Наталья Ключарёва

Деревня дураков

Деревня дураков

Повесть

Глава первая

Митя

Митя читал список, который швырнула перед ним на стол начальница районо, и с каждой строчкой ему становилось всё хуже. Иудино, Кулебякино, Куроедово, Пустое Рождество… Названия деревень, куда требовался учитель истории, казались какими-то зловещими.

Хотя чего плохого, скажем, в кулебяке? Но Мите тут же представлялся страшный мир, поглощенный пищей: мясные лица, масляные глаза, шкворчащие сковородки. И вспоминался муторный кошмар школьных лет – второгодник Ваганов, который на вопрос: «Ваганов, зачем тебе голова?!» – отвечал с неизменной улыбкой от уха до уха: «Чтобы жрать!»

– Вот, может, Марьино? – скрипнул Митя пересохшим горлом.

– Смеетесь?! – громыхнула начальница, и ее золотой зуб по-цыгански сверкнул. – Да оттуда сам Сан Саныч сбежал!

– Какой Самсан? – переспросил Митя. – Самсон?

– Тютиков. А он в ОМОНе служил.

Мите захотелось попрощаться и уехать обратно в Москву. Перед глазами моментально развернулась до изжоги знакомая картина. Вот он поднимается на заплеванное студентами крыльцо, минует длинные коридоры, где скучающие девицы хвалятся маникюром, заходит на кафедру, слышит за спиной шипение стареющих специалисток по «Русской правде». Потом – неживой бумажный шелест университетской библиотеки, слипающиеся «измы» в толстом томе. И мучительный безответный вопрос: «Кому всё это нужно?»

– Ну, хорошо, – откашлялся Митя. – А вы куда посоветуете?

– Я посоветую?! – взвилась начальница, будто в ее старом кресле лопнула пружина. – Бежать отсюда без оглядки! Кто же по своей воле в могилу лезет? Ладно, мы. Родились тут. Ничего не попишешь. А этих, спрашивается, куда несет?

– Но я тоже здесь родился.

– Что вы мне лечите? Место рождения – Москва! – она сунула Мите в нос его собственный паспорт.

– Ну, – Митя сделал неопределенный жест рукой, – я имею в виду в России. – И мучительно покраснел.

– Ой-ой-ой, – пригорюнилась начальница, как простая деревенская тетка. – Навыдумывали себе в столицах всяких идеализмов и прилетели Родину спасать.

– Да что вы! Нет-нет-нет! Ничего не спасать! Просто…

– С жиру беситесь! От сытой жизни ум за разум зашел! Ну-ну. Поезжайте, понюхайте нашего навозу. Мигом дурь слетит. Чего сидим? Прием окончен!

– Так куда мне ехать-то?

– Да куда угодно. Я и оформлять не буду. Всё равно через неделю сбежишь.

Митя выскочил на улицу, клокоча от обиды.

– Паспорт-то! Паспорт забыл! Малахольный! – крикнула из окна тетка-начальница.

На автобусной станции Митя подошел к ларьку, намереваясь купить чего-нибудь сладкого в утешение. Над крошечным окошечком трепыхалось рукописное объявление:

Конкурс на самый мятый червонец закончен!

Долго и бесплодно Митя изучал засиженные мухами шоколадки в выгоревших обертках, все больше томясь своей неспособностью хоть на что-то решиться. Наконец он выбрал «Сникерс», протянул в окошечко сто рублей и хрипло попросил:

– Будьте добры, «Марс», пожалуйста.

– Нет сдачи, – отрапортовала продавщица, не поворачивая головы.

«Раз все так плохо складывается, – уныло подумал Митя, отходя от ларька, – значит, я правда не туда лезу. Значит, не мое это дело. Но что тогда мое? Ковыряться в бумажках? Просиживать штаны на защитах диссертаций, выслушивая, кто на кого повлиял? Матриархат в палеолите? История маникюрных ножниц? Кому?! Зачем?!»

Митя махнул рукой и в сердцах зашагал по пыльной привокзальной площади. Он бесконечно устал от неотвязных мыслей о деле, о жизненном пути, а больше всего – от невозможности наконец определиться и перестать метаться из стороны в сторону, терзаясь сомнениями. Очень хотелось уже до чего-нибудь додуматься и всерьез взяться за работу. Но Митя так боялся ошибиться, потратить всю жизнь и все силы не на то, так не доверял самому себе и при этом так пристально вглядывался, испытывал себя, что вот уже полгода не мог сдвинуться с мертвой точки.

Мите было двадцать восемь лет, но во всей его длинной нескладной фигуре, на которой любая одежда висела или топорщилась, еще отчетливо проглядывал вчерашний подросток. Все его одноклассники, за исключением сидевшего в тюрьме второгодника Ваганова, уже обзавелись семьями, отрастили животы и выглядели взрослыми мужиками. Только Митя так и остался тощим, одиноким и неприкаянным.

– Эй, парень! – окликнул Митю шофер отъезжавшей «газели». – Чего круги нарезаешь? Поехали!

Митя на ходу запрыгнул в открытую дверь.

– До кудова тебе?

– До конца! – выдохнул Митя и почувствовал невероятное облегчение.

Но стоило «газели» повернуть на соседнюю улицу, Митю опять одолели сомнения. А не в Марьино ли он едет, откуда сбежал сам омоновец Тютиков? А может, в жующее и чавкающее Кулебякино? Да и есть ли там школа? А если есть, то нужен ли им историк? И нужен ли где-нибудь вообще именно он, Митя?

«Газель» меж тем выбралась из райцентра и затряслась по проселочной дороге. Митя засмотрелся на высокие полевые цветы голодными глазами горожанина и забыл обо всем на свете.

Порой посреди чистого поля возникали остановки, похожие на мавзолеи древней цивилизации – монументальные, странной формы, украшенные грубыми узорами или наполовину осыпавшимися мозаиками, где угадывались трубящие в горны то ли пионеры, то ли герольды, то ли ангелы.

На одной такой остановке сидел человек без головы. Митя отшатнулся от грязного стекла, в которое всю дорогу стукался лбом, стараясь получше рассмотреть пейзажи. Но, приглядевшись, понял, что человек просто натянул на голову куртку, застегнутую до самого ворота, и спит внутри, как в скворечнике.

Однако неприятное впечатление не уходило, и привычная тоска выдернула Митю из солнечного дня и бросила в свои сырые застенки.

«Газель» медленно, вздрагивая всем телом, карабкалась в гору. По обочине шла молодая женщина в черном городском пальто, таком нелепом на фоне цветущих полей. Еще нелепее были высокие каблуки, с которых она при каждом шаге соскальзывала то в одну, то в другую сторону, по-птичьи взмахивая руками, чтоб не упасть. По неуверенному, пунктирному рисунку ее походки Митя понял, что дело не только в неудобной обуви. И тут же – с тяжелым стыдом – увидел, что все пальто облеплено придорожным сором: соломой, сухими листьями, а на спине – как нарочно – болтается обертка от мороженого. Женщина плакала, сморкалась в кулак и вытирала о себя пальцы.

Тут «газель» резко вильнула вбок, и Митя едва не вылетел в проход.

– Во дают, черти! – заорал водитель, выкручивая руль.

С другой стороны, прямо по проезжей части, брел на полусогнутых непослушных ногах мужчина невнятной наружности. Он то и дело наступал на волочащийся по земле конец синего клетчатого одеяла, в которое был завернут грудной младенец, – и тоже плакал.

– Опять Пахомов у своей шалавы дите отбирает, – зашумели пассажиры. – А сам-то! Того гляди выронит!

– Остановите! – слабо крикнул Митя.

– Рано тебе еще! – шофер мельком глянул на него в расколотое зеркало и прибавил скорость.

Весь оставшийся путь Митя так и сяк крутил в голове эту фразу. То ли рано лезть непрошеным помощником в чужую беду – не дорос еще, только хуже сделает. То ли рано вмешиваться в здешнюю жизнь, не зная ее подробностей и подводных течений. Кто этот Пахомов? И кто эта женщина? И что творится между ними – у всех на глазах, но никому, кроме них двоих, неясное?

– То рвался выпрыгнуть, а то не выгонишь! Приехали! Слезай! – позвал водитель, и Митя, очнувшись, увидел, что «газель» стоит посреди большого села, что дверь открыта и в нее вот-вот влетит белая бабочка.

Митя спустился на землю, постепенно, как складной метр, разгибая свое длинное тело.

«Значит, он всего лишь имел в виду, что мне еще рано выходить».

– Эй, человек, а ты вообще к кому? – не отставал шофер, белобрысый парень в шлепанцах и обрезанных по колено спортивных штанах, которому явно не давала покоя невыясненная Митина личность. – К дуракам? Или к отцу Константину?

– Почему? – не понял Митя.

– А только к ним чужие приезжают. К остальным – я знаю, кого вожу.

– Какие дураки? – продолжал выспрашивать Митя вместо того, чтобы прямо объявить, кто он и зачем приехал.

«Темнит чего-то очкастый! – насторожился парень. – Может, с проверкой? Да нет, кто такую тетерю по важному делу пошлет?»

– Там у нас, через поле, деревня дураков, – на всякий случай объяснил он. – Иностранцы за нашими психами присматривают. Набрали по интернатам – и сопли вытирают. За бесплатно. Вот мы и говорим – деревня дураков. Одни дураки с другими возятся. Блаженные – с клиническими. А я – Вова.

Парень безо всякой паузы перешел к знакомству, так что Митя не сразу догадался, зачем тот сует ему испачканную мазутом ладонь.

– Очень приятно. Митя, – сообразил он, и тут же осекся: не лучше ли было для солидности назваться полным именем-отчеством?

– Ну, и зачем к нам-то? – не выдержал Вова, видя, что дылда в упор не понимает никаких намеков.

– Учителем вот попробую, – промямлил Митя и чуть было не спросил: «А есть ли у вас школа?», но вовремя спохватился, что это будет совсем по-дурацки.

– От армии косишь?! – обрадовался Вова, наконец-то найдя для Мити понятное объяснение. – А я вот отслужил. И очень доволен. Начальство возил. Мне сам генерал предлагал: «Оставайся, мол, Вова, моим личным шофером». А я, дурак, вернулся. Девка у меня тут. Была. Стерва!

Вова плюнул в пыль и свирепо растер плевок шлепанцем. Митя хотел сказать, что ему уже год как незачем косить от армии, но передумал. Разве он мог четко ответить – не Вове даже, самому себе, – зачем он здесь, в этой деревне, названия которой не знал.

– Вожу вот теперь старух на рынок. А мог бы – генерала! – продолжал сокрушаться Вова. – Ладно, пойдем, покажу тебе школу. Хотя она все равно закрыта.

– Почему?

– Так лето ж! Каникулы.

Всю дорогу до школы Митя нудно ругал себя за безнадежную непрактичность. Это ж надо! Приехать учительствовать, совершенно забыв, что каникулы начались не только в их тоскливом универе, но и по всему миру. Даже в Австралии! Даже на Мадагаскаре! Даже в Перу! Географическая перспектива придавала Митиным раздумьям особую горечь, увеличивая его промашку до размеров земного шара.

На деревянном мостке через речку толпились дочерна загорелые мальчишки с удочками.

– Если мы нажалуемся, они нас еще сильней откучкуют! – кричали они друг другу так, будто находились на разных берегах.

Увидев Митю, они хором замолчали и стали смотреть, как он идет. У самого младшего, на котором не было ничего, кроме съехавшей на одно ухо белой панамки, сам собою открылся рот.

В Мите от смущения мгновенно развинтились все шарниры, крепившие его длинное тело: ноги стали выгибаться не туда, руки болтаться вразнобой, лицо вообще потеряло всякую опору и не могло удержать ни одного выражения.

– Здрасьте! – гаркнули мальчишки, когда Митя ступил на мост.

– Зашей варежку, мелкий, мотыля словишь! – откликнулся Вова, страшно довольный, что он один знает, кто таков Митя и зачем приехал.

Мальчик в панамке спохватился и захлопнул рот.

– Здравствуйте, – промямлил Митя, торопясь пройти мимо.

За спиной у него тут же зашептали:

– Дядь Вов, а это кто?

– Конь в пальто! – со знанием дела сообщил Вова и, догнав Митю, затараторил: – А я когда в армию призывался, первый раз в город попал. Слез с автобуса, иду и со всеми здороваюсь. До конца улицы дошел – язык отваливается: столько народу! А главное, все от меня шарахаются, как от чумного, и никто не отвечает.

Одноэтажная школа, похожая на простой деревенский дом, стояла посреди бескрайнего огорода. На дверях висел ржавый замок, окна были заклеены старыми газетами. Но и директриса, и все старшеклассники копались в грядках неподалеку.

– Теть Дунь! Бросай свою капусту! – заорал Вова, перепрыгивая через кучи вырванных сорняков. – Смотри, кого я привез!

Маленькая женщина в спортивном костюме выпрямилась, держась за поясницу, отерла локтем лоб и стала с тревогой всматриваться в Митю. Несколько девочек, выше нее ростом, тихо выросли рядом и встали плечом к плечу, как окруженные разведчицы, решившие сражаться до последнего патрона. Трое парней медленно снимали залепленные землей матерчатые перчатки, словно готовились порвать незваного гостя – голыми руками. Мите захотелось убежать.

– Всё? Приехали? – обреченно спросила маленькая тетя Дуня, а девчонки продырявили его ясными ненавидящими взорами.

– Приехал, – испуганно согласился Митя.

– Да что ж вы им доучиться-то спокойно не даете?! – неожиданно заголосила она. – Последний ведь год остался! И в седьмом у меня – два человека! Трое в пятом, не считая Кости. А там, глядишь, и Минкин пойдет! Куда они денутся? В интернат при живых родителях?

Митя растерянно хлопал глазами, недоумевая, за что кричит на него эта незнакомая женщина, которую кто-то – видимо, похожий на Митю – намеревался, судя по отчаянью в ее голосе, лишить всего на свете.

Тут Вова-шофер насытился своим тайным знанием и снисходительно вмешался:

– Теть Дунь! Евдокия Пална! Остынь! Чего на нового учителя бочку катишь? Сейчас как разобидится и обратным рейсом укатит. Верно я говорю?

«Еще можно уехать!» – обрадовался Митя и почти без отвращения вспомнил свою кафедру, наполненную шелестом и шипом.

– Так вы не закрывать нас? – выдохнула Евдокия Павловна и несмело улыбнулась.

Живая стена обороны, стоявшая за ее спиной, расслабилась и заволновалась, как березовая роща: девчонки принялись перешептываться, хихикать, стрелять глазами и толкать друг друга в сторону нового учителя. Митя окончательно смутился и твердо решил вернуться домой.

Уцепившись за эту спасительную мысль, он незаметно для себя ответил на все расспросы Евдокии Павловны и вынырнул в действительность лишь тогда, когда Вова с тетей Дуней громко заспорили, где его поселить. В первую секунду он хотел вмешаться, но не нашел в себе ни слов, ни смелости, смирился и стал слушать, как чужие люди решают его судьбу.

В глубине души Митя был рад, что этого не приходится делать самому. Он расслабился и поплыл по течению, будто огромный груз упал с его сутулых плеч, и Митя стал невесомым, как щепка. Он поднял голову и впервые огляделся вокруг.

Школа стояла на самом краю села. Пустая дорога ныряла под горку и всплывала далеко-далеко в цветущих полях. На обочине торчал покосившийся указатель. Митя прищурился и попытался прочитать название. Не поверил глазам, достал из нагрудного кармана очки, носить которые стеснялся, и снова вгляделся. Место, куда он случайно заехал, называлось Митино.

«Значит, все правильно!» – восхитился Митя и с легким сердцем пошагал за маленькой директрисой.

– Нас каждый год закрыть пытаются, – говорила она, робко заглядывая в лицо новому человеку: не обидел ли того неласковый прием. – Тем летом вообще голодовку устраивали. На матрасах вокруг районо лежали, и девчонки тоже – они у нас боевые. А погода – как на грех – дождь моросит, кругом лужи. Начальница, Валентина Петровна, – вы ведь с ней познакомились? – из окна нас костерит почем зря. Все равно, кричит, закрою, у меня нормативы, из-за десяти человек целую школу не положено держать. А ведь у нас не десять, у нас одиннадцать, плюс Костя, да скоро Минкин подрастет. Но повезло: к дуракам немецкий профессор приехал. И нас от стыда подальше – в охапку, прямо с матрасами, – и домой на школьном автобусе. Но зато оставили, не закрыли. Теперь вот опять ждем гостей из района.

Они вдвоем шли по главной улице Митина. Вова неохотно отправился в вечерний рейс, а старшеклассники остались допалывать школьную капусту.

Изредка им навстречу кто-нибудь попадался. В отличие от Вовы, тетя Дуня была жалостлива к чужому любопытству: она останавливалась и во всех подробностях рассказывала про Митю.

С каждой встречей его статус стремительно повышался, выдавая неустанную работу воображения Евдокии Павловны, которая на ходу подыскивала Мите место во все более далеком будущем.

– Попробует вести историю.

– Надеюсь завучем сделать.

– Уйду на пенсию – директором станет.

Будущее – от присутствия в нем нового учителя – становилось почему-то все светлей и краше. И школа не закрывалась, и зарплату давали вовремя, и даже муж не пил. Никто другой не нашел бы в Митиной долговязой фигуре, за которую встреченные старухи сразу окрестили его «оглоблей», ничего, что могло вселить подобную уверенность. Но Евдокии Павловне так хотелось надеяться, что было, в общем-то, неважно – на кого. До края деревни Митя дошел уже потенциальным министром образования.

Тут, по счастью, улица уперлась в лопухи, и тетя Дуня, встав на цыпочки, опасливо глянула через чей-то забор. Там внутри плыло и пылало целое море диковинных цветов. У самого дома колыхались алые маки, так что казалось, крыльцо охвачено огнем. Посреди этого пожара на ступеньках стоял старик и смотрел на мир из-под ладони.

– Ну, попытаемся, – несмело прошептала тетя Дуня и, обернувшись к Мите, который моментально тоже оробел, добавила: – Мы его побаиваемся. Поколдовывает.

– Как это?

– Видите – сирень? Везде уже давно осыпалась. Вон гладиолусы – они только в августе пойдут. А у него все сразу. Неспроста это.

– Так, может, нам его не беспокоить? – ботанические аргументы показались Мите неубедительными, но он все равно испугался.

– А остальные пьют, – с тоской ответила тетя Дуня. – А как выпьют, так дерутся. Вы же человек культурный, вам тяжко будет.

– Евдокия! – окликнул вдруг старик, и оба директора – нынешний и будущий – вздрогнули, как нашкодившие первоклашки. – Я жду гостей. Может быть, это вы?

Митя шагнул за калитку – и даже зажмурился от плотной, почти осязаемой волны запахов, которая окатила его, сбила с ног, подняла в воздух. Митя оторвался от земли и поплыл над тропинкой. Впереди него, раздвигая цветущие ветви, парила маленькая Евдокия. Отсветы и блики окружающей красоты ложились на ее выгоревшую спортивную куртку, лились с узких плеч трепетным многоцветным шлейфом; тюльпаны, стоявшие вдоль дорожки, кланялись ей с простотой и достоинством древнего рода.

Митя дышал во всю грудь, будто торопился освоить этот сад, классифицировать и поставить на полку. Но с каждым вдохом проваливался все глубже, запутывался в словах, как в горячей плоти льнувших к нему растений.

Деревенская улица, по которой он только что шел, имела понятный, легко объяснимый запах – навоза, скошенной травы, овощной ботвы на грядках. Но едва Митя пытался разъять на составляющие воздух этого сада, как происходило нечто, совершенно сбивавшее с толку. Да, сладко и душно пахли цветы, многие из которых он видел впервые в жизни, но дело было не в них.

Митя вдыхал и выдыхал и наполнялся странной уверенностью, что в саду пахнет временем, преображением и вечностью. Причем именно в такой последовательности.

Сначала – время: светящаяся и нетленная суть прошлого, тугие зерна будущего, а в них – могучие деревья, которые еще прекрасней оттого, что их может никогда не случиться. Тут соединялись и собственная Митина жизнь, и история человечества, и геологическая память планеты. Дальше свершался невероятный прорыв, стиравший грань между «было» и «будет», между «я» и «не я». И всё становилось всем.

Митя споткнулся о лейку и чуть не упал к ногам Евдокии Павловны, робко объяснявшей старику появление квартиранта. Отряхиваясь, Митя еще раз втянул воздух и с облегчением почувствовал, что пахнет только цветами. Он огляделся.

На крыльце, помимо старика и тети Дуни, занятых разговором, стояла низенькая старушка. Несмотря на теплую погоду, на ней были валенки и ватник, правда, застегнутый не на все пуговицы. Старушка смотрела на Митю, мелко трясла головой и улыбалась. От ее глаз во все стороны расходились глубокие прямые морщины, похожие на нарисованное детской рукой солнце. Митя тоже улыбнулся. В этот момент старик взглянул на него и тут же кивнул Евдокии, будто Митина улыбка всё решила.

– Ну, пойдем, дитё мое дорогое, я тебя покормлю с дороги, – сразу взялась за него старушка. – Проходи, проходи. С Дуней еще успеешь наговориться.

Митя вошел в дом и несколько секунд ничего – после яркого дневного света – не видел. Ощупью опустился за стол и по густому пару, ударившему в ноздри, понял, что перед ним уже стоит миска щей.

– Меня зовут Фима, и деда – так же, – рассказывала между тем старушка, протирая полотенцем серую алюминиевую ложку.

– Это как? – удивился Митя.

– Он – Ефим, я – Серафима.

– Какие имена старинные.

– Так и мы живем на свете давно. Фим еще при царе родился. А я уже – под Лениным.

– Сколько же вам лет?

– Фиму той зимой девяносто исправили. А мне, даст Бог, в сентябре восемьдесят пять стукнет. Ложкой по лбу. На-ка, сударь, похлебай.

После обеда Серафима показала Мите лестницу на чердак, где ему отвели спальное место. Митя полез и в темноте больно ударился головой о потолочную балку, дернулся, оступился, нога скользнула со ступеньки, и он повис на руках, загребая ступнями воздух.

– Батюшки святы! – ахнула старушка, убиравшая со стола.

Митя все-таки справился и забрался в свою, как выразилась Фима, «светелку». Там наверху всё было таким маленьким, что он показался себе незадачливым великаном, поселившимся в жилище гномов. Выпрямиться в полный рост он не мог – только сидеть, согнувшись в три погибели, или лежать на охапке сена, покрытой домотканым половиком.

Митя вдруг поймал себя на странной мысли. Он столько раз, особенно в детстве, читал об этой жизни в книгах, но никогда не видел ее. И вот теперь, внезапно очутившись на деревенском чердаке, он попал в мир, как будто до мелочей знакомый.

Всё было на своих местах – и пучки травы, аккуратно сушившиеся на веревочках между балок, и косые лучи, в которых завороженно клубились пылинки, и смолистый запах нагретой солнцем крыши.

Митя выглянул в круглое оконце. Село Митино разбредалось по косогору, слева белела колокольня, справа росла на капустных грядках школа, в тени заборов дремали, вытянув лапы, безмятежные псы, в лугах, залитых клевером, петляла речка.

Всё было похоже на картинку из букваря, по которой полагалось придумать предложение на тему «Родной край».

Митя неожиданно вспомнил, как в первом классе написал сочинение, которым умилялась вся его профессорская родня. Оно состояло из одной-единственной фразы: «Я люблю мою Родину, потому что по ней ходят лошади».

Старая кобыла Маруся с густой челкой и большими вкрадчивыми губами, катавшая детей в парке, была самым ярким впечатлением его бедной городской жизни, запертой со всех сторон бетонными стенами многоэтажек.

Вспомнив Марусю, ее влажный ореховый глаз, в котором отражались круглое небо, верхушки деревьев и облака, Митя в тот же миг заметил белого коня, пасшегося в зарослях осоки на том берегу.

Чаша этого дня, совсем не похожего на все предыдущие дни Митиной жизни, переполнилась и полилась через край сладкой тягучей дремой. Митя вытянулся на соломе и закрыл глаза.

Он лежал на спине, улыбался, слушал чиркающих вечерний воздух стрижей, и ему всё чудилось, что он куда-то плывет, покачиваясь, и волны плещут, и мостик пролетает над ним, и мальчишки галдят, свесившись через перила: «Зырьте, ребзя, новый учитель поплыл!» – «Это не учитель, а чудо-юдо рыба-кит!»

Глава вторая

Отец Константин

Отец Константин приехал в Митино всего на полгода раньше – зимой. Вез его тоже Вова и, поскольку других пассажиров в «газели» не было, взял в оборот с самого райцентра: попросил пересесть в кабину и всю дорогу вел богословские расспросы.

Вову, например, интересовало, какому святому заказать молебен, чтобы присушить обратно одну стерву? Или святые такими делами не занимаются, и придется сгонять в Марьино к бабке-приворотнице, чего не хотелось бы: цену гнет, ведьма, – ползарплаты за стакан сушеного дерьма!

Еще Вова спрашивал, надо ли снимать крест, когда с девкой – того-этого? И достаточно ли, чтобы не попасть в ад, сходить в церковь на Пасху, или нужно отстоять еще и Рождество?

– Все это совершенно ни к чему, – не выдержал наконец отец Константин, чем глубоко поразил, чтобы не сказать – разочаровал Вову.

– Так чего же делать?

– Жить по-человечески. Изо дня в день, понимаешь, а не раз в году свечку ставить.

– Кстати, – воодушевился Вова, опять нащупав в разговоре знакомую колею. – Правда, что нельзя ставить четное число свечек, не то кони двинешь?

– Конечно, двинешь. Рано или поздно. Только не от свечек.

Вова замолчал, и на его лице отразилось физическое усилие думанья: сморщился лоб, насупились белесые брови, задвигались, будто проталкивая застревавшую мысль, желваки.

– А разве я живу не по-людски? – обиженно воскликнул он. – Пью, между прочим, только вечером, а не с утра, как все. Хотя, конечно, подлечиться тянет. Вкалываешь тут с бодуна, как лось. Но я за рулем ни разу – это у меня железно.

– Неужто каждый день, без передышки? – спросил отец Константин с таким участием, будто речь шла о приступах тяжелой болезни, а не об этом, обычном для всех, занятии.

– Ну да, – удивился Вова. – А как же?

– Ты вот меня спросил, что делать, – вздохнул отец Константин, заранее зная, что слова, которые он должен произнести, пролетят мимо.

– А то, – ввернул Вова. – Кому охота в котле вариться.

– Вот и попробуй – для начала – пить хотя бы через день. Когда справишься, приходи, скажу, что дальше.

– Ага, – ухмыльнулся Вова. – Знаю я, что дальше: пить только по пятницам, потом только по праздникам, а там и вовсе зашиться. Чтоб в меня все пальцем тыкали, как в сектанта! Нет уж, спасибо. Это ты, батя, от зависти ляпнул. Вам-то, попам, настрого лопать нельзя? Что, угадал я?

– Почему нельзя? Всё можно. Но не всё полезно.

– Фига! Это мне, значит, не пей, а самим всё можно!

– Нет, Вова, – устало пояснил отец Константин, бесконечно жалея, что ввязался в разговор. – Это фраза апостола Павла, она ко всем относится, не только к духовенству.

– Так значит, и мне можно?! – возликовал Вова.

– Но ведь и тебе тоже – неполезно.

– Ну, это-то да. С этим-то кто спорит, – с облегчением согласился Вова и принялся взахлеб рассказывать о своем отравлении авиационным спиртом, случившимся, как и всё важное в Вовиной жизни, во время срочной службы.

Войдя в нетопленый домик причта, размерами и утлостью похожий на дровяной сарай, отец Константин, не снимая зимней куртки, присел к столу и записал в своем дневнике:

«Что делать, чтобы наследовать жизнь вечную? В Иудее I века ответ звучал: “Раздай всё, что имеешь, и следуй за Мною”. И это было чересчур. В России XXI века ответ звучит: “Пей хотя бы через день”. И это тоже чересчур. Ты всегда требуешь слишком многого. Нет бы просто сказал: такое-то количество свечек».

Отец Константин оглядел покрытые изморосью стены своего нового жилища, треснувшее стекло, залепленное скотчем, голую лампочку Ильича, качавшуюся на длинном проводе, и подумал, что сейчас он бы с полным основанием мог впасть в уныние, если б не знал, что и оно – неполезно.

Вова тем временем ораторствовал на крыльце магазина, размахивая початой бутылкой.

– Не нравится он мне. Мутный какой-то. В церковь, говорит, не ходи, бухай сколько влезет. Хотя оно и вредно, конечно.

– Может, он того – фиктивный? Поп-то? – засомневался мрачный Пахомов, некогда бывший трактористом.

– Может, и фиктивный. Я у него документов не спрашивал.

– А зря! – укорил Вову выходивший из магазина пенсионер Гаврилов, про которого все знали, что он стукач и кляузник.

Гаврилов с мужиками не выпивал, но нес домой кило сарделек.

– Я знал, что ли? – огрызнулся Вова, досадуя, что попал впросак. – Думал, в платье – значит, поп.

– Ну, ты давай, не задерживай, – прервал его немногословный Пахомов.

Вова поспешно глотнул, крякнул и передал бутылку по кругу.

На следующее утро отец Константин тоже отправился в магазин, намереваясь купить что-нибудь для своего необитаемого дома-сарая. Любая, самая простая вещь могла бы внести в эти безотрадные стены свидетельство человеческого присутствия, облегчить вживание в новое место. Мыльница, кружка, веник.

На скамейке возле магазина, привалившись друг к другу, кемарили вчерашние Вовины собеседники. Из страшных разинутых ртов вырывались клубы морозного пара. Так отец Константин определил, что они живы, хотя, судя по небольшим сугробам на плечах и загривках, проспали тут всю ночь.

Внутри магазина собралось небольшое общество. Продавщица в мелких фиолетовых завитках монотонно штриховала клеточки в кроссворде. Пенсионер Гаврилов придирчиво перебирал мерзлые куриные лапы, которыми ради экономии кормил своего пса. Рядом, держась за прилавок, покачивалась молодая женщина в неведомо откуда взявшейся здесь, за двести километров от ближайшей станции, оранжевой железнодорожной жилетке.

– Ну, дед, ну, старый пень, – медленно и хрипло говорила она. – Я ж не водки, я хлеба прошу. Купи буханку, не жилься. Два дня не жрамши.

Пенсионер Гаврилов, брезгливо поджав губы, бросал в пакет синеватые птичьи пальцы.

– Хотя какой с тебя спрос, своего барбоса, и того морожеными когтями моришь, – усмехнулась женщина и тут заметила нового покупателя. – Царица небесная, это кто ж такой божественный?

Продавщица и пенсионер оторвались от своих занятий и вперились в отца Константина.

– А, наслышаны-наслышаны, – мигом сориентировался Гаврилов. – Мы церковь любим, уважаем. В праздники – дома не убираем, не готовим, целый день у телевизора сидим. Всё как положено.

– Ангел святой, купи вдове чекушку! – встряла женщина в жилетке.

– Любка, не приставай! – шикнула продавщица.

– А чего? Он должен вдовым помогать!

– Это чья же ты вдова? – набросился на Любку пенсионер Гаврилов. – Семерых таджиков с лесопилки? Психов из деревни? Так они еще живы! Лисица блудливая!

– Я всех мертвых вдова, – многозначительно произнесла Любка и сама поразилась, как складно у нее вышло.

Пенсионер Гаврилов расплатился за куриные лапы, пообещал отцу Константину зайти вечером в гости и с достоинством удалился.

Отец Константин смотрел на мотки веревок, секаторы и голубые галоши, разложенные в хозяйственной части магазина, и никак не мог сообразить, зачем пришел.

– Слушаю вас, – подчеркнуто вежливо обратилась к нему продавщица.

– Пожалуйста, хлеба.

– И зрелищ! – фыркнула Любка и закружилась по магазину, изображая зрелище.

Отец Константин протянул ей сыроватую буханку. Любка остановилась как вкопанная, только непослушная ухмылка продолжала блуждать по лицу.

– Мне? – ошарашенно выдохнула она.

– Ну, ты же просила.

– Возьмите вон еще сосисок, – подсказала продавщица. – А то и правда на одном спирте живет, как вечный двигатель.

Отец Константин вышел из магазина. Любка не отставала. Прижимая к груди пакет с чудесно обретенной провизией, она рассуждала о чем-то, что, по ее представлениям, соответствовало торжественности момента.

– Лисице Бог послал кусочек хлеба! – выкрикивала Любка. – А я в Бога не верю. Я верю в людей. Вот в тебя, например. Помог бедной вдове! Так и живем. Только решишь помереть, кусочек с неба – хлоп! Живи, мол, Любка, дальше! Как тут в Бога не верить! Я верю! Вот те крест! А ты – до чего ж расчудесный, на святого похож! Ты это, не святой, случаем?

– Нет, Люба, обычный человек.

– Ой! – умилилась Любка. – Лю-ба! Ну-ка, скажи еще раз! Меня так никто не называет!

Разбуженные Любкиными криками, на скамейке зашевелились мужики.

– Я ж говорил – фиктивный, – прохрипел мрачный Пахомов. – Уже с психовкой снюхался. Приличный человек разве будет с ней валандаться? В зуб ногой – и все разговоры!

– Где это Вовчик видел таких живодригущих попов? В армии у себя, что ли? – продрал глаза его собутыльник Палыч, супруг школьной начальницы Евдокии. – Поп должен быть с брюхом. А этот! Журавель! Как есть поддельный!

– А пойдем ко мне в гости? – трещала меж тем Любка. – У меня ведь тоже дом есть! Правда, стеклы выбиты, зато крыша на месте. Или вам, духовным, с женщинами нельзя? Га-га-га! Только не обижайся! Это я так, к слову, я ж всё понимаю! Пойдем, посмотришь, как мы тут живем! Или побрезгуешь?

– Пойдем.

– Правда, что ли? Не шутишь? Ко мне? К Любке? Вот это номер!

Они подошли к завалившейся на один бок халупе. У приоткрытой двери белел нетронутый снег. Любка давно не вспоминала, что у нее есть дом.

– Кто ж тебе стекла побил? – спросил отец Константин.

– А бабы! – весело отмахнулась Любка. – За то, что мужики со мной путаются. А чего бы им не путаться? Я нрава легкого! А жена – как циркулярная пила, не успокоится, пока не перепилит.

Они с трудом отжали примерзшую дверь и вошли внутрь. Такого погрома отец Константин не видел даже в предназначенных под снос ветхих домах, где мальчишкой лазил в поисках кладов.

Он пошел, переступая через груды рухляди и пустых бутылок.

– Немного не прибрано, – виновато заметила Любка, отпинывая с прохода пустую коробку.

На подоконнике лежала припорошенная снегом пластмассовая погремушка. Отец Константин взял ее и обернулся к Любке.

– Сынок у меня был, – жалобно сморщилась та. – В интернат отняли. А я его так любила! Покормить иной раз забуду – он и орет, бестолочь. Лежал бы тихо – вместе б жили.

Любка впервые за время их знакомства замолчала и как бы задумалась. Ее обветренное лицо, находившееся в непрерывном движении, приостановилось, и в нем внезапно проступили человеческие черты. Вострый нос, мелкие веснушки, мертвенно серые в скудном свете, сочившемся из разбитых окон. Глаза действительно были лисьи: желтовато-карие, холодные.

– Нравлюсь? – вскинулась Любка и с каким-то звериным кокетством поерзала внутри своей безразмерной оранжевой жилетки. – Эх, жаль! Такой молодой, а уже духовный! А то б мы с тобой зажгли! Чувствую я в тебе родную душу! Вот те крест! Будто сто лет знакомы… А поставь мне фанфурик? Ну, ангел, ну, святой-пресвятой, купи выпить, раз такой добрый.

– Нет, Люба, выпивку я тебе никогда покупать не буду. Ты это, пожалуйста, сразу запомни.

– Ладно, командир, – Любка запахнулась в жилетку и с царственным видом двинулась к выходу. – Тогда ты мне не нужен. Пойду до щедрых кавалеров.

Вернувшись в свой сарай, отец Константин открыл дневник, долго дышал на застывшую ручку, морщился, мучительно думал и в итоге записал всего два слова: «Очень страшно».

Глава третья

Первые шаги

Митя проснулся необычайно рано, разбуженный звуками давно начавшегося деревенского дня: под забором ругались два женских голоса, в лопухах надрывался петух, гулко громыхало ведро в колодце.

Митя вскочил, треснулся о низкий потолок и окончательно вспомнил, где находится. В круглом чердачном окошке стоял все тот же пейзаж из букваря, даже вчерашний конь белел, как нарисованный, на прежнем месте.

Однако, надев очки, Митя с радостью первооткрывателя обнаружил новую, нехрестоматийную деталь: капли росы круглились на картофельных листьях и пускали ему в зрачок короткие позывные радуги.

Митя не спешил спускаться вниз, немного робея хозяев. Он сидел, как кузнечик, касаясь ушами коленок, и длил этот странный миг, о котором столько мечтал в детстве: что вот сейчас он сделает всего шаг и окажется сам внутри картинки.

В доме не было никого, и Митя, слегка волнуясь, вышел в сад. Растения обступили его, радостно кивая, но наваждение, с которого всё началось, не повторялось, и Митя, привыкший жить в рациональном мире, обрадовался, но где-то внутри, незаметно для себя, загрустил.

Он пошел дальше, вздрагивая от холодных капель, которыми, как девчонки, брызгались в него тонкие деревца, и за домом увидел наконец обоих стариков. Фима, примостившись на перевернутом ведре, рыхлила землю вокруг величественных белых лилий. А Фим сидел в старинном деревянном кресле с высокой, как у трона, спинкой и резными подлокотниками. На коленях он держал большую картонку и делал нечто настолько неожиданное здесь, в деревне, что Митя поначалу не поверил своим глазам.

Девяностолетний Фим рисовал. Размеренно и ладно, будто косил траву. Правая ладонь его была вся разноцветная от мелков. Левая, затянутая в кожаную перчатку, отстраненно лежала поверх картонки.

Митя вытянул шею из куста, за которым таился. Потревоженные гроздья красной смородины поймали солнечный луч и бросили на рисунок рубиновый отсвет. Радуга, которую размашисто штриховал старик, вздрогнула и задышала.

– Вот так и стой, – не оборачиваясь, сказал Ефим. – Смотри, какую красоту наделал.

Серафима подняла голову от лилий и заулыбалась.

– Вы художник? – спросил Митя, послушно застыв в смородине.

– Не отпускает меня этот мир, – плавно заговорил старик, будто собирался запеть длинную былину. – Сто лет в обед, а всё как первый день творенья. Дух захватывает. И уносит под облака. Вот, послушай. Летели два скворца из алмазного ларца. Долго летели и достигли седьмого неба. Седьмое небо – последний цвет радуги, там всё фиолетовое: и солнце, и облака. Только скворцы – черные. И решили они лететь через край. Чтобы узнать – что дальше. Может быть, снова красное небо, а за ним – оранжевое с желтым: новая радуга. Но восьмое небо оказалось белым. И скворцы вдруг тоже побелели. Или стали прозрачными, и сквозь них лился белый свет восьмого неба. Они не видели друг друга и перекликались, чтоб не потеряться. Два голоса тянулись, утончались и скоро растворились в молоке. А небо всё продолжалось.

Ефим умолк, и сад наполнился будничным гудом насекомых. Серафима кивала и безадресно улыбалась. На стеганых плечах ее ватника симметрично сидели две бабочки с золотыми глазами на крыльях.

С непривычки Митя быстро переполнился молчанием и почувствовал непреодолимый словесный зуд, хотя всё подсказывало ему, что говорить сейчас не стоит.

– Чем же кончается ваша история? – спросил он почти против воли.

– А она и не думает кончаться. Они все летят. Просто отсюда не слыхать уже.

– А когда прилетят?

– Никогда. Восьмое небо – бесконечно.

– Вы сказочник? – произнес Митя, не зная, что сказать.

– Фима, у нас простокваша осталась? – нагнулся вдруг старик со своего трона.

Серафима не сразу сфокусировала взгляд, словно возвращалась с восьмого неба и пробиралась – один за другим – сквозь все цвета радуги. Наконец она совпала с собой, вздрогнула – и бабочки нехотя перелетели с ватника на цветы.

– Пойдем, дитё дорогое, завтракать, – Серафима протянула к Мите мелко дрожащие руки. – Подними-ка меня.

Митя бережно и неловко, будто боясь разбить, поставил старушку на ноги. Она показалась ему почти невесомой, и от этой младенческой легкости у него болезненно сжалось горло.

Медленно они пошли через сад, и Митя, чтобы вынуть из сердца осколок жалости, спросил:

– Почему у вас цветет всё сразу?

– Мы с ними нянчимся, как с дитями. Вот они и торопятся раскрыться. И не спешат уходить.

– А люди думают, дед Ефим наколдовал.

– Одни говорят – колдун, а другие – того, чекалдыкнутый, – засмеялась Серафима и покрутила у виска.

– Почему?

– Картошку не сажаем. Телевизии не держим. Меж собой не лаемся, седьмой десяток – как одна душа. Чего еще. Не пьем, про пенсию не тревожимся, на старость не обижаемся. Счастливые мы. Людям это стерпеть трудно.

– Счастливые?

– Так ведь радостно жить! Вздохнул – и счастье. Разве нет?

– Ну да, – растерялся Митя. – Наверное.

Наевшись простокваши с хлебом, Митя отправился в школу – узнать, что ему делать сейчас, во время каникул. Составлять учебные планы? Писать конспекты уроков? Или, возможно, что-нибудь еще?

У магазина ему повстречался молодой священник с бутылкой водки под мышкой. Митя испуганно отвел глаза и стал смотреть на исполинские лопухи, качавшиеся в канаве. Под каждым из них вполне мог спрятаться ребенок или маленькая директриса Дуня.

Все школьное население опять обреталось на грядках. Митя выяснил, что делать ничего не надо. Только полоть, окучивать, поливать. И так до конца лета.

– Да пойдемте, я вам хоть школу покажу, – под нарастающий смех девчонок спохватилась Евдокия Павловна, видя, что Митя не знает, как подступиться к земле.

Школа состояла из столовой, где стоял один очень длинный стол, учительской и трех классов. В коридоре на стене висел стенд: «Родное Прибитюжье».

– Это что? – удивился Митя.

– Наша речка, – смутилась Дуня. – Называется Битюг… А я у вас всё спросить хотела. Вы из Москвы, может, знаете. Правда, что Катрин беременна от президента?

– Что? Кто? – опешил Митя.

– Ну, как же! – в свою очередь изумилась Евдокия Павловна. – Катрин, певица, которую недавно в Госдуму избрали. Неужели не слышали? Она еще песню поет, такую жалостную: «А ты меня совсем не любишь…»

– Ну, они все примерно одно и то же поют, – улыбнулся Митя. – А певица-депутат – это сильно. Почти как кухарка, управляющая государством.

– Так вы что, газет не читаете? – разочарованно протянула Дуня.

– Нет.

– Но ведь надо быть в курсе! Тем более, вы историк. Хотите, я вам принесу? У меня их много. Вовка из города каждый день привозит.

Митя вежливо отказался. И Евдокия Павловна, исполненная недоумения, вернулась на грядки, отправив странного учителя, не знавшего знаменитой Катрин, проводить каникулы по его собственному усмотрению.

Митя, немного стыдясь своей непригодности к сельхозработам, ушел далеко в луга и поскакал на свободе, как отвязавшийся жеребенок. Один под синим небом.

Глава четвертая

Гавриловы

Вечером к отцу Константину заглянул пенсионер Гаврилов с женой Клавдией Ивановной – учительницей начальных классов. Клавдия Ивановна страшно молодилась, носила длинные серьги и шаль с кистями. Однако в скором времени и ей суждено было стать пенсионеркой. Она дорабатывала свой последний год: трое головорезов из 4 «А» переходили в среднее звено, а младше их в школе никого не было. Где-то далеко за краем демографической ямы маячили трехлетний Минкин и новорожденный сын Светки Пахомовой. Не дожидаясь, пока они подрастут, Клавдию Ивановну, отправляли на заслуженный отдых.

Гавриловы предусмотрительно принесли с собой три пакетика чая, шесть кусков сахара и кипятильник. Правда, чашек в хозяйстве отца Константина все равно не оказалось.

Отец Константин с удивлением узнал, что чета Гавриловых составляла костяк вверенного ему прихода. Клавдия Ивановна пела на клиросе, а сам пенсионер выполнял многотрудные обязанности церковного старосты.

Гаврилов торжественно выудил из кармана связку ключей.

– Вы ведь в храме-то до сих пор не побывали? – полувопросительно заметил он. – Знаю-знаю. Не до того было. Наносили пастырские визиты. Так, может, сейчас заглянете?

Отложив чаепитие, они втроем вышли из сарайчика и окунулись в плотную деревенскую тьму, чуть подсвеченную сугробами. Дул влажный ветер, обманчиво пахнувший весной, и небо почти касалось земли пегими облаками, похожими на космы нечесаной несчастной старухи.

– В такую ночь они обычно и летают, – произнесла вдруг Клавдия Ивановна грудным голосом.

– Кто? – вздохнул отец Константин, не ожидая от разговора ничего хорошего.

– Пришельцы, разумеется! Только не говорите, ради Бога, что не верите в НЛО!

Отец Константин послушался и ничего не сказал. Но и в его молчании Клавдия Ивановна заподозрила протест. Она остановилась посреди церковного двора, гневно запахнулась в шаль с кистями и прочитала страстную лекцию о визитах летающих тарелок, зафиксированных, между прочим, еще в наскальных рисунках.

– Хорошо-хорошо, вы только не волнуйтесь, – попросил отец Константин. – Всякое бывает. Давайте пойдем, а то вы простудитесь, не дай Бог.

– Не простужусь! – надменно заявила учительница. – Я закаляюсь по системе доктора Столетова! Надеюсь, это имя вам знакомо?

Тут пенсионер Гаврилов справился с проржавевшим замком, и отец Константин не успел окончательно разочаровать Клавдию Ивановну. Они замолчали и шагнули внутрь.

Гаврилов щелкнул выключателем, и отец Константин увидел место, где ему предстояло служить неведомо сколько лет. Небольшое пространство храма было перегорожено строительными лесами.

– Прежний батюшка ремонт собирался делать, – пояснил Гаврилов. – Да не успел. Прошлой осенью помер. Благодатный был человек, но в текущем моменте разбирался слабо. По причине преклонных лет. Так что я на вас – молодых да ранних – большие надежды возлагаю. Как говорится: нас ждут великие дела! Но и враги не дремлют! Надо держать ухо востро! Правильно я рассуждаю?

– Простите, я что-то не понял. Какие враги?

– Как это какие?! – вскричал церковный староста Гаврилов, и эхо унесло его возмущение под самый купол. – Католики, жиды, либералы, экуменисты…

– В Митино много экуменистов?

Гаврилов досадливо отмахнулся и хотел продолжить, но отец Константин не дал.

– Знаете, – тихо сказал он, – я думаю, в русской деревне один враг – пьянство. А еще – человеческая глупость и злоба.

– Ну, это же совершенно недальновидно, – обиделся Гаврилов и стал торопливо прощаться; Клавдия Ивановна, все еще переживавшая разговор о пришельцах, не возражала.

Когда они ушли, отец Константин выключил свет и какое-то время стоял в темном храме один.

Вернувшись в сарайчик, он хотел все-таки выпить чаю, но обнаружил, что Гавриловы на обратном пути прихватили все свои припасы. Отец Константин открыл дневник, посидел над пустой страницей и, ничего не придумав, лег спать.

Зато пенсионер Гаврилов, заперев в буфет сэкономленную заварку и сахар, достал заведенную еще вчера тетрадочку «Досье» и сделал в ней новую запись:

«Не видит дальше своего носа. Погружен в мелкобытовые проблемы. Не сознает опасности экуменистической и католической ереси».

* * *

В «Досье» уже было зафиксировано посещение Любки. Гаврилов перечитал, наслаждаясь изысканностью своего слога:

«Посетил дом блудницы раньше, чем дом Божий».

Искусанный слепнями, исполосованный осокой, испеченный солнцем, Митя возвращался домой. У столба с табличкой «Митино» он остановился, вынул из кармана блокнот, в который заносил важные мысли, и впервые в жизни записал туда нечто, совсем не касавшееся законов исторического процесса:

«Цветущие липы пахнут, как счастье!»

– Прогуливаетесь? – произнес у него над ухом вкрадчивый голос, и Митя, вздрогнув, выронил ручку.

Перед ним стоял невысокий, всюду круглый человек: шарообразная лысина блестела в лучах заката, розовело и лоснилось упитанное лицо, волновался под пиджаком похожий на глобус живот.

– Вы бы лучше один не ходили, – озабоченно посоветовал он. – Тут неподалеку опасные психи живут без всякой охраны. Мало ли. Полоснет бритвой – с него и не спросят. А вы, значит, новый учитель? Очень приятно. Мой оболтус будет у вас в 11-м классе. Круглый отличник, между прочим, Васенька Гаврилов. Вы уж его, если что, не забудьте на экзаменах? Подмигните там, где следует? Хорошо?

– Поживем – увидим, – пробормотал Митя и с тоской оглядел поля, к которым уже начал привыкать.

Покой ушел из окружающего мира, как вода из разбитой чашки. Под каждым кустом, в каждом трепетном перелеске мерещился теперь Мите сумасшедший с бритвою в руке.

– Вот и ладненько, – промурлыкал пенсионер Гаврилов и безмятежно покатился восвояси. – Вот и договорились.

Глава пятая

Мальчишки

Пятиклассник Илья Сергеич проснулся от оглушительного двухголосого писка. Не открывая глаз, Илья Сергеич вместе с одеялом съехал на пол, дошел на четвереньках до окна и высунулся наружу. Только тут он нехотя разлепил ресницы и увидел Ваньку и Витьку, усердно дувших в пикульки из акации.

– Выйдешь? – крикнули они хором.

– Щас, – зевнул Илья Сергеич и яростно почесал комариный укус на локте.

Из расчеса засочилась белая сукровица, а следом за ней выглянула алая капля. Илья Сергеич попытался ее слизнуть, но – сколько ни тянулся – достать не мог, не хватало каких-нибудь сантиметров.

– Что, сердечный, локти кусаешь? – спросила сидевшая на высокой кровати старушка Евграфовна, прабабушка пятиклассника. – Иди лучше завтрака поешь, там тебе на столе оставлено.

Илья Сергеич мигом смекнул, что взрослых дома нет, кроме Евграфовны, которая не считалась, так как не умела слезать с постели, а значит, можно избежать сразу двух утренних зол: умывания и манной каши.

– Ты, баушка, не забыла, – на всякий случай напомнил он, – я больше не Илюша, а Илья Сергеич? Пятиклассник.

Евграфовна расплывчато улыбнулась. Илья Сергеич натянул свои неопределенного цвета шорты, отхватил от обеденного батона обе горбушки – преступление, каравшееся со всей строгостью семейного закона, – набил карманы сахаром и выскочил на двор.

Ванька с Витькой были мрачны.

– Пока ты там чесался, к нам Минкин пристал, – сообщили они.

Трехлетний Минкин, цепко держась за Витькину штанину, решительно глядел из-под панамки, готовый отвоевывать свое место в этом суровом мужском мире.

Конечно, поспевать за большими мальчишками Минкину, который еще не говорил, было тяжело, и каждый день оборачивался чередой горьких обид и разочарований. Особенно с тех пор, как Ванька, Витька и Илья Сергеич перешли в пятый класс и дружно решили, что водиться с таким соплёй – ниже их достоинства. Но выбора у Минкина не было. Не со старухами же на бревнышке сидеть!

Посовещавшись, они решили сгонять на разведку к психовке. Минкин был оставлен на стрёме в придорожных лопухах, а пятиклассники с великими предосторожностями полезли через забор, хотя калитка была не то что открыта – снята с петель и валялась тут же в крапиве.

Елозя животами по росистой траве, они подползли к самому дому и затаились. В этот момент внутри что-то с грохотом упало и покатилось по полу. Любка невнятно ругнулась. Пятиклассники вжались в землю.

– А мозговые болезни заразны, – прошептал Витька. – По телику слышал.

– Тише ты! – шикнул Илья Сергеич. – Щас как выпрыгнет. И на тебя начихает!

– А тебя в губы поцелует!

– А тебя в гланды лизнет!

– Заткнитесь вы! – зашипел Ванька, дико вытаращив глаза.

Они затаились и прислушались. Любка ходила по дому, пела, бормотала и, судя по мерному топоту, еще и приплясывала. Скрипели старые половицы. Истошно вопили галки, обдирая с психовкиной крыши толь.

– А тебе в рот слюней напустит! – выдохнул Витька и тут же получил локтем в бок.

Любка подошла совсем близко к окну. Погремушка, с которой она не расставалась, громыхнула почти у них над головами. Любка оперлась на подоконник, булькнула горлом и вдруг со всей мочи грянула:

Пришла курица в аптеку

И сказала: «Кукареку!

Дайте мази и духов

Для приманки петухов!»

Зажав рты ладонями, мальчишки беззвучно затряслись. Первым не выдержал и гоготнул покрасневший от натуги Витька. Тут же с облегчением заржали в голос Ванька и Илья Сергеич.

– Ба! Да у нас гости! – обрадовалась Любка и свесилась из окна.

Но пятиклассники уже вылетели в калитку, совсем забыв, что договорились уходить огородами, чтобы отвязаться от Минкина.

– Психовка! Психовка! В голове шпаклевка! – на бегу выкрикнул Илья Сергеич и даже умудрился запустить камнем в психовкин дом; правда, не докинул.

Они помчались по главной улице, преследуемые сурово сопящим Минкиным, и отдышались только в церковном дворе, в тени запертой на замок колокольни.

– Там черт живет, – сообщил всезнающий Витька. – Сам видел.

– А Человека-паука ты не видел? – презрительно спросил Илья Сергеич.

– Я всех видел, – неопределенно соврал Витька.

Сарай отца Константина был открыт, но внутри никого не было. Пятиклассники нерешительно помялись на пороге, соображая, как воспользоваться отсутствием хозяина. Первым, к страшной досаде Ильи Сергеича, опять оказался Витька.

– Старый поп Михей, – таинственно сказал он, – где-то тут сокровище запрятал.

– Какое у него сокровище, – усомнился Ванька.

– Штопаные носки! – съязвил Илья Сергеич.

– Дураки! Он оттого и бедный был, что все деньги на жемчужину потратил!

– Жемчужину? – ахнули пятиклассники, забыв раздоры.

– Я когда отцовской дроби наглотался, – начал Витька, наслаждаясь всеобщим вниманием, – меня бабка в церковь таскала, святой водой отпаивать, так как доктор запил.

– Ага, это они дядь Вову в армию спроваживали, – вставил Ванька. – У меня тогда батя чуть в печке не сгорел.

– Так вот. А старый-то поп прямо в церкви и рассказывает. Мол, раньше у меня полным-полно всего было. И жемчуги, и доллары, и тачки. А потом, говорит, один барыга показал мне самую прекрасную в мире жемчужину. И я всё-всё распродал, что у меня было, и ее купил.

– Ну и?

– Я так думаю, здесь припрятал. Больше-то негде.

В следующие полчаса, строго наказав Минкину дежурить у ограды, пятиклассники перерыли весь сарай, простучали стены, заглянули даже в умывальник – и ничего интересного не обнаружили.

– Значит, во дворе зарыл, – нашелся Витька.

– Надо копать, – решил Ванька.

– Застукают, – возразил Илья Сергеич. – А она хоть большая?

– С куриное яйцо-то будет, – авторитетно определил Витька. – А то и с футбольный мяч.

И они так замечтались про сокровище старого попа, что опять забыли сбежать от Минкина, и вчетвером пошли к речке.

– Минкин, гляди, там мальки. Да ты ляжь, так виднее.

Минкин, чуя подвох, недоверчиво таращился на Илью Сергеича.

– Они в иле живут, – подтвердил Ванька.

– Целая стая, – добавил Витька.

Любопытство наконец перевесило, и Минкин, улегшись животом на теплые доски моста, заглянул в воду. Змеились в глубине зеленые пряди речных растений, колыхалось, разъезжаясь по швам, белое солнце, скользили бесшумные водомерки.

Минкин ощутил за спиной подозрительное движение, но тут из-под моста действительно выплыла небольшая рыбка, и он забыл обо всём на свете. Когда малек исчез, уносимый быстрым течением, Минкин вскочил, но было уже поздно.

Пятиклассники пропали, только далеко в поле предательски волновалась высокая трава. Минкин посмотрел вокруг, и в глазах его закипели слезы негодования. Он снял панамку, свирепо швырнул ее в речку и долго смотрел, как она кружится в водоворотах, цепляется за ветви старых ив и застревает в камышах.

Витька, Ванька и Илья Сергеич сидели на груде битых кирпичей у заброшенного коровника и сосредоточенно грызли сахар.

– Может, старый поп ее в звероферме упрятал? – лениво предположил Ванька. – Айда, поищем?

– Ты что! – замахал на него Витька. – Там живет Человек с Выменем Вместо Лица!

– Да тебе просто слабо! – выпалил Илья Сергеич, негодуя, что Витька снова опередил его в интересной выдумке.

Пять минут они кричали друг на друга, повторяя всего два слова: «слабо» и «не слабо». Пока Ванька, заскучавший в этом оре, не произнес:

– Если там правда живет Человек С Выменем Вместо Лица, то вы его уже сто раз разбудили.

– Да нет! – секунду помедлив, сориентировался Витька. – Ушей-то у него нет.

– Значит, и глаз нет, – рассудил Ванька. – Чего тогда бояться?

– Он ест детей, – убежденно сказал Витька. – Помнишь, Клаша говорила, что раньше в школе в каждом классе было по тридцать человек? Куда, думаешь, все делись? Пошли на звероферму – и больше их никто не видел!

– Как же он ест? – продолжал сомневаться Ванька. – Ведь и рта у него нету.

– А он – засасывает, – объяснил Витька, и всем почему-то стало взаправду страшно.

Солнце зашло за облако, дунул ветер и в заброшенной звероферме что-то всхлипнуло и заскулило. Пятиклассники кубарем скатились с кирпичей и залегли в ромашках.

– Духи замученных доярок, – прошептал Витька.

– А может, сам? – одними губами спросил Ванька.

– С чего бы ему плакать?

– С голодухи…

– МАМА-А-А-А! – завопил пятиклассник Илья Сергеич и сломя голову бросился в сторону деревни.

Витька с Ванькой понеслись следом.

В начале улицы колыхалась ажурная шляпа Клавдии Ивановны. Мальчишки хотели по привычке разбежаться кто куда, но потом вспомнили, что они уже пятиклассники и Клаша больше не имеет над ними никакой власти. Они смело двинулись ей навстречу, угрюмо поздоровались, а Илья Сергеич, набравшись духу, спросил:

– Вы не знаете, где Костик?

– Да что все с ума посходили с этим Костиком? – вскричала Клавдия Ивановна. – Носятся с ним как с писаной торбой! Увез его отец Константин в город, документы правят. А вы чего без дела болтаетесь? Тоже хотите бандитами вырасти? Ну-ка марш за книжки!

Но пятиклассники уже не слушали свою бывшую надсмотрщицу и, сверкая пятками, побежали в деревню.

В Митино их живо перехватили родители и загнали обедать. Илья Сергеич остался на главной улице один. Появляться дома ему совсем не хотелось: две преступные горбушки грозили страшной карой, хотя одну из них слопали Ванька с Витькой, а вторую пришлось для отвода глаз скормить Минкину.

Илья Сергеич забрался на старую яблоню у магазина, уселся в удобной развилке между стволов и, скривившись, надкусил незрелое яблоко. Есть его было невозможно, но пятиклассник упрямо жевал мерзкую кислятину, с каждой минутой всё больше скисая сам.

Наконец он пульнул огрызок в пробегавшую мимо кошку. Вздохнул раз, другой – и вдруг почувствовал себя бесконечно старым.

«Вот и жизнь прошла, уважаемый Илья Сергеич, – горестно подумал он. – Пятый класс! Это ж надо! Скоро ведь и на кладбище!»

Он спрыгнул с яблони и пошел куда глаза глядят.

– Уже почайпили? – окликнул он Ваньку, сидевшего за столом у открытого окна.

– Не-а, – ответил тот с набитым ртом. – А вы?

– А мы уже начайпились, – вздохнул Илья Сергеич и грустно побрел дальше.

У церковной ограды он увидел ковырявшего в носу Костю и обрадовался ему, как родному.

– Пойдем искать жемчужину старого попа! – выпалил Илья Сергеич, подбегая к страшному детдомовцу.

– Щас у тя, знаешь где жемчужина будет? – проговорил Костя и медленно пошел на струхнувшего пятиклассника. – Я тя отучу камнями швыряться! Я те пасть-то глумливую порву! И как в чужом доме шмон наводить, ты у меня тоже забудешь!

Илья Сергеич пискнул и, согнувшись пополам, отлетел в канаву.

Глава шестая

Костя

– Чудо! – выкрикнула, вбегая, Клавдия Ивановна с той заполошной интонацией, с которой обычно кричат: «Пожар!»

Отец Константин собрался с духом. За неделю пребывания в Митино ему уже посчастливилось стать свидетелем нескольких чудес от Клавдии Ивановны. Первое заключалось с том, что ей приснилось, будто Пахомов запил. И тот действительно запил! Отец Константин, ни разу не видевший бывшего тракториста трезвым, позволил себе несколько усомниться в пророческом даре Клавдии Ивановны, за что был окончательно записан (рукой пенсионера Гаврилова) в опасные модернисты.

На следующий день в очертаниях облака учительнице начальных классов привиделся архангел Гавриил, но это было только начало. От оттепели в церкви протекла ветхая кровля. Отец Константин полез наверх с куском толя, а Клавдия Ивановна, увидев по дороге домой открытую дверь храма, завернула на огонек – и торжествующим воплем оповестила мир и клир о чуде мироточения. Несколько капель с дырявой крыши попало на оклад закопченной иконы святого Пантелеймона Целителя.

И вот стряслось новое чудо.

– Сегодня в школу забрался беглый детдомовец, – с воодушевлением вещала Клавдия Ивановна. – Все перевернул. Но это неважно. Заманили его супом в столовую и заперли. Ущерб, конечно, непоправимый. Но я опять не об этом. Стали, пока он там колотился, звонить в интернат. И выяснили, что этот малолетний висельник – знаете кто?! Сын нашей Любки! Чудо! Ведь его трехмесячного увезли! А он именно сюда приблудился! Чудо!

– А сейчас он где?

– Депортировали обратно, – отмахнулась Клавдия Ивановна. – Но ведь правда невероятно – прибежал точь-в-точь туда, где родился! Что молчите? Опять сомневаетесь?

– Я думаю, он знал, куда бежал, – вынужденно ответил отец Константин, который предпочел бы отделаться молчанием.

– Это ж надо, какой Фома неверующий! – изумилась Клавдия Ивановна. – Как вас только в священники-то пустили?!

На следующий день у магазина отец Константин увидел лежащие в ноздреватых сугробах велосипеды. Семеро таджиков с лесопилки приехали за растворимой лапшой. Они появлялись в деревне только в случае крайней пищевой необходимости и только все вместе. Как объяснила отцу Константину фиолетовая продавщица Нина, таджики смертельно боялись Вовку, который приобрел в армии стойкую ненависть к саблезубым чуркам и бил всех без разбору.

Рядом с велосипедами крутилась Любка, где-то пропадавшая с самого дня их знакомства. Она была в боевом настроении: рубила воздух ребром ладони, грозила кулаком пустой улице и запальчиво переругивалась с невидимым собеседником.

Когда таджики один за другим стали выходить из магазина, Любка заметила отца Константина.

– Ага, святейший! – пронзительно крикнула она, и таджики бросились к своим велосипедам. – Думаешь, Любка не человек?

– Не думаю.

– А Любка – человек! И чурки – люди! – Любка махнула рукой в сторону поспешно отъезжавших таджиков. – А никто не верит.

– Я верю.

– Ты? Да на кой ты сдался?! Если я сама себя забываю. Психовка! Лисица блудливая! Вот я кто!

– Ты человек.

– Да иди ты! – сморщилась Любка и отвернулась.

Отец Константин потоптался на месте и подумал, что, видимо, разговор окончен. Но тут Любка глянула через плечо и плаксиво сказала:

– Отняли у меня доченьку. Вот я и скурвилась. А то смотрела бы в ее чистые глазоньки и себя в порядке держала…

– У тебя их двое, значит, было? Детей-то?

– Да нет, одна. Малюсенькая такая, а орала – уши закладывало!

– Так это ж сын!

– Сын? Ну, может, и так. Давно это было.

Отец Константин не успел дойти до дома, как его догнала запыхавшаяся Евдокия Павловна:

– Батюшка, на помощь! Ни одного мужчины не найти! Все в Пустое Рождество укатили! На свадьбе гуляют!

– Что стряслось?

– Помогите унять мальчишку!

– Вчерашний? – уже на ходу уточнил отец Константин.

– Да-да! Вернулся! Что теперь будет? Он же нас по бревнышку раскатает!

В маленькой митинской школе стоял такой грохот и стук, будто внутри работала бригада лесорубов.

– Мы детей по домам распустили, от греха подальше, – испуганно пояснила Евдокия Павловна. – Клавдия Ивановна заперлась в учительской. А я вот за подмогой сбежала.

– Вы тогда тоже в учительской посидите, – велел отец Константин.

Евдокия Павловна скрылась за дверью, щелкнул замок, и по полу провезли что-то тяжелое, видимо, директорский стол.

В первом же кабинете отец Константин обнаружил бесновавшегося мальчишку. Завернувшись в занавеску, тот скакал по партам и лупил поварешкой в алюминиевую кастрюлю из столовой. Вторая кастрюля, поменьше, с надписью «Компот» красовалась у него на голове. У доски валялись обломки стульев, присыпанные землей из цветочных горшков.

Увидев отца Константина, беглый детдомовец поступил самым неожиданным образом. Рывком скинул с себя всю амуницию, спрыгнул с парты, подбежал, обхватил его обеими руками, уткнулся – и замер. В наступившей тишине долго и одиноко дребезжала катившаяся по полу истерзанная кастрюля, пока наконец не врезалась в стену.

Не расцепляя рук, мальчишка поднял залитое веснушками востренькое лицо и обворожительно улыбнулся. На отца Константина глянули холодные Любкины глаза. Спохватившись, детдомовец притушил взгляд пушистыми ресницами и улыбнулся еще шире.

– Ты кто? – с фальшивой детскостью спросил он.

– Отец Константин.

– А я – Костя! Можно, я у тебя пока поживу?

– Валяй.

Они вышли из разоренного кабинета. Не отрываясь от отца Константина, Костя извернулся и лягнул дверь учительской:

– Эй, клуши! Выметайтесь! Осада снята!

Вечером отец Константин пошел проведать Евдокию Павловну. В школе, несмотря на поздний час, кипела работа. Трое десятиклассников расставляли свернутые щуплым Костей парты, девчонки подметали пол, Клавдия Ивановна пила корвалол и взывала к отмщению. Тетя Дуня растерянно сновала посреди учиненного беглым детдомовцем хаоса и не знала, за что хвататься.

Отец Константин зашел в учительскую, чтобы поговорить о дальнейшей судьбе Кости. Как он и предполагал, педагогические дамы собирались сдавать маленького погромщика обратно в интернат. Они бы уже давно вызвали машину оттуда, да хитрый мальчишка перерезал телефонный провод, а сотовая связь в Митино отсутствовала.

– Но ведь он завтра опять вернется, – сказал отец Константин. – И тогда уж точно не оставит тут камня на камне. В отместку.

– Что же делать? – испугалась Евдокия Павловна.

– Не звоните им пока.

– Это как… – возмущенно начала Клавдия Ивановна.

– Пусть он с матерью встретится, – договорил отец Константин, глядя в робкие вопрошающие глаза маленькой директрисы. – А дальше видно будет. Может, он тогда сам в интернат вернется. А пока у него есть цель, он будет сюда сбегать, с каждым разом всё больше зверея.

– Не будет! – вставила наконец Клавдия Ивановна. – Мы позвоним и попросим, чтоб его подальше упрятали. В психоневрологический. Ему там самое место!

– За что? За то, что ребенок хочет раз в жизни маму увидеть? – неожиданно вступилась Евдокия Павловна. Чаша весов качнулась, и Костя был оставлен в родном селе.

Вернувшись, отец Константин нашел свое скудное жилище перевернутым вверх дном. Умывальник был выдернут с корнем, мыло растоптано, недавно купленная чашка разбита, ложка завязана узлом, повсюду реяли перья из распоротой подушки. Поперек вздыбленной кровати валялся Костя и холодно за ним наблюдал.

Отец Константин прошелся по сараю, обнаружил в углу раскуроченный стул, потрогал дубовую столешницу.

– А что же стол не сломал? – поинтересовался он. – Сил не хватило?

– Выдохся! – широко улыбнулся Костя, не смягчая, однако, взгляда.

– Надо же, с тобой такое тоже бывает.

Отец Константин присел на край постели, задумчиво выпутал из бороды белое перышко и грустно сказал:

– Что же, Костя. С матерью тебе встретиться будет нелегко. Дома она почти не появляется. Сейчас я заходил – пусто. Если хочешь, пойдем, посмотришь, где она живет. Дверь там всегда открыта.

– Нет! Не надо! – перепугался Костя.

Несколько секунд его лицо судорожно менялось, не зная, какое выражение принять. Отец Константин встал и отошел к окну. Маленький Костя, сцепив зубы, судорожно, по-взрослому зарыдал.

В эту минуту пенсионер Гаврилов сделал новую запись в своем досье: «Укрывает беглого преступника!» Насладившись эффектом, он вздохнул и с глубоким сожалением уточнил: «Малолетнего». Пенсионер Гаврилов был честным гражданином.

Отец Константин не знал, где будет искать Любку, чья жизнь обычно протекала за пределами презиравшей ее деревни. Но выйдя на другое утро в магазин за чашкой и едой для Кости, он у самой ограды наткнулся на знакомую оранжевую жилетку.

Любка стояла в подтаявшем сугробе и, держась за железные прутья, жадно всматривалась в церковный двор. Заслышав шаги, она обернулась, и отец Константин поразился, настолько осмысленным стало вдруг ее лицо.

– Правда, что ли? – спросила Любка голосом, в котором не было и тени всегдашней придури.

– Правда.

– И как он?

– Спит. Хочешь, зайди.

– Нет! Не надо! – ужаснулась Любка точь-в-точь, как вчера Костя, и отец Константин испугался, что и она сейчас заплачет.

Но она сдержалась и пошла с ним вместе в магазин.

Отец Константин купил колбасы и хлеба.

– Дубина стоеросовая! – всплеснула руками ждавшая на крыльце Любка. – Кто ж этим детей кормит? Молоко ему надо! Па-сте-ри-зо-ван-ное!

– Люба, ему ведь лет десять. Молоком уже не насытится.

– Десять лет?! – выдохнула Любка и всю дорогу до церкви оглушенно молчала.

Заходить в сарай, где спал неведомый десятилетний человек, присутствовавший в ее голове только пищащим младенцем, Любка опять отказалась.

– Пойду подготовлюсь, – она неопределенно махнула рукой в сторону своего дома.

– Ты уж не пей, – без особой надежды попросил отец Константин.

– Ни-ни! – вскинулась Любка. – Будто я не понимаю!

Мальчика в сарае не оказалось. Отец Константин положил продукты и начал потихоньку ликвидировать следы вчерашнего разрушения. Через полчаса, когда он приколачивал умывальник, за спиной у него кто-то произнес:

– Кстати, на будущее. От молока я бы тоже не отказался.

Костя сидел на столе и держал в руках буханку и колбасу, яростно впиваясь то в одно, то в другое. В его дикарских повадках, однако, уже не было отчаяния человека, летящего вниз головой. Мимика неуловимо изменилась, будто в глубине глубин появилась точка покоя, и Костя, болтавшийся в мире без руля и ветрил, нашел соломинку, за которую ухватился.

Отец Константин понял, что встреча состоялась, но не стал ничего выспрашивать. Костя тоже не счел нужным посвящать его в подробности. Он наелся, запихал оставшиеся куски в карманы грязной детдомовской куртки, спрыгнул со стола и, не прощаясь, прошмыгнул в дверь.

Отец Константин хотел вернуться к ремонтным работам, но не нашел ни молотка, ни банки с гвоздями, которые оставил на табуретке под умывальником.

Вечером заглянула Евдокия Павловна.

– А он Любке окна фанерой заколачивает, – сообщила маленькая директриса и вопросительно взглянула на отца Константина, словно не зная, как ей реагировать на происходящее.

– Ну, посмотрим, – сказал тот. – Вы только не звоните никуда, пожалуйста.

– Мужики до сих пор на свадьбе, – удрученно вздохнула Дуня, предвидя страшную встречу с озверевшим в недельном запое мужем. – Телефон пока не работает. Но когда починят, Клавдия сразу позвонит. Сами знаете.

На последних словах Евдокия, думавшая вовсе не о телефоне, а о своей мучительной семейной жизни, неожиданно расплакалась.

– Если б вы знали! Если б вы только знали! – беспомощно повторяла она, заливаясь слезами.

Отец Константин сел рядом, и Дуня по-детски уткнулась ему в плечо, всхлипывая во весь голос.

На следующее утро отец Константин отправился в интернат, откуда сбежал Костя. Надо было опередить Клавдию Ивановну. Он шел пешком, иногда припуская трусцой, чтобы согреться. Шофер Вова, вопреки железному зароку не пить утром, тоже пропал на свадьбе в Пустом Рождестве. Ведь женился его армейский товарищ.

До интерната было недалеко, километров двадцать. К обеду отец Константин уже сидел в директорском кабинете, раз за разом объясняя ситуацию. Увидев рыхлое, беззлобное лицо детдомовской начальницы Ольги Владиленовны, он понял, что надежда есть. И не ошибся.

Когда переговоры перевалили за второй час и сгоравшая от любопытства секретарша унесла поднос с нетронутым остывшим чаем, Ольга Владиленовна, хмурясь, начала сдаваться. Отец Константин, исчерпавший к тому времени все аргументы, с ужасом почувствовал, что его может не хватить на самое последнее крошечное усилие.

Но в эту минуту сама директриса пришла на помощь.

– А правду говорят, – спросила она, таинственно понизив голос, – будто скоро конец света?

Не в силах сопротивляться, отец Константин побежденно кивнул.

– Ладно, пусть поживет, – суеверно согласилась Ольга. – Чего уж. Пока будет в бегах числиться. А там, если что, на восстановление подадим. Раз такое дело.

Поздно вечером, возвращаясь в Митино, отец Константин с удивлением заметил, что в школе светится окно. В учительской сидела маленькая Евдокия. Увидев отца Константина, она поспешно приложила носовой платок к лиловому синяку под глазом.

– Упала, – неумело соврала Дуня, отводя взгляд. – Приморозило, скользко так. А я вот заработалась. Дел невпроворот. Спасибо вам за всё. Спокойной ночи!

У закрытого магазина гудели вернувшиеся со свадьбы мужики. Палыч, муж маленькой Евдокии, месил кулаком воздух, агитируя пойти к самогонщице Альке. Вовка, собиравшийся с завтрашнего дня все-таки приступить к работе, невнятно отнекивался. Угрюмый Пахомов молчал, созерцая свою неподвижную мысль.

– Кузьма Палыч! – окликнул отец Константин.

Кулак замер и медленно опустился. Палыч, сбитый с боевого ритма, незаметно соскользнул в слезливо-добродушную стадию.

– Батюшка! – умилился он. – Ты смотри! Тоже ночью бродит, как простой смертный!

– Кузьма Палыч, ты, значит, жену бьешь?

– Бью! – с неподдельной горечью воскликнул Палыч. – Бью, отец! Да разве до нее достучишься!

Неделя прошла сравнительно мирно, не считая ежедневных скандалов со стороны уязвленной Клавдии Ивановны. Пенсионер Гаврилов под шумок сочинил и отправил в епархию первое анонимное письмо, стилем которого остался очень доволен.

В доносе в скупых чертах обрисовывалась история Любки и Кости, и предельно корректно, хоть и язвительно, указывалось на несовместимость покровительства блуднице и беглому разбойнику с саном отца Константина.

Февраль подходил к концу, и в воздухе всерьез запахло весной. Однажды утром отец Константин выглянул в окно и увидел первых грачей. Они важно прохаживались по оттаявшему пятачку перед калиткой и неохотно взлетели, когда во двор ворвалась растрепанная Любка.

– Нет сил! – выкрикнула она с порога. – Спасайся, кто может!

– Ну?

– Только не говори, что терпеть надо! Сколько могла, терпела. Всё – вилы!

– С Костей не ладится?

– Да при чем тут он. Со мной беда. Выпить надо. А то кончусь. Без шуток.

– Люба…

– Тамбовский волк тебе Люба! Сейчас начнешь петь, что он моя последняя надежда, что если я сорвусь, его опять отберут, и я умру под забором! Знаю! К черту! Мне выпить надо. Понимаешь ты или нет?

– Но ведь и ты – его последняя надежда.

– Знаю, – немного тише ответила Любка. – А что делать? Все равно пойду.

– Куда?

– Да хоть на лесопилку. Таджики добрые. И спиртом угощают.

– Так тебе мужики нужны или выпить?

– Сдались вы мне! – фыркнула Любка. – Были бы деньги, я бы культурно, как белый человек, подлечилась, не выходя из дома. Мне ж не для веселья. У меня нутро бунтует. Против головы. Все понимаю – а скрутило.

– Неужели ты сможешь вот так – одна? Без компании?

– Ясен пень. Я же алкоголик!

– Ладно, Люб. Я сам тебе куплю, если так. И Костю заберу на время. А ты, когда поправишься, заходи за ним.

– Ты? Мне? – недоверчиво заулыбалась Любка. – Ну, даешь, святейший! Даже я не ожидала!

– Только при условии, что ты правда никуда выходить не будешь.

– Ни-ни! Можешь меня на ключ запереть, когда не веришь!

Так началась эта странная, хрупкая жизнь, похожая на карточный домик. Неделю Любка с сыном жили почти как нормальная семья. Разгребали завалы в доме, пытались наладить хоть какой-то быт.

Потом Любка, как ошпаренная, бежала к отцу Константину, тот молча шел в магазин, и на несколько суток она запиралась одна в своей халупе. А Костя, который больше ничего не крушил, поселялся в сарае при церкви.

Спустя некоторое время Любкин кризис заканчивался, и она, виновато икая, забирала сына к себе.

По просьбе отца Константина, Костя даже попробовал походить в школу. Правда, быстро бросил, заявив, что никого из этих клуш не уважает.

Понемногу призрачному семейству стал помогать кое-кто из соседей. Продавщица Нинка согласилась отдавать Любке списанный в некондицию товар – ломаные макароны, каменное печенье и подмоченный чай. Счастливая Серафима связала Косте шарф, носки и принялась за шапку. Некрасивый десятиклассник Саня помог застеклить окна и принес почитать роман под названием «Бедные люди».

– Мура какая-то, – заключил Костя, полистав растрепанную книжку. – Мужик с телкой живут в соседних домах. И всю дорогу письма друг другу пишут. Будто лень дойти.

– Про любовь, значит? – оживилась Любка.

– Да не. Сплошная мозгомойня.

Глава седьмая

Про любовь

В один прекрасный день перешедшая в выпускной класс Анжелика Попова, прореживая школьную морковь, неудачно обернулась на соседнюю грядку – и третий раз за год влюбилась в своего одноклассника Пашу Матвеева.

Об этом событии тут же были оповещены две Даши и Евдокия Павловна, дергавшие ботву рядом с Анжеликой.

– Да сколько можно! – вскричали они хором.

– Ты бы лучше об экзаменах думала, – добавила директриса. – И куда потом поступать.

– А что я сделаю? – безвольно проворковала Анжелика, провожая поплывшими глазами красавца Пашу. – Он на Леонардо Ди Каприо похож.

– Почему обе Даши спокойно живут? – удивилась Евдокия. – А ты все скачешь?

– Видите, – Анжелика протянула ей испачканную землей ладонь. – У меня бугор Венеры переразвит. Это значит, мне на роду написано любить и страдать.

– Откуда ты знаешь? – уважительно заинтересовалась директриса.

– От бабы Капы книжка осталась с ятями. «Хиромантия» называется. Там все показано. И как линию жизни циркулем вымерять. И сколько мужей будет.

– Ну-ка, а у меня? – с робкой надеждой спросила бедная Дуня.

Девочка, как заправская цыганка, развернула к себе узкую кисть директрисы, насупила густые брови и, слегка косясь на соседнюю грядку, занялась чтением судьбы.

– У вас, Евдокия Павловна, по всем приметам только один должен быть муж, – наконец изрекла она. – А детей и вовсе не будет.

– Вот и неправда! – рассердилась Евдокия, выдергивая руку. – Я в том году ездила в Марьино к бабке. Она мне нагадала и ребеночка, и ухажера богатого!

– Ну, то ухажер, – примирительно сказала Анжелика. – А я про мужа.

Тем временем Паша, дойдя до конца своей грядки, прилег на кучу жухлых сорняков, картинно оперся на локоть, прикусил ровными зубами травинку и замер. Ветер шевелил светлую челку, синие глаза были ласковы и безмятежны, но взгляд из них не выходил, будто Паша смотрел не на мир вокруг, а в зеркало.

Анжелика перешагнула через две грядки и, обмирая, встала прямиком на траекторию этого невидящего взора. Сердце ее заколотилось так, что высоко в небе две сороки сбились со своего пути, возмущенно раскричались и полетели совсем в другую сторону. Пашино лицо не дрогнуло.

«Стою тут, как дура, стучу сердцем на весь мир, а ему – хоть бы хны!» – задохнулась она и решила бежать от рокового красавца без оглядки: через огороды, через поля, мимо помойки, где роется паршивая собака, по нагретому солнцем мостку – и утопиться в речке.

Правда, в Битюге не смог бы утонуть даже Минкин, которому вода доходила всего лишь до подбородка.

– Паша, – опадающим голосом позвала Анжелика, приблизившись к нему почти вплотную.

– Да? – откликнулся тот, продолжая ясно и спокойно смотреть сквозь нее.

– Может, пойдем на речку?

– Неохота.

Анжелика подождала, не молвит ли Паша еще хоть словечко, но он не одарил ее даже кивком. Осторожно она обогнула его и, зайдя за спину, пошла все быстрей и быстрей, а потом и вовсе побежала, отчаянно хлопая шлепанцами.

– Несется как полоумная! – осудили старухи, коротавшие век на бревне под яблоней.

Надутый Минкин, снова брошенный вероломными пятиклассниками, оторвался от изучения облепленного муравьями огрызка и посмотрел вслед огромному существу, прогалопировавшему мимо: нет ли в том какого интереса?

– Опять втюрилась! – определила продавщица Нинка, плевавшаяся семечками с высокого крыльца магазина. – И летит скорей растрезвонить об этом на всю округу.

Минкин понял, что речь идет о всяких скучных взрослых занятиях, и снова вернулся к своим муравьям.

Тем временем Анжелика домчалась до другого конца села, и сердце ее стало выскакивать из горла уже по причине быстрого бега, а не из-за того, что Паша Матвеев похож на Леонардо Ди Каприо.

Сложив, на всякий случай, фигу в кармане, девушка вошла в чудесный Фимин сад. В отличие от большинства женщин, живших в Митино, влюбчивая Анжелика, которую дед Ефим упорно звал Анькой, не старалась обходить это место стороной. Она тоже верила, что Фим слегка поколдовывает, но как человек любопытный и падкий на все таинственное, наоборот, не упускала случая заглянуть в сад.

– Опять Анька с Пашкой бежит! – весело крикнул Фим, сидевший к ней спиной на своем деревянном троне. – Когда уймешься?

– Что же делать, дедушка? – хныкнула Анжелика, садясь перед Фимом на мягкую траву. – Изводит он меня до сердцебиения! Смотреть не могу! Столько чувств – можно горы сдвинуть – и все зря! Я однажды в детстве тащила со зверофермы бидон с молоком, а перед самым домом растянулась – и все три литра в пыль утекли. Села и реву – так жалко! И доярку, что зря работала, и корову, что зря весь день слепней терпела, и цветы, которые зря у нее в брюхе погибли, и солнце, что с самой весны зря их растило… Вот и с Матвеевым – то же.

– Ничего не пропадает зря.

– Но ведь он меня даже не замечает! Я всю себя готова отдать – а ему и даром не нужно! Как не зря – если он не берет?

– А его никто и не спрашивает! Вот ты влюбилась и думаешь о нем хорошее – так?

– Чаще, конечно, плохое.

– Это ты, девочка, вообще, брось. Слышишь? Вот где зряшная трата сил! Молоко в пыль! Понимаешь?

– Ну.

– Влюбилась – вот и думай о нем хорошо. Не то все без толку. А знаешь, как наши добрые мысли людям полезны! От них на душе гусли-самогуды играют. Он и не знает, почему счастье крылом коснулось, а это твоя нежность на него повеяла. Разве плохо?

– Ему-то, конечно, хорошо!

– А тебе чего нужно?

– Чтобы и мне тоже!

– Значит, это так – дуновение. И говорить не стоит. Завтра забудешь.

Несколько раздосадованная, Анжелика побрела прочь из сада. Ей было горько, что никто не воспринимает ее сердечные муки всерьез. Даже две Даши – и это называется лучшие подруги! – только насмешничали, каждое утро начиная с вопроса, по ком она сегодня воздыхает.

Тут Анжелика чуть не наступила на нового учителя, который, сидя на тропинке, самозабвенно объедал смородину с куста. Митя вскочил и моментально сделался багровым, будто его застукали бог весть за каким делом.

– Здравствуйте, – тоже слегка растерявшись, сказала Анжелика. – Нет ли заданий на лето?

– Нет-нет, гуляйте, – заплетающимся языком ответил Митя.

– Я и так гуляю, – осмелела девочка. – Пойдемте вместе до калитки прогуляемся. Я вам кое-что расскажу.

И Митя поплелся за своей ученицей, прилежно внимая повествованию о Паше. Внезапно обретя свежего слушателя, та излила на него всю историю, начиная с новогодней дискотеки в седьмом классе, когда она впервые втюхалась в Матвеева.

– А чего вы молчите? – спохватилась Анжелика, у которой от длинного монолога пересохло во рту. – Скажите тоже чего-нибудь. Посоветуйте, как быть.

– Да я в этих делах не особо сведущ, – пробормотал Митя.

«Оно и видно!» – ехидно подумала Анжелика.

– Может, вам попытаться на других молодых людей обратить внимание?

– На кого?! – вскричала Анжелика, заподозрив, что Митя намекает на себя. – У нас в классе всего трое. В Саню – не могу, пробовала. Он хоть и умный, но такой квазиморда! Зубы во все стороны, волосенки жиденькие. Васенька – тот вообще не считается. Это все равно что в памятник Ленину влюбиться!

– Ленину?

– Ну да! У Васеньки уже плешь на полголовы, к последнему звонку – глядишь, совсем полысеет.

– А почему в памятник?

– А вы что, Ленина живьем видели?

Разговор с красневшим от каждого взгляда учителем тоже не удовлетворил Анжелику. Правда, она решила, что Митя в нее тайно влюблен. И это ее немножко утешило.

«Пускай помучается», – подумала она и задумчиво пошла вдоль заборов, выискивая, кому бы еще рассказать свой большой секрет.

Дверь в церковь была открыта. Анжелика одернула короткую майку, не доходившую до пупка, и вступила в прохладный сумрак.

Шла исповедь. Рядом с высоким отцом Константином, согнувшимся почти вдвое, стояла низенькая старушка Анна Марковна Фролова, которую для простоты звали Морковной, и рапортовала на всю ивановскую:

– Надумала я картошку окучивать. Благословите, батюшка!

– Трудитесь с Богом. А о грехах-то – что?

– Какие у меня грехи! Дожить бы до восьмидесяти! Там пенсию повышенную дают…

– Не в чем, значит, каяться? А я слышал, вы вчера у магазина Евдокию Павловну матом крыли и даже поколотили сумкой с продуктами. Разве это дело?

– Дуньку-учительшу? Как есть отлупила! А чего, спрашивается, ее окаянный Кузька мне всю ограду спьяну разметал?

– В этом он не прав, конечно. А вы не правы в том, что ругаетесь и деретесь. В ваши-то годы.

– Да ты, поди, на ухо туговат, отец мой? Я ж тебе толкую: забор он мой своротил!

Следом за Морковной подошла Анжелика и громким шепотом поведала, что страшно страдает от несчастной любви.

– Любовь никогда не бывает несчастной, – возразил отец Константин, и Анжелика приоткрыла рот. – Потому что ничего не хочет для себя. Единственное ее желание – чтобы любимый был. И он есть. Чего же еще?

– Чтобы он был со мной!

– В тебе говорит желание обладать. Но любовь – это, наоборот, жажда отдавать. Значит – то, что с тобой, не любовь.

– Но сердце-то болит!

– А отчего болит? От обиды? От того, что на твое «хочу» нет немедленного «на», как в детстве? От уязвленного самолюбия? То есть, как ни крути, от самого себя. А любовь – это когда о себе вообще не помнишь.

– Такое только в кино бывает, – покачала головой Анжелика. – И потом – это же опасно! Так недолго и потерять себя!

– Если бы недолго! Нет ничего более живучего, чем наша самость, наше цепляние за свое «Я», затмевающее весь мир. Зато когда хоть на минуту удается о себе забыть – это такое счастье, такая свобода! Если б ты знала!

– Ой, нет. Это какое-то очень странное счастье. По мне, так счастье – это чтобы любимый тебя любил. И всегда был рядом.

– Да ведь именно так оно и есть, – почти про себя проговорил отец Константин, и Анжелика поняла, что это он уже о чем-то своем.

Глава восьмая

Настя

В воскресенье утром в Митине появилось новое лицо. Выйдя в начале службы из алтаря, отец Константин с удивлением заметил, что вместе с тремя старухами и круглым пенсионером Гавриловым на него смотрит незнакомая девочка.

Судя по всему, она была сильно старше Анжелики с Дашами, но назвать ее иначе как девочкой – язык не поворачивался. Настолько бесхитростным был ее взгляд: без двойного дна, без этой вечной оглядки на себя, обеспокоенности своей персоной. Так глядеть на мир умел еще разве что Минкин.

Лицо ее – без единой правильной черты – поражало. Движение, дышавшее в нем, было не оживлением, не переживанием, не живостью характера, а самой жизнью. И отец Константин вдруг с ужасом обнаружил, что все другие лица, обращенные к нему из полумрака, – мертвы, как выдернутые из розетки приборы: жми на любую кнопку – ничего не сработает.

Это мучительное видение длилось несколько секунд. Страшным усилием он вернулся обратно, к своему привычному взгляду, и увидел застывших, потемневших, безжизненных, но все-таки не безнадежных людей.

– Откуда ты? – спросил он на исповеди.

– Из деревни, – улыбнулась девочка. – Ее тут называют деревней дураков. Знаете? Через лес, за речкой.

Потом, отвечая на его расспросы, не очень охотно, но без показной скромности, она рассказала, что приехала недавно, работает добровольцем, и вся работа заключается в том, чтобы жить вместе с больными людьми, общаться и немножечко помогать.

Церковный староста Гаврилов, внимательно подслушивавший их разговор, мрачно качал головой, возводил очи горе, хватался за сердце – в общем, всем своим видом выражал крайнюю обеспокоенность, переходящую в протест.

Деревня дураков была давним врагом Гаврилова. В какие только инстанции не писал пенсионер, требуя оградить себя от опасного соседства. В результате его усилий множество проверок – от налоговой до пожарного надзора – перебывало в рассаднике психических расстройств. Но неохраняемые безумцы продолжали гулять на свободе, а порой – что вовсе не укладывалось ни в какие рамки – разъезжали по полю верхом на белом коне.

Пенсионер Гаврилов полагал, что своей неуязвимостью злонамеренный проект обязан мировой закулисе, и от этого особенно страдал.

«Агенты сионизма и тайного масонского правительства, правящего планетой, проникли без боя в самое сердце нашей Великой Родины!» – взывал Гаврилов к органам госбезопасности, но те проявляли подозрительную беспечность и игнорировали послания бдительного пенсионера из Митина.

После службы староста Гаврилов заговорил с девочкой, работавшей в логове врага, но та лишь сияла, молчала и улыбалась, и он не добился ничего, кроме совершенно бесполезной информации, что ее зовут Настей. Спрашивать напрямик пенсионер не мог из соображений конспирации, а прозрачных намеков та совсем не понимала.

«Экая кулёма! – раздраженно подумал Гаврилов. – Откуда только такие блаженные берутся! Может, правду говорит Клаша, что дурость передается, как простуда, воздушно-капельным путем? Надо сообщить в Минздрав!»

Митя проснулся, когда отец Константин, взобравшись на колокольню, зазвонил во все колокола. Служба закончилась. Дожевывая беззубыми ртами просфоры, прихожанки расходились по домам.

Митя поспешно слез с чердака и отправился смотреть свою старуху. Каждое воскресенье ее привозил из соседней деревни раздолбанный грузовичок. Огромный немой детина – старухин сын – выгружал из кузова невероятный хлам, который старуха аккуратно раскладывала на газетах перед церковной оградой.

Деревня, чьими единственными обитателями оставались старуха с сыном, уже не значилась на картах. Детина в одиночку громил брошенные избы и продавал еще крепкие бревна на лесопилку. А старуха торговала добром из домов, где не раз бывала в гостях при жизни хозяев.

Сахарница с отбитой ручкой, фарфоровая рыбка, некогда украшавшая буфет, дырявый наперсток, безногая одноглазая кукла, костяной мундштук с гравировкой «На память о Крыме. 1937 год»… Митя мог бесконечно рассматривать эти осколки времени, почти никогда не решаясь их потрогать и уж тем более купить.

Было нечто стыдное в том, чтобы вот так запросто ворошить чужие вещи, казалось, еще не остывшие от прикосновений чьих-то рук.

Узнав, что он историк, старуха настойчиво предлагала ему набор из пятидесяти пластинок с записью речи Сталина на съезде КПСС. Первые пять были слегка подмочены дождем, но она божилась, что это неважно – там все равно одни аплодисменты.

В первый же ее приезд отец Константин, не торгуясь, купил полустертый латунный образок, и это сильно вдохновило старуху, в один присест заработавшую почти половину своей пенсии. Но больше предметов культа в разоряемых жилищах не попадалось. И торговля шла вяло.

Иногда подходили местные женщины, долго ковырялись в развалах, наконец выуживали что-нибудь, годившееся в хозяйство, и начинали страстно спорить о цене. Бабка, помня о своей начальной удаче, сдавалась неохотно и уступала лишь когда охрипшие покупательницы показывали спину.

На этот раз рядом со старухой стояла, завороженно листая старинный фотоальбом, невзрачная девушка, которую Митя мельком видел в деревне дураков. Напуганный напутствием пенсионера Гаврилова, он не рисковал приближаться к нескольким коттеджам за лесом, но издали с интересом наблюдал за жизнью странной коммуны.

– Вот еще одна, – пожаловалась старуха, уже привыкшая к Мите. – Такая же, как ты, бездельная. Только любуется, ничего не покупает. Может, с вас за просмотр деньги брать?

– У меня нет денег, – улыбнулась Настя. – А то б я обязательно что-нибудь купила. Бюст Пушкина, например. У моей бабушки был точь-в-точь такой же, только без носа: папа в детстве им орехи колол…

– Нет у нее денег! – перебила старуха. – Тебе, поди-ка, за дураков богато плотят?

Настя смущенно покачала головой.

– Скажешь, мало? Да за мало кто с ними нянькаться будет? Ну, скажи, сколько, – не унималась та.

– Нисколько, – невольно вздохнула Настя, приготовившись выслушать обычный в таких случаях поток слов.

Но старуха оказалась на редкость немногословной.

– Н-да. Чудны дела Твои, Господи, – пробормотала она и отошла на другой конец своих сокровищ.

– Видите, – девушка протянула Мите открытый фотоальбом в кожаном переплете, так естественно, будто они только вчера расстались, – какие удивительные лица у этих людей. Как с другой планеты. Сейчас таких нет.

– А мне, – Митя с удивлением понял, что совсем не дичится, – как-то неловко их разглядывать. Чужая жизнь, чужие семьи. Вот свадьба, ребенок родился, «привет от брата Виктора из Кунгура»… Какое у меня право во все это лезть?

– Я почему-то не чувствую их чужими, отдельными от себя, – Настя склонила голову к плечу. – Просто незнакомые. Но не чужие. Нет.

Притарахтел на своем грузовике детина, грозно замычал на ничего не продавшую мать, сгреб в охапку барахло и укатил в родную деревню, которую доламывал собственными ручищами.

Порой Митя невольно представлял, что будет дальше. Когда немой распродаст по бревнышку все дома, похоронит свою старуху – и останется один на голой земле. Думать об этом, как и вообще о будущем, было страшно. Наверное, поэтому Митя и стал историком: прошлое, конечно, тоже наводило жуть, но оно уже не могло случиться.

Подождав, пока осядет пыль, Настя с Митей медленно зашагали по пустой дороге. На обочине то тут, то там валялись высохшие шкурки сбитых машинами лягушек. Митя хотел проводить девушку до околицы и попрощаться, но Настя неожиданно предложила:

– Пойдемте, я вас с нашими познакомлю? А то я смотрю, вы все вокруг да около ходите, не решаетесь подойти… Не бойтесь, – улыбнулась она, заметив Митино замешательство. – Они не буйные, как думает тот смешной человек. Буйных нам никто бы не доверил!

После службы отец Константин тоже хотел прогуляться до деревни дураков. Но не тут-то было. У Любки случился очередной кризис. Она рассорилась с Костей, вышвырнула из окна его куртку и громогласно грозила уйти жить на лесопилку.

Привлеченные гвалтом, против Любкиной конурки толпились праздные кумушки, на чьих лицах сияло злое удовольствие. Они встретили подбежавшего отца Константина торжествующими взглядами, будто говорили: все твои старания зря. Ему даже захотелось обернуться и крикнуть: «Да, зря! А вы-то чему радуетесь?»

Но в этот момент он увидел Костю и сразу о них забыл. Мальчик сидел в лопухах, прижавшись спиной к забору, ожесточенно рвал вокруг себя траву и тихо, как маньяк, твердил одно слово:

– Ненавижу!

Карточный домик разлетелся – ничего другого с ним и не могло произойти. И на секунду у отца Константина опустились руки. Захотелось уйти. Но вдруг вспомнилось свечение сегодняшней девочки, ее летящее навстречу миру лицо, беззащитный взгляд – стало невозможным отступить. Он шагнул к Косте.

– Ненавижу! – огрызнулся тот.

Однако интонация неуловимо изменилась, и отец Константин понял, что это еще не конец, а только его начало. В Костином голосе, ровно как в Любкиных криках, была бесповоротность, но не было решимости вступить в нее прямо сейчас.

К вечеру гроза миновала, Любка наоралась и прибежала в сарай. Костя, за весь день не сказавший ничего, кроме «ненавижу», хмуро собрался и пошел с матерью домой.

Глава девятая

Деревня дураков

Краснощекий немец Дитрих с мягкой русой бородой, больше похожий на новгородского богатыря, чем на иностранного волонтера, священнодействовал: вытряхивал на землю мусор из больших пакетов и аккуратно раскладывал на три кучки.

Издалека Митя принял Дитриха за одного из безумцев, населявших деревню, и бессознательно замедлил шаг, чтобы оказаться за Настиной спиной.

Честно говоря, Митя вообще предпочел бы вернуться, но стыдился своего малодушия, и главное, не смог бы ничего объяснить этой некрасивой девушке, которая так легко и радостно шагала рядом и, казалось, совсем не сомневалась в его способности выдержать предстоящую встречу.

Румяный Дитрих приветственно помахал им пустой конфетной коробкой.

– Сортировка отходов! – гаркнул он с надрывной хрипотцой ярмарочного зазывалы. – Почти сто процент утилизация! Экология не терпит ущерб! Думать, я дурак? А природа так не думать!

– Тебе помочь? – заботливо спросила Настя, и Митя внутренне содрогнулся от такой перспективы.

– Помочь? О, да! – всплеснул руками Дитрих. – Объяснить люди, что три контейнер! Три! Не один! Я говорить! Они не слышать!

– Ну, потерпи. Они же долго приучаются. Сам понимаешь.

– Ты думать, дело в дурак? Нет! Дело в русский человек! Я два года тусовать с ваши хиппи! Они – не дурак! Все – читать Кастанеда и обсуждать духовность! Но мусор в три контейнера – нет! Я говорить каждый день! Они соглашаться – и кидать в одну кучу! Духовность, твою мать! Россия – большая страна – много места под свалку!

– Вот вы, умный человек, – неожиданно обратился Дитрих к Мите. – Объяснить мне – почему?

Митя задумался и неожиданно засмеялся.

– А помните, когда Гагарин из космоса вернулся? Идет по Кремлю, все телеканалы мира его снимают, а у него шнурок по полу волочится! Того и гляди наступит и шлепнется герой. Вот вам вся русская душа с потрохами! Сделать то, чего никто не делал, а потом идти с развязанным шнурком.

– Надо начинать-то со шнурков, – возразил Дитрих. – С маленького. Мусор в три контейнера. Логично?

– Логично! Но неинтересно! То мусор, а то космос!

– Это – гордость?

– Я бы сказал: мечтательность.

Немец вскинул обе руки, как пленный солдат, шумно выдохнул непереводимое междометие и вернулся к сортировке отходов.

– У Дитриха пунктик насчет экологии, – как бы извиняясь, объяснила Настя, когда они немного отошли. – Эти коттеджи он сам, своими руками построил, чтобы не причиняли вреда природе. По каким-то особым технологиям. Исключительно из натуральных материалов.

– А что его вообще заставило сюда приехать?

– Он говорит, у них так принято. Закончил учебу и перед тем, как пойти работать, на несколько лет уезжаешь волонтером.

– Да, но зачем? Что ими движет? Никак не пойму.

Настя посмотрела на него ласковым и немного растерянным взглядом, как на ребенка, который спросил, почему небо синее, а снег холодный. И, наверное, собиралась что-то ответить, но тут к ним подошел еще один обитатель деревни.

– Лёня, – важно представился он, протягивая Мите пухлую младенческую ручку. – Вы меня знаете? Нет? Очень странно. Я – президент.

– Президент чего? – промямлил перепуганный Митя.

– Президент всего, – веско ответил тот и деловито повернулся к Насте: – Поздравляю! Я написал новый указ.

– Покажешь?

Лёня вдруг засмущался и принялся ковырять землю носком кроссовки.

– Только для тебя, – наконец, решился он и опасливо покосился на Митю.

– Ничего, не бойся, – ободрила Настя. – Он добрый.

Лёня вздохнул и вытащил из кармана тетрадный листок, исписанный цветными фломастерами.

– «Юля, ты такая прекрасная. Я тебя люблю», – недоуменно прочитала Настя.

– Перепутал! – ужаснулся Лёня. – Это любовное письмо! Только не говорите Кате! Ладно, я побежал. У меня свидание. Надо успеть, пока Катя в сыроварне.

– А как же указ?

– Потом-потом, – отмахнулся Лёня, как настоящий чиновник, и припустил в сторону хозяйственных построек.

– Сейчас опять ошибется и вручит письмо Кате! – вздохнула Настя. – И будут оба плакать до вечера. Сколько раз ему говорили не писать имен!

Митя не нашелся, что на это ответить.

На крыльце одного из коттеджей сидела растрепанная женщина в бесформенном свитере, неухоженным видом напоминавшая деревенскую психовку Любку, которую Митя видел в страшных снах.

Удивленная окружность маленького рта и беспомощно поднятые белесые брови выдавали в женщине иностранку.

– Проверка? – страдальчески воскликнула она.

– Нет-нет, – поспешила Настя. – Это учитель из Митино. Помните, который все вокруг-то ходил?

– А, – протянула женщина с еще не угасшим подозрением. – А зачем он ходил? Шпионил?

– Разведчица Настя взяла языка! – прыснула чернявая девушка, сидевшая за детским столиком на веранде.

Митя глянул краем глаза и обжегся. У девушки было взрослое, пронзительно умное лицо и тело пятилетнего ребенка.

– Да он нас боится больше, чем мы его! – заключила та, в упор разглядывая потерявшегося Митю.

– А ты, Лена, еще специально пугаешь, – заступилась Настя. – Никакой он не шпион. Просто деликатный человек. Не мог придти сам, без приглашения.

Ленино лицо захлестнула волна ехидства, но растрепанная женщина не дала ей ничего сказать.

– Сара, – произнесла она и крепко тряхнула вспотевшую Митину ладонь. – Куратор поселения.

– Держу пари, у него руки мокрые! – крикнула Лена, перегнувшись через столик.

Митя сейчас отдал бы все на свете, чтобы оказаться на своем чердаке с круглым окошком и смотреть оттуда, как ласточки стригут вечерний воздух, как незаметно меняется огромная картина облаков, а внизу на земле царственно ступает по забору облезлый кот.

Растрепанная Сара повела его показывать дом – уютный, просторный, совсем нездешний, – где в каждой комнате сидели, лежали, ползали на полу мучительно искаженные существа.

Иногда попадались и нормальные, в основном иностранцы, которые, к Митиному изумлению, вели себя совершенно естественно, будто вокруг были не страшные калеки, а такие же точно люди, как они.

Монотонным голосом Сара непрерывно рассказывала что-то об устройстве жизни, натуральном хозяйстве, обязанностях, которые есть у каждого, а Митя не мог выдавить из себя ни звука, не говоря уж про осмысленную речь.

Обитатели дома вели себя по-разному. Одни не обращали на Митино появление никакого внимания, чему он был затравленно рад, другие – со всех ног бросались общаться, норовя при этом обязательно потрогать его, будто он был забавной зверюшкой.

«А ведь я для них тоже нечто вроде инопланетянина!» – подумал Митя, и от этой взаимности ему несколько полегчало.

Настойчивее всех оказался косоглазый Стас, непременно пожелавший показать гостю свою комнату. Митя хотел крикнуть:

«Не оставляйте меня одного!»

Но Сара как ни в чем ни бывало отправилась на кухню, очевидно, решив, что ее присутствие больше не нужно.

– Я пишу автобиографию, – объявил Стас, когда они вошли в комнату, похожую на номер в студенческом мотеле. – Только – никому. Сюрприз. Хочу ко дню рождения докончить, издать в типографии и каждому вручить. С автографом!

На узком встроенном в стену столе громоздились кучи исписанных огромными буквами страниц.

– Посмотри, – застенчиво попросил Стас. – Как оно – насчет стиля?

Митя, заранее съежившись, взял несколько бумажек. На каждой повторялась одна и та же фраза. Он бегло оглядел стол и даже поворошил листочки – везде были эти слова, видимо, раз и навсегда заворожившие Стаса:

«В момент моего зачатия мой отец был пьян, моя мать – молилась».

– А дальше? – осторожно спросил он, смертельно боясь сказать что-нибудь не то.

– Дальше я еще не написал, – обескураженно проговорил Стас, перебирая свою рукопись. – Да, в самом деле, только первая фраза. А я так давно пишу. С тех пор, как сюда приехал.

– Наверное, ты каждый раз начинаешь с начала? – догадался Митя.

– Ну да. Не с конца же мне начинать! – захохотал Стас.

– Прочитали биографию? – встретила его Сара, зябко державшая в ладонях большую кружку чая. – И как вам – насчет стиля?

– Это его фантазия? – выговорил Митя, робко присаживаясь на край длинной деревянной скамьи.

– Нет, почему? Чистая правда. Хотите знать?

Митя совсем не хотел, но кивнул.

– Его мать была монашка. Уже немолодая. Собирала деньги в электричке. На восстановление обители. Припозднилась. И какой-то алкаш ее изнасиловал. Во время родов она умерла. Наш Стас вырос в монастыре. Тут близко. А потом сестры его к нам привезли, большой стал – мужчина. Им не положено… Вы ведь историк? – спросила Сара после минутного молчания.

Митя опять кивнул.

– А это тоже, в каком-то смысле, история. Тут у каждого – история. Лена – вообще беженец. Из Казахстана. Но про нее вам, пожалуй, пока рано слушать… Я вот думаю, если б я была историком, я бы такую историю писала – о людях, не о политике.

– Да-да! – подпрыгнул Митя, меньше всего ожидавший разговора об истории здесь, в этом жутком месте. – Я давно это чувствую. Как бы сказать… Страшную ложь исторической науки. Любое обобщение неминуемо подчинено идеологии. Факты – вещь совсем не упрямая, а насквозь подлая: куда потянут, туда и нагнется. Там недоговорить, тут округлить – и готова новая концепция. Если где-то и есть правда, то только в простых человеческих свидетельствах. Но…

– Людей вы как раз боитесь, – преспокойно закончила Сара, и Митя почувствовал себя так, будто облился кипятком.

Тут, к счастью, на кухню пришла Настя, взглянула на ошпаренного Митю и милосердно предложила проводить его до дороги. На то, чтобы выбраться из дома, ушло почти полчаса. Новые Митины знакомые хватали его за руки, прижимались, заглядывали в глаза, спрашивали, когда он опять придет к ним.

– Никогда! – крикнула Лена, по-прежнему сидевшая на веранде. – Он на всю жизнь насмотрелся!

– Нет, почему же, – пробормотал Митя, хотя Лена была абсолютно права.

В этот момент он наконец понял, что тяжелее всего было не явное уродство здешних обитателей, как он пытался думать весь день, а их невероятная проницательность, высвечивавшая его собственные изъяны, включая те, которые он прятал от самого себя.

– Как вы здесь живете? – с ужасом спросил он. – Будто черепная коробка стала прозрачной и все потаенные мысли пропечатаны крупным шрифтом прямо на лбу!

– Да в общем так оно и есть, – улыбнулась Настя. – Просто болезнь обостряет интуицию. Но поразному. Некоторые «специализируются» на негативных моментах, как Лена. А другие, наоборот, видят всех такими хорошими, какими мы и сами себя не знаем.

– И кто же прав?

– Все по-своему правы. Когда болезнь задевает тело, обостряется ум, а ему доступен только верхний слой правды – наносной, где много сора. А если затронут интеллект, обостряется душа и видит нашу глубинную правду, которая у всех светлая.

– Так уж и у всех?

– Без исключения! – убежденно сказала Настя.

И тут произошло нечто странное. Митя, родившийся на редкость беззлобным существом, всегда старался избегать ссор и скандалов. Но Настина безоблачность внезапно вывела его из себя, показалась блажью, дуростью, розовым сном, который надо непременно разрушить.

– И у Сталина с Гитлером? – спросил он, заранее негодуя.

– Да! – без раздумий согласилась Настя. – Вам именно ум мешает с этим согласиться.

– Конечно! Потому что так думать – безумие! Они – людоеды! Миллионы жизней слопали – не поперхнулись! Плохо историю знаете! А не знать такие вещи – тоже безумие! И жить, будто ничего этого не было, – безумие! Люди травили людей в газовых камерах! Ставили опыты, как на крысах! И эти палачи – светлые и добрые внутри?! Только снаружи слегка подпорченные?! Как по-вашему?

– Я, – с мучением выговорила Настя, – не в силах к ним хорошо относиться. Но на самом деле так оно и есть.

– Дура ты, Настя, извини, пожалуйста! – крикнул Митя, ни разу ни на кого не повышавший голос, и яростно зашагал прочь.

Через секунду ему стало стыдно. Он бегом вернулся к стоявшей на обочине девушке и горячо заговорил:

– Послушай, подобное прекраснодушие, вся эта возвышенная вера в человека, были возможны раньше, в девятнадцатом, например, веке. Да и то с огромными оговорками. Но после всего, что было в двадцатом, говорить такие вещи – безнравственно! Понимаешь?

Настя молчала, закрыв лицо.

– Прости, – сказал он немного тише. – Я – идиот! Обрушил на тебя все эти вопросы. На них никто не знает ответа. Совсем никто. Просто мне страшно. Что будет дальше? Если мы забудем, всё повторится. А люди не хотят помнить! Не хотят ничего знать! Оно и понятно: с таким знанием – как жить? Но забывать – нельзя. Иначе мы становимся соучастниками, понимаешь?

Настя кивнула, и сквозь ее пальцы просочились две слезы.

– Какой я классический урод! – горестно воскликнул Митя. – Рассуждая о нравственности, довел девушку до слез! Духовность, твою мать, как говорит ваш Дитрих. А Лена бы сказала, что я просто выместил на безропотном создании все неприятности и унижения этого дня. Ведь мне сегодня дважды в лицо сказали то, чего я мучительно в себе стыжусь. И Сара, кстати, тоже, а она ведь вполне здорова?

– Да, – улыбнулась Настя припухшими от плача губами, сделавшими ее окончательно похожей на ребенка. – Сара родилась в таком же поселении, за границей, родители были волонтеры. И она не просто занимается с больными людьми. Она выросла среди них. И этот язык для нее родной. Ведь они часто не говорят словами. Но общаются и понимают друг друга не хуже нас. А то и лучше.

– Лучше?

– Ну да. Словами легко обмануть. А остальное – неподдельно: мимика, голос, взгляд. Весь человек как на ладони.

– Но ведь так жить – страшно! Когда ничего не укроешь!

– Наоборот! Это всегда напоминает… – Настя осеклась.

– О чем?

– Возможно, это очередная глупость…

Митя умоляюще замахал руками.

– …но я так чувствую. Впереди у нас – Страшный Стыд. Когда все тайное станет явным. Когда люди, любившие нас и верившие в нашу любовь, увидят все те гадости, которые мы о них думали и за спиной говорили, всю нашу подлую изнанку. И будут стоять и смотреть на нас – со всей беззащитностью любви. А мы будем смотреть на них. И спрятаться, отвести глаза, провалиться сквозь землю – будет уже невозможно.

– Это ты про Страшный Суд, что ли? – осторожно уточнил Митя.

– Да. Суд – потому, что мы сами себя осудим, когда это произойдет.

– Ты извини. Я во все это не верю. Может, что-то там и будет, после смерти. Но явно ничего из того, что мы способны вообразить. А строить жизнь на домыслах о загробном мире…

– Глупо! – с обезоруживающей готовностью подсказала Настя.

– Ну что ты, – смутился Митя. – Просто о чем-то рассуждать можно только, когда знаешь. А есть вещи, которые знать нельзя. Оттуда же никто не возвращался.

– Как это – никто?! – изумилась Настя.

Тут наконец у Мити в голове сложился весь ребус, начиная с того, что он встретил Настю у церкви, и ее дикие речи обрели рациональное объяснение.

– Ты прости, что я с тобой спорил, – с облегчением произнес он. – Не сразу понял, что мы говорим на разных языках. Как глухой с немым. Бесполезно.

– Но вы все равно иногда к нам приходите, – невпопад попросила Настя. – Здесь только я такая сумасшедшая, честное слово!

– Это и удивительно, – задумчиво сказал Митя. – Остальные-то – зачем? Что ими движет?

– Вот и спросите! Придете?

– Посмотрим, – буркнул Митя, которому стало не по себе от ее настойчивости.

«Может, они сектанты?» – думал он, уходя по пустой проселочной дороге, оглашаемой неумолчной трескотней кузнечиков.

Перед ним семенила, балансируя хвостом, отважная трясогузка. Отбежав чуть-чуть, она останавливалась, поджидала Митю и снова пускалась наутек.

Слева кудрявилось огороженное колючей проволокой картофельное поле пенсионера Гаврилова. Справа душно пахли бесхозные цветы, в глубине которых переругивались Витька и Илья Сергеич.

– Скажи «котлета»!

– Ну, котлета.

– Твой папа – начальник туалета!

– А твой вообще уголовник!

– Так нечестно! Надо в рифму!

– Тогда скажи «половник»!

– Тише вы! – шикнул рассудительный Ванька. – Новый учитель от психов чешет!

В цветах воцарилось партизанское молчание. Только гудел, качаясь в колокольчике, басовитый шмель. Митя, слышавший весь разговор, шел и впервые за этот бесконечно долгий день улыбался.

– Лыбу давит, – прошептал Витька. – Видать, заразился.

– Как же теперь в школу ходить? – ужаснулся Илья Сергеич. – Карантин устроят, – авторитетно заявил Ванька.

Глава десятая

Митина история

Вернувшись от дураков, Митя, едва ли не впервые за свою деревенскую жизнь, как-то незаметно превратившуюся в безмятежные летние каникулы, задумался об истории. Неожиданный разговор с Сарой и еще более неожиданная стычка с бедной Настей втолкнули его обратно в наезженную колею безотрадных мыслей о прошлом, будущем и о том, что делать ему, Мите, торчащему коломенской верстой на пересечении обоих этих кошмаров: ведомого и неведомого.

История началась для него в раннем детстве – как нечто очень личное, жуткое и вместе с тем захватывающее. Митя рос в домашнем заточении, во двор его не выпускали, боясь, что он свяжется со шпаной. За ручку с бабушкой или с одной из ее компаньонок он чинно вышагивал по аллеям городского парка, закутанный в сто одежек даже в самую теплынь. Необходимую растущему организму дозу страха, которую его ровесники получали, заглядывая в подвалы и канализационные люки, где обитали крысы-мутанты и червяки-людоеды, Митя черпал из разговоров взрослых.

А они, собираясь за чаем на просторной профессорской кухне, либо с пеной у рта спорили о непонятных словах – которые за сходство в окончании маленький Митя про себя называл «клизмами», – либо предавались воспоминаниям.

Вот эти-то рассказы окружавших его ученых старушек и стали для Мити аналогом страшных историй про гроб на колесиках и красную простыню, которыми в его возрасте упивались свободные уличные дети.

Митя тогда не знал, что события, описываемые бабушкиными подругами, имеют реальные причины и объяснения, и воспринимал их как чистый беспримесный ужас, черную воронку смерча, сметающего все на своем пути.

Потом, изучая историю, он выяснил научные названия этих детских кошмаров, привык упаковывать волчью жуть жизни в безопасные термины, но в глубине души всегда знал, что его изначальное, первобытное впечатление было единственно верным.

Величественная Римма Львовна с огромными, как у кобылы Маруси, горестными глазами рассказывала, что родная мать скинула ее ночью с поезда, который шел куда-то, где потом всех убили. А маленькую Римму подобрали крестьяне, и она прожила у них на чердаке два года, ни разу не спустившись вниз. Так что потом ей пришлось заново учиться ходить.

Услышав эту историю, Митя стал панически бояться поездов, а поскольку ездить на них ему все равно не приходилось, перенес свой страх на трамваи.

Бабушкина двоюродная сестра Лидочка, иногда приезжавшая из Ленинграда, однажды за обедом принялась вспоминать, как ее маме, работавшей в Военно-медицинской академии, выдали подопытного кролика, которого они всей семьей съели несколько раз: сначала самого кролика, а затем его вываренные толченые кости.

После этого шестилетний Митя сделался, как выражалась бабушка, припадочным вегетарианцем, то есть начинал биться в конвульсиях от одного только запаха мяса.

Та же Лидочка, выгуливая его в парке, рассказала, как мама хотела отправить ее куда-то на барже, битком набитой другими детьми. Но в последний момент передумала, заплакала, и баржа уплыла без Лиды. Тут начался обстрел, они спрятались в каких-то ящиках, а когда вылезли, увидели, что баржи нигде нет, а по воде плывут белые панамки.

Митя слушал и понимал, что в мире безраздельно царит некая злая стихия, от которой невозможно укрыться. И ждал, тихонько подвывая от ужаса, когда она ворвется в обманчивый покой их профессорской квартиры.

Его первый кошмарный сон был навеян бабушкиным воспоминанием. Мите приснилось, будто глубокой ночью к ним в дом вломились двуногие черные львы в шапках с кокардами. Вломились и хозяйничают как хотят: вытряхивают бумаги из ящиков стола, скидывают с полок книги, ходят сапогами по прадедушкиным рукописям. А бабушка, обычно такая властная и громкая, сидит на детском стульчике в углу и не смеет пикнуть.

Вскоре после этого Митю, по совету домашнего доктора Соломона, отдали в подготовительную группу детского сада. Но ожидаемого терапевтического эффекта от общения со сверстниками он получить не успел.

Чуть ли не в тот же день их построили парами и повели в ближайший кинотеатр. Воспитательница перепутала сеансы, и они попали на мультфильм об атомной бомбардировке японских городов. Там было показано, как живые люди в один миг становятся скелетами, но при этом продолжают двигаться и даже просят пить, а глотнув воды, распадаются в труху.

Так Митя, которому уже объяснили, что бояться чужих воспоминаний не стоит, ибо они – дело прошлое, узнал, какую форму будет иметь ужас в его собственной жизни. Над домом часто летали самолеты, и их похоронный гул стал для него голосом надвигающейся смерти. Услышав этот тошнотворный, высасывающий сердце звук, Митя понимал, что вот сейчас на него сбросят бомбу, и он превратится в говорящий скелет.

В садик он больше не ходил и даже пропустил почти всю начальную школу. Потом бабушка наконец догадалась отдать телевизор соседям, заметив, что внук заболевает после каждого выпуска новостей, где обязательно что-нибудь взрывалось, бородатые злодеи строчили из пулеметов и санитары тащили сквозь толпу носилки с окровавленными телами.

В школе Митю немножечко отпустило. Он стал бояться других, соразмерных себе вещей: математичку, стучавшую указкой по парте, второгодника Ваганова, вымогавшего деньги, заспиртованную лягушку в кабинете биологии, директора, диктантов, прививок…

Потом вообще вернулись Митины родители, преподававшие русский язык на Кубе. До этого они присутствовали в его жизни только яркими открытками с пальмами да редкими телефонными звонками, во время которых выдернутый из постели Митя терялся и не знал, что говорить.

С их появлением начался более светлый период Митиной истории. На кухне стали собираться и дымить табаком веселые крепкие люди, загорелая Митина мама, сверкая белыми зубами, пела под гитару песни на красивом чужом языке. А незнакомый громогласный отец назвал Митю заморышем и отдал в бассейн.

Летом случилось и вовсе невероятное: они втроем сели в поезд и поехали к морю. Там на Митю нахлобучили белую панамку, неоднократно прокатили на катере и каждый день кормили вкуснейшим шашлыком. И ничего страшного не случилось, а Митя излечился от своих детских страхов.

Но потом, будучи уже аспирантом истфака, он неожиданно понял, что вся историческая наука направлена, в общем-то, на то, чтобы изгнать из прошлого единственное в нем важное: живой ужас конкретной человеческой судьбы – и сделать историю безболезненной, а значит, бесполезной.

Митя, как умел, взбунтовался против этой подмены. Съездил к еще живой Лидочке, расспросил ее, записал на диктофон, а потом получил выговор от своего научного руководителя за излишнюю эмоциональность и отсутствие анализа.

«Как можно анализировать суп из столярного клея?» – вскричал Митя, и защиту перенесли на следующий год.

Вскоре после этого он и убежал в деревню. Со смутной идеей заняться историей по-настоящему, то есть в ее человеческом измерении.

Но ласточки, липы, солнечные перелески – вся эта щедрая, цветущая земля, которой он совсем не знал, – так ошеломили и оглушили Митю, что из его гудящей от солнца головы надолго улетучились все мысли.

Глава одиннадцатая

Ефим

Этим утром Ефим решил отнести отцу Константину свою икону. Прежний поп, усопший старичок Михей, увидев дедову мазню, ужаснулся, замахал на него руками, затопал ногами и прогнал из дому, как хулигана, хотя Ефим был старше на двадцать лет.

Дед в сердцах забросил доску за верстак и сделал вид, что забыл о ней. Однако новый поп неожиданно ему приглянулся, и Ефим надумал попытаться еще раз. Отряхнув свое творение от стружек, он обернул его чистым полотенцем и отправился в церковь.

У ограды дежурил хмурый детдомовец Костя.

– Погоди, – сказал он, – у него один кастрат заседает. Хозяин лесопилки.

– И долго он там будет? – остановился Ефим.

– Пока со стула не сверзится, – сплюнул Костя. – Я ножку подпилил, пока они во дворе трындели.

– Не плюй на землю, – заметил дед. – А то держать не будет.

Костя криво ухмыльнулся:

– Нашел чем пугнуть. Еще про Буку поври!

Ефим утомился этим бессмысленным прекословием и прошел во двор, посреди которого возвышался огромный джип размером с трактор. Дед присел на завалинку под открытым окном сарая и вознамерился немного вздремнуть.

– Тоска смертная, – произнес у него над головой высокий, будто бабий голос. – Деньги есть, все есть, счастья – нет. Куражусь вот со скуки. Недавно купил деревню – название приглянулось: Докукино, а я – Докукин. Твари эти, в администрации, сначала заикнулись, что там, мол, люди еще живут. Я приплатил – продали прямо с народом.

– И что же вы теперь с ними делать будете? – спросил отец Константин. – Женить и в карты проигрывать?

– Кого там женить! Одни старухи. А в карты я не играю – зарок. Братан из-за рулетки удавился… Тоска смертная!

– Да, трудно богатому.

Тут раздался резкий треск и грохот – это не выдержал подпиленный Костей стул.

– Давай, что ли, – сказал после небольшой заминки высокий голос, – снесем к чертям эту хибару и отгрохаем тебе нормальный поповский дворец? С сауной и подземной стоянкой?

– Зачем?

– Да так, от скуки.

Они замолчали, и Ефим, разомлев на припеке, стал незаметно уплывать в сон.

– Слышь, может, церковь отштукатурим? – прорезался опять хозяин лесопилки. – Кресты позолотим? А?

– Думаете, поможет?

– Прежний поп обещал.

– Да нет. Вас только любовь вылечит.

– Любовь?! – жалобно воскликнул богач. – Мечтать не вредно! Я знаешь, как хочу, чтобы меня кто-нибудь полюбил! Не за деньги, а просто! Только так не бывает.

– Нет! Не вас, а вы! Надо, чтобы вы сами полюбили.

– Я? Ну, я, конечно, тоже полюблю, в ответ.

– А вы не ждите. Начните первым.

– Ха! Нашел дурака! Толоконный лоб! Жизни совсем не знаешь! Эти стервы спят и видят, чтоб я нюни распустил, а они бы под шумок всё к рукам прибрали!

Грузно заскрипело старое крыльцо. Дед Ефим приоткрыл глаза и увидел спускавшегося во двор хозяина лесопилки. Тот был необъятно толст, кудряв и напоминал чудовищно раздутого розовощекого младенца. Лицо его было надменно и несчастно.

Он погрузился в свой вездеход, отчего передняя ось могучей машины просела почти до земли, и крикнул стоявшему на крыльце отцу Константину:

– Не дури! Подумай насчет куполов! Чистым золотом! Как у Христа Спасителя!

Когда богатый человек уехал, в сарай серой поземкой прошмыгнул Костя. Через минуту послышался яростный стук: детдомовец чинил многострадальный стул.

– А вы чем порадуете? – устало спросил отец Константин, садясь на завалинку рядом с Ефимом.

– Я тебе в церкву икону принес.

Ефим развернул полотенце и свирепо засопел от волнения.

– Это кто? – слегка опешил отец Константин.

– Как кто! Нищий Лазарь в раю.

На иконе был изображен большой добродушный Авраам, похожий на Деда Мороза. Одной рукой праотец гладил по голове прильнувшего к нему крохотного Лазаря, другой – здоровенного лохматого пса. Еще три дворняги лежали у ног Авраама и улыбались во всю пасть.

– Прежний поп сказал: собаки в раю – ересь! А я считаю, заслужили. Они одни к нему по-человечески относились. Язвы лизали, жалели.

– Да им самим жрать хотелось, – высунулся из окна Костя. – Вот они его болячки и обгладывали.

– Экий он у тебя, – покривился Ефим. – Отравный.

– Не сердитесь. У него мать пропала. Третий день уже.

– Эх, Любка, – загрустил дед и стал заворачивать икону обратно в полотенце. – Пойду я. Не до меня вам теперь.

– Жучек-то своих оставьте, – улыбнулся отец Константин. – Или передумали?

Довольный, Ефим возвратился домой. Медленно шагая по тропинке среди сирени, он понял, что страшно соскучился по своей Серафиме, хотел пойти быстрее, но не смог: ноги за него решали, как и куда им ходить. Еле-еле он добрел до высокого стула. Отдышался и сел ждать, пока любимая придет к нему сама.

Однако вместо Фимы на лужайку к лилиям прискакал взбудораженный постоялец.

– Это где ж моя старуха? – потерянно спросил Ефим.

– Варенье варит, – скороговоркой отрапортовал Митя и без передышки выпалил: – Давайте поговорим!

– Батюшки святы! А мы что делаем?

Митя угнездился на перевернутом ведре, достал блокнот и даже надел очки, чем сильно напугал деда.

– Сбегай за Фимой, без нее не буду, – опасливо предупредил тот.

Митя смутился, и его оцепенение разлилось на всё вокруг, даже цветы, казалось, насторожились и судорожно сжали свои лепестки. Солнце скрылось за рваное облако и выглядывало оттуда, как пятиклассник, играющий в прятки.

Митя несколько раз терял решимость, бросал блокнот в траву, клял себя за неумение общаться, с горечью понимал, что из его затеи ничего не выйдет. Ефим, нахохлившись, требовал к себе жену, Серафима не шла, колдуя над большим тазом, в котором рубиново пенилась вишня.

Потом и вовсе пришлось пить чай, соскребать с блюдца еще горячие пенки, отгоняя настырных ос, и Митя поставил крест на том, что вчера померещилось ему делом жизни. Он облизнул ложку и с привычным отчаянием задумался о своем месте в мире.

– Ну, допрашивай, чего скуксился? – подмигнул Ефим, оттаявший в присутствии Серафимы.

Митя от неожиданности забыл все заготовленные вопросы и ляпнул, как вышколенный октябренок на встрече с ветеранами:

– Расскажите, как вы воевали?

– О чем тут рассказывать? – пожал плечами дед. – По-крестьянски я воевал. В пехоте. Землю, в основном, рыл.

Ефим замолчал. Митя лихорадочно соображал, что еще спросить. Серафима позвякивала ложечкой в граненом стакане.

– Вот такой звук, только чище и прозрачнее, – кивнул на нее дед, – я в последний день войны слышал.

– Девятого мая? – растерянно уточнил Митя.

– Двадцатого февраля. Сорок второго года. Моя война тогда кончилась.

– Дело было, значит, под Москвой, – начал Ефим, отодвигая свою ведерную чашку. – Осенью мы немца маленько потеснили, а к зиме застопорились. Ни туда, ни сюда. Стоим, как вкопанные.

И вот за каким-то лешим послало меня начальство в соседнее село. Идти – с гулькин нос, километров десять, напрямик через лес. И надо ж было – заплутал. Это все от злости. Досадовал из-за безделицы ноги топтать. Уж не помню, чего им там понадобилось. Баловство, вроде квашеной капусты.

В общем, заблудился. Задергался. Попер через бурелом. Думал спрямить – еще хуже сбился. Маскхалат изодрал. Взбесился, как медведь-шатун. И на тебе! Напоролся лоб в лоб на немца. Фронт ведь загогулиной шел: где мы, где они, вперемешку. Вот я, видать, и вклинился в чужой участок.

Ломанулся я от него, кувырком в овраг. Да куда там! Фриц на лыжах, а нас еще не снабдили. На соседней поляне он меня и настиг. «Хенде хох» – орет. Будто сам не знаю. Отбросил винтовку, задрал руки. Стою, жду. Полакомились капусткой!

И чувствую вдруг – солнце ладони припекает. Весеннее уже. Рукавицы-то потерял, когда драпал. И тут я первый раз за четверть века вокруг себя посмотрел. В эту вот последнюю секунду, пока немец автомат свой наводил. Нашел время! А то всё некогда было.

Знаешь ли ты, Митька, какой мир красивый? А я тогда – впервые разглядел. Где всю жизнь глаза были? Тоже, видать, в кармане таскал, экономил.

Накануне оттаяло всё, а ночью опять прихватило. Мокрые ветки – оледенели. И звякают на ветру. Тонкий такой звук, умильный. До кости пробирает.

Немец заметил, что я прислушиваюсь, и тоже уши навострил: не идет ли подмога? А мне смешно! Я ему подбородком на дерево-то и показываю. Набычился весь. Но не утерпел – совсем мальчишка! – и задрал голову.

Тут лицо у него дрогнуло. Самую малость. И я понял, что он тоже видит. А еще понял, что сегодня – последний день войны. Минуту мы смотрели друг на друга, как люди. Я даже решил, что он не выстрелит.

Но он выстрелил. Я упал на спину. И засмеялся. Такой нелепой показалась мне вся моя жизнь. На что потратил? Боролся, рвался, хорохорился, как петух. А солнца – не видел! Сугробов самоцветных, сосулек золотых. Тишины не слышал.

Только в детстве. Туда я и провалился. Будто я еще грудной. Мать на коленках качает, агукает, дует в лицо…

И вдруг вместо нее – тычется псиная морда. Лижет щеку, как наждаком дерет. Очухался я. Смотрю, поляна. Солнце уже ушло. Значит, долго валяюсь. Снег подо мною весь в крови. Кругом – лыжные следы. Натоптал немец. Видно, раздумывал: добить или так оставить.

Он ведь, когда целился, меня пожалел. Плечо прострелил. Это с трех шагов-то! Мальчишка еще. Не успел броней покрыться.

Встал я кое-как. И за собакой поплелся. Вывела – прямехонько в то село, куда меня за капустой снаряжали. Там я и пробредил до весны. На печке у одной старухи. А когда в лазарет попал – уже поздно было, гангрена пошла. Оттяпали мне руку да в тыл списали. Так что это, и правда, был для меня последний день войны.

Вернулся я домой, женился на Серафиме. И стал под солнцем ходить. А всякой людской маетой я с тех пор не занимаюсь. Некогда. Жизнь живу. Серьезное, знаешь, дело. Не выборы в райсовет.

– Выходит, – медленно проговорил Митя, – дело жизни – сама жизнь?

– Ну да!

– Я так не умею. Может, потому что под пулями не стоял. Но мне все кажется, что просто жить – стыдно. Нужно еще чем-то свое существование оправдать. Ведь я же не цветок на грядке!

– А цветок-то больше тебя о жизни знает. Знает, что ей никакие оправдания не нужны. Она просто есть.

– Ну, что вы говорите! У растений нет сознания. Это исключительно человеческая ноша. Поэтому нам вегетативной радости бытия недостаточно. Нужно что-то еще. Не только жизнь, но и дело жизни!

– Тс-с! – спохватился вдруг Ефим и кивнул на задремавшую Серафиму.

Та сидела, свесив голову на грудь, и легонько посапывала.

Митю опять захлестнула горькая, разъедающая нежность. Стало мучительно жалко. И Фиму. И старушек из детства, давно умерших, но для него по-прежнему живых. И стареющих родителей. И всех людей, идущих к неминуемой смерти. И Настю, которую он ни за что ни про что обидел. И президента Лёню с его указами и любовными письмами. И Стаса, волнующегося о стиле…

Митя осторожно встал из-за стола. И пошел через сад, не видя дороги.

Краем сознания он знал, что ответ где-то здесь. В его захлебнувшемся сердце.

Глава двенадцатая

Под дождем

Между тем Серафиме снилась Любка. Та сидела на лугу в голубом платье и, улыбаясь, махала ей рукой. У Любки было чистое лицо, будто она умылась в какой-то особой воде, смывающей не только грязь, но и неизгладимую гнильцу дурной жизни.

Перед ней стояла большая корзина спелых яблок. Любка выбрала одно, обтерла о платье и протянула Серафиме. Яблоко было сладким и сочным.

– Где ж ты их набрала? – изумилась Фима. – У нас таких не бывает.

– А вон, – Любка кивнула на чахлый прутик, торчавший рядом. – Мое деревце.

Одно за другим она выложила на траву еще три яблока:

– Деду Фиму. Косте большому. Косте маленькому. Передай им.

– Девонька, – затосковала Серафима, уже обо всем догадавшись, – что же ты сама их не угостишь?

Любка, по-прежнему улыбаясь, покачала головой, подхватила свою корзинку и побежала прочь по полю. Не оглядываясь.

Серафима встрепенулась и увидела перед собой блюдце с остывшим чаем. Ефим улыбался ей через стол, как ребенку.

– Любка-то наша, – с усилием выговорила Фима, и дед потемнел. – Кажется, отмучилась.

На исходе третьего дня погода испортилась. Нудный дождь застучал по крыше сарая. Небо заволокло. Ветер донес со свалки жалкий нескончаемый вой. Это мучилась от снедавшей ее болезни старая собака Паршивка, такая несимпатичная, что ее не любил даже Минкин.

Они молчали, не включая свет. Костя иногда выскакивал под дождь, обегал вокруг церкви, и отец Константин слышал гулкие удары по ржавой бочке, поставленной под водосток.

Потом он возвращался, прятался в дальнем углу и затихал. Порой казалось, что мальчик тоже исчез. Растворился в сирых сумерках мира, как Любка. Отец Константин вслушивался в темноту, но не мог уловить ничего, даже дыхания.

– А что же ты от дворца с сауной отказался? – вдруг хрипло хохотнул Костя. – Я бы взял.

Отец Константин пожал плечами. Их опять обступил ровный шум дождя.

– Хотя от такого кастрата, конечно, брать западло, – через минуту продолжил Костя с жутким отрешенным оживлением.

Было слышно, что думает он о другом, и от этих мыслей ему уже совсем невмоготу.

– Давай еще раз на лесопилку сходим? – предложил отец Константин.

– А толку? Все равно не отопрут, – откликнулся Костя и зашуршал своей болоньевой курткой.

Они вышли под серое небо и двинулись по размытой дороге. Под ногами чавкала грязь. Лужи морщились от промозглого ветра. Казалось, что наступила осень и теперь так будет всегда.

Костя шел впереди, засунув руки глубоко в карманы. Воротник куртки был поднят, но это не помогало: за шиворот текла ледяная вода с небес. Он вдруг повернулся к отцу Константину мокрым злым лицом и крикнул:

– Ну, и где же твой Бог?

– Здесь.

Костя подошел к нему почти вплотную, как в минуту их знакомства, и глухо выговорил, глядя вбок:

– Я убью кого-нибудь.

Отец Константин осторожно его обнял. Костя не вырывался.

– Ты меня все равно не удержишь, – безнадежно сказал он, уткнувшись лбом.

Дождь припустил с новой силой. А они все стояли на краю дороги, промокшие насквозь. Вдвоем.

Наконец Костя отстранился, высморкался в щепоть и устало, по-взрослому, произнес:

– Когда все кончится, отдашь меня в суворовское. Может, там обуздают.

Вовка свирепо крутил баранку, объезжая бездонные лужи, где можно было увязнуть навсегда. Он непрерывно курил и бранился на весь салон, в котором второй рейс подряд не было ни одного пассажира:

– Гнида! Паскуда! Мог бы генерала возить!

Вовка затормозил посреди елового леса и вылез по нужде.

– Потаскуха! – невнятно проревел он, сжимая зубами фильтр и кривясь от едкого дыма, лезшего прямо в глаз.

Тут Вовка поперхнулся, выронил сигарету и рывком натянул штаны. Из придорожной канавы, заваленной всяким сором, на него в упор смотрела психовка. Молниеносно он вскочил в кабину и дал газ.

Вовка служил не в горячей точке, но небоевые потери случались и в его части. Так что покойников он на своем веку повидал, и эту последнюю неподвижность вычислял на раз, безошибочно отделяя ее и от обморока, и от самогонной комы.

В канаве, без всяких сомнений, лежал мертвец.

Пулей пролетев еловый лес, Вовка немного сбросил скорость. Голова трещала от лихорадочных рывков мысли. В милицию? В деревню? В скорую? «Газель» шла все тише. На середине бескрайнего поля, истошно заматерившись, он повернул назад.

Оранжевую Любкину жилетку он увидел еще издалека и удивился, что не заметил ее раньше, в предыдущем рейсе. Все тем же армейским чутьем Вовка знал: психовка здесь уже давно. Сутки, а то и двое.

Вовка надел перчатки, в которых ковырялся в двигателе, закурил, чтоб не чувствовать запах, и шагнул в канаву. Первым делом он закрыл Любке глаза. Потом прихватил ее под мышки и с трудом потянул. Психовка нечеловечески закричала. Вовка отпрыгнул, нырнул в «газель» и только там понял, что это надрывается на сухом суку ворона.

Докурив всю пачку, он снова вышел под дождь. Ему показалось, что за эти двадцать минут Любка стала еще тяжелее. Не решаясь материться, он кое-как втащил ее в салон и положил в проходе.

Возвращаясь с лесопилки, где им, конечно же, никто не открыл, они увидели «газель» у церковной ограды. Вовка стоял рядом под дождем. От того, что он не сидит в кабине, а мокнет на улице, все уже было ясно. Костя маленький вцепился в руку Кости большого.

– Иди домой, пока мы здесь, – сказал тот.

Мальчик с ужасом замотал головой.

– Тогда к Серафиме.

Костя убежал. Вовка с отцом Константином молча внесли Любку в сарай и опустили на пустой дубовый стол.

На отпевание психовки неожиданно собралась почти вся деревня. Только Костя забился в подпол, за ящик, где дед Ефим хранил краски, и никуда не пошел.

Любка лежала посреди церкви нарядная, как никогда в жизни. Евдокия Павловна принесла ей свое состарившееся в шкафу выпускное платье из голубого шелка. Вовка, пьяный с утра, приволок за пазухой туфли на каблуках, которые еще до армии купил вероломной подруге, замышляя свадьбу.

Отец Константин произносил слова службы, и людские лица плыли и дробились у него в глазах, мешаясь с огоньками свечей. В отличие от Вовки, это была его первая смерть. И он шел сквозь нее почти бездыханный, неотвратимо приближаясь к моменту, когда ему придется что-нибудь сказать от себя.

И вот хор, состоявший из одной Клавдии Ивановны, умолк. Толпа зашевелилась и подступила к гробу. Отец Константин шагнул вперед, как в пропасть, и услышал собственный голос, который поначалу не узнал:

– Прости нас, Люба. Тебе было холодно с нами. И каждый из нас отчасти перед тобой виноват.

– Говорите за себя, – отчетливо произнес пенсионер Гаврилов, стоявший в первом ряду с толстой свечой в руках. – Мы-то ей бутылки не покупали.

Наступила поистине мертвая тишина.

– Убью, – еще более отчетливо сказал откуда-то сзади все-таки появившийся Костя.

Отец Константин нашел глазами Вовку, кивнул. И тот, неловко перекрестившись, взялся за угол гроба.

На улице по-прежнему лил дождь, и по дороге на кладбище толпа заметно поредела. Старая собака Паршивка, глодавшая пластмассовый цветок, увидев людей, поджала хвост и заскулила. Мрачный Пахомов замахнулся, и Паршивка шарахнулась за могилы.

– У, образина, – прохрипел бывший тракторист, думая, как всегда, о своей гулящей Светке. – Доберусь до тебя. Дай время.

– Это оборотень, – уверенно прошептала Клавдия Ивановна и трижды сплюнула через левое плечо.

Глава тринадцатая

Лена

Казалось, жизнь сама прятала Митю подальше от мест, отмеченных смертью. Когда умерла бабушка, он раскапывал древнее городище в двухстах километрах от дома. И вернулся уже в пустую квартиру. Похороны других знакомых старушек всегда заставали Митю то за экзаменом, то с бронхитом, то с прорванной трубой.

И на этот раз все должно было произойти по отлаженной схеме. За несколько часов до того, как Вовка обнаружил труп в еловом лесу, Митя уехал в районный архив, где надеялся найти какие-нибудь документы, связанные с историей Митина.

Вечером, вытирая рукавом слезящиеся от напряженного чтения глаза, он тщетно ждал газель на площади у автовокзала. Доставив Любку в деревню, Вовка заслуженно запил и в последний рейс не пошел, а других водителей на маршруте не было.

Все складывалось так, чтобы Митя вернулся к себе на чердак не раньше чем через неделю, когда жизнь, расколотая смертью на «до» и «после», уже срослась бы и вошла в привычное русло.

Он мог снять номер в гостинице для командировочных, где на подоконниках сушились луковицы, а в холле висел портрет президента и покрытые многолетней пылью лосиные рога.

Мог вообще поехать навестить родителей, а там, глядишь, завернуть на кафедру и начать как ни в чем не бывало новый учебный год, до которого оставались считаные дни.

Митя мечтал об этом, стоя в сумерках под мелким занудным дождиком. До проходящего автобуса на Москву оставалось минут сорок, и деревенская жизнь уже стала казаться ему счастливым и трудным сном, приснившимся давно и кому-то другому. Он даже придумал, как переделать диссертацию, чтобы его допустили к защите.

Рядом затормозил грузовик, и кто-то окликнул Митю, который уже сочинял праздничную речь по случаю получения кандидатской степени.

– Вы едете? – нетерпеливо повторила высунувшаяся из кабины Сара, и Митя машинально вскочил на подножку.

За рулем сидел краснощекий Дитрих. Они возвращались из областного центра, где покупали некое загадочное приспособление для переработки отходов.

С восторгом театрала, побывавшего на премьере, немец расписывал преимущества нового мусорного устройства. Митя кивал как китайский болванчик, и теперь уже защита собственной диссертации казалась ему странным сном.

Потом заговорила Сара, с лица которой не сходило изумленное выражение. Она жаловалась, что простая поездка в город была для них рискованной авантюрой. Волонтеры жили на нелегальном положении, и любая проверка документов могла обернуться катастрофой. Рабочие визы, выдававшиеся всего на три года, уже кончились, а для получения новых надо было возвращаться на родину и там долгие месяцы ждать разрешения от российского посольства.

– Но тогда жизнь в поселении разладится, – восклицала Сара, подпрыгивая на ухабах. – Каждый делает свое дело! Пока не прибудет сменщик, нельзя отлучиться! А из-за границы к нам давно никто не едет! Люди смотрят на богатых русских, покупающих виллы в Ницце и футбольные клубы, и думают: в России хорошо живут, им больше не нужна наша помощь.

– Мы надеялись, – продолжила Сара, не дождавшись Митиной реакции, – нам на смену придут русские волонтеры, и мы сможем вернуться домой. Но за пять лет пришла одна Настя. Зато к нам часто приезжают журналисты, и каждый спрашивает: «Зачем вы это делаете?» Абсолютно дикий вопрос! Здоровые помогают больным, сильные – слабым. Разве это не нормально?

– Ну, хорошо, – Сара уже не глядела на Митю. – Не хотите делать этого сами. Я не судья. Но тогда дайте нам спокойно работать! Мы – хотим! Так нет же! Визы, угрозы, проверки. Этот ваш человек – Гаврилов. Чем мы ему помешали? Зачем везде – такой абсурд?

– Воля к смерти! – изрек Дитрих, подняв палец. – Россия не хочет жить. Она хочет исчезать навсегда.

– Это слишком громко сказано, – нерешительно возразил Митя. За ревом мотора Дитрих его не услышал.

– У вас за деревней – большая свалка. Прямо над рекой. Каждую весну – снег таять – яды в воду. И люди это пьют. Я объяснять. Они смеются! У нас – глотки луженые. Мы антифриз пьем, лосьон для лица – пьем. Нашел чем пугать – помои! Я говорю: но дети! А они: пускай привыкают! Это – что? Коллективное самоубийство? Секта? Нет, обычная русская душа!

– Или вот Лена, – подхватила Сара. – Ей каждый год нужно заново оформлять инвалидность! Доказывать, что она не вылечилась от своей неизлечимой болезни и не зря получает пособие. Для этого – собирать справки, проходить обследования. И везде надо присутствовать самой. А там ни одного пандуса. Это в учреждении, которое инвалидами занимается! В прошлом году с ней поехал Пол – и его депортировали! Виза-то просроченная! Нам никому нельзя в официальных местах появляться! Что делать? Отправить Настю? Но там нужна мужская сила. Поднимать коляску, поднимать Лену…

– Давайте, я съезжу, – обреченно предложил Митя.

Сара посмотрела на него с сомнением.

– Великая идея! – закричал Дитрих. – Завтра утром приходи!

Вернувшись домой, Митя обнаружил, что на его месте за кухонным столом сидит детдомовец Костя. Мальчик взглянул на него с такой ненавистью, что голодный и продрогший Митя поспешно отказался от ужина и полез на чердак.

Любку отпевали на следующее утро, и, очумевший от бессонной ночи, он почти с радостью побежал в деревню дураков. Лена, внушавшая ему животный ужас, была все-таки не так страшна, как пустой дом, детдомовец в подполе и мертвая психовка.

Но поездка в город отменилась. Ночью кто-то украл у Дитриха, собиравшегося довезти их до райцентра, все четыре колеса. Митя помыкался по коммуне, где всем было явно не до него, и, скрепя сердце, отправился обратно. На свои первые в жизни похороны. Втайне надеясь, что они уже закончились.

Он добрел до деревни как раз в тот момент, когда покойницу выносили из церкви. Спускаясь с крыльца, пьяный Вовка поскользнулся, гроб накренился, мелькнуло голубое платье. Митя, стоявший на ступеньках, с несвойственной ему мгновенной реакцией подставил плечо. Острый угол больно стукнул в ключицу.

Он растерянно обернулся и увидел, что Вовка, упавший в лужу, блаженно улыбается и не спешит подниматься. Вокруг были одни женщины и старухи.

– Похоронить не могут по-человечески, – всхлипнула Евдокия Павловна. – Едва не опрокинули! Эх вы, мужики!

– Я те дома мужика покажу! – нетвердо пообещал Кузьма Палыч. – Довыступаешься!

– Тронули, что ли? – обернулся тракторист Пахомов, державший другой конец гроба.

Митя перехватился поудобнее, и они понесли Любку на погост. Рядом топал по жидкой глине детдомовец Костя. И вскоре Митя был залеплен грязью с головы до ног.

На кладбище ему бросилось в глаза жалкое лицо молодого священника. Мите, всегда сторонившемуся отца Константина, неудержимо захотелось подойти к нему и сказать что-нибудь простое и хорошее. Но, так и не придумал, что.

В город они с Леной поехали только через неделю, когда ослабевший Вовка с огромной шишкой на лбу, кряхтя, вышел на маршрут. Митя уже посадил Лену в салон и судорожно пытался сложить коляску.

– Куда вас несет? – сплюнул Вовка, приоткрыв дверь кабины. – Я б таких, как она, вообще держал за колючей проволокой, чтоб нормальных людей не тошнило.

– А я б таким, как ты, языки вырывал, – неожиданно огрызнулся Митя, и коляска наконец захлопнулась.

В глубине души Митя страшно испугался своих слов. Он был уверен, что Вовка теперь никуда их не повезет и, чего доброго, полезет в драку. Но тот заржал и, похабно осклабившись, спросил:

– Не, ну правда, куда намылились? В загс, что ли?

– Как невеста бросила, так один загс на уме, – звонко отчеканила Лена, глядя в окно.

– Завидуешь, красотка? Тебе-то об этом и мечтать не приходится.

– Да что ты говоришь такое! – возмутился Митя. – Замолчи немедленно!

– А разве я не прав? Да она сама про себя всё знает!

Тут, к счастью, Вовку замутило, и говорить стало невмоготу. Стиснув зубы, он вцепился в руль. До райцентра они доехали в полном молчании.

На автостанции Митя опять томительно долго возился с коляской, Вовка вполголоса матерился, Лена смотрела в окно. Кое-как справившись с неподатливым механизмом, Митя взобрался в салон и неловко взял Лену на руки.

– Я ведь все-таки не мешок с картошкой! – прошипела она.

– Не ненавидь меня, пожалуйста, – беспомощно попросил Митя. – А то я не справлюсь.

– Хватит там сюсюкать, – прикрикнул Вовка. – Я и так из-за вас везде опоздал!

Автобус в город отправлялся через полчаса.

– Хочешь мороженого? – предложил Митя, мучительно не знавший, как заполнить паузу.

– Хочу, – неожиданно просто и даже весело откликнулась Лена, и он облегченно умчался, перепрыгивая через лужи.

Лена, брошенная посреди площади, где разворачивались районные «газели» и областные «икарусы», закусила губу, но, посмотрев на Митю, который, как знак вопроса, заглядывал в ларек, невольно улыбнулась и покатила к нему.

Согнувшись перед низким окошком, за которым скучала невидимая продавщица, Митя сделал важное открытие: часть скованности порождалась их разным положением в пространстве. Он был высок, как жираф, Лена сидела, и всякий раз, когда он обращался к ней, ему приходилось наклоняться, что придавало самой незначительной фразе неловкую нарочитость.

Купив мороженое, он припарковал коляску к тротуару, а сам присел на бордюр. Их глаза оказались на одном уровне. И Митя, почти не смущаясь, стал рассказывать Лене о конкурсе на самый мятый червонец, о золотом зубе начальницы районо, о том, как он испугался деревни Кулебякино и от обиды забыл паспорт, а потом поехал неведомо куда, приняв оклик шофера Вовки за глас судьбы.

Лена смеялась, у Мити горели кончики ушей, и сердце дрожало, как жаворонок в небе. Он всегда страшно волновался, разговаривая с девушками. Даже с архивными мышками у них на кафедре, которые из года в год смиренно грызли не гранит науки, а сухую корочку чужих цитат, и носили шерстяные юбки доисторического покроя.

Подъехал их автобус. Когда Митя с Леной на руках осторожно протискивался через проход к своему месту, маленький мальчик пронзительно, на весь салон, закричал:

– Мама! Лилипутка! Они в цирк выступать едут?

Митя вздрогнул и инстинктивно закрыл Лену собой, будто в нее бросили камень.

– Да ладно тебе, не дергайся, – спокойно сказала она. – Я всю жизнь это слышу. Привыкла.

Она отвернулась к окну, Митя, пережив очередную схватку с коляской, плюхнулся рядом, но разговор распался, и они сидели каждый в своем молчании. Автобус тронулся, зашуршав колесами по асфальту. Тонкие руки придорожной ивы скользнули по стеклу с какой-то обреченной, прощальной лаской.

– Ты в Бога веришь? – внезапно спросила Лена.

– Не знаю.

– А то мне все интересно, зачем мы Ему понадобились? Что Он вообще думал, когда нас создавал?

– Людей? – растерялся Митя.

– Уродов!

– Ты лучше Настю спроси.

– Дура твоя Настя! – рассвирепела Лена. – Она говорит, мы нужны, чтобы вы о нас заботились! Ага! Как о щенках и домашних растениях! Вовремя выгуливали и удобряли! Ладно идиоты, им параллельно. Но я-то все понимаю! Мне-то каково быть фикусом в кадке?

– Но люди ведь не только о домашних животных заботятся, – неуверенно возразил Митя. – Еще и о детях, о стариках. И вообще друг о друге. Что в этом плохого? Мне вот бабушка Серафима, у которой я живу, каждое утро миску ягод приносит. Разве меня это унижает? Только трогает до слез.

– Конечно! Потому что ты сам можешь пойти и эти ягоды собрать! А когда ты затаскиваешь меня в автобус, в который мне никогда в жизни без посторонней помощи не влезть…

– Но ты что-то другое можешь, чего я не могу.

– Чего же?

– Ты – внутренне сильная, а я слабый, безвольный, – с неожиданным вдохновением произнес Митя, который за секунду до этого не знал, что сказать. – Ты бесстрашная, а я всего боюсь. Ты не можешь ходить – физически. Так ведь и я не могу! В экзистенциальном плане. В жизни, вообще.

– Почему?

– Потому что пути не знаю. Куда я иду? А главное – зачем? И вот – топчусь на месте. Во всем сомневаюсь. А время уходит. Мне почти тридцать лет! И я еще ничего не сделал! Ни одного шага.

– Но ты же, например, приехал сюда.

– Так это не я. Все произошло само, случайно!

– А ты не помешал – это тоже уметь надо, – сказала Лена, и Митя с радостью заметил, что они поменялись ролями, и теперь уже она его утешает. – Может, так даже правильней: дать жизни случаться, не навязывать ей свой маршрут. На самом деле нет ничего страшнее людей, которые знают, куда идут, и прут напролом к своей цели. Они жизни не замечают. И легко разрушают ее. И свою, и чужую.

– Пожалуй. В истории это именно так.

– Да что история. Когда Союз распался, у меня на родине началась такая резня. До этого все просто жили, никто никому не мешал. А потом цель появилась – независимость. И вот эти целеустремленные люди похватали автоматы и побежали убивать своих соседей. Убирайтесь, мол, с нашей земли. А мы бы и рады, да поезда не ходят, железную дорогу уже взорвали. Нас не тронули – только из суеверия, нельзя уродов убивать, удача отвернется.

– И как же вы спаслись?

– Красный Крест на вертолетах эвакуировал.

– А сколько тебе было лет?

– Не помню. Кажется, десять.

– Да? Значит, мы примерно ровесники.

Они замолчали, и Мите впервые было легко молчать. Он смотрел в окно, за которым уже серыми шеренгами шествовали многоэтажки, и с удивлением наблюдал в себе спокойствие – глубокое, как колодец.

В городе им неожиданно повезло. Все инстанции, которые следовало обойти, работали, очередей почему-то почти не было, и к вечеру Лена уже получила, как она выражалась, справку, что у нее не отросли ноги.

До обратного автобуса оставалось несколько часов, и они отправились на набережную, полную детей, голубей, парочек, велосипедистов. Небольшая городская река, показавшаяся Мите огромной после крохотного Битюга, плескалась в каменные спуски. Рыбаки смотрели на поплавки. Вскрикивали чайки. Стучали девичьи каблучки. Далеко на мосту грохотал трамвай.

Митя смотрел вокруг с деревенским восторгом: столько незнакомых лиц, ярких платьев, звуков, движения, пестроты. Будничная провинциальная толпа представлялась ему чем-то вроде праздничного гуляния. И, словно подчеркивая это впечатление, на набережной заиграл духовой оркестр.

Музыкантов, сидевших на складных брезентовых стульчиках, тут же обступил народ. Несколько пожилых дам затанцевали друг с другом, как в замедленной съемке, сильно отставая от ритма.

Пьяненький старичок, багровый от удовольствия, выкидывал, держась за парапет, одинокие коленца. Рядом, обнявшись, топтались два длинноволосых подростка в черных балахонах и тяжелых ботинках, настолько неотличимые, что было сложно определить, кто из них мальчик, а кто девочка.

Трубы гудели, вечернее солнце золотило мир, вальс щекотал, не давая стоять на месте. И Митю вдруг переполнила такая радость жизни, что он, не раздумывая, подхватил Лену и закружился.

– Разрешите вас пригласить? – церемонно спросил он.

– Так сначала спрашивают, а потом хватают! – прыснула она.

Митя танцевал с девушкой первый раз в жизни. В школе он, конечно, влюблялся, всегда безответно, и даже через силу ходил на дискотеки. Но или музыка там была не вдохновлявшая на подвиги, или его избранницы чересчур глумились над ним за очки и оттопыренные уши, но он так никогда и не решился никого пригласить. А поступив в университет, и вовсе забросил это безнадежное дело.

– Ты пляшешь, как дрессированный медведь! – засмеялась Лена. – Хорошо, что ты не можешь наступить мне на ноги!

Вальс кончился, и запыхавшийся Митя усадил ее обратно в коляску.

– Ты заметил, как все от нас шарахнулись? – потемнев лицом, спросила Лена.

– Нет, – искренне ответил Митя. – Я на тебя смотрел. И такты считал, чтоб не сбиться.

Глава четырнадцатая

Бойкот

Костя позволил проводить себя только до автостанции. Все справки были собраны, звонки сделаны, в училище его ждали, и участие отца Константина было действительно больше не обязательно. В том, что мальчик сам доберется до места, он не сомневался.

Они попали в те же мучительные пустые полчаса до областного автобуса, что и Митя с Леной накануне. И отец Константин тоже предложил купить мороженого, но Костя сумрачно отказался: лакомства он презирал. Да и не до того было.

С тяжелой, всё нарастающей тоской Костя ждал, что вот сейчас отец Константин не утерпит и начнет учить его жизни, и тогда ему придется вычеркнуть из себя и этого человека. Последнего, кого он не ненавидел.

Но тот молчал. И, кажется, вовсе не собирался произносить никаких напутствий. А просто был рядом. Как всё это время. И в Костином сердце недоверчиво шевельнулась благодарность, но он не дал ей хода. Хороших чувств он избегал, как сладостей: для выживания они были излишни и даже вредны.

Автобус зафырчал мотором, и пассажиры потянулись внутрь.

– Ладно, давай, – сердито сказал Костя. – Может, еще свидимся когда.

Растолкав локтями людей, он прорвался в салон и плюхнулся на свое место. Довольный, что обошлось без соплей и прочей мозгомойни, он отвернулся в другую сторону. Туда, где росла старая ива. Дверь плавно закрылась.

Отец Константин смотрел, как медленно разворачивается на площади автобус. Толстые голуби неохотно взлетали из-под самых колес и садились на козырек автостанции. Ветер шевелил на столбе полуистлевшее объявление о продаже молодняка кур.

Жизнь мгновенно сомкнулась, как вода над брошенным камнем. Только в человеческом сердце еще жила пустота разлуки.

Автобус, уже выехавший на улицу, вдруг резко затормозил. Из двери пулей вылетел Костя и помчался назад. В двух шагах от отца Константина он, будто опомнившись, резко затормозил, насупился и буркнул, как обычно, глядя в сторону:

– Я это. В общем. Спасибо тебе. – И со всех ног бросился обратно в автобус, будто боясь, что его догонят.

После похорон психовки пенсионер Гаврилов развернул бурную деятельность среди трех посещавших службы старух. Слова отца Константина о том, что каждый виноват перед Любкой, не на шутку оскорбили церковного старосту.

– Клаша, ты знаешь, я пост соблюдаю, в праздник не работаю, каждое воскресенье в храме стою, – жаловался он жене. – По какому праву он меня в чем-то упрекает? Споил ее своими руками, а мы отвечай! Хорош гусь!

Всю неделю Гаврилов бегал по старухам, подолгу пил чай и пламенно убеждал их в церковь пока не ходить, а подписать письмо митрополиту, которое он как староста, конечно, уже составил.

На трех страницах с обильными ссылками на Типикон и Уголовный кодекс там перечислялись все грехи отца Константина. От кощунственной иконы с собаками в раю и чтения Евангелия на русском, а не церковном, языке до погребения Любки без милицейского протокола. На этот последний факт законолюбивый пенсионер возлагал самые большие упования.

Клавдия Ивановна, давным-давно обиженная на батюшку за неверие в чудеса, инициативу мужа оспаривать не стала. Но чтобы собственнолично не участвовать в бойкоте и на всякий случай иметь приличное алиби, отправилась в паломничество на святой источник, в тот самый монастырь, откуда был родом писавший автобиографию Стас.

В субботу отец Константин начал вечернюю службу в пустом храме. Чуть позже на дороге появилась запыхавшаяся Настя. Предусмотрительный Гаврилов караулил у церковной ограды. Немного сбиваясь от ее бесхитростного взгляда, он кратко изложил все аргументы. Настя внимательно выслушала. Когда он закончил, она, не моргнув глазом, сказала:

– Позвольте, я пройду, там уже началось всё. – И попыталась обойти пенсионера, загородившего калитку.

– Не позволю! – вспетушился он, поняв, что с Настей дипломатия бессильна. – У нас бойкот, и ты сюда не суйся! Если неймется, ходи в другую церковь. До Пустого Рождества не намного дальше.

Настя похлопала непонимающими глазами и снова сунулась во двор. Гаврилов вышел из себя и пустил в ход тяжелую артиллерию.

– Я твою дурацкую деревню в один момент могу уничтожить! – прошипел он. – Нашлю миграционную службу – и поминай как звали! Думаешь, я не знаю, что наши зарубежные друзья тут нелегально? А психов – обратно в интернаты. Вы их труд эксплуатируете, это незаконно!

– Да что вы?! – обомлела Настя. – Почему? За что?

– Ага, пробрало?! Тогда чеши отсюда! Чтоб я тебя больше не видел!

Настя, заплакав, побрела обратно. Иногда она оглядывалась, но пенсионер, уперев руки в боки, по-прежнему дежурил у калитки. И каждый раз, когда Настя оборачивалась, грозил ей кулаком.

Весь остаток вечера Гаврилов с замиранием сердца ждал, пока опальный батюшка, отслужив один в пустом храме, прибежит к нему выяснять, в чем дело. Жалобу митрополиту пенсионер отправил еще утром и идти на мировую не собирался, но насладиться видом поверженного противника, прочитать ему отеческую отповедь – был не прочь. Однако отец Константин так и не явился.

Пользуясь отсутствием супруги, раздосадованный Гаврилов тут же засел за письмо в миграционную службу. Увлекшись, он посоветовал им проверить не только деревню дураков, но и лесопилку, где укрывались семеро таджиков.

– Не давай себя запугивать, – выговаривала тем временем Сара зареванной Насте. – Рано или поздно он все равно это осуществит. Зачем же поддаваться на дешевый шантаж? Ходи куда хочешь.

На следующее утро Настя привела с собой в церковь всех, за исключением Лены, обитателей деревни дураков. Богомольный Стас, как с добрыми знакомыми, перецеловался с иконами, рухнул на колени в углу и замер, прижимая руки к груди. Остальные, бывшие на службе первый раз в жизни, робко озираясь, рассредоточились по храму.

Настя стояла посередине, готовая, если что, броситься к любому из своих подопечных. Но те вели себя пристойно, даже с каким-то стихийным благоговением – вслух почти не разговаривали, к отцу Константину не приставали, куда не надо – не заходили. Только худосочная юркая Юля, тайная любовь президента Лёни, не утерпела и попыталась забраться на строительные леса. Однако Настя на удивление быстро убедила ее спуститься.

Первой на исповедь подошла Катя, официальная пассия Лёни. Она была самой бойкой и общительной, за что когда-то ему и приглянулась.

– Я знаю, где Бог, – сообщила она отцу Константину.

– Где?

– А ты не знаешь?! – обрадовалась Катя и потянула его к распятию. – Вон там. Висит. Смотрит. Всех любит. Мне Настя показала. Ты тоже добрый. А прежний батюшка меня сюда не пускал.

– Почему?

Катя пожала плечами. У нее был синдром Дауна. Но своей болезни она не осознавала.

Отправив донос в миграционную службу, пенсионер Гаврилов завернул к храму, чтобы посмотреть, как отец Константин управляется один на литургии. Встав на цыпочки, он заглянул в окно и не поверил своим глазам – в церкви было полным-полно народу. Гораздо больше, чем обычно.

– Ай да кулёма! – присвистнул он, узнав в толпе счастливо улыбающуюся Настю. – Ну, подожди. Ты у меня еще поплачешь.

И рысцой побежал писать жалобу в Минздрав.

«Условия не соответствуют, – ожесточенно строчил Гаврилов, от волнения пренебрегая красотой слога. – Медицинского ухода нет. Тяжелый физический труд. Полная безнадзорность. Религиозная пропаганда, нарушающая закрепленное Конституцией право душевнобольных граждан на свободу вероисповедания…»

Глава пятнадцатая

Первое сентября

Утро выдалось пасмурным и вялым, будто и его терзало неотвязное похмелье. Серое, как ватник, небо обложило деревенские огороды со всех сторон. Деревья, заборы и даже сами дома, казалось, пригнулись к земле, не в силах больше стоять прямо. Только пугала в ведрах набекрень бодро торчали из капустных грядок.

Однако, вспомнив, какой сегодня день, шофер Вовка почувствовал прилив счастья, за которым, правда, тут же накатила волна дурноты. Вот уже пять лет он не ходил в школу, но каждое первое сентября не уставал радоваться долгожданной свободе.

«Надо будет отметить!» – зевнул Вовка, глядя в окно на процессию нарядных школьников с ранцами и букетами.

Трехлетний Минкин, напротив, своего дошкольного счастья ценить еще не умел. Заглянув в картонную коробку под крыльцом магазина, где жил его знакомый косолапый щенёнок, и не застав того дома, Минкин решительно потопал к далекой школе, чтобы доказать неумолимым пятиклассникам, что он ничуть не хуже их.

У школьного крыльца собрались все одиннадцать учеников и новый учитель истории. Ждали директора, но вместо Евдокии приплыла вернувшаяся вчера с богомолья Клавдия Ивановна в кружевной фиолетовой шляпке с вуалью.

– Ее же уволили на пенсию! – ужаснулся Илья Сергеич.

– Может, она со скуки причалила? – предположил Ванька.

Витька был занят выпроваживанием незваного Минкина.

– Видишь, Клаша бродит, высматривает, кого бы поучить, – нашептывал он на ухо дошкольнику, незаметно подталкивая того к забору. – Нас она уже отмучила. Сейчас тебя сцапает, больше-то некого.

Тем временем Клавдия Ивановна отозвала Митю за угол школы и заговорщицки сообщила, что Евдокия Павловна сегодня прийти не сможет, так как вчера попала под горячую руку супруга, который, узнав об ее поездках к бабке в Марьино, заподозрил жену в намерении извести его колдовством.

– Что мне делать? – спохватился Митя. – Как же я один?!

Клавдия Ивановна, переживавшая свое изгнание на заслуженный отдых как незаслуженную обиду, царственно согласилась помочь. Вернувшись на школьный двор уже не случайным гостем, а генералом, принимающим парад, она поднялась на крыльцо, простерла руку и зычно приказала:

– Седьмой класс переодевается и на картошку!

– Нечего рожу кривить, господа, – заметила она двум верзилам-семиклассникам. – Все лето в лагерях прохлаждались. Теперь извольте и поработать.

– В одиннадцатом – литература. Евдокию Павловну заменяет Дмитрий… Как вас? Михайлович.

– Да знаю я, что вы историк! – отмахнулась она от перепуганного Мити. – Не паникуйте. Я же вас не на физику бросаю. Справитесь как-нибудь!

– Ну, а пятый класс – за мной! Посмотрим, что у вас в головах осталось! – закончила Клаша, и Витьке показалось, что она клацнула пастью, как волк.

– Всё, вилы! – выдохнул Илья Сергеич. – Гитлер капут!

– Диктант закатит, – невесело предположил Ванька и от расстройства откусил хрусткий лепесток своего гладиолуса.

Медленно, как на эшафот, Митя поднялся по ступенькам крыльца и вошел в крошечный кабинет, где было всего три парты и учительский стол. Шесть человек нестройно выстроились перед ним.

– Садитесь, – пробормотал Митя. – И больше не вставайте. Мне эти армейские почести ни к чему.

Девчонки посмотрели на него с любопытством. Красавец Паша остался безмятежен. Васенька Гаврилов недоуменно нахмурился. В глазах несчастного Сани, которого Анжелика звала квазимордой, затеплилось уважение.

Новый учитель листал хрестоматию, и его колотящееся сердце постепенно успокаивалось. Даже пауза перестала угнетать. Отступать все равно было некуда.

«Какой есть, таким и буду», – неопределенно подумал Митя и почти расслабился.

– Н-да. Пойдем другим путем. Вы сами-то что-нибудь читали? – произнес он вслух, закрывая бестолковый толстый том.

– «Колобка»! – хихикнула Анжелика, исподтишка пустив в нового учителя пронзительный взгляд синих подведенных глаз.

– Нам не задавали! – поспешно сообщил Васенька.

– Я читал, – нехотя признал Саня. – Булгакова, например.

– Мы тоже! – обрадовались две Даши. – По телевизору смотрели! «Мастер и Маргариту».

– А «Собачье сердце»? – не очень-то надеясь, спросил Митя. – Тоже ведь фильм есть.

– Читал, читал, – откликнулся Саня.

– Вот и отлично. Я, как вы знаете, историк. И словесника из себя корчить не собираюсь. А об этой повести интересно поразмышлять и в историческом ключе. Потом Евдокия Павловна вам с литературных позиций о ней расскажет.

– Так ведь она тоже не литератор, – вставила одна из Даш. – Раньше она у нас только математику вела. А потом, когда остальных сократили, стала все предметы диктовать по учебнику.

– Диктовать? Зачем?

– Ну, так. Чтобы запомнили.

– Нет, – решительно отверг Митя. – Переписывать учебники мы не будем. Это и без нас сделают. Будем разговаривать. И пытаться думать.

Весь остаток урока они на пару с Саней пересказывали классу «Собачье сердце».

– И он ее – полюбил? – то и дело встревала Анжелика.

Но любви всё не случалось, тянулась какая-то тягомотина, зато Паша романтически смотрел в окно, и осеннее солнце золотило его челку. Наконец в класс заглянула заменявшая звонок Клавдия Ивановна и скомандовала:

– Перемена десять минут!

Во дворе уже галдели измученные диктантом пятиклассники. Илья Сергеич ходил на руках, а Витька с Ванькой наперегонки пуляли в него гнилой картошкой.

Во время второго урока в школу зашел отец Константин. Волнуясь, он позвонил из учительской в училище и узнал, что Костя добрался, ведет себя в рамках дозволенного и пока не схлопотал ни одного нагоняя.

Дверь в кабинет, где он почти полгода назад встретил бесновавшегося детдомовца, была приоткрыта, и оттуда доносился возмущенный вопль Клавдии Ивановны:

– Позор! Двадцать две ошибки в одном абзаце! Хоть кол на голове теши! Придется начать сначала. Рыжиков! Ты все равно уже почти свалился со стула, иди, принеси букварь. Будем опять учить алфавит, как в первом классе!

В коридор вылетел Илья Сергеич, оттолкнулся и зашлепал ладонями по полу, болтая в воздухе ногами в новых ботинках. Заметив отца Константина, он мигом перевернулся, оправил пиджачок и изобразил чинную мину.

– Да что ты, шел бы так, – улыбнулся тот.

– Все равно книжки тащить руками, – вздохнул пятиклассник. – Эх, жаль, Костик уехал. Он бы этой мымре показал азбуку! Мы уже взрослые! А она!

Илья Сергеич горестно скорчился и полез в шкаф за букварем. Отец Константин вышел на крыльцо. Из открытого окна слышался глуховатый голос нового учителя истории.

– Отношение профессора Преображенского к Шарику – это отношение интеллигенции к народу, каким оно было на протяжении всего XIX века. Субъектно-объектное. Простолюдин для русского образованного сословия всегда был чем-то вроде дворняжки для опытов. Этаким бессловесным материалом для воплощения всевозможных утопий.

В XIX веке о народе написаны сотни тысяч страниц, но нигде нет ощущения, что речь идет о живых людях. Всегда – этот невыносимый безличный тон, каким можно рассуждать, например, о возделывании сада. Народ надо спасать, просвещать, освобождать. Так и слышится: прививать, удобрять, подрезать ветви. И вот предсказуемый плод этого садоводческого презрения – революция. И тот самый народ, в котором усилиями многих поколений русской интеллигенции народилось-таки сознание, то есть превращенный, преображенный из бессловесной твари в человека, приходит в кирзовых сапожищах уплотнять своего творца и благодетеля. Неблагодарность? Неожиданность? Я считаю – закономерность.

Митя перевел дух. Он уже давно видел отсутствующие взгляды слушателей и понимал, что все, кроме, пожалуй, Сани, выпали из диалога. Но остановиться не мог. Когда он наконец умолк и обвел глазами класс, дремотная тишина всколыхнулась легким волнением.

«Сейчас будет спрашивать!» – аварийной лампочкой замигало на всех лицах.

– Скажите, – хрипло проговорил Саня и по привычке встал. – А вот вы, образованный человек, приехали к нам сюда, в дремучую деревню, где все пьют и А плюс Б связать не могут. Из каких побуждений? Тоже культивировать и возделывать? Не боитесь, что история повторится?

– Саня! Ты даже не знаешь, насколько ты угадал! – воскликнул Митя. – С тех пор, как я впервые соприкоснулся с историей, мой самый большой страх – что она повторится! И именно об этом я хочу с вами говорить! А отвечая на твой вопрос: нет, я приехал не для возделывания.

– А зачем?

Митя на секунду замялся, но быстро понял, что его спасет только правда.

– Видишь ли, я гораздо хуже народников, на которых так страстно обрушился. В отличие от них, я приехал с сугубо личной целью.

– Какой? – не отставал Саня.

Митя тяжело вздохнул.

– В поисках смысла жизни, если хочешь знать.

– Неужели вы тоже об этом думаете?! – вскричал Саня, и его некрасивое лицо вспыхнуло таким вдохновением, что Анжелика, сонно слушавшая перебранку, вздрогнула, хлопнула накрашенными ресницами и – наконец-то – влюбилась в бедного квазиморду.

– Звонок с уроков! – сообщила Клавдия Ивановна, заглядывая в дверь. – Сегодня короткий день! Все-таки праздник!

Митя вышел во двор и почувствовал, что за эти полтора часа повзрослел на несколько лет. Опустошенный, он смотрел, как пятиклашки лупят друг друга ранцами, как скачет вокруг приведенный Минкиным щенёнок, как плывет над забором фиолетовая шляпка Клавдии Ивановны, и всё не мог придти в себя.

«Неужели так будет каждый день? – бессильно удивлялся он. – Надолго ли меня хватит?»

Отец Константин, весь урок простоявший под окном, подошел к нему и без всяких предисловий, будто продолжая прерванный разговор, произнес:

– Интересная у вас концепция истории.

Митя обрадовался когда-то ненавистному слову «концепция» и вдруг понял, что за всё это время ни с кем не общался на своем языке. Он бросился в разговор, забыв о том принципиальном недоверии, с которым всегда относился к служителям культа. Минут через десять он спохватился и запоздало предупредил:

– Только сразу оговорюсь: я – агностик.

– Замечательно! – возликовал отец Константин, тоже отвыкший от подобной терминологии.

Разговаривая, они вышли со школьного двора. Миновали обширный огород, где курили посланные на уборку урожая верзилы, покосившуюся табличку «Митино», свалку с поджавшей хвост Паршивкой, скрипучий мост, на котором взволнованный Саня читал млеющей Анжелике чей-то сонет, выдавая его за свой, развалины зверофермы, где отважные пятиклассники, уже успевшие пообедать и переодеться, выслеживали Человека с Выменем Вместо Лица.

А они шли и почти не замечали дороги. Только иногда, проваливаясь в скрытую травой канаву, Митя обводил окрестности невидящим взором и нырял обратно в разговор.

С истории он незаметно перескочил на веру, о которой никогда ни с кем не говорил вслух. В их академической семье, проникнутой культом логики и науки, обсуждать это было не принято и даже неприлично.

– Какое отношение ко мне имеют Адам и Ева? Даже если допустить, что они на самом деле существовали, чему я не верю, – кричал Митя, распугивая невидимых глазу ящериц и мышей-полевок. – Почему же моя жизнь зависит от того, что кто-то съел мифическое яблоко, которого тоже никогда не было? Ведь не я это сделал, в конце-то концов! Да и вообще, как можно объяснять реальную трагедию человеческой истории – с помощью сказки? Люди убивают людей, потому что по лесу идет Медведь Костяная Нога! Абсурд? А разве первородный грех – не то же самое?!

Отец Константин слушал внимательно, но не выказывал, однако, ни малейшего желания пуститься в диспут. Мите приходилось оспаривать самого себя, выдвигать и разбивать контраргументы. Наконец он выдохся и обернулся к отцу Константину, всей своей фигурой взывая к ответу. Тот посмотрел на него ясно и даже весело и произнес:

– Возможно, вы правы.

Митя так и застыл посреди поля.

Вернулись в село они уже на закате. У магазина Ефим в пиджаке с орденами торжественно качал на веревочных качелях, свешивавшихся со старой яблони, свою ненаглядную Серафиму. Та охала и взвизгивала, взлетая над землей.

– Именинница она сегодня, – светло ухмыльнулся дед, когда они удивленно остановились рядом. – Восемьдесят пять. Совсем еще девчонка!

– Детоньки, – позвала Серафима сверху. – Идемте к нам на яблочный пирог!

Глава шестнадцатая

Саня

Поздно вечером у калитки Анжелика долго целовалась с провожавшим ее Саней. Свои ужасные очки он снял, чтоб не мешались, и в слабом свете, сочившемся сквозь кусты из окон, выглядел вполне приемлемо. К тому же Саня признался, что любит ее с седьмого класса, и это польстило Анжелике и продлило поцелуйный марафон далеко за полночь.

Но утром, взглянув на поджидавшего ее бледного квазиморду, который, казалось, никуда не уходил, Анжелика ужаснулась, тихонько прокралась по огороду, скользнула в дырку в заборе и побежала в школу обходным путем, по волглому осеннему лугу.

Весь день, натыкаясь взглядом на погибавшего от отчаяния Саню, Анжелика колебалась между жалостью и отвращением. Когда перевешивала жалость, она снисходительно улыбалась – и квазиморда озарялся надеждой.

На третьем уроке она даже позволила ему сесть с собой за одну парту, и тот сорок минут подряд мял ее руку своей потной ладонью, что окончательно переполнило чашу с отвращением, и вызванная на серьезный разговор за школу, Анжелика безжалостно сообщила, что всё вчерашнее было роковой ошибкой.

Вечером раздувавшийся от важности пятиклассник Илья Сергеич доставил ей толстое письмо. На конверте было написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий» и нарисован, правда, не очень похоже, череп, из глазниц которого катились чернильные слезы.

Анжелика, обожавшая любовные романы, прочитала Санины излияния взахлеб: все красивые слова из книжек впервые были обращены к ней лично, – и голова ее запылала от восторга.

Оставь меня, – писал Саня, – но не в последний миг, когда от мелких бед я ослабею, оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, что это горе всех невзгод больнее.

И Анжелика, вопреки Саниному призыву, тут же решила быть с ним до конца жизни и умереть в один день. Она вырвала страницу из тетради, подперла щеку и задумалась над ответом. Письменная речь давалась ей нелегко. Она начинала, зачеркивала, комкала бумагу и чуть не плакала от невозможности выразить себя.

– Скажи мне это сама! – замученно просипел Саня, уже давно сидевший верхом на заборе и наблюдавший за ней в открытое окно.

Анжелика взвизгнула, уронила ручку и, вскочив, зачем-то выключила свет. Потом с колотящимся сердцем выглянула во двор. Саня, уже скатившийся с забора, стоял внизу, молитвенно воздев к ней руки, и жалко посверкивал в сумерках стеклами очков. Недолго думая, она вскарабкалась на подоконник и сиганула в его объятия.

Так продолжалось неделю. При свете дня Анжелика кривилась и воротила нос. А вечером после очередного многостраничного послания – таяла и сдавалась. Саня, почти не спавший, почернел с лица и начал заговариваться.

Евдокия Павловна, оправившись от размолвки с мужем, вышла на работу и с первых же минут поняла, в чем дело, в отличие от Мити, который никак не мог взять в толк, с чего это Саня так резко поглупел.

Сначала она вызвала в учительскую Анжелику и сделала ей строгое внушение. Не помогли даже любовные гороскопы, на которые та хитроумно пыталась перевести разговор.

– Не будь стервой, – твердо сказала Евдокия Павловна. – Это тебе счастья не принесет. Без всяких гороскопов знаю.

– Почему я стерва? – изумилась Анжелика.

– Ты тешишься, а у парня всё серьезно.

– Может, и у меня серьезно?

– Мне-то не ври. Я-то вижу.

Анжелика заплакала и выбежала из учительской, даже не взглянув на страдавшего в коридоре Саню. Тот было бросился следом, но Евдокия Павловна непререкаемым директорским тоном приказала ему войти.

– Ты умный человек, а ведешь себя как дурак, – начала она педагогическую беседу с несчастным влюбленным.

Саня мрачно засопел.

– Неужели ты сам не видишь, что она – девочка легкомысленная и на глубокие чувства не способна? По крайней мере, пока.

– Вижу, – проскрипел Саня, как падающее дерево.

– Так зачем же себя обманываешь? Знаешь сказку про мотылька и свечку?

– Знаю, знаю, – нетерпеливо буркнул Саня. – Сгорел он.

– Не в том дело, что сгорел. Это и так ясно. Вот слушай. Мне дед Ефим рассказал, когда я на мужа жаловалась. Мотылек увидел свечу и принял ее за прекрасный цветок. Ослепленный, он подлетел, мечтая покачаться на чудных лепестках. И загорелся. Сгорая, он стал проклинать огонь. А тот ответил: «Разве я виноват, что я не цветок, а пламя?»

– Получается, его погубил не огонь, а собственная глупость, – невесело рассмеялся Саня. – Очень поучительно. Спасибо. Есть о чем подумать.

В этот вечер Анжелика, твердо решив не быть стервой, плотно задернула шторы и села разгадывать тригонометрические уравнения. В глубине души она, разумеется, ждала ежевечернего послания от Сани, которое, к ее досаде, всё не приходило.

Тогда Анжелика сама вышла на улицу. Прогулялась до магазина, купила хлеб, потом подозвала Илью Сергеича, висевшего вниз головой на яблоне, и равнодушно спросила:

– Что, не было сегодня писем?

– Не, – отмахнулся пятиклассник, которому уже наскучила эта история.

– Ну, ладно. Больше не носи, даже если будут.

– А куда мне их девать-то?

– Наделай лодочек и в Битюге пускай.

– Что я, маленький? – оскорбился Илья Сергеич. – В кораблики играть!

Между тем Саня принял стоическое решение жить не чувствами, а разумом. И тут же отправился на квартиру к новому учителю для беседы на философские темы, а главное – чтобы не побежать под окно к Анжелике.

Митя, хмурясь, листал учебник английского языка. Они с Евдокией Павловной разделили расписание по-братски: ему – все гуманитарные, ей – точные дисциплины и физкультуру.

До своей любимой истории он еще ни разу не добрался. Зато провел изложение, пересказал – уже без участия Сани – булгаковский «Бег», объяснил нечто ему самому до конца не ясное про несобственно прямую речь. И малость очумел.

Все складывалось совсем не так, как мечталось, но сбросить с себя добровольное ярмо он уже не мог. Ведь это значило оставить маленькую Дуню один на один со всеми школьными тяготами.

Лето, закончившееся неделю назад, отодвинулось далеко-далеко, будто Митя перевернул бинокль. В его новой жизни не было времени ни на что, кроме учительской повинности. Даже деревня дураков, находившаяся в получасе ходьбы, сделалась вдруг недостижимой, как мыс Горн. Каждое утро он давал себе зарок проведать Лену. Но вспоминал об этом лишь поздно ночью, в полусне карабкаясь на чердак.

И тем не менее Митя был спокоен и даже счастлив. За эту неделю он ни разу не успел подумать о своем месте в мире и о том, как он выглядит в глазах окружающих. Мысль, поневоле прикованная к совершенно посторонним предметам, вроде спряжения неправильных глаголов или составления поурочного плана, незаметно отвыкала течь по этому руслу, отклонялась в сторону, и Митя отдыхал от самого себя.

Не имевший ни одной свободной минуты, он впервые в жизни был совершенно свободен. И однажды ночью проснулся оттого, что смеется во сне. На улице шепотом волновались деревья, и было слышно, что с каждым порывом ветра их шум становится все разреженней и прозрачней.

– Я пришел узнать ваше мнение, – произнес Саня сиплым голосом, который хотелось смазать маслом, как старую дверь. – Насчет смысла жизни. Вы тут обмолвились, что тоже об этом размышляете.

– Да, было дело, – весело откликнулся Митя, отодвигая осточертевший учебник. – Только, по-моему, разговаривать об этом бессмысленно. Прости за каламбур.

– Так о чем же тогда вообще разговаривать? – патетически вскричал Саня.

Митя вдруг ощутил себя окончательно взрослым. Санина безапелляционная горячность была ему хорошо знакома. Но он смотрел на нее со стороны, как на школьную форму, из которой вырос.

– Чужой опыт еще никому не пошел впрок, – сказал он, внимательно подбирая слова. – Всё, чем я бы мог с тобой поделиться, и даже всё, что ты вычитаешь из книг, тебе в лучшем случае не поможет. А в худшем – помешает. Это дорога, по которой каждый идет сам.

– Тогда зачем искусство? Философия, религия? Если они не о смысле жизни, то это всё гнусный обман! Подлое взрослое вранье!

– Да нет, они именно о смысле. Только это не готовые рецепты.

– А что же?

– Может быть, ориентиры. А может, только топливо для твоей собственной мысли. В любом случае, забудь все, что знаешь с чьих-то слов. И иди сам. Иначе никогда не сдвинешься с места.

– Но ведь я тоже никому не смогу передать его? Тогда – зачем искать. Для себя одного? Это пошлость!

– Ну, почему же? – улыбнулся Митя, заранее зная ответ.

– Махровый эгоизм! – негодующе заклокотал Саня, вскакивая и, разумеется, роняя стул. – Сейчас вы станете утверждать, что так и надо! Каждый сам за себя! И прочую чудовищную чушь! Вы такой же, как все! А я, дурак, повелся!

– Послушай…

– Ничего не хочу слушать! Кругом одна ложь!

Саня вылетел на улицу, и ноги сами понесли его к Анжелике.

– На тебя вся надежда, – бормотал он, уперевшись пылающим лбом в ее забор, с которым за неделю уже сроднился. – Красота спасет мир. Ангел мой, ты слышишь ли меня?

Но окно Анжелики было безотрадно темно. Саня превозмог робость, толкнул незапертую калитку и поднялся на крыльцо, смутно припоминая что-то из Блока. Он сначала поскребся, а затем и постучал в дверь.

– Чего еще? – высунулась наружу мать Анжелики.

С одутловатой физиономии на Саню глянули заплывшие жиром и все-таки узнаваемые газельи глаза его возлюбленной. Он попятился и чуть не скатился со скользких от вечерней сырости ступенек. Конечно, он видел тетку Татьяну не раз, но сейчас эти рыхлые щеки и двойной подбородок неожиданно поразили его.

– Шляется где-то, – зевнула та и закрыла дверь, торопясь к оставленному сериалу.

«Неужели и моей девочке суждено превратиться в свиное рыло?» – с ужасом думал Саня, бредя по безлюдной улице.

Здравый смысл и логика, которым он привык подчиняться, неумолимо отвечали: да, именно это ее и ждет. Но все в нем вставало на дыбы и яростно бунтовало против такого исхода:

«Нет! Я не дам этому жирному миру проглотить твою красоту! Я найду смысл! И спасу тебя!»

Анжелика заливисто рассмеялась. Саня врос в землю. Тень старой яблони хорошо скрывала его.

– Слушай дальше, – сально проговорил шофер Вовка. – Зажимает поручик Ржевский Наташу Ростову…

Анжелика хохотала как заведенная. Саня схватился за голову и рванулся прочь.

Глава семнадцатая

Крах

Много времени спустя, когда Митя обрел способность думать о происшедшем, он поразился тому, что всё обвалилось так сразу, буквально за день, будто висело на одной ниточке.

Утром, идя в школу под ледяным дождем, слизнувшим за ночь почти все листья, он заметил незнакомую черную машину у церковной ограды. Мало ли кто мог приехать к отцу Константину, но Мите стало почему-то нехорошо и тревожно. Особенно когда во дворе мелькнула бильярдная лысина пенсионера Гаврилова.

На полпути он нагнал Евдокию Павловну, месившую грязь высокими резиновыми сапогами.

– Епархиальное начальство нагрянуло, – горестно сообщила она. – Добился правды, вражье брюхо! Хорошо, что Васенька пока в школе, глаза б мои его не видели, а то бы и на нас доносы писал. А нам вообще нельзя никаких жалоб – мигом закроют. Эх, досидеть бы тихо. Да разве дадут.

Маленькая Дуня безнадежно махнула рукой и привычно проглотила слезы. Ветер выворачивал наизнанку ее старый зонт, из которого торчали две ржавые спицы. Митя оступился и зачерпнул башмаком воду. На душе у него сделалось совсем темно.

В классе тоже царило уныние. Анжелика кусала пунцовые губы и нервно куталась в кофту, не сходившуюся на груди. Внутри у нее всё болело, припухшие глаза нестерпимо резал электрический свет. Она разглядывала парту и ненавидела мир.

Обе Даши, удрученные состоянием подруги, сидели понурившись и на вопросы отвечали невпопад. Васенька самозабвенно зубрил таблицу косинусов к грядущей контрольной по математике. Паша созерцал свое отражение в оконном стекле и озабоченно поправлял неправильно лежавшую челку. Сани не было.

Митя кое-как отвел уроки, проверил скучные сочинения, всем классом беззастенчиво содранные у младшего Гаврилова, который умудрился дословно законспектировать Митины монологи, и собрался идти домой. Тем более в учительской вот уже битый час в голос рыдала Анжелика, и его присутствия там явно не предполагалось.

Вдруг в кабинет бочком втянулся Васенька. Его благообразное румяное лицо было до того перекошено, что Митя, грешным делом, подумал о безвременной кончине пенсионера Гаврилова. Но Васенька принес совсем другую весть. Ему пришлось несколько раз повторить, прежде чем до Мити дошел смысл сказанного:

– Саня наложил на себя руки.

Они выскочили под дождь. На бегу Васенька докладывал, что зашел к Сане за учебником по физике и, не застав того дома, попросил разрешения самому поискать нужную позарез книжку.

– Захожу к нему в комнату, – возбужденно тарахтел младший Гаврилов, – а на столе записка. Мол, до свиданья все, не хочу больше жить в вашем подлом мире. Правда, трупа нигде нет. Знать, в реке утопился.

– Не мели ерунду! – задыхаясь, выкрикнул Митя. – Воды по колено! Кто там утонет!

– Если камень на шею, то можно, – не согласился Васенька. – Или в запруде. Мужики с баграми туда побежали.

Санина мать, тощая самогонщица Алевтина, с потусторонним синеватым лицом встретила их на пороге. В руке у нее тряслись исписанные тетрадные листки.

– Всё перерыла, – глухо сказала она. – Нашла и завещание. Нате, полюбуйтесь. Тут и про вас есть. И по мне, гаденыш, прошелся. Народ я, видишь, спаиваю. А на что бы я его, чистоплюя, кормила? На пособие? Зла не хватает!

Она развернулась и ушла в комнату. Митя мельком увидел следы лихорадочного обыска. Выдвинутые ящики стола, рассыпанные по полу книги. Всё как в его детском кошмаре, подкравшемся откуда не ждали.

Митя вышел на воздух, шикнул на сопевшего за плечом Васеньку и стал читать. В сочинении, озаглавленном «Прощальное письмо», Саня сбивчиво и подробно перечислял свои претензии к мирозданию.

С трудом продираясь сквозь вереницы придаточных предложений и незакавыченных цитат, Митя узнал, что в Саниной смерти виновато всё без исключения человечество, но особенно – самогонщица Алевтина, которую Саня демонстративно не называл матерью, шофер Вовка и новый учитель, цинично отрицающий смысл бытия. Имя Анжелики рыцарски нигде не упоминалось, но про боль растоптанной любви Саня в запале написал целых три раза.

– Что же делать? – прошептал Митя, на последних строчках вдруг поверивший в реальность беды.

– Сообщить в милицию! – услужливо подсказал Васенька.

Митя отмахнулся и, не разбирая дороги, поплелся домой. Младший Гаврилов пожал плечами и опрометью бросился обратно к школе. Вскоре благодаря его ревностным усилиям повсюду начался переполох.

Вовка пустился в бега, Алевтина, свирепо матерясь, хоронила в огороде самогонный аппарат, Анжелика лежала в обмороке на парте. Спустя час в Митино прибыл не только участковый, но и золотозубая начальница районо, увидев которую маленькая Дуня схватилась за сердце. Школа была обречена.

Пучеглазый одышливый сержант, расположившийся в учительской, нудно допрашивал всех одноклассников Сани, старательно занося каждое слово в протокол. Митя топтался в коридоре и ждал своей очереди.

– Что, наломали дров, господин мечтатель? – злорадно спросила районная чиновница, уже ознакомившаяся с Саниным письмом. – Чуяло мое сердце – нельзя вас пускать!

Митя, к тому времени успевший увериться в своей исключительной вине, промолчал и еще ниже опустил голову.

– Засадить бы тебя в тюрьму! – прошипела начальница. – Да только вы, москвичи, все равно откупитесь. Вам закон не писан. Ну, ничего. У меня Евдокия под суд пойдет. Цеплялась, как кошка, за свою школу – и вот результат. Никакой воспитательной работы, разложение, безнадзорность, суициды…

Эти планы неожиданно разрушил пятиклассник Илья Сергеич, тоже приведенный на допрос. Потея под рыбьим взглядом сержанта, он нечаянно проговорился, не сообразил, как выкрутиться, и одним махом выложил всю правду.

По его словам выходило, что Саня жив и прячется на заброшенной звероферме. Илья Сергеич прочитал об этом в последнем Санином письме к Анжелике, которое, по ее же велению, ей не передал.

– Давай сюда, – бесцветно потребовал участковый.

– Н-нету, – заикаясь, пробормотал пятиклассник.

– Где?

– Кораблик сделал.

– Совсем дурак?

– Она сама сказала.

Через полчаса мокрый до нитки Саня был изловлен, допрошен и посажен под домашний арест.

– Богадельню твою все равно прикрою, – крикнула начальница районо, погружаясь в милицейскую машину. – Я предупреждала: до первого ЧП! Пиши по собственному желанию и готовь документацию к переводу!

Евдокия Павловна плакала на школьном крыльце, как девочка, получившая двойку.

Возвратившись наконец домой, Митя юркнул на чердак, забился в угол и попытался исчезнуть. У него не было сил ни на что. Ни радоваться, ни горевать, ни думать. Он раскачивался из стороны в сторону и тупо глядел перед собой в густеющие сумерки.

Вдруг кто-то изо всех сил заколотил в дверь.

«Нет, нет, нет. На сегодня хватит», – безвольно шевельнулось в голове.

Внизу зазвучали взволнованные голоса, среди которых он узнал виляющий тенорок Васеньки.

– Что еще стряслось? – простонал Митя, слезая с чердака.

– Деревню дураков спалили! – выдохнул дурной вестник.

Всё повторилось как в страшном сне. Митя опять бежал по улице, за ним поспешал Вася и, захлебываясь, рапортовал:

– Иностранцев еще с утра всех арестовали, психов в интернат увезли, а кто поджег – не знаю. Я от зверофермы зарево увидел. Думал, мерещится. Побежал, а там одна Настя. Кажется, рехнулась. Мне мамочка давно говорила: не стоит село без психовки. Наша-то померла. Теперь за нее Настя будет.

Митя резко остановился и еле сдержался, чтоб не отвесить болтуну тяжелого тумака.

– Дуй за отцом Константином, – сквозь зубы приказал он.

Васенька прикусил язык и припустил к церкви.

Настю он заметил издалека. На ней была белая ночная рубашка в цветочек, отчетливо выделявшаяся на фоне обугленных стен. Она ходила туда-сюда, как маятник, и бормотала. Подбежав, Митя услышал, что Настя безостановочно твердит одну и ту же фразу:

– Любите ненавидящих вас, молитесь за обижающих вас…

– Настя, – нерешительно позвал он.

Она не услышала и, закрыв лицо руками, ушла в дымящиеся развалины.

– Любите ненавидящих вас… – донеслось до Мити из темноты, и ему стало жутко.

Тут, к счастью, прибежал отец Константин, вывел Настю из пожарища и, осторожно удерживая за плечи, повел в сторону деревни. Их фигуры быстро растворились в серой мгле, а голос продолжал звучать, будто сами чахлые поля и хилые перелески повторяли:

– Молитесь за обижающих вас…

Чтобы избавиться от наваждения, Митя побежал следом. И всё никак не мог догнать их. Наконец на обочине замаячил чей-то силуэт.

Сваливаясь с высоких каблуков, размазывая по лицу черные слезы, ему навстречу ковыляла та самая женщина в пальто, которую он видел в день приезда.

– Молодой человек, – окликнула она.

Митя остановился, поправляя очки.

– Как пройти в библиотеку? – сострила та.

И хрипло захохотала на весь мир.

Конец

Деревянное солнце

Предисловие

В работе писателя меня всегда смущала необходимость выдумывать что-то от себя, сшивать лоскутки жизни белыми нитками сюжета. Я стремлюсь к документальности, я хочу рассказывать только о том, что было на самом деле.

Мне кажется, выдумывать вообще незачем. В жизни уже всё есть. И наша задача – не домыслить, а осмыслить. Суметь увидеть, а потом – суметь рассказать.

Очерки считаются, скорее, неким литературным полуфабрикатом, питательной средой, из которой потом вырастает «настоящая» литература. Действительно, в некоторых главах «Деревянного солнца» отчетливо заметны зерна, завязи моих рассказов и повестей, в том числе и «Деревни дураков».

Однако для меня эта книга – наверное, самое важное из того, что я написала. Именно в силу ее полной – от и до – документальности, без всяких уступок повествовательности и сюжету.

Кто-то, кажется, Чехов, говорил, что в России все держится на одиночках. Добавлю от себя: сами эти одиночки едва держатся. И в чеховское время, и сейчас. И подкашивает их не только сопротивление среды, но и огромное непонимание, среди которого так легко усомниться в себе, поверить, что правы все остальные, а ты – просто сумасшедший, как тебе не раз говорили…

Для этого и существуют книги. Где-то есть люди, которые тоже живут против течения, предпочитая отдавать, а не брать, прощать, а не лелеять обиду, любить, а не ждать любви… Это как перестук в тюремную стену: «Ты жив еще? Я тоже, кажется, да».

Надежда есть. Свет есть. Смысл есть. Это главное, что я должна рассказать.

Наталья Ключарёва

Безымянное

Этот вопрос торчит в сознании, как заноза. Колышек в чистом поле, о который все время спотыкается взгляд и от которого разбегаются все дороги души, все линии жизни. Не вопрос даже, а неутолимое и неутомимое вопрошание, заставляющее бесконечно двигаться в поисках ответа. Ответа, которого просто не может быть. Ведь поиски идут не в области точных формулировок, а там, где всё уловимо лишь краем глаза, исподволь, между строк. Что же это? Безымянное чувство России, требующее постоянного отклика, каждую минуту нового и живого. Настоятельная потребность что-то решить (на что-то решиться?), сориентироваться в том, что происходит вокруг. И тщетные попытки пускай не вынуть из сознания эту щемящую занозу, но как-то выразить ее, как-то на нее отозваться. Прозреть за образами реальности, очевидными и безотрадными, какую-то невыдуманную надежду, которую невозможно увидеть, а только всем существом угадать. Угадать и поверить.

Энциклопедист Шустов

На стене старинного особняка в центре Нижнего Новгорода висит мемориальная доска, сообщающая, что некогда здесь состоялось первое в отечественной истории собрание общества астрономов. А в соседнем здании, где находится Педагогический университет, работает мой знакомый энциклопедист.

Сергей Борисович Шустов – художник, музыкант, поэт, орнитолог, изобретатель и джентльмен. Список далеко не полный, хотя для одного человека и так избыточный.

Под крышей университета находится крошечный учебный планетарий, в котором Шустов показывает студентам галактики, временами прерывая пламенный научный монолог, чтобы при свете электрических звезд сыграть на синтезаторе фугу Баха. О Бахе, кстати, он написал обширный философско-музыковедческий трактат.

– Вчера мы тут с друзьями отмечали, – рассказывает Шустов, вращая звездное небо в поисках южных широт. – Во-первых, День астрономии. Во-вторых, 323 года назад родился наш Иоганн Себастьян. Пили красное вино, жгли свечи, играли на органе в четыре руки. Потом полезли на крышу, расчехлили телескопы в обсерватории и смотрели Марс! И Сириус! А вот Сатурн нам не показался.

Установив небо, Шустов мчится в соседнюю аудиторию. Поднятый энциклопедистом сквозняк шевелит листы реферата с кратким названием «Вселенная». А Шустов уже взывает к сонным студентам философско-теологического факультета:

– Спорьте со мной, философы! Возражайте, богословы! Земля – это конечная материальная система, поэтому и нам надо себя ограничивать. Бесконтрольное потребление – современный способ самоубийства. Человеку не нужны три машины.

– А мы бы не отказались, – вяло возражают философы, ездящие на учебу в переполненных троллейбусах.

– В России проблема исчерпанности ресурсов еще никому не понятна, – восклицает Шустов в сторону, то есть в открытую дверь, за которой стоим мы с аспирантом Алешей. – У нас люди еще не наелись!

Несколько студенток придирчиво прослеживают траекторию преподавательского взгляда.

– В Шустова все девчонки влюблены, – шепчет аспирант Алеша. – Прошлым летом повадились носить ему букеты. А он посмотрит: ага, Campanula rapunculus, очень рад! добро пожаловать! Они краснеют, хихикают: о чем это он? На что намекает? А это всего лишь латинские названия цветов.

Шустов, иллюстрировавший Красную книгу Нижегородской области, знает в лицо каждую травинку. Для него это и не иллюстрации вовсе, а портреты. Рисунки бабочек, сделанные с микроскопической точностью Эрнста Геккеля, – тоже портреты. А портрет птички каменки пера нижегородского энциклопедиста Шустова висит в Европейской комиссии в Страсбурге.

– Людей я не рисую, – смеется Шустов. – Они ведь обижаются. Да и птиц я знаю гораздо лучше, чем людей.

Шустов людей обижать не любит. Он любит их радовать. Возьмет и посвятит какой-нибудь барышне портрет редкой птицы. Или стих напишет. Или просто одарит улыбкой, проносясь мимо, по пути с лекции на выставку, из частной гимназии в изостудию для детей-инвалидов.

Шустов успевает быть везде. И делать всё. Появится в небесах комета – с отрядом школьников он карабкается по перевалам в горную обсерваторию на Кавказе. Случится затмение – и Шустов с охапкой детей уже на Алтае.

Поедет на летнюю практику – и в Интернете появляется летопись деревни Старая Пустынь, где находится университетская биостанция. «Пустынские рассказы» Шустов пишет взапуски со школьниками.

«На тропе мы поймали хрущака и козявку, – пишут школьники. – Оказалось, козявка – родственник колорадского жука». «Мне кажется, что туманы есть только у нас, в России, – пишет Сергей Борисович. – Нет, конечно, я отдаю себе отчет в том, что влага, испаряясь, должна давать “воздушно-паровые образования” везде, в любой точке Земли. На то она и влага. Но одно дело – “образования” и физические процессы, и совсем другое – русские туманы!»

А на полях «Пустынских рассказов» Шустов со школьниками балуются лимериками. Вот, например, про одного жителя Старой Пустыни:

Житель Пустыни Коля Корова

Цвет лица имел нездоровый.

Все ему говорят:

Самогон – это яд!

Но не внемлет им Коля Корова!

А это о самом Шустове:

Сергея Борисыча Шустова

Положили на ложе Прокрустово.

Но, однако, он лег,

Как всегда, поперек —

Не действует ложе на Шустова!

Этот образ из шуточного стишка почему-то накрепко засел в памяти. И всякий раз, вспоминая нижегородского энциклопедиста и автора ста двадцати научных трудов Сергея Шустова, я вижу его именно таким: лежащим поперек страшного Прокрустова ложа, хулигански поблескивающим очками и дрыгающим худыми ногами в закатанных джинсах.

Но разлеживаться ему особо некогда. Сергей Борисович вскакивает и летит дальше. Навстречу спрятанным в русских туманах звездам, каменкам и хрущакам. Вовлекая в свою орбиту все новых и новых разинувших рты детей.

– Откуда в пяти граммах желудя берутся вещества, чтобы сотворить две тонны дуба? – доносится из тумана задорный голос энциклопедиста. – Думайте! Думайте, я вас умоляю!

Космонавт Олег

Космонавту Олегу всего тридцать пять. У него двое детей – Алиска и Алешка, близнецы. В садике им никто не верит, что папа космонавт. И тем более, что он сейчас в космосе. Алешка – плачет. Алиска – дерется.

Чтобы недоверчивые дети поверили близнецам, космонавт Олег однажды позвонил в садик. Прямо из космоса. Сейчас это легко осуществимо. И говорит:

– Включите громкую связь, я скажу всей группе, что звоню с орбиты.

Но заведующая сухо ответила, что группа гуляет, и положила трубку. Затем перезвонила Олегу домой и попросила его к телефону.

– Так он же в космосе, – удивилась жена.

Жене заведующая тоже не поверила. Решила, что они сговорились. И недолго думая набрала Центр управления полетами. Когда и там ей ответили, что Олег сейчас на борту МКС, она несколько растерялась.

Иногда космонавтам устраивают сеансы прямой связи с журналистами. Как-то раз дама из газеты «Космос» долго допытывалась, чего им сейчас хочется. Они вежливо отвечали:

– А как вы думаете? Мы трое молодых здоровых мужчин. Полгода уже тут болтаемся. Чего нам может хотеться?

– Вы мечтаете увидеть березки? – с напором подсказывала дама, которой жаль было расставаться с заготовленным началом репортажа.

– Какие еще березки? – Олег даже кувыркнулся от возмущения.

– Ну, а с чем же у вас ассоциируется Родина? – поинтересовалась дама тоном следователя.

– Родина! – прорвало Олега. – С бетонными коробками, в которых мы все живем! С унылыми дворами без единого кустика, по которым я каждое утро волочу сонных близнецов в садик! С переполненным троллейбусом, в который я пытаюсь их впихнуть. С темным перекопанным пустырем перед садиком, где я сажаю близнецов на плечи, чтобы они не утонули, и на ощупь лезу через грязь, потому что там нет ни одного фонаря! Сказать еще?

– Нет, достаточно, – сдержанно ответила дама и черкнула в блокноте яростную запятую на полстраницы.

Репортаж пошел на первую полосу. Жирный заголовок был виден уже на подходе к киоску: «Я мечтаю увидеть березы…»

Но больше всего Олег веселится, когда журналисты спрашивают, кем он хотел стать в детстве.

– Вы не поверите! – смеется он. – Космонавтом!

Олег хорошо рисует и берет с собой на МКС специальные карандаши, приспособленные к невесомости. Но дел в космосе так много, что до рисования руки не доходят. В свободные минуты Олег просто смотрит в иллюминатор.

– Это неправда, что Земля оттуда кажется маленькой и хрупкой, – рассказывал он однажды. – Мы не настолько от нее удаляемся. Но сердце сжимается – знаешь, отчего? – при виде атмосферы. Если б люди могли видеть, какая это тонюсенькая, нежная и непрочная пленочка! Все заводы бы вмиг остановились. Ни фотографии, ни фильмы этого ощущения не передают. Я когда первый раз увидел – плакал.

В одной из бетонных коробок белеют в окне два одинаковых детских лица. Уперевшись лбами в стекло, Алиска и Алешка смотрят в темное небо. Заметив среди звезд движущуюся точку, на всякий случай машут ей рукой.

Рай и другие

Есть места, куда невозможно попасть случайно, просто проезжая мимо. Деревни, стоящие в стороне от указанных на карте дорог, спрятанные за пазуху пустого безымянного пространства, соединенные с миром едва заметной лесной тропинкой, речкой или тракторным следом в унылых полях. О существовании этих укромных мест знают лишь те, кто из них уехал. Но они, как правило, не возвращаются. Дорожки из деревень-невидимок ведут в одну сторону. Уводят, но не приводят.

Мне всегда было интересно нарушить этот неписаный закон. Попасть в такую спрятанную местность. И увидеть лица тех, кто там остался. Попытаться понять, как человек переживает эту обособленность, отрезанность от мира, скрытость от чужих глаз. Как заброшенность? Как вседозволенность? Как вызов судьбы, требующий достойного ответа? Или просто как данность, вроде дождя и солнца, о которой странно задумываться и говорить.

Отправившись на дальнюю окраину Костромской области, мы и не думали, что найдем дорогу в рай. Смотрели на погнутый синий указатель – и не верили глазам: «Рай» – и белая стрелка направо. «Иерусалим» – налево. А по обе стороны – русские поля, сухие булавы чертополоха, проблески летящей над землей паутины и ни малейшего намека на человеческое жилье.

Ни в рай, ни в Иерусалим мы не пошли: сюжет несовпадения имени с реальностью был слишком очевиден. Двинулись прямо – и уперлись в деревеньку Лапшино, над кривыми крышами которой плыл огромный дворец из красного кирпича с чугунной балконной решеткой и резным вензелем «ЛШ» на фасаде.

Вопреки ожиданию, это оказалась не усадьба какого-нибудь удельного князька, а Лапшинская средняя школа (ЛШ). В учительской нас напоили чаем и дали посмотреть толстую пачку детских краеведческих сочинений, порывшись в которой, мы, конечно, обнаружили искомое:

«Дорогу в Рай пытались указать многие: Данте с Вергилием, например. И все попадали пальцем в небо, – обстоятельно начинал свое повествование неведомый семиклассник. – На самом деле Рай не очень далеко: 500 километров от Костромы и 250 от ближайшей железнодорожной станции. Точный адрес Рая: Россия, Костромская область, Вохомский район, почтовое отделение Лапшино, деревня Рай…»

Дальше школьник с серьезностью, которая разительнее любой иронии, объяснял происхождение странного названия:

«Однажды эти места посетил проезжий купец, и его так напоили медовой брагой, что, выйдя из-за стола, гость умилился и молвил: “Хорошо у вас тут, прямо рай!” С тех пор и стали звать деревеньку Раем».

«Сейчас в Рай немногие стремятся, – писал ученик Лапшинской школы, завершая свой труд. – Население этой деревни 124 человека. Яблоневых садов нет. Особых событий тут никогда не происходило. Может быть, поэтому и Рай?»

Если Рай слетел с языка захмелевшего купчины, то Иерусалим принес с собой странник. Один местный житель ходил пешком в Святую землю. А вернувшись, так досаждал встречным и поперечным россказнями о «Ерусалиме», что насмешники перекрестили сельцо, где он жил, в Иерусалим. И, как часто бывает, прозвище прижилось, а настоящее имя постепенно стерлось из памяти.

Директор Лапшинской школы Евдокия Исакова, сама по образованию историк, услышав наши расспросы о давних временах, отвела нас в избу, где помещается школьная столовая, и показала местную реликвию: стол, за которым происходила коллективизация.

Теперь за столом, где крестьяне под диктовку комиссаров писали заявления о вступлении в колхоз, обедают их правнуки. А учителя после уроков солят огурцы и рубят капусту со школьного огорода. Из окна столовой видно, как бродит по грядкам задумчивый теленок Зося, собственность одной учительницы.

Стол знаменит не только участием в коллективизации. Это единственный предмет, уцелевший в большом пожаре, который несколько лет назад полностью уничтожил старое здание Лапшинской школы.

Костромская область, по меткому определению наших чиновников, – регион депрессивный, то есть не способный содержать самого себя, живущий на милостыню федеральных дотаций. Непредвиденные расходы – вроде восстановления сгоревшей деревенской школы – в этих краях дело совершенно безнадежное: денег нет и взять их негде. Что Москва заметит далекое, затерянное в сусанинских болотах сельцо Лапшино с его нуждой, здесь, конечно, никто не ждет.

В той же Костромской области, в деревне Боговарово, после пожара дети шесть лет учились в руинах родной школы. Но там хотя бы крыша сохранилась. А в Лапшине от школы остались только обгоревшие кирпичные стены да представленный нам дубовый свидетель коллективизации.

И тогда произошло то, что возможно, пожалуй, только в России, где предельная униженность нищеты сочетается с беспредельной отзывчивостью других таких же нищих, готовых отдать последнее.

– В базарный день отправились на рынок, – усмехается Евдокия Исакова. – Подходили с ведомостью к каждому торговцу, объясняли, какую сумму надо собрать. А дальше – «люди добрые, поможите, чем сумеете». И никто не отказывал. Кто давал сто рублей, кто десять копеек. Так и ходили с шапкой.

В холле заново отстроенной Лапшинской школы на стенах – длинные, от пола до потолка, – списки жертвователей. Как говорит Евдокия Исакова, не забыты в них и те, кто помог десятью копейками.

Соседняя деревенька Вохма однажды прославилась на весь мир. В 1928 году местный радиолюбитель Николай Шмидт, тракторист и киномеханик, первым поймал сигнал SOS арктической экспедиции Нобиле. По причудливым законам отражения радиоволн сигнал бедствия с потерпевшего крушение дирижабля «Италия» уловили не мощнейшие станции Европы, а самодельный одноламповый приемник Николая Шмидта. Экспедицию спасли, и мир опять забыл про Вохму.

В Вохме живет человек, который вот уже много лет занимается тем же самым, что и Лапшинские погорельцы: просит денег для детей. Просит у своих и у чужих, звонит в Кострому, шлет телеграммы в Москву и факсы в Америку, убеждает, упрашивает, достает из-под земли.

Главный ветеринарный врач района Владимир Худынцев однажды случайно попал в местный интернат и увидел, как живут воспитанники: одна пара сапог на несколько человек. Первый обувается и идет в школу, потом воспитатель относит обувь обратно, отдает следующему и так далее.

Директор интерната Вениамин Шадрин на вопрос о сапогах только рукой махнул. И рассказал, как накануне ездил к знакомому батюшке просить денег на ручки и тетради:

– Обычных ручек купить не могу, какие тут сапоги!

Единственный на всю Вохму богач помогать интернату не захотел.

– Вон проехал на «тойоте» без номеров, – Худынцев грозно тычет пальцем в клубящуюся над безлюдной дорогой пыль. – Хозяин пилорамы. На него пашут выпускники интерната. Он прямо сказал: нет обуви – пускай в школу не ходят. Конечно! Ему нужны необразованные рабы. Чтоб за бутылку работали.

После отказа хозяина пилорамы Худынцев не оставил своих попыток помочь детям. И вскоре обнаружил недалеко от Вохмы швейцарскую фирму по заготовке леса. Деревоплитой, которую он раздобыл у иностранцев, отремонтировали и интернат, и школу.

Еще Худынцеву удалось зазвать в Вохму двух американских волонтерок, которые денег не дали, но зато целое лето совершенно бескорыстно учили интернатских детей играть на скрипке.

– Я смотрел на них и думал: почему мы-то не можем любить собственных детей? – удивляется Худынцев. – Кто из них без любви вырастет? Я видел, как они дерутся. Эти дети никогда не плачут. Слезы текут, а они не плачут, понимаете? Сжимают кулаки и прут напролом. Это наше будущее. Страшное, безжалостное.

Но все-таки именно они, эти «дети, которые никогда не плачут», своими руками посадили на окраине Вохмы яблоневый сад в память погибших в Беслане. Не по учительской указке, а по собственному порыву.

Туда нас тоже сводил ветеринар Худынцев. Яблони пока еще не выросли, и на месте будущего сада пожилые воспитательницы копают безотказную картошку.

Возвращаясь, мы вновь видим знак, указывающий дорогу в Рай. И опять проезжаем мимо. В каком-то безотчетном смущении. Потому что ясно: пути туда пока нет. Только направление.

Шамбала Кологривского уезда

Владения языческой богини Костромы. Дремучее нутро Русской равнины. Сказочные взлохмаченные леса. Имена рек – голос растворившихся без следа древних мерян.

Бездорожное и безразмерное пространство раскручивается перед тобой как клубок: кажется – всё на ладони, рукой подать, а тронешься в путь – и целый день едешь, недоумевая, откуда оно берется, это неуклонно нарастающее расстояние.

Костромская земля – первый подступ к бесконечности, наша ближняя – пять часов от Москвы – бездна. Более родная нам, чем огромная Сибирь и титанический Урал, где русский человек до сих пор не житель, а поселенец.

Автовокзал в Костроме. Обманчивый в своей обыденности. И уже знаешь эту ловушку, этот неприметный капкан внутриобластных маршрутов, которые тянутся много дальше междугородних, но вновь и вновь даешь себя заманить.

Расписание – как «Повесть временных лет»:

«Галич, Солигалич, Судиславль, Чухлома…»

Растворимый кофе в буфете – словно снадобье, переносящее в другую складку мира.

Человек в резиновом плаще с островерхим капюшоном вздыхает за соседней стойкой:

«Шабашил раньше. То муху продам, то червя. А теперь некому продавать – все в могилах. Ни червя, ни мухи…»

За слепым стеклом автобуса – брезжит рассвет. А выберешься оттуда лишь в сумерках.

И первое, что увидишь при въезде в Кологрив, – глиняную церковь в половину человеческого роста. Всё как полагается: купол, приделы, даже колокольня – только маленькое.

Попутчики, с которыми уже сроднился, наперебой объясняют, что храм вылепил мальчишка из соседней деревни:

«Нет, обыкновенный мальчишка».

«Да, своими руками».

«Как зачем? Душа просила».

Еще в Кологриве есть несостоявшийся железнодорожный вокзал – рельсы в итоге легли в сотне километров отсюда. Правда, злословят, что местный купец отгрохал этот особняк вовсе не для пассажиров, а для своих многочисленных жен.

Теперь в кирпичном дворце – Кологривский краеведческий музей. С непременным чучелом лося и битой утварью каменного века.

Смотрительница плавает за тобой по пятам, как тяжелая сонная рыба. Ее отсутствующее лицо отражается во всех витринах, куда ты заглядываешь.

А вот и тот самый пиджак с разноцветными заплатками. Висит на стене, на аккуратных деревянных плечиках. Так и подмывает пожать пустой рукав: «Здравствуй, Ефим!» – но бдительная рыба не дает даже поднять руку.

Ефим Честняков родился в конце XIX века. В деревне Шаблово Кологривского уезда.

Его первые краски – тертые цветные камушки из реки Унжи.

Родители – простые крестьяне – художества почитали за блажь. Учиться Ефим сбежал против их воли.

Сначала получил звание народного учителя. Шесть лет проработал в сельских школах и даже в училище для малолетних преступников.

А потом не выдержал – и рванул в Петербург: учиться на художника. Поступил в ученики к самому Репину. Но тот быстро сообразил, в чем дело. И учить Ефима отказался: чтоб не испортить.

В Петербурге сделана единственная фотография Ефима. Крупное лицо грубой крестьянской лепки, но при этом удивительно нежное, стыдливое.

В 1914-м он навсегда вернулся в Шаблово. Под негласный надзор полиции – за участие в демонстрациях. От политики Ефим был бесконечно далек – он лишь искал справедливости, всеобщего благоденствия, пробуждения народной души, дремлющей в обмороке тяжелого труда. Поэтому его путь, лежавший совсем в других пределах, мог ненадолго пересечься и с движением революционных масс. Однако Ефим был очень кратковременный попутчик. В Шаблово он уже загадывал о большевиках такую загадку: «Тверды как сталь и злы как вошь, ничем их душу не проймешь». И распевал рискованную частушку:

Где-то нищие дерутся,

То российска революция.

Теребят один другого,

Чуть почти что не нагого.

Ты, товарищ, мне не брат —

Больше у меня заплат!

Говорят, мудрый Ефим и юродствовать стал, чтобы укрыться от хлынувшей в жизнь вездесущей политики. Роль деревенского дурачка давала мандат на неограниченную внутреннюю свободу. По словам крестьянина, знавшегося с начальником Кологривского НКВД, Ефима спасло именно это:

«У него всю писанину забирали специалисты в Горький. И сказали, что не все дома. Он помешан. Как дурак. Смотрели специалисты хорошие. Они его считали подозрительным: он пророчил ведь».

Представляю этих «хороших специалистов» из НКВД, читающих в рукописных Ефимовых книгах, например, такое:

Мир троичен. Самый первый план – вечный, он всех раньше – душа того света. Второй план – это тот свет. Мы живем в третьем плане. <…> В бесконечности вселенной есть дивные-дивные миры, например, есть миры человекоподобных, и с крыльями. И это я говорю не как гипотезу, а как действительность. Все люди человеки, и я тоже, но у каждого человека есть то, что он знает точно.

Наверное, Ефиму и не пришлось прикидываться. Достаточно было просто быть собой: рисовать, лепить глиняных кукол, разговаривать с цветами и ручьем, – чтобы люди, погруженные в заботы о хлебе, сочли его сумасшедшим.

Множество людей делают что-то для своего пропитания, мало думая о более существенном, неслучайном, – писал Ефим. – Много ряби на поверхности вод, ею-то и занимается большинство. И душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь. Кругом пасти и ловушки для всех, чтобы не было ни от кого капитального служения, не шли бы дальше ремесленного творчества. И так жизнь мало совершенствуется, тянется по кочкам и болотинам…

От Кологрива в сторону Шаблова тянется (но не дотягивается) грунтовая дорога, по которой раза два в неделю ходит рейсовый автобус. Сама деревня лежит немного в стороне. Деревянный чур с резной табличкой «Шаблово» и витиеватой бородой указывает место, где надо спрыгнуть с автобуса или попутки и пойти прямиком в ромашковые поля.

Миновав два или три поля (глаз быстро теряется в отсутствии ориентиров), тропинка ныряет под косогор и упирается в дощатую лестницу, ведущую на Ефимов ключ. Все деревья вокруг обвязаны цветными лентами.

Ефим бывал здесь каждый день. Учил крестьянских детей, с которыми водил дружбу, слушать воду и понимать ее язык.

Одна из его учениц, будучи уже древней старухой, рассказывала, что здесь, у родника, как-то приходила к Ефиму Богородица в сарафане. Он в этот момент черпал ложкой воду.

«Боже мой, какой испуг – и ложка выпала из рук», – описывала это происшествие бабка то ли Ефимовым, то ли собственным стихом.

Другая крестьянская девочка переписала и сохранила сочиненную Ефимом поэму, где этот ключик открывал дверь в иной мир. Надо просто идти по нему, как по сказочной ниточке, и там, где он уходит под землю, – нырнуть следом:

И к нашим царствам проводник

Тебе послужит сей родник.

На землю бережно ложись,

Руками цепкими держись,

Ногами в пропасть не скользи

И так над бездною ползи.

И в тайниках пещер земных

Узнаешь радость слов иных.

И мы там будем лишь одне

Да цветны камешки на дне.

«Над евонным домом видели, шо вот как ангела трипещуца, – вспоминала третья старуха. – Все воссияло ночью… это ангела прилетели… ангела-то с крылышками…» Местные жители верят, что и вода из Ефимова ключика, и земля с его могилы, и тополя, посаженные его рукой, лечат от всех болезней. В памяти народной он остался не как художник и философ, а как целитель и пророк. Начни расспрашивать о Ефиме – и почти наверняка получишь рассказ об избавлении от хвори или о сбывшемся предсказании. Во время войны бабы бегали к Ефиму – узнавать о судьбе своих солдат. Говорят, ни разу не ошибся. Да и саму войну чувствовал заранее: привез за околицу тележку глиняных кукол. И когда сбежался народ – обычно Ефим устраивал веселые кукольные представления – взял палку и, плача, стал колотить по фигуркам. Люди перепугались. На следующий день началась война.

А в мае сорок пятого Ефим, пользуясь своей «дурашной» свободой, говорил ликующим односельчанам:

«Христос воскрес, победил смерть, радуйтесь – вот это победа. А военная победа – наубивали миллионы, да и радость. Какая тут радость – слезы!»

Недалеко от Ефимова родника находится Зеленая церковь. Так называется лесная поляна, где на пеньке под открытым небом украдкой служились литургии. Ефим, друживший с царицей цветов и русалками, сюда тоже ходил.

В Кологривском районе 22 деревни обозначаются в бумагах страшноватым словосочетанием: «населенные пункты без жителей» (кем, спрашивается, населенные?). Долгие годы (уже после смерти Ефима) и Шаблово стояло пустым. Полуразрушенные избы зарастали крапивой, завалившиеся заборы терялись в траве. Казалось, жизнь ушла отсюда навсегда и след многовекового человеческого присутствия вот-вот растворится в природе.

Но в 2001 году здесь поселилась семья Матюхиных из Костромы: отставной военный Александр Михайлович с женой Мариной и восемью приемными детьми. Они приехали целенаправленно к Ефиму.

Первое строение, возведенное в Шаблово, когда вся большая семья еще ютилась в вагончике, – двухэтажный дом-музей на месте, где когда-то стояла Ефимова «шалашка».

Уже потом в одной из тетрадок художника, сохраненных старухами в соседних селах, Матюхины прочитали и описание будущего запустения, и предсказание, что люди вернутся в Шаблово через сорок лет. Ефим умер в 1961 году. Между его смертью и появлением в деревне новых жителей – ровно сорок лет.

Матюхины в шутку называют свой музей самым труднодоступным в России. Несмотря на это, посетители, особенно летом, бывают чуть ли не каждый день.

На первом этаже, как при Ефиме, – маленькая сцена. Как и раньше, дети устраивают тут спектакли на сюжеты Ефимовых сказок. В честь самой известной – «Щедрого яблока» – в музей со всего мира привозят и присылают всевозможные яблоки: деревянные, стеклянные, фарфоровые, плюшевые.

На втором этаже стоит патефон с ручкой и несколько ящиков старых пластинок. Ефим, хоть и удалился от мира в глухую деревню, технических новинок не гнушался. Например, привез в Шаблово первый фотоаппарат и заснял «на карточку» всех односельчан от мала до велика.

С бревенчатых стен смотрят исподлобья недоверчивые крестьянские лица. Те же самые, что Ефим бесконечно рисовал толчеными цветными камушками из Унжи. Будто вглядывался и не верил глазам – и смотрел снова и снова, стараясь увидеть что-то за гранью видимого.

«От каждого человека исходят излучения: от доброго – добрые, от злого – злые, и ясновидящие могут их видеть. Так что не только дела и слова, но и наши мысли имеют последствия не только на земле, а во всех мирах. Можно читать мысли», – писал Ефим в своих тетрадках.

В музее хранится принадлежавшая ему Библия, густо испещренная разноцветными подчеркиваниями. У Ефима был двойной учительский карандаш – синий с одного конца и красный с другого. Когда он с чем-то соглашался – обводил синим, а если спорил – то красным.

«И какого цвета больше?» – спрашивает каждый второй гость.

«Да поровну», – смеется Марина Матюхина, проводящая экскурсию.

Мир за пределами Шаблова узнал о Ефиме в начале семидесятых. Искусствоведы из Костромы отправились в экспедицию по родным кочкам и болотинам – и в Солигаличе открыли художника Григория Островского, писавшего семейные портреты тамошних купцов.

Возвращаясь, разговорились с водителем попутного грузовика. Тот выслушал восторги окрыленных музейщиков и заметил:

«А наш-то Фимка чем хуже? У художника Репина учился. Знаете такого?»

Решили на всякий случай завернуть и в Шаблово. И собрали по избам целый ворох мерцающих утопических полотен, на которых русалки, ангелы и крестьянские дети идут, играя на дудках, в страну обетованную.

У кого-то картины Ефима висели в красном углу, у кого-то валялись на полу вместо коврика. Видимо, в зависимости от того, кем считали его хозяева: святым или дурачком.

Прошла череда выставок – в Костроме, Москве, Турине, Флоренции. Шабловского крестьянина узнал и полюбил наконец и здешний мир. В других мирах, в которых он «ходил, летал не раз», его, наверное, уже давно знали и любили.

Шаблово стоит на горе Шаболе. Отсюда видно далеко вдаль. Видно, как петляет среди темных лесов светлая Унжа. Как волны ветра прокатываются по верхушкам елей на том берегу. Как ныряет в сизых облаках бледное солнце.

И кажется почему-то, что именно отсюда, с этой птичьей высоты, и заглянул Ефим за черту горизонта:

С течением времени всё больше будет раскрываться прошлое и будущее вселенной. Жизнь многообразно будет проходить перед очами созданий… И жизнь Христа, земная и от века, всё более будет видна и понятна. И книги не нужны будут: очи увидят и уши услышат картины времен, эпох и переворотов, жизнь народов земли и непостижимого для ума нашего числа существующих созданий. Существа высшего порядка во вселенной уже видят, слышат то, что земля увидит в грядущем.

В последние годы (после публикации духовидческих стихов Ефима) сюда потянулись всевозможные искатели просветлений, разумеется, переименовавшие Шаболу – в Шамбалу.

А вообще-то «шаболой» местные жители называют любое высокое место. Так что Шамбала тут не одна. На всех хватит.

Мыльные пузыри в чебуречной

Кострома – самый безнадежный из всех провинциальных городов России, если знать его чуть больше, чем позволяет экскурсия в Ипатьевский монастырь или песня «Кострома – mon amour».

Кострома предстает передо мной некой внегеографической точкой, местностью, которой нет места на карте мира, черной воронкой на обочине Вселенной, разверстой пастью, где без вести пропадают даже те, кто никак не должен погибнуть, кому так щедро, с лихвою отмерена жизнь.

Да, я знаю. Ни блочные коробки, ни черные бараки, ни ржавые гаражи, ни бетонные заборы, ни обезображенные обрубки деревьев, похожие на безруких и безногих калек, не виноваты. Они сами – продукты распада. И город почти ни при чем. Он не убийца, даже не соучастник. Он – нежилое пространство, в котором угодно и удобно случиться беде.

Это было давно. В Костроме без передышки лил дождь. И мы с местными поэтами второй день пили костромской самогон, блуждая по кривым улицам этого темного царства.

На каждом углу мы почему-то покупали у промокших старушек букеты васильков и дарили друг другу. Периодически кто-то, остановившись посреди дороги, сгребал в объятья остальных и принимался плакать о том, что «скоро умрет». О чем же еще можно плакать в девятнадцать лет.

Потом мы забрели в чебуречную. Это самый предельный угол темного царства. Тяжелый дух советского общепита, очередь с потусторонними лиловыми лицами, уборщица, пророчески гремящая ведром, продавщица в высоком колпаке, швыряющая на прилавок чебуреки в прогорклых бумажных обмотках.

Попав в чебуречную, поэты окончательно затосковали. А я, присев у стены, стала пускать мыльные пузыри, купленные мимоходом на рынке у одинокого лотошника в плащ-палатке.

Чебуречный чад на минуту посветлел. Очередь затеплилась чем-то человеческим. Уборщица перестала хлестать зловонной тряпкой по ногам и ушла в подсобку. Поэты, как щенята, носились за пузырями между высоких столиков. А один жуткий корявый мужик улыбнулся недоеденным чебуреком.

Двое из тех мальчишек действительно вскоре погибли. Ярослав любил Маяковского и орал «Нате!», оседлав ворота военкомата, когда его пытались забрать в армию.

Однажды ночью его понесло в поля за окраиной города, и он свалился в песчаный котлован. Нашли его через пять дней, и опоздали совсем чуть-чуть.

Эти пять дней: серое небо и песок, осыпающийся при попытках выбраться обратно. Осыпающееся небо. Серый песок. Попытка. Еще попытка.

Сейчас на месте того котлована стоит многоэтажный дом. И дети ковыряются в песочнице, открытой всем ветрам.

А Игорь заснул с сигаретой во время очередного запоя. У него было прозвище «Хо», из-за стихотворения:

Хо! Что случилось со мной?!

Свой пионерский значок

я потерял в горных монастырях Тибета.

Однажды он прочитал «Чапаева и Пустоту» и впал в двухмесячный запой. А в другой раз встретил негра-таксиста ночью в поселке Волгореченск под Костромой. После чего тоже запил. От изумления перед жизнью.

«Как такое возможно?!» – восклицал Игорь, открывая зубами пивную бутылку, на скрипучих качелях в осеннем парке, где грязь намерзла торосами и листья хрустели под подошвой, как лед.

Хо! Что случилось с тобой? И как такое возможно?

Остальные поэты живы по сей день. Хотя давно ничего не пишут, только пьют со страшными обитателями чебуречных и станционных буфетов, теряя ненужный здесь дар речи и забывая о самих себе. Костромской самогон – вещь безнадежная.

Противостоять ему способна только память. И я помню. И несу в себе, как букет васильков, приколотый к сердцу, тех навеки девятнадцатилетних мокрых мальчишек, которые плакали, ловили мыльные пузыри в чебуречной и однажды, когда я пыталась от них уехать, съели мой билет, не отходя от кассы.

Чужое дежавю

Мы ехали по ухабистой дороге, пропадая всё дальше в поросшей черным ельником необитаемой уральской земле. Нырки, прыжки, повороты – и монотонные повторы пейзажа, который, казалось, заново вырастал перед глазами с каждой новой высоты, будто мы кружили на месте и время стояло столбом, как вода в карстовых провалах.

Мы тронулись из Перми сырым сероватым утром, и с тех пор освещение не менялось, день не наступал и наше движение обозначалось только счетчиком, что накручивал уже третью сотню километров, да редкими дорожными знаками.

Цель нашего пути – деревня Кучино – тоже оказалась пришпилена к реальности одной лишь синей табличкой указателя – единственной внятной приметой этого места. Всё остальное соскальзывало в беспредметную морось, из последних сил упираясь в жизнь гнилыми жердями и журавлями колодцев.

На краю деревни, казавшемся краем света, чувство угасания, сумерек мира становилось почти осязаемым. Репейник и обрывки колючей проволоки цеплялись за одежду. И казалось, нечто одушевленное тянется к нам из этой мерзлой грязи, присыпанной первым снежком.

– Когда мы приехали сюда первый раз, – сказала Татьяна Георгиевна Курсина, осторожно ступая по грудам битого стекла и ржавого железа, – неуютнее всего было от мысли, что на сотни километров ни единой живой души. Но стоило так подумать как мы увидели людей. Они ходили среди бараков и улыбались жуткими застывшими улыбками… Потом выяснилось, что часть помещений зоны занимает психоневрологический интернат.

Несколько полуразрушенных строений у деревни Кучино – это единственный в стране музей истории политических репрессий Пермь-36. Историк Татьяна Курсина – один из его создателей и исполнительный директор.

В советское время зона Пермь-36 имела особый статус. В этом лагере с двойной системой укреплений содержались настоящие враги режима, а не мифические японские шпионы. Здесь сидели лидеры национально-освободительных движений из союзных республик – некоторые были осуждены за вооруженные мятежи, – а также известные диссиденты. Опасных заключенных этапировали в Пермь-36 из мордовских лагерей, которые оказались недостаточно надежными: оттуда информация просачивалась за границу.

По воспоминаниям одного из лидеров литовского антисоветского сопротивления Балиса Гаяускаса, заключенные не знали, куда их привезли. Ехали в глухих вагонах, без остановок. Вокруг зоны высокий забор. И вокруг барака, где жили, – тоже забор. Свое местонахождение определили по пению птиц. Балис Гаяускас по образованию орнитолог.

Вскоре информация стала утекать и отсюда. Сергей Ковалев продолжал вести и переправлять на волю «Хронику текущих событий».

Поэт Василь Стус, осужденный за публикацию стихов за рубежом, находясь в заключении, был выдвинут на Нобелевскую премию. Накануне заседания Нобелевского комитета Василь Стус погиб при невыясненных обстоятельствах в камере штрафного изолятора. Случилось это в 1985 году, когда Горбачев официально заявил, что в СССР больше нет политзаключенных. На самом же деле колония для врагов режима Пермь-36 была закрыта только в 88-м.

Неприступная зона поразительно быстро пришла в запустение. Приехавшие сюда в начале девяностых пермские историки застали уже полную разруху да сумасшедших, которых кому-то, видимо, показалось удобным содержать в особо укрепленных лагерных бараках.

Когда был создан мемориальный центр Пермь-36, психоневрологический интернат переехал в другое место. Добровольцы, в основном старшеклассники и студенты, отремонтировали несколько строений, в одном из них открылась экспозиция.

Туда, в музейный барак, и уходит Татьяна Георгиевна Курсина – отогреться от стылых уральских дорог и подготовиться к экскурсии школьников, которые вот-вот должны приехать. Я остаюсь одна во дворе зоны.

Делаю несколько шагов, заглядываю в оконный проем соседнего барака, вижу упавшую наискосок кровельную балку, сухие остовы крапивы, снежную крупу на полу. Достаю фотоаппарат, чтобы сфотографировать вышку конвоя. И вдруг ловлю себя на странной скованности, вороватости движений. Будто я делаю что-то недозволенное. Будто кто-то наблюдает за мной и сейчас последует окрик. Ветер доносит яростный лай собак – и спина холодеет. Секунду спустя понимаю, что это брешут псы в деревне Кучино, запоздало откликаясь на наш приезд. Стряхиваю с себя наваждение. Иду дальше, зачем-то повторяя про себя, что я свободна. Поднимаю глаза на двухэтажное здание для лагерной охраны – и сталкиваюсь взглядом с человеком в форме. И опять – на мгновение становится нехорошо, хочется провалиться сквозь землю. Спохватываюсь, вспоминаю, что музей круглосуточно охраняется, а значит, на меня – без всякой злой мысли, просто со скуки – смотрит дежурный милиционер. Из того же окна, откуда вохровцы наблюдали за врагами народа.

Тут я понимаю, почему Татьяна Георгиевна так быстро вошла в музей. Не только из-за холода и предстоящей экскурсии. Это единственное место, где можно укрыться от Зоны, вырваться из чужого дежавю. И я спешу сделать то же самое.

– Вам тут работать не страшно? – спрашиваю я заведующую музеем Любовь Третьякову.

– Первое время было не по себе, – откликается она. – Я все ходила и твердила: ты на свободе, тебя здесь никто не держит, ты можешь уйти в любой момент. Теперь привыкла. Но иногда все равно находит.

На меня в тот день находило еще раз: во время экскурсии, когда меня – для наглядности – на одну бесконечную минуту заперли в карцере внутренней тюрьмы, где держали (порой по полгода) особо опасных зеков, например, автора «Хроники текущих событий» Сергея Ковалева.

Хмурый свет предзимнего дня едва пробивался сквозь двойные решетки. Температура – почти как на улице. Из мебели – бетонный стол и деревянные нары, на которых спали прямо так, без матрасов и тюфяков. Все выкрашено казенной синей краской с застывшими подтеками, от которых почему-то особенно тошно.

Там, в штрафном изоляторе, я поняла: источник моего страха не прошлое, не генетическая память, не излучение места, пропитанного человеческим страданием, а будущее. Нет уверенности, что всё закончилось, что это музейное «как будто» уже никогда не обернется ничьей реальностью. Попадая в зону, против воли примеряешь ее на себя, и не потому что «от тюрьмы и от сумы», а из-за отсутствия ощущения исторической завершенности.

Когда научный сотрудник музея Олег Нечаев с грохотом отпер синюю дверь карцера, я спросила его о том же:

– Как вы думаете, это может повториться?

– Точь-в-точь как было, наверное, нет. Но история насилия человека над человеком, разумеется, не закончилась. И возможно, будет еще страшней. Если мы не помешаем, – ответил Олег.

И добавил, что преодолеть тоталитарный сценарий можно только в детях. Люди, воспитанные в советской системе координат, так в ней и останутся. За редкими исключениями.

– Много лет я собираю устные свидетельства бывших политзаключенных, – рассказывал Олег, когда мы шли по темному тюремному коридору. – Это тяжелое испытание. И дело не в том, что они пережили, а в их оценке случившегося. Стоит мне заикнуться о преступлениях советской власти – почти все начинают возмущаться. Какие преступления? У нас была великая эпоха! И ладно бы кто другой, но это говорят люди, которые по десять-двадцать лет провели в нечеловеческих условиях, полили потом и кровью стройки коммунизма, чудом выжили. А теперь они искренне ностальгируют по тем временам, по колбасе за два двадцать, дисциплине и первомайским демонстрациям. Уму непостижимо!

– Да нет, тут как раз всё понятно, – возразила Татьяна Георгиевна Курсина, услышавшая обрывок нашего разговора. – Люди предпочитают отрицать очевидное, даже то, чему сами были свидетелями. Ведь правда – страшно неудобная штука: она может вдребезги разрушить твое представление о мире, заставить всё начать с нуля, а в зрелом возрасте у многих на это просто нет сил… Я вот, например, всю жизнь рассказывала студентам, что в Советском Союзе не было политических репрессий. И вдруг стали открываться факты. И оказалось, всё это было, прямо здесь, под боком, в родной Пермской области. То есть я всю жизнь врала. Врала своим студентам, глядя им в глаза. Я не знала, как дальше жить. Создание музея стало условием моего физического выживания.

Начав заниматься лагерной темой, многие пермские историки обнаружили репрессированных в своих собственных семьях. Татьяна Георгиевна Курсина, например, узнала, что ее родной дед был раскулачен и сослан.

– По семейной легенде, дед плакал два раза в жизни. Первый – когда умер Ленин. А второй – когда, вернувшись из ссылки, увидел, что стало с его лошадью, попавшей в коллективное пользование.

Эту историю Татьяна Георгиевна рассказывает приехавшим школьникам. Детей в бывшую зону возят регулярно. Сотрудники мемориального центра Пермь-36 разработали образовательную программу «Уроки истории в музее ГУЛАГа».

Татьяна Георгиевна читает вслух письмо ссыльных кулаков товарищу Сталину. «Дайте нам работу в мозолистые руки», «Мы вынуждены смотреть, как умирают от голода наши дети». На экране – документальная хроника: те самые кулаки, те самые дети. Над ними – алый транспарант «Марксизм вечен, ибо верен».

Школьники постепенно перестают ерзать и перешептываться, кажется, на глазах взрослеют. Татьяна Курсина – в отличие от молодого и эмоционального Олега Нечаева – не дает никаких оценок. Просто факты, документы. И в конце – несколько осторожных вопросов: «В чем виноваты эти люди? Почему произошло то, что произошло?»

– Это не школа, – предупреждает Татьяна Георгиевна. – Здесь нет правильных и неправильных ответов. И не надо отвечать прямо сейчас. Возможно, на эти вопросы нет и вообще не будет ответов. Но задавать их себе – наша прямая обязанность. Такая же, как помнить, что это было. Зачем? Чтобы очень осознанно, очень вдумчиво проживать сегодняшний день. Проживать так, чтобы сохранить будущее. И не наделать новых ошибок. Мы должны научиться смотреть на наше прошлое прямо, без истерик, не пытаясь вычеркнуть из памяти миллионы погибших. Этот страшный опыт нужно осознать и усвоить. Только так мы научимся жить, уважая человека в себе и в других.

В 2004 году Всемирный фонд памятников внес мемориальный центр Пермь-36 в список ста объектов, нуждающихся в особой опеке и внимании. В этом списке четыре барака у деревни Кучино Чусовского района Пермской области стоят на первом месте. Великая Китайская стена – на пятом.

Богатырь и детские колокольчики

Отец Борис похож на богатыря. Говоришь про него, и у слов сами собой вырастают сказочные увеличительные суффиксы. У отца Бориса не руки, а ручищи, на ногах – огромные сапожищи, а уж голосище такой силищи, что непуганые уральские вороны подскакивают на крыше конюшни.

В конюшне, куда отец Борис ведет меня первым делом, стоит могучая лошадища, ему под стать: коренастая, плечистая – и при этом удивительно кроткая. Рядом с ней нервно стрижет ушами серый ослик, который прилетел сюда из самого Грозного: прибился на аэродроме к местному ОМОНу, возвращавшемуся из командировки.

Соседние стойла пустуют. Хотя коней здесь, по выражению отца Бориса, «никак не меньше, чем в Золотой Орде». Просто на остальных укатили в пустые поля «разбойники» – так ласково величает он воспитанников монастырского приюта для трудных подростков.

Отец Борис – духовник Свято-Лазаревской женской обители, что в десяти километрах от райцентра Верещагино Пермского края. Вокруг – лишь непролазный ельник, бескрайние нежилые просторы, покрытые жухлой травой, как свалявшейся шерстью, да редкие староверские деревеньки в несколько хмурых изб.

Уральский пейзаж вообще не жалует человека. Но если люди сюда все-таки приходят, принимает их и вдохновляет на дела, в других местах, пожалуй, невозможные.

Свято-Лазаревский монастырь отец Борис построил сам, своими руками. Просто приехал на пустое место, закатал рукава, взял топор и начал рубить деревянную церковь. Через месяц рядом с храмом появился жилой дом, в котором поселились духовные дочери отца Бориса – старушки-монахини.

А потом пришла пора спасать окрестных ребятишек – токсикоманов, беспризорных, сирот при живых родителях, – так что монастырскую ограду отец Борис достроить уже не успел. Так и стоит обитель, открытая всем Уральским ветрам, которые того и гляди грозят выдуть и унести под серое небо невесомых божьих старушек.

Зато в заброшенных складах неподалеку отец Борис обустроил конюшни. Так как трудных подростков он решил возвращать в жизнь не постом и молитвой, а джигитовкой и вольтижировкой. Вскоре сюда повезли детей не только со всех уголков Пермского края, но и из соседних областей.

– Только не спрашивайте, сколько здесь ребятишек! – хохочет отец Борис, и его смех перекатывается под крышей конюшни, как весенний гром. – Тут целая китайская народная республика, я уже давно со счету сбился. Знаю, что пятерых сам заделал, пятерых усыновил, а дальше – уже затрудняюсь. А если серьезно, то по уставу монастыря в приюте должно быть тридцать воспитанников. Но скажу по секрету, у нас уже пятьдесят. Если приходят, не выгонять же!

По взрытой копытами земле мы идем на выгон. Отец Борис, подобрав подол рясы, ступает впереди, и в его великанские следы тут же натекает осенняя слякоть, образуя небольшие озерца. На выгоне трое пацанов в камуфляже возятся с лошадьми.

– Вон тот, глазастый, – токсикоман. Из Перми мамка притащила месяц назад. Теперь вместо клея навоз нюхает. Для здоровья оно полезнее, – поясняет отец Борис и, махнув ручищей, гаркает так, что кони шарахаются в сторону. – Погнали, ребята!

Мальчишки ловко вскарабкиваются на тяжеловесов, которые по контрасту с маленькими наездниками кажутся особенно внушительными. И пускаются вскачь, на каждом круге обдавая нас с отцом Борисом комьями грязи из-под копыт.

Соскочив с коней, монастырские джигиты начинают вдохновенно крутить над головой острые шашки и тяжелые нагайки. Отец Борис выглядит очень довольным. Особенно когда чудеса вольтижировки показывает десятилетний Гоша.

– Мой отпрыск, – с шутливой гордостью сообщает батюшка. – Заметил я, что он за мамкину юбку стал держаться, вот и сослал сюда на поселение. Пусть растет мужиком. Князей ведь как воспитывали: до девяти лет дома, с мамками да няньками, а после – в седло, в поход, в потешный полк.

Есть в приюте и девочки. Живут в большой избе вместе со старушками-монахинями. Старшей – Ксюше – тринадцать лет. Родилась она в Якутии. Из всех воспитанниц Ксюша – самая разговорчивая. Пока другие дичатся и жмутся друг к другу, разглядывая меня исподтишка, она буднично рассказывает, как отправилась из дома в Москву за тысячи километров – учиться на медсестру, чтобы вылечить сильно пьющую маму и «всех несчастных людей».

Ехала на электричках – а как еще, если нет денег. Сердобольные пенсионерки подкармливали в пути. Добиралась два месяца. Бегала от милиции, ночевала в товарных вагонах.

В Москве, в Свято-Дмитриевском училище для медсестер, куда Ксюша все-таки доехала, на девочку глянули – истощение, бронхит, чесотка, ужаснулись и отправили сперва к отцу Борису – «укрепиться телом».

Истории остальных воспитанниц рассказывает уже он сам, когда мы, оставив девочек делать уроки, уходим от избы подальше, прямиком в голое поле, откуда нас никто не услышит.

Например, про двух сестер – девяти и одиннадцати лет, – которые, когда очутились в приюте, как Маугли, не имели представления о нижнем белье. Или о мальчишке, что за первым же монастырским ужином умудрился съесть десять огромных пирогов, которых даже сам отец Борис с его богатырским аппетитом может осилить максимум четыре штуки. И как мальчика уговаривали остановиться, а он не верил, что и завтра на столе будет еда.

– Одну привезли совсем крохотную. Организм не принимал никакой пищи: не привык. Врачи от нее отказались – и к нам. А она плачет круглые сутки. И дуры мои с ней хором. Велел я им отставить рев и за дитя бороться. Купили козу, кое-как молоком отпоили. Потом выяснилось, что она еще и зеленые яблоки есть может. Тем и кормили. А подросла – начались другие муки: почему всем конфетку, а мне нет? Тогда мои умницы придумали: натрут яблоко на терке, завернут в фантик – и ей. Она и рада: у нее тоже конфета.

Когда мы возвращаемся в открытую всем ветрам обитель, отец Борис неожиданно умолкает и подносит палец к губам. Секунду мы стоим в тишине, и вдруг откуда-то сверху доносится еле слышный мелодичный звон. Отец Борис кивает на березу. На нижних ветвях – вздрагивают маленькие колокольчики.

– Дети повесили, – шепчет он, пытаясь усмирить свой трубный бас. – Мне бы никогда не пришло в голову. А в детях он еще жив. Этот чистый звук. Его и надо слушать. Остальное – не важно.

Здесь моя память делает стоп-кадр. И хотя мы еще о чем-то говорим, даже – куда без них! – о судьбах страны и народа, и едим монастырский борщ, и долго прощаемся у несуществующей ограды, но в памяти остается именно этот миг: огромный богатырь, которому впору ворочать горы, замер, вслушиваясь в прерывистый голос детских колокольчиков.

В провинции у моря

Старая Русса стоит на море. На невидимом подземном море Девонского периода. Море выплескивается на поверхность целебными солеными озерами и бьет из-под земли десятиметровым фонтаном посреди курорта.

Море, даже подземное, своими неявными колебаниями, подспудными приливами и отливами создает в человеке какой-то иной ток крови, дарит чувство, точнее, неотъемлемое свойство, называемое свободой.

Эта свобода рождается из доверия волнам, умения вверять себя их воле, не пытаясь навязать свою. Она приходит как награда за подвиг трезвой оценки человеческого масштаба на фоне космических явлений и сил, на фоне моря и неба.

Обитатели сухопутных равнин идут к этой свободе трудными тропами внутренних путешествий. Уроженцам морских и океанских берегов она дается даром. Как ежедневный опыт контакта с чем-то, неизмеримо превосходящим нас.

Всех этих людей – и родившихся у моря, и воспитавших морскую свободу в себе – объединяет одно: благодарное внимание к случайностям, мимо которых обычный самоуверенный житель Земли проносится без оглядки, одержимый собственным планом устроительства жизни и судьбы.

Художник Николай Локотьков, родившийся в деревне под Курском, попал в Старую Руссу случайно. Просто светлой летней ночью сошел с поезда, прогулялся по спящему городку, остановился на мосту со сказочным названием Живой, загляделся на отражение ив в тихой речке Полисти и вдруг понял: «Остаюсь».

Потом выяснилась неслучайность этого случайного решения: Михаил Локотьков, отец Николая, был тяжело ранен в боях за Старую Руссу, которую целых три года пытались отвоевать у фашистов.

То ли окликнула художника земля, политая родной кровью, то ли подземное море позвало родственным волнением, но Николай Локотьков в Старой Руссе прижился. Тому лет тридцать назад. И это была, разумеется, не последняя случайность.

Зимой Старая Русса выглядит довольно уныло. Впрочем, я не знаю ни одного города, которому это время года было бы к лицу. Грязная каша под ногами, обнаженное убожество одинаковых жилищ, землистые лица прохожих, однотонная униформа одежд.

На подходе к мастерской Локотькова, расположенной в типовой пятиэтажке, монохромность сероватого пейзажа дает трещину: подъезд караулят два ленивых рыжих кота. Третий, той же масти, нарисован на двери в мастерскую. А за дверью в изголодавшийся глаз обрушивается совершенно другой – радостный и радужный – мир.

Художник Локотьков гораздо больше дружит с детьми, чем со взрослыми. Устав отвоевывать прекрасную спонтанность этой дружбы у скучных завучей, боготворящих учебный план, Локотьков в свое время ушел из государственной художественной школы, где пытался работать, и стал заниматься с детьми в собственной мастерской.

Детскую студию Локотьков назвал «Введенская сторона». Так до революции именовалась часть города, где находится мастерская, теперь обозначаемая на картах неприятным словосочетанием «микрорайон Химмаш».

– Я выбрал жить в провинции у моря, – говорит Локотьков, пока я любуюсь витражными бабочками, заслоняющими заоконный Химмаш. – Считается, что в провинции жить нельзя. Всё умеющее бегать бежит отсюда в столицу. А ведь неважно, где ты, важно – что у тебя внутри. Поэтому я остался. Решил довериться внутреннему морю.

Если внутри – море, можно жить где угодно, в любом темном (или сером) царстве, но по своим законам. Жить на Введенской стороне, а не в микрорайоне Химмаш. Работать с детьми не в казенной «художке», а в собственной мастерской, похожей на самоцветный фонарь, засвеченный над сумерками уездной Руссы, которую живавший здесь Достоевский наградил обидным прозвищем Скотопригоньевск.

Мастерская Локотькова производит впечатление мира, созданного специально для детей, по крайней мере – удивительно к ним расположенного. Детям здесь хорошо. Хорошо и взахлеб интересно. Лазить по деревянным лестницам, ведущим на антресоли, тарабанить марш на старинной печатной машинке, звенеть в глиняные колокольчики, свисающие с потолка.

Что ни шаг – то открытие. Вот под столом – гипсовый нос величиной с голову ребенка. Вот в тарелке – расписанные яркими красками морские камушки или самодельные керамические пуговицы причудливых форм. Вот пузатая свеча, на которой тоже что-то нарисовано. А вот еще тарелка – на этот раз с печеньем! – Локотьков всегда расставляет гостинцы в самых неожиданных уголках мастерской, зная, что они рано или поздно будут обнаружены.

К Локотькову дети проявляют высшую детскую милость: они с ним играют. При мне две девочки, обе Саши, прячутся от него на антресолях, заваленных этюдами.

В соседней комнате Локотьков беседует о динозаврах с маленькими гостями, сидящими на разрисованных табуретках.

– Они жили давно, – авторитетно рассуждает мальчишеский голос. – Людей тогда еще не было.

– Только Адам и Ева! – вставляет кто-то.

– Только вулканы! – спорит мальчишка.

– А что это? – осторожно спрашивает Локотьков.

– Это злобные горы.

Вот в такой обстановке, под такие примерно разговоры художник Локотьков уже десять лет издает единственный в стране журнал об искусстве для школьников. Называется он тоже «Введенская сторона». Подписываются на него в сорока регионах России, в Европе, Америке и даже Австралии.

Журнал, выходящий в провинциальном городке, непонятно на какие деньги и усилиями одного-единственного человека (непрофессионала в издательском деле), сделан, тем не менее, на таком уровне, что в России его даже не с чем сравнить.

Разве только (по высокому стилю оформления) с журналом «Наше наследие», основанным Дмитрием Сергеевичем Лихачевым и его Фондом культуры. А вот по содержанию у «Введенской стороны» аналогов нет.

Журнал создает пространство особого взаимодействия с классикой – не подражательного или панибратского, а уважительного и свободного. Устанавливает между маленьким художником и миром большого искусства отношения плодотворного ученичества: доверительные и равноправные.

Локотьков не боится поставить рядом, например, натюрморт Петрова-Водкина и букет, нарисованный девятилетней девочкой из рыбацкого поселка на острове Сахалин. И происходит чудо: взрослое не подавляет детского, но бережно и деликатно ведет за собой, незаметно подсказывая возможное направление роста.

«Введенская сторона» появилась на свет благодаря целой цепи случайностей. Выпустив первый номер журнала, Локотьков твердо решил, что больше этим утомительным и трудным делом заниматься не будет.

Но так получилось – случайно, случайно! – что кто-то отнес первый и, как думалось, последний номер «Введенской стороны» на другой берег речки Полисти, в музей Достоевского. А туда вдруг приехала литературовед Людмила Сараскина, тогда еще не написавшая свою знаменитую книгу о Солженицыне. Полистав журнал, она увезла его с собой в Москву, где показала Александру Исаевичу. А тот возьми да и отправь в Старую Руссу коротенький рассказ «Колокол Углича». С автографом и с просьбой опубликовать в следующем номере «Введенской стороны».

Николай Локотьков, человек чуткий к случайностям, понял эту недвусмысленную подсказку судьбы, и издание журнала продолжилось.

Постоянного финансирования у «Введенской стороны» нет. Несмотря на это, в издании ежеквартального журнала за все десять лет не возникло ни одного перебоя. В последний момент деньги всегда откуда-то приходили.

Главное – не волноваться. Море само вынесет тебя куда надо.

Сейчас «Введенская сторона» в очередной раз села на мель: три из четырех грантов, поддерживавших издание в прошлом году, в этом – отказали. А Локотьков тем временем собирает материалы для следующего номера, зная, что движение обязательно продолжится. Неведомо как.

Море, если впустить его в себя, размывает любой жизненный сценарий, любое заведомое знание, готовый ответ. И взамен этого награждает человека редким даром вслушиваться и откликаться. И не навязывать себя.

В мастерской Локотькова разрушился один мой личный стереотип. Художник показывал свои археологические находки (заниматься этим он начал, конечно, тоже случайно: копая огород).

И между делом рассказал о том, как однажды вскрывал эсесовский блиндаж под Новгородом. В блиндаже Локотьков нашел бумажник, в котором не было ничего, кроме двух билетов в театр с оторванным контролем.

Бесплатный концерт

Лето в провинциальном городе. На раскаленных улицах – пусто. Пыльные листья не шелохнутся, будто и время остановилось. Только иногда выплывет из вечности трамвай, громыхнет на повороте, и опять – ничего, никого.

В какой-то момент на тротуарах вдруг зарождается неуловимое движение. Вытягивается вдоль бордюров поземка тополиного пуха и голубиного пера. Взвиваются обертки от мороженого, а навстречу падают, кружась, кленовые вертолеты. В открытых окнах всплескивают занавески. Оживает на бельевой веревке рубаха и всё машет кому-то отцепившимся пустым рукавом.

Поднявшийся ветер выдувает на улицы маленьких нарядных старушек. С разных концов города, придерживая одной рукой соломенные шляпки, другой – подолы ситцевых платьев, начинают они свой неспешный путь.

Их траектории сходятся в центре, в сквере оперного театра, где засиженный птицами Ильич вглядывается в столетние липы, словно заблудившийся путник – в метель.

Вскоре все лавочки в тени уже заняты. Покачиваются над неудобными гнутыми спинками шляпы, поворачиваются, как подсолнухи, вслед за редким прохожим.

То и дело слышится:

– Здравствуйте, Вениамин Григорьевич!

– Мое почтение, Алла Леопольдовна!

– Инночка! А Валя придет? Как умерла?

Два дюжих парня устанавливают на ступеньках театра черные кубы колонок. Молнией вспыхивает микрофон. В мареве горячего воздуха возникает мираж – струится и переливается блестками оперное платье.

– Мы начинаем наш традиционный бесплатный концерт, – торжественно возглашает призрак.

Сухим прибоем шелестят в тени аллей аплодисменты.

– Для вас играет городской духовой оркестр! Встречайте!

Шорох под липами нарастает.

Отдуваясь, вытирая салфетками лбы, лениво вышагивают музыканты. Солнце отражается в трубах и валторнах, сыпет слепящие блики.

Начинается музыка.

Рядом с оркестром появляется местная дурочка. Пожилая и полная, она крутит бедрами, искоса поглядывая на музыкантов, будто спрашивает: «Ну, как я вам?»

Те опустили глаза в ноты, только щеки подрагивают в такт.

И все-таки на кого-то ее танец произвел впечатление. Спотыкаясь, приближается по пояс голый молодой бомж. Кирпичное лицо перекошено галантной улыбкой, колышется белый живот. Он спал под липами, пробудился от джаза, увидел бедра и пошел на зов.

На расплавленном пятачке перед театром только эти двое. Фокстрот. Дурочка неловко выворачивается из объятий незваного кавалера. Даже в ее мире, искаженном жаждой любви, он не имеет никаких шансов.

Беззубый рот до ушей. Руки пытаются сцапать партнершу. Негнущиеся ноги выкидывают коленца. Для него ее увертки – еще танец, догонялки, девчоночья игра. В эти несколько секунд он по-настоящему, по-человечески счастлив.

Потом, злобно сплюнув, он уходит обратно под дерево, где спал, растягивается на чахлой траве.

На лысину Ленина садится большая чайка, прилетевшая с близкой реки.

Скоро оркестр заиграет «Подмосковные вечера», тогда старушки вспорхнут со скамеек, оправят цветастые платья, подадут друг другу руки и закружатся в невесомом вальсе, как сдуваемый ветром тополиный пух.

Половодье в поволжье

Залиты леса половодьем. Березы стали вдвое выше, в талом небе висят. Березовое озеро. По-марийски – «Хохлома».

Посреди воды – высокая дорожка не затоплена. Катит велосипедист по узкому перешейку. Всё вокруг – небо. Это почти полет. Только вместо крыльев – два колеса. А за спиной – хвостом – брызги.

Бабка с ведром оперлась на заборчик. Вместо огорода – квадрат весенних небес. Зачем ей ведро? Хочет вычерпать небо? Махнула рукой, идет по облакам, девичьим жестом подол подбирает. Скрипит ведро.

Утки вернулись.

– Ишь, – задрала голову, – летит птичий грипп, сопли до земли развесил…

Половодье.

Небо разливанное.

По колено в березовом озере.

Скрипит ведро.

Подводный уезд

Молога – морока – обморок – опрокинутый в омут город – обитель рыбы и мутной воды. Когда-то здесь утопили целый уезд. Разобрали по бревнышку избы, и сплавили вниз по Волге. Люди отправились следом, лишь старухи остались. Доживали по колено в воде, потом по пояс: затопление совершалось постепенно.

Мологжане – самые безродные люди на свете. Им некуда возвращаться навсегда. Остается только смотреть в гнилую мглу водохранилища. Вот они и живут по берегам «моря», как привязанные.

Большинство поселилось в Рыбьей слободке, нынешнем Рыбинске. Лежит Рыба-Рыбинск на берегу рукотворного моря кверху брюхом, стынет глазами в разные стороны, разинув рот. Вокруг нее – коряги и малые коряжки: обмылки Мологского уезда – уплыва – утопа.

«Утопленников», как прозвали беженцев из подводного царства, в Слободке не любят. Хотя те и стараются жить незаметно, на самых последних окраинах, где безымянные криворотые улочки переходят в пыльные огороды.

Плотину, перекрывшую горло великой реки, строили арестанты Волголага. Картофельные поля под Рыбинском до сих пор межуют человеческими черепами. Один полоумный старик, сидевший здесь за анекдот, часто приходит с бутылкой на эти могильные грядки и выкрикивает матерные частушки про ЧК, задыхаясь от старости, одиночества и ветра.

А в бедной береговой церкви служит блаженный поп, родившийся в затопленной Мологе сто лет назад. В мордовских лагерях его, босого, привязали к дереву, и снег под ним (в крещенские морозы) растаял за ночь до земли. С тех пор он в любую погоду ходит без сапог. И когда его спрашивают, можно ли в пост яйца или молоко, смеется: «Ешьте, робяты, всё ешьте, токо людей не ешьте!»

Рыбинское водохранилище мелеет. Если в безветренную погоду подплыть к тому месту, где раньше была Молога, то сквозь мутную воду проступают очертания улиц, каменные фундаменты, мостовые и даже фонарные столбы. А в засушливые годы белая колокольня мологской обители поднимается над морем, оглядывая творение рук человеческих зияющим черным взглядом.

Деревянное солнце

Грустны прогулки по пустым деревням. Сегодня особенно – дождь, снег оседает, растворяется прямо на глазах, и кажется, что эти завалившиеся домики, в которых когда-то была жизнь, тоже тают, съеживаются, и скоро их попросту размоет и унесет вниз под гору мутным ручьём.

Галка идет по крыше, поскальзывается, съезжает вместе с обломками снега, жалко и задиристо кричит. У одной избы – беседка, внутри под отсыревшим абажуром с кистями – лежит на столе большой плюшевый лев. И смотрит на дорогу. У него живые глаза.

В местах, откуда ушло все живое, вещи приобретают пронзительную и страшную одушевленность. Идешь, и выбитые окна провожают тебя долгими взглядами, осмысленно и укоризненно скрипят флюгера. А уж пугала! Стоят дозором на краю огорода как на краю вселенной, загребают драными рукавами облака и всё качают кочанной головой, будто никак не могут придти в себя от изумления.

У сгорбленных домов – полусгнившие наличники, как истлевшие кружева. Мокнет на крыше резной петушок, скорбно склонились друг к другу лебеди над кособокой калиткой. От колодца тянется старушка с ведрами:

– Нет мастеров. Все уже отправились. Куда? Во Кудыкин сад! И рукомесло с собой унесли. А кому оставлять-то? Дома как один пустые.

Плещет вода на валенки. Галоши, гладкие ледоколы, по колее плывут, разламывают мягкий наст. Хлюпает оттепель. Ветер надрывается, выворачивает сердце. Всплескивают рукавами пугала. Чернеет над фанерным окном нищее деревянное солнце.

О жизни на Большой Земле рассказывает древний телевизор. Наплывают стаи помех – это вороны скачут на проводах, ковыряют клювами заржавленную антенну. Из местных новостей – давно уже только одна. Одна и та же.

– Слыхала? Вчера мужичонка помер, прям на остановке.

– Неужели так долго автобуса не было?

Усмехаются, прихлебывают желтый чай с щербатого блюдца. Смерть привычна, как масляное пятно на обоях, как пыльный столетник, скучающий на окне.

– Скоро и мы отправимся.

– Что ли уж поскорей бы.

И качают, качают головами пугала. Сокрушается ветер. Деревянное солнце медленно сползает в сугроб. Вздрагивает ветла, роняет с тонких ветвей прозрачные капли.

День выборов

В день выборов в деревнях возникают люди, словно вызванные бюллетенем из небытия. Странные, невиданные даже старожилами, они и сами удивляются своему проявлению в яви и спешат поскорей из нее уйти. Благо на участке буфет работает.

Черные косматые фигуры медленно, на четвереньках, расползаются по белому снегу. В магазине у батареи спит страшный старик в шкуре и с палкой из толстого сука. Продавщица косится испуганно, говорит вполголоса, будто к ней под прилавок залег медведь.

В день выборов на платформе появляется древняя бабка с мешком семечек. На газетных кулечках мелькает слово «Перестройка». Сядет на подоконник у запертого вокзала, нахохлится и заснет. Воробьи налетают, галдят, дерутся.

Если женщины заметят ее следы, то придут, сунут в ладонь десятку, повздыхают. Вечером проснется: мешок почти пустой, в руках – деньги. Радуется: наторговала. И плетется прочь, смеркается бабка, исчезает – до следующего бюллетеня или навсегда. Поезда тут не ходят уже лет десять.

Мечтатели

Двое мальчишек из рязанского села Сапожок отправились покататься на велосипедах. Через два месяца их нашли в Праге. Один из них – по фамилии Жинжиков – однажды уже отличился. Поехал с одноклассником в соседнее село, а попал в Севастополь.

Пенсионер Смирнов из Йошкар-Олы дошел до Иерусалима за несколько месяцев. Сносил две пары кроссовок, прошел более четырех тысяч километров. Пил воду из источников, ночевал под открытым небом, завернувшись в прорезиненный плащ. Деньги жена переводила по адресам на маршруте.

В поволжском городке Мариинский Посад живет учитель Красильников. Каждую неделю он на велосипеде ездит за 40 километров в Чебоксары, где из кабинки Главпочтамта выходит в Интернет и обновляет единственный в мире русскоязычный сайт, посвященный муравьям. Треть зарплаты тратит на покупку новых научных статей. Переводит со всех языков сам, обложившись словарями.

Учитель рисования Семенов из чувашской деревни Трехизба-Шемурша ездит в Москву продавать свои картины. На вырученные деньги – покупает кирпичи и цемент. Учитель Семенов строит на краю деревни Трехизба-Шемурша Дворец искусств для сельских школьников. По проекту Шаляпина.

Безработный парень с восемью классами образования из глухой владимирской деревни не пропускает ни одной астрономической конференции. Сам выточил линзы для телескопа. Ночи напролет сидит на крыше, смотрит на звезды.

И так далее…

Бытовой сюрреализм

В Ленинграде отмечали юбилей Хармса. Открыли музей-квартиру. Привезли доску мемориальную, что, мол, «жил и работал». Приколотили, накрыли простыней, потом под звуки марша сорвали покровы, произнесли речи, похлопали… А когда гости разошлись, сняли доску и увезли в неизвестном направлении. Потому что не удалось получить от городских властей разрешения на то, чтобы доска там висела. Больше ее никто не видел.

В рамках информатизации всей страны в одно глухое село Красноярского края привезли в школу компьютерный класс. После чего местные жители написали такое письмо: «Уважаемый господин губернатор, спасибо вам большое за замечательный компьютерный класс. Не является ли его появление достаточным основанием для того, чтобы провести в наше село электричество?»

В калмыцкой степи поставили трехметровый бронзовый памятник Хлебникову. Издалека казалось, будто Хлебников идет по степи. Вскоре поэта из степи похитили. Подогнали «камаз», погрузили памятник в кузов и увезли. Потом Хлебникова где-то расчленили и распродали по кусочку.

Один ивановский филолог получил американский грант и издал цыганско-русский словарь, а также том цыганских народных сказок. Филолог хвастался шикарно изданным фолиантом, в переплете ручной работы, с золотым тиснением. Один человек, приходивший в филологическую общагу выпить, работал на скорой помощи, и на его участке как раз была цыганская деревня. Он взял фолиант и решил показать носителям языка. Сбежалась вся деревня. Привели под руки старейшин. Приехали на иномарках бароны. Честно просмотрели цыгане Цыганский словарь, от корки до корки. И не нашли ни одного знакомого слова! Но потом все равно украли. Из-за золотого тиснения.

В одном подъезде на окраине Ярославля нередко такое явление. На человека, решившегося подняться на свой этаж пешком, в темноте (лампочки всегда вывернуты) падает Карл Маркс. Это алкоголик из соседнего подъезда с окладистой белой бородой. Сюда он ходит в гости к одному ветерану, который умер три года назад. Карл Маркс ломится во все двери и требует Колю. Потом устает и затихает в темноте. Стоит, прижавшись к стенке, а когда кто-то идет – сразу падает, бородой вперед.

Памятник войне

В псковских полях лежит маленький серый камень. На нем вырезана уходящая прочь шеренга солдат. Одинаковые спины с рюкзаками и затылки в пилотках. Самый последний оглянулся – видно его мальчишеское недоуменное лицо.

На сером камне выбито: «Они ушли в бессмертие». Так буднично и просто, будто Бессмертие – это соседняя деревня, там – за куцым грибным леском.

А вокруг – невзрачные поля, и былинки былинно пригибаются к земле от ветра. Ощущение обыденности жизни и смерти, последней окончательной простоты, уравнивающей всё и вся.

У подножия памятника – искусственные гвоздики с выгоревшими холщовыми лепестками.

Музыка в необитаемом подъезде

Абхазия входит в сердце как две струи – живой и мертвой воды. Точнее, не так: то, что живо, обрушивается раскатистым водопадом, а мертвое поселяется внутри как незаметная заноза, которую никак не вынуть. И куда бы ты ни шел, какое бы изобилие ни рассыпала перед тобой пышная, чрезмерная природа, твой взгляд всегда немножечко отравлен, а дух – удручен. Жаркий влажный воздух, в котором, по идее, из всех человеческих чувств должна выживать только лень, простреливают разряды подспудного беспокойства. Черные взгляды людей, расслабленно опирающихся на парапет или потягивающих кофе в береговых кафе, вдруг с треском, как молнии, пересекаются у тебя за спиной – и понимаешь, что жизнь здесь имеет двойное дно. И в каком-то, скрытом от посторонних глаз, измерении война, которая закончилась четверть века назад, все еще продолжается.

Говорят, война на Кавказе имеет только начало. Конца у нее просто не может быть: новые поколения автоматически включаются в доставшийся по наследству сценарий кровной мести. И если по телевизору это «война между двумя народами», то на деле – между соседями, где все друг друга (враг врага) знают в лицо. Дурная бесконечность взаимной бойни. Остановиться они не могут. Могут только притвориться, что остановились, понуждаемые другой движущей силой здешней жизни: хитростью и жаждой денег.

Абхазия – прекрасная и нищая страна. Здесь ничего не производят. Многое, конечно, произрастает само, но извлечь из этого хоть какую-то выгоду не позволяет полулегальный статус республики. На границе с Россией перекупщики почти даром забирают фрукты у жилистых абхазских женщин, тянущих тяжеленные тележки. Мандарины идут, к примеру, по пять рублей килограмм, а на Казачьем рынке в Сочи – в двухстах метрах от таможни – уже по восемьдесят.

Единственный источник доходов – это туризм. Но как заманить людей в рай, прошиваемый автоматными очередями? Только так: сделать вид, что война закончилась.

Летом в Абхазии наступает необъявленное перемирие, и местные жители упоенно разыгрывают перед редкими отдыхающими нормальную жизнь. Девушки, похожие на изображения с греческих амфор, показательно выкатывают на набережную коляски. Из кофеен доносится чересчур беззаботный смех. И каждый встречный норовит завязать с приезжим разговор, где обязательно – между делом – промелькнет фраза: «Всё хорошо».

Абхазия похожа на спелый, чуть подгнивший персик, который хозяин, разумеется, повернул к покупателю непорченой стороной.

С началом туристического сезона нынешняя – неявная – война прячет свой тлеющий хвост в горах. Война прошлая, имеющая дату начала и завершения, и не думает скрываться. Въезд в Сухуми – узкий мостик над ущельем – сторожат мертвые: целая выставка могильных плит. На портретах – сплошь молодые лица. Год смерти у всех одинаков: 1993-й – время боев за абхазскую столицу.

В городе до сих пор каждый второй дом – развалины. В оконных проемах бушует тропическая растительность, на стенах – следы от пуль. В эти дома никто не вернулся.

Хотя кое-кто возвращается.

На границе мы видели молодого человека, одетого по-московски. Отмахиваясь от назойливых водителей, наперебой предлагавших подвезти, он, как заклятие, повторял одну-единственную фразу: «Я домой еду». И в голосе его было столько усталости, столько устоявшейся, давней боли, что как-то сразу всё становилось понятно. «Давно не был?» – тихо спрашивали громогласные таксисты. – «Давно». – «С тех самых пор?» – «С тех самых».

Мы приехали в Абхазию с Машей. Она родилась в Сухуми, но последние пятнадцать лет прожила в Нижнем Новгороде, куда попала совершенно случайно: школьницей участвовала в каком-то фестивале (Маша хорошо пела) и, когда все остальные юные дарования разъехались по своим городам, осталась. За неделю, что шел фестиваль, у Маши дома началась война.

На последнем пароходе из Сухуми бежали Машины родители с младшим братом. Бабушка уезжать отказалась.

В Нижнем Маша закончила школу, выучилась на музыкального критика, родила сына, стала известным журналистом, развелась. И вдруг решила вернуться.

Из двух квартир, принадлежавших Машиной семье, свободной оказалась только одна, рядом с рынком. Лопнувшие трубы, выгнувшиеся от сырости тома Брема в детской, на подоконнике – маленькая фотография Маши в пионерском галстуке. Пластмассовая кукла кажется седой от толстого слоя пыли и штукатурки.

Восьмилетний Машин сын Коля, не найдя в нежилых комнатах ничего интересного, просится на море. Маша еще не сказала ему о своем желании вернуться на родину. Слишком сложный предстоит разговор. Для Коли пока это просто каникулы.

Маша надевает отпускное платье с алыми маками на черном фоне, распускает густые волосы, темные, как ночное небо над Сухуми, и ведет сына на пляж.

С царственной осанкой идет Маша по главной улице родного города. Сын шлепает сандалиями по горячему асфальту. Около углового дома она останавливается.

– Вот эти два окна и балкон. Бабушкина квартира.

На окнах – новенькие жалюзи, в квартире теперь – офис телефонной конторы.

– Говорят, прямо во дворе расстреливали, – буднично добавляет Маша, когда сын уносится за беспризорным котенком.

В тот же вечер, когда Коля, уже успевший загореть, уснул на старой тахте, Маша нашла в буфете непочатую бутылку чачи. Выпила, чтоб взбодриться, но вместо этого окончательно расклеилась и бросилась собирать вещи, твердя, что завтра же отсюда уедет. Потом, успокоившись, решила: пусть Коля поплавает в море хотя бы неделю.

За эту неделю мы с Машей обошли все места ее детства: школу, музыкалку, дома одноклассниц. Повсюду – заросли ежевики, грохот цикад, кучи щебня и битого стекла под ногами. На стене бывшей булочной с провалившейся крышей видели нацарапанные кирпичом слова: «Жизнь одна – не воюй!»

Обитаемые дворы сразу вычислялись по натянутым между балконами веревкам, на которых жарились на солнце одеяла. Пожилые женщины в черных платках кричали нам из открытых окон: «Не надо ничего фотографировать!» И Маша, с той же усталой болью, что и парень на границе, отвечала: «Я местная, я здесь родилась».

Мы вошли в подъезд одного из заброшенных домов – передохнуть от солнца – и обнаружили стоящий на площадке рояль. Маша откинула крышку и заиграла – стоя, неудобно согнувшись над клавишами. Гулкие пролеты, давно отвыкшие от людских голосов, наполнились музыкой, как слезами.

Потом мы еще много чего видели и слышали. И зияющие окна Дома правительства на главной площади. И обгорелые подгузники из сбитого вертолета с беженцами в краеведческом музее. И там же – фотографию абхазских ученых, стоящих над кучей пепла (всё, что осталось от государственного архива Абхазии).

Слышали рассказ зоолога Зои о том, как обезьяны из разбомбленного питомника разбежались по городу и нападали на женщин, отбирая сумки с продуктами. И рассказ старой Машиной учительницы, всю войну прожившей в Сухуми, что грузинские военные вывозили из брошенных квартир не только барахло и мебель, но и вырванные с корнем доски паркета.

– Город звучит по-другому, – говорила Маша, когда мы несли с рынка пакет с вонючим козьим сыром, – будто один какой-то инструмент выпал. Я думала – это пустые дома молчат. А сейчас поняла: нет грузинской речи.

До 1992 года более половины населения Абхазии составляли грузины. Во время войны все они были высланы или сами бежали в Грузию. На своей исторической родине они имеют статус беженцев. А в Сухуми грузинские фамилии изгнаны даже из названий улиц. Переименовали и безобидный проспект Чавчавадзе, теперь он называется в честь другого литератора – абхаза Дмитрия Гулиа.

Ночью мы ходили на пирс – смотреть, как переливается через бетонные плиты светящийся планктон. В темноте по набережной брела печальная корова. Звук ее копыт эхом отражался в руинах сползшего в море ресторана «Диокскурия». И черные пальмы тяжело горбились под грузом крупных южных звезд.

Отпуск закончился, Маша уезжала.

– Еще возвращаться будешь? – окликнул ее с балкона сосед.

– Может быть. Коле понравилось море.

И опять эта усталость, похожая на обреченность. И на облегчение.

Этими звуками и осталась во мне Абхазия: усталый голос, канонада цикад и расстроенное пианино в подъезде, где давно никто не живет.

Думать о Питере

Одно из самых заветных состояний души называется: думать о Питере. Не ехать туда, не быть там, не возвращаться оттуда с бронхитом и стеклянной от бессонницы головой, а думать. Это особый вид путешествий, и я не знаю другого города, который бы так подходил для этой цели. Питер столь же отчетливо реален в сновидениях и мечтах, сколь размыт и фантастичен наяву. В нем можно быть, находясь совсем в другом месте, как с самыми близкими людьми можно общаться без слов и даже без встреч. Что-то внутри едва заметно сдвигается с привычной точки, и в этот крошечный зазор между тем, что есть, и тем, чего нет, пробирается странный одушевленный сквозняк. Это и есть мысли о Питере. Предчувствие перемен, тихо и неотвратимо зреющих под спудом устоявшейся жизни. Обманчивая неподвижность льда, уже набрякшего миллионом невидимых трещин, которые только и ждут, чтобы вырваться наружу, лопнуть, разинуть черные зевы, забиться буйной водой.

Душа накануне исхода из самой себя. Накануне неизбежных прощаний и неведомых встреч. Тревожное время, когда главное – не бояться и не мешать тому, что вот-вот произойдет с тобою. И как подсказка, как проводник – внутри возникает Питер. И можно вылить свое беспокойство в его стылые проспекты, сутулые тупики, гулкие раковины дворов и проходных подъездов. Можно начать движение, пока оно еще не началось. Скрытно, сокровенно – по Питеру, который внутри.

Питер живет в словах. Названия здесь волнуют не меньше самой реальности. Идешь и твердишь, как стихи: Фонтанка, Невка, Мойка, Смоленка, Обводной… Марата, Невский, Крюков, Исаакий, Летний сад… И так до бесконечности. У каждого свой «петербуржский текст», свой узор и ритм произнесения знакомых с детства слогов города, неповторимый, как походка.

В скороговорку улиц и набережных выплескивается пена услышанных мимоходом разговоров, вплетаются обрывки чьих-то строк, которые стали уже почти твоими. Слова бегут изнутри и снаружи, нагоняют друг друга, сталкиваются, как волны, мерцают, укачивают, окатывают с головой.

Это самый легкий способ попасть в Питер, когда туда нет пути: произнести любую его фразу. И тут же зазвучит под сводами сердца эхо всех стихов, написанных на кальке белых ночей, на холодных ладонях ненастного ветра, на каменных страницах площадей. И раскрутится перед глазами клубок одиноких прогулок, бывших наяву ли, во сне – уже не разобрать, да оно и неважно.

У каждого с Питером свой разговор, свой маршрут. Свое молчание.

Зимой в Питере – как на дне замедленной густой реки: трудно двигаться и незачем говорить. И так глубоко погружаешься в себя, что даже мысли остаются где-то на поверхности. А ты бредешь, не глядя по сторонам, загребая ногами снежную слякоть, и сквозь тебя проплывают скаты крыш и облачные рыбы. Где ты? Кто ты? Всё размыто, разомкнуто, рассеяно по свету.

Когда же выныриваешь из этих глубоководных блужданий (если хватит сил уехать, очнуться, открыть глаза), обнаруживаешь в себе разительную перемену, будто пока тебя не было, кто-то переставил мебель в твоей комнате и нарисовал звезды на потолке. И вопросы, способные скрутить жизнь в безвыходный лабиринт, вдруг оказываются решены. А ты только теперь и понимаешь, что это они сидели внутри невидимой занозой и не давали дышать.

Ты улыбаешься растерянно, расстегиваешь пальто и чувствуешь, что выздоровел от опасной затяжной болезни, о которой сам не подозревал.

После зимнего Питера всегда начинается весна. А может быть, даже счастье.

Да, уж если быть счастливым, то непременно в Питере! Я знаю. Я – была. Питер умножает счастье, как арка – голос. Раскручивает, подбрасывает выше ржавых карнизов, ловит и – опять. Без передышки. Город-карусель, несмотря на все свои прямые углы.

Питер любит невесомых, радостных, беззаботных. Осеняет их радугами, провожает фанфарами уличных оркестров. Приводит в крошечные булочные, где можно часами пить одну на двоих чашку чая. Прячет от ветра в заветные дворики с голубями, скрипучими качелями и котами, дремлющими на солнце. Подкладывает на парапет букеты васильков и сыпет под ноги мелочь, которой не хватает на трамвай.

Несчастливых этот город проглатывает. Или выплевывает. А чаще всего – просто не подпускает. Им остается лишь – думать о Питере. Прокручивать в голове шарманку воспоминаний и с каждым кругом сбрасывать с себя пожухлые обиды и разочарования, становясь всё легче, всё проще, всё ближе к проступающим сквозь туман мостам.

Имена улиц

Знакомство с городом начинается с чтения карты. Именно чтения, не рассматривания. Кто-то расшифровывает пространство, вычисляет направления и формы, объясняет характер горожан радиальной и кольцевой планировкой. А мне больше говорят названия районов и улиц, их официальные имена, домашние прозвища, обидные клички.

Вчитываясь в карту, узнаёшь гораздо больше, чем перелопачивая горы исторической и краеведческой литературы. Названия улиц порой вызывают трепет, как весть из жизни, которая ушла вся целиком, без остатка.

И неважно, что сохранилось в них: быт или поэзия, трагедия или праздник, природа или ремесло – всё уцелевшее одинаково ценно. Переулок Козий брод, проезд Соломенной сторожки, Хлебная горка – обломки чьей-то обыденности, для нас – волнующие знаки победы над забвением, а в конечном счете, над временем и смертью.

Сознавая или угадывая такую способность названий, человек старался запечатлеть в них самое важное. На его взгляд. Читая карту города, как письмо в бутылке, понимаешь нечто о людях, которые жили здесь. На улице Тихих зорь – созерцатели и поэты, в Разгуляе – весельчаки и гуляки.

А в маленьком райцентре Воронежской области, где когда-то селились ссыльные каторжане, улицы долгое время назывались по совершенным преступлениям: проезд Казнокрадов, переулок Фальшивомонетчиков, улица Душегубов…

Интересно читать Великий Новгород. Здесь после падения СССР улицам вернули названия из летописей. Настоящая машина времени: Рогатица, Людогоща (от древнеславянского имени Людогост), Розважа, Забавская, Нутная (нутари – они же мытари – сборщики таможенных пошлин), Славная (от славян, а не от славы) и даже улица Бояна, того самого, который «бо вещий».

А в Старой Руссе мне довелось гулять по улице Сварога. Правда, потом выяснилось, что названа она не в честь славянского бога-кузнеца, а в честь местного художника Василия Сварога, в 1939 году написавшего большое полотно «И.В.Сталин и члены Политбюро среди детей в Парке культуры». Хотя все-таки сам художник, урожденный крестьянин Корочкин, выбирая псевдоним, имел в виду языческого Сварога. Дело было в Петербурге, в 1902-м, в моде было всё славянское.

Топонимы не только свидетельствуют о прошлом, но исподволь влияют и на настоящее. Само их звучание может исцелять. Или, напротив, калечить. Человек, в повседневной речи которого живут Щёлковский хутор, Заручевье, Дубёнки, – не такой, как тот, кому приходится из года в год ломать язык о Шарикоподшипниковский проспект или улицу Вторчермета. Хотя в реальности трогательная Полушкина роща может оказаться такой же безрадостной промзоной, как проезд Газосварщиков и Высоковольтный тупик.

Названия советского периода – унылое свидетельство унификации, о котором даже неинтересно говорить. А вот попытки человеческого сознания преодолеть навязанное сверху единообразие (об это разбивались все утопические проекты) – вещь любопытная. Так, в Перми существует – в противовес миллиарду проспектов Октября – единственный в стране проспект Октябрят. Казалось бы, одна буква (да еще и в заданных рамках идеологии) – а схема разлетается, и вместо казенной скуки – невольная улыбка: проспект Октябрят. В той же Перми есть еще одна альтернатива вездесущему Октябрю: проспект Декабря. Не 14 декабря, что было бы объяснимо, а просто – Декабря. И в этих маленьких увертках – характер города, его неповторимая личность.

Душа города живет в названиях его улиц. И иногда эти названия так трогают (душа города задевает твою), что невольно возникает детское желание – написать письмо кому-нибудь, кто живет там. Просто ради удовольствия вывести на конверте: Колокольная улица, Птичий проулок, Гремячий тракт…

Заборное слово

Вчитываясь в городской текст, конечно, нельзя пройти мимо надписей на стенах и заборах. Это наш аналог Уголка ораторов, где любой желающий может высказать миру и городу всё что угодно. Маргинальное пространство на задворках большой жизни, где только и существует подлинная свобода слова.

Несмотря на это, политические граффити пугающе единообразны. «Ешь буржуев», «Вступай в НБП» и всевозможные «Долой». Бывают, правда, и забавные исключения.

Трогательную оппозиционную реплику наблюдала я в подмосковной деревне Жучки. На мусорном баке кто-то намалевал: «Берлога Медведева». В тот же день крамольный контейнер изъяли из обращения, и на его месте выросла свалка.

На заброшенном павильоне ВДНХ начали писать лозунг «РОССИЯ БЕЗ ПУТИНА». Но, видимо, кто-то спугнул или краска кончилась, и осталось: «РОССИЯ БЕЗ ПУТИ».

Когда в каком-нибудь затерянном райцентре на стене обанкротившегося заводика читаешь, что «Косово – сербская земля!», то не знаешь – плакать или смеяться. Как от опубликованного в журнале «Мурзилка» за 1987 год письма третьеклассницы Наташи из Коврова, которая всё лето сдавала в аптеку подорожник, чтобы помочь сиротам Никарагуа.

Чаще всего надписи на заборах делает полудетская рука, которой движет желание изменить мир, объяснить людям, что они неправы.

«Меньше злости – больше толку» – это Екатеринбург.

«А ты сегодня улыбался?» – Сергиев Посад.

«Ваши нравы не по мне!» – Ярославль.

«Красота внутри» – двусмысленное замечание на крыльце элитного салона причесок в Перми: то ли реклама, то ли наоборот.

«Не судите, да не судимы будете», – библейское предостережение (пылающими – алыми – буквами) под окнами городского суда в Кирове.

«Нет правильных причин делать неправильные вещи» – буддистская мудрость на трансформаторной будке в Красноярске.

Иногда стены хранят плоды напряженных духовных исканий. На вокзале станции Саров, куда прибывают все едущие к святому Серафиму, написано: «Проверено. Бога нет». Противоположное утверждение – «Бог есть» – находится тоже в знаковом месте: на тюремной стене в Омске, где некогда один каторжанин уже «всё понял и на всем поставил крест».

Самую странную надпись, от которой тянуло нездешним холодком, я видела в Воронеже, городе со сдвинутой Платоновской перспективой, намочившем меня проливным дождем посреди зимы. На мокрой стене обычного, только чуть скошенного, будто обглоданного пустотой, дома было нацарапано: «Место слепой Лушки».

А самую пронзительную – в Великом Новгороде, где на дощатой ограде школы старательным детским почерком кто-то вывел: «Катя умерла…» И пририсовал поникший цветочек.

На фоне Парижа

О Париже не хочется писать ничего серьезного. Не хочется ни обобщать, ни делать выводы, ни размышлять о сходстве и различии наших культур, переплетенных, как ветви двух растущих рядом деревьев. Живая радость Парижа неуловима для точных формулировок, но внятна и доступна каждому сердцу.

Париж – это город для глаз. Лучше всего он выходит у фотографов и живописцев. Или в кино. Еще о Париже хорошо петь, насвистывать, барабанить пальцами по столику кафе. Это город настроений, а не смыслов, поэтому сложнее всего передать его дух словами.

О Париже невозможно рассказать по порядку, чтобы одно вытекало из другого и мысль плавно переходила с предмета на предмет. Говорить о нем – значит всегда отвлекаться, сворачивать в сторону, крутить головой направо и налево. Ведь здесь не бывает главного и второстепенного, и любая мелочь достойна внимания и бесконечно важна.

Хотя мелочь – неподходящее для Парижа слово, уже несущее в себе презрительное снисхождение. Здесь нет мелочей, а есть маленькие детали, о которых заботятся не меньше, чем о целом. Тем более целое и складывается, как рисунок, из этих едва заметных штрихов.

Парижские парки, например, трогают до слез: один каштан укутан в паклю, второй – выпрямляется системой специальных подпорок и натяжений, у третьего ствол побелен… Кто-то не пожалел времени и сил, чтобы вникнуть в нужду каждого дерева. А в Люксембургском саду каждое яблоко спрятано от заморозков в отдельный бумажный мешочек, аккуратно привязанный к веткам.

В Париже можно часами глазеть на витрины – не из потребительского, а из эстетического интереса. Всякий лавочник здесь – художник с безупречным вкусом, так укладывающий на прилавке свои помидоры и перцы, что обычная снедь преображается в натюрморт, а поход на рынок соперничает с визитом в галерею.

Парижане вообще всё делают со вкусом. Капитан прогулочного пароходика, похожий больше на молодого аспиранта, чем на моряка, так вел корабль, а матрос – огромный негр с квадратными плечами – так отдавал швартовый, что от них было невозможно отвести взгляд.

Для парижанина нет проходных (между важными событиями) моментов, в которые можно позволить себе жить вполсилы и выглядеть абы как. Женщины здесь ездят на велосипедах в ажурных чулках, коротких платьях и туфлях с высокими каблуками. А на мосту Александра Третьего я видела юношу в элегантнейшем песочном костюме – он ехал на маленьком детском самокате. И это выглядело не смешно, а стильно и естественно – комильфо – в Париже я наконец поняла, что называл Пушкин этим действительно, непереводимым словом. Когда не можешь объяснить, в чем дело, а просто смотришь и безошибочно знаешь, что это – оно, а вот это – нет, мимо.

В Париже как-то перестраивается зрение, и начинаешь замечать и выхватывать из потока жизни совершенные мгновения, нерукотворные картины. Учишься видеть красоту – и она раскрывается тебе навстречу. И оказывается, что красивым может быть решительно всё, вплоть до водосточной трубы и дверной ручки. Главное – воспитать в себе эту внимательность, включить глаза.

Вот девушка, сидящая на каменной балюстраде, откусывает плод с ярко-алой мякотью. Он вспыхивает на солнце, и в унисон горят волосы девушки – точно такого же, невозможно алого цвета.

Вот неведомо откуда взявшаяся цапля влетает в луч синего прожектора, освещающего Эйфелеву башню. И летит над головами разноязыкой толпы – медленная синяя птица. И у мира на секунду будто выключают звук, и остается только взмах ее синих крыльев, размеренный, как дыхание спящего.

Вот человек в белых, без единого пятнышка, штанах спит поперек оживленной улицы, у его головы – недопитая бутылка шаманского. Рядом притормозил на светофоре мотоциклист, и стало слышно, что он напевает внутри своего шлема, в котором отражаются огни Больших Бульваров.

Продавец колониальных товаров Жан похож на Сократа, и даже у нищего, живущего под мостом, тонкие черты лица, царственная осанка и небрежно перекинутый через плечо драный шарф.

Париж – это карусель, головокружение. Внутри готических храмов хочется поскорей схватиться за что-нибудь неподвижное. Пол плывет из-под ног, едва отпустишь взгляд скользить по этим сводам, похожим на бесконечное каменное эхо. Делаешь шаг, и всё поворачивается, как в калейдоскопе. Затягивают в себя воронки витражных роз, закручивают вокруг своей оси узкие лестницы, ввинчивающиеся в небо.

А парижские карусели! На каждом углу завороженно взмывают вверх и опускаются вниз сосредоточенные дети, оседлавшие белых с золочеными гривами коней. Даже станция метро у Лувра называется «Карусель». А само метро – сплошные виражи, и вагон кренится, выгибается в разные стороны. Всё кружится, всюду – кружева, даже Эйфелева башня кружевная.

Но больше всего, конечно, кружат голову взгляды. Те самые, внимательные, от которых всё делается красивым. Воздух здесь буквально наэлектризован – это люди смотрят друг на друга. Так смотрят, что женщина – до глубокой старости остается женщиной, мужчина – мужчиной. И девочка в песочнице обжигает взглядом через плечо мальчика, играющего рядом. Париж – это город людей, которым нравится быть вместе, которые все немножечко влюблены. Отсюда – ощущение непрерывного праздника, карнавала, радостная щекотка в горле – как от шампанского.

Может быть, именно постоянная готовность к новым встречам, нацеленность на контакт делает парижан такими живыми. Не в смысле южной солнечной оживленности, живости характера, а именно живыми, присутствующими в каждом моменте жизни на все сто, полностью, без остатка.

В Ботаническом саду, в тени цветущей магнолии величественный старец, похожий на Тургенева, о чем-то говорит девушке, присевшей у его ног. С таким жаром, с такими драматическими интонациями, что издалека кажется, будто речь идет по меньшей мере о смысле жизни. Но прислушиваешься, и оказывается, что старец рассказывает… об удобрениях. Рассказывает блестяще, увлекательно, остроумно, не экономя себя. Самое важное дело – то, которое ты делаешь сейчас. В Париже это непреложный закон. Может быть, поэтому у них всё так ладно и ловко получается?

Кажется, будто парижане все как один экстраверты, будто вся энергия жизни собрана на самом ближнем пределе их существа, на кончиках пальцев, и ждет малейшего встречного импульса, чтобы слететь с губ изящной шуткой, сорваться электрической искрой взгляда, вспыхнуть улыбкой. В Париже знакомства завязываются легче легкого: стоит на кого-то посмотреть на долю секунды дольше, чем обычно, как тут же услышишь: «Bonjour!»

Неизменная внимательность друг к другу оборачивается и поразительной доброжелательностью, горячей готовностью помочь. Я видела, как один дедушка пытался сесть на мотоцикл и завалился набок. И как к нему бросились все, кто оказался поблизости. Не прошли мимо, не отвернулись, как было бы, увы, у нас, никто не подумал, что без него обойдется… Здешний воздух растапливает сердца на любовь не только романтическую, но и просто: к старику, к дереву, к яблоку. Просто к жизни во всех ее проявлениях.

Соотечественников в Париже видно издалека. И это зеркало, в которое полезно посмотреться. Русских туристов выдает не столько манера одеваться в вещи несовместимых цветов и неподходящих размеров, сколько выражение лиц. Напряженное, всегда готовое дать отпор, словно ожидающее подвоха. Русские не улыбаются. Нахмуренные, они озабоченно бегут по веселым улицам Парижа и всем своим независимым и задиристым видом показывают: «Видали мы этот ваш Париж!»

Многие качества, всегда казавшиеся мне некой общечеловеческой ущербностью, при наглядном сравнении с другой культурой оказались именно нашей, национальной чертой. Это потрясающее открытие, с которым я пока не знаю, как быть.

И дело здесь не в разнице жизненных условий – такое объяснение было возможно лет десять-пятнадцать назад, – а в разном к ним отношении. Например, представьте себе нашу билетершу, пропускающую за день поток в несколько десятков тысяч человек. Бр-р! Не будем конкретизировать. А вот девушка, отрывающая билетики при входе на Эйфелеву башню, так улыбается каждому из этих десятков тысяч, что рядом с ней невольно хочется побыть подольше, улыбнуться в ответ, сказать чтонибудь хорошее. Откуда у нее на это силы? Загадка.

У той же Эйфелевой башни я попала в эпицентр развеселого шествия – с факирами, клоунами на ходулях, колоннами барабанщиков, неграми, с кошачьей грацией танцующими румбу. Всё это гремело, смеялось, кувыркалось, ходило колесом, затягивало в свою орбиту прохожих, которые бросали дела и бежали следом, раскрыв рты и вытянув вперед фотоаппараты.

Лишь пройдя несколько кварталов, я заметила, что шествие почти наполовину состоит из людей в инвалидных колясках, и прочитала на борту грузовика, украшенного гирляндами цветов, название акции: «Defestival» – сочетание двух слов, одно из которых, между прочим, «дефект». Хотя никакой дефективности здесь не было и в помине. Была непод дельная, полноценная радость. Радость жизни, праздника и общения.

В России, конечно, тоже регулярно проводятся подобные акции. Но на них нормального человека палкой не загонишь – настолько это унылое, стыдное и поистине дефектное зрелище. И снова: почему они могут, а мы нет? Опять загадка.

Вообще, этот вопрос я задавала себе в Париже тысячу раз. И никак не могла ответить. Может, всё дело в любви? Жить с любовью, не жадничая, не сберегая силы и душу на потом, на более важные дела? Тогда, глядишь, и важное начнет получаться? Может быть, нам просто любви не хватает? И это самый главный недостаток, недостача в нас?

А почему так? На это я тоже не знаю ответа. Знаю только, что не зря вот уже несколько столетий тянется наше угрюмое северное сердце в этот легкий и ласковый город, самый родной нам из всех чужих городов.

Рильке и Россия

В поздней электричке читаю Рильке о России: «Вот страна незавершенного Бога, где из каждого людского жеста струится, как бесконечная благодать, теплота Его созревания…»

По вагону идет женщина, робко продающая детские книжки.

– Эй, что у тебя там? – окликает ее пьяница в шапке набекрень.

– Загадки, раскраски… – испуганно перечисляет она.

– Э, да я сам загадка. И отгадка. А этот вон лежит – раскраска, вишь, как его разукрасили…

У того, который лежит, под носом – запекшаяся кровь. Женщина уходит. А я читаю дальше: «Россия – огромная страна, единственная, благодаря которой Бог и поныне не утратил связи с землей…»

Тот, который лежит, с грохотом падает с лавки. Но не просыпается. Человек-загадка-и-отгадка наклоняется и начинает вытирать ему нос грязным платком.

«Страна, где люди одиноки, и каждый, как гора, полон темноты, глубок в своей покорности…»

Электрички с той стороны

Ехала в утренней электричке, прислонясь виском к мутному стеклу. В полях плыл туман, вырастали острова кустов. И тени далеких деревьев, уже подсвеченных солнцем, тянулись сквозь молочный океан, как размытые мостки.

И в полудреме померещилось, будто я смотрю уже с другой стороны. Будто где-то там тоскую по земле. И каким-то беззаконием мне удалось ее увидеть. Во сне, в тумане, утром, к которому я уже никак не причастна, но контрабандой, тайком, нелегалом еду в спящей электричке, смотрю на русские рвущие душу поля и пунктирные березки. И боюсь шелохнуться, чтоб не спугнуть.

И уже – не через пыльное стекло, а над самим туманным перелеском. Запах сырости и прелой листвы, который я никак не могу чуять, но всё же – вот он: бьет в лицо, кружит голову, как раньше. И я плыву, раскинув руки, обнимая овраги и буераки. Оглядываюсь на электричку, а ее уже нет, смело рукавом тумана. Смотрю вокруг и не вижу ни поля, ни берез – ничего.

Такие вывернутые наизнанку воспоминания настигают, как правило, в электричках. Не знаю уж, в чем тут дело. Однажды летом сидела на безымянной платформе, закрыв глаза. Припекало солнце, трещали кузнечики… и вдруг опять что-то замкнулось, и я стала вслушиваться изо всех сил – будто с той стороны, – и будто вновь открылась лазейка сюда, но на этот раз только для звуков. Кузнечики, шелест листьев, а вот еще вдалеке – шаги, голоса. Я (оттуда): «Люди!» – и даже больно от радости. Голоса приближаются, я разбираю слова: «Так мы еще после портвейна пива взяли…»

Заходила в электричку – смеясь. И опять кудато ехала и смотрела. Во все глаза, всем сердцем, стараясь навсегда запомнить. Рядом со мной рыбак учил рыбака: «Серебрянка – речка хитрая. Кто на ней выучился удить, завсегда везде поймает».

Сон о корзине красных яблок

Снилось, будто я в эмиграции, во Франции. Работаю на ферме сборщиком плодов. Деревья – без единого листочка. Гладкие черные стволы. И коегде картинно блестят красные яблоки. Вокруг – ровные пашни насыщенного оттенка, как в кино.

Я стою среди голых веток на последней ступеньке лестницы, прижимаю к груди большую корзину и смотрю с высоты на эту красивую чужую землю.

И вдруг становится видно далеко-далеко, будто уже не с дерева, а из-под облаков.

Я лечу. И силы лететь дает мне глубокое и горькое знание: я никогда не вернусь туда, где земля совсем другого цвета (это дословно моя мысль во сне, речь той реальности). И это знание настолько больше моего сердца, что остается только одно: лететь. Иначе не выдержать.

И я лечу. Лечу, закрыв глаза. И постепенно на внутренней стороне век проступают тусклые краски моей родины, сгущаются корявые стволы, покрытые сизым лишайником, падают в гнилую траву кособокие червивые яблоки.

Я думаю высоким слогом сновидений: «Пейзаж моей души».

И чувствую – отчетливо, как собственную боль, – всякую ничтожную соринку, которую ветер гонит по безымянным проселкам. Любой негодный сорняк, чертополох, репейник – отзываются внутри полнокровным эхом, гораздо более долгим, чем моя жизнь.

Потому что все мои прадеды и пращуры, и прабабка Лукерья Георгиевна, бравшие из этой земли силу телесной жизни, отдавали ей соки своей души, вглядываясь в ее тщедушные поля и перелески, питая ее собой, как она их – собою.

Налившиеся землей, пролившие в ее немую плоть потоки духа, они одушевили ее, оживили другой, нетленной жизнью, которая досталась мне в наследство, – глубоким эхом, горьким вздохом, подспудным гудом судьбы.

И от этого никуда не деться. Потому что это неизмеримо больше меня. И почти не зависит от чужого места, где я дышу, прижав к груди корзину бутафорских яблок.

И все-таки – как хорошо проснуться. И обнаружить всё на своих местах. Себя на своем месте.

Одевание Волконской

Эту историю мама рассказала мне в Париже.

Поднимаясь на Монмартр, мы обогнали маленькую, согнутую буквой «Г» старушку. Она шаркала по мостовой стоптанными башмаками, опиралась на клюку и улыбалась миру – как солнце – рассеянной близорукой улыбкой, не делающей различия между человеком, деревом, фонарным столбом. «Цветаевское» каре с челкой, белые-белые волосы, полустертые черты лица, как бы уже размытые туманами (туманностями) с той стороны.

– Вдруг это княгиня Трубецкая? – предположила я.

– А я однажды одевала княгиню Волконскую! – откликнулась мама. И рассказала.

Княгиня Ольга Волконская приехала в СССР из Аргентины в глухие брежневские времена, потому что в Латинской Америке, куда она когда-то эмигрировала из оккупированного Парижа, стало совсем плохо и одиноко. А в Перми жила то ли ее родственница, то ли бывшая прислуга.

Княгиня Ольга, чтобы хоть как-то прокормиться, стала писать рассказы и воспоминания, и ее приняли в Пермский союз писателей. Несмотря на это, Волконская жила в крайней нищете и ходила всегда в одной и той же заштопанной кофте и застиранной юбке. Другой одежды у княгини просто не было.

Вскоре ей исполнилось 80. И в Союзе писателей решили устроить ее творческий вечер. Маме было тогда лет 25, она работала в книжном издательстве, находившемся в том же здании, что и Союз, была большая модница и регулярно получала выговоры в обкоме за ношение первых в городе джинсов, купленных у контрабандистов на пустыре у советско-румынской границы. И вот накануне юбилея Волконской маму вызвал председатель Союза писателей, вполне себе советский чиновник, и, смущаясь, пробормотал: «У меня к тебе деликатное поручение. Вот деньги. Завтра у Волконской вечер. Ты понимаешь, что в таком виде… В общем, надо ее одеть».

Больше он ей ничего не сказал, кроме размера ноги княгини. И мама, отпросившись с работы, побежала по магазинам, в которых, разумеется, не было вообще ничего. Тогда она пробилась в кабинет к заведующей складом и рассказала душераздирающую историю про нищую старушку-писательницу, которой не в чем пойти на собственный творческий вечер. Завскладом растрогалась и повела маму в тайные подвалы «для своих», где кое-что все-таки можно было найти.

Вечер прошел на ура, темно-вишневый костюм, купленный вслепую, отлично сидел и очень шел черноглазой княгине. Потом Волконская специально приходила в издательство, обнимала и благодарила маму, по-девичьи шепча ей на ухо: «Как же вы и насчет белья-то догадались?»

Так моя мама, происходящая по бабушке из крестьянского, а по деду – из поповского сословия, однажды одевала княгиню Волконскую.

Беспамятство

В России разрыв между прошлым и настоящим не просто велик, но еще и затянут непроглядным туманом, в который, впрочем, почти никто и не вглядывается. У нас не принято оглядываться, как в сказке, ставшей былью, – живем без оглядки, топчемся на граблях, блуждаем в трех соснах.

Сложно сказать (в тумане не видно), с чего это началось. С большевиков ли, вырвавших с корнем всё, что было до них, и запретивших помнить. Или раньше. Мне кажется, что раньше, ведь и красные комиссары, как бы им того ни хотелось, выросли не на пустом месте. И административно-командное обрезание памяти так легко удалось лишь потому, что было выражением подспудных желаний всего народа.

Точнее, не желаний – а их отсутствия: лени, сонливости, расслабленности и дряблости духа. Ведь помнить – трудно, память – это труд. Гораздо легче забыть, заспать, застроить новыми домами, заселить новыми людьми – без роду, без племени, без почвы под ногами.

Не знаю, с чего началась и давно ли: с монголов, дурных царей, крепостного права – эта обреченная усталость от жизни, рассеянность, тупость, сивушное забытье. Но я точно знаю, что в реестре мертвых душ всегда находилась хоть одна живая, в селе – праведник, среди убогих – богатырь. На каждого балбеса и лоботряса – суровый пахарь, корчевавший вековые пни.

И общее рыхлое безволие всегда, как мускулами, было пронизано волей одиночек, тянувших, припадая к земле, весь огромный корабль-Россию. Но потом (когда?) что-то случилось, что-то в них надорвалось, рассохлось. И в эту брешь хлынули комиссары, живо перестрелявшие и праведников, и богатырей, и пахарей, оставив только бездомных, бедных, горьких, не помнящих родства и не имущих сраму. С мертвыми душами и веками, отяжелевшими от сна.

Наверное, со временем (когда?) баланс восстановится. Родятся и впрягутся в бечеву новые живые люди. И будут трудиться, помнить, созидать. Сопротивляться забвению. Врастать в землю. Вглядываться в непроглядный туман. Да что там. Они уже есть, эти люди. Только их еще слишком мало, чтобы сдвинуть корабль с мели.

Летопись, написанная детьми

Чтобы от истории был хоть какой-то толк, надо научиться ее помнить. Не даты съездов и фамилии генсеков, не безопасные гладкие термины: монетизация, приватизация, экспроприация, – за которыми так просто теряется живой человек, а ее рядовых участников. Каждого – лично. В лицо.

Надо вернуть истории человеческое измерение. Человеческое лицо, которое было и у социализма, и у тоталитаризма – у всех «измов». Неповторимое, «частное» лицо. Лицо, искаженное болью и страхом, намеренной ложью и искренней верой в ложь.

Беззаботное загорелое лицо моего деда с фотокарточки 1934 года, снятой на память об отдыхе в Крыму. Юношески округлое лицо моей бабки с рабфаковского удостоверения, выданного в 37-м. Лицо моего другого деда – в профиль и в фас, с четырехзначным номером на бушлате.

Чтобы прошлое не повторилось, необходимо вынуть историю из оболочки нейтральных слов и вглядеться в живой ужас отдельной судьбы, в которой преломились (которую переломали, перемололи) глобальные исторические процессы.

Конечно, помнить всех невозможно. Многочасовые чтения расстрельных списков у Соловецкого камня – акт символический: ни сердце, ни ум не способны удержать такую лавину, по-настоящему на нее отозваться. Но помнить в лицо своих, самых близких, чья кровь сохранилась в тебе, кто жил и дышал на одном с тобою клочке планеты, – может каждый.

За историей далеко ходить не надо. Вышел во двор, поговорил с соседкой бабой Паней. Услышал, например, такое:

– Конина? Да конина – это был праздник! Березовую кору ели. А еще лягушатник. Трава такая, по болотам растет, корешки белые. Нарвем, в речке намоем, в муку смелем, а он сладкий такой, лягушатник-то. Только на одну лепешку воз травы перемолоть надо. Так что это тоже был праздник.

Вот тебе и история. Но уже совсем другая. История, в которой невозможно остаться посторонним и равнодушным. Ведь всё, что было, касается лично тебя. И это прикосновение зачастую – мучительно. Но через эту муку мы и становимся людьми.

Идеология не знает человеческого измерения, стирает человеческое лицо, личность. В короткий десятилетний период между двумя идеологиями у нас в стране появились люди, которые пытались честно взглянуть в лицо истории. И учили этому детей. Пока от них – в рамках курса на светлое прошлое – опять не закрыли государственные архивы.

Все эти десять лет общество «Мемориал» проводило конкурс школьных исследований «Человек в истории. Россия – ХХ век». И каждый год в финал выходили работы школьников из села Новый Курлак Воронежской области. Потом «мемориальцы» собрали краеведческие изыскания нескольких поколений новокурлакских подростков и издали отдельной книгой, назвав ее «Все мы из одной деревни».

В этой летописи села, написанной детьми, подкупает именно ощущение прошлого, встреченного лицом к лицу, истории, которую знают по имени. Главную роль в бесхитростном повествовании деревенских школьников играют детали. Бережно собранные подробности живой жизни, благодаря которым каждое событие обретает плоть и кровь реальности.

Вот пришли в деревню комиссары – раскулачивать. А девки попрятались на печи, и комиссары сдергивают их оттуда за длинные косы.

Вот сельский священник стоит в горящей церкви, и у него по щекам текут ручейки расплавленного воска.

Вот девушки в войну лепят туфли из болотной глины, и на вечерних танцах, при свете звезд, кажется, что они в настоящих лодочках.

А вот водят по деревне непутевого мужичка, привязав к спине и груди трехлитровые бутыли, – отучают от пьянства.

Речь очевидцев записана дословно. Про нелюбимого народом попа Тростянского сказано, например, так: «Однажды попадья била его галошей, причем грязной. А учительницы, этот народ вообще большие бестии, просмеивали от альфы до омеги», – фраза простой деревенской старушки звучит как цитата из Лескова.

А выписки из жалоб и доносов – это уже настоящий Зощенко: «Ввиду чего потерял свое здоровье и ходил на костылях». Или так: «Дискредитировал перед массой граждан, употребляя ругательские слова».

Бывают книги, прочитав которые, хочется познакомиться с теми, кто их писал. «Все мы из одной деревни» – как раз такая книга. Поэтому вскоре я уже еду на перекладных из Воронежа в райцентр с женским именем Анна, и дальше по пустым проселочным дорогам – до поворота на Новый Курлак.

Здание, с которого начинается деревня, – и есть школа. Рядом с ней несколько человек пропалывают картофельные грядки. Увидев меня, они выпрямляются и долго смотрят вслед, прикрывшись ладонями от солнца.

В школе, по-летнему пустой и тихой, я знакомлюсь с руководителем школьного краеведческого общества Николаем Александровичем Макаровым, чьи воспитанники год за годом пишут человеческую историю Нового Курлака. Это молодой, застенчивый и какой-то пронзительно интеллигентный человек.

Первое, о чем он мне рассказывает, еще сам не остыв от впечатления: на днях сотрудникам «Мемориала», собиравшим в Новом Курлаке устные истории раскулаченных, удалось «разговорить» одну женщину.

– Мы всю жизнь прожили с ней рядом – и ничего не знали. А тут она впервые решилась заговорить об этом вслух. Надо было видеть ее лицо после. Какое потрясение и облегчение… Однажды в Воронежском архиве мы с ребятами оказались свидетелями такой же встречи человека с прошлым. При нас одной старушке принесли дело ее расстрелянного отца. И когда она увидела его подпись, у нее хлынули слезы прямо на этот пожелтевший листок.

Николай Макаров помогает своим ученикам лично, иногда через боль, пережить прошлое. Десятиклассница Марина Борзакова, в этом году писавшая работу о Большом терроре, признается, что до сих пор никак не может придти в себя: все «ходит и думает».

Позже, когда меня поведут показывать памятник жертвам репрессий, сложенный из красных кирпичей во дворе школы (больше нигде поставить его не разрешили), я увижу, что в списке расстрелянных жителей Нового Курлака дважды повторяется фамилия Борзаков.

С Мариной у нас был такой разговор:

– Как ты думаешь, может ли это повториться? – осторожно спросила я ее.

– Нет, что вы! – испугалась Марина и вскинула на меня огромные голубые глазища. – Нет, невозможно!

– Почему?

– Потому что такого не должно быть! Никогда.

В следующем учебном году тема школьных исследований будет эмоционально не такая тяжелая, но тоже наводящая на невеселые мысли.

– Недавно шел в полях, – говорит Макаров. – И взгляд упал на развалины бывшего молочного комплекса. У нас в Курлаке его называли БАМ. Тоже была своего рода стройка века. А теперь – все заросло крапивой. Так пришла тема: «Новокурлакские руины социализма». Их у нас много, как везде.

– Идешь по улице и видишь, что всё разваливается и зарастает. Как после войны, – подхватывает Маринина одноклассница Даша. – И перестаешь надеяться. Да у нас все уже давно перестали.

Даша родом из Старого Курлака, что от Нового – через речку Битюг (видела в школе трогательный стенд «Родное Прибитюжье»). Тамошнюю школу закрыли в прошлом году: оптимизировали. После этого из села разбежался последний народ, остались одни старухи. А заколоченное здание бывшей школы так стремительно обветшало, что его, как печально шутит Николай Макаров, смело можно включать в исследование о руинах социализма. С той лишь оговоркой, что это уже руины капитализма.

Такая же участь с года на год ждет и Новокурлакскую школу. И об этом здесь знают все – от директора до единственного первоклассника Василия. Знают и говорят спокойно – как о чем-то неизбежном.

– Это закономерно, – с отстраненностью историка рассуждает Макаров. – Технический прогресс делает деревню ненужной. Смысл сельской жизни – земледелие. А сейчас машина, управляемая одним человеком, легко выполняет объем работы, с которым раньше едва справлялась целая деревня.

Но когда мы попадаем в школьный краеведческий музей, стоический настрой Николая Александровича сменяется пронзительной грустью. Бережно, любовно и обреченно рассказывает он про каждый экспонат. И пыльные лапти с тусклыми самоварами, в которых посторонний равнодушный взгляд не увидит ничего примечательного, оживают, обрастая маленькими и неповторимыми человеческими историями.

– Вот свечной фонарь, – повествует Макаров. – Его подарила прабабушка нашей выпускницы. Когда немцы отступали от Воронежа, они зашли к ней переночевать. А у нее на стене – портрет Сталина и карикатура на Гитлера. Не успела убрать. Она уже приготовилась к самому худшему, но немцы знаками стали показывать, что, мол, этим двоим и надо бы воевать между собою, а нам с вами делить нечего. Уходя, подарили свечной фонарь. В знак дружбы. И в благодарность за ночлег…

– Эту икону жительница Нового Курлака принесла прямо из Иерусалима, – продолжает он. – В 1890 году ходила туда пешком по обету. Потом ее внук, желая исправить оценку по географии, подарил икону в школьный музей. Когда вырос, конечно же, спохватился. Но уже поздно: экспонат есть экспонат…

– А за этой прялкой, – признается на прощание Николай Александрович, приоткрывая потайной ящичек, – хранится мой личный краеведческий архив. То, что я собрал в течение жизни. Документы, письма, фотографии – всё, связанное с историей села. Надо мной смеются: зачем ты занимаешься ерундой, эти бумажки улетят, их выбросят, сожгут… А я – собираю. Хотя неизвестно, сколько мы еще просуществуем. И куда всё это денется потом. Скорее всего, и правда пропадет. Жалко. Ужасно жалко…

А еще в наследство от прошлого Новокурлакской школе достался планетарий, созданный когда-то учителем географии Акимом Щербаковым (чье настоящее имя было Яков Щербак – тоже след преломления в частной судьбе исторических процессов). Планетарий, кстати, до сих пор работает и показывает деревенским школьникам далекие звезды.

Серафима Никитина

Ее зовут Серафима. Вообще-то в свою первую экспедицию по глухим деревням она отправилась полвека назад, и ее уже давным-давно пора величать по батюшке. Но так не хочется разбавлять древность ангельского имени будничным «Евгеньевна», что, пожалуй, пусть останется просто Серафимой. Так ее и бабки зовут.

Серафима принадлежит к редкому русскому типу собирателей. Этот тип пронзительно важен и трагичен, наверное, только у нас в России, где расточителей не в пример больше и память о прошлом из нормального свойства, присущего каждому человеку, превращается в редкую доблесть отчаянных одиночек.

Серафима собирает старинные песни. Она ученый-фольклорист и певица с низким гипнотическим голосом, который Серафимины старухи недолюбливают, считая «слишком советским». Правда, им, этим старухам, и сам Шаляпин не угодил:

«Мужик-то в радио всё не так поет!» – ругались они и показывали Серафиме, как надо.

А Серафима оказалась обладательницей идеальной музыкальной памяти. Это очень выручало, ведь на всю фольклорную кафедру был один-единственный магнитофон. Записывались в основном тексты, мелодии же терялись, и песни высыхали, как реки: сохраняя очертания берегов, но уже не имея в себе жизни.

Потом магнитофоны появились. Кассеты с материалами экспедиций Серафима, как и положено, сдавала в университет. А там они благополучно затирались или просто исчезали. За ненадобностью. Сохранилось только то, что Серафима случайно оставила дома.

Меж тем люди, помнившие досельные песни, уходили. Однажды Серафима приехала в северную деревню, где бывала лет двадцать назад. Приехала – и обрадовалась: в местной школе – этнографический музей, дети в тетрадочки фольклорные тексты заносят. Стала вспоминать песни, услышанные в первый приезд от здешних старух: «А такую заплачку знаете? А такой причет?» Не знали. Дивились. Записывали в краеведческую тетрадь заезжую Серафиму.

Про одну Серафимину знакомую односельчане говорили: «Хоть бы помереть при Пелагее Родионовне – отпоет как следует!» Давно отпели уже и саму Пелагею. Где теперь и певица Малашечка, подарившая когда-то Серафиме страшную балладу о царе Додоне и его дочери Алёне, которую царьбатюшка хотел выдать замуж за родного брата Савелия? Где «женщина чистой жизни» Февруса Аполинарьевна – обрусевшая коми, певшая о том, как «улетала девья краса в дымно окошечко, за синё море Хвалынское»? Где уральский старичок Лексей Евсеич, с которым у Серафимы вышел страшный грех?

Лексей Евсеич – уважаемый староверский певец – жил один, и когда пришла Серафима, очень обрадовался. На радостях даже разрешил включить магнитофон, спел несколько песен – и выдохся. Договорились, что продолжат завтра. Наутро стучится к нему Серафима, а старичка-то и нет. Много лет не ходил за порог, а тут – нет: увели старухи. Пошла Серафима к ним. Видит, сидит Лексей Евсеич – грустный-прегрустный, жалко смотреть. Вокруг стоят старухи – суровые, хмурые.

«Эх, – сокрушается старичок, – какой же у нас с тобой, Серафимушка, грех-то вышел! Записала меня в антихристову машинку! Вот помру, а нечистый моим голосом людей смущать будет!»

Серафима пообещала никому эту запись не показывать. Старухи посовещались и старичка простили. А кассета с его голосом так и лежит у Серафимы дома. И ее никто никогда не слышал.

Кроме старичка Лексея Евсеича, никто из староверов свое пение записывать не разрешал. И тут еще раз пригодилась Серафиме ее музыкальная память.

«Вы бегите во пропасти земные» – поет Серафима духовный стих о конце света, и слышно, как ей трудно дышать, ведь у староверов совсем другое дыхание, и чтобы петь их песни, нужно нечто большее, чем голос, память и слух.

Староверов, скрывавшихся в истоках Енисея, открыл академик Покровский из Новосибирска. Они бы скрылись и от академика, но он победил самого отца Палладия в споре о Софии Премудрости Божией. Серафима приплыла туда вскоре после этого исторического события и именем Покровского открывала двери самых заповедных скитов. В один из них она шла по свежим следам медведя и от страха все семь верст горланила песни. В следующий раз идти пришлось уже не семь, а сорок километров. В дальнюю деревню, куда не ходил никакой транспорт. Туда как раз собиралась одна древняя старушка.

– Как же вы не боитесь? – удивилась Серафима.

– А чего мне бояться? Со мной Бог.

– Ну, тогда и я с вами?

Старушка поглядела скептически:

– Со мной-то Бог. А вот с тобой – не знаю. Может, и медведь задерет.

Но всё обошлось, и Серафима благополучно добралась туда, куда не ступала нога чужого человека. Поселили ее у Прокопия Гермогеновича Рукавицына. Там она услышала самый светлый вариант стиха о расставании души с телом. Обычно в таких стихах говорится, что тело будет гнить в могиле, а душа кипеть в смоле. В доме же Рукавицыных пели:

Тебе телу во земле лежать,

быть нетленному, исцеленному,

А мне душе на Суд идти и ответ держать,

быть во Царствии.

От Рукавицыных Серафима узнала, что хорошая невеста должна уметь читать по-старославянски, знать крюки (дониконовскую нотную грамоту) и быть «непорченой», то есть – не учившейся в школе. А если партийный старообрядец (всякое случалось) хочет вернуться в собор, то на него накладывают такую же страшную епитимью, как на колдуна.

Староверы, конечно, посторонних не очень жалуют. Но однажды Серафима получила по почте письмо, написанное чудным, полууставным шрифтом. Иван Никифорович Заволоко из Риги, откудато узнавший, что Серафима собирает духовные стихи, звал ее к себе в гости.

Она прожила у него девять дней. Старовер Заволоко изображал Серафиме… Бердяева, у которого учился в Пражском университете, и рассказывал свою жизнь. В молодости Иван Никифорович потерял веру и стал искать правду в других местах. Например, переписывался (тем же почерком древних летописцев) с Еленой Рерих. Но живая этика ему не приглянулась, и он отправился в Прагу – изучать византийскую историю. Однажды шел домой на каникулы и в одной деревне услышал, как крестьянка, укачивая младенца, напевает стих об Иосифе Прекрасном (тот самый, «Кому повем печаль мою»). И вдруг студент Заволоко почувствовал, что его сердце очнулось и сделалось счастливым.

– Матушка, знаешь ли ты стих об Иосифе Прекрасном? – спросил Иван Никифорович, едва переступив порог родного дома.

– Как не знать, – отвечала матушка Киликия Ивановна. – Я ж тебе его в колыбели пела.

Так Иван Никифорович Заволоко, переписывавшийся с Еленой Рерих и слушавший лекции Бердяева, вернулся к вере отцов.

Случилось Серафиме свести знакомство и с духоборами. Для этого ей даже не пришлось идти сорок километров по медвежьим тропам. Всего-то 14 часов в расхлябанном автобусе по горной дороге, где не могут разойтись два осла, и она у цели: в пограничном селе на высоте 2000 метров над уровнем моря.

Попала Серафима прямиком на похороны. Села в уголок и стала смотреть, как нарядные женщины в разноцветных платках и юбках справляют погребальный обряд. Наряднее всех была сама покойница: в восковой руке у мертвой Лукерьи – тончайший кружевной платочек, на ногах – сапожки с медными подковками.

Проводив Лукерью, женщины обступили Серафиму: – Ты зачем приехала? Будешь на нас диссертацию писать? – Я диссертацию уже написала, – отшутилась она.

Мы сидим в полутемном зале в центре Москвы, за окнами пробегают люди, ползут машины, и Серафима запевает свою самую первую песню, услышанную полвека назад на берегу безымянной реки от женщины, опустившей на землю полные ведра. Песня называется «Вьюн над водой». «Вьюн – это не цветок, это маленькая рыбка», – поясняет Серафима и, собравшись с духом, начинает:

Вьюн над водой,

Вьюн над водой,

Вьюн над водой

У-ви-ва-ется.

Жених у ворот,

Жених у ворот,

Жених у ворот

До-жи-да-ется.

Завороженно и протяжно выпевает Серафима, как жениху то выводят коня, то выносят сундуки с добром, а он отказывается, это, говорит, не мое, это тестя, это шурина мово. Печальнее всего выходит у Серафимы слово «мово», на котором мелодия осекается и падает, как подкошенная. На третий раз жениху выводят «свет Настасьюшку свет Петровнушку». На этом месте я вдруг ощущаю полуобморочный ужас, волосы на голове шевелятся, по коже пробегает мороз. И хотя я сижу, я чувствую, как у меня подгибаются колени и не идут ноги. Потому что все мы в этот миг нанизаны, как бусины, на Серафимин голос: и свет Петровнушка, и та женщина с полными ведрами, и я. А жених тем временем подходит всё ближе и вот уже говорит обо всех нас:

Это вот мое,

Это вот мое,

Мое сужено,

Мое ряжено, —

и сердце падает. И песня обрывается. И мы вновь рассыпаны по разным временам и весям. И только Серафима может нас собрать.

Языки, как и люди, растут из земли

Если внимательно прислушаться, понимаешь, что в каждой точке Земли природа звучит по-своему. У каждого леса-поля-озера свой голос, своя интонация, свой язык. Сознание его, конечно, не воспринимает, а вот всё остальное (скажем так, тело) распознает безошибочно. Особенно если это тело там родилось.

В древности человек всему учился от природы. Улавливая звук Земли в точке своего рождения, он учился говорить. Языки появились откуда-то из глубин природы. Немецкие леса говорят по-немецки, русские – по-русски. Точнее так: калужские леса говорят по-калужски, брянские – по-брянски, потому что формирование языка происходило тогда, когда еще не было народов, а были роды. Правда языка – это диалекты.

Главное слово здесь род, а не природа. Потому что природа – это просто место, принадлежащее роду, земля, где живет род. Родной – принадлежащий роду. Родиться – появиться в род. Родная речь – речь твоего рода, твоей родины, земли, где ты родился, речь земли при твоем роде, речь природы.

Сейчас почти никто не живет на земле своего рода. Слушая чужую речь, отвыкаешь не только слушать свою, но и слушать вообще. Мы не слышим, на каком языке говорят с нами чужие лесаполя-озера. Мы даже не знаем, что это можно услышать.

Поэтому мы и стали такими беспомощными, чуть дунешь – падаем, идем, куда ведут. Земля не помогает, не держит, не подсказывает, говорит на чужом языке, да и мы глухие, с нами на каком ни разговаривай, толку нет.

Русский дух

Черные поля, чуть подсвеченные туманом. Четыре утра. Ноябрь. Снега еще нет. Самое темное время года и суток. Самое темное время души.

Как в подземном царстве. Вот пещерная речка мерцает странным огоньком. Вот силуэт леса: здесь черное (небо) становится еще чернее (деревья).

Автобус, в котором погашен свет, с невидимым водителем и пассажирами. Едет по этой тьме. Коегде угадываются остановки.

Остановки в чистом черном поле. Черным четвертым часом утра. Черным месяцем ноябрем.

Это самое мистичное время: много пустых часов. Человек поневоле «задумывается». Застывает, запустив пальцы в бороду, без мыслей, без слов, уставившись в точку, сведя сознание к нулю, растворившись в воздухе. Может он из этого созерцания выйти великим подвижником, а может – Смердяковым. Может и не выйти вообще.

В такое время проезжаешь черным полем, а на остановке кто-то стоит, пошатываясь. Машет рукой, автобус долго тормозит.

Догоняет, запрыгивает, басит: «Спасибо, командир!»

Наполняет салон перегаром и запахом пота (русский дух!), плюхается на сиденье, вытягивает в проход резиновые сапоги, икает, засыпает. Спит. И едет в четыре черных часа утра из деревни Верхняя Грязь в деревню Нижняя Грязь.

Зачем? К кому? Какое может быть у него дело, когда сама жизнь завелась в этих краях непонятно как и зачем. Затеплилась. Затемнотилась. В четыре черных часа утра.

Но вот автобус снова тормозит. У проселка, уходящего в непроглядную тьму. Вызванного из небытия скупым свечением фар. Русский дух соскакивает со ступенек, делает два шага – и исчезает. Был и нет: дух!

Безлюдное время. Бестелесное. Бытовое небытие. Дух в резиновых сапогах. Призрак с запахом сивухи. Из Верхней Грязи – в Нижнюю Грязь. Из грязи – в грязь. Нежилое утро.

А днем это серое небо можно потрогать рукой, в четыре серых часа дня – уже полумрак, затмение, сумерки – и дети, возвращаясь из школы, застыли у витрины сельмага: там электричество, жевачки, другая жизнь.

И стоят, расплющив носы, созерцают. И перестают ощущать время. И все заботы отпускают их. В ничем не нарушаемое небытие…

Если бы не нужно было двигаться в поисках пищи (достался бы нам климат, где всё растет само), то мы давно бы превратились в Ничто, в чистое поле, в чистое нет, без примесей жизни, в чистый русский дух.

Только русский человек может сказать: «не помню, как прошел год» – и он действительно не будет помнить. Он был в забытьи, без сознания, без чувства.

У русских особые отношения со временем: они не чувствуют, что его теряют. Они его вообще не чувствуют. Ведь дух бессмертен. Время ему ни к чему.

Ниоткуда в тартарары

Как печальна моя страна. Кругом кривизна, кривда. И неправдоподобные рывки к свету, зарывающие глубже в грязь. Вытягивал ногу – увяз по грудь. Нырнул с колокольни – вхолостую хлопают самодельные крылья.

Зачем? Почему? В чем корень наших нетей? Даже не пытайся, убери аршин. Не понять умом, дада. Только слово «стать» тут исключительно для рифмы поставлено. У нас не стать, а гать, тухлое болотце с лишайничком, крошечка хаврошечка с говорящей коровьей косточкой, подпольные жители, шатуны, поганцы.

Нечего и мечтать, что мы чем-то станем. Например, «цивилизованной» страной. Русский человек, спасаясь от цивилизации, до сих пор уходит под землю, как белоглазая чудь.

Жить здесь и остаться в своем уме – такой неподъемный подвиг, что ни на что другое сил не остается. Устал, напился из лужи – и нет тебя.

Но кто тогда, с кочки поднявшись, бежит за клубком? Кто едет на тройке с пачкой мертвецов в ларце? Кто машет руками над обрывом? Кто кричит по ночам в полях?

Все они страшно похожи: их нет. В этом главная тайна моей страны: под видом живых на ее бескрайних пустырях орудует орда потусторонних. Нелюди, неточки, незваные гости.

– Откуда есть пошла? Куда мчишься?

– Ниоткуда, – отвечает. – В тартарары.

Русский тихий

Один умный человек написал статью. О том, что Россия – это океан, Русский Тихий, в котором есть редкие островки – города. Любопытный образ.

Чувствуется, однако, что писал человек этому океану посторонний, смотрящий на него с высокой палубы лайнера. Образованность и культура не позволяют ему погрузиться в океан, взгляд скользит по поверхности, где блещет солнце и всё лучезарно.

Мне кажется, об океане больше знают глубоководные рыбы, чем пассажиры лайнера. Другое дело, что рыбы неспособны ему удивляться и не могут о нем рассказать.

Взгляд образованных людей, пускающихся в путешествие по Русскому Тихому, надежно защищен перфорацией, сквозь которую изредка, в строго отведенном месте, вспыхивает действительность.

Например, белую березу они увидят, так как она «вписывается в культурный контекст», а пьяного бомжа, спящего под березой, уже нет. Не попадет он в дырочку перфорации, как ни крути.

Я часто сталкиваюсь с таким взглядом. Образованные путешественники смотрят на океан сквозь непрозрачную пленку культуры. И им хорошо. Они плывут по России, на безопасном лайнере «ментальных матриц».

Я, конечно, не призываю, отбросив покров культуры, лицезреть бомжа под березой. Упаси Бог. Я о том, что с борта лайнера картина всегда будет неполной.

Так получилось, что излюбленные нашими интеллектуалами города: Ростов, Углич, Кострому, Александров, Сергиев Посад – я увидела ребенком. Когда у меня еще не было этой спасительной перфорации. И я увидела их не в «историко-культурном измерении», а просто так.

И «просто так» они были ужасны. Убогое угасание жизни. Вымирание, запустение, скука, вялость, сон, бессмысленность. Затхлое царство пивных и чебуречных. Под стенами древних кремлей.

Я воспринимала эти города не как «парадигму», а как место для жизни. Для жизни они совсем не годились. Поэтому позже я никак не могла понять, отчего умные и образованные люди с таким восторгом произносят названия, от которых на меня веяло могильным холодом и перегаром.

Культура всегда вне времени и как бы вне жизни. Конечно, выросла она из самых-самых глубин нашего океана, но потом, попав в область высоких смыслов, застыла. Как цветы каменеют, упав в ледяную реку. А океан, конечно, изменился до неузнаваемости.

И все эти прекрасные, умные путешественники плывут не по живому океану, а по волнам его памяти, по краеведческим музеям, по идеальному пространству знаков. Оно где-то далеко. Оно вне жизни.

Но в каждом маленьком городе, в затхлом царстве пивных и ДК, засыпанных желтыми листьями, все-таки существует другое измерение. И это совсем не культура. Это что-то происходящее здесь и сейчас, но другое. Растущее из сора чудо настоящего момента.

Разноцветные мыльные пузыри в костромской чебуречной.

Крошечные колокольчики, продающиеся в магазине «Рыболов» на главной площади Ростова.

Подслушанное в деревенском автобусе слово «реюшка».

Рассказ рыбака Вовы о том, как по льду Рыбинского моря на него летел корабль-призрак с прозрачными парусами…

Чувство родины

Что это такое, в конце концов? Ведь не география же. Язык? Запечатленные в слове отношения между людьми? Но это не обязательно родина. Отношения между людьми одного языка – это и диаспора. К тому же общий язык – еще не общность: говоря на одном языке, мы почти никогда не понимаем друг друга.

Так что же? Природа? Да, но ведь это материальное. Просто привычка организма к определенному климату, глаза – к пейзажу. Как в Ярославле меня брала тоска от вялых слякотных зим и мучили покатые, умеренные берега Волги. Страшно не хватало камской высоты, разлета, уральских морозов, выбивавших дыхание из груди.

Итак, чувство родины – всего лишь привязанность к месту, где родился? Не совсем так, ведь если родился и тут же был перемещен в другой город, то родиной будет именно тот, другой.

Место детства – вот родина. Если увезен из мест детства – это катастрофа. Которую потом обезболивает иллюзия. Иллюзия географической прописки счастья, тогда как оно не в пространстве, а во времени, причем в прошлом, то есть недосягаемом.

Как я стремилась в Пермь, думая, что там – счастье. И какое это было разочарование. Потому что счастье – не где (нигде). Оно – когда. Когда-то.

Значит, тоска по родине – это тоска по детству? Как у Набокова в лучших его вещах. Дети больше привязываются к месту, где живут. Для взрослых на первый план выходит другое – то, что всегда с собой (mecum portum), нематериальное.

У взрослых к чувству родины примешивается, говоря языком Сталкера, идеология. Культура, история, даже язык – это всё пространство знаков. А где вообще кончается чувство и начинается идеология? Что здесь относится именно к сердцу, к сердцевине нашего существа? Важно это выяснить, так как чувство ближе к реальности, чем идея. Чувство – это цветок, укорененный в земле, идея – цветок в гербарии, схема цветка.

Так почему же на место конкретной, практически животной, привязанности к местам детства приходит некая «любовь к родине» – предельно абстрактная, в сущности, вещь. Что мы здесь любим? Набор символов, знаков? Но знаки не могут быть предметом любви, это патология, как роман Акакия Акакиевича с буквой.

Так почему? С какой стати помимо своего родного двора мы начинаем любить еще и никогда не виденный Нарьян-Мар или виденный из окна поезда Сыктывкар? В силу того, что они административно относятся к тому же государству? Но это тоже абстракция.

Или со временем понимаешь, что твой двор – часть целого ряда более-менее похожих дворов, где с другими людьми-детьми происходили совсем другие, но чем-то (чувством счастья и полнотой бытия) похожие на твои события.

То есть всё дело в похожести места? Потому что события детства в Макондо будут отличаться от событий детства в Твери. А вот в Твери и Пензе – в чем-нибудь обязательно совпадут.

Как-то это неудовлетворительно. Если, например, взять людей, которые никуда не уезжали, которые живут там, где родились.

Пытаюсь восстановить, когда и как появилось у меня это странное чувство. Это было в двенадцать лет. И этому предшествовали два больших потрясения. Во-первых, я – из нашего дефицита с шеренгами морской капусты на прилавках – на несколько месяцев попала в сытую невероятную Францию. А потом, неожиданно затосковав, вернулась обратно. Во-вторых, это были мои первые недели в Ярославле. То есть вырвали из своего двора. Показали двор совсем чужой и непохожий. И наконец – поставили в похожий, но чужой.

Как ни крути, все попытки объяснить это чувство оказываются неудовлетворительными. Значит ли это, что чувства нет? Напротив! Это свидетельство его подлинности. Ведь всё неподдельное – неуловимо словами. Потому что больше любых слов и идей. И в то же время меньше.

Чувство родины: тут воздух другой. Воздух, ветер, запах талой земли – разве можно из этого вывести формулу? Это просто есть.

Но чаще всего мне кажется, что чувство родины – это чувство стыда. Когда не можешь отделить себя от происходящего, чтобы плюнуть и отвернуться, а стоишь, как дурак, с пылающей головой, будто это ты всё наделал. Высыпал мусор посреди дороги, скинул купол с колокольни, повесил кошку, украл никому не нужный ржавый гвоздь.

Content

Наталья Ключарёва
Деревня дураков

Деревня дураков Повесть

Глава первая Митя

Глава вторая Отец Константин

Глава третья Первые шаги

Глава четвертая Гавриловы

Глава пятая Мальчишки

Глава шестая Костя

Глава седьмая Про любовь

Глава восьмая Настя

Глава девятая Деревня дураков

Глава десятая Митина история

Глава одиннадцатая Ефим

Глава двенадцатая Под дождем

Глава тринадцатая Лена

Глава четырнадцатая Бойкот

Глава пятнадцатая Первое сентября

Глава шестнадцатая Саня

Глава семнадцатая Крах

Деревянное солнце

Предисловие

Безымянное

Энциклопедист Шустов

Космонавт Олег

Рай и другие

Шамбала Кологривского уезда

Мыльные пузыри в чебуречной

Чужое дежавю

Богатырь и детские колокольчики

В провинции у моря

Бесплатный концерт

Половодье в поволжье

Подводный уезд

Деревянное солнце

День выборов

Мечтатели

Бытовой сюрреализм

Памятник войне

Музыка в необитаемом подъезде

Думать о Питере

Имена улиц

Заборное слово

На фоне Парижа

Рильке и Россия

Электрички с той стороны

Сон о корзине красных яблок

Одевание Волконской

Беспамятство

Летопись, написанная детьми

Серафима Никитина

Языки, как и люди, растут из земли

Русский дух

Ниоткуда в тартарары

Русский тихий

Чувство родины