Эмилия Прыткина

Темная сторона Солнца

Глава 1

АРЕВ[1]

На этот раз никаких шариков и поздравительных открыток. Никаких плюшевых зверей, гипсовых статуэток, чашек с дурацкими надписями, духов и купленной не по размеру одежды. Ничего из тех подарков, которые годами пылятся в шкафах и на антресолях, вызывая чувство стыда за их дарителей.

Ей всегда было сложно выбрасывать ненужные вещи. Еще сложнее смотреть на них и вспоминать людей, которые с интересом наблюдали за тем, как она шуршит оберточной бумагой, вызволяя из целлулоидного плена очередную Анну Павлову. Нет, она решительно не любила свой день рождения. Повторяющиеся из года в год тосты настолько предсказуемые и банальные, что ты успеваешь мысленно закончить фразу задолго до того, как человек произнесет: «От всей души желаю тебе…»

Дежурные улыбки: заразительные, как икота, и такие наигранные, что становится немного жаль тех несчастных, которые вынуждены весь вечер растягивать губы, стоит им встретиться взглядом с именинником. Нелепый, искусственно созданный праздник, которого нет в душе.

– Тебе нравится мой подарок, Анна?

– Да, очень, спасибо.

Она долго искала повод избежать этого бессмысленного мероприятия, пока не поняла, что повода не будет. Никогда не будет, потому что во все века люди отмечали и будут отмечать день, когда ребенка вытолкнули из его уютного мира, ознаменовав рождение новой жизни шлепком по мягкому месту. Анне казалось, что, спустя тридцать два года, она все еще чувствует этот шлепок. В каждом звонке. В каждом слове. В каждой улыбке. Словно кто-то незримый шлепал ее, приговаривая: «Живи, девочка, живи».

Накануне своего тридцатидвухлетия она почувствовала, что устала от этих бесконечных шлепков. Сослалась на неожиданную командировку, купила две бутылки вина, сыр, виноград, выключила мобильный телефон и как ни в чем не бывало села дорабатывать статью. Несколько раз звонил городской телефон. Звонок, пауза, щелчок автоответчика:

– Анна, поздравляю тебя. Позвони, когда появишься. Целую, Игорь.

– Анька, ты куда пропала? Перезвони мне. Поздравляю, желаю! Твоя Катька.

– Анна Кареновна, вас беспокоит Артур Седракович. От имени сотрудников газеты «Арарат» поздравляем вас с днем рождения. Наше предложение о сотрудничестве остается в силе. Перезвоните нам, когда сможете.

Она словно не слышала этих звонков и подняла трубку лишь единожды, услышав голос бывшего мужа:

– Ани, я знаю, что ты дома, возьми, пожалуйста, трубку!

Звонивший был из той породы людей, которым легче ответить, чем после объяснять причину отказа. Когда-то Анна называла его ласково Левушкой, отмечая явное сходство Левона Мансуровича Серопяна с одним из самых больших представителей семейства кошачьих. Сильный, красивый, благородный, целеустремленный – на первый взгляд, он производил впечатление человека, рядом с которым мечтает оказаться любая женщина. Спустя годы она поняла, что, кроме всего прочего, он обладает еще одной львиной повадкой – умением часами ходить вокруг жертвы, подкрадываясь все ближе и ближе, чтобы потом в мощном броске повалить ее на землю таранным ударом. Этот разговор не стал исключением. Сначала он уморил Анну разговорами ни о чем и, почувствовав в ее голосе расслабленность, перешел в наступление:

– Возвращайся ко мне.

Анна не сразу сообразила, что он имел в виду. Она полулежала на диване и придирчиво изучала развевающиеся на ветру тюлевые занавески, в складках которых жужжала оса.

– Возвращайся ко мне, – повторил он, так и не дождавшись ответа.

– Вылетела! – вскрикнула Анна, наблюдая за осой, которая наконец-то освободилась из своего плена и скрылась за окном.

– Куда вылетела? Кто вылетел?

– Оса. Она в занавесках запуталась, а теперь вылетела. Ты же знаешь, я их боюсь.

– Ты в своем репертуаре. – В голосе мужа послышались нотки недовольства. – Ты хоть слышала, что я тебе сказал?

– Да, вернее, нет. Мой ответ – нет. И хватит об этом.

– Подумай, пожалуйста. Мне кажется, что мы могли бы начать все сначала, если бы ты забыла то досадное недоразумение.

– Я уже забыла и не обижаюсь, просто настроение ни к черту. Извини, давай как-нибудь потом созвонимся.

– Хорошо, я перезвоню на днях. Поздравляю тебя!

– Спасибо.

Анна знала, что он перезвонит. Ровно через год и то исключительно потому, что она родилась в один день с его матерью. А может, и не позвонит, если «досадное недоразумение» наконец-то подарит ему долгожданного наследника.

В шесть часов вечера она выключила ноутбук, достала из холодильника тарелку с сырной нарезкой, виноград, вино, сервировала журнальный столик и устроилась поудобнее в кресле напротив, но вдруг, вспомнив что-то важное, улыбнулась, подошла к туалетному столику и достала из коробки инкрустированный бирюзой серебряный браслет. Анна защелкнула его на запястье и вернулась к столу.

Перед тем как откупорить первую бутылку, она позвонила единственным людям, чей голос ей важно было услышать в этот день.

– Вот я и родилась, папа, – сказала она тоном, в котором угадывалось скорее сожаление, чем радость.

– Поздравляю, доченька. Поздравляю, дорогая. Позвать маму?

Голос отца был приветлив и спокоен. Щемящее чувство любви сжало ее грудь и подкатилось к горлу тяжелым удушающим комом.

– Не надо, ты же знаешь, я не люблю этот день. И кажется, сейчас расплачусь, – всхлипнула она, чувствуя, как в уголках глаз дрожат слезы, готовые хлынуть по щекам, едва она услышит голос матери.

– Хорошо, доченька, созвонимся завтра. Счастья тебе, Аре… Анна-джан.

– Сегодня ты мог бы назвать меня моим настоящим именем. Тебе тоже счастья, пап. Поцелуй за меня маму, я заеду на днях.

Анна опустила трубку, откупорила бутылку вина и наполнила бокал: «С днем рождения, Анна! Чин-чин».

За окном шумел вечерний город. Пропитанный выхлопными газами, дышащий пылью и раскаленным асфальтом, вечно суетливый и куда-то спешащий, но от этого не менее притягательный и родной. Город, приютивший ее шестнадцать лет назад: вцепившийся в ее тело щупальцами улиц, проросший в самое сердце корнями деревьев, влившийся в душу Москва-рекой.

Лето в этом городе было совершенно не похожим на ереванское лето, которое начиналось в середине мая и до конца сентября накрывало раскинувшийся в горной котловине город раскаленной крышкой. Московское лето было другим. Не таким жарким и солнечным, все больше дождливым, душным и пыльным.

Но даже в это время года она предпочитала оставаться в городе, как будто боялась, что, уехав однажды, уже никогда не сможет вернуться обратно. Анна любовалась им, словно видела впервые. Всматривалась в каждый дом, каждую улочку, каждую витрину – до боли знакомую и родную. Она знала, что если выйти из подъезда и завернуть за угол дома с колоннами и лепниной, являющими собой торжество «сталинского ампира», то можно увидеть старого шашлычника Ованеса, который курит у входа в новое армянское кафе, тяжело дыша выпирающим из-под белого фартука, круглым как арбуз животом. А если пройти чуть дальше, то попадешь в продуктовый магазин, в котором продают самые вкусные в городе пирожки с вишней и капустой. А если отправиться в противоположную сторону, то через каких-то десять-пятнадцать минут можно выйти к аллее, сесть на лавочку и просидеть на ней целый день, наблюдая за тем, как, в зависимости от времени суток, соседние лавочки оккупируют то студенты, то мамы с детьми, то пенсионеры. Она могла сидеть там часами, всматриваясь в лица прохожих и делая заметки в своем блокноте. Вытянув руки вперед, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Раскаленный воздух обжег легкие и вырвался наружу резким, сухим кашлем. Анна затушила сигарету, достала из ящика комода старую тетрадь и перевернула первую страницу. Пожелтевшие от времени, взлохмаченные по краям листы мягко зашелестели под ее пальцами. Девятнадцатую страницу она перевернула с особой осторожностью, будто за ней крылось нечто неизведанное и пугающее. Посередине листа в клеточку была вклеена фотография, а ниже выведена подпись: «1992 год. 20 июля. Ереван».

Судя по нажиму ручки, которая в нескольких местах насквозь процарапала бумагу, человек, написавший это, испытывал приступ ярости или боли.

На фотографии были изображены две шестнадцатилетние девушки. Похожие друг на друга как две капли воды, они улыбались фотографу, прижимая к груди букеты белых роз. Анна провела пальцем по щеке одной из девушек и усмехнулась: «С днем рождения, Лусине».

Она хорошо помнила тот день. Шестнадцать лет. Первый день рождения с размахом: в одном из лучших ресторанов города Еревана, с музыкантами, трехэтажным праздничным тортом и толпой веселых родственников, которые съехались со всей Армении, чтобы поздравить внучек бабки Вардитер с шестнадцатилетием. Девушки в Армении взрослеют рано. Шестнадцать лет – идеальный возраст, чтобы показать людям прелестных в своей свежести красавиц, а заодно присмотреть им достойных женихов. Собственно, на это и рассчитывала Вардитер, когда уговаривала своего старшего сына Карена отметить день рождения так, чтобы он запомнился девочкам на всю жизнь.

Накануне Анна с матерью купили два одинаковых платья. Два черных платья с широкими атласными поясами и легкими, почти невесомыми юбками, которые спадали воздушными складками до середины икры. Анна старательно выбирала одежду, памятуя, что ее сестра не любит светлое, облегающее и блестящее. Она волновалась, но когда мать сказала ей, что Лусине уже выбрала это платье, успокоилась и одобрительно кивнула:

– Пусть будет это, хотя, если честно, оно какое-то взрослое.

– Так и вы уже не девочки, – улыбнулась Лилит и погладила дочь по голове. – Но если оно тебе не нравится – выбери для себя другое. В конце концов, кто сказал, что близнецы должны носить одинаковые платья?

– О нет, мама, пусть лучше будет это, – ответила Анна, с ужасом подумав, какую истерику закатит ее сестра, если выбранное ею платье понравится собравшимся больше, чем этот траурный наряд.

Празднество было назначено на шесть часов вечера, но родственники, приехавшие из самых отдаленных уголков Армении, оккупировали банкетный зал с раннего утра. Женщины пили кофе и гадали на гуще, мужчины, как это водится, обсуждали последние политические новости, разношерстная толпа детей носилась по залу, сметая все на своем пути. То и дело раздавался грохот или звон бьющейся посуды и истеричный женский визг: «Серо-о-о-о-оп! А ну иди сюда! Сядь рядом!» Голоса сливались в единый хор, проникая в самые отдаленные уголки ресторана и наполняя его атмосферой шумного семейного торжества. Организатор банкета – бабка Вардитер металась по кухне и наблюдала за тем, как ловкие поварята украшают праздничные блюда фигурками из овощей и фруктов. Ее черные как смоль зрачки хищно смотрели из-под кустистых, седеющих бровей, наводя страх не только на поварят, но и на шеф-повара, который то и дело интересовался, довольна ли Вардитер Вазгеновна сервировкой блюд и нет ли у нее каких-либо пожеланий? «Пока нет», – сухо отвечала Вардитер, но стоило кому-то из поварят вырезать фигурку недостаточно тщательно, как она подскакивала к нему, резко вырывала из рук нож и, бесцеремонно оттолкнув, ворчала:

– За что вам только деньги заплатили! Смотрите, как надо!

Старуха явно нервничала и, несмотря на активное участие в процессе подготовки, пристально следила за бархатной сумочкой, которую оставила на стуле вместе с расшитой серебряными нитками шалью. «Господи, помоги мне. Подай мне знак. Я сама не справлюсь. Они и так недолюбливают друг друга. Что, если я ошибусь?» – думала Вардитер, словно проникая взглядом сквозь черный бархат.

Тайные знаки преследовали старуху всю жизнь. И она повиновалась им, даже в тех случаях, когда ее личное мнение не совпадало с мнением Господа. Наблюдательный повар заметил, что стоит Вардитер посмотреть на сумку, как она начинает злиться на его подопечных. Желая хоть как-то разрядить напряженную обстановку, он похлопал ее по плечу:

– У вас, Вардитер Вазгеновна, наверно, в сумке драгоценности?

– А ты откуда знаешь, что у меня в сумке?! – вспылила Вардитер. – Проверял, да?

– Господь с вами, Вардитер Вазгеновна, разве я похож на человека, который проверяет чужие сумки? Просто вы так пристально за ней следите, словно чего-то опасаетесь. Не переживайте, люди у нас порядочные, ничего не пропадет.

– Я знаю, что не пропадет, я по другому поводу переживаю!

– По какому же? – с неподкупным интересом спросил повар, стараясь отвлечь внимание старухи от работы поварят.

Вардитер села на стул, подперла подбородок ладонью и посмотрела в окно. Увидев, что она отвлеклась, поварята как по сигналу бросились быстро-быстро вырезать фигурки и украшать ими блюда с салатами и мясными нарезками.

– Ну так что же вас тревожит? – Повар наклонился и участливо посмотрел ей в глаза.

– Все тебе знать надо! Ты лучше следи за своими работниками!

– Я и слежу. Не переживайте, Вардитер Вазгеновна. Мы самому президенту банкет организовывали, и все были довольны. И министру внутренних дел организовывали. Тот даже благодарность написал в книге. Хотите, покажу вам? – заискивая перед старухой, он незаметно махнул рукой своим помощникам: «Поторапливайтесь, я не могу ее весь вечер отвлекать!»

– Не хочу, какое мне дело до министра? У меня поважнее дела есть. Я жду знака от Бога.

Но Бог упорно молчал. Окинув повара оценивающим взглядом, Вардитер махнула рукой: «Э-э-э-эх», и решила обратиться за помощью к земному существу:

– Ладно, слушай меня. Вот представь, что у тебя есть подарок, который надо разделить между двумя девушками. Как ты его делить будешь?

– А что за подарок?

– Какая тебе разница? – разозлилась Вардитер. – Подарок себе и подарок. Допустим, что это украшение. Одно большое, а другое чуть поменьше. Как его делить?

– Сложная задача, – повар нахмурился и почесал затылок. – А зачем вы купили одно большое, а другое маленькое?

– Тьфу ты, дурак какой! Пошел вон! Пользы от тебя никакой. Пошел, пошел!

Но повар не спешил уходить. Его подопечные закончили сервировку блюд и приступили к нарезке фруктов. Пропустив мимо ушей оскорбления старухи, он расплылся в улыбке и прошептал:

– Зависит от характера девушек. Большой подарок отдал бы более достойной, а маленький – менее.

– Тьфу на тебя, тьфу! Не хочешь ли ты, дурак несчастный, сказать, что одна из моих внучек – недостойная девушка? – Вардитер подбоченилась и, сдвинув брови, посмотрела на своего собеседника таким устрашающим взглядом, что тому стало не по себе.

Повар понял, что ляпнул глупость и поспешил реабилитироваться:

– Ну что вы, Вардитер Вазгеновна, ваши внучки самые достойные девушки во всей Армении. Я хотел сказать, что может одна из них не слушалась бабушку: игрушки там разбрасывала, ела плохо, а другая во всем слушалась.

– И-и-и-щ, дурак ты все-таки! Какие игрушки в шестнадцать лет? Они что, по твоему мнению, полоумные?

– Ах, шестнадцать! Тогда… Тогда… Вы бы сказали, Вардитер Вазгеновна, что у вас в сумке. Глядишь, я бы дал дельный совет.

– Наклонись, – прошептала старуха и поманила пальцем. – Наклонись поближе.

Повар согнулся и уперся рукой в спинку стула, на котором сидела Вардитер. Горячее сухое дыхание ударило в гладковыбритую, холеную щеку, вызвав приятную щекотку в ухе.

– Тут вот какое дело. Это драгоценности, которые достались мне по наследству от моей матери, а я передала их матери девочек – моей покойной дочери. У меня есть браслет и колье. И, клянусь богом, я не знаю, как разделить этот подарок.

– Хм. Сложная задача. А нельзя было заказать еще один гарнитур? У вас же сын ювелир, Вардитер Вазгеновна. Его же весь город знает, говорят, руки золотые. Заказали бы еще один, а то ведь действительно непонятно, как делить?

– Э-э-э-эх, глупый ты человек все-таки. Моя мать из Карса бежала. Ничего с собой не взяла, а это сохранила. Да мой Карен сделает украшение в сто раз лучше, но будет ли в нем душа того доброго человека, который сделал его для моей матери и которого убили проклятые турки? Будет ли на нем пыль тех дорог, по которым шли мои родители, оплакивая свою участь? Будет ли боль моей матери и меня? Будет ли в нем смех моей несчастной дочери, которая так мечтала надеть его на свою свадьбу? Нет, не будет. Будет новое украшение, новая жизнь и новая память. Другая память, но не эта. Понимаешь меня?

Повар молча кивнул. Впервые за вечер он проникся глубокой симпатией к ворчливой старухе, в ссохшейся груди которой пульсировало разрываемое болью сердце. Ему даже стало стыдно, что он изображал заинтересованность и отвлекал ее, а еще что пересолил и переперчил лахмаджо,[2] что скинул часть своей работы на поварят, и за половину туши, которую спрятал в холодильнике, чтобы унести домой. Он вдруг вспомнил все свои мелкие прегрешения, и ему стало невыносимо стыдно и горько. Сжигаемый изнутри, он не нашел иного выхода, как обрушить свой гнев на поваренка, который лениво резал лук.

– Асатур! Ты так медленно будешь у себя на свадьбе лук резать! А ну соберись, а не то выгоню! – рявкнул он и погладил старуху по плечу. – Я вас понимаю, Вардитер Вазгеновна. Знаете, что я думаю. Отдайте колье Лусине. Я слышал, что у нее не очень легкий характер. Пусть большая часть подарка достанется ей.

– Пусть будет так, – Вардитер улыбнулась, обнажив ряд белых, не по возрасту крепких зубов. – Нравится мне твой ответ. Очень нравится. Пойду-ка я, пожалуй.

Возле двери она остановилась и пригрозила пальцем:

– И смотри мне, если твои оболтусы сделают что-то не так, клянусь могилой мужа, я сама оторву им руки.

Шурша подолом длинной юбки, старуха удалилась.

В шесть часов началась торжественная церемония. Две сестры-близняшки Арев и Лусине сидели во главе стола, приветливо улыбаясь гостям и смущенно опуская глаза, когда поднимали тосты за их будущее и желали им удачного замужества и выводок здоровых детей. По левую сторону расположились приемные родители Арев – Карен со своей женой Лилит, по правую – родители Лусине – сестра Карена Гоар с мужем Артуром и сыном Гором. Звучали веселые тосты за здравие и благополучие сестер вперемешку с грустными – за упокой души их родной матери. Гости с легкостью перескакивали с одной темы на другую, периодически изображая то беспечное веселье, то безграничную скорбь.

На этот раз родственники были особо щедры на подарки. Постельное белье, расшитые бисером ночные рубашки, шелковые покрывала ручной работы, наборы посуды и кухонная утварь, золотые и серебряные украшения, хрустальные бокалы и графины – вещи, которые традиционно дарят юным армянским девушкам, чтобы те откладывали их в качестве приданого. Последней на очереди была Вардитер. Под шквал аплодисментов и восхищенное аханье она извлекла из сумки серебряный гарнитур – инкрустированные бирюзой колье и браслет.

– Дай мне свою руку, Арев-джан. – Эти слова Вардитер произнесла так торжественно, что даже галдевшие без умолку дети замолчали как по команде.

Арев протянула руку. Литой браслет щелкнул на ее руке и тяжело сполз к косточке на запястье. Лусине улыбнулась, поправляя на шее колье, но Арев не могла не заметить, как на долю секунды по ее лицу скользнула язвительная ухмылка.

Вечер плавно перетекал в ночь, музыканты лениво наигрывали незамысловатые мотивы, а веселые гости и не думали расходиться. Устав от шума, Арев вышла на веранду и села на мягкий диван. Следом за ней вышла сестра.

– Я уже устала от этого балагана, – шумно выдохнув, Лусине плюхнулась рядом, сняла с шеи колье и опустила его на ладонь. – Легкое. А в детстве казалось таким тяжелым. Зачем она отдала украшения нам?

– Потому что это фамильные драгоценности.

– А-а-а, точно. А почему мне колье, а тебе браслет?

– Спроси у нее, – ответила Арев.

Присутствие сестры пугало ее. Она знала – Лусине не упустит случая уколоть ее побольнее, щедро сдобрив язвительными замечаниями даже самый невинный разговор.

– Жарко сегодня. – Лусине закинула ногу на ногу и приподняла подол платья, обнажив круглую коленку, которая в сумерках показалась ослепительно белой. – Я слышала, тебе наняли репетитора, чтобы подготовил к поступлению в университет?

– Наняли.

– Значит, и мне скоро наймут. Не могу же я отстать от своей сестры? Ты куришь?

– Нет.

– Ах, извини, дурацкий вопрос. Ты ведь у нас правильная. А я пробовала пару раз. Ничего так.

Арев промолчала. Лусине тем временем разложила колье на ноге и провела указательным пальцем по камням.

– Ну и с чем мне носить эту бабушкину радость? Покажи-ка браслет.

– На.

– Еще радостнее, а впрочем, он подойдет к моим джинсам. Давай меняться.

– Давай, – равнодушно ответила Арев, нащупывая застежку.

– Хорошая девочка, послушная, – усмехнулась Лусине.

Арев посмотрела на сестру. Та сидела расправив плечи, такая гордая, такая красивая и сильная, что ей вдруг стало невыносимо обидно за свою слабость и безотказность. «Не отдам! Хоть раз в жизни проявлю характер!» – подумала она и посмотрела на сестру в упор:

– Я передумала. Это мой браслет.

– Да ладно тебе. Жалко, что ли? Ты ведь все равно не будешь его носить. Твой папочка сделает тебе кучу золотых браслетов. Или, может, он дорог тебе как память о нашей матери?

– Дело не в этом. Я не могу всю жизнь отдавать тебе то, что ты хочешь. Пора прекратить это.

– Я так и думала, – хмыкнула Лусине и придвинулась к ней вплотную. – Лучше отдай по-хорошему. Ты же знаешь, что я сильнее. Могу и ударить. Мало я тебя в детстве била?

– Не отдам.

– Значит, я сама его сниму. – Лусине схватила ее за руку и дернула на себя.

– Отпусти! – крикнула Арев и неожиданно влепила сестре пощечину.

Лусине не ожидала такого поворота событий. Она отшатнулась, приложила руку к покрасневшей щеке и с ужасом посмотрела на сестру. Правда, спустя пару секунд самообладание вернулось к ней – она бросилась на свою жертву и повалила ее на пол.

– Отдай, гадина, как же я тебя ненавижу, отдай! – зашипела она, раздирая ногтями лицо, шею и обнаженные плечи сестры.

Арев закричала. Сопротивляясь из последних сил, она звала на помощь, но звуки музыки и громкий грудной голос певицы заглушали ее отчаянные крики. Арев каталась по полу, пыталась лягнуть сестру ногой, плевалась и отбивалась одной рукой, прикрывая второй лицо и шею.

Но Лусине была сильнее. Она оседлала Арев, прижала коленкой одну руку и стала сдирать с другой браслет. Застежка не поддавалась. Обезумев от злости, Лусо схватила ее за волосы и со всей силы ударила головой о кафельный пол. Последнее, что Арев увидела, прежде чем потерять сознание, искаженное в приступе ярости лицо сестры, которая сжимала ее запястье, пытаясь расстегнуть застежку браслета.

– Я тебя ненавижу! – услышала она и провалилась в темноту.

Догоревшая до фильтра сигарета обожгла пальцы, Анна сморщилась, затушила ее и закрыла тетрадь. Призраки прошлого, дремавшие на листах старой тетради, медленно воскресали и расползались по серым углам комнаты. Анна спрятала тетрадь в ящик комода и пошла в ванную. Посмотрев в зеркало, она увидела привычный тоненький белый шрам под глазом и еще один – идущий через левую щеку от скулы к подбородку. Это был прощальный подарок сестры на последний день рождения, который они отмечали вместе.

«Интересно, есть ли у нее морщины?» – подумала она, проведя указательным пальцем по едва заметным «гусиным лапкам» в уголках глаз. Глядя на себя в зеркало, Анна пыталась представить, как теперь выглядит Лусине, некогда похожая на нее, как две капли воды. Выщипывает ли она брови? Какого цвета у нее помада? Пользуется ли румянами? Какая у нее прическа? Вспоминает ли свою сестру? Все так же ненавидит?

Резкий звонок телефона прервал ее размышления. Что-то подсказывало ей, что не стоит поднимать трубку. «А вдруг этот папа?» – подумала она и подошла к журнальному столику.

– Алло!

В трубке послышались шипение, обрывки фраз и короткие гудки. Анна пожала плечами и налила себе еще вина. Через несколько секунд телефон зазвонил снова.

– Алло?

– Здравствуй, Арев.

Она сразу узнала голос. Все тот же – холодный, требовательный и резкий. Такой же, как шестнадцать лет назад.

– Здравствуй, Лусине… – запинаясь, ответила она и плавно сползла на пол.

Призраки прошлого стали медленно выползать из углов, сжимаясь вокруг нее плотным кольцом. В какой-то момент она снова почувствовала себя беспомощно лежащей на полу с окровавленным лицом. «Я дома, все хорошо, все в прошлом», – мелькнуло у нее в голове. Анна встала и нащупала на стене выключатель. Комната залилась ярким светом.

– Отмечаешь день рождения? – В трубке послышался тяжелый грудной кашель.

– Да, а ты?

– Я тоже отмечаю, если можно так сказать.

Кашель усилился.

– Ты больна?

– Есть немножко. А ты как всегда здорова и счастлива, дорогая сестричка?

Последняя фраза была сказана таким тоном, что даже сквозь тысячи километров Анна почувствовала силу безграничной ненависти, вложенную в эти слова.

– Чего ты хочешь?

– У меня для тебя две новости.

В трубке снова послышался тяжелый, надрывистый кашель.

– Новость первая – сегодня я умру.

– Нет, ты не больна, ты, видимо, пьяна?

– Нет, что ты, курю все так же, но с выпивкой завязала. Нельзя. Хотя какая теперь разница? Скажи мне, Арев, какая мне теперь разница?

– Никакой, – машинально ответила Анна.

– Вот и я думаю – никакой. Ну да ладно, я действительно умираю. Ты конечно же не в курсе, но у меня опухоль мозга.

– Ты все-таки пьяна. Если бы ты была больна, мы бы знали об этом. По крайней мере, мой отец.

– Ну вот, теперь знаете.

– Я тебе не верю.

– Это уже неважно, совершенно неважно. Слушай…

И снова на другом конце провода послышался кашель вперемешку со смехом.

– Все, что ты сейчас скажешь, я знаю наперед, поэтому просто молчи и слушай.

– Хорошо.

– Вот и славно. Ты помнишь, как умерла наша мать?

– Да, конечно, она погибла в автокатастрофе вместе с отцом спустя месяц после нашего рождения.

– Точно, и после этого наша мудрая бабушка Вардитер решила отдать тебя старшему сыну Карену, а меня – его сестре Гоар. Так ведь?

– Да.

– А ты никогда не думала, почему мы ходили только на одну могилу – матери?

– Я думала. Папа сказал, что нашего родного отца увезли в Арташат его родственники. А поскольку они изначально были против его брака с нашей матерью, то всякая связь с ними прервалась.

– О да, конечно, для тебя она прервалась. Зачем тебе было искать своего настоящего отца, когда под боком был такой богатый и добрый дядя Карен?

– Он мне не дядя, а отец!

– Да-да, отец. И тем не менее наш настоящий отец жив. Ну, по крайней мере, в той ужасной катастрофе он не погиб. Да и матери нашей не было в голубенькой машинке с большими фарами. Она выбросилась из окна роддома спустя пару часов после нашего рождения.

Пальцы Анны непроизвольно сжались, бокал лопнул под натиском и впился в ладонь мелкой, острой крошкой. По серебряному браслету потекли тонкие струйки крови. Но она не заметила этого, не почувствовала боли. Боль, во сто крат сильнее физической, обожгла ее изнутри, пульсируя во вздувшейся на виске жилке.

– Ты врешь, врешь! Все это порождение твоего больного сознания. Ты всю жизнь врала, злобная лгунья! – крикнула она.

– Да-да, я злобная, но не лгунья. Послушай, у меня мало времени. Сегодня я умру, а нашей бабушке придется оплатить этот чертов телефонный счет.

– Я могу перезвонить тебе, если ты, конечно, хочешь.

– Нет, не хочу. Мы не общались шестнадцать лет и не общались бы еще столько, если бы я была здорова.

– Ты сама не желала общаться со мной.

– Да, это так. Нам не о чем говорить, Арев. Разве что о нашем отце. О чудовище, которое породило себе подобных и уничтожило нашу мать. Хочешь найти его?

– Нет.

– Узнаю нашу маленькую трусишку Арев, – усмехнулась Лусине. – Все так же боишься всего на свете?

– Ничего я не боюсь. Просто не хочу никого искать. Мне это не нужно.

– Ну как хочешь. Упрашивать я тебя не буду, но на всякий случай оставлю-ка я тебе свой дневник. В нем есть кое-что интересное. О нашем отце в том числе. Я хотела написать книгу о своей никчемной жизни в блокадной Армении, но теперь уже вряд ли напишу. Я спрячу тетрадь в комнате нашей матери – на верхней полке за книгами на тот случай, если ты приедешь на мои похороны. Прощай, Арев, прощай! – простонала Лусине, и Анне показалось, что, произнеся последнюю фразу, сестра заплакала.

– Погоди! – крикнула Анна. – Не бросай трубку!

– Поздно… – вздохнула Лусине. – Поздно что-либо менять. Прощай, Арев. Если ты приедешь, остерегайся Сергея. Наверняка ты окажешься в его вкусе. Арев, прос…

– Какого Сергея? Алло, Лусо, ты меня слышишь?

В трубке послышались короткие гудки.

Анна опустила руку и на мгновение оцепенела, не в силах пошевелить даже пальцем. Боль достигла своего пика. Чувствуя, как в ее тело словно впиваются тысячи мелких игл, она съежилась, прижала колени к подбородку и завыла тонко и протяжно, как воет раненый зверь, чья рана глубока и мучительно болезненна, но не настолько смертельна, чтобы убить его сразу. Перед внутренним взором один за другим проносились фрагменты ее прошлой жизни. Могила матери, искаженное в приступе ярости лицо Лусине, папа – всегда добрый и улыбчивый, снова лицо Лусине, мама – самая любимая, самая ласковая и нежная, ворчливая бабушка Вардитер, вечно сопливый Гор, снова Лусине. Внезапно она почувствовала на губах солоноватый привкус. Анна посмотрела на руки и увидела кровь. Медленно, слегка пошатываясь, она побрела в ванную, открыла дверь и вскрикнула. В зеркале над раковиной отразилась женщина с окровавленным лицом.

Глава 2

ЛУСИНЕ[3]

Она не ждала гостей и почти не огорчилась, когда все ее друзья и знакомые ограничились виртуальными открытками и короткими поздравлениями по телефону. В этот день пожелания звучали более чем нелепо. Что можно пожелать умирающей тридцатидвухлетней женщине? Здоровья, которого у нее никогда уже не будет? Детей, которые не родятся? Мужа? Богатства? Долголетия? Счастья? Или, может быть, легкой и быстрой смерти, которая избавит ее от бесконечной боли, а окружающих – от стыда. Того самого горького и мучительного в мире стыда, который испытывают те, кто даже при большом желании не в силах облегчить страдания умирающего.

Она представляла, как они кругами ходят вокруг телефона и думают: «Надо бы позвонить Лусине, у нее ведь день рождения. Что же ей такого пожелать?» Слышала их голоса и думала, какое невероятное облегчение они испытывают, опустив трубку и выдохнув: «У-ф-ф, поздравили, теперь можно заниматься своими делами».

– Мы, может, заскочим вечером, хотя тебе ведь лучше отдохнуть?

– Да, мне лучше отдохнуть, встретимся на днях.

Да что там друзья, если даже женщина, которую она называла матерью, позвонила только под вечер и, путаясь в нелепых оправданиях, стала извиняться за столь поздний звонок:

– У Артура сломалась машина, а ты сама знаешь, что без машины из нашей деревни не выберешься, – запинаясь, лепетала Гоар.

Судя по интонации ложь давалась ей с трудом. Лусине представила себе болезненную, вечно испуганную женщину, которая за всю свою жизнь не приняла ни одного самостоятельного решения, и усмехнулась:

– Не извиняйся, Гоар, я все понимаю. Это ведь он решил, что не стоит ехать.

– Когда-то ты называла меня матерью… – В трубке послышалось судорожное всхлипывание.

– Не плачь, я не злюсь на тебя. Передай привет Гору. И ему передай, чего уж там.

– Я скоро приеду, вот только машину починим и приеду.

– Конечно. Я буду ждать тебя.

Она знала, что Гоар не приедет, разве что на похороны, но не винила ее ни в чем. Ни ее, ни всех тех, кто в этот день отвернулся от нее, сославшись на занятость и личные проблемы. В какой-то мере она была благодарна людям, что они не стали навязывать свое общество и устраивать веселье там, где его не может быть по определению. Праздник нужен живым и здоровым, а умирающим – покой и уединение.

В этом мире существовал только один человек, которого она хотела видеть в свой последний день. А что этот день будет последним, Лусине не сомневалась ни на йоту. Накануне ей приснилась мать. Она шла по парковой аллее в своем любимом платье цвета лепестков яблони. Том самом платье, которое висело в шкафу среди прочих ее вещей, бережно хранимых бабкой Вардитер. Злополучном платье, которое скрывало ее округлившийся живот до того момента, когда скрывать уже стало бесполезно. Порой Вардитер украдкой доставала платье из шкафа и орошала слезами, уткнувшись в расшитый бисером и пайетками подол.

Мать плыла в нескольких сантиметрах от земли, едва касаясь асфальта подошвами босоножек с тонкими кремовыми перепонками. Легкая, как пушинка, готовая улететь вслед за ветром. Лусине задержала дыхание, боясь спугнуть ту, которая частенько посещала ее бабушку, но впервые за тридцать два года пришла к ней.

– Какая же ты красивая… – восхищенно прошептала Лусине, когда мать приблизилась к ней вплотную и провела рукой по щеке дочери. – Господи, ты еще красивее, чем на фотографии.

От руки матери исходила приятная прохлада, которую дарит дышащей зноем Араратской долине налетевший с гор зепюр.[4]

– Ты так выросла, – улыбнулась мать, взяла дочь под руку и повела ее в глубь аллеи.

Лусине покорно шла за ней, чувствуя, как с каждым шагом исчезает боль, которую она испытывала последние несколько месяцев, уступая место новому, неведомому доселе ощущению покоя и радости. В какой-то момент она почувствовала, что ее походка тоже стала легкой и невесомой. Опустив глаза, она увидела, что парит над серым асфальтом. Лусине вцепилась в плечо матери, словно боялась, что та исчезнет и она снова вернется в свой мучительный морок.

– Я искала отца.

– Знаю. Я все знаю.

– Кто он?

– Это уже не важно, главное, что теперь мы будем вместе. – Мать поцеловала ее в лоб и стала растворяться на глазах, превращаясь в белоснежное облако.

– Нет, не уходи! Я падаю, падаю!.. – крикнула Лусине и грохнулась оземь.

Лусине проснулась и долго лежала в постели с закрытыми глазами, пока образ матери не исчез окончательно.

– Знаешь, наверно, я скоро умру, – сказала она за завтраком, наблюдая за тем, как бабка Вардитер помешивает булькающую в кастрюле глазурь для торта.

– И-и-и-щ, сртис матах,[5] не говори так. Ты поправишься, обязательно поправишься.

Вардитер отвернулась к кухонной мойке и открыла кран с водой на полную мощь. Струя воды с силой ударила в дно раковины и разлетелась по сторонам фонтаном холодных брызг. Бабушка вытерла лицо краем передника и проворчала:

– То слабый напор, то сильный, все лицо забрызгала.

Она стояла к внучке спиной. Лусине наблюдала за ее вздрагивающими плечами: так и есть, бабушка плачет.

– Я посижу в гостиной, – вздохнула она, чувствуя, как утренняя слабость постепенно переходит в тяжелое измождение.

– Иди, сртис матах, иди, я пока торт приготовлю.

Лусине просидела на диване почти весь день, вздрагивая каждый раз, когда звонил телефон, и разочарованно опуская трубку, услышав голос очередной приятельницы. «Нет, он мне не позвонит. Зачем я ему? Зачем? Хотя так даже лучше, мне нечего ему сказать. Пусть не звонит».

В пять часов вечера раздался звонок в дверь. «Видимо, соседка», – подумала Лусине и прикрыла дверь в гостиную. Ей не хотелось общаться с соседями, чьи полные сострадания взгляды заставляли ее вновь и вновь ощущать тягостную бесцельность своего существования. В коридоре послышался мужской голос и шелест оберточной бумаги. Дверь распахнулась, и она увидела на пороге того, кого ждала весь день.

– Вот, видишь, а ты говорила, что гостей не будет. Смотри, гость к тебе пришел. Проходи, проходи, балам-джан, садись, – засуетилась старуха. – Я сейчас кофе сварю, а вы пока поговорите.

– Спасибо, бабушка, – улыбнулся гость.

Вардитер подмигнула Лусине и скрылась за дверью. Гость все еще стоял возле двери с букетом роз и маленькой коробочкой в золотой упаковке.

– Здравствуй, Лусо.

– Здравствуй, – ответила она и опустила глаза, горько пожалев о том, что поленилась накрасить хотя бы губы.

За последние полгода она сильно изменилась. Некогда красивое лицо с высокими скулами и нежной кожей ссохлось, и теперь скулы болезненно выпирали, накидывая десяток лишних лет. Едва заметные тени под глазами, ранее придававшие взгляду глубину и таинственность, легли синюшно-желтыми полукружьями. Даже губы, когда-то пухлые и яркие, скорбно опустили уголки, сузились и выцвели. От прежней Лусине не осталось практически ничего. Она подняла глаза и в упор посмотрела на гостя, пытаясь уловить момент, когда по его лицу скользнет тень жалости с примесью легкого отвращения. Лусине знала, что рано или поздно она это увидит. Хотя на долю секунды, но обязательно появится на его лице это выражение, как появлялось на лицах тех, кто навещал ее последние полгода.

Но гость стоял и смотрел на нее так же, как и много лет назад. Спокойно. Ясно. Нежно.

– Страшно? – усмехнулась она, поправляя косынку, которая скрывала то, что осталось от густой черной гривы, – коротко стриженные, истонченные волосы.

– Не говори глупостей, ты все такая же красивая, – спокойно ответил гость. Он положил на стол розы и протянул ей коробочку: – Это тебе, с днем рождения.

– Что это?

– Посмотри.

Лусине развернула упаковку и увидела продолговатый бархатный футляр.

Она открыла его. Утопая в белом атласе, лежал золотой браслет, инкрустированный кроваво-красными рубинами и изумрудами.

– Как красиво, – восхищенно прошептала она. – Зачем ты купил такой дорогой подарок? Я ведь все равно скоро умру.

– Ты не умрешь.

– Умру. Даже не успею поносить такую красоту. Тебе не стоило тратить деньги. Зачем?

– Затем. Чтобы сделать тебе приятно.

– Мне очень приятно. – Лусине обняла его и уткнулась носом в белую майку. – Спасибо тебе.

– С днем рождения, любимая, – прошептал гость, ласково поглаживая ее по волосам.

– Любимая, любимая… Почему же ты бросил свою любимую?

– Прости меня, прости, Лусо. Если бы ты знала, как я перед тобой виноват…

– Я знаю, знаю. – Она вдруг резко оттолкнула его и прохрипела: – Уходи.

– Лусо, сейчас не время вспоминать старые обиды.

– Не время?

Она положила браслет в футляр и швырнула его своему обидчику:

– Конечно, не время! Сейчас мне надо подумать о душе и простить всех своих врагов. Ты ведь за этим пришел? Ну же, признайся, ты ведь пришел за прощением? Как ты будешь жить, если завтра я сдохну, не простив тебя? Давай, не стесняйся, начинай оправдываться. Я готова тебя выслушать, – облокотившись о спинку дивана, Лусине надменно смотрела на гостя. – Ну-у-у, я тебя слушаю.

– Я был прав, когда сказал, что ты совсем не изменилась. Но если ты согласишься простить меня и принять мою помощь, то я…

– Нет, не соглашусь! Уходи, Сергей. Уходи же. Я измучена болезнью, не добивай меня хоть ты. Я не могу простить тебя. Не могу.

«Господи, Господи, что я делаю, что? Я ведь простила его, почему же мне так сложно признаться в этом?» – подумала Лусине, наблюдая за тем, как он заворачивает в золотую упаковочную бумагу упавший на пол подарок.

– Ты точно хочешь, чтобы я ушел?

– Да, да, да!

Возле двери Сергей задержался, словно надеясь, что она передумает и попросит его остаться.

Лусине закрыла глаза и зажала уши руками. Она не хотела слышать, как хлопнет за ним дверь, как он идет вниз по лестнице, садится в машину и заводит мотор. Ей стало больно, нестерпимо больно, как бывает после встречи с людьми, которых мы любим и ненавидим одновременно. Сосчитав сто ударов бешено колотящегося сердца, она открыла глаза и увидела на кресле коробочку. Лусине извлекла из футляра браслет и защелкнула его на худом запястье. Рассматривая заключенные в тоненькие золотые лапки камни, она вдруг вспомнила давно минувшее… Изящную руку сестры с выпирающей косточкой, покрытую легким пушком, ее запястье, на котором шестнадцать лет назад был другой браслет… Словно безумная Лусине схватила телефон и торопливо набрала московский номер сестры.

Когда Вардитер появилась на пороге, держа в руках поднос с тремя чашками дымящегося кофе и праздничным тортом, Лусине сидела на диване и, поджав колени к подбородку, раскачивалась из стороны в сторону. Рядом валялась трубка телефона.

– А где твой гость, ушел уже? – Вардитер оглянулась по сторонам и обиженно покачала головой: – Даже кофе не попил. Почему так быстро ушел?

– Он спешил по делам.

– Ну ничего, может, еще кто в гости заглянет, – вздохнула бабушка, разрезая праздничный торт. – А с кем же ты только что разговаривала?

– С сестрой, я поздравила ее с днем рождения.

– С нашей Арев? О, господи! И как она? Что у нее нового?

– Все хорошо, передавала тебе привет.

– Не сказала, собирается ли в Ереван? Могла бы разок приехать за столько лет, – укоризненно заметила Вардитер.

– Нет, не собирается пока. Не надо больше о ней, ладно?

– Ладно.

Старуха из последних сил старалась сохранять спокойствие, но дрожащие руки и опущенные в пол глаза выдавали ее волнение. Стремительный уход гостя обеспокоил ее, а осунувшееся еще больше лицо внучки говорило о том, что между ней и гостем, а может быть, и сестрой произошел какой-то неприятный разговор.

– Ешь, сртис матах, ешь, – сказала она, протягивая внучке тарелку с кусочком торта.

– Я попозже съем, пока не хочу. Погадаешь мне на кофе?

– И-и-и-щ, что за глупости ты говоришь, какая из меня гадалка?

– Не прибедняйся, ты ведь всем гадаешь. Ну же, погадай.

– Ну ладно, давай. – Старуха нехотя взяла чашку и повертела ее в скрюченных узловатых пальцах. – Хм.

– И что там? – подстрекаемая любопытством, Лусине заглянула в чашку.

– Все хорошо. Я же тебе говорила, что ты поправишься. Вот смотри сама. Видишь, длинная дорога в гору. Тяжелая дорога, извилистая. Кругом камни – препятствия. И тяжелые облака – болезни. И ты идешь по этой дороге. Видишь себя? – Старуха подвинулась ближе и ткнула пальцем в сгусток кофейной гущи, напоминающий женский силуэт.

– Вижу что-то, – ответила Лусине, прищурившись.

– Ну вот, ты уже почти поднялась в гору, а на горе стоит женщина. Видишь женщину в белом? Это доктор, который тебя лечит. А над женщиной чистое небо без единого облачка. Это значит, что она тебя вылечит и небо над нашим домом станет безоблачным. Не веришь – сама посмотри. Я тебе врать не стану, сртис матах.

– Верю, я вижу эту женщину. Только это не доктор, это мама стоит у небесных ворот и ждет меня. Она сегодня приходила ко мне.

Вардитер вздрогнула и разжала пальцы. Чашка ударилась о край стола и, издав щелчок, раскололась пополам.

– Это была не твоя мать, что, я родную дочь не узнала бы? – дрогнувшим голосом сказала Вардитер, стряхивая с юбки кофейную гущу. – Говорю тебе, это доктор. Вот увидишь, все сбудется, как я сказала. Ты пока отдохни, а я отнесу соседям несколько кусочков торта, пусть съедят за твое здоровье. – Вардитер отрезала от торта почти половину и повязала голову платком. – Смотри мне, не смей курить на балконе, – пригрозила старуха.

– Не буду.

– Знаю я тебя, все равно будешь, только не высовывайся, а то соседи увидят, потом позора не оберусь. Лучше уж на кухне кури, – проворчала Вардитер и с оханьем: «Эх, ашхар-ашхар»,[6] удалилась.

После ее ухода Лусине достала из ящика стола ручку, тетрадь в синей обложке, пошла на кухню и закурила сигарету. В последнее время курение не доставляло ей никакого удовольствия, вызывая головокружение и тошноту. Но многолетняя привычка была сильнее больного организма. Лусине жадно затянулась и взяла в руки шариковую ручку.

20 июня 2008 года

Здравствуй, моя дорогая Арев (зачеркнуто). Ну, привет, сестричка (зачеркнуто). Никогда не думала, что буду писать тебе письма… (зачеркнуто).

К черту приветствия. Я плохо соображаю и не знаю, как начать письмо человеку, с которым я не общалась шестнадцать лет. Шестнадцать лет, Арев, представляешь? За это время мы могли родить детей, вырастить их, выйти замуж и развестись. Мы могли тысячу раз обсудить наши проблемы, могли помириться или поссориться окончательно, мы могли многое…

Но не сделали. Ни черта мы не сделали и теперь уже никогда не сделаем, по крайней мере я.

Я умираю в неведении и страхе, оставляя робкую надежду на то, что ты приедешь в Ереван, прочитаешь мой дневник и захочешь найти нашего отца. Может быть, ты даже напишешь книгу, которую я так и не написала. Напиши, Арев. Мне кажется, что у тебя получится. Хотя о чем это я? Вряд ли ты приедешь. Почем мне знать, что ты чувствуешь спустя шестнадцать лет?

Последние три месяца я просила Господа послать прощение, и мне показалось, что я его получила. Я позвонила тебе, Арев, чтобы сказать, как сильно я сожалею, что причинила тебе столько боли и страданий. Позвонила, чтобы рассказать тебе правду о наших родителях, попросить продолжить поиски нашего отца. Я верила в то, что произнесу: «Прости меня, Арев», клянусь тебе, верила все то время, пока из трубки телефона доносились длинные гудки ожидания. А потом я услышала твой голос, и вся ненависть, которую я, как мне казалось, усмирила, вспыхнула во мне с новой силой. Мне снова захотелось ударить тебя, сделать тебе больно, очень больно. Так больно, как было мне все эти годы. Почему, Арев? Почему должна умереть именно я? Разве мало страданий выпало на мою долю? Разве Господу этого всего было мало?

Ты спросишь меня, в чем провинилась передо мной, но я не смогу ответить. Умом я понимаю, что ты не виновата, что тебя отдали Карену и Лилит. Разве ты виновата, что мой приемный отец оказался жалким, никчемным дармоедом? Что я провела молодость в нечеловеческих условиях, в то время как ты наслаждалась жизнью, не зная забот. Ты ни в чем не виновата, Арев. И я это понимаю. Я все понимаю, но сердце сильнее моего разума. Мое сожженное ненавистью, измученное сердце сильнее доводов рассудка. Даже сейчас, когда пишу эти строки, я ловлю себя на мысли, что все еще ненавижу тебя. И себя заодно.

Ты помнишь, Арев, на пятилетие нам подарили красные платья с бантами на спине и пышными воланами? Я сохранила это платье. Оно все так же висит у меня в шкафу, как напоминание о том дне, когда я впервые почувствовала зависть. Детскую зависть, которая с годами переросла в ненависть. Ты удивишься, чему тут можно завидовать, ведь платья подарили обеим? Да, Арев, обеим, но их подарил твой отец. Твой, понимаешь? Тебе, потому что любил, а мне – из жалости. Только прошу тебя, не говори, что это не так. Он все время помогал моим родителям, чтобы я не чувствовала себя ущербной, помогал из жалости к маленькой девочке, чей отец не в состоянии заработать денег даже на хлеб, что уж говорить о нарядных платьях. Я слышала, как бабка Вардитер однажды сказала, что лучше бы отдала меня тоже Карену. Я запомнила. Это только кажется, что дети ничего не помнят. Я все помню, Арев, абсолютно все. Всю свою жизнь я чувствовала себя бездомной собакой, которая сидит на вокзале возле лотка с пирожками и смотрит на прохожих такими грустными глазами, что те не могут пройти мимо, не бросив ей огрызок еще дымящегося пирожка со склизкой мясной начинкой.

Я не хотела этой жалости, Арев, я мечтала, чтобы меня любили так, как любят тебя. Но, увы, мой отец не был способен на проявление каких-либо чувств, мать измучена бесконечными абортами, а наша дорогая бабушка слишком проста, чтобы разбираться в тонкостях детской психологии. И чем больше они жалели меня, тем сильнее я ненавидела ту, которую любили, – тебя, моя дорогая Арев.

Но это не единственная причина моей ненависти. Ты наверняка удивишься, узнав, что всю свою жизнь я была продолжением тебя.

Арев пошла в музыкальную школу – пошла Лусо. Арев купили новое пальто – Лусо такое же. Помнишь нашу последнюю встречу? Мы отмечали наше шестнадцатилетие. И снова были одинаковые платья, которые выбрал твой отец, одинаковые туфли. И мне стало невыносимо тошно. И больно. Так больно, что я захотела убить тебя или искалечить.

Знаешь, когда вы уехали, я испытала невероятное облегчение. Да, меня по-прежнему никто не любил, но и та, которую любят больше, не маячила перед глазами. Но я рано радовалась. Ты все равно находилась рядом со мной. В каждой посылке, в каждом денежном переводе. Ты была рядом: ты и твоя семья.

А потом меня выгнали из дома. Вышвырнули, как паршивую собаку. Но я снова радовалась, потому что у меня появилась цель – найти нашего отца. Я не буду описывать, через что мне пришлось пройти. То ли наша мать унесла секрет с собой, то ли хранительница семейных тайн бабушка Вардитер тщательно оберегала наш мнимый покой, но мне не удалось выудить из нее ни слова. Ни из нее, ни из моей приемной матери. Если бы ты знала, сколько сил и времени я потратила на его поиски! Все бессмысленно. Глупо и бессмысленно. Полгода назад Вардитер, вняв моим просьбам, сказала, что наша мать особо не жаловала мужчин вниманием. Бабушка вспомнила троих. Итак, нашим отцом мог быть: однокурсник матери Артур Паронян, он преподает философию в университете; ее школьный учитель Арташес Киракосян, в которого она была тайно влюблена, работает в школе, или сосед по лестничной клетке Арсен Сукиасян.

Вот такой утешительный приз преподнесла наша бабушка умирающей внучке, у которой наверняка не хватит сил докопаться до истины. Слишком поздно, теперь уже поздно.

Ну вот, ты знаешь все. Поймешь ли ты меня? Я и сама себя иногда не понимаю. Хотела написать, что я тебя целую, но передумала. Просто прощай. И прости меня, если сможешь, а если нет – так тому и быть. В конце концов, я ведь тебя не прощаю.

Закончив письмо, она закрыла тетрадь и спрятала дневник на верхнюю полку. Приступ тошноты усилился. Посмотрев на полную окурков пепельницу, Лусине обнаружила, что выкурила почти пачку сигарет. Она прошла в комнату и легла на диван. Через полчаса вернулась Вардитер.

– У-ф-ф, вечно эта Сируш как начнет говорить, как начнет, так никак не закончит. У меня даже уши заболели. Лусо, ты где? – Старуха прошла в гостиную, включила свет и испуганно посмотрела на внучку. – Лусо, все в порядке? Лусо, ну скажи же…

Но Лусине словно не слышала бабушку. Таинственно улыбаясь, она смотрела на стрелки часов, отсчитывающих последние часы ее жизни, и видела аллею, в глубине которой вырисовывался силуэт матери.

– Лусо, да что с тобой? Ты меня слышишь?! – Вардитер схватила внучку за плечо и с силой тряхнула ее. – Я тут подумала, я должна тебе кое-что рассказать. Это касается твоего отца. Мне кажется, я могу тебе помочь в поисках.

Услышав слово «отец», Лусине приподнялась, но тут же рухнула на диван и потеряла сознание.

Глава 3

СЕМЬЯ

Шестнадцать лет назад самолет рейса Ереван – Москва с ревом оторвался от земли. Женщина, сидящая в кресле по правую руку от Арев, достала из сумки носовой платок и промокнула им выступившую на лбу испарину.

– В гости летишь, дочка? – спросила она.

– Нет, домой, – ответила Арев.

Девушка словно чувствовала, что город, который она никогда не видела, станет ее домом. Надежным, уютным домом, двери которого никогда не откроет ее сестра Лусине.

– Как тебя зовут?

Арев, помедлив минуту, ответила:

– Анна, теперь меня зовут Анна.

Самолет стремительно набирал высоту. Анна смотрела в окошко иллюминатора, наблюдая, как город ее детства, казавшийся когда-то устрашающе большим, превращается в скопище хаотично разбросанных точек и кривых. И чем дальше отдалялись эти точки, тем спокойнее билось ее сердце.

Она вдруг вспомнила, как в детстве с сестрой спрятали в деревянный ящик найденного на обочине дороги мертвого голубя. Забили ящик гвоздями и закопали под деревом возле дома, оплакав его окоченевшую тушку со всеми подобающими почестями. Анна представила себе такой же ящик и стала заполнять его всем тем, что связывало ее с Ереваном: голосами и лицами родственников, запахами, названиями улиц, детскими игрушками, книгами. Она забила ящик гвоздями и забросила в дальний угол памяти, чтобы воспоминания о прошлой жизни больше никогда не вырвались наружу и не причинили ей боль. Иногда она смотрела по телевизору сюжеты новостей из Армении, и тогда ящик громыхал, словно что-то зловещее разрывало его изнутри, пытаясь выбраться наружу. Она переключала канал, и через какое-то время грохот стихал. Единственное, что Анна принесла в новую жизнь, были ее приемные родители – Карен и Лилит.

Карен – борец по натуре. Мальчик, выросший без отца и потому рано повзрослевший. Защитник сестер Гоар и Карине. Единственная надежда матери, не баловавшей его вниманием и всецело сосредоточившейся на воспитании дочерей, которых ей предстояло выдать замуж за достойных армянских мужчин. Он не обижался на мать. Бегая по пыльным ереванским улицам с ватагой сорванцов, он быстро смекнул, что малый возраст не помеха тому, кто хочет заработать денег.

Вооружившись кувшином и жестяной кружкой, которую его отец когда-то привез с войны, он ходил по базару и продавал воду, зазывая покупателей звонким голосом: «Джур, сары джур!»[7]

Помогал сидящему у входа на рынок чистильщику обуви, который был уже настолько слеп, что не мог отличить черную краску от полироли. С энтузиазмом брался за уборку мусора, остающегося под прилавками после ухода торговцев.

Вечером он приходил домой и высыпал в подол матери пригоршню мелочи. Вардитер гладила пыльный ежик на макушке и приговаривала: «Молодец, Карен-джан, твой отец был бы рад». В такие минуты семилетний мальчик чувствовал себя взрослым мужчиной, который в состоянии прокормить семью.

Он рано пошел работать, устроившись в тринадцать лет подмастерьем в ювелирную мастерскую. Его унижало, что мать работает посудомойкой в местной больнице, а сестры донашивают ее одежду, перекраивая старые платья и украшая их бисером и дешевыми кружевами. Он не мог видеть мать, заклеивающую старые развалившиеся туфли. Туфли, которые он помнил чуть ли не с рождения.

Со своей первой зарплаты Карен купил ей новые туфли, сестрам – по платью, а себе – самокат. В глубине души он оставался ребенком, которому не хватало игрушек. Благодаря трудолюбию и усидчивости он быстро обучался, постигая премудрости ювелирного дела и оттачивая свое мастерство на радость матери и Гургену – хозяину ювелирной мастерской.

– У каждого камня есть душа, – говорил Гурген. – Если ты не заглянешь в нее, он никогда не поддастся тебе. Ты понимаешь меня, Карен?

– Да, уста,[8] – отвечал он, завороженно наблюдая за каждым движением мастера.

Им двигало отнюдь не тщеславие и не жажда наживы, а только одно желание – быть полезным своим близким.

Вскоре Гурген доверил ему первую самостоятельную работу – золотое кольцо с рубином. Две недели, затаив дыхание, Карен шлифовал фасеты, наблюдая, как бесформенный камень обретает четкие грани. Через положенный срок он принес мастеру свое первое творение: красный рубин, зажатый тонкими паучьими лапками, переливался в лучах солнца ослепительным блеском.

– Вот, уста, – вымолвил он и робко посмотрел на мастера, опасаясь, что тот останется недоволен.

– Нет, Карен-джан, я больше тебе не уста, ты – уста. – Мастер покачал головой и протянул кольцо ученику. – Ты помнишь, для кого ты делал это кольцо?

– Да, уста. Вы сказали, что это кольцо заказал любящий сын очень достойной женщины.

– Это правда. Отнеси его своей матери. Она может тобой гордиться.

Карен стремглав побежал домой и вручил матери подарок. Вардитер закрыла лицо руками и ушла в свою комнату. Карен слышал, как она долго молилась и плакала, рассказывая своему покойному мужу, какого достойного сына вырастила. Мать вышла из комнаты только под вечер с кольцом на указательном пальце. Вытерев уголки покрасневших от слез глаз передником, она отправилась хвастаться подарком соседкам.

С тех пор мастер поручал Карену самую ответственную работу, ставя в пример другим ученикам и рекомендуя клиентам заказывать сложные украшения только у его ученика Карена Арутюняна. Карен не возгордился, напротив, увидев, как кто-то из учеников пыхтит за станком, подходил и помогал ему в работе. Гурген наблюдал за ним, и сердце его наполнялось радостью за ученика и гордостью за себя. Ведь именно он разглядел в нескладном длинноносом мальчишке талантливого ювелира.

Иногда в мастерскую заходила дочь мастера – Лилит. Хромая девушка с большими голубыми глазами, так похожими на любимые камни Карена – сапфиры. Он склонял голову над изделием и смущался, чувствуя, что в эти минуты заглядывает в душу лежащего на столе камня и видит в нем ее отражение. Пока Лилит ходила меж столами, перебирая и рассматривая украшения, отец с улыбкой наблюдал за ней, но стоило кому-то из учеников неудачно пошутить или уделить ей внимание, как он вскакивал и, подобно коршуну, налетал на ученика: «Хватит глупостями заниматься, работай!» Он оберегал дочь, боясь, что кто-то воспользуется ее слабостью и доверчивостью. И только лишь когда Лилит подходила к Карену, Гурген делал вид, что очень занят, украдкой наблюдая, как она улыбается парню, в то время как тот краснеет до кончиков лопоухих ушей.

Когда Карену исполнилось двадцать три, а он так и не нашел себе невесту, Вардитер забеспокоилась и стала приставать к сыну с расспросами и предложениями.

– Вот Кармен – дочь нашего соседа, чем тебе не пара? Скромная, красивая.

– Нет, – отрицательно качал головой сын.

– А может, Манушак? Дочь торговца лавашем. Мне она тоже нравится.

– Нет.

– Ох, что-то ты от меня скрываешь, – вздыхала Вардитер и продолжала перечислять кандидаток на роль жены.

Благодаря стараниям Карена за десять лет Вардитер раздобрела, обзавелась коврами и хорошей мебелью, накопила дочерям приданое и теперь имела полное право выбрать достойную невесту своему сыну, который был уже не подмастерьем, а мастером с большой буквы и весьма уважаемым в городе человеком. Она пытала его почти полгода, пока он не признался, что любит дочь Гургена – Лилит.

– И думать забудь, разве он отдаст за тебя свою дочь? Да никогда в жизни! Он еще помнит тебя сопливым мальчишкой без гроша в кармане. К тому же зачем тебе больная девушка?

Карен молча ушел и больше никогда не возвращался к этому разговору.

Наблюдательный мастер быстро заметил перемены в поведении своего бывшего ученика. Раньше Карен рвался к станку, чтобы поскорее приступить к работе, а теперь заходил в цех, неспешно переодевался и плелся на рабочее место, словно на каторгу. Он делал украшения одно другого краше, но, наблюдая за ним, мастер чувствовал, что Карен больше не заглядывает в души камней, а просто обрабатывает их с легкостью профессионала, который может делать свою работу даже с закрытыми глазами. Делать хорошо, но без радости в душе, без наслаждения.

– Присядь, – попросил мастер, когда Карен принес ему очередное кольцо.

Карен молча сел и испуганно посмотрел на мастера:

– Что-то не так, уста?

Спустя десять лет он все еще боялся подвести своего мастера.

– Все хорошо, ты и сам это знаешь, но что-то с тобой не так, Карен-джан. Тебе разонравилась твоя работа?

– Нет, уста.

– Что же тогда? Я вижу, что ты изменился. Расскажи мне, сынок, что тебя тревожит, я ведь тебе как отец.

– Не могу, уста, – Карен низко опустил голову и сжал в руке кольцо с сапфирами.

– Это из-за Лилит?

– Как вы догадались?

– Я – отец. Все чувствую. Ты любишь мою дочь?

– Люблю, уста, – ученик разжал руку и робко посмотрел на мастера, испугавшись собственной храбрости.

Мастер взял с его ладони кольцо и стал рассматривать со всех сторон.

– Ты знаешь, Карен-джан, как я люблю Лилит. У меня три дочери. И две из них выйдут замуж без проблем, а вот Лилит…

– Она очень хорошая девушка!

– Ты жалеешь ее, потому что она больная?

– Нет, что вы, уста, я не думаю об этом. Вернее, думаю, и мне хочется взять ее на руки и нести по жизни, как самую большую драгоценность.

– Достойный ответ. Приходи в субботу с матерью, обсудим. И это приноси, – улыбнулся мастер, возвращая Карену кольцо.

– Спасибо, уста, – ответил Карен и со всех ног помчался домой сообщить матери радостную весть.

Вардитер восприняла новость без особого энтузиазма, но свое согласие дала. Ей льстило, что известный ювелир отдает свою дочь замуж не за какого-то богатея, а за ее сына – парня, который всего в жизни добился своим умом. Пышную свадьбу сыграли в лучших армянских традициях. Разбили во дворе брезентовый шатер, созвали всех родственников и соседей и закатили пир, который длился три дня и три ночи. Играла веселая музыка, гости лихо отплясывали и одаривали молодых подарками, а Карен сидел во главе стола и с нежностью смотрел на Лилит, сжимая под столом ее руку. Лилит робко улыбалась и заливалась краской, когда он наклонялся и что-то шептал ей на ухо.

– Замечательная жена моему сыну досталась! Дочь известного ювелира! – восклицала Вардитер, подсаживаясь то к одним гостям, то к другим.

Лилит оказалась хорошей невесткой – скромной и доброй. Наблюдая за тем, как она ловко справляется с работой по дому, Вардитер думала: «Поди ж ты, хоть и хромая, а такая шустрая». Вскоре она перестала замечать ее хромоту, и когда кто-то из соседей шушукался, показывая пальцем вслед Лилит, которая шла на базар, ковыляя, как уточка, Вардитер выскакивала из дома и кричала:

– Чего смотрите? Лучше на своих смотрите!

Она полюбила ее как родную дочь и заказала у знакомой ворожеи лечебное снадобье, которое должно было исцелить невестку от хромоты. Каждый вечер Вардитер молилась перед иконой святой Мариам, крепко сжимая в руках холщовый мешочек со снадобьем, а после подсыпала его в чай невестке, приговаривая:

– Солнце уходит, а вместе с ним и болезнь…

Единственное, что омрачало ее радость, – отсутствие детей. Лилит так и не смогла подарить ей внуков. Ни в первый год, ни на второй, ни на третий. И снова Вардитер бегала по ворожеям, снимая то сглаз, то порчу и молясь всем святым, чтобы те послали ее сыну наследника или, на худой конец, наследницу. После смерти своей любимой дочери Карине она, не задумываясь, решила, что отдаст девочек Карену и Лилит. Но Карине распорядилась иначе. В предсмертной записке она просила мать отдать Арев Карену, а Лусине – своей сестре Гоар. Разглядывая копошащихся в пеленках младенцев, Вардитер пыталась разобраться, кто из них кто.

«Господи, пошли мне знак, не дай ошибиться», – просила она.

И Господь снизошел до нее. Палящее летнее солнце встало в зенит и, пробившись сквозь выгоревшие занавески, залило больничную палату ярким светом. Одна из девочек закричала, жмурясь от прямых солнечных лучей, а вторая, напротив, открыла глаза и довольно засопела.

– Ты – Арев, – улыбнулась Вардитер и повязала пухлую в перевязочках ручонку красной ленточкой, – ты – моя Арев, слышишь?

Анна вздрогнула и открыла глаза. Солнце стояло в зените, голова раскалывалась от боли. Сквозь бинты на ладони проступила кровь. Она не могла вспомнить, как забинтовала руку, как надела пижаму и дошла до кровати. Все, что помнила, – хриплый голос Лусине и свое окровавленное лицо. Вскочив с кровати, она посмотрела в зеркало. На нее смотрела женщина с опухшими глазами, словно изрядно перебравшая накануне. Следов крови не было. Анна приняла душ, набрала номер агентства по продаже билетов и забронировала место на ближайший рейс до Еревана.

– Есть рейс на четыре часа дня, вас устроит? – спросил диспетчер.

– Да, вполне.

– Желаете приобрести обратный билет?

– Нет.

Она наспех упаковала чемодан, позвонила в редакцию газеты, сообщила, что ей срочно нужно уехать в Ереван по семейным обстоятельствам, после чего набрала номер отца.

– Мне надо срочно уехать, пап, и вряд ли я успею заскочить к вам. Но ты не волнуйся, это плановая командировка.

– Я знаю, куда ты едешь, – тихо ответил Карен. – Сегодня утром звонила твоя бабушка. Лусине увезли в больницу.

– Лусо звонила мне вчера вечером.

Анна задумалась: сказать ему правду? Нет, пожалуй, не стоит. Он наверняка передаст разговор матери, а ей сейчас нельзя волноваться.

– О чем вы с ней разговаривали? – спросил отец.

– Да так, о всяком. Ты не расстраивайся и передай маме, чтобы она тоже не переживала. Все будет хорошо.

– Поговори с ней сама.

В трубке послышался вздох:

– Анна-джан, мне так жаль, так жаль. Девочка моя, как же ты там справишься?

– Все будет хорошо, ты, главное, не волнуйся. Я буду вам звонить.

– Хорошо. Анна, чтобы ты ни узнала там, знай – мы с папой любим тебя. Всегда любили и будем любить.

– Я понимаю, мам, я вас тоже люблю. Целую вас. До связи.

Самолет был набит людьми. Мужчина, сидящий рядом с Анной, посмотрел на часы и обратился к ней на армянском языке:

– Разбудишь меня в Ереване, дочка, если я усну?

– Конечно. Я обязательно разбужу вас.

А в это же время в клинической больнице Эребуни, в коридоре отделения реанимации, трое – Гоар, Артур и Вардитер молча ожидали на кожаном диване, уставившись в одну точку – дверь палаты под номером двадцать три.

Старуха Вардитер, высохшая как старое абрикосовое дерево, которое уже давно не плодоносит, но все еще цепляется своими извилистыми корнями за потрескавшийся от жары глинозем, перебирала скрюченными пальцами-ветками янтарные четки. Она раскачивалась взад-вперед и бормотала:

– Хайр мер, вор еркинс эс…[9]

В глубине души Вардитер так и не смогла простить себе смерть любимой дочери, и теперь, сидя перед палатой умирающей внучки, она шептала слова молитвы и предавалась привычному занятию – самобичеванию.

Из года в год, рассматривая фотографии Карине, она находила все новые и новые причины, чтобы целиком и полностью взять на себя ответственность за ее смерть. Она вспоминала, как в детстве частенько шлепала Карине за мелкие провинности, и думала, что если бы не эти шлепки, то, возможно, дочь не замкнулась бы в себе и пришла к матери в тот день, когда поняла, что носит под сердцем ребенка. Вспоминала, как запрещала дочери носить модные короткие платья. Как отправила ее на выпускной вечер в длинном до пят сарафане, предварительно заставив смыть с ресниц тушь. Как приехала за ней в девять часов вечера, когда веселье было в самом разгаре, и, взяв за руку, вывела из зала и увезла домой.

Как ударила ее, потому как ей показалось, что от Карине пахнет табаком и алкоголем. О да, бабушка Вардитер была образцовой армянской матерью, которая берегла своих дочерей Гоар и Карине для мужчин, которые бы пришли просить их руки. Младшая Гоар с лихвой оправдала надежды матери. Закончив школу и проучившись в кулинарном техникуме полгода, она вышла замуж за Артура – рослого сельского парня. Утром, после первой брачной ночи, родители жениха с благодарностью принесли Вардитер символ того, что невеста была чиста – кармир хндзор,[10] та строго посмотрела на старшую дочь Карине и изрекла:

– Надеюсь, что и за тебя мне не придется краснеть!

В ответ Карине почему-то заплакала и убежала в свою комнату. Тогда Вардитер списала эти слезы на сестринскую ревность, но позже поняла, что ее дочь уже знала свою судьбу наперед.

И чем больше сердце Вардитер переполнялось гордостью за младшую дочь, тем сильнее она ворчала на старшую, которая никак не могла определиться со своим выбором. Осознав, что все ее попытки тщетны, Вардитер обратилась за помощью к старшему сыну Карену:

– Нашел бы ты ей жениха. Что она все носом крутит?

– Успокойся, мама, Карине девушка умная, найдет себе достойную пару. Уж лучше пусть выберет хорошего человека, чем лоботряса, который день и ночь валяется на диване.

Последняя фраза была камнем в огород муженька Гоар, который так и не нашел себе занятия и перебивался случайными заработками, порой не гнушаясь деньгами шурина.

– Постыдился бы такое говорить, – фыркнула Вардитер. – Все из-за тебя. Зачем ты позволил ей поступить в институт? Там ей голову и забили ерундой. Твой покойный отец взял меня пятнадцатилетней девушкой, без всяких институтов. И что? Мало я детей родила? Плохо их воспитала? Подумай, Карен, в чем ты ей потакаешь.

– Тогда были другие времена. Я поговорю с Карине, но заставлять ее не буду, даже не проси.

– Э-э-э-эх, слышал бы эти разговоры твой покойный отец. Но ничего, я и сама справлюсь.

Складывая обрывки прошлого в единое целое, старуха пыталась вычислить тот день, когда ее любимая девочка вынуждена была играть роль, скрываясь под маской покорности и послушания. Бедный ребенок – непонятый и обреченный. Иногда Вардитер казалось – она вернется в прошлое, упадет перед дочерью на колени и будет умолять рассказать правду. Она простоит на коленях час, два, сутки, месяц – сколько понадобится, чтобы девочка простила ее и открыла свое сердце. Она будет плакать, доказывая дочери, что всю свою жизнь хотела уберечь ее от необдуманных поступков и неосторожных шагов, которые могут привести к пропасти отчуждения и общественного презрения.

Стоя возле гроба и гладя холодные руки дочери, Вардитер вдруг заметила на правом запястье тоненький шрам, оставленный бритвой… Через месяц после похорон подруга Карине призналась, что та уже пыталась покончить с собой – перерезала вены восемь месяцев назад – в канун своего дня рождения. Вардитер закричала и стала рвать на себе волосы.

Она хорошо помнила тот день. Дочь пришла из института позже обычного и сказала, что ей не по себе. Вардитер разозлилась. До прихода гостей оставалось всего ничего, а половина праздничных блюд еще не была готова. Сославшись на озноб, Карине надела водолазку с длинными рукавами и принялась помогать матери – мыть посуду, варить лобио и нарезать бастурму. Вспоминая тот день, Вардитер проклинала себя за каждое злое слово, но еще больше за то, что не схватила дочь за руку, не закатала рукав водолазки и не увидела окровавленные бинты – первый шаг, который сделала ее дочь на пути в ад.

Вечером после похорон Вардитер долго стояла на коленях перед иконой, молилась и просила дочь подать хоть какой знак. Скрытый в полумраке образ смотрел на нее умиротворенно и строго одновременно. В какой-то момент Вардитер показалось, что по губам святой Мариам скользнула улыбка. Свеча зашипела и стала гаснуть, как вдруг разгорелась с новой силой. Вардитер повернула голову и увидела в темном оконном стекле чью-то тень.

– Карине, это ты? – прошептала Вардитер.

Тень медленно, неотвратимо двинулась в ее сторону. Вардитер стала креститься и произносить слова молитвы. Перед ней стояла Карине, держа на руках девочку. Старуха вскрикнула и потеряла сознание.

Теперь спустя тридцать два года она перебирала четки и расширенными от ужаса глазами смотрела на дверь реанимационной палаты. За дверью слышались шаги и приглушенные голоса.

– Что они говорят? Вы слышите? Слышите? Кажется, это голос Лусине, она пришла в себя, – насторожилась Вардитер.

– Мама, я ничего не слышу, – вздохнула Гоар.

– А ты слышишь, Артур? – Вардитер вцепилась в руку зятя и сжала ее так, что побелели костяшки пальцев.

– Нет.

– Вот странно, а я слышу. Четко слышу голос Лусине. Она смеется и говорит, что ей стало лучше. Я пойду туда.

В полуметре от двери она замерла. Серая прозрачная тень двинулась ей навстречу. Вардитер вздрогнула, пошатнулась и схватилась рукой за сердце. Она почувствовала, как что-то или кто-то прошел сквозь нее, обжигая ледяным холодом.

Дверь палаты открылась.

– Она умерла, мы ничего не смогли сделать, – сказал врач.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, пару минут назад я слышала, как она смеялась. Клянусь могилой моей матери, слышала! Не шутите так со мной.

– Успокойтесь. – Врач взял старую женщину под руку и повел к дивану.

Она подняла глаза и посмотрела на дочь и зятя:

– Почему они плачут? Надо радоваться, наша Лусине выздоровела! Я слышала ее голос. Она смеялась. Клянусь, я слышала!

– Успокойтесь, прошу вас, – врач кивнул медсестре, стоящей рядом.

Та молча кивнула в ответ и скрылась за дверью палаты. Спустя минуту она вышла оттуда вместе с высоким, коренастым парнем, судя по возрасту, студентом-практикантом. Они подошли к Вардитер и бережно взяли ее под руки.

– Пройдемте с нами.

Вардитер резко отдернула руку и прошипела:

– Я никуда не пойду, мне надо увидеть Лусине, я хочу поговорить со своей внучкой! Пустите меня! – закричала она и ринулась в сторону палаты.

Врач и студент догнали ее и попытались схватить. Но старуха оказалась куда проворнее, чем они ожидали. Она побежала по коридору, ловко увертываясь от догоняющих ее людей и кричала:

– Пустите меня к ней, пустите!

– Вызови санитаров из пятого отделения. Срочно нужна помощь! – крикнул врач медсестре, догнал Вардитер и схватил ее сзади, крепко сцепив руки на груди.

Повиснув в воздухе, Вардитер стала быстро-быстро перебирать ногами и попыталась укусить врача.

– Отпустите меня, я должна сказать ей что-то важное, пока она жива! – кричала она, переходя на хрип.

Гоар подбежала к матери, схватила ее за плечи и встряхнула:

– Мама, мамочка, успокойся, ты меня слышишь?! Успокойся! Артур, да помоги же мне!

Но Вардитер ничего не слышала и не видела. Она вдруг почувствовала резкий приступ тошноты, все вокруг закружилось в бешеном вихре, и старая женщина обмякла на руках врачей, будто кто-то незримый обрубил еще один корень, связывающий ее с жизнью.

Когда она пришла в себя, то увидела сквозь мутную пелену склонившийся над ней женский силуэт.

– Лусине… – простонала она и, превозмогая слабость, протянула руку, чтобы погладить лицо внучки.

– Это я, мама. Гоар, – ответила дочь.

Рука Вардитер тяжелой плетью упала на белую простыню.

– Значит, все-таки умерла?

– Да.

– Ты знаешь, Гоар, когда умер ваш отец, я хотела сойти с ума, чтобы не чувствовать той боли, которая убивала меня. Но Бог сжалился надо мной и превратил часть моего сердца, ту часть, которая любила вашего отца, в камень. Черный камень, как ноготь сатаны.[11] Потом умерла твоя сестра. И вторая часть моего сердца окаменела. И вот сегодня мое сердце вдруг ожило. Превратившиеся в камень части ожили, ты понимаешь меня, Гоар?

– Понимаю, мама, – Гоар провела рукой по седым волосам матери. – Я тебя очень хорошо понимаю.

– Как думаешь, живое сердце выдержит такую боль?

– Да, потому что у тебя есть я, Артур, Карен, Арев и Гор.

Вардитер усмехнулась и отвернулась к окну.

– Лучше бы оно не выдержало, родители не должны переживать своих детей и внуков.

– Тебе надо отдохнуть, мама. Артур поехал в аэропорт встречать Арев. Она уже вылетела.

– Хорошо. Поехали домой. Я не могу больше здесь находиться.

Стюардесса объявила, что самолет идет на посадку. Анна пристегнула ремень и похлопала по плечу мирно дрыхнущего соседа:

– Проснитесь, мы уже подлетаем к Еревану.

Сосед вздрогнул спросонья и удивленно посмотрел на Анну.

– Мы идем на посадку, попросили пристегнуть ремни.

– А, точно, спасибо тебе, дочка-джан, – сказал он, защелкивая на животе ремень.

Анна подвинулась ближе к окошку. За стеклом иллюминатора в лучах солнца грудились плотные белые облака, через редкие просветы в которых виднелись заснеженные вершины гор. Анне вдруг стало страшно. Шестнадцать лет, на протяжении которых она отгоняла любую мысль об Армении, отсчитывались в обратном порядке, приближая ее к точке, с которой она начала новую жизнь. И когда стих рев моторов и голос стюардессы объявил, что самолет произвел посадку в аэропорту Звартноц, Анна вцепилась руками в подлокотники и растерянно посмотрела на своего соседа.

– Ты что, дочка? Не бойся, мы уже приземлились, – улыбнулся он и стал доставать из ящика над головой ручную кладь.

Из самолета Анна вышла последней. Пропустила вперед своих шумных и вечно куда-то спешащих соотечественников и неспешно побрела к эскалатору.

«Интересно, кто меня встретит?» – подумала она, наблюдая за толпой встречающих, из которой то и дело доносились восторженные крики: «Арсен-джан! Смотри сюда, вот я! Гей, Нарине, смотри, смотри, вон наша дочь!» Анна всматривалась в толпу, пытаясь разглядеть знакомое лицо, и вдруг увидела мужа своей тети Гоар – Артура. Тот стоял у колонны и смотрел на спускающихся по эскалатору людей.

За шестнадцать лет он изменился настолько, что Анна едва узнала в полысевшем, обрюзгшем мужчине голубоглазого красавца с орлиным носом, который он считал недостатком. Теперь этот нос нависал над верхней губой и вместе с обвисшими щеками на одутловатом лице производил впечатление несколько отталкивающее.

Артур был любимцем бабки Вардитер.

Привезенная в город мужем из глухой деревни, Вардитер так и не прижилась в Ереване. Город казался ей ненасытной утробой, переваривающей людей в разношерстную массу – женщин в мужских одеждах, мужчин с холеными руками, не знающих тяжелой работы, их детей, носящихся по пыльным ереванским улицам подобно перекати-полю. В городе все ей казалось неестественным и противным замыслу Творца – спящая под раскаленным асфальтом бесплодная земля, купленные на рынке овощи, выращенные чужими руками и оттого безвкусные, и даже текущая из крана вода – так непохожая на ледяную воду горной реки. И когда на ее пороге появился несколько угловатый рослый парень и попросил руку ее дочери Гоар, Вардитер довольно улыбнулась. Она посмотрела на его руки. Это были руки крестьянина. Мозолистые, наспех отмытые, с черной каймой под ногтями. Вардитер почувствовала в новом члене семьи родственную душу и приняла его с распростертыми объятиями. Она не догадывалась, что простая на первый взгляд душа Артура неистово жаждет вырваться из деревни и стать частью ненавистного ей города. Что зять будет долго мыкаться в поисках своего места под солнцем и жить на деньги ее старшего сына. Тогда она еще много чего не знала…

Анна спустилась с эскалатора.

– Здравствуй, дядя Артур.

Он словно очнулся от глубокого сна и рассеянно посмотрел на Анну.

– Здравствуй, дядя Артур. Это я – Ан… Арев.

– Здравствуй, Арев, – сухо ответил Артур. – Твоя сестра умерла два часа назад.

– Я вылетела первым же рейсом. Мне… Мне очень жаль.

– Пойдем отсюда.

Всю дорогу в машине они ехали молча. Артур нервно курил одну сигарету за другой. Анна сидела рядом и морщилась каждый раз, когда он жадно затягивался новой сигаретой и выпускал облако дыма в пропахший дешевым табаком салон. В какой-то момент Анне стало тошно. Нащупав ручку на двери, она открыла окошко, высунула голову и жадно вдохнула глоток свежего воздуха.

– Ты куришь? – спросил Артур.

– Курю, но сейчас что-то не хочется.

– Твоя сестра тоже курила. Правда, тайком, но один раз попалась на горячем, – процедил сквозь зубы Артур, мусоля в пожелтевших пальцах фильтр сигареты. – И откуда у вас эти дурные привычки? Э-э-эх.

– Где она умерла?

– В больнице. Вчера вечером впала в кому, а сегодня умерла. Врачи говорят, что опухоль сдавила дыхательный центр в мозгу.

– Почему вы не сказали об этом раньше?

Артур закашлялся, выбросил недокуренную сигарету в окошко и ухмыльнулся:

– И чтобы ты сделала, если бы узнала? Ты не общалась с ней шестнадцать лет.

– Она сама не захотела общаться со мной.

– Да-да, это у вас от матери. Гордость. Проклятая гордость. Вы скорее сдохнете, чем переступите через нее.

Анна ничего не ответила. Отчасти Артур был прав. И она понимала, что сейчас бесполезно что-либо доказывать.

– Ты в курсе, что мы продали квартиру и переехали в деревню? – спросил Артур.

– Нет.

– Давно уже. Твоя сестра не захотела переехать с нами. Она жила с бабушкой. Хоронить будем в городе. Так хочет твоя бабка.

– Вам виднее.

Через час машина подъехала к пятиэтажному дому, облицованному красным туфом. Анна с детства недолюбливала этот дом. Было в нем нечто зловещее и отталкивающее, равно как и в его обитательнице – бабке Вардитер. В детстве она пугливо озиралась и ускоряла шаг, поднимаясь по высоким ступенькам, и только на пятом этаже переводила дух и нажимала кнопку звонка. За дверью слышался резкий, дребезжащий звук и шаркающие шаги. Спустя минуту дверь со скрипом открывалась, и Анна видела на пороге высохшую старуху в черном. Та улыбалась и манила Анну костлявым пальцем:

– Иди ко мне, сртис матах. Иди же, Арев-джан, обними свою бабушку.

Дрожа от страха, Анна шла на ее голос, и тогда старуха крепко прижимала ее к груди, от которой неизменно пахло жареной картошкой вперемешку с ладаном, и шептала:

– Ты, моя красавица, так похожа на мою дорогую Карине.

Повзрослев, Анна поняла, что именно отталкивало и пугало ее. Карине, воспоминаниями о которой были насквозь пропитаны эта зловещая квартира и ее хозяйка. Комната Карине, которая осталась нетронутой с тех пор, как ее обитательницу увезли в родильный дом. Туфли и сапоги Карине, которые стояли на верхней полке в прихожей, шкаф с ее вещами, пианино – всегда открытое, с нотной тетрадью на пюпитре. Все в этом доме ждало Карине, будто она не умерла, а вышла в магазин за хлебом и вот-вот вернется. И когда бабка Вардитер гладила внучку по щеке и смотрела на нее полными слез глазами, Анне казалось, что на самом деле она гладит не ее, а свою дочь. Иногда старуха путала имена, но Анна не одергивала ее. Она понимала, что Вардитер живет в своем мире. В мире, в котором жива ее дочь.

Приблизившись к двери, Анна нажала кнопку звонка. Все тот же дребезжащий звук и шарканье по полу. Но на этот раз дверь открыла тетя Гоар. Черты ее лица никогда не отличались особой привлекательностью. Ее нельзя было назвать некрасивой, но вместе с тем в ней не было той искры, обладательниц которых армянские мужчины называют «астхов ахчик».[12]

Вечно испуганная, покорная и уставшая, Гоар производила впечатление человека, для которого жизнь была тяжелым испытанием, если не сказать Божьей карой. Она никогда не смеялась, лишь изредка растягивала губы в измученной улыбке, словно хотела сказать: «Не трогайте меня, пожалуйста». Гоар говорила мало и тихо, украдкой наблюдая за мужем, и тотчас же замолкала, стоило ему открыть рот. Она таяла из года в год, страдая от неизвестной болезни, о которой в семье предпочитали не говорить.

Но однажды, проходя мимо двери комнаты, за которой бабка обсуждала с зятем очередной визит в больницу, Анна услышала, как Вардитер прошептала: «Пожалей ее, она скоро умрет от этих бесконечных абортов». Анна испугалась и вечером поделилась своими опасениями с отцом. Карен ничего не сказал, но на день рождения Вардитер, которое праздновали спустя неделю, Артур пришел с рассеченной бровью и фиолетово-желтым фингалом под глазом. После этого разговоры о болезни Гоар прекратились, а сама она посвежела и даже стала изредка улыбаться.

Увидев Анну, Гоар бросилась ей на шею и зарыдала:

– Арев-джан, умерла твоя сестра! Умерла… Моя дочка умерла!

Анна выронила сумку, и слезы, стоявшие в горле комом с той самой минуты, когда она узнала о смерти сестры, хлынули из ее глаз. Более не в силах сдерживать себя, она зарыдала вместе с тетей.

– Пройдите в квартиру, что ли, – проворчал Артур, стоящий за Анной с чемоданом в руке.

– Проходи, проходи в комнату, Анна-джан, – всхлипывала Гоар.

Анна прошла вперед и распахнула дверь, ведущую в гостиную. Ничего не изменилось со времени ее последнего визита. На стене висел все тот же карпет[13] ручной работы, на полу лежал еще один, пианино было открыто, ноты на месте, и Анна была уверена, что если бы она достала ключ от шифоньера, хранившийся в хрустальной вазочке на полке, и открыла его, то увидела бы платье Карине, которое висело на вешалке в левом углу.

На стуле возле окна, спиной к ней сидела бабка Вардитер. В черном, как всегда.

– Здравствуй, бабушка, – прошептала Анна.

– Здравствуй, Арев, – ответила Вардитер и, не поворачиваясь к внучке, подняла руку и поманила ее пальцем. – Иди, иди, я тебя обниму, моя хорошая.

Анна обошла стул и опустилась перед бабушкой, положив голову ей на колени. Вардитер обвила руками ее шею, и Анна почувствовала, что объятья бабушки уже не такие крепкие, как раньше.

– Умерла наша Лусине, умерла. Только ты теперь осталась. Дай-ка я взгляну на тебя.

Анна подняла голову и посмотрела на бабушку. В отличие от Артура та практически не изменилась за последние шестнадцать лет. Вся такая же сухая, морщинистая, с отрешенным взглядом. И только черная одежда Вардитер теперь пахла больницей и лекарствами, а не привычными для Анны запахами жареной картошки и ладана. Вардитер гладила лицо внучки, проводя сухими подушечками пальцев по ее бровям, носу, щекам. На миг Анне показалось, что ее глаза ожили и старуха улыбнулась, но спустя мгновение взгляд потух, а губы искривились в мучительной гримасе.

– Ты так похожа на мою Лусине… – Старуха глухо застонала и откинулась на спинку кресла.

– Да, наверно, – ответила Анна. В эту минуту она поняла, что в квартире бабушки отныне будет жить еще один человек – ее покойная сестра Лусине.

Глава 4

ПОХОРОНЫ

Серая «Газель» подъехала к дому, в котором жила бабка Вардитер, и мужчины, сидящие за столиком во дворе, поднялись как по команде и выстроились в ряд. В квартире на пятом этаже все было готово к встрече Лусине. Стекла и зеркала были занавешены белыми простынями, посреди гостиной стоял крытый ковром стол, вокруг которого сидели облаченные в черные одежды женщины. На стене висела фотография Лусине в траурной рамке.

Из кухни доносился запах вареной баранины. Накануне Гор, родной сын Артура и Гоар, и Оганес, дальний родственник, привезли из деревни барана. Наблюдая, как двое крепких мужчин достают из багажника отчаянно сопротивляющееся и блеющее животное, Анна содрогнулась. Мужчины привязали барана на лужайке во дворе, где его тут же окружили дети.

– Зачем вы привезли живого барана? – возмутилась Гоар, услышав блеяние.

– Жарко, если бы вчера зарезали, мясо бы испортилось, – ответил Гор.

– И где вы его резать собираетесь? Во дворе, что ли?

Мужчины переглянулись и пожали плечами.

– Везите его за город. Зарежьте где-нибудь и возвращайтесь!

Гор отвязал барана, с помощью Оганеса погрузил его в багажник, и они уехали в неизвестном направлении. Через три часа вернулись с разделанной и порубленной на куски тушей. Весь вечер младший сын Гора – пятилетний Мушех бегал по двору и рассказывал соседским ребятишкам о том, как они везли из деревни барана.

В восемь часов утра мужчины вышли из дома и расселись на лавочках перед подъездом. Неспешно и спокойно, как будто ничего не произошло, они принялись обсуждать свои дела. И лишь по отросшим щетинам всех собравшихся можно было догадаться, что в семье произошло горе.

Когда машина с гробом выехала из-за угла, они замолкли и встали полукругом перед подъездом. Гроб с телом занесли на пятый этаж и аккуратно опустили на стол. Одна из женщин, соседка Вардитер, поставила у подножия гроба две свечи. В шесть часов вечера скорбно заплакал дудук. Началась траурная панихида, которая длилась весь вечер и ночь до двух часов следующего дня. Все это время в квартире находился священник, который сначала отпел душу усопшей дома, потом во дворе и на кладбище, к которому двинулась похоронная процессия. Анна машинально делала все, что ей говорили, – разносила соседям завернутую в лаваш хашламу,[14] стояла перед подъездом с ведром воды, полотенцем и мылом и по старинному армянскому обряду поливала водой руки приехавших с кладбища людей, чтобы те оставили слезы за порогом дома.

Все происходящее чудилось ей сном – тягостным и бессмысленным. Всматриваясь в разношерстную толпу родственников, она ловила себя на мысли, что не помнит никого из этих людей. В то же самое время собравшиеся недобро косились на нее, шушукались по углам и замолкали, стоило ей пройти мимо.

На следующий день после похорон самые близкие родственники накрыли «сладкий стол» и поехали на кладбище, прихватив с собой букет гвоздик, хунк[15] и вязанку тоненьких прутиков.

Артур разжег возле могилы дочери небольшой костер, зачерпнул пригоршню хунка и бросил в огонь. С минуту он постоял молча, потом перекрестился и уступил место жене. Следом за ней подошли Вардитер и Анна. За последние два дня старуха ослабела настолько, что не могла передвигаться самостоятельно. Поддерживаемая Анной, она наклонилась, бросила ладан в огонь и покачала головой:

– Э-э-х, Лусо…

– Теперь твоя очередь, – сказал Артур.

Анна зачерпнула горсть и сжала кулак.

– Прощай, – прошептала она, разжимая руку над костром.

Тонкая струйка дыма взвилась в небо, источая едва уловимый запах смолы. Процессия постояла еще минут пять и двинулась к выходу. У ворот кладбища Анна краем глаза заметила худощавого черноволосого парня, который словно крался за ними, то замедляя, то ускоряя шаг. Анне показалось, что она видела его на похоронах сестры. Она повернулась и в упор посмотрела на него. Парень вздрогнул, опустил глаза и остановился возле могилы с белоснежной двухметровой стелой, на которой был высечен образ святой Мариам.

– Это случайно не наш родственник? Мне кажется, что я видела его раньше, – спросила Анна у Гоар.

Гоар прищурилась и взглянула на парня. Тот сидел на корточках, поправляя лежащие у надгробья красные гвоздики.

– Нет, я его не знаю. Может, это друг Лусине?

– Может. Идите, я вас догоню, – Анна похлопала тетку по плечу и пошла к стеле.

– Простите, вы друг Лусине? – спросила она.

Он молча поднял глаза.

– Вы друг моей покойной сестры Лусине?

– Нет, я не знаю никакой Лусине. Вы ошиблись. Я пришел на могилу матери.

– Но это могила мужчины, – заметила Анна, прочтя на стеле мужское имя – Саркис.

Парень ничего не ответил. Он вскочил и побежал по гравиевой дорожке, ведущей в глубь кладбища.

– Подождите! – крикнула ему вслед Анна, но тот махнул рукой «оставьте меня в покое» и скрылся за поворотом.

«Еще одна тайна», – подумала Анна и поспешила к выходу.

Родственники стояли возле машины Артура и о чем-то спорили.

– Она не хочет ехать с нами в деревню, говорит, что поедет домой. – Гоар с надеждой посмотрела на Анну. – Поехали с нами.

– Мы поедем домой, – тихо, но твердо сказала старуха.

– Мама…

– Я сказала, что мы поедем домой, и точка.

Артур, который все это время стоял, облокотившись о дверцу, и равнодушно наблюдал за женой и тещей, бросил сигарету и махнул рукой:

– Гоар, поехали! Долго мы будем здесь стоять? По дороге разберемся. Не хочет – пусть едет домой.

– Хорошо. Но мы довезем их до дома.

Старуха молча кивнула и залезла в машину.

– Не переживай, я в порядке, – обратилась она к дочери, когда машина затормозила возле подъезда.

– Лучше бы ты с нами поехала, мне было бы спокойнее. На семь дней вернулись бы вместе.

Поддерживая друг друга, Анна с бабушкой поднялись на пятый этаж. Вардитер достала из кармана платья ключ, вставила его в замок и повернула три раза. Дверь открылась, и Анна снова почувствовала страх, который охватывал ее каждый раз, когда она переступала порог этого дома.

– Свари нам кофе. Еще не разучилась? – спросила Вардитер.

– Нет. Что-что, а кофе варить я умею. Ты ведь меня научила.

Вардитер кивнула и зашаркала в гостиную.

Заваривая кофе, Анна слышала доносящийся из комнаты скрип дивана и тяжелое дыхание бабушки. Она вошла с подносом, на котором стояли две чашки ароматного кофе, и вздрогнула – старая женщина сидела на диване с прикрытыми глазами, откинувшись на спинку и открыв рот. Сквозь узкие щелочки виднелись белки глаз – пожелтевшие, покрытые тонкой сеточкой красных сосудов. Анне стало жутко. Ей показалось, что старуха умерла.

Она поставила поднос на журнальный столик и села на краешек дивана. Старые пружины застонали глухо и протяжно, Вардитер открыла глаза и протянула руку к чашке.

– Хороший кофе, правильный, – зевнула она, сжимая скрюченными пальцами покрытую позолотой ручку чашечки.

– Может, поспишь?

– Посплю. Ты тоже приляг. – Старуха кивнула в сторону двери, ведущей в комнату Карине. – Твоя сестра жила там. Не боишься призраков?

– Нет.

– И это правильно. – Старуха взбила подушку в форме валика и легла на бок, подперев дряблую, морщинистую щеку сухой ладошкой. – Хорошо, что ты не боишься привидений. Я тоже не боюсь, хотя я их вижу. Ты тоже когда-нибудь научишься их видеть.

Анна накрыла ее лежащим у изголовья пледом и заботливо погладила по плечу:

– Спи.

Ей вдруг до боли стало жаль эту маленькую, высохшую женщину с острыми коленками, выпирающими из-под клетчатого пледа.

Старуха зевнула еще раз, закрыла глаза и спустя минуту захрапела. Стараясь не шуметь, Анна прошла в комнату, отодвинула книги и нашла за ними тетрадь в синей обложке. На цыпочках она прокралась на кухню, открыла окно, закурила сигарету и стала листать тетрадь. «12 декабря 1994 года»… «16 декабря»… Записей было немного, но все были написаны черной шариковой ручкой, за исключением последней, которая, судя по всему, была сделана недавно. Запись синей гелевой ручкой была датирована двадцатым июня две тысячи восьмого года и называлась «Прощальное письмо». Анна затушила сигарету и углубилась в чтение. Тишину нарушил звонок телефона. Анна увидела старенький зеленый аппарат, стоящий на деревянной полке возле холодильника.

– Алло?

– Здравствуйте, – послышался в трубке взволнованный мужской голос. – Господи! У вас даже голоса похожи.

– Простите, кто вы?

– Меня зовут Сергей. Вы видели меня на кладбище. Неловко получилось…

«Остерегайся Сергея», – вспомнила Анна слова сестры.

– Меня зовут Арев, вернее Анна, – ответила она дрогнувшим голосом, превозмогая невольный страх. – Я – сестра Лусине.

– Я знаю, кто вы, – сухо ответил мужчина. – Я… Я бы хотел с вами встретиться как-нибудь, если вы не против. Можете записать мой номер телефона?

– Да-да, конечно. Если хотите, мы можем встретиться сегодня. – Голос Анны снова дрогнул, на этот раз от нетерпения.

– Разве вам не надо отдохнуть?

– Мне не хочется. Где мы можем встретиться?

Собеседник на том конце провода явно обдумывал ответ.

– Хорошо, давайте сейчас. Это даже к лучшему. Вы знаете кофейню возле оперного театра?

– Я найду ее.

– Нет, не найдете, там их много. Встретимся возле Лебединого озера.

– Я выхожу.

На цыпочках Анна прокралась в коридор, обулась и осторожно заглянула в гостиную. Бабка Вардитер лежала на диване, оглашая комнату раскатистым старческим храпом. Анна закрыла дверь и побежала вниз по лестнице.

Она без труда добралась до оперного театра, нашла озеро, в котором обитали лебеди и из-за которых оно, собственно, и получило свое название, и стала бродить вокруг, рассматривая праздношатающихся людей.

Семейная пара – муж и жена сидели на каменной балюстраде и, придерживая мальчика лет двух, показывали руками в сторону плавающих лебедей:

– Смотри, это лебедь. Правда, он красивый?

Мальчик смеялся и топал ножками, пытаясь вырвать из крепкой родительской хватки свою ручонку.

Навстречу Анне шла девушка – стройная, в короткой юбке, на каблучках-шпильках. Улыбаясь, она помахала рукой кому-то, кто находился позади Анны, и пронеслась мимо, обдав Анну шлейфом приторно-сладких восточных духов. Анна оглянулась и увидела юношу, идущего навстречу девушке с алой розой на длинном стебле. Поравнявшись, влюбленные поцеловались и в обнимку двинулись дальше.

Вечерело. Двое стариков сидели на лавочке в тени дерева, играли в нарды и о чем-то спорили. Проходя мимо них, Анна услышала обрывки фраз: «А я тебе говорю, что старый президент был лучше. И не спорь со мной, Гурген…» – «Да нет же, Самвел, не лучше, вот я тебе сейчас расскажу одну вещь…»

Вдалеке виднелось летнее кафе, битком набитое отдыхающими. Люди сидели под зонтиками, пили кофе и лениво рассматривали прохожих. Разморенный от жары сонный город к вечеру наводил на своих обитателей дрему, которая проявлялась в их неспешных, слегка заторможенных движениях.

– Здравствуйте, Арев, – послышался голос за спиной.

Анна обернулась и увидела того самого парня, с которым разговаривала на кладбище.

– Здравствуйте, Сергей.

Теперь она как следует его разглядела. Высокий, худощавый и… очень красивый. Волоокий, с длинными загнутыми ресницами и густыми, сходящимися к переносице, бровями, которые, несмотря на свою непропорциональность, не портили его лица, а напротив, придавали некую ироничность и беззащитность. На мгновение Анна забыла обо всем на свете, залюбовавшись его идеальным носом, яркими, по-детски пухлыми губами и волевым подбородком, который обрамляла аккуратная бородка.

Она смотрела на него, не в силах отвести глаз, в то время как он испепелял ее взглядом, исполненным боли. С минуту они стояли молча, смотря в глаза друг другу, будто пытаясь прочесть мысли.

– Вы любили ее. Я вижу это в вашем взгляде, – прошептала Анна. – Вы любили мою сестру?

– Вы так похожи, господи… – Мучительная гримаса исказила его лицо.

– Мы близнецы, а они всегда похожи.

– Может, пойдем в кафе?

– Кажется, там нет мест, мы можем сесть на лавочку возле озера.

– Вы тоже не любите кафе, потому что не можете себе позволить сорить деньгами?

– Нет, я зарабатываю достаточно, просто все места заняты… Хотя вы правы. Я не люблю кафе. Там слишком людно.

– Хм, странно. – Он достал из кармана пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и предложил сигарету Анне.

– Спасибо. А что вам показалось странным? Кстати, может, перейдем на «ты»?

– Да так, пустяки. Мне интересно, как человек, который боится людей, может работать журналистом? Да, давай на «ты».

– С чего ты взял, что я кого-то боюсь? Я не боюсь, просто не люблю людные места, и, кстати, откуда ты знаешь, что я журналистка?

– Твоя сестра иногда рассказывала о тебе.

– И что же она рассказывала? – поинтересовалась Анна, выпустив тонкую струйку дыма.

Они пошли к лавочке. Ловким щелчком Сергей отправил окурок в урну и тут же закурил новую сигарету. «Нервничает», – подумала Анна и села рядом с ним.

– Так все же, что она обо мне рассказывала?

– Всякое. Иногда хорошее. Иногда – не очень.

– Вот как? Кстати, можно мне еще сигарету? Скажи, вы встречались?

– Бери, – он протянул пачку и чиркнул зажигалкой. – Мы не встречались, вернее, встречались, но… Знаешь, я не хочу ничего рассказывать. Все, что я скажу сейчас, будет звучать как оправдание, а я не хочу оправдываться. Я уже давно не знаю, чего я хочу. Просто мне захотелось… Впрочем, неважно, что мне захотелось…

– Она предупредила, что я должна остерегаться тебя. Почему?

– Не знаю. Возможно, она боялась, что я причиню тебе боль, какую в свое время причинил ей. Что она еще говорила про меня?

– Больше ничего. Просто просила быть осторожной. Кстати, ты знаешь что-нибудь о нашем отце?

– В общих чертах. Знаю, что Лусине искала его, но, кажется, так и не нашла.

– Она оставила мне свой дневник. Там есть кое-какие упоминания о нем и старые записи, датированные декабрем 1994 года.

Сергей вздрогнул, словно увидел призрака, и с ужасом посмотрел на Анну.

– Где ты нашла этот дневник?

– На полке за книгами. Она оставила его на тот случай, если я приеду в Ереван. Ты чем-то напуган? – Анну насторожил встревоженный вид ее нового знакомого. «Главное, не проболтаться, что дневник у меня в сумке», – подумала она.

– Он сейчас у тебя?

– Нет, конечно. Зачем мне таскать его с собой? А почему ты спрашиваешь?

– Отдай мне его. – Сергей наклонился к Анне и прошептал: – Отдай, пожалуйста. Я хочу знать правду.

Анна невольно отшатнулась. Ей показалось, что она услышала голос сестры: «Отдай, гадина, как же я тебя ненавижу, отдай!» Стараясь не выказать своего волнения, она спокойно ответила:

– Если бы Лусине хотела оставить его тебе, то наверняка так бы и поступила. Но судя по тому, что она этого не сделала, тебе незачем его читать.

– Даже в этом вы похожи, – усмехнулся он и посмотрел на лебедей, медленно скользивших по зеленоватой глади воды.

– Что важного в этом дневнике?

– Я не знаю, – пожал плечами Сергей, – но хотел бы знать. Мы расстались в декабре девяносто четвертого. Возможно, там есть записи про твоего отца, но меня интересует другое. Я хочу знать только одно – простила ли Лусине меня хотя бы в своих мыслях? Я знаю, она бы никогда мне этого не сказала. До последнего вздоха она делала вид, что не простила меня. Но дневникам ведь не врут, правда?

– Не врут, конечно. Кстати, почему ты решил встретиться со мной?

– Сам не пойму. Увидел тебя сегодня и понял, что должен позвонить. После нашего расставания с Лусо все пошло наперекосяк. Мне тридцать три года, но иногда кажется, что я и жил-то всего несколько дней в декабре девяносто четвертого, а все остальное время… – Сергей махнул рукой. – Черт знает что!

– Это были дни, проведенные с моей сестрой?

– Да. Она никогда не рассказывала тебе обо мне?

– Ты кажется забыл, что мы с ней не общались гораздо дольше. Так что я ничегошеньки про тебя не знаю, кроме того, что мне надо тебя опасаться.

– Ты приехала надолго?

– Еще не ясно. Лусо хотела, чтобы я нашла нашего настоящего отца, но я пока не уверена, что готова к его поискам. Все произошло так стремительно. Живешь себе, строишь планы, а потом – бабах! – Анна развела руками и грустно вздохнула: – Я не знаю, Сергей, надолго ли я здесь. Мне надо во многом разобраться, в том числе в себе.

– Понимаю, – кивнул он. – Если понадобится моя помощь – звони. Вот мой номер телефона. – Он достал из заднего кармана джинсов бумажник, вытащил визитку и протянул ее Анне.

Краем глаза Анна заметила в бумажнике фотографию сестры, которая, судя по всему, была сделана в студенческие годы.

– Я подумаю, спасибо за предложение. В любом случае, если я решусь на поиски своего отца – помощь мне не помешает. Расскажи мне о Лусо.

– Что именно?

– Как она жила, чем занималась.

– Работала в местной газете и на телевидении. Жила с бабушкой. Я же говорю, мы давно не общались.

– У нее был кто-то?

– Нет, не думаю.

– Почему?

Сергей задумался и посмотрел на пару с ребенком, которые все еще сидели на балюстраде и кормили лебедя хлебными крошками.

– Так почему?

– Сколько лет ты не была в Армении?

– Шестнадцать.

– За это время многое изменилось, а многое, наверно, не изменится никогда.

– Я не понимаю тебя. Какое отношение это имеет к моей сестре?

– Прости. Это я так, озвучиваю мысли. Я не знаю, почему твоя сестра не вышла замуж. Может, она написала об этом в своем дневнике?

– Возможно. Я его еще не читала.

Сергей посмотрел на часы и спрятал в карман пачку сигарет. Анна поняла, что он собирается уходить.

– Тебе уже пора?

– К сожалению. Уже поздно, а мне еще надо поработать.

– Чем ты занимаешься?

– Я художник. Пишу картины. Если захочешь – могу показать. – Он встал и протянул руку. – Проводить тебя до метро?

– Спасибо, я поеду на такси.

– Тогда до такси?

Они медленно двинулись по аллейке, и Анна, привыкшая ходить быстро, намеренно замедляла шаг, стараясь оттянуть момент расставания. Она была уверена – ее собеседник что-то недоговаривает. Что-то важное, касающееся ее сестры.

Они остановились возле белой «Нивы», из открытых окошек которой доносилась армянская музыка.

– Такси надо? – Мужчина в бейсболке посмотрел на Анну сквозь опущенное стекло.

– Да, надо. Довезете девушку до дома. Ну, до свидания, – улыбнулся Сергей.

– До свидания. Я позвоню, если мне понадобится твоя помощь.

– Конечно, звони, хотя… – Он задумчиво посмотрел на Анну. – Может, после прочтения дневника Лусо ты передумаешь?

– Все может быть. Кстати, когда тебе удобнее звонить?

– В любое время. Я живу один, если ты это имела в виду.

Анна села в машину, назвала адрес и помахала Сергею рукой. Он помахал ей в ответ, и пока машина не скрылась за поворотом, Анна видела его, стоящего на тротуаре с сигаретой в руке.

Бабка Вардитер спала. Услышав шум в коридоре, она открыла глаза и крикнула:

– Арев, ты куда-то уходишь?!

– Нет-нет, спи.

Вардитер приподнялась, протерла глаза и удивленно посмотрела на внучку:

– Почему ты не спишь?

– Уже иду.

Дождавшись, когда старуха уснет, Анна включила ночник и достала из сумки тетрадь в синей обложке. Устроившись поудобнее, она открыла ее и произнесла вслух: «1994 год. 12 декабря».

Глава 5

ПЕРВАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

1994 год. 12 декабря

Я уже не помню, с чего все началось. Кажется, сначала погас свет. Когда это случилось впервые, я даже обрадовалась. Моя мать сидела за кухонным столом и заворачивала фарш из баранины в виноградные листья. Она неспешно скручивала колбаски своими грубыми, никогда не знавшими маникюра пальцами и укладывала их по кругу в большой казан. Я предложила ей помощь, но она отмахнулась: «Успеешь еще побыть домохозяйкой, Лусо-джан. Лучше посиди рядом».

Я покорно опустилась на стул. Нет, она заботилась не обо мне. Приготовление пищи, равно как и остальная работа по дому доставляли ей удовольствие, наполняя безрадостное существование жены нелюбимого мужа хоть каким-то смыслом. Я догадывалась, что она специально растягивает работу: каждый день тщательно пылесосит квартиру, чистит ванну и туалет, вытирает пыль с бессметного полчища гипсовых статуэток, вазочек и шкафов и часами возится на кухне, чтобы ночью рухнуть от усталости в свою холодную постель и забыться сном без сновидений.

Мой младший брат Гор брился в ванной комнате и насвистывал какой-то ритмичный народный мотивчик. Я знала, что, закончив бритье, он пойдет в свою комнату, наспех вытащит из вороха одежды первый попавшийся свитер и брюки и уйдет из дома, придумав очередную нелепую отмазку. Вернется глубоко за полночь, тихо откроет дверь и, крадучись, проберется к себе, чтобы, подобно моей матери, избежать общения с тем, кого я вынуждена называть отцом.

В тот вечер отец сидел в гостиной и смотрел телевизор. Вальяжно устроившись в кресле, он лениво наблюдал за снующими по зеленому полю фигурками футболистов и стряхивал пепел мимо пепельницы, полной тлеющих окурков. Но стоило одной из команд пойти в наступление, как он сжимался, подобно готовящемуся к прыжку тигру, замирал на мгновение и подпрыгивал: «Мать вашу, ну кто так играет!»

Когда он в очередной раз с силой стукнул кулаком по столу, Гоар вздрогнула и покосилась на старенький сервант, в котором зазвенели хрустальные бокалы.

– Гоар, принеси новую пепельницу, – раздался голос отца из гостиной.

Мать вскочила со стула, вытерла руки полотенцем и побежала к нему. Внезапно погас свет. Послышался грохот, звук падающего тела и ее тихий стон: «О, Господи!»

– Мать вашу! Кто там со светом балуется?

– Не кричи ты так, во всем микрорайоне свет погас, – равнодушно ответила я, рассматривая сквозь тюлевую занавеску сереющие за окном здания.

– Мать вашу! – повторил он и, шаркая стоптанными тапками, стал пробираться в коридор. – Гоар, ты что тут разлеглась?

– Я упала, – прошептала она.

В тот вечер мы ужинали при свечах. На ужин были вчерашние макароны с мясной подливой.

Он молча стучал ложкой по тарелке и лишь в конце ужина бросил недовольно:

– Ты бы еще в два часа ночи затеяла долму готовить.

– Кто ж знал, что свет выключат, – вздохнула мать.

– Никто, – резко ответил он. – Я спать пойду.

Когда он ушел, я облегченно вздохнула. Нет света – нет проклятого футбола и его бесконечных претензий.

Свет дали только под утро, но вечером выключили снова. Сначала электричество выключали на два часа, потом на три, на четыре. И пока мы привыкали к новому ритму жизни: запасались свечами и керосином, учились готовить впрок и распределять работу по дому так, чтобы она не совпадала с графиком веерных отключений, – пропали газ, отопление и горячая вода. Тогда я впервые услышала слово «блокада». Достала из шкафа томик со стихами Ахматовой и несколько раз перечитала ее стихотворение, посвященное блокадному Ленинграду:

И та, что сегодня прощается с милым,

Пусть боль свою в силу она переплавит.

Мы детям клянемся, клянемся могилам,

Что нас покориться никто не заставит!

Тогда у меня еще не было милого, разве что не в меру назойливый поклонник Хачик – сын нашей соседки, который уехал в Карабах вместе с отрядом фидаинов и пообещал, что вернется с кучей медалей и придет просить моей руки. Спустя три месяца я вышла из подъезда и увидела крышку гроба, которая зловеще чернела бархатом на фоне обшарпанной панельной стены. Я заплакала и поняла – он вернулся. На похоронах его мать гладила меня по голове и причитала: «Как он тебя любил, как любил…» Я тоже плакала. Вспоминала наш последний разговор и плакала, плакала, плакала…

– Скажи, что хоть немного любишь меня. Ну хоть немного.

– Не люблю. Отстань.

– Ты же знаешь, что я уезжаю на войну. Меня могут убить.

– Отстань, я тебе говорю. Тебя ни одна холера не возьмет, не то что пуля.

Даже сейчас, сидя в полутемной, холодной комнате, я сжимаю что есть сил шариковую ручку и вместе со слезами пишу слова, которые продавливаются сквозь бумагу. Мысленно я возвращаюсь в тот день и переписываю прошлое.

– Скажи, что хоть немного любишь меня. Ну хоть немного.

– Люблю. Возвращайся, я буду ждать тебя.

Иногда я вижу его во сне. Он идет по дороге от остановки. В форме фидаина. С тремя блестящими медалями на груди. Возмужавший, с густой рыжей щетиной. Он улыбается мне, а я, раскинув руки, бегу навстречу и кричу: «Хачик, черт тебя дери, ты вернулся. Вернулся!»

Сегодня он снился мне снова.

– Как ты? – спросила я.

– Все хорошо.

– Зачем ты поехал туда, скажи, зачем? Помнишь нашего соседа с третьего этажа? Так вот, он вернулся из Карабаха. Теперь носится со своей национальной идеей и пулевым ранением в живот, призывая всех встать на борьбу с врагом. У него была цель, а у тебя? Зачем ты поехал?

– Не знаю. Наверно, я хотел казаться взрослым. Я хотел, чтобы ты меня полюбила.

– Я любила тебя.

– Не ври, Лусо. Ты не умеешь врать, – он усмехнулся и провел ладонью по моей щеке. – Ты любишь другого.

От его прикосновения стало холодно. Я вздрогнула и проснулась. Судя по расчерченному инеем оконному стеклу и наростам льда вдоль деревянной рамы, ночью были сильные морозы. Я вылезла из-под одеяла, накинула шубу и пошла на кухню. Вот уже второй день у нас нет ни света, ни холодной воды. Два дня назад я постирала свой последний свитер, повесила его сушиться за окном и напрочь забыла о нем. Он замерз, и тогда я осторожно перенесла его в комнату и повесила над печкой-буржуйкой. Вчера вечером Гор принес разбитые аккумуляторы и какую-то старую обувь: затолкал куски пластика и чьи-то полусгнившие ботинки в печку и стал растапливать ее. Из печки пошел такой едкий и удушливый дым, что нам пришлось срочно открывать все окна и проветривать и без того холодную квартиру. Мой белый свитер покрылся копотью, и вряд ли я теперь его отстираю. Мне не в чем идти в институт. Абсолютно не в чем.

За завтраком отец сказал, что деньги закончились. Попросил маму позвонить ее брату Карену в Москву:

– Твой брат бесится с жиру, не обеднеет, если пошлет родственникам лишнюю сотню. И еще, надеюсь, он не забыл, что Лусине скоро сдавать экзамены? Думаешь, ей просто так хорошие оценки поставят? Напомни ему!

Гоар пообещала пойти на почту и позвонить. В эту минуту мне захотелось схватить ее за плечи, встряхнуть как следует и крикнуть:

– Прекрати унижаться, слышишь, прекрати! Скажи ему, что ты никуда не пойдешь! Хоть раз в жизни ответь, что не будешь просить помощи у брата! Мы обойдемся без этих чертовых денег. Я уйду из института, устроюсь на работу и буду помогать вам! Буду, только не унижай себя этими просьбами. Не унижай нас!

Но я промолчала. Я прекрасно понимаю, что не устроюсь на работу, потому что ее просто нет. Город вымирает. Многие уже уехали за границу, а те, кто остался, живут на деньги, которые им присылают родственники. Нет, я не найду работу. Я буду ходить в институт. Еще целых пять лет я буду ходить на учебу и каждые полгода ждать подачки от дяди. Я чувствую себя жалкой попрошайкой и постоянно думаю о том, кто, черт подери, принял решение отдать меня Гоар, а мою сестру – Карену? Как определили, кого из нас кому отдавать? Почему он выбрал ее, а не меня? Может, в тот момент я скорчила гримасу, а сестра улыбнулась? Почему моя мать не разбилась в автокатастрофе двумя, тремя месяцами раньше и не забрала нас с собой? Каждый вечер я думаю об этом и не нахожу ответа на свои вопросы. Моя родная сестра живет в Москве, я прозябаю здесь.

Я достала из корзины с грязным бельем все свои вещи, перенюхала их и выбрала более или менее чистые свитер и юбку. Попросила у Гоар денег на проезд. Она открыла кошелек, выгребла мелочь и протянула мне с таким выражением лица, будто я ее ограбила. Я вышла из дома и купила на всю сумму пачку сигарет и пластинку мятной жвачки. Дошла до остановки и стала ждать маршрутку.

На остановке было полно людей. Сбившись в компании по интересам, люди обсуждали последние политические новости и прогнозы на будущее. Вдоль тротуара пестрой лентой выстроились маршрутные такси. Таксисты с тоской смотрели на пассажиров и громко переговаривались: «Чего эти люди ждут? Вы слышали, что автобусов сегодня не будет?»

После таких слов некоторые доставали кошельки, пересчитывали деньги и, обнаружив необходимую сумму, садились в маршрутное такси на зависть тем, кто не мог позволить себе такое удовольствие.

У меня не было денег на маршрутку, но я прекрасно знала, что, если в одну из них сядет кто-то из соседей, он всенепременно оплатит мой проезд, потому что настоящий армянский мужчина всегда заплатит за женщину, пусть даже едва знакомую. Главное, забиться подальше и ехать до конечной остановки. Я пропустила три маршрутки, пока не заметила, как наш сосед Рубен юркнул в одну из них.

Я вскочила следом и плюхнулась на заднее сиденье.

– Привет, Рубен, как дела?

– Привет, хорошо, – вздохнул Рубен и вышел из маршрутки.

Видимо, у него тоже были проблемы с деньгами.

Я ждала, пока маршрутка заполнится людьми, и молила бога, чтобы в нее сел хоть один знакомый мужчина. Когда дверь за последним пассажиром захлопнулась, я вскочила с места и стала пробираться к выходу.

– Остановите, мне надо выйти. Я забыла дома конспект.

Маршрутка остановилась, я вышла и бросила осторожный взгляд на остановку. Рубен увидел меня и усмехнулся. Конечно же он все понял.

– Я забыла дома конспект, – сказала я, поравнявшись с ним.

– Бывает.

Пришлось добираться до института пешком. Почти полтора часа по хлюпающему крошеву из снега и грязи. Я неспешно брела по тротуару, рассматривая то, что осталось от спиленных почти вровень с землей деревьев – одинокие пни в окружении полусгнивших прошлогодних листьев. Судя по влажной, с желтоватым отливом древесине и свежим опилкам, некоторые деревья спилили недавно. Может быть, даже этой ночью какой-нибудь отчаявшийся житель вышел из подъезда ближайшего дома и спилил дерево, которое посадил его отец или дед.

Я прошла мимо очередной остановки, на которой толпились такие же горемыки. Увидев меня, пожилой мужчина в клетчатой кепке махнул рукой и крикнул:

– Девушка-джан, ты не с конечной остановки случайно идешь?! Там автобусов не видать?!

– Не видать. Говорят, что сегодня только маршрутки работают.

Мужчина вздохнул и двинулся следом за мной.

Я шла, всматриваясь в окна домов, из форточек которых торчали трубы печек-буржуек. Некоторые источали клубы дыма, по внешнему виду которого я могла легко определить, чем топят печь. Черный густой дым с хлопьями означал, что в раскаленной жестяной утробе плавится пластмасса или резина. Белый, с легким сероватым оттенком – топят дровами, паркетом или книгами. Тоненькая черная струйка – тщетно пытаются растопить печь чем-то непригодным для топки.

Вскоре пошел снег. Мокрый, с примесью сажи, он прилипал к лицу и стекал вниз, оставляя на щеках грязные разводы. Но меня это мало волновало. Главное, что у меня была пачка сигарет, мятная жвачка и деньги на чашку кофе.

На пороге института я столкнулась с деканом. Он стоял возле крыльца и что-то внушал дворнику, который сбивал сосульки с козырька над входом, ловко подгребал их лопатой и отбрасывал в сторону.

– Умные слова вы говорите, господин Симонян, вот только, не обижайтесь, слова и есть слова, кхе-кхе, – дворник закашлялся и покосился на декана.

– Вы ошибаетесь, Левон Айрапетович. Я считаю, что сейчас, как никогда, важно относиться друг к другу с пониманием. Верните, пожалуйста, украденный стол.

– Не верну. – Дворник с размаху ударил по самой большой сосульке, та разлетелась на мелкие осколки, часть которых посыпалась на голову декана.

– Осторожнее, Левон Айрапетович. Так и убить можно.

– А вы не стойте над душой, господин Симонян, – бросил дворник, подгреб очередную порцию льда и, поднатужившись, отбросил ее в сторону.

– Я не буду стоять, если вы пообещаете мне, что вернете стол. Пожалуйста, – в голосе декана слышались нотки мольбы. – Я все понимаю. Вы вернете стол, и мы навсегда забудем об этом инциденте.

– Тьфу ты! – плюнул в сердцах дворник и бросил лопату. – Я не могу его вернуть, господин Симонян. Никак не могу, уж не злитесь.

– Почему?

Левон Айрапетович шмыгнул носом и с видом нашкодившего мальчишки жалобно посмотрел на декана:

– Я сжег его.

– То есть как это сожгли?

– Ну как-как, а то вы не знаете, как столы жгут? У меня жена болеет, а у сына ребенок маленький. Я разобрал стол на части, отнес домой и сжег. Стола вам жалко, что ли? Все равно студентов меньше, чем этих клятых столов.

Декан махнул рукой:

– Эх-эх, Левон Айрапетович. Ну что мне с вами делать? Разве что отругать и уволить?

– Я и сам уволюсь, не переживайте. Мы скоро в Россию уезжаем. Квартиру уже продали. Недолго нам осталось мучиться.

Я пыталась прошмыгнуть мимо, но декан заметил меня в ту самую минуту, когда я почти скрылась за мраморной колонной.

– Опять ты опоздала, Лусине. А с тобой что прикажешь делать?

– Опять. Извините, вы знаете, как сейчас сложно с маршрутками, а я живу на окраине города.

– Я все знаю, но ты выходи пораньше, что ж теперь из-за маршруток занятия пропускать? Пошли, проведу тебя в аудиторию.

Преподаватель истории Армении долго возмущался и не хотел пускать меня на занятие.

– Во всем Ереване проблемы с транспортом, но почему-то только она пропускает лекции!

– Проходи в аудиторию, мы сами разберемся, – сказал декан, осторожно взял преподавателя под локоть и вывел его за дверь.

Я не знаю, о чем они беседовали, но когда преподаватель вернулся, то покосился на меня и пригрозил:

– Арутюнян Лусине, я не знаю, почему он тебя защищает, но клянусь солнцем своего отца, ты не сдашь экзамен!

Я молча достала тетрадь и приготовилась записывать. Я не знаю, почему декан защищает меня. Мне кажется, что он единственный человек, который понимает, каких невероятных усилий мне стоит приходить в институт и сидеть за одной партой с теми, чьи родители, именно родители, а не добрые родственники, оплачивают обучение, наряды и походы в кафе. Он знает, что я курю, но почему-то не исключает меня из института. Когда-то он сказал, что я особенная, что у меня большое будущее, но что он имел в виду – неизвестно. Какое будущее может быть у девушки из бедной семьи, которая обматывает ноги целлофановыми пакетами, прежде чем обуть сапоги с отклеившейся подошвой? Какое будущее может быть у девушки, чье приданое заключается в золотой медали и красном дипломе об окончании музыкальной школы? Какое вообще будущее может быть в этой некогда обласканной, а ныне забытой Богом стране?

Нет, у меня нет будущего, потому что его нет в принципе. А те жалкие крохи, которые остались, уже поделены между моими более обеспеченными сокурсниками.

После пары я пошла в туалет – покурить. Туалет, кафе, темные закоулки и дома подруг, чьи родители достаточно лояльны, – немногие места, где я могу достать из пачки сигарету и жадно затянуться первой затяжкой. Мне нравится курить в туалете института. Боязнь быть пойманными на «горячем», потрескавшийся кафель и стойкий запах фекалий уравнивают всех, кто предается пагубной привычке, опускаясь до уровня женщин легкого поведения. Всех без исключения. И кутающуюся в норковое манто Диану – дочь владельца цеха по производству тортов, девушку со стеклянным левым глазом и тонкими, как ниточки, губами. И стриженную под мальчика, одетую по последней моде Кристину, чей отец известный художник и общественный деятель. И даже Ашхен – дочь владельца мясокомбината, которая носит в ложбинке между пышными грудями массивный, усыпанный драгоценными каменьями крест. Только в туалете мы говорим на равных. Стоит нам услышать в коридоре голос декана, как мы забиваемся в тесные кабинки и стоим, прижавшись друг к друг. Утыкаясь носом в пропахший дорогими духами норковый мех, я слышу мятное дыхание Дианы и на миг забываю о разделяющей нас пропасти, которая простирается за дверью с табличкой, на которой изображен черный женский силуэт.

Сегодня Диана чем-то недовольна. Она вихрем влетела в туалет, уселась на подоконник и стала нервно рыться в сумочке:

– Черт, сигареты дома забыла, дайте кто-нибудь одну! – истерично взвизгнула она.

– Держи, – ответила я, протягивая ей пачку «Мальборо».

Диана выпустила в потолок свои фирменные три кольца дыма и посмотрела на Кристину, которая занималась привычным делом – сидела на подоконнике, закинув ногу на ногу, курила и одновременно красила губы ярко-красной помадой.

– Кажется, мы разводимся, – сказала Диана тоном скорее хвастливым, нежели раздраженным.

– Я давно говорила, что твоего студентишку надо гнать взашей, – равнодушно ответила подруга и сжала губы кровавым бантиком: – Что на этот раз?

– Он сказал, что мы должны пожить отдельно, без родителей. Представляешь?

– Дурак. На что он собирается жить?

– Не знаю, говорит, что устроится на работу. На какую работу он может устроиться? Знаешь, Крис, это ты во всем виновата. Зачем было тащить меня в мастерскую твоего отца? Не пошла бы, не встретила этого гения-недоучку.

– Ах-ха, – Кристина посмотрела на подругу как на сумасшедшую и повертела пальцем у виска. – Я тебя, что ли, к нему в постель пихала? Мой отец уже тридцать лет как художник, однако я с его учениками не сплю.

– Ой, девочки, а ко мне сваты приходили, представляете? Сын заместителя начальника уголовного розыска нашего района. Такой красивый, такой красивый… Татосом зовут. Я как увидела, так вздрогнула. А папа сказал, что еще подумает, отдавать меня или нет. Я всю ночь плакала. Знали бы вы, как я его люблю, – вмешалась в разговор Ашхен.

– Дура ты, Ашхен, как ты можешь его любить, если видела всего один раз? – фыркнула Кристина и протянула руку к моей пачке сигарет, которая лежала на подоконнике. – Можно? Мои закончились.

– Да бери.

– Я поговорила с отцом, – продолжала Диана, доставая из моей пачки новую сигарету – теперь уже без спроса. – Он сказал, что надо гнать его взашей. Толку от него никакого.

– Гони, – зевнула Кристина.

– Ой, девочки, что же мне теперь делать? Я так решила – если он будет настаивать, убегу с ним. Возьму и убегу, – решительно сказала Ашхен и с надеждой посмотрела на подруг. – Девочки, ну что же вы молчите? Ну скажите же хоть что-нибудь!

– Ха, одна уже убежала! – прыснула Кристина, покосившись в сторону Дианы.

– Много ты понимаешь! Сама-то с тремя одновременно встречаешься.

– Мне можно, я из богемной семьи. Мой отец – продвинутый человек, он выше ваших идиотских обычаев и предрассудков.

– Повезло тебе с отцом, – вздохнула я. Кристина, – единственная из этой троицы, кому я завидую. Завидую внаглую, самой черной завистью. Только Кристина может носить короткие до неприличия юбки, менять любовников как перчатки и знать, что никто ее не осудит.

Отец Кристины – известный художник, а сама она обручена с американским дизайнером и собирается уехать в Америку в следующем году. Именно Кристина была первой закурившей в туалете и сплотившей вокруг себя курящих подруг. Все втайне завидуют ее дерзости и легкому отношению к жизни.

– А вдруг я его прогоню, а меня потом никто замуж не возьмет? – задумчиво пропела Диана.

– Возьмут, не переживай. С твоими-то деньгами найдешь себе еще одного студента. – Кристина промокнула губы бумажной салфеткой и отшвырнула ее в дальний угол.

– Какая-то ты сегодня недобрая. Что-то не так?

– Все так. Отец бунтует. Сказал, что я трачу слишком много денег и сократил мои карманные расходы. Я возьму у тебя пару-тройку сигарет, ладно? – спросила она и, не дождавшись ответа, достала из пачки пять сигарет. – Пошли в кафе, обсудим твой побег, – подмигнула она Ашхен.

– Пошли! – радостно воскликнула Ашхен, на которую наконец-то обратили внимание. – Ой, девочки, мне так страшно, так страшно! Дело было так…

– Ты с нами? – спросила меня Диана, лихо спрыгнув с подоконника.

– Да.

У меня есть деньги на чашку кофе и еще немного сигарет, а это значит, что я смогу просидеть часок-другой в компании подруг.

В кафе девушки заказали десерты, капучино и коктейли, а я – чашку самого обычного кофе.

– Закажи себе капучино, он вкусный, – предложила Диана.

– Нет, спасибо, я его не люблю.

Я никогда не пробовала новомодный капучино. Он стоил в пять раз дороже, чем обычный кофе.

Наблюдая за тем, как Ашхен складывает губы трубочкой и с наслаждением втягивает в себя белоснежную молочную пену, я сглатывала слюну и думала, что когда-нибудь накоплю денег и куплю себе этот чертов капучино. Даже если ради этого мне придется неделю ходить в институт пешком и воровать дешевые сигареты у приемного отца. Я куплю кофе и буду, причмокивая от удовольствия, наслаждаться напитком.

В кафе подруги забыли об очередной трагедии Дианы и стали обсуждать предстоящий побег Ашхен. Диана на правах единственной девушки с опытом семейной жизни давала подруге ценные указания:

– Сопротивляйся до последнего. Но если он набросится на тебя и сделает свое дело, то обязательно сохрани простыню, а то потом ничего не докажешь. А еще лучше, скажи, что подашь на него в суд за изнасилование. Тогда точно женится.

– Да-да, слушай ее, она именно так и поступила, – прыснула Кристина.

– Не твое дело, как я поступила. Зато я честная женщина и замужем, а ты – нет, – бросила Диана, побагровев от ярости.

– Да ладно тебе, – махнула рукой Кристина и сочувственно посмотрела на Ашхен: – Не переживай. Ты же знаешь, все отцы так говорят. Нельзя сразу соглашаться, надо немного поломаться, набить себе цену, сделать так, чтобы сваты поняли, какое сокровище им достается. Все уладится. Он же не мальчик с улицы, а сын большого человека.

– Думаешь, согласится? – в голосе Ашхен прозвучала надежда.

– Уверена. – Кристина махнула рукой официанту. – Принесите мне еще коктейль.

– Ба-а-а, смотрите, кто к нам идет! – воскликнула Диана, показывая пальцем на вход.

Мы повернулись как по команде. По ступенькам поднимался Сергей – муж Дианы. С этюдником на плече, в потертых джинсах, черной кожаной куртке и черных военных ботинках. На долю секунды его взгляд задержался на мне, но этой доли хватило, чтобы мне стало нестерпимо больно.

Мы познакомились в середине лета на пороге института. В том году вышел указ об общих экзаменах. Абитуриенты могли выбрать пять вузов и сдать экзамены по всем полагающимся предметам. В зависимости от набранных баллов они проходили либо в святая святых – Ереванский государственный университет, либо в менее престижные заведения. Те, у кого не было от пяти до десяти тысяч долларов на взятку, уходили в коммерческие вузы. Процент тех, кто поступал своими силами, был ничтожно мал, особенно если речь шла о престижном факультете.

Я стояла, прислонившись к колонне, и листала сборник диктантов по армянскому языку. Мне не было никакого дела до тех размалеванных, одетых по последней моде девиц, которые толпились возле входа в институт. Мужская половина меня тоже не интересовала. Вчерашние школьники пыжились изо всех сил, стараясь казаться взрослыми. Но ни сигарета в зубах, ни элегантные костюмы, ни ключи от машины, которые поблескивали в руках некоторых, не могли скрыть страха. Детского страха. Я знала, что у меня практически не было шансов поступить в государственный вуз бесплатно. Дядя Карен уже отправил моим родителям энную сумму, а мой репетитор позаботился, чтобы меня внесли в секретные списки. Но, несмотря на это, крохотная искорка надежды теплилась в моей душе. А вдруг я поступлю сама?

Я так была занята своими мыслями, что не сразу заметила молодого человека, который пристроился рядом и уткнулся носом в мой сборник. И только резкий женский голос вывел меня из раздумий, заставив вздрогнуть и выронить книгу.

– Привет-привет, красавчик. К девушкам пристаешь?

Это была Кристина – моя будущая однокурсница. Я повернулась и встретилась взглядом с худощавым черноволосым парнем с челкой на пол-лица. Красивый парень, я бы сказала, очень привлекательный.

– Я не пристаю, мы тут предмет изучаем, – улыбнулся он и обратился ко мне. – Меня зовут Сергей.

– Лусине.

– А это моя приятельница Кристина.

Кристина поджала губы и отвернулась. Я безошибочно определила в ней легкомысленную стерву, которая мысленно уже поступила в институт, благополучно прогуляла пять лет и купила себе красный диплом в дерматиновой корочке.

– Ой, это кажется моя подруга Диана! Я побегу, встретимся после экзамена. – Кристина испарилась, оставив после себя запах дорогих духов и ощущение злости.

Сергей поднял книгу, которая валялась у моих ног, быстро пролистал ее и ткнул пальцем в диктант на двадцать третьей странице.

– Продолжим?

– Нет, если хочешь – читай. Я уже не могу. И так мозг взрывается.

– И кем собирается стать такая обворожительная девушка?

– Журналисткой.

– Хорошая специальность.

– А ты?

– А я в художку поступаю. Я художник. Кстати, Кристина – дочь моего учителя живописи, известного художника. Это я так, чтобы ты ничего не подумала.

– А почему я что-то должна думать? – хмыкнула я и почему-то покраснела. – Я, пожалуй, пойду.

После экзамена я села на лавочку и быстро-быстро пролистала страницы книги. Я нашла свой диктант и с ужасом схватилась за голову. Три ошибки! Целых три, а это значило, что мне не светит бесплатное обучение. Но меня расстраивал не факт собственной невнимательности, а то обстоятельство, что я в очередной раз оказалась жалкой попрошайкой, зависящей от щедрости своего дяди. Я низко опустила голову и закрыла лицо руками. В эту минуту мне хотелось провалиться сквозь землю.

– О! А я тебя искал. Что-то случилось?

Я опустила руки. Передо мной стоял Сергей.

– Кажется, я завалила экзамен.

– Сколько ошибок?

– Три.

– А в сумме с остальными предметами?

– Пятьдесят семь.

– Это не страшно. На журналистику можешь не попасть, но если ты указала другие факультеты, то шанс есть.

– Я попаду. Дело не в этом, – отмахнулась я. – Ладно, поеду домой.

Я встала с лавочки, спрятала книгу в сумку и направилась к остановке.

– Слушай, а не хочешь пойти со мной на вечеринку? Будет весело. Мы в мастерской моего учителя отмечаем последний экзамен. Ты не подумай чего плохого. Там будет Кристина с подругами.

– Нет. Извини. Может, как-нибудь в следующий раз.

– Жаль. Ну хоть до остановки тебя можно проводить?

– Да, конечно.

И мы пошли на остановку. По дороге разговорились и прошли мимо первой остановки. Потом мимо второй, третьей. На четвертой он замедлил темп и сделал шаг в сторону маршрутки, но я схватила его за руку.

– Может, еще одну пройдем?

– А давай!

Он довел меня до дома. Стоя перед подъездом, я чувствовала, что все мои переживания по поводу дядюшки и его денег остались где-то далеко-далеко, на той самой первой остановке, которую мы миновали.

– Ты потрясающая девушка. Может, все-таки пойдешь со мной на вечеринку?

– Нет, уже поздно. Да и вряд ли меня отпустят.

– Тогда оставь свой номер телефона. Завтра я уезжаю в деревню. Вернусь через месяц и позвоню тебе. Ты на каком этаже живешь?

– На шестом, вон мои окна.

– Ну, теперь я уж точно тебя найду.

Добежав до дома, я выглянула в окошко и увидела его. Он все еще стоял возле трансформаторной будки и смотрел вверх. Я открыла окно и помахала ему рукой.

Он не позвонил. Ни через месяц, ни через два. Вскоре я узнала, что на той вечеринке он напился, переспал с подругой Кристины – одноглазой Дианой и, как честный человек, женился. Третьего сентября мы столкнулись с ним в институте на ступеньках, ведущих на третий этаж. На его безымянном пальце предательски блестело массивное обручальное кольцо.

Он посмотрел на меня взглядом виноватой собаки, которая стащила со стола кусок мяса.

Я ответила ему взглядом, полным презрения.

– Я хотел объясниться.

– Не стоит.

Он не настаивал. С того дня меня преследовали его взгляды – мимолетные, незаметные окружающим. Я собирала эти взгляды с упорством коллекционера, записывая каждый из них в каталог памяти. По ночам, кутаясь в холодное, пропахшее отсыревшей овечьей шерстью одеяло, я закрывала глаза и листала страницы. Я делала это каждый вечер, словно боялась, что забуду хоть один из них. На празднике Эребуни, куда мы отправились всем курсом, он купил мне длинные бусы из боярышника. Его взгляд словно говорил: «Я все еще помню тебя, Лусине».

Когда ударили первые морозы, а он в очередной раз поругался с Дианой, я увидела его в парке. Он сидел на лавочке, рисовал мертвые деревья и на их фоне здание, напоминающее обглоданный кукурузный початок. Он посмотрел на меня, и мне показалось, что взгляд его сказал: «Лусо, что случилось с нами? Почему это случилось?» Я захотела сказать, что ненавижу его, но вместо этого сухо поздоровалась и быстро прошла мимо.

Неделю назад он поймал меня в фойе института и спросил:

– Ты не видела Диану?

– Нет, – ответила я и поняла по глазам, что он искал не Диану, а меня.

Тысячу раз я обещала себе, что еще один взгляд – самый незначительный, самый робкий, и я подойду к нему и признаюсь в своих чувствах. Но армянской девушке не пристало признаваться первой, тем более женатому мужчине. Поэтому я молчала и избегала его. И на этот раз, поймав его взгляд, который словно кричал: «Лусо, помоги мне!», я отвела глаза и посмотрела на подруг:

– Мне пора, папа будет ругаться.

– До встречи, – зевнула Диана. – Сергей, закажи мне еще кофе.

Я расплатилась с официантом и ушла. На обратном пути мне повезло. Возле станции метро «Еритасардакан» я встретила своего соседа Араика, который оплатил мой проезд в маршрутке. Для приличия я сделала вид, что роюсь в сумке в поисках кошелька, но Араик схватил меня за руку и обиженно засопел:

– Ты что, перестань.

– Спасибо.

Я села в лифт, вышла этажом раньше и спрятала пачку, в которой осталось три сигареты, за мусоропровод, после чего закинула в рот две пластинки мятной жвачки, поднялась по лестнице и постучала в дверь. Дверь открыла Гоар.

– Свет дали, быстрее иди в ванную, я нагрела тебе тазик воды, – сказала она и метнулась в глубь квартиры, откуда доносился звук работающего пылесоса.

Глава 6

ВСТРЕЧА С ИНСТИТУТСКИМ ПРИЯТЕЛЕМ МАТЕРИ

Этот запах преследовал Анну всю жизнь. Он ассоциировался у нее не только с бабушкой, но и с человеком, с которым она регулярно сталкивалась в ее квартире, – своей сестрой Лусине.

Запах любимого блюда матери, которое Вардитер готовила каждый божий день, как повариха в больнице, что варит безвкусную кашу-размазню для тех, кому предписана строгая диета. Даже спустя много лет, почувствовав этот резкий, приторный запах в кафе или на лестничной клетке, она ощущала необъяснимую тоску.

Проснувшись, Анна вновь почувствовала запах, и ей показалось, что стоит открыть глаза, как она увидит Лусине. Каждое воскресенье внучки навещали бабку Вардитер. Старуха отводила их в комнату матери, усаживала на диван и перебирала страницы старого альбома с фотографиями.

Девочки равнодушно рассматривали черно-белые снимки женщины, которую они не знали, но которая, судя по рассказам бабушки, была самым важным человеком в их жизни.

– Почему мы должны ее любить? – спросила как-то Лусине.

Вардитер в первую секунду растерялась:

– Потому что… Потому что она ваша мать. Разве можно не любить мать?

– Не знаю. Я люблю своего брата Гора. Еще люблю куклу, которую мне подарил дядя Карен. Больше я никого не люблю. Хотя вру. Еще люблю жареную картошку. А маму? Нет, я не люблю ее. Как можно любить того, кого ты не знаешь?

Арев промолчала, хотя в глубине души чувствовала то же самое, что и сестра. Ей было совершенно непонятно, как можно любить незнакомую женщину?

– Вырастешь – поймешь, – вздыхала Вардитер и, вспомнив о картошке, неслась на кухню, пригрозив пальцем: – Ведите себя хорошо, вот я вернусь и расскажу вам про маму.

– Конечно, бабушка, – улыбалась Лусине, но стоило старухе скрыться в коридоре, как маска доброжелательности исчезала с ее лица. Она поворачивалась к Анне и ухмылялась, обнажая ряд крепких, изрезанных фиссурами[16] зубов. Что-то недоброе и пугающее крылось в ее усмешке. Анна знала, что последует за этим, поэтому молча снимала платье, туфли и так же молча клала одежду на диван. Лусине лихо скидывала свое платье и со словами: «Поторопись, дурочка», переодевалась в ее одежду.

К приходу бабушки сестры успевали обменяться всем, включая кружевные носочки и резинки для волос. Старуха не замечала подмены или делала вид, что не замечает. И от этого Арев становилось еще страшнее. Ей казалось, что однажды Лусине украдет ее душу, и когда Карен придет забирать ее домой, она не сможет ничего доказать. Услышав звонок в коридоре и голос отца, она пулей вылетала из комнаты и, вцепившись руками в его штанины, кричала:

– Папа, это я, Аревик! Я поменялась с Лусине платьем, но это я. Клянусь тебе, это я!

– Я знаю, знаю, что это ты, доченька, – отвечал отец, ласково поглаживая ее кудри.

– Снова Лусо устроила маскарад. Скажи, бойд тахем,[17] зачем ты отобрала платье у сестры? – злилась Вардитер.

– Она сама-а-а-а!

– Э-э-э-х, за что мне такое наказание! Ну да ничего. Вот вырастете и обязательно подружитесь, – приговаривала Вардитер, попеременно гладя внучек по щекам.

Анна почувствовала, как кто-то гладит ее лицо, едва касаясь кожи подушечками пальцев, осторожно спускаясь со лба к подбородку.

– М-м-м, мне щекотно, – улыбнулась она и открыла глаза.

Перед ней сидела бабушка Вардитер в своем неизменно черном платье, насквозь пропахшем жареной картошкой.

– Как спалось?

– Хорошо.

– И слава богу. Вставай, я пожарила картошку.

– Я не люблю жареную картошку, пожалуйста, не жарь ее.

– А твоя мать любила и Лусо любила. Вставай, уже десять часов, я пока кофе сварю, – шаркая стоптанными тапочками, Вардитер поплелась к двери.

Анна отправилась за ней на кухню. На столе испускала пар сковорода, полная жареной картошки. Рядом стояли плетеная корзинка с лавашем, тарелка с сыром и зеленью и чашка кофе. Анна отпила глоток и скрутила трубочку с лавашем и зеленью. Вардитер села напротив, подперла кулаком подбородок и вздохнула:

– Ну, расскажи-ка мне о себе. Что в твоей жизни происходит?

Анна ждала этого вопроса и боялась. Ей нечем было обрадовать бабушку, которая свято верила, что предназначение женщины заключается только в продолжении рода и заботе о муже. Вопрос Вардитер поставил ее в тупик. С одной стороны, ей не хотелось оправдываться перед бабушкой, которая явно ждала оправданий, с другой – ей стало стыдно, как будто своей неустроенной личной жизнью она еще раз доказала, что унаследовала судьбу матери. Горькую и незавидную судьбу.

– Я не замужем, сейчас у меня никого нет. Работаю журналисткой, пишу репортажи для известного московского издания. Живу одна. Как-то так…

– Как это – одна? – В голосе Вардитер послышалась тревога. – Разве ты не живешь с родителями?

– Нет, у меня своя квартира.

– Хм… – Старуха была явно недовольна. – Но ты же вышла замуж шесть лет назад? Или вы меня обманули?

– Нет, я была замужем, но развелась.

– Вай, аман-аман! Что значит развелась? Как ты могла развестись?

– Давай не будем говорить об этом.

– Никто со мной говорить не хочет, э-э-эх. Ну хорошо. А сейчас почему ты живешь одна? Почему не выходишь замуж?

– Не знаю, видимо, не встретила человека, с которым хотела бы прожить жизнь.

Вардитер укоризненно покачала головой:

– Твоя сестра тоже так говорила. Стоило сватам показаться на пороге, как она начинала изображать из себя такую дурочку, что людям страшно становилось. Сколько раз я ей говорила: «Лусо, не гневи Бога, перестанут ведь ходить, ой, перестанут», а она как посмотрит, как фыркнет: «Мне никто не нужен». Я иногда даже думала, что это к лучшему. С таким-то характером ее бы через неделю вернули. То-то было бы позора для нашей семьи…

Анна с грустью посмотрела на старуху и подумала: «Бабуля в своем репертуаре. Главное, чтобы не пострадала честь семьи».

– Ну ладно, – старуха наклонилась и пытливо посмотрела на внучку. – У Лусо и приданого-то не было нормального, но ты, у тебя ведь все есть? Почему снова не выходишь замуж? Может быть, есть какая-то причина, о которой я не знаю?

– Я же сказала, что не встретила человека, с которым хотела бы связать свою судьбу.

– Нет-нет, – цокая языком, Вардитер хитро подмигнула. – Ты врешь. По глазам вижу, что врешь. Что значит – не встретила человека? Как можно знать такие вещи наперед? Я тоже не хотела жить с твоим дедом, а потом привыкла и даже полюбила его. Разве хорошего человека можно не полюбить? Не-е-ет, ты врешь. Тут должна быть другая причина. Скажи-ка, какая?

Анна прыснула:

– Да нет никакой причины, кроме той, что у меня тоже тяжелый характер. Но это у нас семейное.

– Аман-аман, какой позор! Почему Господь так наказывает нас? Бедная, бедная моя девочка, за что тебе такая горькая судьба? – запричитала Вардитер и исполнила свой коронный трюк: схватившись за сердце, откинулась на спинку стула.

Понимая, что спорить со старухой бесполезно, Анна посмотрела на нее в упор:

– Давай лучше поговорим о моем отце. Настоящем отце, которого искала Лусине. О нем и нашей матери.

Приступ как рукой сняло. Вардитер резко вскочила со стула и топнула ногой. Поразившись неожиданной прыти старухи, которая еще минуту назад едва протягивала руку к чашке, Анна вздрогнула и пролила кофе.

– Не о чем тут говорить! Не о чем! Мало тогда было стыда, теперь еще и ты собираешься поднять всю эту грязь. Кого ты хочешь найти? Кого? Человека, который сначала опозорил, а потом погубил твою мать? Этого негодяя, из-за которого я до сих пор не могу смотреть людям в глаза? Кого ты ищешь, Арев?

– Отца.

– О господи, господи, за что мне такое наказание? Как моя дочь могла породить таких неблагодарных детей? Одна своего приемного отца день и ночь проклинала, вторая теперь умничает. Разве у тебя нет отца? Разве мой сын не стал тебе отцом, бойд тахем, Арев?

– Стал. И я благодарна ему за это. Но я решила найти нашего биологического отца. Лусине ведь искала его?

– Лусине сошла с ума, клянусь могилой своего отца, она сошла с ума! – взвизгнула Вардитер. – Видела бы ты ее полгода назад. Ноги еле держат, глаза горят. Бегала целыми днями, все что-то искала, меня расспрашивала. Я ей тысячу раз говорила: «Не надо, Лусо-джан, ляг в больницу, ляг, пока не поздно». Нет же, не слушалась. Никто меня никогда не слушался. Никто, поэтому все и страдали! – Вардитер подошла к внучке, упала на колени и сжала ее руки: – Арев-джан, прошу тебя, брось эту затею. Что мне сделать, чтобы ты меня послушалась?

– Прости меня, прости, – прошептала Анна, гладя вздрагивающие плечи старухи. – Я знаю, что делаю тебе больно. Клянусь, я сомневалась до последней минуты, но вчера я начала читать дневник Лусине и…

– Ты все-таки нашла проклятую тетрадь! Я весь дом обыскала. Я чувствовала, что в ней есть что-то, что тебе не следует знать. Лусине, бывало, вечерами листала ее, а стоило мне войти – она ее хлоп! – и закрыла! Где она ее прятала?

– В комнате, на верхней полке за книгами.

– Ну уж туда бы я точно не залезла. Что в той тетради?

– Это ее дневник, который она вела в девяносто четвертом году и имена троих человек, которых она подозревала в отцовстве.

– И-и-и-и, глупости все это. Лусине придумала себе невесть что. Ну были у твоей матери ухажеры, так у кого их не было? Один в институте с ней учился, другой – ее школьный учитель, а третий – наш сосед. Я даже вспоминать их не хочу. Но уверяю тебя, Арев, – старуха умоляюще посмотрела на внучку, – среди них нет твоего отца.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю и точка! Я знала свою дочь. Она была… Она была необыкновенной девушкой. Нет, она бы никогда не связалась с теми, кого ты подозреваешь. Разве ж то были мужчины, тьфу! Нет, это не они. Клянусь могилой своего мужа, не они.

– Тогда, может быть, ты знаешь, кто мой настоящий отец? Признайся мне, пожалуйста.

– Нет, не знаю. Я тебя не понимаю. Зачем ворошить прошлое? Что в этом толку? Ну подумай сама, если бы твой отец был порядочным человеком, разве бросил бы он беременную девушку? Разве допустил бы ее смерть? Разве за тридцать два года не пришел бы в наш дом, чтобы увидеть своих дочерей? Зачем тебе искать этого негодяя? Давай лучше я подыщу тебе хорошего жениха. Сын моей соседки Андо…

– Бабушка!

– Очень хороший парень. Хочешь, я покажу тебе его? Пошли на балкон, он наверняка возится со своей машиной. – Вардитер с надеждой посмотрела на внучку. – Чего смеешься?

– Просто меня давно вот так не сватали.

– Потому и дома сидишь, что не сватали, – кряхтя, Вардитер подошла к окну и выглянула во двор. – Смотри, вон он. Чем не жених?

Анна подошла к окну и увидела худощавого парня, сидящего на корточках с гаечным ключом в руке и заглядывающего под машину.

– И семья приличная, – с надеждой в голосе продолжала Вардитер.

– Верю, но ты зря стараешься, я не за тем сюда приехала. – Анна приблизилась к плите. – Я заварю еще кофе. Ты будешь?

– Нет, не буду, мне надо сходить в магазин. – Вардитер повязала голову черным платком и ушла, бросив на пороге: – Если пойдешь гулять, просто захлопни дверь. И прошу тебя, больше не возвращайся к разговорам об отце. У твоей сестры уже ноги остыли, и ты непонятно куда лезешь.

– Хорошо, я не буду.

Анна наблюдала за ней из окна. Бабушка вышла во двор, о чем-то побеседовала с мужчинами, сидящими за столиком под тутовым деревом, и скрылась в подворотне. Анна подошла к телефону и набрала номер Сергея.

– Привет, Сергей. Это Анна.

– Привет, рад тебя слышать. Как дела?

– Нормально.

– И у меня нормально. Хочешь погулять по городу?

– Да. Мне надо решить некоторые вопросы, а потом можем погулять. Давай встретимся в парке возле университета через пару часов.

– Хорошо.

Анна быстренько собралась, положила в сумку дневник сестры и спустилась во двор.

Ей казалось, что за шестнадцать лет она забыла почти все, что связывало ее с Ереваном. Но теперь, шагая по двору, она почувствовала, как воспоминания поднимаются из глубин памяти и оживают в лицах случайных прохожих, кажущихся ей до боли знакомыми, в старом тутовом дереве, все так же раскинувшим зеленый шатер над столиком, за которым мужчины играют в нарды, в звуке падающих на доску костяшек и криках: «Шеш!», в журчании фонтанчика с позолоченной надписью «Любимому другу Ованесу от друга Карапета».

Анна вспомнила, как в детстве она опиралась руками о серый базальт фонтанчика, становилась на цыпочки, чтобы дотянуться губами до железного наконечника, из которого струилась вода – сладкая и холодная. Иногда отец подсаживал ее, и тогда она широко открывала рот, а струя воды била в горло, приятно щекоча и обдавая холодом.

Анна подошла к фонтанчику и теперь уже наклонилась. Вода была все такой же холодной и сладкой на вкус, и только ржавый наконечник и облупившаяся местами позолота напоминали, что с момента ее последнего визита прошло много лет. Она пила медленно, прикрыв глаза и смакуя каждый глоток, пока кто-то не дернул ее за подол платья. Анна открыла глаза и обернулась. Перед ней стоял чумазый мальчишка лет пяти. В левой руке мальчишка держал тпик,[18] а правой почесывал курчавую макушку.

– Тетя, я тоже хочу пить.

– Пей, – ответила Анна, уступая ему место.

Мальчишка подошел к фонтанчику и жадно припал к нему губами, но едва Анна отвернулась, как он хитро улыбнулся, зажал пальцем отверстие в наконечнике и направил бьющую под напором струю в спину Анны.

– Я тебе сейчас уши надеру, – грозно сказала она, но не выдержала и рассмеялась.

В детстве она и сама обливала водой проходящих мимо соседей.

– Не надерешь! – крикнул мальчишка и с воплем: «Тико, выходи гулять!» – помчался к подъезду.

Анна улыбнулась ему вслед и вышла со двора. Возле дома стояла машина с шашечками.

– Здравствуйте, до университета довезете?

– Конечно, довезу! Садись, дочка, – ответил таксист, ерзая на сиденье.

Судя по довольной улыбке, которая озарила его лицо, он уже давно поджидал пассажиров. Машина тронулась с места.

– В гости приехала? – тут же поинтересовался таксист.

– Да. А как вы догадались?

Таксист усмехнулся и достал из пачки «Наири» сигарету.

– Ваго уже сорок лет таксует. Он сразу видит: что за человек, зачем приехал, к кому приехал.

– Да ладно. Вы ведь определили, что я приехала в гости, потому что я говорю с акцентом.

– Это тоже, – кивнул Ваго. – Но не только…

– Ну в таком случае вы сосед моей бабушки.

– И это правда. Я живу в соседнем доме и бабушку твою знаю, но даже если бы не знал, все равно догадался бы.

– И каким же образом? Вы – телепат?

Ваго выпятил грудь и важно кивнул:

– И это тоже. Ваго сорок лет таксует, он человека насквозь видит.

– Интересно… – Анна равнодушно пожала плечами и отвернулась к окошку.

Таксист промолчал. Он вырулил на проспект и увеличил скорость. Анна не узнавала знакомые улицы. Город ее детства изменился до неузнаваемости. Казалось, что от него остались только облицованные красным и розовым туфом фасады, но в то же время утратившие национальный колорит – Ереван стал похож на любой европейский город – красивый, но безликий. Дома пестрели вывесками кафе и дорогих магазинов, за стеклянными витринами сновали проворные продавцы. «Интересно, осталось ли кафе за углом?» – подумала Анна, вспомнив, как отец водил ее в это уютное местечко, где подавались лучшие в городе кябаб и лахмаджо.

Водитель словно прочел ее мысли:

– Раньше за углом было очень хорошее кафе. Там работал мой друг – Саркис. Такие лахмаджо делал, что весь город к нему приезжал. А какой кябаб делал! Э-э-эх, никто такой кябаб больше не делает. Сколько раз ему говорил: «Саркис-джан, скажи мне, почему твой кябаб такой вкусный?» Не сказал. Умер Саркис, теперь уже не узнаю.

Анна вспомнила Саркиса. Добродушный толстяк лет пятидесяти, который, выходя из кухни, вытирал руки о вечно засаленный фартук и ворчал на сына, стоящего возле мангала и переворачивающего шампуры с кябабом: «Арташес, кто так кябаб переворачивает?! Иди лучше матери помоги лахмаджо делать, и-ш-ш-ш!» Тот молча кивал и убегал на кухню, а Саркис подходил к мангалу и, вооружившись куском картона, размахивал им над тлеющими углями. Посетители, как завороженные, следили за каждым его движением. Все знали, что Саркис – добрейшей души человек и ворчит на сына только для того, чтобы собственноручно снять дымящийся кябаб с шампуров, посыпать его зеленью и тонкими колечками лука, подать вместе с лавашем заждавшимся посетителям и в очередной раз услышать: «Саркис-джан, твой кябаб лучший в городе!»

Машина вырулила за угол, и Анна увидела стеклянный куб, возникший на месте уличного кафе со старыми деревянными столиками.

– Вот, построили новое кафе. Разве ж это кафе? Э-э-э-эх, – снова вздохнул Ваго, закуривая очередную сигарету. – Как умер Саркис, так все и развалилось.

– Отчего он умер?

– Током убило. Ты, наверно, не жила здесь, не знаешь, что у нас света не было, вот мы и выкручивались, как могли. Пошел Саркис тянуть свет из метро, его и убило. Говорят, что электричество шло через его тело и почти час все радовались, пока не обратили внимание, что Саркиса долго нет. Жена его на ужин макароны с тушенкой сварила, смотрит, а Саркис куда-то пропал. Пошли в метро, а он мертвый лежит. И один кабель в левой руке, а другой в правой. Через него свет шел, понимаешь? Мой друг лично видел.

– Такое невозможно, – покачала головой Анна.

– Как это невозможно, я ж тебе говорю, мой друг видел! Лежит Саркис, а в руках провода. Вот так и умер хороший человек, а ты говоришь – невозможно.

– Хорошо-хорошо, раз ваш друг видел – значит, так все и было.

– Ну да. Я и сам ходил электричество воровать. А что делать? Света не было, вот и искали, где можно подключиться. У меня толстый кабель был, я его к фабрике пристраивал. На четыре квартиры хватало. Три раза приходила милиция и срезала кабель, а я снова подключался. Иначе не проживешь…

– Кажется, мы приехали.

– Да, точно, это университет. Здесь дочь моего друга Егиша учится.

– Сколько с меня?

– Тысячу драм.

Анна достала из кошелька деньги, рассчиталась и вышла из машины.

– Если хочешь, могу тебя подождать, я не спешу.

– Спасибо, не надо. Я не знаю, когда освобожусь.

Возле входа в здание перед стендом с объявлениями толпились вчерашние школьники. Они заглядывали через головы друг друга, пытаясь найти в списках свои фамилии. То и дело доносились восторженные возгласы вперемешку со вздохами разочарования. «Абитуриенты», – подумала Анна, проходя мимо.

Она поднялась по ступенькам и открыла первую попавшуюся дверь. В аудитории было пусто. За столом, склонившись над ворохом бумаг, сидела женщина с рыжими волосами и что-то быстро писала.

– Извините, не подскажете, где я могу найти господина Пароняна?

– По коридору налево первая дверь. Если вы по поводу апелляции результатов экзамена, сначала зайдите в деканат и заполните форму. После этого отнесете ему на подпись, – ответила женщина, не отрываясь от своей работы.

– Спасибо.

Анна пошла по коридору налево. Возле нужной двери она остановилась, глубоко вдохнула и постучала.

– Да-да, входите, пожалуйста, – послышался бархатистый мужской баритон.

Судя по тембру, его обладатель был человеком интеллигентным и крайне доброжелательным.

Анна переступила порог. Возле окна стоял мужчина лет пятидесяти с книгой в руках. Он нервно перелистывал страницы холеными пальцами, словно искал что-то важное. Анна поймала себя на мысли, что бабка Вардитер погорячилась, сказав, что среди знакомых матери не было достойных мужчин. Человек у окна отличался той статью, которая свойственна уверенным в себе и чуточку самовлюбленным людям. Седые, но все еще густые волосы были аккуратно пострижены и разделены пробором. Подбородок и щеки гладко выбриты. И хотя его черты: большой рот, мясистый нос, глаза навыкате не отличались особой красотой, в целом он производил впечатление человека интеллигентного. Одежда его была под стать внешности: отличный дорогой синий костюм, белая рубашка, голубой атласный галстук и начищенные до блеска лаковые туфли.

Он повернулся на скрип двери и посмотрел на Анну поверх очков.

– Здравствуйте, – еле слышно произнесла Анна, едва сдерживая волнение.

– Здравствуйте. Давайте ваше заявление, – Паронян достал из кармана пиджака ручку и направился к Анне. – Где-то я вас уже видел. Это вы позавчера сдавали у меня историю Армении?

– Нет, не я.

– Хм, значит, ошибся. Давайте, что тут у вас? Я собирался уходить, но пара минут у меня найдется.

Он сел за стол и протянул к ней руку, не отрывая глаз от книги.

– У меня нет заявления. Я… Я по личному вопросу.

Анна прошла вперед и села на скамью напротив, как студентка перед экзаменатором. Паронян удивленно посмотрел на нее и вздрогнул, словно увидел призрака.

– По… По… По какому личному вопросу? Простите, но у меня действительно мало времени.

– Я дочь Карине Арутюнян. Дочь вашей однокурсницы Карине, – четко произнесла Анна.

– Господи… – Он снял очки и нервно потер переносицу. – Вот почему ваше лицо показалось мне таким знакомым. Вы очень на нее похожи, очень. Вы – Лусине? Это вы мне звонили полгода назад? Собирались обсудить со мной что-то, но так и не пришли. Так, какое у вас ко мне дело? Простите, но я действительно спешу, поэтому давайте перейдем к сути вопроса.

Артур Паронян явно нервничал. Он водрузил очки на нос и стал лихорадочно перекладывать книги и бумаги со стола в ящик.

– Нет, я не Лусине, я Анна, то есть Арев. Я вторая дочь Карине. Лусине умерла.

– Как умерла?

– Несколько дней назад. У нее была опухоль мозга.

– Жаль, очень жаль. Примите мои искренние соболезнования. Она так хотела со мной встретиться. Говорила, что это очень важно. Вы не знаете, о чем она хотела со мной говорить?

– Знаю. Лусине хотела найти нашего отца. Вы ведь дружили с мамой? Может, вы знаете, кто наш отец?

– П-р-р-р-р-р… Нет, не знаю. В какой-то момент Карине резко изменилась. И к друзьям, в частности. Карине, Карине… – Паронян грустно улыбнулся и задумчиво посмотрел в окно.

– А может, вы вспомните какие-то детали, незначительные мелочи, которые могут оказаться важными?

– Вряд ли. Знаете, а я ведь даже был в нее влюблен. Даже хотел на ней жениться. Хотя о чем я говорю, разве один я? В нее весь курс втрескался по уши. Знаете, какой она была?

– К сожалению, нет.

– О-о-о, Карине была замечательной девушкой! Умной, тонкой, правда, несколько упрямой. А как она танцевала, видели бы вы! Огонь, а не девчонка! Да, она была необычной. Нестандартной. Жаль, что все так получилось… – Он снова снял очки и, прищурившись, внимательно посмотрел на Анну. – Вы так странно рассматриваете меня. Погодите, вы думаете, что это я? Что я – ваш отец?

– Не знаю, – пожала плечами Анна. – Но если это так, я прошу вас сказать мне правду. Вы ведь честный человек?

– О господи. Так, значит, ваша покойная сестра и вы решили, что я тот негодяй, который довел вашу мать до самоубийства?

– Нет. Не совсем так. В жизни бывают разные ситуации. Но поймите и вы меня. Вы – один из немногих, с кем она была достаточно близка. Вы признались, что испытывали к моей матери нежные чувства. Я пришла не для того, чтобы судить вас, я просто хочу во всем разобраться.

– Зачем? У вас ведь есть отец, насколько мне известно.

– Да, это так. У меня очень хороший отец, но как бы вам сказать… Ах! – отмахнулась Анна. – Наверно, я не смогу объяснить вам свои мотивы. Впрочем, вы ведь спешите?

– Нет-нет, я могу еще немного задержаться. Так почему вы решили искать биологического отца?

Анна опустила голову и задумалась. «А ведь и правда? Почему я его ищу? – подумала она. – У меня есть любящий отец. Есть мать. Через неделю я уеду отсюда и вряд ли когда-нибудь вернусь в этот город. Зачем, зачем я ищу чужого мне человека?»

– Так все-таки?..

– Я ищу его ради Лусине. Мы никогда особо не ладили с сестрой, но она попросила меня его отыскать. Для нее это было почему-то очень важно. При жизни сестры я не испытывала к ней ничего, кроме ненависти. Да, да, я ее терпеть не могла! Можете считать, что таким образом я говорю ей прощальное «прости!».

Он достал из кармана носовой платок и вытер испарину со лба.

– Знаете, я мечтал жениться на Карине. Купил кольцо, выбрал подходящий момент. Мы поехали всем курсом на Севан, и я решил, что сделаю ей предложение на берегу озера. Но она отказала, хотя до этого часто давала понять, что неравнодушна ко мне. Когда я узнал, что она носит под сердцем ребенка, то снова предложил ей руку и сердце. Я на коленях умолял ее согласиться. Знаете, что она ответила? Она посмотрела на меня своими большими грустными глазами, такими же, какими смотрите сейчас вы, и сказала: «Ты, Артур, хороший парень, но я не хочу испортить тебе жизнь». Я не ваш отец, Арев-джан, хотя и мог бы им стать, но, увы… Да, я так и не женился. Не смог надеть другой на палец кольцо, предназначенное Карине. Больше мне нечего сказать, извините.

– Понятно, – вздохнула Анна. – Спасибо за откровенность.

– Да не за что. Что вы теперь будете делать?

– Искать дальше. Сестра в дневнике упоминала троих. Один – вы, второй – сосед, третий – ее школьный учитель.

– Я могу чем-то помочь? Вы только скажите, я не смог помочь Карине, возможно, как-то пригожусь ее дочери.

– Нет. Вряд ли. Хотя, подумайте, может, вы еще что-то вспомните?

– Хорошо.

– Я оставлю вам номер своего телефона, позвоните мне, если вспомните что-то важное. – Анна достала из сумки записную книжку, вырвала листок и написала номер мобильного телефона. – Вот, держите.

– Я обязательно позвоню, а вы сообщите мне, если что-нибудь узнаете? Ну, если найдете своего настоящего отца?

– Не знаю, зависит от того, что он за человек. Да и найду ли?

– Я буду ждать. Вот мой номер, – Артур Паронян протянул визитку. – Кстати, а телефон у вашей бабушки прежний? Вы ведь у нее остановились?

– Да, он не менялся. Я живу у нее, так что звоните.

Анна вышла из здания университета, села на лавочку, закурила и посмотрела на окна третьего этажа. В одном окне стоял Паронян и тоже с сигаретой. Увидев Анну, он пригрозил ей пальцем. Она развела руками, словно извиняясь, и бросила окурок в урну.

Таксист Ваго стоял на прежнем месте, словно ожидая ее.

– Эй, давай домой отвезу! – Ваго высунул голову в приоткрытую дверцу и подмигнул Анне.

– Нет, мне еще кое-куда надо зайти.

– Домчу с ветерком!

– Да тут близко, я пешком.

– Ну как хочешь… – пожал плечами Ваго и тут же переключился на девушек-студенток, которые явно искали машину.

– Куда ехать? Садитесь, я свободен!

Девушки подошли к машине, о чем-то договорились и уехали. Анна побрела по широкой аллее, ведущей к городскому парку. «Нет, он не соврал, Паронян не мой отец. Хотя почем мне знать? Все вокруг врут, может, и он? Нет, вряд ли. Он так переживал, вспоминая мою маму…» Анна заметила в конце аллеи знакомый силуэт. Сергей! Она помахала ему рукой.

– Как прошла встреча?

– Никак, минус один кандидат. Пойдем куда-нибудь. Я хочу кофе или чего покрепче.

– Ты прочитала дневник?

– Не до конца. Не бойся, пока я не собираюсь тебя убивать.

– А я и не боюсь…

В кафе Сергей заказал для Анны бокал белого сухого вина и пару лахмаджо. Сам ограничился капучино. Когда официант поставил перед ним белоснежную чашку с надписью Lavazza, Сергей взял ложечку, аккуратно зачерпнул пену и поднес ее ко рту. Анна усмехнулась. Было в этом жесте нечто по-детски трогательное.

– Смешно, да? Твоя сестра тоже так делала. Сначала съедала пену, а потом допивала то, что осталось.

– Давай поговорим о ней. Ты сказал, что вы не общались, но наверняка ты знаешь что-то, чего не знаю я.

– Да ничего я не знаю. Хотя вспомнил вчера один эпизод, который очень хорошо характеризует твою сестру. Рассказать?

– Конечно!

– Три года назад мы случайно столкнулись на одной международной конференции, посвященной домашнему насилию. Она брала интервью у какого-то высокопоставленного чиновника, который утверждал, что проблема домашнего насилия сильно преувеличена, а создание фондов и убежищ – не что иное, как попытка международных организаций навязать армянским женщинам чуждый им образ жизни. «Вы хотите сказать, что двадцать пять процентов взято из воздуха?» – спросила его Лусине. «Именно так! – ответил чиновник. – К тому же я искренне убежден, что любые вопросы, касающиеся семейных отношений, можно и нужно регулировать в рамках семьи. Сохранение семейных ценностей – вот наша первоочередная задача». «То есть женщина, подвергшаяся насилию, должна обратиться за помощью к родственникам?» – «Да!» – «А если родственники не смогут оказать ей должной поддержки?» Чиновник усмехнулся: «Ваш вопрос напоминает мне сказку про Кикоса. Мальчик еще не родился, а родственники уже оплакивают его смерть. Давайте решать проблемы по мере их поступления, а не высасывать из пальца. Мне кажется, пора дать возможность задать вопросы вашим коллегам». – «Да, да, безусловно. Я как раз собиралась задать свой последний вопрос. Моя биологическая мать покончила жизнь самоубийством, и я до сих пор не знаю, кто был моим биологическим отцом. Моя приемная мать регулярно терпит побои и унижения со стороны мужа. Все это происходит с молчаливого участия родственников, которые, подобно вам, считают, что проблема должна решаться в рамках семьи. В связи с этим у меня только один вопрос – вы действительно готовы пожертвовать жизнями этих женщин, чтобы сохранить лицо в глазах международной общественности?» По залу прокатился ропот, а после – шквал аплодисментов. Чиновник торопливо сошел со сцены и куда-то исчез. Последствия этого вопроса были катастрофическими. На следующий день Лусо уволили с работы, впрочем, она быстро нашла новую. С ее новым амплуа скандального журналиста это было несложно.

– Ты думаешь, она сделала это, чтобы заработать репутацию скандалистки?

– Нет, конечно. Это было слишком рискованное заявление. Мне кажется, что всю свою жизнь она боролась с болью, которая жгла ей сердце, и не нашла лучшего способа, чем прокричать об этой боли на весь мир. Но ее основная проблема была не в этом.

– А в чем же?

– Она постоянно плыла против течения. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Не совсем.

– Она осознанно совершала поступки, которые могли ее скомпрометировать. Не по глупости, как это часто бывает, не для достижения какой-то определенной цели, хотя если назвать конечной целью самоуничтожение, то Лусо ее достигла.

– Зачем ей было уничтожать себя?

– Для того чтобы лишний раз доказать, что такие женщины, как она и ваша мать, не выживают в нашем обществе. Нанесенная ей обида была настолько сильна, что она, не найдя виновника своих бед, направила гнев против всех без исключения. Видела бы ты, как Лусо высмеивала некоторые армянские традиции. Иногда даже мне становилось не по себе, хотя я склонен считать себя достаточно либеральным человеком.

– Некоторые пережитки прошлого, которые ты почему-то называешь традициями, действительно заслуживают порицания.

– Ну, это смотря с какой стороны посмотреть. Невозможно жить в обществе и быть вне его. К тому же ты не была в Армении много лет. С тех пор многое изменилось, поверь мне. Твоя сестра не замечала этих перемен или не хотела замечать. Ну да ладно, что мы все о ней? Расскажи о себе. Ты, насколько я понимаю, тоже не замужем?

– Была, развелась несколько лет назад. Он был из ахпаров.[19] Мы познакомились на приеме в посольстве, через полгода обручились, через год поженились. Все по правилам. Чин-чинарем. Я бросила работу и переехала во Францию, а потом… Впрочем, неважно, что было потом. На сегодняшний момент я свободна и счастлива.

– Он изменил тебе, а ты не смогла его простить?

Анна вздрогнула:

– Откуда ты знаешь?

– Только предположение.

– И оно верно. Есть вещи, которые не прощают.

– О да. – Он закурил сигарету и, прищурившись, посмотрел на Анну. – Лусине тоже не умела прощать. Ей было легче разрушить свою жизнь, чем простить обидчика. Видимо, это семейное. Вам не понять, что иногда обидчики способны на искреннее раскаяние.

– Видимо, ты относишь себя к категории именно таких обидчиков? – отрезала Анна и посмотрела на часы. – Мне уже пора. Вардитер будет волноваться.

– Хорошо. Позвонишь мне завтра?

– Да.

Они расстались около ее дома. Часы показывали без пяти минут девять. Играющие в нарды мужчины разошлись по домам смотреть вечерние новости, дети спали в своих кроватках, и лишь вода в фонтанчике все так же журчала, как напоминание о вечной дружбе Ованеса и Карапета.

– Где ты была так долго? Что это за парень тебя провожал? – набросилась Вардитер на внучку.

– Я гуляла, а парень… Это друг Лусине – Сергей.

– Хм, то-то мне его лицо показалось знакомым. Он приходил к Лусо накануне смерти, принес подарок.

– Какой подарок?

– Золотой браслет. Разве ты не видела его на ее запястье в день похорон?

– Нет, кажется не видела. Скорее всего не обратила внимания.

– Пойдем ужинать, проголодалась, поди, – вздохнула Вардитер. – Э-э-э-эх, ашхар-ашхар…

На ужин была жареная картошка. Теперь уже с мясом и овощами.

Глава 7

ВТОРАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

1994 год. 16 декабря

Карен передал коробку с новогодними подарками и деньги. Их привез наш сосед по лестничной клетке Вазген. Мы не виделись почти год, но я едва узнала в лысеющем, упитанном человеке худого, как щепка, Вазгена, который продал квартиру, чтобы вывезти своего единственного сына из Армении. Когда-то он занимался извозом вместе с моим приемным отцом, а его жена торговала жареными семечками и леденцами на палочках. Их единственный сын Мкртич – рослый не по годам, вечно угрюмый подросток, каждое утро выносил на улицу раскладной столик, стул, тазик с семечками и сумку, полную разноцветных леденцов. Расправив ножки столика, он ставил на него тазик, бережно подкладывал под него стопку нарезанных из газеты листочков, раскладывал леденцы веером, доставал из сумки хрустальную рюмочку и долго и сосредоточенно натирал ее бархатной тряпицей, пока мать не хлопала его по плечу: «Хватит, Муко-джан, молодец!» Он вздрагивал, словно очнувшись от сна, глупо улыбался и садился рядом с матерью.

Торговля у Сирануш шла бойко. Муко только и успевал скручивать газету в кулечки и бегать за новой порцией семечек. Иногда, когда мать уходила на базар или занималась домашними делами, он ошивался возле гаражей или бесцельно бродил по микрорайону. Ходили слухи, что Муко немного не в себе с тех пор, как Сирануш уронила годовалого младенца на пол. Злые языки утверждали, что дело отнюдь не в падении, а в возрасте Сирануш, которая вымолила первенца у святой Мариам тогда, когда другие женщины обзаводились внуками. Правда, некоторые говорили, что возраст ни при чем, а всему виной порча, которую навела свекровь Сирануш. Сама Сирануш твердила, что сын ее нормальнее сверстников, а природная скромность и кроткий нрав – отнюдь не порок, а добродетель, которая будет оценена по заслугам ее будущей невесткой. Как бы там ни было, когда Муко сообщил матери, что познакомился с хорошими людьми, борющимися за правое дело, Сирануш первым делом обошла всех соседей и похвасталась корочкой, в которой было написано, что отныне ее сын – Мкртич Сукиасян является членом партии Дашнакцуцюн.

С тех пор Муко словно подменили. Он ходил по району и рассказывал всем, что очень скоро одноглазое чудовище по имени Левон Тер-Петросян будет свергнуто, а его место займет достойнейший сын своего народа – Сос Саргсян.

Меня мало интересовали политические убеждения Муко, но когда в декабре девяносто третьего Сирануш разбудила нас в два часа ночи и стала умолять спрятать сына хотя бы до утра, я поняла, что Муко влип во что-то нехорошее. Мы приняли его, и даже такой беспринципный человек, как мой приемный отец, пожурил Сирануш, когда та в знак благодарности сняла с пальца перстень с бриллиантами и протянула его моей матери.

– Не смей так поступать. Звери мы, что ли, у самих сын растет. Ты лучше ищи место понадежнее, и соседям ни слова. Поняла?

– Поняла, Артур-джан, Бог воздаст тебе за твою доброту. Мы никогда не забудем, что ты сделал для нас.

– Да ладно, Сирануш-джан, что ты в самом деле, – улыбнулась мать и посмотрела на моего отца.

Мне показалось, что впервые за много лет в ее взгляде мелькнула нежность и уважение к человеку, которого все мы считали тираном. Но его великодушие длилось недолго. После ухода Сирануш он наклонился к матери и прошептал:

– Ты тоже не будь дурой, не болтай лишнего. Я из-за чужого недоумка не буду свою шею подставлять.

– Хорошо, – вздохнула та.

Огонь, так недолго согревавший ее душу, снова погас, уступив место животному страху.

На следующее утро мы узнали, что Левон Тер-Петросян выдал ордера на арест членов партии, которым вменялось в вину создание террористической организации Дро. Через час люди в форме выбили хлипкую дверь Сирануш, перевернули квартиру вверх дном и ушли, пригрозив, что все равно доберутся до ее сына.

Муко прятался у нас почти неделю. Сидел в комнате Гора, но стоило ему услышать стук или чужой голос, как он забивался под кровать в самый дальний угол. Мы почти не общались, но однажды он зашел в мою комнату и попросил тетрадь и карандаш.

– Может, ручку?

– Нет, мне нужен карандаш. Хочу порисовать.

– Ты рисуешь?

– Давно.

– Ну держи.

Он поблагодарил меня и вернулся в комнату Гора. Вечером меня одолело любопытство, и я попросила его показать рисунки. Я думала, что увижу наивные детские каракули, но когда Муко протянул мне раскрытую тетрадь, моя рука замерла в воздухе, а сама я чуть не потеряла дар речи. Это был рисунок профессионального художника. С точностью до малейшей детали Муко воссоздал привычную глазу картину – вид из нашего окна. Две горы – Сис и Масис возвышались на фоне заводов, труб ТЭЦ и складских помещений, которые постепенно редели, плавно переходя в Араратскую долину. Муко точно отобразил все: каждую трубу, каждое строение, каждое дерево, каждую бороздку от вершин гор и до их подножия.

– Я и не знала, что ты так умеешь! – восхищенно прошептала я.

– Это ерунда. Я как-нибудь покажу тебе свои настоящие картины, если будет интересно.

– Здо́рово!

Но этого не случилось. Спустя неделю поздно ночью к дому подъехал уазик, Муко спрятался за мешками с картошкой, но его нашли и увезли в неизвестном направлении. Через месяц бесследно исчезли Сирануш и Вазген. Они словно растворились в воздухе, и лишь спустя неделю мы узнали, что они тайно продали квартиру, добрались до Москвы и поселились у моего дяди Карена.

Прошел год, и вот теперь передо мной стоял совсем другой Вазген: в новой поскрипывающей кожаной куртке, черных лакированных туфлях (это по нашим-то зимам!), брюках в клеточку и свитере с вышитой на груди надписью Lacoste. Увидев меня, он улыбнулся:

– Ооо, Лусо-джан. Да ты еще красивее стала!

– Спасибо, дядя Вазген. Как там Муко?

– Хорошо наш Муко. Спасибо твоему дяде Карену. Устроил его к себе на производство. Теперь Муко при деле, осталось найти ему хорошую невесту. – На слове «невеста» Вазген хитро подмигнул мне.

Подошедший отец поймал его взгляд и равнодушно заметил:

– Москва полна невест – бери не хочу. Или здесь хочешь присмотреть?

– Не знаю пока, – Вазген снова подмигнул мне. – А ты в Москву не собираешься?

– Собирается, как же. Там ее очень ждут, – хмыкнул отец. – Ладно, нечего лишнее болтать. Ты лучше расскажи, как вам живется в Москве?

– Хорошо живется. Денег заработать можно. Главное, что свет есть, вода и даже отопление. И работы полно – бери не хочу. Карен сказал, что для таксистов тоже найдется работа, если ты захочешь приехать.

– Зачем мне это нужно? Мы и без Карена справляемся.

Гнусный лжец, мы ни черта не справляемся. Последнее время я презираю его все больше и больше. Его «гордость», вернее, полное ее отсутствие, позволяет ему жить за счет шурина, но не позволяет устроиться на работу и честно зарабатывать деньги. Я ненавижу его. Когда-то я спросила у матери, почему она вышла замуж за такого никчемного человека, зачем терпит побои, как может спать в одной постели с негодяем, который не упускает случая, чтобы унизить ее или оскорбить? Она пожала плечами и ответила:

– А что, одной лучше?

– Лучше уж одной!

– Много ты понимаешь, – махнула рукой мать. – Посмотри на нашу соседку Лалу. Каждый вечер нового принимает. Хорошо ли своим телом торговать?

– Нет, конечно. Лучше позволить какому-то козлу пользоваться им бесплатно.

– Бойд тахем, Лусо, молчи лучше!

Вазген гостил недолго. Поделился несущественными новостями и объявил, что ему надо навестить родственников в деревне. Отец проводил гостя презрительным взглядом, и едва за его спиной закрылась дверь, хмыкнул:

– Невесту он искать приехал… Кто ж за такого идиота пойдет?

– Муко не идиот! – вспылила я.

Отец приподнял левую бровь и с издевкой произнес:

– Да-а-а? Так, может, ты за него замуж выйдешь?

– Не трогай ее. – Мать умоляюще посмотрела ему в глаза. – И так девочка нервничает. Ей экзамены сдавать скоро.

– Я никого не трогаю, – проворчал папаша, взял пачку денег, которая лежала на столе, и стал пересчитывать, слюнявя пальцы и шурша новенькими стодолларовыми купюрами.

Он пересчитал их три раза, видимо, для того, чтобы вдоволь насладиться хрустом халявных денег и почувствовать себя господином жизни, после чего стал пересчитывать в четвертый раз, раскладывая на три кучки.

– Это – на оплату обучения. Это – тебе на продукты, а это – мне, – сказал он, сгребая со стола самую большую кучку. – Надо новые покрышки купить.

– Мы еще соседям задолжали, – робко вымолвила мать.

– Ну вот и отдай из своих денег. Мне покрышки нужны. Или ты хочешь, чтобы я продал машину и сидел дома сложа руки?

Ха-ха, можно подумать, что он что-то делает! Сидит днями и ночами в гараже и возится со своей развалюшкой. Я не знаю, занимается ли он извозом, но за последние месяцы папаша не дал матери ни копейки.

Закончив с деньгами, он приступил к посылке.

– Опять всякие тряпки! Разбирайте сами, тут все подписано.

«Тряпки!» – обрадовалась я.

Как ни унизительно просить деньги у дяди Карена, но еще унизительнее ходить в институт в одном и том же свитере. На этот раз он прислал теплый свитер маме, две пары брюк Гору и отцу, два свитера мне – белый и красный, черную бархатную юбку, новые сапожки на невысоких каблучках и норковую шубу. Увидев сапожки и шубу, я чуть не упала в обморок. Полушубок! Мой! Из самой настоящей норки! На долю секунды я совсем забыла о своей ненависти к той, чей отец прислал все эти вещи.

– Тут еще что-то есть. – Пошарив рукой по днищу, мать извлекла пакетик с серьгами и цепочкой.

Золотые серьги с красными камнями и цепочка с кулоном. Аккурат под красный свитер.

К посылке прилагалось письмо. Карен писал, что у них все хорошо. У Лилит пошаливает сердце, но врачи говорят, что ничего серьезного. Он работает, скучает по родственникам и надеется, что в скором времени непременно навестит их. Арев учится в институте на журналистку. Письмо было длинным, но, услышав ее имя, я взяла свои подарки и пошла в спальню.

Я разложила вещи на кровати и стала рассматривать. Интересно, кто помогал Карену выбирать подарки для меня? Арев или Лилит? Наверняка Лилит. Моей сестре нет дела до меня, впрочем, мне до нее тоже.

Я распаковала свитер и обнаружила спрятанные в рукаве купюры. Три стодолларовые бумажки – целое состояние! Средняя зарплата учителя за полгода. Первая мысль была отдать деньги матери, но потом я подумала и решила, что раз деньги спрятали в моем свитере, значит, они предназначаются мне и только мне. Я стала обыскивать другие вещи, но больше ничего не нашла. Надела юбку, красный свитер, вдела в уши серьги, повесила на шею кулон и примерила сапожки. Обувь оказалась немного мала, но не настолько, чтобы в ней невозможно было ходить. Когда я вышла из комнаты, отец окинул меня презрительным взглядом:

– Это что, сейчас мода такая ходить как проститутка? Сотри помаду немедленно! Не позорь честное имя нашей семьи!

– Хорошо, папа.

На выходе меня догнала мама и сунула в руку несколько драм.

– У меня еще остались деньги со вчерашнего дня. За меня заплатили в маршрутке туда и обратно, – покраснев, ответила я.

Мне стыдно брать у нее копейки, когда в моем кармане лежали триста долларов.

Накинув шубу, я отправилась в соседний дом, на первом этаже которого располагался обменный пункт. Разменяла сто долларов, пошла на остановку, гордо распрямив плечи, и села в первую свободную маршрутку.

В киоске возле института я купила пачку самых дорогих сигарет и двинулась в туалет. По дороге я представляла себе изумленные лица подруг, которые, увидев мою шубку и сапожки, тут же умрут от зависти. В туалете на подоконнике сидела пятикурсница Седа. Моей троицы пока не было.

– Диану с Кристиной не видела? – спросила я.

– Видела, они пошли в кафе. Кажется, у Дианы очередная трагедия. У тебя очень красивая шубка.

– Дядя из Москвы прислал. Можно я покурю с тобой?

– Конечно, что ты спрашиваешь, – Седа подвинулась, уступая мне место на подоконнике. – Я как раз хотела с тобой поговорить.

Я села рядом и чиркнула зажигалкой.

Седа была одна из немногих девушек, которым симпатизировали все, начиная от преподавателей и заканчивая студентами-первокурсниками. Высокая, я бы даже сказала, слишком высокая для армянки, она казалась женщиной давно минувшей эпохи. В те времена благородные мужчины бились на дуэлях, отстаивая честь своих возлюбленных, и целовали своим избранницам руки. Родители Седы умудрились передать ей благородную голубую кровь, не разбавив ее кумачево-красным пролетарским коктейлем. Ее благородство проявлялось во всем – в сдержанных и плавных движениях, идеально прямой осанке, аристократических чертах лица, манере разговаривать.

Когда она шла по коридору в иссиня-черном приталенном пальто и сапожках на шпильках, многие парни выворачивали шею, глядя ей вслед и восхищенно здороваясь: «Здравствуй, Седа-джан». Каждый из них мечтал взять ее под руку и пройтись по тенистым аллеям, но Седа была неприступна. Она не спешила замуж.

– Я хотела с тобой поговорить, – повторила Седа.

– О чем?

– Скажи мне, Лусо, что ты нашла в этих девушках?

– В каких?

– Ты знаешь, о ком я говорю. В Диане, Кристине и Ашхен. Чем они тебя привлекают?

– Я не знаю, просто мы дружим.

Что я могла ей ответить? Сказать, что мне нравится хоть иногда прикасаться к жизни, которая мне никогда не светит? Что мне нравится ходить в кафе и наблюдать за тем, как они сорят деньгами, болтают о дорогих вещах и богатых женихах? Что мне, простой девушке из бедной семьи, нравится…

– Я бы на твоем месте держалась от них подальше. – Голос Седы звучал по-матерински строго.

– Почему?

– Потому что это не дружба. Я понимаю, Лусо, тебе хочется общаться с ними, потому что так ты забываешь о мире, в котором живешь, а им необходимо твое присутствие, потому что таким образом они тешат свою гордыню, упиваются превосходством над теми, чьи родители не настолько богаты и успешны, как их. Ты нужна этим пустоголовым дурочкам исключительно для того, чтобы лишний раз доказать им, что они – хозяева жизни. Разве это дружба, Лусо?

– Ты не права. Они доверяют мне свои тайны.

– Какие тайны? Весь институт знает, что Диана поливает грязью своего мужа, Кристина меняет ухажеров как перчатки, а Ашхен мечтает поскорее выскочить замуж. Разве ж это тайны, Лусо?

– Все равно ты не права. Спасибо за компанию, мне пора. – Я соскочила с подоконника и направилась к выходу.

– Лусо!

– Что?

– Если захочешь поговорить со мной, не стесняйся. Ты хорошая девушка, хотя и пытаешься казаться плохой.

– Я такая, какая есть. До встречи, Седа. Пока!

Время до занятий еще было. Я направилась в кафе. Слова Седы задели меня за живое. В чем заключалась наша дружба? В обмене сигаретами? В пустых разговорах, которые не доставляли мне абсолютно никакого удовольствия? Может быть, в моем желании иметь сестру? А может, в том человеке, чей образ рисовало мое воображение, когда Диана манерно фыркала: «Опять мой жалкий студентишка отличился»? Можно ли назвать дружбой то, что объединяло нас? Скорее нет, чем да. Впрочем, сейчас это неважно. Лучше уж дружба с ними, чем с какой-нибудь пустоголовой дурочкой, чьи мысли вертятся исключительно вокруг количества трусов, которые она принесет в дом мужа в качестве приданого.

В кафе за дальним столиком о чем-то ворковали Диана и Кристина.

– Привет, – улыбнулась я и демонстративно уткнулась носом в ворот шубки. – Б-р-р-р, холодно.

– У нас трагедия, – грустно вздохнула Кристина.

– Какая? – Я села на стул, но шубку не сняла.

Они должны были ее заметить. Должны, черт подери!

– Диана выгнала мужа.

– Как выгнала?

– Очень просто. Собрала его шмотки в чемодан и выставила за дверь.

– Не в чемодан, а в пакеты, – всхлипнула Диана. – И не я, а мой отец. Ты еще погоди, он вечером к твоему придет разбираться.

– А к моему-то зачем? – пожала плечами Кристина.

– А кто говорил, что он хороший парень? Умный, талантливый?

– Он талантливый художник.

– И кому его талант нужен, если он денег не приносит? Папа пять раз предлагал ему место управляющего в новом цехе. Знаешь, что он ответил? «Извините, папа, но я художник, а не кондитер».

– Я его понимаю.

– И где он теперь? – поинтересовалась я.

– В общежитии у друга, – размазывая слезы по щекам, ответила Диана. – Ничего, поживет месяц, поймет, что лучше сидеть в тепле и достатке, чем ерундой заниматься.

– М-да. Пойду-ка я, пожалуй, на занятия, – вздохнула я.

– Погоди, оставь нам сигарет немного, – Кристина протянула руку к пачке и как обычно, не спрашивая разрешения, вытащила из нее десяток.

– Пока, девочки.

Конечно же я не пошла на занятия. Я завернула за угол и побежала по серой каше из снега и грязи к театрально-художественному институту. Я мчалась что есть сил. Совершенно забыв, что на мне новые сапожки и юбка. В этот момент я думала только об одном – он свободен! Мой любимый наконец-то свободен!

Сергей стоял возле входа в институт и разговаривал с каким-то парнем. Увидев меня, он улыбнулся и помахал рукой. Я замедлила шаг и пошла ему навстречу.

– Привет, что ты здесь делаешь?

– Да так, встречалась с приятельницей. А ты уже домой?

– Да. Ты, наверно, в курсе, что у меня теперь новый дом. Вместо комнаты с хрустальной люстрой и дубовой мебелью два метра в общежитии и скрипучая кровать.

– Я знаю и… я хочу… Я хотела предложить тебе свою помощь… – выпалила я.

Сергей похлопал по плечу своего собеседника:

– Мы пойдем, Тигран-джан, до завтра.

– До завтра, Сергей-джан. Вечно тебе самые красивые девушки достаются, – хитро подмигнул Тигран.

– Я провожу тебя до остановки, пошли, – сказал Сергей и цокнул языком. – У тебя такая красивая шубка, и вообще ты сегодня необычайно хороша.

– Спасибо.

– Так что ты хотела мне предложить?

– Помощь. Я знаю, что ты ушел от Дианы. У меня есть двести долларов, я могу их тебе дать.

– Лусо-джан, спасибо тебе, но я не возьму деньги.

– Я так и знала!

– Вот и хорошо. Кстати, кажется, это твоя маршрутка.

– Да, моя. Слушай, а можем мы встретиться завтра?

– Конечно. Завтра встретимся после занятий возле памятника Руки Матери.

Садясь в маршрутку, я помахала ему рукой и прошептала: «До завтра, любовь моя». Маршрутка стояла еще минут пять, а я сидела возле заиндевелого окна и пыталась процарапать ногтем на стекле его имя. Мне не хотелось домой. Не хотелось возвращаться в пропахшую керосином и жжеными покрышками квартиру. Я хотела быть с единственным, тем, кого любила всем сердцем.

Маршрутка тронулась. Я решила зайти в гости к бабушке Вардитер, которую не видела почти месяц, с тех самых пор, как она поругалась с Артуром и поклялась, что больше не переступит порог его дома. По появляющимся в доме банкам с вареньем я догадывалась, что мать и Гор тайно навещают ее. Догадывался об этом и отец, но делал вид, что ничего не замечает. Я жалела Вардитер. Именно жалела, а не любила. До встречи с Сергеем я думала, что не способна любить в принципе, но теперь я знала, что моя покалеченная душа не лишена этого чувства.

Бабушка встретила меня со слезами на глазах:

– Совсем забыла меня, как так можно!

Она прижалась лицом к мокрому меху шубки.

– Я не забыла тебя, бабуля, просто поздно прихожу с занятий. К тому же у нас сейчас зачеты и экзамены.

– Как успехи?

– Нормально. За две банки маргарина «Вита» и блок сигарет можно получить зачет. Экзамен дороже, но лучше заплатить, иначе не отстанут.

– Что делать, – вздохнула она, – времена сейчас такие. У них тоже семьи, дети. Давай-ка я кофе заварю.

– Спасибо.

Бабушка была как всегда многословна. Три дня назад она повредила ногу в очереди за хлебом и теперь ходила по квартире прихрамывая и охая.

– Совсем люди озверели. Знаешь, кто меня толкнул? – сморщившись от боли, она вытянула перевязанную шерстяным платком ногу.

– Кто?

– Сын нашей соседки – Артак. Мало того что толкнул, так еще и не извинился. Так и не досталось мне хлеба в тот день. Пришлось покупать на базаре. Э-э-х, ашхар-ашхар.

– Почему ты не уедешь к Карену в Москву? Он ведь звал тебя, я знаю.

– Э-э-эх, Лусо. Куда я поеду? Как все брошу? Я здесь всю жизнь прожила. Здесь могила моего мужа и дочери. Нет, не поеду. Да и…

– Что?

– Ничего, пей кофе, пока горячий.

Я знала, что скрывалось за репликой «да и…» Что бы Вардитер не говорила, у нее была еще одна причина оставаться в Ереване. Здесь она могла хоть как-то контролировать моего безбашенного отца. Вот и теперь она посмотрела на меня и вздохнула:

– Как он там?

– Все так же.

– Не злись на него. Ему тоже нелегко. Я себя вспоминаю. Знаешь, как мне было тяжко, когда мы с твоим дедом переехали из деревни в этот проклятый город? У-у-у-у.

– Я не понимаю тебя, ба. Иногда ты осуждаешь его поведение и даже ругаешься с ним, но иногда мне кажется, что именно ты делаешь все, чтобы мать оставалась с этим негодяем. Зачем тебе это надо?

– Лусо, – она строго посмотрела на меня, и я заметила, как она невольно сжала кухонное полотенце. – Ты думаешь, что твоей матери было бы легче одной? Посмотри на соседку Лалу. Не успела с мужем развестись, как на следующий день стала заниматься проституцией. Нет, я не хочу такой судьбы для своей дочери. Удел женщины – уважать мужа и терпеть.

– Тебе легко говорить. Судя по рассказам, мой дед был золотым человеком.

– И-и-и-и-щ, балам,[20] у каждого человека есть свои недостатки. Твой дед тоже пару раз на меня так прикрикнул, что я чуть сознание не потеряла.

– Пару раз не в счет. Папаша орет на мать каждый день. Хорошо, если не бьет.

– Я поговорю с ним. Позже поговорю.

– Ты всю жизнь с ним ведешь переговоры. А толку – ноль. Ладно, расскажи, что у тебя нового.

Новости были безрадостными. Сосед Самвел что-то нахимичил с электричеством и соседку Термине ударило током, когда она полезла в ванну. Муж Термине в отместку украл кабель у соседа и пригрозил убить его. Соседка Лиана придумала новый рецепт быстрого приготовления сига с картошкой и поделилась им с бабкой Вардитер.

– Берешь кастрюлю, наливаешь воды, сига укладываешь кусками, потом лук, потом картошку и томатную пасту добавляешь. И выходит тебе и суп, и второе. А еще из сига очень вкусные котлеты получаются – от мясных не отличишь. Еще я научилась делать котлеты из лука и манной крупы. Хочешь научу?

– Ты лучше сама приготовь, а я в гости приду. Ненавижу стоять у плиты, ты же знаешь, – улыбнулась я.

Бабушка проворчала: «И кто тебя замуж такую возьмет…», но продолжила рассказывать новости. Сосед Сероп слег с ревматизмом. Теперь его дочери Алисе приходится самостоятельно искать топливо и ходить за хлебом. Пару дней назад она предложила Вардитер купить у нее теплое одеяло из верблюжьей шерсти. Рассказывая об этом, Вардитер расплакалась:

– Пришла, говорит, возьми, бабушка, одеяло, дай хоть сколько-то денег. Папа сыра хочет, а мне зарплату задерживают. Я дала ей пятьдесят долларов из тех денег, что мне Карен прислал. Сказала, что не возьму ее одеяло. Пусть лучше отца им накроет. Хороший человек наш Сероп, дай бог ему здоровья. А она пришла на следующий день и снова принесла мне одеяло. Говорит, папа сказал, чтобы ты взяла. Я взяла то одеяло и пошла к Серопу, а он лежит на кровати – еле дышит. И весь такой худой, что щепка. Пожурила я его, сказала, что негоже соседям друг с другом торговаться, а он плачет и говорит: «Бабушка Вардитер, знала бы ты, как я хочу умереть. Сил моих нет смотреть, как моя Алисочка надрывается. Добраться бы до окна и вниз головой прыгнуть, но ноги не ходят». Я его отругала, а сама иду домой и реву. До сих пор успокоиться не могу.

– Ну же, ну, успокойся! – Я обняла ее и смахнула слезу.

Казалось, мы плакали целую вечность, но когда Вардитер вытерла мокрые щеки и, посмотрев на часы, всхлипнула: «Тебе пора, поздно уже», я поняла, что не выплакала и десятой доли тех слез, которые накопились за последний год. Я вернулась домой поздно. Как обычно, выслушала длинную тираду отца: «Шляешься по ночам непонятно где…» – и отправилась спать.

Глава 8

ВСТРЕЧА СО ШКОЛЬНЫМ УЧИТЕЛЕМ

Вардитер не спалось. Всю ночь она ворочалась на скрипучем диване, а с первыми проблесками солнца пошла в гостиную и достала из комода старый альбом с фотографиями. О, сколько раз она пересматривала эти фотографии! День за днем, год за годом, десятилетие за десятилетием. Она разговаривала с каждым снимком так, словно отматывала ленту времени назад и возвращалась в прошлое.

Улыбающаяся женщина с тугой черной косой целует в ямочки пухлого младенца и приговаривает: «Спи, балам-джан, спи, моя Карине».

Эта же женщина, но с коротко стриженными кудрями и первыми морщинками под глазами смотрит на первоклассницу и машет ей рукой: «Учись хорошо, джана моя, Карине!»

Она же, с первой сединой в гладко причесанных волосах и упрямыми морщинами на лбу, хмурится, глядя вслед бегущей по аллее девушке: «И-и-и, Карине, как не стыдно тебе носить такие короткие юбки».

Вдоволь наговорившись с дочерью, Вардитер закрыла альбом и посмотрела в зеркало, в котором отразилась седовласая старуха с худым морщинистым лицом. Внезапно она услышала за спиной голос внучки:

– Доброе утро? Что это у тебя?

– Доброе, Арев-джан, да так… – махнула рукой старуха. – Смотрела альбом со снимками твоей матери. Я его каждое утро листаю. Разговариваю с моей Карине.

– Ух ты, я его уже давно не видела. – Анна села рядом. – Дай-ка мне.

– Смотри. – Старая женщина протянула ей альбом и вздохнула: – Руки дрожат. Э-э-э-эх, старость не радость.

Анна открыла альбом и провела рукой по первой фотографии. Молодая Вардитер сидела на стуле, держа на руках пухлого младенца с большими испуганными глазами – новорожденную Гоар. Рядом стояли ее старший сын Карен – в стоптанных ботинках, старенькой рубашке и брюках, которые явно были куплены на вырост и Карине – в ситцевом платьице, с озорной улыбкой и высунутым языком. Позади высился муж Вардитер – кудрявый черноволосый мужчина. Это была единственная фотография, на которой был ее муж. Вардитер хранила ее как зеницу ока.

– А ты была красавицей, ба, – улыбнулась Анна.

– Да ладно тебе. Женщина себе и женщина. Чем будешь сегодня заниматься?

– Не знаю еще. Сергей должен заехать. Он обещал показать мне город.

– Врешь, поди. Наверно, поедешь искать этого негодяя? – Старуха умоляюще посмотрела на внучку. – Хоть ты мне не ври. Всю жизнь все мне врут.

– Да, ты права. Я уже разговаривала с господином Пароняном, сегодня хочу поговорить с учителем Лусо.

– И что этот Паронян? – брезгливо фыркнула старуха. – Все такой же надменный? Помню я его. Приходил как-то к нам в гости. Весь из себя культур-мультур. Тьфу! Такие культуры и погубили мою Карине.

– Да ладно тебе. Мужчина как мужчина. Правда, толку от него никакого. Он сказал, что ничего не знает.

– Никто ничего не знает, уж поверь моему слову. Не знает и знать не хочет. Арев-джан, ну что, тебе заняться больше нечем? Столько лет не была в Ереване. Походи, посмотри город, с парнем этим, как его, с Сергеем погуляй. Зачем тебе ворошить прошлое?

– Ты знаешь, что Лусине была влюблена в Сергея?

– Нет. Лусо как мать была. Скрытная, такая скрытная, у-у-у. Я его всего раз и видела – за день до ее смерти. Мне кажется, он неплохой парень.

– Обычный. Ничего особенного.

– А почему же ты тогда покраснела? – От пытливого взгляда старой женщины ничего не ускользало.

– Вот еще выдумала! Покраснела! И вообще, давай поговорим о ком-нибудь другом, например, о моей сестре.

– Ну слава богу, – перекрестилась Вардитер. – Я уж думала, ты о ней даже не вспомнишь.

– Я помню. И пытаюсь разобраться в своих чувствах. Скажи мне, а она вспоминала меня? Только не ври, пожалуйста.

Старуха опустила глаза и покачала головой:

– Нет.

– Никогда?

– После того, как Артур выгнал ее из дома, Лусо поселилась у меня. Я знала, что ей будет трудно жить здесь и предложила поехать в Москву к дяде. В разговоре я упомянула твое имя. Она рассердилась и сказала, что не желает слышать о тебе. Никогда. Пригрозила, что уйдет из дома, если я нарушу обещание. Я и не вспоминала.

– За что Артур выгнал ее?

– Артур объяснил, что вспылил и ударил ее. Она отказалась это комментировать. Я и не спрашивала. Главное, что она пришла ко мне. Бог знает какие еще глупости Лусо могла совершить, если бы ей некуда было идти. Я бы этого не вынесла. С меня хватило моей несчастной Карине.

– А Артур? Он не искал примирения?

– Поначалу нет. Год они не разговаривали. Но потом заявился к нам и сказал, что они переезжают в деревню. Что Лусо может поехать с ними, чтобы там начать новую жизнь. Даже прощения просил у нее.

– А она?

– А что она? Сказала, что у нее своя жизнь и другой ей не надо.

– Почему она так люто ненавидела меня?

– И-и-и-и-щ, Арев, – махнула рукой старуха. – Лусо себя ненавидела. Как думаешь, разве может человек, который ненавидит себя, любить кого-то?

– Не знаю, мне кажется, она любила тебя, возможно, Сергея.

– Не знаю, что там у них было с Сергеем, но точно знаю, что ко мне она не испытывала ничего, кроме жалости. Уж поверь мне, балам-джан, я-то в состоянии отличить жалость от любви. Знаешь, я иногда жалею, что послушалась твою покойную мать. Все-таки надо было отдать вас Карену. И тебя, и Лусо. Но как, как я могла ослушаться ее? Как я могла не исполнить ее последнюю просьбу? Нет, я поступила так, как должна была поступить, что уж теперь сожалеть.

– Я все-таки не могу понять одну вещь. В предсмертном письме Лусо написала, что ненавидела меня за то, что всю жизнь чувствовала себя моей тенью и завидовала, что меня, а не ее отдали Карену. Я могу понять ее чувства, но, черт подери, почему она не позвонила мне, когда узнала о своей болезни? Почему ты ничего не сказала моему отцу?

– Лусине долго скрывала свою болезнь. Скрывала до последнего. А потом было уже слишком поздно. Да и она не хотела. Сказала, что уйдет из дома, если я позвоню Карену. Грех такое говорить, но мне кажется, она искала смерти. И нашла ее, моя бедная девочка.

– О да. Она нашла смерть, оставив мне кучу неразгаданных тайн.

– А ты плюнь на них, – Вардитер погладила внучку по голове. – Лучше думай о сестре что-нибудь хорошее, чтобы ей там было легче. Я вот каждый день думаю. И молюсь за нее. И за тебя молюсь. За всех. Даже за Артура молюсь.

– Я честно стараюсь вспомнить что-то хорошее, но не могу. И от этого на душе становится еще горше. Каждую ночь я плачу от бессилия, с тех пор как переступила порог этого дома. Я пытаюсь вспомнить хотя бы одну ее улыбку, одно ласковое слово, но моя память упорно рисует ее искаженное злобное лицо. Чужое лицо. И больше ничего.

– Она тоже страдала, хотя и скрывала это. Знаешь, Арев, мне кажется, вы обе слишком гордые. Это у вас от матери. Она была гордячкой, как и вы. Но посмотри, Арев, куда завела вас гордость? Подумай об этом, балам-джан, хорошенько подумай.

– Погадаешь мне на кофейной гуще? Я и чашку перевернула.

– Еще одна! – нахмурилась Вардитер. – Сестра твоя все просила, теперь ты. Гадалка я вам, что ли?

– Да ладно, все знают, что ты хорошо гадаешь, ну же!

– Хорошо, давай. – Вардитер взяла чашку, повертела ее и прищурилась. – Хм, вижу скорое замужество. Через три недели или три месяца. Муж у тебя будет среднего роста, красивый, явно из наших. Вижу у него на груди какую-то отметину. Кажется, шрам от удара ножом. А может, след от операции, но выйдешь ты за него через три недели или три месяца.

– Три года! – прыснула Арев.

– Точнее через три месяца. Попомни мое слово. Будет скромная свадьба, а за ней длинная светлая дорога. И дети будут. Вах, балам, смотри сюда, – старуха оживилась и ткнула пальцем в чашку. – Видишь, видишь детей?

– Я вижу точки и линии.

– Нет, это дети. Мальчик, а потом девочка. И даже я доживу до этого светлого дня. Вижу себя с большим подносом, полным сладостей.

– А что случится в ближайшее время, видишь?

– Хм, да ничего особенного. Какие-то разговоры по телефону, поездки, приятные подарки, потом дорога, но перед этим… Перед этим… – Старуха побледнела и поставила чашку на стол.

– Что ты там увидела?

– Ничего особенного.

– Да ладно тебе, скажи.

– Ничего я не вижу, хватит баловаться глупостями, – отрезала Вардитер. Она тяжело поднялась и молча ушла к себе в комнату.

Через минуту вернулась бледная, как смерть.

– Возьми, – прошептала она, разжимая ладонь. – Это крест твоей покойной матери. Пусть он защитит тебя от всего плохого.

– Ты увидела в чашке что-то дурное?

– Возьми и ничего не спрашивай. И больше не заставляй меня гадать на кофе. Это все от сатаны, прости меня, Господи.

– Хорошо, – ответила Арев и взяла крест.

Это был маленький золотой крестик с характерным для армянских крестов ажурным узором.

Через час приехал Сергей. Пока Анна собиралась, старая женщина угощала гостя кофе и свежей пахлавой. Она смотрела на гостя и думала, почему ее внучка Лусо поругалась с таким хорошим и вежливым парнем? Понимая, что спрашивать такие вещи в лоб некрасиво, Вардитер маялась и нервно теребила передник, наблюдая за тем, как гость уплетает пахлаву. В конце концов, любопытство взяло вверх. Сев на краешек стула, она положила руку на его плечо и вкрадчиво поинтересовалась:

– Скажи мне, балам-джан, почему вы с Лусо поругались?

Гость закашлялся и опустил глаза:

– Я был виноват перед ней, бабушка, простите меня.

– Я-то прощу, что уж мне делать, но ты хоть Арев не обижай. Бедные они у нас, бедные. Шутка ли, без матери родной жить.

– Я не обижу ее.

– Вот и правильно. Пусть хоть одна женщина в нашем роду будет счастлива.

– Сергей, нам пора, – послышался из коридора голос Анны.

– До встречи, бабушка, – гость сжал руку Вардитер. – Не переживайте, все будет хорошо.

В ответ та махнула рукой: «Э-э-х!». Когда за гостями захлопнулась дверь, старуха взяла чашку и внимательно всмотрелась в кофейные разводы. Она отчетливо видела два мужских силуэта. Один мужчина лежал, а второй замахнулся на него кинжалом. Чуть поодаль стояла женщина. Вардитер перекрестилась и вымыла чашку. Она долго стояла перед образом, бормоча слова молитвы и воздевая руки к небу: «Господи, спаси и сохрани мою внучку. Убереги ее от зла. Прошу тебя, Господи, оставь мне хотя бы ее. Забери лучше меня, ибо я грешна».

– Куда едем? – спросил Сергей Анну.

– В школу, в которой я когда-то училась, – ответила та и махнула рукой проезжающей мимо машине. – Ты знаешь, меня пугает наша бабуля. Стала мне гадать на кофейной гуще, а потом побледнела и зачем-то дала мне крест матери.

– Старые люди обычно суеверны. Не обращай внимания.

Школа №178 ничем не отличалась от многих школ Еревана, располагавшихся в спальных районах. Просторный вестибюль с колоннами на первом этаже. Высокие окна с выгоревшими на солнце занавесками и хиреющими от недостатка полива цветами на подоконниках. Скрипучий, почерневший от времени паркет. Длинные, уходящие вдаль коридоры и ряд некогда ослепительно белых, а ныне обшарпанных дверей классов. Образование в таких школах оставляло желать лучшего, но именно в эту школу Гоар и Артур решили отдать свою дочь Лусине, а бабка Вардитер настояла, чтобы Арев училась вместе с сестрой. Арев проучилась в школе год, и это был единственный недолгий период в жизни сестер, когда они начали сближаться.

В отличие от бойкой, пышущей здоровьем сестры, Арев росла хилой и болезненной, часто пропускала занятия то из-за ангины, то из-за других болезней. Первые полгода обучения дались ей с трудом. Ей частенько приходилось краснеть за свое незнание и оставаться после уроков, чтобы наверстать упущенное. Лусине старалась поддержать сестру по мере своих сил. Частенько она подсказывала ей правильные ответы, за что получала выговор от учителей. «Она моя сестра, я должна ей помогать», – возмущалась Лусине, когда ее выставляли из класса за очередную подсказку. Она давала сестре списывать, но делала это так, чтобы учитель заметил летящую через парту скомканную промокашку.

Лихо подтягивалась на турнике в физкультурном зале и, наблюдая за тем, как Арев тщетно пытается подтянуть подбородок к перекладине, подбадривала ее, крича на весь зал: «Ну же, сестра, давай! Смотри, как я подтягиваюсь. Давай!» Она вдруг стала напрашиваться в гости к Арев – навестить больную сестру и подолгу засиживалась в ее комнате, рассказывая, что за последние несколько недель в школе ровным счетом ничего не изменилось, а значит, Арев может не беспокоиться и сидеть дома, пока не выздоровеет окончательно. Бабка Вардитер радовалась происходящим переменам. «Я же говорила, что они подружатся, как только повзрослеют», – приговаривала она, наблюдая за тем, как сестры, сидя бок о бок на диване, листают букварь.

В конце года сестрам выдали табели и выяснилось, что, несмотря на болезнь, Арев догнала Лусине по всем предметам. «Смотрите, девочка болела, а какая успеваемость», – сказал учитель, вручая Арев табель с пятерками. Она улыбнулась и посмотрела на сестру. Лусо сидела за партой, и когда подняла глаза на Арев, те были полны плохо скрытой ненависти.

После уроков она заманила сестру на школьный стадион и долго гонялась за ней, размахивая портфелем, пока не догнала и не ударила ее с размаху по плечу, Арев упала лицом на асфальт и вскрикнула от боли.

– Я буду лучше тебя, все равно буду, – прошипела сестра, схватила валявшийся рядом портфель и широким взмахом разбросала его содержимое по стадиону, после чего показала язык и убежала.

Арев молча поднялась и стала собирать разбросанные тетради, книги и вылетевшие из расколовшегося на части пенала карандаши и ручки. Дома она соврала, что упала на уроке физкультуры, но Лилит, которая сердцем чувствовала, что дочь что-то скрывает, открыла ее портфель и увидела разбитый пенал и книги в изодранных целлофановых обложках.

– В следующем году мы переведем тебя в другую школу, – сказала она, укладывая дочь в постель.

– Хорошо, – ответила Арев.

Позже она поняла, что причина снисходительности сестры крылась отнюдь не в любви к ней и даже не в жалости, а в чувстве собственного превосходства, которым Лусине упивалась, возможно, первый и последний раз в жизни.

Остановившись возле двери с табличкой «История», Анна вздохнула. «Господи, помоги мне», – подумала она и три раза стукнула костяшкой указательного пальца по потрескавшейся краске.

– Входите, – послышался голос за дверью.

Анна открыла дверь и заглянула в класс. Он был пуст.

– Здравствуйте, – сказала она, озираясь по сторонам.

– Здравствуйте, – снова послышался голос.

Из-под парты вылез невысокий мужчина. Второй кандидат в отцы разительно отличался от первого. Жидкие грязные волосы, зачесанные так, чтобы скрыть залысину на макушке, сиротливо свисали на оттопыренное ухо. Острый нос с горбинкой, тонкие, в мелких трещинках губы, маленькие пронырливые глазки, выпирающие скулы и впалые щеки, которые не знали бритвы без малого неделю, говорили о том, что человеку глубоко безразлично, как он выглядит. Анна взглянула на его одежду и отметила засаленные манжеты и пожелтевший воротник расстегнутой рубашки. «Вот уж воистину человек-история», – подумала она.

– Вот, все-таки нашел, – отряхивая пыль с брюк, незнакомец помахал в воздухе книжечкой размером со спичечный коробок. Книжечка раскрылась, и Анна увидела классическую шпаргалку-ленту, которую испокон веков используют школьники и студенты. Она прыснула. Такие же шпаргалки делали ее однокурсники в институте. Резали тетрадь на длинные полоски и склеивали их в бесконечную ленту, которая исписывалась почерком настолько мелким, что впору было разглядывать ее под микроскопом.

– Учишь их, учишь… – покачал головой незнакомец и неожиданно хихикнул, как нашкодивший школяр. – Но я-то помню, кто за этой партой сидел.

– А мне больше нравились шпаргалки «длинные юбки»!

– Это как?

– Да все просто. Берется длинная юбка, к ней подкалываются шпаргалки, а во время экзамена юбка задирается и списывается все, что надо.

– Вот, девушки! Пользуетесь своим положением. Знаете ведь, что приличный мужчина не будет заглядывать вам под юбку, и придумываете черти что. Ну вот скажите мне, разве не легче выучить предмет, чем писать шпаргалки?

– Иногда легче. Смотря какой предмет.

– М-да, – учитель посмотрел на ленту и усмехнулся: – Небось Карапет всю ночь писал эту оду собственной лени.

– Возможно.

– Ну да ладно. Вы, я так понимаю, по поводу трудоустройства? Хочу вас огорчить – уже взяли человека на мое место. В новом учебном году он приступит к исполнению своих обязанностей, а я наконец-то смогу уехать в деревню и жить в свое удовольствие. Должно же быть у человека удовольствие, хотя бы на старости лет?

– Должно, – согласилась Анна, садясь за парту, – но я по другому поводу. Вы – Арташес Киракосян?

– Слушаю вас внимательно.

– Тридцать восемь лет назад вы работали в школе номер шестьдесят пять. Так ведь?

– Кажется, да. Не могу точно сказать. Я во многих школах работал.

Анна достала из сумки черно-белую фотографию с подписью внизу «8 «Б», 1970 год» и протянула ее собеседнику.

– Это ведь вы?

Киракосян хмыкнул и водрузил на нос очки в старой роговой оправе.

«Что-то здесь не так», – подумала Анна, обратив внимание, как задрожали его руки, едва он взял фотографию.

– Ну да, это я, а что? – настороженно спросил он.

– Среди ваших учениц была Арутюнян Карине. Вторая слева в нижнем ряду.

– Возможно, и была, вы думаете, я помню всех своих учеников? А вы, собственно, ей кем приходитесь?

– Я ее дочь – Арев.

– А-а-а-а, и что? – Киракосян направился к доске и взял кусочек мела. – Извините, но мне тут надо кое-что написать к следующему уроку.

«Он что-то скрывает, точно скрывает! Почему отвернулся от меня? Видимо, боится выдать себя», – подумала Анна.

– Я хотела поговорить о своей матери Арутюнян Карине. Вы ведь помните ее?

– Нет, не припоминаю. Я же уже объяснил, что не могу всех помнить. Это все? Извините, но вы меня отвлекаете.

– Вы не можете ее не помнить. Это точно. Я должна вам сказать…

Анна замолчала, продумывая следующий ход. У нее уже не осталось сомнений, что друг матери скрывает некую тайну, которую ни за что не выдаст, если она не пойдет ва-банк.

– Так вот, я знаю весьма пикантную деталь вашей биографии.

Учитель выронил мел и повернулся к Анне. Он был мертвецки бледен, совсем как бабка Вардитер, заглянувшая в чашку и увидевшая в ней нечто ужасное.

– Почему вы так побледнели?

– Я… Я… – держась за стену, он дошел до первой парты и плюхнулся на скамью.

Анна почувствовала его дыхание – прерывистое и частое.

– Послушайте… Я не знаю, что вам рассказали, но все это не так… Совсем не так.

– А как же?

– Это неважно, уже неважно, но все было иначе. Я… я и так пострадал из-за всего этого. Мне пришлось сменить место работы, скрыться от всех, чтобы не видеть, как шушукаются по углам и ехидно ухмыляются, когда я прохожу мимо. Знаете, каково это быть уважаемым человеком, учителем, а потом опуститься на самое дно?

– Нет, но я знаю, каково жить с чувством вины. Несколько дней назад я похоронила свою сестру. Сестру, которую ненавидела так сильно, что не видела шестнадцать лет. Я думала, что когда-нибудь мое отношение к ней изменится. И тогда мы сядем рядышком и обо всем поговорим. Но ничего не изменилось. И теперь я чувствую себя виноватой. И буду чувствовать эту вину еще очень долго, может быть, даже всю оставшуюся жизнь. И если вы чувствуете то же, что и я, мы должны поговорить об этом.

– Но я не виноват, поверьте мне! Умоляю, поверьте! Она сама хотела.

– Что хотела?

– Любви! – Киракосян распрямил плечи и гордо задрал подбородок. – Или вы думаете, что меня нельзя хотеть? И вообще, как вы смеете так со мной разговаривать! Она сама пыталась соблазнить меня. Да, сама! Нагло и бессовестно. У меня и в мыслях ничего подобного не было. Она ворвалась в мой кабинет и бросилась мне на шею. Представляете, я – уважаемый человек – соблазнил какую-то школьницу!

– Моя мать не могла так поступить, не смейте так о ней говорить! – Анна стукнула кулаком по столу.

– Простите, но при чем здесь ваша мать? Я говорю о ее подруге – Астхик.

– Какой подруге? При чем здесь подруга?

– Как это при чем? Это она набросилась на меня с поцелуями, а ваша мать открыла дверь, увидела нас и рассказала всем, что я совращаю свою ученицу. Я не совращал ее, клянусь. Она сама бросилась мне на шею. Сама!

– О господи… – прошептала Анна.

– Господи, господи! Можно ли верить в Господа, который допускает такое? Думаете, легко мне было? Вы знаете, какие нравы были тогда в Армении? Через два часа в школу прибежала вся ее родня и пригрозила зарезать меня, если я не женюсь. А я не хотел жениться на какой-то развязной соплюшке. Я вообще не хотел жениться. Вернее, хотел, но не на ней.

Киракосян встал и принялся расхаживать по классу, бормоча под нос: «У-у-у, все беды от женщин, все от них, у-у-у, коварные дочери Евы!»

Но Анна не слышала его. Она сидела за партой, обхватив голову руками и беззвучно смеялась.

– Почему вы смеетесь? Что здесь смешного?

– Простите меня. Я пришла узнать одну тайну, а узнала другую.

– Какую тайну? У меня нет никаких тайн. Если уж на то пошло, то я знаю, почему ваша мать так поступила. В этом есть и моя вина. Я позволил ей думать, что она меня интересует, понимаете?

– Нет, не понимаю.

– Ну конечно. Вам сложно понять, что ваша мать могла симпатизировать такому… Такому человеку, как я. Но это правда. Чистая правда. Она даже послала мне любовную записку, а когда я сказал, что отношусь к ней как к хорошей ученице, но не более того, она обозлилась и решила очернить меня. Наверняка они вместе с этой Астхик все придумали.

– И что было дальше?

– Да ничего. Я обручился с Астхик и даже чуть было не женился. Что бы вы не думали обо мне, я не такой уж подонок.

– Так вы женаты на подруге моей матери?

– Нет. Не женат. Через три месяца родители нашли ей другого жениха. Более обеспеченного. Она уехала в Ростов или в Казань, уж не помню. Даже школу не закончила. А мне пришлось менять место работы. И все из-за какой-то легкомысленной девицы.

– А моя мать? Вы продолжали с ней общаться?

– Да. Спустя год мы помирились. Я работал в другой школе и параллельно давал частные уроки. Она приходила ко мне незадолго до поступления в институт. Помнится, я даже занимался с ней несколько раз. После поступления она принесла бутылку вина и виноград, и мы вместе выпили за ее счастливое будущее. В какой-то момент мне захотелось вспомнить былое, поговорить о ее чувствах, но она так резко оборвала меня, что я понял – ее сердце уже принадлежит кому-то другому.

– Она не назвала его имя?

– Нет. К сожалению.

– Какой она была?

– Необычной. Нет-нет, не подумайте. Я не имею в виду психическое расстройство, скорее некую странность. С одной стороны, она была гордой и принципиальной, с другой – такой ранимой и трогательной, такой беспомощной и откровенной. Знаете, я ведь тоже любил ее. Кстати, а зачем вам это все знать?

– Да так. Это уже не важно.

– Нет уж, откровенность за откровенность. Вы сказали, что хотели раскрыть какую-то тайну. Что за тайна?

– Я ищу отца. Своего родного отца. Вам что-нибудь известно о нем?

– Ох! – Киракосян задумчиво посмотрел на свои руки, достал из кармана замусоленный носовой платок и стал тщательно вытирать испачканные мелом подушечки пальцев.

– Если вам известно хоть что-то – скажите. Для меня сейчас важна любая информация.

– Был громкий скандал. Очень громкий. Вы в курсе, что ваш приемный отец тоже искал его?

– Нет, он мне никогда об этом не говорил.

– Понятно. Он приходил ко мне. Сказал, что заплатит большие деньги, если я помогу найти этого негодяя. Он почему-то решил, что у нас с Карине были доверительные отношения. Но что я мог? Я был всего лишь школьным учителем, которому нравилась его ученица. Я не знаю, поможет вам это или нет, но как-то раз я видел ее с одним парнем. Я ехал на маршрутке и увидел их возле университета. Они о чем-то спорили. Он схватил ее за руку, а Карине влепила ему пощечину.

– Вы можете его описать?

– Нет, вряд ли. Столько лет прошло. К тому же я был в маршрутке. Помню еще одну деталь, но не знаю, имеет ли это отношение к делу. Уже будучи студенткой, она пришла ко мне и спросила, не могу ли я позаниматься с парнем, который хочет поступить в институт народного хозяйства.

– Она назвала его имя?

– Нет. Я еще сострил, уж не тот ли это человек, который похитил ее сердце? Но она отмахнулась и сказала, что это просто хороший друг. Я согласился и назначил цену. А потом она вместе с курсом уехала на Севан, а когда вернулась, сказала, что парень передумал. После этого она перестала ходить ко мне. Спустя семь месяцев я встретил ее на рынке. Она была на седьмом или восьмом месяце беременности.

– Погодите. Вы можете вспомнить, когда она отдыхала на Севане?

– В конце сентября или начале октября. Точно не помню, но это было осенью.

– Мы с сестрой родились в начале лета. Она резко изменила свое отношение к однокурснику Пароняну после поездки на Севан. Значит, она забеременела там. На Севане. Но кто был моим отцом, кто?

– Я не знаю. Ух, если бы я знал, я бы удушил его собственными руками. Такую красавицу погубил, такую… – Арташес Киракосян не выдержал и вытер слезы.

– Не плачьте, не плачьте, – Анна погладила его по спине.

– Ах, оставьте меня!

– Как скажете. Я, пожалуй, пойду. Спасибо за то, что уделили мне время.

Возле двери он окликнул ее:

– Арев, я хожу на ее могилу.

– Теперь там две могилы. Несколько дней назад умерла моя сестра.

– Соболезную. Я буду ходить к ним. Можете не сомневаться.

– Спасибо.

Она вышла из школы и махнула рукой Сергею, сидевшему на бордюре возле дороги.

– Ну как?

– Он не мой отец. Остался только один кандидат, – Анна закусила губу, почувствовав, как что-то мучительно тяжелое сжало ей сердце, мешая дышать.

Ей вдруг стало безумно жалко себя, сестру, мать, бабушку Вардитер, своих приемных родителей, которые сейчас наверняка сидят в Москве и переживают за нее. Ей стало жалко Сергея, вынужденного помогать ей в глупых, никому не нужных поисках. Она вдруг вспомнила лицо своего мужа, когда она застала его в объятиях его «недоразумения». Беспомощно-испуганный взгляд и робкое: «Я могу все объяснить, Анна!»

Вспомнила, как плакала свекровь, умоляя ее остаться. Почему-то припомнились трехлетний Гор, который упал и расшиб коленку, Гоар, которая купила два петушка на палочке – для нее и Лусо. Воспоминания разных лет всецело овладели ее сознанием, подобно демонам, и вырывались наружу десятками голосов, лиц и событий. Она вцепилась руками в плечи Сергея и разрыдалась.

– Анна, тебе плохо?

– Мне больно. Мне очень больно!

– Ну же, ну, успокойся, Анна.

– Я не могу, не могу.

– Тогда поплачь. Просто поплачь.

Он гладил ее по волосам, приговаривая: «Все будет хорошо, все наладится», а она рыдала навзрыд, пока не выплакала все, что накопилось за долгие годы.

– Спасибо тебе, – всхлипнула она, доставая из сумки носовой платок.

– Да не за что. Успокоилась? Хочешь, посиди на лавочке, а я сбегаю за такси.

– Нет, я дойду до остановки, там и поймаем.

– Тогда пошли. Не спеши. Иди медленно, вот так, – он бережно взял ее под локоть.

На остановке он усадил ее на скамейку и стал ловить такси. Через минуту остановилась красная девятка. Сергей открыл дверцу перед Анной и сел с ней рядом.

– Домой? – спросил он и назвал адрес водителю.

– Пожалуй, сегодня мне надо отдохнуть, – вздохнула Анна и усмехнулась: – Слушай, он такой трогательный – этот учитель. Расчувствовался под конец разговора, заплакал. Ты знаешь, я думаю, что моя мать забеременела во время поездки на Севан.

– Возможно. Кстати, а где живет третий кандидат?

– В деревне. Раньше он был соседом матери, а потом уехал в деревню.

– Как она называется?

– Лукашен, кажется, а что?

– Может быть, Лчашен?

– Да, точно, Лчашен.

– Мне кажется, там мы найдем все ответы на наши вопросы. Анна, эта деревня расположена недалеко от Севана.

– И что?

– Не знаю, но мне кажется, что нам стоит навестить его.

– Наверно, стоит, хотя я сомневаюсь. Слишком больно ворошить прошлое.

– Это точно, – Сергей расстегнул две верхние пуговицы рубашки. – Ну и жарища!

– Да уж, – Анна посмотрела на него и внезапно вздрогнула.

– Ты что?

– Откуда это у тебя? – спросила она, проведя пальцем по белому шраму, идущему от ключицы вниз.

– А, мелочь. В детстве баловались с другом. Играли в фидаинов. А что?

– Ничего, забудь.

Он довел ее до квартиры и передал с рук на руки бабке Вардитер, которая, увидев внучку в таком состоянии, стала причитать.

– Все нормально, бабуля, просто мне надо немного отдохнуть.

– А я тебе что говорила? Нечего тебе бегать туда-сюда. Сергей-джан, хоть ты ее вразуми.

– Не переживайте, бабушка, ничего страшного, – улыбнулся он.

– Марш в свою комнату и чтоб из дома ни ногой! – тоном, не терпящим возражений, сказала Вардитер.

– Я позвоню тебе завтра, спасибо, что довез и вообще… – Анна устало улыбнулась Сергею.

– Не за что. Поправляйся.

После его ухода Анна легла на диван, укрылась пледом и задремала. Она открыла глаза только под вечер. Вардитер сидела в кресле напротив и, как всегда, перебирала фотографии.

– Проснулась, балам-джан? Родители твои звонили. Я не стала их расстраивать. Сказала, что ты ушла гулять и будешь позже. Что с тобой случилось?

– Да ничего особенного. Видимо, жара или усталость. Не переживай.

– Не бережешь ты себя, балам, ох, не бережешь. Хочешь, пожарю тебе картошки?

– Лучше отвари.

– Хорошо.

Анна поужинала без особого аппетита, приняла душ и направилась в спальню.

– Опять тетрадку читать будешь? – насупилась Вардитер. – Хоть бы мне рассказала, что она там написала.

– Ты и так все знаешь. Кстати, ты уверена, что на груди у моего будущего мужа шрам?

– Конечно, не сомневайся! Если я в чем-то не уверена, то и говорить не буду.

– И все-таки ты что-то не договариваешь. Ты ведь испугалась, верно?

– Не выдумывай. Спать пора, устала я что-то…

Старуха прикрыла дверь, и через десять минут Анна услышала уже привычный храп.

Глава 9

ТРЕТЬЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

1994 год. 17 декабря

Утром снова отрезали кабель с ворованным электричеством. Если когда-нибудь я осуществлю свою мечту и напишу книгу об Армении, то посвящу этому отдельную главу. Свет тянут ото всюду, откуда только можно. Весь квартал оплетен кабелями словно паутиной. Кто-то тянет от комбината, кто-то от метро, а кто-то умудряется подключиться к троллейбусным проводам. Один конец кабеля присоединяется к проводу, другой – к счетчику в подъезде. Кабель стоит дорого, поэтому проводят свет сразу на несколько квартир. Напряжения хватает на то, чтобы посмотреть телевизор и включить пару лампочек. Иногда кто-то из соседей крысятничает и включает электрическую печку. Тогда напряжение падает и лампочка тускнеет, свет ее так раздражает, что лучше б его не было. Когда-то у нас был отдельный кабель, и мы могли включать свет во всей квартире, смотреть телевизор, пользоваться пылесосом и кипятить воду в ванне. Потом наш кабель украли, и я даже знаю кто. Утащил его наш сосед Манук, который пару раз «врезался в вену» (воровал свет, подключая кабель к своему счетчику), а потом и скрутил его вовсе. Уличить Манука в воровстве невозможно. В отличие от соседей, которые метят свой кабель и каждый день совершают обход от точки до точки, чтобы проверить, не подключился ли к нему кто-то посторонний, Артур совершенно не переживает по этому поводу. Да и зачем? Деньги на новый кабель пришлет шурин, свет подключит Гор, так что можно преспокойно сидеть в своем гараже и играть в нарды с такими же бездельниками и пропойцами. И все-таки я сказала Гору, что подозреваю Манука, потому что видела, как тот, пугливо озираясь по сторонам, тащил под мышкой свернутый кольцами кабель. Гор пошел разбираться. Манук свою вину отрицал, но сказал, что собирается тянуть свет самостоятельно и по-соседски согласится протянуть на две квартиры, если мы пообещаем, что не будем включать плитку. Сегодня этот мерзавец получил по заслугам. Рано утром кто-то срезал кабель и у него.

– Милиция отрезала. Собирайся, Артур, пойдем новый тянуть, у меня еще десять метров кабеля есть, – сказал Манук. – Только на две квартиры протянем, а то Ашхен из шестьдесят седьмой обещала не включать обогреватель, а сама включает. Видел, как вчера напряжение упало?

– Конечно, – ответил отец, поворачивая нарезанные кусочки хлеба, которые сушились на печке.

– Так вот, я сразу понял, что это ее рук дело. Сказал жене: «Ты стой возле двери и следи за светом, а я навещу Ашхен». И только постучал в дверь, как свет стал ярче. Ох и ругался же я!

– Я слышал, как ты орал. – Отец взял один сухарик и с аппетитом захрумкал.

– Так ты пойдешь со мной или нет?

– Нет, я неважно себя чувствую, пусть Гор идет. Г-о-о-р!

– Да, папа, – послышался голос из спальни.

– Помоги дяде Мануку свет протянуть.

– Хорошо, папа.

Лживый сукин сын. Чувствует он себя прекрасно, просто после того как его ударило током, предпочитает отсиживаться дома и рисковать жизнью собственного сына. Мне жаль Гора. Я могу себе позволить называть Артура сукиным сыном, пусть даже мысленно, могу считать, что моя приемная мать – несчастная женщина, которая позволяет этому негодяю обращаться с ней, как со скотиной, я могу все, потому что они – не родные. А вот Гор не может. Он их единственный сын, и у него нет выбора. Когда-нибудь я закончу институт, устроюсь на нормальную работу, может, даже выйду замуж и заберу к себе Гоар. К тому времени Гор наверняка женится и будет жить отдельно. Я заберу мать, оставив этого негодяя умирать от голода. Тогда посмотрим, как он проживет без денег, которые семья получает только потому, что в ней живу я.

Выпив чашку кофе, я стала собираться в институт. После вчерашней пробежки моя красная кофточка пропахла потом, а юбка запачкалась. Я достала из шкафа второй свитер – белый, почистила юбку щеткой и надела шубку.

– Задержусь в библиотеке, буду позже, чем обычно, – соврала я Гоар.

– А ну, покажи твои губы? – подошел ко мне Артур и, убедившись, что они не накрашены, махнул рукой. – Ладно, иди. Долго не задерживайся.

Я вышла из дома, юркнула в соседний подъезд, накрасила губы помадой, подвела глаза и нарумянила щеки. Жаль, что сестра не догадалась прислать мне хорошую косметику. За неимением оной приходится подводить глаза черным карандашом для рисования, красный толочь в пыль, чтобы использовать в качестве румян и разводить водой остатки туши. Вместо пудры – детская присыпка с примесью кремового карандаша. Вместо помады – вазелин с тем же красным карандашом. Я даже научилась варить лак для волос из сахара, воды и лимонной кислоты. Он фиксирует волосы намертво, но у него есть один существенный недостаток – после расчесывания оседает на волосах липкими белыми хлопьями. Недавно наша соседка Лала – пышногрудая перегидрольная жрица любви, обслужившая в своей однокомнатной келье не один десяток мужчин, научила меня выпрямлять волосы. Берутся утюг и книга, между ними зажимается прядь волос и держится несколько минут. С моими кудрями в одиночку не справиться, поэтому я тайком хожу к Лале и прошу ее сделать мне прическу. Вот и сегодня я заскочила к ней и попросила выпрямить волосы.

– Ты вся сияешь. Влюбилась, что ли? – спросила Лала, доставая из шкафа утюг.

– Да нет, просто захотелось сделать прическу.

– Да ладно тебе, мне-то можешь не врать. Ты, Лусо, главное, не теряй голову, как я в свое время. Видишь, какая я теперь стала?

– А почему ты стала про… Почему ты стала такой? – Я густо покраснела, осознав, что чуть не ляпнула лишнее.

– Почему я занимаюсь проституцией? Ты ведь это хотела спросить?

– Ну, не совсем.

– Не юли. Вещи надо называть своими именами. Ты прекрасно знаешь, что многие мужчины пользуются моими услугами. История моя банальна и скучна. Двадцать лет назад я полюбила молодого человека, потеряла голову, а потом он передумал на мне жениться. Вернее, не он так решил, а его родители.

– Подонок!

– Не говори так. Он был хорошим человеком. Его ошибка была лишь в том, что он рассказал о нашей связи своей матери, а та растрезвонила всему миру, что я бесчестная девушка.

– Но ты могла уехать в другой город, начать все сначала.

– Конечно, но я не захотела. Пару лет я отбивалась от назойливых ухажеров, которые жаждали только одного – затащить меня в постель, а потом подумала – а гори оно все синим пламенем! С тех пор и… – Лала махнула рукой. – Не хочу об этом говорить.

– А он? Вы больше не виделись?

– Мы каждую неделю видимся. А толку? У него есть жена и трое детей. – Закончив работу, она достала из шкафа баллончик с лаком. – Давай-ка я уложу твои волосы. Кстати, у меня есть хорошая косметика, если хочешь – можешь воспользоваться.

– Нет, Лала, спасибо, мне уже пора.

– Лусо, погоди, я хотела показать тебе одну вещь.

Лала шмыгнула в кладовку и вынесла коробку, полную женской обуви. Я знала, откуда взялась эта коробка. С некоторых пор на вокзал стали прибывать составы, полные коробок и мешков со старой одеждой. Говорили, что это гуманитарная помощь из Европы. Чего там только не было: одежда на все сезоны – детская и взрослая, обувь, игрушки, книги, даже косметика и кухонная утварь. С утра пораньше люди отправлялись на вокзал встречать состав. На первый взгляд невозможно было определить, что именно находится в той или иной упаковке. Как-то раз сосед Манук притащил четыре коробки. Мы распаковали их и обнаружили детские игрушки. «Э-э-э-х, завтра снова пойду. Может, повезет и мне достанется коробка с одеждой или обувью», – вздохнул Манук и отправил пластиковую куклу в печку-буржуйку.

Лала извлекла из коробки туфли на шпильках и протянула мне:

– Смотри, они почти новые. Только набойки надо поменять. И размер, кажется, твой.

– Спасибо, Лала, но я не могу их взять. Ты знаешь, как к этому отнесется мой отец.

– Ах, да, точно. Я слышала, как он говорил, что эти вещи перед отправкой специально заражают грибком и клещами, чтобы окончательно истребить армянский народ.

– Он ходит к тебе? Только честно.

– Нет, что ты! Он со мной даже не здоровается. Позавчера мы стояли вместе в очереди за хлебом. Видела бы ты, как он брезгливо сморщился и отдернул руку, когда я случайно прикоснулась к нему. Для него я тоже рассадник заразы. Но ты не подумай, я чистоплотная женщина.

– Я знаю, Лала. Я пойду. Еще раз спасибо тебе за укладку.

На остановке было людно, как обычно. Сосед Рубик спорил с незнакомым мужчиной, который доказывал, что грузины взрывают газопровод, чтобы насолить армянам.

– Это не они взрывают, а азербайджанцы! – с пеной у рта доказывал Рубик. – Поймите же вы – грузины нам не враги. Просто Шеварднадзе сейчас не видит дальше Тбилиси. А газопровод проходит по азербайджанским селам, вот они и взрывают его.

– Да, точно, это все азербайджанцы! – крикнула женщина в вязаном берете. – Это все их рук дело!

– А я считаю, что во всем виноваты политики, – встрял в разговор интеллигентного вида бородатый старичок в очках в тонкой позолоченной оправе. – Мы могли жить в мире, а они устроили эту бучу, вот народ и страдает теперь.

– А я вам сейчас вот что расскажу! – крикнула женщина в вязаном берете. – Мой муж поехал в Грузию за мандаринами. Целую неделю эти сволочи держали поезд на границе. Он одними плодами питался, стал желтый, что твой мандарин. А вы говорите, что грузины нам не враги.

– Дедушка, вот вы сказали, что это все политики виноваты, а у нашей соседки сына на войне убили. Как вам такое, а? – послышался из толпы писклявый голос мальчика-подростка.

– Это сложный вопрос… – Дедушка замялся и почесал бороду.

– Нет тут ничего сложного. Сдохнем скоро как собаки. А вы слышали, что наш министр внутренних дел творит?! – крикнула женщина в берете. – Так вот. Ездит по городу черная «Волга» и прямо с улицы пропадают самые красивые девушки.

– Как так? – удивился Рубик.

– А вот так. Значит, рассказываю, – приосанилась дама, почувствовав внимание окружающих. – В машине сидят трое или четверо, уж не помню точно. Они ездят по городу, в основном возле институтов всяких, высматривают самых привлекательных, заманивают в машину – и привет!

– И куда отвозят?

– Куда-куда, ясно куда. На утеху нашему министру.

– А потом?

– Потом неизвестно, но, говорят, что никто больше этих девушек не видел. – Дама вздохнула и посмотрела на меня с материнской заботой. – Вот ты – красивая. Будь внимательна, а то мало ли что. Пропадешь ведь.

– Я буду начеку, – усмехнулась я.

Сегодня я изменила своей привычке и не пошла в туалет. Я боялась увидеть Диану и узнать, что они с Сергеем помирились. Выкурила пару сигарет, спрятавшись за трансформаторной будкой на заднем дворе, и пошла на занятия. Увидев меня в аудитории, декан удивился и довольно улыбнулся: «Сегодня, видимо, маршрутка приехала вовремя».

Я ничего не ответила. Честно высидела все пары: «Историю Армении», «Основы журналистики» и «Деловой английский». После занятий я хотела незаметно выскользнуть из института, слившись с толпой студентов, но Ашхен поймала меня возле входа:

– Пошли покурим, я тебе такое расскажу!

– Извини, но мне некогда.

– Пошли-пошли, я одна боюсь курить. Спрячемся за трансформаторной будкой. Говорят, что декан решил устроить облаву в туалете. – Ашхен взяла меня под руку и силой поволокла к будке.

Там она стрельнула у меня сигарету, закурила и, озираясь по сторонам, будто боясь, что кто-то может нас подслушать, прошептала:

– Завтра меня украдут.

– Как это?

– Ну вот так, возьмут и украдут. Татос приедет за мной на машине, я сяду в нее, и он отвезет меня к себе домой. Потом он пошлет своих брата и отца к моим родителям, и они скажут, что меня украли. У-у-у-х, я представляю, как мой отец будет лютовать, когда узнает, что я убежала с Татосом! Он твердит, что никогда в жизни не отдаст меня этому дурачку с большой головой. А у него вовсе не большая голова, а очень даже нормальная. Кстати, я бросаю курить. Татос ведь не знает, что я курю. Смотри, не проболтайся.

– Можно подумать, что твой Татос придет ко мне и станет интересоваться, курила ли Ашхен до встречи с ним или нет.

– Ну, может, и не будет, но все-таки сама знаешь, как у нас сплетни распространяются.

– Не бойся, не выдам.

Ашхен меня раздражала. Глупенькая папенькина дочка, мечтающая о замужестве с колыбели. Мамочка Ашхен с первого дня ее рождения складирует постельное белье, ночные рубашки, халаты и тапочки, чтобы на следующий день после свадьбы открыть неподъемные чемоданы и показать новоиспеченным родственникам, что ее дочь не какая-то голодранка, а девушка с солидным приданым.

Я долго думала, что у меня нет приданого, но как-то Гоар отвела меня в свою спальню и показала маленький чемоданчик, в котором лежали турецкие ночнушки, два комплекта постельного белья, пестрое покрывало и аккуратно сложенные стопочкой трусики и бюстгальтеры.

– Я собирала деньги и потихоньку покупала. Еще один чемодан у бабушки, – улыбнулась она, любовно поглаживая покрывало.

– Зачем? Вдруг я не выйду замуж?

– Не говори глупостей, конечно же выйдешь!

Я не стала разрушать ее иллюзию. Пусть Гоар думает, что я выйду замуж за человека, которому очень важно будет знать, сколько у меня трусиков и ночнушек. В конце концов, в ее жизни не так уж много радостей, чтобы я лишала ее удовольствия мечтать о моем «светлом» будущем.

– А почему вы не можете нормально пожениться? – поинтересовалась я у Ашхен.

– Ох! Папа, похоже, настроен серьезно, да и мама с ним заодно. Они хотят выдать меня замуж за Мхитара – это сын папиного заместителя. Я слышала, как они обсуждали наше знакомство. Папа сказал, что Мхитар – идеальная пара. Во-первых, его отец папин зам, а это значит, что его сынок будет вести себя прилично, во-вторых, у его отца есть кое-какие сбережения, а мой хочет, чтобы он вложил их в развитие комбината.

– Продают тебя, как корову на рынке.

Ашхен, похоже, не расслышала моей реплики.

– Так вот. Они уже все решили. В субботу собираются нас знакомить, надо поторапливаться. Я сказала Татосу, он предложил бежать завтра.

– А если отец приедет и заберет тебя обратно?

– Не заберет. Я ведь буду уже не девственница, кто ж меня потом возьмет? Представляешь, какой это скандал? Это же позор на весь район. Нет, не заберет!

– Ну, не заберет так не заберет, – ответила я и посмотрела на часы.

Пора было выдвигаться, чтобы не опоздать на встречу с Сергеем.

– Ты не знаешь, где остальные? – поинтересовалась я.

– Диана сидит дома, рыдает. Кристина пошла ее утешать. А ты не в кафе собралась? Пошли вместе, я тебе еще столько всего расскажу…

– Нет, у меня встреча. Извини, в следующий раз.

– А я зайду в кафе, может, кого из знакомых встречу. Так хочется с кем-нибудь поделиться.

«Да, да, иди, – подумала я. – Надо разболтать всему институту о предстоящем похищении».

Я опоздала на двадцать минут. Пришлось идти окружными путями, потому что говорливая Ашхен все таки увязалась за мной и тащилась до самой остановки.

Сергей стоял возле памятника, переступая с ноги на ногу и кутаясь в длинный вязаный шарф. Увидев меня, он укоризненно покачал головой и постучал указательным пальцем по циферблату часов.

– Извини. Я немного задержалась.

– А я немного замерз. Ладно, пошли выпьем кофейку. У меня времени в обрез, еще надо сходить договориться с натурщицей.

– С какой натурщицей?

– Мне надо девушку нарисовать – вполоборота голову и фрагмент плеча. У моего друга есть знакомая, которая согласилась позировать.

– Я могу тебе позировать! – выпалила я и испуганно посмотрела на него.

– Хм, ну, не знаю. В мастерской прохладно, а мне нужно обнаженное плечо. Да и как-то некрасиво предлагать тебе такую работу.

– Ну, если только плечо, то я согласна.

Он внимательно взглянул на меня, нежно взял за подбородок и повернул голову. От прикосновения холодных, пахнущих табаком пальцев мне стало зябко и немного страшновато.

– А у тебя идеальный профиль.

– Так что, пойдем?

– Ну хорошо. Погоди, я только предупрежу Араика, что мне больше не нужна натурщица.

Он побежал в институт, а я осталась его ждать. Правильно ли я сделала, согласившись позировать ему? Не сочтет ли он меня слишком легкомысленной и доступной? Не воспользуется ли случаем, чтобы поступить со мной так, как он поступил с Дианой? У меня не было ответов на эти вопросы, но я твердо знала одно – теперь я буду бороться за свою любовь.

В помещении было холодно. Сергей включил керосинку, два маленьких обогревателя со спиралями, но все равно этого было мало, чтобы обогреть просторную мастерскую отца Кристины. Я села на деревянный брус, повернулась и обнажила плечо. Он закрепил ватман на мольберте, вытянул вперед руку и прищурился, вымеряя пропорции.

– Отлично, так и сиди. Если будет холодно – говори сразу. Еще не хватало, чтобы я заморозил такую красавицу. Постарайся не двигаться.

– Я скажу, – улыбнулась я и замерла.

В мастерской царил бардак, свойственный людям творческим и не очень аккуратным. На полу валялись листы ватмана с наспех сделанными набросками, тюбики с красками и банки с гуашью, кисточки, измазанные краской тряпицы, точилки, стружка от карандашей. Вдоль стены стояла пара картин, написанных маслом. На одной были изображены горы – излюбленная и порядком избитая тема армянских художников, на другой – улыбающаяся Диана. От ее вида мне стало не по себе.

– Слушай, а ты ушел от Дианы насовсем?

– Угу. Не верти головой, пожалуйста. И не сутулься. Тебе не холодно?

– Нет.

– А ты не хочешь к ней вернуться?

– Нет. Ты опять вертишься.

– Хорошо, больше не буду. А если она попросит тебя вернуться, если очень-очень сильно попросит?

– Я не вернусь. Мне стыдно перед ее родителями, но было ошибочно полагать, что у нас что-то получится.

Сердце мое возрадовалось. Он не вернется к этой одноглазой кривляке! Никогда не вернется. Мой любимый никогда не вернется к ней!

Он сделал несколько набросков и щелкнул пальцами:

– Ну вот и все. Спасибо тебе.

– Можно вертеть головой? – улыбнулась я, клацая зубами.

– Ага, погоди-ка. – Он приблизился ко мне и сжал руку. – Ты совсем замерзла. Лусо, Лусо, я ведь просил не молчать, если тебе будет холодно. – В его голосе послышались нотки укоризны.

– Искусство требует жертв, так кажется?

– Нет, не так. – Он покачал головой и стал растирать мои руки, дыша на них и массируя пальцы. – Если хочешь, могу налить тебе рюмочку коньяка – исключительно для согрева.

– Давай.

Я никогда не пила ничего крепче вина. Коньяк не только согрел меня, но и развязал язык. Сергей тоже выпил рюмку, мы сели рядышком.

– Знаешь, мне сейчас очень сложно. – Он закурил сигарету и протянул мне: – Будешь?

– Мне всю жизнь сложно. – Я жадно затянулась и выпустила в потолок струйку дыма.

– А тебе-то чего?

– Ну, мои родители умерли спустя месяц после моего рождения. Нас с сестрой, кстати, у меня есть сестра-близнец, разделили между братом и сестрой, и я, как всегда, влипла в дерьмо.

– У тебя есть сестра-близнец? Как интересно, а где она учится? Вы похожи? Вот бы на нее посмотреть!

– Она учится в Москве, но мы не общаемся. Так сложилось. И я не хочу говорить об этом.

Мне не хотелось посвящать его в наши семейные тайны. Может быть, потом, когда-нибудь… Я хотела просто сидеть рядом, плечо к плечу, пить коньяк, курить и слушать его – слушать бесконечно долго, целую вечность…

– Давай лучше ты что-нибудь о себе расскажешь.

– Да у меня ничего интересного. Братьев-близнецов нет, денег нет, родителей нет. Я из детского дома. Отец Кристины для меня как родной, это он посоветовал мне жениться на Диане.

– Ты любишь ее?

– Она неплохая девушка, вот только несамостоятельная. Если бы не ее отец, может, мы и были бы вместе, а так…

Нехорошее подозрение закралось мне в душу. Неплохая девушка… Были бы вместе…

– А если она уйдет от отца, ты согласишься жить с ней?

– Кто уйдет? Диана? – Сергей откинул голову и захохотал: – Лусо, не смеши меня. Через месяц он подыщет Дианке нового мужа. Хочешь еще коньяка?

– Хочу. – Я опрокинула рюмку и посмотрела на него с надеждой. – А если он не найдет ей жениха, если придет и скажет, что хочет, чтобы ты вернулся, ты вернешься?

Он удивленно приподнял бровь и почесал подбородок.

– Лусо, а почему тебя это так интересует?

– Просто. Мы ведь вроде как друзья.

– Именно, друзья. – Он обнял меня и положил голову на плечо. – Знаешь, Лусо, мне так хорошо сидеть с тобой здесь, пить коньяк и не думать ни о чем. Ведь у меня нет ни копейки, надо искать новое жилье, потому что я не могу вечно жить у своего друга. С моей профессией в этой стране я вряд ли когда-нибудь заработаю деньги, заведу семью. А мы так славно сидим с тобой, правда, Лусо?

– Правда, – согласилась я, прижимаясь к нему.

Я совершенно потеряла счет времени. Мы выпили бутылку коньяка и выкурили все сигареты. Пил в основном он, мне же хватило пару рюмок, чтобы забыть обо всем. И лишь когда мы вышли на улицу и я увидела черное ночное небо – испугалась.

– Который час?

– Девять.

– Господи, родители меня убьют! Я сказала, что задержусь в библиотеке, но не настолько же.

– Так позвони им, скажи, что уже едешь.

– АТС не работает, когда нет света.

– А-а-а, точно. – Сергей хлопнул себя по лбу и пошатнулся.

От него пахло алкоголем, и я с ужасом представила, что от меня пахнет так же.

– Слушай, давай я отвезу тебя домой, скажу, что мы вместе занимались в библиотеке.

– Нет, не надо, я лучше сама, ты только доведи меня до остановки. Я возьму такси.

– Я боюсь отпускать тебя одну, кажется, ты немного перебрала.

– Не бойся, поверь, если ты поедешь со мной, будет намного хуже.

– Хорошо, но я провожу тебя.

Поддерживая друг друга, мы дошли до остановки.

– Мне было так хорошо с тобой, – улыбнулся он, проведя тыльной стороной ладони по моей щеке.

– Мне тоже, – прошептала я и… поцеловала его в щеку.

Он обнял меня и прильнул к моим губам. Я ответила на его поцелуй, сначала робкий, потом все более настойчивый.

– Я люблю тебя, – прошептала я, когда он наконец-то отпустил меня.

– Я тебя тоже, Лусо. Давно люблю. До завтра, любовь моя.

По дороге я придумывала легенду: засиделась в библиотеке, не заметила, как пролетело время, потом не было транспорта, пришлось добираться пешком. Позвонить я не могла, потому что телефон не работает. Я вышла на квартал раньше, закинула в рот три мятные пластинки и побежала к дому в надежде, что, пока добегу, запах алкоголя выветрится. Возле подъезда я встретила Гора. Он нервно расхаживал взад-вперед и курил.

– Где ты была? Мы переволновались! Что-то случилось?

– Нет, я просто засиделась в библиотеке.

– Пошли домой, мама плачет, отец орет. – Гор бросил сигарету и поморщился: – Лусо, ты пила?

– Немного, не говори никому, пожалуйста.

– Я-то не скажу, но если отец унюхает – сама знаешь, что тебе будет.

Когда я вошла, папаша даже не шелохнулся. Гоар со слезами бросилась мне на шею, а он как сидел возле печки, так и остался сидеть. Я задержала дыхание, чтобы мать не догадалась, что я пила.

– Где же ты так задержалась? Садись, поешь, макароны еще теплые. – Гоар достала из серванта тарелку и вывалила на нее ком слипшихся макарон с тушенкой.

– Спасибо.

– Садись ближе к печке, что ты так далеко села, – заботливо предложила она.

– Да мне и тут хорошо, я пешком шла, вспотела. Представляешь, не было транспорта, пришлось добираться на своих двоих.

Я покосилась на папашу. Он молча смотрел на огонь, вороша кочергой угли.

– А мы уж и на остановку бегали с Гором, и к твоей однокурснице Рипсик ходили. Она сказала, что ты была на занятиях, а потом куда-то пошла.

– Я же сказала, что пойду в библиотеку, просто заработалась и забыла о времени.

– Ну, главное, что жива и здорова.

– Она пила, – невозмутимым тоном сказал папаша, поднял глаза и швырнул в меня кочергу.

Я не знаю, как мне удалось увернуться. Кочерга со свистом пролетела мимо моего виска и упала за спиной, задев плечо. Я выронила тарелку и сморщилась от боли.

– Артур, – прошептала Гоар, – что ты…

– Она пила, посмотри на нее! Ты что, не чувствуешь этот запах? А глаза, посмотри на ее глаза! – крикнул он, вскочил со стула и одним прыжком очутился возле меня. – Где ты была, проститутка? – Его мощная пятерня сдавила мне горло так, что я чуть не задохнулась.

– Папа, отпусти ее, отпусти! – Гор ринулся мне на помощь и оттащил отца.

Я взглянула на Гоар. Бледная и беспомощная, она стояла, прижавшись к стене, и смотрела на происходящее глазами, полными ужаса. Папаша оттолкнул Гора и, бешено глядя на меня, снова приблизился ко мне. Я подумала, что, если он ударит меня еще раз, я схвачу кочергу и размозжу ему череп.

– Твоя мать была проституткой, и ты туда же… – сквозь зубы процедил он и плюнул мне в лицо.

– Не смей! – закричала Гоар. – Не смей, слышишь!

Я никогда не видела ее такой. Вечно покорная, боязливая женщина кинулась на мужа и вцепилась маленькими ручками в ворот его рубашки:

– Клянусь матерью, если ты произнесешь еще хоть слово, я позвоню Карену!

– Звони, я не боюсь!

– Иди спать, Лусо, завтра поговорим, – бросила мне Гоар.

Я пошла в свою комнату, рухнула на кровать и заснула, даже не сняв юбку и свитер.

Глава 10

ДАЧНЫЙ СОСЕД

Все у него складывалось как по маслу. Казалось, что сам Господь Бог поцеловал его в момент рождения, а потом взял за руку и вел по жизни, оберегая от опасностей и сложных поворотов судьбы. Впрочем, в Господа Бога он не верил, а только в светлое будущее человечества под кумачовыми знаменами. Он вырос в рабоче-крестьянской семье, с легкостью поступил в институт, так же легко закончил его и стал подниматься по карьерной лестнице. Коммунист до мозга костей, человек, чьи исполненные праведным гневом статьи пестрели во всех местных газетах, боролся за правое дело, нещадно изобличая тех, кто мешал этой борьбе.

Он женился в двадцать три года на девушке из порядочной семьи, которая родила ему троих сыновей – чернобровых и крепких. Всю жизнь честно трудился на благо семьи и Родины. Работа у него была не пыльной – сиди себе в кабинете, перебирай бумажки и следи за порядком. Приближаясь к старости, он почувствовал непреодолимый зов земли.

Сначала он разбил небольшой палисадник под окном. Посадил виноград и саженец тутового дерева, сколотил лавочку, на которой сидел по вечерам и отгонял окрестную детвору криками: «Ара,[21] не видишь, тут виноград растет? Иди играть в другое место!»

Он ревностно охранял то, что связывало его с землей. Собрал первый урожай винограда – две грозди, побелил тутовое дерево, полюбовался своими достижениями и понял, что этого мало. Он вдруг почувствовал, что ему нечем дышать в этом большом городе, покрытом серым асфальтом и мертвом. Он оставил старшему сыну квартиру в пятиэтажном сталинском доме и переехал в деревню, где под сенью выращенных своими руками деревьев стал предаваться размышлениям о вечном, ведя незамысловатую жизнь простого крестьянина.

По вечерам он сидел на лавочке под персиковым деревом, которое из года в год разрасталось ветвями, сгибающимися под тяжестью налитых солнцем, шершавых плодов, пил кофе и обсуждал с женой насущные проблемы.

– Кажется, в этом году будет много винограда, надо прикупить еще один карас,[22] – важно говорил он, изучая живую изгородь, тянущуюся вдоль забора.

– Ты прав. Как думаешь, что за паразит погрыз листья на тутовом дереве? – спрашивала жена.

– Вот уж не знаю, но завтра поеду в райцентр, куплю средства какого-нибудь. Ты лучше скажи, тебе не кажется, что в этом году баклажаны красивее, чем в прошлом?

– Конечно, бесспорно. И урожай больше. Надо будет в город отправить сыновьям и приготовить из них икру.

– Да, икра из баклажан тебе удается, что уж говорить. И тту[23] сделай побольше. Видишь, сколько у нас цветной капусты.

– Сделаю, как же без тту…

Так за незамысловатыми беседами проводил свои вечера Арсен Сукиасян и ложился спать с чистой совестью и чувством глубокого удовлетворения жизнью.

Ему не о чем было сожалеть. За всю свою жизнь он ни разу не сделал ничего или почти ничего такого, за что ему могло быть стыдно. Работал честно, жил честно. Воистину, Арсен был готов встретить старость с располневшей, сварливой, но от этого не менее любимой женой.

В один прекрасный день около его дома остановился почтальон и вручил ему извещение-вызов на почту для телефонного разговора с Арев Арутюнян. Он нахмурился и неожиданно порвал извещение.

– Не хочу я ни с кем говорить!

– Дело ваше, – пожал плечами почтальон, сел на велосипед и покатил дальше.

Вечером Арсен вяло съел ужин, хотя до этого отличался отменным аппетитом, не пошел под персиковое дерево, чтобы побаловать себя ежевечерней чашечкой кофе, а стал копаться в огороде, нервно выдергивая сорную траву, которая буйно разрослась под деревьями. Жена отметила перемены. Она помнила фамилию Арутюнян, хотя и старалась забыть ее все эти годы. Заметив, что муж и не думает спать, она подошла к нему сзади и положила руку на плечо.

– Это ее дочь?

– Да, – ответил он и с остервенением выдернул из земли пучок дандура.[24]

– Что станем делать?

– Ничего. Я никуда не пойду, мне не о чем с ней разговаривать.

– Мне кажется, что ты ошибаешься. Сходил бы. А вдруг она что-то разнюхала?

– Не пойду я, не приставай ко мне.

– Как знаешь.

На следующий день Арсен проснулся пораньше. Жена молча достала из шкафа костюм, выглаженную накрахмаленную рубашку и старенькие ботинки.

Он оделся, пошел на почту и через три часа вернулся с новым саженцем.

– Приедет Арев – дочь Карине. Завтра к двенадцати будет.

Анна тяготилась этой поездкой. Ей было радостно и грустно одновременно. Радостно потому, что светлый, почти ангельский образ матери, который она лелеяла долгие годы, наделяя трагически погибшую женщину все новыми и новыми добродетелями, таял на глазах. Карине была простой смертной, со своими достоинствами и недостатками, ошибками и достижениями. Она была самой обыкновенной, но эта обыденность не оттолкнула Анну, а, наоборот, привлекла. Она вдруг взглянула на свою жизнь словно со стороны, и ей стало легче. Да, она тоже совершала ошибки. Да, не отличалась покорным нравом. Но кто их не совершал?

А грустила Арев потому, так как боялась, что последний кандидат тоже не ее отец. Мало ли, что он живет в Лчашене неподалеку от озера Севан. Может, он там родился или переехал случайно, может…

В девять утра позвонил Сергей.

– Я взял у друга машину. Отвезу тебя в Лчашен, не хочу, чтобы ты путешествовала в одиночестве.

– Хорошо.

Анне были приятны его внимание и забота, хотя она и опасалась, что дневник Лусине еще откроет причину, по которой ей следует держаться от него подальше.

В тот день, едва солнце успело подняться из-за гор и оплести город своими лучами-щупальцами, столбик термометра перевалил за отметку тридцать градусов. Когда они выехали за город, раскаленный воздух стал еще гуще и тяжелее от придорожной пыли, которая поднималась за машиной плотным серым облаком.

– Что ты будешь делать, если Арсен Сукиасян тоже не твой отец? – спросил Сергей.

– Уеду домой.

– Не хочешь погостить еще недельку-другую? Я мог бы показать тебе Армению. Мы могли бы съездить на Севан. Или в Джермук.

– Вряд ли. Меня ждет работа. Но я еще приеду. Может быть…

Они подъехали к облицованному красным туфом дому, на стене которого висел жестяной номер – тридцать два.

– Здесь, – сказала Анна и открыла дверцу машины.

Сергей вышел следом. Анна постучала в железные ворота.

– Входите, – послышался голос.

Заржавевшие петли жалобно заскрипели, открывая перед Анной бетонированный двор. У крыльца за столом сидел мужчина. Увидев, что гостья не одна, он насторожился.

– Проходите, проходите, – пригласила невесть откуда появившаяся большегрудая полная женщина. – Очень рады.

Анна поздоровалась:

– Добрый день.

Женщина виновато кивнула в ответ и убежала в дом.

Хозяин поднялся со стула, провел руками по полам пиджака, словно отряхиваясь, и, неловко переступая с ноги на ногу, протянул руку:

– Здравствуйте, проходите, присаживайтесь. – Он явно старался не смотреть на гостей.

Судя по суетливым движениям и бегающему взгляду, последний кандидат на роль отца очень волновался.

Анна вдруг почувствовала к нему неприязнь, которая порой возникает к незнакомым людям на ровном месте, совершенно беспричинно. Если первый кандидат был ухожен и воспитан, а второй нелеп и жалок, то этот неприметный мужчина, чьи черты лица были настолько бесхарактерны, что их сложно выделить и запомнить, производил впечатление человека, совершившего какую-то подлость и теперь мучающегося запоздалым раскаянием.

– Я Арев, – сказала Анна. – Это мой друг – Сергей. Извините, что не предупредила. Я думала, что приеду одна.

– Ничего-ничего… – засуетился Сукиасян. – Вы садитесь вот сюда, пожалуйста. Кофе будете?

– Будем, и еще воды, если можно.

– Пейте сколько хотите, вода у нас хорошая, не то что в городе. Србуи! – крикнул Арсен. – Принеси гостям воды.

– Иду, иду, – послышался голос из дома.

Через минуту на крыльце появилась Србуи, неся кувшин с водой в одной руке, а чашу с черешней в другой.

– В этом году очень хороший урожай. Вы ешьте, ешьте, – улыбнулась она и поставила чашу в центр стола.

– Свари нам кофе, Србуи.

– Сейчас.

Анна огляделась. Добротный каменный дом, свидетельствующий о неплохом достатке его обитателей. За домом сад с фруктовыми деревьями. Тандыр[25] и каменная пристройка – возможно, погреб.

– Сколько гостите в Ереване? – спросил Арсен.

– Неделю.

– Нравится?

– Да, ничего так. А вы давно здесь живете?

– Десять лет. В городе душно, да и здоровье уже не то. Хочется быть поближе к земле. Вы любите землю?

– Не очень.

– А я люблю. В вашем возрасте тоже не любил, а теперь вот другой жизни себе не представляю. Знаете, мы ведь все из земли вышли, в нее и уйдем.

– Вы правы, но осознание этого приходит с годами, – улыбнулся Сергей. – Правда, Арев?

– Да, наверно, – машинально ответила Анна.

– Как Карен поживает? Сто лет его не видел.

– Хорошо, у него своя ювелирная мастерская.

– Я знал, что он далеко пойдет. Всегда был талантливым парнем.

Анне не терпелось поговорить о матери, но, судя по тому, как неуклюже, но настойчиво Арсен Сукиасян переводил разговор на другие темы, он был явно не готов к воспоминаниям о своем прошлом. Тем временем Србуи принесла кофе, поставила перед гостями чашки и села рядом с мужем. С появлением жены Арсен Сукиасян явно осмелел. Было видно, что это не безропотная жена, которая бросается варить кофе по первому требованию сурового мужа, а надежда и опора, верная спутница жизни. Анна заметила, как Србуи опустила руку под стол и сжала ладонь мужа. Арсен расправил плечи и деликатно кашлянул.

– Послушай, ахчик-джан, я не знаю, что там тебе рассказали, но все не так, как ты думаешь, – сказал он, поднося к губам чашку с кофе.

– Да, все совсем не так. Он ни в чем не виноват, я сама была свидетельницей, – поддакнула жена и преданно посмотрела в глаза мужу, словно хотела сказать: «Не бойся, я не дам тебя в обиду».

– Я никого не обвиняю, просто хочу во всем разобраться.

– Так вот. Чтобы там ни говорили, я не виноват в ее смерти, более того, я очень хорошо к ней относился. Всего лишь хотел, чтобы Карине поняла, насколько некрасивый поступок совершила.

– О каком поступке вы говорите?

– О том самом, о каком же еще, в общем… – Арсен замялся и с надеждой посмотрел на жену.

– Понимаете, – вздохнула Србуи, – у моего мужа слабое сердце. И вообще, он очень чувствительный человек. В прошлом году перенес инсульт и с тех пор у него дергается левый глаз.

Словно в доказательство слов жены Арсен прищурил глаз, стараясь изобразить подергивание.

Анне стало неловко. Сергей почувствовал это и взял инициативу в свои руки:

– Мы не хотим вас расстраивать, я объясню – Арев пишет книгу о своей матери. Она хотела поговорить с людьми, знающими ее. Вы ведь были знакомы?

– Были, правда, недолго. А про что книга?

– Про женщину, которая была очень-очень несчастна, – Анна покраснела от стыда и украдкой посмотрела на Сергея.

– Хм, ну уж не знаю, стоит ли упоминать в книге обо мне? Я-то к ее несчастьям не имею никакого отношения. А то, что случилось… Хм…

– Да что случилось-то? Вы не переживайте, мы не будем писать про вас.

– Хм…

«Он ничего не скажет. Но мне уже и не надо. Если Арсен Сукиасян мой отец, то лучше мне не знать об этом. Пусть остается в деревне и выращивает свой виноград», – подумала Анна и кивнула Сергею, показывая в сторону ворот.

Србуи перехватила ее взгляд:

– Я расскажу, как все было. В конце концов, я была свидетельницей всего, поэтому могу рассказать всю правду. Я хочу покончить со слухами и сплетнями. И если вы будете писать, упомяните лучше меня.

– Хорошо, – Сергей положил руку на колено Анны.

Она накрыла его руку своей ладонью и крепко сжала ее.

– Мой муж, – начала женщина, – всегда был кристально честным человеком. Надеюсь, вы понимаете, что значило быть честным человеком при советской власти?

«Да-а-а-а, – подумала Анна, – честный человек отгрохал себе такой домик? Не верю!»

– Так вот, – продолжила Србуи. – Будучи человеком порядочным, который никогда не боялся говорить то, что он думает, он не раз страдал за свои принципы. Однажды его жестоко избили, после того как он сообщил начальству, что некоторые его подчиненные дурно отзывались о…

– Србуи, – прервал жену Арсен, – это не имеет никакого отношения к делу. И если уж зашел разговор, мои сослуживцы не просто дурно отзывались, а порочили честь председателя президиума Армении.

«Да ты, батенька, оказывается, был знатным кляузником», – губы Анны исказились в ироничной усмешке.

– Хорошо, не буду об этом, но я все равно считаю, что их надо было посадить в тюрьму.

Арсен исподлобья покосился на Анну и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки:

– У-ф-ф-ф, жарко сегодня.

Было видно, что испарина на лбу и щеках выступила не столько от жары, сколько от охватившего его волнения. У Арсена Сукиасяна был повод волноваться. «Нет, она мне ничего не сделает, решительно ничего, – мысленно повторял он, рассматривая сидящую напротив Арев почти в упор. – Столько лет прошло… Вот только вдруг она приехала с Кареном? Вдруг он притаился за воротами и ждет сигнала? Надо одернуть Србуи, а то еще сболтнет чего лишнего. И вообще, зачем я согласился на эту встречу?»

Тем временем Србуи допила кофе и продолжила свой рассказ:

– Так вот, Арсен стал выпускать газету. Обычная газета о жизни тружеников производства. Однажды произошел случай, о котором он не мог не написать, потому что, как я уже сказала выше, был человеком предельно честным. Украли партию бриллиантов. Естественно, подозревали всех, моего мужа в первую очередь, потому что он был начальником цеха. Арсен хорошенько подумал и вспомнил, что видел, как Карен спрятал что-то в холщовый мешочек.

– Вы работали с моим отцом?

– Да, но недолго.

– Он никогда не говорил об этом.

– Может, до сих пор злится на меня?

– Так вот, моему мужу пришлось рассказать о том, что он видел. А как иначе он мог поступить? Как? – Србуи пожала плечами, в упор глядя на Анну.

– Вы обвинили моего отца в воровстве?

– Нет, не обвинял, я просто доложил начальству, что видел. К тому же Карена оправдали. Он сказал, что ел лаваш с сыром, который мой муж принял за мешочек, и никаких бриллиантов в глаза не видел.

– Какое отношение к этому имеет моя мать?

– После того как твоего дядю, то есть отца, арестовали, она прибежала ко мне и стала умолять защитить его. Говорила, что он единственный кормилец в семье, что без него все умрут с голоду. Я объяснил, что ничем не могу ей помочь, все будет решать суд, но она почему-то возомнила, что именно я решаю все вопросы. Она приходила с мольбами и просьбами три дня, а потом…

– Пожалуйста, продолжайте…

– Она предложила мне себя. Так прямо и сказала: «Можешь делать со мной все, что захочешь, только помоги вызволить моего брата из тюрьмы».

– И что сделали вы?

– Да ничего я не сделал! Я порядочный человек. Сказал, чтобы она уходила и больше никогда не переступала порог моего дома. Вскоре твоего отца оправдали, я уволился и с семьей переехал в другой микрорайон. Больше мы не встречались.

– Все понятно. Мы, пожалуй, пойдем, – Анна встала. – Извините, что побеспокоили.

– Да что вы, мы всегда рады помочь людям… – засуетилась Србуи.

Анну покоробила ее улыбка.

– Всего хорошего. – Она пошла к воротам.

– Погодите! – Арсен приподнялся и посмотрел на остановившуюся Анну. – Вы ведь не за материалом для книги приехали. О нет! Теперь я вижу, что не это вам надо. Вы ищете своего настоящего отца, так ведь?

– Экий вы догадливый. Допустим, ищу. И что это меняет?

– Ничего, ровным счетом ничего, если не считать одного весьма странного обстоятельства.

– Какого именно?

– Ну не знаю, вправе ли я разглашать чужие тайны, но…

– Если вы знаете что-то, что может помочь моим поискам, то скажите.

– Ну хорошо, хорошо… После смерти вашей матери к ней на могилу зачастил очень странный человек. Разглядеть его толком никому не удалось, потому что он приходил с наступлением сумерек. Всегда в темных очках и шарфе, прикрывающем лицо. Он подолгу стоял возле могилы и плакал. Однажды, проходя мимо, сторож услышал, как он умолял ее о прощении. Незнакомец закурил и когда поднес зажигалку к сигарете, сторож разглядел густые брови и большой нос. Незнакомец заметил сторожа, выронил зажигалку и убежал. С тех пор он больше не приходил на кладбище. Сами понимаете, вашего дядю, вернее отца, подозревали в воровстве, мне поручили присматривать за его семьей, вот я и присматривал. Вернее, не я, а сторож. Не совсем сторож, но… Вы просто не представляете, какое тогда было время. Я и сам чуть вышку не получил!

– Мразь! – Анна кивнула Сергею: – Идем!

Србуи молча проводила их к машине, дождалась, пока та тронется с места, и только тогда закрыла ворота.

– У-ф-ф-ф, убрались, – вздохнула она, обращаясь к мужу.

Тот сидел за столом ссутулившись и теребил кружевную салфетку.

– Не нравится мне все это, – вздохнул он, когда жена подошла сзади и обняла его. – Очень не нравится.

– Думаешь, докопается до чего?

– Да нет, не должна. Хорошо, что я раскусил ее и дал зацепку. Пусть теперь ищет своего отца с густыми бровями и большим носом.

– Пусть, лишь бы от нас держалась подальше.

– Да уж. Чем дальше, тем лучше. Но на всякий случай нам надо перепрятать одну вещь.

– Правильно, дорогой, – согласилась жена и покосилась на гранатовое дерево, под которым на метровой глубине покоился обернутый полиэтиленом холщовый мешочек.

Машина медленно ехала по пыльной дороге, прижимаясь к обочине и пропуская вперед других водителей. Сергей намеренно сбавил скорость, как будто чувствовал настроение своей спутницы, которой больше некуда было спешить. Анна сидела, откинувшись на спинку сиденья, и равнодушно смотрела на дорогу. Она не испытывала ни боли, ни разочарования, лишь безграничную усталость, сродни той, которую испытывает человек, измученный тяжелой болезнью. Она понимала, что ее мероприятие не увенчалось успехом, а ее единственная зацепка – мужчина с густыми бровями и большим носом, который скрывается настолько тщательно, что нет ни малейшей надежды найти его. Но что такое большой нос? Не будет же она подходить к каждому второму армянину, чтобы поинтересоваться – не он ли ее отец? Да и зачем? Если бы этот человек хотел, чтобы его нашли, он бы дал о себе знать. Все-таки бабка Вардитер была права, когда говорила, что не стоит ворошить прошлое.

Больше всего на свете Анне хотелось как можно скорее покинуть Армению. Покинуть немедленно. Не смывая пыль, превозмогая усталость, улететь в свой город, где ее ждали родители, друзья и работа. Она уже представила, как поедет в аэропорт, купит билет на первый же рейс, попрощается с родственниками и покинет эту страну, но вдруг почувствовала необъяснимую тоску. А как же Сергей? Человек, который ей далеко не безразличен? От взгляда на него Анне стало еще хуже. «А если Вардитер была права? – подумала она. – Вдруг это именно тот человек, за которого я выйду замуж? Нет, какая глупость! Этого не может быть. Дурацкое гадание!»

– Через несколько дней исполняется семь дней со смерти Лусо, – сказала Анна. – Отвези меня в кассу «Аэрофлота». Я хочу купить билет. Улечу на следующий день после траурных мероприятий.

– Хорошо.

«Даже не попытался меня удержать, – с сожалением подумала Анна. – Хотя зачем ему удерживать меня? Он ведь любил сестру. Наверное, до сих пор любит, потому и смотрит на меня с такой нежностью».

Сергей остановил машину у кассы, Анна купила билет и предложила ему зайти в кафе.

– Может, останешься еще ненадолго? – спросил Сергей, когда Анна залпом выпила бокал вина и закурила.

– Нет, не могу. Возможно, я еще приеду, но сейчас мне надо домой. Мне требуется во многом разобраться. В спокойной обстановке, не торопясь. Да и на работу пора.

– Ты дочитала дневник Лусо?

– Нет еще. Слушай, вы действительно жили в таких скотских условиях?

– Если ты имеешь в виду отсутствие воды, света и газа, то да – мы так жили. Лусо случайно не описывала печки-буржуйки?

– Конечно же описывала. И не только их. Знаешь, я вот подумала, может, мне действительно написать книгу? В память о ней. Книгу о блокадной Армении.

– Напиши.

– Жаль, что в дневнике Лусо так мало записей.

– Я могу рассказать тебе все, что ты захочешь. Мне кажется, это хороший повод еще раз приехать в Армению.

– Да уж, повод лучше некуда.

– А что? Я много чего могу рассказать. Например, про женский батальон ГАИ. Ты когда-нибудь слышала о батальоне, в котором служили одни женщины?

– Что за женский батальон?

– Как? Лусо упустила этот момент? О-о-о-о-о, это был замечательный батальон, состоящий исключительно из молоденьких девушек. Многие мужчины специально нарушали правила, чтобы только пообщаться с прекрасной девушкой в форме.

– Ты шутишь.

– Я говорю серьезно. Спроси у своей бабушки Вардитер, она должна помнить. Мой друг двадцать раз проезжал перекресток на красный свет, а все для того, чтобы познакомиться с одной девушкой из батальона.

– Познакомился?

– Конечно! Месяц назад у них третья дочка родилась. А какие мы посиделки устраивали, когда я переехал жить в общежитие! Бывало, соберемся вечером, каждый принесет что-нибудь съестное: конфеты из детской смеси, халву из муки, сыра, хлеба, сига верного, да тех же макарон с тушенкой, и сидим себе, общаемся, пока комендант нас не разгонит. Весело было, эх, весело!

– Судя по дневнику моей сестры не очень-то и весело.

– Ну кому как. Лусо в принципе была девушкой рассудительной. Этакая царевна Несмеяна.

– Между вами было что-то? Ты понимаешь, о чем я спрашиваю.

– Я не хочу об этом говорить. Это слишком личное.

– Значит, было…

– Тебя это смущает?

– Нет, нисколько. Ко мне это не имеет никакого отношения, а значит, мне это безразлично.

Сергей замкнулся. Его лицо словно окаменело.

– Я что-то не так сказала?

– Нет, все нормально. Знаешь, впервые за время нашего знакомства я вдруг увидел в тебе Лусо.

– Вообще-то мы похожи как две капли воды.

– Нет, Арев, вы разные, очень разные. Но когда ты произнесла: «Мне это безразлично», твой тон стал подчеркнуто холодным и даже грубым. Так говорила Лусо, когда ей на самом деле не было безразлично. Кстати, ты точно так же приподняла левую бровь и прищурилась.

– Тебе показалось. Поехали домой. Я обещала Вардитер вернуться пораньше.

– Хорошо, я довезу тебя. Арев, можно задать тебе один вопрос?

– Да, конечно.

– Я понимаю, что мой вопрос может показаться тебе глупым. Вообще вся эта ситуация кажется донельзя идиотской, но…

– Ты мне нравишься, – перебила его Анна. – Ты ведь это хотел спросить?

– Да. И хотел сказать, что ты тоже мне нравишься. Даже не так, мне кажется…

– Не надо. Не сейчас. Мне надо домой. Я должна во всем разобраться. Однажды я уже совершила опрометчивый поступок. Я не хочу ошибок снова. Все так запутано, так непонятно, так…

– Прости.

Вардитер так обрадовалась ее возвращению, словно знала заранее, что поездка внучки не приблизит ту к желанной цели. Для приличия она все же поинтересовалась, как прошла встреча.

– Нормально. Я познакомилась с вором, который хотел посадить за решетку моего отца.

– Ох, я не хотела никому говорить, но у меня тоже есть подозрение, что бриллианты украл Арсен. Как думаешь, куда он их дел?

– Не знаю, закопал где-нибудь в огороде, а время от времени достает камешек и сбывает его. Знаешь, какой у него дом!

– Ну да, я тоже так думаю. Ну да ладно, помоги мне с уборкой, потом будем любимый торт Лусо готовить. Эх-эх, скоро семь дней будет, как моя девочка покинула нас. А мне до сих пор кажется, что все это страшный сон.

– Я купила билет. Отмечу с вами семь дней и уеду домой.

– Так быстро?

– Да, прости. Мне пора на работу, но я еще вернусь. Может, даже в следующем месяце.

– Знаешь, – задумчиво сказала Вардитер, задумчиво глядя на Анну. – А я ведь до сих пор содрогаюсь от мысли, что Карена могли посадить в тюрьму из-за этих чертовых бриллиантов. Слышала бы ты, как на него орал следователь, выбивая признание!

Глава 11

ЧЕТВЕРТАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

18 декабря

Как он орал, господи, как он орал… Нет, он больше не упоминал мою мать и не обзывал меня проституткой. Просто ходил по кухне взад-вперед, размахивал руками и вопил, что я опозорила нашу семью. «Разве твоя мать приходила когда-нибудь домой пьяной?! Разве твой брат приходил?!» – кричал он.

«Ты, сукин сын, приходишь регулярно», – подумала я.

– Я позвоню Карену, скажу, чтобы он не присылал денег на твое обучение. Ты все равно не учишься, а шляешься непонятно где и непонятно с кем!

«Не позвонишь, подонок, ты ведь не хочешь лишиться халявных денег, па-поч-ка…»

Я молча слушала его и думала о двух вещах. Почему он обозвал мою мать проституткой и почему слова Гоар напугали его? Вдоволь наоравшись, он ушел в гараж чинить машину и прихватил с собой Гора. После его ухода Гоар вышла из спальни, где она находилась все это время, села рядом со мной и взяла мою руку.

– Расскажи мне правду, Лусо. Какой бы она ни была – расскажи.

– Хорошо, но правду взамен на правду. Я расскажу тебе, а ты скажешь, почему он обозвал мою мать проституткой.

Гоар опустила глаза и махнула рукой:

– Ну вот, зацепилась за слово. Он бросил это в сердцах. Ты знаешь Артура. Он человек простой, но строгий. Он считал, что твоя мать вела слишком легкомысленный образ жизни. Не подумай ничего плохого, нет, она была порядочной девушкой, но все эти короткие платьица, все эти безумные речи и поступки… Но потом она вышла замуж за твоего отца и все встало на свои места.

Что-то подсказывало мне, что она лжет, вернее, я была уверена, что Гоар говорит неправду, иначе зачем ей было отводить глаза и смотреть в окно, нервно теребя носовой платок?

– Хорошо, вот моя правда. Я занималась в библиотеке, но там было очень холодно, поэтому моя однокурсница предложила мне выпить немного коньяка, который у нее был с собой. Я ничего не ела с утра, потому и опьянела. Вот и вся правда. Ну, а о том, что транспорт ходит плохо, а в позднее время не ходит вовсе, ты и без меня знаешь.

Гоар испытующе посмотрела на меня:

– Ты не врешь? Так все и было?

– Именно так. Я не вру, честно.

– Хорошо, я верю тебе. Просто имей в виду, что, если что-то случится, ты всегда можешь прийти ко мне и поговорить со мной наедине. Я пойму тебя, доченька, что бы ты ни сделала и что бы ни случилось – пойму.

– Конечно, я так и поступлю.

Нет, нам не понять друг друга. Никогда между нами не было духовной близости, а теперь и подавно. Мне жаль Гоар, и, пожалуй, это главное чувство, которое я испытываю к этой женщине.

Провожая, она сунула мне в руку смятую бумажку – тысячу драмм.

– Я отложила, возьми. Молодым девушкам требуются деньги на карманные расходы…

И снова мне стало мучительно стыдно, стыдно настолько, что я захотела отдать ей двести восемьдесят долларов, которые у меня остались, но вместо этого сунула бумажку в карман шубки и поехала в институт.

Сергей ждал меня на остановке и был явно взволнован, судя по тому, как жадно затягивался сигаретой и всматривался в лица выходящих из маршрутки людей.

– Привет, ну как дела? Тебя не сильно ругали за вчерашнее?

– Здравствуй! Нет, все обошлось, я сказала, что задержалась в библиотеке. Почему ты постоянно оглядываешься?

– Утром приходила Диана. Кто-то настучал ей, что я выходил из мастерской не один. Теперь она обвиняет меня, что я изменял ей все это время.

– Черт!

– Нам надо поостеречься. Я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

– Хорошо. Так вы помирились?

– Нет, я же сказал, что ушел от нее навсегда. Мне пора, встретимся завтра, сегодня я занят. Помни, что я люблю тебя. Только тебя одну.

– Как я могу забыть? Со вчерашнего дня я только об этом и думаю. Ты тоже знай – и я люблю тебя! Больше всех на свете! Ты – единственный человек в этом мире, которого я обожаю!

– Прости, мне пора.

Он поцеловал меня в щеку и побежал в свой институт. Я поплелась в другую сторону. По дороге я тайком выкурила сигарету и пошла на занятия. Диана с Кристиной сидели на задней парте и о чем-то шептались. Диана вытирала кружевным платочком красные, опухшие глаза, а Кристина ласково гладила ее по волосам, что-то говорила на ухо. Мне захотелось подойти к ним, сделать вид, что я не в курсе происходящего и поинтересоваться, в чем дело, но в аудиторию вошел декан и хлопнул по столу журналом:

– Кто-нибудь из вас общался вчера с Ашхен Цатурян?! – очень громко спросил он, окинув собравшихся пристальным взглядом.

– Я общалась, – робко вымолвила я. – Что-нибудь случилось?

– Выйдем в коридор, Лусине-джан.

Мы вышли за дверь.

– Ты знала, что Ашхен собиралась убежать из дома?

– Нет, – солгала я. – А куда она убежала?

– К своему жениху. Ее украли. На остановке из машины вышел парень, скрутил ей руки и увез в неизвестном направлении. Родители хотят знать, кто это сделал. Они здесь, в буфете.

Декан открыл дверь буфета, к которому мы подошли.

– Если ты знаешь что-то – расскажи. – Он пропустил меня вперед.

Я переступила порог.

За столиком возле окна сидели мужчина и женщина. Мужчина был лыс, с мясистым пористым носом. Судя по щекам и выпирающему брюшку, продукция мясокомбината пользовалась большим спросом у членов семейства Цатурян. Тучной даме было лет сорок-сорок пять. «Вот откуда у нашей Ашхен тяга к декольте», – усмехнулась я, увидев пышную грудь, на которой поднимался и опускался усыпанный драгоценными каменьями крест. Женщина тяжело дышала, и крест плавно покачивался, как лодка на волнах. Пальчики-сардельки были отягощены массивными золотыми перстнями. В ее одежде и макияже угадывались небрежность и абсолютное отсутствие вкуса. Видимо, она собиралась в страшной спешке и совершенно потеряла голову. Манто из чернобурки вкупе с домашними тапками и ярко-красным халатом производили сногсшибательное впечатление. Глядя на нее, я вспомнила армянскую шутку: «В халате, зато при золоте».

Отец Ашхен все время смотрел по сторонам, словно искал среди студенток, сидящих за столиками, свою беспутную дочь.

Декан представил меня:

– Это однокурсница Ашхен – Лусине Арутюнян. Она виделась с вашей дочерью вчера.

– Где моя дочь?! – сразу накинулся на меня папаша.

Я оторопела и испуганно прошептала:

– Откуда я знаю?..

– Как это не знаешь? Вы подруги или нет?! – брякнул он кулаком по столу.

Гул в буфете мгновенно стих. Посетители повернулись в нашу сторону.

– Я действительно не знаю, где она.

– А с кем она встречалась? Ты знаешь? Скажи нам… – Мать молитвенно сложила руки на груди.

– Она не была со мной откровенна. Я знаю только, что Ашхен планировала выйти замуж. Она обмолвилась как-то, что, если родители будут против, она убежит со своим любимым.

– Как его зовут? – Отец встал и схватил меня за плечи.

– Отпустите девочку! – крикнул декан, ударив его по руке. – Разве она виновата в том, что совершила ваша дочь?!

– Да она сама завтра убежит с таким же негодяем. Как его зовут? – бросил папаша, но руки убрал.

– Татос, это сын заместителя начальника уголовного розыска вашего района. Теперь довольны? – выпалила я.

– Ну-у-у, негодяй… – Папаша покачал головой и зыркнул на жену: – Чего расселась? Поехали к ним домой!

Пара скрылась за дверью.

Я опустилась на стул и заплакала. Мне было обидно до слез. Глупая дурочка убежала из дома, а из-за нее на меня наорали. Мало того что оскорбили, так еще и хорошенько потрясли за шкирку, как паршивого котенка.

– Когда успокоишься – приходи на занятие, – сказал декан, проведя рукой по моим волосам.

Я пошла в туалет, умылась холодной водой. Настроение было испорчено окончательно. Сначала Артур со своими нападками, потом Сергей, который испугался угроз бывшей жены, теперь эти придурки. Я курила одну сигарету за другой, наблюдая сквозь зарешеченные окна за серовато-грязным снегом, который падал с неба редкими хлопьями и превращался в воду, не долетев до земли. Слишком много неприятностей для одного дня. Едва прозвучал звонок, как в туалет ворвались Диана и Кристина.

– Тебе сильно досталось? – Кристина положила руку мне на плечо и проникновенно заглянула в глаза. – Сурик, который перекусывал в буфете, сказал, что ее отец тебя чуть не побил.

– Да нет, все в порядке.

Смешно было наблюдать за тем, как человек маскирует свое любопытство под сочувствие.

– Так расскажи же, как все было. – Диана села на подоконник и улыбнулась.

Желание покопаться в чужом грязном белье отвлекло ее от собственных проблем и зажгло лихорадочным блеском единственный зрячий глаз.

– Ну, я зашла в буфет, а они там сидели. Стали спрашивать, что да как. Я ответила, что скорее всего ее украл Татос. Слушайте, а почему вы не поднялись, когда декан спросил, кто общался с Ашхен вчера?

Подруги не ответили. Впрочем, я и не ожидала ответа. Никому не охота ввязываться в чужие проблемы.

– М-да, чувствует мое сердце, что Ахшен еще не раз пожалеет о своем поступке, – усмехнулась Кристина. – Слушай, а у ее матери и вправду золотой крест размером с ладонь?

– Ну, не знаю, с ладонь ли, но большой.

– Понятно. Видать, дела папы идут в гору, – завистливо отметила Диана и повернулась ко мне: – Кстати, ты в курсе, что Сергей изменял мне все это время?

Я вздрогнула. Неужели они знают, что это была я?

– Нет, я ничего не знаю, а откуда тебе это известно?

– Моя подруга вчера видела, как Сергей вышел из мастерской в обнимку с какой-то девушкой. Они долго прощались и о-о-очень долго целовались. Он обнимал ее и что-то нежно шептал на ухо. Представляешь, какой негодяй?

Про долгие поцелуи подруга приврала, но меня больше волновал другой вопрос – сможет ли она опознать меня?

– А как эта девушка выглядела?

– Знаешь, она не разглядела толком, у нее плохое зрение, а очки она в институте забыла. Говорит, что была в дорогой шубе. Я и не сомневаюсь, что он нашел себе какую-нибудь богатую папину дочку. Альфонс! – Подбородок Дианы задрожал от гнева.

– Да ладно тебе, вернется еще, вот увидишь, я чувствую, что никуда не денется, – утешила подругу Кристина.

«Не вернется, никогда не вернется, потому что теперь он мой, а я уж сделаю все, чтобы он забыл тебя», – подумала я и пожала плечами:

– Ну, если даже не вернется, ты, Дианка, не пропадешь. Ты у нас девушка видная.

– Зачем ты ее огорчаешь? – вспыхнула Кристина и обратилась к подруге: – Вернется он, не страдай. Сходила бы к нему, поговорила.

Диана гордо выпрямилась и надменно посмотрела на подругу.

– Я не буду перед ним унижаться. Не такая уж ценная потеря, пусть сам приползет на коленях.

– Не поймешь тебя. То изводишься и говоришь, что любишь его, то не хочешь идти мириться. Смотри, неровен час, уведут.

– Я ей уведу, так уведу, что небо с овчинку покажется! – потрясая в воздухе кулаками, крикнула Диана. – Поедешь со мной, Крис, к нему в общежитие после занятий?

– Конечно.

Вполне естественно, что меня никто не пригласил. Да и кто я им? Девушка второго сорта, которая за компанию курит с ними и молча сидит за столиком в кафе, пока они щебечут о чем-то своем.

Девчонки даже не попрощались. Просто ушли и все. И от этого мне стало еще обиднее. Домой идти не хотелось, к Сергею нельзя. Думала сходить к бабушке Вардитер, но потом расхотела. Снова начнет выпытывать – а не завелся ли у меня ухажер? А я не смогу соврать, да и правду не скажу. Что я ей отвечу? Да, дорогая бабушка, завелся. Это муж девушки, с которой мы прогуливаем занятия, коротая время на грязном подоконнике в туалете и прокуривая свои легкие. Мне некуда идти, абсолютно некуда. Я села на подоконник, обхватила руками коленки и уставилась в окно. Дверь периодически хлопала, кто-то заходил в кабинки, слышался звук расстегивающихся застежек-молний, шорох юбок, журчание воды. Кто-то даже щелкнул зажигалкой, а я все сидела и смотрела сквозь покрытое грязными потеками стекло на мир, полный безысходности и тоски. Гадостное чувство поднималось из глубины моей души, опутывая мысли тяжелым дурманом. Я курила одну сигарету за другой, безразлично созерцая все происходящее. В какой-то момент мне даже стало все равно, помирится ли Сергей с Дианой, как сложатся наши дальнейшие отношения и сложатся ли. Возвышенные чувства, которые еще пару часов назад клокотали в моей груди, угасали, оставляя после себя пресное послевкусие безразличия. Я не знаю, сколько я просидела, словно в полусне. Час, два, три… Чья-то рука легла на мое плечо, и я вздрогнула, услышав приглушенный, мягкий голос:

– Привет, у тебя все хорошо?

Я повернулась и увидела Седу.

– Да, все отлично.

– А мне кажется, что нет… – Седа села рядом и вытащила сигарету.

В воздухе запахло дорогим табаком с ароматом вишни.

– Со мной все нормально – сижу думаю…

– Я слышала, что произошло в буфете. Теперь-то ты понимаешь, что они тебе не подруги? – Седа произнесла это с сожалением и горечью, как будто каким-то образом проникла в мою душу и прочувствовала то, что чувствовала я.

– Седа, я не хочу говорить о них. Потом.

– Твоя правда, не стоит о них говорить. Слушай, а пошли ко мне в гости?

– Зачем?

– А просто так. Приготовим халвы, попьем кофе, можем даже телевизор посмотреть. У меня есть свет, да и живу я недалеко, всего в квартале от института. Пошли?

– Ладно.

Мне было все равно, куда идти, лишь бы не домой.

Седа жила в пятиэтажном доме действительно недалеко от института. Мы добрались до темного подъезда за десять минут и чуть не упали, споткнувшись о стопки книг, которые стояли на ступеньках. Судя по обложкам и запаху, книги были совершенно новыми. Приглядевшись, я увидела, что книжки на русском языке. Участь их была незавидна. Наверняка кто-то из жителей подъезда собирался использовать их в качестве материала для растопки печек-буржуек. Артур тоже полюбил растапливать ими печку. Каждый раз я едва сдерживаю слезы, наблюдая, как танцует над моими детскими книгами пламя, которое бежит за скачущими по страницам тремя поросятами, догоняет и сжирает, превращая мои воспоминания в горстку пепла.

Все, что мне удалось спасти, это сборник сказок Ованеса Туманяна, старую кулинарную книгу и свой букварь. Я спрятала их под кроватью, а потом отдала бабке Вардитер. Уж в ее-то мавзолее памяти никто не посмеет сжигать книги.

– Это, наверное, соседка купила макулатуру. Она старенькая и одинокая, не может все сразу поднять в квартиру, – сказала Седа и, подхватив стопку, стала подниматься по лестнице.

Где-то наверху открылась дверь, и раздался скрипучий старушечий голос:

– Эй, это мои книги, а ну отойдите от них!

– Все в порядке, бабушка Манушак, это Седа – твоя соседка! – крикнула Седа и подмигнула мне: – Переживает, что книги украдут!

– Кому они нужны, тем более на русском языке, – хихикнула я, поднимая перевязанную бечевкой пачку.

Мы добрались до третьего этажа и увидели в прихожей маленькую старушку, которая, близоруко сощурившись, рассматривала книгу, лежащую поверх остальных.

– Вот спасибо тебе, Седа-джан. Что-то спина сегодня ломит, не могу больше одной пачки донести.

– Ничего, мне не сложно, куда поставить?

– В коридоре поставь, я их потом разберу.

Седа опустила пачку на паркетный пол и смахнула со лба выбившуюся из-под заколки прядь.

– Спасибо, Седа-джан, – еще раз поблагодарила старушка и протянула Седе книгу: – Что здесь написано?

– Это сказки Ганса Христиана Андерсена. Хорошие, кстати, сказки.

– Лучше нашего Ованеса Туманяна никого нет. – Старая женщина важно надула щеки и бросила книгу на пол.

Мы с Седой вышли на лестничную клетку и подошли к соседней квартире.

Седа открыла дверь и пропустила меня вперед:

– Проходи.

В квартире пахло на редкость приятно. Ни намека на то, что ее обладательница холодными зимними вечерами растапливает печку-буржуйку всякой дрянью, наподобие старых аккумуляторов и резиновых покрышек. Самой буржуйки тоже не было. Мягкие ковры на полу, на мебели ни пылинки, в углу гостиной электрический обогреватель, который Седа включила, едва мы переступили порог дома.

– Хороший у тебя «левый» свет, – вздохнула я. – С нашим напряжением обогреватель не включишь.

– Да нет, это пока наша бабушка Манушак свой обогреватель не включила. Я с ней делюсь. Давай я заварю кофе, пошли на кухню.

На кухне Седы тоже царили исключительная чистота и порядок. Кофейные и чайные чашечки с блюдцами стояли на полочках аккуратными рядами. На столе – белоснежная скатерть, в хрустальной вазочке – сухарики.

– Ты живешь одна?

– Нет, с отцом, но он сейчас работает во Владивостоке. Моя мать умерла, когда мне было десять.

– Моя тоже, – вздохнула я. – Но намного раньше. Мать и отец разбились в автокатастрофе спустя месяц после нашего рождения. Знаешь, иногда мне кажется, что я помню ее. Клянусь тебе. Я помню запах ее молока, помню, как она ласково смотрела на меня и гладила по голове. Как ты думаешь, ребенок может помнить такое?

– Не знаю, – пожала плечами Седа. – Говорят, что некоторые помнят даже момент рождения, но я с трудом в это верю. Знаешь, с годами я стала забывать лицо матери. Сначала оно было четким-четким. Стоило мне закрыть глаза, как я видела каждую черточку, каждую родинку и линию на ее лице, а теперь оно будто тает в тумане. Я помню ее в целом, но не помню деталей. Недавно поймала себя на мысли, что не помню ее голоса. Это страшно и грустно. Да ладно, что мы все о грустном. Будем делать халву?

– Давай, – согласилась я.

Халва – одно из немногих доступных лакомств, которым гостеприимные армянские хозяйки потчевали своих гостей. Ее готовили из растительного маргарина «Вита», который продавался в железных банках, сахарного сиропа и муки. По качеству халвы можно было судить о достатке семьи. Утопает халва в масле и грецких орехах – значит, хозяева дома люди зажиточные. Водянистая – экономят масло. Седа включила керосиновую горелку «Фуджику» и поставила на нее сковородку.

– Ты любишь масла побольше или поменьше? – спросила она, извлекая из банки с маргарином столовую ложку с желтой, крупитчатой массой.

– Ты готовь так, как привыкла.

Не могла же я признаться Седе, что люблю очень маслянистую халву. Вдруг она на жесткой экономии? Седа заметила мое смущение и положила на сковороду две ложки с горкой.

– Не переживай, у меня много маргарина, – подмигнула она, помешивая масло.

Когда масло разогрелось, Седа добавила муки, поджарила ее до светло-коричневого цвета и залила сахарным сиропом. Халва зашкворчала, а Седа взяла ложку и стала быстро-быстро перемешивать ее, чтобы не образовалось комков. Дождавшись, пока смесь стала однородной и гладкой, Седа вывалила содержимое сковородки на широкую тарелку и, проворно работая ножом, придала халве округлую плоскую форму. Я завороженно следила за ее движениями, которые были быстрыми, легкими и изящными.

– Ну вот и готово, жаль, что орехов нет. Давай есть, пока горячая, а то остынет.

Мы умяли почти всю тарелку, непринужденно болтая и попивая кофе. В какой-то момент я почувствовала, что забыла обо всем, что угнетало меня с утра. Темы, которые затрагивала Седа, были так же легки и приятны, как она сама. Казалось, что я могу сидеть целую вечность, есть халву и говорить с Седой. Мы проболтали почти два часа, пока я не взглянула на часы. Боже! Без пятнадцати четыре!

– Я, пожалуй, пойду, спасибо тебе за халву и за приятный разговор.

Тягостная реальность, простирающаяся за порогом дома Седы, приблизилась вплотную, вернув мне ощущение безысходности и тоски. Седа поймала мой взгляд и, когда я приподнялась со стула, положила руку мне на плечо и тихо сказала:

– Сядь.

Я села и опустила голову.

– Лусине, тебе ведь надо со мной поделиться? Что тебя мучает?

– Нет, ты ошибаешься.

– Послушай, – Седа наклонилась ко мне. – Понимаю, что я тебе не подруга и даже не приятельница. Мы просто иногда видимся в институте, но сейчас мне кажется, что тебя что-то гнетет. Это ведь из-за Сергея?

– Откуда ты знаешь о Сергее?

– Я видела вас вчера поздно вечером. Вы вместе выходили из мастерской и, кажется, были немного пьяны.

«Все понятно, это та самая подруга, которая видела нас целующимися, – подумала я и разочарованно посмотрела на Седу. – Конечно же эта стерва следила за нами, потом наплела с три короба, а теперь пригласила меня в гости, чтобы услышать все из первых уст. Гадина, самая распоследняя гадюка, а я-то дурочка купилась на халву и сладкие речи… Тьфу, дура!»

Я направилась к двери.

– Послушай, Седа, может, ты и видела что-то, но это совсем не то, что ты думаешь! И, кстати, это не твое дело. И очень подло с твоей стороны шпионить за мной.

– Ты о чем?

– Ты прекрасно знаешь. Это ведь ты доложила Диане, что Сергей был в мастерской с девушкой? Вот только один вопрос. Почему ты не сказала, что это была я? Задумала хитрый план, да? Вы все заодно?

– Перестань, – спокойно сказала Седа. – Пожалуйста, успокойся. Если бы я хотела тебя выдать, то сделала бы это сразу. Это, во-первых, а во-вторых, это я выкрала из сумки Рипсик, подружки Дианы, очки, чтобы та не опознала тебя.

Я опустилась на стул и беспомощно посмотрела на Седу.

– Ты… Но зачем? Зачем тебе выгораживать меня?

– Затем, что я сама когда-то любила женатого человека. Послушай меня, Лусо, – Седа взяла мою руку и крепко сжала ее. – Не связывайся с ним. Он – творческий человек. Он – как ветер. Сегодня говорит и думает одно, завтра другое. Я более чем уверена, что он помирится с Дианой, вернее, она найдет способ вернуть его. Он бросит тебя, но прежде причинит много боли и страданий. Он выпьет твою любовь до последней капли и оставит тебя духовно опустошенной. В дальнейшем тебе будет нелегко выжать из себя хотя бы маленькую капельку любовного чувства, чтобы предложить его другому мужчине.

– Но между нами ничего не было. Мы просто целовались… – пробормотала я, покраснев от стыда.

– У вас только начало. Все обязательно будет, если ты сейчас не остановишься. Потому что ты любишь его, а он нашел очередной источник вдохновения, думаю, что ты не первая и не последняя.

– Ты не права, Седа. Сергей не такой. Если бы он замышлял что-то нехорошее, то запросто воспользовался моментом. Я ведь была пьяная. Но он проводил меня до такси и только поцеловал.

– Ох, Лусо! Я не говорю, что Сергей плохой человек. Просто он другой. Что у него в голове – непонятно. Все думают, что он женился на Диане из-за денег, но это не так. Он действительно любил ее. Вернее, жалел, принимая жалость за любовь. Видел в ней не богатую невесту, а девочку-калеку, которая не могла найти пару в своем кругу из-за увечья. Он сжалился над ней, придумал себе красивую сказку о любви художника и несчастной девушки и сам поверил в нее. Теперь он придумал себе сказку о запретной любви, полной интриг и страданий. Но это всего лишь сказка, Лусо. Сказка, которая когда-нибудь закончится.

– В сказках обычно хороший финал, – усмехнулась я.

– Да, только мы не в сказке. Ты такая красивая, Лусо. Ты еще найдешь себе достойную пару. Не связывайся с ним.

– А откуда ты так хорошо его знаешь?

– Это не важно, просто я знаю, что говорю. Прислушайся к моим советам.

– Я подумаю над твоими словами, а теперь, извини, мне все-таки пора. Я и так вчера задержалась, не хватало еще сегодня получить по полной программе.

– Хорошо, иди. Поговорим завтра.

Я вышла от Седы и поплелась на остановку. Мысли, то мрачные, то светлые, спутались, словно моток пряжи бабушки Вардитер, с которым я любила играть в детстве. Я тщетно пыталась найти конец нити и распутать клубок, но они переплетались, запутываясь все сильнее и сильнее. По дороге домой я забыла купить жвачку, чтобы отбить запах сигарет, и спохватилась слишком поздно – после того, как постучала в дверь и услышала звук шагов. Я стала лихорадочно рыться в сумке в поисках хоть одной мятной пластинки, но ничего не нашла. На мое счастье, дверь открыла Гоар.

– А вот и ты! Как хорошо, что вовремя, – Гоар всплеснула руками и крикнула: – Лусо пришла! Как раз к ужину.

– Какое счастье. Надеюсь, сегодня она не пьяная? – донесся из кухни ехидный смешок Артура.

– Хватит тебе над дочерью издеваться. С кем не бывает раз в жизни, – улыбнулась Гоар.

Она подала на стол вареного сига и несколько кусочков брынзы. Ужин прошел в молчании.

– Ночью обещают мороз, – задумчиво заметила Гоар, собирая со стола остатки еды.

– Замерзли бы уже к чертовой матери, что за жизнь… – вздохнул Артур и, о боги, впервые в жизни попросил у меня прощения: – Прости меня за резкость. Я не хотел, чтобы ты сейчас совершила глупость, о которой потом пожалеешь.

– Хорошо.

Я пошла в свою комнату, залезла под холодное одеяло и заплакала. Мне вдруг стало жалко всех на свете. Себя, Сергея, Диану, Кристину, бабушку Вардитер, Гоар и Гора. И даже никчемного Артура, который в этот вечер был не злым тираном, а отчаявшимся человеком – несчастным и жалким.

Глава 12

УБИЙСТВО

На седьмой день родственники и друзья собрались на могиле Лусине, чтобы почтить память усопшей. Скупо, по-мужски плакали Гор и Сергей, рыдала навзрыд Вардитер, Гоар тихо вздрагивала, вытирая слезы и сморкаясь в скомканный в кулачке платок. За семь дней она осунулась и похудела еще больше. И лишь два человека – Анна и Артур молча стояли у могилы, думая каждый о своем. Накануне Анна пролистала последние главы дневника сестры. Она смотрела на Сергея и понимала, что ее слова «опасайся Сергея» не пустой звук. Нет, он был не так прост, как казался на первый взгляд. Далеко не так прост. Все это время он старательно избегал разговора о самом важном – что же послужило причиной их разрыва с Лусине? «Люди не меняются, – думала Анна. – Он тоже не изменился. Ну что же, пора расставить все точки над «i». В конце концов, он сам хотел прочитать этот дневник. Я предоставлю ему эту возможность. Моя бедная сестра, моя несчастная Лусо, даже после смерти ты нашла способ отомстить ненавистной тебе Арев…»

В кармане брюк завибрировал мобильный телефон. Анна достала его и увидела на экране незнакомый номер.

– Слушаю.

– Анна, это вы?

– Да.

– Это господин Паронян, друг вашей матери. Вы приходили ко мне в университет, помните?

– Да, конечно, помню.

– Нам надо встретиться. Я хочу показать вам одну фотографию. Это связано с вашим отцом.

– Где и в котором часу мы можем встретиться? – взволнованно прошептала Анна.

– Приходите сегодня без пятнадцати пять. Я буду в своем кабинете.

– Хорошо. Я буду.

– Что-то случилось? – спросил Сергей, заметив, как дрожат ее руки.

– Да, Паронян хочет рассказать мне об отце. У него есть его фотография!

– Едем к нему немедленно.

– Мы договорились встретиться около пяти. Господи, мне даже не верится, неужели я разгадаю эту тайну?

– Что за тайны? – спросила Вардитер.

– Ничего особенного. Это касается моей работы в Москве.

Родственники постояли у могилы еще немного и поехали домой, где их ждал накрытый заранее стол. Анна сидела за столом и смотрела на часы, словно пыталась подогнать время. Час, два, три. Где-то вдалеке звучали жалобные причитания Вардитер вперемешку с всхлипыванием Гоар и басом Гора: «Ну, мама, бабушка, хватит уже, хватит». Но Анна словно не слышала их. Фотография отца всецело захватила ее воображение. «Кто он? – думала Анна. – Кто?»

В четыре часа она подмигнула Сергею и показала глазами на дверь. Надо было придумать причину, чтобы уйти, не вызвав подозрение у родственников. Сергей понял ее. Он хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Черт, совсем забыл! У меня в шесть автобус. Уезжаю на Севан, сегодня вечером там открывается выставка!

– К чему такая спешка, Сергей-джан, посиди с нами. Лусо была бы рада, – сказала Вардитер.

– Извините, бабушка, не могу. – Сергей повернулся к Анне. – Ты ведь хотела забрать портрет Лусине?

– Да, конечно.

– Тогда поехали в мастерскую.

– Одну минуту…

– Что за портрет? – насторожилась Вардитер, заподозрив неладное.

– Я написал его много лет назад. Анна хочет забрать его в Москву.

– Я скоро буду, не переживай. – Анна поцеловала бабушку в щеку.

Они вышли из подъезда и сели в машину.

– Ловко ты соврал, – хихикнула Анна.

– Да, сам от себя не ожидал. Вранье дается мне с трудом.

– Я заметила, у тебя уши покраснели, как у школьника. Если бы бабушка Вардитер не была так увлечена воспоминаниями о Лусине, она бы враз тебя раскусила. Иногда мне кажется, что она видит людей насквозь, по крайней мере, мне не удалось соврать ей ни разу.

– Хорошая у тебя бабушка. Правильная.

Вестибюль университета был пуст. Вахтер дремал на рабочем месте, уткнувшись носом в развернутую газету. Он даже не шелохнулся, когда они прошли мимо и побежали вверх по лестнице. Возле стенда со списками фамилий стояли два абитуриента и, активно жестикулируя, обсуждали что-то. Первый был явно расстроен и исподлобья косился на стенд, второй что-то объяснял ему, подбадривающе похлопывая по плечу. Проходя мимо, Анна услышала часть их разговора.

– Иди к Пароняну и требуй пересдачи.

– Да без толку, говорю же тебе, меня специально запалили. Ты мне лучше скажи, сколько берет ваш Паронян?

– Нисколько. Он не берет взяток. Иди к нему, я сам в свое время ходил.

– Не знаю, не знаю… Так уж нисколько?

На третьем этаже Анна остановилась перед закрытой дверью и взяла Сергея за руку:

– Мне страшно.

– Не бойся, я с тобой, – ответил он. – Вперед!

Анна постучала и приоткрыла дверь:

– Господин Паронян, вы здесь?

Никто не ответил.

– Похоже, он куда-то вышел, – сказал Сергей. – Может, поищем его в деканате?

– Он не вышел… – испуганно прошептала Анна и распахнула дверь. – Смотри!

За столом, склонив голову на стопку бумаг, сидел господин Паронян. Левая его рука безжизненно свисала со стола, а в правой он сжимал обрывок фотографии. Со стороны казалось, что он спит, но опустив глаза, Анна увидела под стулом кровь. Она медленно обошла его сзади и замерла. Из левого виска Пароняна сочилась кровь.

Анна машинально протянула руку, чтобы нащупать пульс.

– Не трогай его! Беги, вызывай милицию! – крикнул Сергей.

– Хорошо, – ответила Анна и стремглав побежала вниз по лестнице.

Вахтер все так же сидел на своем месте, уткнувшись носом в газету и открыв рот. Слышался заливистый храп.

– Проснитесь, вызывайте милицию! Убили господина Пароняна! Проснитесь же!

Вахтер захлебнулся храпом, открыл мутные глаза и рассеянно посмотрел вокруг.

– А? Что? Кабинет господина Пароняна на третьем этаже. Почему вы пришли так поздно?

– Вызывайте милицию! Господина Пароняна убили!

– Как убили? Кто убил?

– Я не знаю, он лежит в своем кабинете, у него рана на виске. Скорее вызывайте милицию и «скорую помощь» тоже, может, он еще жив! – крикнула Анна и кинулась обратно в кабинет.

Сергей сидел на корточках и внимательно рассматривал рану.

– Кажется, жив. По крайней мере, он дышит. Били наверняка. Чем-то тяжелым.

– Он выживет?

– Не знаю, рана вроде неглубокая, но в висок. Его хотели убить, ты понимаешь?

– Понимаю. У него в руке обрывок фотографии. Видимо, кто-то очень сильно не хотел, чтобы я увидела лицо своего отца.

– Тебе грозит опасность. Человек, который совершил это, пойдет на все, чтобы сохранить свою тайну. Сегодня я останусь ночевать у вас, а завтра провожу тебя на самолет. Ты должна улететь отсюда как можно скорее.

– Как я могу уехать теперь? Я сдам билет и останусь. Дождусь, пока он придет в себя и все узнаю.

– Анна, ты должна уехать. Ты понимаешь, что твой отец готов был убить человека, чтобы только ты не узнала правду? Даже после всего этого ты хочешь знать, кто он?

– После этого – особенно. Я остаюсь!

– Послушай меня, – Сергей приблизился вплотную и взял ее за плечи. – Послушай меня внимательно. Завтра ты уедешь. Я провожу тебя на самолет, и ты улетишь из этой страны. Я буду рядом с Пароняном. Если он выживет и сможет что-то рассказать – я дам тебе знать. Клянусь тебе, я тебе позвоню. Но ты должна уехать, я не хочу, чтобы следующей жертвой этого негодяя стала ты.

– Ты думаешь, он убьет собственную дочь?

– Думаю, да. Убийцы не помнят родства. Прошу тебя, Анна, все очень серьезно…

– Хорошо. Я уеду, но вернусь.

В коридоре послышался звук приближающихся шагов и взволнованный голос вахтера: «Сюда, направо, здесь его кабинет». Сергей сжал Анну за плечи и прошептал:

– Мы просто зашли к нему в гости, поняла?

– Да.

– Вот, вот он! – В дверях показался вахтер, а за ним двое в милицейской форме.

Первый – постарше, с пивным животиком шел уверенной походкой матерого сыщика, за ним робко семенил более молодой коллега – с орлиным носом и глазами навыкате. Он нес в руках два небольших чемоданчика, обитых коричневым дерматином. Старший приблизился к Пароняну, обошел его и наклонился, чтобы рассмотреть рану.

– Он еще жив, он дышит, – сказала Анна.

– Кто вы? – строго спросил тот, что постарше.

– Мы зашли к нему в гости, – Сергей обнял Анну за плечо и нежно, но уверенно прижал к себе. – Меня зовут Сергей Шахназарян. Я художник. А это Анна Арутюнян, дочь его однокурсницы. Она приехала из Москвы и решила навестить старого приятеля матери.

– Вы трогали здесь что-нибудь?

– Нет, ничего.

– Это хорошо. Вазген, подойди сюда. Как думаешь, чем его ударили?

Второй милиционер обошел стол и наклонился над Пароняном. Тот пошевелил сжатыми в кулак пальцами и глухо простонал:

– Что со мной?

– Тихо-тихо, не двигайтесь резко. Спокойно, сейчас приедет «скорая помощь». Кто-то ударил вас по голове, – сказал милиционер, помогая Пароняну приподняться и опереться на спинку стула.

Его коллега открыл чемоданчик, который оказался аптечкой, достал стерильный бинт и перевязал рану. Паронян сморщился от боли.

– Не переживайте, все будет хорошо, – успокоил его Вазген и посмотрел на своего более опытного коллегу, который расхаживал вокруг, важно надувая щеки.

Было видно, что он впервые выехал на столь ответственное задание и потому искал одобрения в глазах старшего по званию.

– Вы можете отвечать? – спросил старший.

– Да, могу.

– Как вас зовут?

– Паронян Артур Карапетович.

– Хорошо, я Мравян Саркис – старший следователь отдела милиции Абовянского района. Вы можете сказать, что здесь произошло?

– Да.

Анна испуганно посмотрела на него и сжала руку Сергея. Паронян слабо улыбнулся ей, словно хотел сказать: «Не переживай, я не скажу ничего лишнего».

– Так что же здесь произошло?

– Я работал, кто-то незаметно вошел в кабинет, подкрался сзади и хотел ударить меня по затылку, но в последнюю минуту я словно почувствовал чье-то присутствие и повернулся. Больше я ничего не помню.

– Вы, значит, повернулись и удар пришелся на висок? – подчеркнул старший следователь. – Скажите, а вы помните лицо этого человека?

– Нет, не помню. Это все произошло так быстро, что я не успел его разглядеть. Какой-то мужчина в очках, но вряд ли я смогу описать его точно.

– Хм, – следователь наморщил лоб и покосился на своего коллегу.

– А чем он вас ударил? – спросил тот.

– Откуда же я знаю, я же говорю – все произошло так быстро, что я не успел ничего разглядеть.

– Ладно, это мы еще выясним, чем нанесли удар. Что у вас в руке?

– Это? – Паронян разжал кулак. – Это старая институтская фотография, я нашел ее в ящике стола и хотел забрать домой.

– Хм, странно. Судя по всему, тот, кто ударил вас, хотел забрать эту фотографию. Как думаете, зачем она ему?

– Не знаю.

– Хм.

В кабинет вошли два санитара с носилками и врач в белом халате.

– Ладно, с этим мы еще разберемся. А пока поезжайте в больницу, – сказал следователь и повернулся к своему коллеге: – Вазген, все тщательно осмотри.

– Хорошо, – Вазген открыл свой чемоданчик, достал из него лупу и кисточку и встал наготове возле стола.

– Пройдемте с нами, – поддерживая Пароняна под руки, санитары положили его на носилки и понесли вниз.

Анна с Сергеем побежали следом. Пароняна уже погрузили в карету «скорой помощи».

– В какую больницу вы его везете? – спросил Сергей.

– А вы кто?

– Это мои знакомые, я хочу, чтобы они поехали со мной.

– Пусть добираются на своей машине, я их в «скорую помощь» не пущу, – важно надулся санитар.

– Мы сами доберемся, – сказала Анна и схватила Сергея за руку. – Пошли.

Они сели в машину и поехали вслед за «скорой помощью», которая, вырулив со двора, включила сирену и понеслась по улице к больнице. Артура Пароняна поместили в отдельную палату. Анна с Сергеем нетерпеливо ожидали в фойе, расхаживая из сторону в сторону по длинному коридору. Спустя какое-то время из палаты вышел врач:

– Мы дали ему успокоительное. Сейчас он спит. Приходите завтра.

– Но… – Анна посмотрела на дверь палаты. – Нам надо поговорить.

– Завтра, дорогие мои, завтра. – Врач похлопал Анну по плечу и скрылся в коридоре.

Они вышли из больницы и направились к машине.

– Поехали домой, Вардитер, наверно, беспокоится, – Анна поправила прическу.

– Надо придумать очередную историю, почему мы вернулись вместе и где портрет Лусине.

– Сочиним что-нибудь. Уверена, что моя бабушка сидит на диване и показывает гостям фотографии Лусо. Знаешь, мне даже жаль, что Паронян не мой отец. Он самый порядочный человек из всех, с кем я встречалась. Такой приятный, благородный. Интересно, какой негодяй хотел его убить?

– Мне самому интересно. Думаю, что мы все-таки докопаемся до правды. Вот увидишь. Я прошу тебя только об одном – независимо от того, удастся тебе поговорить с Пароняном или нет, завтра ты улетишь домой. Я найду твоего отца и непременно дам тебе знать. Договорились?

– Да. Спасибо, ты настоящий друг. Я не знаю, что бы я делала без тебя. Послушай, ты хотел забрать дневник Лусине. Я готова отдать тебе, но прежде мы вместе дочитаем его до конца. Мне важно знать одну вещь, очень важно. От этого многое зависит.

– Хорошо.

Несмотря на то что их не было почти три часа, никто в доме не забеспокоился. Вардитер, сидя на диване с Гором, перебирала фотографии Лусине, Артур курил на балконе, а соседка Вардитер мыла на кухне тарелки, в то время как Гоар накрывала «сладкий» стол.

– Вах, Сергей-джан, ты не уехал, – обрадовалась Вардитер, увидев его.

– Нет, выставку отменили, я решил остаться и проводить Анну.

– Это правильно. Присаживайся рядом со мной, я тебе кое-что покажу. Смотри, это детская фотография моей Лусине. А вот рядом Арев. Так сразу и не отличишь, кто из них кто.

– Красавицы, – сказал Сергей и подмигнул Анне: – И все-таки даже в детстве ты была другой.

Глава 13

ПЯТАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

19 декабря

Прав был тот, кто сказал, что человек подобен скотине, которая рано или поздно привыкает к любым условиям. Я уже смирилась с отсутствием горячей воды, света и отопления. Привыкла к печке-буржуйке и керосиновым лампам. К свечам, которые сгорают раньше, чем ты успеваешь почистить зубы. К однообразной и скудной пище, состоящей преимущественно из макарон с тушенкой, сига, дешевого сыра и хлеба. К тусклому «левому» свету, к отсутствию телефона, к диктору, чье изображение дергается на экране телевизора из-за нехватки напряжения в сети. Но есть одна вещь, к которой я никак не могу привыкнуть. Каждый вечер я ложусь в постель одетая и, согревшись под шерстяным одеялом, начинаю стаскивать с себя одежду. Сначала я снимаю юбку и свитер, потом колготы. Укутавшись потеплее, я засыпаю, а утром ритуал повторяется, но уже в обратной последовательности. Я натягиваю шерстяное трико и домашний свитер, бегу в ванную, моюсь холодной водой, стуча зубами и ежась от холода и сырости. Единственное более или менее теплое место в квартире – кухня, в которой стоит печка-буржуйка. Но на кухне практически безвылазно сидит Артур, поэтому я стараюсь заходить туда как можно реже.

Ночью выпал снег и ударил сильный мороз.

– Транспорт не ходит, на дорогах гололед, – сказал Гор, доставая из рваного мешка покрытые льдом деревяшки. – Ты, Лусо, вряд ли доедешь до института.

– Пойду пешком.

Мой бедный брат ходил за топливом, пока его отец грел задницу у печи и пил кофе.

– Вот еще, – фыркнул Артур, – один день можно и дома посидеть. Помогла бы матери с уборкой.

– Я не могу, у меня сегодня зачет, – соврала я. – Поэтому я все-таки пойду пешком.

Я быстро собралась и, улучив момент, когда Артур пошел в ванную, пулей вылетела из квартиры. На остановке толпились люди. Их становилось все больше и больше. Три автобуса стояли друг за другом, но никто из водителей не решался ехать по скользкому спуску. Наконец один из них, самый отчаянный и жадный, подошел к дверце и крикнул: «Я поеду до вокзала!»

Что тут началось! Увы и ах, но у большинства людей в нашем городе нет понятия очереди. Ты можешь прийти первым, но сесть в автобус последним. Увидев приближающийся автобус, люди, минуту назад мирно беседовавшие, словно сходили с ума и мчались к нему, забыв обо всем на свете. Так случилось и на этот раз. Расталкивая друг друга, все кинулись к автобусу. Самыми резвыми оказались студенты и молодые мужчины. Они бежали впереди, скользя по льду, как на коньках. За ними, переваливаясь с ноги на ногу, скакали люди постарше. Женщины, балансируя руками, часто-часто семенили на каблучках. Автобус набился за считанные секунды, но толпа оставшихся не унималась. С криками: «Подвинься, ара!», они подталкивали пассажиров и втискивались внутрь.

– Ну хватит уже, автобус не безразмерный. Подождите полчаса, приеду еще! – крикнул водитель и завел мотор.

Но даже рев мотора не остановил толпу. Люди прыгали в автобус на ходу, цепляясь за сложенные гармошками двери и спины пассажиров. Мне и самой не раз приходилось висеть в воздухе, вцепившись в чью-нибудь куртку, но на этот раз я решила подождать. Жалко было портить свою шубку и новые сапожки. Автобус сделал три ходки, прежде чем толпа поредела настолько, что я смогла наконец-то втиснуться в него.

Я добралась до института к концу второй пары. Подошла к Кристине и Диане. Диана что-то рассказывала подруге, размахивая руками и хохоча. Кристина сидела на подоконнике и улыбалась, разрезая прокуренный сизый воздух носком красного лакированного ботинка.

– Привет, – робко поздоровалась я.

– Привет, – бросила Кристина и обернулась к Диане: – Ну, а дальше что?

– А дальше мы посидели в кафе, а потом он проводил меня домой и даже поцеловал на прощание. Правда, в щеку, но все же…

– У тебя новый ухажер? – с дрожью в голосе спросила я.

Диана даже не повернулась в мою сторону, лишь махнула рукой:

– Нет, старый.

«Они помирились, черт, черт, черт, они-таки помирились!» – подумала я и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Ну-ну, не отвлекайся, рассказывай дальше. А что он еще сказал? – снедаемая любопытством, Кристина заерзала на подоконнике.

– Ну-у-у, – Диана закурила сигарету и манерно выпустила тонкую струйку. – Сказал, что всегда будет любить меня и уважать. Ты бы слышала, к-а-ак он это сказал!

Я больше не могла этого слышать. Потеряв над собой контроль, я выскочила на улицу и побежала к институту искусств. Я бежала, не разбирая дороги, пару раз поскользнулась на льду и больно ударилась локтем и коленкой, чуть не попала под машину, которая не успела затормозить на скользкой дороге, с размаху налетела на влюбленную парочку и едва успела обогнуть возникшее на моем пути дерево. Я бежала, задыхаясь от слез, и мысленно повторяла: «Обманщик, обманщик, обманщик!»

Он сидел на низкой ограде парка и рисовал. Увидев его, я обезумела от ярости, подбежала, ударила в грудь и стала колотить по ней кулаками:

– Ненавижу, я тебя ненавижу!

Альбом и карандаш полетели в сторону, а он чуть не упал, но успел встать и схватить меня за плечи:

– Лусо, Лусо, что случилось? Что с тобой?

– Я тебя ненавижу, ты обманул меня, обманул! Сказал, что я тебе дорога, а теперь снова вернулся к своей одноглазой сучке! Презираю!

– Кто тебе это наболтал? Кто?

– Диана! Она сказала, что вы вчера были в кафе, а потом ты проводил ее до дома и поцеловал.

Он улыбнулся и разжал руки. Я отскочила и исподлобья посмотрела на него:

– У тебя еще хватает наглости смеяться?

– А что, мне плакать, что ли? М-да, моя бывшая жена в своем репертуаре.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ладно, – махнул рукой Сергей, – не будем об этом. Что ты хочешь знать?

– Правду.

– Правду так правду. Вчера Диана с Кристиной приперлись ко мне в общежитие. Мы попили кофе, потом Кристинка ушла, сославшись на то, что ей надо встретиться с каким-то другом, а моя жена, хм, бывшая жена – осталась. Мы поговорили, потом я пошел ее провожать. Вот и вся правда.

– Врешь. Вы по дороге зашли в кафе, а потом ты ее целовал.

– Про кафе Диана приврала, а про поцелуй… Ну да, я поцеловал ее в щеку. Что в этом такого? Она ведь моя бывшая жена.

– Допустим, и что теперь?

– Ничего. Мы расстались друзьями, не могу же я просто вычеркнуть ее из своей жизни, да и она не может.

– Но она хочет вернуть тебя, клянусь, я сама слышала! Она рассказывала об этом Кристинке, а та подговорила ее сходить к тебе в общежитие. Еще и меня с собой зазывали, – вспыхнула я.

– Может, и хочет, но я-то не хочу. К тому же мы вчера все обсудили, решили, что так будет лучше для всех. Лусо, – он снова взял меня за плечи и посмотрел в глаза: – Я люблю только тебя. Очень люблю. Ты веришь мне?

– Да. Прости, что усомнилась в твоих чувствах. Я тоже очень сильно люблю тебя и боюсь потерять. Кроме тебя, у меня никого нет.

– Не забивай голову глупостями. Просто верь мне, любимая, и все будет хорошо.

– Я верю тебе. Верю, как никому.

– Хорошо, хочешь, пойдем куда-нибудь?

– Да, а куда?

– Ну, можем, например, в кафе каком-нибудь посидеть.

– Нет, я не хочу в кафе. Вдруг увидим твою бывшую. Давай к тебе.

Мы сели в переполненный автобус и поехали к нему домой. Обычная комната в самом обычном общежитии. Две кровати, две тумбочки и забитый книгами неработающий холодильник. На столе коробка дорогих конфет с золотой надписью «Трюфель королевский». Увидев настоящие конфеты, я жадно посмотрела на них.

– Попробуй, – хихикнул Сергей. – Это мой сосед по комнате из детской смеси «Малыш» варит.

– А я думала, что конфеты настоящие.

– Все так думают. Бери, не стесняйся, они вкусные.

Я взяла одну конфету и надкусила. В отличие от домашней халвы, которая прилипала к нёбу, шоколадная масса приятно таяла во рту, оставляя горьковатый привкус какао. Растягивая наслаждение, я откусывала маленькие кусочки, пока Сергей возился с отсыревшим сухим спиртом, который никак не желал разгораться.

– Ну вот, наконец-то! Сейчас кофе сварю, – сказал он, когда спирт наконец-то вспыхнул желто-голубым пламенем.

Прижавшись друг к другу, мы пили кофе с конфетами. Я ощущала тепло его рук, и все сомнения, терзавшие меня вчера и сегодня утром, исчезали, уступая место новому, доселе неведомому чувству безграничного счастья. Он нежно гладил мои волосы, плечи и лицо, а я жмурилась и мурлыкала, как кошка. Да, я была кошкой: ласковой, нежной, спрятавшей в его ладонях свои коготки, которыми я хотела расцарапать его лицо всего-то несколько часов назад. Я гладила руки Сергея, прижималась к нему и целовала, целовала… Мне казалось, что еще немного, еще чуть-чуть и свершится то, о чем я мечтала последние несколько месяцев, но когда моя рука скользнула под его свитер, он крепко обнял меня и поцеловал в макушку.

– Не надо, Лусо, я не хочу так.

– А как?

– Не знаю, но не так. Не обижайся.

– Да нет, все хорошо. Прости. Это было так легкомысленно с моей стороны.

– И ты прости и не обижайся.

– Не буду.

Я действительно не обиделась. Другой бы на его месте воспользовался случаем, но только не мой любимый.

Через два часа пришел его друг, и мы сидели до пяти вечера, гоняя кофе и уничтожая его конфеты.

– Ты знаешь, мне надо уехать на несколько дней, – сказал он, провожая меня домой.

– Куда?

– Друг зовет в Москву, обещает, что есть работа для меня. Ты говорила, что можешь занять мне денег?

– Конечно, могу.

– Мне неловко просить об этом.

– Да перестань, что значит неловко, – ответила я, достала из кошелька две бумажки по сто долларов и одну пятидесятидолларовую. – Держи.

– А тебе?

– Мне пока хватит.

– Я их обязательно верну. Знаешь, если все сложится с работой, то я перееду в Москву. Переведусь на заочный, буду приезжать пару раз в год на сессию. Все равно здесь делать нечего, – он сжал мое лицо в ладонях и посмотрел в глаза. – Лусо, ты поедешь со мной?

– Да, да, любимый, я поеду хоть на край света.

– Тогда жди меня.

Я летела домой будто на крыльях и ловила на себе изумленные взгляды прохожих. Еще бы, скачет по льду взрослая дура, что-то напевает себе под нос и улыбается, как полоумная. Дома меня ждал большой сюрприз.

– Где ты была? Мы уже заждались, – прошептала Гоар, покосившись в сторону гостиной и наклонившись к самому уху. – У нас гости!

От Гоар пахло алкоголем, что было совершенно несвойственно ей.

– Кто? – Снимая шубу, я услышала доносящиеся из гостиной голоса.

– Приехали из деревни соседи Артура. Ну, ты помнишь тетю Шушик?

– Помню, у нее еще был сын – долговязый рыжеволосый кретин, которого выгнали из школы за тупость.

Я насторожилась. Сердце подсказывало мне, что Шушик проделала столь долгий путь вовсе не для того, чтобы нанести визит вежливости. Нет, была какая-то другая причина, побудившая ее припереться в Ереван и заглянуть к нам в гости.

– Зачем она заявилась?

– Они с сыном сыр продают на базаре. Вот, решили навестить, – засмущалась Гоар, поправляя мою прическу. – Ты, главное, не переживай, никто ничего не обещал. Приглядишься, а там видно будет.

Тут-то стало абсолютно ясно, что Шушик нанесла визит не случайно. Наверняка она прихватила своего сыночка, жаждущего познакомиться с порядочной армянской девушкой. Резким движением я выхватила шубу из рук Гоар, хлопнула дверью и побежала вниз по лестнице.

– Лусо, вернись, – послышалось мне вслед. – Не позорь нас!

Я вышла во двор и побежала в парк. На аллее я огляделась, спряталась за деревом и закурила сигарету. «Не вернусь в этот дом», – подумала я и поехала к бабушке Вардитер. Не знаю, зачем я это сделала. Если с Гоар еще можно хоть как-то договориться, а Артуру нахамить, то разговаривать с Вардитер бесполезно. Услышав о причине моего побега, она всплеснула руками и запричитала:

– Аман-аман, как стыдно… Как я теперь буду Шушик в глаза смотреть? Что подумают наши соседи в деревне? Наверняка скажут, что Артур воспитал плохую дочь, которая совершенно не уважает своих родителей. Лусо, бойд тахем, зачем ты это сделала?

– Потому что у меня есть любимый человек! – выпалила я. – И я не позволю продавать себя как барана на базаре.

– Что за глупости ты говоришь, какие бараны? Мой отец выбрал мне мужа, я выбирала мужа для своей дочери и никто не жалуется.

– Но дядя Карен ведь сам выбрал себе жену?

– Выбрал, и что? Даже ребенка не смогла ему родить. Разве это полноценная женщина?

– Ты жестокая.

– У-ф-ф-ф, – отмахнулась бабушка. – Ты говоришь, как твоя мать.

– Она тоже не позволяла решать за себя?

– Она много чего не позволяла, я не хочу сейчас об этом говорить. Вернись домой, Лусо! Давай вместе поедем. Я Шушик все объясню. Скажу, что ты застеснялась и убежала. Она поверит. Ты просто стой и молчи.

– Господи, и ты туда же. Как же вы мне все надоели, если бы только знали! Как же я устала от вас! – крикнула я и выбежала из дома.

Мне некуда было идти. Я прижалась к двери подъезда и посмотрела на небо. Над головой сквозь серую пелену проглядывались те немногие звезды, чей свет был достаточно силен, чтобы пробить эти чертовы закопченные облака. «Мне некуда идти, некуда…» – думала я, и вдруг меня озарила мысль. Я поймала такси и поехала к Сергею. Распахнув дверь в его комнату, я увидела, что он так же сидит на диване, пьет кофе и рисует что-то при свете свечи.

– Что случилось? – спросил он, приподнявшись.

– Я пришла к тебе. Где твой сосед?

– Он ушел ночевать к своей подруге.

– Это хорошо, это очень хорошо… – прошептала я и стала стаскивать с него свитер.

– Лусо, подожди, что случилось?

– Молчи, пожалуйста, молчи…

Я вернулась домой поздно. Артур открыл дверь, посмотрел на меня взглядом, полным ненависти, и прошептал: «Проститутка…»

Глава 14

НАСТОЯЩИЙ ОТЕЦ

Впервые за время пребывания в Ереване Анна проснулась и поймала себя на мысли, что ей больше ничего не хочется. Не хочется выискивать новых кандидатов на роль отца, окунаться вместе с ними в их воспоминания, пытливо заглядывать в глаза, пытаясь определить, говорит ли человек правду или что-то скрывает. Ей уже не хотелось общаться с Пароняном. В конце концов, Сергей прав, если ее отец – чудовище, которое пошло на страшное преступление, зачем его искать? Поиски вымотали ее, и единственное, чего она хотела, поскорее вернуться домой и обнять своих родителей. Самолет улетал вечером. Она поехала на вернисаж и купила отцу хачкар,[26] а матери – новую турку, побродила по городу, встретилась с Сергеем.

– Я же просил тебя не выходить из дома одной.

– Да ладно тебе. Видишь, я цела и невредима. Я почти дочитала дневник сестры. И мне кажется, мы должны дочитать его вместе. Хочешь?

– Давай.

Они сели на лавочку, Анна достала из сумки тетрадь и посмотрела на Сергея:

– Послушай, кажется, я догадываюсь, почему она тебя так и не простила. Я уже знаю, что между вами было то, о чем ты так не хотел говорить, что ты ушел от жены. Знаю, что собирался уехать в Москву. Ты не так уж прост, Сергей. Тебя действительно следует опасаться. И я прошу тебя об одном одолжении. После того как мы дочитаем этот дневник, ты расскажешь мне свою правду.

– Хорошо.

Анна перелистала страницы:

– Двадцать четвертое декабря. Не могу писать. Сдаю сессию, откупаюсь блоками сигарет, банками с маргарином, керосином и финиками. На носу Новый год. Зная, что мы нищенствуем, преподаватели не требуют денег, а просят принести что-то полезное. От Сергея нет известий. В городе его нет. Скорее всего, он воспользовался моими деньгами и уехал в Москву. Но почему он не попрощался? Почему? Ашхен вернулась к родителям. Несмотря на позор, отец забрал ее домой и возбудил уголовное дело против жениха. Теперь ему грозит статья за изнасилование, а Ашхен бегает по институту и выпытывает у девчонок, где можно восстановить девственность и нужно ли это делать сейчас или лучше подождать?

Я почти не курю, разве что одну сигарету за домом и одну, возвращаясь из института. Мне тошно смотреть на лица подруг, тошно сталкиваться с ними на улице. Мне тошно все. Без него моя жизнь пуста и бессмысленна. Вчера Артур послал меня за хлебом. Разбудил в шесть утра, толкнул в бок и сказал: «Сходи один раз, а то совсем разленилась». Я пошла. Выстояла километровую очередь, поругалась с соседом и ушла несолоно хлебавши. На обратной дороге встретила Лалу.

– Не хватило хлеба? – спросила она.

– Да.

– Возьми. – Она достала из холщовой сумки три лепешки матнакаша. – Я купила десять штук. Хотела на базаре продать подороже, но раз уж такое дело…

– Я не могу взять с переплатой. У меня денег впритык.

– Тогда давай сколько можешь, потом сочтемся. Кстати, туфли отдала соседке Варсик. Они ей впору пришлись.

– Ну и хорошо! – ответила я и, прижимая к груди еще теплый хлеб, побежала домой.

25 декабря

Холодно.

26 декабря

Холодно.

27 декабря

Холодно. Господи, пожалей меня!

28 декабря

Недолго мы были вместе, мой дневник. Сегодня я пишу последнюю главу. Больше всего на свете мне хочется умереть, но я допишу ее, а потом – будь что будет.

Сергей вернулся. Его вызвал отец Дианы. Я узнала об этом сегодня утром. Зашла в кафе и увидела их. Ашхен тараторила что-то, Кристина курила, Диана сидела чуть поодаль и брезгливо морщила нос: «Девочки, не дымите на меня. Меня тошнит! И вообще некурящей вредно находиться среди курящих!»

Я поздоровалась, присела рядом и подумала: а почему вдруг Дианка бросила курить? Решила, что сейчас выясню все, что мне надо. Лучше бы я этого не делала… Увидев очередного человека, которому можно похвастаться, Диана любовно погладила свой плоский живот и вздохнула:

– Ох, кажется, уже шевелится.

– Не говори ерунды, – прыснула Кристина. – На таком сроке ты ничего не можешь чувствовать.

– Ты беременна? – спросила я.

– Да! Уже четыре недели как. Сегодня была у врача, он подтвердил беременность.

– И что ты собираешься делать?

– Как что? Конечно же рожать ребенка. Я рассказала отцу, он позвонил Сергею и вызвал его обратно.

– Он вернулся?

– Да, сегодня утром. Ведет себя странно, не может толком ничего объяснить.

– Это он от счастья, поверь мне, – сказала Кристина, поглаживая Диану по волосам. – Я же обещала тебе, что все наладится. Вот видишь, как хорошо получилось.

– Да, ты права. Интересно, кто у нас будет?

После занятий я отправилась искать Сергея. Обежала все этажи в его институте, но так и не нашла. Отчаявшись, пошла в мастерскую. Он сидел, склонившись над какой-то картиной, и ленивыми, небрежными мазками наносил краску. Увидев меня, посмотрел на меня таким взглядом, что я поняла без слов – моя любовь умерла, еще не успев родиться. Я села рядом и негромко спросила:

– Это правда? Правда, что Диана ждет ребенка?

– Да, – ответил он, продолжая рисовать как ни в чем не бывало.

– И что мы теперь будем делать?

– Не знаю.

– Я убью ее, клянусь богом, убью! – крикнула я, сжимая кулаки.

Видимо, он испугался меня, потому что отшатнулся и схватил за плечи:

– Лусо, не смей так говорить! Она носит моего ребенка, понимаешь, моего!

– И что теперь я должна делать? Что? Я поверила тебе, поверила, что ты любишь меня. Я отдала тебе самое дорогое. Скажи мне, кто, кроме тебя, возьмет меня замуж, зная, что я не девственница? Кто это сделает, Сергей? Кто?

– Я не знаю, Лусо. Я ничего не знаю, но я люблю тебя и мне очень больно… – простонал он, прижал меня к себе и стал осыпать поцелуями.

– Прошу тебя, Сергей, прошу тебя, давай уедем. Хоть в Москву, хоть куда. Я готова идти за тобой на край света, только давай уедем из этого города.

– Я не могу, Лусо, не могу ее бросить сейчас. Прошу тебя, подожди. Мы придумаем что-нибудь, только подожди.

– Сколько мне ждать?

– Не знаю, я ничего не знаю. Я не могу бросить мать своего ребенка. Мы должны смириться и ждать. На все воля божья. Не мучай меня.

– Я? Я мучаю тебя? Посмотри, что ты сделал со мной? Посмотри на меня? Ты был единственным человеком, которого я любила. Ты просишь меня смириться? Смириться с чем? С тем, что ты вычеркиваешь меня из своей жизни?

– Прости меня, Лусо, прости меня.

– Нет, Сергей. Ты не отделаешься так просто. Выбирай, или она, или – я.

– Она и мой ребенок.

Я выскочила из мастерской и кинулась сама не зная куда. Наверное, я сошла с ума, потому что какой-то промежуток времени напрочь выпал из моей памяти. Я очнулась на лавочке в парке.

– Эй, красавица, хочешь выпью с тобой? – Проходящий мимо мужчина присел на край лавочки и подмигнул мне.

– Пошел вон! – крикнула я и побежала прочь.

Когда я добралась домой, было уже далеко за полночь. Дверь открыл Артур.

– Где ты шлялась?

– Пошел к черту, козел! Ненавижу тебя. Я всех вас ненавижу!

Он влепил мне пощечину, схватил за горло и процедил:

– Твоя мать сдохла, как проститутка, ты тоже так сдохнешь. Отныне ты не моя дочь.

29 декабря

Артур выгнал меня из дома. Сказал, чтобы я катилась на все четыре стороны, а лучше туда, где я провела полночи. Я собрала вещи и поехала к бабушке Вардитер. Та три часа рассказывала мне, как я опозорила их семью. Я молча кивала и думала лишь об одном – куда я пойду, если и она меня выгонит? Но она не выгнала, поорала для приличия, но не выгнала. Теперь я живу у нее. В комнате моей матери.

30 декабря

Вардитер ходила в гости к моим приемным родителям. Я ждала ее и думала, что, возможно, она приведет Гора или Гоар. Но она вернулась одна и почему-то завела разговор о сектах, которые наводнили Армению подобно крысам, снующим в недрах мусоропровода в поисках лакомого кусочка.

Сектанты собираются в свежеотгроханных двухэтажных домах, которые мало чем отличаются от всех остальных. Ни туфовых куполов в форме многоугольника, ни возвышающихся над ними крестов, ни монахов в черных одеяниях. Никакого намека на церковь. Только гладковыбритые, с зализанными чубчиками американские юноши, заразившие своими блаженными улыбками добрую половину города. Я всегда относилась к ним с толикой брезгливости, присущей человеку, который считает себя достаточно умным, чтобы не попасть в сети этих ловцов человеческих душ.

– Представляешь, – сказала Вардитер, – Лала повадилась ходить в церковь пастора Джона и во всеуслышание заявила, что отныне она не кто иная, как кающаяся блудница Мария. Сосед Вагаршак, который частенько к ней хаживал, клянется, что видел живого бога, который явился ему во время проповеди, коснулся его лба своим перстом и объявил, что Вагаршаку дарована вечная благодать. Тьфу на них, тьфу!

Я в ответ молча усмехнулась. Даже моя приемная мать однажды чуть не попалась на эту уловку. Как-то раз Вардитер захворала, и Гоар, как бы между делом, заметила, что в соседнем квартале появилась женщина по имени Карен, которая исцеляет все хвори наложением рук. Вардитер мрачно посмотрела на нее и прошипела:

– Узнаю, что ходила туда – прокляну! Клянусь могилой твоего отца – прокляну!

– Я не ходила, что ты, – испугалась Гоар. – Соседи сказали. Говорят, там еще вещи бесплатно раздают. А некоторые даже в Америку уезжают.

– Эх, ахшар-ашхар, – покачала головой Вардитер и перекрестилась на образ. – Господи, за что ты нас так испытываешь? Откуда эти дьяволы свалились на нашу голову?

Господь не ответил. Гоар перевела разговор на другую тему, а я подумала, что пастор Джон и его сообщница Карен не такие уж дьяволы по сравнению с теми людьми, которые довели некогда цветущую страну до голода и нищеты. Мы никогда не возвращались к этому разговору. Я отбивалась от свежеиспеченных адептов, которые пытались завербовать меня в свои секты, Гоар сидела дома, отец и Гор совершенно не интересовались религией, а Вардитер все так же молилась своему богу. Но сегодня, после рассказа Вардитер, мне почему-то захотелось заглянуть в церковь пастора Джона.

Дождавшись, когда старуха уйдет, я позвонила Лале:

– Я слышала, что ты ходишь в церковь пастора Джона. Можно мне сходить с тобой?

– Конечно! Я как раз сегодня иду на проповедь. Давай встретимся возле церкви в два часа дня.

Мы встретились на пороге двухэтажного дома, поднялись по ступенькам на второй этаж и очутились в просторном зале со скамьями вдоль стен. На скамьях сидели люди, среди которых были и мои соседи. Я низко опустила голову и двинулась вслед за Лалой. Мы сели в первом ряду, неподалеку от сцены, на которой возвышалась трибуна. Вскоре на сцене появился мужчина средних лет с живыми, маленькими глазками, плутовато смотревшими из-под белесых бровей. Зал встретил его бурными овациями. Мужчина приветствовал свою паству по-английски. Тут же из-за кулис выскочил переводчик и встал по стойке смирно рядом со своим наставником. Пастор говорил много и громко. Он скакал по сцене, призывая народ покаяться и помолиться живому богу. Через полчаса началась массовая истерия. Некоторые рвали на себе волосы и кричали, что они видят бога, другие катались по полу, бормоча что-то невнятное. Я посмотрела на Лалу. Она плакала навзрыд и воздевала руки к небу с криком: «Господи, приди ко мне! Господи, я вижу тебя, Господи!»

Я схватила ее за плечи и встряхнула:

– Лала, Лала, пошли отсюда! Это гипноз, неужели ты не понимаешь?

Она глупо улыбнулась и вытянула руку в сторону сцены:

– Смотри, смотри, ты видишь свет вокруг него?

– Нет, не вижу, – ответила я и выскочила из зала.

Мне было стыдно и противно. Превозмогая тошноту, я побежала в ближайшую церковь, поставила свечку и впервые за много лет помолилась. Я молилась неистово, как молится человек, который всем сердцем жаждет освободиться от боли. В какой-то момент мне стало легче, но, выйдя из церкви, я снова почувствовала, как грудь моя сжалась от тоски.

Вечером я спросила у Вардитер: чувствует ли она присутствие Бога?

– Конечно.

– А я – нет. Мне почему-то кажется, что нет никакого Бога.

– Не богохульствуй! – разозлилась Вардитер. – Лучше молись, Лусо. Молись, чтобы он наставил тебя на путь истинный.

– Я молюсь, чтобы он избавил меня от боли, а уж путь я сама найду, – ответила я и пошла спать.

1 января

Мы отметили Новый год с бабушкой. Никто не пришел, даже Гоар не позвонила. Видимо, папаша запретил ей звонить. Традиционные пасус-долма, соленья из бочки, засахаренная хурма и бутылка шампанского.

– Расскажи мне о матери, – попросила я.

– Что тут рассказывать, она умерла вскоре после вашего рождения. Разбилась на машине вместе с вашим отцом и умерла.

– Ты врешь. Я знаю, что ты врешь. Если бы все было так, как ты говоришь, Артур бы не называл мою мать проституткой.

– Не вру, клянусь тебе. Он просто вспылил и все.

– Поклянись ее могилой.

Она опустила глаза и стала нервно теребить передник.

– Поклянись.

– Не могу… – Бабушка расплакалась и сжала руками голову. – Будь что будет, да простит меня Господь. Не могу я больше врать тебе.

Лучше бы она этого не рассказывала. Я ждала красивую сказку о прекрасной любви, а получила безжалостную правду. Моя мать – самоубийца, я – безотцовщина.

– Кто мой отец?

– Я не знаю.

– Точно?

– Клянусь.

Стало ли мне легче? Нет. Я усмехнулась и поняла, что повторяю ее судьбу. Отдалась первому встречному, как последняя проститутка. Упаси Господь, еще окажется, что я беременна от него.

Мы просидели полночи. Перебирали фотографии матери, рассматривали ее платья и обувь. Ночью я долго не могла уснуть и лишь под утро заснула крепким сном и проспала до обеда.

Арев перевернула страницу и вздохнула:

– Это ее последняя запись.

Сергей ничего не ответил.

– У тебя есть ребенок?

– Нет. У Дианы был выкидыш. Ты считаешь меня подлецом?

– Не знаю. В вашем мире столько условностей, столько нелепых и непонятных мне обычаев, что мне, человеку, убежавшему от всего этого, сложно судить тех, кто остался здесь. Нет, Сергей, я не осуждаю тебя, но мне почему-то не по себе. Я, пожалуй, пойду.

– Анна, подожди. Ты, кажется, что-то хотела сказать.

– Неважно.

– Тогда я скажу. Присядь.

Анна сложила руки на коленях и опустила глаза, догадываясь, что он ей скажет. Она ждала этого разговора и одновременно боялась.

– Анна, я… – Голос Сергея дрогнул, и она представила, что он дрожал точно так же в момент расставания с ее сестрой. – Я очень виноват перед Лусине. Ведь я, не разорвав любовные отношения с одной женщиной, завязал их с другой. Я живу с этим чувством вины всю свою жизнь. Мне сложно говорить, и я знаю, что сейчас не время, но у меня такое ощущение, что между мной и тобой нечто большее, нежели простая симпатия.

– Тебе кажется, что ты влюблен в меня. Но на самом деле ты видишь во мне мою сестру, не более.

– Нет, это не так. Вы очень похожи, но вы разные. Я вижу тебя, Анна-Аревик. И… ты мне очень дорога. Я боюсь произнести слово, которое может объяснить мои чувства, но ты очень, очень дорога мне, Анна.

– Не надо об этом. Не сейчас, потом. Ты тоже дорог мне. И мне больно расставаться с тобой. Я думаю о тебе постоянно с тех пор, как увидела впервые. Каждую ночь я засыпаю и разговариваю с тобой, а утром с мыслями: «Нет, Анна, нет. Он любил твою сестру, он видит в ней тебя. Он чувствует свою вину перед ней и потому помогает тебе. Смотрит на тебя так нежно, как смотрел на нее». Понимаешь, призрак Лусо довлеет надо мной. Ее слова «Опасайся Сергея» все еще звучат в моих ушах.

– Но ведь так будет не всегда.

– Возможно, но мне нужно время, чтобы во всем разобраться. Дай мне это время.

– Хорошо, но пообещай, что ты сообщишь мне о своем решении, каким бы оно ни было. Я буду ждать его, Анна, буду ждать.

– Сообщу. А теперь мне пора идти, пока я не разревелась. Я хочу попрощаться с сестрой.

– Я пойду с тобой.

– Нет, я пойду одна. Я хочу поговорить с ней наедине. Не бойся, человек, который пытался убить Пароняна, наверняка уже сбежал.

– Хорошо, но я провожу тебя до кладбища. Как освободишься – приезжай в мастерскую.

– Договорились.

На кладбище почти не было посетителей. Анна прошла по гравиевой дорожке и свернула налево на третьем повороте.

У могилы Лусине сидел какой-то мужчина. Приблизившись, Анна узнала Артура. Он сидел на корточках, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону и плакал.

Анна подкралась поближе и замерла. Никогда в жизни она не видела его плачущим. Злым, надменным, вечно чем-то недовольным, но не плачущим. Он даже не плакал, а выл, как волк, сжимая голову так, словно хотел раздавить ее. Подле его ног, в маленьком костре из тонких веточек, догорала фотография. Анна осторожно подошла сзади и заглянула через плечо. Языки пламени почти слизали изображенную на ней группу людей, оставив лишь того, кто стоял с краю, обнимая за плечо ее мать.

– Это ведь ты… – прошептала она и отшатнулась.

Он поднял голову и посмотрел на Анну.

– Это ведь ты – мой отец. Господи! Это ты.

– Я, – ответил он. – Присядь рядом.

Анна медленно опустилась на корточки.

– Возможно, я твой отец, Арев. Твой и Лусине.

Анна вдруг почувствовала резкий приступ отвращения к этому человеку. «Нет, не может быть! Это ошибка! Кошмарный сон! Сейчас я проснусь, сейчас…» – она зажмурилась и резко открыла глаза.

Заметив ее замешательство, Артур достал из кармана сигарету.

– Пришло время рассказать тебе всю правду.

– Пришло, – машинально ответила Анна, все еще не веря в происходящее.

– Хорошо, слушай. Тридцать три года я ношу в своей душе этот камень. Пора его сбросить. Пора. Я приехал в Ереван в семьдесят пятом году. Продал десять баранов. Многие юноши из нашей деревни продавали баранов и приезжали в город учиться. Кто-то учился на механизатора, кто-то на ювелира, а я хотел стать инженером. Учился я неплохо, но что значило образование в деревенской школе? Я понимал, что у меня нет шансов поступить, но верил в успех, потому что в моем кармане лежала пачка денег, которых должно было хватить на поступление. Я пришел в институт, но мне объяснили, что я слишком поздно обратился. Прием уже закончен и мне придется ждать до следующего года. Я не хотел возвращаться домой, а потому пригнал из деревни «Москвич» отца, поселился у дальних родственников и стал подрабатывать таксистом в ожидании следующего года. Однажды я ехал по центру и увидел стоявшую на остановке девушку. Она была в голубом платье, которое развевалось на ветру, открывая ее коленки. Я засмотрелся на нее. Городские девушки сильно отличались от тех, которых я привык видеть в деревне. Городские носили короткие платья и юбки, высокие каблуки и казались мне совершенно неземными созданиями. Меня завораживали их руки – ухоженные, с красивым маникюром, стройные ноги, которые они не боялись обнажать, аккуратные прически и очки на пол-лица. Все у них было настолько привлекательно и необычно, что я – простой деревенский парень чувствовал, как кружится моя голова каждый раз, когда я вижу симпатичную девушку. Я притормозил около нее, высунулся в окошко и поинтересовался: не надо ли подвезти? Она посмотрела на меня из-под похожих на глаза стрекозы черных очков и пожала плечами: «Нет, спасибо, я не сажусь в машины к незнакомым мужчинам». Я уехал, но на следующий день специально оказался на том же месте и снова увидел ее. Она болтала с каким-то парнем. Я припарковался возле остановки, а когда подъехал автобус и она вскочила в него, поехал следом, внимательно следя за пассажирами, которые выходили на каждой остановке. Она вышла на последней, приблизилась к машине и открыла дверцу: «Слушай, я не знаю, что тебе надо, но если ты и дальше будешь преследовать меня, я пожалуюсь своему старшему брату». Я не успел даже слова сказать, как она хлопнула дверцей и убежала. Но я стал следить за ней. Тихо и незаметно, как шпион. Через месяц я понял, что должен с ней поговорить. Попросил у друга рубашку и брюки, отмыл руки, постригся и поехал к университету. Она стояла на остановке с подругами. Я вышел из машины и облокотился о дверцу. Она заметила меня, попрощалась с подругами и неожиданно подошла.

– Опять ты? Что тебе надо?

– Ничего, – ответил я, краснея от стыда. – Просто ты мне понравилась. Хочешь, прогуляемся в парке?

– Ты ведь не отстанешь, да? Ты уже целый месяц следишь за мной. Прогуляемся до конца аллеи, так уж и быть.

– Откуда ты знаешь, что я слежу за тобой? – удивился я.

– У тебя проблемы с маскировкой. Ну, рассказывай, герой.

– Я даже не знаю, что мне рассказывать…

– Для начала хотя бы скажи, как тебя зовут.

– Артур.

– А меня Карине.

Я уж не помню, о чем мы говорили, да и разговор был недолгим. Расставаясь, я почувствовал необъяснимую грусть. Что-то подсказывало мне, что это была наша первая и последняя встреча. Не могла же такая красивая девушка полюбить простого деревенского парня? Два дня я не появлялся на том месте, а потом поехал снова. Припарковался поодаль и стал наблюдать за остановкой. Вскоре появилась она. Пропустила один автобус, другой, третий. Она стояла и всматривалась куда-то вдаль, и я понял, что она кого-то ждет, возможно, даже меня. Набравшись храбрости, я подъехал к остановке.

– Привет, тебя подвезти?

– Да уж подвези. Что-то моего друга не видать.

– У тебя есть друг? – спросил я, заводя мотор.

– У меня много друзей и подруг.

– А можно, я тоже буду твоим другом?

– Ах-ха, ну, не знаю, будет ли тебе интересно в нашей компании. Впрочем, я думаю, тебе будет полезно пообщаться с некоторыми моими друзьями. Ты ведь собираешься в следующем году поступать в нархоз?

– Да, как ты догадалась? Слушай, я хотел узнать: нет ли у тебя знакомого преподавателя, который согласится позаниматься со мной?

– Есть. Мой школьный учитель. Он очень хороший преподаватель. Я поговорю с ним. Завтра же поговорю.

– Тогда, может быть, мы встретимся послезавтра?

– Нет, извини. На праздники мы с друзьями уезжаем на Севан. Вернемся – тогда и поговорим.

Два дня я ходил сам не свой, а потом понял, что не могу находиться в городе, в котором нет ее. Я залил полный бак бензина и поехал на Севан. Без труда нашел их санаторий и стал снова следить за ней. Уже тогда я обратил внимание на парня, который вился вокруг нее. Ты наверняка догадываешься, о ком я говорю.

– Это был Артур Паронян?

– Да, он самый. Я видел, как они любезничали на веранде санатория. Слышал ее смех, который звучал как тысяча колокольчиков, и чувствовал, что сердце мое переполняется ревностью. Я не мог упустить ее, просто не мог. Я следил за ней до вечера, и, когда она вышла из санатория одна, кутаясь в тонкую шаль, и направилась к озеру, тихонько пошел следом. Услышав шорох гравия за спиной, она обернулась и удивленно посмотрела на меня:

– Артур? Что ты здесь делаешь?

– Я приехал к тебе.

– Ах-ха. Какой же ты назойливый. Глупый, назойливый мальчик.

Мы сели под деревом и стали, смотреть на солнце, которое медленно опускалось за горизонт. Когда я сказал, что солнце похоже на яйцо, которое опускается на сковородку, она рассмеялась. Мне не понравился этот смех, очень не понравился. Было в нем что-то презрительное. Что-то недоброе. Я вдруг почувствовал, что окончательно потерял над собой контроль и бросился на нее, целуя в губы, шею, грудь. Я не буду описывать то, что случилось потом, но одну вещь ты должна знать. Я не был первым мужчиной у твоей матери. На следующее утро я пришел к ней в номер. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, и плакала. Я сел рядом и сказал, что мне неважно, с кем она была до меня, что я люблю ее и готов жениться на ней хоть завтра. Она усмехнулась и ответила: «Артур, ты взял меня, воспользовавшись моей слабостью. Думаешь, я выйду замуж за такого человека?» Она оттолкнула меня, подошла к окну и закурила. Я попытался обнять ее за плечи, но она снова оттолкнула меня, теперь уже с брезгливой гримасой на лице.

Я разозлился и сказал, что она поступает крайне опрометчиво.

– Думаешь, много на свете мужчин, готовых взять в жены девушку, которой уже кто-то воспользовался?

Знаешь, Арев, что она сделала? Она откинула голову и захохотала так, что у меня мурашки по коже побежали. Она хохотала минут пять, пока я растерянно стоял перед ней, пытаясь понять, сошла ли она с ума от горя или просто издевается надо мной? Когда она успокоилась и вытерла выступившие слезы, я встретил такой презрительный взгляд, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Артур, ты все-таки недалекий деревенский парень. Хочешь насильно осчастливить меня, но при этом говоришь так, будто делаешь мне большое одолжение. Уходи, Артур, и больше не появляйся в моей жизни.

Я ушел. В тот же день уехал. Я злился на нее и до сих пор злюсь. Я перестал вспоминать о ней, убеждая себя, что человек, который втоптал меня в грязь, недостоин внимания. Я возненавидел ее, а вместе с ней этот город с его институтами и девушками легкого поведения. Ненависть сжигала меня изнутри почти месяц. Я решил вернуться в деревню и жить так, как жили мои предки, но незадолго до отъезда познакомился с Гоар. Клянусь тебе, Арев, в ту минуту я и не догадывался, кого я увижу в доме моей будущей невесты в тот день, когда мои родители приедут из деревни с дарами, чтобы просить руки и сердца Гоар Арутюнян. По сравнению с Карине Гоар казалась серой невзрачной мышкой, но я смотрел на нее и понимал, что это та самая женщина, которая будет преданной женой и хорошей матерью нашим детям. Она была настолько скромна и целомудренна, что не позволяла даже взять себя под локоть, не то что поцеловать. Я уж молчу о том, что в отличие от твоей матери Карине Гоар не курила и не пила спиртного. А когда я сделал ей предложение, она смущенно опустила глаза и робко прошептала: «Как мама с братом скажут, так и будет». Я готов был расцеловать ее за такие слова. За скромность, за то, что она уважала традиции наших предков. За ее бесхитростность и простоту, которая казалась мне до боли родной. Но когда я переступил порог их дома и увидел там Карине, то чуть не потерял дар речи.

– И после этого ты все-таки женился на Гоар? – спросила Анна.

– А что мне оставалось делать? Не мог же я опозорить ее? Все соседи знали, что я пришел просить руки младшей дочери Вардитер. Знаешь, какие тогда были времена?

– Что было дальше?

– Во время нашей свадьбы, которая состоялась спустя месяц, твоя мать молча прошла мимо, села напротив и весь вечер сверлила меня взглядом. Представь мое состояние, Арев. Ты на собственной свадьбе, рядом с тобой девушка, которая через несколько часов станет твоей женой, все вокруг поздравляют тебя и веселятся, а ты дрожишь от страха каждый раз, когда Карине поднимается, чтобы сказать тост, потому что не знаешь, что она скажет. Но все обошлось. Карине пожелала нам долгих лет жизни и здоровых детей. Зимой она уехала отдыхать в санаторий, а когда вернулась, все обратили внимание на ее округлившийся живот. И снова я дрожал от страха, потому что чувствовал, что это мой ребенок. Гоар плакала, Вардитер причитала, что Карине опозорила нашу семью, и даже Карен, который никогда не повышал голос, однажды схватил ее за плечи и пригрозил, что если она не назовет имя негодяя, то он сам найдет его и прирежет, как паршивого барана. Карине подняла глаза и спокойно ответила: «Это мой ребенок и больше ничей».

– А ты? Ты не пытался с ней объясниться?

– Она не хотела со мной разговаривать. Вскоре забеременела Гоар. Боясь, что твоя мать наболтает сестре лишнего, я запретил Гоар разговаривать с ней. И лишь однажды, за пару месяцев до вашего с сестрой рождения, мы столкнулись на базаре. Карине стояла возле цветочника и выбирала белые нарциссы. Я подошел к ней и поздоровался. Она буркнула что-то и продолжила свое занятие, будто мы не были знакомы. Я молча наблюдал за ней, не зная, что сказать. Мне хотелось упасть перед ней на колени и молить о прощении. Молить, пока она не простит, но злость, которая все еще бурлила в моей душе, оказалась сильнее. Я повернулся и пошел прочь. «Артур, – окликнула меня она и улыбнулась. – Не бойся, Артур. Я никому не скажу. Никогда. Ничего». Больше мы с ней не виделись. Когда она сделала… – Голос Артура дрогнул, и он достал из пачки очередную сигарету. – Когда она убила себя, я почувствовал невероятное облегчение. Единственное, чего я хотел в ту минуту, чтобы мне отдали моих дочерей, которых я бы воспитал как хороших армянских девушек. Но даже после своей смерти она не дала мне ни единого шанса. Она отказала мне даже в моем священном праве называться вашим отцом. Думаешь, она просто так решила отдать нам с Гоар одну дочь, а Лилит и Карену – вторую? Почему она не отдала вас обеих старшему брату? Она ведь знала, что его жена бесплодна, а моя – ждет ребенка и, возможно, родит мне троих или четверых, как я и хотел. Она знала, что ее брат гораздо богаче меня, а в силу своего характера – такого же упертого, будет еще богаче. Знала, что я никогда не выбьюсь в люди, потому что слишком слаб и ленив. Она разделила вас для того, чтобы оттуда… – он поднял к небу указательный палец, – следить за тем, как два совершенно разных человека воспитывают ее дочерей. Уверен, она и сейчас наблюдает за нами и усмехается: «Вот, видишь, Артур, я же говорила, что ты никчемный человек. Моя дочь Лусине умерла, так ничего и не добившись в этой жизни, а Арев живет и здравствует». Ты понимаешь, о чем я говорю? Она устроила соревнование, в котором, как всегда, победил твой отец Карен. Но видит бог, совесть моя чиста. Я воспитывал Лусине правильно, в духе наших традиций. Я сделал все, чтобы она выросла порядочной девушкой, но ее кровь, кровь твоей матери, оказалась сильнее. Когда Лусо было всего три года, я пожурил ее за что-то и впервые поймал на себе взгляд, полный пренебрежения, злой. Взгляд человека, который скорее ляжет в могилу, чем покорится. Все эти годы я пытался найти в ней хоть малую толику того, что было во мне, но безуспешно. Яблоко от яблони, как говорится, недалеко падает. Лусине росла дерзкой и непокорной и превратилась в такую же девушку, для которой не существует авторитетов и правил. Она первая оттолкнула меня, видит Бог, первая. Теперь ты знаешь все.

– Это ты пытался убить Артура Пароняна?

– Да.

– Почему?

– Он позвонил мне несколько дней назад и назначил встречу. Я соврал Гоар, что мне надо в город за новыми покрышками, и приехал к нему. Он встретил меня холодно. Был немногословен. Сказал, что нам надо встретиться втроем – ты, я и он и решить, как нам быть дальше. Я просил, чтобы он молчал, как все эти годы, но Паронян был непреклонен. Тогда я пригрозил, что убью его, если он расскажет тебе хоть что-то. Вчера я слышал, как ты говорила, с ним по телефону, и понял, что он решил открыть тебе правду. Я сделал вид, что вышел во двор покурить, сел в машину и поехал к нему. Видит Бог, Арев, я до последней минуты не хотел убивать его. Я зашел в кабинет и по-хорошему попросил его молчать. В ответ он показал мне фотографию и сказал, что передаст ее тебе, чтобы ты знала, какую гадину пригрела на груди ее семья. Он добавил, что хочет испортить мне жизнь, как я когда-то испортил ему. Я убеждал его забыть прошлое, уверял, что правда не принесет ничего хорошего, что, выдав меня, он выдаст и себя одновременно, но ему было все равно. Он словно сошел с ума. Тогда я попытался вырвать из его рук фотографию, но он сунул ее в карман пиджака. Я выбежал из кабинета, подошел к машине, прихватил разводной ключ и вернулся обратно. Паронян в это время прятал фото в ящик стола. Я ударил его по голове, вырвал фотографию и убежал. Я видел, как вы с Сергеем вошли в здание, сел в машину и уехал. Дальше ты сама все знаешь.

Он закашлялся и бросил бычок в догоревший костерок. От тайны, бережно хранимой тридцать два года, осталась лишь горстка пепла.

– Кто-нибудь еще знает об этом? – спросила Анна.

– Нет. Только ты, я и Паронян. Но мы должны молчать и дальше. Подумай о Гоар – она не вынесет такого удара, да и Вардитер тоже. Я уже не говорю о твоем приемном отце.

– Ты боишься за свою шкуру?

– Нет, я боюсь за свою семью. Она не должна пострадать из-за моих ошибок.

Анна поднялась с колен и, шатаясь, пошла прочь. «Господи, пусть это будет сном, прошу тебя, Господи, – думала она. – Пусть это будет самым кошмарным сном в моей жизни!»

Артур догнал ее и опустил руку на плечо.

– Арев, я во многом виноват, но теперь, когда ты все знаешь, скажи мне: думаешь, что твой отец я?

– Пошел прочь! – Она стряхнула его руку и ускорила шаг.

Он обогнал ее и встал, перекрывая дорогу.

– Арев, и все же? Как думаешь, кто твой отец? Я или этот вертихвост Паронян, который лишил ее невинности?

– Уйди, прошу тебя, уйди прочь. Мне нечего тебе сказать. Я не знаю, но кто бы ни был моим отцом, я уже не хочу об этом думать. Вы оба погубили мою мать. Жалкие, никчемные трусы! Подонки!

– Я понимаю, все понимаю, но что ты теперь собираешься делать?

Анна остановилась и посмотрела на него в упор. Вместо сурового, властного деспота, которого она боялась и недолюбливала, перед ней стоял обрюзгший пожилой мужчина с затравленным взглядом. Она усмехнулась и устало махнула рукой:

– Уходи…

– Ты…

– Уйди, Артур. Я никому ничего не скажу.

Он отшатнулся и замер, словно увидел призрака. Перед ним стояла Карине – в голубом платье, с кудрями, развевающимися на ветру и взглядом, полным безграничного презрения.

– Арев… – простонал Артур.

– Меня зовут Анна, – услышал он.

Она завернула за угол и скрылась за раскидистым тутовым деревом.

Анна подъехала в больницу на такси. Паронян полулежал на кровати, листая толстый журнал. Увидев Анну, он приветливо улыбнулся:

– Решила навестить меня перед отъездом? Это хорошо. Нам надо поговорить, Арев.

– Да, конечно. Я кое-что узнала от мужа моей тети Гоар.

Он отложил журнал и посмотрел в окно.

– Я любил твою мать. Очень любил. Она была моей первой женщиной, а я ее первым мужчиной. Я ревновал ее к Артуру, ревновал до скрежета зубов. Я не мог понять, что она нашла в нем? У нас ведь была своя компания. Отличная компания, состоящая из образованных, интеллигентных людей. Зачем ей понадобился этот сельский придурок? Я спрашивал ее, а она отшучивалась, говоря, что сама не шибко благородных кровей, и если бы ее брат Карен не занялся ювелирным делом, то вряд ли она сейчас училась в институте вместе с нами. Незадолго до поездки на Севан я познакомил ее со своими родителями, и они одобрили мой выбор. Вспоминая то время, я думаю, что это были единственно счастливые годы моей жизни. Мы были молоды, влюблены, беспечны. Я носил ее на руках и ждал того момента, когда смогу назвать своей женой. Я знал, что никто не отнимет Карине у меня, никто на свете, потому что я – мужчина, которому она отдала самое дорогое – свою честь.

– Вы помешаны на этой чертовой чести, – вздохнула Анна.

– Арев, о чем ты говоришь? До сих пор приличные армянские девушки хранят девственность до свадьбы, а тогда, в семьдесят шестом году, тем более. Если бы я был подлецом и развратником, то бросил бы ее, как это делали некоторые мои однокурсники со своими подругами, но я любил Карине и обещал жениться.

– Тем не менее вы не выполнили своего обещания.

– Не выполнил. Мы поругались на Севане. Из-за Артура. Мне показалось, что я видел его машину неподалеку от санатория. Вечером за ужином я озвучил ей свои предположения, а в ответ она пожала плечами: «Тебе показалось, но даже если это так, чего ты опасаешься? Я твоя девушка, но это не значит, что я не имею право выбирать себе друзей». Я сильно разозлился. В тот вечер за ужином мы пили вино. Я опьянел и был излишне резок. Впрочем, она тоже была несдержанна. Она вскочила из-за стола и убежала. Выждав полчаса, я пошел искать ее. И нашел, но не одну. Я застал их в тот момент, когда Артур положил руку ей на плечо и поцеловал. Не в силах вынести это, я убежал прочь. Всю ночь бродил по берегу, превозмогая желание убить его, ее или на худой конец себя, а наутро пошел к ней в номер. По дороге я встретил его. Он выскочил из ее номера и бросился вниз по лестнице. Мне показалось, что он плакал. Я вошел к ней. Она сидела на кровати, тоже плакала и вырывала листы из тетради. Я узнал эту тетрадь. Это был дневник, который она начала вести, когда мы познакомились. Карине шутила, что это будет история нашей любви, которую мы будем читать нашим детям, а потом внукам.

– Ты больше не моя невеста! – крикнул я и убежал.

Мы вернулись в Ереван. Не виделись, будто и не знали друг друга. Пару раз я пытался поговорить с ней, но она была непреклонна. Когда я узнал, что Карине беременна, я вызвал ее на откровенный разговор. К тому времени ярость моя утихла, в глубине души я был готов простить ее, если бы она сказала, что носит под сердцем моего ребенка. Моего, а не этого негодяя. Но она ответила, что не знает, кто из нас является отцом. И тогда я стал искать этого подонка, чтобы убить его, но он словно сквозь землю провалился.

Я молился, чтобы ребенок был похож на меня, чтобы после его рождения я мог убедиться, что это мой и только мой ребенок. Я приехал в роддом встречать ее, но увидел, как из открытых дверей вышли ее мать, брат, сестра и… этот негодяй. Он нес на руках одного младенца, второго нес твой приемный отец. Я побоялся подойти, уехал, но спустя два дня подкараулил этого мерзавца возле дома, когда он гулял с коляской, подошел и скинул тюлевое покрывало. В коляске лежал младенец, который был вылитой копией своей матери. Я отшатнулся и убежал. Все годы учебы я наблюдал за твоей сестрой, пытаясь найти хоть какое-то сходство с собой, но, увы, так и не нашел. Сейчас, когда я смотрю на тебя, мне кажется, что мы чем-то похожи. Но может быть, это потому, что я хочу верить, что ты моя дочь?

– Почему вы решили признаться во всем спустя столько лет?

– Я подумал, что ты должна знать правду. Я долго размышлял, Арев, а потом вспомнил, как ты сказала мне, что найдешь своего отца в память о сестре, и подумал, что должен признаться в память о моей любимой Карине.

– Вы будете заявлять на Артура?

– Нет, не буду. Все эти годы я не испытывал к этому человеку ничего, кроме омерзения. Но когда он чуть не убил меня, чтобы сохранить эту тайну, стоял передо мной с обезумевшими от ярости глазами, мне вдруг стало жаль его. Все эти годы я жил один, перебирая свои воспоминания, как колоду карт, мучаясь, проклиная себя и его. И я вдруг понял, что он испытывает то же самое. Каждый божий день он просыпается, смотрит на Лусине и пытается понять, его ли это дочь? Я понял, что в этой войне мы проиграли оба. Мы оба виноваты в смерти твоей матери.

– Хорошо, что вы оба признали это, – вздохнула Анна и посмотрела на часы.

– Ты собираешься уходить?

– Да.

– Подожди, нам надо обсудить еще кое-что. Теперь, когда ты все знаешь, мы должны наконец-то решить эту проблему. Мы можем провести экспертизу, выяснить, чья ты дочь, и расставить все точки над «i».

– Зачем? Что вы будете делать, если я окажусь вашей дочерью?

– Я… я… – замялся Артур. – Я конечно же признаю тебя. Мы могли бы встречаться, проводить вместе время.

– Мне это не нужно… Вы правы, в этой войне вы проиграли оба. И я больше не хочу знать, кто был моим биологическим отцом.

– Но, Арев, это несправедливо. У меня нет никого, абсолютно никого! Кому я оставлю свою квартиру, кто будет приходить на мою могилу? Я живу воспоминаниями о твоей матери, только ими.

– Живите ими и дальше. – Анна встала со стула и направилась к выходу.

– Арев, ты не можешь лишить меня последней надежды на счастье.

Анна повернулась и медленно подошла к кровати.

– Через несколько часов я улечу домой. Я представлю себе вас, Артура, наши разговоры, встречи, сожженную на кладбище фотографию. Я сложу все это в ящик, заколочу его гвоздями и заброшу в дальний угол памяти. Я уже делала так шестнадцать лет назад. Вы будете жить в этом ящике, время от времени пытаясь вырваться наружу, но я снова и снова буду загонять вас в самый дальний угол, пока вы не потеряетесь в недрах моей памяти. Когда-нибудь, спустя много лет, я наткнусь на него, открою и не увижу в нем ничего, что может задеть меня. И может быть, тогда я вспомню вас, Артура и решу, хочу ли я знать правду. И пока не приму решение, вы будете молчать. Оба. Даже если вам придется, хранить тайну до скончания своих дней. Я уверена, что Артур будет нем как рыба, но если вы вдруг решите поделиться секретом с кем-нибудь еще и причинить боль моим близким, клянусь, мой удар будет безжалостным. Прощайте, господин Паронян. И еще… Мой спутник Сергей наверняка придет к вам. Ему вы тоже не должны ничего рассказывать. Договорились?

– Да.

– Я действительно могу надеяться на то, что вы хотя бы раз в жизни выполните свое обещание?

– Можешь.

Анна вышла из больницы, поймала такси и поехала к Сергею. По дороге она позвонила Артуру. Тот сказал:

– Я еду домой в деревню. Я тут подумал, Арев, что не могу дальше жить во лжи. Я накоплю денег, приеду и Москву и расскажу Карену всю правду. Пусть решает, что со мной делать.

– Нет. Ты будешь молчать, как молчал до сих пор. Послушай меня. Я не хочу разбираться в этом. Уже не хочу. Я знаю одно – у меня есть отец. Его зовут Карен, а мою мать – Лилит. Я не хочу причинять боль людям, которые меня воспитали, думаю, то ты тоже не хочешь свести в могилу свою жену и мою бабку.

– Я понял тебя. Ты виделась с Артуром Пароняном?

– Да, он тоже будет молчать. Все мы закроем рот на замок.

– Хорошо, ты приедешь еще?

– Не знаю, возможно. Прощай.

Ей хотелось поскорее уехать из этого города, вычеркнуть из своей жизни события последних дней, забыть обо всем, что произошло с того момента, как она спустилась по трапу самолета.

Сергей сидел, склонившись над холстом и увлеченно рисовал. Анна подошла сзади и заглянула через его плечо. Это был карандашный набросок, изображавший женщину, сидевшую вполоборота на выжженной солнцем, потрескавшейся земле и смотревшую за линию горизонта на фоне гор. В женщине Анна без труда узнала свою сестру.

– Как красиво, – прошептала она. – Это Лусо?

Он повернулся и протянул ей набросок:

– Нет, ты.

Анна взяла его и лишь теперь разглядела тоненький шрам на левой щеке.

– Это тебе на память.

– Спасибо.

– Ты попрощалась с сестрой?

– Да, теперь она может спать спокойно. Поедем, мне уже пора собираться.

Дома Анну ждал еще один сюрприз. Вардитер, сидя на диване, раскачивалась из стороны в сторону и плакала.

– Что случилось?

– Артур разбился на машине. Гоар звонила только что. Господи, сколько еще несчастий должно свалиться на нашу голову?

– Он жив?

– Жив, но сильно покалечился. Обе ноги сломал и руку.

– Главное, что не голову, – вздохнула Анна и стала собирать вещи.

Увидев, как она, не глядя, запихивает их в чемодан, Вардитер насторожилась:

– Ты чем-то расстроена?

– Да, очень. Я опаздываю на самолет.

Она старалась не смотреть на бабушку, боясь, что, встретившись с ней глазами, не сможет удержаться и расскажет ей все. Старая женщина, в свою очередь, словно чувствуя беспокойство Анны, ходила за внучкой по пятам, то пытаясь что-то выяснить, то причитая: «Аман-аман, что теперь Гоар будет делать с мужем-калекой».

– Не пропадет твоя Гоар, у нее есть Гор, да и тебе лучше переехать к ним.

– Да. Теперь мне точно будет с ней лучше.

Анна поцеловала бабушку в лоб и крепко обняла ее.

– Арев, не забывай нас. Хоть на похороны мои приезжай.

– Хорошо, – улыбнулась Анна, – но это будет очень-очень не скоро. Ты ведь помнишь, что должна дожить до моей свадьбы?

Во дворе ее ждал Сергей. Ей показалось, что сегодня он был особенно красив. В светло-голубых джинсах, белоснежной футболке, с гладко зачесанными назад волосами.

– Все хорошо? – спросил он.

– Да, поехали.

Возле терминала с надписью «Б» толпились люди. Анна сдала багаж и села на скамейку. До окончания регистрации оставалось пять минут.

– Ты так ничего не узнала… – вздохнул Сергей. – Но не переживай, я поговорю с Пароняном. Может быть, даже завтра.

– Ты знаешь, я думаю, что не стоит с ним разговаривать. В конце концов, какая разница, кто был моим биологическим отцом? Мой настоящий отец и моя мать ждут меня в Москве, и это главное.

– Ты права. Скажи мне, ты вернешься? Ты вернешься ко мне?

– Да, но не могу обещать тебе, что это случится скоро.

– Это неважно. Я умею ждать.

– Тогда до встречи.

– До встречи, Анна-Аревик!

Самолет легко оторвался от земли и стал набирать высоту. Анна смотрела в иллюминатор, наблюдая за тем, как дома, улицы, проспекты и парки превращаются в точки и зеленые многоугольники. И чем меньше они становились, тем сильнее она ощущала силу притяжения города, вновь ставшего до боли родным и любимым. Города, который она покидала без страха и ненависти, но с радостной грустью, свойственной людям, которые знают, что рано или поздно непременно вернутся обратно. Сидевшая рядом старушка положила руку ей на плечо и участливо посмотрела в глаза:

– Я видела, как вы смотрели друг на друга. Так смотрят только люди, которые нашли свою настоящую любовь. Не грусти, ахчик-джан, скоро вы обязательно встретитесь.

– Я знаю, – ответила Анна. – Мы обязательно встретимся. Скоро.

Примечания

1

Арев – Солнце (арм.).

2

Лепешки с мясной начинкой.

3

Лусине – Луна (арм.).

4

Легкий ветерок.

5

Жертва моего сердца.

6

Мир, мир.

7

Вода, холодная вода! (арм.)

8

Учитель, мастер (арм.).

9

Отче наш, сущий на Небесах…

10

Красные яблоки (арм.).

11

Обсидиан.

12

Девушка со звездой (арм.).

13

Ковер.

14

Вареная баранина.

15

Ладан.

16

Углубления на поверхности зуба.

17

Похороню твой рост (арм. бранное).

18

Игрушка, представляющая собой крышку, набитую пластилином.

19

Армяне, живущие за границей.

20

Детка (арм.).

21

Грубое обращение к мальчику, мужчине.

22

Глиняный кувшин для вина.

23

Соленье в бочке.

24

Портулак. Многолетнее растение. Выращивают как однолетнее. Едят в отваренном виде с чесноком и приправами.

25

Печь для выпекания национальных видов хлеба или пирожков.

26

Высеченный в туфе каменный крест.

Content

Эмилия Прыткина
Темная сторона Солнца

Глава 1 АРЕВ

Глава 2 ЛУСИНЕ

Глава 3 СЕМЬЯ

Глава 4 ПОХОРОНЫ

Глава 5 ПЕРВАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

Глава 6 ВСТРЕЧА С ИНСТИТУТСКИМ ПРИЯТЕЛЕМ МАТЕРИ

Глава 7 ВТОРАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

Глава 8 ВСТРЕЧА СО ШКОЛЬНЫМ УЧИТЕЛЕМ

Глава 9 ТРЕТЬЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

Глава 10 ДАЧНЫЙ СОСЕД

Глава 11 ЧЕТВЕРТАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

Глава 12 УБИЙСТВО

Глава 13 ПЯТАЯ ЗАПИСЬ ИЗ ДНЕВНИКА ЛУСИНЕ

Глава 14 НАСТОЯЩИЙ ОТЕЦ

Примечания