Елена Арсеньева

Фигурки страсти

Орхидею нашел и склонился над ней,

Упоенный ее красотой.

Прихотлив тот, кто создал наш мир!

Прихотлив и умом изощрен.

Как хитер… как жесток…

Почему совместил он в созданье одном

Несравненную эту красу лепестков

И коварство, подобное яду змеи, —

Аромат, отравляющий тех,

Кто приблизит лицо свое к лику цветка?!

…Умер я, красотою твоей наслаждаясь.

Я умер…

Из старинной китайской поэзии

Пролог

Неотправленное письмо

Привет, нелюбимый!

Ах, как ты удивился… Верно? Ведь раньше я звала тебя совсем иначе – любимый. Но это мое прощальное письмо, и я наконец могу сказать тебе правду.

Итак, мне это удалось! Почти удалось. Но осталось ждать недолго – завтра все закончится. Не верю… Боюсь верить! И все-таки моя душа поет от счастья, мне нужно с кем-то поделиться своей невероятной удачей. Поделюсь с тобой. Ведь у меня нет ни друзей, ни подруг. Я никого не люблю. Я использую людей в собственных целях, хотя те уверены, что именно они используют меня.

Точно так же, как был уверен ты.

Я вернусь домой. Завтра. Все сделаю – и сразу в аэропорт. Сразу на самолет. Я брошу все и улечу отсюда свободной от всего того, что связывало меня с прошлой жизнью.

Я оставлю все. Всех. И тебя тоже.

Ну что же, ты это заслужил. Ты лгал мне каждым словом, каждым поступком, уверенный, что перед тобой маленькая простушка, которая верит твоим лживым глазам и лживым поцелуям.

Глупый мальчик. Глупый и самонадеянный. Тебе предстоит убедиться, что и ты, и все твои предшественники, те, кого я называла своими друзьями или любовниками, – не более чем ступеньки, по которым я долго и трудно поднималась к своей цели.

Я решила написать тебе. Написать и рассказать правду. Мне хочется причинить тебе боль – такую же, какую ты причинил бы мне, если бы я и в самом деле была той глупенькой влюбленной девчонкой, которой ты меня всегда считал…

Наши дни, Франция

«Раз, два, три, четыре… Десять, пятнадцать… Двадцать шесть… тридцать девять…»

– Господа, всех прошу перейти в малый салон.

«Сорок пять… пятьдесят три…»

– Господа, убедительная просьба – ничего не трогать, особенно обивку мебели и фарфор.

«Пятьдесят… шестьдесят… семьдесят… восемьдесят… восемьдесят три… Восемьдесят три!»

Ничего себе, аж шея замлела…

– Мадам, прошу, мы все вас ждем.

– Ах, извините!

Алёна так улыбнулась высокому, худощавому, невыносимо корректному гиду, что холодноватая вежливость на его лице сменилась некоей блаженной растерянностью. Да, она умела улыбаться этак вот… И всякому мужчине, ловившему такую ее улыбку, казалось, будто именно его, только его всю жизнь ждала эта прелестная женщина, всю жизнь она мечтала только о нем. Дураком был тот, кто сей улыбке верил, вот что я вам скажу, господа! Сойти с ума без малейшей надежды на выздоровление и, главное, не желать выздороветь. Ох, сколько проблем огребла Алёна Дмитриева из-за своего неконтролируемого обаяния!

Правда, порой на ее пути все же встречались адекватные представители мужского пола, твердо знающие, что первым делом – самолеты. И сегодняшний гид, похоже, принадлежал к их числу. Потому что не рухнул морально и физически к ногам русской писательницы Алёны Дмитриевой, а, подавив восхищенный вздох, быстренько мобилизовался и сказал с легкой улыбкой:

– Прошу вас пройти вон туда. В малом салоне вы увидите великолепные образцы охотничьих натюрмортов, собиранием которых очень увлекался один из графов Талле. Поверьте, в своем роде они не менее интересны, чем эти рога.

И он окинул рукой вестибюль шато, сплошь, от пола до потолка, украшенный рогами оленей, косуль и разных прочих рогатых животных, которые водились в окрестных лесах и отстрелом которых развлекались в свободное время графы Талле, а также гости их сиятельств.

Писательница огляделась. Она одна задержалась в вестибюле, вся группа уже миновала его.

Алёна послушно прошла в малый салон, удивившись, что народу вроде бы гораздо больше, чем было во дворе, когда формировалась группа. Наверное, запоздавшие набежали. Она разглядывала людей, стараясь не смотреть на стены. Натюрмортов – а сочетание этих слов, nature morte, означает в переводе с французского не что иное, как мертвая природа… б-р-р! – наша героиня терпеть не могла, ну разве что за исключением тех, которые изображали изобилие роскошных цветов и фруктов. Живописание же убоины в стиле Вильяма ван Аелста или унылую изысканность «завтраков» Питера Класа на дух не переносила. Рога, украшающие вестибюль, тоже были, само собой, типичной nature morte. Однако Алёна ими вовсе не любовалась, как подумал гид, она их примитивно пересчитывала. И вот почему.

Давным-давно, еще в ту пору, когда одну шестую часть мировой суши занимало государство Советский Союз, Лена Володина – так изначально звали писательницу – смотрела какой-то польский фильм, жутко смелый по тем временам. Смелость, в частности, выражалась в том, что главный его герой появлялся перед камерой в плавках, плотно обтягивающих все его немалое мужское достояние, и демонстрировал гостьям свою квартиру, стены в которой были оклеены фотографиями мужчин, с женами коих сей молодчик наставлял им рога. И все фотографии были украшены нарисованными рогами! Так что сейчас, при взгляде на охотничьи трофеи семейства Талле, Алёна Дмитриева, дама довольно циничная, вспомнила тот фильм и нашла некоторую аналогию с украшениями графского вестибюля. Но, надо сказать, их сиятельства явно перещеголяли польского донжуана: у того в активе имелось около тридцати рогоносцев, а тут Алёна насчитала восемьдесят три пары рогов. С другой стороны, пан старался сам-один, а графы – поколениями!

Против ожидания, натюрморты в малом салоне оказались не очень противными. Не так много охотничьих трофеев, никаких тебе Аелстов, зато парочка подлинных – надо думать, графы Талле не потерпели бы в своем историческом великолепии подделки! – картин Бальтазара ван дер Аста с его пестрыми лилиями, и баснословными розами, и бесстыжими ирисами. Впрочем, наличествовали тут и полотна позднейших времен – вроде бы даже Клод Моне, чудесный, веселый, солнечный. Лучи так и играли в гранях хрустальной вазы, полной цветов, аж глаза слепили!

Гид между тем продолжал рассказывать об уникальных коллекциях картин и предметов искусства, которые были размещены в шато:

– Однако это увлечение началось сравнительно недавно, точнее – в восемнадцатом веке, когда Талле перешел из рук потомков неистового гугенота Франсуа Колиньи, брата знаменитого адмирала Гаспара Колиньи, убитого католиками во время Варфоломеевской ночи, к новым хозяевам. Они отнюдь не придерживались пуританских принципов в убранстве шато. А поскольку один из графов служил консулом Франции в Маньчжурии, Талле обогатился и коллекцией китайского фарфора: сервизами и статуэтками. Часть ее составил подарок императрицы Цыси, сделанный во время его службы в Китае. Некоторые из экспонатов одно время считались бесследно пропавшими, однако впоследствии коллекцию удалось частично восстановить. Впрочем, после скоропостижной смерти графа Эдуара Талле – не нынешнего, а его деда, того самого, который и был консулом, – коллекции не уделялось того внимания, которого она заслуживает. – В голосе гида прозвучало нескрываемое неодобрение. – Самые любопытные экспонаты хранятся в выставочной комнате, а копии вы увидите в туалетной комнате при парадной спальне.

– В туалетной комнате?! – низким голосом, еще более отягощенным ужасным акцентом, удивленно воскликнула высоченная костистая дама с ярко-рыжими волосами, пунцовыми губами, в красном платье. У нее были сплошь веснушчатые лицо, шея и руки, а также, вполне возможно, и ноги, однако их милосердно скрывало длинное платье, вернее, такой индийский, очень красивый балахон, оставляя на виду только острые носы туфель очень даже немаленького размера.

– Это помещение предназначено не для пользования, а только для демонстрации туристам, – пояснил гид. – Оно замечательно тем, что в точности копирует туалетную комнату королевы Марии-Антуанетты, в числе фрейлин которой была одна из графинь Талле.

Алёна при упоминании о королеве встрепенулась.

Не далее как минувшей зимой при самом непосредственном участии нашей героини было обнаружено личное письмо этой самой королевы. Российская сторона пока не собиралась возвращать уникальный документ Французской республике, не то, очень может быть, писательница Дмитриева удостоилась бы даже ордена Почетного легиона за спасение национальной реликвии.

А что? Не так плохо было бы заиметь этот орден! Среди его кавалеров около семидесяти человек, более или менее могущих называться русскими. В их числе, к слову, презираемый Пушкиным, Лермонтовым и иже с ними – не факт, что заслуженно, скорее, вероятно, из творческой зависти к дикой популярности романа «Иван Выжигин», – загадочный человек по имени Фаддей Венедиктович Булгарин: бывший солдат армии Наполеона, тайный агент Третьего отделения корпуса жандармов, один из первых русских писателей-фантастов (Булгарина можно считать изобретателем путешествия во времени, подводных ферм, парашютно-десантных войск, субмарин – задолго до Жюля Верна! – а также самописцев, акваланга и гидрокостюма). Орденом Почетного легиона, среди прочих русских, были награждены и княгиня Вера Оболенская – героиня французского Сопротивления, более известная как Вики Оболенская (к ней писательница Дмитриева питала особый интерес, ну просто как женщина к женщине), и Зиновий Пешков, приемный сын Максима Горького, в честь которого – Максима, а не Зиновия! – был в советские времена назван родной город Алёны Дмитриевой, ныне именуемый жителями попросту Нижний Горький. Между прочим, там есть маленькая площадь Свердлова, а большевик Яков Свердлов (кстати, он такой же, Свердлов, как Алёна Дмитриева – китайский поэт Ли Бо) был младшим братом вышеупомянутого Зиновия. Вот такие сложные семейные связи бытовали в революционно-писательской среде начала минувшего столетия!

Это все к чему сказано? Да к тому, что не худо было бы украсить список кавалеров ордена Почетного легиона именем прекрасной дамы – Алёны Дмитриевой. Однако минуточку! А как бы ее называли тогда? Тоже кавалером? Или все же дамой Почетного легиона?

Очень красиво звучит. Только несколько фривольно и двусмысленно.

Или все же каждый понимает вещи согласно своей испорченности?

Начало 20-х годов XX века, Россия

Из дневников и писем графа Эдуара Талле

Сегодня нашел наконец в себе силы проверить, что у нас осталось. Два дня мы с Шарлотт пребывали в кошмарном состоянии – не могли даже чемоданы открыть. Она говорила, что не испытывала такого потрясения с того самого дня, когда в ветку цветущего шиповника рядом с ее головой вонзилась стрелка, от которой почернел цветок, – отравленная стрелка! Больше десяти лет прошло с тех пор, пережитые ужасы начали забываться, и мы были уже на пути домой. Казалось, вот-вот – и уедем из обезумевшей страны, в которую вдруг превратилась Россия. Однако всему этому нет конца, а ведь мы уже добрались из Владивостока до Петербурга, и до Франции осталось не так уж далеко.

Шарлотт приходила в себя, лежала в постели, а я обивал пороги в ЧК, пытаясь воззвать к тому подобию власти, которая теперь управляет сей несчастной страной. Ни подобия власти, ни подобия порядка не нашел. И это притом, что к советским санкюлотам обращался иностранец, десять лет содействовавший укреплению отношений Франции и России, да еще в таком трудном для жизни, богом забытом уголке, как русский Дальний Восток! Но теперь тот край не часть России, а отдельная Дальневосточная республика, и всем наплевать на тех, кто откуда приезжает. В Петрограде сейчас всем на все наплевать. Тут ищут врагов революции, ищут в каждом встречном и поперечном, а кругом царят голод, нищета, разруха, и я видел, что на меня смотрят как на безумного, потому что я говорил, что у меня украли не хлеб, не муку, не бидон с маслом или керосином, а какие-то глиняные черепки, как выразился человек на Гороховой улице[1], порог кабинета которого я обивал. Вместе со мной тот же порог обивали десятки человек, несчастных, обездоленных, напуганных, ничего не понимающих, – какие-то старики и старухи, женщины, а при них дети с ничего не видящими от ужаса глазами. Но это только у некоторых. У многих же в глазах таилась такая ненависть, что мне становилось страшно за них. Они потеряли все, а потому ненавидели всех, кто у них это отнял, и еще не боялись смерти. Только старики ее боятся, а эти юнцы с трудом сдерживали себя, чтобы не рвать руками и зубами новую власть, кроваво-красную, как демон Чжун Куй – в Китае его рисовали красной краской на дверях, и он был демоном-охранником. Так же и здешние красные демоны, слуги новой власти, охраняли всех в огромной и страшной каторжной тюрьме, в которую вдруг превратилась Россия.

Думаю, я никогда не забуду их лиц. Того бледного мальчика, которого повергло в припадок эпилепсии известие о расстреле его отца. Ту изящную брюнетку с растрепанными, коротко остриженными волосами, которую провели в кабинет начальника с таким издевательским почтением, что у меня руки чесались отвесить ее сопровождавшим пощечину (конечно, ничего подобного я не сделал – два матроса с винтовками зорко смотрели по сторонам). Того почтенного господина с тонким, породистым лицом, одетого в бархатный халат – видимо, его привезли в том, в чем мужчина был при аресте, но и в халате он выглядел как настоящий аристо…[2]

Но я постараюсь их забыть. И они, наверное, забудут все случившееся… если переживут это время, которое, от души надеюсь, скоро минует. В конце концов, Франция тоже перенесла столь же безумный период – и ничего, все нормализовалось, даже не всю аристократию успели повесить на фонарях и отправить на гильотину. В большинстве городов, правда, поотрубали головы статуям святых около соборов и церквей, но в Талле ничего не тронули…

Боже, как я мечтаю вернуться домой! Двадцать лет назад, когда я был одержим манией повидать мир, утвердиться, жить отдельно от семьи, с которой был в постоянных распрях, я был счастлив уехать в Китай. И даже после того, как мы с Шарлотт бежали оттуда, я не собирался возвращаться во Францию. Мне было гораздо интересней работать в консульствах, видеть иные страны, изучать незнакомые обычаи, чем все гулять и гулять по Бургундии, смотреть и смотреть на серые стены шато Талле, видеть свое отражение в зеленой, наполовину затянутой ряской воде, окружающей его стены, снова и снова бродить по Grand Galerie и смотреть на фрески в Башне Лиги, каждую линию в которых я знал наизусть. Да, я мог бы и сейчас сказать, куда смотрит лицо Дианы де Пуатье и каким выражением наполнены глаза Екатерины Медичи, королевы-отравительницы… Тогда мне казалось: все это знакомо, привычно, а далекий мир полон загадок, и надо попытаться их разгадать… Не знаю, удалось ли мне что-нибудь разгадать, но, даже если удалось, сейчас мне ничто уже не интересно.

Теперь я думаю только о Талле. Беспрестанно – о Талле.

Я хочу вернуться туда. Пройти по залам и комнатам шато. Зайти в конюшню и самому оседлать для себя одного из скакунов. Ах, давно стали старыми одрами те жеребята, которых любил покупать отец, чтобы выезжать и выращивать их самостоятельно… Я хочу смотреть на натюрморты в залах первого этажа и видеть, как солнце дробится в гранях хрустальной вазы кисти Моне. Отец писал мне, что рядом повесил мой натюрморт с белыми пионами и одним из подарков Цыси, статуэткой, которая называется «Летящий белый тигр»…

Я обещал привезти ту самую статуэтку домой. И ту вазу – тоже. Но отец – мы помирились заочно, в письмах, простили друг друга и вновь обрели любовь друг к другу – не увидит их: сегодня, когда мы с Шарлотт пересмотрели коллекцию, я обнаружил, что статуэтка пропала. И он не узнает, что я в очередной раз нарушил обещание, – отец умер пять лет назад.

Когда-то, в далекие годы, когда я со скандалом уезжал из Талле, он кричал мне вслед, что я обманул его надежды, его ожидания, что ни одному моему слову верить нельзя… И вот я опять солгал. Талле не обогатится уникальным экспонатом – подарком императрицы Цыси, статуэткой, которая, по легенде, вышла из рук одного из возлюбленных Серебряной Фей…

Иногда приходят в голову подозрения: а что, если тот оборванец, который схватил два наших чемодана, знал, что находится в одном из них? Мне показалось или он сознательно отшвырнул ногой саквояж Шарлотт, который та от испуга выронила и схватить который было куда проще, чем два чемодана, лежащие на тележке носильщика?

Да нет, чепуха. Даже я смутно помнил, в котором именно лежит «Летящий белый тигр», ведь Мин-хао упаковывал его семь месяцев назад – именно столько длился наш путь по разоренной России. Конечно, морем через Америку мы добрались бы проще и быстрей, но до Америки мы не доплыли бы, я в этом ничуть не сомневаюсь, я верю Мин-хао. Нас убили бы раньше… может быть, мы не добрались бы даже и до парохода… нас убили бы еще во Владивостоке и швырнули бы в море где-нибудь в бухте Золотой Рог… Именно поэтому мы отправились тем путем, который казался на первый взгляд самым трудным, опасным, невероятным: по суше, по остаткам железной дороги, по лесным тропам и проселкам. Это невероятно, но мы добрались-таки до Петербурга, потратив невероятное количество денег, зато – со всем своим багажом. Мне не было жаль тех бумажек, которые в несметном количестве печатает любое правительство, приходящее к власти, и не было жаль тех заранее собранных, купленных золотых монет царской чеканки, которые и спасли нам жизнь в этом путешествии. Мне не будет жаль того, что мы еще потратим, чтобы добраться до Франции. Нет ничего дороже жизни – жизни моей жены и моего сына. Какое счастье, что Альбер уже дома! Какое счастье, что мы отправили его во Францию пять лет назад! Но тогда мы думали, что те, кто преследовал нас, оставили эту цель…

А что, если они-то и настигли нас? И именно их руками был украден чемодан с коллекцией?

Нет, повторяю: мы с Шарлотт и сами не могли вспомнить, куда именно положили шкатулку с фигурками. Произошла просто случайность, одна из тех нелепых случайностей, которые преследуют людей – и иногда настигают их, чтобы ударить или даже убить.

Но мы-то хотя бы остались живы!

Я размышляю: не махнуть ли рукой на дальнейшие поиски, на попытки вернуть вещи? Не перестать ли дразнить фортуну? Она была к нам благосклонна, но вдруг ей надоест опекать нас? Может, лучше уехать из Петрограда ближайшим поездом до Киева… потом дальше… Говорят, это возможно! Ходят также пароходы в финские порты, а оттуда добраться до Парижа уже не составит труда. В ЧК, хоть и отнеслись с насмешкой к моим потерям, обещали не задерживать с выездом…

Да, решено. Сегодня же скажу Шарлотт, что мы уезжаем. И как можно скорей. Завтра же начнем хлопотать…

Наши дни, Франция

– Прошу теперь в малую столовую, – пригласил гид, пропуская мимо себя туристов и с легкой обеспокоенностью оглядываясь на Алёну. Наверное, проверял, не считает ли она что-нибудь еще.

Она не считала. Просто рассматривала еще один натюрморт, подписанный именем некоего Эдуара Талле и называющийся «La nature morte avec le tigre volant blanc» – «Натюрморт с летящим белым тигром». На картине был изображен букет белых пионов – чрезмерно роскошных, как бы усталых от собственной красоты и пышности и уже роняющих отливающие перламутром лепестки. Букет раскинулся в просторной белой вазе с изображением необычайно красивой китаянки в синих одеждах и с высокой прической, держащей в руке изящный жезл. Рядом с вазой, на темном резном столике, стояла маленькая статуэтка. Один из опавших пионовых лепестков целомудренно ее прикрывал, однако все же легко можно было разглядеть, что статуэтка запечатлела пару в любовной позе: женщина лежит вниз лицом, мужчина совокупляется с ней, стоя на коленях меж ее раздвинутых ног.

«Э-э… впечатляет, конечно. А где же тигр? Или это сорт пионов так называется? Надо спросить у гида», – подумала Алёна.

Рядом выразительно хмыкнули, и наша героиня, повернув голову, увидела невысокого и какого-то очень тонкого молодого человека с разлохмаченными, довольно длинными черными волосами, облаченного во все черное. На нем были просторная рубашка-балахон с такими длинными рукавами, что они почти полностью закрывали кисти рук, черная жилетка, черные джинсы, черные мокасины. А в придачу на лице незнакомца черные изящные усики над тонкими – не черными, но все же очень темными – губами. Да и глаза за решеткой очень черных длинных, сейчас опущенных ресниц тоже, надо полагать, были черными. Кроме того, Алёна обратила внимание, что и на его коротких, но ухоженных ногтях лежит черный лак. Да еще узкое запястье оказалось плотно оковано тяжелым серебряным браслетом с вкраплениями черной смальты.

Ёлы-палы, как говорит один ее знакомый из Нижнего Горького… И по-другому ведь не скажешь! Во-первых, браслет явно жутко дорогой – самый писк моды. Во-вторых, мужчин с браслетами не так часто встретишь. Стоп! А с ногтями, покрытыми черным лаком, – часто?

Экое же декадентское создание!

Гид смотрел на «декадентское создание» как-то очень странно – не то с грустью, не то с отвращением. И ничего удивительного, Алёна смотрела на незнакомца примерно так же.

Нормальная реакция нормальных натуралов!

В это время молодой человек обернулся и взглянул на Алёну. Глаза у него и впрямь были черные, огромные, непроницаемые.

Интересно, юноша догадался, о чем Алёна с гидом подумали?

Ей стало неловко, и она быстренько спросила:

– А кто автор картины?

– Он не принадлежит к числу известных художников, – ответил гид. – Его имя Эдуар Талле. Именно о графе Эдуаре я упоминал, говоря, что один из представителей фамилии служил в начале двадцатого века консулом в Маньчжурии.

– Не знаю, какой из него был консул, а вот художник он прекрасный, – сказала Алёна. – Великолепные пионы, прямо как живые! И прелестный рисунок на вазе…

– Это легендарная красавица китайской мифологии, Серебряная Фей, или Дева Фей, как ее иногда называют, – пояснил гид. – Считается также, что статуэтки, подобные той, которая стоит рядом с вазой, изображают ее и ее многочисленных любовников. Согласно легендам, именно она научила мужчин и женщин предаваться плотской любви не только ради продления рода, но и для удовольствия.

– Вот именно, – пробормотал молодой человек меланхолично.

Гид почему-то побагровел и насупился.

Молодой человек прошел мимо него в соседнюю комнату, присоединился к группе туристов, точнее, к той даме в красном, на которую Алёна уже обращала внимание, и что-то быстро сказал ей. Женщина оглянулась, словно хотела выйти, но молодой человек поймал ее за руку и остановил. Гид, пропустив вперед Алёну, уже прикрыл дверь и начал рассказ о малой столовой шато.

Была она примечательна прежде всего тем, что здесь некогда обедал знаменитый адмирал Гаспар Колиньи, однажды посетивший замок своего брата Франсуа. Кроме того, всем своим готическим убранством столовая сильно напоминала дворцовый тронный зал – если угодно, тоже малый.

На стене от пола до потолка висела карта Парижа конца XVI века. Как раз эпоха, когда произошла Варфоломеевская ночь!

Алёна подошла ближе. Совсем небольшим городом, оказывается, был тогда Париж! Сейчас он, конечно, значительно разросся, многое перестроено. Кольцо бульваров, созданное архитектором Османом, сделало его неузнаваемым, однако Латинский квартал, остров Сите и прилегающие к Лувру улицы не изменились. Вот знаменитое предместье Сент-Оноре, вот не менее знаменитое Сен-Жермен, вот один из старейших мостов Парижа – Сен-Мишель, ведущий к острову Сите, а вот Пон-Неф, кажется, еще более старый, а может быть, и нет. Наверное, самый старый – мост Менял, построенный еще в девятом веке… Хотя нет, старейший – Малый мост, его длина всего тридцать два метра, и он соединял берега Сены, как пишут в путеводителях, еще в те времена, когда Юлий Цезарь завоевывал Галлию. А вот мост Турнель, в ту пору еще деревянный, за проезд по нему взималась плата – сколько-то там дублонов. Какое красивое слово – дублон! И какая замечательная карта! Дома у Алёны имелась похожая, правда, значительно меньшего размера: изображение Нижнего Горького начала XIX века. Так интересно находить на ней дома, которые существуют и теперь!

Писательница подошла ближе к карте, вчитываясь в названия улиц, и нахмурилась, увидев какие-то каракули, нарисованные красным фломастером как раз посреди моста Сен-Мишель. Вроде бы сердечко, а в нем буквы… Что за непутевый турист распустил свои шаловливые ручонки и испортил такое сокровище?! Причем мост находился не так чтобы низко, нужно было еще дотянуться, чтобы на нем знак поставить! А может, мелкий пакостник даже становился ногами на раритетный стул, чтобы достать до моста Сен-Мишель? Дался же ему именно этот мост!

Алёна осуждающе покачала головой и огляделась.

Как ни странно, карта никого, кроме нее, не заинтересовала. Экскурсанты теснились вокруг закрытых стеклянных горок. Что и говорить, такое столовое серебро надо держать крепко запертым! Алёна обратила внимание, что почти каждый турист украдкой подергал дверцы. Забавно, тут клептоманы собрались, что ли? Или просто любители прикоснуться ко всему, на чем ощущается незримое музейное клеймо: «Руками не трогать!»?

Однако и в самом деле запретное притягательно. Вот ведь и сама наша героиня не удержалась – взяла да и приподняла зачем-то крышку невероятно красивого музыкального ящика, тоже напоминающего готический дворец и втиснутого на не больно-то почетное место – за дверью. Приоткрыла – и замерла от возмущения: между гофрированными складками мехов был втиснут клочок лиловой бумаги, оказавшийся билетом на автобус Roissy Bus, который курсировал между центром Парижа, площадью Опер'а, и аэропортом Шарль де Голль.

Ну и ну, ну и народ… Некуда больше выбросить мусор, что ли? Конечно, урн тут поблизости не просматривается, но неужели несчастная бумажка так уж жгла кому-то карман, что нельзя было ее еще немножко поносить с собой и выбросить потом в более подходящем месте?!

Алёна торопливо выдернула билетик и закрыла крышку антикварного изделия. Очень вовремя – гид уже приглашал пройти в соседнюю комнату и заботливо оборачивался к Алёне – готова ли она?

Вторая половина XIX века, Китай

– Ее родителям, наверное, горные демоны разум помутили, если те решили назвать это отродье Лан Эр. Какое имя, какое прекрасное имя – Орхидея! Но какая же она орхидея? Так себе, маньчжурский репейник. И до чего убогое княжество – Ехэ. Сочетание слов «Лан Эр Ехэнара», орхидея из Ехэ, просто оскорбляет мой слух! Конечно, отец ее – маньчжурский мандарин, но что такое вообще – Маньчжурия? Жалкая провинция с непомерным самомнением. И каждая девка считает себя красавицей, хотя и смотреть-то не на что.

– Зачем же ты прихватил девушку с собой, если тебе ничего в ней не нравится?

– А что мне оставалось делать? Поездка не удалась – ни одной красавицы не везем императору. Эта девчонка хотя бы свежа и не так уж безобразно толста, как все деревенские красотки. И ножки у нее маленькие, хотя их и не бинтовали, как положено, – варвары-маньчжуры не приемлют изысканных обрядов Поднебесной. И строение «пещеры наслаждений» у нее правильное, повивальная бабка проверила… А потом, ты же видел: девчонка сама хотела, чтобы мы ее приметили. Невежественные, дикие маньчжуры попрятали от нас своих дочерей. Некоторые из их «красоток» даже специально себя уродовали, хотя и так невзрачны. Как будто невесть какое горе, невесть какое бесчестие – попасть в число наложниц Сына Неба! А эта девка вылезла вперед: мол, вот она я, поглядите на меня!

– Зря старалась, дурочка, – глядеть особо не на что. Ничего у нее не выйдет, не понравится новая наложница императору. А с другой стороны, ну что у них за жизнь, у бедняжек, в нашем Запретном городе? Император один, наложниц у него бессчетное количество. Целая жизнь пройти может, а Сын Неба ни разу не призовет к себе, так и состарятся, зачахнут…

– Ну что ж, на сей предмет и существует Палата Важных дел[3]. Там за очередью следят, чтобы каждой счастье выпало, чтобы к каждой император изволил войти.

– Император изволил? Да как же он может изволить, когда ему надо разрешение супруги получить? Письменное, с печатью – для каждого раза…

– Ну, ради девчонки, которую мы сегодня привезли, разрешение и брать-то не стоит. Не заслуживает она того, чтобы Сын Неба изливал в ее чрево драгоценное семя драконов![4]

Старый опытный евнух как в воду смотрел… Честолюбивая девчонка, которая нарочно постаралась попасться на глаза императорским посланцам, приехавшим в маньчжурское селение за юными красавицами, просчиталась.

Ну да, Лан Эр думала, что главное – оказаться во дворце, а уж там-то все пойдет как по маслу. И вот оказалась она во дворце… всего лишь одной из многих.

Три тысячи наложниц и три тысячи евнухов жили здесь. Рассказывали, будто спальню императора посещали десять любовниц в день. Но это были только слухи. Сянфэн был даосом и берег свое здоровье от избытка наслаждений. Все хорошо в меру. Не более одной женщины за ночь, потому что женщина не должна отнимать у мужчины силу – она должна даровать ему здоровье!

Совершенно как в мудрых старинных стихах:

Тысячу двести наложниц

Имел в гареме

Желтый император.

Он знал секрет

Совокупленья,

Который отдает мужчине

Жизненную силу женщины.

Желтый император

Взял жизненную силу

Всех своих наложниц.

И, обретя бессмертие,

Умчался на небеса

На желтом драконе.

У императора Сянфэна, имевшего от рождения имя Ичжу, были одна жена-императрица, одна «императорская драгоценная наложница», или хуан гуй Фей; две обычные «драгоценные наложницы» – гуй Фей; четыре обычные наложницы, называвшиеся просто Фей; шесть конкубин, или бинь, то есть сожительниц. А все остальные – бессчетное количество «дам для услуг» разных рангов. Ранги именовались так: «драгоценные люди» – гуй жень, «постоянно находящиеся» и, наконец, «отвечающие согласием» (правда, никому и в голову не могло бы прийти, что они вдруг согласием не ответят). Последние являлись низшим рангом наложниц, и именно к этому рангу была причислена Лан Эр. Потому что не настоящая красавица – ножки-то не перебинтованы!

А вот, кстати, о ножках. Китайским девочкам начиная с пяти лет, бинтовали ноги так, что ступня не могла расти. Пальцы загибались внутрь, кости плюсны выгибались дугой, и ступня превращалась в «копытце». Причем идеальными по размеру ножки считались, когда длина основания ступни не превышала трех дюймов – примерно семи с половиной сантиметров. Ходить на таких ножках без специальной обуви было невозможно, дама так и клонилась из стороны в сторону, словно тростник под ветром, передвигаясь меленькими шажочками. Иногда красавица вовсе не могла ходить, что еще более подчеркивало ее изысканность: стало быть, ее следует носить в паланкине. Впрочем, в глазах мужчин это лишь прибавляло женщине очарования. Перебинтованные ножки назывались «Золотистые Лилии» или «Золотистые Лотосы». А занятие любовью именовалось «Прогулкой меж Золотистых Лилий».

Рассказывают, что у одного из императоров династии Тан была наложница по имени Яо Нян. Император повелел ювелирам сделать золотой лотос высотой в шесть футов. Внутри цветок был выложен нефритом и украшен драгоценными камнями. Яо Нян приказано было туго забинтовать ноги, придав им форму молодого месяца, и в таком виде танцевать внутри цветка. Говорили, что танцующая Яо Нян была столь необыкновенно легка и грациозна, что, казалось, скользила по цветку. Так, по преданию, танцевала сама Серебряная Фей, волшебная красавица, та, что научила мужчин и женщин встречаться на ложе не только ради продолжения рода, но и ради восторгов сладострастия… Восхищенный император повелел отныне бинтовать ножки всем красавицам, а в названиях их рангов появилось слово «Фей».

Конечно, император Сянфэн посещал не только хуан гуй Фей, гуй Фей или просто Фей. Он любил разнообразие и порою удостаивал своим вниманием новеньких. И как-то раз увидел в списке девушек низшего ранга красивое имя – Лан Эр.

Какой же китаец не любит орхидей? Сколько стихов посвящали восхитительному цветку поэты дней минувших и поэты, ныне живущие! Ну вот хотя бы это:

Орхидею нашел и склонился над ней,

Упоенный ее красотой.

Прихотлив тот, кто создал наш мир!

Прихотлив и умом изощрен…

И вот из дворца Сына Неба в Запретный двор пришло распоряжение насчет Лан Эр. Орхидею из Маньчжурии принялись готовить к августейшей ночи. Ее хорошенько помыли, умастили благовониями, а потом, не одевая, завернули в покрывало из пуха цапли (цапля издревле считалась символом чистых намерений). Появился евнух для особых поручений (поручения эти состояли в том, чтобы приносить девушек на ложе Сына Неба). Евнух взвалил Лан Эр, завернутую в покрывало из пуха цапли, на спину и понес в спальный дворец, где осторожно опустил на императорскую постель.

Император уже возлежал на ложе. Таков был обряд – ожидать женщину в постели. Лан Эр скользнула к нему под одеяло – и замерла от страха… Так, не шевелясь, и пролежала все время, пока ею владел Сын Неба.

Все закончилось очень быстро – так быстро, что Главноуправляющий Палаты Важных дел, который вместе с евнухом, принесшим Лан Эр, ожидал окончания постельной церемонии в соседней комнате, даже не успели крикнуть: «Время пришло!»

Да, был такой обычай: если наложница задерживалась в опочивальне надолго, Главноуправляющий, заботясь о том, чтобы император не перетрудился, обязан был прокричать: «Время пришло!»

Не откликнется Сын Неба в первый раз – кричи еще. Не откликнется и теперь – кричи в третий раз. Ну а на третий раз государь просто обязан был отозваться, как бы ни был увлечен «прогулкой меж Золотистых Лилий». Иначе какой же он даос, если не в силах в любое мгновение воспротивиться наслаждению?!

Услышав отклик императора, Главноуправляющий и евнух входили. Главноуправляющий вставал на колени возле постели и спрашивал: «Оставить или нет?»

Вопрос означал, оставить ли в лоне женщины драгоценное семя государя, достойна ли она такого счастья, как понести от Сына Неба. Если ответ был отрицательным, Главноуправляющий нажимал на живот женщины так, что все «семя драконов» выливалось из нее. Если же император повелевал семя в даме оставить, то в специальный журнал заносилось, что такого-то числа государь осчастливил такую-то. То есть, если зачатие происходило, оно фиксировалось с точностью до часа (ведь жители Поднебесной ведут отсчет своего дня рождения с момента зачатия, так что все китайцы как бы на девять месяцев старше европейцев). После чего женщину снова заворачивали в пуховое покрывало, и евнух ее относил в ее обычные апартаменты.

Лан Эр не повезло – Сянфэн остался недоволен ею: недра «драгоценной яшмовой пещеры» наложницы оказались столь тесны, что первые же движения его «нефритового жезла» привели к извержению. А это примитивно, это достойно только крестьян! Девчонка не умеет длить любовь, не способна наслаждаться сама и услаждать мужчину – зачем императору такая наложница?

«Семя драконов» было из нее выдавлено, но в утешение император подарил ей крохотные жемчужные сережки – по две для каждого ушка. Лан Эр дала себе клятву носить их не снимая.

На счастье Лан Эр, древний дворцовый обычай не велел изгонять из дворца женщину, к которой хоть один раз прикоснулся император. Так тоже велось со времен Серебряной Фей: люди однажды прогнали ее от себя и были за это жестоко наказаны. Во искупление былых ошибок всех наложниц держали при дворе до смерти. Лан Эр поселили на отшибе Запретного двора, в домике, который назывался «Тень платанов», – и забыли надолго.

Наши дни, Франция

Хорошо, что гид не видел, как Алёна шарила в музыкальном ящике, а то небось решил бы, что она и сунула в его антикварные, может быть, даже средневековые недра билетик.

Да, вот такое невезение преследовало ее всю жизнь. Почему-то еще в школе, в случае какой-нибудь неприятности, учителя первым делом смотрели на Лену Володину, как наша героиня звалась во времена своего детства… А представители внутренних органов разных стран (и внешних тоже!) немедленно начинали именно писательницу-детективщицу Дмитриеву подозревать во всяких противоправных деяниях. Что-то в ней было такое… Склонность к авантюрам всяческого рода, от любовных до межгосударственных, вот что это было такое. И проницательный взор профессионалов улавливал данную склонность мгновенно.

Но сейчас ничего противоправного она не совершила, напротив, навела порядок. Однако на воре шапка горит при любых обстоятельствах, поэтому Алёна приняла самый благонадежный вид и торопливо проскользнула в соседнюю комнату, оказавшуюся парадной спальней, и торопливо окинула взглядом группу экскурсантов. Интересно, кто из них напакостил в музыкальном ящике? Та рыжая женщина в красном платье? Или черненький молчел с черными ногтями? Стоя рядом, они напомнили ей даму и валета из карточной колоды. Красная дама, черный валет…

И Алёна, которая обожала импровизировать, мигом сложила стишок:

Красная дама, черный валет

Вместе готовят роскошный обед.

Ведь от тайги до британских морей

Нет не любящих покушать людей!

Бред, конечно, особенно последняя строка, которая звучит очень двусмысленно, ну прямо антропофагией отдает… Да и ладно, это же, как принято выражаться, не для печати. Однако сочетание слов «красная дама, черный валет» очень даже ничего. Вполне можно написать романчик с таким названием. Дама – какая-нибудь пламенная революционерка (без разницы, кто и откуда, что-то вроде француженки Теруаль де Мерикур или русской Александры Коллонтай), ну а валет, конечно, аристократишка презренный, белогвардеец… Любовь на фоне обострившихся донельзя классовых противоречий…

Хм, может быть, Алёна что-нибудь в таком роде и напишет. Вообще практически каждый встречный способен стать героем романа – книжки, в смысле.

Вот хотя бы эта пара, которая внимательно слушает гида… Она – изящная, очень красивая молоденькая женщина, не то японка, не то китаянка или, что тоже вероятно, кореянка (боже, ну зачем, обладая столь обворожительной внешностью, еще и так краситься: румяна, на веках аж четыре оттенка теней, губы вызывающе алые… Хотя, кажется, могучий макияж – восточная традиция. В прошлом году Алёна в городе Ха общалась с одной криминальной китаянкой[5], которая ну просто картины косметические на своем лице рисовала!), одним словом, экзотическая красотка, а он – красивый кареглазый мужчина лет тридцати с каштановыми волосами (судя по языку, на котором он говорил со своей спутницей, итальянец). Очень яркая пара! В Западной Европе все в б'ольшую моду входят браки с азиатками. Можно себе представить, сколько дам и девиц, знакомых этого привлекательного итальянца, страшно ревнуют его к залетной жар-птице и строят против нее козни!

Или вон стоит очень толстая девушка с прекрасными золотыми волосами, длинными и пышными, словно у какой-нибудь Рапунцель[6]. Совершенно сказочные волосы, другого слова не подберешь! А сама страшненькая, бедняжка, – и толстая, и прыщавая, и глаза навыкате… Может быть, у нее есть очень красивая подруга. У той волосы – ну просто жуть, смотреть противно, а она мечтает сниматься в роликах, рекламирующих шампуни или еще какие-нибудь штучки для волос, и потому страшно завидует золотым локонам уродины, которая завидует ее красоте… Чем не сюжет?

Или вот невысокий, можно даже сказать, маленький, но широкоплечий, плотный и очень смуглый мужчина в «стетсоне», клетчатой рубашке и джинсах. Забавный ковбой! Со шляпой не расстался, даже когда гид вежливо намекнул, что в покоях замка принято находиться без головного убора… Впрочем, довольно угрюмый араб из группы тоже не снял свою арафатку, но никто не посмел сделать ему замечание. А дяденька в «стетсоне» вообще сделал вид, что не слышит гида, только достал из кармана сигару и сунул демонстративно в рот (правда, через минуту убрал).

Ну до чего же он смуглый, этот «ковбой»! И на кого-то похож своей смуглостью… А, вспомнила! На Сергея Бондарчука в роли Отелло. Вообще-то, Отелло венецианский мавр, но в той ленте – натуральный черный негр.

Невероятно плотный, крепкий мужчина. Похож на просмоленный дубовый бочонок для воды из старинных фильмов про моряков. Как такой бочонок называется? Ах да, анкерок. Наверное, если этого дяденьку положить на воду, он не потонет, а поплывет, словно анкерок. Очередной сюжет!

«Стоп, писательница Дмитриева, ты сейчас на отдыхе? – остановила себя Алёна. – Вот и отдыхай, не выдумывай глупостей, а просвещайся, слушай гида и смотри не на экскурсантов, а на экспонаты».

Она так и сделала.

В шато еще витал дух суровых кальвинистов Колиньи, потому что стулья кое-где были обиты ну таким простеньким ситчиком, что становилось, честное слово, стыдно за графьев, последних хозяев замка. Однако в парадной спальне все оказалось чин чинарем: огромное ложе под парчовым покрывалом, невероятных размеров зеркало чуть ли не во всю стену, как в хорошем танцзале, поставец с фарфоровыми фигурками, мраморный камин, украшенный грифонами, ну и рядышком – тот самый знаменитый клозет, скопированный с аналогичного помещения несчастной Марии-Антуанетты…

Все устремились именно к туалету, а Алёна задержалась перед зеркалом.

Наша героиня вообще любила смотреть в зеркала – и было-таки чем полюбоваться, глядя на себя, было! – а особенно в такие вот старинные. Чудилось, вот-вот выглянет из-за спины какой-нибудь призрак прошлого, задержавшийся между двумя мирами… А что, в таком шато просто обязано обитать фамильное привидение! И чертовски жаль, если его нет. Однако пока в зеркале отражалась только стройная, хоть и весьма фактурная фигура русской писательницы Дмитриевой, облаченная в легкомысленные, сползшие на бедра штаники и не менее легкомысленную маечку-размахаечку. Правда, фоном для фигуры – кудрявая голова, серые глаза, курносый нос – являлась эта кровать… Ну просто развратнейших габаритов кровать. Каким только видам сексуальной акробатики на ней невозможно не предаться… Вот только на этом сине-золотом парчовом покрывале будет, пожалуй, колко… Хотя оно вроде бы не сине-золотое, а скорее зеленое с золотистым. Или это парча так переливается, как бы меняет цвет? Стоп, а с чего вдруг кто-то из туристов вздумал на кровати посидеть… полежать…

Алёна так и замерла, уставившись в зеркало, – две нагие фигуры, мужская и женская, извивались в объятиях друг друга на зеленом покрывале… Или на траве? Мелькнули раскосые глаза, искривившийся в страстной судороге пунцовый рот…

Наша героиня резко обернулась.

Роскошное ложе, покрытое золотисто-синей парчой, величаво пустовало.

Но около кровати стояла экзотическая красотка-азиатка в зеленом платье. Видимо, она и примерещилась Алёне.

С чего бы? И нет бы увиделось что приличное, ну там Гаспар Колиньи на смертном одре… Хотя одра у несчастного адмирала практически не было: одуревшие от опиума для народа католики убили его около дома в Париже, на улице Бетизи, а потом долго таскали труп по залитому кровью городу… Нет уж, лучше пусть мерещится непристойщина, чем Варфоломеевская ночь!

– Обратите внимание на камин, – проговорил в это время гид. – Он украшен фигурами грифонов с человеческими головами. В образе грифонов потомки злосчастного адмирала Колиньи изобразили королеву Екатерину Медичи, гонительницу и истребительницу гугенотов.

Вот что называется – вовремя сказано!

Алёна снова посмотрела в зеркало. Гид тоже повернул голову, и их глаза встретились. И снова писательнице показалось, что покрывало позеленело, а на нем…

Ей стало жарко. Интересно, а гид, как его там, похожий на графа, видел то же, что видела она?

Да ну, глупости. Как он мог видеть то, что создано ее больным от любовного воздержания воображением? Совершенно никак не мог!

– Кто-нибудь уже был в туалете? – прервал мысли Алёны шепот, обращенный не к ней, но такой громкий и возбужденный, что было слышно каждое слово.

Наша героиня обернулась – невдалеке стоит Рапунцель. Но что это с ней – ужасно раскраснелась, смущена донельзя…

– Там таки-ие статуэтки в шкафчике, ужас! – прошептала все так же громко толстая некрасивая девушка с золотыми волосами. – Китайские. Камасутра китайская.

– Да? Очень интересно!

Смуглый «стетсон» двинулся вперед, расстегивая чехол, висевший на плече.

– Фотографировать тут ничего нельзя, – разочарованно предупредила его маленькая женщина лет сорока с точеным, красивым, но недобрым личиком, одетая в слишком короткую, какую-то детскую, клетчатую юбку в складку. – Вон та китаянка достала камеру, но гид сразу велел убрать.

– Жалко. Ладно, я просто посмотрю, – дернул плечом «стетсон» и, оставив чехол в покое, пошагал к туалетной комнате.

Алёна двинулась за ним.

Да уж… Фигурки оказались как раз в стиле той, которая была изображена на картине с пионами. Алёна вспомнила, что хотела узнать, при чем там вообще тигр, да еще белый, но тут же опять про это забыла, поглядывая то на замечательные своей раскованностью статуэтки, то на лица туристов. Уж, казалось бы, чего только не нагляделся нынешний народ, однако все смущались, отводили глаза и снова с откровенным любопытством таращились на изящные фигурки… Впрочем, может быть, экскурсанты восхищаются качеством работы?

– Они что, в самом деле принадлежали императрице Цыси? – недоверчиво спросила красивая китаянка. – Разве не опасно держать такую драгоценность на виду? Вряд ли замок у шкафчика столь крепок…

– Разумеется, не крепок, – улыбнулся гид. И пояснил: – Вы видите здесь копии, изготовленные лет десять назад, когда во Франции воскрес интерес к Китаю вообще и ко времени правления императрицы Цыси в частности. Граф Альбер Талле, сын графа Эдуара Первого и отец нынешнего графа, счел, что семейные реликвии могут быть интересны посетителям шато, но все же их надо оберегать. Сама коллекция, как я уже упоминал, хранится в выставочной комнате, однако вам не удастся ее увидеть, к сожалению.

– Почему? – разочарованно протянула китаянка.

– Внезапно возникли небольшие неполадки… разбилось окно… потребовалась уборка… – с извиняющимся видом сообщил гид. – Словом, сегодня доступ туда закрыт.

– То есть экскурсия будет сокращена? – сердито воскликнула китаянка. Затем вынула билет. – Здесь написано: демонстрируется девять покоев. А мы, выходит, посмотрим только восемь?

– Вы посмотрите только семь, – уточнил гид. – Ремонтируется также переход в Башню Лиги: там неожиданно обвалился участок потолка с фресками, составляющими огромную историческую ценность. Работы на несколько дней, и сегодня La Tour de la Ligue закрыта для посещения. Желающие после экскурсии могут подойти к кассе и получить назад часть суммы, уплаченной за билет, а всех остальных – опять же после экскурсии – приглашаем проследовать в винную лавку в подвалах шато и попробовать вино «Château Tallai» урожая прошлого года. Поверьте, бокал этого вина стоит куда дороже тех нескольких евро, которые вам вернут в кассе. Одно из лучших бургундских красных вин! Так что решайте, господа, время подумать у вас еще есть. А теперь прошу вас в Большую Галерею, являющуюся одной из основных достопримечательностей шато Талле. Там вы сможете фотографировать.

Все потянулись к выходу.

Китаянка надула и без того очень пухлые напомаженные губки. Наверное, ей очень хотелось посмотреть коллекцию китайского фарфора, и никакая Grand Galery вместе с бокалом вина «Château Tallai» не могла ее утешить.

Алёна понимала экзотическую красотку. Сама она терпеть не могла красное вино и никогда его не пила.

Итальянец приобнял спутницу за плечи и осторожно поцеловал в нарумяненную щечку.

Рапунцель тяжело вздохнула, с завистью глядя на пару.

«Так, сюжет развивается…» – подумала писательница Дмитриева, еле сдерживая улыбку.

Рапунцель в этот момент обернулась и взглянула на нее подозрительно.

Пытаясь скрыть неуместную улыбку, Алёна выхватила из кармана бумажный платочек, прижала к лицу, делая вид, что сморкается, но тут лиловый прямоугольничек билета Roissy Bus, прицепившийся к платку, упал на пол – на исторический мраморный пол! Она поспешно его подхватила и наконец-то заметила за дверью мусорную корзинку. Шагнула к ней и, убедившись, что в корзинке не хранится никакого бесценного антикварного мусора, а лежит пошлая бутылка из-под пепси, собралась бросить туда билетик. И увидела на нем какую-то надпись – на обратной, незапечатанной стороне. Вгляделась…

Странная это была надпись!

Выглядела она так:

Os de V afei

Алёна повертела билетик так и сяк. Вообще, если абстрагироваться от загадочного os и забыть, что V была единственной прописной среди строчных букв, получалось, что на билетике написано следующее:

Оs deVa fei

По-русски звучит как «ос деBа фей».

Дева Фей? Про сказочную Деву Фей, Серебряную Фей говорил гид. Та самая, которая научила людей предаваться любви ради удовольствия…

Да ну, не может быть.

Или может?

А что может-то?!

Но при чем тут os? И почему выделено V?

Загадочно…

Сказки дальних стран и далеких времен

Во времена, которые считались древними еще в незапамятную пору, жил в земле, что лежит среди Четырех Морей, человек по имени Чжу. Имя его означает «свеча». Верно матушка Чжу нарекла своего сына! Был он высок и строен, силен, как тигр, но сердцем добр и кроток нравом. Никто не знал целебных растений так хорошо, как Чжу. Не иначе сам бог Шэнь-нун открыл ему тайны разнотравья! На склонах Тэншань, Чжушань, Цзяньшань собирал он траву хуангунь, врачующую злые нарывы, янтао, что исцеляет опухоли, цбио, согревающую кровь… Знал Чжу и тайну носорожьей кости, умел резать из нее куайцзы – палочки для еды, которые предохраняют от ядов.

Чжу слыл великим знахарем, шел к нему и бедный, и богатый. Но иные считали слово Чжу целительней снадобий. Искал он знания в горах и долинах, мудрости спрашивал у небес, проводил дни в одиночестве, пред ликом звезд не помышлял о почестях и наградах, хвале и хуле, удаче и неудаче, о князьях и их дворах. Случались дни, когда не отведывал Чжу даже похлебки из диких трав, в странствиях души забывая о бренном теле… Мирно текла его жизнь, был спокоен и счастлив он тем, что имел.

Однажды в поисках трав заплутал Чжу в зарослях терновника, сумаха да дикого винограда и вышел к подножию незнакомой горы. Ее вершина лиловела сквозь дымку тумана, словно цветок. А на самом верху разглядел Чжу диковинное дерево. Его ствол как будто врезался в небесный свод! На ветвях того дерева увидел Чжу десять золотых воронов-солнц и подумал: «Уж не шелковицу ли Фусан вижу я пред собою, небесную лестницу, по которой поднимаются с земли души людей? Как бы и мне взобраться по его веткам, чтобы попасть в небесные чащи? Что за дивные травы смогу собрать я в тех лесах!»

Бросился Чжу вверх по склону. Путь ему преграждали заросли кленов, пуэрарии и повилика, глухой бамбук. Чжу оступался на камнях и срывался с утесов, но все-таки достиг вершины и начал взбираться на дерево.

Трудненько ему пришлось, ведь прочная кора Фусан отделялась от ствола, будто кожа желтой змеи. Кое-как удалось ему схватиться за нижнюю ветку, потом за другую, повыше, за третью…

Карабкается Чжу ввысь, а сам нет-нет да и оглянется. Вот уже землю застлали туманы высот, но порою раздвигал их взглядом Чжу и видел спящие синие и зеленые горы, движение темных рек. Он узнал прихотливый узор Водяного Ложа Белого Дракона, Волнуемого Бурями[7], и едва с ветки не свалился, впервые поняв, как величава река, на берегах которой он вырос. На севере ее увидел он неведомых белых зверей, которые играли в хрустальных чертогах. На западе рассмотрел людей, которые складывали из камня города выше гор и выпускали в небо черных и желтых дымных драконов. А на востоке вдруг увидел Чжу свое родное селение, где жили юноши, не знавшие любви, женщины, которые не умели рожать детей, и девушка Ай, которую сосватали для Чжу еще в детстве, но он не хотел брать ее в жены, хотя и знал, что она мечтает служить ему с совком и метелкой… Вот Ай отставила мотыгу, выпрямилась и поглядела из-под ладони куда-то в высоту. Уж не туда ли, где был сейчас Чжу?

А он взбирался выше и выше… Волшебный Стрелок Вечер целился в жестокие пылающие солнца: день шел к исходу, девять солнц теперь тлели, подобно далеким кострам, оставляя лишь одно: ведь солнца по очереди согревают землю, чтобы не испепелить ее своим жаром.

Но вот и солнца остались далеко внизу, и Чжу увидел, что с востока, окутанного теперь полуночным мраком, несутся на запад кони заката с золотыми глазами и пламенной гривой. Чжу поднялся до самых берегов Серебряной Реки![8]

Вновь бросил он взгляд на землю – его односельчане плелись к бедным хижинам своим. «Где же бессмертные сады, в которых произрастает блаженство богов бессмертных? Я добуду его для людей!» – подумал Чжу и осмотрелся.

Мир вокруг был просторен и тих, и возникли впереди очертания дворца… Яшмовые купола и халцедоновые террасы, выложенные из жемчуга столбики и перила из резного абрикоса… Наверное, это и есть один из пяти звездных дворцов! Вот расступились белые и зеленые нефритовые стены, открыв взору небесные покои…

И увидел Чжу ложе ночи. Увидел он созвездия рук, и белые облака груди, и черную тучу возле истока ног. И сердце его бросилось вскачь, а тело уподобилось боевому коню.

Звездная дева – она была жемчужины светлее! – не то дремала в полете, не то летела сквозь сон, осеняя небосклон своею тенью.

«О, кто она, кто?! Быть может, одна из семи сестер, бессмертных фей, что за ночь могут соткать десять кусков парчи, тонкой, как облака? Или же это Хэ Сянь-чу – богиня, что сметает цветы персикового дерева подле небесных врат? Не она ли спит, утомленная заботами дневными? Или я вижу ниспосылающую снег и иней Яшмовую Деву Цинн, которая ждет, когда наступит ее черед окутать землю зимнею одеждой?»

Чжу глазами жаждал тела серебряной девы, и сердце его норовило покинуть клетку-грудь, как вдруг дева, не открывая глаз, протянула руку и, подхватив Чжу, украсила им свое лоно, как будто цветком. Но едва его жаркое тело коснулось ее облаков и звезд, как дева согрелась, словно в жилах ее забурлило вино, порозовела, точно цветок персика, вздохнула глубоко… Чжу ли стал подобен ей, она ли сделалась ему под стать, но соприкоснулись их плечи, и колени, и бедра. Чжу схватил жадными руками звезды Циминсин и Цзиньсин, что сияли на остриях ее грудей, дева затрепетала… да только не удержался Чжу на скользком, серебристом, белом атласе ее живота и полетел вниз, путаясь в нитях созвездий, исцарапал кожу о ветви небесной шелковицы, помянул стонами каждый камень на склоне… В конце концов рухнул у подножия Лиловой горы – спустился с небес, как сказал бы поэт, не взнуздав облаков и не оседлав тучу!

Наши дни, Франция

Гранд Галери Алёне совершенно не понравилась, потому что оказалась, на ее взгляд, какой-то глупейшей имитацией, которая вполне годилась для театральной декорации, но величие шато Талле оскорбляла. Создатели галереи затянули ее стены драпировками, на которых с великим умением изобразили мраморные статуи римских богов со всей атрибутикой. Первое впечатление было очень сильным, но уже через миг становилась ясна подделка.

Однако, поскольку все же было заявлено, что это, мол, одна из основных достопримечательностей шато Талле и здесь разрешено снимать, туристы знай щелкали затворами камер и мерцали мобильниками. Алёна тоже сделала своей «Нокией» одно или два фото, но потом убрала ее в сумку. Ну что тут особенного снимать? К тому же ей почему-то не давал покоя лиловый прямоугольничек – билетик Roissy Bus с загадочной надписью.

Алёну не очень смутило, почему странные слова были написаны на французском автобусном билетике. Что тут особенного? Какой-то турист или командированный (бывают же такие счастливчики, которые в самый прекрасный город мира ездят по служебным надобностям и еще небось ворчат, что это происходит слишком часто или не ко времени!) ехал автобусом из аэропорта Шарль де Голль в Париж и должен был невесть почему эти слова немедленно записать – ну и записал на первой попавшейся бумажонке… Сама писательница Дмитриева не раз записывала поразившие ее мысли, фразы или просто яркие словечки на ресторанных салфетках, на одноразовых платках, на немыслимых каких-то клочках бумаги, если под рукой не оказывалось блокнота.

Она вспомнила также историю про одного знаменитого аргентинского композитора и дирижера Эдгардо Донато, автора многих прелестных танго. А поскольку наша героиня обожала аргентинское танго и очень, очень многие ее приключения так или иначе были с ним связаны[9], то, пожалуй, есть смысл чуточку отвлечься и поведать эту историю здесь и сейчас.

Итак, однажды Эдгардо Донато ехал по Монтевидео (надо сказать, он был родом из Уругвая, а Монтевидео, как известно, столица этой страны) на трамвае. Донато очень любил данный вид транспорта и, несмотря на то что мог бы ездить на авто, всегда предпочитал трамвай. И вот на улице Монтойя, возле дома 348, трамвай вдруг сломался – отключилось электричество.

Сгущались сумерки. Донато решил подождать, пока трамвай починят. Сумерки были любимым временем композитора. Он смотрел на окна дома 348 и думал, как красиво мерцают в стеклах остатки дневного света и вечерние тени – то, что художники называют волшебным словом чиароскуро. Донато в ту пору был влюблен в знаменитую певицу Луси Клори и сейчас вообразил, будто у них тайное свидание в одной из квартир. Он сидел и мечтал, напевая: «Монтойя, трез, кватро, очос…» (то есть Монтойя, три, четыре, восемь)… Постепенно родилась мелодия прелестного танго, которое он немедленно назвал «A Media Luz» – «В сумерках».

Прошло часа два, в трамвае не осталось ни души, кроме дремлющих вожатого, кондуктора и Донато, который придумывал свое танго. Однако композитор боялся забыть мелодию, надо было ее поскорей записать. Но, как назло, в его карманах не оказалось ни клочка бумаги. Тогда он подошел к спящему кондуктору, осторожно снял с него катушку с билетами и написал на них мелодию знаменитого танго. Потом посчитал билеты, которые были исписаны нотами, достал деньги, положил в сумку кондуктора – и наконец-то сошел с трамвая.

Теперь нужны были слова для песни. Их написал приятель Донато Карлос Лензи, а первым, кто услышал новое танго, еще дома у Донато, был знаменитый певец Карлос Гардель, который часто наезжал в Монтевидео, поскольку тоже был уругвайцем по происхождению.

– Я буду петь это танго! – воскликнул он. – Но при одном условии…

Донато насторожился. Конечно, если Гардель споет «A Media Luz», можно считать, что танго обречено на успех. Но какое у певца условие?!

– Ты должен заменить название улицы. Пусть будет не Монтойя, а Коррьентес, – заявил Гардель. – С адресом Коррьентес, 348, для меня очень многое связано.

Друзья Гарделя знали, что по этому адресу в Буэнос-Айресе находилась квартира, куда певец приводил своих тайных возлюбленных. Это тронуло Донато, который вспомнил свою несбывшуюся любовь к Луси Клори.

Слово «Коррьентес» замечательно вписывалось в ритмику, и Донато дал согласие. С тех пор танго «A Media Luz» начинается со слов «Коррьентес, трез, кватро, очос», и оно действительно было одним из самых любимых танго Гарделя.

А ведь чудесной мелодии могло не быть на свете, не окажись под рукой у Эдгардо Донато катушки трамвайных билетов!

Вот такая история. Но вернемся теперь к нашей детективщице.

Повторяем, сам факт того, что некая фраза была написана на автобусном билетике, казался для Алёны вполне объясним. Да все, по сути, можно так или иначе объяснить! Кроме одного или, точнее, двух моментов: при чем тут Дева Фей и почему билетик понадобилось засунуть в музыкальную шкатулку? Ну что ему там делать? То бишь зачем его понадобилось туда положить?

А что, если… если это намек на знаменитую китайскую коллекцию графов Талле? Вдруг задумано ее похищение? И музыкальный ящик служит почтовым ящиком для преступников?

Хм, между прочим, не такая уж бредовая идея…

Надо сказать, что мания преследования, вернее расследования, у писательницы Алёны Дмитриевой была чисто профессиональная. Столько преступлений придумать и, можно сказать, осуществить (правда, на бумаге, но все же!), а потом и раскрыть – конечно, это не может не отразиться на психике.

Но вот интересно: предположим, подойдет она сейчас к гиду… Тот, кстати, произносит фамилию де Талле с такой небрежной элегантностью, что, очень может быть, сам принадлежит к числу ее носителей, а экскурсии водит по шато или из любви к искусству, или просто потому, что вульгарно надо деньги зарабатывать на содержание и ремонт такого огромного имения. Ведь здесь, в шато, все как у людей: и двери надо чинить, и окна разбиваются. Что же касается работающих графов, то это тоже совершенно не нонсенс. К друзьям писательницы Дмитриевой, Морису и Марине Детур (у этой русско-французской пары Алёна всегда останавливалась, приезжая в Париж, супруги брали ее с собой в загородный дом в Муляне, бургундской деревне… собственно, и сейчас Алёна приехала на экскурсию в Талле именно оттуда, ну а друзья ее остались дома, потому что не раз уже бывали в замке, находящемся в каких-то паре десятков километров от Муляна) – ну так вот, к Морису и Марине чинить всякую сантехнику приходили люди из фирмы, которую возглавляет самый настоящий граф. Мужчина, надо сказать, совершенно очаровательный – высокий, стройный, черноглазый, молодой, невероятно светский… Одним словом, граф. И притом сантехник! Он просто обожает сам, своими руками, что-нибудь чинить, его просто хлебом не корми – только дай поменять кран или прочистить трубу. И если бывает граф-сантехник, то почему бы не быть графу-гиду?

Итак, подойдет Алёна к предполагаемому графу и покажет билетик… И что?

Да ничего. Он пошлет ее на беашвэ. В смысле – на три буквы.

Что касаемо «беашвэ»… Аббревиатура заслуживает небольшого лирического отступления с пояснением.

На их с Мариной (и с Морисом, посвященным в данную тайну) языке сказать «пошлют на беашвэ» значило то же, что послать на три буквы, в неприличный пеший путь. Вообще-то, BHV – огромный, очень хороший хозяйственный магазин в Париже на rue Rivoli, неподалеку от Hôtel de Ville, в котором находится муниципалитет Парижа. В этот магазин Морис одно время – когда в доме делали ремонт – весьма часто ходил. И как ни спросишь, где Морис, Марина непременно отвечала: «Пошел в BHV». А Лизочка никак не могла запомнить аббревиатуру и говорила: «Папа пошел в магазин, где три буквы». Постепенно выражение стало простым и сакраментальным – пошел на три буквы или пошел на беашвэ.

Ну и пошлет ее гид-граф, подумала Алёна. И, собственно, что? Зато она будет совершенно уверена, что выполнила свой долг перед Францией вообще и перед таким бесценным достоянием любимой страны, как шато Талле, в частности. Все-таки семейство Колиньи… и «Анжелика и король»… и вообще красота несусветная… Жаль, если замку будет нанесен хоть малейший ущерб.

Нет, надо все-таки мало-мальски поднять тревогу. Разумеется, в полицию или к охранникам она не пойдет, а вот поговорить с приятным и элегантным гидом, который к тому же не перестает поглядывать на нее с таким интересом, можно.

Решено!

Но, конечно, только после окончания осмотра шато. А то вдруг этот мсье примет Алёнины слова совершенно всерьез, мобилизует охрану, вызовет полицию и окончательно испортит людям и без того сокращенную экскурсию.

С другой стороны, затягивать с разговором нельзя. Если дело и правда нечисто, надо повнимательней присмотреться к туристам. Кто-то же из них положил бумажку, кто-то задумал аферу с Девой Фей, какой бы смысл ни вкладывать в это выражение…

Пока гид занят, присматриваться придется Алёне. Ну что ж, чай, не впервой!

Начало 20-х годов XX века, Россия

Алексей Максимович стоял за дверью и слушал, как Гумилев читает свои новые стихи:

И совсем не в мире мы, а где-то

На задворках мира средь теней,

Сонно перелистывает лето

Синие страницы ясных дней.

Маятник старательный и грубый,

Времени непризнанный жених,

Заговорщицам секундам рубит

Головы хорошенькие их.

Так пыльна здесь каждая дорога,

Каждый куст так хочет быть сухим,

Что не приведет единорога

Под уздцы к нам белый серафим…

Стихи назывались «Канцона», и слово это раздражало Горького так же, как раздражало все, что исходило от Гумилева. Читал тот медленно, торжественно, явно упиваясь своим голосом, и Алексей Максимович чувствовал, что поэт гордится каждой строкой, созданной им, каждым исторгнутым звуком, что он испытывает огромное уважение к себе, создателю таких восхитительных ценностей.

Это было понятно Горькому потому, что и он сам, читая свои произведения на публике, испытывал совершенно такие же чувства. Более того! Если Гумилев читал свои стихи несколько отстраненно, не без высокомерия жреца, который презирает непосвященных, то Горький ужасно переживал о том впечатлении, которое произведет. Причем и волновался, и стыдился своего волнения. Оно как бы унижало его, как бы ставило под сомнение мастерство, силу его творчества…

Однажды, давно, когда он был уже признанным писателем и даже разжалованным почетным академиком (покойный государь император, не дав насладиться званием и новыми правами, исключил его, поскольку Горький находился под надзором полиции за антиправительственную деятельность, в связи с чем Чехов и Короленко отказались от членства в академии, ну а Горькому сие событие только надбавило популярности), он читал труппе театра Станиславского свою новую пьесу «На дне» – и аж расплакался, когда Анна умирала. Помнится, просморкавшись трубно, выговорил умиленно: «Ах, хорошо написал!» И все умилились вместе с ним: и Константин Сергеевич, и Коля Телешов, друг-приятель, и актеры, и, конечно, она, Машенька, Марья Федоровна Андреева, тогдашняя прима, будущая любовь Горького… такая горькая любовь… А какая любовь была у него не горькая? Разве с той, для кого звенит фанфарами и кимвалами голос Гумилева, не горькая?

Зачем, ну зачем Варваре этот пустозвон? И вообще, что за стихи?

И в твоей лишь сокровенной грусти,

Милая, есть огненный дурман,

Что в проклятом этом захолустьи

Точно ветер из далеких стран.

Там, где всё сверканье, всё движенье,

Пенье всё, – мы там с тобой живем.

Здесь же только наше отраженье

Полонил гниющий водоем.

Вот именно – гниющий водоем, а не поэзия!

Что? Гниющий водоем?

Тем временем Гумилев умолк и внутри комнаты возникла пауза. Потом восторженно затараторил Чуковский:

– Коля, Николай Степанович… Это великолепно, это…

И он аж подавился от восторга, закашлялся. Послышались хлопки тонкой, с длинными пальцами – белая кость, голубая кровь! – гумилевской ладони по костлявой, чахоточной – разночинец, интеллигенция гнилая! – чуковской спине. И легкий, словно бы затаенный смешок.

Наконец-то и она подала голос…

Ни слова одобрения, ни ахов, ни охов. Горькому в его укрытии стало чуточку легче. Гумилев таскается сюда не только ради прекрасных очей Варвары Васильевны – вбил себе в голову, что она необычайно тонко воспринимает поэзию… Вот и получи ее тонкое понимание – смешок. Да-с!

Чуковский вечно являлся вместе с Гумилевым. Корнея, как подозревал Горький, влекло вино, итальянское вино, которого – разумеется, стараниями Алексея Максимовича – у Варвары Васильевны имелся немалый запас. Разумеется, Горький не препятствовал ей принимать друзей и угощать их его вином. Однако задолго перед тем, как Чуковский с Гумилевым должны были прийти – а те повадились ходить каждое воскресенье, часам к четырем-пяти, как на вечернюю службу (не на советскую службу, понятное дело, Чуковский в своем издательстве появлялся годом-родом, а как раньше добрые люди на церковную хаживали), – Горький в предчувствии неизбежности дурно себя чувствовал. Представлял: вот они идут, идут по великолепному мертвому Петрограду… Вышли загодя, потому что дальний конец пешком предстояло одолеть. Воздух чист, как в деревне: ни верениц автомобилей, отравляющих воздух, ни дымов из труб – все теперь жили в лютом холоде, горячей пищи не готовили. Горький знал, что только в его одиннадцатикомнатной квартире на Кронверкском топилась ванная – сказочная роскошь! – другой ванной не было на десять километров в окружности. Ну и ладно, каждый живет так, как он живет. В квартире у Варвары Васильевны ванной не было тоже. Ну да Гумилев ведь не за ванной сюда ходит…

Алексей Максимович глянул в щелку и увидел: Варвара Васильевна, слушая стихи, сидит на диване, зябко кутаясь в кашемировую шаль. Гумилев изредка потягивал вино и попыхивал длинной папироской, а потом продолжал читать.

А Горький думал про гниющий водоем. Опасные строки… Вообще все стихотворение опасно. Опасны слова о том, что мы живем на задворках мира, средь теней, опасна строка про головы заговорщиц, которые отрублены старательным и грубым маятником времени, опасны мечты о каком-то ветре из далеких стран, которого не хватает в «проклятом этом захолустьи». Ну а уж за слова «здесь же только наше отраженье полонил гниющий водоем», услышь их какой-нибудь ретивый чекист (а те умеют все выворачивать наизнанку, даже самые невинные строки, а здесь и выворачивать ничего не нужно, все налицо и набело… вот именно, набело!), можно и к стеночке встать. Зря Гумилев уверяет, что он демонстративно аполитичен, революцию попросту не замечает, – он самый настоящий, типичный, как модно говорить теперь среди молодежи, белогвардеец.

Вдруг приступ зависти, ревности – мужской ревности, писательской зависти – сделался невыносим. Горький не выдержал и вошел в комнату.

Корней вскочил. Гумилев отставил стакан, но не поднялся на ноги. Варвара Васильевна в уголке дивана переводила глаза с любовника на поклонника. Лицо ее, очень красивое, кому-то казавшееся загадочным, кому-то простоватым, ничего не выражало, хотя в душе она так и трепетала от любопытства: что сейчас будет? Сцена? Или обойдется?

Горький ощущал, что в присутствии тонкого, надменного Гумилева сам он движется с какой-то застенчивой неуклюжестью, сутулится более обычного. Отчего разозлился и с трудом выдавил из себя:

– Отлично вы прочитали стихи… особенно последнее. Но о чем они? Да ни о чем! Метафоры ваши насквозь прозрачны. И уж очень вы на аллитерацию упираете, хотя «ж» – звук неблагозвучный. А у вас каждая строка жужжит:

Там, где всё сверканье, всё движенье,

Пенье всё, – мы там с тобой живем.

Здесь же только наше отраженье

Полонил гниющий водоем.

Гумилев изогнул одну бровь (как у них, у дворян, так получается, Горький понять не мог, сам-то он со своими мохнатыми седеющими бровищами никогда не мог сладить) и заговорил, спокойно стряхивая пепел с папироски:

– Ну да, гораздо сложней метафоры уж и сокол. – Уголок рта его насмешливо, издевательски дрогнул. (Тоже барские штучки!) – И вообще, если бы вы понимали поэзию… – Горькому показалось, что он выговорил это слово как-то особенно высокомерно и надменно, получилось пуэзию. – Если бы вы понимали поэзию, то никогда не написали бы целую строку из односложных слов: «Вполз уж и лег там». Русский стих не терпит такого скопления односложных. Если сказать: «Впо́лз уж и…» – это будет дактиль. Если сказать: «Вполз у́ж и…» – будет амфибрахий. А если сказать: «Вполз уж и́…» – получится анапест[10].

Горький вздохнул. Он никогда не умел отличить дактиль от амфибрахия, тем паче от анапеста. И не он один. Вон, говорят, и Евгений Онегин меж ямбов и хореев путался, а анапесты с амфибрахиями для него небось и вовсе темным лесом были. Гумилев явно желал его унизить при женщине, и Горький произнес со смирением, которое, как известно, паче гордости:

– Ну какой же я поэт!

Гумилев и Чуковский переглянулись и поднялись, стали откланиваться. Горький молча кивнул. Варвара Васильевна встрепенулась было, но тоже не стала их удерживать.

Непрошеные гости ушли.

Алексей Максимович пошатался по гостиной, поглядывая на хозяйку квартиры. Варвара Васильевна смотрела на какой-то листок, лежащий на столике. Листок был кругом исписан мелким, совершенно неразборчивым почерком.

Горький взял и попытался прочесть. Не скоро, но удалось-таки разобрать строки:

Моя любовь к тебе сейчас – слоненок,

Родившийся в Берлине иль Париже

И топающий ватными ступнями

По комнатам хозяина зверинца.

Не предлагай ему французских булок,

Не предлагай ему кочней капустных,

Он может съесть лишь дольку мандарина,

Кусочек сахару или конфету.

Не плачь, о нежная, что в тесной клетке

Он сделается посмеяньем черни,

Чтоб в нос ему пускали дым сигары

Приказчики под хохот мидинеток.

Не думай, милая, что день настанет,

Когда, взбесившись, разорвет он цепи

И побежит по улицам и будет,

Как автобус, давить людей вопящих.

Нет, пусть тебе приснится он под утро

В парче и меди, в страусовых перьях,

Как тот, Великолепный, что когда-то

Нес к трепетному Риму Ганнибала.

– А это что такое? – изумился Горький.

Варвара Васильевна пожала плечами:

– Николай Степанович в прошлый раз оставил. Что-то из нового. Я насилу прочла. Ну и почерк у него!

– Опять Николай Степанович?! – вспыхнул Горький. – Опять гумилятина?!

Женщина не удержалась и хихикнула:

– Гумилятина… Ой, вы как скажете, Алёша! Теперь это к нему прилипнет. А стихи смешные, он же знает, как я люблю слонов.

И правда, Варвара Васильевна обожала картинки, фигурки, игрушки, которые изображали слонов. Жила она в квартире своего бывшего мужа, Шайкевича, с которым рассталась уже давно, однако жить-то надо было где-то в нынешнее разоренное время, и здесь еще оставались фарфоровые и костяные статуэтки, изображающие миролюбивых, разъяренных и сонных слонов. Прежняя коллекция! Но имелось и кое-что новенькое, подаренное уже Горьким. И еще сегодня он собирался вручить ей маленький презент.

Поспешил в прихожую, достал из кармана шубы бумажный сверток и шелковистый пыльный мешочек. Она, эта странная фигура, так и лежала в мешочке там, где Горький ее взял. Принес в комнату.

Варвара Васильевна сделала огромные глаза и резко покраснела.

Было от чего…

Фарфоровая фигурка изображала мужчину и женщину в совершенно срамной позе. Он лежит на спине, подогнув ноги к груди, она сидит на его бедрах, совокупившись с ним. Фигурка была сделана с той изумительной тонкостью, которой отличались поистине великие произведения древнего искусства. Явственно было видно выражение огромного наслаждения, которое испытывали эти двое. Складочки на животе женщины, острые соски, напряженные мышцы нежных ног… можно было разглядеть даже крохотный пальчик, которым женщина добирала капельки наслаждения, лаская себя между ног.

– Что это? – спросила Варвара Васильевна низким голосом, который всегда появлялся у нее в особые минуты. – И при чем здесь слон?

Горький кивнул с обещающим видом и развернул бумажный сверток. В нем оказалась книга без переплета, с кое-где выдранными страницами (он сегодня ее попросту спер, украл, стащил из хранилища – не смог удержаться). Перелистал, почитал и сказал, по-волжски окая:

– Поза слона, вот как это называется у них, у китайцев-то.

Варвара Васильевна вскинула на него глаза, ткнула недокуренную папиросу в пепельницу и порывисто вскочила.

Горький улыбнулся в усы.

Он своего добился. «Гумилятина» была забыта. Надо думать, надолго!

Обнимая Варвару Васильевну, он вдруг подумал, что первое стихотворение белогвардейца было, пожалуй, не только про политику, но и отчасти про это. Как у него там…

Так пыльна здесь каждая дорога,

Каждый куст так хочет быть сухим,

Что не приведет единорога

Под уздцы к нам белый серафим…

Единорог, вот именно! Поза единорога. Совершенно точно, в книжке про такую тоже есть. И про тигров есть, да еще летающих.

Эх, жаль, Гумилев не написал про летающих тигров, очень бы кстати пришлось…

Наши дни, Франция

– О, бедный музыкальный ящик! – засмеялся гид. – Честно говоря, я заметил, как вы открываете его крышку, и решил, что вы тоже не удержались от искушения сунуть туда автобусный билет или обертку от конфеты. Когда вечером, после окончания экскурсий, начинается уборка, из этого ящика достают множество мусора. Причем особенно стараются именно русские.

Показалось Алёне или мужчина посмотрел на нее с этаким намеком? Кстати, откуда бы ему знать, к примеру, что она русская? Да, говорит Алёна по-французски с акцентом, конечно, однако поди знай, с каким именно! Или… или он угадал потому, что…

Не очень скромно, конечно, но невольно вспоминается один случай на милонге в Париже… На любимой Алёниной милонге в «Retro Dancing» подошел к ней один молодой человек и пригласил танцевать – но пригласил по-русски. Оказалось, он некогда был влюблен в русскую девушку и изучал язык.

– А откуда вы узнали, что я русская? Вам кто-нибудь сказал? – спросила у него Алёна.

– Нет, никто не сказал, но вы… – Молодой человек понизил голос: – Вы очень красивая. Сразу видно, что русская!

Здорово, правда?

Кстати, иногда и Алёна узнавала за границей соотечественников по особенной красоте. Может, и гид оценил ее внешность? Не хочется, конечно, быть нескромной, но, видимо, придется…

– Почему я знаю, что забавляются таким образом в основном русские? – проговорил в ту минуту гид. – Вы когда-нибудь видели в наших магазинах конфеты в бумажках? Никогда. Они могут быть в коробках, в особых упаковках, но в бумажках… Разве что в прозрачных обертках. А раскрашенные бумажки с непрочитываемыми надписями, на которых нарисованы почему-то в основном медведи – то белый среди льдов и снегов, то медвежата, которые возятся около упавшего дерева, – русские реалии. Почему русские туристы считают, что нет лучше мусорного ящика, чем музыкальный, я не понимаю, но факт остается фактом. Находим мы и билеты – то парижского метро и RER, то автобусов «Air France» или «Roissy Bus», так что ничего удивительного. Иногда на них что-нибудь написано, например номера телефонов. Шеф охраны шато Талле половину этого мусора коллекционирует. Его дочь, вообще-то, ксерофилка[11], так что русские бумажки для нее настоящий клад. Моя дочь когда-то тоже собирала обертки от маленьких фирменных шоколадок – конечно, давно, когда была совсем ребенком. Хотя, может, и до сих пор собирает, но…

Он умолк.

Почудилось Алёне или в голосе мужчины прозвенела нотка горечи? Возможно, он разошелся с женой и давно не видел семьи?

Ну что ж, у каждого свой скелет в шкафу, в том числе и у гида замка Талле, а может, даже и графа.

Алёна вспомнила свое «босоногое детство». Разумеется, и она прошла через безумное увлечение собиранием фантиков, тем паче что конфеты, хорошие конфеты, были в ту пору в чудовищном дефиците (как и все остальное – духи, мыло, одежда, книги, колбаса), но не знала, что это по-научному называется ксерофилия. Впрочем, наверняка французы знать не знают такого слова, как фантики. Так что один – один.

– Значит, вы считаете, что ничего особенного в этом билете нет? – спросила писательница Дмитриева.

– Считаю, что нет, – кивнул гид. – Надпись довольно невразумительна, мне кажется, это случайное совпадение букв с именем Серебряной Фей.

– Но дева, дева! – воскликнула Алёна.

И осеклась. Балда она, конечно. Это для русского восприятия deva – дева, а во-французском языке и слова-то такого нет.

Конечно, может быть, надпись на латинице сделал кто-то из русских, но… зачем? Почему? Неужто Алёна вляпалась в очередные разборки с очередной русской мафией?

А может, ей и в самом деле мерещится то, чего нет? Так очень часто бывало, между прочим…

– Если вы решили, что кто-то покушается на китайскую коллекцию замка, – продолжал гид, – то спешу вас предупредить: ценность статуэток совершенно условная, они сделаны из фарфора довольно низкого качества, поскольку являются копиями с подлинников, которые по-прежнему хранятся в Пекине, в музее. Наши же фигурки, я имею в виду собственно коллекцию, созданы, за исключением одной, в начале двадцатого века придворным мастером Цыси. Строго говоря, ценность их именно в том и состоит, что мы знаем: статуэтки – подарок императрицы графу Эдуару Талле. Если же этого не знать… В любом случае ни на каком аукционе всерьез к таким безделушкам не отнесутся. Ну а документа об их происхождении мы, конечно, никому не выдаем. Так что, повторяю, нет поводов для беспокойства. – Мужчина успокаивающе кивнул Алёне, словно не сомневаясь: больше вопросов у нее нет. – Кстати, вы как решили: попросите вернуть деньги в кассе или пойдете выпьете вина? Очень рекомендую последнее. Великолепное бургундское.

– Извините, я не пью красного вина, – отрезала Алёна, прекрасно понимая, что падает ниже низшего предела в глазах этого гида (а может, даже и графа), да и вообще в глазах любого француза. Ведь они-то все готовы пить красное с утра до вечера, а Алёна не может, совершенно не может его пить. Бывает же такое: кто-то на дух водку не переносит, а писательница Дмитриева – красное вино.

– Честно говоря, я тоже его недолюбливаю, – усмехнулся тот, очень возможно, граф, но наверняка гид. – Однако меня в родной стране подвергнут остракизму, если я в этом признаюсь. Поэтому в компаниях я говорю, что вовсе не пью – по состоянию здоровья, а вечером, дома, открываю бутылку белого шабли. Белого или розового. Кстати, здесь неподалеку, километрах в двадцати, есть городок, который называется Троншуа, и там некий мсье Гийом Моро продает в базарные дни вино из своих погребов – красное, розовое и белое. Так вот розовое – одно из лучших ординарных шабли, которые я пробовал.

– Я не настолько люблю вино, чтобы ехать за ним в другой город, – заметила Алёна сдержанно. – К тому же у меня нет машины, я здесь в гостях у друзей.

– А где вы гостите, в Тоннере? – спросил гид с вежливым интересом.

– Нет, они в Нуайере живут, – соврала Алёна, черт знает почему.

Нет, а правда, почему? Почему не сказала правду: в Муляне? Почему назвала Нуайер, который всего в шести километрах от Муляна, а не согласилась на Тоннер, который все же в семнадцати? Почему не сослалась на какой-нибудь Оксер или Монбар – те еще дальше?

Впрочем, что за глупости? Какое имеет значение, где живут или отдыхают ее друзья и она вместе с ними?

– А вообще вы откуда приехали? – спросил гид.

– Из Парижа, – не стала скрывать Алёна.

В самом деле, в Мулян писательница приехала именно из Парижа. А ежели гид хотел узнать, из какого она русского города, то ему надо задавать новый вопрос… Задаст или нет? И если да, что она ответит?

Он ничего не спросил, и Алёна нахмурилась.

– Ну что ж, – сказала холодно, – если вы считаете, что записка ничего не значит, тогда я ее выброшу, как только увижу ближайшую мусорную корзинку. А на будущее советую вам побольше этих самых корзинок расставить по шато. Тогда не придется всякую ерунду из музыкального ящика вытаскивать.

– Мой карман вполне может такой корзинкой послужить, – предложил гид, протягивая руку. Но Алёна уже сунула билет в карман, обронив:

– Да ладно, где-нибудь потом выброшу. Большое спасибо за экскурсию. Всего наилучшего.

И быстро пошла прочь.

– И вам всего доброго, мадам, – пробормотал гид несколько озадаченно. С чего вдруг мадам стремглав ринулась от него подальше? Чем он ее обидел?

На самом деле – ничем. Просто у нее внезапно расстегнулись брюки.

Ну да, вообразите, сидели-сидели себе на бедрах очень плотно, в обтяг, – и вдруг начали сползать. Шансов на то, что по причине внезапного похудения нашей героини на пару-тройку килограммов, не было никаких. А жаль! Значит, отвалилась пуговица. То-то Алёне утром показалось, что она как-то хлипко держится… В таких случаях надо сразу хвататься за нитку с иголкой, но ведь лень раньше некоторых родилась. К тому же Алёна торопилась – Морис спешил отвезти семью в Тоннер в бассейн. Из Тоннера в Талле шел автобус. Вся Алёнина поездка должна была занять два часа. Когда Алёна вернется, семейство ее друзей уже вволю накупается, и они все вместе где-нибудь в Тоннере пообедают, а затем поедут домой, в Мулян. Отличная программа.

Вообще даже хорошо, что гид так наплевательски отнесся к истории с билетиком, подумала Алёна. Если бы началось какое-то разбирательство, она бы точно опоздала на автобус – и чудесная программа могла бы сорваться. Правда, получается, она зря присматривалась и прислушивалась ко всем экскурсантам так внимательно, что теперь вполне могла бы составить словесный портрет каждого, вместо того чтобы любоваться замком. Кстати, очень возможно, билетик положил турист вовсе из другой группы, так что Алёна вдвойне зря старалась.

Так, хватит размышлять о всякой бессмыслице, нужно срочно застегнуть штаны булавкой. Как женщина опытная и довольно часто оказывающаяся в подобном положении из-за лени и рассеянности, Алёна всегда носила с собой булавочку, а то и две, постоянно подумывая и о том, чтобы завести привычку носить еще и так называемый набор туриста, с нитками и иголками (а что, можно прямо сегодня и купить в Тоннере). Но как ни была раскованна и рискова наша героиня, все же вот так взять, задрать длинную майку и начать демонстрировать всем свою неряшливость она не могла. Требовалось найти укромный уголок.

Алёна окинула взглядом двор шато, заодно проверяя, не следит ли за ней гид, а может, и граф. С облегчением вздохнула: тот как раз входил в дом. И продолжила осматриваться. Здесь, перед главными воротами, никаких таких закоулков нет, кругом народ, а вон там, если перейти подъездную дорогу, видны какие-то низкие строения вроде конюшен или сараев. Самое то!

Она ринулась вперед, посвистев на прощание графским собакам, лениво дремавшим перед крыльцом. Выглядели те, прямо скажем, довольно непрезентабельно – дворняжки какие-то, а не их сиятельства. Однако небольшие каменные львы у террасы смотрели грозно, как и подобает графским львам.

Часы над входом как остановились на без четверти пять какого-то там века, так и стояли.

Красота, какая красота… Каждый камень прекрасен, каждый платановый лист, чьи тени дрожат на стенах… Хорошо бы еще вернуться сюда, ну хоть еще разик приехать бы! Не бросить ли через парапет монетку в пруд?

«Ага, пока ты будешь шарить в кармане, штаны точно свалятся!» – одернула себя Алёна.

Придерживая их рукой через майку, отчего имела вид человека, которого внезапно схватила колика, она засеменила к конюшне. По пути сообразила, что из-за такой походки напоминает также человека, которому срочно, архисрочно понадобилось сделать небольшое и деликатное пи-пи. А может, и не небольшое и не деликатное…

Ой, а вдруг кто-нибудь обратит внимание на то, как она идет и куда идет? И подумает, что экскурсантка решила превратить графскую конюшню в туалет? Не плюнуть ли на приличия и не начать ли застегиваться прямо на улице?

А, ладно! Каждый понимает вещи согласно своей испорченности, Алёна-то знает, что совесть ее чиста.

Она влетела в низенькую дверь, мельком глянула вокруг и убедилась, что и в самом деле попала в конюшню. Да какую чистенькую, уютную! Только холодно здесь. Бедные лошади, наверное, мерзнут в этих каменных денниках… Или животные не мерзнут так, как люди? Теперь-то точно не мерзнут – хотя бы потому, что их здесь нет, только лежит сено в очень аккуратных тюках (один на другом до потолка) да висят седла и прочая верховая сбруя на крюках. Алёна отстегнула заветную булавку с внутренней стороны кармана и принялась торопливо прилаживать ее на брюках. Бог весть почему, руки так дрожали, словно она, по старинному присловью, кур воровала. И возилась с минутным делом наша героиня как-то очень долго, причем ей все время чудилось, что кто-то сейчас заглянет в дверь и спросит, как в том замечательном детском фильме давно ушедших времен: «А что это вы здесь делаете?» Или, сообразуясь с местоположением: «Et que faites-vous cela ici?» Никто не заглядывал. Но Алёне все равно казалось, что кто-то смотрит, смотрит на нее…

Булавка гнулась – оказалась маловата и тонковата для поддержки штанов. Алёна дважды уколола палец и дважды шепотом употребила инвективную лексику, нарушая одно из своих строжайших табу… Еще и сумка соскользнула с плеча, задела ремешком по руке – вот подлость! – булавка упала на пол, усыпанный сенной трухой, и немедленно сгинула с глаз. Искать булавку в сене – наверное, все равно что искать в нем иголку. На счастье, у нашей запасливой героини лежала еще пара булавочек в сумке. Они оказались побольше и покрепче.

Наконец дело было сделано. Алёна подергалась так и этак, опустилась на корточки, чтобы проверить, не расстегнется ли булавка, когда в автобусе сядешь, – и тут боковым зрением отметила что-то коричневое… что-то, высовывающееся из-за сложенных один на другой тюков с сеном…

Башмак! Нога в мокасине! Больше ничего не было видно, только эта нога в коричневом мокасине. Кажется, какой-то человек, устроившись поудобней на одном из тюков, сейчас наблюдал за писательницей Дмитриевой, проковыряв в сене дырку! Алёне даже почудился в щелке между тюками внимательный глаз! Хотя ерунда, конечно, ничего такого она видеть не могла.

Надо ли говорить, что наша героиня вылетела из конюшни с такой скоростью, будто там вспыхнул пожар и Алёна торопилась набрать номер 01… нет, номер 17, по которому вызывают во Франции пожарных, называемых здесь сапер-помпье?

Во дворе она снова огляделась. Вокруг было пусто, гида не видно, никто за ней не наблюдал. Ну, кроме того типа в коричневом ботинке, который остался в конюшне.

Извращенец несчастный! Он, наверное, нарочно там устроился, чтобы подглядывать за дамами, которые могут забежать в конюшню, чтобы украдкой сделать маленькое и деликатное пи-пи или кое-что иное. И решил, что Алёна зашла туда именно за этим! Но какой смысл пакостить в благородной конюшне, если вон, за воротами шато, стоит сакраментальное здание с сакраментальными же фигурками?

Хотя, видимо, всякое случается. Возможно, были прецеденты, потому извращенец и устроился в укромном уголке. Интересно, он из персонала замка или турист? Да ладно, какая разница! Ничего компрометирующего Алёна все равно не делала, так что можно спокойно ехать домой.

Так она и поступила. Только спокойно не получилось – неприятный эпизод почему-то заслонил все эмоции, испытанные в Талле: и восторги, и волнения, и… Просто все!

Бывают же такие чувствительные натуры…

Ну и дуры!

Вторая половина XIX века, Китай

Император забыл о Лан Эр. Однако та не забыла своей неудачи, своего позора. Другая зачахла бы от тоски – а вот цепкая, упрямая, как маньчжурская сосенка, Лан Эр решила… расцвести.

Каждой императорской наложнице в год полагалось 150 лянов в год[12] – на украшения и маленькие – совсем маленькие! – удовольствия. Но маленькие удовольствия были Лан Эр совершенно ни к чему. Ей требовалось кое-что побольше! На всякую ерунду Лан Эр драгоценные ляны тратить не стала, подкупила младшего евнуха Ши Цина, который был пристрастен к опиуму и которому, конечно, никогда не хватало денег на тайные посещения опиекурильни (за это можно живо распроститься с головой, однако Ши Цин готов был на все ради нескольких затяжек «волшебной трубкой»!), и тот несколько раз украдкой выводил Лан Эр из дворца. Путь ее лежал в квартал «чанцзя», квартал «домов певичек» – к тому дому, где обитала самая знаменитая городская проститутка Сун по прозвищу Слива Мэйхуа. Ходили слухи, что нет в столице никого искушенней, чем она, в искусстве любви. Многие аристократы просаживали целые состояния, только бы добиться ее благосклонности и изведать в ее объятиях неземное блаженство. Ведь она исчисляла свой род прямиком от немногих потомков Серебряной Фей! Госпожа Мэйхуа могла бы стать очень богатой, однако на севере, на берегах реки Мангун[13], у нее было множество родственников, совершеннейших бедняков, которым Мэйхуа и отсылала почти все деньги.

Узнав про это, Лан Эр только губы презрительно скривила. Какая глупость! Она так даже и не вспоминала ни отца, никого иного из родных, а чтобы деньги на них тратить… Нет, право, доброта – самое невыгодное свойство характера!

А между тем именно из доброты – не такие уж большие деньги платила Лан Эр – госпожа Мэйхуа взяла ее в ученицы. Она просто пожалела свою землячку – ведь они обе были маньчжурками, затерявшимися в далеком и таком огромном городе. Из сочувствия госпожа Мэйхуа начала учить Лан Эр самым изощренным тонкостям своего ремесла, читая при этом старинные любовные стихи, которых знала великое множество:

Янь —

Мужчина,

Белый Тигр.

Он свинец,

Он огонь,

Это запад.

Инь —

Женщина,

Желтый Дракон,

Она киноварь,

Она вода,

Это восток.

Когда они сливаются,

Ртуть рождается —

Вечное начало всему.

Слива Мэйхуа была заботливой учительницей. Кроме того, ей все-таки льстило, что императорская наложница приходит к ней брать уроки… Сливе Мэйхуа казалось, что так император становится ближе к ней. Она думала: «Я вложу в Лан Эр свою душу и свою способность усладить мужчину. Сын Неба возьмет ее, но на самом деле он возьмет меня! Я, Сун, по прозвищу Слива Мэйхуа, приму семя драконов!»

Ну что ж, бедняжка Сун была слегка не в себе. Она слишком много думала о том, что ведет свой род от самой Серебряной Фей. Однако ее фантазии были вполне безобидны, а ремесло свое она знала очень хорошо.

Иногда Сун открывала заветный шкафчик и, приложив палец к губам, доставала оттуда шкатулку, обитую изумрудным шелком. В шкатулке, каждая в отдельном мешочке – они были разных цветов, и Мэйхуа знала наизусть, что в котором лежит, – хранились драгоценные статуэтки. Сун, которая, как известно, была не совсем в своем уме, говорила, что они достались ей через много поколений, но в незапамятные времена их вылепили с самой Серебряной Фей. Конечно, Лан Эр была не так глупа, чтобы в это верить. Тысяча лет статуэткам, что ли? Фигурки выглядели как новенькие!

Смотреть на них было очень интересно. Все они изображали мужчину и женщину в позах сладострастия, и Слива Мэйхуа подробно рассказывала Лан Эр, что в такой-то позе чувствует мужчина, а что – женщина, как соприкасаются «яшмовая пещера» и «нефритовый жезл», что может сделать женщина, дабы усилить страсть, продлить или ускорить соитие.

Сун обожала статуэтки и уверяла, что обязана им удачей своей жизни. Это были ее талисманы, божества, верные друзья… Доставая их из мешочков, она целовала сначала мужчину, а потом и женщину в голову и ласково здоровалась с ними, прижимая к груди. Женщину звали Фей, мужчину – Чжу, и Слива Мэйхуа часто рассказывала их историю Лан Эр, хотя та и без того знала ее наизусть: ведь в Маньчжурии все знают сказку о Серебряной Фей. И только одну статуэтку госпожа Сун никогда не целовала. Ту, что хранилась в белом мешочке и называлась «Летящий белый тигр».

Как-то раз Лан Эр спросила свою наставницу, почему эта статуэтка не пользуется ее любовью.

– О нет, – покачала головой Слива Мэйхуа, – я люблю ее. Просто… просто я прижму ее к груди в тот миг, когда задумаю проститься с миром живых. Я не собираюсь дожить до того времени, когда превращусь в сморщенную уродину или меня окончательно истерзают болезни. Пока-то я превозмогаю их, но лишь только мне надоест терпеть боль, сама поднимусь в небеса. И две эти фигурки будут моими провожатыми.

Госпожа Мэйхуа таинственно замолкла, убрала статуэтку в белый мешочек и больше, сколько ни допытывалась Лан Эр, не отвечала на вопросы.

Сун не оставляла без внимания ни одной мелочи в обучении своей землячки – начиная с того, как правильно одеться, а потом раздеться, чтобы возбудить мужчину:

Красавица на ложе

Раскинулась игриво.

Вокруг нее цветы, цветы стоят кругом.

Постель благоухает благовониями,

Курильница бронзовая источает ароматы,

От которых кружится и туманится голова.

Красавица снимает верхнее платье,

Потом настает черед тонкой рубашки.

И вот ее тело обнажено, ее дивное белое тело!

Оно прекрасно, ах, как оно нежно и прекрасно!

И кожа ароматней всех цветов, и губы приоткрыты.

И яшмовая пещера ее увлажнена желанием

Дарить наслаждение и наслаждаться,

А значит,

Готова принять нефритовый жезл…

Конечно, часто бегать на уроки Лан Эр не могла, но Слива Мэйхуа считала ее весьма способной и прилежной ученицей. И вскоре сказала, что Лан Эр вполне готова взять свое от жизни. Ведь, кроме искусства любви, Лан Эр стала сведуща в пении и танцах, выучила наизусть множество стихов, постигла секреты ухода за лицом и телом. Как-то невзначай выяснилось, что она прекрасно рисует. Лан Эр взяла да изрисовала стены своего домика орхидеями. А еще на клумбах близ своего домика, «Тени платанов», она посадила четыре сорта орхидей, чтобы цвели в любое время года.

И вот она пошла проститься со своей наставницей. В подарок ей Лан Эр взяла ветку прекрасной белой орхидеи.

В доме госпожи Мэйхуа было полутемно. С трудом Лан Эр разглядела хозяйку, которая лежала на постели. Она была облачена в свой любимый наряд, в котором сочетались четыре цвета: белый – цветущей сливы, желтый – мелкой ароматной сливы, которая растет в Маньчжурии, темно-красный – как слива в период созревания, и почти черный – цвет переспелой сливы. Лан Эр восхитилась вкусом госпожи Мэйхуа. Но только собралась выразить свой восторг, как увидела, что ее учительница мертва.

Да-да, она лежала бездыханна, и смерть уже коснулась рукой ее лица, оставив на нем темные тени.

Левая рука Сун лежала на груди, в вырезе платья, и что-то крепко сжимала. Лан Эр посмотрела – и узнала статуэтку под названием «Летящий белый тигр»! Она уютно устроилась на мертвой груди, которая еще недавно была такой горячей, а потом похолодела.

Пальцы другой руки госпожи Мэйхуа держали белый мешочек. Лан Эр сразу узнала его – в нем еще недавно лежала эта статуэтка.

Дрожа от страха, Лан Эр вынула мешочек из мертвой руки, а затем, взяв двумя пальчиками статуэтку, спрятала ее туда. Потом еще постояла, глядя в застывшее лицо госпожи Мэйхуа, молча спрашивая – и словно бы читая ответ в неподвижных, слегка искаженных мучительной судорогой чертах…

Потом она вознесла молитвы своим предкам, моля их о покровительстве, поручила себя также и заботам Серебряной Фей – и подошла к шкафчику, где хранилась заветная шкатулка.

Та была на месте. Недолго думая, Лан Эр вложила туда белый мешочек, снова заперла шкатулку, спрятала ее под полой и поспешно вышла из домика.

Опустив голову, возвращалась она во дворец, но ошибся бы тот, кто решил бы, что Лан Эр плачет. Лицо ее было нахмуренным и сосредоточенным. Она пыталась осмыслить случившееся… и молила всех богов, чтобы догадка, которая открылась ей, была верна… еще думала, что после смерти госпожа Мэйхуа принесла ей ничуть не меньше пользы, чем при жизни…

Наши дни, Франция

Вот так всегда – стоит зациклиться на какой-то неприятной мысли, как все начинает идти вразнос. Как будто приоткрывается некая щель в мироздании – и все гадости, которые там скопились, но до поры до времени как-то стеснялись усложнять твою и без того сложную жизнь, кидаются в нее толпой…. Конечно, всем неприятностям проскользнуть не удается, но зато успевает пара-тройка самых ретивых – и самых омерзительных.

Такой пакости да еще дважды подряд Алёна от судьбы и от любимого Муляна никак не ожидала!

Все началось утром, когда наша героиня отправилась на обычную пробежку по окрестностям. День был пасмурный, небо нависало низко, в тучах копился дождь. В подобную погоду Алёна любила бегать не по увалам и лощинам – там становилось жутковато. А уж когда ветер вдруг начинал перебирать желуди на дубовых ветвях или со свистом вырываться из-за поворота, оживали воспоминания о призраке велосипедиста, и, несмотря на то что эта история кончилась относительно благополучно[14], по спине Алёны начинали бегать мурашки, так что все удовольствие от прогулки было смазано.

Слишком часто попадала писательница в Муляне во всякие немыслимые переделки, отчего тот вполне заслужил от нее прозвище «криминальной деревни». И все же она любила, отчаянно любила эту бургундскую деревушку и всегда была рада случаю снова оказаться там.

Все окрестные дороги были ею избеганы и хорошо знакомы, и сегодня Алёна из-за нервозности, связанной с пасмурной погодой, отправилась вдоль железнодорожного полотна, которое проходило километрах в трех от Муляна. Цивилизация рядом, никаких страхов-ужасов, ни один призрак не выдержит такого соседства! Вдоль узкой асфальтовой полосы с интервалом в четверть часа проносились скоростные поезда, похожие на серых двуглавых, обоюдоострых змей, издававших при движении пронзительный шип. Плети ежевики там и сям выползали на дорогу, словно змеи. У Алёны каждый раз невольно падало сердце при виде их. А еще ей попалась на дороге змея – длинная и серая, как веревка. И прыжок нашей героини через нее вполне мог быть занесен в Книгу рекордов Гиннесса. Хотя не исключено, что там в самом деле валялась именно веревка, но так Алёна решила по здравом размышлении и довольно далеко от того места. Разумеется, она не стала возвращаться, чтобы проверить.

Странно, с чего вдруг сплошные змеиные ассоциации ей в голову лезут? Буйное воображение заставило Алёну более пристально всматриваться в обочины.

Роща, мимо которой она бежала, закончилась. Чуть поодаль лежал заброшенный карьер, отделенный от дороги какими-то просто глобальными зарослями ежевики. Ягода сейчас, в середине августа, в самой поре, отчего кусты казались более черными, чем зелеными.

Переспелая ежевика – это вкусно. Сейчас ею все уже порядком наелись, однако Алёна вместе с Лизочкой и Танечкой, дочками ее друзей, Мориса и Марины Детур, все равно каждый день надевали длинные толстые перчатки – а как иначе с ежевикой-то обходиться? – и обшаривали небольшие заросли в огромном саду возле мулянского дома. Как правило, ягоду съедали сразу (с сахаром и молоком или без сахара, но с мороженым – чудесный десерт!), ну а если удавалось набрать и в окрестностях, она шла на пироги из овсяной муки, которые виртуозно пекла Алёна. Не сказать что наша героиня так уж любила готовить, но в Муляне на нее снисходило некое кулинарное вдохновение, как говорил Морис..

Здесь можно было бы набрать ежевики ведро, причем даже не углубляясь в заросли – с крайних, удобных веток. Останавливало Алёну лишь то, что перчаток и ведра у нее при себе не имелось. Хотя ведь тут всего в полусотне метров железнодорожное полотно… Вряд ли ягоды экологически чистые. А вот сзади, метрах в двадцати, в лесу со стороны карьера, наверняка почище. Может, уговорить Мориса приехать сюда на машине, прихватив ведерко? Без проблем удалось бы набрать на немалое количество джема…

Алёна решила посмотреть, есть ли там вообще ягода-то. Может, не одна она такая умная и шустрые бургундцы-мулянцы уже освоили эту плантацию? А то приедут с Морисом к разбитому корыту…

Наша героиня ступила на обочину и начала обходить кусты. Запах стоял сладкий-сладкий, вкусный-вкусный! Шмели носились над кустами, потому что на верхних, выше человеческого роста, ветках еще белели мелкие ароматные цветы. Ежевика разом и цвела, и переспевала – чудеса! Не удержавшись, Алёна шагнула ближе, сорвала ягодку, но неосторожно переступила – и зацепилась краем шортов за выступающую плеть. Та мигом вцепилась в джинсу, как голодный зверек. Алёна начала ее отцеплять, укололась, выпустила из руки ветку – и плеть с размаху хлестнула ее по голым ногам. Любительница вкусненького отпрянула, взвизгнув. Сзади откуда ни возьмись вывалилась еще одна ветвь и тоже хлестко прошлась по ногам. Алёна пошатнулась – и навалилась на куст плечом. Несколько колючих лап мигом вцепились в майку, в голые руки…

Держидерево, ну самое настоящее держидерево! Ветви цепляются с такой жадностью, как будто изголодались по человечине!

Воображением писательница Дмитриева отличалась крайне буйным, иначе и не была бы писательницей. И панике склонна была поддаваться. Вот и сейчас, едва родился жуткий образ, она рванулась из объятий плотоядной ежевики – и одним прыжком выскочила на дорогу, даже не почувствовав боли, зато как ожгло болью через минуту! А при взгляде на собственные руки и ноги, покрытые извилистыми кровоточащими царапинами, ей стало просто худо.

Ну и ну… Жаркое лето на дворе, а тут такая картина… И даже не маслом, а кровью!

Ничего, крем «Спасатель», привезенный из России – с любовью, само собой, а как иначе?! – поможет. В два, максимум в три дня все заживет. На ней все с детства заживало как на собаке, по расхожему выражению. И вообще, дело могло быть хуже, если бы ветка вцепилась в лицо, философски рассудила Алёна.

Интересно, какой бес нарисовался в то мгновение за ее левым плечом и подслушал эту мысль?! Причем ведь, мелкий пакостник, подслушал – и не сразу начертобесил, а затаился. И сидел где-то в своем чертовом пекле, или где они там, бесы, сидят в свободное от работы время, и вынашивал планы, и строил козни, и предвкушал наслаждение, которое приберег на вечер…

День прошел более или менее нормально, причем было не так чтобы смертельно жарко, полупрозрачная блуза из марлевки с длинными рукавами и легкие льняные брюки очень хорошо скрывали повреждения, нанесенные лилейному Алёниному телу, обмазанному спасительным русским кремом.

– Слушай, а мы хотели тебя попросить завтра поехать с нами в Тоннер, в бассейн, – грустно сказала за ужином Марина, узнав о ранах приятельницы. – У Мориса урок поло, у нас с Лизочкой – плавание с тренерами, а Таня одна остается, за ней нужно присмотреть. Вот прямо, как назло, все наши уроки в одно время сошлись…

– Ничего, я поеду. Подумаешь, царапины! – героически сказала Алёна. – Залезем с Таником в лягушатник, никто их под водой и не разглядит.

На сей оптимистической ноте закончили ужин и пошли наверх – ванная помещалась на втором этаже, – купать девчонок перед сном. Этот веселый и шумный процесс уже почти закончился, когда Марина спохватилась, что забыла взять пижамы дочерей.

– Я схожу, – предложила Алёна.

– Они в спальне на Лизкиной кровати, – пояснила Марина.

Алёна вышла из ванной и включила свет на лестнице. На дворе еще было светло – всего девять вечера, – но ставни уже затворили на ночь, так что вокруг царила почти полная тьма. Ну некого, совершенно некого, кроме нашей героини, спрашивать, почему она не включила свет и в спальне, а пошла к Лизочкиной кровати наугад. И врезалась – другого слова не подберешь! – лицом в распахнутую дверцу шкафа.

Ее никогда и никто не оставлял открытой, наверняка тут не обошлось без происков нечистой силы, и именно ее помянула Алёна полным набором всех инвективных и неформальных выражений, которые ей были известны. А поскольку она была все же писательницей, мастером слова, не побоимся этого слова, то знала их немало, так что перечисление заняло изрядное количество времени, Марина даже крикнула нетерпеливо:

– Алёна, ну где там пижамы?!

– Иду, – проскрипела Алёна и вошла в ванную.

Марина и обернутая в полотенце Лизочка остолбенели и онемели.

– А ты не видела принцессу? – кричала Танечка, все еще сидевшая в ванне спиной к Алёне.

Никто из взрослых не знал, что там была за принцесса и почему Лиза должна была ее видеть, но девчонки беспрестанно про нее болтали, неистово хохоча, и по условиям игры отвечать почему-то следовало: «Какой ужас!»

– Какой ужас, – сказала Лизочка тихо, но сейчас ее слова, кажется, не имели отношения к игре.

Танечка обернулась и испуганно вскрикнула.

– Боже… – протянула Марина.

– Ну, это вряд ли, – усмехнулась Алёна. – Скорее черт.

– Ты говоришь иногда – «черт подери», – плаксиво проговорила жалостливая Танечка. – Тебя черт подрал, да?

Алёна с Мариной переглянулись – и начали хохотать. Ну и востры же нынче пошли дети!

Ну да, им бы только над чем-нибудь посмеяться. Нет чтобы сразу бежать к холодильнику, хватать лед, прикладывать к разбитой физиономии… Куда там! Они хохотали!

Сказки дальних стран и далеких времен

Долго прикладывал Чжу к своим ранам целительные листья. Но не столько боль терзала его, сколько тоска – по Серебряной Деве, высоко в небесах летящей.

Летящая Фей. Серебряная Фей!

О, разве мало видел он жен и дев? Отчего ж ни разу не возмечтал сделаться стрелой, без промаха цель поражающей? Отчего при одном только воспоминании о небесном объятии вновь скрутила его страстная судорога, сбила с ног, заставила искать поцелуев цветов и объятий трав?

Настала глубокая ночь, все стихло и уснуло, только ветер никак не мог успокоиться да Чжу метался по лесу, словно смертельно раненный единорог, когда тихо и сладострастно усмехнулась белая орхидея у его ног. От озера донесся хохот розовых лотосов. И слива, трясясь от смеха, осыпала его лепестками, хотя было вовсе не время ее цветения.

Кидался Чжу туда-сюда, обезумев, всюду чудилась ему Серебряная Дева. И когда цветок магнолии приник к его лицу, дрожа от веселья, Чжу смял его губами и ладонями. Но… округлился, потеплел цветок в руках его.

Открыл Чжу измученные глаза.

Что это? Кто в его объятиях?

Брови – крылья зимородка, лицо словно бы умыто настоем орхидей и белых лотосов, стан – свиток дорогой ткани атласной. Синий шелк одеяний струился, словно туман, складки были запахом цветов полны. В волосах заколка из фиолетовой яшмы с изображением серебристой птицы…

– Меня зовут Серебряная Фей, – промолвила она.

– Я знаю, – тихо ответил Чжу, не разжимая рук. Испугался: вдруг она снова обернется цветком, звездой, усмешкой, улетит, исчезнет?!

– Жребий неба пал на тебя, – сказала Дева, не сводя с него затуманенных глаз. – Хочешь ли ты, чтобы я осталась с тобой?

Сизый туман сползал с ее плеч. Одежды ее стали прозрачными, словно вода в горном потоке. Она тихонько вздохнула, когда истаяли преграды между ладонями Чжу и ее станом, а вдали, на горе Фэньшань, отозвались на ее вздох девять колоколов. Каждый год, едва приходила «белая осень» и выпадал иней, они начинали тихонько звенеть сами собой, но впервые со дня сотворения мира отозвались дыханию страсти.

– Мне чудится, если мы будем долго смотреть друг на друга, подобно белым лебедям, дети у нас могут возникнуть только из пламени взоров, – произнес Чжу, не слыша своих слов и не ведая, что говорит.

Она струилась за шелком одеяний своих вниз, вниз, и Чжу, смертельно боясь отпустить ее, тоже склонился долу. В миг поцелуя показалось ему, что он и Серебряная Фей стали созвездием Сюань-у – ведь оно изображает двоих, слившихся воедино!

Взошел полумесяц над ними, и был он прозрачнее белого шелка.

Поселились Чжу и Серебряная Фей во Дворце Вечной Ночи, что издревле воздвигнут для нежных утех. Едва проглядывало дневное светило, как Фей заливала солнечный костер слезами, чтобы не мешал, и вновь Небесные Часы струили время их любви.

Но однажды, в полудреме на серебряном плече, услышал Чжу шаги поодаль. Чья-то тень мелькнула среди диких смоковниц. Схватился Чжу за пояс – ох, нет ни пояса, ни ножа! В случае беды чем защитить возлюбленную? Оружие, что годится для сладострастной битвы, в настоящем бою лишь помеха!

Пригляделся Чжу пристальней – и вздохнул облегченно: да ведь это всего-навсего старушка древняя! Но куда идет она? Почему так глубоки и тяжелы ее вздохи? Что гнетет и заботит ее?

Подкрался Чжу поближе и спросил из зарослей, словно горный дух Уло, что ходит с поясом из повилики, ездит на упряжке из барсов:

– Пусть помогают тебе боги, матушка! Что ищешь ты? Открой свою печаль!

Старушка вздрогнула, закрыла лицо рукавом. Но тотчас руку опустила, сказала, скрывая свой страх:

– О горный дух! Не встречал ли ты Чжу-травозная, который много-много лет назад ушел в твои владения и не вернулся?

– Много лет назад?

– Да. Я была его нареченной невестою, имя мое – Ай. Он исчез, когда мне было шестнадцать лет, а теперь… О горный дух, если Чжу еще жив, передай ему – не отступают от людей злые хвори, а никто лучше Чжу не знал таинственных свойств лечебных растений. Пусть воротится он в дом свой, пусть снова больных исцеляет!

Пошла Ай дальше, а Чжу остался стоять, словно слова ее спутали ему ноги. Вот как далеко ушел он путем любви!

Неслышно возникла рядом Серебряная Фей, коснулась его плеча теплыми губами.

Глянул Чжу на ее светлый лик:

– О Фей, зовет меня дом, зовут люди. Пойдешь ли со мною – или останешься здесь, ждать наших новых свиданий?

Чуть нахмурилась Серебряная Фей, но тут же и усмехнулась:

– Я бы ждала тебя, да сердце ждать не может. Всякий день без тебя будет мне бесконечен, словно три осени сряду.

Схватил Чжу ее за руку:

– И мое сердце замрет в разлуке с тобой! Согласна ли ты называться моей женой?

Тронула Фей сухую ветку – та задымилась.

– Смотри – если дымок поднимется ввысь, ты пойдешь один, а я вернусь в небесные покои. Если расстелется дым по земле, и я расстелю судьбу свою тебе под ноги.

Затаил дыхание Чжу, затаила дыхание Фей. Задрожал дымок и прильнул к земле…

Наши дни, Франция

Когда утром Алёна встала на пробежку и прокралась в ванную умываться (за хлипкой скрипучей дверью чутко спала Танечка), то чуть не зарыдала, глядя на себя в зеркало. Опухоль-то сп'ала (благодаря все тому же «Спасателю»), но вокруг одного глаза интенсивно сияло то, что французы называют очень деликатно – un bleu: синий, голубой. И оно было как раз того цвета, как Алёнина рубашка из марлевки, надетая маскировки царапин для. На «Голубых танцовщиц» Дега наша героиня, конечно, не тянула, но все же bleu тон'а активно преобладали в ее облике.

Конечно, если надеть самые широкие очки, прилегающие к лицу, пресловутого un bleu видно не будет. На улице, правда, довольно пасмурно, в очках Алёна будет выглядеть довольно странно… Да и ладно, может, солнце еще выйдет. А кроме того, в глазах трудолюбивых и милых, но довольно ортодоксальных бургундцев-мулянцев она со своими пробежками и так выглядит немножко la folle – сумасшедшей.

Что ж, каждому свое: кому пшеницу сажать-убирать, кому детективчики писать и по бургундским дорогам бегать…

– Ты уверена, что мы можем поехать в бассейн? – не без робости спросила Марина, когда после завтрака начали собирать вещи.

Морис поглядывал на гостью с нескрываемой жалостью. И ворчал, мол, даже он знает, что при ударе нужно немедленно прикладывать лед, тогда синяка может не быть… а вы обе такие безответственные… и вот – пожалуйста…

– Конечно поедем! – лихо ответила Алёна, которая, при всей своей безусловной безответственности, была человеком очень ответственным, а потому не могла допустить, чтобы любимые ею люди, можно сказать, ее семья, лишились такого удовольствия. – Надеюсь, нас не завернут от r'еception. Только бы дежурная не испугалась…

Столик при входе в бассейн миновали, впрочем, совершенно спокойно: дежурной на месте не случилось. Поскольку чуть припоздали, промчались на рысях в раздевалку, где никого тоже не было. Точно так же пустовали туалет и душевые. И вот четверка наших дам, предводительствуемая Морисом, вступила под своды основательной и респектабельной писины (извините, но именно так, la piscinе, в женском роде, называется по-французски плавательный бассейн), состоящей из трех отсеков – для взрослых, для детей и для малышни. Народ из окрестных городков и деревень собирался сюда тоже самый респектабельный.

И вот вообразите картину, которая открылась многочисленным буржуазным взорам: впереди шествуют Морис с Мариной – оба стройные, даже худые, в консервативных темных, дорогих купальных костюмах, олицетворение бонтона и комильфо; за ними идут две хорошенькие, как ангелочки, девочки в закрытых купальничках (во Франции, надо сказать, считается жутко неприличным девочкам, даже самым маленьким, щеголять с голой грудью… лифчики там начинают носить чуть где что проклюнется); а замыкает процессию высоченная и фактурная (бедра, бюст!) особа с разбитой физиономией, фингалом под глазом и кроваво исцарапанными ногами, которые вдобавок начинаются от ушей. И с руками хоть и не от ушей, но тоже в полосочку.

Проститутка-уголовница! Где такую нашли? Наверное, русская!

Да, Алёна ничуть не сомневалась, что все посетители бассейна мигом определили ее национальность. И опять благодаря ее внешности.

Вздернув подбородок – у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока! – и сдерживая смех (плечи идущей впереди Марины аж тряслись по той же причине, да и Морис порой оглядывался и хитро подмигивал), Алёна довела Танечку до лягушатника и там уселась в самом глубоком местечке, где вода доходила ей, сидящей, аж до груди. Исцарапанные колени поднимались над водой, блики играли на un bleu… Красотища! Неудивительно, что все, кто проходил к дверям во двор (здание было окружено лужайками с мягчайшей постриженной травкой, там можно было посидеть в шезлонге или поваляться прямо на траве, а потом, пройдя строгую систему душей и водных дорожек для ног, снова вернуться в бассейн) или возвращался оттуда, так и пялились на русскую уголовницу. А та сначала встречала прямо и открыто каждый устремленный на нее любопытный взгляд, но потом отвернулась – ей надоело строить из себя героиню фильма «Посол Советского Союза». Тем более что Танечке требовалось внимание: девочка съезжала с горки и желала, чтобы Алёна ее ловила.

Это было упоительное занятие для них обеих, они и не заметили, как миновал оплаченный час, и Морис замахал своей команде: пора, мол, двигать домой.

Алёна уже совершенно спокойно прошла сквозь строй взглядов, и скоро вся компания загружалась в машину, готовясь вернуться домой.

– Какие есть предложения? – спросил Морис.

В тот момент он выруливал из переплетения вполне средневековых улиц Тоннера. Автомобиль медленно проехал мимо самого любимого Алёной здания – дворца Крюссолей. Некогда в этом доме родился Шарль Д’Эон, один из загадочнейших персонажей русской и французской истории, не то мужчина, не то женщина (он принимал то один, то другой образ в зависимости от того, какие цели преследовал: как женщина соблазнил короля Людовика XV, как мужчина – императрицу Елизавету Петровну, а уж менее значимых побед в ипостасях обоего пола на его счету несчитано). Здесь был музей, и толпа туристов уже окружила дом, ожидая открытия. Проехала мимо машина окружной жандармерии, вернулась и стала чуть поодаль.

– Хотят ли дамы сразу в Мулян или…

– Или что? – полюбопытствовала Алёна, поправляя очки.

– Сегодня воскресенье, – с таинственным видом напомнил Морис. – Все достопримечательности работают, все рынки, всё вообще!

– И что? Поедем в какой-нибудь замок? – спросила Марина. – Или на пюс?

Всем известен March'е au Puce – Блошиный рынок. Это название самого крупного рынка подержанных и антикварных вещей в Париже. Но puces, пюсы, многочисленные «барахолки», по воскресеньям открываются чуть ли не на каждом рынке, в каждом квартале Парижа и в других французских городах и деревнях. Иногда они превращаются в целое событие для округи. И такие местные пюсы, которые по-другому называются vide-greniers, то есть «опустоши чердаки», Морис и Марина старались не пропускать. Очевидно, они уже наметили маршрут и на сегодня.

– А Талле нам не по пути будет? – нерешительно спросила Алёна. – Я бы еще туда заглянула. В прошлый раз экскурсию сократили: была закрыта выставочная комната – какой-то срочный ремонт понадобился, да и фрески в Башне Лиги обвалились.

– Серьезно?! – ужаснулся Морис. – Надеюсь, вас в то время там не было?

Марина перехватила взгляд Алёны в зеркальце (Марина сидела впереди, рядом с мужем, а Алёна на заднем сиденье, с девчонками) и подмигнула подруге.

Им было что вспомнить! Два или три года назад наши дамы были отвезены Морисом на экскурсию в Шамбор. Поскольку сам он осматривал знаменитый шато Франциска I не раз и не два, ибо родом был из близлежащего Тура (о чем свидетельствовала даже его фамилия – Детур, Detours, как бы «Из Тура»), то решил вздремнуть в машине. Дамы же от достопримечательностей реки Луары (осматривали уже четвертый замок подряд!) до того устали и проголодались, что тоже решили пофилонить и контрабандно сбегать в «Макдоналдс» на заднем дворе замка. Сия «едальня» Морисом жестоко презиралась, и вход туда для семьи был настрого запрещен. Даже произносить название бистро было нельзя – между собой его называли «плохое место».

И надо же такому случиться: в то время, когда Марина с Алёной поедали бигмаки и американские пирожки, запивая фантой (фастфуд бывает иногда все же клинически вкусен), в какой-то там опочивальне в Шамборе обвалилась лепнина с потолка. Никого не задавило, к счастью, но известие об этом немедленно было передано по радио и телевидению. И вот вообразите себе триллер: Морис дремлет в авто, слушая классическую музыку, как вдруг звучит сообщение, что рухнул потолок (так и было сказано сначала) в замке, в котором находились его обожаемая жена и ее лучшая подруга!

Дамы, счастливые, сытые и совершенно ни о чем не подозревающие, выходили из «Макдоналдса», чуть ли не поглаживая сытенькие брюшки, как вдруг завидели Мориса, который мчался к замку, даже не замечая двух наших преступниц.

– Граф изменившимся лицом бежит к пруду, – хихикнула Марина. А потом забеспокоилась: – Что это с ним?

Они побежали следом, окликнули Мориса – и были просто поражены тем, с какими пылкими поцелуями тот на них накинулся. Потом рассказал жуткую историю про обвалившийся потолок, ну а дамы на голубом глазу уверили его, что катастрофа случилась уже после того, как они покинули Шамбор.

Пошли к машине. Вдруг Морис остановился.

– Девочки, не презирайте меня, – сказал он жалобно. – Я от стресса так проголодался, что сейчас рухну в голодный обморок. Да и вы, наверное, тоже. Пойдемте поедим, а?

– А куда? – невинно спросила Марина.

– Да хоть в «Макдоналдс»! – в отчаянии воскликнул Морис, глаза у которого горели голодным вампирическим пламенем.

– В плохое место?! – ахнула Марина. – Да никогда в жизни! Правда, Алёна?

– Никогда, – лицемерно поддержала та. – Вы идите, Морис, а мы вон там мороженое съедим.

И он, бедняга, пошел, ужасно себя презирая… А наши коварные интриганки просто посидели и похихикали на лавочке, потому что ничего, даже чудесного швейцарского мороженого «Ben & Jerry’s Mocha Swiss Chocolate», уже не могли втолкнуть в свои переполненные животики.

Но, что характерно, с тех пор отношение Мориса к «Макдоналдсу» ничуть не изменилось в лучшую сторону. Напротив – даже еще усугубилось! Так что Марине с Алёной приходилось еще сильней конспирироваться, когда они решались посетить «плохое место».

– Да нет, фрески обрушились в Талле раньше, – сказала сейчас Алёна, сдерживая предательски расплывающиеся в улыбку губы, – до моей экскурсии. Но обещали, что комнату и башню вот-вот откроют снова…

– Наоборот, – покачал головой Морис. – Ближайшие несколько дней замок будет вообще закрыт для посещений, потому что там кто-то умер, какой-то посетитель. Я слушал радио, пока переодевался после бассейна. Кстати, это случилось именно в тот день, когда вы там были, Алёна! Вы с моей женой просто притягиваете какие-то невероятные и неприятные происшествия.

– Так что ж мы сидим? – нетерпеливо воскликнула Марина. – Давайте послушаем радио, скоро как раз начнутся новости!

– Давайте лучше вон в то бистро зайдем, – предложил Морис. – Тогда мы сможем посмотреть новости по телевизору.

– Одно другому не мешает, – резонно заметила Марина и включила приемник.

Начало 20-х годов XX века, Россия

Из дневников и писем графа Эдуара Талле

Мне хочется вспомнить, как все было. То есть мне не хочется вспоминать, но я стал бояться, что с нами что-нибудь случится в России, и тогда никто ничего не узнает. А так… Быть может, хоть эти бумаги попадут Альберу. Нет, само собой, я от души надеюсь на лучшее, однако больше не верю стране, в которой был так счастлив на протяжении десяти лет, с тех пор как уехал из Маньчжурии…

Там осталось только самое страшное. А начиналось все чудесно. Воистину чудесно, ибо это страна чудес. Такая красота… такие поэтичные легенды… В Маньчжурии очень многое связано с именем небесной красавицы, Серебряной Фей, и считается, что все ее пылкие встречи с земными мужчинами, в том числе с возлюбленным Чжу, происходили именно в Маньчжурии.

Не передать, как я был увлечен своей новой жизнью. Все навевало нам с Шарлотт мысли о любви, о неистовой страсти. Признаюсь, тогда я, наверное, несколько манкировал своими служебными обязанностями: супружеские обязанности влекли меня куда больше! На меня так действовала эта странная земля, что я думал только об одном.

И тут нам потребовалось ехать в Пекин в составе протестной делегации иностранных дипломатов, возмущенных обращением императрицы Цыси со своим племянником.

Я уже видел государыню раньше, когда вручал ей свои верительные грамоты. Шарлотт тогда тоже была со мной и, в числе жен других иностранных консулов и сотрудников посольств, была удостоена приема императрицы. И потом взахлеб рассказывала мне о том, как их провели по приватным покоям и показали наряды государыни… в некотором роде национальные реликвии, вещи огромной ценности.

Шарлотт записала свои впечатления, и я очень любил перечитывать ее записи, потому что ни одному мужчине не удавалось увидеть то, что императрица показала женщинам. Не могу удержаться и приведу их здесь.

«О, ее наряды! Мне казалось, я брежу… Ничего подобного просто нельзя было увидеть в реальности!

Для повседневной носки у императрицы имелось триста платьев-халатов, которые хранились в лакированных коробках, обвязанных желтым шелком. Каждый халат отделывался жемчугами и нефритом. Мы не смогли посмотреть их все, на это потребовался бы целый день. Чаще всего государыня надевала халат из бледно-зеленого атласа, расшитого иероглифом «долголетие» и покрытого драгоценными камнями. Поверх набрасывала накидку в виде сетки, сшитую из жемчугов и отделанную кисточками из нефрита. Накидка затягивалась двумя нефритовыми пряжками. На правом плече с верхней пуговицы свисал шнурок с восемнадцатью большими жемчужинами, отделенными друг от друга плоскими кусочками прозрачного зеленого нефрита. Возле же пуговицы был прикреплен огромный рубин, от которого спускалась желтая шелковая кисточка, увенчанная двумя крупными жемчугами.

Придворная дама, которая показывала нам наряды, рассказала, что государыня, готовясь к встрече с иностранными дипломатами и их женами, придирчиво перебрала тридцать халатов. Но сочла, что ни один из них не годится, и велела принести еще несколько. Наконец выбрала то, в чем мы ее видели: голубой халат, на котором было вышито сто драгоценных бабочек. Ее руки украшали два браслета: один из жемчуга, другой – из нефрита. На пальцах было несколько нефритовых колец. На браслетах и кольцах тоже были изображены бабочки.

Меня поразила длина ее ногтей: в добрых три дюйма или даже чуть больше. Оказывается, чтобы предохранить длинные ногти на средних пальцах и мизинцах обеих рук, Цыси надевала драгоценные наконечники – этакие футляры длиною до восьми сантиметров.

А потом нас ввели в комнату, где показали драгоценности императрицы. С трех сторон помещение от пола до потолка было заставлено полками, на которых находилось большое количество коробок из черного лака – в них и лежат всевозможные драгоценности. Фрейлина, указывая на один из рядов коробок, расположенных с правой стороны комнаты, сказала: «Здесь императрица хранит самые любимые украшения – их она носит ежедневно. А в остальных коробках находятся украшения, которые она надевает только в особых случаях. В этой комнате около трех тысяч коробок с драгоценностями. Еще больше коробок находится в другой комнате, которая строго охраняется».

Придворная дама приказала служанке принести пять коробок из первого ряда одной из полок и поставить на стол. Открыла первую, и все увидели необычайной красоты пион, сделанный из коралла и нефрита. Его лепестки дрожали, словно у живого цветка. Пион нужно прикреплять к наколке на голове. Затем фрейлина открыла другую коробку и вынула из нее великолепную бабочку, тоже из коралла и нефрита. В двух коробках находились золотые браслеты и кольца, отделанные жемчугом и нефритом. В последних двух коробках были ожерелья из жемчуга. Таких изумительных вещей я никогда не видела!

Одна из фрейлин принесла несколько платьев-халатов. Я поразилась их совершенной красоте, удивительной расцветке и красочной вышивке.

Затем мы увидели жемчужного аиста, обрамленного серебром, которого нужно прикалывать к волосам…

Мои воспоминания смешались. Это было такое чудо, столько впечатлений!

Еще, помню, нам показали знаменитый головной убор Цыси, украшенный 3500 жемчугами, различными по размеру и по форме, изумительного цвета. Когда ее величество полностью облачалась в свои наряды, прикалывала все броши и надевала туфли, расшитые жемчужными аистами, она выглядела словно «дама-аист»!

Потом нам показывали роскошные фарфоровые изделия и ковры. Некоторым из них несколько сотен лет. Например, уверяют, что фарфоровые статуэтки (их целая коллекция), изображающие пары, слившиеся в любовных объятиях, изготовлены более тысячи лет назад. О, я ничуть не сомневаюсь! Дворец императрицы – собрание чудес… изумительных чудес!»

Именно тогда Шарлотт впервые увидела то, что стало проклятием нашей жизни и чуть не стало причиной нашей смерти.

Это прозвучит странно, но с каждым днем я чувствую все большее облегчение от того, что мы лишились коллекции статуэток.

Ее никто не ищет. Возможно, она уже была найдена, но приглянулась кому-нибудь из власть имущих? Я слышал, в России сейчас грабят все, у кого есть хоть самая малейшая возможность. Что там какие-то статуэтки, если в руках новой власти баснословные сокровища всех музеев и хранилищ!

Думаю, мы не найдем ничего. Да и времени остается все меньше – тут ходят слухи о поезде, на котором в Европу поедет группа русских дипломатов и на который, возможно, удастся попасть и нам с Шарлотт. Вот что теперь волнует меня больше всего!

Иногда я верю в это. А иногда мне кажется, что мы погибнем здесь.

Неужели мы наконец-то вернемся в Талле?!

Наши дни, Франция

Информация, что по радио, что по телевидению, оказалась довольно скудной:

– Знаменитый замок Талле, в отличие от многих прочих старинных поместий Франции, никогда не был связан ни с каким скандалом. Он являл собой чудо архитектуры и внутреннего убранства благодаря семейным коллекциям графов де Талле и знаменитым Башне Лиги и Большой Галерее. Однако отныне его история обогатится загадочным происшествием, случившимся в конюшне замка. Как мы уже передавали, там позавчера было обнаружено мертвое тело некоего посетителя. По словам одного из гидов, тот господин был на экскурсии днем, однако труп нашли только вечером, когда одна из графских собак забрела в конюшню и начала лаять. Удивительно, что спутница погибшего (а по словам гида, мужчина был не один, а с дамой), не подняв тревоги, уехала без него. Впрочем, гид не исключает, что ошибается и они просто стояли рядом. В карманах умершего обнаружены документы на имя жителя Болоньи Карло Витали. Согласно информации, которую дал прессе лейтенант окружной жандармерии Жоэль Ле Пёпль, синьор Витали скончался от внезапного сердечного приступа, так что нет оснований предполагать в происшествии нечто большее, чем несчастный случай. А теперь вы можете увидеть несколько кадров, которые успел сделать своим мобильным телефоном один из туристов, оказавшийся вблизи конюшни в это время…

Алёна едва сдержалась, чтобы не ахнуть, увидев на экране ту самую дверь конюшни, в которую она позавчера вбежала, чтобы застегнуть брюки. Из нее четыре человека выносили пятого. Алёна успела увидеть темноволосую голову, но лица не разглядела, лишь смятую белую рубашку, джинсы – и нелепо повисшую ногу в коричневом мокасине.

– Бог ты мой… – пробормотала она.

Ее никто не услышал: дети были заняты чипсами, а взрослые слушали, что говорил дальше знаменитый диктор Жан-Пьер Перно, кумир французских пенсионерок и домохозяек:

– Сегодня мы можем уточнить некоторые детали случившегося. Из осведомленных источников стало известно, что Карло Витали состоял в некоей противозаконной организации, которая ответственна за ввоз нелегальных китайских эмигрантов в страны Евросоюза. Как удалось выяснить, спутницей его в замке была китаянка. Однако комиссар Ле Пёпль сообщил, что ни личность, ни местонахождение этой дамы не установлены.

– Бог ты мой! – повторила Алёна.

– Да, и не говори, – кивнула стоявшая рядом Марина. – Ты их не видела случайно?

Наша героиня пожала плечами. Она и в самом деле не знала, что ответить. Совпадение? Но ведь та красивая китаянка, которую Алёна неплохо рассмотрела, была в компании именно с итальянцем. С этим? С другим? В замке она совершенно не обратила внимания, во что был обут спутник экзотической красотки, а в конюшне заметила только башмак. На видео же разглядеть мертвого не смогла. Вроде у того итальянца была белая рубашка… Или нет? Да, на нем был легкий синий пиджак, очень мятый, льняной, наверное, а под ним… кажется, в самом деле белая рубашка. Китаянку Алёна помнила очень хорошо – ее изящную фигуру, прелестное лицо, ее зеленое платье, тоже, видимо, льняное, потому что опять же очень мятое.

И что получается? Получается, что этот Карло Витали (почему-то знакомая фамилия, кстати… а, был в девятнадцатом веке в России скульптор такой итальянского происхождения Иван Витали) почувствовал себя плохо, зашел в конюшню посидеть в тишине, да и умер? Был ли мужчина еще жив, когда она заметила его ботинок? И если бы Алёна подняла крик, а итальянец сказал, что ему плохо, она позвала бы на помощь и человек остался бы жив? Хм, неизвестно, может, турист уже умер к тому времени.

Странно… Почему после экскурсии он пошел не врача искать, а отправился в конюшню? Прошло минут пятнадцать после окончания осмотра замка, Алёна успела поговорить с гидом и искала место, где бы заняться своими брюками. А Карло Витали сидел в тот момент за тюками с сеном и умирал…

Но китаянка-то что же? Или она была сама по себе? Только если Витали занимался организацией нелегальной эмиграции из Китая, присутствие рядом с ним китаянки более чем объяснимо.

С другой стороны, элемент случайности тоже нельзя исключать. Ведь упомянутые элементы иногда такое вытворяют! Не далее как минувшей зимой Алёна могла в этом убедиться, свернув не в ту сторону на бульваре Мальзерб в Париже и оказавшись объектом преследования одновременно французской полиции и русских разбойников с большой дороги[15].

– Что-то они об ограблении молчат… – пробормотал тут Морис.

– О каком ограблении? – изумленно уставились на него Марина и Алёна.

– А я не говорил? По радио упомянули, что… Погодите, вот. Слушайте!

Диктор Перно продолжал:

– Нам также стали известны некоторые подробности ограбления шато Талле, случившегося также позавчера. Одна из уборщиц оставила открытым окно в выставочной комнате, пока нельзя сказать точно, случайно или намеренно. Эта девушка приезжала в замок на работу из Троншуа, где снимала жилье, однако до сих пор найти ее не удалось, и полиция лишена возможности задать ей необходимые вопросы. Что же касается похищенных предметов, то любителям осматривать уникальные коллекции Талле нет причин беспокоиться. Видимо, грабители не слишком хорошо ориентировались в коллекциях, потому что украденной оказалась лишь коллекция китайских фарфоровых статуэток весьма сомнительного содержания и сомнительной ценности, в большинстве своем – копии уже нашего времени. А теперь переходим к новостям, поступившим из Парижа, где сейчас идет очередная забастовка…

– Вот и доказательство того, что уборщица ни при чем, – прокомментировала услышанное Марина. – Если бы она устроилась в Талле с целью выяснить, как подобраться к ценностям замка, наверное, пропало бы что-нибудь в самом деле ценное, а не какие-то там копии.

– Однако девушку не нашли, – возразил Морис. – Такое ощущение, что она ударилась в бега. А если бы была ни при чем, с чего бы ей скрываться?

– Да она небось на уик-энд уехала, – усмехнулась Марина. – Никто же не говорит, что уборщица сбежала, ее просто не могут найти.

Тут оба супруга искательно уставились на нашу героиню, так что Алёна сразу поняла: друзья заразились от нее страстью к расследовательской деятельности.

Она не знала, что сказать. Хотя бы потому, что в памяти возникли слова гида, который показывал на статуэтки в туалетной комнате: «Вы видите здесь копии, изготовленные лет десять назад, когда во Франции воскрес интерес к Китаю вообще и ко времени правления императрицы Цыси в частности. Граф Талле счел, что семейные реликвии могут быть интересны посетителям шато, но все же их надо оберегать. Сама же коллекция хранится в выставочной комнате, однако вам не удастся ее увидеть, к сожалению».

Так кто говорил правду, гид или диктор? Возможно, гид нарочно отводил глаза посетителям, чтобы ни у кого из них не возник нездоровый интерес к статуэткам?

А красивая китаянка тогда очень огорчилась…

Впрочем, при чем здесь китаянка? Она, если была связана с Карло Витали, занимается нелегальной эмиграцией, а не статуэтками сомнительной ценности и сомнительного содержания, как деликатно выразился диктор Жан-Пьер Перно.

Что еще говорил гид про выставочную комнату? Нечто вроде: там внезапно возникли небольшие неполадки… потребовалась уборка… разбилось окно… на сегодня доступ туда закрыт.

Видимо, в то время ограбление уже было обнаружено. Странно, конечно, что в шато не мелькнуло ни единого полицейского. А впрочем, может быть, все они тусовались в выставочной комнате и Алёна их просто не заметила? Небось старались особо не высовываться, чтобы посетителей не распугать.

Кстати, интересно, громогласное извещение о смерти Карло Витали и об ограблении Талле сделает рекламу старому шато? Или наоборот – поток экскурсантов станет меньше?

– Ма, так куда же мы поедем? – начали канючить Лиза и Таня, которым, понятное дело, телевизионные новости и разговоры взрослых были совершенно ни к чему. – Домой? Или на какие-нибудь vide-greniers? Помните, каких мы там кукол покупали? И маленькие велосипедики нам с Таней…

– Между прочим, – не без лукавства сказал Морис, – отсюда не очень далеко до упомянутого в полицейской хронике Троншуа. И сегодня там как раз vide-greniers. Сколько я помню, очень много народу на него собирается, а нам пора подумать уже не о велосипедиках, а о велосипедах… Ну как? Едем туда?

– Да! – вскричали Лиза и Таня.

Алёна с Мариной переглянулись, и наша героиня подумала: «Троншуа… Где-то я уже слышала это название! Точно слышала, причем еще до телепередачи. Или опять что-то уже насочиняла? Нет, не вспомнить…»

– Конечно, едем, – сказала она.

А Марина вздохнула и усмехнулась:

– О, уже загорелись серые глаза! Опять потом будешь мне из России звонить, чтобы я из-под земли тебе вырыла полицейского агента Диего Малгастадора?[16] Вижу, ты уже готова начать новую авантюру!

– Знаешь, Мариночка, – пожала плечами писательница Дмитриева, – если я буду во все авантюры ввязываться, то долго не проживу. Нынешнее происшествие не имеет ко мне никакого личного отношения, да и Диего Малгастадор все же в Париже служит, а не в жандармерии[17]. Так что все будет тихо и спокойно, клянусь.

«Нет, Шуйский, не клянись!» – мог бы выразиться в тему великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин, да вот беда – его поблизости на сю пору не случилось.

Вторая половина XIX века, Китай

Итак, Лан Эр изрисовала стены своего павильона орхидеями, посадила вокруг цветы, а потом остатками своего годового жалованья подкупила двух евнухов – носильщиков императорского паланкина…

Когда императору приходила охота заняться любовью средь бела дня, его несли из дворца в «Павильон воды, деревьев и чистого цветения». Путь пролегал по запутанным дорожкам Запретного двора. Только от евнухов-носильщиков зависело, какой дорожкой нести паланкин. И вот однажды они, словно невзначай, выбрали обходной путь и двинулись к «Тени платанов».

Император удивился: дом был расписан цветами! Рядом покачивались под ветерком чудесные орхидеи, а на пороге стояла красавица в платье цвета зари и напевала прелестным голоском:

Я скучаю одна.

Почему он не приходит?

Неужели не знает,

Что мой цветок

Цветет для него?

Пройдет много дней.

Цветок отцветет и засохнет.

Кому я буду нужна?

И тут Сянфэн узнал певицу: да ведь это та маньчжурская девчонка, у которой слишком тесное лоно! Но как изменилась, похорошела! Нюх опытного распутника подсказывал, что изменилась она не только внешне – девушка бросала такие взгляды, принимала такие позы… Император решил, что до «Павильона воды, деревьев и чистого цветения» еще слишком далеко, а Лан Эр близко. Он спустился из паланкина и вошел в ее домик.

И остался здесь до вечера.

Однако не успела ошеломленная Лан Эр привести себя в порядок после высочайшего – и очень пламенного – визита, как явился Главноуправляющий Палаты Важных дел в сопровождении евнуха и объявил, что государь дарует ей титул сожительницы – «бинь» – и повелевает явиться к нему на ночь.

Лан Эр вымыли, умастили, завернули в пух цапли…

На сей раз возглас «Время пришло!» раздавался у дверей императорской опочивальни трижды, прежде чем дверь открылась, и на вопрос: «Оставить или нет?» – был дан ответ: «Оставить…»

Ответ оказался правильным! Сын Неба, у которого не было наследника, вскоре узнал, что Лан Эр беременна, а спустя девять месяцев она родила ему сына, которого назвали Тунчжи.

Произошло чудо, которого ожидали годами!

Все свершилось, как в стихах:

Женщина – чаша для колдовства.

В ней – киноварь.

Семя мужчины, словно капля свинца,

Упадает в ту чашу.

Словно кузнец, мужчина мехи раздувает

и воздымает огонь.

Чаша нагрета, раскалена наслажденьем!

Смешались свинец и киноварь.

Они кипят, они бурлят —

Они обращаются в ртуть.

Она подвижна, она жива,

Она текуча, она быстра.

Мир начался —

Ребенок зачат.

Конечно, престиж Лан Эр во дворце взлетел теперь до небес. С ней носились, ей угождали, и даже сама императрица Цициан удостоила ее своим расположением. Лан Эр с невероятной скоростью прошла оставшиеся три стадии возвышения – Фей, гуй Фей, хуан гуй Фей. Однако, как ни назови воробья, он соловьем не станет. Лан Эр по-прежнему оставалась не более чем наложницей. В любую минуту император мог предпочесть ей другую. Их же вон сколько – не счесть! И каждый год во дворец привозят новых и новых юных красавиц. А она… А для нее он был единственным. Может быть, дело было в том, что Лан Эр расцвела для любви, а во дворце больше не в кого было влюбиться… не в евнухов же. Вот она и влюбилась в императора Сянфэна, вернее, в его власть, в его могущество, и мечтала, чтобы он со своим могуществом принадлежал только ей. Женщина не может быть властительницей, но добивается своего через мужчину, которым научается управлять.

О, как желала этого Лан Эр! Мучительная жажда власти изгрызала ее изнутри, словно крыса, которую сажают на живот приговоренного к смерти, покрыв сверху крепко привязанным глиняным горшком, – чтобы выбраться, крыса должна прогрызть себе выход через тело человека, через его внутренности. Такова была одна из самых жестоких казней, и раньше, когда Лан Эр слышала о ней, у нее мурашками покрывалось тело. Теперь же ей казалось, что те мучения – ничто по сравнению с муками, которые терзали ее. Причем она понимала, что сделать ничего не сможет, не ей поколебать вековые узаконения, которые требовали: у императора должны быть наложницы, и чем больше, тем лучше. Но если Лан Эр не способна поколебать узаконений, она способна избавляться от тех, кто может стать опасными соперницами к обладанию единственным для нее мужчиной и на пути к власти!

Однако, чтобы добиться своего, нужно знать не только способы вызывать желание, страсть. Нужно знать нечто иное!

С тех пор Лан Эр стала наведываться в дворцовое книгохранилище, и скоро в ее дом (о, теперь ей принадлежал не жалкий домишко «Тень платанов», а был просторный и светлый «Узор листвы на дорожке ветер колеблет» – чем длиннее название, тем выше престиж наложницы!) перекочевали трактаты о растениях, сочинения о взаимодействии веществ, именуемом химией, и Лан Эр читала их так же внимательно и вдумчиво, как некогда стихи. Но от них, крепко надеялась она, ей будет побольше пользы, чем от стихов.

А еще Лан Эр иногда доставала из тайника белый шелковый мешочек, который некогда вынула из мертвых пальцев Сливы Мэйхуа, заглядывала в него, смотрела на фарфоровую статуэтку, которая изображала любовную позу «Летящий белый тигр», – и снова затягивала завязки мешочка.

И думала, думала, думала…

Наши дни, Франция

Троншуа оказался одним из тех маленьких и беспредельно уютных городков, которых рассеяно великое множество вдоль дорог Франции и которые производят на туристов (в основном русских) одновременно умилительное и сногсшибательное впечатление. От шоссе вверх шла довольно широкая улица (каменные старинные двухэтажные дома затейливой архитектуры, сады, вьющиеся розы… полный набор, короче!), и по обе стороны ее практически плечом к плечу стояли торговцы подержанными вещами. Алёне уже приходилось бывать на различных vide-greniers, но такой обширной ярмарки она еще не видела. Стоял полдень – разгар торговли!

Морис, Марина с девчонками и Алёна медленно брели в гору, останавливаясь чуть ли не на каждом шагу и что-нибудь рассматривая. Здесь было и откровенное старье, и вещи совершенно новые, очень хорошего качества. А цены вызывали нервический смех у нашей героини, доселе покупавшей все в парижских магазинах, назвать которые дешевыми – все равно что назвать Париж столицей Гренландии.

Первыми, конечно, принялись канючить девчонки – они не могли оторвать глаз от двух маленьких расшитых бисером бархатных сумочек на длинных веревочках, тоже унизанных бисером. Алёна, конечно, как добрая фея-крестная, купила им эти сумочки. А потом ободки для волос, и клипсы – в такие-то годы клипсы носить, ну куда катится мир?! – и еще какую-то дребедень. Наконец Марина строго запретила подруге баловать девиц, приказав подумать о себе.

Алёна и начала. Буквально через десять шагов ей на глаза попался очаровательный браслет – разумеется, не золотой, разумеется, с поддельными жемчужинами, но чудно красивый, весь из разнокалиберных цепочек, миленько и нежно звенящих на запястье и красиво ниспадающих на кисть. Алёна вообще обожала всякую бижутерию, а в последнее время ее одолевала просто-таки страсть к различным браслетам, поэтому она немедленно выложила одно евро (ну вот самое пречестное слово, именно столько было запрошено за ювелирное чудо!) и нацепила браслет на запястье.

Глазастый и очень хозяйственный Морис в это время присмотрел высокую, плетенную из ивовых прутьев корзину для грязного белья, а Марина обратила внимание на совсем новые банные полотенца и салфетки для стола по никакой цене. За все уплатили, но приобретения оставили (неохота было таскать туда-сюда) у хозяев, которые клялись, что раньше чем через два часа с места не сойдут и вещи пребудут в сохранности.

Спустя метров сто дорога раздваивалась, и некоторое время компания топталась на перекрестке, решая, куда лучше пойти – направо или налево. Двинулись направо, потому что впереди замаячил велосипед. Пока Марина и Морис его осматривали, Алёна (она в технике ничего не понимала, а кроме того, ей было дико стыдно, что она совершенно не умеет кататься, и ее терзала зависть…) углядела еще один чудненький браслетик. На сей раз довольно грубый и даже варварский на вид, но она любила варварские украшения. Этот был из мягко изогнутых оловянных овалов и ромбов, в которые вправлены черные вставки – то ли из смальты, то ли даже агатовые. Вещь казалась невероятно оригинальной, особенно потому, что совершенно не сочетаемые вещи сочетались в ней просто гениально. Левое запястье Алёны было сковано часами, так что второй браслет поселился на правом, хоть «жемчуга» первого смотрелись рядом с ним, мягко говоря, не очень. Просто обе новые цацки нравились ей одинаково сильно, и расстаться с какой-то из них она просто не могла.

Алёна как раз расплачивалась за браслет – он стоил аж пять евро, смеху подобно! – когда рядом послышался насмешливый хриплый, словно простуженный голос:

– Поздно, poupon![18]

Алёна изумленно глянула через плечо. Но фраза, произнесенная веснушчатым, наголо бритым мужчиной в мешковатых джинсах и красной футболке навыпуск, адресовалась не ей, а худенькой смуглой женщине с очаровательной, изящной, хоть и совершенно плоской фигурой, обтянутой коротким черным платьицем, и с прекрасными длинными ногами в черных модных шлепанцах со стразами. Голова женщины тоже была обрита наголо. Лицо наполовину прикрыто черными очками, такими же огромными, как у Алёны (неужели тоже скрывает синячище или просто следует моде?), на запястьях – связки черных браслетов, в ушах – черные серьги-ромбы. А ее длиннющие ногти – даже не ногти, а когти – были покрыты черным лаком, так же как и ногти на ногах. Писк моды, что ли? Алёна вспомнила декадентского красавчика-туриста, виденного в шато Талле и получившего от нее прозвище Черный Валет. Тот тоже имел черный лак на ногтях. Вообще они с этой черной дамой словно выпали из одной карточной колоды, правда, валет был довольно лохмат, а сия дама, напротив, лысая.

Бррр…

Лысая красотка, видимо, положила глаз (очень может быть, тоже черный, но за очками не разглядишь) на браслет, который приглянулся Алёне. Но поздно, в самом деле поздно, как заметил ее спутник.

Алёна послала в очки черной дамы извиняющуюся улыбку, но ответной улыбки удостоена не была. Смуглая женщина повернулась к бритому мужчине и что-то быстро, неразборчиво сказала ему. А тот в это время чесал ногу, задрав брючину. Странно это выглядело, честное слово… Хотя что странного? Ну, чешет человек ногу и чешет… После того, что сказала спутница, он глянул снизу на Алёну, пожал плечами, одернул штанину и, взяв лысую красавицу за руку, увлек в толпу, которая на ярмарке все прибывала и прибывала.

Подошли Алёнины друзья.

– О, еще один браслет! – ахнула приметливая Лизочка. – А мы купили велосипед для папы, теперь пойдем для нас и для мамы искать. И еще мы видели Жильбера и Жаклин.

Это были соседи по Муляну, владельцы практически всех полей в округе, великие труженики и милейшие люди.

Двинулись дальше по рыночной улице. На перекрестке стояла большущая, выше человеческого роста, бочка. Рядом на столике – корзина с бокалами и три бутылки разного вина: розового, белого и красного. Видимо, местный винодел продавал напитки своего производства. Бокал вина стоил евро. Алёна с уважением посмотрела на корзинку с бокалами и на другую такую же, стоявшую под столом, – для использованной посуды. Она уже усвоила, что ни один уважающий себя французский винодел никогда не нальет вино в пластиковый стаканчик, даже на пробу случайному прохожему. Лучше закупит по оптовой цене дешевеньких бокалов побольше в какой-нибудь ближней фабрике стеклянных изделий.

Всем сразу ужасно захотелось пить. Для детей нашелся апельсиновый сок, Марина и Морис пили красное вино, Алёна, конечно, белое. Чудо из чудес!

– Попробуйте еще розового, у отца лучше всего получается розовое вино, – сказала очень немолодая и очень толстая дама, сидевшая около бочки на раскладном стульчике, который невозможно было разглядеть: только четыре тоненькие ножки торчали из-под ее юбки, что смотрелось ужасно смешно.

– Лучше на обратном пути, мадам, – пообещал Морис с улыбкой, – не то разморит нас на солнце, а нам еще велосипеды искать.

– Мадемуазель, – сурово поправила хозяйка бочки и взглянула на Мориса с обидой и подозрением: а не вознамерился ли этот мсье немедленно покуситься на ее девственность? Затем строго, с нажимом, повторила: – Мадемуазель!

– Ах, извините, – смешался Морис и даже покраснел. – Непростительная оплошность с моей стороны!

Алёна и Марина подозревали, что покраснел Морис так же, как и они, от усилий не расхохотаться, однако старая дева была польщена его почтительностью и милостиво подсказала:

– Вон там, на верхней дороге, Жак Бланкет продает почти новый велосипед.

– Отчего же он его продает… мадемуазель? – осведомился Морис.

– Жак стал слишком толст, потому что пьет пиво, – презрительно сообщила мадемуазель. – Если пить вино, так растолстеть невозможно.

Морис сдавленно согласился – и компания поскорей ретировалась, пока были силы сдерживать смех.

Пока дошли до верхней дороги, Алёна украсила свое правое запястье еще одним – за два евро – браслетом, в котором сочетались голубая эмаль и бирюза. Причем с трудом застегнула новое приобретение – два предыдущих мешали.

– Ты его так потеряешь, – покачала головой Лиза. – Дай мне какой-нибудь поносить, а?

– Бери! – великодушно протянула Алёна руку. – Какой ты хочешь?

Лиза выбрала оловянный. Конечно, он оказался великоват для тоненькой ручки, так что пришлось подвернуть концы, а уж потом застегнуть.

– Только не потеряй, ладно? – попросила Алёна. – Мне он очень нравится.

– Мне тоже, – сообщила Лиза. – Я не потеряю!

Девочка радостно чмокнула Алёну в щеку, сочувственно спросив:

– Твоя bleu болит?

– Совсем нет, – улыбнулась Алёна. Лизочка об этом спрашивала уже раз седьмой за день! Приятно, когда о тебе так беспокоятся, верно? Тем более – любимое дитя.

– А мне браслет?! – возмущенно воскликнула Танечка. – Я хочу с жемчужинками.

«Жемчужинки» были ей немедленно вручены, и Алёна осталась при одном бирюзовом браслете, который теперь держался на руке идеально.

Тем временем Морис и Марина нашли человека с велосипедом, Жака Бланкета, и теперь стояли, полуотвернувшись, делая вид, что хохочут вовсе не над ним, а просто так, от радости жизни. Строго говоря, и в самом деле хохотали они вовсе не над ним, потому что продавец оказался не так уж и толст – во всяком случае, значительно уступал в габаритах мадемуазель, оставшейся около бочки.

– Вот клеветница! – возмутилась Марина, хихикая.

– Очень может быть, – задумчиво заговорила Алёна, – что в незапамятные времена наша мадемуазель – как бишь ее? – была влюблена в мсье Бланкета, а тот ее отверг, и она до сих пор не может его простить.

– Моро, – сказал Морис.

– Что? – не поняла Алёна.

– Не заметили? На бочке стояла надпись: «Les vins de Moro», «В'ина Моро». То есть героиню вашего нового сюжета зовут мадемуазель Моро.

Тут Алёна вспомнила, как сочиняла сюжеты про посетителей шато Талле. И еще какое-то воспоминание зацепилось было за это, но тут Лиза с Таней в один голос закричали: «А вон еще велосипеды! Детские! Для нас!» – и мысль улетучилась.

Начался процесс покупки велосипедов, а Алёна опять пошла вдоль рядов, поглядывая на коробки с бижутерией, но ничего достойного внимания не нашла. В толпе ей опять попались лысая изящная дама и ее бритоголовый кавалер. Почудилось или из-под черных очков был брошен внимательный взгляд на Алёнино запястье? А может, и нет, потому что худые, смуглые руки дамы оказались уже чуть не до локтей унизаны разнообразнейшими браслетами. Истинная маньячка, ей-богу!

Такое ощущение, что лысая маньячка скупила на ярмарке все, что заслуживало внимания, потому что Алёне больше не встретилось ни одного приличного браслета, и она вернулась к Детурам. Те являли собой предовольную компанию: с помощью Жака Бланкета и его соседа удалось решить проблему двухколесного транспорта для всей семьи, включая детей, – за какие-то сто евро были куплены четыре замечательных велика, считая тот, который ждал Мориса у продавца.

Потом они еще что-то покупали, какие-то столь же необходимые, сколь и ненужные хозяйственные мелочи… Алёна, например, обзавелась крошечным и совсем новеньким электромассажером для лица. В косметическом магазине в Париже он стоит 150 евро, а тут – пятнадцать. Нет, ну почувствуйте же разницу! Правда, в массажере не оказалось батареек, и Алёне не удалось убедиться, что прибор выполняет свои функции, но она надеялась на лучшее.

Сказки дальних стран и далеких времен

И вот вернулся Чжу в свою хижину, привел с собой межзвездную красавицу. Но щемило у него сердце: как войдет она в убогое жилище? В его хижине столбы и балки из нетесаного камня, крыша пыреем и молочаем крыта, заросла дикими тыквами, а окна затянуло шелком паутины. В доме нет и хворостины, чтобы разжечь очаг! А ну как глянет Фей на эту нищету – да и взовьется в небо высокое, растает там, подобно звезде Тайбэй[19], что тает на восходе солнечном?

Напрасно Чжу терзался страхом. Чуть ступил он через порог – остолбенел. Что за чудо тут на глазах вершится? Кто играет, кто шутит в его хижине бедной? Потертая оленья шкура, которая еще отца Чжу защищала от холода, сделалась ароматным покрывалом из шерсти черной лисицы; не тыквы-горлянки, а резные ларцы с сухими душистыми травами стоят на яшмовом столике. В зеркале, похожем на цветок водяного ореха, отразился сам Чжу – да не в грубых пеньковых одеждах, а в парчовых и шелковых, пурпурных и белых. Рядом Фей в наряде простом, но от такого не отказалась бы и дочь князя: рубашка цвета сливы с белыми нижними рукавами, юбка из тончайшего шелка с лазоревым отливом и узором в виде облаков, золотые шэн[20] в высокой прическе…

Улыбнулась Фей, ожидая увидеть на лице Чжу отражение своей улыбки, но тот смотрел растерянно:

– Что скажут люди! Нигде не встретишь такой роскоши. Подумают, что я убил кого-то и ограбил, а затем накупил всякого добра. Молю, верни мне мои бедные одежды и убогие стены, иначе больные побоятся прийти ко мне за помощью!

Брови Серебряной Фей стали подобны двум туго натянутым черным лукам.

– Скажи, возлюбленный мой, зачем хочешь ты уподобиться ничтожнейшим, вместо того чтобы возвысить их и сделать подобными себе?

– Как совершить это? Я способен только лечить…

– Отчего же так тусклы лица у людей? Равно тусклы – у больных и здоровых.

– Как бы ни старался я, люди умирают в свой срок. Все предопределено в жизни, и никто тут не властен. А век человека недолог.

– О нет! Жизнь можно сделать бесконечной! Я покажу тебе линшоу – дерево долголетия. Оно растет на равнине Дугуан, там, где находится центр земли и неба, и похоже на бамбук, но листья его и трава, что стелется вокруг, зелены зимой и летом. Цветет линшоу дивно, благоухает сладостно!

– Продлив жизнь людям, мы продлим их мучения на земле. Смерть милостиво прекращает их беды и страдания.

– О мой милый, мысли твои не ладят одна с другой! Зачем же длишь ты людские мучения с помощью целебных трав?

– Жалость к несчастным влечет меня по такому пути.

– Жалость? Не лучше ли назвать это жестокостью?

– Подумай, что говоришь ты, Серебряная Фей?! Несчастные благословляют меня!

– О Чжу, не ищи в моих словах обидного смысла. Послушай. Трава ланду, что растет на горе Дакуй и тоже дарует долголетие, пригодна и для исцеления болезней желудка. Невежда может лишь спазмы и колики снять с ее помощью, а человек сведущий приготовит такое снадобье, которое излечит от минутной хвори, но и в то же время продлит жизнь человеку… Исцели судьбу – исцелишь и болезнь, так учили меня души, что ведают судьбою. Я встречала их в созвездии Байдоу, в Северном ковше[21]. Если человек будет счастлив, хвори его минуют куда скорей, чем от снадобий. Много лет не выпускала я тебя из своих объятий, но разве покрыли морщины твой лик? Побелели волосы? Позволь мне, пока ты будешь врачевать язвы своих пациентов, украсить их жизнь!

– Как же ты сделаешь это? – недоверчиво спросил Чжу.

Серебряная Дева отодвинула циновку от входа, и Чжу разглядел, что все селение как бы подернуто мглою. Только силуэт Фей сиял на ее фоне.

– Жизнь людей затуманена Нелюбовью. Я рассею сумрак светом Любви.

– Хватит ли у тебя сил?

– Если собрать волю воедино, уподобишься богам, говорят мудрецы. А теперь расскажи, что заботит и терзает людей в твоем селении.

– Здесь ничто не изменилось за годы! Все тот же голод. И опять женщины истомлены тяжким трудом до того, что утрачивают силы рожать детей. Пусты их дома, и сердца их пусты. Не звенит здесь и смех влюбленных: мало у нас в селении девушек. Чуть подрастет у кого-то красивая дочь, ее забирают в прислужницы или наложницы к богатеям. Угрюмы юноши наши – нет у них подруг. Те немногие девушки, что остаются, не радуют мужчин… Да и знаешь ли ты, Серебряная Фей, до чего тяжела судьба бедняка? С утра до ночи занят он только лишь мыслями о непосильном труде – когда отдаться заботам сердечным? Изнуренный бедностью теряет умение любить, а значит, теряет и счастье.

– О Чжу! – воскликнула его небесная возлюбленная. – Смотри! Смотри же!

Взметнулся белый шелк ее рукавов – словно метель осенила землю.

Вздох сорвался с уст Фей легким ветерком. Смех росою осыпался. Заблестели глаза, будто луна и солнце разом, а волосы распустились, опутали все вокруг сияющей пряжей. И не узнал Чжу родного селения!

Где ветхие хижины? Дворцы на их месте воздвиглись. Не скудные клочки земли, многолетним трудом отнятые у гор и камней, а тучные поля зеленеют вокруг, словно блаженство чун-хуа – двойного цветения – снизошло на них. Травы кругом восцвели и застрекотали цикады. Росистые орхидеи, каких не видел никто ни на земле, ни в небесных садах, засмотрелись в прекрасное Озеро Грома, а ведь только что на том месте была зловонная лужа…

– Что это, Фей?! Что? – вне себя от восторга спрашивал Чжу.

– Смотри, смотри… – пела в ответ его возлюбленная.

Она ли это парит вдали – и рассыпается разноцветными облаками заката? Вот излилась теплым дождем; вот, обернувшись серебристо-белым драконом Байчи, обвила темно-синее небо вязью иероглифов – непонятных, но прекрасных своей загадочностью… Но все это были только игры, только шалости и забавы. Никто не знал, и Чжу тоже, что же замыслила Серебряная Фей. Никто не ведал, что за нее пламя заката и головокружение цветов опьянят сердца…

Наши дни, Франция

Тут же, неподалеку от торжища, оказались раскинуты прилавки и палатки с едой. Подавали картошку фри и французские охотничьи колбаски с виноградной горчицей – все это обожали и Детуры, и примкнувшая к ним Алёна.

Откуда вообще возник миф, будто французы не едят хлеба? Свои длинные багеты они поглощают в огромном количестве! Что и подтверждалось в импровизированной ярмарочной едальне. Причем багеты местных артизанов[22] не чета парижским, которые, конечно, кажутся вкусными, но лишь до той поры, пока не отведаешь багета из деревенской пекарни!

Все вокруг запивали острейшие колбаски, как ни странно, пивом. Видимо, бургундцам уже несколько приелось их лучшее в мире вино, вот они и перешли на сей презираемый и Алёной, и ее друзьями напиток. По-русски это называется так: захотелось барыньке вонючей говядинки…

Пришлось пить пепси, но удовольствие от еды было несколько испорчено.

– Сейчас бы вина… – грустно произнес Морис. – Того замечательного, из бочки…

– Так в чем же дело? – воодушевилась Алёна. – Надо вернуться к бочке и растворить перец, соль и жиры.

– А также углеводы, – поддакнула Марина, налегая на картошку.

– А домой как поедем? – сердито спросил Морис. – Я же за рулем. Лучше не искушай! А вам, медам, можно.

– Нет, в знак солидарности и я буду страдать, – засмеялась Марина. – Приедем в Мулян – и немедленно в подвал за шабли! Еще и вкусней покажется.

Алёна кивнула, а про себя решила, что страдать, даже в знак солидарности, не будет, а все же улучит минутку – и втихаря сбегает к бочке, глотнет вина, на сей раз не белого, а розового, и, если понравится, возьмет бутылочку с собой, домой, в Нижний Горький – место ее постоянного проживания в России.

Улучать ей ничего не пришлось. Когда наевшаяся компания, ведя в поводу велосипеды, дошла до пресловутой бочки, Марина вспомнила, что забыла купить кастрюльку для приготовления фондю, которую приметила у какой-то торговки.

– Идите, идите, – коварно предложила Алёна. – Велосипеды вот здесь поставьте, около стеночки, а я посижу и посторожу.

Лишь только Детуры, большие и малые, скрылись за поворотом, она подошла к мадемуазель Моро и попросила большой бокал розового вина.

– Paternel![23] – закричала мадемуазель. – Принеси бутылку розового, у меня кончилось!

В соседнем доме открылось подвальное окно – и оттуда ловко, как шар, выкатился на улицу маленький, толстенький седоголовый старикан с красной физиономией истинного бургундца-винодела. Алёна только сейчас обратила внимание на название улицы: ruelle Carnet, переулок Погребов. Ну очень в тему!

Выкатился старикан, конечно, не из простого погреба, а из винного. В руке он держал стеклянный кувшин розового вина (из кувшина, между прочим, в процессе выкатывания из окна не было пролито ни капли – в знак того, что профессионализм не пропьешь!), а под мышкой – запечатанную бутылку с этикеткой, на которой было написано: «Les vins de Moro», и даже номер телефона виноторговца значился. Похоже, папаша Моро не сомневался, что покупательница, раз глотнув его розового, непременно захочет взять целую бутылку. И, не исключено, потом вновь обратится к виноторговцу за новыми поставками.

Ну, про «потом» говорить рано, а пока Алёна и в самом деле решила купить бутылку розового с собой. Она с удовольствием осушила один бокал и попросила второй, поставила купленную бутылку рядом с велосипедами и села на низкую ограду с фужером в руке.

Это было просто райское блаженство. Рядом, за оградой, цвели на кусте немыслимые розовые розы, пахнущие так, что голова кружилась… Не исключено, конечно, что кружилась она также от розового вина, от солнца, от переполненного желудка и вообще от радости жизни. Да еще и шмель кружился над розами и басовито сообщал всем на свете, что у него тоже все великолепно.

Захотелось снять очки, подставить лицо солнцу, но Алёна боялась, что при виде ее синяка от нее разбегутся и разлетятся все, включая и шмеля, вино прокиснет, а розы завянут. Нет уж, не надо!

– Нравится? – спросил старикан, вкатываясь обратно в погреб и улыбаясь на прощание. – Можете не сомневаться, розовое шабли Гийома Моро – лучшее из ординарных вин в округе!

Алёна растерянно кивнула, внезапно кое-что вспомнив.

«Здесь неподалеку, километрах в двадцати, есть городок, который называется Троншуа, и там мсье Гийом Моро продает в базарные дни вино из своих погребов, красное, розовое и белое… так вот розовое – одно из лучших ординарных шабли, которые я пробовал». Вроде так сказал гид из шато Талле. Вот почему фамилия Моро показалась Алёне знакомой, вот откуда она знала название городка раньше, чем услышала про ограбление замка. Троншуа… Девушка, которая, очень может быть, имеет отношение к ограблению в Талле, тоже из Троншуа. Снимала здесь комнату, потом исчезла… А если спросить у мадемуазель Моро, знает ли она что-нибудь об этой истории?

Да ну, ерунда, наверняка полиция уже всех перетормошила. И все же за спрос денег не берут… Алёна спустила ноги с ограды и направилась было к мадемуазель Моро, как вдруг увидела, что приближаются Морис, Марина и дети.

Лизочка бежала со всех ног, личико обеспокоенное, губы дрожат. Подскочила к Алёне и схватила ее за правую руку:

– La dame, она принесла… она отдала тебе le bracelet?

Когда Лиза волновалась, она всегда мешала русские и французские слова, причем начинала и на том, и на другом языке говорить неправильно, и порой понять ее было довольно сложно.

– Какая дама?

– Ну, такая… la chauve… лысая…

– Что-то я не пойму, – растерялась Алёна.

– Ну я же говорила, что она его просто забрала! – сердито сказала Марина, подходя. – Или вы, девчонки, все выдумали? Браслет потеряли и сочинили в оправдание сказку про лысую тетку?

Лиза расплакалась, а Таня обиженно закричала:

– Нет, мы не выдумали! Ничего, ничего не выдумали! У Лизы le bracelet забрали, а я свой не потеряла, вот он! – И она отдала Алёне браслет с жемчужинками.

– Слушай, ты извини, – виновато заговорила Марина, – какая-то темная история… Мы пока, извини за выражение, какелон покупали…

– Что? – испуганно воскликнула Алёна.

– Ну, фондюшницу, – хихикнула Марина. – Она по-французски так называется – caquelon. Так вот, мы с Морисом ее рассматривали, а девчонки таращились на всякие стеклянные фигурки из местной verri'еre, и у Лизки упал с руки браслет. Тут к ним подошла какая-то лысая, в черном платье, в темных очках и… Что именно она сказала, Лиза?

– Она сказала: «Девочка, ты браслет потеряешь, лучше давай я его сама отнесу той даме avec un bleu… с синяком…» – сквозь слезы выговорила Лизочка.

Марина сочувственно поглядела на очки, надежно скрывавшие недавно появившееся украшение Алёниной физиономии:

– Лизка растерялась и отдала браслет. И все, лысая как сквозь землю провалилась вместе с ним! Только, может, это выдумка?

– Нет, правда! – еще пуще заплакала Лиза. – Она нам с Танечкой les tablettes de chocolat, шоколадки, дала, маленькие такие. Мы их съели, а обертки в сумочки положили. Посмотрите, si ne croyez pas, если не верите…

– Тише, моя радость! Я верю. – Алёна подхватила девочку на руки и снова села на ограду. Затем взглянула поверх склоненной Лизочкиной головы на подругу. – Понимаешь, Мариш, та лысая тоже на браслет глаз положила, но я успела купить его раньше. Однако она, зараза, по всей видимости, не успокоилась: как только увидела его у Лизочки – сразу и выцыганила. Да ладно, шут с ней, пусть это будет самой большой потерей в моей жизни, – усмехнулась Алёна, целуя Лизу. – Успокойся, мое счастье, такая ерунда не стоит твоих слез, браслет мне не очень-то и нравился.

Врать, конечно, нехорошо, но ведь во спасение…

– Ага, Лизочка-то и радость твоя, и счастье, а я кто? А я никто, что ли? – внезапно зарыдала Таня, пытаясь разнять руки, обнимавшие сестру, и самой забраться к Алёне на колени.

– Ты? – Писательница Дмитриева никогда не лезла за словом в карман, не растерялась и тут: – Ты мое сокровище, mon trésor!

– А я не trésor?! – снова залилась слезами притихшая было Лиза.

Алёна и Марина переглянулись. Девчонки явно устали. Они не привыкли пропускать дневной сон, их надо было срочно везти домой и укладывать спать.

Спешно двинулись к стоянке, причем Алёне пришлось поочередно нести на руках то Лизу, то Таню да еще вдобавок спрятать в свою сумку их новенькие бисерные сумочки, которые обеим почему-то мигом разонравились. А на стоянке их ждал сюрприз: выяснилось, что в «Пежо» Мориса могут поместиться либо люди, либо велосипеды и прочее барахло, в том числе какелон и Алёнино вино.

– Вот черт, я как-то не подумал… – простонал Морис, то растерянно глядя на свою команду, то с упреком – на «Пежо», который почему-то оказался не резиновым.

– Поступим так, – решительно сказала Алёна. – Вы, Морис, едете домой, а я караулю тут велики. Высаживаете семейство и возвращаетесь за нами.

– Нет, мы без велосипедов не поедем! – зарыдали девчонки пуще прежнего.

– Какие-то проблемы? – послышался рядом веселый голос. – Мы не можем вам помочь?

Это были соседи – Жильбер и Жаклин. Они мигом оценили ситуацию и предложили довезти Марину и девочек в своем «Рено». Обрадовавшийся Морис начал устраивать велосипеды в «Пежо», но оказалось, что они занимают весь багажник, все раскладное заднее сиденье и захватывают даже переднее. То есть Алёне сесть некуда.

– Не мучайтесь, – сказала она самоотверженно. – Вы поезжайте двумя машинами…

– Я вернусь за вами через час! – пообещал Морис.

– И не вздумайте! – возразила Алёна. – Вон там остановка автобуса, который идет через Нуайер. Там я сойду, а оттуда до Муляна рукой подать.

– Ничего себе, рукой подать, – шесть километров! – ужаснулась Марина. – Хотя для тебя это ерунда, конечно…

– Вот именно! – радостно заявила наша героиня, которая по утрам часто бегала в Нуайер и обратно за милую душу. – Через час дойду, ничего страшного. Я с удовольствием прогуляюсь, честное слово. Тем паче после такого мощного обеда…

– Автобус пойдет через сорок пять минут, – сообщил Морис, бросив взгляд на расписание.

– Вот и отлично, – кинула Алёна.

На том и порешили.

30-е годы XX века, Париж

– Зинаида Николаевна! Милая моя! Как я рад, что вас встретил!

– Профессор! Боже мой, профессор… не верю глазам своим…

– Да, знаю: и похудел, и похужал, и постарел. Все мы не молодеем, тем паче в ту пору, в которую нам жить привелось. Только вы – как юная девочка, с вашими необычайными рыжими волосами.

– Бросьте, Игнатий Викторович, меня уже седой можно называть, а не рыжей. Как вы? Как супруга?

– Благодарение богу, все наши живы пока. Конечно, тоскуем по России, но… но… «Ужель прошло – и нет возврата?» – кажется, так вы некогда писали? Но нет, не станем вспоминать. А Дмитрий Сергеевич как?

– Слава богу, пишет, много пишет. Конечно, и он в постоянных мыслях о России… но и мы тоже стараемся о прошлом пореже вспоминать. Нет в России жизни в это паскудное время!

– Эх, время… Иной раз я диву даюсь, что мы еще живы после всего, что перенесли. Время бежит, а мы все живем… Сколько же мы с вами не виделись? Неужто встречались последний раз на похоронах профессора Шахматова, царство ему небесное?

– Нет, если не ошибаюсь, и после того сводила нас судьба – в приемной комиссарши всех театров и зрелищ, госпожи, ах нет, товарища Андреевой…

– Ох, не напоминайте, Зинаида Николаевна, не напоминайте мне о том позоре! Доведен я был до отчаяния, вот и явился к этой… господи, прости, не ведаю, как назвать… милостыньки просить… К счастью, после того как вы с Добужинским ушли, хохоча, и мне омерзительно стало, я тоже ушел.

– О, вы слишком строги к себе, профессор, и деликатны чрезмерно. Господи, прости… Прости, господи! Она самая настоящая простигосподи! Всегда такой была, еще в ту пору, когда Савву Морозова в могилу свела. А потом при своих пристроилась, кому она всю жизнь помогала. Вы знаете, к слову, отчего мы с Добужинским тогда хохотали?

– Да нет, не наслышан.

– Ну как же! Помните, Марья-то Федоровна, товарищ Андреева, в каких перьях, в каких шелках хаживала в восемнадцатом году на фоне разоренного, голодного Петрограда? А ее красный автомобиль помните? Все думали, она так выражала свою радость от победы большевиков, а она просто дура, бестактная дура. В тот день Добужинский вошел к ней в кабинет, к комиссару всех театров, а она стоит посреди кабинета в каком-то безумном зеленом платье… вокруг картонки с туфлями, множество картонок… И плачущим голосом вопиет: ни одни-де туфли к платью не идут, вы же художник, сделайте что-нибудь! Заставила его модель туфель придумать, которые шли бы к платью…

– Господи, господи, ты все зришь… отчего ж не наказуешь?!

– Господь-то все зрит, но, кажется мне, просто отступился. До подобных тварей дотронуться омерзительно, вот он руки и умыл. Особенно до этих двоих, Андреевой с Горьким. Еще в Петрограде в восемнадцатом слышала: буревестник в стервятника превратился, живет на счет большевиков. Рассказывали, Гумилева, когда его, мальчика светлого, к расстрелу приговорили, спасать не пожелал…

– В самом деле? А я слышал, якобы и Горький, и Андреева лично к Ульянову-Ленину обращались, но именно он не пожелал.

– А хотите еще один вариант? Ульянов-Ленин решил выполнить просьбу, но, когда позвонил в Петроград, в Чрезвычайку, оказалось, что Коля уже казнен… Не знаю, где правда, и никто не знает. Я Горькому не верю, он Николая к своей любовнице, к Варваре, очень сильно ревновал. А теперь засыпал ее тряпками, одел, как куклу, возит везде с собой и по магазинам, и по складам. Вообще спятил, да и давно. Я отлично помню, он еще в восемнадцатом начал жадно скупать всякие вазы и эмали у презренных «буржуев», умирающих с голоду. У больного старика Епифаньева, интеллигентного либерала, сам приехал смотреть остатки китайского фарфора. И как торговался! Рассказывали, квартира бывшего буревестника на Кронверкском имеет вид музея – или лавки старьевщика, пожалуй. Ведь горька тут участь Горького, мало он понимает в предметах искусства, несмотря на всю охоту смертную. Часами сидел, перетирая эмали, статуэтки, любуясь приобретенным… и, верно, думал бедняжка, что это страшно «культурно»! А потом стал скупать и порнографические альбомы. Но и в них ничего не понимал. Мне один антиквар-библиотекарь с невинной досадой говорил: заплатил-де Горький за один такой альбом десять тысяч, хотя тот и пяти не стоит. А я ему в ответ: мил-человек, да пусть его пролетарское жопавытирательство хоть бы и вовсе разорилось, вам-то что за печаль?

– Зинаида Николаевна! Госпожа Гиппиус! Сударыня! Эка вы…

– Что, смутила вас? Неужто русского человека еще чем-то смутить можно?

– Оно конечно, да все ж вы… как вспомню…

– Вы, разумеется, вспоминаете мои белые платья и черные бархатные кюлоты? М-да, я была другой, и все было другим. Да вот тот же Горький! Буревестник-буревестник, а кем стал? До меня тут давние сплетни из Совдепии дошли: говорят, он едва не угодил в лапы своим же приятелям-чекистам. Чуть ли не сам Ульянов-Ленин его выручал. Горького ведь «ромовая баба» очень сильно невзлюбил…

– Кто?!

– Глеб Зиновьев, председатель Петросовета. Он так разъелся на партийном пайке, что стал на бабу похож, ну а поскольку к бутылочке непрестанно прикладывается, его и прозвали «ромовой бабой». Но я не о Зиновьеве речь веду. Горький попался на том, что коллекцию антикварных редкостей норовил продать за границу по бросовой цене. Разумеется, не сам-один, с курируемой им экспертной комиссией. А может, наоборот, стоимость их завышал, чтобы побольше комиссионных в свои лапы огрести, точно не могу сказать. Притом пытались они подменить кое-какие экспонаты… Горький-то, я уж говорила, страстью к китайскому фарфору преисполнился ну просто патологической. Что ни день, в свою Оценочно-антикварную комиссию Народного комиссариата торговли и промышленности наезжает. А там вещи откуда? Из имущества, конфискованного во дворцах и особняках знати, в банках, антикварных лавках, ломбардах и тому подобное. Часть отобранного должна была попасть в музеи, а часть собирались продать с молотка за границей. Не брезгали и тем, что чекисты отнимали у грабителей. Вор у вора дубинку украл! Ходили слухи, ограбили на вокзале французского консула, да в числе прочих вещей унесли его чемодан с коллекцией порнографических статуэток. Консул в чеку ринулся, еще не зная, что Россия нынче не та, что власть у татей нощных с кистенями. Ну, там его так настращали, что он на все рукой махнул и уехал ни с чем. Жизнь, как говорится, дороже! А между тем вроде бы грабителей настиг патруль, и вещи забрали. Но статуэтки потом Горькому достались.

– Зинаида Николаевна, да неужто это правда?

– Хм, как сказать, Игнатий Викторович, за что купила, за то и продала. Может, и слухи, да мне, знаете ли, все слухи, которые этих тварей чернят, милы. А еще говорят, что он в своих бабах запутался окончательно. Живет теперь с Мурой Будберг, Варвару от себя отослал, у них дочь родилась, Ниночка, как две капли воды – папаша, только усов нет. Их якобы наш буревестник снабдил кое-каким награбленным антиквариатом – да и поселил за границей. Финансово поддерживает. Все, видимо, что по закромам чужим нашарил, теперь продает за границей. А впрочем, живет припеваючи за счет издания своих богопротивных сочинений. Большевики-то на него надышаться не могут!

– Ненавидите вы его…

– Ненавижу. До смерти буду ненавидеть. Вон, Ульянов-Ленин помер уж сколько лет назад, а разве моя к нему ненависть за то, что он сделал с Россией, меньше стала? Так и к пособнику их ненависть не утихает. Слезы мои ее не гасят, а разжигают.

– Понимаю вас… Понимаю. Ну ничего, им еще отольются наши слезы! Сами еще кровавыми слезами заплачут! Я вам как историк скажу: революция пожирает своих вождей. Они все пожрут друг друга!

– То же и Мережковский говорит непрестанно. И я согласна с этим. Они все обречены.

И мы простим, и Бог простит.

Мы жаждем мести от незнанья.

Но злое дело – воздаянье

Само в себе, таясь, таит.

Наши дни, Франция

Для начала Алёна снова прошлась по ярмарке, высматривая воровку. Правда, сама хорошенько не знала, что устроила бы, увидев ее, но что-нибудь устроила бы точно, за наглый грабеж, и кого – ребенка! Было жаль браслета, слов нет, но куда больше было жаль Лизочку, испытавшую такой стресс. Конечно, стресс для ранимой-то детской души!

При виде Лизиных слез Алёну охватило просто бешенство. Девочку, вернее, обеих девочек она любила как родных, сестрички выросли у нее на глазах, даже, можно сказать, и у нее на руках: приезжая довольно часто в Париж, Алёна нянчилась с ними, возила в коляске, гуляла, играла, строила песочные города, покупала игрушки, рисовала и лепила из пластилина, читала книжки, которые сама же и привозила, даже рисковала ради них жизнью…[24] За Лизочкину слезинку наша героиня без раздумий сжила бы со свету не одну лысую воришку, а десяток!

Но бодливой корове, как известно, бог рогов не дает, и Алёна злодейку не нашла. Да и не такая дура та лысая, чтобы ждать, когда возмущенная дама с синяком ее разыщет и навтыкает по первое число!

И тут Алёна аж споткнулась. Секундочку! А откуда лысая знала, что у нее пресловутый un bleu? За очками же ничего не видно, сама нарочно проверяла… Возможно, лысая просто догадалась? Или у нее самой разбита физиономия, потому она и носит тоже очки, вот и сообразила? Рыбак рыбака, так сказать…

А может, лысая уже где-то видела Алёну без очков, с синячищем? Но где? Единственное место, где наша героиня сегодня выставляла на всеобщее обозрение свою физиономию, – бассейн. Ну и еще дом Детуров. Но последний вариант отпадает – дома, в Муляне, лысой точно не было. Да вроде и в бассейне тоже… Или Алёна просто не заметила там ее, пакость такую. Жаль, что придется распроститься с мыслью напакостить «черной даме» в ответ – лысая исчезла. Значит, надо заняться поисками горничной из Талле.

Зачем? Почему надо? Да просто потому, что делать больше нечего. До прихода автобуса еще полчаса.

Алёна направилась в сторону Ruelle Carnet. Мадемуазель Моро встретила ее как родную и немедленно кликнула своего шарообразного папашу, который с готовностью снова выкатился из погреба, а вслед за ним, вообразите, вылез – правда, не столь проворно – продавец велосипедов Жак Бланкет. При виде его мадемуазель Моро зарделась: видимо, романтическая догадка писательницы Дмитриевой была не столь далека от истины.

Алёна спросила бутылку белого вина с собой и бокальчик – на месте. Это была четвертая порция за день, многовато для ее отнюдь не луженой глотки и слабого организма, однако нашей героине уже было море по колено.

– Мадам, вы русская? – спросил Жак Бланкет. – Я сразу догадался. Ведь вы исключительно красивы!

Нет, само собой, французы весьма галантны, но чтоб до такой степени… Разглядеть исключительную красоту под черными очками, скрывающими синячище, это ж кем надо быть?!

– Coureur![25] – проворчала мадемуазель Моро, давая ответ на незаданный Алёнин вопрос. И еще довесила от души: – Putassier![26]

– Спасибо, мсье, но… – пробормотала наша героиня, еле удерживаясь от смеха и делая вид, что поперхнулась вином. – Но ведь мои очки…

– Вы хотите сказать, что они скрывают вашу красоту? – прищурился потаскун и бабник. – От Жака Бланкета невозможно скрыть подлинную красавицу, у Жака Бланкета глаз такой – видит женщину насквозь! Тридцать лет назад я сказал Манон Моро, что вижу: больше всего на свете она мечтает выскочить за меня замуж. И Манон так обиделась на правду, что с тех пор отказывала мне шестнадцать раз! А сегодня я видел еще одну красавицу, которая обиделась на меня за то, что я сказал правду.

– Неужели и ей ты сказал, что она мечтает выйти за тебя замуж, старый ты bavard?[27] – ехидно засмеялась мадемуазель Моро.

– Нет, я ей сказал, что она такая красивая, что даже бритая голова ее не портит, но с длинными волосами выглядела бы куда лучше, и ее мужчина немедленно сделал бы ей предложение, – гордо сообщил Жак Бланкет. – Хотя, между нами, мужчина, который бреет подмышки и все руки, не мужчина, а сущий pidermon.

Вот теперь Алёна в самом деле поперхнулась (по-прежнему от смеха), сразу смекнув, о ком речь. О лысой воровке и ее кавалере!

Значит, у бритоголового и веснушчатого мужчины бритые руки и ноги? Вот что показалось ей странным, когда парень чесал ногу, задрав штанину, – нога была безволосая. Однако редкость для мужчины!

Потом он одернул штанину, потому что лысая ему что-то сказала… Что? Это было как-то связано с Алёной?

Вообще ситуация становилась очень интересной… Получается, лысая и правда где-то видела Алёну с синяком? Где именно? Только в бассейне, снова подумала наша героиня…

Собственно, неудивительно, что она ее не заметила, ведь была чуток не в себе из-за всеобщего внимания. Тогда дежурная писины могла лысую запомнить… Выходит, «черная дама» живет где-то в районе Тоннера, не нарочно же девица потащилась в бассейн, чтоб Алёну выслеживать. Зачем ей? Браслетика козырного тогда на писательнице еще не было, так что повода ее преследовать не имелось…

Или все же имелся? Но какой?!

Черрррт, четвертый стакан вина – явно перебор. Мысли путаются, и язык заплетается. А ведь главный вопрос так и не задан!

– Мсьедам[28], – промямлила Алёна, – вы не слышали, какое несчастье случилось на днях в Талле?

Красные лица бургундцев мигом посерьезнели.

– О, конечно, – кивнул папаша Моро. – Всех замучила вопросами полиция. Особенно нас с Манон, потому что именно в нашем доме снимала комнату та девушка, уборщица.

– Такая миленькая особа, – огорченно сказал Жак Бланкет. – У нее очаровательная улыбка! Я не верю, что малышка замешана в какой-то преступной афере.

– А я верю, – с грозным выражением обернулась к нему мадемуазель Манон. – Иначе почему бы она уехала так внезапно? Оставила записку: «Я должна срочно съездить в Париж, у меня неприятности» – и исчезла!

– Ну, насколько мне известно, девушка оставила не только записку, но и деньги в оплату за жилье, – заметил папаша Моро и украдкой подмигнул Бланкету. – Так что была в полном праве уехать куда и когда угодно.

– А кстати, вы не знаете, откуда она? – с самым невинным и безразличным видом спросила Алёна.

– Не знаю, откуда, но знаю, что шлюха, – проворчала Манон.

– Девушка из Парижа, – ответил папаша Моро, ухмыльнувшись словам дочери. – Она рассказывала, что учится в Школе искусств в Лувре, а во время ваканс (надо заметить, что французы никогда не употребляют слово «каникулы», говорят только vacances!) устраивается на работу в разные замки, чтобы, так сказать, приобщаться к красоте.

– Не удивлюсь, если приобщается она именно для того, чтобы уменьшать количество этой красоты. И из каждого замка что-нибудь тащит. У нее внешность типичной авантюристки, – сурово заявила Манон.

Папаша Моро снова подмигнул Бланкету.

– Ну, не знаю, все мечтают о лучшей доле, даже авантюристы, – философски проговорил тот. – Девочка хотела найти работу получше, не уборщицы, но это было невозможно.

Можно себе представить. Французская провинция оскудевает людьми именно потому, что здесь не найти работы, вот все и перебираются в крупные города. Обычное развитие капитализма!

– Вообще-то, странно, – сказала Алёна, – что, работая в Талле, она поселилась в Троншуа. Это ведь не очень близко!

– В Талле не найдешь жилья, – пояснил Жак Бланкет. – Здесь, в округе, масса народу поступает именно так: живут в одном месте, работают в другом. Большинство обслуживающего персонала замка, несколько гидов живут в Тоннере, многие – в Монбаре, ну а у нас жила одна Чжэн.

– Чжэн? – удивилась Алёна. – Вроде бы китайское имя, верно?

– Конечно, – фыркнула Манон. – Девчонка ведь и не француженка. Она китаянка!

Вторая половина XIX века, Китай

В дворцовом хранилище книг Лан Эр наткнулась на записки Ли Чжу – путешественника, некогда побывавшего за тысячи, тысячи ли от родного края – в стране под названием Франция. Было это давно, за несколько поколений до рождения Лан Эр. В ту пору в той стране властвовала правительница с именем, которое Лан Эр, как ни пыталась, не смогла прочитать. Ли Чжу ставил рядом иероглифы благополучия и несчастий, пытаясь передать ее имя. Видимо, такой она и была: приносила людям несчастья ради своего благополучия. Несколькими десятилетиями позже, когда во дворце появились люди, сведущие в европейских языках, Лан Эр узнала имя правительницы: Екатерина Медичи. В ее стране титул звучал так: королева. Она свела в могилу очень многих своих сановников, в основном тех, кто с ней спорил, как именно нужно поклоняться их главному божеству. Ради уничтожения своих противников королева однажды вывела на улицы сотни единомышленников, и те всю ночь жестоко убивали приверженцев иной веры. Кроме того, Екатерина Медичи прославилась как большой знаток ядов. У нее были помощники, разделявшие с ней это увлечение. Правильное звучание их имен Лан Эр тоже узнала много позже. Их звали Козимо Руджиери, мэтр Рене, Тихо Браге. Все они были великими учеными своего времени – например, Тихо Браге занимался исследованием звезд и их движения. К таким людям Лан Эр относилась восторженно. Может быть, Тихо Браге видел среди звезд Серебряную Фей, которой якобы была обязана своим происхождением Слива Мэйхуа?

Но Ли Чжу поднимал на смех и Тихо Браге, и Козимо Руджиери, и саму королеву Екатерину Медичи. Путешественник называл их варварами, потому что они пользовались грубыми ядами, которые назывались у европейцев мышьяком и кантареллой и которые действовали очень быстро, отчего сразу указывали на отравителя. В противовес им Ли Чжу превозносил своих соотечественников, жителей Поднебесной, а также живущих через море обитателей маленькой островной страны Нихон, Родины Солнца. Именно у Ли Чжу обнаружила Лан Эр упоминание об алхимике Ге Хуне. Она начала искать его труды и труды нихонских ученых, нашла… и надолго потеряла покой от тех возможностей, которые теперь перед ней открывались. Ведь целью ее жизни было стать для императора единственной, не только в постели (этого она уже почти добилась с помощью премудростей, которым ее научила Сун Мэйхуа), но и на троне.

Но если Лан Эр ничем не интересовалась, кроме своих планов, то мысли императора довольно часто бывали весьма далеки и от любви, и от постели. Он-то как раз думал только о троне, потому что в то время жизнь в Поднебесной была далеко не безоблачной. В Китае шла Вторая опиумная война.

Еще с конца XVIII века, когда иностранная, в частности английская, торговля с Китаем сосредоточилась в руках Ост-Индской компании, большое распространение в Китае получила контрабандная торговля опиумом. Ост-Индская компания взяла в свои руки производство наркотика в Бенгалии и хотела узаконить сбыт опиума.

Тогдашний китайский император Даогуан осознавал всю пагубность опиекурения для своих подданных, приводившего к подрыву здоровья населения, разложению нравов, разорению ремесленников, упадку дисциплины в армии. Он потребовал от британских и американских торговцев прекращения опиумной торговли. А по его приказу у торговцев были конфискованы наличные запасы опиума – свыше 20 тысяч ящиков – и уничтожены.

Правительство Великобритании тотчас объявило эти действия незаконными и послало к китайским берегам эскадру. В апреле 1840 года англичане официально объявили Китаю войну, получившую название Первой опиумной войны.

Китайское правительство, боясь разгрома, пошло на уступки. Однако британцам так и не удалось добиться формальной легализации ввоза опиума в Китай, хотя контрабандная торговля фактически не запрещалась. Чтобы вообще легализовать ее, британцы и американцы развязали Вторую опиумную войну.

Тем временем в стране и так шла гражданская война! Образовалось Тайпинское государство, которое мечтало отъединиться от имперского Китая. Ослабленный заботами Сянфэн совершенно перестал обращать внимание на те вещи, которые творились в его дворце.

А между тем во дворце творились странные дела…

Началось все с того, что около маленькой калитки в заборе, окружавшем дворец (как известно, во всяком, даже самом высоком и неприступном заборе непременно сыщется маленькая потайная калиточка), порой появлялись мальчишки с какими-то узелками. Они стучали особым образом, и на стук появлялся молодой евнух по имени Бао, который узелки забирал, отдавая взамен мелкую монетку. Мальчишки убегали, а евнух украдкой нес узелки в павильон, где жила Лан Эр. Бао знал, что в узелках находятся большие жабы. Даже ему противно было заглянуть внутрь, а что делает с жабами любимая императорская наложница?! Говорят, их желчь как-то используют для приготовления приворотных зелий… Ну что ж, во дворце давно болтали: Лан Эр, дескать, опоила императора любовным напитком, то-то он без нее ни одной ночи не проводит.

Бао был влюблен в Лан Эр (да-да, и евнухи способны любить, пусть и безответно… а некоторые даже и не безответно, как мы узнаем вскорости), а потому не мог думать ни о чем другом, кроме как о любви. Но ему было страшно, что владычица его грез уподобляется старой, отвратительной ведьме из лесной хижины, потому Бао старался не смотреть, что делает с жабами Лан Эр.

Она же варила вовсе не приворотное зелье, а яд. Насаживала жабу на вертел над очагом и поджаривала. Как только кожа жабы начинала пузыриться, яд капал в специально подставленный поддон. Согласно научным трактатам, его следовало высушить и в таком виде хранить многие годы.

Однако Лан Эр понимала: всякий яд должен быть испытан. И вот она вдруг сделалась очень доброй и милой со всеми, кто ей только попадался во дворце, – и с придворными дамами, и со служанками, и с евнухами, и со стражниками, и с кухонными мальчишками. Раньше была заносчива и своенравна, а теперь просто не узнать ее стало! И для всех-то у нее припасен какой-нибудь маленький подарочек, какая-нибудь сладость, ею самой приготовленная. И так заботливо Лан Эр всегда о здоровье осведомляется, спрашивает, не болит ли что…

Не болело. Разве что слегка расстраивался желудок. Так ведь чем легче опорожняется кишечник, тем человек счастливей, как уверяют мудрецы.

Но Лан Эр хотела совершенно другого! В чем дело? Почему ей не удавался яд, приготовленный по рецепту отъявленных убийц из страны Нихон? Жабы не те? Наверное… Но других добыть не удалось. Да и опасные опыты с ними пришлось прекратить, потому что поползли по дворцу слухи – мол, колдовством занимается любимая наложница императора…

Лан Эр испугалась и на время притихла. В книгохранилище больше ни ногой, сидела себе в своем павильоне и пела нежные песни, которые во множестве узнала от Сливы Мэйхуа. Но украдкой, когда точно знала, что ее никто не увидит, читала старинную рукопись, которую утащила из хранилища. Рукопись эта была посвящена яду гу.

Рецепт его приготовления, по описанию, был чрезвычайно прост: внутрь большого глиняного горшка нужно посадить самых ядовитых существ – скорпионов, змей, многоножек, пауков. Сильнейший должен был съесть остальных и вобрать их яд. Ну а потом из него следовало выдавить этот яд – и пустить его в дело.

Просто? Так только кажется! Опять начали по ночам сновать вокруг дворца мальчишки с узелками, и опять преданный Бао носил те узелки к павильону, в котором жила Лан Эр…

Наши дни, Франция

Алёна чуть не выронила бокал. Китаянка? Еще одна?! Не много ли китаянок сновали в день ограбления вокруг шато? Та красотка с итальянцем, теперь уборщица… Хотя что тут удивительного: китайцев во Франции не меньше, чем русских или евреев.

– Китаянка?

– Ну да. Только не настоящая.

– Как не настоящая?!

– Не из Китая, а из России. Из какого-то дальневосточного города… Владо… стоко…

– Из Владивостока?

– Вот-вот, – обрадовался Жак Бланкет. – Ее предки давным-давно поселились в России, но сохранили свои традиции. А она ненавидела и эти традиции, и Россию, хотела жить во Франции, с детства мечтала. Ее прадед некогда служил у француза и сохранил об этом самые восторженные воспоминания. У Чжэн была настоящая навязчивая идея, и наконец она ее осуществила. Правда, не слишком была довольна жизнью здесь. У нее вроде бы был какой-то мужчина, но потом оказалось, что у него есть другая… В общем, обычная история. У всех неудачная любовь бывает, вот и у Чжэн тоже.

– Чжэн… – повторила Алёна. – Красивое имя.

– А ей не очень нравилось, – сказал Жак Бланкет. – Она говорила, что этим именем можно назвать и мужчину, и женщину. Правда, второе имя у нее очень женственное, но его я забыл, что-то вроде Фен или Фан… но означает оно «аромат», а вместе оба имени переводятся так – «Возносящийся вверх аромат». Красиво!

Папаша Моро снова подмигнул, Манон фыркнула.

– У китаянок не только имена красивые, они и сами хороши собой, – сказала Алёна, надеясь таким невинным способом выведать, как выглядела загадочная горничная, однако не учла бурного темперамента мадемуазель Моро.

Та бросила уничтожающий взгляд на Алёну, вскочила так стремительно, что крошечный стульчик, на котором сидела толстуха, опрокинулся, – и кинулась прочь.

– Хм, а ведь Манон приревновала китаянку к тебе, Жако! – ухмыльнулся папаша Моро. Теперь уж Бланкет залихватски подмигнул:

– Если я вижу, что женщина красива, то не упущу возможности сказать ей об этом!

– А еще какой ты возможности не упустил? – подначивал папаша Моро. – Столько сплетен о Чжэн собрал… Она сама тебе рассказывала? В постели женщины очень откровенны! Давай, признавайся, я ничего не скажу Манон!

Несколько мгновений Бланкет медлил – на лице его отчетливо читалось желание наврать с три короба. Однако то ли постыдился, то ли не поверил, что папаша Моро не проболтается дочери. Ведь та тогда уж точно никогда не ответит согласием на его, Бланкета, очередное предложение руки и сердца.

– Не было ничего, – вздохнул мужчина. – Я только один раз ей письмо написал, да она не ответила…

– Может, Манон перехватила? – заулыбался папаша Моро. – Дочка у меня ревнивая – просто страсть! Вся в свою мамашу покойную.

– Папаша Моро, ты отстал от жизни! – захохотал Бланкет. – Сейчас никто не пишет писем на бумаге, не отсылает их в конвертах. Все строчат sms и передают по телефону. Или отправляют послание по электронной почте. Но я не знал e-mail Чжэн. Да если бы и знал, что проку: компьютера-то у меня нет! Зато как раз в тот день, когда замок позавчера утром ограбили, я слышал, как она говорила с кем-то по телефону и диктовала свой номер: 06 45 22 16 59. У меня память хорошая, и номер я запомнил сразу. Телефон мобильный, в нем 06 впереди, значит, можно написать sms, подумал я. И написал. И отправил сразу же. Но ответа так и не получил. Может, она просто хотела, чтобы я за ней ухаживал подольше? Но Чжэн исчезла, и я ничего не успел…

– Папаша! – послышался разъяренный голос Манон. – Долго вы будете болтать? Обедать давно пора, все стынет!

– Пошли, Жак, – весело сказал папаша Моро. Затем винодел посмотрел на Алёну. – И вы пойдемте, мадемуазель. Манон бывает иногда злющей, но готовит великолепно. Такой суп из courges, как делает она, вы нигде не пробовали, клянусь!

Алёна не сомневалась, что не пробовала: даже само существование супа из courges, как называют во Франции кабачки цукини, было для нее открытием. Однако желудок все еще отягощали охотничьи колбаски – наверное, их следовало растворять гораздо большим количеством вина или вообще не вином, а чем-нибудь покрепче, – и упоминание о еде не вызывало энтузиазма. Да еще очень своевременно пришло в голову, что через пять минут отправляется автобус на Нуайер. Поэтому наша героиня торопливо поблагодарила, простилась с новыми знакомыми, – но только выскочила из ruellе Carnet, как мимо просвистел темно-серый «Мерседес», остановился напротив дома Моро и властный мужской голос, почему-то показавшийся Алёне знакомым, окликнул:

– Мсье Моро, мсье Бланкет, минутку!

Те двое оглянулись. Из автомобиля вышел невысокий худой мужчина в невзрачном джинсовом костюме – черноволосый, кудрявый, с роскошными, просто пушкинскими бакенбардами.

При виде его Алёна споткнулась.

– У меня еще пара вопросов относительно известной вам Чжэн Фанг, – громогласно заявил вновь прибывший. – Нужно кое-что уточнить. Может быть, пройдем в дом?

– Конечно, мсье Ле Пёпль, – забормотал папаша Моро с виноватым видом, – прошу вас, проходите!

Ле Пёпль… Да ведь это фамилия того самого лейтенанта окружной жандармерии, который ведет дело об ограблении замка Талле… Как его назвал диктор? Точно, Жоэль Ле Пёпль! И кстати, Алёна же его знает! Фамилию слышит впервые, а так-то знает – именно Жоэль прошлой зимой доставил ей массу неприятностей самого разнообразного свойства. Конечно, мужчина великолепно танцевал аргентинское танго – а наша героиня, напоминаем, была неистовой поклонницей этого танца и старалась не пропускать ни одной милонги (так называется вечеринка, где танцуют только аргентинское танго), в каком бы городе она ни оказывалась, в первую очередь в Париже, – но даже и это не могло служить извинением его поведению. Сначала Жоэль едва не сдал Алёну своему приятелю, лютому полицейскому агенту Диего Малгастадору, а потом предложил помочь ей сбежать при условии, что она немедленно отдастся ему. И где? В каком-то зачуханном «Смарте»! Спаслась Алёна от его домогательств только истинным чудом[29].

Правда, зимой парень служил в Париже. Значит, его перевели? Интересно, перевод из Парижа в провинцию – это повышение или понижение? Ну, если раньше Жоэль был просто агентом, а теперь лейтенант, кроме того, «мерс», на котором он сейчас приехал, не чета тому «Смарту», то, выходит, все же повышение.

А где Диего? Его тоже перевели в жандармерию?

Алёна огляделась, не то надеясь, не то опасаясь, что откуда ни возьмись вдруг вынырнет смуглый, поджарый, словно гончий пес, злой, неистовый, неутомимый и неумолимый испанец. Но Жоэль был один.

Она пожала плечами. Можно, конечно, передать через новоиспеченного лейтенанта привет для Диего, напомнить о его обещании пойти с ней на милонгу и танцевать только с ней (под своим первым именем – Карлос – Диего Малгастадор был известен всем любителям аргентинского танго в Париже и считался там супертанцором!), только неохота с Жоэлем общаться. Вот окажется Алёна в Париже – сходит в клуб «Le 18», где прошлой зимой развернулись достопамятные события, да и потанцует с Карлосом. Нет – значит, не судьба. Сейчас же надо поспешить на автобус, а то еще уйдет. Как тогда добираться до Нуайера? На такси можно разориться, а попутку ловить… Нет уж, садилась Алёна Дмитриева пару раз в попутную машину, так неведомо как жива оставалась. Больше она рисковать не хочет!

Сказки дальних стран и далеких времен

В третьем весеннем месяце, когда цветут персики и сливы, а на небе нет ни облачка, в светлые ночи собираются юноши и девушки вместе и танцуют «лунные танцы» под звуки тростникового лушэна[30], звоны колокольчиков, перепевы двадцатипятиструнных сэ[31], речитатив барабанов… Раз в году бывал раньше этот праздник. Но в селении, где жили Серебряная Фей и Чжу, каждая ночь была теперь лунной, каждую ночь заводила молодежь дурманные танцы.

Где та печальная пора, когда сердца юношей томились безлюбьем? Фей обернулась волшебной жемчужиной, и светила эта жемчужина так ярко, что в ее лучах все девушки сделались невиданными красавицами. А тем юношам, которым не хватило невест в селении, привела серебряная чаровница новых прелестниц. Откуда они взялись, неизвестно, но в блеске их лиц меркло пламя свечей.

Каждая ночь цвела теперь сладострастными вздохами. Впервые узнали люди, что можно совокупляться не только ради продолжения рода или повинуясь естественной потребности освобождения плоти, но и обнимать друг друга ради наслаждения. Овладели они искусством любовных игр, прихотливых и переменчивых: научились становиться на ложе страсти то фениксами, порхающими в красной пещере, то летающими белыми тиграми, то скачущими дикими лошадьми, то любящими ласточками, то прихотливыми рыбками, то величавыми единорогами, то легкими мотыльками, то громадными птицами, которые царят над темным морем, то поющими обезьянами, что держатся за дерево, то темными цикадами, цепляющимися за ветку… Мужчины и женщины научились наслаждаться слиянием, а оттого еще сильней полюбили друг друга.

Красно-зеленые птицы бииняо поселились теперь чуть ли не на всех крышах. У этих диковинных птиц по одной ноге, одному глазу и одному крылу. Поодиночке суждено им ковылять по земле крошечными шажками, поэтому они всегда летают лишь парами, став символом неразлучной любви. Да, много стало отныне в селении неразлучных пар – бииняо и людей!

Наделила Фей счастьем и тех женщин, чьи сердца и тела уж увяли для страсти, но еще тосковали о нежности. На Горе Утренних Облаков, что поднималась неподалеку от деревни, из предрассветного тумана возникло чудесное дерево. Стоило женщине подойти к нему, воздеть руки и воскликнуть в полный голос: «О дерево инь, серебряное! Отринь от меня одиночество, даруй счастье! Не оставь своей заботой!» – и тут же туманное, зыбкое дерево принимало вид той самой женщины, которая молила о милости. На руках-ветках появлялись почки, которые раскрывались цветами, похожими на лотосы, а на месте опавших лепестков созревали дивные, драгоценные плоды. Увидев людей, они начинали смеяться – это были дети, мальчики и девочки, живые и теплые, которых можно было баюкать и нежить, целовать и голубить, – счастье, как яблоко, падало в руки матерей!

И только Ай, старая Ай не захотела принять любви и молодости от Серебряной Фей. Только она молчала, когда жители селения благословляли чародейку, словно доброго духа Тайфэн, который приносит успокоение и счастье…

Благодарственные возгласы людей облаком летали над полями, горами, лесами, пока не попали на глаза Юйцяну – богу злого ветра. Ужасен облик Юйцяна! У него лицо человека, тело огромной птицы, из ушей свисают синие змеи. От взмахов его крыльев вздымаются на море волны высотой в три тысячи ли, а на суше бушуют страшные тайфуны. Можно ли ожидать добра от такого чудовища?

И вот схватил Юйцян облако благодарности и метнул его далеко-далеко, дальше страны, что лежит за Северным Морем, дальше Янь-Цзыго, Царства Черных Одежд. Долетело облако до Юду – Царства Тьмы, и его жители, черные птицы и черные крылатые змеи, черные барсы и черные волки, набросились на него, стали швырять и бросать, пока не забросили на север царства Лиин, где жил бес-оборотень. Звали его Цюнни.

Не имел Цюнни облика, который можно было бы удержать словами. То напоминал он однорукого, трехногого и трехглавого великана, то оборачивался свирепым крылатым тигром, то козлом с ядовитыми рогами, то птицей-змеей с четырьмя крыльями, с шестью глазами и тремя ногами – куда бы ни прилетала эта птица, в тех краях начиналось всеобщее смятение и раздор.

Увидал Цюнни белое облако благодарности – и ох какой черной завистью наполнилось его сердце! Разодрал он облако в клочки, развеял его по ветру, а потом принял облик птицы-змеи, взмахнул всеми своими крыльями и полетел быстрее ветра по небу, в мгновение ока очутившись в селении, где жила Серебряная Фей.

Ядовитая слюна птицы-змеи падала на землю тут и там, и выросли из нее цветы клеветы с черными и белыми лепестками. Смотришь на белый лепесток – а он кажется черным, смотришь на черный – видится белый лепесток. Цюнни обернулся двоюродным братом старой Ай и вышел ей навстречу. Да, любил бес-оборотень принять вид чьего-нибудь родственника и рассорить людей! Едва завел он речь о Серебряной Фей, как понял: не зря старуха всю жизнь носила имя Ай, что значит – «полынь»… Показал он Ай черно-белые цветы – и улетел восвояси. Только сказал на прощание: «Яд из этих цветов будет вечен и вековечен, и чем жарче бьется рядом с ним человеческое сердце, тем верней будет его действие: верней, сильней и смертоносней!»

Собрала Ай большой букет и понесла по деревне. В какой дом ни войдет, везде цветок оставит. Аромат их был подобен слюне Цюнни – сочились они ядом клеветы. Ох, зря винят в бедах и несчастьях недобрых богов! Боги только злоумышляют, а злодействует – человек.

Наши дни, Франция

Вскоре выяснилось, что Алёна устала за этот день больше, чем думала. Да еще автобус оказался из медлительных: отправился не по скоростной дороге, а в объезд, тащился через все городки и деревеньки, встречавшиеся на пути. Пассажиров было мало: ну кто в наше время во Франции ездит на автобусах, когда в каждом дворе стоит по нескольку автомобилей? Но то ли водитель оказался очень ответственным человеком, то ли сам процесс доставлял ему огромное удовольствие, однако он неумолимо тормозил на каждой пустой остановке, открывал дверцу и ждал не меньше двух-трех минут, прежде чем двинуться дальше. Вскоре Алёне стало казаться, что на самом деле автобус вовсе не пустой, просто другие пассажиры незримы. Может, водитель их видит, а она нет? Неплохо так кататься в автобусе, полном призраков, – никто не толкается, не ругается.

С призраками или нет, автобус наконец дотащился до Нуайера. Алёна вышла и немедленно ринулась в туалет. А потом свернула в магазинчик – купить мороженое. Только здесь продавалось ее любимое «Rhum-raisin», ромовое с изюмом, имеющее пусть слегка синтетический, но все же обворожительный вкус детства. И точно так же, как некогда в детстве, хрустели вафли – очень вкусные, нигде больше ей таких есть не приходилось.

Идти через весь городок с подтаявшим мороженым не хотелось. Да и жара к вечеру почему-то не спала, а еще пуще разошлась, поэтому Алёна свернула в самое, кажется, прохладное место города – в старую, еще восемнадцатого, а может статься, и семнадцатого века, каменную городскую прачечную на берегу реки Серен. И села там на каменную ступеньку, прислонившись к каменной стене.

В России в былые времена зимой стирали в прорубях, а здесь даже в самые студеные зимы реки толстым слоем льда не покрываются, вот и придумали некое строение на берегу реки. Горожанки – не самые знатные, конечно, а их служанки – выходили из дому с узлами грязного белья, собирались в прачечной, становились на колени над канавкой и стирали, били вальками (кстати, интересно, пользовались ли вальками француженки или они – сугубо русское изобретение?), полоскали белье, а потом, выкрутив его, цепляли на крюки, нарочно для этого подвешенные к балке над головами. Между прочим, бить вальками, вообще стирать по-русски, по-старинному, называлось «прати», отсюда и слова «прачечная» и «прачка». А местное стиральное заведение именовалось «lavoir» и означало место для стирки белья, устроенное на реке или пруду. В Муляне тоже имелся такой лавуар, но там прудик заглохший, заросший травой, и домик маленький, скромненький, а в Нуайере – настоящая римская купальня, только без фресок на стенах.

Странным образом Алёне всегда становилось легче на душе, когда она приобщалась к чему-то безусловно старинному. Уж казалось бы, во Франции старина на каждом углу, а все равно приятно было в этом лавуаре посидеть и попредставлять себе прачек с картин Фрагонара или Греза – как стоят они на коленях, подоткнув под них свои пышные юбки, чтоб не мерзнуть на студеных камнях…

Хотя нет, женщины на картине Фрагонара, которая так и называется – «Прачки», – в нарядных, легких платьях вешают белоснежные простыни в старинном, невероятно красивом саду рядом с мраморной скульптурой льва. И прямо слышно, когда глядишь на полотно, как ветер хлопает мокрыми простынями и шумит в листве высоченных платанов…

Алёна доела мороженое, ополоснула пальцы в исторической лохани и сунула руку в сумку – за платком. Потянула бумажный квадратик, за него зацепились наушники плеера, за наушники – что-то бисерное, длинное… Ах ты, господи, у нее в сумке вечно черт ногу сломит! Ой, это же сумочки девчонок, бисерные сумочки, купленные на ярмарке в Троншуа. А вдруг сестрички сейчас горько рыдают, вспоминая свои покупки, думают, что потеряли? Надо бы позвонить, успокоить их… Однако из Нуайера мобильная связь не проходит – городок в низине лежит, между отрогами Бургундских гор, не так чтобы очень высоких, но все же представляющих неодолимую преграду для сигналов сотовой связи.

Пора возвращаться. Наверное, Марина уже беспокоится, а позвонить и сообщить о себе можно не раньше чем через полчаса, а то и минут через сорок, когда Алёна поднимется по довольно крутой дороге…

Она вышла из лавуара и направилась к городским воротам, по пути наводя порядок в сумке. Одна из бисерных сумочек выскользнула, упала на дорогу, раскрылась… Изнутри вылетела шоколадная обертка: маленькая, как этикетка от спичечного коробка, очень красивая, лаково-блестящая, черная с алой надписью «Le château Archambeaux».

Что? «Замок Аршамбо»? Но ведь так называется отель в Нуайере! Единственный отель, но больше тут и не нужно, в этом игрушечном городке.

Интересно, откуда в Лизкиной сумке бумажка от шоколадки, какие могут получить только постояльцы отеля вместе с чашкой кофе в тамошнем баре? Лизу кто-то угостил?

Стоп… Алёна выхватила вторую бисерную сумочку, Танину, и раскрыла ее – там лежала такая же бумажка. Ну конечно! Лизочка, рыдая, рассказывала, что тетенька, обманом отнявшая браслет, дала им с Таней шоколадки…

Очень мило! Выходит, лысая пакость, обокравшая детей, живет в Нуайере? В местном отеле? Между прочим, Алёна только что его миновала. Но если так, она не упустит возможности выяснить кое-какие отношения!

Наша импульсивная героиня развернулась на месте и ринулась к отелю.

За столиками перед входом, как всегда, сидели несколько туристов, попивавших местную самогонку, называемую ратафьей – божественный напиток! – или разнообразнейшее «бургундское» нуайерского производства. Ни лысой, ни ее бритоголового и конопатого приятеля среди них не было.

Алёна вошла в холл и несколько мгновений стояла, размышляя, не снять ли очки: в небольшом зальчике было довольно темно.

– Вам угодно номер, мадам? Или вы кого-то ищете? – раздался мужской голос.

Писательница обернулась, пытаясь разглядеть лицо человека, стоящего напротив высокого, узкого, довольно плотно занавешенного окна. По голосу можно было понять, что он довольно молод.

– Я хотела бы поговорить с кем-то из хозяев, – не очень решительно начала Алёна, – кое-что у них спросить…

– Я племянник мадам Аршамбо, владелицы отеля, меня зовут Эсмэ. Я помогаю тете и, может быть, смогу ответить на ваш вопрос, – проговорил мужчина чрезвычайно любезно.

Алёна в сомнении смотрела на него. Сомнение было вызвано прежде всего тем, что она не видела, с кем разговаривала. И еще имя такое странное, старинное… Вроде был такой бургундский граф Эсмэ, прославившийся… А бог его знает, чем он там прославился, тот граф, главное, что он был и звали его Эсмэ. Имя как раз для Нуайера с его лавуаром!

А впрочем, есть же режиссер Эсмэ Ламмерс. То есть имя и современное, просто очень редкое.

Снять, что ли, очки? Да нет, молодой человек еще испугается, сочтет ее беглой преступницей и ничего не скажет.

– Я ищу… – с запинкой заговорила Алёна, не зная, как половчей представить ситуацию, – я ищу одну даму. Мы сегодня виделись на ярмарке в Троншуа и… и я купила одну вещь, а потом произошло недоразумение, и мы… и та дама уехала, а вещь случайно осталась у нее. Вот я и хотела бы спросить у нее…

– Недоразумение? – хмыкнул невидимый Эсмэ с гораздо менее утонченной интонацией. – Ничего себе недоразумение: с чужой вещью отбыть восвояси! А как зовут даму?

– К сожалению, не знаю, – пожала плечами Алёна. – Предполагаю только, что она остановилась в вашем отеле, причем не одна, а со своим спутником. Он высокий, бритоголовый, веснушчатый и, знаете, такой как бы рыхловатый. Одет был сегодня в красную майку, а женщина в черное платье, и она вся такая смуглая, худенькая и… тоже без волос. Есть у вас постояльцы с такими приметами?

– А этот… – Молодой человек подумал и поправился: – Эта особа не была ли еще и в огромных темных очках вроде ваших?

– Ну да! – обрадовалась Алёна. – Вы ее знаете?

– Да как вам сказать… – Голос Эсмэ как-то странно вздрогнул, и Алёна вдруг поняла, что собеседник с трудом сдерживает смех. – Конечно, я видел тут, в отеле, эту пару. Они снимали у нас номер, но выписались еще утром и отбыли в неизвестном направлении. Значит, вы говорите, посетили Троншуа… Ну, где они теперь, никто не знает, так что ничем вам не могу помочь, извините. А впрочем, стойте! – воскликнул молодой человек, хотя Алёна и так стояла неподвижно, разочарованная. – Они же собирались быть вечером в Тоннере, как я мог забыть?.. Ведь на этих днях около дворца Крюссолей проходит слет трансвеститов.

Алёна так изумилась, что в растерянности потянула с носа очки.

– А при чем тут трансвеститы? – спросила она растерянно, глядя на невысокого черноглазого парня с длинными темно-каштановыми, собранными в хвост волосами, которого теперь видела куда лучше, чем через темные очки.

– Ну вы же наверняка слышали про Шарля-Женевьев-Луи-Огюста-Андре-Тимоте Д’Эона де Бомона? – спросил весело Эсмэ. – Он родился во дворце Крюссолей, а потом запросто бывал во дворцах королей. Никому так и не удалось выяснить, мужчиной он был или женщиной. Ну и эта братия, которая сама в своем поле путается, выбрала его своим святым покровителем. Наверное, он в гробу, бедняга, переворачивается!

– А может, и нет, – усмехнулась Алёна. – Но все же я не пойму, с чего вы взяли, что эта парочка – трансвеститы?

– Вы их только один раз видели? – улыбнулся Эсмэ, откровенно разглядывая Алёну и, однако, отнюдь не выказывая признаков страха при виде ее синяка. – А я несколько дней подряд. Они ежедневно являлись в разных ипостасях: то он… я хочу сказать, то высокое веснушчатое существо напяливало на себя парик и платье, то маленькое смуглое. Вы, наверное, обратили внимание: они оба с бритыми головами, на ногах и на руках никакой растительности, фигуры – тоже не поймешь, мужские или женские. Я так и не понял, это два парня или мужчина и женщина, которые такую ролевую игру затеяли. Высокий на мужчину, вообще-то, больше похож, и дама из него несколько мужеподобная получалась, ну а маленький, когда парнем одевался, всегда усики налеплял на лицо. А наряды у них – закачаешься! Сплошь самые дорогие марки. Когда моя тетя увидела красное платье веснушчатого, то чуть не поседела от зависти.

Алёна схватилась за стойку и спросила севшим голосом:

– Извините, нельзя ли мне воды?

20-е годы ХХ века, Россия

Из дневников и писем графа Эдуара Талле

Если бы я только мог понять, почему получил этот подарок, может быть, я увидел бы хоть какой-то смысл в том, что происходило с нами потом. Но я искренне не подозреваю ни о чем до сих пор. Не вижу причин ни для слишком щедрого дара, ни для последующих гонений. Но однажды у ворот дома, в котором мы жили с Шарлотт в Мукдене, появился человек в красной одежде. Судя по золотому поясу – курьер для особых поручений, прибывший прямиком из Пекина.

Я был изумлен. Если бы курьера направил ко мне наш посол граф Готье, то явился бы один из служащих посольства. Граф никогда и ничего, ни при каких обстоятельствах, не доверял местным курьерам, даже самых пустяков. Да и обо всяком посланнике мне первоначально сообщалось по телеграфу, установленному в посольстве в Пекине и в консульских помещениях в Мукдене и Шанхае. Приходилось думать, что курьер в красном прибыл ко мне в обход всех церемоний от какого-то пекинского чиновника.

Разумеется, его появление меня насторожило. Однако я не мог его не принять. Я тогда не знал еще китайского языка, да и позже не освоил его достаточно свободно (смею сказать, что иностранцу это вообще не под силу, мы в лучшем случае научаемся понимать лишь общий смысл фраз), поэтому позвал своего переводчика. Тот был родом китаец и понимал все оттенки сказанного, однако, вот беда, не мог их донести до нас, а также путался в тонкостях при передаче наших слов. В общем, общение в Китае было весьма сложным делом. Тем более в ситуации, которая носила какой-то двусмысленный оттенок. А именно двусмысленность при появлении странного курьера я сразу почувствовал. И по той важности, с какой держался посыльный, и по тому неистовому смущению, в которое вдруг впал мой переводчик. Он словно бы не верил своим ушам, слушая то, что говорил посланец!

В конце концов переговоры окончились, посыльный отвесил низкий поклон (я к таким уже привык, а первое время мне все казалось, будто я играю в каком-то спектакле, но не знаю роли) и удалился. Тут толмач с нижайшим же поклоном передал мне нечто, обернутое лоскутом красно-золотого шелка, и пояснил, что это подарок императрицы Цыси.

– Кому?

– Господину консулу.

– То есть мне?!

– Да, ваша милость.

– От императрицы?!

– Да, ваша милость.

– Но почему? За что?

– Это мне неизвестно, ваша милость.

– Так что же ты не спросил?!

– Я спрашивал.

– И что сказал посыльный?!

– Государыня ни перед кем не обязана отчитываться в своих поступках, вот что он сказал.

Я молча кивнул. И велел отнести сверток в кабинет, желая распаковать его сам.

Снял шелк – под ним оказалась шкатулка из змеиной серебристо-белой кожи. Я подумал: вдруг там находится нечто особенное… быть может, имеющее отношение к сотрудничеству наших двух стран, то, что не должен был видеть никто, кроме меня.

Каково же было мое изумление, когда я узрел… узрел те самые фигурки, о которых мне когда-то рассказывала жена!

Да, да, в шкатулке находилась коллекция эротических статуэток, якобы изображающих Серебряную Фей и ее любовников в различных эротических позах. Я кое-что знал о китайском искусстве любви и сейчас узнавал «Вращающегося дракона» и «Любящих ласточек», «Летящих бабочек» и «Бамбуковые палки у алтаря», «Танец двух фениксов» и «Скачущих диких лошадей», «Летящего белого тигра» и «Рог единорога», «Слонов» и «Веселую обезьяну»…

Впрочем, я думал вовсе не о фривольностях. Я думал о том, что передо мной сокровище национального значения и уникальной ценности. Или, может быть, копии?

И я позвал Шарлотт. Она ведь искусствовед, причем занималась керамикой и знает толк в фарфоре. К тому же видела подлинники.

Шарлотт сразу подтвердила мои подозрения: статуэтки были копиями. Однако великолепного качества. Шарлотт сказала, что смогла распознать это только потому, что видела оригиналы.

Слова жены меня немного успокоили. Подарок был щедрым, но не настолько, чтобы я ощущал себя в неоплатном долгу. Иначе то, что я его принял, было бы опасно по отношению к моим служебным обязанностям.

– Не могу понять, что значит такой дар, – напряженно произнесла Шарлотт.

– Честно сказать, любимая, я тоже мало что понимаю. Но, может быть, императрица просто пожелала выразить свое расположение новому консулу…

– Я бы сказала, что так женщина может выразить расположение мужчине, которого она хочет затащить в свою постель!

Шарлотт всегда была очень раскованна в выражениях. Именно поэтому отец был против нашего брака, считая, что ее происхождение – ведь она из семьи буржуазной, даже, можно сказать, простонародной, – накладывает на нее неизгладимую печать, которая может помешать моему подъему по карьерной лестнице. Ни красота Шарлотт, ни ее необычайная для женщины образованность его не смягчили. Отец даже заявил, что я предал свое сословие, женившись на ней. А Шарлотт, наоборот, помогала мне, была другом и советчиком. У нее потрясающее чутье на людей! Конечно, ее страшно раздражали моя нелюбовь к грубой лексике, мои попытки обуздать ее вольные словечки. Впрочем, должен признать две вещи. На людях моя жена держала себя безукоризненно. А во-вторых, когда Шарлотт порой роняла такие словечки в постели, я… Дьявольщина, меня они необычайно возбуждали! И сейчас… сейчас мне смертельно захотелось повторить с ней те уроки, которые давали статуэтки. Но тут же до меня дошел смысл ее слов.

– Ты с ума сошла, моя дорогая! Императрица… и я? Кроме того, она женщина преклонных лет!

– Ты ее видел только раз, и то мельком. А я могла наблюдать за ней. Такая женщина никогда не будет достаточно стара для любви. Она вообще не может быть «преклонных лет». У нее на лице – вечная красота, а в теле – вечная молодость.

– Шарлотт! – Я начал злиться. – Прекрати! Я не знаю, что означает странный подарок, но он просто не может быть тем, о чем ты говоришь. Скорей всего, тут какая-то попытка взятки… боюсь, что ее чиновники начнут со мной переговоры в обход посла… Я слышал, что у него какие-то нелады с министром иностранных дел, ходят даже разговоры о его смещении. Возможно, императрица ищет их примирения?

– И обращается поэтому в консульство в Маньчжурии? Она что, считает, что ты можешь повлиять на позицию Готье? Что за ерунда!

– Не такая уж и ерунда, – пробормотал я. – Знаешь, мне кое-что пришло в голову… Ты не поверишь, но я действительно могу оказать некое воздействие на Готье. То есть не я, а мой дядя Шарль. Ведь он муж племянницы Готье.

– Что? – изумилась Шарлотта. – Не может быть! Как так вышло, что я ничего не знаю?

– Это семейная тайна. Видишь ли… Мелина содержится в психиатрической лечебнице – несчастная сошла с ума во время родов. Ребенок появился на свет мертвым, ей пришлось испытать страшную боль, и она лишилась рассудка от шока. Шарль любил ее, но с тех пор прошло уже несколько лет, а бедняжка неизлечима. Дядя начал поговаривать о расторжении брака. Что ж, его можно понять.

– Да… – прошептала Шарлотт. – Но девушка…

– В том-то и дело, что в редкие минуты просветления она все осознает и любит его по-прежнему. Развод с Шарлем означает для нее гибель – не останется ничего, что будет держать ее на свете.

– Боже мой… – Шарлотт опустила глаза, полные слез.

– И Готье очень надеется на моего отца, который один только и имеет влияние на Шарля. Отец вырастил своего брата после смерти родителей, у него в руках деньги, на которые живет Шарль. Я не знаю, как наша семейная тайна стала известна китайцам, но, если бы им удалось каким-то способом привлечь меня на свою сторону, я воздействовал бы на Готье через отца… Ну, это в идеале, конечно. Они могли рассчитывать на меня, не ведая, что мы с отцом в ссоре.

– Но каким образом китайцы проведали о тайне?! – воскликнула потрясенная Шарлотт.

– Говорю же, не знаю. Я не знаю!

Я и в самом деле не знал, верно ли догадался. Но такой ответ был ближе всего к истине. Что еще я мог предположить? Не ту же ерунду, которая взбрела в голову моей ревнивой жене…

Наши дни, Франция

– Вам плохо? – испугался Эсмэ, подскакивая к Алёне.

– Нет, ничего, – с трудом выговорила та. Но больше сдерживаться не могла – начала хохотать.

Молодой человек попятился. Кажется, если бы гостья рухнула в обморок, он отреагировал бы более спокойно.

– Извините, – смогла наконец сказать Алёна. – Дело в том, что я на днях видела такую странную пару в Талле. И про себя назвала так: «красная дама, черный валет». Она высокая, в красном платье в индийском стиле, он очень субтильный, с черными усиками, черным лаком на ногтях, с длинными черными волосами… А сегодня встретила лысую даму, всю в черном… ногти на ногах тоже чер… черные… – Алёна опять начала задыхаться от смеха. – И подумала: она как раз под пару тому «валету»… Только сегодня она была дама, а ее спутник… спутница… он, она… он тоже был лысый… лысая… Ой, я не могу!

И она расхохоталась так громко, что из соседней комнаты донесся изумленный женский голос:

– Что там происходит?!

– Все в порядке, тетя, – отозвался молодой человек, подмигивая Алёне ярким нахальным глазом, – мы говорим о слете трансвеститов.

– Нашел о чем говорить с приличными людьми! – возмущенно отозвались из соседней комнаты.

Затем на пороге показалась крошечная дама в платьице, из-под которого торчали сухонькие ножонки в босоножках на каблучищах и высоченной платформе, с пышной прической, накрашенная сверх всякой меры, прижимавшая к себе той-терьера, который немедленно и пискляво залаял, уставившись на Алёну выпученными глазками. Отчего-то такие… господи, прости… шмакодявки собачьего мира терпеть нашу героиню не могли, в то время как могучие псы относились с подобострастием и не то что тявкнуть на нее не смели – всяко ластились и лезли под руку: погладь, мол, богиня… Впрочем, мадам Аршамбо тоже уставилась весьма неодобрительно на Алёнин синяк. Его обладательница пожалела, что расслабилась и забыла надеть очки. И вот вам результат – немедленно выведена из разряда приличных людей… мадам Аршамбо только окинула ее взором и, даже не кивнув, скрылась за дверью вместе со своей собачонкой.

Алёне, конечно, следовало обидеться, что какая-то бургундская карлица смеет неодобрительно смотреть на русскую красавицу, писательницу и все такое, но рядом давился хохотом Эсмэ, а смех, сами понимаете, штука заразительная. Алёна ринулась прочь из отеля и дала себе волю уже за дверью. Сидевшие за столиками респектабельные господа туристы воззрились на нее несколько испуганно, тем более что следом выскочил Эсмэ, который тоже не в силах был справиться со смехом. Молодой человек схватил Алёну за руку и потащил за угол. В крохотном средневековом тупичке – два шага на два, носившем название Колесный тупик, оба принялись хохотать, бессмысленно-блестящими глазами глядя друг на друга, и продолжалось так до тех пор, пока Эсмэ вдруг не придвинулся к Алёне, не схватил ее, не прижал к себе и не чмокнул в губы, чуточку приподнявшись на цыпочки, чтобы оказаться одного роста с ней.

Она так изумилась, что на миг замерла в его объятиях, и Эсмэ, видимо, воспринял это как одобрение, потому что попытался целоваться уже по-взрослому, да еще и руки в ход пустил. Но тут уж Алёна ожила и оттолкнула его с такой силой, что парень ударился спиной об источенную временем дубовую дверь, около которой они стояли. Средневековый колокольчик над дверью хрипло, но достаточно громко звякнул, и изнутри отозвалось дребезжащим голосом замшелого призрака:

– Это ты, Гастон-Луи?

– Нет, это Эсмэ, – выкрикнула Алёна, – принес вам горячий привет от мадам Аршамбо!

И она с силой толкнула молодого нахала в приоткрывшуюся дверь, а сама кинулась прочь.

Между прочим, не так уж наша героиня была и изумлена. Во Франции вообще особенное отношение к красивым женщинам. Мужчина не постесняется подмигнуть понравившейся даме, одобрительно улыбнуться, восхищенно повести глазами и даже интимно шепнуть, проходя мимо:

– Tu es belle![32]

Или чуть сдержанней:

– Vous êtes belle extraordinairement![33]

Во всяком случае, Алёне слышать такое в свой адрес приходилось довольно часто. Бывало даже, что какой-нибудь галантный парижанин говорил Лизочке и Танечке, завидев их в компании Алёны:

– Vous êtes de vraies beautés. Et ressemblez beaucoup à votre maman[34].

Сначала девчонки наивно объясняли, что Алёна вовсе не их мамочка, а всего лишь мамочкина подружка, но потом привыкли к комплиментам и только вежливенько бормотали в ответ:

– Да, мсье! Мерси, мсье!

Впрочем, комплименты комплиментами, но, честно сказать, с поцелуями на Алёну пока еще не набрасывались. С другой стороны, должна же провинция чем-то отличаться от столицы!

Алёна довольно часто бывала в Нуайере, но, как правило, только на главной улице, где находились магазины, маленькая галерея и кафе. Ну и еще на боковой улице Острых Ножей (интересно, имелась где-то еще и улица Ножей Тупых?) как-то довелось побывать – причем тоже при весьма острых обстоятельствах[35], поэтому неудивительно, что ей казалось, будто Нуайер весь такой плоский и узкий. Однако сейчас переулочки сплетались, как нити паутины, образуя некий лабиринт, и минуло не меньше получаса, прежде чем Алёна из них выбралась и оказалась у городских ворот – но не тех, через которые пришла, а тех, через которые нужно было выйти, чтобы попасть на дорогу в Мулян.

Вертлявый малый лет двадцати пяти, в шортах, открывавших тощие ноги, и в длинном, чуть не до земли, черном фартуке, протиравший столики перед кафе, названным в честь города «Noyers sur Serein», «Нуайер на Серен», улыбнулся Алёне и помахал ей рукой. Наша героиня в ответ едва шевельнула уголком рта: с некоторых пор (точнее, в течение последних тридцати минут) она не доверяла нуайерцам.

Писательница Дмитриева вышла из ворот, привычно перекрестившись (справа налево, кстати) на статую Пресвятой Девы, стоявшую в маленькой нише и, как всегда, украшенную бусами из шиповника и бумажными цветами, и быстро зашагала по знакомой дороге. Справа каменная, изрядно осыпавшаяся, увитая виноградом стена подпирала склон; высоко-высоко видны сквозь деревья стены старого, ну очень старого, вовсе уж средневекового, заброшенного шато, куда даже туристы остерегались ходить, настолько там все было на грани жизни и смерти; слева текла быстрая Серен с зеленой водой и заливными лугами, на которых паслись очень толстые и очень коричневые коровы, а рядом с ними коричнево-белые лошади, очень похожие на толстых коров.

Сзади послышался громкий треск, Алёна шагнула на обочину, пропуская автомобиль, мельком удивляясь, почему он так трещит, однако внезапно рядом с ней поравнялось и приостановилось одно из самых странных средств передвижения, виденных ею в жизни. Это был остов, каркас гоночной машины, очень напоминавший клетку или плетеную корзинку на небольших колесах. В клетке сидел человек в каскетке, надетой задом наперед, и в больших мотоциклетных очках. У него были темно-каштановые вьющиеся волосы, собранные в хвост. Обтянутые джинсой худые колени торчали чуть не выше головы: игрушечная гоночная машинка была явно седоку не по росту.

– А ты что, раньше никогда не целовалась? – нахально спросил он. – Почему так испугалась?

Алёна строптиво дернула плечом и пошла дальше. Тарахтелка ожила и потащилась следом.

– Пожалуйста, можно я тебя подвезу? – прокричал Эсмэ (ну разумеется, это был он).

– А мы что, уже перешли на «ты»? – холодно спросила Алёна. Хотя вопрос был, конечно, риторический. Во Франции вообще с этим быстро, а в особых случаях – даже стремительно.

Эсмэ только кивнул, улыбаясь до ушей. У него были отличные зубы. Хорошо, что он целовался, а не кусался, подумала Алёна, и ей стало смешно. Однако мальчишке незачем знать о ее мыслях.

– Откуда ты узнал, что я пошла через эти ворота? – спросила она, с ледяным выражением глядя сверху вниз (жаль только, ее старания пропадали втуне, ибо холодность взора была смягчена темными очками, вновь водруженными на нос).

– Мой друг Мишель увидел тебя и сразу сообщил мне… Мишель – официант в кафе «Noyers sur Serein», – пояснил наглый мальчишка. – Когда ты убежала, я позвонил ему и попросил последить за дорогой. Если бы ты пошла через другие ворота, мне бы позвонил Алексис, заправщик с автостанции.

– Смотри-ка, у тебя кругом свои люди! – неприязненно проронила Алёна. – И никто не спросил, зачем тебе это нужно?

– Конечно, свои, – кивнул Эсмэ, – я же вырос в Нуайере и всех тут знаю. Я же наследник тетушки, так что когда-нибудь и отель, и кафе, и заправка, и несколько магазинов станут моими. Никто ни о чем меня не спрашивал – разумеется, парни не хотят портить отношения с будущим хозяином. В Нуайере не так просто найти хорошую работу, да и вообще в округе на много миль непросто.

– От души надеюсь, что тебе еще долго ничего не светит, – ехидно бросила Алёна. – Твоя тетушка прекрасно выглядит.

– Ага, то-то ты при виде ее бросилась бежать, – с той же интонацией отозвался Эсмэ.

– Ты прекрасно знаешь, почему я бросилась бежать! – невольно засмеялась Алёна и села в машинку, причем ее коленки тоже мгновенно поднялись выше головы. – Обещаешь вести себя прилично и не лезть ко мне в этой корзинке на колесах? Ты ее сам сделал? Довольно шаткое сооружение! Боюсь, если снова распустишь руки и я тебя толкну, мы просто опрокинемся и свалимся в канаву.

– Я бы не прочь свалиться куда-нибудь с тобой в обнимку, – пробормотал неисправимый Эсмэ, но Алёна сделала вид, что не слышит, так что он не стал распускать руки и включил зажигание своей таратайки. – А машину я купил через Интернет. Она называется «mioche Renault», «малыш «Рено». Их делают на заводе «Рено», хотя, кажется, и другие марки тоже есть. Это модная игрушка как раз для campagne, для сельской местности. Я люблю такие смешные игрушки!

«Игрушка» лихо сорвалась с места и понеслась вперед… через мгновение оказавшись довольно далеко от того поворота, где начинался путь в Мулян.

– Или ты повернешь, или… – крикнула Алёна, пытаясь перекрыть рокот мотора – разумеется, никакие глушители тут предусмотрены не были, как и в мопеде.

– Или что? – проорал несносный юнец, поворачивая к ней свои насмешливо поблескивающие очки, в которых Алёна увидела свое отражение.

Она сунула руку в сумку:

– У меня тут электрошокер. Тебе понравится получить разряд?

Конечно, это был блеф чистой воды. Однако купленный на ярмарке массажер вполне сошел бы за мини-электрошокер – у Эсмэ нет времени особо приглядываться!

– Сразу видно, что ты хорошо разбираешься в электричестве, – засмеялся Эсмэ. – Мы сидим в сплошном проводнике – кругом одни металлические детали! Тебе и самой достанется, так что лучше не рискуй.

Да, в школе по физике у Лены Володиной была слабая, хлипкая, дрожащая такая троечка, поставленная исключительно за необыкновенно красивые глаза…

– Не беспокойся! – весело кричал Эсмэ, разгоняя свою таратайку. – Я еду по этой дороге, во-первых, потому, что по тому крутому подъему, который ведет к Муляну, моя игрушка не поднимется, а во-вторых, здесь нам придется проехать через Тоннер. Разве тебе не нужно в Тоннер?

– А зачем мне в Тоннер?

– Как зачем! А найти лысую даму, которая у тебя что-то украла, ты разве уже не хочешь? Я же говорил, она будет на слете трансвеститов!

– О боже, я совсем забыла…

– Вот видишь, как хорошо, что я тебе напомнил! – захохотал Эсмэ.

Алёна не стала уточнять, что именно из-за него она забыла обо всем, в том числе и о лысых трансвеститах, свистнувших ее браслет. Еще возомнит о себе…

– Что ж, в Тоннер так в Тоннер! – крикнула наша героиня, покрепче схватилась за край «корзинки» и зажмурилась, потому что Эсмэ прибавил скорость – и ветер с силой ударил в лицо.

Вторая половина XIX века, Китай

Положение в стране стало настолько тяжелым, что император начал беспокоиться о своей жизни, о своей семье. Британцы, да и его собственный брат Кун, который пытался налаживать отношения с «проклятыми белыми дьяволами» и верил, что они сильнее «детей драконов», вполне могли подослать к Сянфэну наемных убийц. Во всем мире император безоговорочно верил теперь только трем людям: сыну, однако тот был еще младенец, от него помощи никакой, своей жене, императрице Цициан, и Лан Эр. Сянфэн решил: если он погибнет, брат заберет царство у сына. Значит, должны быть назначены регентши. Конечно, это будут Цициан, а также Лан Эр, как мать ребенка. Причем, поскольку регентшей при сыне императора может быть только императрица, Лан Эр получила этот титул, не став женой Сянфэна.

Отныне ее звали Цыси, что означало – Западная императрица.

Императрица Цыси. Но не жена императора…

Лан Эр пришла в исступление.

Конечно, ее новое имя красивое, но она должна быть единственной! Она ни с кем не желает делить власть над императором!

Казалось бы, Лан Эр уже так набила себе руку на изготовлении хитрых ядов, что запросто способна избавиться от Цициан. Однако в Поднебесной существовал старинный жестокий обычай: если Сын Неба называл императрицей не только жену, но и возвысившуюся наложницу (такие случаи бывали в истории), то в случае смерти императрицы наложница должна быть убита рукой самого Сына Неба и уложена в могилу госпожи. Ведь она считалась как бы тенью императрицы, а тень не может жить самостоятельно… Поэтому хочешь не хочешь, а Цыси приходилось даже беречь Цициан. А та была такая ласковая, так привязалась к малышу Тунчжи и к Цыси, что даже называла ее младшей сестрой.

«Какая жалость, что ты – жена моего императора! – иногда с тоской думала Цыси. – Какая жалость, что ты – преграда на пути моем и я ненавижу тебя! Я бы хотела любить тебя, как сестру!»

Любить Цициан как сестру не получалось – слишком уж был привязан к ней Сянфэн.

Удивительно, конечно, как Цыси находила время для ненависти. Жизнь была такая тяжелая! Война шла по-прежнему, императору с небольшим двором пришлось бежать из столицы, чтобы не попасть в плен к британцам. Скрывались сначала в горах, потом решили на лодках переправиться под защиту армии Су Шуня, возглавлявшего императорские военные силы.

От перенесенных страданий, от унижений с императором что-то произошло – он резко постарел. Буйные игры нефритового стержня в пещере наслаждений все меньше его занимали. Он с каждым днем отдалялся от Цыси и привязывался к Цициан. Часто они сидели вдвоем, а между ними всегда сидел Тунчжи, прижимаясь то к отцу, то к императрице…

Ревность дурманила разум Цыси. Ревность и зависть. Но вдруг сквозь этот ядовитый дым прорвалась, подобно дуновению свежего ветерка, трезвая мысль: а ведь если она, Цыси, по какой-то причине умрет, императрица-то не будет убита! Она проживет долгую и счастливую жизнь. И ей будет принадлежать не только император, но и Тунчжи…

Цыси ушла на своих неперебинтованных, неизуродованных, крепких маньчжурских ногах далеко в горы и долго сидела на какой-то скале, подставив лицо ветру и солнцу и не заботясь о том, что ее нежная кожа обветрится. Потом вернулась в небольшой дворец, где ютился теперь двор, и помогла императору раздеться, а сама смиренно прикорнула на циновке у входа в государеву опочивальню, в которой лежали вместе Сянфэн, Цициан и Тунчжи. Долго-долго не спалось, и Цыси вспоминала все стихи, которые знала. Однако любовные вирши не шли на ум – только вот это, которое случайно задержалось в памяти:

Орхидею нашел и склонился над ней,

Упоенный ее красотой.

Прихотлив тот, кто создал наш мир!

Прихотлив и умом изощрен.

Как хитер… как жесток…

Почему совместил он в созданье одном

Несравненную эту красу лепестков

И коварство, подобное яду змеи, —

Аромат, отравляющий тех,

Кто приблизит лицо свое к лику цветка?!

…Умер я, красотою твоей наслаждаясь.

Я умер…

Цыси знала, что с нынешней ночи эти стихи станут ее любимыми.

Утром она помогла императору одеться. Тот был задумчив и печален.

– О, не горюйте, мой господин, – сказала Цыси. – Все наладится, нужно только поверить. Я дам вам старинный талисман, спрячьте его на груди, и ваше сердце возвеселится.

И она вынула из своей заветной шкатулки белый мешочек. Развязала его – и Сянфэн увидел маленькую статуэтку, изображавшую пару, которая занималась любовью в прихотливой позе, имеющей название «Летящий белый тигр». При одном взгляде на нее у императора стало легче на сердце! Сразу вспомнил, каким прихотливым играм предавался некогда. И эту позу очень любил, ведь она позволяет властвовать над женщиной, как никакая другая.

Прежние, уже изрядно подзабытые желания ожили в его теле. И немедленно захотелось отправиться в постель с Цыси… Однако оставаться дольше в горном дворце было небезопасно, с часу на час здесь могли появиться британцы, проклятые «белые дьяволы»! К тому же голова у императора заболела пуще прежнего, да еще и кружиться начала.

Добрались до реки, разместились в заранее приготовленных лодках, отчалили. Цыси сидела в отдельной лодке с другими служанками.

Императрица – с ее сыном и императором. А она – со служанками…

Когда были посреди реки, Цыси вдруг ахнула и опрокинулась на спину.

– Западная императрица умирает! – загомонили служанки.

Тунчжи услышал их крики и принялся громко плакать. Сянфэн приказал направить его лодку к лодке Цыси. И увидел, что та лежит недвижимо, смертельно бледная… Тунчжи рыдал все громче. Встревоженный император поднялся и начал перебираться из своей лодки в лодку Цыси. Но вдруг голова у него так закружилась, что он покачнулся – и упал в воду. Тяжелые шелковые одежды мигом набрякли водой и потянули его в глубину.

– Водный Дракон забрал Сына Неба! – раздались вопли.

Спасать тех, кто угоден Водному Дракону, – грех…

Тысячу двести наложниц

Имел в гареме

Желтый император.

Он знал секрет

Совокупленья,

Который отдает мужчине

Жизненную силу женщины.

Желтый император

Взял жизненную силу

Всех своих наложниц

И, обретя бессмертие,

Умчался на небеса

На желтом драконе.

Вот уж нет! Это одна из наложниц Желтого императора взяла его силу! Она рассчитала его гибель, как великий математик и астроном древности Го Шоу-цзин рассчитал свой «Шоуши ли» – «Календарь, дающий время»…

После гибели Сянфэна было достигнуто перемирие с британцами. Его брат Кун принес клятву верности наследнику Тунчжи и мечтал сделаться регентом, однако место было уже занято двумя регентшами. Правда, скоро осталась только одна. Вторая умерла.

Нет, нет, вовсе не Цыси, которая едва не покинула сей мир во время переправы через реку. Она-то на диво быстро выздоровела и, поплакав положенное время по императору, посвятила себя сыну – и делам государства. Никто не удивлялся, что Западная императрица сама дает советы советникам. Она была умна и хитра, к тому же постепенно укоренилось мнение, что у нее настолько дурной глаз, что спорить с ней опасно. Можно и с жизнью проститься!

Поэтому никто не спорил. Даже Цициан не спорила, когда Цыси пожелала, чтобы ей отдали все вещи императора, которые были на нем в минуту смерти. Ну что ж, ведь и Цыси тоже была его вдовой.

Правда, она быстро утешилась.

А вот Цициан, видимо, не смогла пережить смерти мужа. Императрица чахла день ото дня, и как-то утром ее нашли мертвой. Странная болезнь очень быстро свела женщину в могилу. Коварная, всегда улыбающаяся Цыси, конечно, кое-что могла бы сказать о причинах ее болезни, но предпочитала молчать.

С этого времени Цыси официально получила титул Великой императрицы и стала зваться Цыси Тайхоу – Вдовствующая императрица Цыси. И традиционным кличем «Ваньсуй!», что означало пожелание десяти тысяч лет жизни, приветствовали теперь ее!

Итак, она получила то, что хотела.

Конечно, Цыси понимала, что безграничная власть ее – лишь до поры до времени, пока не повзрослеет сын, однако пользовалась ею как могла.

Некоторые обычаи, которые она ввела, казались добрым людям попранием всех основ. Мужчина может позволить себе многое, но женщина… даже если она императрица…

Сначала слухам о распутстве Цыси не верили, потом кое-где поднялся ропот. Однако Цыси ловко умела выворачиваться из самых трудных ситуаций. И когда осмелевший от военных успехов полководец Су Шунь начал упрекать императрицу в безнравственном поведении, она просто-напросто прочла ему старинные стихи:

Принцесса Шань-инь,

Сестра императора,

Сказала своему брату:

«В наших жилах течет царская кровь.

Но у вашего величества

Десять тысяч наложниц,

А у меня всего один муж».

Тогда император дал Шань-инь

Тридцать молодых наложников.

И они трудились день и ночь,

Сменяя друг друга.

А их приходилось менять

Каждые полгода.

А Шань-инь хорошела

С каждым годом,

Наполняясь жизненной силой

Тридцати молодых наложников.

Более Цыси не интересовало мнение Су Шуня. Позволить какому-то военачальнику (тем более такому, который норовил вступить в переговоры с британцами и даже заводил речи о том, что Поднебесной пора жить по законам западного мира) читать ей нотации Цыси не намеревалась. Поэтому вскоре Су Шунь был обвинен в государственной измене и отправлен к своим предкам, которые, конечно, были рады встретиться с ним на небесах.

Некоторое время Цыси жила спокойно, наслаждаясь абсолютной властью, возможностью делать все, что захочется (она увлекалась традиционной китайской живописью, музыкой, верховой ездой и стрельбой из лука), любовью сына – для души и сердца, а для тела – любовью многочисленных мужчин, которых она сама для себя выбирала. Выбирала так же тщательно, как броши и серьги для своих многочисленных нарядов.

Ах, как прекрасна была бы жизнь этой женщины, если бы она могла заниматься только живописью и любовью, читать стихи и подбирать украшения к нарядам! Как была бы прекрасна ее жизнь, если бы она была способна наслаждаться ею!

Но Цыси была отравлена ядом… нет, не собственного изготовления – ядом ревности.

Ну да, она полюбила, полюбила, полюбила! Ее возлюбленным стал… евнух.

О да, жизнь порою смеется над нами очень весело!

Наши дни, Франция

– Вот это да… – растерянно произнес Эсмэ. – Куда ж они все подевались? Ближе к вечеру у них самая тусня.

Около дворца Крюссолей, дома знаменитого Шарля Д’Эона, было совершенно пусто. Ни единой души!

– Может, попозже начнется? – предположила Алёна. – Еще не собрались?

– Да ты что! Они же тут чуть ли не сутками сидели! На ночь, конечно, разъезжались по отелям, а с утра пораньше – снова сюда.

– О, тогда я их видела! – вспомнила Алёна. – Утром мы возвращались из бассейна, проезжали мимо, и тут толпишка была. Я подумала, просто туристы, а это вон кто!

– Кажется, я понял. Видишь машину? – таинственно сказал Эсмэ, озираясь. Чуть поодаль, возле торца дворца, стоял полицейский автомобиль.

– Их разогнали!

– А как насчет демократических свобод в Евросоюзе? – съехидничала Алёна.

– Да им плевать на свободы, – вздохнул Эсмэ.

– Кому – им? По-моему, трансвеститы как раз свободны до тошноты, – удивилась писательница Дмитриева.

– Трансвеститы-то да, но в окружную жандармерию перевели из Парижа двух парней… Назвать их просто натуралами – все равно что назвать орла цыпленком. Оба крутые, безумные, воинствующие натуралы! Всем меньшинствам мигом хвосты прищемили.

– А тебе-то что? Ты вроде ни к каким меньшинствам не принадлежишь, – остро глянула Алёна, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Вот разве что к когорте любителей взрослых дам. Но таких на самом деле довольно много!»

– Ну, ты знаешь, каждый современный парень немного бисексуален, – лихо ответил Эсмэ. – А ты что-то имеешь против би?

Мужик убил бисексуала…

Да, мужиков еще немало! —

вспомнила Алёна давний-предавний экспромт своего бывшего мужа, Михаила Ярушкина, и хихикнула. Но не стала тратить время на перевод и просто ответила:

– Имею. Всё.

– Да я наврал, – смущенно сказал Эсмэ. – Честное слово, я очень… натуральный, снаружи и внутри. У меня даже волосы сами вьются, хотя в это никто не верит. – Парень потянул себя за кудрявую темно-каштановую прядь.

– У меня тоже, – засмеялась Алёна, тоже потянув себя за прядку, которая распрямилась – и снова свернулась пружинкой. – Однако где же нам искать лысую особу?

Эсмэ только вздохнул: не знаю, мол.

Вообще, одна надежда еще оставалась. Алёна не могла забыть, что лысая откуда-то знала про ее синяк. Неужели в самом деле была в бассейне в то время, когда там оказалась Алёна в компании Детуров? А что, если проехать туда и спросить у дамы на ресепсьон, вдруг та что-нибудь знает о лысой?

– Как ты думаешь, Эсмэ, бассейн еще открыт?

– А у тебя купальник с собой? – заботливо поинтересовался парень.

– Да я не собираюсь купаться, мне нужно кое-что узнать!

– Жа-а-аль… – протянул он разочарованно. – Я бы не прочь взглянуть на тебя в купальнике. А лучше даже без купальника.

Его настойчивое нахальство уже смешило, а не злило Алёну. Ладно, пусть порезвится мальчишка, главное, чтобы руки не распускал… Конечно, она отобьется от него, но неохота превращать в вульгарную драку забавное и приятное приключение. Однако точно так же неохота уступать домогательствам случайного знакомого. Нет, Алёне приходилось предаваться мгновенно нахлынувшей, спонтанной, так сказать, страсти, но объект должен быть вовсе уж сногсшибательным… Эсмэ на данную категорию не тянет. Просто смешной мальчишка, вот и все. Таких желающих в жизни нашей героини было-перебыло, все ушли ни с чем. Дай бог, еще будет-перебудет! Это внушает некоторую бодрость, это веселит и повышает тонус, но не более чем.

– Вряд ли получится, – сказала Алёна дружелюбно. – Все, поехали в бассейн.

– А ты купальник носишь закрытый или открытый? – не унимался Эсмэ в те три минуты, в течение которых они добирались до писины: Тоннер маленький город, даром что некогда был центром средневекового графства Тоннер, находившегося в вассальной зависимости от герцогства Бургундия. Теперь он – просто городок на Бургундском канале в департаменте Йонна.

– Закрытый, – буркнула Алёна, размышляя, что и Бургундский канал, и практически все реки Франции почему-то зеленые, как будто покрашены изнутри. Неужели это из-за подводных растений? Или просто свойства здешней воды?

– Ну и зря! – воскликнул Эсмэ.

Бассейн тоже оказался закрыт, почти как купальник. В общем-то, об этом можно было догадаться по отсутствию народа вокруг, но Алёна не поленилась выйти из машины перед шлагбаумом, пройти метров пятьдесят до двери и позвонить.

Тишина.

Она прижала нос к стеклянной двери, высматривая, не покажется ли какой-нибудь охранник. Почему-то к французам слово «сторож» невозможно применить, хотя что сторож, что охранник – одна сатана. Но вот как-то так…

Ни сторожа, ни охранника, впрочем, дождаться не удалось. Алёне был виден только уютный холл, столик дежурной, многочисленные, большие и маленькие, фотографии на стенах, шкаф с забытыми вещами… Однажды Марина забыла в раздевалке часы и страшно волновалась, что они пропали бесследно, все же у нее был «Лонжин», не так себе… Но часики спокойно нашлись на другой день в одном из ящиков этого шкафа.

– Никого, – констатировал Эсмэ, который переминался с ноги на ногу рядом, жадно и откровенно разглядывая Алёну. – А ты что узнать-то хотела? Скажи, может, я отвечу, я ведь тут купался с детства: когда-то год жил у тетки, ездил в Тоннер в школу и в спортивные секции, в том числе и в бассейн. Где-то есть и мой портрет – там висят групповые фотографии всех, кто здесь занимался в секциях. У нас был тренер страшно жестокий, грубый, ему бы боцманом служить, а не детей учить плавать. Его жена на ресепсьон сидела, мы ее тоже терпеть не могли – настоящая мымра, вечно на детей орала. Тренер потом уехал, на другой женился. Впрочем, возможно, просто так уехал. Говорили, на какой-то торговый корабль завербовался, потом вроде бы в семью вернулся… – Эсмэ нахмурился, затем сказал задумчиво: – А может, и нет, я точно не знаю. Но это неважно, главное, что та мымра до сих пор работает. Правда, на нее пару раз серьезно нажаловались, так стала будто патока, мне тетя говорила. Но, если честно, я из-за этой парочки плавание просто возненавидел.

– Давно ты тут занимался?

– Пятнадцать лет назад, мне тогда десять было.

– И что, с тех пор не научился плавать?

– Честно? – спросил Эсмэ, понизив голос и воровато оглядываясь.

– Давай.

– Нет. Плаваю, только если знаю, что могу достать дно ногой.

– Открою тебе страшную тайну, – перешла на заговорщический шепот Алёна, – я плаваю совершенно так же.

Они стояли очень близко, и, когда Эсмэ шагнул вперед, ей совершенно некуда оказалось деться, потому что спиной Алёна уперлась в стеклянную дверь.

– Сам не знаю почему, – пробормотал Эсмэ, глядя на ее губы, – мне почему-то кажется, что мы с тобой во многом похожи. Например, не только плавать не умеем, но и сейчас тебе хочется того же, чего и мне.

Алёна сняла очки и посмотрела в его темные глаза. Взгляд парня словно бы расплывался, кажется, он чуть косил, но это его не портило, скорей наоборот.

Эсмэ медленно зажмурился, приоткрывая губы и придвигаясь.

– Я понимаю, – холодно заговорила Алёна, – что мой синяк производит жуткое впечатление, но ты мог бы мне этого не демонстрировать, закрывая глаза.

Эсмэ распахнул ресницы с видом лунатика, пробудившегося от оцепенения.

– Какой синяк? А… Я его и не замечал! Как ты могла подумать?

– Да так, – сказала наша коварная героиня, выскальзывая из-под его руки с обиженным видом и снова надевая очки. – Отвези меня в Мулян.

– Да что ты в бассейне-то хотела? – виновато и печально проскулил Эсмэ, влачась следом.

– Собиралась спросить у дежурной, не была ли сегодня утром в бассейне лысая дама со своим бритоголовым приятелем, – сказала Алёна. – Понимаешь, она откуда-то знала, что у меня на лице синяк, хотя без очков меня ей негде было видеть. Без очков сегодня я была только в бассейне. Понял? Сняла очки в раздевалке, а потом, после купания, снова там же надела.

– Надеюсь, ты меня не подозреваешь, что я тебя там видел и ей доложил? – обиженно пробурчал Эсмэ.

– Была такая мысль, – усмехнулась Алёна. – Но ты спросил, какой у меня купальник, открытый или закрытый, значит, видеть меня не мог. Да и вообще, предположить такое – надо манией преследования страдать.

– Парочки в бассейне совершенно точно не было, – сказал Эсмэ. – Лысые уехали из отеля в десять, причем сразу повернули на другую дорогу. И я слышал, как они в холле говорили, мол, вряд ли в Троншуа попадут раньше полудня, ведь еще обязательно надо заехать в Талле.

– В Талле? – переспросила Алёна. – Зачем им опять в Талле? Они там были два дня назад. Правда, не посмотрели выставочную комнату и Башню Лиги, может быть, хотели зайти туда сегодня… Хотя что я говорю, шато сегодня закрыто из-за неприятностей, которые там произошли. Впрочем, лысые могли ничего о них не знать…

Она не отдавала себя отчета в том, что думает вслух, и поняла это, лишь когда услышала вопрос Эсмэ:

– Ты про ограбление и загадочную смерть в Талле? Они знали. У нас в холле с утра был включен телевизор, а трансвеститы рассчитывались с тетей, как раз когда шли десятичасовые известия.

Алёна и Детуры прибыли в бассейн примерно в это время. Значит, одновременно с лысой точно не могли там оказаться.

– Я это отлично запомнил, потому что после их ухода у нас из вазы с шоколадками пропала чуть ли не половина, – болтал Эсмэ. – У лысой просто патологическая страсть к шоколадкам, причем в магазине она их не покупала, зато все время таскала наши фирменные. Тетя даже порадовалась, что нахалка уехала…

– Именно благодаря шоколадкам я и узнала, что она останавливалась в вашем отеле, – заметила Алёна рассеянно, потому что мысли ее сейчас были о другом, совсем о другом.

Интересно… Называется – смелая догадка!

– Слушай… А у вас есть такой порядок – представлять какие-то документы, когда человек поселяется в отель? – спросила она, понимая, как глупо звучит такой вопрос. Но что делать, если Алёна ни разу не поселялась в отель во Франции, всегда жила у Детуров…

– А у вас в России? – хитро спросил Эсмэ.

– А ты откуда знаешь, что я из России?! – изумилась наша героиня. Впрочем, не вполне искренне изумилась, поскольку была уверена, что Эсмэ даст весьма тривиальный и чрезвычайно льстящий ее самолюбию ответ.

– А мне сказал муж твоей подруги, – ответил противный мальчишка. – Я видел вас в Нуайере на днях, вы приезжали на сельскую ярмарку. Ты и твоя подруга стояли перед дверью мэрии, читали объявления и хохотали: мол, что за название, «Добровольное общество любителей истории», – неужели бывает принудительное… Я спросил сопровождавшего вас господина: «Кто вон та красивая дама?» Он сначала решил, что я говорю о его жене, и насторожился, но я повторил вопрос, уточнив: «Кто вон та красивая кудрявая дама?» И тогда мсье ответил, что ты русская, подруга его жены и гостишь у них в Муляне.

– Морис мне ничего не рассказал! – удивилась Алёна.

– Ну, я его попросил… – смутился Эсмэ. – Я был в тот момент в фартуке и мыл мостовую около отеля, поэтому не хотел, чтобы ты думала, будто тобой интересуется какой-то уборщик. Потом я дважды приезжал на велосипеде в Мулян, но мне не удалось тебя встретить. Я мотался по улицам как дурак, мне не везло, и вот сегодня…

Это было трогательно. Алёна даже улыбнулась своему странному поклоннику.

– А зачем тебе документы трансвеститов? – спросил Эсмэ, расплываясь в ответной – блаженной – улыбке.

– Разве непонятно? Я хотела спросить, как фамилия лысой дамы. И потом, у нас в России в отелях обычно снимают ксерокс с первой страницы паспорта, где помещена фотография. Понимаешь, я подумала…

– Ты подумала, что у нас сохранилась ксерокопия? К сожалению, нет. Но я помню, что она записалась под именем Виктори Джейби. Судя по имени, англичанка, хотя по-французски говорит совершенно без акцента. Наверное, долго жила во Франции.

– Англичанка? – упавшим голосом спросила Алёна. – Ну ладно… Пожалуй, я все же ошиблась.

– То есть тебе больше не нужно ее фото? – уточнил Эсмэ, берясь за ключ в замке зажигания.

– Так ведь его все равно нет!

– Ну и что? Зато я отлично рисую. Я учусь в Школе искусств Лувра, между прочим.

Сказки дальних стран и далеких времен

Кто первым обронил слово недоброе? Почему не сдержал языка? Разве теперь узнаешь, кто начал, кто подхватил, кто продолжил…

– Помните, как она впервые вошла в селение – и ни одна собака на нее тявкнуть не осмелилась? А ведь собаки не лают только на злых волшебников да на оборотней, что приходят из Фэнду – столицы Подземного царства…

– Да, лукавая, колдовская женщина! Как сумела она отогнать тучи, что несли злой тайфун? Не иначе серебряный облик приняла жена повелителя дождя Юйши! Живет она как раз в тех краях, откуда Чжу привел свою подругу, к северу от дерева десяти солнц. И на самом-то деле тело у нее черное, и лицо тоже черное, и в ушах не драгоценная яшма, а змеи: в левом ухе зеленая, в правом – красная!

– Что-то здесь нечисто… Откуда его Фей привела столько красавиц нежных? Хороши ликом, да вот беда: ни к какой работе не приучены, только и умеют, что играть в постелях. Что, если они – сбежавшие наложницы какого-нибудь князя? Прознает тот господин, где скрываются беглянки, то-то худо нам придется!

– Ой, мы и позабыли, что пора отвезти на княжеский двор дань. Того и гляди нагрянут сборщики податей, да и разглядят, что у нас не худые хижины, как в прежние времена, а дворцы, не пустая похлебка, а сладкий рис да жирное мясо, не грязные бабы, а воздушные красавицы. Мало того, что отнимут все, еще и к ответу притянут. Фей взовьется в небеса – только ее и видели, а нам за ее забавы шкурой да кровью расплачиваться.

– Как дождь заливает лесной пожар, так эта девка доведет нас до беды!

– Да, истинно! Может быть, имя ей вовсе не Фей, а Фейн? Так зовут пятицветную птицу с человечьим лицом и длинными волосами. Когда она опускается на землю какого-нибудь царства, то царство погибает…

Сами себя напугали злоречники своим зломыслием!

Наши дни, Франция

– В Школе искусств Лувра? – изумленно повторила Алёна. – Да нет, не может быть…

– Честное слово. А почему ты так удивилась?

– Просто та девушка, которая была горничной в Талле… которая жила в Троншуа… тоже училась в Школе Лувра.

– Да ты что? – изумился теперь и Эсмэ. – Откуда знаешь?

– Слышала случайно на ярмарке в Троншуа разговоры. Вообще-то, ее уже жандармерия ищет… – Алёна многозначительно умолкла.

– И что? – с вызовом спросил Эсмэ. – Хочешь, чтобы я заявил в жандармерию, что тоже там учусь? Да там сотни человек занимаются! Причем в разное время. Честно, сотни! Может, и не встречал ее никогда. Я даже не знаю, о ком вообще речь идет. К тому же тот парень из жандармерии, который ведет расследование… Я его никогда не видел, но, говорят, он чокнутый, ему лучше не попадаться. Что тому Ле Пёплю, что его приятелю, которого тоже перевели из Парижа…

– А ты не знаешь, как фамилия этого приятеля? – насторожилась Алёна.

– Не знаю, говорят, какой-то испанец, – передернул плечами Эсмэ. – Представляешь, что́ надо было натворить в Париже, чтобы тебя отправили в окружную жандармерию? Ходят слухи, что они чуть ли не сепаратистов каких-то поддерживали, эти двое. Кто-то еще там был замешан – из самых высоких шишек. Но я подробностей не знаю, что слышал, то и говорю. Скандал замяли, парней сунули в провинцию, теперь они тут шороху наводят. И ты хочешь, чтобы я добровольно полез в лапы таких монстров только потому, что учусь в Школе искусств Лувра?

– Нет, – чистосердечно сказала Алёна, вспомнив, как сама бежала из Троншуа быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, лишь завидев лейтенанта Ле Пёпля. – Я тебя отлично понимаю.

Неужели и правда Диего, он же Карлос, где-то здесь? Сепаратисты… Да что за чепуха?!

Впрочем, всякое в жизни бывает. И вообще, какое ее дело?

– Хорошо рисуешь, говоришь? И можешь нарисовать портрет лысой Виктории? – спросила Алёна недоверчиво.

– Легко! – хохотнул Эсмэ. – Только на чем? У меня с собой ни блокнота, ни ручки. А у тебя что-нибудь такое есть?

Да где вы видели русскую писательницу, которая вышла бы из дома без блокнота и ручки?! Даже когда Алёна отправлялась на свои утренние пробежки, у нее в кармане шортов всегда лежал крошечный блокнотик и такая же ручка. А уж в сумке-то носить – сам бог велел. Мало ли какая светлая детективная идея посетит вечно нацеленный на творчество разум…

Она вдруг вспомнила билет Roissy Bus и странную надпись на нем:

Os de V afei

А что, если гид все же ошибался и в словах на билетике есть какой-то криминал? Кстати, Алёна, поглощенная заботой о расстегнувшихся брюках, тогда билет не выбросила, он до сих пор должен лежать в каком-то из ее карманов. А может, глянуть на него еще раз – когда вернется домой?

Само собой, ерунда, но посмотреть все же стоит…

Писательница Дмитриева достала из сумки блокнот и протянула парню.

– У-у, – протянул тот разочарованно, – я думал, что у тебя какой-нибудь необыкновенный, из России, а это…

– Ну да, я купила его в Париже, в лавочке на Фобур-Монмартр, – усмехнулась Алёна. – И ручка оттуда же. Ты забываешь: для тебя экзотично и необычайно то, что из России, а для меня – то, что из Франции.

– Значит, у меня будет экзотичная любовница из России, а у тебя – необычайный возлюбленный из Франции, – спокойно, как о свершившемся факте, сообщил Эсмэ, открыл блокнот и легкими, четкими линиями набросал голову и лицо так хорошо знакомой Алёне лысой трансвеститки, которую предположительно звали Виктори Джейби.

Алёна так и ахнула. Сама писательница довольно недурно рисовала, но из-под ее руки выходили просто изобразительные фантазии, даже намека на портретное сходство ей добиваться никогда не удавалось. А тут…

– Классно! – восторженно воскликнула она. – Ты невероятно талантлив. А это что такое? – показала она на странную виньетку в углу страницы: EdL. – Твои инициалы?

– Начальные буквы от Ecole du Louvre, – улыбнулся Эсмэ. – Нас приучают на всех своих рисунках, даже таких вот почеркушках, ставить аббревиатуру школы. Мы должны гордиться и все такое.

– А ты и вправду гордишься? – улыбнулась Алёна.

– Конечно, – серьезно кивнул Эсмэ. – Это самое лучшее, что есть в моей жизни. На самом деле у меня довольно буржуазная семья, думаю, мне придется заниматься гостиничным бизнесом, но у меня есть заветная мечта: торговать антиквариатом. Я хочу по-настоящему разбираться в искусстве, контролировать все vide-greniers округи, ведь на них иной раз можно встретить настоящие сокровища.

– А можешь нарисовать еще один портрет? – прервала практичная Алёна его мелодекламацию.

– Конечно.

Эсмэ был так польщен, что даже не спросил, зачем ей это нужно. А нужно было Алёне для того, чтобы проверить одно ее подозрение. Очень может быть, оно было совершенно дурацкое, но так уж складывалась ее жизнь, что наша героиня привыкла доверять всем своим подозрениям, даже самым дурацким, следуя распространенному русскому выражению – «За спрос денег не берут».

– Слушай, Эсмэ, – проговорила Алёна, – ты, наверное, часто бываешь в Талле?

Кавалер покраснел, как будто она сказала что-то неприличное:

– А… а откуда ты знаешь?

– Да неужели можно жить неподалеку от такой достопримечательности – и не побывать там? – пожала плечами Алёна.

– А, ну да… конечно… – Парень приободрился. – Сказать по правде, я был в замке довольно давно, еще когда в школе учился. Нас возили на экскурсию в Талле. Но с тех пор как-то не удавалось… Когда я приезжаю в Нуайер, тут обычно столько хлопот в отеле, что мне шагу некогда за порог ступить, не то что ездить на экскурсии!

– Шагу некогда ступить, ага… я заметила… – с невинным выражением пробормотала Алёна.

Эсмэ снова покраснел:

– Ну… Ладно, открою тайну. Конечно, я иногда мотаюсь в Талле… Не на «малыше «Рено», конечно, очень уж он шумный, а беру тетину… обычно ночью, когда тетя спит…

– Так-так, – расхохоталась догадливая писательница Дмитриева. – Ты ездишь в Талле на свидания, правда?

– Ну да. Там живет одна девушка. Она дочь начальника охраны Талле, учится в Сорбонне на химическом факультете, а во время ваканс подрабатывает в экскурсионном бюро. Вообще-то, Бланш моя невеста.

– О Пресвятая Дева… Ты коварный изменник! – воскликнула Алёна, давясь хохотом. – Что же ты делаешь здесь, со мной?

– Понимаешь, у Бланш такие дурацкие принципы! До свадьбы ни-ни и все такое… Нас помолвили еще родители, когда мы чуть ли не в колыбели качались. Представляешь, во Франции до сих пор такое бывает, не только в романах Золя. Семья ее матери владеет несколькими гостиницами в окрестных городках, и когда-нибудь мы с Бланш весь здешний гостиничный бизнес приберем к рукам, так что она понимает, что я никуда не денусь… Мы сидим в машине, иногда целуемся, и все… В Талле ведь особо нечего делать, некуда пойти. Бланш говорит, что думает о будущем, а по-моему, наоборот, совершенно о нем не думает…

– Почему? – озадачилась Алёна Дмитриева.

– Потому! Вдруг выяснится, что мы не подходим друг другу! И что тогда делать? Искать удовольствия на стороне? Ну что за семья получится… Может, мне вообще до нее будет противно дотронуться! Надо попробовать, чтобы сразу понять, быть нам вместе или расстаться. Конечно, бизнес (Эсмэ произнес это слово по-французски – affaires, и Алёна едва сдержала смех, потому что по-русски бизнес и афера тоже почти всегда синонимы) – дело хорошее, но ради него жизнь ломать неохота.

– Логично, – кивнула Алёна. – Так ты ей объясни! Современные девушки легко поддаются логичным доводам.

– Да… – уныло кивнул Эмсэ. – Но я боюсь… понимаешь, боюсь, вдруг она согласится?!

Несколько мгновений Алёна смотрела на парня, потом усмехнулась. Все-таки наша героиня изрядно видела мужчин на своем веку… всяких – молодых, не слишком молодых и вот таких юнцов… она обнимала их, ловила их улыбки, слова, вздохи… и начала чувствовать их совершенно особенным образом. Понимала их очень тонко! И сейчас, глядя на Эсмэ, она видела не только его насмешливое нахальство, но еще и невероятное смущение, и гордыню, и стыд оказаться слабым, несостоятельным перед девушкой, которую он любил – и которой боялся. Которую боялся потерять.

Она улыбнулась тому, сколь причудливо сочетается в некоторых людях распутство и целомудрие (совершенно как в ней самой!), и сказала:

– Теперь понятно. Ты пристаешь ко мне, чтобы я тебя научила…

– Нет! – пылко воскликнул Эсмэ. – Я пристаю к тебе, потому что хочу… тебя. Но, ты сама понимаешь, если я чему-нибудь научусь, чтобы не оплошать перед Бланш, это будет совсем не лишним.

Вообще не зря французов считают нацией очень практичных людей, подумала Алёна. Видимо, она со своей загадочной славянской душой должна немедленно рассиропиться и броситься на помощь Эсмэ?

– Ты знаешь, мне надо все обдумать, – сказала наша героиня искренне. – А пока я не могу думать ни о чем другом, кроме как об истории с моим браслетом.

– С браслетом? – изумленно повторил Эсмэ. – Ты хочешь сказать, что Виктори Джейби свистнула у тебя браслет?

– Ну да, – кивнула Алёна. – А что?

– Да то, что она ненормальная! Просто клептоманка или как это… braceletmane, браслетоманка!

– Почему?

– У нее всяких браслетов – целый чемодан. Так говорила Бебе, наша горничная. Она видела. Эта мадемуазель Джейби скупила все браслеты в округе и беспрестанно ездила на все окрестные ярмарки за ними. Без разницы, в образе мужчины или женщины.

– А как звали ее спутника или спутницу, не помнишь? – спросила Алёна.

– Он записался в регистрационной книге как Луи-Огюст, но я не знаю, настоящее это его имя или нет.

– Конечно нет, – усмехнулась Алёна. – Луи-Огюст – одно из имен Шарля Д’Эона.

– Точно… – ахнул Эсмэ. – Его звали Шарль-Женевьев-Луи-Огюст-Андре-Тимоте Д’Эон де Бомон. Вот хитрец! А Виктори – настоящее имя, как ты думаешь?

– Пока не знаю. Ты не можешь позвонить своей девушке и спросить, как зовут гидов замка?

– Всех?

– На самом деле меня интересует только один человек, но не хочется, чтобы мой интерес к нему вызвал подозрения.

– Слушай, а ты мне голову не морочишь? – прищурился Эсмэ. – Может, ты просто хочешь завести интрижку и просишь меня разузнать имя того человека, который тебе понравился?

– Да ну, брось. У меня к этому господину совершенно деловой интерес.

Эсмэ по-прежнему смотрел подозрительно:

– Мне очень хочется тебе поверить. Очень! Тем более что…

– Что?

– Да ничего, так. Тем более что ты слишком красивая для нас, провинциалов.

– Все, довольно грубой лести, давай звони своей Бланш!

– Не могу. Я забыл свой мобильник. Так спешил тебя догнать, что оставил его в гараже.

– Позвони с моего.

– Да как я могу? – уныло промямлил Эсмэ. – Я же не помню номера. Он записан в памяти моего портабля, мне и не нужно его помнить.

– Издержки цивилизации, – вздохнула Алёна. – Я и сама не помню самых нужных и важных номеров. Тогда поступим так. Вот, я тебе записываю свой телефон, – она вырвала из блокнота листок, – ты приедешь домой, свяжешься с Бланш и перезвонишь мне.

– Но сначала я тебя отвезу! – непререкаемым тоном заявил Эсмэ.

Глаза у него опасно блестели, и Алёна подумала, что, пожалуй, парень потребует аванса. Но она еще вообще не решила, что с ним делать!

Как бы смыться?

Нашу героиню некоторые завистники иногда называли любимицей фортуны. Ну да, случалось, ей везло… совершенно спонтанно, ненароком – и в больших делах, и по мелочам. Вот и сейчас повезло, Мотор «малыша «Рено» почему-то не заводился. Эсмэ дергал рычаги управления так и этак, но…

– Нужно немедленно вызывать автосервис, чтобы тебя отвезли в Нуайер, – произнесла Алёна озабоченно. – Я сбегаю.

– Да ты что! Это же на въезде в город, туда сколько бежать… Посиди, я пойду сам.

Эсмэ уже приподнялся, чтобы перескочить через борт машинки, но тут Алёна заметила такси и замахала изо всех сил:

– Прошу вас! Сюда!

– Ты уезжаешь? – с трагическим выражением простонал Эсмэ.

– Я еду за помощью, – торжественно сообщила Алёна. – В сервис. Пришлю тебе эвакуатор.

– Куда едем? – спросил таксист, счастливо улыбаясь при виде Алёны.

– Сначала в автомастерскую, потом в Мулян.

Эсмэ вздохнул, покоряясь разлучнице-судьбе.

– Я увижу тебя еще? – безнадежно спросил он, даже не смея спорить.

– После того как ты мне позвонишь и расскажешь про гидов, – сказала коварная разбивательница сердец, садясь в машину. Затем повернулась к водителю: – Скорей, пожалуйста.

– Как прикажете, прекрасная дама! – весело воскликнул шофер, включая мотор и насмешливо подмигивая Эсмэ.

Начало 20-х годов XX века, Россия

Из дневников и писем графа Эдуара Талле

В ту ночь мы с Шарлотт забыли об осторожности. Присланные императрицей фигурки произвели на нас совершенно сумасшедшее воздействие. Мы расставили их вокруг кровати, мы… Думаю, Шарлотт забеременела именно той ночью.

А утром пришло известие от Готье: императрица сражена ударом, на выздоровление не надеются.

Потом новая весть: умер племянник и очевидный преемник государыни – Цзайтянь, он же Гуансюй.

На другой день умерла императрица.

Мы собрались на церемонию похорон – присутствовать должны были все сотрудники посольства и консульств с женами. У меня мелькнула было мысль узнать относительно странного подарка, попытаться обратиться к Веймину, ближайшему советнику императрицы и ее доверенному лицу, однако во время торжественного церемониала поговорить с ним было невозможно. Да и какое это уже имеет значение?

Я думал так еще четырнадцать лет…

После смерти государыни возникло сложное положение. Правителем стал сын Гуансюя – Пу И. Но ему было лишь два года. Регентом при нем стал князь Чунь. Мать Пу И, молодую Лун Юй, сановники, согласно воле Цыси, не подпустили к власти. Забегая вперед, скажу, что она станет регентшей при сыне лишь в 1911 году, после Синьхайской революции, – только для того, чтобы от его имени отречься от власти. Это будет фактическим крахом империи Цин и вообще императорской власти в Китае, хотя Пу И на некоторое время сохранит титул, потом ненадолго даже вновь будет првозглашен действующим императором – и лишь в 1924 году будет низложен окончательно и провозглашен обычным гражданином Китайской республики. Впрочем, об этом можно прочесть в любой книге об истории Китая.

А нас с Шарлотт в то время в Маньчжурии уже не было.

Надо сказать, что регент князь Чунь находился в родстве с министром иностранных дел, который неблагожелательно относился к графу Готье. Граф понял, что он – лицо здесь неугодное, и, пока его не объявили персоной нон грата, сам подал прошение об отставке. Вместе с ним принуждены были покинуть страну все те, кого он рекомендовал и кого брал в посольство и консульства.

У меня появилась возможность вернуться во Францию. Но я как раз накануне получил очередное укоряющее письмо от отца, который, как всегда, уверял, что вместе со мной погибли все его надежды (как будто я был уже мертв!), и писал, что не хочет меня видеть. Легко вообразить, в каком я был состоянии. В минуту раздражения я принял решение о переводе в наше консульство в России, во Владивостоке.

Россия интересовала меня не меньше, чем Китай, а если ты бездомный – я ведь считал себя бездомным, – то вообще не все ли равно, где жить.

Китайцы – очень медлительный народ в том, что касается оформления всех и всяческих бумаг, тем более – выездных. Мы с Шарлотт приготовились провести не меньше года в ожидании и были совершенно потрясены, когда уже спустя три недели после похорон императрицы – срок траура далеко еще не кончился! – китайская сторона дала понять, что все документы, от нее зависящие, оформлены. Кое-какие бумаги находились еще в Париже, поскольку просто не могли совершить путешествие туда-обратно с такой скоростью, – однако китайцы намекнули, что им достаточно телеграфного подтверждения решения нашего МИДа относительно нашего отбытия и закрытия некоторых периферийных консульств. Таковое подтверждение было получено относительно всех, кроме графа Готье – отставка посла должна сопровождаться бо́льшим количеством церемоний, чем отставки консулов и прочих сотрудников. Консульство в Мукдене было ликвидировано в числе первых. И мы с Шарлотт поехали во Владивосток.

Путешествие было очень приятное, ведь мы пользовались заботой властей, с нас, как говорится, пылинки сдували, и совсем скоро мы поселились во Владивостоке – в прекрасном доме близ главной улицы Светланской, на сопке (так в Приамурье, Приморье и Забайкалье называют небольшие горы, скорее даже холмы, чем горы) – в доме с видом на необыкновенно красивую бухту Золотой Рог.

Ко времени приезда в наш новый дом – кстати, прекрасно обставленный! – мы уже знали, что Шарлотт беременна.

Мне захотелось написать об этом отцу, порадовать его, ведь перед такой новостью все наши ссоры казались такими нелепыми и мелкими. Однако я решил подождать рождения ребенка. Общение с жителями Востока сделало меня очень суеверным, да и французы боятся дурного глаза не меньше, чем китайцы и русские.

Во Владивостоке, конечно, основная часть населения – русские, хотя здесь очень много японцев и китайцев. В их руках сосредоточено большинство жизненно важных аспектов городской жизни. По сути, почти вся торговля. Японцы тянут лапы к окружающим лесам, к рыбной добыче. Китайцы ведут себя более скромно. Особенно китайская беднота. Все слуги в домах – китайцы. Разумеется, и в посольстве служили китайцы. Слуг было огромное количество, и я диву давался, откуда им берется работа. Впрочем, дом и сад находились в образцовом порядке. Заправлял всем некий Ван Буи – огромный толстяк, повадками и голосом похожий на евнуха, коих я навидался в Поднебесной.

Позже я узнал, что он вовсе не евнух, зато обладает содомическими пристрастиями.

У нас с ним сразу не заладились отношения. Ван был неимоверно жесток, и те молодые слуги, которые сопротивлялись его домогательствам, бывали жестоко избиты или выгонялись вон.

Сначала я не обращал на наши домашние дела никакого внимания – был слишком занят налаживанием своей новой деятельности. Но однажды случилось нечто странное и страшное. Нам следовало бы насторожиться, однако мы ничего не поняли.

Прошел уже примерно год нашей новой жизни, родился Альбер, о чем отец получил известие, и мне чудилось, что я читаю письма от другого человека. До полного примирения между нами было еще далеко, но теперь он уже не писал, что вместе со мной погибли все его надежды.

И вот у нас появился новый слуга, пятнадцатилетний кухонный мальчишка – такой заморыш, что и глянуть страшно. У него было лишь одно достоинство – великолепный голос. Великолепный на слух именно европейца, а не китайца. Звали его Мин-хао. Мы раз услышали, как он поет, – и хотели слышать его снова и снова. Под звуки его голоса Альбер, который рос очень беспокойным ребенком, успокаивался куда быстрей, чем от суеты нянек, а иногда даже быстрей, чем на руках Шарлотт. То есть больше всего сын любил сидеть на ее руках и слушать, как поет Мин-хао.

Одним словом, волшебный оказался голос у мальчишки. И тяга к музыке в нем была необыкновенная. Он мгновенно освоил наш рояль и по слуху – ноты паренек читать не умел – подбирал самые сложные мелодии. Мин-хао хорошо говорил по-русски, вообще без акцента, и пел русские песни. Это было прекрасно! Я начал учить его итальянскому и французскому. Услышать в его исполнении мою любимую арию из «Искателей жемчуга» Бизе, причем исполненную по-французски, – вот была моя мечта.

Но однажды я увидел юнца жестоко избитым. И, сразу поняв, чьих это рук дело, призвал Вана к ответу. Тот важно сообщил, что Мин-хао перебил гору дорогой посуды – просто по небрежности. А когда он чистит столовые приборы, всегда пропадают вилки и ножи. Более того, мальчишка был замечен в комнатах господ, так что надо проверить, не пропало ли чего в покоях. Словом, послушать его, так выходило, что необходимо немедля обращаться в полицию.

Я встревожился и позвал Мин-хао. Мальчишка молча выслушал обвинения. На его лице не было никакого выражения, но он так побледнел, что я почувствовал жалость. Он ни о чем не просил, ни слова не говорил…

Я отпустил обоих, пообещав подумать, как быть.

– Здесь что-то не так, – сказала Шарлотт (моя жена была очень проницательна). – Мне кажется, Ван наговаривает на Мин-хао. Нужно еще раз спросить мальчика.

И я поговорил с ним наедине. Он долго молчал, потом сказал, что Ван его домогается. Тут-то я и узнал о мерзких пристрастиях Ван Буи. По словам Мин-хао выходило, что все обвинения против него подстроены, Ван решил его погубить, если он не сдастся. А для него подчиниться негодяю – хуже смерти.

Я поверил ему мгновенно. И пригрозил Вану выгнать и сдать в полицию. Надо было видеть, как струсил гроза слуг и служанок! Ведь его место – домоправитель французского консула! – придавало ему такой престиж среди китайцев, что они все пресмыкались перед ним. Выгнанный, он стал бы всеобщим посмешищем.

Ван, можно сказать, лопнул, как мыльный пузырь. Меня не интересовало, где он потом удовлетворял свои мерзкие потребности, должно быть, на стороне, главное – Мин-хао больше на него не жаловался.

А потом случилось вот что.

Стоял жаркий июньский день – лето во Владивостоке бывает таким же душным и влажным, как в Китае. Мы с Шарлотт сидели на террасе и завтракали, когда что-то просвистело в воздухе между нами. Мы недоумевающе переглянулись, а в следующее мгновение Мин-хао, наливавший нам кофе, отшвырнул кофейник и толкнул Шарлотт в одну сторону, а меня в другую. Сам же бросился с террасы в гущу кустов – и оттуда донеслись крики и шум драки.

Я вскочил и бросился в ту сторону в полной уверенности, что наш слуга вдруг сошел с ума.

Что же я увидел? На траве лежал какой-то человек, китаец. Он был одет очень просто, словно какой-нибудь грузчик из порта. Но лицо его поражало красотой и благородством черт. Мне показалось, я видел его раньше. Мелькнула догадка, но я не мог в нее поверить – тот человек до невероятности напоминал Вэймина, советника покойной императрицы Цыси!

Конечно, этого не могло быть.

– Кто это? – крикнул я. – Что произошло? Ты убил его?

– Он умирает, – ответил Мин-хао, тяжело дыша, – но я тут ни при чем.

На губах лежащего начала пузыриться пена – и через миг мужчина умер.

– Он сломал ногу и не мог бежать, – пояснил Мин-хао. – И тогда ударил себя в шею вот чем… Смотрите!

Я увидел, что мертвые пальцы сжимают тоненькую металлическую стрелку, похожую на иглу. На шее чернело пятно запекшейся крови.

– Уколол себя и умер? – не мог поверить я. – Да что происходит?!

– Этот человек хотел вас убить! – сказал Мин-хао.

– С чего ты взял?

– Пойдемте, господин.

Мы вернулись на террасу. Мин-хао подошел к нашим опрокинутым стульям и показал на ветку шиповника – около нашей террасы рос огромный высокий куст, сплошь покрытый чудесными цветами. Я присмотрелся и увидел, что в одну ветку воткнулась тонкая металлическая стрелка. И ветка стала сплошь черной.

Я протянул руку к стрелке, но Мин-хао удержал меня:

– Ничего не трогайте! Позовите полицию. Хотя я уверен, они ничего не найдут.

Так и вышло. Никаких причин того, почему китаец, так похожий на Вэймина, пытался убить меня, невозможно было усмотреть. В конце концов дело заглохло, а мы с женой стали еще больше доверять Мин-хао.

Честно говоря, сходство того человека с Вэймином не давало мне покоя. Я навел справки среди своих знакомых в посольстве в Пекине и узнал, что после смерти Цыси Вэймин был заключен в тюрьму – князь Чунь ненавидел его за то расположение, которое выказывала ему императрица, – но чудом избежал казни. Некоторое время назад он бежал из заключения. Следов его не нашли. Хотели уничтожить семью Вэймина, жену и маленького сына, но пожалели.

Так и оставалась для меня эта история совершенной загадкой – до тех пор, пока Мин-хао не открыл мне тайну.

Наши дни, Франция

Едва Алёна вышла из такси около дома, в котором обитали ее друзья в Муляне, все члены семейства Детуров в полном составе выскочили на высокое каменное крыльцо и в тревоге уставились на писательницу, которая выбиралась из машины.

– Ты где была?

– Все в порядке?

Первую фразу возмущенно произнесли в один голос по-русски Марина, Лиза и Таня, вторую – более деликатный Морис (понятно, что по-французски).

– Мы звонили сто раз! – добавили Марина, Лиза и Таня.

– Мы звонили пять раз! – добавил Морис.

Таксист расхохотался, слушая разноязыкий хор, помахал на прощание и уехал.

Алёна нашарила в сумке мобильник и взглянула на дисплей.

– В Нуайере, сами знаете, телефон не принимает. А потом меня подвозил один парень. У него такая гоночная машина… микромобиль… один каркас с мотором… он жутко шумит, ничего не было слышно…

– А! – с живым интересом откликнулся Морис. – Я видел в Нуайере такую машину у племянника хозяйки гостиницы «Шато Аршамбо». Кстати, молодой человек однажды вами очень интересовался.

Алёна смутилась.

– Ага, – покивала Марина. – Теперь все понятно. Обычная история! Но в следующий раз ты все-таки звони, пожалуйста. Я уж не говорю о том, что мы беспокоились, но нам ведь вечером идти на ужин к Жильберу и Жаклин. Ты не забыла, надеюсь? Нужно девчонок искупать, накормить и уложить. Сначала к соседям пойдете вы с Морисом, потом Морис вернется, пойду я. Будем дежурить и развлекаться посменно.

– Лучше идите вы вдвоем. Надеюсь, Жильбер и Жаклин простят мое отсутствие, – возразила Алёна. – Я как-то ужасно устала, сказать по правде. И с удовольствием посижу дома.

– Ну во-о-от, а они так просили, чтобы ты пришла, жутко переживали, что тебя бросили на ярмарке… – протянула Марина.

– Я вам очень благодарна, что бросили, – засмеялась Алёна. – Может, благодаря этому мы все же отыщем похитительницу браслета. Только пока ничего не спрашивайте, я еще точно ничего не знаю. Надо подумать, так что идите одни.

Совершив обычные вечерние дела (приготовление ужина, купание девчонок и шумное укладывание их спать), Морис и Марина принарядились и ушли в темную, пахнущую розами, тихую, звездную мулянскую ночь.

Алёна снова поднялась в спальню. Таня уже сладко посапывала, а Лизочка шевельнулась:

– Алёна, а ты браслетик не нашла?

Ой, какой грустный голосишко…

– Ничего, моя любимая девочка, я обязательно найду браслет, не переживай. – Алёна подошла и поцеловала девочку. – Не будешь?

– Не буду.

– Чмок и спок?

– Чмок и спок.

Алёна вышла из спальни и постояла на площадке перед ванной. Ну, попадись ей эта лысая Виктори Джейби или как ее там…

Немножко успокоившись, наша героиня приняла душ, надела ночную рубашку, халат и спустилась вниз, в столовую, где оставалась сумка. Открыла ее и достала блокнот.

Вырвала два листка, на которых рукой Эсмэ были изображены два одинаковых лица лысоголовой воришки, а потом принялась экспериментировать с одним портретом. Пририсовала к нему волосы, чуть добавила морщин и резкости в чертах… По всему выходило, что ее смелая догадка имела право перейти из разряда гипотезы в разряд утверждений.

И что бы сие значило? Ничего? Или многое?

Зазвонил мобильный. Номер был незнаком, но Алёна все же ответила. На связи оказался Эсмэ.

– Привет, – сдержанно сказала в трубку писательница. – Ну что, починил свой замечательный болид?

– Он тебе правда понравился? – обрадовался Эсмэ. – Понимаешь, выяснилось, что я просто забыл его заправить. То есть элементарно кончился бензин! Так что сейчас все в порядке, и я готов приехать и снова тебя покатать.

– Ага, чтобы нас упекли за решетку за нарушение тишины в сельской местности! – расхохоталась Алёна. – Нет уж, как-нибудь в другой раз. А ты узнал то, о чем я просила?

– Узнал. Бланш назвала мне всех четырех гидов, которые работают в замке. Флоранс Вуазьен, Клоди Паскаль и Жан-Батист Беарн. Ну и само собой она, Бланш Марье.

Алёна быстро записывала.

Перечитала имена. Единственный мужчина среди гидов – Жан-Батист Беарн. Похоже, именно он вел тогда экскурсию. Беарн… Неужели ее догадка все же ошибочна?

Нет! Жан-Батист! Все понятно!

– Спасибо тебе огромное, – с энтузиазмом произнесла Алёна. – Ты просто чудо.

– Не надо мне благодарностей, я просто очень хочу с тобой встретиться! – взволнованно воскликнул Эсмэ.

Ах, ну да, настало время платить по счетам.

– Эсмэ, – осторожно начала Алёна, – ты в самом деле чудо, но я… Понимаешь, я бы с тобой встретилась, конечно, просто так – поболтать, покататься. Но… Уж очень у тебя радикальные намерения, я же, видишь ли, еще не готова изменить своему мужчине.

– У тебя есть любовник?! – трагическим, ломким голосом возопил Эсмэ – и отключился.

Алёна фыркнула. Вот странный мальчишка! Ну да, есть любовник. И не один. И очень хорошо, что они есть, пусть Эсмэ не думает, что она такая благонравная… На самом деле наша героиня не замедлила бы ступить на скользкий путь греха, тем паче что оба ее постоянных кавалера были людьми женатыми, а значит, беспрестанно изменяли своей подруге, которая относилась к этому совершенно спокойно, эпически-спокойно, однако требовала и от них такого же спокойствия… Напрасно, между прочим, потому что оба были ревнивы, а один, самый-самый, по прозвищу Дракончег, ревнив просто клинически.

И Алёна вдруг ощутила, как скучает по нему… Послать разве что эсэмэску? Нет, не нужно, это надолго и небезопасно для душевного здоровья. Дракончег обожал писать эротические эсэмэски, после которых Алёна натурально места себе не находила. Хорошо, если появлялась возможность встретиться, а как быть сейчас? У него там жена под боком, а ей что делать – падать в объятия стажера Эсмэ? Нет, спасибо, не надо!

Ладно, бог с ним, с Эсмэ, пусть страдает выдуманными страданиями, пусть ревнует выдуманной ревностью, а у писательницы Алёны Дмитриевой есть сейчас игры поинтересней – для ума.

Значит, Жан-Батист Беарн… Сочетание имен Жан-Батист было когда-то довольно распространенным во Франции. Всем известны драматург Жан-Батист Мольер, композитор Жан-Батист Люлли, художники Жан-Батист Грез и Жан-Батист-Симеон Шарден, биолог Жан-Батист Ламарк, математик Жан-Батист Фурье. Еще был при Людовике XIV министр финансов Жан-Батист Кольбер, которого описал Дюма. Жан-Батист Гренуй тоже прославился благодаря роману Зюскинда «Парфюмер». Одним словом, много тезок перечисленных прославленных персон можно вспомнить. Все они названы в честь святого Иоанна Крестителя, поскольку baptiste по-французски – креститель, ну а Жан… с Жаном все понятно.

Не сказать, что это имя очень популярно в наше время, однако в провинции, особенно в религиозных семьях, его любят по-прежнему. В Муляне есть один забавный парень по имени Жан-Батист, который обожает возиться с маленькими детьми – и те обожают его ответно. В большом детском сквере Жан-Батист, отдохнув после праведных крестьянских трудов, собирает малышню и играет с ней то в прятки, то в «найди сокровище», то в классики, которые здесь называются la marelle. В России тоже играют во французские классики, это такая цепочка клеточек с цифрами, которую надо пропрыгивать поочередно на одной и на двух ногах. Алёна научила здешних деток русским классикам, в которых нужно подпинывать битку из клетки в клетку. И если раньше, в пору ее детства, одной из самых популярных и лучших бит была коробочка из-под сапожного крема, наполненная сырым песком, то теперь в Муляне все носились с красивыми плоскими коробочками из-под конфет, разрисованными принцессами и винксами – и опять же набитыми сырым песком. А уж сколько мелков было закуплено в окрестных магазинах и изрисовано на асфальте, вообще не счесть.

Так вот об этом Жан-Батисте… Когда Алёна с ним познакомилась, он назвался странным именем Жибе. Потом Марина разъяснила: оказывается, во Франции очень часто сокращают – на английский, вернее, на американский манер – сложные, составные имена. Вот и получился из Жан-Батиста (Jean-Baptiste) – Жи-Бе. J во французском читается не «джи», как в английском, а просто «жи», b не «би», а «бе»…

Ну что ж… многое, очень многое совпало. Особенно если посмотреть на рисунки Эсмэ и вспомнить кое-что из сказанного гидом…

Забавно. Итак, Алёна практически знает, как найти лысую даму, но это все равно не имеет отношения к убийству в шато и краже статуэтки.

Да и ладно, окружная жандармерия и два крутых натурала, разжалованные парижские тангерос Диего и Жоэль, надо полагать, уже держат руку на пульсе преступления. А Алёне главное – вернуть свой браслет.

По всему выходило, что надо снова съездить в Талле…

Думая об этом, Алёна принялась убирать со стола разбросанные листки бумаги, исписанные вдоль и поперек буквами и цифрами.

Ага, Марина занималась подготовкой детей к школе. Все-таки постоянное двуязычие влияет на Лизу – у нее столько ошибок во французском! Особенно с предлогами и правильным построением фраз проблемы. Девочка запросто может сказать, к примеру, не Il était dans le chapeau (он был в шляпе), а Sa tête était dans le chapeau (его голова была в шляпе).

Смех в классе после таких ее шедевров – суровое испытание, неудивительно, что Лизок не любит школу…

Однако Марина педантичная мама: не ленится ежедневно повторять со старшей дочерью грамматику и математику, параллельно обучая младшую чтению. У нее собственная методика обучения счету и грамматике одновременно. Девчонки переписывают в столбик весь алфавит (французский, конечно, ибо учатся все же во французской школе) и ставят цифру перед каждой буквой: А – 1, В – 2, С – 3, ну и так далее, до Z – 26. А потом пишут слова – от самых простых до самых сложных, и одновременно складывают цифры. Получается этакая математическая грамматика. Или грамматическая математика?

Вот и теперь Алёна рассматривала листки, где перемежались буквы и цифры:

M a m a n

13  1  13  1 14

Внизу стояла сумма цифр – 42, подсчитанная и написанная Лизой.

Дальше шло слово voiture, автомобиль, в таком виде:

V o i t u r e

22  15  9  20  21  18 5

Конечно, сумму 120 удалось высчитать только с помощью Марины.

А вот следующее слово dévaler, спускаться, сбегать вниз, наверное, оказалось довольно простым:

D é v a l e r

4  5  22  1  12  5 18

Сумма цифр равнялась всего 65. Очень может быть, что Лиза это посчитала сама.

Алёна вдруг замерла с листком в руке, увидев следующий пример.

D é v a

4  5  22 1

Знакомые буквы! Да ведь это… А цифры?!

Детективщица скинула тапочки и босиком на цыпочках взлетела наверх, на второй этаж, стараясь не наступать на особенно скрипучие, побелевшие от минувших веков (домик-то был четырнадцатого века, это вам не хухры-мухры!) ступеньки, которые за годы спусков-подъемов по лестнице выучила наперечет, и прокралась в спальню, которую делила с Танечкой. На ощупь нашла короткие джинсовые штаны, в которых была в Талле и к которым так и не удосужилась пришить пуговицу, сунула руку в карман. По пальцам резанул острый край билета – того самого, найденного в музыкальном ящике, из Roissy Bus. Алёна схватила билетик и понеслась вниз… Ступеньки только раз взвизгнули, но девчонки не проснулись.

Алёна схватила листок, ручку и принялась сравнивать буквы на билетике с буквами в алфавите.

Значит, что там?

Os de V afei

O – это, конечно, ноль, 0. Теперь далее:

s – 6,

d – 4,

e – 5,

V – 22,

a – 1,

f – 6,

e – 5,

i – 9.

А ведь цифр-то – десять! Совершенно столько в любом французском телефонном номере. Букв, правда, девять, но V обозначает сразу две цифры – 2 и 2, потому что в алфавите стоит под номером 22. Может, поэтому она и выделена крупно? Так или иначе, получается номер телефона – 06 45 22 16 59. Нормальный мобильный телефон. Мобильный – потому что начинается с 06.

Что-то всплыло в памяти, кто-то недавно именно так сказал… Да Жак Бланкет из Троншуа! Мужчина сказал, что телефон, который диктовала Чжэн, загадочная китаянка из России, снимавшая комнату у Моро, начинался с 06, поэтому он мог отправить ей эсэмэску…

Стоп! Алёна и в самом деле замерла, как будто кто-то, как в ее любимом фильме, крикнул ей: «Остолбеней!»

У нее была неплохая память на цифры, и сейчас она совершенно точно вспомнила: что Жак Бланкет называл именно эти!

Алёна довольно быстро вышла из остолбенения, взяла со стола свой мобильник и набрала номер: 06 45 22 16 59.

Трубку никто не взял, и она наконец отключилась.

Неужели с Чжэн в самом деле случилось что-то плохое?

Внезапно телефон Алёны разразился звонками. «Вызывает 06 45 22 16 59» – высветилось на дисплее.

Она осторожно нажала на кнопку ответа.

– Вы мне звонили, – послышался мужской голос, очень французский, без какого-либо акцента, тем паче китайского. – Слушаю вас.

– Я… – нерешительно начала Алёна, – я бы хотела поговорить с Чжэн.

– С кем? – удивленно переспросил мужчина.

– С Чжэн, – повторила Алёна. И принялась отчаянно импровизировать: – Понимаете, мы вместе учимся в Школе Лувра, мне нужно узнать о новом расписании…

– Нет-нет, милая дама, – засмеялся мужчина, – к сожалению, вы ошиблись. Здесь нет никакой мадемуазель Чжэн.

– Извините, – пробормотала Алёна, отключаясь.

Как интересно…

«Здесь нет никакой мадемуазель Чжэн», – сказал незнакомец.

Но с чего он взял, что речь идет о девушке? Алёна и словом не обмолвилась, в ее речи не было ни намека на то, что она хочет поговорить с девушкой, а не с мужчиной, носящим это имя!

Получается, незнакомец знает, что Чжэн – женщина?

Или телефон Чжэн сейчас находится у какого-то мужчины, который скрывает знакомство с ней, или горничная замка Талле диктовала кому-то вовсе не свой номер, когда ее подслушивал Жак Бланкет.

Алёна вдруг прыснула, представив, как ее неизвестный собеседник получает любовную эсэмэску от Жака Бланкета… Но улыбка тут же сошла с ее лица. В этой истории на самом деле немного смешного. То есть все было бы смешно, когда бы не было так грустно. И самое печальное – это труп в конюшне, тело, которое видела Алёна, когда тот самый итальянец, Карло Витали, еще, может быть, был жив, и если бы она устроила скандал, начала звать на помощь, то спасла бы ему жизнь…

Странным образом писательница Дмитриева ощущала ответственность за все случившееся в Талле. Ограбление, труп… записка в музыкальном ящике… диковинным способом зашифрованный номер телефона… Обычно цифрами заменяют буквы, а здесь кто-то поступил наоборот…

«Ну и что мне делать со всем этим?» – возмущенно спросила Алёна сама себя.

Ответа не было. И так спать хотелось! Ну, утро вечера всегда мудренее. Может, завтра во время пробежки ее осенит?

Вторая половина XIX века, Китай

Евнухи при китайском императорском дворе были всегда, еще при первом монархе из династии Чжоу, в 1050 году до нашей эры.

Процедуре гунсин, кастрации, сначала подвергали только пленных хорошего происхождения, но со временем бедные благородные семьи сами стали поставлять красивых мальчиков на должность лиогунянь, жертвы императорского дворца. Ведь приносимая жертва хорошо вознаграждалась. Начиная примерно с 250 года до н. э., когда императоры стали заводить все больше наложниц, а для службы в гаремах требовалось все больше евнухов, спрос на таких мальчиков возрастал и возрастал.

Для людей низкого происхождения это был один из немногих путей к вершинам власти. Старший евнух был все время при особе императора, знал его интимнейшие желания и тайны. Он являлся доверенным человеком, и потому нет ничего удивительного в том, что многие евнухи занимали ключевые позиции в государстве. Иногда они становились фактически вторыми лицами в иерархии Срединной империи.

Как ни покажется странным, но евнухи имели свои семьи – усыновляли детей, брали себе жен и наложниц, с помощью искусственного органа вполне ловко имитируя любовь. Назывался тот заменитель «дилдо».

Непревзойденно управляться с ним умел один красавец, к которому необычайно привязалась Цыси. Звали его Ли Ляньин, и он издавна состоял при особе царевича Тунчжи. Ли Ляньин был необычайно хорош собой, так диво ли, что Цыси влюбилась? Императрица ничего не имела против того, что ее возлюбленный лишен нефритового стержня – его заменял «дилдо». Иногда, когда Цыси взбредала охота отведать настоящей мужской плоти, Ли Ляньин отыскивал среди стражников парня покрепче, чтоб уж стержень был так стержень, привязывал красавчика к своему телу и услаждал возлюбленную императрицу. А поскольку властительница любила разнообразие, наготове стояло еще с десяток молодых «стержненосцев». Но она даже не смотрела на их лица – для нее это был Ли Ляньин, он один!

И получалось совершенно как в стихах:

Они трудились день и ночь,

Сменяя друг друга.

А их приходилось менять

Каждые полгода.

А императрица хорошела

С каждым годом,

Наполняясь жизненной силой…

Да, Цыси не замечала, как идут годы. Однако они шли, и вот оказалось, что сын, будущий император Тунчжи, вырос, его нужно женить.

Нужно – значит, нужно. Невеста была красавица, из хорошей семьи, сын казался с ней вполне счастливым. Вообще он стал мужчиной, а значит, у него имелась теперь не только жена, но и наложницы. Цыси сначала взирала на них насмешливо, вспоминая себя, но постепенно ее снисходительность стала уступать место раздражению. Девчонки были все так молоды и свежи, а она… О нет, Цыси по-прежнему свежа, ее непременная пища – рыба, мясо утки и куры, ее привычка выпивать каждый день большую чашку свежего женского молока (для чего при дворе жили особые «кормилицы императрицы») результаты дают, и еще какие. Она выглядит, как девушка… Но вот именно: как! А этим девчонкам ничего, никаких средств не нужно, чтобы так выглядеть.

Цыси теперь была натянута от зависти как струна, но зависть не шла ни в какое сравнение с той бурей гнева и ужаса, которая разразилась, когда Цыси узнала, что Ли Ляньин, ее любимый евнух, влюбился в одну такую наложницу и намерен просить у императора разрешения выкупить ее.

Самое обидное, что та девчонка тоже была маньчжуркой! Совершенно как Цыси когда-то…

Теперь, встречаясь на ложе с Ли Ляньином, императрица истинно чувствовала, что не он наслаждает ее, а «дилдо» или привязанный к его телу юнец. Всякая духовная связь между ними исчезла! Любовь в сердце Ли Ляньина умерла.

А скоро умерла и в сердце Цыси. Вернее, как всегда бывает в таких случаях, зависть и ревность превратили любовь в ненависть.

Пусть теперь Ли Ляньин был не нужен Цыси, она не могла отпустить его просто так. Отдать другой? Ну нет! Ли Ляньин был обречен умереть. Но императрица не хотела, чтобы заподозрили ее. То есть и так, конечно, заподозрят, пойдут слухи и сплетни… И все же имя Цыси Тайхоу должно было остаться белее белого снега.

Конечно, она могла бы сделать ему какой-нибудь подарок… Но после смерти бедняжки Цициан к внезапным подаркам императрицы стали относиться с опаской.

Тогда можно пустить в ход что-нибудь из арсенала хитростей, которых набралась Цыси за годы жизни.

…В тот день среди перемены блюд были цзяоцзы – пельмени. Цыси обожала цзяоцзы из мяса курицы. Их варили в самоваре, который назывался «императрица-мать», поэтому и пельмени назывались так же – «императрица-мать». Среди множества сортов цзяоцзы это – самые маленькие, по виду напоминающие жемчужину. Правда, Тунчжи нравились совсем другие пельмени, покрупней и пожирней. Его руки и лицо вечно были забрызганы их жирным соком, так что принц то и дело подзывал стоящего рядом евнуха, который подавал ему столовые полотенца.

Надо сказать, что за обедом в Китае салфетками не пользовались. Вместо них обедающим подавали маленькие квадратные полотенца, обработанные паром. Ими вытирали лицо и губы после каждого блюда. Китайцы считали, что это более гигиенично, чем использование сухих столовых салфеток, принятых у европейцев.

За тем обедом Тунчжи прислуживал Ли Ляньин. Так приказала Цыси.

А на другой день оба занемогли – и евнух и принц. У них открылась какая-то странная сыпь, начался жар…

Придворный врач с ужасом узнал оспу. Да такую стремительную! В Пекине было отмечено несколько случаев страшной болезни. Но не во дворце, а в самых дальних, самых бедных кварталах. Как же оспа попала во дворец, почему запятнала будущего императора?

Конечно, судачили люди, он ее подцепил в каком-нибудь притоне!

Ну что же, за Тунчжи водилось множество слабостей, в том числе и эта – принц был блудлив. Причем любил самый грязный разврат. И чем грязнее, тем лучше. Его жена, на счастье, была беременна и не допускала его до себя, не то заразилась бы и она. Наверняка именно Тунчжи принес заразу во дворец.

Правда, странно, что в то же время заразился и Ли Ляньин. А также очень странно, что после обеда, на котором императрица почему-то заставила именно этого евнуха прислуживать сыну…

А вот говорят, что если горячим пропаренным полотенцем провести по лицу больного, покрытому заразной сыпью, а потом приложить к лицу намеченной жертвы, то заболеет и тот, чье лицо было вытерто, и тот, кто брал салфетку в руки…

Если кто умел складывать два и два, чтобы получить четыре, он и получил нужную сумму. Однако об этом предпочитали помалкивать. Вообще делали вид, что не умеют считать даже до двух, не то чтобы еще складывать числа.

Цыси горько рыдала, оплакивая сына. Конечно, ей было его жаль… Конечно, она могла убить одного Ли Ляньина. Но, поразмыслив, решила, как говорится, прикончить одним выстрелом двух куропаток.

Тунчжи… Он вырос. Ему уже не нужна опека матери. Он сам жаждал править страной, причем все больше склонялся к тому, чтобы отдать Китай во власть «белых дьяволов» и перенять всю ту европейскую заразу, которой был пропитан весь мир. Между прочим, и оспу в портовые кварталы привезли из Индии британские моряки! Так что рано или поздно Тунчжи, завсегдатай портовых кабаков, все равно заразился бы. Да еще и полдворца перезаразил бы, пока распознали бы болезнь.

Наверное, кому-то это могло показаться смешным – что императорский сын послужил орудием убийства евнуха. Однако Цыси придерживалась другой точки зрения: во имя желанной цели хороши любые средства, даже если они по степени превосходят самую цель.

Что же касается Ли Ляньина… Цыси, конечно, тосковала по нему втихомолку, но не так горько и долго, как предполагала. На свете много других мужчин, которые сочтут за счастье хранить верность императрице!

А самое важное… Важно, что она поняла: никто из ее любовников, временных или постоянных, не заменит главной любви ее жизни. Имя той любви было – Власть. И Власть не изменит Цыси – надо только не выпускать ее из рук. Власть будет вечно ей верна. Надо только вовремя убирать с дороги соперников. Конечно, мужские объятия доставляют великое наслаждение. Но ни с кем не испытывала Цыси такой услады, как от одного лишь осознания себя всемогущей правительницей страны. Муж, сын, евнух Ли Ляньин… Да стоит ли вспоминать о них? Теперь самая большая любовь ее жизни – Власть – снова принадлежала ей! А лучший придворный для поддержания этой власти – утонченное коварство.

Никакого проявления жестокости! Быть со всеми мягкой, как масло. Ни одного грубого слова! Но внутри… Пусть орхидея благоухает, однако она полна смертоносным ядом, который убьет каждого, кто посмеет ее сорвать!

Цыси вновь объявила себя правительницей Китая.

Правда, вдова Тунчжи была беременна. И если невестка родит наследника, тот со временем получит право занять трон… Это не устраивало Цыси. Вот только еще одна смерть в императорской семье была бы вызовом знатным фамилиям. Легко было расправиться с девкой, на которой хотел жениться Ли Ляньин. Но убить невестку… А, собственно, зачем? Можно поступить проще.

И Цыси создала невестке совершенно невыносимую жизнь. С нежной, приветливой улыбкой лишила ее всего самого необходимого. Куда-то вдруг исчезла, например, вся обувь, в которой только и могла передвигаться настоящая китайская красавица с изуродованными крошечными ножками. Вдова Тунчжи и шагу не могла шагнуть на своих копытцах, а служанки ее все до одной вдруг начали болеть, никто не мог прийти помочь ей. Она пыталась пройти по двору, смешно ковыляя, но падала наземь – и все хохотали вокруг. А императрица только качала головой: мол, какая глупая, какая неуклюжая, какая уродливая у меня невестка… Ах, бедняжка!

«Бедняжка» понимала, что дальше будет только хуже. Ей уже не хотелось жить. Но законы Китая таковы, что жертва Цыси не могла покончить с собой – за преступление против религии и нравственности вырезали бы весь ее род. Тогда молодая женщина просто прекратила есть, что не относилось китайскими законами к самоубийству, и через несколько дней умерла от истощения, так и не родив наследника.

Довольная Цыси назвала очередным императором своего четырехлетнего племянника Цзай Тяна, которому дали императорское имя Гуансюй, что означает – «бриллиантовый наследник». Цыси вновь стала регентшей и восхищенно отдалась Власти, предвкушая несколько лет полного, не делимого ни с кем блаженства.

Так приятно иногда пожить в свое удовольствие… Пусть отдохнет ядовитое жало ее коварства!

Она и не предполагала, какой сюрприз готовит ей судьба.

Наши дни, Франция

Может, и явилась бы к Алёне светлая догадка, повинуясь принципу – утро вечера мудренее, но просто не успела, потому что, лишь только наша героиня пробежала по прямой дороге, ведущей от Муляна к Френу и свернула в распадок, как неподалеку раздался странный треск. Он становился все громче, через пару секунд сделался вовсе оглушительным, и из-за поворота навстречу ей вынырнул знакомый «малыш «Рено» а при нем – Эсмэ, все в тех же очках и каскетке козырьком назад.

Парень резко затормозил и выскочил на дорогу с явным намерением заключить Алёну в объятия и облобызаться с ней. Ничего странного, все французы дружески чмокаются при встрече, однако у нашей героини возникло подозрение, что дружеским поцелуем дело на сей раз не ограничится. Поэтому она несколько попятилась и сказала вежливо, но холодно:

– Привет, Эсмэ. Возвращаешься со свидания с красоткой Бланш?

Конечно, это была издевка: возвращаться из Талле в Нуайер через Мулян – это примерно то же, что ехать из Москвы в Питер через Нижний Новгород. Однако, к ее изумлению, Эсмэ расплылся в счастливой улыбке:

– Ты ревнуешь? Как приятно! Забудь о Бланш. Я о ней ни разу не вспомнил с той минуты, как позвонил вчера, выполняя твою просьбу. Она приглашала приехать, но для меня теперь просто не существует другой женщины, кроме тебя.

– С ума сойти, – произнесла Алёна с выражением, которое при всем желании невозможно было принять за восторг. – Ну и зря, я тебе еще вчера сказала. Ничего не выйдет, усвой это как можно скорее и не мечтай попусту. Так что – рада была тебя повидать, но мне нужно продолжать мой моцион.

И она спокойно, размеренно побежала по мерно идущей под уклон дороге.

– Элен, но как же… – растерянно крикнул Эсмэ вслед, но наша героиня только помахала рукой, даже не дав себе труда обернуться.

Несколько мгновений за ее спиной стояла ошеломленная тишина, как если бы Эсмэ от изумления решил взять пример с небезызвестной супруги некоего жителя города Содома, и Алёна почти надумала возвращаться другой дорогой, лишь бы не видеть его обратившимся в соляной столб. Однако позади снова взревел мотор. Алёна искренне порадовалась, что ее юный поклонник остался жив и невредим, образумился и собирается уехать… но радовалась она рано, ибо звук начал приближаться, а потом «малыш «Рено» поравнялся с ней и перегородил дорогу.

Так… Назревала выясняловка отношений – то есть то, чего Алёна совершенно не переносила.

Она разозлилась: кажется, ясно было сказано, о чем еще говорить? Не останавливаясь, обежала машинку и продолжила путь. Но через миг неугомонный Эсмэ снова оказался поперек дороги в своей корзинке на колесах.

Да ради бога! Алёна, не снижая скорости, взбежала на склон и ринулась в лес. В общем-то, рискованное решение: практически на всем протяжении полоска леса вдоль дороги была забрана стеной колючего кустарника – здесь ведь всюду частные владения, нечего любому пешему человеку шляться по частным угодьям! Но ей повезло: как раз на пути обнаружилась небольшая лазейка, и в нее удалось нырнуть. Алёна от души надеялась, что добряк Жильбер – а именно граница его частного владения была нарушена – простит ее. В случае чего она готова дать объяснения. Повезло и в том, что вот уже второй день бегунья отправлялась на пробежку в спортивных шароварах, защищающих ноги от новых царапин и маскирующих старые, так что агрессивная ежевика напрасно пыталась снова исполосовать ее своими загребущими лапами.

Вокруг Муляна многочисленные рощи выполняли чисто декоративную, вернее – сельскохозяйственную функцию: отгораживали одно поле от другого, нужны были для снегозадержания, изменения направления ветра и всего такого, в чем Алёна не слишком знала толк. Полосы деревьев были шириной от пятидесяти метров до полукилометра, никак не больше, и она попала в самую узкую, потому что не прошло и нескольких минут, как вновь оказалась на открытом пространстве. В нынешнем году Жильбер, повинуясь законам севооборота, не сажал здесь ни пшеницу, ни люцерну, оставил поле под парами, дважды скосив за лето траву, но еще не перепахав землю под озимые. Травяные будылья изрядно отвердели (стояла сухая погода) и кололись даже сквозь кроссовки, царапали щиколотки, бежать было не слишком удобно. Алёна надеялась, поскорей обежав «крыло» рощи, выскочить вновь на дорогу и продолжить свой путь, однако с отвращением услышала позади рев «малыша «Рено».

– Подожди… поговорить… – слабо донесся крик Эсмэ, подхваченный порывом ветра.

Итак, мальчишка въехал на поле! У Алёны не было никакого желания беседовать с настырным испорченным юношей, поэтому она опять свернула к лесу, ища спасение в нем.

Не повезло – колючий кустарник напрочь преградил дорогу. Пришлось бежать по полю.

Алёна довольно хорошо знала окрестные места и вскоре направилась туда, где должна была пролегать дорога на Самбор. Осталось пробежать рощицу, но Эсмэ обогнал ее и перерезал путь к роще.

– Я хочу тебя! – крикнул он, высовываясь из «корзинки». – Ты можешь понять, что я по тебе с ума схожу?!

Алёна развернулась и побежала по полю в обратном направлении.

«Малыш «Рено» двинулся следом.

Сейчас писательница Дмитриева просто ненавидела несносного мальчишку, который готов загнать ее, как лисицу, только бы добиться своего! Она устала (бежать по поросшему будыльем полю – совсем не то, что по гудрону проезжей дороги), запыхалась, но лес, как нарочно, ощетинился рогатками кустов, никак не нырнуть туда… Нет, само собой, в крайнем разе Алёна себя не пощадит и рванет через кустарник, даже рискуя изодрать одежду в клочья и прибавить к своим царапинам еще с десяток, но не факт, что удастся уйти от Эсмэ – парень с его тупым сексуальным упорством обогнет на своей таратайке лес и перережет-таки ей путь на дороге.

Он ее хочет, главное… А если она его – нет?

Да что ж это такое! Да неужели мальчишка настолько глуп, что принимает ее отчаянное желание скрыться за игру, за шутку, за нормальное дамское сопротивление с целью пуще раззадорить мужчину?!

Алёна споткнулась раз, другой, и вдруг…

– Водитель «Mioche Renault», остановите машину! – раздался громовой голос словно бы с небес.

Она снова споткнулась, на сей раз от потрясения. И увидела полицейскую машину, которая неуклюже вывернула из-за края рощи, перевалила через невысокую земляную насыпь на обочине поля – и остановилась, вращая синей мигалкой. Это была сине-белая машина окружной жандармерии.

Кажется, никогда в жизни наша героиня так не радовалась стражам порядка! Сейчас те возникли прямо как та кавалерия, которая в кино всегда появляется вовремя!

– Мсье Пон, прошу вас подъехать! И вас, мадам, прошу подойти! – послышался усиленный мегафоном голос.

Писательница злорадно оглянулась на Эсмэ. Мальчишка явно струсил, но пытался держаться бодренько: дерзко улыбнулся и подчеркнуто медленно, немилосердно треща мотором, потащился выполнять приказ, обогнав замершую на месте бегунью. Может быть, ему и хотелось смыться, но какой смысл, если офицер знает его фамилию…

Пока Алёна шла, водитель полицейской машины выбрался из нее и встал около дверцы. Против ожидания, он оказался не в форме – с виду и не догадаешься, что облечен державной властью: джинсы, простая рубашка, растрепанные волосы, безумные какие-то бакенбарды.

Алёна помянула сквозь зубы всю адскую рать… Это был Жоэль.

Ну а как же!

Вот скажите, почему, почему в нужное время в нужном месте не мог оказаться любой другой французский жандарм?!

– Лейтенант Ле Пёпль, – отрекомендовался Жоэль и как-то странно взмахнул рукой.

Не тотчас Алёна сообразила, что он, видимо, хотел лихо взять под козырек, да вспомнил, что, говоря по-русски, к пустой голове руку не прикладывают. Видимо, и по-французски что-то в таком роде говорят…

Писательница Дмитриева молча кивнула, вытирая влажный лоб. Этот придурок Эсмэ ее просто загнал! Жоэль, конечно, выручил, но…

Вот именно – но!

Она совершенно не знала, что говорить, что делать, как себя вести.

Наверное, тоже надо представиться? Да ведь Жоэль и так отлично знает, как ее зовут. Хотя, может, начнет сейчас выёживаться, требовать документы…

– Я Пон, – вызывающе назвался Эсмэ, не вылезая из своего чертова средства передвижения. – Что вам угодно? И вообще, откуда вам известна моя фамилия? Что, уже…

Парень осекся.

Лейтенант Ле Пёпль подождал продолжения, не дождался и спокойно объяснил:

– В этом округе не столь много машин типа «Mioche Renault». Точнее, она всего одна, и владелец ее мне известен.

– А с каких пор жандармерия берет на учет владельцев микроавтомобилей? – продолжал задираться Эсмэ. – Или вы в каждый двор и гараж теперь заглядываете? Решили взять под контроль количество машин у владельцев?

– Было бы не худо, – кивнул Жоэль. – А то скоро и на здешних дорогах встанут такие же непробиваемые пробки, как на подъездах к крупным городам. Но вашу фамилию я знаю только потому, что видел, как вы оформляли покупку в салоне «Рено» в Монбаре. Мне и самому нравится такая машина, я бы купил, однако просто времени нет гоняться за красотками по полям и лесам.

«Хм!» – мрачно подумала Алёна.

– Хм, – мрачно сказал Эсмэ. – И что, вы теперь станете мне мстить? За то, что у меня есть время гоняться за красотками, а у вас нет?

«Ну что бы ему не угомониться? – подумала Алёна почти сочувственно. – Ведь нарвется же!»

– Я охраняю порядок, – казенным тоном проговорил Жоэль. – Смотрите, как бы вам не начал мстить землевладелец, чье поле вы изуродовали колесами. А заодно та самая красотка, которую вы так яростно гоняли по этому полю.

– Да мы просто шутили! Правда, моя дорогая? – воскликнул Эсмэ с пафосом.

Парень воззрился на Алёну со столь явным намеком, что ей стало смешно. Вернее, стало бы, если бы она не разозлилась на Эсмэ до такой степени. А она разозлилась-таки. И если не жаждала его крови, то гонку по пересеченной местности спускать ему совершенно не собиралась.

– Нет, не правда. Причем по всем пунктам. И если я «дорогая», то уж точно не ваша.

Ее подчеркнуто официальный тон давал Эсмэ понять, что надеяться ему не на что.

– Прошу вас сейчас же отправиться домой, мсье Пон, – спокойно произнес Жоэль. – Если мадам пожелает затеять против вас дело или если того же захочет владелец земельной собственности, а оба потерпевших вправе так поступить, они подадут заявление в жандармерию. Всего наилучшего.

– Да я всего лишь хотел ее подвезти, вы не поняли… – жалобно пробубнил Эсмэ, подбородком показывая на Алёну.

– Судя по всему, мадам этого не хотела, – констатировал Жоэль, поглядев на ее ледяное лицо. – Я сам отвезу ее домой. Вы можете отправляться в Нуайер.

Ну и как тут не вспомнить старинное выражение насчет кого-то там, кто попал из огня да в полымя? Теперь ясно, что речь шла о писательнице Дмитриевой…

– Понятно! – зло рявкнул Эсмэ, ударяя кулаком по раме своей таратайки и поворачиваясь к Алёне. – Как же я сразу не догадался? Значит, все, что ты у меня вчера выспрашивала, ты выспрашивала для них… Дурак я дурак!

Парень нажал на газ, и «миош» со злобным треском ринулся за край рощи, к дороге.

– О чем это он говорил? – спросил Жоэль, провожая Эсмэ взглядом.

– Да так, ни о чем, – пожала плечами Алёна. – От злости сам не знает, что бормочет. Я искала в «Замке Аршамбо» одну даму, которая по ошибке увезла из Троншуа мой браслет, вот и все.

– Увезла по ошибке… – задумчиво повторил Жоэль. – Какое изысканное выражение, ну надо же! Она у вас его украла, что ли?

– В любом случае дело не стоит того, чтобы им занималась окружная жандармерия, – ответила Алёна.

Между нами, девочками, она не задумалась бы наябедничать на лысую и в окружную жандармерию, и в Международный суд в Гааге, но только не через посредство Жоэля!

– Так-так… – протянул лейтенант Ле Пёпль. – А не связано ли дело об ошибочно увезенном браслете с делом об убийстве и ограблении в шато Талле?

Если Алёна не подскочила на месте, то лишь потому, что слишком устала, бегая от Эсмэ.

Вот действительно – проницательность… Жуть!

Именно усталость помогла ей сохранить на лице прежнее выражение безразличия и с самым искренним, невинным изумлением спросить:

– Почему вы так думаете?!

– Да потому, – обронил Жоэль мрачно, – что там, где вы, всегда дело нечисто.

– Охота на ведьм, ну-ну, – буркнула Алёна.

– Никакой охоты на ведьм нет, – довольно криво усмехнулся лейтенант. – Мы с Малгастадором уже начали вас разыскивать, только представления не имели, где искать. Никто из гидов не выспрашивает у туристов, откуда те приезжают.

– А почему они должны были меня выспрашивать? – насторожилась Алёна, мигом вспомнив, как именно об этом выспрашивал ее гид, а может, и граф. И она ему ответила: мол, из Нуайера. Почему не сказал об этом полиции? Забыл?

Наверное. Вот и чудесно!

– Не вас, а всех, кто был в тот день в шато Талле, – успокоил Жоэль.

– В какой день? – на голубом глазу спросила Алёна. – И с чего вы вообще взяли, что я там была?!

– Неужели ваша знаменитая догадливость, о которой Малгастадор мне зимой все уши прожужжал, не подсказала вам, что почти все помещения шато, а именно – те, где проходят экскурсии, оборудованы камерами наблюдения? – не без ехидства проговорил Жоэль. – К сожалению, только две из них, в том числе установленная в первом вестибюле, оказались исправны, но мы были поражены, узрев на одной из записей знакомое лицо. Вы весьма увлеченно созерцали развешанные по стенам оленьи рога. Странные совпадения, верно? Зимой вы оказались в центре скандала с русской мафией, торгующей старинными письмами знаменитостей. И вот сейчас вы замешались в скандал, связанный с…

– С чем? – сердито перебила Алёна.

– А вы что, не знаете?

– Не знаю, вот представьте себе! В ту зимнюю историю я замешалась совершенно случайно, как вы прекрасно знаете. А здесь я вообще ни во что не замешивалась. Ваши камеры наблюдения, даже если бы они работали, никак не могли зафиксировать меня в выставочной комнате, где произошло ограбление!

– Откуда вам это известно? – с хищным, торжествующим видом наклонился к ней Жоэль.

– Что не могли? Да просто потому, что меня там не было!

– Нет, откуда вам известно про ограбление? Сами же говорите, что ничего не знаете.

– Так ведь этот секрет Полишинеля поведан всей Франции – про ограбление по радио и по телевизору в новостях рассказывали, – спокойно ответила Алёна.

– Самое поганое то, что качество охраны в замке почти на средневековом уровне, – внезапно погрустнел и сокрушенно вздохнул Жоэль. – Полный отстой! Удивительно, что Талле раньше не обчистили. Но вот случилось-таки… И запись со второй работающей камеры наблюдения, установленной около конюшни, тоже пропала.

– Около конюшни? – слабым голосом эхом повторила Алёна.

– Ну да, около конюшни, где был найден мертвец. К счастью, мы не допустили, чтобы в прессу просочился хотя бы намек на то, что тот человек был убит…

Алёна вздрогнула. Ох и ничего себе! Но стоп, возьми себя в руки, писательница Дмитриева!

– Да, – кивнула писательница Дмитриева, взяв себя в руки, – я слышала, что нашли труп, но что имело место убийство, слышу в первый раз. Хорошо, что пресса ничего не пронюхала – и так скандал для Талле, а было бы вообще ужасно. Но кто его мог убить?

– Если ответите на этот вопрос, я вас просто расцелую! – хмыкнул Жоэль.

«Тогда не отвечу», – чуть не ляпнула Алёна, но, к счастью, успела прикусить язык. Тем паче что ответить на вопрос она не могла. Могла только малодушно радоваться, что кассета пропала. Иначе… Иначе бегать бы ей сейчас по этому многострадальному полю уже от лейтенанта Ле Пёпля, и совсем не факт, что кто-нибудь явился бы к ней на помощь!

Сказки дальних стран и далеких времен

А Чжу и Серебряная Фей беды над собой не чуяли, жили в согласии. Воистину, их любовь была сильнее государства, имеющего тысячу боевых колесниц. Ведь сказано мудрецами: возлюбленные в объятиях друг друга подобны двум цветам, расцветшим на одном стебле… Но как-то раз упал в котел с водой уголек из очага. Надо бы выхватить его и съесть, чтобы преградить путь недоброму предзнаменованию, но возлюбленные не знали об этом, да и не почитали примет. Горе между тем подошло к ним совсем близко.

Однажды приснился Чжу сон – будто пропала Серебряная Фей неизвестно куда. Обыскал Чжу все окрестности – не нашел даже тени ее. Десять дней и десять ночей блуждал он в бесплодных поисках. И наконец-то увидел в небесах звезды Би-мао, те самые, что хорошо видны при восходе солнечном. Понял Чжу, что там и найдет любимую. Сделал он из ивы и тростника плетеную лестницу, длиннее тех «облачных лестниц», которые строились для взятия стен сказочного царства Су, и полез на небо. Высоко-высоко поднялся над землей, когда услышал вдруг жалобные вопли. «Не оглядывайся!» – раздался голос Серебряной Фей. Но Чжу уже опустил голову и посмотрел сквозь завесу облаков – все жители его селения снизу протягивали к нему руки и умоляли вернуться. Громче всех рыдала и звала Ай. И лишь только оглянулся Чжу, как сорвался с лестницы… прочертил небосвод…

Крики и шум разбудили Чжу. Ворвалась в его дом толпа. Глянул Чжу – один он в постели, нет рядом милой.

– Отвечай, где колдунья, где Серебряная Фей? – вопросили сограждане.

– Может быть, она вышла полюбоваться родными звездами и скоро вернется?

– Вернется она к тебе, когда у ворона голова побелеет, а у лошади рога вырастут! Идем с нами – увидишь, какие чудеса она творит по ночам! – выкрикнула старая Ай.

Вне себя от тревоги шел Чжу за соседями. Ветер гнал туманы тоски на его сердце. Те девушки, которые были приведены в селение Серебряной Фей и сейчас оказались в толпе, плакали, пытались остановить людей, но мужья подталкивали их вперед. Миновав последний дом селения, пошли крадучись. Вот и лес приблизился. И в глухой ночной темноте вдруг забрезжило сияние. Узнал Чжу свет любви и счастья, который источала Серебряная Фей. Бросился вперед – и наконец увидел возлюбленную.

Увидел ее Чжу – и со стенанием поднял глаза к небу, воззвал к Нюйве-прародительнице, чтобы вырвала его глаза и забросила их в глубокие моря. Сладостный напиток его любви оказался разбавлен горьким вином ревности: нашел Чжу свою Серебряную Деву в объятиях Ло-фу.

Наши дни, Франция

Как Алёна ни уговаривала Жоэля высадить ее на въезде в Мулян, чтобы не компрометировать такой компанией, занудный лейтенант Ле Пёпль остался непреклонен и довез жертву до самого дома. Спасибо, хоть прежних разговоров на тему: «Отдайся, и я от тебя отвяжусь!» – не заводил, а угрюмо молчал всю дорогу.

Семейство Детуров, сидевшее за завтраком в столовой на первом этаже (все в буржуйских пижамах и капиталистических халатах!), в полном составе высыпало на крыльцо, завидев остановившуюся рядом полицейскую машину. Некоторое время Морис, Марина и Лиза с Таней стояли натурально вытаращив глаза… Надо думать, подобной мимикой отличалась и физиономия водителя ярко-алого «Ситроена», проехавшего в ту минуту мимо и едва не раздавившего соседскую кошку Люстик, которая тоже бежала посмотреть на машину жандармерии.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил Жоэль, когда Алёна уже выбиралась из автомобиля.

«Может быть, все же сообщить ему про конюшню?» – мелькнуло в ее голове. Ой, нет! Она ничего не видела и не знает! Не то прицепятся к ней не по-детски!

Или все же сказать? Но только про билетик. И про номер телефона, совпавший с тем, который кому-то диктовала Чжэн. И про человека, который почему-то догадался, что она – мадемуазель.

Алёна, вполне возможно, и сказала бы. Но в это мгновение мимо проехал еще один автомобиль – темно-серый «мерс», к стеклам которого прильнуло несколько лиц, жаждущих рассмотреть предполагаемое задержание опасной преступницы, и наша героиня мстительно промолчала.

То есть не совсем. Пустила-таки парфянскую стрелу:

– Хочу ли я вам что-то сказать? Конечно. Передайте горячий привет Диего.

Ага! Стрела попала в цель!

Автомобиль Жоэля рванул с места и исчез вдали.

Вот и хорошо. Век бы его не видать!

Еще спасибо, что соседи не успели сбежаться на спектакль.

– Это был случайно не знаменитый Диего Малгастадор, которого я зимой разыскивала по телефону? – с живейшим любопытством спросила у подруги Марина. – По телевидению вчера, как раз когда ты из Троншуа возвращалась, передавали, что его и еще лейтенанта Ле Пёпля перевели из Парижа в провинцию для укрепления, так сказать, рядов жандармерии, а тут на них обрушилось ограбление и загадочная смерть туриста в Талле. Причем расследование не имеет даже предварительной версии!

– Ну ты сама посуди, – усмехнулась Алёна, – разве человек с такой внешностью может носить имя Диего Малгастадор?[36] Нет, это был всего лишь Ле Пёпль. Типичный Ле Пёпль![37]

– И правда, типичный, – хихикнула Марина. – Смешная фамилия!

– Сам он, правда, не очень смешной и даже не очень веселый, – вздохнула Алёна. – Ну ладно, едем в бассейн, что ли?

Они быстро собрались и поехали.

Однако в бассейне их ждал сюрприз: около двери висело объявление, что тренер, который проводит занятия для обучающихся групп взрослых, заболел, поэтому тренировки сегодня не будет.

– Ага, – сказала Алёна, – а другого тренера на замену поставить, из тех, у кого сегодня выходной, им слабо было?

– Да ты что! – засмеялась Марина. – Знаешь, как тут профсоюзы блюдут права трудящихся? Заставить кого-то работать в его выходной, к тому же в воскресенье, – просто нереально. Работодатель может нарваться на очень серьезные неприятности, поэтому ему проще вернуть клиентам деньги за пропущенный день или предоставить возможность позаниматься в другое время. Ничего, в принципе ерунда, жаль только, что мы сорвали тебя и потащили в бассейн. Надо было, конечно, позвонить, узнать заранее… Ведь теперь я сама с Танечкой могу в лягушатнике посидеть. Или ты хочешь искупаться?

Искупаться Алёна была не прочь, но снова выставлять напоказ свои еще не зажившие царапины у нее не было никакого желания. Поэтому решили, что семейство Детуров пойдет в бассейн, а гостья погуляет по Тоннеру. Потом все вместе поедут обедать и, если будет настроение, смотаются еще на какой-нибудь vide-greniers.

Алёне, впрочем, хотелось не столько погулять, сколько подумать. И прежде всего о том, что, грубо говоря, практически стала свидетельницей убийства Карло Витали. Интересно, преступление произошло до того, как она вбежала в конюшню? Или в то время, когда пыхтела над несчастными булавками, одна из которых упала ей в сумку, а вторая на пол конюшни, кто-то медленно и хладнокровно душил или закалывал Витали?

От последней мысли Алёне стало дурно. Потом явился малодушный страх: а вдруг булавку, затерявшуюся в сене, найдут или уже нашли? Ну и что, мало ли чья булавка! Но, между прочим, булавка русского производства, и хоть от французской на первый взгляд не слишком отличается, все же разница есть – и по фасону, так сказать, и по качеству стали.

Вообще рассказ Чехова «Шведская спичка» получается. Вот недаром Алёна терпеть не может Чехова!

К примеру, если бы она писала детектив на эту тему, то непременно увязала бы наличие на полу конюшни отнюдь не ржавой русской булавки (не успела заржаветь, значит, уронена недавно) с присутствием в шато некоей русской дамы, примеченной офицерами жандармерии на видео. Какой-нибудь хитрый сыщик непременно должен тайно наведаться к той даме (место обитания которой теперь известно Жоэлю) и произвести негласный обыск в ее вещах. И тогда отыщутся брючки, у коих вместо пуговицы – аналогичная булавка. (Алёна ведь до сих пор не удосужилась пришить пуговицу, поскольку второй день носит другие брюки, зачем время на те тратить.) Ну и поди докажи свою непричастность к убийству!

То есть доказать, наверное, можно, но мороки не оберешься.

Писательнице Дмитриевой стало не по себе. Конечно, так развивались бы события в воображаемом, не написанном еще детективе, но кто мешает им совершенно так же развиться в реальности?

Алёна настолько задумалась, что встала столбом посреди улицы. Заторчала она таким образом около небольшого магазинчика индийских вещей, и худая, смуглая, унизанная серебряными и костяными браслетами, обмотанная пестрыми шелками хозяйка уже поглядывала на нее с надеждой, как на потенциальную покупательницу. Однако наша героиня почему-то терпеть не могла всякие индийские штучки-тряпки, в том числе и браслеты, а потому пошла своей дорогой. Но тут зазвонил ее телефон.

– Алёна, извини, – сказала Марина виновато, – кажется, мы забыли в твоей сумке заколки для девчонок. И я никак не могу их волосы заплести так, чтобы не распускались. А тут, в бассейне, нельзя, чтобы волосы в воду падали. Ты не могла бы…

– Конечно, я сейчас вернусь, – сообщила Алёна и побежала назад, роясь на ходу в сумке.

Точно, вот пакет с заколками, приколками, резинками, «крабиками» и прочей атрибутикой, необходимой для создания гладенькой прически из непослушных девчачьих волос.

Она достала пакет, и все это добро вдруг выпало прямо на асфальт!

Экая ж ты криворукая, писательница Дмитриева!

Алёна поспешно подобрала заколки, причем за одной пришлось залезть чуть ли не под колеса красивого алого «Ситроена», припаркованного неподалеку от входа в бассейн, отряхнула коленки и вошла в стеклянную дверь.

В холле не было никого, кроме маленькой дамы за столиком – дежурной.

– Бонжур, – сказала та с дежурной же приветливостью. – Что вам угодно?

Лицо ее показалось Алёне знакомым. Да, наверное, уже видела ее здесь, на этом самом месте.

– Извините, я к своей подруге, – пояснила наша героиня. – Она уже прошла с детьми в бассейн, но забыла заколки для волос. Я их принесла, подруга сейчас выйдет. Я подожду, можно?

– Конечно конечно, – приветливо закивала дама.

Алёна прошлась по холлу, скользя взглядом по фотографиям, которыми были сплошь увешаны стены. Вспомнила, как приезжала сюда вчера вечером с Эсмэ. Хм, довольно неприятно закончилось знакомство с юношей… Она почему-то чувствовала себя перед ним слегка виноватой, хотя, по сути, виноват сам парень. Да ну его в пень, думать еще о нем!

Кстати, Эсмэ упоминал, что на одной из фоток запечатлен и он. Поискать разве знакомую физиономию?

Алёна только начала присматриваться к снимкам, как ее мобильник снова зазвенел.

– Алён, ну ты где? – жалобно спросила Марина. – Мы тут уже замерзли в раздевалке.

– А я тебя в холле жду!

– Ой нет, мы выходить не будем, забеги лучше ты, поможешь мне девок быстро причесать.

– Иду, – откликнулась Алёна. И повернулась к дежурной: – Извините, можно мне пройти в раздевалку? Моя подруга не может выйти, там дети… их нужно причесать…

Дежурная смотрела на нее изумленно и часто моргала. Потом до нее, видимо, дошла суть проблемы, а может, ей все было до лампочки, потому что она опустила голову к бумагам, разложенным на столе, и махнула рукой:

– Конечно, идите.

Алёна сбросила босоножки и побежала к раздевалкам, с удовольствием наступая на теплые, подогретые снизу плиты шершавого кафеля.

Девчонки сразу стали ныть, чтобы она шла с ними купаться, но Алёне совершенно не хотелось плавать, поэтому она только помогла Марине, и через минуту лучшая часть семьи Детур, вся гладенько причесанная, в купальниках, выбежала из раздевалки. А Алёна вернулась в холл.

По пути вспомнила, что хотела задать дежурной кое-какой вопрос. То есть ответ ей был практически известен, однако все же… Конечно, нелепо, что он потащился в бассейн, когда такие дела, но… Иначе как же вообще?

Однако дежурной на месте не оказалось. Алёна обувалась, рассеянно поглядывая на стены. Ни на одной фотографии Эсмэ обнаружить не удалось.

И вдруг она нахмурилась: пять минут назад, когда она ждала тут Марину, фотографий вроде бы было больше. А сейчас вон три пустых пятна, три пустых гвоздя, на которых недавно явно висели снимки в рамочках.

Алёна растерянно оглянулась.

Дежурной за столиком по-прежнему не было.

Почему она сняла фотографии, интересно знать? Ерунда, конечно, но… Почему она сняла их именно сейчас?

А может, не она? Но кто?

И вдруг Алёна вспомнила, где видела эту маленькую женщину. Странно…

Хотя, в общем-то, ничего странного, но…

Или все же странно?

Страннее всего то, что фотографии исчезли. Да вообще куча странностей!

Кстати, получается, все домыслы Алёны насчет Джейби и Жибе – чушь? И лысая узнала о синяке совсем другим путем?

Да нет, синяк – это потом, а маленькая женщина – сначала… Неувязка во времени!

Или они позже снова встретились? А зачем?

Чепуха какая-то…

Может, и правда чепуха, чушь, ерунда?

А может, Алёна вообще ошиблась, и дежурная – вовсе не та женщина? Они тут все маленькие, мадам Аршамбо из Нуайера тому пример. Хорошо бы еще раз посмотреть на дежурную… Наверное, она зашла вон в ту дверь, там, вероятно, какое-нибудь служебное помещение.

Алёна миновала столик и заглянула в приотворенную дверь.

Никакого служебного помещения за нею не оказалось – просто коридор, тоже ведущий к бассейну.

Куда же делась дежурная? На улицу вышла?

В это мгновение раздался странный звук. Словно били в колокол, но не звонко, а как-то глухо.

Алёна оглянулась.

Ах да, звонит телефон, который дежурная оставила на столе!

Ну, сейчас она вернется. Услышит звонок и вернется.

Но женщина не возвращалась. Колокол все бил и бил, причем работал и вибратор, так что телефон начал елозить на столе и двигаться к краю.

Алёна подскочила и успела подхватить маленький черный «Samsung» прежде, чем тот свалился на пол.

Мельком глянула на дисплей. Успела прочесть: «Вызывает 06 45 22…» – и дисплей погас, колокол умолк.

Маленькая женщина так и не появилась.

Алёна положила телефон, отскочила от стола, вышла за дверь, огляделась.

Дежурной не было и здесь. Не было также и алого «Ситроена», под который Алёна лазила, чтобы достать заколки.

Она медленно шла по дорожке, ведущей от бассейна к шоссе.

Ну что ж, мало ли куда автомобиль мог уехать… Хотя все это странно, если не сказать больше!

То есть вообще полная каша. Неужели так все связано? Или, наоборот, ничто ни с чем никак не связано?

Посмотрела на часы, подумала. Достала телефон и написала эсэмэску Марине:

«Решила снова съездить в Талле, не ждите меня, доберусь потом до дому сама, целую, Алёна».

И торопливо зашагала к улице, которая вела на автовокзал.

Дама в развевающихся индийских тряпках снова начала зазывно улыбаться, позванивая браслетами на пороге своего магазинчика, и наша героиня невольно замедлила шаги…

40-е годы XX века, Россия

Из дневников и писем графа Эдуара Талле

Давно не брался за дневник. Столько всего случилось…

Я вернулся домой. Мы с Шарлотт вернулись домой! Во Францию! Встретились с сыном и уехали в Талле, потому что я ушел со службы. Долго стоял в нашем семейном склепе над гробом отца. Наверное, он знал, как я переменился. Теперь мне хотелось жить только делами моего родного дома. Отец всегда этого хотел, но смысл ведь состоял в том, чтобы того же захотел я.

Все минувшие с тех пор годы были посвящены имению.

Я старался не вспоминать ни Китай, ни Россию. Может быть, и следовало спокойнее думать обо всех наших перипетиях, но мне так трудно сдерживаться при воспоминании о тысяче унижений, которые пришлось пережить в последние дни в Петрограде, когда я, почти не веря в успех, хлопотал об отъезде. И я ведь еще не оставлял тогда надежды найти свою коллекцию!

Само собой, ничего я не нашел и не вернул. Я уж упоминал, что у меня сложилось впечатление, будто просьбу мою не особенно-то стремились выполнить.

А недавно произошло нечто, словно бы эхом долетевшее из тех далеких дней.

И мне вспомнилась одна странная встреча в коридоре Чрезвычайной комиссии, где я ждал разрешения на выезд.

Мимо меня, стоящего в углу около комнаты, где выдавали какие-то очередные бумажки с печатями, прошел высокий, очень высокий человек с длинными волосами, причесанными на пробор, с большими, пожелтелыми от табака усами и большими голубыми глазами. При нем были две женщины. Одна – милая и нежная, с покорным выражением красивого лица и косами, окрученными вокруг головы. В России многие женщины стали носить такие прически после революции. Ведь куаферов больше нет, а заплести косы умеет каждая. Впрочем, иные пошли другим путем – просто остригли волосы. Вторая женщина была именно такая: с короткой стрижкой. Черные волосы забраны гребнем на затылке, но несколько прядей разметались и падали на черные глаза.

Я узнал ее! Потому что уже видел тут. Именно ее провели в кабинет к начальнику, когда я пришел сюда в первый раз. Тогда у нее был полумертвый, запуганный вид, а теперь она шла, смеясь, под руку с высоким, усатым человеком и, судя по всему, чувствовала себя здесь как дома, такая небрежная улыбка сияла на ее красивом, точеном лице.

– Алексей Максимович, может быть, я подожду в коридоре? – робко проговорила женщина с косами.

– Смотрите, Варвара, как бы вас по ошибке не отвели в камеру, – насмешливо проговорила стриженая.

Женщина с косами покачнулась, и высокий человек подхватил ее под руку.

– Какие-то у вас шутки нехорошие, моя дорогая Мура, – проговорил мужчина укоризненно, сильно налегая на букву «о».

У меня во Владивостоке был один из садовников, который говорил именно так. Он рассказывал, что родом с Волги, а там такой выговор. Видимо, высокий человек тоже родом с Волги.

– О, посмотрите! – воскликнула женщина, которую усатый назвал Мурой, и взглянула на меня. – Да ведь я знаю этого госпо… этого э-э… человека. Он французский консул и пытается найти какие-то статуэтки, которые у него украли. Китайский фарфор, что ли. Причем какого-то не вполне приличного содержания. Тут над ним все потешаются.

Она говорила совершенно спокойно, словно меня не было рядом. Видимо, ей не приходило в голову, что я знаю русский язык.

Неловкое положение. Правила приличия требовали признаться, что понимаю их, но я не успел.

Усатый мужчина уставился на меня своими голубыми глазами и вдруг покраснел. На его лице появилась детская виноватая улыбка, он еще крепче схватил своих спутниц под руки, словно искал в них опору или защиту, – и ринулся прочь по коридору.

Я смотрел вслед непонимающе. Мужчина явно меня испугался. Но почему?

– Ишь, веселые какие, – пробормотал какой-то молодой человек рядом. – Накаркал нам этот буревестник… Ох, накаркал!

Я ничего не понимал.

В ту минуту дверь, около которой мы стояли, отворилась, вышла строгая пишбарышня[38] и подала мне последние документы, которые следовало оформить. Я посмотрел – там стояли все печати, все подписи – и бросился к Шарлотт.

Я навсегда забыл бы о этой странной встрече, если бы не недавние события…

Суть их в следующем: то, что я считал навеки потерянным, вернулось ко мне. Это произошло случайно – настолько случайно, что даже я, чья жизнь вся состояла из случайностей, несчастных и счастливых, был поражен…

Наши дни, Франция

Алёна рассчитала правильно: как раз начался перерыв между экскурсиями, посетители толпились во внутреннем дворике. Кто-то пытался заглянуть в чудесный парк, где высокие, метра под два, штамбовые розы являли собой совершенно изумительное по красоте зрелище, кто-то рассматривал воду во рву под стенами замка – она была ну просто средневеково-зеленой, вся цвела от ряски, вполне возможно, тоже имеющей историческое происхождение…

Гиды пока разбрелись. Две девушки, одетые в чем-то похожие и весьма консервативные брючные костюмчики (не исключено, одна из них и была подружкой Эсмэ… этой, как ее, Бланш Марье… наверное, вон та в синем, а может, другая, в коричневом), поспешили в помещение касс – вероятно, хотели в небольшом баре подкрепиться и выпить кофе перед следующей экскурсией. Третья девушка – в аналогичном костюме, но сером – устроилась на широких перилах моста и с кем-то говорила по телефону. Разговор был явно не из самых интересных и волнующих – девушка откровенно позевывала.

Собственно, именно она могла оказаться Бланш, тогда две другие – Флоранс Вуазьен и Клоди Паскаль. А впрочем, три девицы Алёну интересовали лишь постольку-поскольку, а точнее, не интересовали вообще, потому что она приехала сюда ради четвертого гида, Жан-Батиста Беарна. А вот того как раз и не было пока видно.

Может, у него выходной? Хотя нет, едва ли. Сегодня шато Талле снова открыли для экскурсий после трехдневного перерыва, поэтому народу очень много, гораздо больше, чем в тот день, когда Алёна была тут в первый раз. И это несмотря на то, что Башня Лиги и выставочная комната по-прежнему закрыты. Машины прибывают и прибывают, туристы шляются по двору и фотографируют все подряд, в том числе и гидов. К сожалению, к прежней, сугубо исторической и культурной славе чудесного замка теперь прибавилась и скандальная. Именно она и притягивала туристов. Конечно, прежде всего они будут пытаться попасть в конюшню, где нашли мертвого Карло Витали. Вон сколько народу прохаживается по внутреннему дворику как бы невзначай… Странно, там даже оцепление не стоит. Хотя конюшни заперты, конечно.

Вообще очень странно, что шато открыто. Теоретически должны идти какие-то следственные мероприятия, а тут столько людей – все же следы затопчут, хозяйственно подумала Алёна Дмитриева, профессиональная загадывательница и разгадывательница всех и всяческих загадок, запутывательница и распутывательница всех и всяческих узлов. А впрочем, если там и были какие-то следы, их давным-давно затоптали, так что поздняк, как говорится, о них беспокоиться.

В это мгновение она увидела Жан-Батиста Беарна. Прикинутый столь же консервативно-уныло и респектабельно, как и гиды-девушки, тот вышел из боковой двери шато – Алёна вспомнила, что их группа после окончания экскурсии выходила именно оттуда, – и устало опустился на высокую каменную ступеньку, прислонившись к боку каменного, а значит, безобидного льва. Поднял глаза к башенным часам, вспомнил, что время там давным-давно остановилось навеки, поглядел на запястье, часов не обнаружил, сунулся в карман за мобильником, достал его, уставился на дисплей…

В общем, он как-то нервничал и был вполне готов для того, чтобы брать его тепленьким.

Что Алёна и сделала.

Она пересекла двор и села рядышком с Беарном. Гид в некотором испуге покосился на даму, всю увешанную развевающимися пестрыми тряпками, в очках в пол-лица, но спросил с профессиональной любезностью, одновременно уныло улыбаясь какому-то туристу, который фотографировал в это время исторических львов:

– Чем могу служить, мадам?

Алёна подсунула ему загодя приготовленный буклет, купленный в книжной лавке шато, и тихонько предупредила:

– Делайте вид, что мы беседуем о какой-нибудь достопримечательности, смотрите в буклет, а не на меня.

– Кто… – начал было Беарн. Но она чуть приспустила на нос очки и уставилась ему в глаза:

– Узнаете?

Гид подавился дальнейшими словами и тупо уставился на Алёну, которая быстро поправила очки и прошипела:

– В буклет, говорю, смотрите!

Беарн послушно опустил глаза и даже весьма конспиративно ткнул в страницу пальцем, словно указывая на некую особенную достопримечательность шато. И пробормотал потрясенно:

– Что у вас с лицом?

Ага, все же запомнил нашу героиню, несравненную красотку! Что и требовалось доказать! Несмотря на то что по вине этого болтливого гида Алёна натерпелась неприятностей (а главное, были расстроены Лизочка с Танечкой!), она чувствовала себя польщенной. Но показывать ему этого не собиралась, спросила ехидно:

– А почему вы так удивились, будто в первый раз мой синяк видите?

– А в какой? – еще больше удивился Беарн.

– Да уж как минимум во второй!

– С чего вы взяли? Мы разве виделись после того, как вы были тут на экскурсии?

– Я-то вас не видела, но вы меня – наверняка.

– Я – вас? Ну разве что во сне!

Алёна покосилась подозрительно. Потом сочла последнюю фразу за неуклюжую попытку флирта и расщедрилась на то, что шевельнула уголком рта, типа улыбнулась снисходительно:

– Нет, не во сне вы меня видели, а в реальности.

– Но где? Каким образом?

– Ох, бросьте! – начала злиться писательница… прежде всего за то, что мсье Беарн так натурально изумлялся. Честное слово, ему вполне можно было бы поверить! Но тогда недавно сделанные ею выводы становились вообще не выводами, а вымыслами, поэтому Алёна и злилась. А между тем не нами было сказано: «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав!»

Наша героиня не была бы занудной Девой, если бы не подумала в тот момент, что, строго говоря, у Лукиана, из сатир которого это выражение взято, оно звучит несколько иначе. «Ты берешься за молнию вместо ответа – значит, ты не прав!» – говорит Прометей Юпитеру. Однако времена нивелируют даже экспрессивность цитат, а потому пусть будет – Юпитер, ты сердишься…

Итак, детективщица сердилась, но чувствовать себя неправой не желала, а потому упрямо продолжала:

– Не притворяйтесь. Вы были вчера утром в бассейне, я там тоже была, вы увидели меня с этим несчастным bleu и потом рассказали ей. Хотя я понять не могу, зачем вас понесло вчера в бассейн, ведь в музее такое ужасное событие совершилось, а вам купаться вдруг понадобилось…

В глазах Беарна появилось очень странное выражение. Ну, очень недоброе! Алёна подумала, что если бы они оба были героями детектива, а не реальными людьми, гид должен был сейчас наброситься на нее, как на разоблачительницу и опасного свидетеля, и начать от нее избавляться каким-нибудь ужасным способом.

Однако мадам Дмитриева и мсье Беарн вовсе не были героями детектива, поэтому гид набрасываться на собеседницу не стал, а, наоборот, даже руки стиснул покрепче (видимо, чтобы избавиться от искушения) и сказал с тем же странным выражением:

– Извините, вы хорошо себя чувствуете?

– А что? – насторожилась Алёна.

– Да то, что вы являетесь сюда в очень нелепых одеяниях и говорите очень нелепые вещи.

Алёна зло усмехнулась. Она не собиралась пояснять Беарну, что нацепила на себя безумную индийскую хламиду, обмотала голову шарфом и спустила его концы на лицо вовсе не потому, что испытывала страстное желание запеть «Хари, Кришна, хари, Рама!», а оттого, что помнила о камерах слежения, которые установлены в шато. Блюстители порядка всегда начинают махать после драки кулаками, причем весьма интенсивно, и можно не сомневаться, что теперь все камеры в замке работают, а около монитора сидят бдительные охранники (или сторожа, это уж кому как больше нравится). И ей не улыбалось снова попасться на глаза Жоэлю или Диего, которые, конечно, прицепятся к ней всерьез. Отсюда и маскарад – «нелепые одеяния», как выразился Беарн. Ну а что касается «нелепых вещей», которые она говорит… Конечно же, мсье Беарн прекрасно понимает! О чем, кстати, свидетельствуют его тревожно мечущийся взгляд и бормотание.

– Как я мог оказаться вчера утром в бассейне, когда шато был полон полиции? Мы все тут были на глазах, можете кого угодно спросить, с утра до ночи в замке торчали, а я, как старший гид, даже оставался ночевать. Не был я в бассейне, вам любой подтвердит… И кто такая она, которой я якобы рассказал про ваш bleu?! Я никому ничего не говорил!

– Не были в бассейне? Все время находились на глазах? Никому ничего не говорили? – глумливо повторила Алёна. – А как насчет Виктори Джейби? Ей вы тоже ничего не говорили?

Бледное, тонкое лицо Беарна резко покраснело, потом так же резко побледнело. И то роковое сходство, которое вчера тщательно отслеживала Алёна, глядя на рисунки Эсмэ, выступило еще ярче, несмотря на то что у него были серо-голубые глаза, а у лысой похитительницы Алёниного браслета – черные.

Потом в серо-голубых глазах гида снова вспыхнуло то же самое лютое выражение, и Алёна опять подумала: если бы они были персонажами детектива… И тут же порадовалась, что они все-таки не персонажи.

Ну а Жан-Батист Беарн тем временем взял себя в руки.

– Кто такая Виктори Джейби и почему вы решили, что она имеет ко мне какое-то отношение?

– Потому что Джейби и Жибе – это одно и то же, – объявила Алёна. – Джей-би – по-английски, жи-бе – по-французски, а буквы-то одни. Кроме того, она ксерофилка, в нуайерском отеле «Замок Аршамбо» стащила чуть ли не все фирменные шоколадки, а вы говорили, что ваша дочь коллекционирует этикетки от фирменных шоколадок. Кроме того, у меня есть еще один довод…

– Да мало ли кто коллекционирует этикетки от шоколадок… – простонал Жибе Беарн. Не возопил возмущенно, заметьте себе, а именно простонал. – Например, дочь нашего начальника охраны…

– Да, я помню, вы в прошлый раз говорили, – согласилась Алёна. – Но говорили и о том, что собирательством их увлекалась и ваша дочь, с которой вы давно не виделись. У вас тогда было очень печальное лицо, и я подумала, что, наверное, тут скрыта какая-нибудь трагическая история. А потом я все поняла. Несомненно, у Виктории – наверное, ее настоящее имя Виктуар, она же француженка?[39] – и в самом деле непростая судьба. С ее-то склонностями!

– Что вы обо всем этом знаете? – прошипел Жибе Беарн. – И зачем вам нужна моя… дочь?

Признание обвиняемого – царица доказательств, как уверял господин, то есть товарищ Вышинский. Он, конечно, был мерзким типом, а все же в данном вопросе прав. Вот что подумала в тот момент наша героиня, но вслух ничего высказывать не стала, хотя бы потому, что ее собеседник небось слыхом не слыхал о товарище Вышинском. Счастливый человек!

– Ничего особенного я не знаю, – с невольной жалостью сказала Алёна. – Просто тогда, в замке, я видела ее мужчиной, а потом, на следующий день, женщиной. Уж не знаю, зачем она приезжала сыпать вам соль на раны… А может, просто у вас не было другого случая встретиться? Так вот в образе женщины она украла у меня браслет. Вернее, не у меня, а у девочки, дочери моих друзей. Теперь-то мне ясно, она не только ксерофилка, но и браслетоманка, у нее страсть к этим украшениям, но все было проделано так отвратительно.

Жибе побагровел.

– Короче, мне нужно, чтобы вы ей либо позвонили, либо при встрече сказали: мне все известно, а браслет необходимо вернуть как можно скорей. Или дайте мне ее телефон, – продолжала Алёна. – А то…

– А то – что? – вскинул брови Жибе.

– А то я в полицию обращусь, – с деланым сожалением пробормотала Алёна.

И тут Беарн расхохотался.

– А что такое? – немедленно начала задираться наша героиня. – Думаете, кража грошового браслета – не повод для обращения в полицию?

– В полицию можно обращаться по любому поводу, – согласился Жибе. И вдруг его интонации стали язвительными: – Например, по поводу пребывания некой дамы в некой конюшне в то время, когда там был убит некий человек.

Наступила минута молчания, как ни тривиально это звучит… Алёна просто оцепенела. У нее даже руки похолодели!

– Амиго Карлос! – закричал невдалеке какой-то турист. – Иди, я тебя сниму на фоне львов!

Громкий голос слегка вернул нашу героиню к жизни.

Она тупо оглянулась.

Кричал невысокий, тощенький, наголо бритый турист в невозможно широченных штанах. О господи, еще один лысый… Карлосом же, которого он сейчас фотографировал на фоне львов, оказался высокий мрачный латинос с длиннющими, ниже плеч, раскосмаченными волосами, которые гораздо больше пристали бы девице. Матерь божья, явный парик…

Неужели тоже трансвеститы?! Прибыли на слет к дому небезызвестного шевалье?!

Но Алёна сразу забыла о них, потому что вспомнила произнесенную Жибе фразу.

– Что? – пробормотала она. – Откуда вы… Что вы говорите, я не пойму!

– Вы отлично все поняли, – усмехнулся Жибе весьма злорадно. И эта его эмоция была вполне объяснима! – Полиция об этом не знает, потому что пропала запись с видеокамеры, которая установлена около конюшни, но я видел, как вы туда входили. И как выходили тоже, причем с видом, который вполне может быть расценен как преступный!

– Ага, и руки у меня были по локоть в крови, а о джинсы я вытирала окровавленный нож, – нагло ответствовала наша героиня, которая и вообще-то реабилитировалась довольно быстро, а в экстремальных обстоятельствах – просто мгновенно.

– Ну, нож у вас вряд ли имелся, да еще окровавленный, потому что тот несчастный был отравлен. А вот вид был весьма подозрительный.

– Да откуда вы знаете?

– Говорю же, видел!

У Алёны на сей счет были очень сильные сомнения, однако делиться она ими не стала, а просто спросила:

– Ну и отчего же промолчали, не выдали меня полиции? И почему не сообщили им заодно, что я приехала из Нуайера?

Жибе моргнул – видимо, растерялся от такой напористости. Алёна же мигом начала закрепляться на достигнутых рубежах, помня, что лучший вид обороны – наступление.

– Вы не могли меня видеть, это исключено. А вот я точно видела, как вы входили в замок. И только потом пошла к конюшне. И уж никаким образом вас не было около нее, когда я оттуда выходила. А раз вы знаете о моем посещении данной хозяйственной постройки, то уж не вы ли имеете отношение к исчезновению видеокассеты? Вы ее припрятали? Почему? Убеждена, что не ради того, чтобы полиция не начала разыскивать меня. Неужели Виктори, в смысле, Виктуар, и там отметилась? И вы боитесь именно за нее? Ну, раз так, мне в любом случае нечего опасаться, свою дочь вы не выдадите!

– Никакая она не Виктори и не Виктуар, а тем паче не Джейби, – уныло сказал Беарн. Вид у него был обреченный. – Ее зовут Николь Вассерман, фамилия по бывшему мужу. Но она издевается надо мной, как может… Когда-то, очень давно, мы спорили о ее… пристрастиях – ну, вы понимаете! – и я говорил, что счастья она не найдет, что ей нужно стать нормальной, иначе я от нее отрекусь. Но она нашла… Луи-Огюста своего…

– Неужели это его настоящее имя?! – изумилась Алёна.

– Самое настоящее, а что? – в свою очередь, удивился ее собеседник.

Надо же, мсье Беарн живет в Тоннере, где находится дом шевалье Д’Эона, у него дочь-трансвеститка, и он спрашивает, почему Луи-Огюст… Ладно, бог с ним. Ничего дальше своего носа не видит, а еще гид в Талле!

– Нашла Луи-Огюста, и что?

– И вполне счастлива с ним. Для нее ничего, кроме игрищ, их безумных игрищ и браслетов заодно, не существует. Да, я верю вам, она и впрямь браслетоманка. А имя Виктори Джейби Николь взяла, чтобы мне напоминать – она меня победила. Виктори Джейби – это Победа над Жибе, понимаете? Кроме того, мою жену зовут Виктуар, и Николь таким образом издевается над нами обоими. Я не знаю, зачем она заходила в конюшню буквально через несколько минут после вас, но она не убийца. И вообще тут никак не замешана. Однако если бы пленка попалась на глаза полиции, стали бы искать и ее. Все вышло бы наружу, моя жена… просто не выдержала бы этого позора… Все же Николь – наша единственная дочь, вы понимаете?

– Понимаю, – пробормотала Алёна. – Но кто-то же еще заходил в конюшню, кроме нас. И это должно быть запечатлено на кассете.

– Да сам Витали и заходил! – воскликнул Жибе. – А после него только вы и Николь. И все! То есть турист был отравлен раньше, в конюшни он пошел зачем-то… ну, может, просто посидеть, отдохнуть, не знаю. И умер там. И вы правы, я не мог допустить, чтобы к Николь цеплялись. Она же моя дочь. Какая ни есть, но дочь!

– Вы с ней, кстати, очень похожи. Необычайно похожи внешне, никто не усомнился бы в родстве, глядя на ваши два портрета. Вот посмотрите…

И Алёна достала из сумки блокнот, в который были вложены рисунки Эсмэ. Развернула их, и Беарн так и ахнул… Еще бы! С одного на него смотрела Виктори Джейби, с другого – он сам. Потому что, когда к лицу Виктори Алёна пририсовала мужскую прическу и добавила морщин, получился вылитый Жибе Беарн, гид из Талле.

– Что это… кто это ри… рисо… – начал заикаться гид.

Конечно, мужчина потрясен сходством, все ясно! Алёна усмехнулась и расплывчато ответила:

– Один знакомый.

Как бы она ни относилась к Эсмэ, но выдавать его не собиралась. Потом еще несчастный Беарн найдет парня и затеет отношения выяснять. От несчастных отцов всего можно ожидать, не каждый же наделен таким дивным чувством юмора, как папаша Моро. Хотя кто знает, может, и тот не был бы столь снисходительным, если бы его Манон не старой девой осталась, а подалась в трансвеститки. А как бы, интересно, это воспринял ее пожизненный жених Жак Бланкет?

Что-то вдруг просвистело, как шальная пуля, в голове писательницы… Мысль, воспоминание? Нет, полетело дальше, не задержалось.

Да и неважно. А если важно, все равно вспомнится потом.

– Тут его инициалы, художника? – прохрипел Беарн, указывая на закорючку в углу.

– Не инициалы, а просто буквы, знак того, что художник учится в Школе Лувра.

– Где он живет? – с неистовым выражением спросил Беарн. – Кто он? Как его имя?

«Имя, сестра, имя!» – вспомнила Алёна бессмертную киношку по любимому роману (в котором, между прочим, этих слов нет) и чуть не прыснула. В самом деле, ей пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться серьезной.

– Да перестаньте, его имя к делу отношения не имеет, парень видел вашу дочь совершенно случайно, – сказала она с досадой. – Он ее знать не знает, просто хорошо рисует и память у него профессиональная. Понимаете, Виктори… Николь… отняла браслет у ребенка и очень огорчила дочку моих друзей, а я девочку люблю, как родную, и хочу, чтобы она перестала страдать. Поэтому и хочу вернуть браслет. Я вас просто по-человечески прошу, помогите мне! У Николь-то браслетов невероятное количество, зачем ей еще один? А я даже заплачу ей за него или любой другой из своих отдам. Да хоть все! Пожалуйста…

– Хорошо, – кивнул Беарн, резко вставая. – Я поговорю, я постараюсь… А теперь мне нужно идти. Через пять минут начинается следующая экскурсия, а я еще должен кое-что сделать в бюро…

Алёна посмотрела на него и поняла, что мужчина готов сделать сейчас что угодно и где угодно, только бы избавиться от нее наконец. Сказала со вздохом:

– Конечно, идите. Надеюсь, Николь… Виктори… Я вам позвоню, узнать…

Она выжидательно замолкла, ожидая, что сейчас мсье Беарн даст ей свою визитку. Ну нелепо же будет, если она примется названивать в экскурсионное бюро замка и всем и каждому объяснять, зачем и почему ей нужен Жан-Батист Беарн!

Видимо, гид это смекнул, потому что с нескрываемым отвращением сунул ей визитку и ринулся куда-то в сторону. Наверное, в бюро.

– До свидания, – сказала ему вслед наша вежливая героиня. И не стала добавлять, что у нее сейчас тоже экскурсия, причем, возможно, в той самой группе, которую поведет он. И без того количество соли, которую Алёна насыпала ему на раны, явно перешло в качество, вон как мужчина расстроился.

Конец XIX века, Китай

Шло время. Молодому императору исполнилось девятнадцать лет, но официальное вступление на трон было отложено до его женитьбы. Цыси занимала резиденцию в окрестностях Пекина. Дворец ее был великолепен – мраморное чудо среди зелени деревьев, окруженное озерами, на глади которых покачивались цветы лотоса. В доме было много украшений из чистого золота – подобную роскошь могли себе позволить немногие монархи. Цыси продолжала по своему усмотрению тратить деньги из императорской казны и вообще вела себя как человек, облеченный верховной, безграничной властью.

А между тем власть уже ушла от нее…

Если она находила в своем саду опавший лист или лепесток, что, как ей казалось, придавало саду неухоженный вид, то приказывала пороть евнухов-садовников, а иногда и отрубать голову. Но это все, на что она была способна! У нее возникало ощущение, будто она лежит в постели с евнухом, у которого нет «дилдо».

Цыси исполнилось пятьдесят пять лет, но ее не устраивала уединенная жизнь в загородном дворце. Она хотела управлять страной через императора, которого сама выбрала. Она надеялась на это! Но Гуансюй был добрым, образованным, прогрессивным человеком, он стремился вывести Китай из изоляции, за которую цеплялась Цыси. Ее ужасало количество иностранцев, которым племянник разрешил жить в стране. Всех их она подозревала в намерении превратить Китай в колонию.

После того как Япония захватила острова Лиучиу, Китай пригрозил Стране Нихон войной. С помощью переговоров военное столкновение удалось предотвратить. Потом японцы попытались захватить Корею, и китайский император двинул в бой военные корабли. Однако флот оказался не просто ослабленным, но пришедшим в упадок – деньги, выделенные на его обновление, были потрачены на обустройство дворца Цыси. Когда император допрашивал военного министра, тот ответил: «Если бы даже деньги были потрачены на флот, японцы все равно разгромили бы нас. А так у императрицы хотя бы появился прекрасный летний дворец».

Самое смешное, что в том дворце стояла огромная золотая модель боевого корабля…

Гуансюй прекрасно понимал, что без поддержки умной, даже мудрой, и хитрой тетушки ему будет трудно править страной. Но он также осознавал, что та никогда не согласится на реформы, которые он хотел бы провести. И император решил упрятать Цыси под замок, таким образом избавившись от ее опеки. Однако он недооценил ту, с которой решил бороться. Случайно его планы стали известны приближенным императрицы, и Цыси ударила быстро. На сей раз не было возможности лелеять и вынашивать утонченный коварный план, пришлось действовать открыто.

Дворец императора был захвачен. Цыси заставила племянника отречься от престола. Его личных слуг обезглавили. Цыси наблюдала за экзекуцией, попивая жасминовый чай… Императора отправили в тюрьму, находившуюся на одном из озерных островов. Многие придворные были уверены, что его ждет судьба Тунчжи и его жены, но Цыси сохранила племяннику жизнь, хотя тот и являлся, конечно, ей соперником. Она была вынуждена делить с ним власть! Возможно, протесты иностранных дипломатов, живших в Пекине, заставили императрицу одуматься: после того как экс-император Гуансюй провел в тюрьме год, ему было разрешено жить под домашним арестом в загородном особняке.

Все думали, что «старая Ай» (как иногда, под строжайшим секретом, называли Цыси – по имени одной злобной легендарной старухи) теперь довольна. Нет, вовсе не так: никогда еще она не ощущала себя столь несчастной. Ведь однажды среди иностранных дипломатов, которые явились к ней просить снисхождения для Гуансюя, Цыси увидела молодого французского консула, графа Талле. Вообще-то, тот служил в консульстве в Мукдене, однако прибыл в Пекин по каким-то делам и был включен в состав протестной делегации, ибо ее организаторы сочли, что на императрицу должно произвести впечатление число дипломатов.

А Цыси при виде его показалось, что перед ней один из Сыновей Неба, которые, по преданию, снисходили к смертным женщинам, чтобы сделать их своими женами или наложницами. И теперь она была готова отдать все, лишь бы привлечь его внимание.

Не как императрица – как женщина!

Но беда в том, что француз оказался женат. Цыси видела графиню, эту бледную, желтоволосую каракатицу, и поняла, что соперница у нее серьезная. Но даже если бы мужчине разонравилась жена, он вряд ли выбрал бы немолодую императрицу, чтобы заменить ее на ложе. Граф ведь не знал, что от любви с Цыси словно слетела шелуха лет, не знал, что она умеет усладить мужчину так, как ни одна из молоденьких глупышек.

А если бы знал?

И Цыси решила сделать ему намек. Но как? Она помнила о своем достоинстве… И мысль пришла – прекрасная мысль!

Если мужчина неглуп, он все поймет. Если он умеет ценить настоящее искусство страсти, то оценит и подарок, и ту, которая его послала.

Если же нет…

Значит, он глуп. А глупец недостоин императрицы. И тогда он поплатится за свою глупость. С иностранными дипломатами порой случаются в таких таинственных странах, как Китай, вещи совершенно необъяснимые!

И Цыси велела позвать к себе Вэймина.

Кто он был такой? О, поистине незаменимая личность. Секретарь императрицы, человек не слишком высокого происхождения, зато очень умный и образованный. (Цыси всегда относилась насмешливо к заслугам предков – в счет идут только собственные заслуги!) Он был молод и честолюбив. И казался бесконечно влюбленным в императрицу.

Учитывая, что Вэймин не был евнухом (эту братию она уже много лет не выносила!), общение с ним необычайно волновало Цыси…

О нет, императрица не тешила себя глупой надеждой на то, что прекрасный юноша – а Вэймин был красив не менее, чем поразивший ее воображение французский граф, хотя совсем по-другому, – в самом деле увлекся ею. Он ведь почти во внуки властительнице годился! Но у него хватало ума играть роль влюбленного так, что у Цыси иной раз слезы выступали на глазах. Ну да, она постарела, стала сентиментальной… А когда ей нужно было обрести уверенность в себе, Цыси звала Вэймина и, глядя в его глаза, эту уверенность обретала.

Итак, она позвала молодого человека и, улыбаясь в ответ на его улыбку, приказала найти лучшего мастера по изготовлению фарфора. Тот был обязан сначала изготовить массу по старинным рецептам для наилучшего, тончайшего фарфора, а потом создать точные копии тех фигурок, которые некогда принадлежали Сливе Мэйхуа. А затем расписать изготовленные фарфоровые фигурки точно так, как были расписаны оригиналы. Они должны быть неотличимы!

– Я помогу ему, – сказал Вэймин, который, кроме всего прочего, был прекрасным художником и увлекался росписью фарфора.

– Я доверю тебе самую дорогую из этих статуэток, только будь с ней особенно осторожен, – намекнула Цыси.

Нет, она не открыла Вэймину тайну статуэтки «Летящий белый тигр», но все же императрице очень не хотелось, чтобы молодой человек случайно погиб. Он был так прекрасен… Например, когда Вэймин узнал, кому предназначается коллекция, то был так любезен, что изобразил приступ ужасной ревности. Цыси пришла в восторг!

Прошло некоторое время, и коллекция копий, сделанных великолепно, почти неотличимых от оригиналов, была готова. Копии оказались настолько точны, что Вэймин, готовя коллекцию к отправке графу Талле, совершил роковую ошибку. Он перепутал две статуэтки! Во дворце осталась копия «Летящего белого тигра», а заветное сокровище Сливы Мэйхуа, которое Цыси считала своим талисманом, которое, как гласит легенда, запечатлел саму Деву Фей в объятиях одного из ее любовников, было отправлено в Мукден.

Когда императрица узнала об этом, ее поразил удар. Она упала и несколько дней находилась между жизнью и смертью.

Потом очнулась… но врачи объявили, что ненадолго, что императрица умирает.

Половина ее лица – правая – онемела, глаз был закрыт, а левый она не сводила с Вэймина, который на коленях стоял у ее постели. Как ни странно, во взгляде Цыси не было угрозы – только мольба…

Наши дни, Франция

Экскурсия, конечно, экскурсией, но Алёна на нее не спешила. Наша героиня точно знала, что ей нужно хорошенько подумать. Например, о том, что мсье Беарн вряд ли врет – ведь очень легко проверить, что он не был в бассейне, а значит, не видел там Алёну с синяком и не мог сообщить об этом дочери. Следовательно, видел и сообщил кто-то другой. Но кто? С кем из тех, кто знал Алёну, могла пересечься Виктори-Николь?

Кстати, а зачем вообще было упоминать о синяке?

Ну, это вопрос второй. Да низачем, просто так. Между прочим, тоже причина. Правда, только для женщин, что некоторым образом сужает круг подозреваемых.

Подозреваемых женщин, но не мужчин…

В самом деле, женщин во всей происходящей истории раз-два и обчелся. Особенно учитывая, что нужная женщина должна была оказаться в бассейне одновременно с семейством Детур и примкнувшей к ним русской писательницей и непременно знать Николь Беарн, ныне Виктори Джейби.

Честно говоря, женщина, подходящая по всем параметрам, наличествовала всего одна, и мысль о ней очень беспокоила Алёну.

Кроме того, было еще кое-что, о чем нашей героине следовало в этой связи поразмышлять: об исчезновении фотографий из холла бассейна, а также о черном телефоне марки «Самсунг», который чуть не упал со стола дежурной. Ну и красный «Ситроен» заслуживал внимания.

И вообще – много чего!

Для того чтобы поразмышлять хорошенько, плодотворно, писательнице Дмитриевой немедленно требовалось оказаться в некоем месте, где ее не будут отвлекать шум и мелькание людей. Она бы ушла в парк, но ворота туда были закрыты.

Алёна рассеянно оглядела двор замка, снова уставилась на здание. И тут ей на глаза попала боковая дверь. Тогда, после экскурсии, ее группа выходила из шато именно через нее. За дверью, помнится, находится одна из боковых лестниц, имеющая всего два выхода на этажи: на второй, в какие-то комнаты, и на третий, в Большую Галерею. Но если экскурсанты по ней выходят, то сейчас, когда экскурсия еще не началась, там точно никого нет. И пройдет не меньше часа, прежде чем кто-то появится.

Самое то!

За час можно многое успеть. А главное – будет время сосредоточиться.

Алёна украдкой осмотрелась и словно невзначай приблизилась к двери. Мало ли что ей нужно! Например, подержаться за историческую латунную ручку, за которую, не исключено, держался сам адмирал Колиньи или, на худой конец, граф Эдуар Талле, некогда служивший посланником в Китае. Или консулом? Да невелика разница!

Алёна юркнула за дверь – и сразу выглянула снова.

Никто не бросился вслед, никто не махал руками, никто не окликал.

Ее не заметили. Вот и замечательно!

Алёна хотела остаться прямо здесь и немедленно начать дедуктивный процесс, но кругом царил довольно сырой полумрак, присесть можно было только на ступеньки, а они здесь, внизу, были неприглядно-серыми и источали вековую, омертвелую стужу. Наша героиня поднялась на один пролет и увидела ту самую дверь, за которой находилась какая-то из комнат, не то парадная столовая, не то малая гостиная, она уже забыла.

Не удержалась и заглянула.

Ага, тут малая столовая, более напоминающая тронный зал, – здесь некогда обедал знаменитый адмирал-гугенот.

И прямо перед собой Алёна увидела карту – ту самую карту Парижа времен Карла IX, которую разглядывала с таким восторгом в прошлый раз. Латинский квартал, остров Сите, предместье Сент-Оноре, Пон-Неф, мост Менял, Малый мост и Сен-Мишель – кстати, по-прежнему с какой-то пошлой красной каракулей посередине. Ну вот, а она-то надеялась, что эту пакость как-то стерли или замазали… Хотя как такое варварство замажешь? Вот и будет оскорблять взгляд неразборчивая загогулина, вариант бессмертного «Здесь был Вася» посреди моста Сен-Мишель! Да еще в сердечке!

И вдруг Алёне показалось, что она сейчас упадет в обморок. Упадет, потому что мысль, нелепая, как шальная пуля, пущенная в одного человека, но попавшая в другого, поразила ее.

Да… это так по-французски… Но почему? Ведь должно читаться иначе!

А, все понятно. Владивосток, говорил Жак Бланкет! Владивосток!

Все понятно… и все еще более запуталось.

Алёна слабо улыбнулась, поражаясь той нелепой версии, которая вдруг родилась в ее воображении.

Вообще это была, конечно, никакая не версия и даже не догадка, потому что она не несла никакой информации. То есть Алёна совершенно ничего не знала, догадка напоминала иголку без нитки. Нитка еще не вдета в игольное ушко, но игла уже впилась в ткань, уже сцепила разрозненные лоскутки… осталось их сшить, закрепить информацией, подтвердить или опровергнуть… Только у Алёны такой нитки-информации не было, она не знала толком, где и что узнавать, и даже не вполне отдавала себе отчет в том, какие вопросы задавать. Кроме главного: каким – черт, черт, черт побери! Сто тысяч чертей побери! – каким образом Виктори Джейби могла узнать про синяк Алёны?!

Да, вот главный вопрос. Остальные… Ну, чуть позже она додумается до их связи и формулировки, а пока… Место, срочно требуется уединенное место! Такое, где можно немедленно и относительно спокойно уложить в голове мысли, которые кололись, и выпирали, и торчали в разные стороны, отчего Алёна снова вспомнила про Страшилу Мудрого с его иголками и булавками.

Нужно было бы подойти поближе к карте, рассмотреть ее толком, но за дверью уж слышались голоса. Вот-вот сюда войдут экскурсанты, поэтому детективщица кинулась наутек. Поднялась на следующий этаж, приоткрыла единственную на площадке дверь – и обнаружила за ней Большую Галерею.

Может, тут пока посидеть? Светло, тихо, несколько стульев у стен для притомившихся туристов… Но здесь запросто может оказаться исправная камера наблюдения, а ей совершенно незачем привлекать к своей персоне внимание охраны. Нет, лучше посмотреть, куда дальше ведет лестница.

Алёна преодолела еще два пролета, испытывая эстетическое наслаждение от того, что ступает по прекрасным беломраморным ступеням, и увидела перед собой очередную дверь. В происходящем было что-то неправдоподобное, сказочное, в том числе и в довольно массивной двери, которую пришлось толкать изо всей силы, чтобы она открылась. Но тут створка с тяжелым стуком врезалась в стену, и писательница мельком подумала, что если бы сейчас с той стороны прятался человек, он грохнулся бы в нокаут от удара средневекового дуба.

Алёна осторожно вошла – и оказалась в совершенно круглой маленькой комнатке. Узкие, длинные, от пола до потолка, окна находились в глубоких нишах, отчего в помещении царил загадочный полумрак. Мебели здесь не было никакой, только к одной из стен прислонялись два огромных, чуть не в рост человека, джутовых мешка, чем-то набитых и очень деловито припорошенных цементом. Почему-то при взгляде на них Алёне вспомнился Николай Васильевич Гоголь, русский писатель… Да при чем тут вообще Гоголь?! Посреди комнаты стоял ящик с песком, в нем громоздился еще один мешок, рядом с ящиком на расстеленном картоне – ведерки с краской… Понятно, здесь идет ремонт.

Да ведь это знаменитая Tour de Ligue – Башня Лиги! Ну да, мсье Беарн еще в прошлый раз говорил, что возникли какие-то проблемы с фресками. Но, судя по количеству стройматериалов, проблемы не только с фресками: расходников тут на изрядный и довольно капитальный ремонт. Правда, рабочих не видно. Вот и хорошо.

Противно как краской пахнет, фу! Не уйти ли? Но куда? Ладно, можно около окна постоять, окна-то открыты.

Алёна взглянула на потолок. В башне царил стойкий полумрак. Наверное, светло здесь бывает, только когда солнце заглянет в одно из стрельчатых окон. Или если электричество включить. Но сейчас лучше этого не делать – вдруг кто-то заметит. А ей свет не особенно нужен. Правда, знаменитых фресок практически не видно. Ну и бог с ними, Алёна ведь не на экскурсию сюда пришла, а думать!

Ага, некая мебель все же имеет место быть: в одной из ниш стоит очень удобный дубовый – не исключено, что клинически-исторический, – табурет. Писательница с удовольствием села на него, достала блокнот, ручку (у нее всегда обострялся мыслительный процесс, когда она хваталась, как утопающий за соломинку, за эти атрибуты своего ремесла – нет, ну в самом деле, не пальцем же голову подпирать!) и начала думать.

Итак, Николь Беарн, она же Виктори Джейби, – и синяк Алёны Дмитриевой.

Начнем снова от печки.

Сказать Виктори о синяке мог только человек, который видел Алёну сначала без «украшения», а потом уже с ним. Причем он должен знать Виктори, а также знать, что она Алёну тоже видела без синяка. Однако в безсинячном состоянии наша героиня была с Виктори и ее любовником (любовницей, нужное подчеркнуть) только в одном-единственном месте: вот в этом самом шато Талле, на экскурсии. Тогда же рядом с ними находилась еще одна знакомая персона – дежурная из бассейна в Тоннере. Да, да! Она – та самая дама маленького роста, с точеным, красивым, недобрым лицом и в полудетской юбочке, на которую Алёна обратила внимание возле туалетной комнаты замка. Сегодня в бассейне она была в брючках, но лицо-то не изменилось. Дама все так же часто, словно испуганно, моргала – то ли от волнения, то ли от удивления. Алёна ее узнала, хоть и не сразу. Оно и понятно – другая обстановка, другая одежда. Толчок воспоминанию дало именно моргание.

Вот дежурная точно видела Алёну сначала без синяка (в замке) и потом с синяком (в бассейне) и могла сказать об этом Виктори.

Между прочим, вполне правдоподобно получается. Ведь если Виктори – дочь Жибе Беарна, живущего в Тоннере, значит, она тоже жила и выросла в Тоннере и наверняка бывала в бассейне, который существует самое малое пятнадцать лет (Эсмэ говорил, что учился там плавать мальчиком) и всегда оставался любимым спортивным заведением всей округи. Если предположить, что дежурная – жена того грубого тренера, о котором упоминал Эсмэ, то она работает в бассейне давно, следовательно, вполне могла знать и помнить Виктори.

Нет, все это может оказаться ерундой, притянутой за уши…

Алёна приуныла.

Но пока все складывается очень логично!

Детективщица приободрилась.

Итак, Виктори, некогда звавшаяся Николь, и дежурная…

А как ее фамилия, кстати?

Алёна написала еще одну эсэмэску Марине, присовокупив к своему вопросу несколько «извини, дорогая», «умоляю, не сердись», «без твоей помощи не справлюсь» – и прочих таких же заискивающих штучек, призванных смягчить сердце подруги, которая будет вынуждена оторваться от семейных забот и заняться выполнением просьбы взбалмошной гостьи из России. Впрочем, Марина как-то раз неосторожно обмолвилась, что это доставляет ей удовольствие…

Ну, короче, Виктори и мадам N – назовем пока дежурную из бассейна так – встретились в Талле и начали болтать.

Стоп! В Талле Виктори общалась только со своим спутником (или, вернее сказать, спутницей?) Луи-Огюстом. Даже отцу не было ею брошено ни слова, кроме издевательских междометий около картины графа Эдуара Талле. Тем более Алёна не замечала приватной болтовни между ней и мадам N. А ведь наша героиня, по известной причине, наблюдала за экскурсантами довольно внимательно.

Ну и ладно, не болтали. Может, друг друга забыли, не узнали или просто некогда поссорились – и не пожелали мириться. Но тогда с какого перепугу мадам N через несколько дней бросается сообщать Виктори о том, что физиономия некой дамы, которая тоже была на экскурсии в Талле, украсилась синяком? О подобном говорят только близким приятельницам, с которыми обо всем уже давным-давно переговорено, больше не о чем, вот и треплются о всякой ерундовской ерундятине. А Виктори и мадам N вряд ли были такими уж подругами. Непохоже! И возраст разный, и…

Раздался мелодичный звон, и Алёна испуганно подскочила, чуть не свалившись с замечательного дубового табурета. Пришла эсэмэска от Марины. Звук раскатисто отразился от стен, словно рядом ударили в колокол, и Алёна поспешно переключила телефон на режим «Без звука». Вдруг кто-нибудь услышит раскатистые переливы и придет проверить, что тут творится? А мыслительный процесс еще далеко не закончен и по-прежнему требует уединения!

Алёна открыла послание – и сначала оторопела. Потом принялась хохотать.

Марина явно хорошо знала дежурную из бассейна. И неудивительно – ведь Детуры посещали писину каждый раз, когда отдыхали в Муляне, то есть каждое лето уже несколько сезонов подряд. Поэтому на вопрос о фамилии дамы подруга ответила сразу.

Фамилия дежурной оказалась Вассерман. Звали ее Мари, а фамилия была – Вассерман.

И чем дольше Алёна вчитывалась в эсэмэску, тем больше ее трясло от смеха. Смеялась детективщица над собой. Потому что – нет, вы сейчас тоже будете смеяться! – ей сразу вспомнилось, как Беарн обмолвился, что фамилия его дочери – Вассерман по первому мужу.

Вассерман!

А еще писательнице вспомнились слова Эсмэ о том, что бывший тренер, жена которого работала дежурной в бассейне, уходил к другой женщине, куда-то уезжал, но вроде бы вернулся в семью, а может, и нет.

Да ведь, судя по всему, Николь и была другой женщиной! Тренер соблазнил молоденькую девушку (а может, это та его соблазнила, обычная история), потом они поженились, но вскоре поняли, что рядом им делать нечего – любовь, как говорится, растаяла в тумане льдинкою. Возможно также, наклонности мсье Вассермана пошли вперекос с извращенными наклонностями Николь. В общем, пара рассталась. Видимо, разрыв был связан с каким-то скандалом, поэтому мужчина уехал.

В любом случае мадам Вассерман вряд ли относится к злодейке-разлучнице Николь (Виктори) настолько дружелюбно, чтобы обсуждать с ней чей-то синяк. Зато понятно, почему они обе даже не смотрели друг на друга, случайно оказавшись в группе туристов. Кстати, вполне вероятно, мадам Вассерман и не узнала Николь в образе юноши, поглощенная созерцанием экспозиции.

Но кто же тогда сказал Виктори Джейби про синяк?

Упираясь в этот вопрос и по-прежнему не находя ответа, Алёна начинала просто-таки бесноваться и потому оставила бесплодные попытки отыскать разгадку. Может быть, удастся подобраться к ней, ответив на другие вопросы?

Например, на те, которые один за другим возникали по поводу мадам Вассерман – в смысле, первой мадам, не Николь-Виктори. Алёна для себя решила их называть Мадам и Виктори, чтобы не путаться.

Так вот, вопросы насчет Мадам. И прежде всего относительно номера телефона, который высветился на дисплее ее «Самсунга».

Алёна заметила всего несколько цифр, но они были как раз те, с которых начинался номер, зашифрованный буквами на автобусном билете. Конечно, возможно, дальше, после увиденных Алёной 06 45 22, шли другие цифры, а не 16 59, но, честно говоря, ей в такое предположение не верилось. А кому поверилось бы?! Вероятность этого предполагала такой уровень совпадений, который казался невероятным даже Алёне Дмитриевой, большой любительнице невероятностей, считавшей, что детектив как литературный жанр основан именно на искусстве совпадений.

Ну, допустим (в ее мыслительном процессе сейчас все было основано на этом магическом слове), номер тот же самый. Он высветился на дисплее, но рядом с ним не было ни имени, ни фамилии, ни какого-то еще слова, означающего звонившего. Значит, либо человек звонил впервые, либо его номер Мадам знала так хорошо, что он не нуждался в сохранении.

Ой, стоп! Нет, человек мог звонить и не впервые, а номер мог не нуждаться в сохранении, потому что не имел для Мадам никакого значения. Такое же тоже возможно? Да запросто! Зато данный номер имел значение для Алёны. Просто потому, что она нашла его на билете в музыкальном ящике. Просто потому, что на нем были написаны волшебные слова – дева Фей.

Интересно, прицепилась бы она к этому номеру, если бы там оказался какой-нибудь невыразительный набор букв? Например, ее собственный телефон смотрелся бы ужасно скучно:

Ж зфО ёзг дв бв.

Да и по-французски тоже уныло:

H iaO gie fc bc

Даже разгадывать неохота! Она и не стала бы.

Но deva fei… Эти чарующие слова, может быть, не имели отношения к французскому, но имели – к полету воображения, столь же странному и болезненному процессу, как любовь. Они-то и заставили Алёну встрепенуться и встревожиться. И ее тревога не иссякала.

Каким образом Мадам связана с обладателем загадочного номера? Кто он? Откуда знает Чжэн?

Да, да, Алёна по-прежнему была убеждена, что мужчина, с которым она говорила, позвонив по расшифрованному номеру, и китаянка из России, пропавшая уборщица из Талле, знакомы. Не зря же Жак Бланкет слышал от Чжэн цифры…

Ах, если бы узнать, кому принадлежит номер, наверное, на очень многие вопросы появились бы ответы!

Вот если бы Алёна была сейчас не в Башне Лиги в Талле, в Бургундии, а в своем Нижнем Горьком, да даже и вообще в России, она непременно позвонила бы начальнику следственного отдела городского УВД Льву Ивановичу Муравьеву, своему не почитателю и не читателю, не поклоннику, а ехидному насмешнику, недоверчивому брюзге, который, несмотря ни на что, иногда помогал ей. Даже, кстати, участвовал в спасении ее жизни[40].

И, конечно, Лев Иванович, всяко издеваясь над причудами Елены Дмитриевны (зная, что она не выносит своего настоящего имени, в паспорте записанного, Муравьев называл писательницу так нарочно), все же выполнил бы ее просьбу. Муравьев привык, что у пресловутой Елены Дмитриевны порой случаются совершенно судьбоносные догадки.

А здесь, во Франции, у нее такого человека нет.

Ну, строго говоря, Диего Малгастадор зимой сего года вполне мог убедиться, что русская красавица на многое способна. Однако это было зимой. Ну вот представьте себе, что вы – французский полицейский агент (ныне жандарм, не суть важно), а вам вдруг звонит скандальная русская особа и требует простучать базу данных мобильной связи всей Французской республики, потому что ей срочно взбрело в голову проверить номер, который был зашифрован на билетике Roissi Bus! Как бы вы прореагировали? Вот то-то же!

Вообще говоря, с билетиком тоже еще предстоит разобраться…

Но чуть позже.

Телефон в Алёнином кармане вздрогнул, завибрировал, хотя и не издал ни звука. Пришло сразу два сообщения от Марины.

В первом находился адрес интернет-сайта, который выглядел так:

http://tonner-sport.fr/

Ну и ну, так просто, Алёна могла бы и сама догадаться!

Второе сообщение содержало вполне ожидаемые сведения и всерьез насторожило нашу героиню…

О боже, ну как же справиться с этими «иголками» и «нитками»?!

Спокойно. Думать надо не обо всех сразу, а в порядке очереди.

Вот сейчас настало время подумать об исчезнувших фотографиях.

Сказки дальних стран и далеких времен

Ло-фу, гончар, умелец лепить из глины посуду да смешные, неуклюжие фигурки, был бедным одиноким юношей, до того невзрачным, что на него не хотела смотреть ни одна девушка. А Фей всегда восхищалась вылепленными им фигурками, жалела его и говорила, что рано или поздно найдет ему подругу. Вот и нашла. Те же губы, что целовали Чжу, в губы Ло-фу впиваются… Те же стоны, та же дрожь тела…

Почудилось Чжу, что под его ногами не холодная роса ночная, а раскаленные уголья. Вскрикнул он, пошатнулся. А сзади завизжала, захохотала толпа. Люди жадно глядели на любовников, будто тигры, которые сквозь тростниковые заросли добычу высматривают.

Разомкнул объятия Ло-фу. Упали руки, его обнимающие. И в тот миг всем почудилось, что двоится в глазах у них, не одна перед ними серебряная красавица.

О бессмертные! Только что Фей лежала рядом с Ло-фу, а теперь она и на траве распростерта, обнаженная, и в то же время поодаль стоит в парчовом одеянии, затканном серебряной чешуей!

Что за наваждение? Напрасно, значит, Ай заставила односельчан омыться мочою жертвенного быка – это должно было отогнать привидение, да вот не подействовало. Где живая Фей, а где ее двойник?

– Моя Дева Серебряная, моя Фей… – застонал Чжу. – Как могла ты отдать другому нашу любовь?

– Наша любовь всегда с нами, – ответила ему та Фей, что стояла в стороне. – Разве потускнеет костер, если его искры улетят в черную ночь и разгонят тьму? Посмотри на Ло-фу – неужто кому-то плохо оттого, что он впервые в жизни счастлив?

– Но ведь это твое тело в его объятиях было! – возопил Чжу. – Твое тело! Твое лицо смотрело на него твоими глазами! Сколько раз я видел в них свое отражение, а сейчас там отражался другой!

– Сколько ни смотрело на меня мужчин, лишь в твоих глазах я видела свет истинной любви, – ответила Дева Фей, и Чжу показалось, будто серебряными нитями она обвила его, утешая и успокаивая. – С Ло-фу только мгновенное сияние души моей. Знаешь ли ты старинную легенду о стране Суймин? В небе над нею не было ни солнца, ни луны, там царил полный мрак, но в лесу иногда зажигались странные огоньки, словно сверкали таинственные камни или цветы, озаряя все вокруг. Люди оживали при свете их! Так и вас я оживила светом своего сердца и своей любовью!

Она повела рукой, и люди невольно оглянулись на тех прекрасных девушек, которых время от времени приводила Серебряная Фей на радость и утеху молодым мужчинам. И только теперь заметили они, что каждая из красавиц чем-то неуловимо напоминает Фей. Так схожи между собою Тайбай, Тяньсин, Суйсин, Чэньсин, Инхосин[41], хотя это разные, разные, далекие друг от друга звезды. И вспомнили мужья и возлюбленные красавиц девушек, что в те мгновения, когда настигало их небесное блаженство, невольно чудилось им, будто бьется под их поцелуями Серебряная Фей.

Их мысли тотчас угадала Ай и захохотала:

– Выходит, Серебряная Фей была общей женой! Ваши жены принадлежали сперва Чжу, а вам только потом? Всем, всем быть в девятой преисподней, где наказывают за блуд!

Невольно отшатнулись мужчины от красавиц, и даже Ло-фу оттолкнул ту, которую только что пылко обнимал.

– Правду говорят старые люди: ты можешь обтесать бревно, как захочешь, но свойства дерева в нем сохранятся, – проговорил Чжу, и людям показалось, что это стонет умирающий тигр. С каждым его словом меркло сияние Серебряной Фей, меркла прелесть волшебных дев. – Там, на ложе ночи, где я впервые увидел тебя, ты могла бы достаться любому смельчаку, как досталась мне. И здесь, на земле, ты изменяла мне, но не изменила себе!

Серебряная Фей от этих слов сперва покраснела, словно алый шаояо, а потом побледнела, будто белый шаояо[42]. Затем заговорила:

– Ты путаешь простые камни с яшмой! Вспомни слова великого мудреца: у коня есть копыта, чтобы ступать по инею и снегу, шерсть – беречься от ветра и стужи; он щиплет траву и пьет воду, встает на дыбы и скачет – в этом истинная природа коня. Прелесть моего облика создана, чтобы прельщать, свет красоты – чтобы озарять тьму обыденности, умение любить – чтобы воскрешать умершие души…

– И убивать живых, – перебил ее Чжу.

– Не говори так, любимый мой! – взмолилась Дева Фей. Она закрыла лицо длинным рукавом, и от слез ее тот стал тяжелым, словно камень. – Дороже всего для меня на свете – ты. Другим доставалась лишь тень моя. Я творила прекраснейших дев на радость мужчинам – и оставляла их, будто лишние одежды, возвращаясь к тебе. Я создавала маленьких детей на радость женщинам – и возвращалась к тебе…

Раздался оглушительный шум, словно начали трескаться горы в округе. Нет, то подняли крик люди – те, что слышали слова Серебряной Фей.

– Проклятая чародейка! – вопили они. – Значит, жены наши – призраки, и дети – тоже? Пусть наша жизнь была скудна и тяжела, но это была настоящая жизнь! Ее испытания терпели наши отцы, деды и прадеды, а потом с честью и достоинством уходили к Девяти Истокам, в загробный мир. Ты же ввергла нас в объятия призраков, поселила в призрачных домах, усладила призрачным счастьем, заставила забыть нашу извечную долю и судьбу. Говорят мудрецы, что трудное и легкое создают друг друга. Не нужны нам привидения твои!

– Даже если они озаряют ваши души? – воскликнула Серебряная Фей.

– От такого света глухая ночь еще темней кажется, – ответила Ай.

И остальные ее поддержали:

– Нам боги от сотворения мира единственный путь указали. Пусть некрасивы наши жены и неискусны в утехах любовных, зато они умелые хозяйки, прилежные работницы, заботливые матери. На поле под стать мужу с мотыгой, а вернувшись в дом, чистоту и порядок блюдут, умеют рис готовить отменно и сами рожают детей, без помощи злого колдовства…

Зарыдала Серебряная Фей:

– Но ведь только любовь может привести вас в Волшебную Страну! Ни пешком туда не попасть, ни в повозке, ни в лодке – только мыслями и сердцем можно достигнуть ее. Жители ее ходят по воде – и не тонут, встанут в огонь – и не сгорают. Они летают по воздуху так же легко, как идут по земле. Облака и туманы печали не тревожат их. Жители той страны – люди, но в то же время – божества бессмертные. Путь туда…

– Укажи нам лучше путь на гору Сююшань! – перебила ее Ай. – Там мы соберем волшебные узорчатые камни. Говорят, если положить такой камень в рот, можно не опасаться бесовского наваждения. Рассеются все призраки!

– Неужели вы хотите этого? – Голос Серебряной Фей был еле слышен. – И ты тоже хочешь, Чжу? О, лучше прикрой меня белой травой, мертвой травой, только не говори «да»!

– Да, – ответил он, хотя смертная печаль, подобно змее, угнездилась в его сердце. – Ива растет в долине, орешник любит высоту. Мы ошиблись в тебе, ты ошиблась в нас, людях. Ты видела в нас таких же призраков без сил и воли, как и созданные тобою. А мы предпочитаем остаться собой, со своими бедами и радостями. Дай нам камни с горы Сююшань, о Серебряная Фей!

– Возлюбленный мой, если ты велишь мне, я вырву свое сердце и брошу его в море, – ответила Фей, и ее слезы были подобны осеннему граду. – Подставьте ладони! Когда коснутся их мои слезы, вы получите волшебные камни с горы Сююшань.

Наши дни, Франция

Зачем со стен в холле бассейна сняли несколько фотографий? Кто? Почему именно в то время, когда туда пришла Алёна? Надо же, кому-то помешали и за десять минут, которые она пробыла в раздевалке, исчезли, хотя до того никого не волновали своим присутствием. Трудновато допустить, что те снимки в рамках – неожиданно, внезапно, вдруг, ни с того ни с сего! – свалились с гвоздей. Вообще-то, снять их было некому, кроме мадам Вассерман. Та заметила интерес Алёны к фотографиям – и вдруг засуетилась. Почему?

Ответ напрашивается сам собой. Просто болтается на кончике языка и подпрыгивает от нетерпения, чтобы его заметили! Потому что Мадам не хотела, чтобы писательница увидела кого-то, кто запечатлен на тех снимках. И это было настолько важно, что она, не полагаясь на волю случая – авось русская пройдет мимо и больше на фото не взглянет, – убрала их.

Кто ж там был, на фото? Кто-то, безусловно, знакомый Алёне Дмитриевой, которая ведь практически никого из жителей Тоннера не знала. Где она могла видеть того человека? Чем могла стать для него опасной?

Ответ опять же напрашивается – наверняка она видела его в обстановке особого свойства. Там, где его появление могло вызвать подозрения и обратить внимание полиции именно на него.

Например, в Талле. Поскольку замок – самое «криминальное» место, которое Алёна посетила в последнее время, о чем известно дежурной бассейна. И кто-то там был еще… Кто?

Почему Мадам так засуетилась по поводу Алёны? Мари Вассерман ведь не могла знать о ее знакомстве с двумя новоявленными сыскными псами, возникшими по прихоти начальства в окружной жандармерии. Просто испугалась нежелательной свидетельницы? Или…

Или не просто. Скорее всего, не просто. И это еще одно подтверждение главной догадки Алёны, о которой она подумает капельку позже.

Пока надо выяснить – вернее, попытаться выяснить, – за кого же так испугалась мадам Вассерман.

Алёна вышла с мобильника в Интернет и набрала в поисковике тот адрес, который ей прислала Марина.

Грузился сайт медленно, наша героиня нервничала – время шло, это ощущалось ею физически, а еще о столь многом нужно было поразмыслить!

Черт, сайт не открывается, завис… Может быть, здесь не проходит сигнал? Для эсэмэсок – нормальный, а для Интернета – слабоват?

Алёна отодвинула табурет и подошла вплотную к окну, чуть ли не высунувшись наружу, но в этот момент солнце, выглянув из-за донжона, ударило ей в лицо. Писательница отвернулась и была вынуждена отойти от окна. Подняла голову – да так и ахнула… Шальной луч неожиданно высветил фрески на потолке, и теперь стали видны и подробности одежды, и выражение лиц.

Собственно, насчет подробностей одежды – слишком смело сказано, потому что на потолке башни лидеры католиков и протестантов были изображены в абсолютно голом виде. Вот разве что король Генрих IV целомудренно облачен в латы и даже шлем. И у Юпитера – в его образе выступал адмирал Колиньи – чресла слегка прикрыты. А все прочие персонажи обоего пола, в том числе, разумеется, Диана де Пуатье и Екатерина Медичи, были нагими. Диана, конечно, блистала небесной красотой, однако и Екатерине, которая всю жизнь делила супруга с означенной Дианой, художник польстил, наделив ее обворожительными формами. Право, королева-отравительница выглядела совсем недурно!

Королева-отравительница…

Внезапно в Алёниной памяти всплыл недавний диалог с мсье Беарном. Она ему ехидно сказала, мол, руки у нее были по локоть в крови на выходе из конюшни, а о джинсы она вытирала окровавленный нож. И гид возразил как-то так: «Ну, нож у вас вряд ли имелся, потому что тот несчастный был отравлен…»

Отравлен, о господи! Но чем? Где? Уже в конюшне? При помощи чего можно быть отравленным в наше время, пусть даже в замке, полном всевозможных средневековых прибамбасов?

Вот разве что где-нибудь на столике в малом или большом салоне лежат перчатки, пропитанные тем ядовитым составом (мышьяком в смеси с чем-то… неведомо с чем, секрет утрачен навеки!), который готовили для Екатерины Медичи Козимо Руджиери, мэтр Рене и Тихо Браге. С его помощью королева успешно отправила на тот свет многих своих неприятелей, в том числе и знаменитую Жанну Д’Альбре… А кстати, вот и она на потолке – в образе, заметьте себе, Минервы, но столь же обнаженная, как и прочие.

Хотя яд из гипотетических перчаток небось выветрился бы уже за столько лет. Или нет? Протянет какой-то турист свои шаловливые ручонки к перчаточкам, и… А может, и не в перчатках дело. Мало ли какого реквизита напихано тут, в замке, а конкретней – в выставочной комнате, после кражи из которой пропала китаянка-горничная и был отравлен Карло Витали, имевший отношение к незаконному экспорту китайской рабсилы на рынки Евросоюза…

Алёна не сводила глаз с потолка. Вдруг фрески в Талле, в точности как оживающие картины в ее любимых фильмах про Гарри Поттера, что-нибудь да знают о происходящем в замке? Мебель, гобелены, покрывала, статуэтки, фрески многое видели, многое знают, но сообщат об этом только своим…

– Королева-отравительница, ты в курсе таких дел, ты-то точно все знаешь! – пробормотала Алёна, глядя на потолок.

Екатерина Медичи молчала, кокетливо прикрывая одной рукой свое голенькое лоно (у всех нарисованных дам, что у гугеноток, что у католичек, были аккуратненько выбриты лобки!), а палец другой прижимая к губам. Ее темные флорентийские глаза были устремлены в одну точку – чуть позади плеча Алёны.

И Алёна оглянулась.

Оказывается, королева с неподдельным интересом взирала на угловатый мешок с цементом, который стоял поверх большой коробки с песком, – и нипочем не желала помогать нашей героине. С другой стороны, Алёна Дмитриева принадлежала к православной церкви, а значит, ждать помощи от ярой католички было с ее стороны просто наивно.

Мобильник, зажатый в руке, вздрогнул. Писательница задумчиво взглянула на дисплей.

Да боже ж мой! Она и забыла, что вошла в Интернет! А сайт наконец-то загрузился. Так… История города, адреса спортивных сооружений… Ага, бассейн. История создания, расписание, знаменитости, которые в нем купались… Забавно! Вот и фотогалерея. Ну-ка, скорей откроем ее…

Скорей не получалось. Загрузка опять висла.

Черт, да поймет ли Алёна когда-нибудь хоть что-нибудь в происходящем? Вот навязалось приключение на ее голову!

И в это мгновение наша героиня услышала, что кто-то поднимается по лестнице – по мраморным ступеням цокали каблуки.

Ах ты господи…

Нет, конечно, в самом факте пребывания писательницы в Башне Лиги не было совершенно ничего преступного: ну, забрела туристка нечаянно в закрытое для посещений помещение, не совладала со страстью к истории… Да что тут такого, чтобы так пугаться?

Но Алёна перепугалась.

Причем настолько, что ринулась к стене около двери и замерла, прижавшись к холодному камню. Даже, кажется, дышать перестала.

Дверь начала приотворяться. А Алёна вдруг вспомнила, как открывается створка, с каким грохотом влипает в стену. Ужас! Сейчас ее просто размажет дубовой тяжестью и она превратится в одну из фресок!

Еле успела выставить руку и придержать дверь в миллиметре от своего носа!

– Хм, – донесся до ушей писательницы женский голос, – здесь никого нет. Ни в индийских тряпках, ни без них. Что?

Ответа Алёна не услышала. Значит, женщина была одна и общалась с кем-то по телефону. А та снова заговорила:

– Никого, я уверена. Хорошо вижу: ни в одной нише никого нет. Тебе показалось! И навстречу мне никто не попадался. Она могла, конечно, удрать в комнаты и присоединиться к какой-нибудь экскурсии. Знаешь, а позвони-ка моему отцу. Он сам сейчас сидит у монитора, демонстрирует усердие жандармам, которые дышат ему в затылок. Сегодня даже камеру над дверью в Большой Галерее включили.

Алёна насторожилась! Отец дамы сидит около камеры слежения? Уж не отец ли Бланш Марье имеется в виду – начальник охраны Талле? Значит, здесь сама Бланш, невеста Эсмэ. Интересно, как она выглядит? Которая из трех гидов: в сером, синем или коричневом костюме? И с кем, интересно, девушка говорит по телефону? Уж конечно, не с женихом! Наверное, с одним из служащих или охранников. Кто-то, видно, заметил Алёну в окне башни, иначе каким образом неизвестный мог догадаться, что она здесь…

Нет, все не так! Почему «неизвестный»? Очень даже известный! Снизу никто не мог разглядеть в окне «индийские тряпки» – очень далеко. А вот вблизи их видел один только Жан-Батист Беарн, с которым Алёна провела в приватной и приятной (вернее, неприятной) беседе несколько минут.

Что за бдительный тип оказался! Узнал ведь шалую туристку и решил прекратить ее бесконтрольные хождения. Странно, правда, что послал в башню Бланш, а не пошел сам.

Может быть, занят? Жибе говорил, что должен вести экскурсию.

Но явно не ведет, если разговоры разговаривает.

– Ну что мне, именем Пречистой Девы поклясться, что ее здесь нет? – рассердилась Бланш. – Все, я ухожу, мне до экскурсии надо еще успеть кое-что сделать.

Она решительно застучала каблуками по направлению к двери, и у Алёны подкосились ноги – сейчас Бланш возьмется за ручку и увидит затаившуюся «преступницу». Не сможет ее не увидеть!

Ну и что? Подумаешь! Не убьет же она ее на месте. В самом крайнем случае Алёна пообщается со своими знакомыми полицейскими агентами, ныне жандармами…

Перестук каблучков затих. Потом снова зазвучал, удаляясь, словно Бланш решила вернуться в глубь комнаты.

Раздался какой-то стук, как будто девушка что-то положила на пол. Стало тихо, только что-то шуршало.

Алёна рискнула чуть выглянуть. Бланш стояла к ней спиной: наклонилась над ящиком с песком (тем самым, который привлек внимание королевы-отравительницы) – и пыталась сдвинуть с места тяжеленный мешок с цементом.

Интересно, зачем?

Теперь или никогда! – решилась Алёна. Нагнулась, сорвала с ног шлепанцы и, босая, бесшумно выскользнула из-за двери.

Бланш не обернулась – пыхтела над мешком.

Писательница выпорхнула вон из башенной каморки и понеслась вниз по лестнице, скользя ступнями на гладких мраморных ступеньках и чуть не падая.

На площадке, где находилась дверь, ведущая в Большую Галерею, притормозила, почти не сомневаясь, что человек, который послал Бланш проверить Башню Лиги, топчется во дворе. Спустившись, Алёна немедленно попадет ему в руки.

Нет, ну само собой, она могла бы написать трактат на тему о том, что ей совершенно ничего не грозит, что Беарн – просто ботаник, гид в замшелом шато, поэтому совершенно нечего его бояться. Если он с собственной дочерью-трансвеститкой не справился, то где ему совладать с ней, абсолютной натуралкой! В худшем случае ее крепко пожурят и опять отведут давать объяснения двум борзым парижским псам, Малгастадору и Ле Пёплю. Ничего страшного, факт!

Но ей было страшно. Ей было необъяснимо страшно.

Вернее, вполне объяснимо.

Потому что мсье Беарн откуда-то знал, что Витали был убит. И не просто убит – отравлен. Знал, хотя Жоэль сказал, что об этом никому не известно, а Марина в эсэмэске подтвердила, что даже в вездесущем Интернете нет ни слова об отравлении – всюду встречается фраза «скоропостижно умер», где-то мелькнуло упоминание о сердечном приступе, где-то – об аневризме аорты. И ни полсловечка о яде!

А Беарн сказал – отравлен.

Конечно, он мог подслушать разговоры жандармов, мог выпивать с полицейским врачом, а тот мог проговориться… Да мало ли что еще могло быть!

И все же попадать сейчас в руки Беарна или кого бы то ни было из охраны замка Алёне хотелось примерно так же, как встретить внизу огнедышащего Дракона. Хотя, может, с Драконом она скорей поладила бы – все же одного поля ягоды. Вернее, одного полета птицы…

У нее было два пути: вниз – или в Большую Галерею. Особого выбора нет. Алёна влетела в галерею – и чуть не сшибла мусорную корзинку, стоявшую почему-то почти на пороге. Ну вот, где надо, их днем с огнем не сыщешь, а где не надо – сами под ноги попадаются!

Она посторонилась и поспешно надела шлепанцы – ноги на исторических ступенях замерзли в момент.

Так, что там говорила Бланш про камеру наблюдения, которая находится над дверью?

Алёна задрала голову. Вот и камера. Укреплена довольно низко, прямо над притолокой. А дверь невысока, как все двери, который выходят на боковую лестницу. Значит, если встать прямо под камерой, в объектив не попадаешь. Вряд ли они здесь с широким обзором, Жоэль говорил, что охранная аппаратура в замке – полный отстой…

Но сейчас главное – не охрана, а Бланш. Эта дверь открывается наружу, то есть номер, который прошел в Башне Лиги, здесь уже не пройдет. Бланш беглянку сразу заметит, значит, нужно отвести ей глаза.

Как?

Ну, для начала…

Алёна открыла сумку и вытащила оттуда сизо-синюю – в цвет знаменитого la bleu под глазом – блузку. Забавное, кстати, родство слов… Хотя по-французски блузка вообще-то chemisette, ничего общего! Затем наша героиня сорвала «индийскую тряпку» и сменила ее на блузку. Поскольку «тряпка» была надета поверх брюк, нижний этаж переодевать не пришлось. Заодно Алёна сняла вторую «индийскую тряпку» – с головы и торопливо взлохматила примятые волосы. Ее кудри приобрели привычный элегантно-лохматый вид. До чего же удобно иметь такие волосы, кто бы знал…

Ох, боже мой! По ступенькам стучат каблуки Бланш!

В это самое мгновение распахнулась большая дверь напротив, и в галерею толпой повалили туристы. К счастью, их вел не Беарн, а девушка в коричневом костюмчике.

Туристы оказались весьма ретивы и вмиг заполнили просторное помещение. Защелкали и замигали камеры. Алёна влилась в толпу, подняла мобильник – типа, тоже фотографирует, а сама косилась на маленькую дверь.

Створка открылась. Высокая девушка в сером костюме ищущим взором окинула зал, обратив на даму в синем не больше внимания, чем на дам в черном, белом, зеленом и разных других тонах.

Алёна отметила ее напряженно сжатые губы, сощуренные глаза, бледное лицо. Бланш нервно отряхивала рукава своего пиджака и вытирала пальцы бумажным платочком. Потом отбросила платочек в ту самую мусорную корзинку, на которую налетела Алена. И наконец-то ушла.

Хм. А ведь что-то неладно с ней… Как-то очень сильно девушка волнуется из-за безобидной туристки, которая забрела в Башню Лиги, а потом пропала бесследно…

Дисплей мобильника, который держала перед собой Алёна, вдруг осветился. Фотогалерея сайта http://tonner-sport.fr/ наконец-то загрузилась. Опять нужно уединение, чтобы ее толком посмотреть, а заодно еще кое-что обдумать…

Бочком-бочком Алёна продрейфовала к двери. Случайно взгляд ее упал в мусорную корзинку. Там было пусто – если не считать платочка, брошенного Бланш. Он был испачкан сырым песком – песчинки кое-где осыпались, кое-где прилипли к мягкой бумаге.

Алёна пожала плечами, осмотрелась, не обращает ли на нее кто внимания. Никто не обращал. Вот и замечательно. Тогда выскользнула на площадку. Кстати, хороша бы она была, если бы столкнулась вдруг тут нос к носу с Бланш… Наверняка выдала бы себя! Но обошлось – видимо, девушка и впрямь спешила и уже спустилась вниз.

Ну и на здоровье. А Алёна вновь направилась наверх, в Башню Лиги. Там ее уже искали, значит, именно там сейчас безопасней всего. Она медленно брела в свое укрытие, спотыкаясь на каждой ступеньке, потому что глаза были прикованы к дисплею телефона, а палец скользил по полосе прокрутки.

Фотографий оказалось много: Алёна пробегала глазами по лицам подростков, юношей, мальчиков… Эсмэ на снимках нет, нет, нет! Вообще-то, она могла пропустить его, не узнать – ведь прошло довольно много лет. И вдруг мелькнуло что-то… Алёна остановила прокрутку, принялась увеличивать детали фотографии.

Трое подростков стоят на пьедестале почета – все трое в плавках, на шеях висят на ленточках медали. Около парнишки, занявшего третье место, замер мальчик, который несет победителям цветы – в каждой руке по букету и еще один смешно зажат под мышкой. Тощенький такой мальчишка, ребра наружу, пружинистые каштановые кудряшки вокруг лица. Точно такие, только пепельные, были в детстве у Алёны Дмит… то есть, тьфу, у Лены Володиной, никакими щетками-расческами с ними нельзя было сладить, и никто не верил, что они у нее свои, что сами вьются. Из-за своих кудряшек Эсмэ легко узнаваем. Какой хороший был мальчишка, подумала Алёна. Но тут же вспомнила, как он гонял ее по полю – зло, жадно… Еще неизвестно, кстати, что случилось бы, если бы не появился Жоэль, потому что…

Ладно, сейчас гораздо важнее другое. Алёна продолжала смотреть фото. Ой, какая это была мутота: перелистывать их, выхватывать и укрупнять кадры – и все время думать, что пропустила, пропустила того, кого искала… – хотя бы потому, что не имела понятия, кого ищет.

И вдруг осенило!

– Дура, что ж ты делаешь? – сердито сказала себе вслух Алёна. – Нужный мне человек обязательно должен оказаться на одной фотке с Эсмэ, потому что на стене холла бассейна этой фотографии как раз не было. Не дергайся, вернись туда и посмотри снова.

Собственный голос ее успокоил.

Снова палец лег на полосу прокрутки. Назад, назад… Вот. Трое подростков на ступенях пьедестала почета, тощенький мальчишка с букетами, пришедший их поздравить, и – тренер.

Наша героиня вгляделась в его лицо, увеличив изображение до предела, потом внимательно осмотрела фигуру, облаченную в спортивный костюм. И ей стало не по себе… Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы угадать: мужчина – тот самый тренер-грубиян, муж дежурной, потом Николь. Мсье Вассерман. С супругой-то он разошелся, однако… однако понятно, почему маленькая женщина позаботилась убрать его изображение с глаз долой. Конечно, за пятнадцать лет мужчина изменился, прибавилось морщин, некогда бледное лицо посмуглело и набрякло, а вот его стать не изменилась. В сером спортивном костюме он точно так же напоминал крепенький дубовый анкерок, поперек себя шире, как в джинсовом костюме и «стетсоне», в которых Алёна видела его в Талле на экскурсии. Да, она достаточно внимательно присматривалась к своей группе и даже сейчас, спустя несколько дней, была способна довольно подробно описать каждого. Тем более человека, чья одежда назойливо привлекала к нему внимание, бросалась в глаза, отвлекая взгляды от главного: от его очень узнаваемой стати.

Предположим, Алёна угадала: это Вассерман. И он был в шато одновременно с женой. В смысле, с женами. С первой и второй. Обе сторонились его. Что касаемо Виктори, причины объяснимы. Возможно, Вассерман ее просто не узнал в мужском обличье, а Николь вовсе не стремилась бросаться ему в объятия. Да и Луи-Огюст, наверное, ревнив (ревнива, нужное подчеркнуть). Что же до первой жены, Мари… Она тоже с ним практически не общалась. Алёна более или менее внимательно следила за экскурсантами после того, как нашла пресловутый билетик, и могла с уверенностью сказать: эти двое только разок перекинулись словцом, мол, жаль, что нельзя фотографировать в салонах шато. Причем с таким видом перекинулись, будто они враги и им противно даже слово друг другу сказать. А между тем мадам Вассерман в бассейне впала в панику при самом незначительном намеке на то, что ее бывший супруг может быть кем-то опознан на старых фотографиях…

Алёна вошла наконец в башню и осмотрелась.

Никого, конечно.

Прикрыла дверь.

Вновь взглянула на фрески.

Яркий солнечный луч вполз на потолок, но лицо Екатерины Медичи по-прежнему было отчетливо видно, и ее взгляд все так же был устремлен на ящик с песком.

Черт, вот и не верь после этого в мистику! Особенно если вспомнить, что платочек Бланш был испачкан сырым песком… Сначала, значит, девушка двигала мешок с цементом, потом ковырялась в песке.

Надо попытаться выяснить – для чего. Спасибо за подсказку, ваше величество.

И Алёна проделала то же самое, что незадолго до того невеста Эсмэ.

Мешок с цементом был прошит снаружи, его явно не открывали. Песок старательно приглажен, словно его и не касалась ничья рука. А между тем, судя по испачканным рукам и рукавам Бланш, она в ящике основательно порылась…

С чего вдруг гиду замка Талле, спешившему на экскурсию, понадобилось рыться в ящике с песком?!

Алёна принялась закатывать рукава, чтобы не испачкаться, и обошла ящик, выискивая, где будет удобней начать раскопки. И замерла.

На полу лежал пистолет.

40-е годы XX века, Россия

Из дневников и писем графа Эдуара Талле

Это произошло в 1943 году. Мы провели время оккупации в Талле, не уехав оттуда даже тогда, когда вся Франция вдруг сошла с ума и ударилась в бегство от захватчиков – чтобы потом вернуться к насиженным местам и либо смириться с оккупантами, либо сражаться с ними.

Мы никуда не убегали. И время показало, что поступили правильно. Гитлеровцы относились к нам вполне корректно. Ничего не было разграблено, исковеркано. Вообще наш край репрессии обошли стороной. Пострадали только те, кто оказывал сопротивление новым властям. Я слышал, будто маки[43] группировались в основном близ Муляна и Тоннера. У нас народ предпочел отсидеться и отмолчаться. Ну что ж, таким образом многие люди уцелели. Я думал только о Талле, о своей семье. Кто-то назовет меня трусом? Ну и пусть.

Впрочем, не о том речь.

В 1943 году мы получили известие о том, что в Испании умер Шарль Талле, моя дядя, младший брат отца. Его жена была умалишенная, а мой отец, глава нашей семьи, очень дорожил дружбой с семьей несчастной Мелины. Но Шарль больше не мог жить такой жизнью и сбежал. Сбежал в Испанию, принял там другую фамилию, испанскую, женился на местной девушке и был вполне счастлив. Его новая семья ничего о нем не знала, и только перед смертью (его ударили ножом за карточное шулерство) он открыл им правду и попросил списаться с его родными. Шарль хотел быть похороненным в Талле. Видимо, он, как и я в свое время, прошел путь от полного отрицания родовых ценностей до тоски по ним…

Конечно, я должен был выполнить его последнюю волю, а потому отправился в Испанию. Путешествовать по Франции в годы войны было затруднительно, но вполне возможно. Я предпочел поехать в своей машине, с шофером. Мы взяли с собой бензина – на крайний случай, потому что, вообще-то, работали заправочные станции. Конечно, все только по талонам, но я, хоть и не был коллаборационистом[44], никогда не осложнял свои отношения с властями, вот мы и не знали недостатка ни в чем. Само собой, с довоенной жизнью не сравнишь, но все же…

В конце концов мы с Мюссе (вот такая невероятная была фамилия у моего шофера!) добрались до Вальядолида. Там жили тихо и спокойно – до того спокойно, что в городе даже гастролировал балетный театр из Монте-Карло.

Я улаживал дела с перевозкой тела моего дяди, пытался успокоить его жену, которая желала ехать во Францию, чтобы участвовать в погребении, и так темпераментно пыталась меня в этом убедить, что показалась мне изрядно не в себе. Бедный Шарль, не везло ему с женами!

Когда выпадала свободная минута, я бродил по городу. Хотел сходить в театр, но потом решил – не стоит задерживаться, лучше поскорей уехать домой. К тому же я не раз видел актеров балета в кондитерских и ресторанах. В Монте-Карло было очень тяжело с продовольствием, а в Испании дело обстояло гораздо лучше, вот все танцоры и отъедались. А потом, наверное, еле двигались по сцене. Так что не был уверен, что меня ждет необыкновенное зрелище.

И вот во время одной из моих прогулок я набрел на антикварную лавку. Честно говоря, я к ним равнодушен. Ведь Талле – настоящий музей! И мне неинтересно смотреть на чужие сокровища, лишившиеся хозяина. Единственное, что меня привлекает в таких лавках, это книги. Я полюбил китайские стихи и поэзию Поднебесной вспоминаю с восторгом, чего не скажешь о прочем.

В витрине я увидел удивительной красоты книгу – собрание стихов. Шелковая бумага, дивные иллюстрации, текст частью набран, частью написан от руки. Очень много было неизвестных имен, а я почему-то питаю страсть к анонимным стихам. Они уносят в мир догадок и домыслов, это дивное путешествие тропой неразгаданного.

Я перелистывал книгу и уже знал, что возьму ее. Спросил приказчика о цене, но он сказал, что цену называет хозяин, который сейчас занят с посетительницей.

– Подождите, сеньор, всего одну минуту, уверяю вас!

Я подождал. Я хотел эту книгу, и мне нетрудно было подождать. Листая ее, наткнулся на поразительной красоты стихотворение:

Орхидею нашел и склонился над ней,

Упоенный ее красотой.

Прихотлив тот, кто создал наш мир!

Прихотлив и умом изощрен.

Как хитер… как жесток…

Почему совместил он в созданье одном

Несравненную эту красу лепестков

И коварство, подобное яду змеи, —

Аромат, отравляющий тех,

Кто приблизит лицо свое к лику цветка?!

…Умер я, красотою твоей наслаждаясь.

Я умер…

У меня даже мурашки по коже пошли от этих слов. Немыслимым образом они воскресили в памяти былое: Китай, Владивосток, наше бегство, наши мучения в Петрограде… Но чей-то голос нарушил очарование. Я обернулся – хозяин провожал посетительницу:

– Сеньорита, можете не сомневаться, я немедленно извещу вас, как только ваша вещь будет продана. Конечно, конечно, я постараюсь найти понимающего покупателя! От души надеюсь, что это произойдет, пока ваша балетная труппа еще будет танцевать в Вальядолиде.

Тогда я невольно глянул на даму пристальней. Она была одета скромно, очень худая, как все балерины (видимо, не сидит в кондитерских!), неприметная… Обращало на себя внимание только ее лицо: при таком тонком и изящном сложении, каким обладала девушка, можно было ожидать более тонких черт. Но у нее было мужское, костистое, грубоватое лицо, очень высокий лоб, вздернутый нос… И я точно знал, что уже видел это лицо прежде. Но не мог вспомнить, где и когда.

Девушка заметила мой заинтересованный взгляд, сверкнула на меня голубыми глазами – странно, я как будто заранее знал, что у нее будут непременно голубые глаза! – и ушла.

– Ах, – вздохнул хозяин, – как неприятно обманывать женщин, но что делать? Вещь, которую она принесла, вряд ли найдет у нас покупателя. Я ведь даже в витрину не посмею ее поставить. Сохрани и спаси Пресвятая Дева, вдруг мимо пройдет какой-нибудь священник… Тогда плохо мне придется – мою лавку мигом закроют.

И мужчина неожиданно засмеялся.

– Сеньор интересуется стоимостью вот этой книги, – сообщал ему приказчик.

И тут хозяин от удивления мигом забыл о том, что говорил только что:

– Вы хотите купить эту книгу? Клянусь ключами святого Петра, я и не думал, что покупатель на нее найдется!

Он назвал цену и посмотрел на меня испытующе. Я сразу понял, что испанец не дурак поторговаться. Явно можно было сбить цену, но я подумал о фамильной чести графов Талле – и достал бумажник.

Хозяин несколько ошалел.

– Клянусь святым Иаковом, – пробормотал он, глядя на меня так, словно я был тем самым святым Иаковом, которым, к месту или не к мечту, частенько клянутся испанцы, – а ведь бывают на свете чудесные совпадения! Что вы скажете об этом?

Мужчина трусцой ринулся в соседнюю комнатку, а потом так же стремительно примчался назад и показал мне нечто, обернутое в папиросную бумагу. Развернул ее – и я ахнул, увидев перед собой… одну из моих пропавших статуэток!

Насколько я помнил, называлась она «Пара летящих уток». Статуэтка изображала мужчину, лежащего на спине, а женщина сидела на его, как любят говорить китайцы, «нефритовом стержне» лицом к его ногам.

Видимо, все мои мысли – ошеломление, восторг – легко читались по моему лицу.

– Ага! – азартно вскричал хозяин лавки. – Сразу вижу знатока! Возьмете?

Я только кинул, потому что говорить был не состоянии. С великим трудом смог только вымолвить:

– Вы не знаете, у девушки есть еще статуэтки?

– Да! – энергично закивал хозяин. – Мы решили попробовать, вдруг фигурка будет продана. Тогда она принесет еще. Честно говоря, я в успех не верил, но…

Я заплатил, снова не торгуясь. Цена показалась мне даже мала.

– У вас есть ее адрес? – спросил я, с трудом сдерживая нетерпение.

– Нет, – пожал плечами хозяин. – Девушка должна зайти завтра к вечеру – узнать о судьбе своего товара. Приходите и вы в это время.

Завтра к вечеру! Больше суток ждать! Да мне и часу не вытерпеть!

– Я правильно понял, что девушка танцует в составе балета Монте-Карло?

Хозяин кивнул.

И я помчался в театр. Там мне назвали адрес отеля, где остановились актеры. Вскоре я был там. И только тут сообразил, что не знаю, кого искать – я забыл спросить имя девушки!

Неужели придется возвращаться в магазин?

И тут, словно по волшебству, увидел ее – она неторопливо входила в отель.

Я кинулся к ней и обрушил весть о том, что купил статуэтку и хочу приобрести остальные.

Видимо, у меня был не вполне нормальный вид, и боюсь, девушка поначалу сочла меня сексуальным маньяком. Но странное спокойствие снизошло на меня, когда она открыла передо мной маленькую кожаную шкатулку, которая некогда была серебристо-белой, а теперь стала грязно-серой, и я увидел свою пропавшую коллекцию.

Я увидел «Вращающегося дракона», «Любящих ласточек», «Летящих бабочек», «Бамбуковые палки у алтаря», «Танец двух фениксов», «Скачущих диких лошадей», «Летящего белого тигра», «Рог единорога», «Слонов» и «Веселую обезьяну»… И сказал, что хочу купить все. Девушка смутилась. Запинаясь, назвала цену.

Нет, она точно считала меня свихнувшимся! И даже вроде опасалась меня.

– Не бойтесь, – сказал я, сдерживая волнение, – мое имя граф Талле. Эти вещи некогда принадлежали мне, но были украдены у меня в Петрограде. Я отчаялся отыскать их, они дороги мне как память о стране, в которой я некогда служил.

Девушка побледнела. Резкость и грубость ее черт словно определилась – и я вспомнил, кого она мне напоминала – мужчину в коридоре ЧК. Того седого мужчину с голубыми глазами и прокуренными усами, русского писателя…

– Мой отец, – заговорила наконец девушка, – собирал различные редкости. Однажды к нему попала эта шкатулка… Статуэтки очень нравились матери, и он ей их подарил… Но я рада, что они теперь вернулись к хозяину. Я бы отдала их вам даром, если бы не нуждалась в деньгах так сильно.

Об этом не могло быть и речи. Я охотно заплатил, сколько просила балерина.

Потом забрал шкатулку и отправился в свою гостиницу.

Там я расставил статуэтки на кровати и долго смотрел на них. Вспоминал тот день, когда мы с Шарлотт поехали не в порт, откуда должны были отплыть на американском судне, а бросились неведомыми путями по суше. И все потому, что я поверил Мин-хао! Потом я не раз изумлялся этой своей вере – и вот теперь изумление накрыло меня вновь.

Мин-хао говорил об ошибке, совершенной Вэймином, – об ошибке, которую тот должен был непременно исправить, потому что дал клятву умирающей императрице. Говорил о случайно попавшем к копиям сокровище. О яде, смертельном яде, по преданию, том самом, который некогда принадлежал Серебряной Фей и с тех пор сохранившем свои невероятные свойства. Говорил о том, что у Вэймина остались дети, которые подросли – и продолжают дело отца, следят теперь за нами, и если мы отправимся морем, то будем обречены. Мин-хао долго рассказывал про яд…

Когда я найду время, обязательно опишу все подробней – вдруг пригодится моим потомкам. Знаю одно: конечно, со статуэтками надо быть поосторожней. Я осмотрел их и, кажется, понял, которая именно навлекла на меня беду. Думаю, «Летящий белый тигр». В голове фигурки мужчины есть некое отверстие… Мин-хао упоминал об особых свойствах яда, о том, как на него действует тепло… Но я запишу это потом. Сейчас мне нужно закончить хлопоты по отправке тела Шарля в Талле.

Наши дни, Франция

Алёна сидела на корточках и тупо смотрела на пистолет. Это была «беретта». Правда, писательница не стала бы биться об заклад, что боевая, но и на то, что газовая, тоже не сделала бы ставку. Она не сказать чтобы очень хорошо разбиралась в оружии. Кстати, наша героиня когда-то слабо верила в то, что есть на свете люди, которые с одного взгляда способны отличить боевое оружие от газового. Однако потом жизнь заставила ее поверить[45].

Вообще сейчас она гораздо больше интересовалась другим вопросом: почему гид шато Талле и добропорядочная девица – настолько добропорядочная, что даже родному жениху до свадьбы отказывает в сексе! – носит с собой оружие? До того как появилась Бланш, никакого пистолета в башне не было. Алёна провела тут достаточно времени, могла бы заметить. А кроме того, помнила, как что-то стукнуло перед тем, как Бланш начала осматривать ящик с песком и рыться в нем. Девушка явно положила на пол пистолет, а значит, перед тем оружие было у нее в руках. И она вошла, держа его наготове, в комнатку, где предположительно пряталась какая-то туристка.

И что, хотелось бы знать, Бланш намеревалась сделать с этой туристкой? Просто припугнуть, чтобы не шлялась по шато бесконтрольно? Или девочка намеревалась стрелять сразу? На поражение? Газом или пулей? Ну-ну, выходит, шаг вправо по замку, шаг влево – и ага… Отсюда, из башни, выстрел вряд ли был бы услышан, тут такие стены, такая высота…

Кроме того, навинчена на ствол забавная штучка. Алёне приходилось как-то видеть глушитель, на нее однажды уже был направлен пистолет с глушителем…[46]

А надевают глушители на газовые пистолеты?

Наверное, да. Какая, собственно, разница? Или есть разница? Вот бы проверить, газовый он или нет… Вопрос о-о-о-очень интересный… о-о-о-очень многое от него зависит…

Проверить можно было только одним способом – методом научного тыка. И Алёна немедленно произвела этот тык следующим образом: достала из кармана бумажный платок, прихватила им пистолет – а как же, читывали мы детективы и, что характерно, даже писывали их, наслышаны про отпечатки пальцев! – подошла к окну, выходящему не во двор, а в другую сторону, так сказать, на природу, высунула руку, подняв ее как можно выше, – и выпалила в небеса.

Пистолет издал звук, напоминающий насмешливое фырканье. Наверное, его насмешил метод научного тыка.

Потом Алёна сообразила, что это и был выстрел.

И в то же мгновение ее ожгло ужасом – а что, если где-нибудь там, в небесах, пролетает самолет? И пуля долетит до него?

Вообще такая мысль могла долететь только до нашей чокнутой, как называли ее некоторые, писательницы-детективщицы, да и то лишь на миг. Почти сразу Алёна вспомнила, как где-то читала: пистолетная пуля пролетает максимум двести метров. А самолеты передвигаются все же на высоте около десятка километров.

В следующий миг она почувствовала, что ничего не чувствует. В смысле, никакого особого запаха до нее не донеслось. А ей приходилось стрелять из газового пистолета, причем тоже из «беретты», так что был случай убедиться, какое невыразимое амбре разливается потом вокруг[47]. Даже если палить в белый свет как в копеечку, вот как сейчас, хоть самая малая толика запаха должна была остаться. Но ее нет.

Значит, «беретта» не газовая. Значит…

Алёна задумчиво вытерла нос и спрятала платок в карман.

Ситуация поражала воображение: юная Бланш, гид замка Талле, идет в Башню Лиги, где в это время якобы находится русская туристка, причем повинуясь чьему-то приказу, идет, держа на изготовку боевое и весьма убойное оружие.

Кто ее послал? Беарн? Чем его так напугала Алёна? Тем, что пригрозила напустить полицию на его дочурку-браслетоманку? Или чем-то другим?

Или Бланш отправилась в башню, получив приказ не от Жибе? Или вообще «беретта» была ее личной инициативой?

И что, она вот так с порога начала бы бить на поражение? А потом, что ожидало бы потом окровавленный труп Алёны Дмитриевой? Его что, сбросили бы с башни – типа, русская туристка сама свела счеты с жизнью? Нет, следы от пуль вполне могут обнаружить. Или ее запихали бы в один из этих джутовых мешков? Типа, стоят у стены стройматериалы, ну и стоят, кто в мешок вообще станет заглядывать…

Господи боже ты мой, как написано в одном чудном романе! А вдруг исчезнувшая Чжэн именно там? Запах краски вполне способен довольно долго перебивать все прочие запахи, а тут очень сильно ею воняет.

Вообще ломать себе голову и строить версии можно до бесконечности. Однако уже пришла, кажется, пора угомониться, перестать играть с фортуной в русскую рулетку – пришла пора звать на помощь кавалерию. И поскорей – пока Бланш не вспомнила, где, раззява такая, оставила пистолет, и не пришла сюда за ним.

А что, если…

Мгновение буйное воображение русской писательницы рисовало ей картины того, как она дожидается Бланш, наставляет на нее пистолет и принуждает – руки вверх, шаг вправо, шаг влево – спуститься во двор. А там…

Когда-то давно-давно Алёна смотрела очень классный и очень страшный американский фильм «Гонки с дьяволом». Про то, как две супружеские пары, путешествующие в «домике на колесах», случайно стали свидетелями человеческого жертвоприношения, совершенного сатанистами. Их заметили, пустились в погоню. И все люди в округе, к кому те четверо обращались за помощью, оказались членами этой секты, причем во главе с шерифом. И вот сейчас Алёна не была убеждена в том, что в Талле и в Тоннере остался хоть один нормальный житель, не замешанный в ограблении шато.

То есть она преувеличивала, конечно, на самом деле пять-шесть жителей всего-навсего замешаны, но замешаны круто…

И тогда Алёна позвонила человеку, который, можно ни минуты не сомневаться (какое, кстати, счастье – не сомневаться хоть в чем-то!), уж точно не был ни в чем замешан.

– Мариночка, спасибо тебе большое-пребольшое за эсэмэски! А могу я тебя еще кое о чем попросить?

– Попроси, – засмеялась Марина.

– Сделай милость, возьми в спальне мои джинсы… они на кровати висят, коротенькие такие, с висюльками на штанинах, у них еще булавка вместо пуговицы… и посмотри в карманах: там должен быть билетик лиловенький на Roissy Bus.

– Что?!

– Билетик на автобус. Пожалуйста, солнышко, не спрашивай ни о чем! Просто найди его.

– Хорошо, – терпеливо проговорила Марина.

Алёна принялась слушать, как подруга, держа в руке трубку, поднимается по скрипучим ступеням на второй этаж, как отворяет рассохшуюся дверь, проходит к кровати… Потом голос Марины произнес:

– Нету там никакого билетика.

– Как нету? – озадачилась Алёна. Но тут же спохватилась: – А, я ведь уже в халате была, когда его смотрела! Значит, в кармане халата моего он должен быть.

К счастью, на сей раз она не ошиблась, билет нашелся в халате, и Марина послушно сообщила, что на нем стоит число – четыре дня назад – и время 13.50.

Так-так… Тот, кто зашифровал на билете номер телефона, уезжал из аэропорта Шарль де Голль за день до происшествия в замке, причем его автобус отправлялся в 13.50. Видимо, в тот день человек прибыл в Париж… Откуда? И зачем? Не затем ли, чтобы участвовать в ограблении Талле?

– Марин, спасибо тебе невероятное! – с чувством произнесла Алёна. – А теперь скажи… в смысле, ну… ты не сочтешь меня сумасшедшей, если я попрошу тебя позвонить той твоей знакомой, русской девочке, которая замужем за французским полицейским и которая нам зимой помогла телефон узнать… Может, она нам еще раз поможет?

– Какой телефон тебе нужен? – настороженно спросила Марина, и голос у нее был такой, словно она не верит своим ушам.

– Диего Малгастадора, – виновато ответила Алёна. – Ты только не сердись, ладно?

– Ты шутишь, что ли? – растерянно проговорила Марина.

И тут… тут что-то словно прошелестело в воздухе, наполнявшем комнату в Башне Лиги. Наверное, ангел-хранитель начал махать крыльями, пытаясь предупредить свою чрезмерно любопытную подопечную, которой уже грозила участь небезызвестной Варвары. Во всяком случае, у Алёны вдруг мурашки по спине побежали.

Она насторожилась, прислушиваясь.

– Марина, все, мне уже некогда, меня… – Писательница осеклась на слове «ищут». Нельзя чрезмерно пугать подругу, может, все еще обойдется. Алёна просто хотела, как практичная Дева, соломки подстелить, если Дракон вдруг будет падать. – Марина, пожалуйста, не перебивай, просто запомни. Я сейчас в Талле, в Башне Лиги. Скажи Диего, пусть проверит, не прилетел ли Вассерман в Париж в то время, которое совпадает с указанным на билете. Тренер был на экскурсии в Талле вместе со мной. А еще тут была его жена. И оба свое знакомство тщательно скрывали. И Беарн делал вид, что их не знает. Только я уверена: они замешаны. Боюсь предположить, но мне кажется, вся охрана замка и все турбюро тоже. Во всяком случае, точно – начальник охраны и его дочь. И еще пусть Диего обратит внимание на карту Парижа в замке. И спросит у Манон Маро в Троншуа, почему она называла Чжэн шлюхой. Кто из мужчин к ней ездил? Беарн? Или…

– Алёна! – в отчаянии завопила Марина. – Я ничего не понимаю! И ничего не запомню! Давай я лучше…

Шум крил небесных стал громче, и Алёна замолчала, вслушиваясь.

– Все, Мариночка, я тебя люблю, и девчонок тоже, – пробормотала едва слышно. И отключилась.

Кажется, не пугать Марину не вышло… Ладно, если все обойдется, Алёна вымолит прощение. А если не обойдется, Марина и так простит.

Она кинулась к двери. Но в последнюю минуту спохватилась и метнулась к ящику с песком, положила рядом пистолет – вдруг Бланш увидит его, возьмет и на этом успокоится. А пока девица будет за ним наклоняться, Алёна опять слиняет, как в прошлый раз. Конечно, нельзя в одну реку дважды… Но вдруг все же можно?

Она снова сорвала шлепанцы – при всей их видимой легкости у них были довольно тяжелые каблуки, которые стучали по полу, – и босая скользнула за дверь.

Вовремя!

Створка начала приотворяться.

И только тут Алёна сообразила, что стука каблуков Бланш не слышала.

Значит, явилась не Бланш.

Кто же тогда?

Алёна стояла, прижав к груди босоножки, а дверь медленно надвигалась на нее.

Выставила руку, опять придержала тяжелую створку в миллиметре от носа. Замерла, вслушиваясь.

Вообще, если бы наша рисковая героиня полагалась только на слух, то вполне могла бы счесть, что в комнате никого нет. Но она просто чуяла чужое присутствие.

Казалось, человек вошел – и остановился на пороге. Алёна покосилась в щелку между дверью и косяком, но никого не увидела.

Тишина.

Время шло, и сколько его прошло, Алёна не знала.

Пальцы на ногах заледенели, холод пополз к коленям. В носу зачесалось.

Боже, если она сейчас чихнет…

– Апчхи!

Чья-то рука с силой рванула дверь, и, естественно, Алёна увидела того самого человека, которого сравнивала с дубовым бочонком, с анкерком. Мсье Вассермана.

И опять узнала его только по стати, потому что сейчас он был уже не в джинсовом костюме и не в «стетсоне» (и, понятно, не в сером тренировочном костюме тренера тоннерского бассейна), а в небрежной оранжевой робе строительного рабочего. И в каске.

В руке он держал пистолет Бланш, и оружие было направлено на нашу героиню.

– À vos souhaits, – сказал бывший тренер сначала по-французски. А потом повторил то же самое по-русски: – Будьте здоровы!

Тут Алёне стало ясно в этой истории почти все. И все в ней взбунтовалось против того, что ее поразительная догадливость, кажется, никем не будет оценена. Захотелось зарыдать, и взмолиться, и просить пощады, и стало противно даже от самой мысли о подобном…

Строптиво вскинув подбородок, наша героиня свысока спросила:

– Вы что, сюда пришли ремонт делать?

– Совершенно верно, – очень вежливо проговорил мсье Вассерман, – необходимо кое в чем навести порядок.

После этих слов он вскинул пистолет на уровень лба Алёны Дмитриевой и спустил курок.

Начало XX века, Китай

И вот наконец родственники и близкие Цыси собрались в комнате, где она готовилась отправиться в «мир теней». Ее уже одели в «одеяние долголетия» и короткий жакет с золотой вышивкой. Соблюдая древние обычаи, родственники попросили ее сказать последнее напутственное слово. Умирающая тихо произнесла:

– Никогда не допускайте женщину к верховной власти. Никогда не позволяйте евнухам вмешиваться в управление государственными делами. И позовите сюда Вэймина.

Он вошел угрюмый и мрачный, ибо уже был готов проститься с жизнью. Существовал старинный обычай: если умирающий император кого-то зовет накануне кончины к своему одру и происходит это после того, как были сказаны его последние слова, призванный человек должен быть убит. Потому на нем печать смерти.

Цыси взглянула на Вэймина и слабо улыбнулась. Сейчас ее посетило некое прозрение: она поняла, что Вэймин совершил свою ошибку отнюдь не случайно! Да, сделал так нарочно, потому что хотел погубить француза – вдруг рано или поздно тот будет отравлен? Он ревновал, в самом деле ревновал… Значит, в самом деле любил ее?

Эта мысль делала императрицу счастливой, ведь она была всего лишь женщина. Она была прежде всего женщина!

И Цыси сказала, улыбаясь из последних сил:

– Я хотела увидеть тебя на прощание. Я дарю тебе жизнь, но в обмен ты должен вернуть мое сокровище. Я хочу, чтобы оно было положено в моей усыпальнице. Ты должен посвятить жизнь тому, чтобы его отыскать, а если твоей жизни будет мало, завещай продолжить твое дело своим потомкам. Поклянись сделать так, или я возьму тебя с собой!

Вэймин дал клятву, и тогда Цыси прошептала:

– Это было мое последнее слово!

Все, теперь Вэймин был в безопасности. К нему никто не смел теперь прикоснуться – он был отринут миром мертвых по воле императрицы.

Ну а Цыси вытянулась и повернула лицо в южную сторону, как и положено правителю, ждущему наступления смерти.

Ей назвали ее посмертное имя – Сяоцинь Сянь Хуанхоу. Потом она подняла бессильную руку и коснулась уха. В уши были вдеты те самые крохотные жемчужные серьги, которые когда-то подарил ей император Сянфэн и которые она бережно хранила. Цыси хотела быть похороненной в них.

Она что-то шептала похолодевшими губами.

Если бы кто-то прислушался, то мог бы расслышать стихи, некогда пленившие маньчжурку Лан Эр:

Прихотлив тот, кто создал наш мир!

Прихотлив и умом изощрен.

Как хитер… как жесток…

Почему совместил он в созданье одном

Несравненную эту красу лепестков

И коварство, подобное яду змеи…

Но шепот умирающей трудно было разобрать. С последним вздохом с уст ее сорвалось отчетливое:

…Умер я, красотою твоей наслаждаясь.

Я умер…

И наконец-то стоящие вокруг с облегчением переглянулись.

Только Вэймин стоял понурясь. Он был связан клятвой и знал, что не будет ему пощады от демонов совести, пока не исправит оплошность и не вернет в императорский дворец «Летящего белого тигра». Или пока не умрет… Это уж как выберет судьба!

Он не знал, что судьба выберет его смерть.

И не только его.

И что «Летящий белый тигр» никогда не вернется.

Наши дни, Франция

Алёна видела, как дернулся палец Вассермана на спусковом крючке «беретты», выпуская из тьмы Смерть. Но та лишь покосилась на Алёну, потом лениво пожала плечами: «Да ей рано еще, кто-то что-то напутал!» – и отправилась по другие души.

Да, видимо, наша героиня еще не все романы написала, не всех мужчин перецеловала, не все танго станцевала. И пока так и не вернула себе браслет, из-за которого огорчалась Лизочка…

В самом деле, ей было еще рано умирать.

Пистолет не выстрелил!

Вассерман снова и снова давил на гашетку – ничего не происходило.

Бывший тренер с непередаваемым изумлением уставился на несносную русскую туристку, а та поняла, что в обойме оружия Бланш был лишь один патрон. Именно его Алёна так расточительно истратила на научный эксперимент, выпалив в окошко.

Самое смешное, что любопытство, которое, как правило, приносило ей массу неприятностей, на сей раз спасло ей жизнь. Но, наверное, ненадолго, потому что Вассерман сейчас оправится от изумления, отбросит пистолет и – запросто задушит ее голыми руками, несмотря на то что ростом доставал ей до плеча. Вон у него какие лапы! Такими только паруса ставить, морские узлы вязать…

Внезапно глаза Вассермана, яростно устремленные на Алёну, начали косить, зажмурились – и он чихнул…

– À vos souhaits! – взвизгнула Алёна и изо всей силы ударила его по лицу шлепанцами, которые прижимала к груди.

Ну да, каблуки у них были весьма увесистые…

Вассерман покачнулся, издал хриплый яростный рев, но удержался на ногах, схватившись за дверь. И тогда Алёна, издав еще более пронзительный визг, напоминающий боевой клич берсерка, толкнула дубовую дверь изо всех сил, какие у нее только имелись.

Дверь была очень тяжелая, и Вассерман очень тяжелый, но это ведь аксиома, что страх смерти порой и пигмея делает непобедимым. Вообще не исключено, что Давид одолел Голиафа не только с помощью своей рогатки, то есть, извините, пращи, но и с перепугу – да простит нас пророк и его почитатели…

Вот и сейчас – без смертного страха столько сил Алёне бы никак не собрать. Но они все были мобилизованы и призваны, все кричали ура и были проникнуты единодушным стремлением вызволить нашу героиню из беды.

Дверь полетела к косяку с каким-то особым ускорением – и захлопнулась… правда, не до конца, потому что ей помешал Вассерман, получивший мощный удар о косяк и свалившийся на пол.

Алёна перескочила через него и, по-прежнему босая, ринулась вниз по лестнице. На площадке перед входом в Большую Галерею она снова чихнула – и обмерла от ужаса, что сейчас, как в голливудском триллере, рядом, откуда ни возьмись, появится Вассерман и ехидно скажет:

– À vos souhaits!

Но, к счастью, все происходило во французской реальности, а не в американской киношке, поэтому Вассерман не появился. И Алёна продолжила свой бег по ступенькам, весьма не комильфо вытирая нос рукавом, потому что лазить по карманам в поисках платка у нее не было времени.

Она хотела вбежать в Большую Галерею, но оттуда слышались голоса – там шла экскурсия, и неизвестно было, кто ее ведет, может быть, Жан-Батист Беарн. Попадать ему в лапы Алёна не хотела. Поэтому продолжила спуск.

Вообще, у нее было два пути: забежать в комнаты второго этажа и поискать там выход или прямиком спуститься и выйти через ту же самую боковую дверь, через которую она и попала в башню.

Собственно, рискованными были оба варианта, ибо в любую минуту Алёна могла налететь на кого-то, кто покажется мирным, ничего не ведающим, не опасным обывателем, а окажется… окажется членом странной банды, которая нагло ограбила шато Талле, но почему-то не подалась сразу в бега, а продолжала трудиться во имя процветания замка. Вон Вассерман даже в строительного рабочего превратился, желая его отремонтировать наилучшим образом!

Алёна приостановилась, давая себе время на размышления.

И в это мгновение услышала, как внизу отворилась дверь.

Перевесившись через перила, увидела, что у входа кто-то стоит, видимо, ожидая, пока его глаза привыкнут к сумраку. Но Аленины-то глаза с полумраком уже освоились, а потому она сразу разглядела невысокого человека с бритой головой, в какой-то линялой майке и в несусветных штанах, широких и бесформенных. Подумала, что уже где-то видела его, и тут же вспомнила: этот турист хотел сфотографировать своего приятеля, длинноволосого мрачного латиноса, которого он называл амиго Карлос, на фоне каменных львов. Так, а где же амиго?

Впрочем, черт с ним, с амиго, главное, что лысый – человек, конечно, посторонний, просто досужий турист, а потому ему можно доверить свою жизнь. Вместе с ним наша героиня выйдет из замка, попросив сопроводить ее до первого же жандарма. Тем временем Марина, может быть, раздобудет телефон Диего Малгастадора… Хотя вряд ли подруга успеет, прошло всего лишь минут пять с тех пор, как Алёна простилась с ней предположительно навеки. Ну да, не больше пяти минуло, а сколько событий за это время случилось, ужас!

Итак, с посторонним человеком она будет в относительной безопасности. Только надо как-то так представить дело, чтобы лысый не перепугался. Мужик-то нынче пошел, прямо скажем, хлипкий, нервный. Боже упаси брякнуть ему что-то вроде, мол, за мной гонятся – сразу исчезнет! Главное – в него вцепиться, а потом уже он безропотно двинется туда, куда скажет прильнувшая к нему Алёна Дмитриева… Ну не родился еще на свет мужчина, который не сделал бы все, что ей угодно, находясь в ее объятиях! Некоторые тангерос мужского рода (так называются те, кто танцует аргентинское танго) даже признаются, что не сами делают те или иные танго-па, а лишь покорно исполняют Алёнины невысказанные, но отчетливо ими ощущаемые желания.

Вот и этот никуда не денется.

И в тот момент, когда она уже открыла было рот, чтобы воскликнуть: «Мсье, помогите мне, пожалуйста, я подвернула ногу и не могу сойти с лестницы!» – лысый вдруг прижал руку к уху (явно в ней был зажат телефон) и сказал:

– Ее здесь нет. Ты меня слышишь? Здесь вообще никого нет. Я поднимусь в Башню Лиги. Возможно, она там.

У Алёны упало сердце. Несколько мгновений, которые казались бесконечными, она отчетливо ощущала пустоту в груди, потом колени начали подгибаться. В глазах предобморочно потемнело…

Но сейчас было совершенно не время шлепаться без чувств! Чуть не влипла, но не влипла-таки, так надо воспользоваться удачей… Алёна собралась с духом – и бесшумно проскользнула с площадки в дверь, которая вела в малую столовую.

Да так и замерла.

Замерла, потому что картина ей открылась совершенно нереальная.

Алёна увидела Эсмэ, который, взгромоздив на исторический комод с перламутровой инкрустацией не менее исторический стул, прямо в кроссовках стоял на выцветшем многовековом ситчике и, вытянувшись во весь свой небольшой рост, снимал с крюка петлю, укрепленную на правом верхнем углу знаменитой карты Парижа – той самой карты, где посреди моста Сен-Мишель краснела зловредная каракуля.

Левый край уже был снят – его поддерживал Жан-Батист Беарн, столь же безжалостно попиравший старинный английский ситец.

Бланш и Мари Вассерман поспешно отодвигали столы и стулья, освобождая место на полу: очевидно, чтобы удобней было свернуть карту. Здесь же стояла картонная туба, похожая на небольшую ионическую колонну, только без пилястров. Наверное, карту намеревались упрятать туда, сняв ее под каким-то благовидным предлогом, например якобы для реставрации.

Эти четверо не сразу заметили Алёну, и у нее было где-то полминуты, чтобы успеть выскочить обратно на лестницу. Но там как раз должен был уже оказаться лысый, а потому наша героиня замерла, не желая, чтобы тот ее схватил и приволок снова в зал на расправу своей банде. Зато за прошедшие полминуты форы она увидела еще одну дверь, ведущую в другие комнаты, и двинулась было к ней, уповая на удачу. Но… но вдруг Эсмэ повернулся и увидел ее:

– Элен?! А, черт…

– Быстро ты примчался, – холодно проговорила Алёна. – Опять теткину машину взял или на своем дурацком «Mioche Renault» прикатил? Что, на боевой совет вызвали? Срочно уничтожать главную улику? Ну и глупо. Полиции уже все известно. Я успела и о карте сообщить, и… вообще обо всем. Вам лучше вернуть то, что вы украли. Знаете же, что добровольное раскаяние облегчает участь преступника.

– Вернуть? – хрипло возопила Бланш, хватаясь за сердце. – Ах ты, наглая тварь!

Девица рванула было к Алёне, но покачнулась и чуть не упала. Пытаясь устоять, навалилась на комодик, на котором стоял на стуле Эсмэ. Стул заходил ходуном… Мадам Вассерман взвизгнула…

– Сен-Мишель упал с моста! – глумливо выкрикнула Алёна, бросаясь к боковой двери.

Вслед послышался грохот – Эсмэ таки рухнул.

Но наша немилосердная героиня даже не оглянулась на бывшего поклонника!

Алёна неслась сквозь анфиладу комнат: малая гостиная, парадная спальня с сексодромом, застеленным сине-золотым покрывалом (причем на сей раз Алёна не задержалась, чтобы посмотреть в зеркало), музыкальный салон, кабинет, каминный зал… О боже, ее вот-вот нагонят. Да есть ли здесь вообще выход?

На бегу она выхватила из сумки мобильник – вдруг пришла эсэмэска от Марины с телефоном Диего? Может быть, если преследователи поймут, что она говорит с жандармом, от нее отстанут? Поймут, что втихаря убить ее не удастся, только себе еще хуже сделают…

И вдруг она ощутила, что мобильник, у которого был выключен звук, дрожит, вибрирует в ее руке, потому что кто-то звонил. Номер на дисплее высветился незнакомый.

Она нажала на кнопку ответа:

– Алло!

– Элен, это лейтенант Малгастадор, – проговорил забытый голос. – Где вы?

– Я в Талле! За мной гонятся! Они все, все замешаны! Я не могу найти выход на лестницу! – бессвязно выкрикивала Алёна.

– В какой вы комнате? – напряженно спросил Диего.

Алёна обернулась, пытаясь понять, где находится, и голос у нее пропал – преследователи ворвались в ту дверь, которую только что миновала она.

– Не знаю! – крикнула Алёна в трубку. – Я заблудилась!

Еще одна дверь, еще одна комната… И она замерла, увидев в дальнем конце комнаты какого-то высокого, худого, мрачного человека с длинными косматыми волосами.

Так… вот теперь она попалась всерьез – амиго Карлос! Сообщник лысого!

В руках этот тип держал телефон. Наверное, переговаривался с лысым.

– Вы в китайском зале, Элен, – сказал амиго, глядя на нее.

Алёна споткнулась. Мужчина стоял довольно далеко, но почему-то голос его слышался очень отчетливо, буквально возле уха.

Она в сомнении посмотрела на свой телефон.

– Это я, Элен, – произнесла трубка голосом Диего. – Не узнали? Я позвонил вашей подруге почти одновременно с вами. Я вас искал. Вернее, мы с Жоэлем. А вот, кстати, и он.

Вслед за толпой Алёниных преследователей в зал вбежал тот самый лысый с пистолетом в руке:

– Окружная жандармерия, руки вверх! Вы арестованы, господа, прошу проявить благоразумие! Ваш сообщник Вассерман уже в наших руках и во всем признался!

Мадам Вассерман истерически вскрикнула и расплакалась.

По-прежнему не узнанный Алёной Жоэль выхватил из-под майки свисток и дунул в него. Через мгновение в зал ворвались несколько полицейских. На руках Эсмэ и Беарна были защелкнуты наручники.

Мадам Вассерман рыдала. Бланш, невероятно бледная, обессиленно прислонилась к стене.

– Советую вам как можно скорей сообщить, где находится украденная статуэтка, – угрюмо проговорил Диего Малгастадор, еще не вышедший из роли мрачного амиго. – К тому, кто даст о ней сведения, суд отнесется с особым снисхождением.

– Ее прятали в ящике с песком в Башне Лиги, – сквозь слезы сообщила мадам Вассерман. – Но Бланш смотрела, там ничего нет. Статуэтка исчезла после того, как в башне побывала вот эта! – И дежурная бассейна с ненавистью ткнула пальцем в направлении Алёны. – Так что ищите фигурку у нее!

– Элен? – повернулся к ней Диего.

– Что за чепуха?! – воскликнула писательница. – Я ничего не брала!

Вдруг Бланш покачнулась и повалилась на пол.

Жоэль бросился к ней, приподнял ее голову… Оглянулся:

– Она мертва.

Эсмэ хрипло вскрикнул.

– Теперь ясно, что Бланш нам лгала, – с трудом проговорил Беарн, глядя на Эсмэ и мадам Вассерман. – Проклятая статуэтка все время была у нее. – Затем гид повернулся к Диего: – Поищите в ее одежде. Но будьте осторожны! Не держите ее долго в руках, чтобы она не нагревалась!

Лейтенант Малгастадор подошел к бездыханной девушке, быстро обшарил одежду мертвой Бланш – и достал из внутреннего кармана ее серого пиджачка небольшую статуэтку. Перехватил платком и поспешно поставил на край комода – рядом с большой фарфоровой вазой для цветов.

Конечно, это оказалась китайская ваза – все в комнате было выдержано в китайском стиле. Ваза была белая, а на ее округлых боках художник изобразил женщину в синих одеяниях. У нее было прелестное, лукавое лицо, а взгляд, чудилось, устремлен на статуэтку, которая представляла собой мужчину и женщину, слившихся в любовной позе: она стоит на коленях, подняв свои одежды, а он совокупляется с ней, прижавшись сзади.

Алёна тихо ахнула, узнав вазу и статуэтку с картины графа Талле. Вот только пионов недоставало.

В этих двух вещах, стоящих рядом, было что-то удивительно гармоничное. Алёна не знала почему, но вдруг одновременно с восхищением ощутила и тревогу. Наверное, потому, что в них была красота – безусловная, но зловещая.

И писательница тихо вздохнула, чувствуя присутствие тайны, которая объединяла красавицу в синих одеждах – и пару, предававшуюся любви.

Может быть, она узнает эту тайну. А может быть, нет. Но даже если не узнает, не станет огорчаться. В книге жизни много страниц, листать которые смертному небезопасно…

Сказки дальних стран и далеких времен

Так и случилось, как сказала Серебряная Фей. Люди пригоршнями запихивали камушки в рот. И первой была Ай. Только Чжу стоял недвижимо.

– Что же ты не попробуешь волшебного средства? – спросила его Серебряная Фей.

Она вновь стояла рядом с Чжу на земле, но – как чужая. И было видно, как поблекла от слез ее красота.

– Я испробовал другое средство – напиток горя, оно полноводно, как река. Ни испить его, ни осушить, – ответил Чжу. – Одно может утешить меня – возьми и ты камень, рассеивающий призраки, сделайся такой, как все люди, будь только моей – и я позабуду про все. И все прощу!

– Я не сделала зла, которое нуждается в прощении, – покачала головой Фей. – И не стану пробовать зелье. Феникса в клетке не запрешь – она сгорит вместе с ним. Знаю, что в разлуке с тобой мои волосы сделаются подобными высохшей траве, я поникну, как дерево в пору ветров… Но не зря говорят, что ручка Звездного Ковша – Бэйдоу – все время указывает на север, какие бы бури ни бушевали в небесных высях. Видно, пришла нам пора проститься. Вернусь к себе на край Вселенной, смою с одежды дорожную пыль слезами, с попутным ветром пошлю тебе их туман. А не знаешь ли ты, травознай Чжу, как отыскать забвенную траву? Нет ее в отрогах Циньшань, на вершинах Иньшань, в скалах Синшань… Подскажи, не проросла ли она в сердце твоем? Дай ее мне… Ведь мы с тобой теперь – как разбитый яшмовый круг…

– Вот та трава, – послышался голос старой Ай. – Хочешь? Возьми, и все забудешь…

И она подала Деве Фей маленький сосуд с напитком, настоянным на лепестках черно-белых цветов – тех самых, которые дал ей оборотень Цюнни. Сосуд был изготовлен в виде пары, слившейся в любовном объятии, а сделал его несчастный Ло-фу.

Посмотрел гончар на изделие рук своих – и сморщился от отвращения, а Ай усмехнулась. Она хорошо помнила напутствие Цюнни: «Яд из этих цветов будет вечен и вековечен, и чем жарче будет биться рядом с ним человеческое сердце, тем верней будет его действие: верней, сильней и смертоносней!»

Серебряная Фей молча взяла сосуд и спрятала его на груди. А потом вдруг воздела руки, словно пыталась поймать порыв ветра. Ноги ее легко отделились от земли… И такая была вокруг тишина, что замерли в воздухе птицы.

И вдруг грянул с небес ветер! Дома в селении загудели, будто колокола. Отворил ветер двери и вынес оттуда призрачных жен, невест, детей, смел их в стаю, закружил, понес над горами и долинами, чтобы в последний раз посмотрели на них мужья, женихи и матери. Они и смотрели, не в силах вымолвить ни слова. И даже Ай онемела в ту минуту.

В этом вихре каждый из оставшихся на земле разглядел последнюю улыбку, печальный жест, прощальную слезу… Серебряный ветер окутал Фей, наполнил ее одежды и волосы, словно ее творения вернулись к ней и вплелись в ее сияние… А ночь стала еще мрачнее. Потом налетели на небеса стаи волшебных птиц – черных туч, и не стало видно возлюбленной Чжу.

На миг блеснуло что-то в вышине…

Край облака? Или тронутая изморозью Небесная Река?[48] Межзвездная метель? Вихрь лепестков сливы? Взмах прощальный белого рукава? Или крыло белого дракона?

Нет, уже не видно там ничего. Неумолимы небесные выси и так далеки…

А на земле, в покинутом Серебряной Фей селении, таяли роскошные дворцы, истлевали сады, обугливались растения в полях, заботливо взращенные прихотью чародейки… Все становилось прежним, привычным. И, не владея собой, рванулся Чжу к небу – да кто-то крепко схватил его за полы, потянул вниз.

– Неужто ты покинешь нас, Чжу?

Это была старая Ай… девушка Ай… И причитания людей, лишенных света любви, вторили ей. Их голоса и руки держали Чжу так же крепко, как земля держит корни дерева, в то время как крона его тянется к звездам. И если бы открылись ему сейчас лестницы-горы и лестницы-деревья, по которым можно подняться до ложа Серебряной Фей, ноги не в силах были бы оторваться от земли. Только сердце…

Где-то там, в непостижимых странствиях любви, омывался он струями звездных потоков, пил из чаши-лотоса хмельное белое вино, на плечи его опускались легкокрылые руки, а наперегонки с его ногами бежали стремительные ноги, и никто не обгонял в этом состязании, никто не отставал…

Закричал Чжу, надрывая горло, а людям показалось, будто шумит лес:

– Пусть я умру, но если позовешь меня, то и прах мой вспыхнет огнем!

Вытянулся Чжу ввысь, словно пламя свечи, – и в тот же миг ощутил, что тело его стало твердым, руки застыли, ноги вросли в склон горы, а к лицу прикоснулась прохлада небесного свода.

Так на Горе Утренних Облаков появилось новое дерево.

Необычайно высоко оно и красиво, отрадно шумит его листва, благодатна тень его, а запах белых цветов утишает сердечную скорбь – но нелегко добраться до них.

По утрам слетаются к нему облака, забывая свои небесные пути, и кружат вокруг него, пока не расцветит их вечерняя заря. Ночами звезды спускаются к дереву, а самая ясная возлежит иногда на его ветвях. Тогда колышутся его ветви, трепещут листья, содрогается ствол, словно под порывами страстного ветра, а на землю осыпаются белые лепестки. Кто попадет под их «снегопад», изведает счастье вечной любви.

Но знают о том лишь немногие.

Наши дни, Франция

– На самом деле это преступление было совершено дилетантами, – сказал Диего. – Человек с криминальным прошлым среди них только один – Вассерман. Однако он включился в игру только несколько дней назад, когда прилетел во Францию. Все прочее – работа дилетантов. Однако, надо сказать, задатки у них просто невероятные. Далеко способны были бы пойти по преступному пути, если бы не споткнулись о… об элементарную небрежность.

– И самое поразительное, что ее допустил именно Вассерман! – покачал головой Жоэль.

И господа офицеры принялись хохотать, а Алёна им вторила. Смех их был несколько нервным и в то же время усталым, но как прикажете смеяться после того, как раскрыто преступление и все злоумышленники задержаны?

Прошло три часа с тех пор, как гонки по шато Талле закончились чудесным спасением нашей героини и заключением в оковы ее гонителей. Смерть Бланш так подействовала на ее подельников, что на блицдопросах, стремительно и напористо проведенных Диего, Жоэлем и их помощниками из окружной жандармерии, никто из преступников даже не пытался запираться. Казалось, они сами толком не понимали, в какую опасную и поистине смертельную игру заигрались в жажде мгновенного и эффектного обогащения. Осознали только теперь – и ужаснулись. Дольше всех держался Вассерман – ну, ему и светило более тяжкое наказание: за попытку совершения убийства, да еще подданной иностранного государства, – однако в конце концов и он, так сказать, раскололся.

Показания были записаны на видео и запротоколированы, а затем отправлены вместе с преступниками в Оксер, центр департамента. А Диего и Жоэль, прежде чем проследовать туда же, решили отвезти свою боевую подругу домой. И вот сейчас они все трое сидели на заднем сиденье «Мерседеса» окружной жандармерии, который мчался в Мулян, порой взвывая своей сиреной и лихо подмигивая встречным машинам, как бы сообщая, сколь важных персон везет.

– Должны же мы удостовериться, что с вами больше ничего не случится! – сказал Диего, тряхнув своими космами, и Жоэль кивнул обритой головой.

Что и говорить, к своей работе эти двое подходили творчески, и если безумные кудри Диего были просто искусно подклеены к его собственному «ежику», то Жоэлю пришлось обриться наголо, ибо искусство ловли преступников требует жертв.

– Да ерунда, – обронил лейтенант Ле Пёпль, отводя от Алёны глаза. – Я все равно решил избавиться от дурацких бакенбардов. Еще зимой решил, да все руки как-то не доходили. А теперь вот жизнь заставила. Но я не жалею. Потому что понял: они здорово мешали моему успеху у женщин. Теперь, надеюсь, все пойдет по-другому!

И он исподлобья взглянул на Алёну, словно та немедленно должна была упасть в объятия бритоголового жандарма. Однако даже если бы Жоэль начал носить нимб вокруг головы, ему бы ничего от нее не светило. Поэтому Алёна только неопределенно улыбнулась, поиграла глазами и вернулась к тому, что ее сейчас интересовало гораздо больше, чем всякие амуры.

– А я-то, честно говоря, думала, что с помощью автобусного билета Вассерман хотел сообщить своей жене свой новый номер телефона.

– Ну, это было бы уж слишком заковыристо, – усмехнулся Диего Малгастадор. – Он просто-напросто от нечего делать коротал таким образом время в автобусе. Видимо, его тоже учили грамматике и математике так же, как ваша подруга учит своих детей, вот и привык. Кстати, методика, весьма популярная во французских школах. А потом, в замке, он нечаянно наткнулся на билет в своем кармане и порезал о его край палец…

– Понимаю, – пробормотала Алёна. – Порезал палец и от злости сунул билет в музыкальный ящик просто потому, что рядом не нашлось мусорной корзинки. Господи, что значит какое-то случайное сочетание букв! Если бы не deva fei, я не прицепилась к этому билету, не затеяла бы разговора с Жибе Беарном, а значит, не переполошила бы их шайку!

– Вы их сразу спугнули, – согласился Диего. – Кроме того, начальник охраны замка, отец Бланш Марье, обратил внимание на наш несомненный интерес к вашей персоне и сообщил своим. Преступники занервничали. Проявлением их нервозности стала паника, в которую ударилась мадам Вассерман. Да еще она случайно проезжала мимо вашего дома, когда там стояла машина Жоэля. Словом, вы стали для них пугающей фигурой!

И Диего подмигнул Алёне так, что она почувствовала себя ужасно польщенной. Вот же чертов испанец! Как смотрит, как улыбается! А какое счастье с ним танцевать!

– Жоэль уже говорил, наверное, что вы были замечены нами при просмотре записи с камеры слежения во дворе, одной из немногих работавших в замке Талле, – продолжал лейтенант Малгастадор. – А Вассерманы проникли в залы, где камеры не работали, через боковые двери, потому и не были сняты на пленку.

– Но я не понимаю другое, – задумчиво произнесла Алёна. – Если ограбление произошло ночью, зачем им всем было собираться в замке на другой день? Чего они хотели? Ведь им следовало затаиться и сидеть тихо!

– А кто собирался? – удивился Жоэль. – Беарн и Бланш находились на работе. Приехали только Вассерманы. И то мадам явилась туда лишь потому, что опасалась снова потерять едва вернувшегося мужа. А Вассерман хотел встретиться с Чжэн.

– Знаете, – чуть смущаясь, пробормотала Алёна, – вы не поверите, конечно, но, когда я услышала, как Вассерман сказал мне по-русски: «Будьте здоровы!» – я сразу поняла, что он был знаком с Чжэн еще во Владивостоке. Эсмэ обмолвился, что бывший тренер, когда уехал из Тоннера, поступил на торговое судно. А Чжэн ведь оттуда. И с детства мечтала жить во Франции, как сообщил мне Жак Бланкет. Якобы ее прадед служил у какого-то француза, спасшего ему жизнь, и свел девочку с ума рассказами о благородных людях, сказочных героях, живущих в сказочной стране. Думаю, прадед был уже глубоким стариком, но память у него сохранилась отличная!

– Француз, о котором он говорил, – граф Эдуар Талле, – пояснил Диего. – Дед нынешнего графа Эдуара Талле. Вы правы, Чжэн мечтала о Франции, как о земле обетованной. Девушка оказалась одаренной художницей и хотела учиться в Школе Лувра, нигде более. Но у нее не было шансов уехать законным путем, потому что некоторое время она работала на засекреченном предприятии. Насколько мне известно, выезд за рубеж для работников таких предприятий закрыт в течение довольно долгого периода времени. Вот Чжэн и не могла выехать за границу, это сводило ее с ума. Девушка, которая искала любые пути для отъезда из России, стала встречаться в порту с нелегальными перевозчиками живого товара. И случайно познакомилась с Вассерманом: тот спас ее от пьяных матросов, которые хотели изнасиловать хорошенькую китаянку. И Чжэн прониклась к нему благодарностью, подружилась с ним, рассказала ему о своей мечте. А Вассерман сказал, что живет близ того самого замка Талле, который был для нее неким особенно священным местом, и там до сих пор живут потомки графа Эдуара. Тогда Чжэн поведала ему, какая баснословная ценность хранится в шато. Она знала от прадеда, что по ошибке среди копий, изготовленных для графа Талле по приказу императрицы Цыси, оказалась подлинная статуэтка из ее коллекции, некогда, по преданию, принадлежавшей самой Серебряной Фей и сделанной одним из ее любовников. Конечно, это могло быть сущей фантастикой, легендой, однако в Китае подобные мифологические предметы имеют ценность артефакта. Насколько мне известно, там вообще существует культ вещей, которые как-то связаны с именем Серебряной Фей, а ее изображение считается магическим. Это изображение, которое можно увидеть на многих предметах, например вазах, считается магическим. Что же говорить о статуэтке?! Граф, когда мы приступили к расследованию, сказал мне, что его дед долгое время и сам не подозревал, какой ценностью владеет, – до тех пор, пока на его жизнь не начали покушаться. Его спасло бегство из России.

– То есть Чжэн и Вассерман заинтересовались статуэткой с точки зрения ее огромной исторической и культурной ценности? Они ее что, намеревались в Китай вернуть? – удивилась Алёна.

– Во всяком случае, так утверждает Вассерман, – усмехнулся Диего. – Что ж, вполне логично – ведь продавать ее на международном аукционе не имело смысла. От государства же, которое столь ценит свою весьма своеобразную историю, я имею в виду Китай, они получили бы очень щедрую награду. Новые друзья начали мечтать, как завладеть ценностью. Но в то время планы их были совершенно умозрительные, не имеющие шанса стать реальностью. И тут Чжэн через каких-то посредников вышла на фирму Карло Витали, который занимался переброской нелегальных эмигрантов из Китая в страны Евросоюза. Витали брал с желающих большие, очень большие деньги, зато его «подопечные» могли быть уверены, что обязательно получат гражданство и нужные документы, пусть выданные в обход официальных органов, но на подлинных бланках. С такими документами люди чувствовали себя совершенно спокойно. К Витали обращались и преступники, и несчастные жертвы режима, и такие, как Чжэн. У итальянца были очень серьезные связи в чиновничьих кругах Франции, Германии, Италии и Бельгии. И наконец-то Чжэн уехала из России. Однако не теряла связи с Вассерманом, они постоянно общались через Интернет. Чжэн по-прежнему мечтала поступить в Школу Лувра: это была наилучшая рекомендация для того, чтобы устроиться на работу в Талле. И вот очень скоро она познакомилась с… Угадайте, с кем?

– С Эсмэ, – вздохнула Алёна. – И не только познакомилась, но и влюбилась в него.

– Как вы догадались? – прищурился Жоэль.

– Догадалась не сразу. Тут многое сошлось в одно. И то, что они вместе учились в Школе Лувра, и то, что на рисунках Эсмэ я увидела такой же логотип, какой видела на карте Парижа, висевшей в Талле… Собственно, Чжэн и выдала мне его настоящее имя, поставив знак Школы Лувра именно посреди моста Сен-Мишель. Мост – pont. А я как раз накануне размышляла над сокращенной формой имени Жан-Батиста Беарна – Жибе. И когда увидела этот знак… сразу вспомнила фамилию Пон[49].

И подумала: а ведь имя Эсмэ могло быть создано таким же сокращением от Сен-Мишель, как имя Жибе – от Жан-Батист.

– Ну, тогда оно звучало бы как Эсэм. Что за мэ такое? – фыркнул Жоэль.

– Я поняла, что Эсмэ и Чжэн были связаны не только тем, что учились в Школе Лувра, – продолжала Алёна. – Это имя могла придумать ему только Чжэн, которая жила в России и знала русский язык. Потому что буква М, которая по-французски и по-русски правильно называется эм, не очень грамотными людьми произносится в России как мэ. К тому же, согласитесь, Эсмэ звучит как настоящее имя, а Эсэм – сразу видно, что аббревиатура, да еще не очень удобная для произношения.

– Ну а почему вы решили, что она влюбилась в него? – допытывался Жоэль.

– Да потому, что логотип Школы Лувра на карте обведен сердечком и нарисован именно красным фломастером. Уж не знаю, зачем Чжэн понадобилось рисовать на музейном экспонате… может быть, порыв был у нее такой… Иногда человек не может удержаться, чтобы не запечатлеть имя возлюбленного на какой-нибудь стене, на мосту, даже на скале, и лезет туда… Или на древесной коре ножичком вырезает. Так, возможно, произошло и с Чжэн. Во всяком случае, появление ее каракулей никого не насторожило. Ну, испортил карту какой-то турист, бывает… И только потом, когда я показала Беарну рисунки Эсмэ с логотипом школы, до того дошло, что Чжэн фактически выдала Пона. И гид всполошился, принялся названивать Эсмэ. Тот приехал, они поспешно начали снимать карту… а заодно послали сначала Бланш, потом Вассермана искать меня. Потому что, как сказано в одном хорошем русском фильме, «он слишком много знал». В смысле, знала…

– Алёна! – восхищенно заговорил Диего. – Я еще зимой мог убедиться в вашей поразительной догадливости и умении связывать концы с концами, а сейчас… Вы не были на допросах, у вас все зиждется на догадках и логических выводах, но они поразительно точны! То, что вы рассказали раньше, то, что говорите сейчас, – это необыкновенно!

– Спасибо, конечно, – страшно довольная, пробормотала Алёна. – Но вы правильно сказали – у меня есть только мои догадки. А правды-то я не знаю. Не знаю, кто и как задумал кражу, не знаю, как сошлись все соучастники, какова судьба Чжэн, почему умер Витали и вообще, откуда он тут взялся, какова роль Николь Вассерман и Луи-Огюста…

«А главное, я не знаю, как вернуть мой браслет!» – чуть не сказала наша героиня, но промолчала. Все же не вполне ловко было лезть сейчас со своими маленькими проблемами, когда решались куда более глобальные вопросы.

Хотя, если честно, у нее мелькнула мысль попросить у приятелей-жандармов помощи. Те в два счета найдут Николь, она, используя авторитет власти, потребует от нее вернуть браслет, а также тихонько, чтобы никто не слышал, спросить про… про несчастный bleu. Но нет, это мелочно и недостойно.

Конечно, Алёна как-нибудь успокоит Лизочку. Только пока не знает как.

– Мы уже скоро приедем в Мулян, и нам с Жоэлем придется срочно возвращаться в Оксер, продолжать работу, поэтому я расскажу все довольно бегло, – сказал в это время Диего, продолжая разговор о преступлении в Талле. – Да мне еще и самому не слишком-то известны подробности, первые допросы были самые беглые. Но я сделал один вывод – о том, что отчасти предопределило провал ограбления замка. Мало того, что его главные организаторы были дилетанты, они еще были провинциалы, которые априори считают всех, особенно людей, облеченных богатством и властью, глупее себя. Что и говорить, рассеянность и доверчивость нынешнего графа Талле вполне могли дать Бланш Марье право считать себя гораздо умней и хитрей его!

– Она узнала об истинной ценности статуэтки, проникнув в архивы замка, в какие-то дневники, в частную переписку. Верно?

– Совершенно так, – кивнул Диего. – Граф знал об истории со статуэтками довольно мало – только общие сведения: мол, копии старинных культовых изделий были подарены его предку императрицей Цыси. О том, что среди форфоровых фигурок находился подлинник, он и не предполагал до последнего времени, потому что никогда не давал себе труд прочесть дневники деда. Хотел увеличить доход с имения, но он даже не подозревал, что средство, которое позволит получить огромную сумму, находится у него в руках.

– Хм, – предостерегающе произнес Жоэль, и Алёна поняла, что лейтенант Ле Пёпль счел критическое замечание своего сослуживца непатриотичным и нелояльным.

– У нас разное происхождение, – понимающе усмехнулся Диего. – Мой прадед рассорился с весьма знатной семьей из-за страсти к игре, ушел из дому, принял фамилию Малгастадор, стал знаменитым шулером, но кончил жизнь в нищете. Мой дед вырос в ненависти к аристократам – он был в 1937 году коммунистом и сражался против мятежников генерала Франко. Ну а предки Жоэля верно служили своим господам и всегда были на стороне аристократии, начиная с тех времен, когда помогали им бежать в Англию, спасаясь от «матушки Луизы»[50]. А впрочем, сейчас Жоэль прав. Не судите – да не судимы будете. Поэтому мы и не будем кого-то осуждать, а просто станем констатировать факты. Так вот, я констатирую: Бланш Марье оказалась гораздо любопытней и догадливей хозяина шато Талле.

– Она вроде бы училась на химическом факультете. Во всяком случае, так мне говорил Эсмэ, – вспомнила Алёна.

– Как я погляжу, парень выболтал вам довольно много, – проворчал Жоэль. – Видимо, просто не мог устоять. Подозреваю, бегал за вами не только потому, что его встревожило предупреждение Беарна: мол, в Нуайере объявилась русская туристка, которая чрезмерно любопытна и наблюдательна, – а еще и потому, что хотел за вами приволокнуться. – В голосе лейтенанта прозвучала какая-то особая нотка… Уж не ревности ли?

– Ха! – усмехнулся Диего. – Я бы поменял приоритеты. И на первое место поставил глагол «приволокнуться». Или то выражение, которое ты употребил раньше, – «не мог устоять».

И Малгастадор подмигнул Алёне. Она улыбнулась в ответ, а сама подумала, что тоже с удовольствием поменяла бы приоритеты. Вот Жоэль, как и Эсмэ, тоже не смог и до сих пор не может устоять перед ней. А Диего, похоже, может… Жаль, что не наоборот!

– А по-моему, – сказала писательница, подавив легкий вздох разочарования, – здесь как раз то, о чем вы говорили раньше: мальчишка считал всех дураками. И просто меня недооценил. Чисто мужской шовинизм, с которым я довольно часто в жизни сталкиваюсь. Вот и Эсмэ болтал напропалую просто потому, что не видел во мне опасности. И все же я не поняла, какая связь между химией и подарком императрицы?

– Да такая, что Бланш специализировалась в токсикологии, занималась ядами, – пояснил Диего. – Думаю, еще больше ее интерес подтолкнула история подарка императрицы. Напомню: ее отец, Роже Марье, был начальником охраны шато Талле. Бланш выросла в замке, она знала там все. Ее всегда влекли тайны… Иногда она помогала уборщицам – потому что таким образом получала возможность подобраться к тайнам шато и графов Талле. И вот однажды девушка добралась до дневников Эдуара Талле, где тот подробно описывал злоключения, которые начались с ним после получения подарка от императрицы Цыси. Мы-то еще не знакомы с записками графа, знаем обо всем только по рассказам Эсмэ, то есть Сен-Мишеля Пона. Словом, в статуэтку был заключен яд невероятной силы. Об этой силе можно судить по тому, что за многие столетия он своих свойств не утратил. По преданиям, именно им была отравлена Серебряная Фей. Видите ли, один из ее возлюбленных, большой знаток трав, приревновал Фей к другим мужчинам, которых у нее было множество, изготовил снадобье и убил ее. Многие пытались найти его секрет, но так и не нашли. Яд какой-то совершенно особый, действует при нагревании в близком контакте с человеческим телом, испарения которого, флюиды, так сказать, провоцируют действие отравы. Ну и слюна, конечно… Я так понял… Конечно, я не знаток токсикологии, полагаюсь на слова Эсмэ, то есть Сен… ладно, буду называть его сокращенно, если никто не возражает, а то запутаюсь.

Никто не возражал.

– Словом, Эсмэ рассказал, что Бланш нашла беглое описание яда в записках графа Эдуара, потом провела несколько опытов – и убедилась, что снадобье обостряет все болезни, которые есть у человека. То есть он умирает не от собственно отравления, а от своих недугов, которые все разом наваливаются на него. И смерть наступает очень быстро.

– Провела несколько опытов? – испуганно перебила Алёна. – На… на ком?!

Диего и Жоэль переглянулись.

– Вопрос интересный, – угрюмо проговорил Ле Пёпль. – Теперь придется с другой точки зрения посмотреть на кое-какие случаи необъяснимых смертей, случившихся в последнее время в окрестностях Талле. Беда в том, что данный яд мгновенно разлагается в организме, его невозможно обнаружить. И задним числом связать чью-то гибель с Бланш вряд ли удастся. Хотя, может быть, связь есть.

– Кошмар… – прошептала Алёна. И хоть выражение «мороз прошел по коже» считается банальным, с ней произошло именно это банальное явление.

– Да, особа была непростая. Девушка мечтала с помощью современных химических средств установить состав диковинного яда и затем научиться синтезировать его. Бланш жаждала разбогатеть и прославиться. Ее нимало не привлекал семейный гостиничный бизнес! Именно она сбила с пути добродетели своего жениха – во всяком случае, так уверяет Эсмэ – и обратила его на путь преступления. Парень подумал: хорошо бы поймать сразу двух птиц – наследства от родственников невесты и от собственной тетушки ждать еще долго, так почему бы не разбогатеть быстро и качественно? И полностью доверился Бланш.

– Cherchez la femme, понимаю, – проворчала Алёна. – А юный бабник, по-вашему, чист, как ангел.

Она вдруг вспомнила разъяренную Манон Моро с ее уничтожающими репликами: «Coureur! Putassier!» – и прыснула, хотя разговор-то шел не слишком веселый. Но тут же вернулась к прежней теме:

– Однако, если Бланш так уж во всем виновата и все сама затеяла, тем более странно, что она сплоховала, спрятав статуэтку в карман блузки. Девица ведь знала о его неукротимых свойствах!

– Ну… то ли сделала так машинально, то ли внезапно поняла, что игра, как обычно пишут в криминальных романах, проиграна, и решила уйти быстро и безболезненно, – предположил Диего.

– А мне кажется, ей было плохо, очень плохо, – возразила Алёна. – Она была так бледна!

– Умирать всегда страшно, – тихо обронил Жоэль. – Тем более если знаешь, что умираешь. В данном смысле Чжэн было легче.

– Да! Я ведь совершенно забыла про Чжэн! – ахнула Алёна. – С ней-то что случилось?

– Китаянка была всего лишь орудием в руках Эсмэ и Бланш. Эта расчетливая особа, я имею в виду мадемуазель Марье, предпочитала чужими руками жар загребать. Узнав, что между ее женихом и Чжэн вспыхнул роман, она решила обратить его в свою пользу и убедила Эсмэ, что нужно привлечь китаянку к делу: устроить ее на работу в Талле. А той только того и нужно было. Чжэн казалось, что сбываются все ее мечты! Девушка считала, будто всем обязана Эсмэ, и готова была сделать для него что угодно. Но когда парень рассказал о планируемой краже, в которой ей отводилась ведущая роль, вспомнила о своем приятеле Вассермане, с которым когда-то вместе мечтали подобраться к сокровищам Талле, и связалась с ним. Тот сообщил ей свой новый телефон… Видимо, Бланкет как раз услышал, как она записывала его, для верности повторяя цифры. Чжэн рассказала своему приятелю все, и Вассерман решил, что без него тут обойтись невозможно. У него и раньше были нелады с правосудием – на своем судне он подозревался в контрабанде наркотиков, но доказать ничего не удалось. Мужчина немедленно уволился с корабля под самым пустым предлогом и вернулся во Францию. Помирился с женой, которая всегда была ему предана и только и ждала его возвращения. И явился в Талле – якобы на экскурсию. Бывший тренер был обеспокоен – Чжэн перестала выходить с ним на связь. А та и не могла этого сделать. А тут еще вы позвонили по его номеру, якобы пытаясь разыскать Чжэн. Вассерман еще больше насторожился. Но к тому времени никто уже не мог ее разыскать – китаянка была мертва и лежала…

– Я знаю где, – с горечью перебила Алёна. – В Башне Лиги! В одном из мешков. Преступники нарочно развели там ремонт, чтобы…

Диего и Жоэль переглянулись и одновременно покачали головами.

– Этот ремонт, кажется, был единственным делом, которое не имело отношения к краже, – усмехнулся Диего. – Он был затеян по приказу самого графа, который нашел в старых бумагах упоминание о том, что колонны в башне первоначально были размещены несколько иначе, и загорелся идеей вернуть ее в первозданное состояние. Но события последних дней, кажется, отбили у него охоту к переделке. То-то радости будет строителям и обслуге замка – уносить все тяжести вниз!

– Да уж… – буркнул Жоэль, пристально всматриваясь в зеркало заднего вида.

Алёна заметила, как он переглянулся с водителем и пожал плечами. Однако сейчас ей было не до каких-то мелочей:

– Нет, напрасно вы говорите, что ремонт не имел к краже отношения. Ведь именно в ящике с песком Бланш прятала статуэтку. Но как она к ней попала?

– А тут начинается самое печальное, – сказал Диего несколько рассеянно, потому что следил глазами за Жоэлем. – Статуэтку взяла Чжэн, но Бланш и Эсмэ не стали предупреждать ее об особых свойствах сокровища. Видимо, боялись, что девушка испугается, а без нее было не обойтись. Разумеется, она постаралась замести следы – съехала с квартиры в Троншуа за день до кражи, увезла свои вещи и сдала их в Париже в камеру хранения…. Кстати, мы их забрали, там есть ее дневниковые записи, которые, возможно, прольют свет на некие детали этого дела… Итак, Чжэн сдала вещи на хранение, а затем вернулась в Талле и отправилась на ночную уборку. Она знала коды замка от отца Бланш и без труда взяла статуэтку. И тут ее, видимо, что-то напугало, потому что она не стала прятать украденную вещь в специальную коробку, а скрыла ее под одеждой и спряталась в конюшне. Ну и… легко предугадать, что случилось потом.

– Она умерла…

– Да, умерла. И осталась лежать за тюками сена. А ее сообщники терялись в догадках, куда девушка пропала и где может быть. Решили, что сбежала, предав их. Вдобавок появился Вассерман, который стал требовать доли от будущих барышей, угрожая иначе выдать всех. Легко представить, что Беарн с трудом удерживал себя в руках во время экскурсии.

– Да еще его дочка-трансвеститка появилась, – пробормотала Алёна.

– Вот именно. К счастью, сия особа со своим дружком… или подружкой, уж не знаю, как правильно сказать… вскоре отбыла восвояси. Сообщники не переставали обсуждать, куда же пропала Чжэн. Эсмэ убеждал их, что она не могла удариться в бега, не встретившись с ним, – парень был убежден в любви и преданности Чжэн. Вассерман со своей стороны клялся, что девушка непременно сообщила бы ему о своих планах. Да, для них это был сумасшедший день, пока одна из собак, которые живут на псарне шато, не забежала в конюшню и не подняла лай. Если бы ее услышал кто-то другой, а не Марье, вся история кончилась бы тотчас. Начальник охраны обнаружил труп Чжэн и тут же, неподалеку, тело Карло Витали, а в его руке – крепко сжатую статуэтку…

– То есть Витали нашел Чжэн и…

– Совершенно верно.

– Но как итальянец попал в конюшню? Что ему там понадобилось? – изумленно спрашивала Алёна.

– Подробности нам стали известны от его спутницы Лиин Фао, китаянки. Наверное, вы ее видели во время экскурсии.

– О да, конечно, видела! Она необычайно красива, только макияж у нее чрезмерный. Честно говоря, я потом, когда обо всем размышляла, думала, что это, возможно, была Чжэн, накрашенная сверх меры, чтобы ее никто не узнал в замке, – призналась Алёна. – Ведь вы понимаете, для нас, европейцев, все китайцы на одно лицо…

– Нет, вы ошиблись. Лиин Фао рассказала, что Карло Витали был необычайно сластолюбив. Приступы невероятного желания накатывали на него внезапно, и тогда он становился готов на все, только бы немедленно сойтись с женщиной. Так случилось и в комнатах замка!

Алёна вспомнила экстраординарную кровать, увиденное в зеркале и почувствовала, что краснеет. Честное слово, не только на Карло Витали накатывало это!

– Итальянец увлек свою спутницу в конюшню, чтобы быстренько предаться страсти? – догадалась наша героиня. – Затащил ее за тюки с сеном, и там они увидели тело Чжэн, а в руке у нее…

– Совершенно верно, – сказал Диего, но как-то рассеянно. – В руке у нее была статуэтка, которую Витали немедленно схватил и начал восхищенно рассматривать, поскольку знал толк в китайском искусстве. Но внезапно пал мертвым. Лиин Фао, у которой имелись некоторые проблемы с законом, немедленно скрылась, даже не взглянув на «эту ерунду», как она выразилась о статуэтке. Самое смешное, что китаянка даже не слышала ни о Серебряной Фей, ни об императрице Цыси – ее семья уже третье поколение живет во Франции и совершенно ассимилировалась.

– Как странно: Витали, фирма которого помогла Чжэн приехать во Францию, погиб как бы от ее рук! – покачала головой Алёна. – Совпадение, в которое даже не очень верится.

– Да, в жизни бывает масса очень странных совпадений, – как-то рассеянно согласился Диего. И вдруг резко махнул рукой: – Давай, Полиньяк! Делай!

Повинуясь его команде, шофер, носивший такую знаменитую фамилию, внезапно резко развернул автомобиль и остановился посреди дороги. Диего и Жоэль вылетели из салона с такой прытью, что Алёне даже показалось, будто их вовсе никогда не было рядом. Однако они были! А сейчас они замерли на проезжей части, наставив пистолеты на какой-то неуклюже тормозивший серый «Вольво»… А из того, держа руки поднятыми, явились… о господи, Алёна не могла поверить своим глазам… Николь Вассерман, она же Виктори Джейби, и Луи-Огюст. На сей раз сладкая парочка была в женском обличье, хотя обе… оба… ну, словом, все они были по-прежнему лысые. Вид у Николь был самый жалкий и несчастный.

– Так, медам[51], в чем дело? Почему вы нас преследовали? – сурово спросил их лейтенант Ле Пёпль.

Диего Малгастадор как-то странно кашлянул, и Алёне почему-то показалось, что он с трудом скрывает смех.

Луи-Огюст только шевелил губами, словно был не в силах молвить и слово, и роль переговорщика пришлось взять на себя Николь. А у нее прерывался голос:

– Ради бога, господа… Мы вас не преследовали, мы всего-навсего хотели догнать вот эту даму… – И, поскольку руки у нее были подняты, Николь, нелепо выпятив подбородок, указала им на Алёну.

– Так… – с той же суровой интонацией проговорил Жоэль. – А зачем вам понадобилась эта дама?

– Я хотела вернуть… вернуть… – заикалась бледная до синевы (даже лысина ее была синеватой!) Николь. – Отец позвонил мне и приказал немедленно… а потом я узнала, что он арестован… Клянусь, я ни в чем не замешана! А ваш браслет… все произошло случайно…

– Браслет? – прошептала Алёна. – Вы хотите вернуть мой браслет?!

– Да! Да! – закивали разом Николь и Луи. – Он в сумке.

Диего, изумленно переводя взгляд со странной парочки на Алёну, сунул пистолет за ремень джинсов, взял из салона «Вольво» сумку, немыслимо сверкающую от баснословного количества стразов, которыми она была украшена, открыл. Сунул туда руку… и вытащил целую связку самых разнообразных браслетов.

– Ого! – засмеялся лейтенант Малгастадор. – Все ваши, Элен?

– Нет! – разом сказали Алёна и Николь. Но тотчас Николь изобразила любезную улыбку:

– Впрочем, если мадам желает, я охотно…

Ха! Здорово же красотка перепугалась! Взятку предлагает! Браслетами! Вот цирк! Хотя некоторые из них, конечно, очень даже ничего…

– Нет-нет, спасибо, только борзыми щенками, – вежливо произнесла наша героиня нечто, совершенно не понятное ни одному из присутствующих, затем указала на один браслет: – Вот этот – мой.

Диего с поклоном вручил ей причудливое сплетение овалов и ромбов с вправленными в них черными камнями.

Алёна даже головой покачала от изумления и радости. Хотелось ей, конечно, выразить свое отношение к этой лысой дуре, да ладно, пусть живет! Браслет вернулся, Лизочка перестанет грустить. Что еще нужно? Подталкивать падающего никогда не было принципом жизни русской писательницы Алёны Дмитриевой!

– У вас больше нет никаких вопросов к медам? – официально спросил Диего, незаметно подмигивая Алёне.

– Никаких, – кивнула та.

– Значит, мы можем их отпустить?

– Да.

– Вы свободны, дамы! – провозгласил Диего.

Николь и Луи проворно опустили руки и ринулись к машине.

Жоэль, который до сей минуты с оружием в руках прилежно контролировал ситуацию, тоже опустил пистолет.

И тут Алёна кое-что вспомнила.

– Погодите!

Николь с Луи-Огюстом замерли и рефлекторно вскинули руки.

– Да нет, – с досадой покачала Алёна головой, – я просто хотела кое-что узнать у… мадам. Можно вас на два слова?

Она отвела Николь в сторонку и спросила – ну до ужаса неловко было задавать такой вопрос! – как можно тише:

– Откуда вы узнали про мой синяк?

– Про что? – бледнея, пробормотала Николь.

– Ну, про bleu… – Алёна сдернула очки, которые, чудилось, приросли к ее переносице и даже за время сегодняшних приключений ни разу не вздумали свалиться.

– Пресвятая Дева! – воскликнула Николь. – Но я… я… я не знала о нем! Я его впервые вижу!

– Ладно врать! – рассердилась Алёна. – Впервые! А кто сказал девочке, у которой вы взяли браслет, мол, отдадите его даме с синяком?! Je rendrai à la dame avec un bleu?! Разве не ваши были слова?!

– Ох… – выдохнула Николь в ужасе. – Ничего подобного я не говорила! Я сказала… сказала… Je rendrai à la dame en bleu! Я отдам его даме в синем! Вот что я сказала!

Мгновение Алёна молча смотрела на нее, а потом принялась хохотать.

Итак, Лизочка опять перепутала французские предлоги.

Но как подумаешь, что если бы она их не перепутала, то… то не было бы детектива…

Все-таки грамматические ошибки иногда бывают очень полезны. И, как только что сказал Диего, в жизни очень много странных совпадений!

Эпилог

Неотправленное письмо

Привет, нелюбимый!

Ах, как ты удивился… Верно? Ведь раньше я звала тебя совсем иначе – любимый. Но это мое прощальное письмо, и я наконец могу сказать тебе правду.

Итак, мне это удалось! Почти удалось. Но осталось ждать недолго – завтра все закончится. Не верю… Боюсь верить! И все-таки моя душа поет от счастья, мне нужно с кем-то поделиться своей невероятной удачей. Поделюсь с тобой. Ведь у меня нет ни друзей, ни подруг. Я никого не люблю. Я использую людей в собственных целях, хотя они уверены, что именно они используют меня.

Точно так же, как был уверен ты.

Я вернусь домой. Завтра. Все сделаю – и сразу в аэропорт. Сразу на самолет. Я брошу все и улечу отсюда свободной от всего того, что связывало меня с прошлой жизнью.

Я оставлю все. Всех. И тебя тоже.

Ну что же, ты это заслужил. Ты лгал мне каждым словом, каждым поступком, уверенный, что перед тобой маленькая простушка, которая верит твоим лживым глазам и лживым поцелуям.

Глупый мальчик. Глупый и самонадеянный. Тебе предстоит убедиться, что и ты, и все твои предшественники, те, кого я называла своими друзьями или любовниками, – не более чем ступеньки, по которым я долго и трудно поднималась к своей цели.

Я решила написать тебе. Написать и рассказать правду. Мне хочется причинить тебе боль – такую же, какую ты причинил бы мне, если бы я и в самом деле была той глупенькой влюбленной девчонкой, которой ты меня всегда считал.

Ну так вот тебе правда! Я пишу это письмо тебе – но вижу не тебя. Я вижу своих предков. Всех тех, кто посвятил жизнь тому, чему посвятила свою жизнь я. Всех тех, кому не удалось то, что удалось мне.

Впрочем, у них было не так много шансов… Когда статуэтку увезли из Владивостока, мой прадед – он носил наше родовое имя Вэймин, которое переходило ко всем мужчинам нашего рода как клеймо в наказание за некую ошибку, совершенную нашим предком, – мой прадед из-за предательства одного слуги потерял след сокровища. Но он был терпелив, он знал, что человек, за которым мы гнались, непременно объявится в Петербурге. Мой прадед – о, тогда он был совсем молод! – добрался туда по разоренной стране, какой была в то время Россия. И ему повезло – он выследил человека, которого преследовал. Смог украсть именно тот чемодан, в котором было упаковано сокровище. Украл – и скрылся!

Однако это была последняя улыбка удачи. Его заметил патруль, ему вслед стреляли и ранили его. Он лишился сознания, а его сочли мертвым. Очнувшись, он обнаружил, что чемодан исчез. И все его поиски оказались бесплодными. Спустя много лет, после тяжких страданий, полуживой, он вернулся к семье, во Владивосток, потому что теперь он мог возлагать надежды только на своего сына – моего деда.

Но удача отвернулась от нас. И мои предки сходили в могилу, не исполнив того, что им было завещано.

Теперь, когда я прочла дневники графа Талле, мне стало понятно, каким образом сокровище вернулось к нему. Это было произволение небес! Иначе я его никогда не нашла бы.

Теперь мои предки смотрят с небес на меня, радуются за меня. Я словно ощущаю их взоры, вижу их улыбки. Они словно говорят: «Дитя, ты оказалась лучшей из нас, потому что нашла то, что безуспешно искали мы. А главное, тебе удалось получить это. Теперь каждый из нас может уснуть спокойным сном. Мы свободны от страшной тяжести неисполненной клятвы. Демоны совести перестали терзать того, кто ту клятву дал, перестали терзать и нас. И все благодаря тебе, наше дорогое дитя!»

Ну да, они скажут мне это завтра. Только завтра. Но я знаю: у меня все получится, я все смогу, я…

У меня дрожат руки от счастья.

Помню тот день, когда дед сказал мне, что я его последняя надежда. Он прожил долгую жизнь, измучившись от мысли, что не смог выполнить свое предназначение, завещанное ему его отцом. У него не было сына, которому бы он мог доверить нашу тайну. А страна, в которой мы жили, цепко держала нас. У нас не было возможности уехать. К тому же мы не знали, куда ехать. Ведь до недавнего времени считалось, что сокровище великой императрицы потеряно, исчезло, может быть, погибло. Но как только я встретила французского матроса, который рассказал мне о шато Талле, я поняла, что древние боги Поднебесной или даже сама Серебряная Фей, сама Дева Фей, позаботились о том, чтобы вернуть наше сокровище туда, откуда его можно достать, и достать довольно легко.

Ведь я была совсем одна на этом пути. Когда я смотрю фильмы о том, как некие могущественные организации сражаются из-за драгоценных реликвий, мне становится тоскливо. То кино, а в жизни все иначе. У нас не было помощников. Мои предки и я – мы сами, своими руками, жертвуя только собой, пытались исправить ошибку, которую совершил мой прапрадед.

И вот мне удалось это сделать. Мне! Женщине! Поистине, сейчас я чувствую себя так, словно сама великая императрица Цыси наставляла меня.

Мне не хотелось проливать кровь на пути к драгоценной реликвии. Не хотелось устилать свой путь трупами. Именно поэтому ты, мой неверный возлюбленный, которого я назвала Эсмэ, и твоя лживая невеста останетесь живы. Я отправлю это письмо уже из аэропорта, когда вы вдоволь помучаетесь от беспокойства, неизвестности и начнете подозревать, что обмануты той, которую хотели обмануть. Ох, как я смеялась в глубине души, когда ты предложил мне устроиться на работу в шато Талле и украсть статуэтку! Я знала, что ты никуда не денешься от твоей бледной, невзрачной, желтоволосой невесты, а я для вас – только средство на пути к вашей цели. Кто знает, может быть, вы расправились бы со мной, когда сокровище оказалось бы у вас в руках… От такой мысли мне самой хочется расправиться с вами. Но вы и так будете уничтожены, когда я исчезну, а вместе со мной – драгоценность императрицы. Вы будете отброшены к своим мещанским радостям. Гостиничный бизнес, который может быть неудачным, тоска провинциальной жизни, беспрестанные измены Эсмэ, а Бланш становится все неприглядней, все сварливей… – вот что предстоит вам.

Жизнь сама поставит вас на то место, которое вы заслуживаете, ну а я… Я вернусь в Китай. Я знаю, возвращение реликвии принесет мне славу.

Дело не только в том, что наша семья жизнь посвятила возвращению реликвии императрицы Цыси. Дело и в том, что ты и Бланш открыли мне ее тайну, страшную тайну… Вы хотели использовать меня для своего возвеличения, а вместо этого я использую вас. Не европейцы, а мы разгадаем тайну неувядаемого яда древних времен. Мы заново воссоздадим его. Мы получим великое оружие! Этот яд… Я даже опасаюсь думать о том, какие возможности откроются с его помощью перед тайными спецслужбами. Мы заставим мир восхититься, содрогнуться и ужаснуться. И мои заслуги будут оценены по достоинству.

Да, я верю, что мой путь отныне – вознесение к тому величию, которым некогда обладал мой прапрадед. Он испытал много страданий и горько поплатился за ошибку, совершенную однажды. Его именем назвали и меня, хотя я не была мужчиной. Но в нашей семье два поколения подряд рождались только женщины, которые влачили жалкое существование, не продвигаясь ни на шаг к цели. И моя мать, давая мне мужское имя, надеялась, что я обрету неженские силы.

Она оказалась права.

Ну да, вы знали меня просто как Чжэн Фанг, что значит «возносящийся вверх аромат». А мое подлинное имя – Чжэн Вэймин. «Вэймин» означает – «приносящий величие». И вот я теперь возношусь к величию, оставляя вас внизу, в серости и скудости ваших будней!

Как странно… Что случилось со мной? Только что моя рука не успевала записывать мысли, не успевала облекать их в слова, как вдруг…

Вдруг одна страшная мысль поразила меня. Мне показалось, я поднялась на вершину высокой горы и увидела, что и выше подниматься некуда, и спуститься с нее невозможно, потому что внизу – ничего нет, пустота. Когда посвящаешь жизнь какой-то цели, именно она, цель, начинает казаться великой, а жизнь – исполненной особого смысла. Но ведь этим смыслом мы сами, наша семья, а потом и я одна наполняли свои деяния, посвящая жизнь поискам сокровища Цыси. Мы сами! Что, если… что, если я придаю всему этому слишком большое значение? Если это никому, кроме меня, не нужно? Что, если сокровище Цыси будет всего лишь поставлено на полку в каком-нибудь музее – и забыто через день? Покроется пылью и станет не единственной на свете реликвией, а просто одной из многих старинных безделушек. Современная жизнь суетна, ценности перестали быть вечными. Что, если меня поднимут на смех с моими мечтами прославить свою страну с помощью какого-то замшелого зелья? Что, если вы, европейцы, как всегда, оказались хитрее?..

Я еще не знаю, довериться ли мне внезапному сомнению. Ведь оно означает, что жизнь моя была посвящена пустой мечте. А с этим так страшно смириться! Я еще не знаю, как поступлю. Вернусь ли на родину или… Или навеки останусь в Талле. Еще не знаю. И не знаю, отправлю ли тебе мое письмо. Может быть, просто не смогу этого сделать…

Так или иначе, я больше не увижу тебя, а потому – прощай, Эсмэ…

Прощай!

Примечания

1

В описываемое время на Гороховой в Петербурге размещалась Чрезвычайная комиссия. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Во времена Французской революции так именовали аристократов – aristo, сокращенно от aristocrate.

3

Так называлась особая контора при китайских императорских дворах, которая регистрировала и регламентировала интимную жизнь Сына Неба, государя, и его окружения.

4

Императоры Китая исчисляли свою родословную от божественного Дракона – священного существа китайской мифологии.

5

Подробнее читайте в романе Елены Арсеньевой «Чаровница для мужа», издательство «Эксмо».

6

Героиня сказки братьев Гримм. Она была заточена в башню, однако возлюбленный взбирался к ней через окошко по ее длинным волосам.

7

Волнуемое Бурями Водяное Ложе Белого Дракона – древнее маньчжурское название реки Амур.

8

Серебряная Река – в древней китайской астрономии так назывался Млечный Путь.

9

Читайте, например, романы Елены Арсеньевой «На все четыре стороны», «Черная жемчужина», «Чаровница для мужа», «Мужчины Мадлен», «Письмо королевы», а также рассказ «Рождественское танго», издательство «Эксмо».

10

Гумилев ведет речь о знаменитом стихотворении в прозе М. Горького «Песня о Соколе», которое считалось среди символистов весьма убогим с точки зрения архитектоники стиха.

11

Ксерофилия – увлечение сбором оберток от шоколада.

12

Около 400 долларов по современным меркам.

13

Одно из маньчжурских названий реки Амур.

14

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Ведьма из яблоневого сада», издательство «Эксмо».

15

Читайте роман Елены Арсеньевой «Письмо королевы», издательство «Эксмо».

16

Эта история рассказывается в романе Елены Арсеньевой «Письмо королевы», издательство «Эксмо».

17

Полиция во Франции занимается раскрытием преступлений, совершаемых в городах, жандармерия – в сельской местности.

18

Poupon – пупсик (франц.).

19

Звезда Венера в древней китайской астрономии.

20

Шэн – особая заколка для волос, напоминающая спицу с двумя дисками.

21

Байдоу – созвездие Большой Медведицы.

22

Artisan – ремесленник, кустарь (франц.).

23

Папаша (франц.).

24

Подробнее читайте в романах Елены Арсеньевой «Поцелуй с дальним прицелом» и «Дневник ведьмы», издательство «Эксмо».

26

Потаскун! (франц.)

27

Болтун (франц.).

28

Обычное во Франции обращение к компании мужчин и женщин.

29

Прочитайте роман Елены Арсеньевой «Письмо королевы», издательство «Эксмо».

30

Духовой музыкальный инструмент, состоящий из бамбуковых или тростниковых трубочек.

31

Древний музыкальный щипковый инструмент. Есть легенда, что изначально в царстве Чжао был изобретен 25-струнный сэ, звук которого считался совершенным. Когда же сэ попал в царство Цинь, известное своими варварскими обычаями, двое братьев подрались из-за сэ, разбив его на две неравные части: двенадцатиструнную и тринадцатиструнную. Так якобы и появились две разновидности гучжэна, современного инструмента, который используется при исполнении народной музыки.

32

Ты красавица!

33

Вы необычайно красивы!

34

Ну и красотки же вы! Очень похожи на мамочку!

35

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Ведьма из яблоневого сада», издательство «Эксмо».

36

Malgastador – мот, транжира, азартный игрок; хулиган (исп.).

37

Le peuple – народ; человек из народа (франц.).

38

Так в описываемое время называли секретарш, работающих на пишущих машинках.

39

Victoire и Victory – французский и английский варианты имени Виктория.

40

Об их сложных взаимоотношениях рассказывается в романах Елены Арсеньевой «Крутой мэн и железная леди», «Уйти по-английски», «Рано говорить «Прощай!», «Письмо королевы», издательство «Эксмо».

41

В китайской астрономии Тайбай – Венера, Тяньсин – Сатурн, Суйсин – Юпитер, Чэньсин – Меркурий, Инхосин – Марс.

42

Шаояо – пион.

43

Так назывались во время Второй мировой войны французские партизаны, участники Сопротивления.

44

Коллаборационистами (от франц. collaboration – сотрудничество) называли в годы Второй мировой войны во Франции и других европейских странах, оккупированных фашистами, тех, кто сотрудничал с захватчиками.

45

Подробнее читайте в романе Елены Арсеньевой «Черная жемчужина», издательство «Эксмо».

46

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Уйти по-английски», издательство «Эксмо».

47

Подробности вы найдете в романе Елены Арсеньевой «В пылу любовного угара», издательство «Эксмо».

48

Название Млечного Пути в древней китайской астрономии.

49

Следует помнить, что во французском слове pont буква t не читается.

50

Так во времена Французской революции XVIII века называли в народе гильотину.

51

Mesdames – форма множественного числа слова madame (франц.).

Content

Елена Арсеньева
Фигурки страсти

Пролог Неотправленное письмо

Наши дни, Франция

Начало 20-х годов XX века, Россия

Наши дни, Франция

Вторая половина XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

Начало 20-х годов XX века, Россия

Наши дни, Франция

Вторая половина XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

Начало 20-х годов XX века, Россия

Наши дни, Франция

Вторая половина XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

30-е годы XX века, Париж

Наши дни, Франция

Вторая половина XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

20-е годы ХХ века, Россия

Наши дни, Франция

Вторая половина XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

Начало 20-х годов XX века, Россия

Наши дни, Франция

Вторая половина XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

40-е годы XX века, Россия

Наши дни, Франция

Конец XIX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

40-е годы XX века, Россия

Наши дни, Франция

Начало XX века, Китай

Наши дни, Франция

Сказки дальних стран и далеких времен

Наши дни, Франция

Эпилог Неотправленное письмо

Примечания