Грэй Клаудия

Свободна

Клаудия Грэй

«Свободна»

Новый Орлеан

Лето 1841 года

Дом на Королевской улице выглядел не менее ухоженным, чем любой другой в Новом Орлеане. Чугунный орнамент украшал ворота в небольшой сад, где обильно цвели алые и лиловые гортензии. Внутри никогда не случалось шумных вечеринок, а масляные лампы всегда гасли в подобающий час. Медового цвета краска выдавала хороший вкус владельцев, как и скромные, но модные наряды обитательниц.

И все же этот дом не принадлежал к числу респектабельных.

— Тебе не стоит обращать внимания на этих дам.

Быстрыми и уверенными пальцами Альтея заплетала Патрисии волосы, не прерывая разговора. Патрисия была дочерью Альтеи, хотя та не позволяла на людях называть себя мамой. В последнее время Патрисия не утруждалась этим обращением и наедине тоже.

— Просто они нам завидуют, все до единой. Как думаешь, почему они сами не обзаведутся платьями из настоящего парижского атласа? Потому что они бедны. А мы с тобой — мы никогда не будем бедными.

— Нас и не обвиняют в бедности. Они говорят, что мы продаемся и покупаемся.

Альтея сжала плечи Патрисии, сминая тонкий хлопок сорочки.

— Мы свободные цветные женщины, — тихо проговорила она. — Мы никогда не окажемся в рабстве. Никогда.

Патрисия видела на дамбе рабов, не имеющих даже шляп и платков, чтобы укрыться от палящего солнца; их кожа блестела от пота, а надсмотрщики бранились, принуждая их трудиться еще усерднее. Она видела девочек младше ее самой, на четвереньках оттирающих полы веранд, с костяшками пальцев, побелевшими и растрескавшимися от щелока. Она видела шрамы на запястьях и лодыжках, уродливые багровые рубцы, оставшиеся от кандалов. И она знала, что подобные жестокости творятся во всех ухоженных домах Французского квартала, всего Нового Орлеана, по всем южным штатам. Нет, Патрисии и Альтее повезло куда больше, чем прочим цветным.

Но цветная женщина, даже если она не рабыня, не может быть по-настоящему свободной. И Патрисия с матерью не были исключением — хотя они и жили в роскоши, которую им обеспечивал состоятельный белый мужчина, но зависимость от него держала их в неволе так же крепко, как самая прочная цепь.

Волосы Патрисии были уложены в замысловатую прическу, и теперь Альтея обращалась с ней, словно с хрупкой стеклянной безделушкой, чтобы не испортить плоды своих трудов еще до бала.

— Даже и не думай ложиться — сомнешь волосы, — напомнила она, свободно повязав кружевной шарф на голове дочери. — Завтра сможешь отсыпаться хоть весь день до самого вечера, если устанешь.

Патрисия только кивнула: вот уже не первый месяц у нее имелось не менее интересное занятие на то время, которое ее мать посвящала полуденному сну.

Когда Альтея оставила ее одну, она посмотрела на часы на каминной полке. Мистер Бруссард привез их в подарок из своего последнего путешествия в Европу — в подарок ей, а не ее матери. Этот знак внимания разозлил Альтею, и она еще неделю разговаривала с дочерью в резком тоне. Патрисия предполагала, что именно поэтому ее выводят в свет еще этим летом, а не следующим, когда ей исполнится шестнадцать.

«Как будто мне нужна эта уродливая штука!» — подумала девушка, глядя на бронзовых нимф, окружающих циферблат.

Создатель часов не пожалел усилий, чтобы выставить напоказ неприкрытые груди каждой нимфы.

«Как будто мне нужны знаки внимания от мистера Бруссарда!»

Разумеется, и Альтея, и Патрисия знали, что ее желания не имеют значения.

Как только прошло двадцать минут, Патрисия встала, быстро накинула простенькое ситцевое домашнее платье и сунула ноги в тапочки. Ступени скрипели, пока она торопливо спускалась по лестнице, но это ее не беспокоило. Альтея, как и большинство свободных жителей Нового Орлеана, спала крепко. Июньская жара и влажность казались столь изнурительными, что люди, имеющие возможность распоряжаться своим временем, даже и не пытались заниматься днем чем-нибудь помимо сна. Весь город затих, и проскользнуть незамеченной не стоило никакого труда.

На цыпочках Патрисия прокралась от черного хода в тень широких блестящих листьев магнолии. Она все еще моргала, ослепленная солнцем, когда из этой темноты протянулись две руки и схватили ее.

— Амос, — успела прошептала она, прежде чем их губы соприкоснулись.

Они вместе опустились на колени, сжимая друг друга в объятиях. Руки Амоса были сильными, едва ли не требовательными, но после нескольких первых жадных поцелуев он отстранился. Они улыбались друг другу — как обычно, успех побега вскружил им головы.

— Выглядит чудно, — заметил он, одним пальцем приподняв краешек ее кружевного шарфа, чтобы взглянуть на замысловатую прическу под ним. — Жаль, я не смогу увидеть тебя вечером, когда ты оденешься так красиво.

— Мне тоже жаль.

Патрисия прижалась к его широкой груди. Труд в кузнице сделал его мышцы твердыми, как строевой лес. От него пахло золой и лошадьми, грубым, грязным реальным миром, от которого она была укрыта всю свою жизнь.

Но запах не казался ей неприятным. Одежда Амоса пропахла его работой, и это напоминало ей, что, несмотря на нищету, он свободнее, чем она станет когда-либо.

Бывший хозяин Амоса среди достойнейших жителей Нового Орлеана почитался за человека мягкого и глуповатого и служил предметом насмешек благопристойных белых дам, готовых удалиться на другую сторону улицы, только бы не идти рядом с женщиной, подобной Альтее. Этот хозяин позволил Амосу выучиться на кузнеца, а затем сдавал его внаем другим людям за умеренную плату. Многие рабовладельцы поступали так с обученными ремеслам невольниками, но Амосу позволялось оставлять себе часть заработка. А он оказался настолько умелым и работал так много, что всего лишь за несколько лет скопил нужную сумму для выкупа собственной свободы. И хозяин на это согласился! Городские сплетники не могли найти объяснения подобной причуде.

— Насчет этого сегодняшнего приема, — внезапно произнес Амос. — Они ведь не принимают решения сразу. Это случится не так скоро.

Патрисия пряталась от суровой правды, сколько могла. Но теперь пришло время взглянуть ей в лицо.

— Нет, наверное, никто не будет искать моего расположения этой же ночью. Но это случится, Амос, еще до конца сезона. Какая разница, наступит это время сегодня или два месяца спустя?

— Два месяца с тобой много для меня значат. Особенно если это будут последние два месяца, которые нам остались.

Амос устало прислонился спиной к стволу магнолии.

— Если бы Альтея подождала еще только год, я смог бы отложить достаточно денег, чтобы купить нам пару комнат, и тогда мы могли бы стать мужем и женой.

— Не думаю, что она вообще позволила бы мне выйти замуж.

— Позволила тебе? Позволила? — В голосе Амоса слышалась не злость, а скорее недоверие. — Твоя беда в том, что ты никогда не была рабыней. Ты не понимаешь, что значит быть свободной. Иначе ты бы не дожидалась ее «позволения» что-либо сделать.

— Амос…

— Почему Альтея не позволила бы тебе выйти замуж? Почему не захотела бы для тебя чего-то пристойного, вместо…

Он замолчал, не договорив, не желая причинить ей боль.

— Она хочет внуков с кожей, еще более светлой, чем моя, — пояснила Патрисия. — Она хочет быть уверенной, что, если меня остановят патрульные, я всегда смогу назвать имя какого-нибудь состоятельного белого. И чтобы никто и никогда не мог заявить, будто я не свободна.

Вполне вероятно, Альтее также хотелось иметь источник поддержки на случай, если она наскучит мистеру Бруссарду, но Патрисия никогда не говорила об этом. Ей не нравилось даже думать о такой возможности, поскольку если однажды Альтея окажется брошенной, то и с ней это может случиться.

Амос тяжело вздохнул — его гнев исчерпал себя. Всякий раз они приходили к этому — и смирялись, страстно желая и сожалея о том, в чем им было отказано.

— Я порой воображаю это себе. Ты и я. Как это могло бы быть для нас.

— Я тоже.

По правде сказать, Патрисия не представляла, сможет ли стать хорошей супругой Амосу. Сделавшись женой бедняка, она должна будет готовить, и сбивать масло, и стирать одежду на ребристой доске — делать всю грязную работу по дому, которой никогда не училась. И Альтея не училась тоже. Каждый день приходили девушки-рабыни, принадлежащие мистеру Бруссарду, чтобы позаботиться о подобных вещах. Порой их презрительные взгляды ранили сильнее, чем надменность белых дам. Они, с волосами, убранными под платки, и сощуренными глазами, поднимали взгляды от работы, словно спрашивая: «И кого, по-твоему, ты обманываешь?»

Как бы они смеялись, если бы она отринула свое благосостояние, чтобы выйти за Амоса. Оно бы того стоило, будь у них с Амосом хоть один шанс.

Она бережно взяла его лицо в ладони, и они вновь поцеловались. Начавшись нежно, ласки их вскоре набрали силу. Амос опрокинул ее на спину, на мягкий ковер опавших листьев магнолии, и его тяжелое тело накрыло ее. Домотканая рубаха парня была распахнута у ворота, и Патрисия сквозь тоненькое платье ощущала тепло кожи.

Они не были любовниками, поскольку Амос имел старомодные воззрения на добродетель. Патрисия, которая не могла себе позволить подобной старомодности, выгнулась и прижалась к нему всем телом так, что он невольно ощутил ее выпуклые груди и упругий живот.

— Если бы ты только была моей женой, — прошептал он куда-то ей в горло. — Как бы я мог любить тебя.

— Ты мог бы любить меня и сейчас, если бы захотел.

Он оттолкнул ее чуть ли не грубо, и его лицо исказилось. Затем он взглянул на нее с отчаянием в глазах.

— Давай убежим. Сегодня же, после приема.

— Амос!

— Мы можем это сделать. — Он вцепился в рукав ее платья. — Для кузнеца везде найдется работа. Все, что нам нужно, это бежать.

— У нас нет денег.

Сейчас было не время для глупостей.

— Мы не знаем ни души за пределами Нового Орлеана. Если мы сбежим, то больше никогда не сможем обратиться за помощью к своим белым согражданам. Как долго, по-твоему, мы останемся свободными? Месяц? Неделю?

Плечи Амоса поникли. Правда сокрушила его. Она накрыла ладонью его грудь в распахнутом вороте рубахи.

— Я не хочу, чтобы первым меня коснулся какой-нибудь белый.

— Я не хочу опозорить тебя.

— Мы любим друг друга. И это вовсе не так постыдно, как то, что ждет меня впереди.

Они помолчали вместе еще некоторое время. Она внимательно изучала лицо Амоса: в его глазах отражались борьба любви и вожделения с его представлением о пристойности. Патрисия никогда не была озабочена пристойностью и не понимала, что его останавливает. Увидев, как его широкие плечи чуть расслабились, она поняла, что одержала победу.

— Моя комната находится в задней части дома, — прошептала Патрисия. — С маленьким балкончиком — помнишь такой?

Амос кивнул.

— Я оставлю балконные двери незапертыми. Мы вернемся домой не позже полуночи. Приходи — наверное, где-нибудь час спустя. Если ты возьмешь свои бумаги, то тебе ничто не грозит — люди тебя знают. Годится?

Она все еще побаивалась, что он может отказаться из ложной преданности ей. Но нет.

— Я приду к тебе, — пообещал он.

Солнце еще не покинуло зенит, когда Амос ушел. Патрисия вернулась в дом и наскоро обтерлась влажной губкой, чтобы мать не учуяла запах лошадей и золы на ее коже. К тому времени, как Альтея проснулась, Патрисия уже чинно сидела в шелковом халате на кушетке в гостиной, читая «Баллады» Кольриджа.

— Похоже, ты приободрилась, — заметила Альтея. — Вовремя же ты осознала, насколько тебе повезло.

Патрисия, едва не сходя с ума от предвкушения, постаралась сдержать улыбку.

Когда к вечеру воздух посвежел и тени удлинились, они начали готовиться к первому квартеронскому балу сезона. Сегодня юные девицы встретятся с богатыми наследниками, желающими обзавестись черной любовницей, чтобы скоротать время до брака с белой девушкой.

«Время показать себя с лучшей стороны», — с горечью подумала Патрисия.

Она капнула туалетной водой себе на запястья и горло и спрятала в складки платья вербеновые саше, чтобы источать приятный запах, как бы жарко ни стало в полном людей зале. Пудра не позволит ее лицу залосниться и заставит кожу казаться еще бледнее.

Альтея обернула горло дочери кружевной ленточкой и закрепила спереди камею. Потом затянула на Патрисии корсет; он оказался до того тесным, что у девушки едва не закружилась голова, зато мать объявила, что теперь платье будет ей впору.

— Восемнадцать дюймов, — гордо отметила Альтея, помогая Патрисии шагнуть внутрь юбки с кринолином. — Такая же тонкая, как была моя, пока я не родила тебя.

Едва способную дышать Патрисию совершенно это не волновало — по крайней мере, до тех пор, пока она не увидела себя в зеркало.

Платье было из бледно-лилового атласа, с оборками из тонкого кружева у манжет и поверх широкой юбки-колокола. Низко вырезанный лиф позволял видеть соблазнительную грудь. Патрисия не сомневалась, что ни одна девушка в Новом Орлеане не сумеет затмить ее этим вечером, и на миг ее гордость заслонила стыд.

«Жаль, что Амос не сможет увидеть меня такой, — подумала она. — Он был бы потрясен».

Но он не увидит ее этим вечером. Вместо этого она будет выставлять себя напоказ перед мужчинами, желающими взять ее на содержание, — и возможно, среди них будет тот, кто навсегда отнимет ее у Амоса.

В ожидании ночи она испытывала трепет предвкушения, но тем не менее ясно сознавала, что ее участь почти решена. Вскоре они с Амосом станут любовниками, но все равно ей суждено сделаться содержанкой белого мужчины. Его игрушкой. Его собственностью во всем, за исключением названия.

— Затягивай сильнее! — проворчала Альтея, вернув Патрисию обратно в реальность, где она, в свою очередь, зашнуровывала корсет на матери. — Право слово, я понятия не имею, где порой блуждают твои мысли.

* * *

Коляска прибыла за ними сразу после заката, и Патрисия с Альтеей отправились в зал Лафайета. Лошадиные копыта и колеса экипажа грохотали по мощенным булыжником улицам, а газовые фонари на каждом углу разгоняли темноту.

Бок о бок они вступили в бальный зал, и это мгновение было последним, которое им удастся провести вместе — пока не кончится ночь. Как обычно, приятельницы Альтеи увлекли ее в уголок, чтобы там пить пунш и сплетничать. Патрисия могла бы поискать собственных подруг, встревоженных не менее, чем она сама, но ей совершенно не хотелось общества.

Оркестр еще настраивал инструменты, когда начали входить мужчины. Сперва прибывали в основном старшие джентльмены, проводящие время с матерями, — их Патрисия уже знала. Она заметила мистера Бруссарда, смотревшего на нее с плохо скрываемым интересом — по крайней мере, до тех пор, пока Альтея не взяла его под руку и не принялась расточать любезности, которые ему так нравились.

Также Патрисия бегло взглянула на высокого седовласого мужчину — Лоренса Деверо. Они с матерью тоже носили эту фамилию, хотя в последний раз он навещал Альтею много лет назад. Даже лицом Патрисия напоминала его; никто никогда не осмеливался назвать ее дочерью этого человека, но сама девушка знала правду.

По правде сказать, она и не ожидала, что мистер Деверо станет уделять ей внимание. Он никогда этого не делал. Но с его стороны было бы мило хотя бы взглянуть в ее сторону и заметить, насколько очаровательно она смотрится в атласном платье.

Затем появилась молодежь. На дорожке перед зданием один за другим останавливались экипажи, полные шумных смеющихся джентльменов, в большинстве своем только что закончивших университет. С яркими галстуками поверх белых рубашек с высокими воротничками, в муаровых жилетах, они гордо вступали в клуб, широко улыбаясь и хохоча, на вкус Патрисии, чересчур нарочито.

Только один из них не смеялся.

Он сразу же привлек ее внимание — поначалу только тем, что вел себя тише прочих, но вдобавок он еще и оказался очень привлекательным. Несколькими годами старше остальных, с каштановыми волосами, длинными, как у девушки, он держался с достоинством, а взгляд его темных глаз лениво блуждал по залу, скучающий и пренебрежительный, как если бы он не ожидал увидеть ничего, что могло бы его заинтересовать.

Однако, заметив ее, он замер.

Патрисии следовало бы поступить как подобает даме — отвести взгляд и раскрыть веер. Вместо этого она вздернула подбородок и уставилась на него в ответ.

«Я не стану разыгрывать из себя юную скромницу, — поклялась себе она. — Ни перед ним, ни перед кем-то еще! Если я дам ему понять, насколько я его ненавижу, он не станет ухаживать за мной. И я смогу провести с Амосом больше времени».

Он медленно улыбнулся.

Наверняка он улыбался кому-то другому. Патрисия отвернулась и принялась проталкиваться сквозь толпу к окну. В сутолоке будет несложно потеряться из виду.

А затем на ее плечо легла ладонь.

Она обернулась и увидела мужчину с каштановыми волосами. Каким образом ему удалось так быстро пересечь зал, полный людей? Белая лайка его перчатки мягко касалась ее открытой кожи.

— А вот и вы, — заметил он, как будто они были старыми друзьями, надолго разлученными случаем.

Патрисия отпрянула.

— Сэр, мы не были представлены.

— Я Жюльен Ларро.

Сперва она даже не нашлась, что ответить. Девушки и молодые джентльмены не представляются друг другу сами; они ждут, пока их представит общий друг или компаньонка. Обратиться к ней вот так, запросто, было нарушением приличий со стороны Жюльена, но уйти прочь после того, как он назвал свое имя, было бы еще более неучтивым.

— Патрисия Деверо.

— Искренне рад знакомству.

Зеленые глаза Жюльена пристально осматривали девушку, и это внимание ее смущало.

— Скажите мне, мисс Деверо, это ваш первый бал?

— Да, сэр, это так.

Ей следовало бы рассыпаться в восхищении, как изысканно здесь все устроено, но Патрисии не хотелось очаровывать этого мужчину. Если она ему нравится, значит, он опасен. Возможно, сейчас она впервые смотрит в глаза человеку, который навсегда разлучит ее с Амосом.

Но казалось, ее нелюбезный ответ доставил ему удовольствие. Его губы казались темными на фоне алебастровой кожи; Патрисия нашла, что этот контраст производит впечатление чувственности, хотя обветренное смуглое лицо Амоса казалось ей гораздо привлекательнее.

— Вы не заигрываете, как остальные девушки.

— Зато вы заигрываете, в точности как остальные юноши. Хотя и менее любезно, как я вынуждена заметить, — ответила она, надеясь, что уж теперь от него избавится.

Но Жюльен лишь мягко рассмеялся.

— Вы пришли сюда не по своей воле.

— Не думайте, будто вам известны мои желания.

— У вас есть гордость. То, чего столь прискорбно недостает большинству присутствующих здесь дам. И многим из мужчин тоже. Они пресмыкаются. Они приспосабливаются. А вот вы держите голову высоко поднятой. Полагаю, у вас сильный характер, мисс Деверо.

Патрисия пожалела, что не может дать ему пощечину.

— Если вы не можете вести себя пристойно, мне придется позвать компаньонку.

— Полагаю, в душе вы не слишком заботитесь о пристойном поведении.

Бледные глаза Жюльена, казалось, заглядывали прямо ей в сердце и видели там желание завлечь в свою постель Амоса. Патрисия ощущала почти непреодолимое стремление бежать от него, как если бы он был грабителем на темной ночной улице, а не джентльменом на приеме. Но страх и смущение вынудили ее застыть на месте.

— Я буду вести себя пристойно — пока, — продолжил он. — Могу ли я удостоиться вашего первого танца?

— Можете, сэр. — Она не смогла придумать веской причины для отказа.

Первой оказалась виргинская кадриль — живой танец, в котором все смеются и хлопают в ладоши. Патрисии всегда нравились кадрили. А при участии стольких пар — по меньшей мере, трех дюжин — танцевать должно было особенно весело.

Но только не с Жюльеном Ларро. Она твердила себе, что он лишает ее присутствия духа только своей необычностью. Чтобы разобраться в остальных, не требовалось даже знакомиться с ними — у этих самодовольных, хвастливых юнцов не имелось забот более важных, чем получше намазать голову блестящей помадой. Жюльен танцевал не хуже любого из них, ни разу не оступившись, и все время улыбался, но не той глуповатой ухмылкой, что другие мужчины, а холодной, почти насмешливой. Хуже того, казалось, он считал, что Патрисия должна оценить шутку и разделить с ним веселье.

Танец закончился, и она на некоторое время сбежала от него к другим партнерам — хотя едва ли это выглядело бегством, учитывая, как сильно на них действовало ее очарование и как глубоко они были ею восхищены. Но в середине вечера Жюльен пригласил ее снова — на вальс.

— Это намного более совершенный танец. — Партнер вел ее, положив ладонь на спину девушки; у него были тонкие костлявые пальцы, напомнившие ей когти. В воздухе разливался густой аромат камелий. — Куда более интимный.

— Я вполне согласна.

— Вам это велела ваша мать? — Его бровь презрительно выгнулась. — Соглашаться со всем, что бы я ни сказал?

— По правде сказать, она и впрямь на этом настаивала, но это не имеет для меня значения. Я говорю, что согласна с вами, поскольку действительно согласна. Как вам следовало бы уже понять, если вы скажете что-то глупое, я не премину это отметить.

Он улыбнулся шире, сверкая зубами почти неестественной белизны.

— Вы ведете себя совсем не как юная барышня, пытающаяся подцепить мужчину.

— Возможно, я и не пытаюсь.

Она подумала об Амосе и о том, как они целовались под магнолией.

— Зачем тогда вы здесь?

— У меня не было выбора, — прямо ответила Патрисия.

Такая искренность должна была стереть усмешку с лица Жюльена. Но не стерла.

— У вас может быть больше вариантов выбора, чем вы полагаете.

— Вы имеете в виду себя?

— Можно выразиться и так.

Так скоро! Патрисия надеялась провести дома еще несколько месяцев, прежде чем ей придется отдаться какому-нибудь незнакомцу. И вот перед ней Жюльен Ларро, уже почти предъявляющий на нее права.

— Почему я? — прошептала она.

— Почему не одна из ваших пустоголовых подружек? — Он кивнул в сторону угла, где неловкая девушка отважно пыталась заигрывать с круглолицым Бергардом Уилкинсом. — Потому что вы носите свои атлас и кружево, как некогда рыцари носили доспехи. Мне сдается, вы смотрите на жизнь как на битву — а мне нравятся бойцы.

Патрисия знала, ей следует быть признательной уже за то, что избравший ее мужчина, по крайней мере, не лишен ума и проницательности. Однако ее не отпускало ощущение, что в Жюльене Ларро скрывается нечто неправильное. И это пугало.

Но она могла думать только об одном. «Он отнимает меня у Амоса. Отнимает так скоро».

После приема, в экипаже по дороге домой, сидящая рядом с ней Альтея лучилась ликованием.

— Говорят, мистер Ларро недавно прибыл в город, но явно происходит из хорошей семьи и чрезвычайно богат. Он снимает целые апартаменты в лучшей гостинице и наводит справки насчет особняка на авеню Святого Чарльза.

Патрисия пожала плечами.

— Он разговаривал с мистером Бруссардом?

— Пока нет, но, полагаю, нанесет ему визит с утра.

— Как ты можешь быть так счастлива? — прошептала Патрисия. — Как ты можешь желать мне подобного?

Холодная, притворная улыбка не исчезла с губ Альтеи.

— Это все, о чем ты только способна мечтать, — ответила она. — Чего еще я могу желать?

«Чего еще ты можешь желать?» — явно подразумевала она.

Жюльен Ларро любезен и привлекателен. Его состояние обеспечит ей хорошо обставленный дом, не слишком отличающийся от того, в котором она выросла, и бессчетное множество красивых платьев и шляпок. Его рабы будут заботиться о ней. Возможно, у нее появится даже собственная лошадь и экипаж. Вот что ценила сама Альтея. Патрисия же хотела другого — свободы делать собственный выбор. Но прошедший вечер лишит ее подобных возможностей на будущее.

«По крайней мере, эту ночь я проведу с Амосом, — напомнила она себе. — Этого они не смогут у меня отнять».

Выходя из экипажа, Патрисия приподняла юбки, чтобы не замарать подол в грязи, и в это время уловила краем глаза какое-то движение возле окружающей дом ограды.

Ее сердце забилось чаще.

Этой ночью она лежала в постели, трепеща от волнения и страха. Тонкая хлопковая ночная рубашка липла к вспотевшему телу: в Новом Орлеане жара не спадает даже после полуночи.

«Мы должны вести себя очень тихо», — подумала она.

Судя по звукам, временами доносившимся из комнаты матери, когда ту навещал мистер Бруссард, тишина в такие мгновения дается нелегко.

Но Патрисия надеялась, что способна сдерживаться лучше, чем Альтея.

Затем она подумала о том, как широкие мозолистые ладони Амоса прикоснутся к ее коже — даже без разделяющей их ночной рубашки — и поняла, что хранить молчание может оказаться не слишком-то легко.

Патрисия принялась мусолить уголок простыни — эта детская привычка время от времени напоминала о себе. Ей не хотелось признать, что она тревожится и, может, даже побаивается близости с Амосом. И все же ее сердце частило, колотясь с такой силой, что ее груди вздрагивали с каждым ударом. Дыхание сделалось торопливым и поверхностным.

Сквозь ставни просачивались тонкие полосы лунного света. Она наблюдала за ними широко распахнутыми глазами, ожидая, когда их закроет тень или последует какое-либо движение.

Снаружи раздался пронзительный вопль; Патрисия подпрыгнула, но почти сразу же поняла, что это просто бродячие коты опять подрались у боковой калитки. А позволит ли ей Жюльен Ларро завести кошку?

Через несколько недель Патрисия уже будет жить в чужом доме. Он захочет касаться ее, и она не сможет ему отказать. Она выросла, зная, что ей это суждено, и верила, что если будущий мужчина окажется молодым и привлекательным, то ее ждет счастье. Какими пустыми казались ей сейчас эти мечты!

Внизу, на заднем крылечке, скрипнула доска.

«Амос», — решила она, но все же сердце Патрисии не подскочило от счастья. Вместо этого она вцепилась пальцами в простыню и навострила уши, напряженным слухом ловя каждый звук.

Это должен быть Амос, пришедший увидеться с ней. Они договорились об этом, и настало время, которое она ему назвала. Кто еще это может быть?

И все же Альтея учила ее обязательно запирать балконные двери на щеколду. В противном случае любой сможет попасть внутрь. Совершенно кто угодно.

«Это Амос. Не глупи».

Боковая балка навеса над крыльцом застонала под какой-то тяжестью, а затем Патрисия безошибочно различила еще один звук — кто-то схватился за чугунную решетку, ограждающую ее балкон.

«Запри двери, — мысленно велела себе она. — Подожди, пока Амос не назовет свое имя. Он может прошептать его так, чтобы никто не услышал, а ты будешь поблизости. Это он — это должен быть он, — но просто на всякий случай…»

В последний миг она выпрыгнула из постели и на подгибающихся ногах бросилась к окну. Тонкие полосы лунного света, пробивающиеся сквозь ставни, внезапно рассекла человеческая тень. Она увеличивалась, приближалась вместе со звуком шагов по балкону. Патрисия потянулась к щеколде — у нее еще оставалось время…

Тоска по Амосу захлестнула ее, и она замешкалась — на одно лишь мгновение.

Двери распахнулись. За ними стоял Жюльен Ларро.

Патрисия втянула в грудь воздух, чтобы завизжать, но его бледная ладонь метнулась к ней и накрыла ее рот.

— Тише, — пробормотал он.

Он больше не сиял обворожительной улыбкой, как на балу. Сейчас его усмешка больше напоминала оскал дикого зверя.

Она отдернула голову и дрожащим голосом прошептала:

— Убирайтесь! Убирайтесь немедленно, или я закричу.

— Закричите?

Худое лицо Жюльена просияло, как будто ее предложение оказалось для него приятным сюрпризом.

— О да, позовите матушку. Когда она появится, я объясню, что вы оставили двери незапертыми ради меня. Как еще я мог попасть в вашу спальню? Что за… предупредительная барышня — так стремится мне услужить.

— Ради того чтобы избавиться от вас, я согласна даже на порку.

Его зеленые глаза вспыхнули.

— Я не ошибся, назвав вас бойцом.

— Так готовьтесь к бою, если не уберетесь отсюда.

Патрисия сжала кулаки. Ее несколько успокаивало сознание того, что с минуты на минуту появится Амос. И когда он увидит, что пытается сделать Жюльен…

Амос будет с ним драться. Он может попытаться убить Жюльена Ларро — белого. И за это его повесят служители закона или же толпа линчевателей.

— Что вы хотите за то, чтобы уйти? — прошептала Патрисия.

— Как неромантично это звучит в ваших устах.

— Может, мы просто поскорее с этим покончим?

Пусть ей и придется вытерпеть домогательства Жюльена Ларро, но будь она проклята, если станет притворяться, что наслаждается этим.

Незваный гость в раздумье склонил голову.

— Одну крайне простую вещь, моя яростная Патрисия. Позвольте мне поцеловать вашу шею.

— Что?

— Один поцелуй в горло.

Длинные бледные пальцы Жюльена скользнули по краю ее челюсти, затем переместились ниже, пока не замерли на вене. Глаза его потемнели, и Патрисия поняла, что он наслаждается ее участившимся пульсом.

— Позвольте мне это — без борьбы и криков, — и после этого я уйду. И мы с вами не останемся наедине, пока вы сами этого не пожелаете.

«Чего не случится никогда».

Патрисия сомневалась, что это полуночное соглашение позволит всему закончиться легко и безболезненно, она не могла отказаться, чтобы не подвергнуть опасности Амоса.

— Очень хорошо.

Она сделала маленький шажок вперед.

— Действуйте.

Жюльен улыбнулся ей.

— Запрокиньте голову назад — да, именно так — и оттяните вниз ворот ночной рубашки.

Девушка дрожала так отчаянно, что ей казалось, она вот-вот упадет, но ее трясло не в меньшей степени от подавленного гнева, чем от страха. Сминая ворот рубашки, она потянула его вниз, открывая горло.

Затем Жюльен схватил ее за плечи и притянул ближе. От него пахло чем-то странно знакомым, но совсем не так, как от других. Этот запах отдавал металлом, напоминая ей о… о…

«О мясной лавке», — подсказала память.

Глаза Патрисии широко распахнулись. Душой она уже поняла то, что ее мозг еще не был способен принять. Она еще могла бы закричать — но зубы Жюльена погрузились в ее горло.

Затем были только темнота и боль, но в этой боли таилось нечто сладостное.

Разбудил Патрисию истошный визг.

Сперва, резко сев на постели, она решила, что звук ей приснился. Разве ей только что не привиделся кошмар? Никаких подробностей она припомнить не могла: их рассеял яркий свет дня, как и бывает с большинством снов.

Моргая от яркого сияния солнца, льющегося сквозь стеклянные двери балкона, Патрисия подумала, что Альтея сдержала обещание и позволила ей сегодня спать допоздна. Но, несмотря на долгий сон, она чувствовала себя вялой и уставшей. Она только надеялась, что не заболевает. В это время года часто случались вспышки желтой лихорадки.

Стеклянные двери оказались незапертыми, и, заметив это, Патрисия нахмурилась. Разве она когда-нибудь забывала задвинуть щеколду?

Ей вспомнились глаза Амоса, полные мягкого сияния любви, его голос, обещавший: «Я приду к тебе».

И все же он не пришел.

Ее смятение нарастало. Ожидая Амоса, она не смогла бы заснуть всю ночь, изводясь из-за опоздания или тревожась, не задержали ли его на улице. Но она лежала в постели, аккуратно укрытая. Разве что воротник ее ночной рубашки почему-то оказался расстегнут.

Ее мучило ощущение, будто она упускает из вида нечто важное. Но что?

«В голове какой-то туман, — подумала Патрисия. — Наверное, я все-таки заболеваю».

Затем она вновь услышала визг и на этот раз точно знала, что ей не померещилось.

— Мама? — окликнула она, подхватывая шелковый халат.

Ее ступни, опухшие после вчерашних танцев, взрывались болью при каждым шаге.

— Альтея? — исправилась она, накидывая халат и спускаясь по лестнице.

Распахнув настежь боковую дверь, Патрисия увидела, что у калитки собралась небольшая толпа. Альтея в полуобморочном состоянии опиралась на фонарный столб, а какой-то ребенок обмахивал ее ладошкой.

— Что происходит? Альтее плохо?

Патрисия поспешила ближе, но почти сразу поняла, что толпу собрала здесь не ее мать, а нечто за калиткой.

— Дитя, тебе не на что тут смотреть, — сурово заметил мистер Эббетс, владелец соседнего дома. — Собаки задрали человека.

— Собаки?

Это было чересчур страшно, чтобы поверить. Или она не верила по какой-то другой причине? Патрисии казалось, она проваливается обратно в кошмар — она по-прежнему не помнила его содержания, но угадывала какую-то связь.

— Мы послали за полицией, — продолжал мистер Эббетс. — Уведи свою матушку в дом. Дамам не следует такого видеть. У бедолаги вырвано горло. Наверняка собаки или еще какой-нибудь дикий зверь.

— Но кто… — медленно выговорила Патрисия, — человек, который погиб…

— Это кузнец. Тот свободный паренек из Мариньи. Это не он подковывал твою лошадь прошлой зимой?

На земле, у ног любопытных зевак, простерлась длинная мускулистая рука, крепкая и темная, словно строевой лес.

К вечеру полиция забрала то, что осталось от Амоса. Альтея вела себя так, словно ничего не случилось.

— Ты проплакала весь день, — сердито заявила она, сдергивая с Патрисии покрывало. — Твои глаза распухнут и станут словно у коровы.

— Меня это не волнует.

— А что тогда тебя волнует? Почему ты так переживаешь из-за этого кузнеца? — Альтея остановилась у изножия кровати. Собранные в кольца косички обрамляли ее узкое лицо — слишком по-девичьи для ее лет. — Или ты его знала?

— Нет, не знала, — отозвалась дочь, поскольку время сказать матери правду давно прошло.

Альтея достала из шкафа бледно-желтое платье.

— Дай мне причесать тебя, и будем одеваться. Похоже, на сегодняшний бал мы опоздаем, но тут уж ничего не поделаешь.

Патрисия крепко зажмурилась, желая оказаться где-нибудь в другом месте или стать кем-нибудь другим. Она потерла шею: одно место стало невероятно чувствительным. Или она придумала себе эту боль из-за того, что произошло ночью с горлом Амоса?

— Альтея… я слишком не в себе. Не могу ли я сегодня остаться дома?

— И пойти на риск, что Жюльен Ларро обратит внимание на другую девушку? Ты с ума сошла. А ну вылезай из кровати.

Жюльен Ларро. Глаза Патрисии широко распахнулись — к ней вернулась память.

Его зубы на горле, металлический запах крови, тошнотворное хлюпанье, когда он сглотнул… И как все это время она пыталась вырваться, но не хватало сил…

Она снова поднесла руку к горлу. Кожа под ее пальцами саднила, словно она забрызгала себя щелоком для стирки.

Старухи рассказывали сказки о подобных созданиях. Патрисия никогда к ним не прислушивалась — сплошные глупости и предрассудки, вроде баек Мари Лаво насчет вуду. Или так она всегда считала.

«У бедолаги вырвано горло. Наверняка собаки или еще какой-нибудь дикий зверь…»

Патрисия резко села на кровати.

— Вот это уже больше похоже на дело, — оживилась Альтея, раскладывая шпильки на туалетном столике. — Вижу, мне достаточно было упомянуть твоего кавалера, чтобы ты ожила.

— Да, — пробормотала Патрисия. — Думаю, новая встреча с Жюльеном Ларро поистине оживит меня.

Когда они приехали, танцы уже были в самом разгаре, а бальный зал заполняли смеющиеся молодые люди и пение скрипок. Свечи на стенах наполовину прогорели, оставив на подсвечниках наплывы подтаявшего жира. Патрисию все еще мучила слабость, но она с какой-то обостренной ясностью ощущала все вокруг: жар тел, распаленных танцами, шероховатое кружево на горле и запах камелий, вплетенных в волосы.

Когда Альтея помахала мистеру Бруссарду, девушка отступила от нее в сторону. И сразу же встретилась взглядом с Жюльеном.

Его длинные каштановые волосы свободно падали за спину, и он выглядел еще таинственнее, чем прошлым вечером. Зеленые глаза молодого джентльмена при виде нее воодушевленно вспыхнули, а темные губы растянулись в улыбке.

По всем правилам приличия ей следовало бы подождать, пока он сам к ней подойдет. Вместо этого она сама направилась к нему сквозь толпу, обходя кружащихся танцоров.

— Вы прекрасно выглядите сегодня, — заметил Жюльен, словно наслаждаясь какой-то одному ему понятной шуткой. — Мне даже не кажется, что мы расстались почти сутки назад. Возможно, мои мысли настолько полны вами, что мы с тем же успехом могли бы провести вместе всю ночь.

— Я хочу с вами поговорить, — сообщила Патрисия. — Наедине.

Иногда, если свет от свечей падал на них особенным образом, глаза Жюльена казались совершенно бесцветными.

— Подышим свежим воздухом?

Они вышли наружу. Облака этой ночью скрывали луну, так что единственным источником света служили окна зала Лафайета, где вырисовывались силуэты танцующих. Один из присматривающих за приличиями стариков шагнул вперед, намереваясь преградить им путь, но Жюльен метнул на него пронзительный взгляд, и старик, казалось, напрочь забыл о молодой парочке, что среди ночи ускользнула в сад.

— Вот мы и пришли, моя любезная Патрисия.

Жюльен накрыл ладонями ее голые плечи чуть выше кружевных рукавов платья.

— Вы тоже скучали по мне?

— Я думаю, что вы пришли ко мне в дом минувшей ночью, — заговорила Патрисия. — Я думаю, что вы убили Ам… кузнеца. И вероятно, вы пытались убить и меня тоже.

— Любопытный набор обвинений.

Большой палец Жюльена вычерчивал маленькие круги на ее коже. Ее противоестественно тянуло к нему: между ними словно возникла некая связь, не позволяющая ей бежать. Его губы почти касались ее волос.

— И зачем бы мне все это делать? Кроме визита в ваш дом, разумеется. Любой мужчина захотел бы оказаться к вам поближе.

— Я помню, как вы пришли. И укусили меня.

Она обернулась к нему, надеясь застать его врасплох. Вместо этого Жюльен улыбнулся, и на этот раз его удовольствие явно было искренним.

— Потрясающе! Большинство людей этого не запоминают, если только не остаются бодрствовать, а я целой и невредимой уложил вас спать. И, если вам любопытно, столь же невинной, как и застал. Хотя меня терзало искушение.

— Значит, это правда. — Патрисия коснулась пальцами чувствительной кожи на горле. — Вы… вы вампир.

— И хочу, чтобы вы тоже им стали.

Патрисия не сумела найтись с ответом. Речь и воображение разом подвели ее. Больше всего на свете ей хотелось бежать, но она помнила, что сказала ей Альтея однажды, когда они увидели на улице бешеного пса с капающей из пасти пеной: «Не беги. Если ты побежишь, это лишь подтолкнет его броситься на тебя».

Она схватилась обеими руками за ближайшее дерево, словно пытаясь устоять на ногах, — а затем быстро отломила целый сук, дюймов шести в длину.

— Я слышала истории о таких, как вы. И знаю, что делать.

С этими словами Патрисия взмахнула новообретенным колом.

Он лишь рассмеялся.

— Вы слышали сказки, в которых нет ни капли истины. К слову, нас нельзя убить при помощи кола.

Не солгал ли он, чтобы спастись? Нет, поняла Патрисия. Жюльен совершенно ее не боялся. Она почувствовала себя маленькой и глупой и медленно опустила руку с палкой.

— Вот огонь — огонь действительно опасен. Обезглавливание тоже.

Каштановые волосы взметнулись за его спиной, подхваченные случайным ветерком.

— Я говорю это, поскольку вам понадобится знание такого рода, когда вы будете со мной рядом. А еще потому, что у вас нет при себе ни огня, ни клинка.

— О боже, — прошептала Патрисия.

Она всегда полагала, что у нее нет выбора в жизни, но на самом деле не представляла себе, каково это — быть загнанной в угол. Вплоть до этого самого мгновения, когда ее пригвоздил к месту жадный взгляд вампира.

Жюльен взял ее за руки.

— Как только я вас увидел, я понял, что в вас есть эта искра силы. Наш мир не предназначен для слабых, Патрисия. Кроме того, эта поверхностная, пустая жизнь в завуалированном рабстве — она претит вам. Ненависть к ней пылает в вас, словно костер. Я хочу наделить вас силой, какой вы и не могли бы себе вообразить. Вместе мы превратим мир в свой праздничный стол.

Он говорил о силе.

Мгновенно она поняла, что у нее все же есть выбор. И она намеревалась его сделать. Патрисия запрокинула голову назад.

— Пейте.

— Моя прекрасная дева.

Его зубы медленно удлинились до клыков, кошмарным образом изменяя усмешку. Патрисия отчаянно дрожала от страха, но не бросилась бежать. Ей пришло на ум, что, если легенды о вампирах не лгут, она вот-вот умрет. Если бы Амос не погиб, она бы ни за что так просто не отказалась от собственной жизни. Но без него ей остался лишь один путь.

Она посмотрела вверх, на луну, серебристую и затянутую тонкими облаками. Странно было понимать: это последнее, что она увидит в жизни. Никогда прежде луна не казалась ей такой красивой.

Затем Жюльен притиснул ее к ближайшему дереву, сжимая ее предплечья пальцами, будто железными оковами, и разорвал ей горло.

Боль затмила все остальное, даже страх перед вампиром. Даже луну.

Над миром висело молчание.

Патрисия и не представляла, что тишина может быть столь всепоглощающей. Раньше она не отдавала себе отчета, что слышит биение собственного сердца или что звуки, которые до нее обыкновенно доносятся, просачиваются сквозь тишайший шелест крови в ее барабанных перепонках. Теперь все это исчезло.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на земле, а ее бледно-желтое платье покрыто грязью. Жюльен стоял рядом, жадно наблюдая за ней.

«Я мертва», — подумала она.

Нечто жизненно важное в ней — сильное и доброе — исчезло, и она чувствовала себя опустошенной. Как если бы отныне она не могла слышать иных звуков, кроме эха, не могла прикоснуться ни к чему, кроме тени. Чистый поток непрерывных перемен, бегущий сквозь каждое живое существо, замер в ней навеки.

Больно не было. Но даже мука умирания была лучше, чем сама смерть.

— Чувство потери скоро пройдет, — заметил Жюльен. — Особенно когда ты увидишь, на что мы способны.

Патрисия медленно села. Лепестки раздавленной камелии, вплетенной в ее прическу, осыпались ей на платье.

— Я голодна, — только и нашлась она что сказать.

Жюльен усмехнулся.

— Все мы пробуждаемся голодными. Давай найдем тебе что-нибудь перекусить. О, взгляни-ка, вон кто-то идет.

В сад ввалился Бергард Уилкинс, изрядно пьяный. Впервые Патрисия заметила, что музыка или гул голосов изнутри здания уже не слышны; должно быть, она умерла несколько часов назад.

Альтея будет гадать, куда она подевалась.

Бергард схватился за пухлый живот, почти не владея собой, но разом забыл о своем недомогании, когда увидел Жюльена, нависшего над Патрисией.

— В чем дело? — спросил он. — Ларро, старина, не стоит быть грубым с дамами.

— Не нужно беспокоиться о Патрисии, — заверил его Жюльен. — Ей лучше, чем когда бы то ни было прежде. Не правда ли, дорогая моя?

Патрисия склонила голову набок. Каким-то образом она слышала, как бьется сердце Бергарда. Каждый удар действовал на нее, как призывный бой барабана. Внутри Бергарда текла кровь — горячая, живая кровь…

Она набросилась на него с силой, которой никогда прежде не обладала. Опрокинувшись на спину, он с ужасом уставился на ее впервые удлинившиеся клыки. Ей было больно и в то же время до дрожи приятно. Казалось, так и должно быть.

Вот что она такое отныне!

Затем она укусила его, впиваясь в теплую плоть, чтобы получить то, в чем так нуждалась. Кровь хлынула Патрисии в рот, густая, горячая и свежая, и та жадно глотала, отчаянно стремясь вновь почувствовать вкус жизни. Бергард сопротивлялся лишь мгновение, но затем потерял сознание и обмяк на земле.

— Вот и хорошо, — заметил Жюльен. — Моя свирепая малютка Патрисия.

Не в силах больше пить, она села. Липкая кровь сохла у нее на губах. Бергард, к ее удивлению, все еще дышал, но потом она поняла, что так и надо.

— Он забудет, что его укусили. — Собственный голос показался ей странным. — Совсем как я забыла.

— Несомненно, мистер Уилкинс очнется завтра в полной уверенности, что напился до потери сознания, — как, полагаю, случилось бы и без твоего вмешательства. Шрамы от укуса к тому времени уже почти поблекнут. Никаких следов не останется. Как видишь, все это прекрасно работает.

— Значит, это не убивает. Когда мы пьем.

Как странно говорить «мы», подразумевая вампиров.

— Если только мы сами этого не хотим — как я хотел для тебя.

Жюльен помог ей подняться на ноги и предложил платок. Она промокнула губы, испачкав красным белое полотно.

— Что теперь? — прошептала она.

— Теперь, моя дорогая, мы превратим Новый Орлеан в свою игровую площадку. Мы можем открыто жить вместе, если пожелаешь. Шокировать чернь. Или же отправиться в другие места, где ни единое живое существо нас не отыщет. Мне нужно многое тебе показать. А тебе — многому научиться.

Его пальцы скользнули по глубокому вырезу ее платья, не оставляя сомнений в том, чему он хотел бы научить Патрисию для начала.

Жюльен предложил ей руку, и она оперлась на нее. Ноги у Патрисии подкашивались — не от слабости, а от неожиданного ощущения силы, текущей сквозь нее.

— Давай выйдем через парадную дверь, — предложила Патрисия. — Не думаю, что рабы осмелятся сказать нам хоть слово поперек.

Жюльен медленно, чувственно улыбнулся.

— Превосходная мысль.

Они вернулись в зал Лафайета, к этому времени уже почти опустевший. Пол усеивали цветочные лепестки, облетевшие с дамских букетиков, половина свечей прогорела. Пожилая рабыня, чью спину согнули годы тяжелого труда, ковыляла вдоль стен, задувая оставшиеся. Ведро и тряпки в углу говорили о том, что вскоре ей предстоит приняться за уборку. Должно быть, близился рассвет. Одинокий масляный фонарь мерцал у входной двери.

— Куда ты хотела бы отправиться дальше? — поинтересовался Жюльен.

— В дом моей матери.

— Ты не слишком-то к ней привязана. Полагаю, она вот-вот получит урок, которого не забудет. Не могу дождаться, когда увижу это собственными глазами.

Открыв дверь, он вышел на крыльцо, но Патрисия задержалась на пороге.

— Ты не пойдешь со мной.

— Что ты имеешь в виду?

Схватив масляный фонарь, она швырнула его в лицо Жюльену.

Стекло разлетелось на осколки, смешивая пламя с горючим маслом, расплескавшимся по телу вампира. Он завопил — ужасным, звериным воплем. Все его тело превратилось в огромный факел, он пошатнулся, а затем рухнул на дорожку перед крыльцом.

Глядя на пляшущий огонь, Патрисия думала об Амосе — о том, как долго и усердно он трудился, чтобы освободиться. Она вспоминала добрые сильные руки, обнимавшие ее, и то, как Жюльен бросил его тело в переулке, словно мусор. Она воскрешала в памяти их последний поцелуй.

Сзади к Патрисии приблизилась старая рабыня. Увидев горящего Жюльена, она не стала звать на помощь. Она просто стояла рядом с девушкой и смотрела.

Когда все закончилось и стало ясно, что обугленная масса на дорожке больше никогда не шевельнется, Патрисия обернулась.

— Я Патрисия Деверо. Если понадобится подтверждение того, что это был несчастный случай, скажи им, что я видела все от начала и до конца.

— Если вспомнить, как бывают пьяны эти жеребчики, никто в этом не усомнится.

Женщины обменялись взглядами, а затем Патрисия отправилась в долгий путь домой.

Она подозревала, что в измятом, запачканном платье представляет собой то еще зрелище. К счастью, улицы были почти пусты. Когда она доберется, Альтея придет в ярость, полагая, что дочь оказывала Жюльену Ларро услуги, которые ему следовало сначала оплатить. Патрисия не собиралась долго мириться с подобными разговорами. Она решила закончить сезон, притворяясь человеком, пить, когда захочется, изучать собственные возможности. И как прекрасно она будет смотреться в шелке и атласе, с убранными вот так вот волосами. Жюльен назвал красоту ее доспехами, и она не собиралась отказываться от своей брони. Будучи красивой, ты можешь очаровывать людей вокруг, чтобы они так никогда и не увидели неприглядной правды.

Через несколько месяцев Патрисия научится использовать свои новые возможности. И тогда она сможет начать собственную жизнь.

— Эй, ты там! Девица!

Патрисия остановилась и обернулась. К ней направлялась группка худощавых белых, одетых в потрепанные комбинезоны и драные соломенные шляпы, а на лицах их отражалось недоумение пополам с ликованием. Это был патруль, призванный следить, чтобы чернокожие не разгуливали в комендантский час, — из тех людей, что считают рабом любого, кто не белый.

— Чем я могу вам помочь? — холодно поинтересовалась она.

— Ты одета не как цветная, — заметил предводитель, грязно улыбаясь. — Ты одна из этих квартеронских содержанок?

Остальные скабрезно захихикали.

— Я иду домой.

— Тебе стоит отвечать на мои вопросы, девка. Ты рабыня или свободная?

И Патрисия осознала, что ей больше не придется носить с собой бумаги. Если кто-нибудь бросит ей вызов — белый или черный, живой или мертвый, — ей хватит сил вырвать глотку любому.

Пожалуй, такая жизнь может ей понравиться. Патрисия улыбнулась.

— Я свободна.

Content

Грэй Клаудия Свободна

Клаудия Грэй «Свободна»