовленные конфеты и стала их забрасывать во всякие труднодоступные места — под шкаф, за шкаф, за комод.

Челобитная оказалась сильненькая. Назвать домового дедушку давним титулом «бережень» — значило повязать его наипрочнейшей веревочкой. Выходит, теперь плетись неведомо куда, зазывай в женихи какого-то непонятного раба Николая? Вот не было печали!

— Ах ты! — беззвучно взвизгнул Тимофей Игнатьевич. — Вот ты для чего меня прикармливала!

Хозяйка меж тем села на тахту и пригорюнилась.

Кабы не соседи — Тимофей Игнатьевич сказал бы себе, что девка прочитала челобитную из баловства, как это водится среди людей — читают, скажем, давний и испытанный заговор от тараканов, но не всерьез, а с улыбочкой, и он оттого силу теряет. Но соседи слышали, что о женихе девка просила от всей души. И ведь надоумил же кто-то, что единственный подходящий день — четверг!

В пятницу Тимофей Игнатьевич из дому носа не казал. Понимал — будут допекать расспросами. В субботу же высунулся — и тут же был перехвачен Мартыном Фомичем.

— Наслышан, наслышан, — сказал Мартын Фомич. — Что же, Псой Архипыч, вот тебе и возможность доказать, что ты есть настоящий и доподлинный домовой дедушка.

— То есть, я должен сыскать того беглого жениха и за ручку к Насте привести? — уточнил Тимофей Игнатьевич.

— За ручку брать не обязательно, а свести их — должен. Потому как к тебе по правилам обратились.

— Впервые слышу про такие правила, — безнадежно соврал Тимофей Игнатьевич.

— Где ж тебя учили?! Хозяйка тебя кормит, поит, приют дает, а ты…

— Так я ж отрабатываю! За порядком приглядываю! — взвизгнул Тимофей Игнатьевич, которому вдруг показалось, что он может отбрыкаться от челобитной.

— А ты в трудную минуту, когда сказаны определенные слова, должен все бросить и на помощь поспешить…. — тут Мартын Фомич посмотрел на новосела с большим подозрением. — Кто же ты такой, коли простых вещей не знаешь? А сказывал — домовым дедушкой служил! Непорядок!

— Так разве ж я спорю? — пошел на попятную Тимофей Игнатьевич. — Я к тому, что уж больно неохота всем этим жениховством заниматься.

— Понимаю, — согласился сосед. — Не тому нас с тобой учили. А ты вот что.

Ты поди к гадалке Бахтеяровне. Она все на свете знает. И супружеств немало сладила. Она тебя научит, как того жениха подманить. Да не откладывай — хозяйка у тебя с прибылью.

— Какая прибыль? Я приглядывался — не заметил.

— А бабы вон заметили. С личика спала, брюшко чуть вперед пошло.

И сосед растолковал, где искать гадалку.

* * *

Бабка Бахтеяровна вела прием в сарайчике, за огородной утварью.

Увидев пожилого домового, она хмыкнула.

— Последние времена настали! То все бабы да холостежь за умным словом прибегают, а то вот почтенный домовой дедушка пожаловал! Давно тут живу, а тебя не встречала. Как звать-величать? И в чем твоя нужда?

— А зовусь я Псой Архипович, а нужда моя, может, в заговоре, а может, и в чем ином, сам пока толком не разберу, — с поклоном сообщил Тимофей Игнатьевич. И выложил подношение — богато убранную большую конфету, которой, если ее понемногу грызть, может, и на две недели хватит.

Конфета была из тех, которыми поклонилась домовому хозяйка Настя, принося челобитную.

— Рассказывай, свет.

И он рассказал про полуночное обращение хозяйки.

— Да-а, влип ты, молодец… Это непременно исполнять придется… — бабка Бахтеяровна крепко призадумалась. — Ой, сильные словечки в ход пущены, и кто только твою девку таким научил?

— По книжке читала, — сказал Тимофей Игнатьевич.

— По книжке? Ну и книжки нынче завелись! Ох, молодец, набегаешься же ты!

Стало быть, в тягости ее бросил? Ах, подлец! Тут придется сильный приворот делать на кладбищенской землице. Слабым приворотом мы ей жениха ненадолго подманим, пока не научится с ним управляться. А тут, гляди, девка с прибылью, тут ей его под венец бы затащить… Слушай!

И таких ужасов наговорила Бахтеяровна про ночные слоняния по кладбищу да переговоры с мертвецами, что у миролюбивого Тимофея Игнатьевича шерстка встала дыбом.

— А если я всего этого не сделаю? Что тогда со мной станет? — спросил Тимофей Игнатьевич.

— А то и станет, что сперва соседи на тебя косо начнут смотреть. А потом… потом сна, пожалуй, лишишься. Я же говорю — она в своей книжке сильные слова вычитала. И ты всю жизнь помнить будешь, что должен поступить по ее слову, и с того начнешь сохнуть…

— Вот этого не надо! — воскликнул Тимофей Игнатьевич. Как всякий домовой в годах, он придавал большое значение дородству и сытому виду. — А попроще ничего нет?

— Есть наговор на пряник. Это твоей хозяйке в баню идти надо, париться, в поту пряник омочить да наговорить, потом тому ироду подбросить. Да только кто теперь эти пряники ест?

— Может, пиццу взять?

— Ага! Вот ты ее и уговаривай идти с пиццей в парную! А я погляжу, сколь это у тебя ловко получается!

Бабке Бахтеяровна перечислила еще несколько изощренных колдовских способов привязать беглого жениха. Но все они показались Тимофею Игнатьевичу уж больно обременительны.

— А что, коли он, жених, и вовсе того не стоит? — вдруг догадался спросить вконец расстроенный домовой.

— И такое случается, — согласилась бабка Бахтеяровна.

— Девка, Настенька, у меня разумница, домовитая, заботливая… дородная! — решительно приврал Тимофей Игнатьевич. — А что, коли тот каверзник — пьяница, куряка, бездельник, врунишка?

— Что же твоя разумница с таким сокровищем связалась? — законно подивилась бабка Бахтеяровна. — Что врунишка — это, похоже, так… А ты, Псой Архипович, вот что сделай. Ты его выследи и разберись, что за человек. Теперь мужики не те, что прежде, пошли. Порядка не понимают. От них и у домовых смута завелась. Сказывали, где-то за Мичуринским проспектом домовой дедушка девку на грех подбил, а жениться не захотел, сбежал. Ты подумай, Псой Архипыч, в наши молодые годы слыхано ли такое было?..

— Вроде не припомню, — буркнул домовой. — Так что мужики?! Теперь иная девка сама мужика на грех подобьет и запросто облапошит! Лишь бы в богатое хозяйство попасть! Мужик и пискнуть не успел, как глядь — уже и жениться требуют!

Бабка Бахтеяровна как-то странно поглядела и, еще того страннее, хмыкнула.

— Ищи, значит, того прохвоста, — велела она, — а как найдешь — приходи вдругорядь с полным докладом. Где живет, как живет, есть ли там свой домовой дедушка. Тогда и подумаем, как тут быть.

— А точно придумаешь?

— Еще и не в таких переплетах побывала! — гордо сказала бабка Бахтеяровна.

* * *

Ночью Тимофей Игнатьевич полез в хозяйкин блокнот с телефонными номерами.

И безнадежно в нем запутался.

Иные номера сопровождались лишь именем, иные — лишь фамилией, иные вовсе никакого сопровождения не имели. Домовой крепко задумался. Он стал вспоминать хозяйкины звонки — и оказалось, что поименно-то она лишь женщин называла. Жаловалась ли женщинам — он вспомнить не мог, хотя вроде бы должна. Раз обиженная домовиха голосит о своей беде на всю округу, то и человеческой бабе, наверно, полагается поступать точно так же…

А вот безнадежные попытки пробиться на некий вдруг оглохший и онемевший номер Тимофей Игнатьевич помнил.

Он зашел с иного конца. Что он вообще знал о хозяйке? Настя, страшненькая, но о порядке понятие имеет. Работает где-то. Зарабатывает хорошо — вон, дорогие конфеты к челобитной приложила. Подружки к ней в гости не бегают — по крайней мере, ни одной Тимофей Игнатьевич пока не видел.

Уж не удастся ли что-то разнюхать у нее на работе?

Мысль забраться в хозяйкину сумку и, подпоров подкладку, там спрятаться была несуразна до крайности. Такое Тимофею Игнатьевичу и смолоду, когда служил подручным, и в ум бы не взошло. Но от такого тяжкого испытания, как челобитная, его мозги заработали совсем иначе, чем полагалось бы мозгам пожилого и почтенного домового дедушки.

Если не выполнить просьбу — то опять нужно собирать мешок, со слезами прощаясь с нажитыми имуществами, и искать нового места. Ведь соседи-то насторожились — ждут, любопытствуют, как новичок с важным делом управится.

— А шиш вам! — сказал вслух Тимофей Игнатьевич. И решительно полез в сумку.

Он оборудовал себе за подкладкой убежище, притащил туда еды, пузырек с водой, и там же лег спать, полагая проснуться от каких-либо важных разговоров уже на рабочем месте хозяйки.

От всех волнений домового сморил крепчайший сон. И лишь ближе к обеду продрал он глаза и, как это с ним в последнее время бывало, сочно чихнул.

За стенками сумки взвизгнули, и Тимофей Игнатьевич запоздало зажал себе нос и рот. Но чих, как назло, накатил яростный, он чихнул вдругорядь — и услышал взвизг, а также топоток. Кто-то на каблучках выметнулся из комнаты, а похоже, что стук шел в четыре каблука.

Тимофей Игнатьевич высунулся из сумки и увидел маленькую комнату, увидел два письменных стола с компьютерами, календари на стенах, а еще — вешалку со всяким загадочным тряпьем.

Чих не унимался. Сообразив, что перепуганные девчонки — а что бежать метнулись именно девчонки, он не сомневался, старые бабы так взвизгивать не умеют, — могут позвать кого-то взрослого, чтобы вытряхнул сумку, Тимофей Игнатьевич выскочил и заметался по гладкому столу. За всю свою жизнь он ни разу не допустил, чтобы люди его увидели, и сейчас торопливо высматривал убежище.

На углу стояло сооружение из нескольких черных поддонов, друг на дружку косо поставленных, и в них лежали бумаги. Места для домового вполне хватило бы, и он шмыгнул в самый нижний. Но проскочил слишком глубоко.

Оказалось, сооружение одним краем нависло над полом, и вот теперь вместе с Тимофеем Игнатьевичем оно шумно грохнулось и уже на полу развалилось.

Потирая отбитый бок, Тимофей Игнатьевич выполз из-под черного поддона и кинулся было за шкаф, но метко пущенная металлическая палочка сбила его и уложила на пол кверху задом.

— Лежать и не двигаться! — услышал он звонкий голосок.

— Свои! — проворчал он в ответ, обрадовавшись, что и в этом стерильном пространстве домовые водятся.

— Лежать, — более чем уверенно повторил голосок. — Своих тут нет, это тебе не дом.

— А что?

— Это — офис! — с преогромной гордостью сообщил голосок.

Тимофей Игнатьевич призадумался. Если есть крыша, пол и потолок — стало быть, дом.

— Хватит баловаться, паренек, — обратился он со всей возможной любезностью. — Сбегай-ка за домовым дедушкой, если имеется.

И, повернувшись на бок, он увидел наконец собеседника.

Тот был невелик, но блестящ до рези в глазах. Очевидно, смазал шерстку чем-то этаким, и не только смазал, но и расчесал в клеточку. По тельцу клеточка получилась очень даже четкая, а ближе к морде топорщилась и заворачивалась против роста самым несуразным образом.

— Я тебе не паренек, я — младший офисный! — заявил юный домовой, по виду — еще даже до того не доросший, чтобы проситься в подручные.

— Какой? — удивился Тимофей Игнатьевич.

— Офисный! Сказано же — у нас тут офис! Видишь — оргтехника, прайс-листы, органайзер, калькулятор, факс вон на подоконнике… Не двигайся, дед! А то секьюрити вызову.

— Вызывай, — согласился ошалевший от заморских слов Тимофей Игнатьевич. —

Разберемся. Тебя как звать?

— Бартер!

— Как-как?

— Бартер, — повторил офисный. — Потому что меня взяли за бартерными сделками смотреть.

— Ясно, — проворчал Тимофей Игнатьевич. — А кто взял-то? Старший над тобой — кто?

— Президент.

— Президент, а дальше?

— Что — дальше?

— По отчеству! — Тимофей Игнатьевич уже стал сердиться и собирался, как положено негодующему домовому, подпрыгнуть, затопать и завизжать.

— А зачем? — удивился офисный. — Президент — он и есть президент. Это раньше было — по отчеству, а теперь — по должности.

— С ума вы тут посходили, — Тимофей Игнатьевич сел. — Ну, ладно, недосуг мне зря языком молотить. Тут у вас девица служит, хозяйка моя, Настя.

— А по фамилии? Ты, дед, совсем от жизни отстал, не догоняешь. Теперь же все — по фамилии.

— Ты меня, Бартерка, не зли, — строго сказал Тимофей Игнатьевич. —

Служит, говорю, хозяйка моя, Настасья, девка на выданье. Вон ее сумка, в которой я прибыл.

— Так это Ипатьева! — сообщил Бартер. — Менеджером служит. Получает мало.

Ты, дед, лучше к Агабазян перебегай. Она служит старшим менеджером, и у нее оклад уже хороший плюс премиальные. Вон ее сумка! Семья у них хорошая, деловая, сам Агабазян в Роскоминвест… нет, в Росинвесткомстрой… Тьфу, Росинвестстройкомбанке, вот! Вот где служит!

Тимофей Игнатьевич крепко почесал в затылке.

Тут в коридоре застучали каблуки.

— Ипатьева с Агабазян идут, и с ними мужики, Никитин, который секьюрити, и Романчук из пиар-службы, — определил офисный. — Нечего тут маячить, пошли, дед, я в наш кабинет отведу.

— Хоть это соблюдаете, — буркнул Тимофей Игнатьевич. — Людям не показываетесь — и то ладно. Ох, перевернулся мир, ох, перевернулся…

* * *

О существовании офисных квартирные домовые не знали по самой уважительной причине — генетической.

Домовой по своей природе — индивидуалист. Вот есть у него дом, есть хозяйство, супруга, кое-какие подручные — ему этого и довольно. В юности, в бытность подручным, он еще склонен бегать по окрестностям, узнавать насчет девок на выданье, встревать в разборки с овинником или, скажем, с полевым. А как войдет в зрелые годы — так его за забор усадьбы уже и не выманишь.

Раньше все это удавалось соблюсти. Но, когда сельская жизнь непоправимо разладилась и многим пришлось, спасаясь от голодной смерти, перебираться в города, а кое-кого повезли туда с собой умные хозяева, оказалось, что в многоквартирном доме жить сложно — через стенку от тебя одно семейство домовых, прямо над головой — другое.

Домовые не знали про такую выведенную психологами категорию, как дистанция. Одному, скажем, чтобы жить с собратьями более или менее мирно, нужно держать дистанцию по меньшей мере метра в два — иначе он чувствует себя, как голый в крапиве. Для другого и полметра — ничего, он со всем светом рад в обнимку сидеть. А для почтенного домового дедушки это должно было быть расстояние метров в пятнадцать-двадцать по меньшей мере. И вдруг оно практически исчезло!

Сперва были склоки и драки. Потом стали как-то приспосабливаться.

Додумались, раз уж приходится жить кучно, устраивать сходки и всем миром разбираться с правыми и виноватыми, делить территорию, отбиваться от общего врага — той же кикиморы, к примеру.

Но, смирившись с этой необходимостью, за пределы своего дома домовые носу не показывали. Разве что свахи шныряли взад-вперед, так это их ремесло. И население дома номер шесть на проспекте Мичурина ведать не ведало, что делается уже в доме номер девять. Так, отзвуки доносились…

А меж тем в человеческом мире творились интересные дела. Люди заводили «бизнес» и открывали «фирмы».

Иной домовой дедушка засыпал в обычной квартире, но просыпался уже в «офисе» и долго не понимал, что за чертовщина вокруг творится. А это просто не шибко богатые хозяева «фирм» нанимали под контору чью-то квартиру, лепили у подъезда вывеску, и с того дня называли ту съемную квартиру «офис».

Некоторым везло — они из съемных квартир перебирались в нарочно построенные для «бизнеса» особняки, и многие домовые — за ними следом.

Объяснялось это просто — пошла мода на все исконное и даже деревенское. В кабинетах непременно стоял на видном месте образок Николая-угодника, новые «офисы» освящал батюшка из ближайшего храма, а при переезде сам президент или даже коммерческий директор выкладывал на видное место свой разношенный башмак, приглашая домового следовать в этом экипаже на новое местожительство. Поди откажись!

Старые домовые дедушки брюзжали и грозились заснуть навеки. Но молодежь приняла новые хозяйские затеи с великой радостью. Одно дело — подгоревшие кастрюли по ночам драить, и совсем другое — аккуратные бумажки в прозрачных папочках блюсти, блестящие золотые скрепочки в хитрый стаканчик укладывать, расписные листочки искусственных цветов, затейливо в пучки составленных, от пыли отряхать. Тем более, что платят хозяева не сухой булкой и не дешевыми конфетами, а всякими диковинками. И растворимого кофе — сколько угодно!

Вот так и завелись офисные.

За десять с небольшим лет появилось их немало. Но жили они в домах, где отсутствовали квартиры, так что коренные домовые про них почитай что и не слыхали, а сами они тоже сильно старались забыть о своем запечном происхождении. И за пределы «офисов» носу не совали. Такая вот у них получилась генетика…

Обо всем этом Тимофей Игнатьевич кое-как, с пятого на десятое, узнал в кабинете, который Бартер завел себе на самой верхней полке, за большими картонными папками.

А сам он поведал про челобитную и про необходимость найти жениха для своей хозяйки. Сообщил, что подлеца, бросившего ее с прибылью, зовут Николаем. И полюбопытствовал, нет ли здесь такого.

— А по фамилии? — спросил Бартер. — Что нам имена? Нам, офисным, фамилия нужна и должность!

Тимофей Игнатьевич призадумался. Фамилии и должности он не знал, поскольку челобитная была на древний лад, и все, в ней поминаемые, назывались рабами Божьими. Но он чувствовал, что это звание — не для «фирмы» или «офиса».

— Ну, может, Ипатьева говорила, где он работает? — офисный, сжалившись, стал помогать вопросами. — На какой машине ездит? Кто у него начальник?

— Нет. Раб Божий — и все тут… — Тимофей Игнатьевич пригорюнился. —

Раньше, видать, и этого за глаза хватало.

Офисный вздохнул.

— Раньше… — пробормотал он. — Раньше вон до свадьбы девка на жениха и поглядеть боялась. Дикое было время, дикое, дикое!

— Ты чего визжишь, Бартерка? — удивился Тимофей Игнатьевич. — Люди услышат.

Офисный пришлепнул себе рот ладошкой.

К счастью, внизу этого взвизга не слышали.

Обе девицы, Настя Ипатьева и пока безымянная Агабазян, сидели за компьютерами, друг на дружку не глядя. Мужчины, которых они привели с собой, посмеялись над их испугом. Если верить секьюрити Никитину, то звук, который они приняли за чих, мог исходить и из недр компьютера, и даже из включенного радио. А что показалось, будто из сумки, — так это женская логика. Ему позволили заглянуть в эту самую сумку — и ничего подозрительного он там не нашел.

Какое-то время потрудившись, они друг к дружке повернулись и стали вопросы задавать. Тимофей Игнатьевич ничего не понял, а вот Бартер догадался — девицы искали большую квадратную печать, думали, ее забрал кто-то из старших, а она лежала почему-то на подоконнике.

— Погоди, дед, — сказал он гостю. — Проскочу, сброшу на пол, а то важные бумаги без печати останутся. Там же мой договор уже подписанный лежит!

Если его сегодня не отправят, президент с меня шкурку спустит!

Так он и сделал.

Агабазян, пришлепнув печатью несколько бумаг, по соображениям Тммофей Игнатьевича — штук тридцать, разложила их по конвертам и куда-то понесла.

Настя же взялась за телефонную трубку.

— Красновского можно? — спросила она, и в голосе было чутко уловленное домовым волнение. — Нет? А когда будет? Ничего не передавайте, я ему сама позвоню…

Так Тимофей Игнатьевич узнал нужную фамилию — «Красновский». И тут же спросил взобравшегося в кабинет Бартера, кто это такой.

— Красновский — это дистрибьютор, — объяснил Бартер. — Мы его знаем, он раньше сюда часто приходил.

— А где бы его сыскать?

— Где угодно. У дистрибьюторов может даже не быть своего офиса, — с некоторым презрением объяснил Бартер. — Он может с квартиры работать.

— Это как?

— Ну, комп у него дома, факс, выделенка. Офис ему и не нужен — подчиненных нет, никого он у себя не принимает.

— А как бы эту квартиру сыскать?

Офисный задумался.

— Нужно поднять договоры. Там где-то есть его юридический адрес. Может, это адрес квартиры и есть.

Поднимать договоры пришлось уже поздно вечером, когда люди ушли. И тут Тимофей Игнатьевич прямо залюбовался Бартером — тот шустро бегал по компьютерной клавиатуре, вытаскивал на экран всякие загадочные слова, быстренько менял их, наконец, нажал что-то такое, от чего заворчал принтер.

— Придержи бумагу, дед, а то на пол свалится. Вон он, твой адрес.

Тимофей Игнатьевич поймал большой плотный лист.

— Но это юридический адрес, — добавил Бартер. — Там, может, вовсе и не он живет, а родители.

— Прочитай внятно, — попросил Тимофей Игнатьевич.

У него не было особой нужды в грамоте. Если припекало — весь дом бегал к Евсею Карповичу, норовистому домовому дедушке, который на старости лет пристрастился к компьютеру, и он ловко складывал из букв слова. Но где тот дом и где тот Евсей Карпович? Оставалось лишь вздохнуть…

— Эн Ю Красновский, — прочитал офисный. — Улица Архипова, восемь. Это тут неподалеку.

— А квартира?

— Восемь — и все, — Бартер сам удивился. — Не может быть, чтобы он под офис особняк снял! Непохоже, чтобы у него деньги водились! Денежный человек в таких куртейках по морозу не бегает!

— А в чем?

— В дубленке или в пальто. Это понимать надо!

— Хорошо, что небогатый. Богатый примется нос крутить — мол, мне и девку с хорошим приданым подавай. А небогатому моя Настя как раз пара, — так разумно рассудил Тимофей Игнатьевич.

— Заботишься ты о ней…

— Хозяйка же! И сливочками балует, и конфетами. И рыбные консервы недавно давала.

— Да-а, сливочки…

Офисный несколько загрустил, сидя на картонном коробке от скрепок.

Тимофей Игнатьевич посмотрел на него и удивился. Казалось бы, на хорошем месте трудится, званием своим гордится, в бумажках разбирается. А живет как-то странно…

Тимофей Игнатьевич привык к стародавнему уюту. Домовые и домовихи каждый лоскуток, каждое зернышко прибирали и в свое тайное хозяйство волокли. У иной домовихи жилище было крошечным, зато мягким и теплым, тут меха клочок пристроен — лапы в нем греть, тут шерстяная варежка — в ней хорошо маленьких спать укладывать, тут мешочек с крупами — на нем и сидеть можно, он под задницу округло подстраивается. Сам Тимофей Игнатьевич свое прежнее жилье обустроил — всему дому на зависть. А у офисного — две пустые коробки от скрепок да стопочка бумажных салфеток — вместо постели. И по стенке — бумажки-липучки с фамилиями, телефонными номерами и всякими загогулинами. Ни тепла, ни припасов… Зато называется — «кабинет»!

— Слушай-ка, Бартерка. Ты помоги мне эту улицу Архипова сыскать, а я в долгу не останусь. Я тебе с хозяйкой потом гостинцев пришлю. И есть у меня лоскут большой — подарю, будет одеяло. Там, в сумке, я подкладку подпорол, буду понемногу за подкладку класть, а ты знай доставай.

Сговорились?

— Одеяло нельзя, — офисный сделался не просто строг, а суров. — президент увидит — с места сгонит. Одеялу в кабинете не место. А гостинцы… Это бы неплохо…

— Чем же с вами, с офисными, расплачиваются? Вот я, скажем, без подручного управляюсь. А у кого подручные — те их кормят-поят, заботятся, чтобы в тепле и в чистоте жили. Как подручный в возраст войдет, и если еще благонравного поведения, — сваху зовут, женят его. А у вас как?

— Женят? — тут офисный явно заинтересовался.

— Ну да, и ставят самостоятельным домовым дедушкой в хорошее хозяйство.

Так чем расплачиваются, я спрашиваю?

— Должность новую дают, — буркнул Бартер. — Более престижную. Вот назначат меня старшим менеджером — меня младшие менеджеры будут слушаться.

— Слушаться — а дальше? Что ты им велишь делать?

— Делать? За бумагами смотреть, чтобы не потерялись, за скрепками, за папками, ножницы вот еще все время пропадают…

— А потом, когда тебя женят? Когда детки пойдут? Вот тут их и будешь растить? — Тимофей Игнатьевич обвел лапой убогое жилище офисного. — И растворимым кофе выпаивать?!

Бартер нехорошо на него глянул, но спорить не стал.

— Так доведешь? — спросил Тимофей Игнатьевич.

— Доведу уж. Только как ты потом обратно к хозяйке добираться будешь?

— Сперва — сюда, потом в хозяйской сумке поеду.

— Тебя сюда так просто не пустят, у нас секьюрити. Охрана, то есть.

— Так то — для людей.

— У нас и свое есть, батя у меня в нем служит.

— Так ты же и проведешь обратно! — обрадовался Тимофей Игнатьевич. — А потом в гости ко мне съездишь. Я тебя уж так приму! Припасов у меня — и круп, и печенья, и сухариков маковых заготовлено! Молочком напою, сливочками побалую! На мягком спать уложу! А хочешь — переходи ко мне в подручные.

— Я подумаю, — туманно ответил Бартер.

* * *

Улица Архипова оказалась неимоверно длинной. Бартер знал, где ее конец, а она еще имела начало. И там, в начале, стояли одноэтажные домишки, каждый — на одну семью. К утру лишь добрались до желанного дома номер восемь. И то — знакомый автомобильный, служивший у таксиста, помог.

— Знаешь, дед, ты сперва подумай, а потом этого Эн Ю Красновского в женихи заманивай, — посоветовал офисный. — Смотри, живет непонятно где, в нищете, а твоя хозяйка все же в офисе трудится, свою квартиру имеет. И у нее перспектива.

— Не положено! — отрубил Тимофей Игнатьевич. — Назван в челобитной раб Божий Николай — стало быть, я и должен привести к ней Николая, хоть за шиворот!

— Так эти челобитные когда придумали? При царе Горохе! Тогда все иначе было. И еще, дед. Ты ведь челобитную в каком виде принял?

— В правильном, — Тимофей Игнатьевич вздохнул. — С поклонами и крестными знамениями.

— Ты ее в устной форме принял, а это не считается! Ты посуди сам — твоя челобитная по сути — заявка. Прошу, значит, выделить из фондов жениха, одного, и доставить самовывозом по указанному адресу. Твоя хозяйка должна была сделать заявку в письменном виде с приложением товарно-транспортной накладной!

— Умный ты больно, Бартерка. Вот и живешь, одну бумажку — под бок, другой прикрываешься. А у нас все по старинке, слышал?! — Тимофей Игнатьевич для внушительности рыкнул.

— Никогда не поверю, что ты все по старинке делаешь! Свистишь, дед!

— Это я свищу?!

Офисный отскочил.

— Невозможно же все по старинке! Время не то! Вот ты адрес этого жениха — и то из компьютера вынул!

— Мало ли откуда я его вынул! А живу — по старинке! Все правила соблюдаю! — и чуть было не пустился Тимофей Игнатьевич эти правила перечислять, да заткнулся.

Отродясь не водилось, чтобы домовой дедушка с незамужней девкой шашни завел. А чтобы в таком неслыханном случае он еще и от девки сбежал — этого ни одному предку и в страшном сне бы не приснилось…

Но докладывать офисному, который возрастом годился разве что в подручные, о своих грехах Тимофей Игнатьевич не пожелал.

— И на сей раз все по старинке сделаю! — пообещал он. — Меня бабка Бахтеяровна вот научит — я наговоренный пряник принесу, или кладбищенской землицы, или еще иголки под порог втыкают. Женится этот Николай на моей хозяйке, вот увидишь!

— А ты деловой, — одобрил офисный. — Но пока своими глазами не увижу, как все это по старинке делается, — не поверю!

— Ну, гляди.

Они устроились в призаборных кустах и стали следить за крыльцом. Увидели, как вернулся из ночного загула большой рыжий кот и стал орать, требуя завтрака.

— Рыжий — это плохо, — проворчал Тимофей Игнатьевич. — По старинке и по правилам, кота заводят мастью в хозяина, а кошечку — мастью в хозяйку.

Это что же, выходит, у нас жених — рыжий?!

— Так он, может, с родителями живет. У него папаня рыжий, а ты уже и расстроился, дед.

Дверь приоткрылась, кота впустили.

— Время раннее, а уже не спят, — заметил Тимофей Игнатьевич. — По старинке живут, это я одобряю! Почтенные хозяева!

— Ты, дед, вокруг погляди. Мы леший знает куда забрались. Тут до автобусной остановки, наверно, полчаса шагать. Вот и встают рано, чтобы не опоздать на работу. А то еще причина есть — садик. У нас в офисе некоторые женщины детей имеют, так в хороший садик через весь город приходится возить. Вот и встают ни свет ни заря, — объяснил офисный.

Тимофей Игнатьевич почесал в затылке. Как-то так вышло, что хозяева, от которых он позорно сбежал, с детьми хлопот не знали — и садик был возле дома, и школа.

— А у нас в десять утра всем положено быть на рабочих местах, — вдруг объявил офисный. — Так что ты, дед, запоминай местность, ставь на заборе зарубки.

— Погоди…

Дверь распахнулась, вышли мужчина и женщина, вывезли коляску.

— Осторожней, Коля! — сказала женщина, помогая мужчине спустить коляску с крыльца. — Проснется!

— Не-е, спит, — заглянув к младенцу, ответил Коля. И они вдвоем укатили коляску вдаль по пустынной улице.

— Это что еще такое? — удивился Тимофей Игнатьевич. — Это еще откудова?

— Ой, дед! — прямо взвизгнул офисный. — А Красновский-то твой, Эн Ю, женатый оказался!

— Не может такого быть! Пошли разбираться!

— Как разбираться?

— Дом старый, должны быть домовые!

И Тимофей Игнатьевич решительно вошел во двор.

Офисный остался ждать.

Ждал он недолго. Услышал топотню, вскрики, боевой визг. И вскорости со двора кубарем выкатился взъерошенный Тимофей Игнатьевич.

— Совсем дикие! — восклицал он. — Слова не скажи — сразу в тычки! Я им — про челобитную, а они — драться! Овинника в подручные взяли! Он меня на две головы выше! На таких овинниках пахать надо, а его — в подручные! И безмозглый! Я ему — про челобитную, а он меня — за шиворот!

— Разобрался, дед? — спросил офисный. — Возвращаемся?

— Я сходку созову! — продолжал возмущаться Тимофей Игнатьевич. — Мало ли, что женат? А у меня — челобитная! Я хозяйку выручать должен!

— Ты погоди вопить, дедушка, — одернул его офисный, причем голосок сделался печальный. — Выходит, хозяйка твоя с женатым связалась? От него она с прибылью?

— Она не знала, что он — женатый! — отрубил Тимофей Игнатьевич.

— Погоди, погоди! Давай посмотрим с юридической точки зрения! Имела ли вообще твоя хозяйка право подавать эту челобитную? А? — и тут офисный явно затосковал. — Видела же, что мужик женат… Значит, и челобитная считается недействительной…

— Как это — видела? Что он — жену с младенцем на свидания с собой брал, что ли? Он, подлец, без жены всюду шастал! Вот и обманулась моя Настасья!

— и Тимофей Игнатьевич громко вздохнул. — И дитя сиротить — грех… Как же я теперь домой покажусь?

Он имел в виду, что домового, не сумевшего исполнить челобитную, прочие в лучшем случае засмеют. А такого приблудного, как он, выставят из дома в тычки. А он-то надеялся, а он-то рассчитывал!..

— Да уж, обманулась! Если мужик в офисе работает, узнать про него — плевое дело! — возразил офисный. — Ты, дура, прежде чем на спинку падать, других баб поспрошай! Мало ли, что кофе пить водит и цветы на восьмое марта подарил! А ты и растаяла, дура, дура, дура!

Офисный неожиданно сорвался на странный визг.

— Ты чего это, Бартерка? — забеспокоился Тимофей Игнатьевич. — Ты в своем уме? А то, может, проголодался?

— Дура, дура! И все мы, девки, дуры! Не головой думаем, а совсем другим местом! А им того и надо! Не жениться, а сладости задарма отведать! Дуры, дуры!..

Тимофей Игнатьевич так и обмер. Бартерку же согнули в три погибели, сбили в ком громкие и совсем безнадежные рыдания.

— Так ты же не офисный, ты — офисная! — изумился Тимофей Игнатьевич. — Что делается, что делается?! Тебе бы дом в порядке содержать да мужа слушаться, а ты чего творишь?! Говори живо, девка, — кто батька, кто мамка, от кого сбежала!

— Батька у меня тут в секьюрити служит, мамка — поварихой, — прорыдала девка.

— И что — подзатыльника тебе дать поленились? Не заглядывайся, мол, на прохожих молодцов?

— Так какой же он прохожий? Это же Президент! — и Бартерка, поняв, что проболталась совсем чужому домовому, прихлопнула себе рот ладошкой.

— Так. Значит, в президентихи наладилась?

— Я ж его, подлеца, любила! — Бартерка опять ударилась в рев.

— Любила… Вот ведь слов нахватались… — и Тимофей Игнатьевич хмыкнул.

— А парнем чего притворяешься? Ишь, шерсть на рожу начесала, хрен поймешь!

— Так все же начесывают… Это у нас униформа такая…

— Тьфу и еще раз тьфу.

— Ничего не тьфу, называется — унисекс…

— Че-во-о-о?!?

Слово «секс» Тимофей Игнатьевич не раз слышал от Маремьянки, через этот «секс» ему и из любимого хозяйства удирать пришлось, а тут у офисных он еще и не простой, а «уни»!

На это «чего» Бартерка ни словечка не ответила. Глядя на рыдающую девку,

Тимофей Игнатьевич стал понемногу смягчаться.

— А за мной увязалась, чтобы побольше насчет челобитных узнать? — уже почти спокойно спросил он. — Чтобы адресок бабки Бахтеяровны выведать?

Чтобы Президента своего, будь он неладен, присушить? Так, что ли? Ох, девка, тебе бы сидеть, сватов ждать…

— Как по старинке?

— Да, как по старинке! — рявкнул Тимофей Игнатьевич.

— Так к нам и свахи не заглядыавют! Мы же — офисные! Их секьюрити не пускает!

— Плюнул бы, да уж нечем, — сообщил Тимофей Игнатьевич. — Ладно. Коли родители у тебя дураки, я тебя с собой забираю.

— Куда, дедушка?

— Куда-куда… Туда, где по старинке…

* * *

Нельзя сказать, что у Тимофея Игнатьевича вдруг проснулась совесть…

У домовых вообще большие сложности с совестью. Они полагают, будто каждое дело и каждое безделье оставляет после себя некий остаток, который приятен или же неприятен. Неприятный имеет свойство оставаться в памяти надолго. А совести как постоянного своего спутника они не разумеют, хотя бы потому, что непонятно — где же она помещается. Но вот, скажем, на сходке, когда решаются важные вопросы, можно и к совести воззвать — как если бы она действительно имелась. И ничего — действует!

То, что вдруг сгорбило Тимофея Игнатьевича и заставило крепко чесать в затылке, было для него чувством новым и непонятным. Прежде всего, оно было составным.

Немалую часть этого чувства представлял обычный страх. Домовой боялся, что все его приключения окажутся напрасны, жених к Настеньке не вернется, и местные домовые, узнав, что он не выполнил правильно, на старый добрый лад, изложенной челобитной, выставят его из дому или предложат перейти в подручные. Тьфу, стыд какой, в его-то годы…

Другую часть составляла жалость. Он действительно жалел незадачливую хозяйку, от которой ничего, кроме добра, не видел. А сейчас и ревущую

Бартерку пожалел.

Третья часть происходила удивительным образом от гордости. Следование старым обычаям и порядкам раньше, бывало, не всегда нравилось домовому, но вот сейчас он ощутил себя на две, а то и на три головы повыше забывших прошлое и отставших от правильной жизни офисных.

А вот с четвертой частью странного чувства он предпочел бы вообще никогда не иметь дела.

Ведь далеко-далеко, на другом конце голода, жила в отцовском семействе опозоренная девка Маремьянка. И она, поди, уже нянчила младенчика…

Может, мать с сестрами и пытались ей помочь, может, тоже бегали к гадалкам и ворожейкам, да что толку, если никто не знал, куда унесла нелегкая струсившего соблазнителя.

Но если по правилам…

Домовой дедушка Тимофей Игнатьевич, как и многие домовые, мог приврать, но вообще правды не боялся. Правда же в этом деле была такова — уж если хочешь, чтобы в твоем роду-племени соблюдались добрые порядки, то сам с себя и начинай.

— Пошли, — хмуро сказал он. — Может, там еще не все мои имущества растащили. В подручные тебя определю. У нас Евсей Карпович при компьютере днюет и ночует — к нему помогать пойдешь. Потом сваху позовем, замуж отдадим. Хозяйство вести научишься. Мужа слушаться…

Бартерка молчала и кивала.

— А ты, дедушка? — спросила осторожненько.

— Не твое дело.

Тимофей Игнатьевич взял Бартерку за безвольную лапку и повел, куда глаза глядят, и повел, и у первого попавшегося автомобильного разведал дорогу, и целую ночь помогал магазинному затыкать крысиные норы, чем заработал мешочек с продовольствием. И опять взял Бартерку, и опять повел, и даже обрадовался, увидев железные рельсы.

До ставшего родным дома, где живут по старинке, до сдуру брошенного разлюбезного хозяйства оставалось совсем немного. Всего две ночи пути. А там — будь, что будет.

Авось, прорвемся!

Глава первая И один в поле…

Где — не скажу, потому что с географическими координатами у этой местности туго, есть гора. Вот сейчас я пытаюсь представить себе эту гору, и получается неплохо. Она стоит на ровном месте и поросла красивыми деревьями. Очевидно, что-то с ней не так — оползти пыталась, что ли, и неведомый хозяин укрепил ее кое-где стенками из небольших, впритык уложенных, валунов. Тропа, извиваясь ведет к вершине, а на вершине что-то вроде дома без стен. То есть, имеется крыша с коньками и столбы, ее подпирающие, восемь штук. Все это — из светлого дерева, украшено резьбой и достойно солидного этнографического музея. Под крышей стоят березовые чурбаки, высокие и низкие, на которых можно сидеть человеку всякого роста.

А вот и человек. Как раз посередке и сидит.

Вид у него самый что ни на есть уличный. То есть, идешь по улице — и таких мальчишек, от четырнадцати до сорока, встречаешь чаще, чем по законам демографии полагалось бы. Особенно летом.

На горе как раз лето, и потому человек под крышей одет в майку с картинкой (рок-свинг-поп-рэп-группа со страшными рожами), в джинсы (низ уже совсем обтрепался), обут в кроссовки (никакая не фирма, наидешевейший самодуй). Его длинные русые волосы завязаны хвостиком, и еще у него на голове что-то вроде кожаной кепки козырьком назад. На шее, на темном ремешке, висит металлическая штуковина немногим поболее зажигалки и с невнятной чеканкой. Вид удивительно безалаберный.

Чурбан, который он для себя выбрал, ему высоковат, и поэтому человек сидит половиной зада и качает в воздухе левой кроссовкой.

Он ждет. Сразу видно — ждет. Но недолго.

Вообще-то он мне нравится. У него живая физиономия, склонная скорее к беззаботной улыбке, чем к благопристойной гримасе тягостного размышления. Кроме того, он живет по принципу «одна нога — здесь, другая — там».

И вот он услышал!..

Очевидно, услышал шаги. весь подался в сторону звука, на лице отразилась надежда, а потом притухла. Возможно, потому, что это были шаги одного человека.

И появился из кустов хмурый дядя.

Бывают такие мужички в полтонны весом, которые от собственной тяжести и силищи даже горбятся. Плечищи у них — вековые утесы, а взгляд говорит определенно и без всяких там экивоков: «Ну, что пристали? Ща как дам!»

Одет дядя был как-то неуловимо, в зеленовато-серое, но чтоб я сдох, если могу так сразу назвать этот вид одежды! Балахонохламида какая-то, однако то ряд пуговиц блеснет, то пряжка ремня, а то вот галстук за дядей по траве волочится, как будто пытается выползти из штанины, хотя просвета между ногами я не вижу, и, следовательно, этот мрачный тип — не в штанах…

— Здрав буди! — буркнул этот хламидоносец.

— И ты.

Дядя сел на чурбан, отчего чурбан сразу ушел на два вершка в землю. Теперь мне стало ясно, почему одни седалища еще высокие, а другие уже низенькие. Из-за пазухи балахона была добыта пачка сигарет.

— Здесь-то зачем? — неодобрительно спросил хвостатый человек. — Внизу не накурился?

Пачка словно вползла в открывшуюся щель, и складки ткани за ней сомкнулись.

Какое-то время они ждали вместе.

— Больше никто не придет, — сказал дядя.

— Авось подойдут.

Дядя посмотрел на хвостатого, словно бы буркнул: экий ты легкомысленный, все у тебя на авось…

Они подождали еще малость.

— Нет, не подойдут. Вдвоем совещаться будем.

— А если даже и так? — беззаботно отвечал хвостатый оболтус.

Дядя тяжко вздохнул.

— Ты как сюда попал?

— Запросто!

— Запросто — это как?

— Ну, шел себе, шел припеваючи, гляжу — а я уже здесь.

— По сторонам, стало быть, не смотрел?

— А зачем?

— А ты посмотри.

Хвостатый вечный мальчик взобрался на чурбан и, придерживаясь за подпирающий крышу столб, поглядел вниз.

Присвистнул…

— Вот то-то и оно, — сказал дядя. — Авось — он Авось и есть. А другим-то сюда и не пробиться.

— А ты?

— А я кто пристанет — того и хвачу. И дальше следую.

— Могуч ты, Кондратий, — со странным неодобрением заметил хвостатый.

— Ветер у тебя в голове, Авось, — отрубил Кондратий. — Нас со всех сторон обложили, птице не пролететь, а тебе все трын-трава.

— Нет больше трын-травы, повывели, — ответил Авось, спрыгивая с чурбана. — Мне теперь все по барабану…

— Ща хвачу, — пообещал Кондратий.

— Не хватишь.

— Почему?

— А потому, что одни мы с тобой и остались… — Авось внезапно затосковал. — И где же все наши? Ведь никого же, Кондраша! Ни души!

— Ты только теперь до этого додумался?

— Ну…

Кондратий покачал головой.

— Вот то-то и оно, что на тебя, подлеца, положились! А ты перстом о перст ударил? Ты себе слонялся, пивом баловался! А наши все, поди, уж полегли… Мы последние остались, Авосюшка. Панихидку бы по нашим отслужить-то…

— А если не полегли? Если прячутся где-то? — с надеждой воскликнул Авось. — У стариков, у старушек?

— Теперь такие старушки пошли — кого хошь перематерят. Станут они наших прятать!

Некоторое время Кондратий и Авось дулись друг на друга: один — за разгильдяйство, другой — за горькую правду. Потом Авось опять вскарабкался на чурбан.

— Что же мы имеем? — спросил он. — Всего-то навсего сорок дивизий хреновых, с полсотни блинных, американскую гуманитарную окейскую помощь… Кондраша! Ты ведь — силища! Ты как хватишь!..

— Устал я хватать. Да и куда мне против дивизий? Просвистел ты, мил-дружок, наше царство. Пивом его баночным запил и гамбургером закусил.

— Да разве я?!

— Да на тебя же все положились! Только и галдели: Авось обойдется, Авось обойдется! Ну вот — обошлось… и костей не собрать…

И Кондратий, не прощаясь, пошел по тропке вниз.

— Куда ты?..

— Делом заниматься — английский язык учить. Он мне скоро понадобится.

С тем и отбыл восвояси.

Авось так и остался стоять на чурбане на манер памятника. Потом соскочил и треснул по чурбану кулаком:

— Врешь! Не одолеешь! Прорвемся!

Вид у человека, готового пойти с двумя кулаками против сотни дивизий, редко бывает умным. А чаще всего — взывает о медицинской помощи.

— Так ты что же, в одиночку? — спросила я, высовываясь из кустов. — Ведь не управишься!

— Авось да и управлюсь! — злобно ответил он. — Они увидят, покойнички самозванные, — можно положиться на Авося! Вот тогда-то все и повылезут!

— Вот только восстания покойников сейчас и недоставало, — заметила я, потому что Авось уже явно терял чувство меры. — Нужно сесть и подумать, как ненасильственными и демократическими методами…

— Какими?!?

Столько издевки было в голосе, что я заткнулась.

Глава вторая В руках было, да меж пальцев проскочило

Когда Авось взбирался на гору, он действительно по сторонам, а также под ноги, не глядел. Проскочил на авось, никто его и не заметил. Но, спускаясь, он принялся остерегаться. Тут-то на него и обратили внимание!

— Это что за лох?

— Ты что, блин, фишку не сечешь? — спросила я. — Фильтруй базар, блин! Какой тебе лох?!

— Свои, блин! — крикнул кто-то не в меру ретивому часовому.

— Свои так свои, — он спорить не стал. — Только какого хрена вы там, на горе, забыли, блин?

— Типа трахались мы там, козел, — ласково сообщила я.

— Ну, трахались — другое дело! О-кей, проходите, блин!

Я схватила своего спутника за руку и поскорее потащила прочь от подножия горы.

— Ишь, стерегут. Охраняют!.. — бурчал он. — Да пусто же там!.. Кто теперь туда сунется?!.

При этом он яростно чесал себе ляжку.

— Иди-иди, стратег. Блинную полосу уж как-нибудь проскочим, а вот с хреновой будет сложнее… Что — блохи заели?

— Океем задело. Хуже лишая!

— А меня уже не задевает… — вслух задумалась я. И точно — не задевало. Привыкла. Обтерпелась. Сама правда океями не разбрасываюсь — в рот это дело взять противно. Однако другим спокойно позволяю…

Я даже хай не использую, хотя хай — это престижная новинка. Мне не нравится, как его пишут по-английски — «HI». Зато с блинами полный порядок, с хренами — тоже, недаром ведь они меня за свою признают.

Благодарны, сволочи, за то, что я умножаю количество блинов и хренов в мире!

Блин, что встретил нас первым, был совсем юный, радостно-розовый. Но другой оказался матерым блинищем. Оно и неудивительно — мало было надежды, что кто-то в этот день слезет с горы, давно уж на ней было тихо. А что потащатся на гору — подозрение имелось. Поэтому самый опытный караул разместили как раз подальше от горы — чтобы вовремя перехватить лазутчиков.

— Стоять, блин!

Разумеется, они вместе со своим зеленым джипом спрятались за поворотом шоссе.

— Стой, — шепнула я Авосю, а сама решительно пошла к крепкому краснорожему блинищу. Он небрежно отдал честь — гляди ты, подумала я, и блинов вышколили…

— Во, блин! — ответила я на этот жест, вложив в голос все возможное восхищение.

И он понял — своя!

— Пошли, прибамбас! — позвала я Авося. Он хмуро подошел.

Ему и всего-то нужно было сказать — свои, блин! Больше ни единого вопроса бы не было. Но он дулся и молчал.

— Прибамбас? — усомнился блинище.

— Ну! Крутой, в натуре, прибамбас, да?! — меня что-то повело на то ли кавказский, то ли киргизский акцент, я спохватилась и дернула Авося за хреновинку темного металла, что висела у него на шее.

— Точно, прибамбас, блин, — согласился блинище. — А что он у тебя — типа немой, что ли?

— Холодного пива на хрен хряпнул, блин! — пожаловалась я. И скорее поволокла Авося прочь от засады.

Он обернулся и нехорошо посмотрел на джип с подтянутыми, хорошо сложенными блинами. А я нехорошо посмотрела на него самого. Ведь этим сволочам вычеркнуть — плевое дело… Ведь для того тут и сидят, чтобы ловить и вычеркивать, ловить и вычеркивать!.. Из жизни…

— Если кто спросит, отвечай — прибамбас, — учила я своего спутника, шагая с ним вместо по обочине. — На блина ты не похож, на хрена ты не похож, а за прибамбаса сойдешь… Тем более — с хреновиной.

Авось остановился и сорвал с шеи свою металлическую штуку.

— Это — хреновина, да? Это тебе хреновина?!.

— Ты чего?

Но ему было безразлично, что я отвечу, да и отвечу ли вообще что-нибудь. Он смотрел на свою висюлину, и в глазах у него стояли самые настоящие слезы.

— Ну, коли хреновина!..

Авось размахнулся и забросил прибамбасик в придорожные лопухи пополам с крапивой.

— Горе ты мое! Что же мне теперь с тобой делать?! — взявшись вывести его из опасной зоны, куда он проскочил, как ему и полагалось, на авось, я уже и сама была не рада. — Как же я тебя теперь за прибамбаса выдам?..

Посмотрела на него с укоризной и вдруг поняла, что еще не все кончено.

— Ты знаешь кто? Ты — прибабах!

Он даже не спросил, что это слово означает. А может, знал, но сделал вид, что мои высказывания ему уже глубоко неинтересны. Я же стала раскручивать мудрую мысль. Если про чудака все чаще говорят «с прибабахом», стало быть, уже где-то есть прибабахи! А что их никто не видел — так это не аргумент. Вот Авось пусть и будет первый!

Дорожный указатель сообщал, что до городской черты — ровно километр. Мы могли рассчитывать еще на один пост. Если блины — это еще полбеды, блины все — с широкими и добродушными масляными рожами, блина можно уболтать. А если злые и едкие хрены? И ведь скорее всего — хрены!

Всего километр, подумала я, по шоссе десять минут ходу, но, наверно, можно перепрыгнуть через канаву и пойти огородами. Не так комфортно, как по асфальту, зато есть шанс, что доберемся. Перспектива напороться на хреновый пост меня совсем не радовала. Там даже я так просто не отмахаюсь. Придется пускать в ход самое надежное средство — синоним. Хрены — они эвфемисты и прекрасно это знают. Они кочевряжатся, пока ты не пришлепнешь их синонимом. Перед ним они, как перед старшим по званию, стоят, сидят и лежат по стойке смирно. Пока едят ушами начальство — можно и проскочить…

Поскольку на свое новое звание «прибабах» Авось ничего не ответил, я и решила, что инцидент исчерпан, мой спутник осознал глубину своей глупости и дальше все пойдет как по маслу. Ошиблась!

— Ну, напарываться на хреновый пост нам ни к чему, а пойдем-ка напрямик, — предложила я. Но он, закусив удила, резко принял с места и так резво понесся вперед, что я насилу догнала.

— Тебе не терпится погореть? — спросила я, переходя с шага на бег. Ответа опять же не было. Я поняла, что он этим хотел сказать: авось пронесет. Но мне что-то мало верилось в удачу.

О том, что пост — хреновый, я догадалась, увидев двух девиц, что околачивались поблизости с бутылками пепси-колы. Сумок они при себе не имели — стало быть, сумки или рюкзачки остались на посту. Обе были похожи неимоверно — длинные, тощие, с лиловыми короткими волосами и в маечках выше пупа. Правда, одна была в шортах, другая — в символической юбке. Они неторопливо шли по шоссе, беседуя о своем, девичьем, и выглядели вполне довольными жизнью. Такие девицы только и смотрят, где бы подцепить богатого хрена…

— Эй, типа ты! — обратилась я к той, что в юбке.

— Типа ну?

— Там, типа, пост?

— Типа пост, — охотно ответила она.

— Хреновый типа?

— Типа реально.

Авось презрительно уставился не на нее, а на меня.

— Ну, тут мы с тобой и расстанемся, — бодро сказала я ему. — Ты меня типа проводил, можешь возвращаться.

Покосилась на обеих тип и добавила:

— На хрен…

И тут же для достоверности я попыталась его обнять, но он шарахнулся.

В момент объятия я бы сказала ему, что отвлеку внимание девиц типа «типа», а потом — и поста, он же, Авось, пусть чешет кустами, обогнет пост по дуге с максимальным радиусом и выйдет на шоссе уже почти в городе, там и пересечемся… Он прекрасно видел, что я хочу его о чем-то предупредить, но доблестно пренебрег. И устремился в просвет между девицами, едва их не раскидав, и понесся к посту, полный решимости умереть, но не унизиться!

— Типа крыша едет? — догадалась моя собеседница.

— Типа съехала! — и я поспешила следом, но опоздала. Пост был за поворотом, и стоило Авосю исчезнуть из моего поля зрения, как оттуда загремело яростное:

— Хрен пройдешь!

И в поддержку командиру — дружное, залповое:

— О-кей!!!

— Ой… — прошептала я. А подумала куда быстрее, хотя и была моя мысль гораздо длиннее, чем «ой»: ну все, царствие тебе, Авось, небесное, нет тебя больше в этом мире, один Кондратий остался!..

— О-кей! О-кей! — раздались одиночные возгласы. Я встрепенулась — неужели у Авося хватило ума стремительно залечь и пропустить залп над собой?

Похоже, так оно и вышло, а потом он кинулся петлять кустами. Инстинкт самосохранения оказался умнее его свихнувшихся от гордости мозгов.

Прорваться через опытный хреновый пост можно было только на авось. Он попытался — и сгинул в неизвестном направлении. Когда я подошла поближе, ругань на посту царила страшная, хотя и однообразная.

— Ну что же, — сказала я себе. — Сделано все, что возможно. И для человека, проснувшегося в кустиках на вершине этнографической горы, я совершила немало. А теперь неплохо бы проснуться еще раз…

Я напрягла все свои к этому делу способности и…

Глава третья Пришел незван — поди же негнан

Утро началось с телефонного звонка.

У меня есть начальство, которое меня нежно любит. Любовь проявляется так: мне позволено свободное плаванье в Сетях за счет редакции хоть ночи напролет, слово «дисциплина» в моем присутствии не произносится вообще, но в самое непотребное время суток меня вынимают откуда угодно и отправляют куда угодно. И если вчера я расхлебывала скандал между кришнаитами и общиной Синего Креста, значит, завтра обязательно окажусь на подводной лодке. Когда-нибудь я засну на грязной лестнице, под самым чердаком, в третьем часу ночи, устав расследовать обстоятельства безвременной смерти человека с трогательной фамилией Зайчонок, а проснусь в объятиях далай-ламы.

— Лети мухой! — велело начальство примерно месяц спустя после моего путешествия сквозь посты с безумным спутником. — Вот телефон — бу-бу-бу… Спросишь заместителя директора по фамилии — бу-бу-бу… Там у них на производстве то ли барабашки, то ли воры завелись. Если воры — черт с ними. Если барабашки — четыре тыщи в номер! О-кей?

— И картинку?

Начальство задумалось. Портрет барабашки — это было бы круто! Однако начальство знало пределы даже газетного реализма и на подначку не попалось.

Это оказалось мукомольное предприятие, на котором мельницы (не классические мельницы с крылышками, понятно, а вполне современное оборудование) повадились останавливаться по собственной инициативе. И голос притом слышался чуть ли не из глубины агрегата. А что произносил — не понять.

— Вроде звал кого-то! Вроде как ругался. Блажил, как резаный! — вот и все, что удалось узнать от свидетелей.

— И давно это у вас?

— Третью неделю!

— И что, по ночам?

Оказалось — всерьез машины останавливались дважды, в ночь с воскресенья на понедельник, и вопли тогда тоже были слышнее всего. Интересно, что наутро вызванным ремонтникам делать было нечего — техника, взявшись за ум, включалась и действовала как новенькая.

— Уж не прийти ли мне к вам в ночную смену денька через два? — предложила я. — Посмотрим, как этот ваш барабашка к прессе относится.

Никакого избыточного энтузиазма я, честно говоря, не проявила. Просто мукомольный цех — в двух трамвайных остановках от моего дома, а раньше часа ночи я все равно спать не ложусь. То есть, если барабашка что-то смыслит в паблисити, то он появится до часа ночи.

Вместе со мной собрались ждать барабашку еще два человека, из них один — неженатый. А чего бы и не собраться — я же не чучело какое-нибудь!

В десять часов вечера мы встретились в административном здании, к половине одиннадцатого были в цеху, там забрались в бытовку, включили телевизор и сели пить чай. В полночь, как привидения, обошли цех. Несколько рабочих, дежурная смена, здоровались с нами несколько настороженно — кто ее, эту особу разберет, какая такая она пресса…

В половине первого ночи мы, сидя в бытовке за анекдотами, услышали крик.

— Барабашка! — откликнулись мы в три глотки — и ошиблись. Во-первых, очень отчетливо произносились всякие ненормативные слова, а во-вторых — голос стремительно приближался. Это был всего-навсего бригадир, и он столкнулся с нами на самом пороге бытовки.

Машины встали — почти все, ни с того ни с сего, но звуков еще не уловлено.

— Перебоев с электричеством не было? — первым делом спросила я.

— Ни одна лампа не мигнула, блин-блин-блин!

— Тихо!..

И тут мы услышали какое-то пронизывающее весь цех тоненькое подвывание.

— Он!.. — прошептал бригадир, а женатый мой соратник перекрестился.

Неженатый посмотрел на меня, ожидая обморока.

Я же вспомнила историю с ведомственным домом, куда чуть было сдуру не переехала.

Дом этот строили зэки в каком-то шестидесятом году, и строили для высокого начальства. Когда строителей увезли и запустили маляров, выяснилось, что великолепный, с высокими потолками и прекрасной планировкой, окруженный зеленью дом поет песенки. Зэки вмуровали в стены множество пустых бутылок горлышками наружу. Какое-то количество этих соловьиных горлышек отыскали и заткнули, но завывания продолжались. Несколько лет дом стоял пустой, и осенней ночью мимо него было страшно проходить. Потом высокое начальство окончательно махнуло на него рукой и отдало народу. Народ в полном восторге вселялся, а следующий приступ восторга бывал обыкновенно в тот день, когда удавалось из дома выехать на другую жилплощадь. Думаю, там понемногу должно было образоваться что-то вроде заповедника глухих.

Вот поэтому я и спросила, не строили ли в последнее время в цеху каких-либо стенок или перегородок. Бригадир поклялся, что давно уж ничего не строили.

— Ну, тогда… — я набрала воздуху столько, что даже пресс окаменел, и заорала не слишком громко, но внушительно: — Ба-ра-баш-ка-а-а-а!!!

Если на правильном регистре держать голос, то он даже от решительного ора не срывается. Однако слушателей поражает наповал. Мои, во всяком случае, попятились. Тот, кто подвывал в агрегате, тоже замолчал.

— Боится — значит, уважает, — удовлетворенно отметила я. — А теперь попробуем-ка сесть в засаду. Может, удастся разобрать хоть слово…

Почему-то и мои соратники по ловле барабашек, и бригадир поняли это дело так: нужно всем четверым вколотиться в крошечную каморку, где со всех сторон врезаются в бока края длинных полок, и там замереть.

Мы и дышать-то старались потише. Мы и мысли-то отключили, только слух оставили — чему очень способствовала темнота. И дождались — опять скулеж поднялся.

— Еле? Какое еле? — первым вычленил знакомые звуки бригадир.

— Тихо… Мелет… — перебил тот авантюрист, что неженатый.

— Что — мелет? — хором зашипели мы.

— Барабашка мелет…

— На чем?..

И тут довольно внятно прозвучало:

— Е-ме-ля-а-а…

— Какая еще емеля? — спросил бригадир.

— Да нет же, «не мелет», — поправил женатый авантюрист. — Это он про технику…

— Смотри ты! Грамотный…

— Чш-ш-ш!

Барабашкин голос гулял по железной дуре (для меня все, от мясорубки и до синхрофазотрона, железная дура). Вдруг он раздался совсем близко, и мы разобрали отчетливые слова:

— Мели, Емеля!

Тут до меня дошло, кто колобродит в недрах техники.

— Твоя неделя! — выкрикнула я, распихивая соратников и выбираясь на оперативный простор темного цеха.

— Емелюшка!

— Кыш отсюда! — приказала я. — Нет тут никакого Емели! Кыш, кому говорю?! А то я тебя сам знаешь чем!

Имелся в виду окей.

Повернувшись к каморке, я сказала весомо, словно не слова, а золотые червонцы счетом выдавала:

— Больше никаких барабашек не будет. Он ушел и не вернется.

— А вы откуда знаете? — испуганно спросил бригадир.

— Я его прогнала. Сейчас техника заработает.

И точно — заработала…

Оба моих несостоявшихся поклонника, женатый и неженатый, как-то сразу заторопились домой. И я их понимаю. Думали — такая себе девочка в кроссовочках, непритязательная, с глазками, с ножками, с диктофончиком каким-то дурацким, а оказалось — ведьма!

Поскольку не в первый раз я сталкивалась с законным мужским страхом перед женщинами чуть выше себя по уровню интеллекта или способностей, то и не обиделась. Чешите, милые, по домам! Свежими анекдотами я вас снабдила, а больше вам и не нужно.

Но бригадир расставаться со мной не спешил.

— Как это у тебя получается? — спросил он.

— Как? Ты пословицу-то помнишь? А, дядя? — довольно сердито спросила я. — Мели, Емеля, твоя неделя!

— Как не помнить!

— Ну вот — барабашка пословицы любит. Ему сказали — он и ушел. Если у тебя дома заведется — ты его тоже тем же попотчуй. Только чтобы человеческое имя в пословице было!

— Какая еще пословица с именем? — не понял он.

— Тебе сколько лет, дядя?

— Шестьдесят второй.

— Так ты еще должен помнить, как по-русски говорят.

— А я что, не по-русски, блин?!

Я посмотрела на него. Действительно, человек и сам не заметил, как перешел с родного языка на блинно-хреновый.

— Ладно, потом поймешь. Пойду я. Хай!

— Хай! — с большой радостью, что может соответствавать молодежи нужным словечком, ответил бригадир.

Глава четвертая Пошло вкось да врозь — хоть брось

Авось ждал меня у трамвайной остановки. Он благоразумно спрятался за углом на случай сопровождающих лиц.

Осень — не то время, когда следует носить футболку, и потому Авось обхватил себя руками за плечи и только что не спрятал нос под локоть.

— Совсем сдурел? — спросила я его вместо «здравствуй-как-дела».

Как дела — и без того было понятно. Авось отчаянно искал тех, кого вытеснили, а то и вычеркнули блины с хренами. А где бы еще, по его разумению, обитал тот, кому положено откликаться на слова: мели, Емеля, твоя неделя? Там, где занимаются мукомольным промыслом! Только там он и мог укрыться от посторонних ушей, жить потихоньку с мастерами-мукомолами, носу не высовывать и ждать лучших времен.

Но Авось жестоко ошибся.

— Ты бригадира видел? — спросила я его. — Он старый сыч! Он еще должен был что-то помнить! Но имя «Емеля» не вызвало в его мозолистой душе ни малейшего отклика! А к молодежи и не подступись.

— Но ведь жив Емелька! — отвечал Авось. — Я Наталью отыскал, она его еще на прошлой неделе встречала!

— Наталью?.. — единственная, какая еще могла уцелеть в блинно-хреновом мире, кое-как к нему приспособившись, была в людях Наталья, а дома каналья. — Ну, эта и соврет — недорого возьмет!

— Так в людях же сказала, не дома…

— Ну, тогда…

Я задумалась. В самом деле — где еще можно молоть? И осенило меня самым невыгодным для кошелька образом!

— Тормози тачку! — велела я Авосю. — Любую!

Денег у него не было — да и откуда? Я смирилась с тем, что поеду не в последнем трамвае зайцем, а в такси за деньги. Мы сели, и я попросила шофера поймать одну малоприятную ночную радиопрограмму.

К профессии ди-джея я отношусь без малейшего уважения. А те ребята, которых держали на этой радиостанции, были настолько ниже среднего ди-джейского уровня, насколько Марианская впадина ниже Джомолунгмы. От их несгибаемо-радостной пошлости я балдела и немела. Но именно они были мне сейчас нужны…

— …почти час ночи, и вместе с вами ваш любимый и ненаглядный Эдька Райт! Я сижу сейчас за пультом, в руке у меня банка пива, слвшите — буль-буль-буль, и я приглашаю выпить со мной вместе всех, кто не спит в этот замечательный ночной час!..

— Это что за чепуха? — удивился Авось.

— Ты дальше слушай…

Незримый Эдька заливался соловьем, наслаждаясь бессмысленным, но звучным плетением словес.

— Что может быть лучше банки пива? Кто подскажет? А? Не слышу! Так я сам скажу! Лучше банки пива могут быть только две банки! — изощрялся ди-джей. — А ровно через два часа и четыре минуты мы простимся с вами, и всю следующую неделю вас будет развлекать ваш лучший друг, любимец детей и женщин, лучший ди-джей этого города и окрестностей, и это будет полностью его неделя, так вот, это будет…

Наконец-то прозвучало желанное!

— Емеля! — воскликнул Авось.

Я попросила шофера остановиться и достала кошелек.

Потом, на ночной улице, мы некоторое время стояли у подъезда.

— Но это что же получается?! — горестно говорил Авось. — Если Емеля — на радио, то где же Варвара?..

— Варвара теоретически за границей, где-нибудь в Штатах. Там ей сделали пластическую операцию, восстановили нос… — принялась фантазировать я на тему «любопытной Варваре в дверях нос оторвали». — А потом она нанялась консультантом к папарацци…

Этого слова он не знал. Из новых слов Авось допускал лишь те, без которых ему лично не обойтись. Пиво «Пауланер» в его списке было на первом месте.

Я объяснила. Он едва не застонал.

— Слушай, а где ты вообще все это время был? Ну хотя бы последние лет десять? — спросила я. — В какой деревне прятался? Я же тебя уже целую вечность в городе не слышала!

И тут же поняла: все правильно. Поскольку в городе Авось вышел из употребления, он жил там, где его еще помнят, знают и любят. В какой-нибудь деревне, у милых старичков, на парном молочке…

Вот там бы и сидел, сердито подумала я, а его, гляди ты, на гору понесло! И за какой такой надобностью?

— Чаю не нальешь? — спросил он, глядя в асфальт.

— Пошли…

Чай в моем хозяйстве был всегда.

Он согрелся и стало ясно, что придется оставить его ночевать. Больше ему просто было некуда податься.

— Значит, на радио пригрелся, — размешивая сахар, сказал Авось. — Ну, что же в этом плохого? Там его поминают — там ему и житье. Послушай, ты ведь в газете работаешь — может, Варвара все-таки при вас кормится?

— А не проспал ли ты эти десять лет?

— А что?

— А пресса, милый, теперь в меру любопытная. Туда не лезет, где могут нос оторвать.

— А все эти скандалы с артистами?.. С певцами?..

Гляди ты, подумала я, и до тьмутаракани дошло, что Пугачева собралась с Киркоровым разводиться.

— А скандалы оплачены. Кто бы про них знал и помнил, если бы не скандалы?

Он вздохнул.

— Я еще Машу искал, — тихонько признался.

Хотите верьте, хотите нет, но я ощутила настоящую ревность.

— Возле Дворца бракосочетаний караулил?

— Ага — по пятницам и субботам, а в воскресенье спать залегал — мне же в ночь на понедельник Емелю нужно было выслеживать…

— Машу я тебе, если хочешь, найду, — пообещала я весьма пасмурно.

— Правда?!

— Правда. Это как раз нетрудно. Только на что ты ей? Она теперь умная, на авось полагаться не станет. Ей теперь реальные деньги подавай.

Он почесал в затылке.

— Ну, так всегда было, — помолчав, рассудил он, довольно артистически скрыв обиду. Ведь кто говорил: хороша Маша, да не наша? Тот, кто к ней посвататься не мог. А сватался тот, у кого деньги…

И так вздохнул бедняга Авось, что мне всерьез стало его жалко.

— Ты по Машке не тоскуй! — бодро приказала я. — Машка теперь манекенщица! Знаешь, сколько человек ее помнит? Как пройдет по «языку» в собольем палантине, так ползала сразу подумает: хороша Маша, да не наша! А телезрители? А потом, когда фото в модных журналах напечатают? Ты ей скажешь — хороша Маша, она нос задерет и ответит: да не ваша.

— Мне уходить? — вдруг спросил он.

— Куда ты пойдешь! Тебя первый же блинный патруль затормозит. Я не удивлюсь, если ты у них в розыске.

— Мне тоже так кажется, — сказал он. — Ведь многие только на меня и надеются, хотя вслух не говорят. А если соберутся, да скажут вслух, да еще хором: «Авось прорвемся!», то ведь и пойдут прорываться!

— Ты все еще не понял, что идти — некому? Города оккупированы, а деревни мало кому нужны, да за них Большой Блиняра с Большим Хренярой спокойны, потому что там исконно-посконная лексика все больше власть берет. Средства массовой информации — под контролем, в банк без «Хай!» и не входи…

Тут Авось прерывисто задышал, схватившись за горло. Я не сразу поняла, что это на него так «хай» подействовал. Когда поняла — ругнула себя за словечко. Надо же — само выскочило, я и не заметила.

Он кое-как продышался.

— Вот видишь? И с каждым днем этой дряни все больше и больше! Знаешь что, Авось? Возвращался бы ты туда, откуда явился. Там ты еще сколько-то продержишься. Видишь — когда все разбрелись, поодиночке еще кое-кто куда-то пристроился. Брось ты это дело!..

— Вы-то меня бросили, забыли, — он глянул исподлобья. — Да как же я-то вас брошу, если у вас на меня одна надежда? А, люди?..

Глава пятая Голь на выдумки хитра

Следующим подвигом Авося была охота на бомжей.

Разумеется, он не предупредил меня о своем безнадежном замысле, чтобы не стала отговаривать. Поэтому я первым делом столкнулась с последствиями: возвращаясь домой, увидела, что несколько кварталов оцеплено, а хреновый наряд проверяет документы.

Надо сказать, что бомжи находятся под особым хреновым покровительством. Выражается оно в том, что самым языкастым бомжам позволено кормиться при хреновых казармах. Поэтому простой человек, гоняя бомжа с лестничной клетки, чтобы не сорил вшами, рискует напороться на большие неприятности.

Но кто бы мог предположить, что из-за бомжей будет настоящее оцепление?!?

Моя пресс-карта доверия хренам не внушила.

— Что за газета такая?

— Самая что ни на есть хреновая! — радостно отвечала я. Сказать правду — это для журналиста всегда праздник.

Старый хрен, которого позвали, чтобы решить мою судьбу, с особыми продолговатыми нашивками на погонах, даже вверх ногами пресс-карту перевернул, даже с изнанки посмотрел.

— А хрена ли мне вам врать? — обиделась я.

— Знаю я вас, писак…

— Ну, хотите, пойдем ко мне, заглянем в холодильник! У меня же там только то, что с хреном едят! Сосиски, заливное! И тертого хрена в банках на два месяца запасено! Крепкого, с уксусом!

Мы уже так привыкли к оккупационному режиму, что в любой миг были готовы к обыску.

— Застольную молитву помнишь? — сжалился наконец старый хрен.

— Я — за хрен, а хрен — за меня! — я так вошла в роль, что даже слезы на глазах чуть не выступили, как у человека, нечаянно закинувшего в рот столовую ложку этой уксусной хренотени.

— Хрен с ней, пропустить, на хрен!

Недоумевая, из-за чего весь переполох, я поспешила домой.

Конечно, можно было не унижаться, а сразу воззвать к синониму. Это для них — круто. А если бы он тут же и явился? Что бы я с ним посреди улицы делать стала?!?

Представив себе эту разборку, я одновременно ужаснулась и развеселилась. Поэтому, когда Авось сверху меня окликнул, я так и застыла с окаменевшей улыбкой. В самой причем подходящей позе — нагнувшись и тыча спичкой во взбунтовавшуюся замочную скважину.

Он сидел на подоконнике межэтажной площадки, вид имея самый жалобный.

— А, это ты? — спросила я, разгибаясь. — Тут ко мне какая-то сволочь залезть пробовала и замок повредила. Хоть дверь выламывай.

— Это я, — признался Авось. — Извини, пожалуйста… Я думал у тебя отсидеться…

— Так это тебя гоняли?

— Меня. Думал — получится… не получилось, но меня пронесло — они в этот подъезд только заглянули…

Естественно, подумала я, замок у меня такого качества, что на авось случайной железкой не вскроешь! Но ведь и ключ он теперь не желает признавать!

Железка на авось не проскочила, но…

— Иди-ка сюда, взломщик, — велела я. — Вот тебе ключ — и все у тебя получится!

Через минуту мы уже были на кухне. Я протянула руку, чтобы зажечь свет, но Авось удержал.

— Меня с улицы в окно увидят.

— Но что ты натворил?!?

— Я-то ничего, я Ивана искал с Богданом и с Селифаном, а их как корова языком слизнула…

Он подходил к каждому вонючему бомжу, тянулся губами к уху и проникновенно спрашивал: «Это ты, Ваня?» Бомж мотал головой, на что получал следующий вопрос: «А, может, ты ни в городе Богдан, ни в селе — Селифан?»

Восьмой по счету бомж оказался из тех, кому охота выслужиться перед хренами. Он признался, что носит имя Ваня. Но как-то подозрительно, и потому Авось уточнил:

— А кого из родни помнишь?

— Тетку Марью, — бодро ответил бомж. — Дядьку Егора!

— Ну так какой же ты после этого Иван, родства не помнящий?! — заорал возмущенный Авось и даже замахнулся на вруна. Тот с криком шарахнулся и побежал, громко взывая к блинам с хренами. Вот они и налетели…

Как Авось от них утекал, как бомжи его закладывали, как он чуть не выскочил прямо в объятия какому-то усатому толстому хрену с растопыренными ушами — все это было достойно Гомера, Бояна и Святослава Логинова.

— Выходит, они догадались, кто ты такой?

— А кто их разберет? Если даже и догадались…

— То это не для печати.

Да уж, плохо придется тому изданию, которое хоть на последней странице наимельчайшим шрифтом даст информацию: «К нам вернулся Авось»…

Я покормила его ужином. Он ел быстро и молча. Потом в полной темноте помыл посуду и сел к пустому кухонному столу.

— Не буду я больше никого искать, — сказал он мрачно. — Мы были сильны, пока мы были вместе. Тогда мы были единым целым, а теперь если и соберутся, так осколочки. И толку от них будет мало. Вон Машка жива — а что с нее толку? А с Емели? Они в новых условиях выкарабкались, а до других им дела нет.

— Обидно…

— Ведь сколько же народу развоплотилось! — воскликнул он. — И костей не собрать! Все ветром развеяно… Думаешь, почему эти масляные и злоедучие страну оккупировали? Они на пустое место пришли — туда, где нас уже не осталось!..

И замер с открытым ртом. Его осенило.

— Нужно заклинание воплощения, — диким голосом, словно сам себе не веря, сказал Авось. — Народ развоплотился — и нужно воплотить его обратно. Возродить! Собрать из того, что осталось…

— Ага — каждого конкретно, как кисель ложечкой в блюдечко! — рассердилась я. — Наверно, ребята, такая ваша судьба — когда приходит что-то новое, старое развоплощается и рассыпается в прах.

— Если бы что путное пришло — кто бы возражал?! — взвился Авось. — А тут вель одни блины, да хрены, да, прости Господи, мат-перемат! И тот какой-то унылый!

Он очень похоже передразнил одну парочку, которую я недавно наблюдала в парке на скамейке. Вот издеваются над матерщинниками, что у них через слово — мат, а у этих действительно он шел через слово, а выясняли они, куда делась начатая бутылка водки, и выясняли это, похоже, уже не первый день, так что и сами себе надоели, но остановиться не могли — мат не позволял.

— Да ладно тебе! — одернула я этого жалобного матерщинника. — Воплощение — это здорово, а ты уверен, что такое заклинание вообще есть?

— Должно быть! — воскликнул Авось. — Не может не быть! Непременно где-то есть!

— Всегда ты так: должно быть, да справимся, да прорвемся! А на деле?

Он повесил голову. И что мне было на это возразить? Авось — он Авось и есть. Разгильдяй и растяпа! Сто лет назад вел вперед лихое и шустрое воинство, и до сих пор от былого своего величия никак не опомнится…

Впрочем, я тоже повесила голову, размышляя: кому бы в стародавние времена могло понадобиться такое заклинание воплощения? Вряд ли нашлись безумные волхвы, чтобы разработать его просто так — авось когда-нибудь внукам пригодится! Ведь и так у них все имелось, все действовало, все стояло на своих местах, в повторном воплощении не нуждалось. Род человеческий так устроен, что лишней работы почти не совершает, разве что по глупости. А может ли дурак разработать заклинание?

Мое размышление о пользе глупости Авось прервал тяжким вздохом.

— Был бы Фома! Уж он бы придумал!..

Фомы я не знала. То есть, нигде и никогда он мне не встречался. Но позориться перед Авосем я не могла, и потому притворилась, будто все понимаю. Как потом выяснилось, делать этого не следовало.

Глава шестая На словах и так, и сяк, а на деле — никак

Мы залезли в чулан, не имеющий окон, заперлись там и тогда лишь зажгли не лампочку, нет, — свечу!

Мало ли что? Если блины взяли Авосев след и добрались до моей квартиры, то увидели, что окна — темные. Окна — темные, а счетчик подозрительно быстро крутится! Тут даже круглый дурак догадается, что дело нечисто. А блины — они, конечно, круглые, и интеллекту у них негусто, но ведь хоть какой-то имеется!

В чулане мы, толкаясь и пихаясь, разгрузили коробку с зимней обувью и нужным в хозяйстве инструментом. На самом дне, завернутые в газеты, лежали четыре тома словаря Даля, кое-какая литература по фольклору, словарь Ожегова. Если бы у меня нашли все это добро — ни один адвокат бы меня защищать не взялся. Мы откопали прекрасное издание «777 русских заговоров». Конечно, мы не рассчитывали найти в них необходимое заклинание воплощения, но набрести на мысль, как его смастерить, — могли. Прямо в чулане мы сели за работу.

Настоящий заговор — в три версты длиной. Но нас интересовали краткие магические формулы, которые только и работают, прочее же — фундамент, из которого они торчат. «Встань передо мной, как лист перед травой» — вот пример такой формулы, но нужно очень точно определить, кто и зачем должен встать, и еще кое-какие важные мелочи соблюсти.

Мы наковыряли штук десять таких формул — и усомнились, что сможем обрастить их необходимой плотью. Нужно было что-то короткое и емкое. Полезли мы в раздел, где имелись заклинания для природных стихий, и Авось отыскал кое-что по замыслу своему подходящее.

— Восток да обедник, пора потянуть, запад да шалоник, пора покидать! — с чувством произнес он. — Тридевять плешей, все сосчитанные, пересчитанные, востокова плешь наперед пошла!

От такой метеорологической эротики я обалдела.

— Постыдился бы!

— А что? Из песни слова не выкинешь. Деды и прадеды это плешью называли, — несколько обиделся Авось. — И сказано же: пеши ходят, в руках плеши носят…

— Схлопочешь по уху.

Я сказала это негромко, но внушительно.

Впрочем, Авосеву мысль я поняла. Поморское заклинание для восточного ветра, что чувствовалось сразу, каким-то образом способствовало великим переменам. И этот плешивый пассаж был из высшего слоя магии! Он работал! Как, впрочем, и большинство формул с генитальным наполнением.

Я не ведьма! А если и ведьма — то не потомственная. А если потомственная — то в семьдесят седьмом колене. И самую чуточку.

— Вот это обязательно надо взять — тридевять сестер, все сосчитанные, пересчитанные… — стал размышлять Авось.

— А братьев ты куда денешь?

— Тридевять братов?..

— Тридевять имен?..

— Ладно, поехали дальше.

Мы еще повозились с текстами, но ничего более удачного не нашли.

— Знаешь что? Ведь заклинание еще может быть в виде вопросов и ответов! — вспомнила я. Собственно, вопросы с ответами я встречала в сибирских заговорах, большого доверия мне не внушавших, ну да разница невелика.

— Это как? — заинтересовался Авось.

— Это вроде бы я своим вопросом готовлю фундамент, а ты своим ответом строишь дом. Погоди, сейчас пример приведу… Это говорят в бане, и одновременно трут ноги мочалкой.

Я завела глаза к потолку и заговорила нараспев:

— Ноги быку рубили? — Рубили! — Огнем их палили? — Палили! — Так и у рабы Марьи ноги без волос!

— И что, работает?

— Только у блондинок.

— Тогда… — и тут он основательно задумался.

Я понимала, что с ним происходит. Авось всю жизнь выкручивался на авось. Как-то оно само все ему удавалось. В большинстве случаев ему и думать-то было незачем — а просто ввязываться в затею со святым убеждением, что провала быть не может. Если же провал был неминуем — Авось широко распахивал голубые глазищи. делал ангельское лицо, и какая скотина могла причинить ему зло?

Думать — это для него было непривычное и трудоемкое занятие. Я даже испугалась, что все свои возможности он израсходовал, когда затевал облаву на бомжей. Когда он пытался железкой вскрыть мой замок, он уже не думал, это точно.

— Вопросы должны быть такие, чтобы подводить к конкретному ответу, — подсказала я. Он недовольно фыркнул — слово «конкретный» в последнее время легло под блинов с хренами. У них теперь все крупное, солидное, которое берешь в руки — имеешь вещь, только так и называлось.

— Значит, надо начинать с ответа…

— А какой тебе нужен ответ? Ты его сам для себя определи! Не на уровне формулы, а вообще!

Оказалось, что вообще — невозможно. Воплотись, родная речь? Так вон она — уже воплотилась, ходит в мундирах и при оружии. Куда уж дальше-то?

Так мы додумались, что каждую конкретную — тьфу! — пропажу нужно воплощать поодиночке. Тут уж можно было сочинить сколько хочешь наводящих вопросов! Авось так вдохновился, что даже вздумал идти на гору.

Гора — действительно сильное место. До такой степени насыщенное магией, что блины с хренами только вокруг караулами бродят, а наверх не лезут. Но караулов — три линии. И они совсем недавно ловили странную персону, которая сошла с горы и исчезла на городской окраине. То есть, они бдительны. И океи у них — на взводе.

— Ну, хоть на крышу! — взмолился Авось.

Мне тоже кажется, что для таких дел нужно забираться куда повыше. В пользу Авосевой мольбы был и еще один аргумент. Иногда заговоры осуществляются буквально. Поэтому лучше экспериментировать там, где нас никто не увидит и не услышит. А то еще явятся тридевять плешей и чья-то одна — впереди! В квартире я с ними сдохну, это однозначно! А с крыши их и скинуть можно. Если запастись лопатой…

Мы стали выбирать, кого воплощать первым. И оказалось, что к Ивану, родства не помнящему, очень трудно подобрать вопросы. С Богданом и Селифаном тоже возникли проблемы. Отрицательная частица нас чуть с ума не свела. Мы уж до того договорились, что ни в море, ни в океане, ни на Луне, ни в стратосфере Богдана с Селифаном нет — но как это увязать с их отсутствием в городе и селе, а потом с присутствием на крыше, не знали.

Только один вариант пришел в наши головы — не самый лучший, но единственный.

Что же касается возвышенного места — был недалеко от окраины один деревянный домик, где я провела как-то несколько месяцев жизни. Потом весь тот квартал собрались сносить, жильцов переселили, снос начали, да прервали. И несколько строений так и остались торчать, давая приют бомжам и примкнувшим к ним лицам. Если там среди ночи начнутся какие-то шумные безобразия — любой блин сразу поймет, что это у бомжей разборка, и вмешиваться не станет.

Не откладывая дела в долгий ящик, мы вышли из дома. Живу я не в центре, ношу кроссовки, так что добежать пешком до любой точки в северной части города могу без проблем. А Авось — он вообще весь какой-то легкий. Главное было — не напороться на блинные и хреновые караулы и дозоры. Осторожность настолько обострила нам слух, что тяжелые шаги мерещились за каждым углом, и мы, петляя, уходили все дальше и дальше от нужного места.

— Ну, как нарочно! — возмутился Авось, поняв, что мы сами себе заморочили головы.

— Не пришлось бы идти на гору, — проворчала я.

— Если не получится тут — пойдем на гору.

Но судьба сжалилась над нами — мы в конце концов прибыли куда хотели.

У меня был с собой фонарик, мы посветили в окно первого этажа нужного домишки и увидели три продолговатые кучи разнообразного тряпья. Будить бомжей мы не стали, а полезли на второй этаж по довольно крутой лестнице. С площадки наверх вела еще одна лесенка, упиравшаяся в люк. Общими усилиями мы его подняли и выбрались на чердак, а оттуда через окошко на крышу.

Хоть тут условия были для нас удобны — не так уж далеко стоял уличный фонарь, и его света хватало, чтобы мы, не зажигая своего фонарика, могли свободно перемещаться по скату, не рискуя грохнуться вниз.

— Тебе это место подходит?

— А тебе?

Вопросы были нелепые — выбирать-то не приходилось…

Мы сосредоточились и приступили.

— Встану я благословясь, пойду помолясь, — негромко, осторожно вводя себя в легкий транс, заговорила я. — Выйду я в чистое поле, увижу я в чистом поле тридевять блинов, тридевять хренов! Какие в чистом поле блины?..

— Треклятые, — торопливо ответил Авось, чуть не сбив меня с настроя.

— Какие в чистом поле хрены?

— Треклятые!

— Тридевять блинов! Тридевять хренов! — провозгласила я достаточно громко. — Откуда они на нашу голову свалились?!

— Принесла их нелегкая! — грянул в ответ Авось.

И мы замерли, ожидая хоть какого-то звука, хоть свиста, хоть шороха.

— Чертовы блины! Чертовы хрены! — начала я лепить слова наугад, не веря, что мы с Авосем ошиблись в выборе средства. — Жили — не тужили, откуда же вся эта сволочь взялась?..

— Во, блин! — раздалось-таки снизу и из темноты. — Это кто там развыступался?

И в пятно фонарного света вышел блинный патруль.

Глава седьмая Искал обороны петух у вороны

— Ща! — рявкнул командир, крепкий боевой блиняра. И так махнул рукой, что стало ясно — сейчас дом будет окружен, крыша взята штурмом, а мы — повязаны и доставлены в блиновку.

— Авось, лезь на чердак, прячься… — прошептала я. — Мне-то они ничего не сделают, я их — синонимом…

— Не полезу, обойдется, — отвечал он.

— Я океев не боюсь, а тебе они хуже смерти!

— Ничего не хуже… поскребусь два дня, и заживет…

— О-кей! — раздалось совсем близко. Ну конечно, что для тренированного блина двухэтажный домишко? Встали стопкой — и дотянулись до крыши! Стопочка — это у них старый прием, разработан был, правда, для масленичных игрищ и увеселений, но вот и в оккупационном быту пригодился…

— Какого хрена?! — возмутилась я. — Ща как пронесу на хренах!

Я не люблю пускать в ход мощный синоним хрена, от него потом во рту погано, а иногда приходится.

— О-кей?! — раздалось с другого угла. Это был бас самого командира патруля. Очевидно, он не поверил собственным ушам.

Прицелиться в темноте я не могла, разве что кое-как, на отзвучавший голос.

— Имела я вас в стрелецкую водку, в квашню и в сковородку, в тибетского гуру и в черную дыру!

Раздался удар типа «тум-м-м». Мне повезло — я сбросила наземь командира. И тут же за спиной раздался стон — Авось плохо переносил аромат подобных заклинаний.

Но блины, сволочи, наловчились действовать во всяких условиях. По непонятному нам сигналу они дали дружный, в четыре глотки, и узконаправленный залп:

— О-кей!

Авось не полетел с крыши только потому, что успел ухватиться за косяк чердачного окна. Но его сильно крутануло, и он влетел в это окно головой вперед, с криком не на выдохе, а на вдохе.

— Вы, типа, совсем? — заорала я в ответ на залп. — Крыша съехала?..

Вот ее-то мне, очевидно, в зародившейся магической атмосфере и не стоило поминать. А может, стоило.

Она, зараза, дернулась, словно снимаясь с каких-то незримых штырей, накренилась и рывками, стряхивая с себя повисших блинов, поползла к сараю, продавила черный толь, каким у нас до сих пор кроют такие вот жалкие сараи, и остановилась, задрав к небу один край, как будто нацелившись им на далекие звезды.

От такого дела блины онемели. То есть, те, кому удалось соскочить без повреждений, стояли чурбанами, глядя туда, куда указывал край крыши. А тот, кого выломанным куском стены притиснуло к сараю, орал как резаный. Но, видно, блины здраво рассудили: раз так орет, значит, жив и не слишком пострадал. Так что сам и выкарабкается.

Я висела, держась за косяк чердачного окна, и это было несложно — еще ногой во что-то упиралась. Мне было страшно за Авося — сейчас, когда крыша так лихо съехала, он должен быть весь на виду. И достаточно блинам, увидев его светлую майку, радостно воскликнуть: «О-кей!», как тут же и будет ему карачун…

— Принесла же вас нелегкая! — не сказала, куда там, а сердито подумала я про патруль, так злобно, что дальше некуда.

— О-хо-хо-у-а-а-а!.. — был ответ моим мыслям. И прозвучал не в голове — прозвучал, чтоб я сдох, наяву!

Блины тоже его услышали и дружно повернулись на голос.

Этот пока еще незримый голос тянул свое «уа-а-а!» так долго, что черловеческого дыхания бы точно не хватило, и сводя его все тише и тише, завершил слабеньким «а-ха-ха-а-а…»

— Кто там, блин? — спросил командир патруля.

— А я, голубчики, не ждали?.. М-м-м-уа-а-а!..

Наконец у них хватило ума высветить фонариком то место, где пребывал голос. И увидели мы все толстую бабищу, такой необъятности, что впору по улице боком ходить, в старом ситцевом халате, в платке, завязанном узлом вперед, зевающую роскошно, с потягом, с треском косточек!

— Во, блин!.. — приветствовали эту бабищу ошалевшие блины.

— И кто ж это меня разбудил? — осведомилась она, переводя тяжелый взгляд с одной круглой рожи на другую. — Кто ж это додумался? А, масленые вы мои?

Я, вися на съехавшей крыше, смотрела на здоровенную тетку из темноты, поражаясь ее неслыханным габаритам. И понравился мне ее голос — уверенный, в меру суровый, но исполненный тайного веселья, свойственного обычно лишь тем, кто полностью владеет ситуацией.

— А чего тебя, блин, будить? — некстати развеселился командир. — Ты типа спала? Ну так иди спи дальше.

— Не-е! Разбудили — так терпите.

Она подняла голову и, убиться веником, увидела во мраке бледное пятно — футболку Авося!

— Ах ты голубчик мой! — воскликнула она. — Жив! Целехонек!

Блины, проследив направление ее взгляда, тоже обрадовались.

Боевой клич «Ща-а-а!!!» вырвался из четырех глоток. Командир махнул — и патруль кинулся штурмовать лишенный крыши дом, где на чердаке валялся потерявший от окейного залпа сознание Авось.

У одного блина хватило ума вбежать в двери, прямо от которых начиналась довольно крутая лестница. Он поспешил наверх, а бабища — за ним.

Треск, раздавшийся, когда под ней просела лестница, был какой-то апокалиптический. Дом рушился прямо на глазах. Заорали разбуженные бомжи. Оставаться на крыше было уже очень опасно.

Не люблю прыгать в темноту, но на сей раз — пришлось. Отпустив косяк и перекатившись к краю крыши, я соскочила прямо в кучу векового мусора и в ней застряла. Что и неудивительно — куча была мне выше колен. Ближайший блин метнулся ко мне…

— Все о-кей! — рявкнула я ему прямо в рожу, и он шарахнулся. С трудом выдирая ноги, рискуя остаться без кроссовок, я кинулась прочь от дома, и вовремя — он начал сам в себя проваливаться. Грянуло! И тут же блины подняли крик.

Отбежав шагов с десяток я обернулась и увидела угловатую и клыкастую развалину, над которой стояло облако пыли.

— Хреново… — пробормотала я. И точно, было хреново — ведь под обломками остался Авось. Глупый, несуразный, наивный, ничего в этой блиново-хреновой жизни так и не уразумевший!

Тут развалина зашевелилась. Воздвиглось нечто, как если бы встала на дыбы квасная цистерна. С этого темного тела посыпалась всякая дрянь, оно делалось все ниже, как будто сходило с пьедестала, и наконец все мы опознали бабищу в ситцевом халате. На руках у нее в позе «принцесса в обмороке» был Авось…

— Во, блин… — изумленно прошептал кто-то из патрульных.

— Гля! Он, блин! Держи, блин!

Это патруль заметил Авося. Но подступиться к тетке как-то не решался. Она до того уверенно шла сквозь останки деревянных стен, даже не пытаясь их обойти, что это поневоле внушало уважение. Она даже не раздвигала — она продавливала…

И тут до меня дошло, что она-таки явилась!

Никогда еще существо женского рода не вызывало во мне такого бурного желания повиснуть у него на шее.

— Ах ты, моя Нелегкая! — без голоса вскричала я и побежала обратно к дому.

— Ну, будет, будет! — покровительственно сказала она. — Разбудили, подняли, ничего-то не растолковали! Что ж у вас тут деется? А надежа-государь наш — что это с ним?

Го-су-дарь?..

Вот этот — в майке со страшными рожами, в обтрепанных джинсах?

Так оно, надо думать, и было. На кого ж еще столетиями полагались? Да все же на него! Чьим именем дорогу сквозь огонь прокладывали? Да все же он — Авось!

— Океем зацепило, — объяснила я, хотя все было куда хуже: окей прошелся по нему по всему, и теперь бедолагу придется выхаживать, как малое дитя. Государь… ишь ты!..

— Куда нести-то? — совершенно не обращая внимания на блинный патруль, спросила Нелегкая.

— А это хорошо — что ТЫ его унесешь?

— Свои же, родные.

— Ты лучше вон их унеси!

Нелегкая поглядела на патруль и поморщилась.

— Приносить таких уродов случалось, а уносить?.. — пробормотала она.

— Да ты попробуй!

— Да не умею я! — взревела вдруг Нелегкая. — Я все больше приношу!

— Да ведь сцапают они нас сейчас! Вызовут по рации подкрепление и повяжут! — я уж была не рада, что мы с этой дурой связались. Тем более, что командир патруля сейчас как раз со своей поясной рацией и возился.

Стало быть, явится полувзвод блинов, сперва они добьют океями Авося, а потом и за нас возьмутся. Нелегкая-то уйдет — если в канализацию не провалится, а я?..

— И мы вызовем, — вдруг предложила Нелегкая.

— А ты заклинание знаешь?

— Какое еще заклинание? — она уставилась на меня круглыми глазищами. — Для сестрицы родной — заклинание?! Погоди, гаркнем вместе — и ее разбудим.

— Что гаркать-то?

— Кри-ва-я! — подсказала Нелегкая. — Ну, благословясь!

— Кри-ва-я!!! — завопили мы. И повторили этот вопль трижды. Никто не отозвался, не зевнул громогласно, не ругнулся — полнейшая тишина была нам ответом.

— Крепко же твоя сестричка спит, — наконец-то севшим голосом проскрипела я.

— Ничего, долго запрягает, да быстро поедет.

Нелегкая была спокойна, словно на руках у нее не висел тряпочкой помирающий государь-надежа-Авось, а вокруг не торчали вооруженные блины.

Пока мы вопили, блинный командир успел сказать в рацию те слова, после которых с ближайшего поста вылетают на подмогу все, способные держать оружие. Вроде бы и очень далеко зародился рев и гул, а и минуты не прошло, как окреп, налился силой и окружил со всех сторон. Это были общеизвестные зеленые блинные джипы, а хрены — те ездили на белых, словно бросая вызов дорожной грязюке.

Оставалось только юркнуть в развалины — и тем продлить ненадолго свою свободу. Отстреливаться — и то было нечем. Мой репертуар не то чтобы иссяк — кое-что я еще помнила, могла и сочинить на ходу, но отбиваться пришлось бы непрерывно, и столько бы я не выдержала, я же все-таки не уголовник! А если сейчас помянуть страшный синоним — то, чего доброго, Авось не выдержит. Хоть он и в полной бессознанке, но дыхание-то пока работает…

— О-кей! — крикнула я, видя, что блины окружают развалину с нами тремя вместе. — Имела я вас в рыло, в светило, в дрозда, в ежа и в три этажа!

Пошатнулись четверо, как я и рассчитывала. Они должны опомниться минуты через две — и ведь очухаются, сволочи! Но стояли эти четверо рядом — и мы вполне могли проскочить!.. Если сейчас дернуть за локоть и пихнуть вперед Нелегкую — она ведь и без слов поймет, что нужно бежать!

— Ого?! — изумилась Нелегкая.

Я думала — моему словесному изыску, а она углядела белый автомобиль, которого я за зелеными и не приметила. И него выскакивали господа в бежево-рябеньких комбинезонах — распроклятые хрены!

Понять что-то в их субординации мог только мужчина. То, что хрен выше блина, для него — само собой разумеется. А я, женщина, видела другое: блины — оперативники, они всюду пролезут, всякое слово под контролем держат, и в оккупированной местности именно они наводят порядок, понемногу просачиваясь во все щели. Хрены же — некие статичные боевые единицы, которые прибывают на поле боя, когда уже сказаны роковые слова: хрен с ним! Конечно, едки, язвительны, ядовиты, но уважения к ним, как к армейским чиновникам, у нормальной женщины быть не может.

Вот теперь эта команда могла брать нас голыми руками.

— О-кей! — радостно грянуло из всех глоток. Я кинулась вперед, чтобы прикрыть собой Авося. Мне-то что, я и сама такой окей выдам — мало не покажется, а он, горемыка?..

От залпа Авось содрогнулся. И как-то разом обмяк на руках у Нелегкой. Похоже, мы не уберегли его.

И тут взвыла сирена!

Глава восьмая Худой жених сватается — умному путь кажет

Это был такой переливчатый вой, что все мы обалдели — и осаждающие, и осажденные. Вой внезапно обернулся яростным визгом, совершенно нечеловеческим — и это было неудивительно, потому что визжали шины потрясающего автомобиля, состоящего из одной кабинки и большой платформы с железными стояками за ней. Дверца распахнулась и мы увидели совершенно перекошенную физиономию.

— Прыгайте! — вылетело из кривого, малоприятного рта.

Каким-то образом шофер удерживал машину одновременно и на месте, и в состоянии движения. Колеса прокручивались с дикой скоростью — а машина не двигалась, только дрожала крупной дрожью и, поворачиваясь вправо-влево, словно здоровая зверюга с окаменевшей шеей, обводила взглядом своих врагов, одновременно угрожая оскалом и слепя.

Нелегкая опомнилась первой и закинула Авося на платформу.

— Лезь! — велела она мне, подставляя широкую ладонь, на которую стать кроссовкой.

— А ты?

— Меня не выдержит!

— Выдержит! — донеслось из кабины.

Тогда я, уже оказавшись наверху, схватила Нелегкую за руку и принялась затаскивать на платформу, машина тем временем, словно сгорая от нетерпения, уже продвинулась вперед шага на два.

Я тащила эту тушу, упираясь ногами, да она и сама старалась мне помочь, и уже лежала животом на платформе, когда незримый шофер, свято веря в свою удачу, позволил машине рвануть во всю дурь!

— Авось прорвемся! — раздался из кабины боевой клич.

— Авось! — крикнула и я.

Очевидно, шофер не первый раз проделывал такие трюки — машина, от которой блинно-хреновое воинство попросту шарахнулось, вильнула таким правильным образом, что Нелегкая проехала на животе к самой середине платформы, едва при этом не скинув меня. Но тут же выровнялась бешеная машина и понеслась, и понеслась по ночному шоссе!

Мы вцепились каждая в свой стояк, а Нелегкая при этом еще и удерживала безжизненное тело государя-надежи-Авося.

С шоссе машина свернула на проселочную дорогу, а потом вообще залетела в какой-то мрачный тупик и встала. Даже фары вырубились.

Если место незавершенного сражения у разрушенного домишки хоть фонарем с улицы, а освещалось, то тут был настоящий, практически не знакомый городским жителям мрак. Как я сползала с платформы — видеть надо было. Если по ощущениям — то недели полторы ползла, не меньше. С другой стороны тем же занималась Нелегкая. Дверца отворилась, выскочил шофер.

— Ну, как? Я — да не вывезу?! Вывезла Кривая, голубчики вы мои!

Вот это и оказалась сестрица Нелегкой. А когда Нелегкая принялась ее распекать за долгую задержку, едва нас не погубившую, то и услышала, что не сразу удалось угнать подходящий транспорт.

— Не на горбу же вас вывозить!

Мы сняли с платформы Авося и положили его на дорогу, под свет моего чудом уцелевшего фонарика. Теперь, стоя перед ним на коленях и стягивая с него майку, пока Нелегкая придерживала за слечи, я увидела наконец и лицо Кривой.

Сестрицу мы тоже разбудили, но она даже не стала накидывать на сорочку халат. Сорочка была серая, видимо, из небеленого льна, и с вышивкой красной нитью. Что же до лица — то, успокоившись и приглядевшись, я решила, что бывает кривизна и похуже. Это было очень асимметричное лицо, рот вообще съехал набекрень и уголком своим нацелился в левый глаз, и только. Кожа у Кривой была свежа, зубы — как на рекламе «Стиморола», взъерошенные спросонья волосы — густы и, возможно, даже шелковисты.

— Эх ты, как же это его… — пробормотала Кривая, глядя на красную сыпь, которая полосами прошла по груди Авося.

— Это — мелочи, это его только задело, — приглядевшись, сказала я. — Это по нему океи скользнули. Надо посмотреть, что на животе и на ногах.

И ничтоже сумящеся протянула руку к молнии на его джинсах.

Но Нелегкая мою руку удержала.

— А ты ему кто? — спросила она тяжелым голосом. Кривая тоже на меня криво посмотрела. Им не понравилось, видите ли, что я хочу с государя-надежи стянуть штаны!

— А какое это имеет значение? — спросила и я.

Нелегкая встала и уставилась на меня сверху вниз.

— Ну, вот что, девка, — проворчала не хуже цепного пса. — Мы с сестрицей тут теперь и сами управимся. Уразумела?!.

Я в глубине души пронесла их обеих на хренах через семь гробов в мировое пространство… Надо же! То не знали, как их воплотить, а теперь — ломай голову, как их, двух дур, развоплотить!

— Выйдешь на дорогу, там уже машины ходят, — добавила Кривая. — За двадцатку до города подбросят.

— А спасибо сказать? — возмутилась я.

Сестрицы переглянулись. Естественно, они не понимали, за что им меня благодарить. Я ведь тоже не сразу догадалась, что с их точки зрения я тут вроде и ни при чем. Они-то полагали, что Нелегкую вызвал собственноязычно Авось!

— Спасибо тебе, да и проваливай! — распорядилась Нелегкая. И так склонилась над государем-надежей, так расцвела улыбкой, прикасаясь сарделечными пальцами к его голой груди, что мне тошно сделалось.

Я бы еще поспорила с ними, если бы не сделалось мне стыдно за эту дурацкую, необъяснимую, мою собственную почему-то, совершенно идиотскую, с луны свалившуюся…

Ну да. Ревность — вот что это такое было.

Авось не разбудил, как говорили в прошлом веке, моего сердца. И когда он мне заглядывал в глаза — это были его проблемы, а не мои! Нас свела не любовь, а общий протест против тупости и пошлости. Но сейчас, когда меня заподозрили в посягательствах на Авосево тело, что-то вдруг изменилось.

Я встала с колен и отряхнула джинсы.

— Забирайте свое сокровище и катитесь с ним на хрен! — решительно приказала сестрицам. — И на меня больше не рассчитывайте. В другой раз прятать его от блинов не стану. Хай!

Хай бывает разного калибра, это уж как получится. очевидно, мне удалось шарахнуть главным калибром — даже Нелегкая еле на ногах устояла. Я же повернулась и пошла прочь.

Места эти были мне знакомы — тут в двух километрах от шоссе имелось единственное чистое озерцо на всю округу. В свое время оно полюбилось всяким важным шишкам и они облепили его со всех сторон дачами. Так оно и уцелело. Простой человек мог подобраться к озерцу только с одной стороны, узкой дорожкой между глухим забором и яблоневым садом, о которой знали немногие.

Сентябрь — как раз яблочное время. А поскольку нет ничего слаще ворованных яблок, я решила заесть ими тоску-печаль. Даже не выходя на шоссе, а представив себе карту города с окрестностями, я проложила верный маршрут и вышла к началу той дорожки.

Премилое дело — залезаешь в яблоню, как в шатер, по низким веткам в два шага добираешься до края кроны и выглядываешь из нее… Но это уже было однажды. И вспоминать тот ночной яблокопад я не хотела. То есть, голове вспоминать вроде запретила, а ноги сами вывели на озерный берег.

И вывели очень вовремя — навстречу мне из воды шел голый человек.

Я присела за кустом на корточки, потому что разбираться ночью на пустом берегу с голым мужиком атлетического сложения — задача выше моих сил.

Он выбрался и, подобрав полотенце, стал растирать плечи и грудь, бормоча невнятицу. Вдруг запнулся, наклонился, подхватил с земли тетрадку, поднес к самому носу — и, чтоб я сдох, что-то такое в ней разобрал!

— Ай вонт эни джоб! — произнес он. — Ай эм э киллер! Ай кэн уэнг! Ай вонт эни джоб, ай эм э киллер, ай кэн уэнг… Ай эм фром Раша, ай вонт эни джоб…

Голый мужик зубрил английский язык, но уж больно специфически. Я поняла, что нужно уходить на четвереньках, постепенно наращивая скорость. Надо же — киллер! А вдруг он, закалив свой организм купанием в холодном озерце, вздумает попрактиковаться, чтобы не утратить навыков?

— Ай спик инглиш э бит, — задолбил он следующий кусок из тетрадки. — Май нэйм ис Кон-дрэ-тай… Тьфу!.. Ай спик инглиш э бит…

Кондратий?!?

Я выскочила и в два прыжка оказалась рядом.

— Кондраша! Милый! Воплотился!

— А я и не развоплощался вовсе, — удивленно отвечал он. — А ты — кто?

— Да своя я, своя! — тут до меня дошло, что заклинания наши доморощенные ни при чем, а Кондратий действительно один из немногих уцелевших. И память наконец-то извлекла из щелки между извилинами нужную картину — Авось и Кондратий вдвоем на пустой горе…

— Погоди, оденусь, — он поднял свою невообразимую зеленовато-серую хламиду с пуговицами, пряжками, застежками, молниями, торчащими из прорех шарфами и галстуками.

— Кондраша, милый! — совсем ошалев, повторяла я. Страшно хотелось пожаловаться на несправедливость этой ночи, на Авося, так некстати потерявшего сознание, на двух воплощенных дур!

Он взял меня за плечи.

— Сколько живу — ни разу никто милым не назвал!

В голосе было подозрительное счастливое изумление…

— Ты даже не представляешь, как я рада, что ты есть!

— А не боишься, что вот возьму да и хвачу? — спросил он. — Меня же все боятся!

— А с какой стати тебе меня хватать?

— А с какой я вообще это делаю? Надо — и хватаю! Точно — не боишься?

— Кондраша, вас там мало уцелело, что уже не до страха.

— Ну, коли так — пойдешь за меня замуж?

Передо мной стоял здоровенный, сильный, норовистый, уверенный в себе мужик, который к тому же намылился за границу, и при теперешнем раскладе может там зарабатывать хорошие деньги.

А почему бы и нет?!?

Глава девятая И на старуху бывает проруха

— Кондратий, это не английский язык, это черт знает что, а не язык, — пыталась я внушить своему будущему эмигранту. — Ты по-английски не киллер, ты — апоплектик строук!

— Кто?! Апо — что?!

— Апоплексический удар — вот ты кто. А не киллер с пистолетом.

Разговор этот, естественно, зародился, когда мы перебили сон страстными объятиями, а теперь лежали рядом и глядели в светлеющее окошко. Причем я чувствовала себя как в Версале: кругом мебель в стиле рококо, картина с голой Венерой, парчовые шторы и прочие приметы королевского быта. Версаль объяснялся просто: Кондратий нанялся караулить богатую дачу. Конечно, ему выделили каморку, но нас ради такого случая занесло в хозяйскую спальню.

— И имя тебе нужно бы нормальное, в Америке твоего имени просто нет. Ну, скажем, Коннор…

— Ты же знаешь, что я могу быть только Кондратием. Иначе меня вообще не будет!

— Им этого не объяснишь!

Большой хозяйский англо-русский словарь мы подтащили поближе к постели, и я в него полезла. Самое близкое к «Кондратию» слово оказалось «кондор».

— Да ты в своем уме, жена? — возмутился он. — Назовусь кондором — а по мне перья пойдут?!

Жена! И точно — есть женщины, которые могут выйти замуж только за апоплексический удар, на худой конец — за шаровую молнию.

— Можешь назваться вообще Кэнди. Конфетка то есть…

Он расхохотался.

— Вот был бы Фома — он бы подсказал…

Уже не в первый раз я слышала это имя.

— Можно подумать, Фома знает английский.

— Ты не знаешь Фому…

— Но Фома вряд ли собрался бы в незнакомую страну, никого там не имея…

— А Макар? — спросил Кондратий.

— Ты уверен, что он там?

— Если у него голова на плечах имеется — значит, там. Здесь-то и хватает мест, куда он телят не гонял, да где телята?!? А там — штат Северная Дакота, настоящие ковбои, там бы он прижился… Я его там сыщу, он мне устроиться поможет.

— Ну а если у них, у америкашек, свой какой-нибудь кондрашка имеется?

— Я с ним живо управлюсь.

Я посмотрела на него — то есть огладила взглядом с головы до ног и обратно. И поняла, что американскому кондрашке против нашего не устоять. Силища из него так и перла.

Ощутив голод, мы вылезли из постели и попробовали одеться.

— Неужели у тебя ничего поприличнее нет? — спросила я, удивляясь, как он не запутается в своей хламиде.

— Это — рабочая одежда. Я же когда хватать иду — к каждому в ином образе являюсь, — объяснил Кондратий. — К иному только при галстуке и приступишься. Тут у меня — все, что нужно! А теперь объясни толком — что у тебя такого стряслось, если ты ночью к озеру топиться побежала.

— Я?! Топиться?!

А ведь он по-своему был прав. Выскакивает из прибрежных кустов заполошная баба, чуть не плачет, потом в любви объясняться начинает — это без вариантов!

Взяв себя в руки, я коротко ему рассказала, как связалась с Авосем, как мы додумались до заклинания воплощения, и что из этого вышло.

— Кривая да Нелегкая? Нашли же, с кого начинать! — и крепко задумался Кондратий, не забывая закидывать в рот здоровые куски яичницы.

— А только с Нелегкой и получилось. Другим мы даже и вопросов придумать не смогли. Как ты полагаешь — глобальное заклинание воплощения существует?

Он молчал.

— Ну?

— Существует, — буркнул он. — И кто-то его уже произнес. Вот блины с хренами и воплотились. А если его повторить — они еще крепче станут.

Я взялась за голову.

— Выходит, это — штучная работа?

— Выходит, так.

Говорят, есть на флоте такой прикол: новичка заставляют шуровать спицей в длинных макаронах на предмет изгнания жучков и червячков. Вариант — продувать. Вместо того, чтобы вывалить десять пачек в кипяток, человек сидит и одну макаронину за другой, одну за другой!.. Я ощутила себя этим самым новичком.

Кондратий посмотрел на часы и сказал, что пойдет осматривать территорию. Хоть она и на сигнализации, а деньги платят за личный контроль. Я увязалась следом, потому что в таком поместье еще не бывала.

Хозяин дачи имел на переднем дворе цветник в лучших традициях, а сбоку, возле площадки для шашлыка, росли всякие пряные травки, и я опознала невероятной величины укроп. Он был уже ни на что не похож. Однако… однако…

Я подошла к мангалу. В железном ящике было пусто. Но сбоку, за огородившей площадку каменной стенкой, под малозаметным навесиком, лежали сухие березовые дрова. Я положила несколько полешек в ящик, достала зажигалку и развела огонь. Потом побежала на кухню за кастрюлей.

Кастрюли там были такие, что дороже всей моей кухни вместе взятой. Я взяла большую, набрала воды и потащила к мангалу…

Когда Кондратий наконец-то догадался поискать свою суженую, суженая стояла в дыму, простирая руки над мангалом и большой кастрюлей на нем. Крышка кастрюли торчала набекрень — содержимое просилось наружу. А суженая повторяла негромко, но очень грозно:

— Пришел Прокоп — кипел укроп, ушел Прокоп — кипел укроп! Как при Прокопе кипел укроп, так и без Прокопа кипит укроп!

— Да на кой он тебе? — удивился Кондратий. — Что с него проку?

— В повара определим, — буркнула я. — Не все же сухомятиной перебиваться, гамбургерами и чизбургерами! Пришел Прокоп — кипел укроп…

Тут заросли зашуршали и над каменной стенкой появилась взъерошенная голова.

— Ишь ты! — сказал незнакомый мужичок в драном тулупе, выходя к мангалу. — Кипит!

Он склонился над кастрюлей и с явным наслаждением принюхался.

— И впрямь кипит! Так я пойду, что ли?

При этом он поглядел сперва на меня, потом — на Кондратия. Мы были так ошарашены, что не сразу догадались ответить. И он неторопливо вернулся в заросли, из которых прибыл. По колыханию верхушек видно было, что мужичок направился к забору.

— Он! Он! — до меня дошло, кто это, и от радости я мелко запрыгала. Ведь получилось, получилось!

Кондратий моего восторга не разделял.

— Ну и будет он теперь шататься меж двор, аки шпынь ненадобный. Кому он, в самом деле, нужен?

— Кондраша! Ведь если получилось — я и других сумею воплотить! И не нужен мне никакой Авось!

Боюсь, что это я сказала с излишним энтузиазмом…

— Не нужен нам никакой Авось… — повторила я уже потише.

— Да, — согласился он. — Но если ты такая ведьма, что же ты раньше молчала и терпела? Если ты умеешь воплощать?..

— А знаешь, Кондраша… — мне и самой стало интересно, я задумалась всерьез, и, как всякая женщина, прежде всего попыталась уйти от ответственности: — Знаешь — не для кого было! Вот вошли в страну эти блинные дивизии — думаешь, хоть кто-то возмутился?

— А теперь?

— Теперь? — я хотела сказать, что наконец-то лопнуло терпение. Что начальство, как пошло упрощать стоящие передо мной задачи, так и дошло до опасного предела. Что я, конечно, могу на улице обходиться словарным запасом в десять боевых единиц, но это меня уже не развлекает…

Все это было бы правдой. Вернее, было-таки правдой. Но…

Но правды я сейчас даже себе самой говорить не хотела.

— Не забивай ты себе всем этим голову, — посоветовал Кондратий. — Все равно же уедем. Не надо ничего воплощать. Может быть, ты окажешь плохую услугу людям, если избавишь их от блинов и хренов. Они к этим дармоедам все-таки привыкли и чувствуют себя с ними…

Он задумался, припоминая заграничное слово.

— Комфортно, — подсказала я.

— Если ты лишишь народ блинов с хренами, то ты же и должна будешь дать что-то взамен.

Рассуждал он логично, ничего не скажешь. Авось бы до такого не додумался. Я попыталась объяснить, что новым непременно должно стать хорошо забытое старое, и даже пустила в ход недозволенный прием: пригрозила Кондратию, что и его забудут, как забыли Нелегкую с Кривой, если он не примет участия в моем проекте…

Тут у забора послышалась возня, опять по зарослям пошла волна, и к шашлычной площадке вышел Прокоп.

Он подошел к кастрюле и пальцами сквозь рукав тулупа приподнял крышку.

— Надо же, кипит! Ну, пусть себе еще покипит, без меня…

И побрел обратно.

— Да что там у тебя, дырка в заборе? — удивилась я. — И он так теперь всю жизнь шастать будет?

— Дура, сними кастрюлю с огня! — очень сердито приказал Кондратий. — Вот он и перестанет шастать!

— Она горячая!

Тогда мой угрюмый жених проделал это сам и вылил укропный отвар в кусты.

Мне казалось, что он поступил правильно. Однако часа через два ошибка вылезла, как шило из мешка.

Чем нам мешал тихий, непритязательный Прокоп?! Курсировал бы себе от забора к мангалу и обратно, наслаждался бульканьем и ароматом! Так нет же — мы лишили его этого скромного удовольствия. Возможно, он растерялся и решил, что заблудился. Возможно, сперва он искал кипящую кастрюлю по соседству, потом побрел наугад и оказался на шоссе.

Как его сцапал блинный патруль, какие вопросы ему задавал — это теперь уже и неважно. Важно другое — они связались с начальством, блинное начальство — с хреновым, прибыл специалист, опознал в Прокопе воплощенного, а так как ночные события хренам очень не понравились, то началось прочесывание окрестных поселков и отдельно стоящих особняков.

Кондратий как раз показывал мне действие телекамер на пульте слежения. И мы увидели у калитки два джипа, белый и зеленый, из которых выбирались оккупанты. Двое, придерживая за локотки Прокопа, стояли как раз рожами в камеру…

Глава десятая Кто бьет, тому не больно

— Доигрались, — сказал Кондратий.

Я пришла в восторг. Любой из моих знакомцев-мужчин сказал бы «Доигралась!» и потом минут десять рассуждал о женском интеллекте. Он же поделил ответственность поровну.

Должно быть, именно в этот миг я и поверила в отчаянный замысел Авося окончательно. Мужчин, которые не боятся ответственности, нужно искать в любом слое и пласте культуры и воплощать, воплощать, воплощать! Уж больно их мало осталось…

— Я пойду потолкую с ними, — буркнул Кондратий, — а ты тут сиди тихо, как мышь.

Он вышел и через цветник направился к калитке.

Надо сказать, что двор был обнесен довольно высоким забором. В заборе были автоматические ворота для машин и еще калитка — для тех редких случаев, когда приходили пешие гости. Имелись еще два выхода сзади — оба на озерный берег, но один — спуск с террасы для солнечных ванн на огороженный кусок пляжа, а другой — полусекретный, через который можно было попасть на тропинку возле яблоневого сада. Кондратий им обычно и пользовался, когда ходил ночью поплавать.

И расстояние, и забор мешали увидеть невооруженным взглядом, что делается на улице. Когда Кондратий скрылся из виду, я приникла к экрану.

Это немое кино выглядело так: Кондратий мрачно отвернулся от Прокопа, показывая, что этого чудака знать не знает. Потом к Кондратию подошел какой-то высокопоставленный хрен. А потом вдруг началось то, что блины с хренами называют «мочилово». Ни с того, ни с сего!

Кондратий — мужик здоровенный и с определенными способностями. Тот, кого он хватит, в лучшем случае довольно долно проваляется без употребления рук и ног. Поэтому мне показалось странным, что блины с хренами, отведав Кондратьева кулака, не падают бездыханные, а вскакивают и опять лезут в драку.

Зная, что меня с улицы не видно, я выскочила во двор и побежала к забору. Но не просто так — хозяин особняка снабдил моего жениха пистолетом, которому Кондратий большого значения не придавал и хранил при пульте управления сигнализацией, там я это табельное оружие и прихватила. По дороге убедилось, что обойма с патронами присутствует.

Дверца, через которую Кондратий меня привел с озерного берега, была совершенно неразличима снаружи, но хорошо видна изнутри, тем более, что запиралась на почтенный засов. Я выбралась и подкралась к углу. Теперь можно было спокойно перестрелять всю эту команду — если бы они хоть полминутки постояли спокойно.

До сих пор никто по оккупантам не палил из огнестрельного оружия. Я выцелила единственную подходящую фигуру — высокопоставленного хрена, который в драке не участвовал, а стоял за джипом — как ему казалось, в безопасном месте.

Совершив насилие над собственным гуманизмом (какой, блин, гуманизм по отношению к корнеплоду и какого хрена гуманничать по отношению к кулинарии?..), я выстрелила. Наверно, это было подло — стрелять оккупанту в спину. Но бить следовало наверняка, а в спину я не промахнулась бы.

Хрен даже не покачнулся, только повернулся на шум, и следующую пулю он получил в грудь. Чтоб я сдох — он ее даже не почувствовал! Выходит, и по блинам палить бесполезно?!.

Чтобы поудобнее осмыслить это открытие, я кинулась назад и захлопнула за собой дверцу. С той стороны она практически не видна — так утверждал Кондратий. Значит, хрен может хоть до завтра ломать свою хреновую голову, что это за два выстрела. А мне нужно выручать Кондратия! Ведь и он потому же не может расправиться с противниками, почему я не смогла пристрелить их командира!

Но если их нельзя хватить, если их нельзя пристрелить, так что же — они бессмертны?

Нет, сказала я себе, нет и еще раз нет! Главное — убраться отсюда подальше вместе с Кондратием, а потом сесть основательно и придумать настоящее средство! И ведь джипы-то не бессмертны…

Честное слово, я уже думала, как поджечь джип! И тут в забор принялись колотить. Надо полагать, хрен кликнул помощников, чтобы они разобрались, что это за два выстрела ниоткуда.

Я побежала к пульту и увидела, что Кондратия повалили и сидят на нем верхом три здоровенных жирных блина. Мне это совершенно не понравилось. И тут наконец-то пришла нужная мысль!

На хозяйской кухне оборудования хватило бы на два приличных ресторана. Кроме всего прочего, были там и большие сковородки. Схватив парочку, я вернулась к пульту и нажала кнопку, управляющую воротами в том случае, когда их не открывал со своего пульта подъезжающий на «мэрсе» хозяин особняка. Огромное, из железных полос состыкованное полотнище поехало вверх.

Блины, оседлавшие Кондратия, разинули рты. Что-то нужно было делать! Ведь их привели сюда, чтобы брать штурмом особняк, в котором кто-то воплотил придурка Прокопа! Но, с другой стороны, они собственными задами держат пленного и встать никак не могут!

Пока они недоумевали, а их коллеги в переулке — лупили по забору, я вышла с пистолетом за ремнем джинсов и с обеими сковородками.

— Это я, ваша мамочка! Щас вам братиков и сестричек напеку! Щас будут еще румяненькие, с пылу, с жару, пшеничные, гречишные, карто-офель-ны-е!!!

Вопя, как допотопный зазывала, я подбежала к ошарашенным блинам и первого как следует огрела сковородкой по лбу.

Он не сразу повалился, но меня подпустили на расстояние, нужное для нового заклинания, и я этим воспользовалась.

— Берега — железные, вода — не вода, рыба — без костей! — и я треснула его второй сковородкой. Это, собственно, была загадка, но загадка с работающей формулой, и блин обмяк, повалился на бок и оказался на асфальте. Тут же Кондратий, почувствовав облегчение, вскочил.

— В белый! — крикнула я ему, замахиваясь вдругорядь и делая выпад, потому что мой второй противник стоял справа на четвереньках. — Берега — железные, вода — не вода, рыба — без костей!

Бум-м по башке!

— Блин-н-н! — ответил он и рухнул.

— Отгадал!

Кондратий уже сидел в джипе. Я кинула сковородки и чуть ли не на ходу прыгнула туда.

— Колеса! — приказал Кондратий. Я выстрелами пробила передние шины зеленого джипа, и теперь мы могли преспокойно удрать.

— А я?! А меня?! — завопил Прокоп.

— А ты иди укроп вари! — огрызнулся Кондратий и дал газу.

Белый джип вылетел на шоссе и понесся с умопомрачительной скоростью.

— Какого лешего воплощать дураков? — спросил Кондратий. — Ведь он так и не понял, что нас заложил! И половина тех, кого хочет вернуть Авось, поступит точно так же! Мозгов-то у них не густо! Ерошка — так тот и последние пропил!

— Который Ерошка?

— Наш Ерошка не пьет понемножку. Если Авося послушать — так его первым делом воплощать нужно!

Кондратий был зол безмерно, и я не сразу допыталась, почему произошла драка у калитки. Все оказалось просто — высокопоставленный хрен учуял, что Кондратий Прокопу — родня… А поскольку блиново-хреновая диктатура хочет извести под корень все прежнее, да и вообще все более сложное, чем их ненавязчивая простота, то и решил хрен сдуру, будто с Кондратием так легко сладить…

Я рассказала, что оккупантов пули не берут, и Кондратий призадумался.

— Хватить их мне не удалось, не так они устроены, пристрелить их нельзя. Но ведь что-то же должно их извести?!

— Время, Кондраша, — пессимистически отвечала я. — Отживут свое, как бедняга Прокоп, и сами сковырнутся.

— Время?..

Тут у нас у обоих зародилась мысль, как потом выяснилось, — почти одна и та же, но мы оба промолчали, потому что оба хотели додумать ее до конца.

— Как это ты их? Берега — какие? — вписываясь в поворот, спросил Кондратий.

— Железные, ну, сковородка! Вода — не вода, потому что растительное масло. Рыба — без костей. Вот только еще блинов с костями недоставало… Погоди! Ты же с ними дрался! Ну и как?..

— Я их не щупал! Но… Но?..

Я поняла, что он имел в виду. Именно финал загадки, на манер «замка» у заговора, тут работал. Стало быть — делал на некоторое время блинов бескостными. А вдруг — навсегда?

И тут же мне стало безумно любопытно: есть ли пословица или загадка с работающими словами про время?.. Или — срок?.. Или даже — отчетный период?..

Чтобы узнать это, нужно было попасть домой, если только блины не устроили обыска и не добрались до словаря Даля.

— Кондраша, а куда мы, собственно, едем? — осторожно спросила я, потому что мы не столько приближались к городу, сколько удалядись от него. — Кондраша, ведь гора уже близко, а вокруг нее — блинные патрули. Как раз напоремся!

— Да? — он резко остановил машину.

До города было чесать и чесать, но я охотнее прошла бы это расстояние пешком, чем проехала на хреновом джипе. Ведь тот высокопоставленный хрен уже наверняка поднял тревогу. И не удивлюсь, если искать нас будут с вертолетами.

Кондратию дважды объяснять не пришлось. Он проехал еще немного и нашел для белого джипа самое подходящее употребление…

— Вылезай!

— Ты куда?

— Вылезай и жди меня вон там, — он показал на стога сена вдали, на дальнем краю примыкавшего к шоссейке луга.

— Ты что придумал?

— Потом скажу. Ну?!

С него бы сталось и хватить… Поэтому я, вовремя вспомнив, что в правильной семье — жена да убоится мужа своего, выскочила и побрела довольно топким лугом к тем стогам.

Места у нас такие, что сырость все, что угодно, загубит, потому стога мечут не наобум Лазаря, а используют стожары. Зная, по какому принципу воздвигается стог, залезаешь в него без проблем, потому что внутри пространства — как в одноместной палатке. Удобно и для просушки сена, и для вынужденного ночлега.

Я развлекалась декламацией сперва Пушкина, потом почему-то Багрицкого, потом запела таблицу умножения, и уже собралась идти искать жениха, когда он наконец изволил явиться. Балахонохламида была в свежей грязи.

— Теперь могу ответить на твой вопрос, — проворчал он. — Костей у блинов действительно нет. Расползаются, как сырое тесто. Если куски раскидать — не срастаются. Ну и на том спасибо…

— ???..

Он всего-навсего разогнал джип перед самым блинным постом. Блины выскочили на шоссе, а Кондратий выскочил из джипа. Потом он подошел и внимательно осмотрел место происшествия.

— Да ты же шею бы себе свернул! — вовремя возмутилась я.

— У меня оберег надежный.

В хозяйстве Кондратия было много всякого добра, даже древние зажимы для галстука, и я совершенно не обратила внимания на эту штуку. Когда же Кондратий показал оберег, ахнула. Точно такой же сорвал с шеи и выбросил в придорожные кусты Авось.

Глава одиннадцатая То было время, а ныне — пора

То, что Авось, будучи в растрепанных чувствах, мог сам себе пакость устроить, я как-то сразу знала. Но избавиться от вещицы, которая, надо думать, все это время одна лишь его и выручала?

— А он что — от смерти спасает? — спросила я Кондратия, трогая пальцем оберег.

— Насчет смерти не уверен, а жизнь продлевает. Ты же знаешь — у меня конкурент есть… из этих, из матерных…

— Ага, из шести букв.

— Думаешь, почему он меня никак не вытеснит? Вот кто помогает! — Кондратий похлопал по оберегу.

— Кондраша, а как он действует?

— Как действует?..

И опять мы подумали, как выяснилось, об одном и том же.

Когда двое залезают в стог, пусть даже погода и не располагает к шалостям, эти шалости начинаются сами собой. Нам было начхать на оккупантов. Пока не совершили всего задуманного — не угомонились.

Потом мы стали думать — куда же теперь податься?

Будь со мной Авось — было бы куда проще! Я бы приняла решение и потащила это горе за собой, мало вслушиваясь в его лепет. А если бы Авось, взревев, выдернул руку и смылся — недолго бы тосковала, потому что сам бы и приполз обратно. С Кондратием это было невозможно. Он решил, что мы вернемся в город и заляжем у меня дома, — значит, так и будет.

С одной стороны, я тоже хотела домой. Это только в сказках очень приятно неделями болтаться в прериях и пампасах. С другой стороны, Кондратий мог защитить и себя, и меня. Пистолет, правда, нам бы мало помог, но если блины поддаются размазыванию по стенке — то грех этим не воспользоваться.

Весь день мы потратили на дорогу, которую даже велосипед одолел бы часа за полтора. Надо отдать нам должное — Кондратий сделал все, чтобы я этого дня не забыла, и я тоже. Мы перемещались короткими перебежками: от стогов через лес — к сенному сараю, от сарая через поле — к заброшенному хлеву на полтысячи крупных рогатых голов, оттуда краем луга и опушкой — к следующим стогам. И всюду, где мы находили крышу над головой, Кондратий внушал мне уверенность в своих силах и глубоких чувствах.

Когда мы в третьем часу ночи прибыли в город, я спала на ходу. Слишком много счастья — это, оказывается, тоже нехорошо, думала я, некстати, не к месту… не вовремя…

Хорошо, что я по дороге рассказала ему, где прячу запрещенную литературу. Когда я проснулась, он уже выписал все, на его взгляд, необходимое и смотрел в листок с умным видом. Он был похож на маменькиного сынка, которому предстоит впервые в жизни самостоятельно сварить борщ по древнему, сложному и многокомпонентному рецепту.

Тут-то и выяснилось, что мы оба думали о конечности срока, который отведен блинам с хренами. И планировали уплотнить их время таким образом, чтобы поскорее их сбыть с рук навеки.

Я забрала у Кондратия бумажку и сразу отметила те формулы, которые непременно должны работать. Но когда я стала пробовать разные сочетания, то почувствовала себя плоховато. Может быть, я просто перетянула к себе ближайший поток времени и ускорила его, а ускорение обменных процессов в организме — штука непредсказуемая. Во всяком случае, перестановка тех кирпичиков, которые нашел Кондратий, вроде «Придет время — будет и пора» или «Час придет и пору приведет» не дала того ощущения, которое возникает, когда формула работает.

А потом позвонило мое начальство.

— Приколись! — потребовало оно и продиктовало очередное задание. Задание оказалось из тех, что способствуют поднятию боевого духа. А именно — визит в первый и пока единственный в нашем городе пентхаус. Хозяин которого, естественно, был лицом, приближенным к блинам, и в тесной дружбе с хренами. То есть, иной лексики у него просто не было и быть не могло.

С пентхаусом я проковырялась довольно долго. И честно собиралась поскорее ворочаться домой, сдав разудалый репортаж о пользе такого рода сооружений. Но начальство придумало мне еще геморрой — какую-то охранную фирму, которая оплатила кучу рекламного места. Я была так счастлива после знакомства с хозяином пентхауса, что все вопросы охранной структуре задавала с учетом особенностей своего последнего поля действий.

Когда я на следующий день села отписываться, то, к радости своей, обнаружила, что пишу инструкцию для грабителей, которым непременно нужно взять штурмом пентхаус. Я детально расписала, где там расположены телекамеры и тепловые датчики, не забыла упомянуть марку замка «Assa» и прочие подробности, которые еще проверил и кое-где уточнил Кондратий. Вся эта ерунда заняла у меня три дня.

На четвертый день — который, кстати, и днем уже не был, а перетек в глухую ночь, — я немного отдохнула после репортерских дел и с новыми силами взялась мастерить заклинание. Кондратий, выходивший исключительно в темное время суток, был командирован с мусорным ведром и пропал.

Когда человек, не уберегший загородный особняк, оставивший там все ворота нараспашку и смывшийся непонятно куда, исчезает, это наводит на размышления. Что же касается конкретно Кондратия, к которому оккупационные власти имели особое и ярко выраженное отношение, размышления были однозначно жуткие.

Прихватив пистолет, я пошла разбираться.

На мусорке моего жениха, понятно, не было. Поскольку двор — сквозной и прекрасно простреливается, я пошла по периметру, стараясь слиться со стеной. А всякий периметр хорош тем, что выводит из любого лабиринта. Сделав нужное количество поворотов, я оказалась чуть ли не на улице. Но не на той, с которой обычно захожу, а на другой, поперечной.

Там околачивалась возле телефонной будки классическая долговязая, коротко стриженая и безумно выкрашенная типа. Одно это должно было навести на мысль о хренах по соседству. И навело, но я, сунув пистолет за ремень джинсов и запахнув куртку, вышла из подворотни и перешла на другую сторону улицы. Врага, конечно, нужно знать в лицо, но лучше поглядеть на это лицо издали…

Типа кого-то высматривала. Это был пока что лишь крупный и плечистый силуэт на форе слабо освещенных окон ночного ларька. В руках ее объект имел… ну да, ведро, мусорное…

Совершенно перестав понимать, что тут происходит, я по другой стороне улицы поспешила к ларьку и остановилась как раз напротив него. Типа тоже пошагала в том же направлении. У таких девиц на редкость тупая походка — они словно пытаются врыться носком туфли в асфальт, да поглубже. Происходит это от полной неспособности распрямлять ноги до конца.

Допустив на минутку, что типа выполняет какое-то хреновое задание, я поспешила перейти улицу и оказалась у киоска чуть позже этого сокровища. Она уже успела что-то сказать Кондратию, и я услышала хмурый ответ:

— Ща как хвачу!

— Типа трахнешь? — безмятежно осведомилась она.

— Типа трахну! — сказала я, подходя. — Без базара, типа! Ща!

И загородила собой Кондратия.

— Типа ну… — услышала я в ответ.

— Типа чеши отсюда!

Поняв, что тут не обломится, она побрела прочь.

— А ты тут типа чего торчишь? — повернулась я к жениху.

— Нас обложили, — сказал он. — Двор полон какой-то сволочи.

Этого еще недоставало!

— Как ты догадался?

— Когда на мусорку шел — кто-то за бак шарахнулся и дал деру. Я решил не сразу в наш подъезд, а запутать след — так он за мной шел. Я сюда вылетел, он во дворе остался. Я не хотел его на нашу квартиру наводить.

— Ну, это, конечно, правильно…

Сегодня я была умная. Я знала, какая техника позволяет в наше время следить ночью и за квартирой, и за отдельно взятым жильцом. Для этого нет больше нужды прятаться за мусорными баками. И все же…

Мы обошли квартал с разных сторон, причем ведро несла я, а пистолет был у Кондратия. Мы встретились в моем закутке двора. Мы забрались в соседний подъезд, вывернули лампочку на лестничной клетке и сверху изучили двор. Вроде бы никого не обнаружили. Тггда мы решили — будь что будет, вернемся домой!

И решили очень вовремя — еще снизу услышали подозрительный скрежет.

— Это в моем замке ковыряются… — шепнула я.

— Ща!

Оставалась надежда, что мы имеем дело с обыкновенными ворами, польстившимися на цветной телевизор. С одной стороны, спасибо скажу тому, кто меня от него избавит. С другой — но не таким же способом! И, если это просто воры, Кондратий их так хватит — мало не покажется!

Жених вознесся ввысь, как архангел, только полы хламиды взметнулись. Ему по долгу службы положено при захвате, или прихвате, или как там по-научному акт хватания называется, перемещаться очень быстро. Я же взбежала попросту, ногами, и увидела, что Кондратий держит за шиворот и за ремень штанов одного-единственного человека, явно собираясь запустить его в полет над лестницей. Человек был прихвачен в момент, когда стоял раком у замочной скважины.

— Стой! — заорала я. — Это же Авось!

Глава двенадцатая Явились — не запылились!

— Опять на авось пытался в дом попасть?

Он молчал, повесив голову.

— Открой дверь, Кондраша, — попросила я. — Ну, государь-надежа, заходи! Располагайся!

Он понуро вошел, Кондратий — следом.

— Тебе лечиться надо, а тебя вон принесла нелегкая…

— Тс-с! Накличешь!

Мы с Кондратием переглянулись.

— Ну-ка, майку задери! — потребовала я.

Полосы от океев были уже не малиновые, а розовенькие. Должно бить, почти не чесались. Хотелось бы мне знать, каким зельем его пользовали Нелегкая с Кривой.

— А их — где оставил? — спросил Кондратий, которому я в подробностях рассказывала о шумном воплощении.

— На улице, — Авось огляделся по сторонам и завершил шепотом: — Еле от них ушел…

— Что так?

И он не выговорил, он выплюнул тошнотворное для него, но единственно возможное в этой ситуации слово:

— Достали!

Я вспомнила, с каким трепетом произнесла Нелегкая «надежа-государь», и все поняла. Одновременно в душу мне вкралось дикое подозрение: не может же быть, чтобы Кривая с Нелегкой в своей любви к государю-надеже докатились до сексуальных поползновений?! Или — может? Я вгляделась в Авосево лицо — осунулся… Ну и кем же надо быть, чтобы грехопасть с Нелегкой?!!?

— А где твой оберег? — спросил Кондратий. — Что-то ты с личика спал, краше в гроб кладут.

— Потерял, — честно глядя ему в глаза своими голубыми, неотразимыми, заявил Авось. — Я с патрулем сцепился, еле вывернулся, наверно, тогда и потерял.

— Та-ак! — я безумно обрадовалась, что могу устроить сцену без намека на ревность. — Потерял?! А кто его своими руками в крапиву выбросил?

— В какую крапиву? — удивился Кондратий.

— Ну, в лопухи! Он думает, нам тут всякая чепуха сойдет! Опять на авось выкрутиться хочет! Прямо при мне завопил и выбросил!

— А вопил зачем?

— А я эту штуку хреновиной назвала! Нет, ты мне в глаза посмотри!

Авось имел самый что ни на есть прискорбный вид.

Наверно, он стал бы оправдываться, взывать, каяться и произносить речи против блинов с хренами, но тут за окном раздались крики.

— Кого-то гоняют, — заметил Кондратий. — Вроде бабы вопили…

— Это они! — воскликнул Авось. — Это — их! Это они меня ищут!

Я, конечно, испытывала чувство благодарности к Нелегкой и Кривой, но не такое уж грандиозное, чтобы безмозгло кинуться им на выручку. Опять же, они могли за себя постоять — если только Кривой удастся прорваться к какой-нибудь автостоянке и угнать транспорт, который не проломится под Нелегкой…

— Плохо дело, — сказал на это Кондратий. — Я когда с блинами схватился — помнишь, там такой надутый хрен был?

— Как не помнить!

— Так он говорил, что переполоху вы тогда, когда Нелегкую с Кривой воплотили, наделали жуткого, и хрены запросили подкрепления. Того гляди — сам заявится с инспекцией.

— Синоним?!?

Он кивнул. И стало ясно, что Нелегкую с Кривой нужно выручать, выводить из-под огня и где-то прятать.

— Кондраша, а как? — зная, что он понял ход моих мыслей, спросила я. — Нас-то всего двое!

На Авося даже не посмотрела. Тоже мне боец!

— Придется еще кого-то воплощать, покрепче и посильнее. Федору?..

— Ага — воплотим, а она тоже в надежу-государя когтями вцепится!

— Не вцепится, у нее не то на уме, — пообещал Кондратий. — Ну, как вы там вопросы задавали?

И мы, совершенно не обращая внимания на Авося, приступили к ритуалу.

— На велик день я родилась, железным тыном оградилась… — завела я речь издалека, рисуя картину, в которую следует временно переселиться. — В великой реке искупалась, железным полотенцем утиралась! Велика река — да песчаны берега!

И посмотрела на Кондратия — продолжай мол, сочиняй, и не забудь в каждое слово вложить душу!

— Велика корпорация! — торжественно начал Кондратий, чуть призадумался и завершил так: — Да сплошная проституция!

Ну а какой еще поэзии ждать от апоплексического удара?

Но он был прав — и окружающая нас действительность вполне для заклинания годится.

— Велик «кадиллак» — да в ворота никак! Велик «мерседес», да в гараж не пролез! Велика Федора… — я сделала паузу и заорала во всю глотку: —… да дура!!!

Раздался треск и дверца кладовки, где я хранила запрещенную литературу, слетела с петель. Перед нами предстала Федора в длинной рубахе, один рукав которой был оборван. Такие бицепсы мне до сих пор попадались только на обложках журналов по культуризму. Ростом же наше новое приобретение было с Кондратия. Он и принял в охапку споткнувшуюся о порог Федору.

— С прибытием, голубушка!

Великая дура посмотрела налево, направо — и узнала Авося. Но, в отличие от Нелегкой и Кривой, в восторг не пришла.

— Вот теперь и потолкуем, надежа-государь, — сказала она нехорошим голосом. — Хорошо, что встретились! Значит, коли велика — так уж и дура? А кто ж тебе, государь-надежа, виноват, что бабу уговорить не умеешь? А?.. Ты, чем пословицы выдумывать, на себя бы поглядел, умник!

Государь-надежа уставился в пол. А я — на Федору. И с восторгом!

— Кондраша! — не в силах справиться с разъехавшейся по лицу улыбкой, сказала я. — Федорушке, голубушке, ласточке, заиньке, приодеться бы! Мои вещи ей малы, придумай что-нибудь!

— Успеется, — сказал Кондратий. — Нам еще парочку орлов вызволить надо.

— Федорушка, солнышко! Ты в спальню ко мне ступай, там на шкафу чемоданы! Поищи индийскую юбку, она из марлевки, длинная, широкая, может, натянешь? — ласково предложила я. Не может же быть, чтобы юбка шириной в два с половиной метра и длиной — мне до пят, оказалась ей мала…

— Кто ко мне с добром, к тому и я с добром, — ответила Федора и удалилась в спальню.

С орлами тоже чуть ерунды не вышло. Заклинание следовало начать с воды — и я, окончательно рехнувшись, начала-таки с древнего студенческого рифмованного анекдота:

— Всяко тело, вперто в воду, выпирает на свободу!.. Ой!..

— С силой выпертой воды телом, впернутым туды! — бодро завершил Кондратий, и правильно сделал: когда вводишь себя в легкий транс, необходимый для успеха заклинания, можно и даже нужно нести любую ахинею, лишь бы не сбиваться.

— А булыжник, впертый в воду, не попрется на свободу, — принялась я исправлять положение. — Булыжник — в воду, кирпич — ко дну, один под корягу, другой — в глубину. Ерема в воду, Фома ко дну, оба упрямы — со дна не бывали! Оба упрямы — сюда приплывали!

Водопроводный кран в ванной принялся чихать и плеваться. И еще хорошо, что кран, а не сантехника в туалете…

Кондратий кинулся на выручку Фоме и Ереме. Из ванной они вышли втроем: Кондратий — сухой, а эти два орла, понятное дело, мокрые. Были они невысокие, крепенькие, и по рожам видно — с норовом. Их телосложение меня вполне устраивало — уж две-то пары штанов с тех времен, когда я нажила несколько лишних килограммов, у меня сохранилось. А свитер всякий натянуть можно, на то он и трикотажный.

— Челом, надежа-государь, — Ерема с Фомой поклонились разом. — Ну, как? Дело пытаешь или от дела лытаешь?

Гляди ты, подумала я, и эти не питают к Авосю избыточного уважения!

— Поди-ка ты Федоре помоги, — велел Кондратий. Я поняла, что здесь сейчас состоится мужской разговор, и радостно умелась. До сих пор мужские разговоры в этом помещении начинала и завершала я лично.

Федора отыскала индийскую юбку и стояла в ней перед зеркалом, нагибаясь, чтобы лучше себя разглядеть. Юбка была ей как раз по колено. Она улыбнулась мне, и я поняла, что с такой улыбкой вполне можно давать от ворот поворот хоть надеже-государю, хоть президенту швейцарского банка.

На тахте лежал старый, погрызенный молью плед, от которого давно пора было избавляться. Я достала ножницы и сделала из него модное этой осенью пончо. Федора нагнулась еще ниже, я помогла ей протолкнуть голову в дырку, она выпрямилась — и я поняла, что ни один хрен не устоит перед самоходной египетской пирамидой.

Кондратий заглянул без стука.

— Готовы? Пошли!

Через четверть часа мы вышли в таком порядке: первой шла я, чтобы при необходимости увести всю команду проходными дворами, за мной — Фома и Ерема (шли, пофыркивая и беспричинно посмеиваясь, словно настраиваясь на славную заварушку), затем — гордая Федора, далее плелся совсем угасший Авось, и замыкал шествие Кондратий с пистолетом.

Глава тринадцатая Полно браниться, не пора ли подраться?

Если описывать в подробностях, как мы искали Нелегкую с Кривой, как сцепились с патрулем, как пропала Федора и как мы добывали ее из витрины свадебного салона, как я догадалась наконец повторить заклинание, вызвавшее из многолетнего сна Нелегкую… Ну, бурная ночка выдалась, что и говорить!

И так ясно, что мы в конце концов стянули на себя весь воинский контингент оккупантов…

Доблестный наш путь (путь отступления, который наши мужчины назвали выходом из окружения, но мы-то понимали, что к чему) привел нас на окраину, к заброшенным заводским корпусам. И тут возникло два одинаково скверных варианта. Первый — спрятаться в корпусах, где не то что восемь персон — восемь дивизий не сразу найдешь. Второй — вообще уходить из города. Ну его, в самом деле!

Если этот город и это государство отупели до такой степени, что блины с хренами — все, что им требуется для комфорта, то не пора ли оставить их в покое? Такое предложение выдвинул Кондратий, не расстававшийся с тетрадкой и всякую свободную минуту посвящавший английскому языку.

— Но какой еще стране мы нужны?! — патетически спросил Авось.

— Ты бы раньше об этом задумался, надежа-государь! — налетели на него Фома с Еремой. Нелегкая гаркнула, Федора тоже веское слово сказала — и доблестное антиблинное воинство сцепилось самым пошлым образом.

Я вмешиваться не стала. В конце концов, мне даже Авось на самом деле не нужен. Я ведь его почти не поминала всуе, пока не проснулась на той горке. И Федора, и даже Кондратий — все они для меня были этакими спящими красавцами и красавицами. Ну, разбудила… Но если они действительно никому сегодня не нужны?

А завтра?..

Может, Авось все-таки прав и нужно возрождать забытое? По крайней мере, в этом благородном безумии больше достоинства, чем в пошлой эмиграции.

Ну, в общем, вмешалась.

— Ты действительно так считаешь? — спросил Кондратий и посмотрел на Авося. Потом — опять на меня, потом — опять на Авося. Чтоб я сдох — он ревновал! Ему втемяшилось в дурную башку, будто я поддерживаю надежу-государя на из разумных соображений, а от слепой, глухой и безмозглой страсти.

— Но если этого не сделать сейчас, когда хоть я одна помню формулы и могу их произнести так, как полагается, то мы потеряем наших развоплощенных навеки!

Кондратий хотел было что-то этакое ответить, но тут со всех сторон загудело, зарычало, и редкой хреновости бас загромыхал:

— Сдавайтесь, вы окружены, блин! Выходи, на хрен, по одному!

— О-кей! — заорали со всех сторон.

Авось рухнул, как подкошенный.

— Доигрались, — сказал Кондратий.

— Что — окружены? Что — окружены?!. — закричали сгоряча Фома с Еремой. — Мы сейчас как попрячемся!.. Черта ли нас отсюда выковыряешь…

И тут оба почувствовали-таки зуд. Резко умолкнув, упрямые приятели стали себя ощупывать.

— Еще пара залпов — и меня тоже проймет, — буркнул Кондратий. — А ведь они еще орудий главного калибра в ход не пускали. Разбегаемся, братцы. Хоть кто-то уцелеет. Они же не знают, сколько нас тут.

— А где соберемся?

— На горку пробиваться надо, — сообразила Федора. — Там сильное место! Если все мы там соберемся — может, что и получится!

Она была права — не зря же блины с хренами вместо того, чтобы взять горку штурмом и уничтожить на ней всю этнографию, бродят патрулями вокруг да около.

— Попарно, — добавила я, потому что как иначе разделить поровну восемь персон? Фома с Еремой, я с Кондратием, а Авось пусть уж выбирает между Кривой и Нелегкой с их нежностями и Федорой, которая с ним нянькаться не станет.

Окружившие территорию блины не дождались нашего выхода с поднятыми руками и без предупреждения пошли на штурм. Мы узнали об этом по характерному свисту, который словно навалился сверху и едва не разорвал нам барабанных перепонок.

— Ложись! — крикнул Кондратий.

— Что это? — обалдело заорала Федора.

— Прикол! — с тем я и бросилась наземь.

Взрывом нас раскидало. Меня, поскольку успела залечь, прокатило, как рулон обоев, причем я собрала на себя немало грязи. Вот ведь шутили мы — приколись да приколись! — а он, сволочь, оказывается, почище артиллерийского снаряда.

Я вскочила на четвереньки, но никого и ничего из-за поднявшейся пыли не увидела. Тут уж не то что попарно — в одиночку удирать надо, подумала я, и, в конце концов, не все еще потеряно! Кондратия голыми руками не возьмешь. Нелегкая тоже за себя постоит…

Но, в отличие от воплощенной команды, я знала одну важную вещь. Я знала, что такое промышленность. Любую фабрику, любой завод можно обносить трехметровым двойным забором и пропускать по нему ток, ставить полк охраны, барражировать сверху вертолетами и бомбардировщиками, и все же в заборе будет вполне комфортабельная дыра, о которой известно всему коллективу, от директора до уборщицы. Ну и несколько не таких комфортабельных. Главное — их отыскать…

Вместо того, чтобы удирать от блинно-хренового десанта, который со всех сторон уже сыпался через высоченное ограждение на территорию, я поспешила ему навстречу. Это было несложно — предприятий сдохло в разгар строительства нового цеха, и я перебегала от одной бетонной плиты, торчащей ребром, к другой. Пронестись же вдоль забора было вовсе плевым делом. Я только съеживалась, когда сверху попарно пролетали тяжелые солдатские шнурованные башмаки.

Наконец попался такой отрезок забора, где никто не сыпался сверху, и в нем-то, заросшем кустами, нашлась долгожданная щель. Я протиснулась в нее без всяких угрызений совести — и Кондратий, и прочие мои соратники там бы попросту застряли. Все — кроме Авося…

И тут же выяснилось, почему с этой стороны территорию не штурмовали. Там был заболоченный луг. А о том, что вдоль самой стенки вела узенькая тропочка, оккупанты, естественно, не подозревали.

Тропочка была хитренькая — выводила к роще, а потом к шоссейке, где в добрые старые времена была автобусная остановка. От нее даже остался столб. Я удивилась — кому мешал автобусный маршрут? Стала соображать. И вдруг меня осенило — да ведь этот маршрут пролегал поблизости от нашей горки! Вот почему оккупанты его отменили! Понять бы еще, с какой стороны эта самая горка…

Я пошла наугад и вышла к перекрестку. Хорошо, что кроссовки у меня бесшумные — не то бы как раз напоролась на пост. Это был тот самый пост, через который прорвался Авось — ближний к городу и последний из трех, если считать от горки.

Я сошла с асфальта и поняла, что совершила ошибку. Почва так и норовила чавкнуть у меня под ногами. Решив, что если двигаться очень медленно, то удастся избежать шума, я сделала первый шаг, очень долго погружала кроссовку в грязево и еще дольше ее там устанавливала. Второй, третий и даже четвертый шаги состоялись благополучно, и я обнаглела.

— Кого там, на хрен, несет? — раздался грубый голос.

— Это типа я!

— Кто, блин, я?

— Я, блин, типа, ну!..

— Кончай базар, блин, вылезай!

— Типа не могу!

— Какого хрена?

— Живот типа схватило!

— Во блин!

Невеликое удовольствие — слушать, как у кого-то схватило живот. Поэтому дежурный хрен оставил в покое ту, кого он считал спрятавшейся в кустиках приблудной типой. Видимо, был уверен, что она, опроставшись, сразу на пост и заявится, потому что — зачем бы еще она сюда приперлась?

Я как можно тише поплелась прочь, уже плохо соображая, зачем мне это нужно. И оказалась в крапивных джунглях. Причем заметила это, уже забравшись довольно далеко.

Крапива — это такое дело, что вроде и не слишком больно тебя цапнет, а шарахнешься на метр. Вот я и шарахнулась, вот и наступила на сухую ветку, вот ветка и треснула!

Я была уже довольно далеко от поста, но — видать, по случаю облавы на заново воплощенных, хрены бодрствовали и патрулировали в окрестностях своей будки. Похоже, начальство догадалось, что мы будем пробираться к этнографической горке.

— Какого хрена? — окликнули меня с шоссе.

Я быстро присела на корточки. Темно, конечно, однако на шоссе через километр фонари понатыканы, вдруг патрульные мой силуэт, из крапивы торчащий, высветят? Просто так сюда ни один хрен не полезет, но если увидят силуэт…

Я оперлась рукой о землю и ощутила что-то ребристое, явно искусственного происхождения. Ощупала — вроде коробочки. И обрывки ремешка…

Я не верила собственным рукам, пока гусиным шагом не отползла метров на полсотни, где смогла кое-как разглядеть находку. И это действительно был оберег Авося, который он в истерике сорвал с себя чуть ли не месяц назад.

Что же такое говорил Кондратий про эти обереги? Как они действуют?.. Он сказал тогда — вроде бы жизнь продлевают. А когда — тогда? А когда мы с ним возвращались домой, делая привал в каждом стогу…

И тогда же возникла у меня в голове мысль… мысль…

Иногда ее, заразу, даже сей момент промелькнувшую, никак не поймаешь. А тут пришлось ловить мысль некоторой давности…

Мы с Кондратием говорили о том, что блинов должно извести время! Мы рассуждали (когда, где?), что срок, отведенный Ерошке, который не пьет понемножку, конечен, стало быть, и срок блинов с хренами — тоже конечен! И должен же быть способ его как-то уплотнить, чтобы он поскорее окончился! И Кондратий выписывал формулы на бумажку… Блин-блин-блин, где та бумажка?!?

— Кто там, блин, конкретно орет?

По дороге проходио патруль и уловил мою перенасыщенную блинами мысль. Я не ответила, и патруль проследовал мимо.

Бумажка нашлась в труднодоступном месте — в заднем кармане джинсов. Вот говорят, задний карман — чужой карман, но бумажки в нем прятать — милое дело. Не то что вор — сам не выковыряешь, хоть штаны снимай.

Расстегнув молнию, я все же добыла сокровище. Но что с ним делать дальше — понятия не имела.

Тут послышался рев летящей издалека крупной машины. И с приближением к хреновому посту она скорости не скинула. Это означало, что шлагбаум она хочет проигнорировать. А кто в такую безумную ночь может проигнорировать шлагбаум оккупантов? Да только один лихой водила! То есть — Кривая!

Глава четырнадцатая Не верь своим очам — верь моим речам!

Я выдралась из кустов на дорогу. Вот-вот должны были появиться два налетающих из мрака огня. Я бы кинулась наперерез, размахивая руками и вопя! Но они не появились, хотя там, где за поворотом был пост, раздался недружный залп океев. А потом вдали сделалось светло и я увидела, как огромный и странный силуэт летит наобум Лазаря и все замедляет, замедляет свой ночной полет и, наконец, встает на мертвый якорь!

Я кинулась туда и, не добежав, уже сообразила, в чем дело.

Угнана была бетономешалка, а за рулем сидела вовсе не Кривая, которой по должности положено вывозить на любой дороге и на любом транспорте. И не Кондратий — он шоферил будь здоров как. За рулем был кто-то неопытный, не знающий, что тут имеется поворот, и не умеющий вовремя вернуть машину на асфальт.

Еще несколько шагов — и выяснилось, что загадочный водила еще не научился вырубать двигатель. Машина, увязнув по самое не могу, отчаянно крутила колесами! Ну, это могли быть только мои орлы и орлицы…

Дверца распахнулась. Стараясь не попадать в пучки яркого света от фар, я попрыгала по кочкам к бетономешалке и увидела в кабине свой старый плед. За рулем, выходит, была Федора, и она пыталась выкарабкаться на ступеньку, но пышные телеса явно мешали.

— Федорушка, голубушка! — завопила я, перекрикивая рев мотора. Она повернулась — и, чтоб я сдох, Голливуд бы за такую улыбку миллион баксов кинул запросто!

Кроме нее, в кабине были Ерема и все еще не пришедший в себя Авось. Он был зажат как раз между ними двумя.

— Вывезли поганца, — сказала Федора, и спасители. разом повернув головы. с ненавистью уставились на государя-надежу.

Я даже не спрашивала, как им, только что вернувшимся из небытия, ни разу за рулем не сидевшим, удалось справиться с бетономешалкой. Коли с ними имелся Авось, пусть даже полудохлый, — то и получилось на авось! Поблизости — с полкилометра, не больше, — был лес. И мы могли втроем перетащить туда тело государя-надежи…

Но бетономешалка, оказывается, приволокла на хвосте погоню. И не простую — тот, кто приказал уничтожить нас восьмерых любой ценой, не пожалел на это дело боеприпасов.

Только сам Хрен Лучезарный мог отдать приказ о биологическом оружии. Эта новая разработка еще только проходила полевые испытания. Хотя прессу очень редко пускали на полигоны, кое-что все же просочилось. И когда я увидела в мелькании огней, какую железную дуру устанавливают на шоссе неподалеку от поста, то все поняла.

— Ну, мы, кажется, сдохли… Нужно запираться в кабине!

— А что?

— Увидишь!

Тут и грянул первый залп.

Он был сделан скорее для пристрелки, потому что большая и гулкая бомба пошла с перелетом и треснулась оземь на самой опушке. Грянуло негромко, но сразу же дико загудело. Я напрягля и зрение и слух — гудящее облако металось меж стволов, находя какую-то неподходящую добычу, но мозгов, чтобы послать ее подальше и лететь за настоящей, у облака не было.

— Слепни, что ли? — догадался Ерема.

— Бляхи-мухи. Их специально в особых теплицах разводят. Редкая мерзость.

— Понавыдумывали! — возмутилась Федора. — Ведь это же стыд какой — от мух помереть!

— Зря мы того мужика, выходит, чуть не пришибли, — буркнул Ерема.

Оказалось — бетономешалку они заполучили совершенно бандитским способом. Мужик гнал ее от города к поселку, выскочил по малой нужде, не заглушив двигатель, тут они и приложили ручонки. Я удивилась — кому и зачем нужно кататься ночью на бетономешалке? Но журналистский опыт сразу же подсказал: мужик отвозил к себе на дачу ворованный бетон. Ворованный?.. Стойте!.. Так это что же?..

— Ерема! Мы должны до следующего залпа наладить шланг!

Как это делается — я знала не лучше Федоры с Еремой, но есть же в заднице у этой бочки что-то вроде вентиля!

Мы заперли Авося в кабине и кинулись искать этот самый вентиль.

Следующая бляхо-мухо-бомба разорвалась перед капотом. И тут же пошли на приступ по меньшей мере три взвода блинов. Пока бляхи-мухи бестолково метались перед фарами — отсекая нам дорогу к лесу, между прочим, — мы дождались первого залпа океев, Федора с Еремой залегли, а я, поскольку эта зараза меня не брала, ухватила толстенный, толще моего бедра, шланг с бетоном, развернула его раструбом от себя, поволокла его навстречу оккупантам и кинула им эту дрянь под ноги. Отскочила очень вовремя — а вот они влетели в растущее бетонное озеро, не сообразив, что это за гадость такая, и подняли невразумительный ор.

Бляхи-мухи всем облаком полетели на шум голосов и по тупости своей стали садиться на ту же лужу.

— Федора, Ерема, окружайте машину бетонным кольцом, — велела я. — Тогда вас не возьмут!

Они подбежали, ухватились за шланг и потащили его против часовой стрелки, стараясь не вляпаться сами во временно жижкий, но довольно быстро твердеющий бетон. Я же поспешила к кабине. Там, переведя дух, наконец-то смогла заняться Авосем. Первым делом я приложила к его груди оберег. Он чихнул и открыл свои голубые глазищи.

— Где это я?

— Где-где! — я чуть не выразилась в хреновом стиле. — Очухивайся скорее. Нужно что-то делать. Где Кондратий? Где Нелегкая с Кривой? Фома где?

— Не знаю! Ничего не знаю!

— Ну и дурак! Они за тебя на смерть идут, а ты?!?

Авось — он и есть Авось, он думал, что одолеть оккупантов можно на авось. Он даже сейчас так думал!

— Бетон кончается! — заорала Федора.

Все-таки они окружили машину немалой бетонной лужей. Но если прибудет к блинам подкрепление, если пойдет по телам?

Я сунула Авосю бумажку с формулами.

— Вот из этого нам придется составить заклинание.

— Заклинание чего?

— Не знаю!

— Как оно должно действовать?

— Не знаю! Но это — все, что у нас осталось, понял, нет?

— Наше дело на срок не поспело, — прочитал Авось. — Бесполезно! Если так скажем — то сами же и накроемся… Ваше дело на срок не поспело!

Я выглянула из кабины. Со всех сторон мелькали огоньки. Мы были даже не в одном кольце, а в двух: в бетонном и в блинно-хреновом. Прелестная ситуация, дальше — некуда! А над машиной болталось облако блях-мух…

— Который час? — спросил вдруг Авось. Я чуть было не послала его в известном направлении, чудом вспомнила — это начало формулы.

— Овсяный квас! — ответила как можно громче.

— Котора минута?

— И ковшик тута!

— Который срок?

— Который сдох!

Но ничего не поделалось с наступающими оккупантами. Хуже того — справа от бетономешалки грянуло решительное «О-кей!». Я закрыла Авося собой — обошлось…

— Который час ударит, тот и сосчитаем… — бубнил Авось. — Часом опоздано, годом не поверстаешь!..

Оккупанты были совсем близко. Пора было, выскочив на ступеньку, лупить по ним из орудий главного калибра.

— А я вас долбала в зевало и в хлебало, в меч и в орало, в топку и в поддувало, через семь ворот, насквозь, наоборот, через ноздри в рот задом наперед!

Шарахнулись, гады! Вроде замерли. Надолго ли?

— Доля во времени живет, бездолье в безвремяньи! — вдруг странным голосом провозгласил Авось, и я почувствовала — он вошел в необходимый транс. Хватит ли его силенок для последнего удара — я понятия не имела. Нужно было как-то подключаться…

— Не век вековать, а час часовать! — вопил, высунувшись из кабины, Авось. — Будет час, да не будет вас!..

Формула была без завершения — и притом последняя. Если не сработает — кранты! Безумные и совершенно бесполезные мысли закувыркались у меня в голове. Я хотела добавить хоть слово, но язык отказал. И правая моя рука, действуя в автономном режиме, нырнула в карман куртки, достала оберег и запустила им в наступающих оккупантов!

Время замерло, разинув от удивления рот.

Мы с Авосем смотрели, как железная коробочка медленно летит по вмиг посветлевшему небу, летит далеко, так далеко, как я бы в обычной жизни ее послать не сумела. Мы увидели, как она завершает дугу и как исчезает среди блинных голов в касках и пилотках. Еще около двух секунд она пробивалась к бетону и, возможно, сквозь бетон — к земле-матушке.

И загудело, забурлило, завопило нечеловеческими голосами! Хоть уши затыкай! И чавканье раздалось страхолюдное, и гамканье, совершенно людоедское, и рухнул на меня сверху какой-то мелкокаменный дождик! Простучал по борту машины и по моей макушке — и сгинул.

Тишина продлилась достаточно долго, прежде чем мы с Авосем открыли прижмуренные глаза.

Не ночь, а день, и не осень, а ранняя весна — вот что делалось в мире. Солнышко светило на неожиданный пейзаж, словно радуясь ему, и луч, прикоснувшись к моему лицу, вызвал к жизни блаженную улыбку.

— Вот! — заорал Авось. — Ерема! Федора! Вот же, вот!!!

— Ой, мама дорогая! — завопила и я, глядя на страшное зрелище.

Глава пятнадцатая Пошло дело на лад — и сам делу не рад

Много лет назад довелось мне видеть настоящие баррикады в самом центре города и даже забаррикадированный мост. Но тогда это казалось мне забавным, опять же — вот стоят бетонные кубы, а вот приехал автокран — и кубов больше нет.

Чтобы убрать тот кавардак, который устроил вокруг бетономешалки Авось (Авось, а не я, потому что формулы-то говорил он, а я только оберегом запустила!) нужно было пустить армию бульдозеров. И та бы застряла. Но если мы победили — так ведь и в городе, и по всему государству раскинулся сейчас этот невообразимый бардак!

Полуметровым слоем лежали блины — обыкновенные и горелые. За блинным кольцом громоздились кучи гнилого хрена, как будто вскрыли позапрошлогодние бурты спившегося с кругу колхоза. Бляхи-мухи мелкой зеленой дробью покрывали эти кошмарные залежи. Мало того, что ни проехать, ни пройти, так еще и с души воротило — уж больно неаппетитное было зрелище. Мне стало безумно любопытно — чем обернулись типы, но вряд ли в военных действиях участвовала хоть одна.

— И блины, и хрены!.. — повторял ошалевший Авось. — Кончился их срок! Федора! Ты смотри! Ерема! Ты гляди! Я все понял — как срок кончается, так и воплощение!

Слушать этого нечаянного победителя было выше моих сил.

— Ну и помойку же ты развел! — возмутилась я. — А убирать кто будет?!

— Да воплотились же, воплотились! — совсем сдурев от восторга и тыча пальцем вдаль, твердил Авось. — Смотри — и большие, и маленькие, и всякие…

— Тьфу на тебя!

— И пшеничные, и гречневые!..

Он имел в виду блины.

Федора, которая пряталась все время за колесом (насколько это вообще было возможно при ее габаритах), подошла к ступенькам. И уставилась на государя-надежу — мне сперва показалось, что с неслыханным уважением, а потом стало ясно, что с ужасом.

— Авосюшка! А как же мы отсюда выбираться-то станем?!?

Тот же вопрос был в глазах и у Еремы. Эта парочка, буквально выполнив мой приказ, замкнула бетономешалку в кольцо. И в кольце этом, возможно: уже насмерть окаменевшем, были частично замурованы блины…

— Прорвемся! — весело отвечал Авось. — Сейчас Фома явится — он все придумает!

— Когда он чего придумывал? — удивился Ерема. — Да он и бетона-то отродясь не видывал!

— Да не твой! Другой! НАШ ФОМА! — Авось так это произнес, с таким невероятным почтением, что прямо на душе полегчало. Тем более, не впервые я слышала это имя.

Стоя на ступеньке, я смотрела вдаль — туда, где раскинулся по холмам, между озером и рекой, освобожденный город. И с трудом осознавала, что вокруг него — освобожденное государство. Странно мне было — кто бы мог подумать, что разгильдяй Авось совершит настоящий подвиг?

Белый джип вылетел из-за поворота. Поскольку хренов в живых не осталось, это могли быть только наши! И точно — подъехав, насколько это было возможно, джип остановился, оттуда выскочили Кондратий и Фома-который-не-тот.

— Э-эй, на бетономешалке! — крикнул Кондратий. — Жить вы там собрались, что ли?

— Мы в ловушке! — отвечала я. — Вот явится Фома!.. А что в городе?!.

— То же самое! Нелегкая от целого взвода отбивалась — он на нее и рухнул! Сидит сейчас, чистится! Кривая на автокране застряла! Ничего — там уже полно наших! Из всех щелей лезут! И все идут сюда! Ты приготовься, надежа-государь! Тебе речь держать!

— Какую речь? — не сразу сообразил Авось.

— К своему народу! Ты уж народишко-то не обижай! — в голосе Кондратия было какое-то загадочное глумление.

Увы, со своей ступеньки я не видела шоссе, ведущее от города, по всей его длине, а только тот кусочек, который от поворота. Если бы видела — по воздуху бы перенеслась в лес и там схоронилась.

Первыми выскочили, задрав хвосты, веселые телята. К счастью, до непроходимого кольца не добежали — а кинулись щипать на лугу первую травку.

— Куды!.. Я вас туды не гнал! — кинулся сбивать их в кучу бородатый дядька, надо полагать, Макар. — Иван! Помоги! Иван! Хворостину бери! Иван, справа заходи! В лес же уйдут! Иван! Слева забегай!

Иванов оказалось человек сорок — тех самых, родства не помнящих. Они принялись гоняться за телятами, перекликаясь пронзительно, а из-за поворота показалась толпа бедно одетого народа и, протянув вперед руки, устремилась к бетономешалке.

— Надежа-госуда-а-а-а-арь!!! Исполать! Раскудрить! Гой еси! Ныне и присно!..

— Егорушка! — завопила вдруг Федора. — Егорушка, здесь я!

И чуть было не кинулась прямо в блинное болото.

— Стой ты, дура! — удержал Ерема. — Сам явится! Все же испортишь!

И, став одной ногой на ступеньку, шепнул мне на ухо:

— Не идет Федора за Егора, а Федора идет — так Егор не берет…

— Государь-надежа-а-а-а!!! — вопили все эти воплощенные Иваны, Степаны, Федоты, Устиньи, Улиты, Ерошки, Яковы, Фетиньи, Акулины. Я узнала в толпе даже Прокопа и подивилась — где же он, предатель, болтался все эти дни? Напрасно Авось махал им рукой — они от радости совсем умом тронулись. Кондратий с Фомой-не-тем проехали на белом джипе чуть подальше и с интересом наблюдали за народным восторгом.

Вскорости прибыл и автокран с Кривой и Нелегкой, подрулил «мерс», из которого вышли растерянные, но пытающиеся сохранить лицо, Маша с Емелей.

Но государь никак не мог соединиться с верноподданными — мешало блинно-хреновое кольцо. Он только озирал их сверху, словно бы считал по головам.

— А Фома где?! — завопил вдруг Авось. — Фомы нет! Погодите, ребята, придет Фома — он все придумает!

И, приложив руки рупором ко рту принялся его звать. Я же руками показывала — мол, поддержите, мерзавцы, государя-надежу!

— Фо-ма! Фо-ма! — гремело над лугом и лесом. Пожалуй, что и до города долетало.

— Без Фомы уж и не знаю, как быть, — шепнул мне Авось и опять завопил как резаный. На особо пронзительном крике он закашлялся. Ерема, все еще висящий на ступеньке, похлопал его между лопаток, от чего Авось едва не сковырнулся наземь. И это все видели.

Тогда только наступило благословенное молчание.

Авось озирал с высоты свое притихшее воинство, а я осторожно толкнула Ерему локтем в бок и указала глазами на онемевшего оратора, а потом — и на остальных.

— Ждут Фому, чают — быть уму, — шепнул в ответ Ерема с трепетным уважением в голосе. Очевидно, и он, как Авось, надеялся, что явится некто, способный ответить на все вопросы и указать дальшейший путь.

— Идет, идет!..

Сколько восторга было в голосах! И некоторые даже поспешили назад, к повороту — навстречу Фоме. Как выяснилось, правильно сделали: он умаялся, и его пришлось вести к блиннл-хреновому кольцу под руки.

Когда Фома явился на видном месте, иные от неожиданности откровенно шарахнулись. И я тоже шарахнулась. А что еще непроизвольно сотворишь, увидев мелкого дедка в белой до пят рубахе и с подвязанной белым же платочком нижней челюстью? Покойник же, блин!

Поминать вслух блин я, конечно, не стала, иначе на меня бы он сверху и шлепнулся. Заклинание воплощения Авось еще не отменил и не собирался.

— Страшный Суд, что ли, настал? — прошамкал дедок, когда его от платка избавили. — Ну, простите, люди добрые, коли в чем перед кем согрешил!

И попытался преклонить колени.

Ему, конечно же, помешали.

— Да что ты, Фома?! — закричал Авось. — Опомнись! Ты нам всем сейчас очень нужен! Без тебя — никак!

— Ась?..

— Что нам теперь делать, Фома?! Придумай!

— Че-е-е —?..

Умный Фома, очевидно, никак не мог расстаться со старческим маразмом.

А ведь решить ему нужно было немало: как жить дальше, чем заполнить пустоту, оставшуюся после оккупантов, да и прежде всего — какими средствами убрать блинно-хреновое кольцо и соединить государя-надежу с его истосковавшимся воплощенным народом?

— Фома-а-а-а!!! — Авось орал уже на пределе голосовых связок. — Да опомнись же ты! На тебя вся надежда!

Дедок помотал головой.

— Обратно хочу, — жалостно попросился он. — Лежал себе на тихоньком погостике, спал… Нет же — из могилки вытряхнули, гонят куда-то… Так будет, что ли, Страшный Суд?..

Тут лишь я поняла окончательно, что имел в виду Кондратий. И посмотрела на воплощенную толпу с великим сомнением… Ведь половина — не жильцы на этом свете! Не возродятся они к нормальной жизни, зря мы их растормошили! Не заполнят пустоты!..

Ерема тем временем что-то горячо шептал на ухо Авосю. Тот слушал и кивал — наверно, запоминал умный совет в подробностях. Затем поднял руку, требуя внимания.

— Слушайте все! Во-первых, приказываю — проводить Фому на заслуженный отдых! Достаточно он потрудился на ниве русской словесности! Будем решать, как жить, сами! А во-вторых, значит… Пусть кто-нибудь поедет в поселок за лопатами, чтобы убрать эту грязь!

Собственно, Авось имел в виду или «мерс» Емели, или телегу, запряженную старой клячей, на которой только что подъехала замотанная в платки баба. Не на автокране же за лопатами!

— А кому ехать-то? — спросил удивленный голос, и тут же голпа загудела: — Я — не могу! Мне — телят пасти! Я — ногу натерла! Мы — увечные!.. А я испила бражки да и лишилась рубашки, куда мне голой?!? Улиту пошлите, Улиту! У нее лошадь! Селифан, Селифан! А я в городе или в деревне?!

— Улита едет — когда-то будет, — буркнул Емеля. — А Селифан с Богданом всяко отвертится, потому как тут ни город и ни село. Так что же, нам вечно тут сидеть?

— Вон ты за лопатами поезжай! — наугад тыкал пальцем Авось. — И вон ты! Я выйду отсюда и поведу вас на гору, к древнему храму! И каждый там займет свое место! И будем мы снова единым целым, единой речью, могучей и прекрасной!

— Почему — я? — возмутились в толпе. — Как лопатой махать — так я?! Вот он пусть махает! А чем я тебя хуже? Аль я хуже людей, что везде стоя пью?!?

— Ерошка! — признала бзнакомца Федора. — Ну, с ним мы построим светлое будущее…

— Да что же вы?! Всего-то щель прокопать, чтобы нам отсюда выйти!.. — государь-надежа чуть не плакал, но его и не слышали. В воплощенном народе разгоралась склока.

Кондратий смотрел из джипа на толпу нехорошим взглядом. И на роже читалось: ну, знал я, что выйдет какая-то ерунда, но такого — не ожидал… И просить его, чтобы смотался за лопатами, я не могла. Я вместе с Авосем эту кашу заварила — а он, кстати, все время мое варево расхлебывал… в том числе и укропное…

— И эти раздолбаи займут пустое место, оставшееся после блинов с хренами? — спросила я Авося. — Да чем они лучше? Те хоть были лаконичные!

Авось не смог ответить — из глаз текли слезы.

— Других-то пока нет, — ответил за него Ерема. — Уж с этими придется как-то разбираться. Заново их к делу приучать… если получится…

Я оглядела широкое, метров в пятнадцать, если не больше, кольцо. Блины, видно, изначально были какие-то тухлые, а хрен в кучах — и на вид гнилой. Аромат над кольцом стоял невозможный.

— Авось… — я похлопала по плечу государя-надежу. — Ты не кисни! Что-нибудь и без Фомы придумаем! Авось! Ну, Авось?.. Авось, прорвемся!..

Рига 2001

Content

Далия Трускиновская
Домовые
(сборник рассказов)

Вихри враждебные

Молчок

Предок

Пустоброд

Свист

Сумочный рассказ

У Пресноводья дуб зеленый…

Глава первая Тайный и чрезвычайный сплыв

Глава вторая Поцелуй мелиоратора

Глава третья Приятного пробужденьица!

Глава четвертая Главное — без паники

Глава пятая Сватовство

Глава шестая Переселенцы

Глава седьмая Дезертир

Глава восьмая Грабеж

Глава девятая Эмигранты

Эпилог

Халява

Челобитная

Авось, прорвемся!

Глава первая И один в поле…

Глава вторая В руках было, да меж пальцев проскочило

Глава третья Пришел незван — поди же негнан

Глава четвертая Пошло вкось да врозь — хоть брось

Глава пятая Голь на выдумки хитра

Глава шестая На словах и так, и сяк, а на деле — никак

Глава седьмая Искал обороны петух у вороны

Глава восьмая Худой жених сватается — умному путь кажет

Глава девятая И на старуху бывает проруха

Глава десятая Кто бьет, тому не больно

Глава одиннадцатая То было время, а ныне — пора

Глава двенадцатая Явились — не запылились!

Глава тринадцатая Полно браниться, не пора ли подраться?

Глава четырнадцатая Не верь своим очам — верь моим речам!

Глава пятнадцатая Пошло дело на лад — и сам делу не рад