Марина Серова

Оранжевая комната

Глава 1

БЛОНДИНКИ В ЗЕЛЕНЫХ ПЛАТЬЯХ

Голос женщины, позвонившей мне в пять утра, был более чем взволнованный. Она просила о встрече, и я согласилась. Ко мне не так часто обращаются представительницы слабого пола, хотя, кто его знает, может, оно и к лучшему? Только вовсе не обязательно будить меня так рано. Итак, она позвонила, я ответила и сразу же, перевернувшись на другой бок, уснула. Мне под утро обычно снятся самые фантастические, цветные и немного сумасшедшие сны. Но в то утро мне приснилась эта женщина. Блондинка с бледными веснушками на милом грустном лице в изумрудно-зеленом платье.

Когда же я окончательно проснулась, на часах было уже восемь, звонок, сообщавший о том, что кто-то пришел по мою душу, просто разрывался в прихожей. Я, как была – в пижаме, – подошла и взглянула сквозь глазок. И почти не удивилась, увидев женщину в зеленом.

– Татьяна Иванова? – спросила она с недоверием в голосе. Оно и понятно – в таком виде я меньше всего была похожа на частного детектива. Скорее на зубрилу-студентку юрколледжа.

– Да, я Татьяна Иванова. Подождите минутку. – И я, пригласив ее в квартиру, отправилась приводить себя в божеский вид.

Спустя четверть часа мы уже сидели за кофе, и я слушала Анну Шубину – так звали мою посетительницу.

– Мне скоро будет сорок два года, – говорила она, царапая розовым ногтем черную полированную столешницу моего карточного столика, – а я умудрилась влюбиться, представляете?

Я хотела ответить, что не представляю, поскольку для меня влюбиться – это все равно что расписаться в какой-нибудь хронической душевной болезни. Но промолчала, продолжая разглядывать эту холеную, роскошную блондиночку и вдыхая при этом аромат ее сладких духов.

– Он совсем еще мальчик, но такой красивый, нежный… Я совершенно потеряла голову. Мы часто встречались, и все было замечательно. Прежде я была верна мужу, но Саша… Словом, жизнь моя изменилась, я начала совершать странные поступки…

– Какие, например? – жестко прервала я этот поток воспоминаний, чтобы хоть немного отрезвить ее. Не к подружке же она пришла, на самом деле.

– Недавно купила ему машину, мотоцикл японский, видеокамеру… Но он стал почему-то холоден ко мне… Я понимаю, ему всего-то двадцать, а вокруг так много красивых девочек… Но ведь он сам говорил, что любит меня. Если бы не это, разве ж я позволила…

– Так что же случилось? – мое терпение подходило к концу. У меня была масса дел, весь день был расписан по минутам.

– Как что, разве вы еще ничего не поняли?

– Представьте себе, нет.

– Он бросил меня. Он настоял на том, чтобы мы встретились не на той квартире, которую я для него снимала, а у меня дома… Он в этот раз был очень груб со мной, все произошло быстро. А когда Саша ушел, я поняла, что он похитил из кабинета мужа папку с документами. Это очень важные документы, они имеют отношение к крупным поставкам немецкого оборудования для химического комбината. Вы, наверное, слышали – фирма «Штольц»? С этими документами мой муж должен на той неделе, в понедельник или во вторник, лететь в Берлин. Я уж не знаю, зачем понадобились Саше эти бумаги, но…

– А вы уверены, что именно Саша взял папку?

– Конечно, я сама заходила незадолго до встречи с Сашей к мужу в кабинет – папка лежала на столе, а после его ухода она исчезла.

– А где находился в это время ваш муж?

– На работе, в своем офисе.

– И что вы хотите от меня?

– Мне сказали, что только вы сможете мне помочь вернуть документы.

Мой мозг, уже окончательно проснувшийся к этому времени, начал с ходу выстраивать логические конструкции, которые рушились, как только я встречалась глазами с Анной. Чего-то явно не хватало в ее рассказе. Какого-то очень важного звена. Да и сама она держалась несколько неестественно, нервозно. От этой женщины исходил холод, она казалась сделанной из синтетического, но добротного и качественного материала. Я не могла взять в толк, что происходит.

Из ее рассказа следовало, что ее обобрал молодой любовник, обобрал цинично и хладнокровно. Саша Берестов был студентом художественного училища. Зачем ему могли понадобиться документы на поставку химического оборудования? Да и какой прок от них вообще кому-нибудь? Если бы он похитил деньги или драгоценности, то все выглядело бы вполне классически, даже хрестоматийно. Предположим, что его наняли как посредника, все равно, какая может быть польза от этих бумаг?

И еще, я не могла взять в толк, чем больше расстроена Анна – тем, что ее бросили, или пропажей папки?

– Я надеюсь, вы в курсе того, что моя работа стоит довольно дорого?

– Об этом можете не беспокоиться. Я заплачу любые деньги, лишь бы до понедельника эта злосчастная папка нашлась. Если мой муж узнает…

– Но ведь он может узнать о пропаже уже сегодня, не так ли?

– Нет. Он из офиса сразу же поедет на дачу, а вернется лишь в воскресенье вечером. Сегодня четверг, – она стала загибать пальцы, – значит, пятницу, субботу и воскресенье до обеда он будет в Жасминном…

– Неслабо он у вас работает, – неожиданно для себя прокомментировала я и тут же сменила тему: – У вас есть адрес Берестова?

– Да, конечно. – Анна порылась в большой рыжей сумке с позолоченными замочками и достала новенький бирюзовый блокнот на пружинке. Я отметила про себя, что она основательно подготовилась к визиту: несколько страниц блокнота были исписаны ее четким аккуратным почерком. Там был и адрес Берестова, и список его знакомых, даже родственников. Кроме того, туда же были вписаны номера его «Опеля» и «Судзуки». В отдельном желтом конверте лежало несколько снимков с изображением хмурого черноволосого парня – лицо крупным планом, огромные глаза с тяжелыми, словно припухшими веками, тонким носом и большим чувственным ртом.

На стол легла пачка денег.

– Мне сказали, что в день вы берете двести долларов. Здесь аванс – тысяча. Вот мои телефоны. Я очень надеюсь на вас.

Я попросила у нее координаты и визитную карточку ее мужа. С тем и расстались.

Она ушла, а в комнате еще долго пахло ее духами. И все равно что-то здесь было не так. Можно было прибегнуть к помощи костей – двенадцатисторонних кубиков, – подкинув которые можно взглянуть на трактовку цифр и сделать соответствующие выводы. Но в тот момент мне почему-то хотелось обойтись лишь интуицией и логикой в ее самом чистом виде. Прежде чем навестить Сашу Берестова в его альма-матер, я приготовила себе пару горячих бутербродов с ветчиной и сыром, съела кисть винограда и собралась было уже взять ключи от машины, как в дверь снова позвонили. Я тихо приблизилась и посмотрела в глазок. Женщина в зеленом. Она что-то забыла?

Я открыла дверь и была слегка шокирована, увидев на пороге не Анну, но очень похожую на нее женщину в платье такого же оттенка и даже с похожей сумочкой.

– Татьяна Иванова? – спросила приятным грудным голосом новая посетительница и как-то чересчур смело продвинулась в мои владения. – Мне посоветовали обратиться к вам, – произнесла она тоном, не терпящим возражения, и взглянула на меня своими светлыми, широко поставленными глазами.

Она ушла через час, оставив мне еще одну тысячу баксов. Ее тоже звали Анна, и ее тоже бросил Саша Берестов.

Чтобы не встретиться с третьей Анной, которую покинул молодой и нахальный любовник, я поспешила выбраться из квартиры, вывела из гаража небесно-голубой «жигуленок» и помчалась в сторону Мирного переулка, в котором находилось Художественное училище.

Глава 2

БЕСПЛАТНЫЙ СТРИПТИЗ

Заглядывая в пропитанные запахами масляных красок и скипидара мастерские, заполненные робкими солнечными бликами и одухотворенными художниками, я пристально вглядывалась в лица молодых людей, пытаясь отыскать среди них опытного любовника, секс-гиганта Сашу Берестова, пока не натолкнулась на рыжую девочку в розовом воздушном платье, похожую на бабочку-капустницу, попавшую под закатный луч. Я спросила ее, не знает ли она, где сейчас можно найти Берестова.

– Он на втором этаже, третья дверь направо. Вам повезло, вся группа ушла, он только и остался. – И она как-то странно посмотрела на меня.

То, что все люди искусства склонны к пороку, – аксиома. Но сказать это о Саше Берестове – это значит не сказать ничего. Вот она, сила красоты! Я ощутила его ауру еще у двери, едва увидев его. Он сидел на высоком табурете, освещенный скупыми солнечными лучами, таявшими на черных, завешенных этюдами стенах, и о чем-то сосредоточенно думал.

Я приблизилась к нему и явственно почувствовала, что кровь в моих жилах побежала быстрее. Про таких, как Саша, говорят: чертовски красив. Копна черных блестящих кудрей, породистое яркое лицо и устремленный на меня насмешливый взгляд.

Я, не говоря ни слова, сняла с себя джинсовую куртку, джинсы, майку, затем, помедлив немного, стянула трусики.

– Куда вставать-то? – спросила я, прикрывая руками грудь и капризно наморщив лоб.

– Не понял, – услышала я хрипловатый, но очень сексуальный голос и почувствовала, как по моему телу побежали мурашки. Еще ни разу в жизни мне не приходилось изображать из себя натурщицу. Натурщицу, которая ошиблась дверью или спутала время. – Ты кто?

– Ты же Берестов?

– Ну, Берестов, дальше-то что?

– Мне сказали, что ты ищешь натурщицу…

– Пошутили. Одевайся, а то я сам сейчас разденусь.

Уже одетая, я повернулась к двери. Я увидела Берестова – и это было самым главным. Значит, он существовал. Значит, мне предстоит интересная работа.

В это время дверь в мастерскую приоткрылась, и в ней показалась голова мужчины.

– Извините, – пробормотала голова и тут же исчезла. Берестов заметно побледнел.

– Черт, – сказал он и, резко соскочив с табурета, кинулся к окну. – Слушай, я, похоже, влип. Они за мной охотятся со вчерашнего дня. Ходят по пятам, а я не знаю, что им от меня нужно. Ты можешь мне помочь?

– А что я должна делать? – Я не могла без волнения смотреть на него.

– «Нанá» Золя читала?

– Ну читала, ты что же, предлагаешь мне раздеться и постоять с часок голышом на подоконнике? – Я сотворила обиженную мину.

– Я заплачу, ты только отвлеки их, пожалуйста. Встретимся возле «Роял Бургерс» через час, приходи… – И Берестов исчез.

Шлюха – это вам не натурщица. Это я поняла, когда, моментально освободившись от одежды и раскрыв окно, встала босыми ногами на пыльный подоконник. Я сразу же заметила припаркованный неподалеку от арки черный «мерс», а рядом с ним двух гоблинов в черных джинсовых костюмах. Голову одного из них я видела пару минут назад в этой мастерской. Боже, и что только не приходится делать частному детективу на службе!

Швырнув пустую банку из-под кока-колы под ноги гоблинам, я, стараясь привлечь их внимание, зазывно присвистнула и идиотски улыбаясь, крикнула:

– Мальчики! Идите сюда, к нам! У нас шампанское, весело… Марин, ты кого выбираешь? – крикнула я, обращаясь в мастерскую, как если бы там находились такие же голые девушки, как я. – Я лично вон того, что повыше… Не трогай меня, все равно не слезу!

Что гоблины околачивались возле арки не для того, чтобы подышать свежим воздухом, было ясно как день. Им за это деньги платят, но кто мне заплатит за стриптиз?

Мужчины устроены довольно примитивно, они и сами это прекрасно знают, но правило рычага по своей сути не менее примитивно. Обнаженное тело женщины – это сила. И в этом я убедилась, когда боковым зрением увидела, как из арки выскользнул Берестов и побежал в сторону Астраханской, подальше от черного «мерса», подальше от гоблинов. А гоблины в это время не отрываясь пялились на меня и представляли себе, должно быть, теплую компанию подвыпивших юных художниц и натурщиц в чем мать родила…

– Где твои подружки? – спросил один, жадно пожирая меня глазами. Возле арки уже образовалась толпа зевак – пора было одеваться.

– В тюрьме мои подружки, – мрачно отозвалась я и спрыгнула с подоконника.

Выскочив из мастерской и оценив время, которое могло понадобиться гоблину на то, чтобы определить, что обнаженная девушка стояла в окне той самой мастерской, в которой находился Берестов, я побежала по длинному узкому коридору к выходу.

Но времени ему понадобилось немало, потому что я столкнулась с этой обезьяной уже в самой арке. Он сразу набросился на меня, схватил за руку, ну и получил, конечно, все, что ему полагается. Резкий удар коленом по чувствительному месту, по переносице, моим – почти металлическим на это время – лбом и вывернутая рука – вот, пожалуй, неполный результат моих усилий в плане боевого самбо. Гоблин сипло ахнул и осел, а я, вылетев на проезжую часть, пробежала вдоль тротуара полквартала и успокоилась лишь в своей машине. Открыла окно, в салон ворвался теплый, напоенный черемухо-тополиным духом, воздух. Чтобы прийти в себя и перевести дух, я, покружив немного по центру города, выехала спокойно на Яблочкова, затем, оставив машину на тихой Первомайской, зашла на главпочтамт и, прикупив десяток жетонов, набрала телефон Анны. А так как выбор был у меня велик – все-таки Анн было две! – я решила позвонить сначала первой. Поскольку координаты Анны Второй не совпадали с координатами Первой. В остальном же, что касалось Берестова, как ни странно, все совпадало.

– Вы должны немедленно приехать в немецкое кафе «Роял Бургерс», – сказала я. – Мы с Берестовым сядем за один столик, а вы, в случае, если это действительно тот молодой человек, которого вы подозреваете, кивнете мне головой. Если же нет, то сразу же уходите из кафе. Я вам перезвоню.

Глава 3

САРА И ЧЕРНЫЕ ЧУЛКИ С КРУЖЕВНОЙ РЕЗИНКОЙ

Карл Либен прилетел в Москву из Мюнхена ночью. Он плохо переносил самолет и поэтому, оказавшись в гостинице «Метрополь», первым делом повесил на дверь табличку с просьбой не беспокоить, выспался и только потом спустился в ресторан.

Неистребимое желание причаститься ко всему русскому заставило его выбрать из обширного меню традиционные щи, расстегаи, семгу и икру. Не обошел он вниманием и водочку.

Плотно пообедав, Карл вернулся к себе в номер, достал из дипломата пакет из темной почтовой бумаги, перевязанный грубой тесьмой и заклеенный в нескольких местах скотчем, и благоговейно прижал его к груди. Досада на отца, который по легкомыслию – он называл это своей, собственной философией – с таким опозданием поделился с сыном семейной тайной, постепенно уступала место чувству великой благодарности к родителю. Главное, что он все-таки успел перед смертью доверить сыну эту информацию. А что было бы, если бы он умер на день раньше, когда Карл находился по делам в Берлине? Тогда, быть может, он растрепал бы свою тайну приходящей домработнице Магде… От одной этой мысли Карла бросило в пот.

Либен был стройным пятидесятилетним мужчиной, элегантным, подтянутым. Его узкое бледное лицо оживлялось лишь прозрачными голубыми глазами. Рот же, узкий, с опущенными уголками губ, выдавал в нем человека безвольного и обиженного на жизнь. Кто знает, быть может, доверься ему отец раньше, уголки губ Карла были бы приподняты кверху.

На сегодняшний день Карл Либен являлся хозяином писчебумажной фабрики в Мюнхене. Дела шли хорошо, и поэтому к пятидесяти годам Карлу удалось сколотить изрядный капитал, чтобы жить в полном довольстве и ни в чем себе не отказывать. У него не было семьи. Радость жизни он находил в ощущении превосходства над другими, в комфорте, которым окружил себя со всей пышностью и вкусом, и… в женщинах. Он любил женщин и считал их самыми удачными творениями Всевышнего. Он восхищался ими как с эстетической точки зрения, так и в плане психологическом. Ему нравилась их непредсказуемость, нормальная, здоровая тяга к деньгам; он прощал им мотовство, если речь шла о косметике, парфюме или белье. Ему доставляло неслыханное удовольствие смотреть на женщину в тот момент, когда она, затаив дыхание, открывает коробочку с какой-нибудь безделушкой или духами, как блестят ее глаза, как нежна она бывает в порыве благодарности. Но, разумеется, во всем должна быть мера. Впрочем, женщины – умные существа, они сами чувствовали грань между возможным и невозможным и практически не доставляли хлопот своему благодетелю.

На вопрос, почему такой преуспевающий и благополучный мужчина не стремился к созданию семьи, можно было ответить приблизительно так: он боялся надоесть той единственной, способной подарить ему детей женщине, поскольку в душе был крайне неуверенным в себе человеком. Но он это столь тщательно скрывал, что его пассии воспринимали его нежелание жениться только как страх перед потерей свободы.

Уже к вечеру Карл познакомился с одной очень миленькой женщиной, маленькой аппетитной евреечкой, с которой он и поужинал в небольшом французском кафе. Затем они прогулялись немного по Тверской, побеседовали о Москве – Карл неплохо говорил по-русски, – и он привез свою новую знакомую к себе в номер.

Женщину звали Сарой. У нее были черные бархатные глаза слегка навыкате, сочные пухлые губы, над которыми темнел нежный пушок. Она была ярчайшей представительницей своего неугомонного племени. Говорила она мало, но когда открывала ротик, то Карл просто млел от гортанного, журчащего, прокатывающегося «р-р-р». Словно в горле этой прекрасной самочки перекатывались жирненькие орешки.

– Вы надолго в Москву? – спрашивала она, расстегивая пуговицы на своей белой шелковой кофточке, словно ей было душно в этом прохладном, насыщенном кондиционированным воздухом номере.

– Нет. Завтра поездом в один небольшой провинциальный городок.

– И что же это за городок, куда едет такой важный господин, как вы?

– Сначала, правда, я загляну в большой провинциальный город, а уж потом, автобусом, – на самый берег Волги.

– У вас там дела или родственники? – Сара расстегнула еще одну пуговицу и томно вздохнула. Затем тряхнула стрижеными блестящими локонами и блаженно потянулась. – Зачем вообще иностранцы едут к нам, непонятно. У вас там цивилизация, улицы шампунем моют, а вы едете в грязную русскую провинцию…

Карл Либен улыбнулся одними губами. Ему, честно говоря, было уже не до смеха. Сара возбуждала его все больше и больше. Он знал за собой грех, а потому изо всех сил старался не подавать виду, как сильно хочется ему завалить эту брюнеточку на постель и впиться губами в ее крепкое, изящное тело.

– Вы можете раздеться, – сказал он наконец и ослабил узел на своем галстуке. – А то я смотрю, вам жарко?..

– Понимаете, я не из тех женщин, за которую вы меня принимаете. Я хоть и не замужем, но тоже свои принципы имею. Я же не проститутка какая-нибудь. Хотя вы – мужчина что надо…

Карл не поверил ей. Русские женщины не отказываются от денег. Это он понял еще в свой первый приезд в Москву.

– Что вы, Сара, я ни о чем таком даже и не думал… – соврал он, чувствуя, как в низу живота сладостно заныло.

– Хотя, если опустить все условности – а у нас в России их достаточно много, – то секс является, пожалуй, самым большим кайфом. Вы знаете, что означает слово «кайф»?

– Да, – чуть слышно проговорил Карл Либен и сорвал с себя галстук. «Если она сейчас не уйдет, – подумал он, – то я пропал».

Между тем Сара встала и проворно подбежала к двери. Ей было от силы лет двадцать пять. Узкая короткая юбка плотно обтягивала стройные бедра. Под прозрачной блузкой просвечивала полная, высокая грудь. Мозг Карла отключился, уступив место первой сигнальной системе по Павлову. Глаза смотрели, все остальное настраивалось на маленькую женщину, удобно приютившуюся в глубоком, обитом шоколадного цвета бархатом кресле.

– Я заперла дверь, ну что же вы? – Она улыбнулась, показывая прекрасные зубки и, протянув к нему руки, заиграла, делая дурашливые царапающиеся движения, пальцами рук, словно призывая его.

Карл Либен по привычке полез в карман, извлек упаковку презервативов, дрожащими руками вскрыл ее и достал маленький пакетик.

– Нет-нет, что вы, я верю вам! – И Сара послала ему воздушный поцелуй. – Вот только принесите, пожалуйста, минералки, а я пока разденусь…

Он вернулся и застал Сару лежащей поверх стеганого розового покрывала. На ней не было ничего, кроме прозрачных чулок с кружевной резинкой.

Они выпили минеральную воду на брудершафт, и последнее, что увидел в этот вечер Карл Либен, были белые роскошные груди, к которым он и потянулся всем телом… Крепкий сон оказался явно сильнее страсти.

Глава 4

КРОВЬ НА БЕЛОМ МРАМОРЕ

«Роял Бургерс» – достаточно приличное кафе, но все равно не то, что московский «Макдоналдс». Сверкающая никелем кухня, в которой снуют, как мышки в красных передничках, девушки с подносами, белый мраморный пол, светлые столики, чистота, уют, запах горячих яблочных пирожков и гамбургеров, хруст ледяных кубиков, шелест разворачиваемой тончайшей упаковки, смех детей, тихий говорок посетителей…

Саша Берестов сидел один за высоким столом, нервно грызя соломинку, опущенную в давно опустевший стакан. По его взгляду я поняла, что он ждал меня.

Я забралась на высокий стульчик, уперла усталые ноги в подставки и взглянула на него злыми глазами.

– За «Нанá» с тебя, пацан, две тысячи баксов, – произнесла я негромко и сжала кулаки.

– Обойдешься двумя гамбургерами, – бросил он небрежно и пошел к стойке. Вернулся, правда, с полным подносом еды и напитков.

– Ушли? – спросил он, всем своим видом показывая собственное превосходство и прекрасно осознавая всю силу своего бездонного обаяния.

– Это я ушла. А что им от тебя нужно?

Он покачал головой:

– А тебя-то кто ко мне послал? Кому это вздумалось пошутить?

– Иванов, – ответила я, вонзая зубы в теплую мякоть бутерброда и чувствуя, как янтарно-сливочный майонез капает мне на пальцы.

Ивановых, как песка на хорошем пляже. Это у меня готовый пароль. И я не просчиталась.

– Придурок, – усмехнулся Берестов и развернул чизбургер.

Мне всегда нравилось смотреть, как едят мужчины. Они находят в этом процессе особый смысл. Если говорить о Саше, то я представить себе не могу, чтобы он делал что-нибудь некрасиво или, как бы это поточнее выразиться, незавораживающе. За работой над Сашей Бог, похоже, выложился до предела. После него, должно быть, он стал лепить сплошных даунов…

– Придурок не придурок, а мне помочь хотел. Деньгами. Сейчас фиг где устроишься.

– Вообще-то ты не похожа на девиц, стреляющих деньги. У тебя прикид что надо, – вскользь бросив взгляд на мой джинсовый костюм, заметил Саша. – Уж я-то разбираюсь.

И тут он снова побледнел. Чизбургер выпал из его рук и опрокинул пластиковый стакан с пенным клубничным коктейлем. Я даже ухом не повела, если бы и умела это делать. Я кожей спины сквозь толщу американской джинсы почувствовала, что в кафе вошла Анна.

И тут произошло нечто такое, что заставило всех посетителей кафе вскочить из-за своих столиков и броситься врассыпную. Раздался громкий сухой щелчок – выстрел! – и Анна, не сделав и двух шагов, упала на пол. На белом мраморе начала расползаться лужа крови. Светлый костюм роскошной блондинки на спине стал за какую-то минуту красным, а под лопаткой образовалась темная рваная точка. Пока мужчины в фирменных белых рубашках и красных галстуках суетились возле истекающей кровью женщины, я думала о том, что раз Анна не повернула обратно, значит, Саша Берестов, сидящий сейчас передо мной с открытым ртом, – тот самый. Поскольку не увидеть его она не могла – он сидел лицом к дверям, стало быть, она явно направлялась к нему.

Я продолжала сидеть неподвижно, в то время как мой спутник сделал попытку подняться.

– Сиди лучше, – зло прошептала я. – Ты ведь знал ее? Она шла к тебе?

Он изумленно смотрел на меня.

– Ешь, что бы там ни случилось. Сейчас приедут «Скорая помощь» и милиция. Тебе не стоит засвечиваться. Хотя стреляли в нее из-за тебя.

– Кто вы? – Ошалелый Берестов перешел на уважительное «вы».

– Меня зовут Татьяна Иванова. Я – частный детектив. Еще вопросы будут?

Он молчал.

В трех метрах от нашего столика все рябило от сочетания белого и красного. В кафе стоял невероятный гвалт. Почти все посетители разбежались. За прозрачной витриной возникло канареечно-желтое пятно – приехала милиция. Мелькнуло что-то матовое с красным крестом – «Скорая». Полный джентльменский набор.

– Видишь, ее накрыли? – произнесла я дрогнувшим голосом. – Мы бы все равно ничем не смогли помочь. А теперь пора уходить.

Я соскочила со стульчика и, крепко схватив ставшего апатичным Сашу за руку, повела его в сторону туалетов и другого выхода. Оказавшись в просторном коридоре, между дверями с женским и мужским силуэтами, я, заметив приближавшегося в нашу сторону мента, вдруг обняла Сашу и прижалась к нему всем телом. Я просто вмялась в него, впилась в губы и застонала. Он инстинктивно ответил мне губами.

– Вы что это тут? – грубо проронил мент, хватая меня за плечо. – Ничего не слышали, что ли?

Я оторвалась от Сашиных губ и мутным взглядом обвела мужчину в сером.

– Слушай, мент, че пристал? За это тебе штраф не обломится, – хмыкнула я и снова вцепилась в онемевшего Берестова.

– Человека убили, – важно сообщил мент, – лучше уходите.

– Как это убили? Сереж, пойдем, посмотрим… – И я потянула Сашу в зал. Но мент выставил нас из «Роял Бургерс» как школьников – за воротники.

– У меня машина тут недалеко, – вдруг оживился Саша. – Во дворе военкомата. Пошли. Я не могу здесь больше оставаться.

Белый «Опель Кадет» увозил нас в сторону Набережной. Берестов рассказывал о том, как он познакомился с Анной.

Она увидела его ранней весной на этюдах – они с группой рисовали старинный особняк на Вольской. Пришла к нему в училище, не хуже, чем я, заглянула в мастерскую. Судя по рассказу Саши, Анна влюбилась в него с первого взгляда. Во вторую встречу она отвезла его к себе на дачу, в поселок Жасминный, и отдалась ему, как может отдаться потерявшая рассудок сорокалетняя женщина, влюбившаяся, быть может, в первый и последний раз в жизни.

– А ты ее не любил? – спросила осторожно я, в душе почему-то не желая, чтобы он вообще любил кого-нибудь. Такие, как он, должны принадлежать обществу или храниться в музее. Под стеклом. Пуленепробиваемым.

– Не знаю. Мы с ней словно переболели какой-то болезнью. Я и сам ходил словно чокнутый. Мы с утра до ночи валялись в постели.

Я представила себе их в постели и словно услышала шорох простыней, жаркое дыхание, влажные звуки и нежные запахи любви. С этой чертовой работой можно превратиться в бесполое существо, одной рукой держащее пистолет, а другой пересчитывающее баксы. Противно.

– Анна Шубина заплатила мне сегодня утром деньги за то, чтобы я нашла тебя и отобрала принадлежащие ее мужу документы на поставку химического оборудования. Поэтому-то я и оказалась в училище.

– Но я ничего не брал у нее!

– Она сказала, что, кроме вас двоих, в квартире никого не было. Вы провели некоторое время в постели, а затем она уснула. Ты оставался рядом, потом ушел, после чего и пропала зеленая папка с документами.

– Да не брал я никакой папки! – Берестов остановил машину так резко, что я чуть не влепилась в лобовое стекло. – Я просто ушел, и все.

– А почему ты ушел? Разве ты не мог подождать, пока она проснется? Пусть у тебя не было к этой женщине любви, но уйти вот так, пока она спит, – это же подло. Пóшло.

– Она утомила меня, – Саша опустил голову. И в это самое время из проезжающей мимо нас машины раздалось несколько выстрелов. Машина исчезла так же внезапно, как и появилась. Сашино плечо было залито кровью, он потерял сознание. Я быстро вышла из машины и протолкнула его на свое, пассажирское место, а сама, сев за руль, резко бросила «Опель» вперед. Пролетев пару кварталов, я заметила впереди черный «мерс» и чуть не вдавила педаль газа в асфальт. Послушная зверь-машина неслась, как на воздушной подушке, мягко и легко. Но нахальный, подмигивающий красным воспаленным глазом светофор позволил «мерсу» раствориться в потоке машин на улице Чернышевского. Когда я вырвалась на шоссе, черный лоснящийся жук уже свернул на Радищевскую и скрылся с моих глаз. Они, что называется, оторвались.

Я развернула машину и помчалась домой – оказывать помощь раненому.

С трудом втащила его к себе на второй этаж, заперлась на все замки и, только уложив Сашу на постель, села и перевела дух.

Спустя пять минут я уже специальным пинцетом извлекла из его плеча пулю. Она засела неглубоко, но крови вышло целое ведро. Так во всяком случае мне показалось, когда я отстирывала его рубашку.

Сделав перевязку, я села и стала ждать, когда же мой пациент очнется. Но в это время раздался телефонный звонок. Я подняла трубку.

– Таня Иванова? – услышала я уже знакомый грудной голос. Я почувствовала, как зашевелились волосы на моей голове. Бред продолжался. Королева Анна Вторая дала о себе знать.

– Как продвигаются наши дела? – спросила она как ни в чем не бывало. Эта призрачная женщина играла какую-то, только ей известную роль, но вот какую, мне нужно было узнать как можно скорее. Она зачем-то выдавала себя за Анну, значит, ей тоже нужен был Берестов с документами. Или же схема происходящего была намного сложнее, и Анна Вторая просто отвлекала меня? Но от кого? От чего? Что еще готовилось на горячей плите преступлений? Кому понадобилось убивать измученную любовью Анну Шубину? Кому она помешала?

– Дела продвигаются бешеными темпами, – принялась уверять я свою фантастическую клиентку, – Берестова я нашла, но он улизнул в последний момент. Скорее всего он уже за городом или прячется у друзей. Думаю, что ваши документы у него.

– Ну и прекрасно, – почувствовала я ее удовлетворенную улыбку, – если что – звоните, хорошо?

Она повесила трубку. А я, достав из кармана своей куртки бирюзовый блокнот Анны Первой, набрала ее номер.

– Да, я слушаю, – послышался снова грудной, мягкий и знакомый до умопомрачения голос.

Если вы не можете представить себе, как встают у людей волосы дыбом, посмотрите на модельера Славу Зайцева – вот у него, при взгляде на собственные произведения, волосы почти всегда стоят. Как наэлектризованные. Вот и со мной стало твориться нечто невообразимое.

Раздался стон. Но не тот, что у нас песней зовется. Это очнулся Саша Берестов. Он открыл глаза и снова застонал.

– Знаешь, что: хватит разыгрывать тут из себя раненого, пулю я из твоего плеча достала, рану обработала и перевязала. Укол сделала. Не расскажешь, где документы и что вообще произошло в тот день на квартире Шубиных, – засуну пулю обратно в плечо и выкину тебя подыхать на лестничную площадку. Неужели ты не понимаешь, что в твоих же интересах рассказать мне все?

Он здоровой рукой поправил повлажневшие от пота волосы, тяжело вздохнул и снова закрыл глаза.

– Если я расскажу, то в меня всадят еще несколько пуль. – Лоб его покрылся испариной, а под глазами залегли круги. – Но только я все равно ничего не брал. Просто я видел, кто брал. Случайно.

– И кто же?

– Я не могу сказать.

– Но почему? Пусть это прозвучит цинично, но ведь Анны-то все равно нет…

– Именно поэтому и не могу.

– В таком случае, дружок, ты останешься здесь. Пытать я тебя не буду, ты и так не в лучшей форме, но, когда вернусь, ты сам все расскажешь. Иначе… иначе я сделаю так, что убийство твоей любовницы повесят на тебя. Уж будь спокоен.

Я не очень надеялась на то, что произнесенные мною слова произведут хоть какой-нибудь эффект, но у меня оставалось мало времени, а дел было по горло.

Прежде всего мне необходимо было выпить чашку горячего кофе и выкурить сигарету.

Я по-прежнему решила обходиться без милых сердцу костей, зато, когда была выпита последняя капля кофе, моя рука сама по привычке опрокинула чашку. И я замерла. Дождавшись, когда кофейная гуща примет достаточно неподвижный рисунок, я перевернула чашку и внимательно посмотрела на ее дно. Как ни странно, но я нисколько не удивилась, увидев перед собой миниатюрный, сотворенный из кофейных и почти симметричных разводов театральный занавес. У меня от нетерпения даже ноздри затрепетали.

Вымыв чашку, я заглянула в спальню к раненому и, сообщив ему о наличии продуктов в холодильнике и микроволновке, поспешно вышла из квартиры.

Саша Берестов теперь надежно замурован. Он стал моим пленником, и от этой мысли мне было почему-то очень хорошо.

Глава 5

МАРГАРИТА И АЛИСА:

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

Сергей Иванович Шубин, находясь на своей даче в Жасминном, замачивал толстые розовые куски свинины в вине «Монастырская изба», время от времени промокал рукавом слезящиеся глаза. Погода стояла прекрасная. Жизнь с каждым днем радовала все больше и больше. В просторной кухне гулял ветерок, прилетевший сюда из сада и теперь весело заигрывавший с пестрыми занавесками. Было тихо до ломоты в ушах. Слава богу, подумал он, что дачный телефон почти никто не знает. Аня не позвонит, он сказал ей, что они с Абросимовым и его замами – Сквозниковым и Трубниковым – засядут за преферанс. А карты – это святое. Карты – это то немногое, что он позволял в своей заполненной делами и заботами жизни. И Аня это понимала. Кроме того, никогда не повредит немного отдохнуть друг от друга. Обычно в те дни, когда он с друзьями собирался поиграть в преферанс, Аня ходила к своей массажистке или приглашала домой подруг. Звонили маникюрше, косметичке и расслаблялись. Женщинам ведь не вино нужно, им подавай торты, пирожные, фрукты. Невинные и, в общем-то, бестолковые существа. Как дети.

Он любил Анну. По-своему, по-мужски, быть может, несколько грубовато. Супружеский долг свой он исполнял исправно, но скорее из уважения к Ане, чем по зову страсти. Уж больно скована она в постели, к тому же хрупка и нежна до чрезвычайности. А в последнее время и вовсе сдала. Похудела. Авитаминоз, решил Шубин и купил ей на полмиллиона витаминов.

Мысли о жене были прерваны воробьем, который, залетев в кухню в открытое окно, смешно опустился на стол и вдруг, словно сообразив, куда попал, в одно мгновение вылетел в сад.

В миску с мясом посыпалась зелень – петрушка, кинза, укроп, – затем шмякнулось полкило густой желтоватой сметаны. Именно от сметаны шашлык приобретает особую сочность и нежную рыжую, дымную корку.

Прикрыв все это крышкой, Шубин занялся помидорами. Помыл и оставил на большом блюде. Рядом, в глубокой, сплетенной из лозы тарелке, высилась горка оранжевых, с маслянистым блеском, апельсинов. Конфеты и вино лежали в машине. Вспомнив об этом, он вышел из дома и направился к ней. Красный пижонский «Форд» сверкал на солнце.

Будучи в принципе совестливым человеком, Сергей Иванович старался не думать о том, что он самым бесстыдным образом собирается изменить жене. Он и раньше, конечно, изменял, но это были в основном девочки, с которыми он с друзьями развлекался после преферанса. Не по любви, даже не по страсти, а подчиняясь главным образом веселому, бесшабашному настроению и, что и говорить, самой настоящей похоти. Вот, кстати, о похоти они и затеяли намедни дискуссию. Похоть – что это, хорошо или плохо? Пóшло или нормально? Хорошая тема. Пришли к выводу, что стремление мужчины обладать женщиной вообще – независимо от того, испытываешь ли ты к ней какие-либо другие чувства, кроме сексуальных, – и есть похоть. И что это нормально. Полезно. Прекрасно. Вообще замечательно. Словом, оправдали себя на все сто.

Но то было с девочками. Сегодня же к нему должна приехать женщина. Необычайно хорошенькая, изящная, интеллигентка, умница и само очарование. Глядя на такую женщину, невозможно не стать сентиментальным.

Они познакомились две недели назад возле его дома. Шубин вышел из подъезда и заметил, что какая-то очаровательная незнакомка рассматривает его новый автомобиль.

– Нравится? – спросил он только для того, чтобы заговорить с нею.

– Не то слово, – ответила она приятным бархатистым голосом и улыбнулась. – Как хорошо быть мужчиной и обладать такими возможностями…

– Если вы о машине, то что мешает вам купить себе такую игрушку?

– Да-да, конечно… Но обстоятельства не всегда складываются таким образом, чтобы можно было себе позволить приобрести «Форд». И я, заметьте, не имею в виду деньги. Понимаете, за машиной нужен уход, в ней надо разбираться, а я совершенно не приспособлена к этому… Вот водить, это да. Это так приятно… до головокружения…

После этих слов Шубин подумал о том, что если у незнакомки кружится голова от езды, то что же с ней происходит в постели? Она, наверное, совсем голову теряет.

На вид ей было тридцать с небольшим. Высокая, стройная, с волосами цвета августовской соломы. На ней было белое обтягивающее платье, которое прекрасно оттеняло чудесный нежный загар. Она смотрела на него прозрачными голубыми глазами и улыбалась пухлыми розовыми губами. Неповторимое выражение ее лицу придавали темные, вразлет брови. В общем, женщина-мечта. У Шубина даже дух захватило.

– Хотите, я вас подвезу? – вдруг неожиданно для себя предложил он и галантно поклонился в шутливом менуэте. В этот день у него было прекрасное настроение: документы на поставку оборудования для фирмы «Штольц» были подписаны. Все шло самым лучшим образом. И тут… она.

– Вообще-то я не сажусь к незнакомым мужчинам, но у вас такая машина, такая… – Она в восхищении сжала кулачки и, как показалось Шубину, даже притопнула. – «Форд» – это класс!

Он подвез ее в центр и, не удержавшись, пригласил пообедать в частный ресторан, располагавшийся в цокольном этаже соседнего с их офисом дома. Там обычно подавали заказные блюда, и хозяин заведения, Роман Филькин, по средам готовил гуся.

Они договорились встретиться в три часа. И она пришла. Их обед продлился до самой ночи.

В ресторане, лишенном дневного света, было мягкое спокойное освещение. Шум шагов официанта поглощали ковры. На столиках в отдельных кабинетах стояли живые цветы – в тот день были сильно пахнувшие лилии, от которых у Шубина немного разболелась голова. Задрапированные красным бархатом кабинки располагали к интимной беседе. Это чувствовалось в самой атмосфере, царящей в этом мирке чревоугодия и прочих мирских радостей.

После того как был съеден молодой гусь с яблоками и выпито шампанское, Маргарита, так звали женщину, перебралась на колени к Шубину и стала нашептывать ему на ухо такие вещи, от которых он пьянел больше, чем от вина.

Когда же подали крем в вазочках и клубнику, Марго брала ягоду губами и язычком заталкивала ее в рот Шубину.

Она исчезла прямо из ресторана. Сказала, что ей нужно в туалет, и пропала.

А объявилась лишь через три дня, когда Шубину уже начало казаться, что эта восхитительная женщина ему только приснилась.

Она больше не соглашалась обедать с ним. Они встречались в условленном месте, Марго курила одну сигарету за другой и, покатавшись с полчаса по городу, настаивала, чтобы он отвез ее к Радищевскому музею. Так продолжалось до тех пор, пока Шубин не спросил ее, что она делает в музее.

– Гнездо у меня там, – ответила она мрачно цитатой из известного детского анекдота.

– У тебя неприятности? – спросил Шубин. До него вдруг дошло, что его образ жизни, а вернее, уровень жизни, может не совпадать с ее уровнем.

– Слушай, тебе нужны деньги?

– Понимаете, дело не только в этом… Здесь в городе… суета, кругом машины, шум, выхлопные газы… Меня это угнетает…

– У меня с собой пятьсот долларов… Завтра будут еще.

Она, словно деньги волновали ее меньше всего, спокойно приняла из его рук пачку зеленых и спрятала в сумочку.

– Я бы хотела куда-нибудь в лес, на природу, – она подняла на него свои огромные, с темными густыми ресницами, глаза, – где мы могли бы побыть вдвоем. Согласитесь, что лежать на залитой соусом и шампанским скатерти в позе препарированной лягушки и чувствовать при этом, кроме мужской силы… взгляд порочного официанта-онаниста…

Шубин покраснел. Как не краснел никогда. Но и возбудился до пяток.

– Я все понял… У меня в Жасминном есть дача, вернее, даже дом. Я идиот, мне надо было додуматься до этого самому. В четверг приходи к своему любимому музею, я буду тебя ждать…

– Нет-нет, я приеду сама. Ты мне только покажи, где это находится…

И он показал. Они пробыли в Жасминном часа три.

– Тебе понравилось здесь? – Шубин с нежностью смотрел, как Марго одевается.

– Дом как дом. Большой, – спокойно ответила она, глядя куда-то в пространство.

…Она должна была приехать с минуты на минуту. Сергей Иванович стоял у окна и смотрел на дорогу.

Как-то очень некстати вспомнилась жена. А что, если она вдруг возьмет и приедет на дачу? Просто так, сядет в машину и приедет. От этой мысли ему стало не по себе. Она ведь никогда так не поступала, так почему же он об этом думает? Что может быть проще, чем позвонить и узнать, дома она или нет?

И вдруг он почувствовал, что ему чего-то не хватает. Вроде бы все как обычно, и, однако, что-то было не так. Последовательность жестов, движений, сопровождающих человека на протяжении всего дня, была все та же: хождение из угла в угол – классика! – пощипывание в нервном ожидании мочки левого уха; приглаживание правой рукой довольно густых для пятидесятилетнего мужчины волос – русых, с алюминиевым блеском; похлопывание себя по карманам. Стоп! Вот оно! Он похлопал себя по левому бедру в том месте, где находился карман, но не услышал характерного позвякивания ключей. Их было так много, что ключ от машины он всегда держал отдельно, в нагрудном кармане рубашки или пиджака. Для удобства, так сказать. Все еще не желая верить в свои смутные подозрения, Сергей Иванович быстро сунул руку в карман, и ему стало плохо: ключей не было. Он моментально проверил остальные карманы – пусто. Выбежал во двор, к машине, порылся в бардачке. Нет. Неужели он потерял всю связку ключей?! Драгоценных ключей?! Его квартира закрывалась замками – и их было немало! – врезанными в две мощные двери: одну – деревянную, другую – металлическую. Что, если Анна вышла и в дом пробрались воры?

Он сел и попытался сосредоточиться. Весь день он находился в своем офисе, приводил в порядок бумаги, звонил партнерам, прорвался в министерство и, только заручившись поддержкой замминистра, успокоился, расслабился и, сказав секретарше, что больше не вернется, поехал на рынок за мясом и зеленью.

Алиса? Разве его секретарша Алиса была на месте?

Он закрыл глаза и напряг память. После звонка в Москву он хотел попросить секретаршу, чтобы она приготовила ему по-быстрому чашку кофе, но… Точно, ее на месте не оказалось. И что же дальше? Он вышел из своего кабинета и прошел по коридору до лифта, покурил и вернулся к себе. А как долго он курил? Из лифта вышла миниатюрная брюнетка в красном брючном костюме и спросила его, где находится женский туалет. Он принялся объяснять, но женщина почему-то сказала, что ничего не поняла и не мог бы он сам ей показать. Шубин подивился тогда еще ее наглости: просить о подобном директора фирмы! Пока он провожал ее до туалета, из лифта кто-то вышел – это он точно слышал – и направился в сторону приемной.

– Вы извините, конечно, – сказала брюнетка в красном костюме, – но мне кажется, что от вас пахнет женскими духами. Слишком уж приторный запах.

– А кто вы, собственно, такая и что вы делаете здесь, в моей конторе? Вы к кому-нибудь пришли?

– Во-первых, не грубите. А во-вторых, разве вы не видите, что я беременна? Женщина в таком положении всегда хочет в туалет. Ребенок давит, понимаете? – И она хмыкнула, окинув его брезгливым взглядом.

– Куда давит? – не понял Шубин. Его раздражала и сама женщина, и ее костюм, и дурацкая манера разговаривать.

Она ничего не ответила и зашла в туалет, а он вернулся к лифту и зачем-то закурил еще раз. Зачем? И почему у лифта, неужели нельзя было покурить у себя в кабинете?

А все это время в его кабинете никого не было. Ключи, которые мешали сидеть развалясь в кресле, он оставил прямо на столе. Но Алиса?..

Шубин кинулся к телефону и позвонил к себе на работу.

– Алиса?

Но в трубке кто-то всхлипывал.

– Кто там, черт возьми?! Позовите Алису!

– Сергей Иванович… – он узнал голос своего главбуха, Марины Станиславовны. – Алису… убили. Ее нашли на заднем дворе, ее кто-то сбросил вниз… Вы приедете?

Шубин, потрясенный таким известием, молча опустил трубку. Липкий пот сделал влажным ладони. Холодок смерти прошелестел в саду за окном.

Убили Алису? Бред. Может, она сама выпала из окна?

Закурив, он в волнении набрал номер своего домашнего телефона. Трубку долго не брали, а когда взяли, он почти заорал:

– Аня? Наконец-то… Ты дома? Представляешь, у меня пропали ключи. Прошу тебя, сиди дома и никуда не выходи. Я сейчас… вернее, нет, не сейчас, позже, а может быть, и завтра приеду, и мы врежем новые замки… Алло? Ты чего молчишь? Ты уже знаешь об Алисе?

Но на другом конце провода положили трубку. Он перезвонил – длинные гудки.

И тут он понял, что сегодняшнее свидание не состоится. Что Марго не придет. Он просто почувствовал это.

И в то же самое мгновение увидел ее. Она подходила к воротам. Спокойная, улыбающаяся. В сиреневом нарядном платье, прижимая к груди сумочку.

Шубин смотрел на нее, и это несоответствие ее жизнерадостности и того состояния, в котором находился сейчас он сам, обескуражило его. Он уже не мог понять, то ли радоваться ему приходу Марго, то ли – как подсказывал рассудок – объясниться с ней, пока не поздно, и, посадив ее в машину, мчаться в город, к себе в контору, чтобы подробнее узнать обстоятельства смерти своей секретарши. Кроме того, у него пропала связка ключей, а жена – и это уж совсем непонятно! – почему-то не желает с ним разговаривать и бросает трубку.

Услужливое воображение подсказало, а вернее, нарисовало ему картинку: воры в квартире, а Аня, связанная, с кляпом во рту, испуганно смотрит, как его грабят.

– Что-то я не чувствую запаха костра, – услышал он уже над самым ухом и очнулся. Маргарита стояла перед ним, сияя, словно майский пион. – Ну же, обними меня! Я тебе не снюсь!

И она, приблизившись к нему вплотную, обвила руками его за шею и крепко прижала к себе.

Глава 6

СЛАДОСТРАСТНЫЙ ФОТОГРАФ

– Нет, вам лучше пересесть на диванчик, вот сюда. – Мартин Штраух, фотограф, взял за плечи студентку музыкального училища Лизу Смирнову и подтолкнул к дивану. – Головку немного склоните, плечико оголим, оголим, не стесняйтесь, спинку выпрямим и… улыбнемся!

Он фотографировал на дому, и весь город знал, что Штраух – мастер своего дела. Разумеется, его посещали не для того, чтобы сфотографироваться на паспорт или военный билет. К нему ходили в основном женщины, чтобы обессмертить свою красоту. Время шло, девочки превращались в девушек, девушки – в женщин, женщины – в увядающих женщин (мягко говоря), а на фотографиях Штрауха все они оставались свежими и молодыми. Он знал, как правильно установить софиты, чтобы лицо получилось матовым, а глаза – блестящими. На снимках, выполненных Штраухом, можно было пересчитать реснички, заметить месяцеподобные светлые кромки на ногтях – до того качественно все было сделано.

Но еще весь город Маркс знал, что Штраух неравнодушен к женщинам и что если к нему пришла хорошенькая клиентка, то она не уйдет до тех пор, пока он не дотронется до самых сокровенных ее мест. Девственницы краснели, чувствуя, как шестидесятилетний худощавый, с большими навыкате карими глазами фотограф как бы нечаянно касается их груди, как его длинные пальцы поглаживают талию или бедра, а то и вовсе забредают в теплые лабиринты женского тела. Да, всё все знали, но никто не устраивал сцен или скандалов на этот счет. Должно быть, невинным девушкам такое обращение с мужчиной было просто любопытно и щекотало воображение, молодым женщинам был повод поразвлечься, а зрелые дамы так вообще видели в нем мужчину в самом полном смысле этого слова и многие могли бы позволить ему больше, если бы он только намекнул.

Увы, Штраух был эстетом. Он любил женское тело, но удовольствие находил в том, чтобы смутить клиентку, заставить покраснеть нежные щечки и увидеть тот удивительный блеск в глазах, который заменял ему сокровенный сок женщины в момент интимного прикосновния к мужчине. Быть может, именно поэтому его фотографии были так удачны и словно светились изнутри волшебным светом самой плоти.

Жена Штрауха умерла, когда ему самому было сорок лет, а его дочери Соне – пять. Он как мог воспитывал ее до совершеннолетия, кормил, одевал, следил за ее занятиями в школе, а когда девочке исполнилось шестнадцать, отдал ее замуж за своего друга, скорняка Исаака Ляйфера, которому давно исполнилось пятьдесят. Маленький городок осудил отца, отдавшего свою юную дочь старику. Но, как ни странно, Исаак и Соня жили спокойно, без ссор и скандалов, хотя и особенной любви между супругами не замечалось. И никто, конечно, не подозревал о том, каким тяжелым испытанием был для Сони этот неравный брак. Исаак старался, чтобы в доме всегда была хорошая еда, чтобы его маленькая жена ни в чем не нуждалась. Он одевал ее как куклу, покупал ей драгоценности и дорогую одежду. Но когда наступала ночь и Соня ложилась в постель, для нее начинался самый настоящий кошмар. Она закрывала глаза, стискивала зубы, сжимала крохотные кулачки и, стараясь не закричать, терпела момент исполнения Ляйфером супружеского долга. Это происходило по нескольку раз за ночь. Не понимая смысл происходящего, поскольку она, как женщина, еще не созрела, Соня в душе презирала мужа и мечтала о его смерти. И однажды осенью, когда за окнами их просторной, богато обставленной квартиры шел дождь со снегом, в комнате было пасмурно и уныло, а в форточку врывался запах мокрой земли и реки, Соня поняла, что так дольше продолжаться не может.

Исаак лежал на ней вот уже четверть часа, он весь взмок, тяжело дышал, а конца его упражнениям все не было видно.

И тогда Соня, протянув руку к тумбочке, схватила лежавшую там стальную спицу, с которой тотчас соскользнуло вязание, и хладнокровно вонзила ее в правый глаз мужа. Он застонал так, словно наслаждение, к которому он так отчаянно стремился, обрушилось на его измученное тело. И затих. Возможно, в эти мгновения он испытал наиболее острые – в прямом и переносном смысле – ощущения: смертельную боль в сочетании с оргазмом.

Соня сбросила его с себя, сразу же перевернула на спину, чтобы из глаза не хлынула кровь, и спокойно ушла в ванную – приводить себя в порядок.

Когда она вернулась, мертвый Исаак с выражением удивления на лице, лежал на постели, и Соня подумала, как хорошо, что она больше никогда не увидит его, не услышит, не почувствует на себе его прикосновения.

Она прикрыла убитого простыней и пошла к отцу.

Штраух в это время фотографировал двух подружек, они хохотали, подмигивая друг другу, и никак не могли усесться на диване таким образом, чтобы обеим попасть в кадр.

Соня зашла на кухню, съела яблоко и принялась ждать.

И только когда в доме все стихло и Мартин вошел на кухню, она бесстрастным голосом произнесла:

– Я убила его, па. Извини, он был твоим другом.

За большие деньги Мартин устроил так, что все в городе до сих пор думают, будто Исаак Ляйфер умер от кровоизлияния в мозг. Хотя, по сути, именно так и было. Кровоизлияние… от спицы.

Молодая вдова осталась жить одна в большой квартире.

Но вскоре ей это надоело, и она устроилась работать на почту. Будучи девушкой любознательной и энергичной, она не могла долгое время оставаться без настоящего дела. Ей хотелось поскорее выбраться из этого гнилого места, именуемого провинцией, и укатить в Америку. Или – на худой конец – в Германию. Но для этого были необходимы большие деньги. Ляйфер оставил ей, конечно, кое-что. Но этого «кое-чего» хватило бы только на билет и на год жизни на чужбине. А что дальше?

Она начала с того, что стала вскрывать письма. Дома, ночами, она держала конверты над паром и погружалась в чужие тайны. Но ничего интересного – кроме разве что любовной переписки – не встречала.

В это же время к ней зачастил Андрей Прозоров. Молодой парень, который, случайно оказавшись в этом городе, мечтал, так же, как Соня, уехать из России.

В постели они строили планы, чертили схемы подкопа сберкассы, рассуждали о возможности спрятать трупы в Черном озере или на нефтебазе, подсчитывали, сколько потребуется денег на дорогу до Берлина или Нью-Йорка…

В городе начали происходить убийства. Стали исчезать люди. Ограбили сберкассу – двух кассиров и контролера вместе с охранниками убили бесшумными выстрелами в голову.

Преступников не находили.

Вскоре к Соне и Андрею присоединился Вадим Неустроев. Втроем стало удобней «работать». Они прекрасно ладили и понимали друг друга с полуслова – даже в постели, которая наконец-то открыла Соне свои запретные радости.

Штраух молчал. Он чувствовал себя виноватым в том, что не смог сделать свою дочь счастливой, что вместо того, чтобы дать ей возможность выйти замуж за любимого человека, он отдал ее Ляйферу, руководствуясь лишь материальными соображениями. Отсюда – ненависть и жажда наверстать потерянное.

Однажды ночью, когда, плотно поужинав, уставшие после сложного дела Андрей и Вадим крепко спали – они взяли кассу заготконторы, – Соня по старой привычке достала из сумочки два десятка писем (она продолжала работать на почте) и поставила на плиту кастрюльку с водой.

Вскрыв первый же конверт, она поняла, что год «работы с корреспонденцией» не прошел даром. Она была вознаграждена сполна. Это было письмо из Германии от Отто Либена, адресованное его внучке Маргарите Калининой. Отто Либен, эмигрант, долгое время живший в Мюнхене – а до этого в Марксе и Алма-Ате (когда немцев в двадцать четыре часа выселили с берегов Волги и отправили эшелонами в Казахстан), – обращался к своей единственной, оставшейся в России внучке со следующими словами:

«Маргарита! Я, Отто Либен, твой дед, хочу сообщить тебе, пока ты не уехала из этой страны, что настало время поговорить с тобой о наследстве. О том, что принадлежит мне по праву и по ряду причин осталось невостребованным мною, а теперь принадлежит тебе. Это надо взять и распорядиться таким образом, чтобы об этом не узнали власти. Одной тебе будет сложно, поэтому обратись за помощью к своему дяде, моему сыну, Карлу. Он умный человек и сможет тебе помочь. Если сочтешь нужным, поделишься с ним по-родственному, хотя он и так богат, у него все есть. А теперь напряги свою память и вспомни, что я рассказывал тебе о загадках Яна Перельмана и о гравюрах.

Ты была тогда маленькой девочкой, и я рассказал тебе сказку о красивом дождливом городе, в котором был маленький дворец с оранжевой комнаткой. И что случилось с нею потом. И о волшебнике, который что-то спас и спрятал в надежном месте. И о плане этого места, который волшебник отвез в далекую страну.

Письма в вашей стране вскрываются, поэтому я не могу писать тебе открытым текстом. И даже сейчас я обращаюсь к тому, кто читает эти строчки (если это не ты, Марго): «То, что вы делаете, подло! Сложите листок вчетверо и положите обратно в конверт. Это не имеет к вам никакого отношения. Я забочусь о продолжении своего рода, и это мое личное дело. Не будьте свиньями!»

Так вот, Марго, я скоро умру. Через несколько дней к тебе придет один человек и принесет одну вещь. Это первая часть гравюры. Две я отдам Карлу. А четвертую (в скобках шла фраза на немецком) мой секретарь отдал по ошибке одному русскому бизнесмену, который гостил у нас. Его имя тебе назовут при передаче вещи.

Ты можешь задать законный вопрос: а почему же я не могу передать через моего посланца и это письмо? Объясняю. Он поедет в Россию через три дня, а за это время я могу умереть. Кроме того, вдруг этот человек – которому я, кстати, доверяю, – прочитает письмо и не передаст его тебе?

Извини, служанка Магда несет мне лекарство. Я заканчиваю письмо. Целую тебя, Маргарита. Надеюсь, что мое вмешательство в твою жизнь поможет тебе выехать из России и поселиться в Мюнхене. Твою долю наследства, касающегося недвижимости в Германии, я уже оговорил в завещании. Целую тебя, твой дед Отто Либен».

Соня достала сигарету и закурила. Письмо датировано 29 апреля. Шло оно почти месяц. Значит, этот человек или уже приезжал к Маргарите, а она, не получив письма, ничего не поняла. Либо он в пути. Либо еще не появлялся в городе.

Надо все разузнать об иностранцах, приезжавших сюда за последние полмесяца, и посмотреть телеграммы, адресованные Калининой.

Соня взглянула на часы. Три часа ночи. Отец уже спит. Да и не стоит его волновать. Хотя он наверняка сможет ей рассказать что-нибудь об Отто Либене.

Она заглянула в спальню, где спали мужчины, ставшие теперь ее семьей. Она любит их, она верит в них, она надеется на них.

Шелковый халатик соскользнул на пол. Соня, оставшись в одной сорочке, нырнула в постель, зарылась в простыню между Андреем и Вадимом и, помечтав немного, уснула.

Глава 7

ТЕАТР, ГЕРМАН И ДРУГИЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В нашем городе несколько театров. Но занавес, который я увидела на дне чашки, был только в театре им. К. Либкнехта. Два слоя тяжелого бархата, первый – пурпурный – стянут по краям золотым шнуром, а второй – розовый – в точности повторяет контуры первого.

Имея самое смутное представление, зачем я вообще притащилась сюда, я проникла за кулисы через черный ход (благо, у меня всегда при себе фальшивое журналистское удостоверение), замерла в коридорчике и прислушалась. По обе стороны тянулись обшарпанные стены с симметрично расположенными дверями. Гримерные. Костюмерные. Бутафорские. Танцклассы. Звукозапись. Завлит и прочее.

Вот здесь, среди этой нищеты и грязи, создавались спектакли. И никто из зрителей, наверно, не подозревает, глядя на ярко-окрашенную сцену, на которой все кажется чистым и воздушным, в каких нечеловеческих условиях приходится работать артистам и художникам, музыкантам и режиссерам…

Но я пришла в театр не для того, чтобы написать критическую статью с целью выбивания денег у администрации города на нужды этого милого заведения.

Мне необходимо было срочно разобраться что к чему, поскольку время шло, а я продолжала стоять на месте, не зная, с какой двери начать и что вообще искать.

Я дернула за ручку первой попавшейся двери и оказалась в крохотной комнатке. Здесь было тихо. На стуле перед зеркалом сидела дама лет сорока с небольшим. Глаза у нее были прикрыты. Она курила медленно, со вкусом выпуская дым через ноздри. Копна рыжих спутанных кудрявых волос покоилась на обнаженных напудренных плечах. Некогда роскошное золотистое платье тускло мерцало при свете маленького желтого ночника.

– Это ты, водяная крыса? – спросила, не поворачивая головы, дама и выпустила очередную струю дыма.

Я молчала, не зная, что сказать. В моей шальной голове что-то зрело и должно было вот-вот распуститься как цветок.

Но мое положение спас человек в джинсах и засаленной футболке.

– Лора, ты меня прости… Не каждый день, понимаешь, бывает халтура. А вы кто? – спросил он и взглянул на меня своими почти черными глазами. Он был похож на ассирийца или породистого турка – невысокий, смуглокожий, черноволосый и очень яркий.

– Я писательница, – ответил кто-то внутри меня. – Хожу, набираюсь впечатлений. Хочу написать про вашу актрису, Ольгу Кутькину, которая играла Жанетту в пьесе Кокто.

Пока я нахально врала, ассириец, или «водяная крыса», как назвала его колоритная Лора, ловким движением обмотал ее лоб плотной марлевой лентой в несколько слоев и скрутил в узел на затылке, безжалостно подмяв объемные локоны парика. Затем, достав из ящика туалетного стола деревянную коробку со множеством отделений, засучил рукава и принялся наносить на бескровное лицо будущей героини сегодняшнего спектакля толстый слой розового крема. Он штукатурил ее лицо, пока оно не стало однотонным, матовым и приобрело оттенок живой плоти. Затем на ее скулы легли румяна цвета лососины. Веки густо зачернили, наклеили искусственные, но шикарные ресницы придали губам форму прибитого на окне мотылька и закрасили жирной лиловой помадой.

– Скажите, господин гример, – некстати сорвалось у меня с языка, – эта дама будет сегодня играть покойницу?

Лора открыла глаза – судя по ее виду, она была со страшного похмелья – и повернула ко мне отяжелевшую от грима голову:

– Он что, опять сделал мне синие губы?

– Но ведь ты играешь вампиршу, я не могу сделать тебе красные губы, потому что тогда не будет видно крови, в которой ты испачкаешься после того, как напьешься…

– Да заткнись ты, ублюдок…

Гример ладонью стер лиловую помаду с ее губ, пожал худенькими плечами и наложил ярко-вишневую.

– А ты какого хрена здесь делаешь? – подала реплику Лора.

– Я жду ребенка от этого человека, – ткнула я пальцем в сторону ассирийца и вышла из гримерной, хлопнув дверью. В голове у меня звучало только одно слово «ХАЛТУРА». Что за халтура может быть у гримера?

Я почти бежала по коридору, открывая все двери подряд. Я уже знала, что надо искать.

Театр готовился к спектаклю. Многие актеры гримировались сами. В костюмерной, куда я залетела, женщина с булавками во рту ползала на коленях перед девушкой в белом, похожем на саван платье, и что-то мычала.

– Вы не видели здесь вчера женщину в зеленом костюме, блондинку… Мы должны были с нею встретиться, а у меня опоздал самолет. Я теперь не знаю, где ее искать.

Женщина плюнула в меня булавками и, краснея от злости, поднялась с пола.

– Только вас, честное слово, здесь не хватало со своими блондинками.

Девушка в белом саване спокойно произнесла:

– Это она Марго ищет. Вы опоздали, девушка, она уже уехала. У нее здесь были пробы, может, вы что-нибудь слышали… Так вот, ее гримировал наш Герман, а платье зеленое она вернула еще вчера вечером…

– А вы не знаете, на какую роль ее брали?

– Знаю – на роль проститутки. Может, вы и ее подруга, но я все равно скажу: Рита – самая настоящая проститутка. Она совершенно бездарна, а роли ей давали здесь только потому, что она спала с режиссером. Я вам это рассказываю, потому что мне уже все равно. Из меня сегодня в последний раз выпьют кровь – и все, ноги моей больше не будет в этой богадельне. Я ухожу в декрет и уезжаю. А Марго о себе слишком много мнит. Пользуется людьми как хочет: и загримировали ее по дружбе, и платьице дали… Какие, на хрен, пробы?! Да наврала она все! В очередную авантюру вляпалась или кому-нибудь деньги задолжала…

Я смотрела на нее, хрупкую, нежную, и не могла понять, откуда в этом воздушном существе столько ненависти и злобы.

– Девушка, а как вас зовут? – перебила я ее монолог.

– Света, а что?

– Света, а из вас сегодня всю кровь выпьют, или как?

Она замолчала, а я, уже некоторое время смотревшая на целлофановый пакет с чем-то зеленым, лежавший на столе, подошла и положила на него руку.

– Знаете, Света, а ведь я обманула вас, когда сказала, что ищу Марго. Я искала вас. И знаете зачем?

Света, вскрикнув от того, что костюмерша уколола ее иголкой, нервно всплеснула руками:

– Ну и зачем же?

– Чтобы сказать вам, что я и ваш муж любим друг друга.

Я не мигая смотрела на эту молоденькую истеричку и наслаждалась произведенным эффектом. Затем, чувствуя, что в меня сейчас полетит шляпная болванка, я схватила в руки сверток – попросту своровав его – и выбежала из костюмерной. К счастью, я не слышала всего того, что кричалось мне вслед. Пробежав до конца коридора, я увидела ведущую наверх лестницу и быстро забралась на второй этаж, где остановилась, перевела дух и вдруг увидела дверь с табличкой: «Герман. Гессе».

Нет, все-таки, что и говорить – творческие люди все с прибабахами, то есть с придурью. Самовыражаются изо всех сил. Мне вдруг показалось, что еще немного, и я бы запуталась в липкой паутине театральных интриг. И не лень этой загримированной насмерть братии строить друг другу козни, оскорблять друг друга почем зря, обливать грязью соперников… Тоска. Но кто же такая Маргарита?

Я толкнула дверь со странной табличкой и вошла в небольшую гримерную. Меня в который раз удивило, что все двери в этом густонаселенном муравейнике почему-то не запираются. Что это? Выражение полнейшего доверия к коллегам или отсутствие ценных вещей?

Как бы то ни было, но комната была открыта, и теперь, на это короткое время, принадлежала только мне.

Я прикрыла за собой дверь и, обнаружив примитивную щеколду, заперлась.

Достала сигареты и, усевшись на стул перед зеркалом, не хуже рыжеволосой вампирши Лоры закурила.

Мысли мои обрели полную ясность. Я закрыла глаза и принялась размышлять.

Итак, в театре появилась некая Маргарита, которая, очевидно, раньше работала здесь и играла не последние роли, будучи любовницей режиссера. Она пришла сюда по старой памяти и растревожила покой сегодняшних фавориток и своих бывших злопыхательниц. Что ей было нужно? Зеленое платье. Раз. И чтобы ее загримировали. Два.

Передо мной на столике лежал украденный из костюмерной сверток. Развернув его, я поняла, что не ошиблась. Это действительно было то самое зеленое платье, которое я уже видела. Но почему же Света сказала, что Маргарита вернула его вчера вечером, если я-то видела его сегодня утром на Анне Второй?

Я выдвинула ящик стола, и в это время кто-то дернул за ручку двери снаружи. Затем тихо выругался и ушел. Значит, приходили по Германову душу.

Я облегченно вздохнула и, выдвинув ящик еще больше, вздохнула еще раз. Мне снова повезло. В самом дальнем углу ящика я обнаружила то, что искала. Парик с белыми волосами.

Интересно, как же выглядит Маргарита? Зачем ей понадобилось становиться копией Анны Шубиной? Какую цель она преследовала, когда отдавала такие деньги мне за то, чтобы я отыскала Сашу Берестова с документами, касающимися поставки химического оборудования?

Мне стало чуточку жутковато. Ведь все то время, пока я размышляла над своими задачками, мои руки сами принялись надевать мне на голову белокурый парик и облачать мое тело в зеленое платье. Я стояла перед зеркалом, и мне было не по себе. Как же все-таки одежда и волосы меняют облик человека!

Я закрыла глаза и попыталась представить себе еще раз, подробнее и в деталях, образ Анны Шубиной. Настоящей.

Во-первых, надо придать голубизну глазам, а для этого существует грим.

Выставив перед собой многочисленные баночки и коробочки с гримом, пудрой, тенями, тушью и помадой, я принялась энергично перевоплощаться в Анну.

Вспомнила! У нее были веснушки. Такие симпатичные, трогательные.

Засунув свой джинсовый костюм в пакет, я, выпятив грудь, еще раз взглянула на себя в зеркало.

Нет, это была уже не я. Из глубины зеркала на меня смотрела совершенно другая женщина.

Зачем я это сделала? Наверно, затем, что театральный занавес, увиденный мною на дне кофейной чашки, раскрылся теперь и передо мной. Мне была дана подсказка. Остальное зависело теперь только от меня. Сумею ли я сыграть порученную мне роль?

Стряхнув с себя театральный флер и прекрасно осознавая, что я на какое-то мгновение увлеклась, играя в актрису, я собралась с мыслями и захотела было уже отпереть дверь и выбраться наружу, как кто-то попытался войти в гримерную.

– Эй, кто там, черт вас побери! Откройте, вам что, больше трахаться негде?

Голос принадлежал Герману, и я сразу же открыла.

– Марго? Ты чего здесь делаешь? Если мне не изменяет память, у тебя были какие-то срочные дела.

Мне показалось, что я попала в сумасшедший дом. Неужели Герман не понял, что я не Маргарита? Он гример?

Но с другой стороны, у меня появилась возможность побольше узнать об этой женщине.

Встав таким образом, чтобы свет падал мне на затылок, но никак не на лицо, я, делая вид, что у меня расстегнулась застежка на обуви, наклонилась и глухо спросила:

– Слушай, Герман, а ты не знаешь, кстати, как будет звучать по-английски название того фильма, куда меня пригласили на пробы?

– Знаю. «Вумэн энд рэйн». Какие еще будут вопросы?

– А почему ты мне грубишь?

– Ты будешь с другим мужиком на красном «Форде» раскатывать, а я, значит, буду исполнять все твои желания?

– И где же ты меня видел на красном «Форде»?

– Нигде. У музея радищевского, вот где.

– А почему я не должна раскатывать, как ты выражаешься, с мужиком на красном «Форде»? Я что, не имею права?

– Правильно Светка сейчас сказала – любишь ты людей использовать. Ты вот мне скажи, куда ты это так вырядилась? Пробы закончились, зачем тебе этот маскарад?

– А может, я убийство замышляю? – попыталась я пошутить, но юмор получился довольно черным. Хотя откуда бы ему взяться-то, светлому юмору?

Не попрощавшись, я выскользнула из комнаты и почти бегом спустилась вниз, промчалась мимо расхаживающих по коридору вампиров, принцесс, колдунов и шутов и, уже очутившись на улице, на свежем воздухе, поняла, что наступил вечер. Стало свежо. Тихо и мирно накрапывал дождик.

Я села в машину и неторопливо заскользила по туманным, влажным, потемневшим улицам города в направлении дома.

Меня ждал Саша Берестов.

Глава 8

СТРАННОЕ НАСЛЕДСТВО ОТТО ЛИБЕНА. МАРГАРИТА

Карл Либен проснулся, открыл глаза и стал припоминать, что же случилось и почему он один?

Сары и след простыл.

Он приподнял голову и обвел внимательным взглядом комнату. Все выглядело так же, как вчера. Никаких следов, свидетельствующих о том, что его ограбили, – чисто визуальных, конечно, – не было.

Откинув одеяло и спустив ноги на ковер, Карл Либен, поеживаясь от прохладного воздуха, свободно проникавшего в гостиничный номер в приоткрытое окно, встал и с неприятным чувством взялся за свой костюм. Он вывернул карманы, высыпал содержимое на постель и сел проверять, все ли на месте. Золотая зажигалка, инкрустированная платиной, портмоне из крокодиловой кожи, набитое деньгами, пачка сигарет, упаковка презервативов, ароматические пастилки и прочая мелочь – все было на месте. Он облегченно вздохнул. Образ Сары вновь залучился, заиграл мягкими эротическими тонами.

Обойдя комнату и заглянув в шкаф и тумбочку, проверив содержимое чемодана, он наконец с бьющимся сердцем открыл «дипломат». Пакет из темной почтовой бумаги был так же тщательно упакован.

И только теперь Карл почувствовал испарину, выступившую на лбу: он с облегчением вздохнул и плюхнулся в кресло.

Закрыв глаза, он попытался вспомнить, произошло у него что-нибудь с Сарой или нет. Если да, то почему же она исчезла, а если нет, то по какой причине? Неужели он так много выпил, что сразу же уснул, едва коснувшись подушки? Какой позор! Что подумают о нем русские женщины? Вернее, не совсем русские.

Как бы то ни было, но наступил новый день. Надо было приводить себя в порядок, собраться и ехать на вокзал, где у него был забронирован билет до Тарасова.

Он долго стоял под горячим душем, потом под холодным. Побрившись с удовольствием перед зеркалом и сделав себе дорожную косметическую маску из плацентной вытяжки в сочетании с соком хвоща, тюбик которой он всегда возил с собой, Карл побрызгался французским одеколоном «Единственный мужчина» и, уложив себе феном волосы с применением прозрачного душистого геля, вышел из ванной и попросил, чтобы ему принесли завтрак.

По дороге на вокзал он чуть не заснул в такси. То ли все силы его организма бросились на переваривание плотного завтрака, то ли он потрудился ночью, да так, что крепко уснул, позабыв все на свете.

На Павелецком, выкупив билет, он посмотрел на часы. У него была еще уйма времени. Он поискал глазами указатель и, найдя нужное направление, двинулся в сторону метро.

Под гул летящей электрички, Карл задумался о том, почему отец его так долго молчал и ничего не рассказывал ему о существовании внучки, которую он, оказывается, горячо любил. Внучку звали Маргарита. Очень красивое имя. Карл попытался представить себе ее внешность, исходя из фотографии ее матери. Должно быть, высокая, светловолосая, с большими глазами и грустной улыбкой. Наверняка грустной, потому что, живя в России, трудно вообще чему-либо радоваться. Об этом он знал из русских газет, которые выписывал дома, да по книгам, оставшимся от отца. Русские люди еще не научились хорошо жить. Им предстоит пройти долгий путь, прежде чем они наведут порядок хотя бы у себя под носом.

Он вспомнил гостившего у него дома совсем недавно русского бизнесмена с теплой фамилией Шубин. Вот этот человек знает, чего хочет, и, главное, знает, как этого достичь. Кроме того, он явно наделен даром общения с самыми разными людьми. Образован, знает английский и немецкий, разбирается в своей отрасли и старается быть ни от кого не зависимым. Еще он умеет пить в отличие от некоторых русских, которые пропивают за границей не только свои шальные деньги, но и мозги. Шубин не такой. Он умный и порядочный, с ним, должно быть, приятно работать. Жаль только, что его сфера – химическое оборудование, а не писчебумажное производство. Шубина привел к ним в дом друг отца, Фридрих Круг, занимающийся поставками оборудования для Тарасовского химического комбината, которым и руководит Шубин. Круг довольно часто знакомил их с русскими, приезжающими к нему по делам, стараясь сделать Отто приятное.

Карл вспомнил, что приезд Шубина, с другой стороны, наделал много шума в их доме. И казалось бы, дело не стоило выеденного яйца. Секретарь отца, Гельмут Гоппе, показывая на прощание Шубину небольшой домашний музей, в котором были собраны образцы канцелярских принадлежностей, выпускаемых фабрикой Либен с начала ее основания, подарил гостю нечто такое, что вызвало у Отто Либена гнев. Когда Шубин уже уехал в аэропорт, Отто так орал на своего секретаря, что его голос был слышен даже в саду, где Карл срезал розы. Так вывести из себя отца могло только нечто из ряда вон выходящее. Ну что такого могло быть в музее, из-за чего стоило бы устраивать подобный крик? Гельмут на все вопросы Карла отвечал характерным движением – прикладыванием указательного пальца к губам – знак молчания. Очевидно, отец накрутил его так, что теперь секретарь будет молчать до конца своих дней. Отец после всей этой истории страшно разволновался, и его слабое сердце не выдержало. За несколько часов до кончины он пригласил к себе Карла и сказал ему:

– Карл, ты, наверное, знаешь, что у меня в России, в городе Марксе, живет внучка Марго. Там, на тумбочке, ее адрес. Ей принадлежит часть моего наследства, я отразил это в своем завещании. Не перебивай меня. Фабрика останется у тебя, но существуют еще недвижимость, ценные бумаги, драгоценности, в конце концов. Ты до сих пор не женился, и я вообще не уверен, что ты когда-нибудь решишься на этот шаг, а мне нужны внуки, наследники. Ты ведь понимаешь, что в Мюнхене никого, кроме тебя, у меня нет. Не будь эгоистом и пойми меня правильно. Марго – молодая женщина, в ней течет наша кровь, пусть даже двадцатая ее часть. Она имеет право на счастливую жизнь. Кроме той доли недвижимости, которая оговорена мною в завещании, она имеет возможность взять без особого труда и то, что я оставил, выезжая из России. Тогда было сложное время, и я не мог добраться до тайника. А теперь это вполне возможно. Обещай мне, что выполнишь в точности все, что я тебе скажу. Помоги ей, Карл, выполнить мою последнюю волю. Поезжай в Маркс и привези ей недостающие звенья моего шифра. Она все поймет. Если вам удастся добраться до тайника, этого богатства вам хватит на двоих. Ты согласишься с этим, как только увидишь. Но Марго – женщина, ей сложно будет превратить все это в деньги. Сделай так, чтобы она беспрепятственно переехала в Мюнхен. Вы купите здесь дом, она выйдет замуж и родит маленьких Либенов. Не превратись в алчного эгоиста. Во всем должна быть мера. Ты согласен со мной?

Карл тогда лишь кивнул головой. Конечно, старик не мог понимать естественного чувства ревности к какой-то там Маргарите, которой достанется задаром неведомое богатство. Чужая Карлу женщина почему-то должна переехать в Мюнхен и нарожать ему кучу племянников.

Подобную ситуацию надо было еще осмыслить, дойти до этого, что ли. Но у него не было на это времени. Отец требовал, чтобы Карл поклялся исполнить его последнюю волю. Каково же было удивление Карла, когда отец попросил его достать из ящика письменного стола две папки с документами, запакованными в прозрачный целлофан. Их-то он должен был передать Марго. Карл спросил, что в этих папках, но отец лишь хмыкнул и ничего не ответил.

Вряд ли там были деньги. Значит, документы. Но как с помощью каких-то документов можно добраться до тайника? Быть может, там письма?

Отец в ту же ночь умер, успев принять еще одного человека, которого Карл не знал. Они говорили не более десяти минут. Человек вышел от Отто Либена с маленьким конвертом в руках.

Затем к Отто зашла Магда, женщина, которая считалась экономкой, сиделкой и всем остальным в доме; она выбежала из спальни отца и дрогнувшим голосом сообщила, что Отто умер.

…Карл, очнувшийся от своих размышлений, услышал голос, объявлявший, что поезд дальше не пойдет.

Он вышел на станции, пересел на поезд, следующий в противоположном направлении и, добравшись до центра Москвы, вышел на Тверскую и отправился бродить по магазинам. Странное дело, в нем, откуда ни возьмись, начали пробуждаться теплые чувства по отношению к единственной родственнице. Где-то внутри него, в области сердца, там, где, наверное, обитает человеческая душа, затрепетало чувство, сильно напоминавшее родственное. Как же могло случиться, что эта несчастная осталась в России? Почему Отто не позвал к себе раньше? Неужели потому, что не хотел травмировать сына, который уже давно мог бы подарить ему наследников?

Карлу вдруг ужасно захотелось сделать этой Марго что-нибудь приятное.

Он начал представлять себе, как он приедет в Маркс, который, по описаниям отца, был маленьким тихим городком, очень зеленым, со множеством частных неказистых строений, окруженным со всех сторон волжскими заливами, прудами, озерами и расположенным прямо на воде. Этакая волжская Венеция. Жители Маркса работают в основном на двух крупных заводах, которые на сегодняшний день находятся в крайне тяжелом состоянии. Уровень жизни марксовцев – низкий.

Карл прибавил шагу и зашел в магазин дамского белья. Вышел он оттуда с красивым фирменным пакетом, в котором лежало несколько комплектов дорогого белья. Затем он посетил большой универмаг «Подарки», где купил платья и костюмы, рассудив, что если вдруг они не подойдут Марго по размеру, то она отдаст их в ателье, где все это подгонят под ее фигуру. Карл так увлекся, что пришел в себя уже возле Кремля. Он остановился у Мавзолея, опустив на землю неподъемную дорожную сумку, набитую всякой всячиной вплоть до шампуней и консервированных персиков, и перевел дух. Маргарита, далекая Марго с каждой минутой казалась ему все ближе и родней. Он чуть не разрыдался, глядя на кремлевские купола, символизирующие страну, в которой, страдая от голода и нищеты, жила сейчас его бедная родственница.

Он и сам подивился подобному наплыву горячих и искренних чувств.

Немного отдышавшись, Карл поднял сумку и, с трудом переставляя ослабевшие ноги, двинулся к станции метро.

Вечером он сел в фирменный чистенький поезд, идущий экспрессом до Тарасова и только там, в СВ-шном купе, разложив по полкам багаж, разделся, сменил сорочку и, поужинав в ресторане, лег спать.

Проснувшись среди ночи, он снова вспомнил отца. А что, если старик просто сошел с ума? Неужели он и впрямь полагал, что Карл не взглянет на спрятанные в папках документы? Что ни говори, но Отто Либен оставался в рассудке и твердой памяти вплоть до последнего часа. Тогда в чем же дело? Почему в папках, которые вскрыл Карл в день смерти его отца, оказались рукописи на немецком языке – бездарные опусы секретаря Гельмута Гоппе, всю жизнь пытающегося писать короткие рассказы в стиле О’Генри? Что это – издевательство старика или же в рукописях что-то зашифровано? Но что? И что вообще общего могло быть у Отто с графоманскими рассказами его секретаря?

Карл запечатал папки, завернул в почтовую бумагу и заказал билет в Москву.

Но, странное дело, его увлекающаяся натура, склонная все романтизировать, очень скоро поверила в сказку о наследстве: иначе какой смысл заключался бы в поездке?

И Карл, подгоняемый собственными радужными фантазиями и надеждами, прилетел в Россию.

…Он замер и прислушался. Нет, ошибки быть не могло. В дверь купе кто-то стучал. Ему стало страшно. Он так много прочитал про «новых русских» и мафию, что сон мгновенно пропал. Хотелось одного: чтобы стук больше не повторился. Карл понимал, конечно, что это мог быть проводник, но, с другой стороны, в такое позднее время!

– Кто там? – спросил он и весь напрягся. Сейчас, в эту минуту, он не был готов к встрече с русской мафией или даже с воришкой самого мелкого пошиба. Ему хотелось закрыть глаза, а открыть их уже в Тарасове.

– Кто там? – повторил он еще более несмело, и от нахлынувших нехороших предчувствий голова его ушла в плечи, а сердце – в пятки.

Глава 9

ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ В ДУХЕ ФРАНСУАЗЫ САГАН

Саша Берестов стоял у окна и вспоминал Анну.

Их роман начался необычно. Саша не был готов к такому наплыву чувств, которые обрушила на него эта непредсказуемая женщина.

Первое время она ходила на улицу, где располагалась их группа, и смотрела, как Саша, стоя перед этюдником, зарисовывает старинный особняк. Понятное дело, что это сразу же вызвало насмешки однокурсников, но, с другой стороны, он не мог бы сейчас сказать, что это было ему неприятно. Анна выглядела потрясающе, одно лишь то, что она подкатывала на Вольскую на белом новеньком «БМВ», смотрелось потрясающе. Она выходила и, кутаясь в длинное черное кашемировое пальто, вставала, облокотясь на крыло машины, и то и дело поправляла рукой развевающиеся на ветру длинные светлые волосы. Иногда она была в стильных черных очках, подчеркивающих бледность ее тонкого нежного лица. Ею нельзя было не восхищаться.

Не имея ни малейшего опыта общения с сорокалетними женщинами – Анна выглядела бы много моложе, если бы не особенное выражение лица, какое бывает лишь у опытных женщин, – Берестов думал, что она понаблюдает за ним немного, но вряд ли решится подойти и уж тем более заговорить.

Но он ошибся. Через неделю она, притормозив рядом с ним – а ребята уже складывали этюдники и собирались возвращаться в училище – и выбрав подходящий момент, чтобы их никто не слышал, сказала, пристально вглядываясь ему в глаза:

– Холодно, скоро начнется дождь, а ты так легко одет. Садись, не бойся. Я тебя не укушу. – И с этими словами она перегнулась в противоположную сторону и открыла для него дверь машины.

Саша, помедлив с секунду, накинул на плечо ремни этюдника, сунул в карман карандаш и резинку и, чувствуя на себе удивленные взгляды товарищей, спокойно обошел машину и сел рядом с женщиной.

– Меня зовут Анна, – сказала она. Машина рванулась с места и с огромной скоростью помчалась в сторону центрального проспекта.

В салоне пахло духами и бананами, связка которых была небрежно брошена на заднее сиденье.

Ему хотелось, очень хотелось повернуть голову и рассмотреть Анну, но что-то мешало.

Она молча вела машину, ловко маневрируя, лихо обгоняя автомобили.

Саша все же слегка повернул голову, но увидел лишь изящную белую руку с розовыми коготками, крепко держащую черный глянцевитый шар переключателя скоростей.

Она включила магнитофон, и зазвучала песня Шадэ. Обволакивающая, грустная и в то же время многообещающая. Как этот день…

– Меня зовут Саша. Вам что-то нужно от меня?

– Конечно. Неужели ты думаешь, что я приезжала лишь для того, чтобы только увидеть тебя. Может быть, поначалу мне этого и было достаточно, но теперь нет… – Она резко затормозила. Посидела какое-то время без движения, а потом медленно повернулась к Саше, взяла в ладони его лицо и поцеловала в губы. Не спеша, с наслаждением, даже постанывая. Затем отпустила, тряхнула головой, словно приходя в себя, и снова взялась за руль.

– Если ты не хочешь, то скажи, куда тебя отвезти, – проронила она, не поворачивая головы.

Но Саша после такого вдохновенного поцелуя был готов ехать за нею куда угодно.

Слаб человек, подумал он, безвольно развалясь на сиденье и отдавшись на волю случая. Его околдовала быстрая езда, захватывала игра, участником которой он стал почти помимо воли.

– Вы мне тоже нравитесь, – произнес он прерывающимся от волнения голосом.

– Ты куришь?

Он кивнул, и она тут же достала из кармана пальто пачку «Пьера Кардена».

Она привезла его на дачу в Жасминное. Начался дождь, потемнело, они едва успели забежать в дом, как с неба обрушился холодный весенний ливень.

Она позвала его за собой на второй этаж. Саша даже не разулся и оставлял на белом пушистом ковре грязные мокрые следы.

Он вопросительно и виновато взглянул на нее. «Плевать!» – махнула она рукой.

Жалюзи были опущены, в полумраке, состоящем из синего воздуха и каких-то темных контуров, мерцала огромная кровать. Белый атлас манил чем-то неведомым и невозможным.

А дальше дни почему-то стали короткими. Вернее, день медленно тянулся до обеда, до окончания занятий, но зато потом, когда за ним в училище приезжала Анна, время летело с бешеной скоростью. Как «БМВ».

Анна сняла для встреч квартиру из трех комнат, но могла с таким же успехом снять одну большую-пребольшую кровать.

Саша понимал, что она любит его, но его тяготила чрезмерная зависимость от женщины. Он подчинялся ей, и хотя ему было приятно то, чем они занимались все свободное от занятий время, но комплексы давили со всех сторон.

И только сейчас, когда Анны не стало, он понял, что угнетало его больше всего. Он не знал, чем все это может закончиться. Он боялся ее. Боялся и мужа Анны. Боялся потерять все в одночасье и без объяснений. Боялся, что когда-нибудь не выдержит психологической нагрузки и это скажется на его физическом состоянии.

Однажды он попытался спрогнозировать их отношения, но не вслух, а просто, поразмышляв про себя. И получилась законченная картина одиночества. Она, конечно же, бросит его, а он возненавидит всех женщин разом.

Девушка, с которой он до этого встречался, пришла к нему в мастерскую, когда он был один, и объяснила ему происходящее в популярной форме:

– Она пользуется тобой, Саша. У нее таких, как ты, – десятки. Это пресыщенная развратная баба, которой и дела-то нет до твоей души. Ты интересен ей лишь ниже пояса. Она платит тебе за удовольствие баксами или деревянными?

– Мне хорошо с ней, – болезненно наморщив лоб, ответил Саша. – Тебе этого не понять.

– В сорок лет и я все пойму. – Она ушла, зло хлопнув дверью. Потом вернулась и ехидно добавила: – Погоди, она еще и машину тебе купит, тогда ты вообще с постели не будешь вставать. Отрабатывать придется.

Он разозлился на нее. Но и понимал одновременно.

А через пару дней он увидел под окнами училища белый «Опель Кадет». А рядом – белый «БМВ».

Она встретила его прямо в арке. Поцеловала, пока никто не видел, и зашептала на ухо, обдавая душистым теплом:

– Теперь это твоя машина. Я все оформила. Садись, инструктор покажет тебе, что и как. Думаю, за месяц ты выучишься водить.

А он-то думал, что такое случается только во французских романах.

С каждым днем его жизнь наполнялась новым смыслом. Ему казалось, что и он сам становится другим. Анна покупала ему красивую дорогую одежду, показала, как пользоваться мужской косметикой, познакомила с хорошим дантистом, который избавил его от мучившей уже с неделю зубной боли.

Анна все чувствовала. Они мало говорили. И если у него возникал какой-нибудь вопрос, то она, поймав его удивленный взгляд, стараясь не унизить его, не уязвить, объясняла ему простые, казалось бы, вещи очень подробно, не упуская ни одной мелочи. Это касалось как секса, в котором Саша Берестов разбирался, лишь полагаясь на инстинкт, так и быта.

А в конце апреля, когда у Саши появился новый мотоцикл и когда он окончательно понял, что до встречи с Анной жил, словно червь, Анна взяла билеты в Москву, и они слетали на выставку одного испанского художника – он не запомнил его имени, – который рисовал пухлых розовых людей и гигантские цитрусовые, глядя на которые хотелось выпить десять литров апельсинового сока.

Они возвратились на следующий день – ночевали в какой-то шикарной гостинице в самом центре Москвы, – и Саша вдруг заявил, что больше не может встречаться с ней. Что он не понимает ее любви, что еще слишком слаб и мал, чтобы обладать такой женщиной. Он много говорил, даже оскорблял ее, но затем, успокоившись, обнял ее и признался, что безумно ее любит.

А потом – это случилось в ясный солнечный день, когда он от счастья не знал, куда себя деть, – произошло ужасное.

Он подъезжал на своем «Опеле» к училищу. Из арки, словно нарочно поджидая его, выполз вишневый джип «Чероки». Саша, не справившись с управлением, врезался ему прямо в нос.

Из джипа вышли два качка, они вытащили Сашу из «Опеля» и, затащив в арку, сказали, что за разбитую физиофару он будет расплачиваться лет пятьдесят, не меньше.

Саша сказал, что продаст «Опель» и выплатит им деньги за ремонт, но его силой усадили в джип и куда-то повезли.

По дороге он пытался договориться с ними, но получил внезапный удар по голове и на какое-то время отключился.

Пришел в сознание на незнакомой ему квартире. Он лежал на продавленном грязном диване, а перед ним в кресле, закинув ногу за ногу, сидела миниатюрная черноволосая девушка и курила. На ней были черные кожаные брюки, белый свитер. Она курила, разглядывая Сашу.

– Что будем делать? – спросила она. От нее исходила невероятная сила. Саша вдруг подумал, что по сравнению с этой девушкой он – вообще беспозвоночное животное. Никогда ему не удастся добиться того, чтобы смотреть вот таким немигающим взглядом, полным уверенности в себе, злости и ненависти одновременно. Он – просто слизняк по сравнению с этим сильным, здоровым и знающим, что он хочет от жизни, зверенышем. Молодая, умная, сильная, эта незнакомая ему особа наводила на него страх.

– У меня, кроме «Опеля», есть японский новый мотоцикл. Больше ничего. Я живу с матерью, а она получала зарплату последний раз в прошлом году.

– Мне это неинтересно, – проронила девушка ледяным голосом. – Ты будешь расплачиваться, или мы сделаем из тебя фарш и скормим его твоей маме.

От страха Саша чуть не потерял сознание.

– Принесите воды, – крикнула она, и в комнату вошел один из качков. Он протянул Берестову стакан с минеральной водой.

Когда парень ушел, женщина – или девушка, но скорее просто чудовище – сказала, чеканя каждое слово:

– Анна Шубина – твоя любовница. Если об этом узнает ее муж – ты покойник. Предлагаю сделку.

Она подробно и обстоятельно объяснила Саше, что им от него нужно. Сделать слепки всех ключей Анны и похитить у ее мужа зеленую папку с документами, которую Шубин привез из Германии. Крайний срок – утро следующего дня.

Его посадили в машину, предварительно завязав глаза, и доставили к училищу.

А утром, когда Анна, по настоянию Берестова, привезла его к себе домой, после унизительного для него (в его теперешнем-то положении) любовного акта – а если точнее, то несостоявшегося акта, когда Анна, приняв с вином таблетку слабого снотворного, которое подсыпал ей Берестов, ненадолго уснула, он зашел в кабинет Шубина и хотел было уже взять папку, но в дверь позвонили.

Обливаясь потом, он, не заглядывая в спальню, где находилась Анна, подошел к двери и посмотрел в глазок.

Чертовщина какая-то, подумал он и открыл дверь. Перед ним стояла Анна в одном нижнем белье.

– Я к соседке заходила за аспирином, – сказала она, проворно вбегая в квартиру, и устремилась в кабинет, из которого только что вышел Берестов. Он не успел ничего толком сообразить, как, выбежав оттуда с зеленой папкой под мышкой, она снова ринулась в подъезд.

– Ты куда? – удивился он и хотел было придержать дверь, но Анна с силой потянула ее на себя. Дверь захлопнулась. Берестов задрожал. Он постоял некоторое время, силясь осмыслить происходящее. Может быть, приехал Шубин, зашел к соседке – мало ли какие у них там дела – и попросил Анну принести ему папку? Или же в этой папке содержится нечто, интересующее соседку?

Он вошел в гостиную, нашел сигареты, сел в кресло и закурил.

А что, если она взяла не ту папку?

Чтобы промочить горло, он заглянул на кухню и выпил воды. Его трясло. Эта дрожь началась у него сразу после того, как, выкрав на три часа ключи Анны, он поехал на окраину города к знакомому мастеру, который сделал ему несколько копий, а с остальных ключей, для которых не нашлось нужных заготовок, снял слепки. Все это Саша отдал одному из качков еще вчера вечером. Половина дела была сделана. Оставалось раздобыть зеленую папку.

Он вернулся в кабинет Шубина и принялся рыться в ящиках письменного стола, на полках, везде, где только могла уместиться эта злосчастная папка. Он понимал, что он конченый человек. Анна никогда не простит ему, если узнает о ключах. А что она может узнать? Что он помог кому-то ограбить их квартиру?

Услышав какой-то шорох, он, весь мокрый от напряжения, вышел в коридор. Шум доносился из подъезда. Должно быть, лифт отключили, а кому-то понадобилось спускать сверху коляску.

А может, это вернулась Анна, и он ничего не услышал?

Он заглянул в спальню: Анна спала, поджав ноги. Ее обнаженное тело было лишь слегка прикрыто простыней.

Он поискал глазами белье, в котором видел ее только что, и не нашел. Возможно, оно в ванной. Да и какое ему вообще дело до белья… Хотя появление Анны удивляло. Ходить нагишом по подъезду?

Он не стал ждать, когда она проснется, и, даже не попрощавшись, ушел.

Парни из джипа должны были подъехать к трем часам в училище, чтобы забрать папку. Но папки не было. А это означало, что в ближайшие сутки одним молодым и талантливым художником в этом городе станет меньше. Да и вообще, разве он чувствовал себя живым? После всего, что он совершил?

…Саша отошел от окна. Плечо ныло, голова разламывалась. Одно утешало – пока что он был в безопасности.

И тут нервы его не выдержали: вспомнив лужу крови в кафе, где убили Анну, юноша зарыдал.

Ему хотелось умереть.

Быть может, эта Таня Иванова что-то знает об Анне и о том, какую роль во всей этой истории играет папка, но он не захотел ей ничего рассказать.

Трудно было поверить в то, что Анны уже нет. Что ее тело сейчас лежит на столе в морге. Ее прекрасное тело.

Вместо того чтобы наслаждаться жизнью и обществом любящей его женщины, он стал загадывать наперед и тем самым отравил свое существование.

А как грубо он вел себя в их последнюю встречу? Нервничал, бесился от собственного бессилия и страха и вконец измучил ничего не понимающую Анну…

В дверь позвонили.

Он вздрогнул, как если бы рядом раздался оглушительный и внезапный взрыв.

Нервы ни к черту.

Должно быть, вернулась Таня Иванова.

Что она скажет ему?

Он подошел к двери и заглянул в глазок.

Руки его сами открыли замок, дверь распахнулась, и он попал в объятия… Анны. Он обнял ее и прижал к себе крепко, словно ее мог кто-то отнять у него. Она была жива. Он слышал биение ее сердца. Она дышала.

– С тобой все в порядке? – спросила она каким-то странным голосом.

– Разве тебя не ранили? – удивился он, отстраняясь от нее и пытаясь найти на ее одежде следы крови.

Они стояли в темной прихожей, и лица Анны почти не было видно.

– Сама не пойму, что произошло, – произнесла она совсем тихо, словно ее покинули силы. – Как ты думаешь, в меня стреляли из-за этих дурацких документов?

– Я ничего не знаю ни про какие документы! – задыхаясь от волнения и краснея, выкрикнул Берестов. – Тебе самой лучше знать.

– У моего мужа были документы, они лежали в папке на столе. Но когда ты ушел, их не стало. Это ты их взял?

– Я?!

– Но тогда кто же? Я спала, ты оставался в квартире один… Неужели ты не понимаешь, насколько все это важно? А что, если меня пытались убить именно из-за документов? Ты должен во всем признаться!

– И ты… ты говоришь мне такое? Ты, которая сама их забрала?

– Я ничего не забирала, я спала, как ты помнишь. – Она тоже начала нервничать. Голос ее изменился до неузнаваемости. В темноте блестели ее светлые волосы и глаза. Казалось, она вот-вот расплачется.

– Я курил на кухне, а ты позвонила. Сказала, что вышла к соседке в одном белье и захлопнула дверь… Ты же сама у меня на глазах взяла эту папку, такую зеленую, и снова ушла. Неужели ты ничего не помнишь? Ты же не лунатик.

– А может, у меня были провалы в памяти? Но если, как ты говоришь, я сама забрала папку, то куда я ее могла деть?

– Спроси у мужа! И вообще, почему мы стоим в темноте? Проходи, сейчас придет Таня, и ты ей все объяснишь…

– А кто такая Таня?

– Частный детектив.

– Хорошо. Подожди минуточку, я только отпущу шофера. – Она стала пятиться к двери, затем резко повернулась и быстро вышла из квартиры.

Он ждал ее минут десять, затем не выдержал, вышел следом. Ни машины, ни Анны. Пустой двор.

«Я сошел с ума», – объяснил он сам себе появление мертвой Анны и, вернувшись в квартиру, лег.

Сильно болело плечо. И голова. И душа.

Глава 10

КАЗИНО «ПЛАЗА». В ПЛЕНУ

«Грубая работа», – сказала я сама себе. Но без цинизма и риска невозможно работать детективом. Можно удариться в меланхолию, сентиментальность и ничего не добиться.

Да, конечно, это было жестоко. Но ведь он сам виноват. Нечего было молчать. Убили женщину, которая его любила, а он вместо того, чтобы найти убийцу и отомстить, как это положено делать мужчинам в подобных ситуациях, трясется о своей шкуре.

Стоя на чердаке и вдыхая запах дождя, я оглянулась в поисках чистого места, куда я могла бы поставить пакет с одеждой. Чердак был классически захламлен, здесь пахло мышами и тополиными почками. Кроме того, было уже темно.

С большим трудом, стоя на одной ноге – попеременно, – я переодевалась, превращаясь из воскресшей Анны в Таню Иванову. Зеленое платье и парик, сослужившие мне хорошую службу, вернулись в пакет. Я же заполнила собой джинсовое пространство и стала практически бесполым существом. Создавалось ощущение, что Анна действительно была сейчас где-то рядом, а может быть, во мне, а потом ушла. И, очевидно, навсегда.

Думая о том, что следовало бы съездить в центральный морг и поговорить с Глебом Родионовым – судмедэкспертом, который наверняка уже что-то знает об Анне, я спустилась с чердака, миновала лестничный пролет и остановилась перед своей дверью. Интересно, расскажет мне Саша Берестов о визите Анны с того света?

Бедный мальчик.

Он встретил меня, конечно, не так, как если бы я оставалась в парике и в зеленом платье. Прямо скажем, без энтузиазма.

– Ты ел? – спросила я его самым обыденным тоном.

Он покачал головой.

– Совершенно напрасно. Тебе необходимо восстанавливать силы, а ты вместо этого гробишь себя. Ты потерял немало крови, поэтому постарайся поскорее взять себя в руки и займись вплотную своим здоровьем. Иначе мне придется отвезти тебя в больницу, и не думаю, что больничная еда будет лучше моих отбивных.

– Ты просто ничего не понимаешь. Я не могу есть. Это же так естественно. На моих глазах убили человека, которого я хорошо знал. Убили женщину, прострелили ее тело, которое я недавно обнимал. Мне бы только не свихнуться. А ты мне тут про отбивные…

– А если у тебя начнутся галлюцинации?

Берестов посмотрел на меня с подозрением.

– О чем это ты?

– Ни о чем. Померяй температуру, и пойдем на кухню, поужинаем. Я купила хорошего вина, оно тебе поможет… Ну! – Я взяла его за руку – ладонь оказалась совсем холодной – и сжала в своих пальцах. – Пойдем, и ты мне все расскажешь. А я, в свою очередь, постараюсь найти убийцу.

Он снова посмотрел на меня, теперь к этому взгляду примешивалось недоверие.

– Ты такая… как бы это сказать… Словом, обычная девушка, молодая, красивая, я не верю в то, что ты сможешь найти убийцу. Ты – нормальная. И взгляд не такой, какой обычно бывает у сильных натур.

И он рассказал мне о другой девушке. С черными волосами, с жестким взглядом и сильным, волевым голосом. И еще – о необъяснимом поведении Анны…

Я слушала, не перебивая.

Я понимала его. Он из тех людей, кто не может сопротивляться оголтелому беспределу. Он – художник, и его предназначение совершенно в другом. Он видит мир в сочетании красок и светотени. В его правую руку пускают корни кисти, а пальцы левой руки врастают в палитру. Ему и не надо обладать грубой физической силой или стальным характером, чтобы доказывать всему миру свое право на существование.

– Главное – никогда не торопись признавать свою вину, – сказала я назидательно, переворачивая аппетитные куски мяса и уменьшая огонь под сковородой. – Джип «Чероки» наверняка не их. Они сначала угнали его, потом, несколько раз разбив ему морду о стены, быть может, твоего же училища, подождали, пока ты приедешь, выехали, толкнулись в твой «Опель» и разыграли тривиальное ДТП.

– Что это значит? – спросил Саша, и я заметила, какими глазами он посмотрел на шипящие в масле отбивные. К нему постепенно возвращался вкус к жизни.

– ДТП – дорожно-транспортное происшествие. Они разыграли тебя как мальчика. Ты же не маленький, должен понимать, что прежде чем заплатить такие деньги за ремонт и детали, надо оформить все чин по чину, составить в ГАИ протокол, расписаться под схемой…

– Да они же настоящие бандиты. Ударили меня по голове, отвезли на какую-то квартиру, а там эта… девица. Сильная, как пантера, и эти мужики перед ней на цирлах ходили. Зачем я им был вообще нужен? Стоило ли разбивать чужой джип и возиться со мной? Если им действительно так нужна папка с документами, то почему бы им не схватить самого Шубина и вытряхивать из него душу?

– А откуда ты знаешь, может, они ее уже вытрясли?

Он пожал плечами.

– Значит, ты говоришь, что папку взяла сама Анна… Странно все это. Очень странно. Да и то, что она в одном белье бегала по подъезду, тоже как-то не укладывается в голове.

Хотя в моей голове все уже давно уложилось. Но говорить об этом вслух было еще преждевременно. Поэтому я, сменив тему, достала маринованные огурчики, разогрела в микроволновке пирожки, открыла, не без труда правда, красное испанское вино, которое купила специально для раненого Берестова, и заварила чай.

– Какой сегодня ужасный день, – сказал он и осушил полный бокал вина. Затем еще один. Потом набросился на еду. А я смотрела на него и думала о своем.

Анна спала, когда он услышал звонок. Это пришла Маргарита, которая таким образом хотела удостовериться, что в квартире кто-то есть. Судя по всему, она решительная женщина. В одном она была уверена абсолютно – что Шубина нет дома. Значит, дома Анна одна или с Берестовым. То, что они любовники, Маргарита знала наверняка. Если бы дверь открыла Анна, то Маргарита скорее всего затеяла бы какой-нибудь нейтральный разговор (к примеру, ей нужно, чтобы кто-нибудь из мужчин посмотрел, не перегорели ли у нее пробки). Узнав таким образом, одна ли хозяйка или с Сашей, она бы сориентировалась и сообразила, как ей поступить. Но дверь открыл Саша. В прихожей было темно, и он принял загримированную Маргариту за Анну.

Я была уверена, что, выйди Анна в эту минуту в прихожую, Маргарита все равно не растерялась бы и придумала какой угодно предлог, чтобы проникнуть в кабинет Шубина. Ведь она – профессиональная актриса. Быть может, она решилась бы даже ударить Анну или Берестова, лишь бы войти в кабинет.

И она вошла. Она прекрасно сыграла свою роль и вынесла из квартиры папку с документами. Но кто же тогда эти гоблины из черного «Мерседеса» и брюнетка, чью волю они беспрекословно выполняют? Судя по всему, брюнетка и Маргарита действуют порознь. Обе охотятся за папкой. И на кой черт им это химическое оборудование?

И оставался главный вопрос: кто убил Анну? И за что?

Пока я размышляла, Саша уснул прямо за столом. Я разбудила его, отвела в спальню, перевязала ему плечо и уложила в постель. Погасила свет.

– Полежи со мной, – вдруг услышала я и замерла на пороге. – Не уходи.

Я вернулась и присела рядом. Взяла его руку в свою. И почувствовала, как он сжал ее. А потом дыхание Саши выровнялось, он заснул.

Я посмотрела на часы. Десять. Детское время.

Выпив чашку, я перевернула ее на блюдце и замерла. Что-то сейчас подскажет мне кофейная гуща?

И удивилась, увидев на дне чашки окружность. Буква «о» или «ноль»? «Зеро», – подсказал мне внутренний голос.

Я почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Ночь обещала быть интересной.

Я, словно кошка в предчувствии жирной и аппетитной мыши, навострила когти в казино «Плаза». Столь выспренное название ее учредители позаимствовали у знаменитого нью-йоркского отеля, чем страшно гордились.

Последний раз я была там на прошлой неделе и выиграла в рулетку чуть больше восьмисот долларов. Причем совершенно не напрягая мозги. Поскольку голова моя на тот момент была занята так же, как сейчас, поиском убийцы весьма известного в городе ювелира. Не могу сказать, что меня осенило именно в казино, но благодаря выигрышу я отправилась в самый большой супермаркет и купила там торт-мороженое. Узор, сделанный из клубничного желе, напомнил мне вид из окна моей квартиры, и я сразу же поняла, каким образом убийца мог оказаться на противоположной стороне улицы…

Но это уже дело прошлое. Что ожидает меня сегодня в «Плазе» и как сложится игра, я даже представить себе не могла.

Собиралась я минут сорок. Черное, в блестках платье с открытой спиной, ручка-фотоаппарат, миниатюрный пистолет и сумочка с пачкой зеленых и разной женской мелочью вроде помады и расчески.

«Жигули» и «Опель» я еще днем поставила на стоянку – лень было заезжать в гараж.

Я заперла Сашу Берестова в своей квартире-крепости и вышла из подъезда. Услышав за спиной тихие шаги, резко обернулась: кошка. Чтобы парни из черного «мерса» не вычислили мой дом, поскольку стоянка с простреленным «Опелем» находилась в двух шагах от подъезда, я предусмотрительно прикрыла «Опель» тентом. И, как выяснилось позже, правильно сделала. Но все равно – мне пришлось вернуться домой. Что-то подсказывало мне, что я непременно встречу в казино кого-то, кто мог видеть меня сегодня и в «Роял Бургерс», и мчащейся по городу в «Опеле» или стоящей в обнаженном виде на подоконнике художественного училища. Поэтому я, вернувшись, отыскала рыжий парик и только после того как, надев его, перестала себя узнавать, поехала в «Плазу».

Атлет с квадратными плечами, стоявший при входе, который однажды помог мне сбежать из казино через черный ход, посмотрел куда-то мимо меня. На его лице застыла маска отвращения ко всему на свете. Он общался с людьми посредством кулаков, а литературную речь ему заменяли удары и хруст челюстей и раскрошенных зубов.

В холле, как всегда, было накурено, дым, клубясь, поднимался к зеркальному потолку, превращая рассеянный свет, льющийся из многочисленных светильников, в голубоватый туман.

По мере приближения к центральному залу, где располагалась рулетка, становилось все светлее и светлее. Наконец замелькали красные фирменные пиджаки крупье, запахло мужскими одеколонами, пивом. Я попала в царство мужчин. Немногочисленные представительницы прекрасного пола – в основном девочки-подростки – играли роль любовниц и изо всех сил стремились доказать свою причастность ко взрослой жизни. Они, как правило, не занимали места у рулетки, а лишь издали наблюдали за своими благодетелями и посылали им – нет, не воздушные поцелуи, – идиотские ужимки и пустые взгляды нарядных кукол.

Я решила не торопиться. Поставить на «зеро» я всегда успею. Меня интересовала публика. Практически постоянная. Особого азарта на лицах играющих или блеска в глазах не замечалось. Игра шла вяло, мужчины курсировали от рулетки к скрытому в нише за карточным столом бару. Приглушенная музыка создавала приятный фон.

Я старалась держаться прямо и не вилять бедрами, чтобы не привлекать к себе внимания. В конце концов, я находилась на работе. Меня наняли две женщины, заплатив вперед по тысяче баксов за то, чтобы я им разыскала папку с документами.

Но теперь задача упрощалась: одной клиенткой стало меньше. Отыскав спокойное место в баре, возле стены, откуда отлично просматривался и сам бар, и почти весь зал, я, пригубив кальвадос, вдруг поймала себя на мысли, что, если прихлопнут Марго (Анну Вторую), то можно будет вообще не искать эту папку.

Но тут же отогнала от себя эту мысль, свалив вину за столь недостойное отношение к своим обязанностям на прекрасный кальвадос.

Однажды в этом же баре я пила этот чудесный напиток с одним парнем. У него были такие глаза, он так смотрел на меня… Звучала песня в исполнении Милены Фармер, и мы с этим парнем целовались вот на этом самом месте. А потом выяснилось, что его уже полгода разыскивает Интерпол. Классный парень. Во всех отношениях. Звали его Феликс. А я помогла ему бежать.

К стойке подошла женщина в глухом красном платье. Красные губы, красные перчатки, красные туфли, красные ногти. И волосы черные, блестящие, закрученные в естественные, рассыпанные в живописном беспорядке кудри. Глаза темные, умные, спокойные. Рядом с ней два явных телохранителя. Высокие парни в черных тройках. Ну прямо картинка из американского боевика.

Я еще ни разу не встречала эту троицу. Сфотографировав их ручкой, я взяла сигару и пошла в зал. Было такое ощущение, как бывает в жару на пляже, когда, понежившись на солнышке, идешь, обжигая ноги о горячий песок, и вдруг вступаешь в прохладную воду, движение – и ты уже под водой. Надо только сделать это движение, и вскоре вода кажется уже теплой.

Я пропустила несколько партий, приглядываясь к играющим.

Женщина в красном приблизилась ко мне и встала рядом.

– Нам надо поговорить, – сказала она, даже не повернув головы в мою сторону.

– Говорите, если вам надо. Я-то пришла сюда играть, – ответила я, не выдавая своего удивления. Я явно недооценила эту особу. Она без труда вычислила меня и теперь, должно быть, собиралась потрошить на предмет этой дурацкой папки.

Дело в том, что ее внешность точно подходила под описание, сделанное Сашей Берестовым. Да, он оказался прав. Эта женщина способна на все. Где-то, должно быть у нее в сумочке, лежит пистолет, которым она убила ни в чем не повинную Анну. Просто так, чтоб не мешалась. Для нее человеческая жизнь не имеет значения, если это, конечно, жизнь не ее или одного из ее мужчин.

– Папка у Берестова? – спросила она, прикуривая с помощью золотой зажигалки.

– Он ничего не знает.

Со стороны могло показаться, что мы просто стоим и наблюдаем за играющими.

– Тогда зачем вы его держите у себя?

– Это уже мое дело.

– Ошибаешься, это – мое дело. И папка эта принадлежит мне.

– А мне наплевать на то, чья эта папка. Из-за нее вы убили Анну Шубину, а ведь она здесь совершенно ни при чем.

– Она видела меня и шла к вам, чтобы рассказать обо мне.

– А зачем вы втянули в эту историю Берестова?

– Уберем, – невозмутимо ответила она. – И тебя уберем. И Шубина. Секретаршу его уже убрали…

– Вы, случаем, не маньяки?

– Нет.

– Тогда не мешайте мне играть. – Я поставила на «зеро» и замолчала.

Я понимала, что в любой момент мне в бок может войти острый и тонкий нож, который испортит игру и наделает много шуму.

Но на дне чашки было «зеро», а это означало, что я на верном пути.

Я почувствовала, как справа и слева от меня возникли две фигуры в черном.

– Зеро! – воскликнул вспотевший крупье после того, как рулетка остановилась.

Я выиграла кучу денег. Десятки глаз смотрели на меня. И ни одного знакомого лица.

Кто-то спросил, не буду ли я еще играть.

– Нет, – ответила я и пошла менять фишки.

«Смерть в казино «Плаза» – такой заголовок может запросто появиться на первой полосе газеты «Городские вести». Завтра. Или послезавтра, в зависимости от расторопности пресс-службы УВД или самих журналистов.

Уложив в сумочку несколько пачек денег, я направилась к выходу. Я знала, что они идут следом. Святая троица.

На улице, вдохнув полной грудью воздух, я остановилась, ожидая, как дальше будут развиваться события. Убивать прямо здесь, в центре города, не выяснив, где папка, не было никакого смысла. Значит, меня повезут в более тихое место.

– Мне взять такси, или вы сами подвезете меня домой? – спросила я, внезапно повернувшись и чуть не столкнувшись лицом к лицу с женщиной в красном.

– Андрей, подгони машину поближе, дама хочет домой.

Асфальт влажно поблескивал в свете ночных фонарей. Мужчины сели впереди, мы расположились на заднем сиденье черного «Мерседеса».

– Ты работаешь одна или с Маргаритой?

– Я частный детектив, работаю на клиента. Мне поручено найти эту папку с документами. Мне заплатили деньги.

– И ты знаешь, где папка?

– Если бы я знала, меня бы уже не было в городе. После работы я обычно отдыхаю. Майорка, Мадрид, Рим, Неаполь. Если хотите нанять меня, пожалуйста. Я бесплатно не работаю.

– Придется. Эта папка должна быть у меня, понятно? И эта и другие, – проронила она усталым голосом. – Поехали на Театральную площадь.

Через полчаса я уже сидела на том самом стуле, где еще недавно загорал Саша Берестов. Меня, похоже, решили обезвредить, то есть изолировать от общества, которое во мне так нуждалось.

На меня совершенно не обращали внимания.

Это была большая квартира. Во всех комнатах горел свет. Андрей и Вадим смотрели футбольный матч по телевизору, Соня, так звали женщину, жарила яичницу и ходила по квартире в широком цветастом халате. Семейная идиллия.

Я сняла парик и постаралась принять на стуле такую позу, чтобы можно было хоть немного поспать. Главное – дождаться, когда вся эта странная троица уснет. Вот тогда можно будет что-нибудь предпринять.

– Слушай, сыщица, ты яичницу ешь? – Соня вошла ко мне с тарелкой, наполненной едой.

– Надеюсь, она не отравлена? – Я приняла из ее рук яичницу и тряхнула головой, прогоняя сон. – Вы теряете драгоценное время. Я – на редкость талантливый человек. У меня невероятные способности к таким делам, а вы держите меня взаперти. В крайнем случае, мы могли бы искать эти документы вместе, но только заплатите мне. Я не могу работать без денег. Деньги – мощный рычаг, и вы это знаете не хуже меня. Да и вообще, зачем вам эти документы? Я все равно ничего не понимаю в химическом оборудовании, поэтому мне можно объяснить ситуацию в общих чертах. Какая ценность заключена в этих бумагах? Что, украв их, можно будет построить новый химический комбинат? Да это же бред! Это бессмыслица. Может быть, вы объясните мне, в чем тут дело?

Соня, которая во время моего пространного и нервного монолога сидела передо мной на диване и внимательно смотрела на меня, всплеснула руками и схватилась за голову:

– Черт! Я и сама ничего не знаю. Но папка мне нужна позарез. Откровенничать я с тобой не собираюсь, но подобным размышлениям сама предаюсь раз по двести на день.

– Вам что, кто-то сказал о документах? Может, все это пустая затея? Вы наводили справки о Шубине?

– Наводили. Ешь и ложись спать. Не вздумай пытаться бежать. Тогда твои таланты уже никому не помогут, а завтра мы что-нибудь придумаем. И еще: твой Берестов, на которого ты, кстати, явно положила глаз, знает, где находится папка или кто ее взял. Потому что в офисе Шубина ее нет, дома у него – тоже. Чудес не бывает. Я бы рассказала тебе все, что я знаю об этих документах, но тогда мне придется тебя убить, чтобы потом не делиться. Ты понимаешь? Я ведь не шучу. Поэтому побольше молчи, а я буду думать. Завтра утром поедем к Берестову, мои ребята займутся им, и он все расскажет. Доела? Сейчас чаю принесу.

Она взяла грязную тарелку, ушла и вернулась с чашкой чая.

– Убивать людей так просто, – ни с того ни с сего заявила она и снова села на диван. Запустив пальцы в свою роскошную шевелюру, Соня откинулась на его спинку и потянулась всем телом. – Чик, и готово. Шубина стояла, вернее, шла в двух шагах от меня. Я спряталась за деревом. Нажала на курок – и ее не стало. Ты можешь подумать, что я сумасшедшая, но если бы я этого не сделала, то испортила бы все дело… Я же забралась к ним в квартиру, а она шум подняла… Мы с нею все обшарили – нет папки, хоть застрелись. А потом мы сделали вид, что ушли, оставили ее в разгромленной квартире, а она, вместо того, чтобы звонить в милицию, поехала зачем-то в кафе. Вот я и подумала: раз такое дело, значит, в кафе должен находиться человек, который посильнее милиции будет или на которого может упасть подозрение, если за дело возьмутся органы. Она любила Берестова, поэтому поехала на эту встречу. Она боялась, что это он украл папку, и хотела поговорить с ним начистоту. Так?

– Так, – ответила я, вспоминая грустные глаза Анны. – Это она меня наняла, чтобы я проследила за Берестовым и нашла документы. И это я вызвала ее из дома – еще до вашего к ней визита, чтобы она подтвердила, что Берестов это Берестов. Чтобы я знала наверняка. И еще, конечно, я надеялась, что они, оставшись вдвоем, как-нибудь разберутся сами. Без меня. Я даже деньги с собой прихватила, которые она мне заплатила авансом, чтобы вернуть ей.

– Ладно. Ложись. Там, на стуле, одеяло и подушка. Если хочешь, сходи в ванную, Вадим тебя постережет.

И Соня в задумчивости вышла из комнаты.

Глава 11

ЗНАКОМСТВО КАРЛА ЛИБЕНА С РОССИЕЙ

Карл напрасно так разволновался. Стучавший вскоре ушел. Должно быть, кто-то по ошибке постучал в чужое купе.

Он снова провалился в сон, а проснулся, когда поезд подъезжал к Тарасову.

Он долго и тщательно умывался, брился, одевался, представляя себе встречу с Маргаритой.

Какая она?

В Тарасове Карл сразу же купил на автостанции билет до Маркса.

Оставив в камере хранения свой багаж, он налегке отправился на стоянку такси.

– Мне бы осмотреть город, – сказал он водителю. И в этот миг заметил женщину, удивительно похожую на Сару. Она тоже садилась в машину. Это был черный «Мерседес», за рулем которого сидел высокий парень в черной джинсовой куртке. Карл хотел было выйти, чтобы поговорить с Сарой, но «Мерседес» рванулся с места и помчался в сторону площади.

– Вот за этим «Мерседесом», пожалуйста, – попросил он водителя и захлопнул дверцу. – Поскорее, там одна моя знакомая.

И они двинулись вслед, на большой скорости обгоняя автомобили и рискуя на перекрестках, ехали на желтый и красный свет светофора.

Но вскоре они потеряли черный «Мерседес». Карл сказал, что погоня теперь не имеет смысла и, вздохнув, стал глядеть в окно.

Они катались больше двух часов. Затем вернулись на автостанцию. До отхода автобуса оставался еще целый час, и Карл решил пообедать в дорожном ресторане.

Но когда ему принесли две похожие на ржавчину котлеты, сочившиеся желтым жиром, и какую-то замазку, которая в меню называлась рисом, а вместо салата в тарелке пузырилось что-то омерзительно-розовое (это вместо огурцов и помидоров), Карл Либен, ни слова не говоря, вышел из заведения, и его стошнило прямо на лестнице.

Теперь он имел более полное представление о России.

Опустошенный и физически и морально, он вышел на заасфальтированный пятачок, куда должны были в скором времени подать автобус, и принялся ждать. Затем, вспомнив о багаже, забрал его из камеры хранения, сложил на скамейку и, вытирая пот со лба платком, понял, что совершил большую ошибку, не послав Маргарите телеграмму, предупреждающую о его приезде. Быть может, она прислала бы за ним свою машину. Хотя, тут же осекся он, какая там у нее машина? Разве что велосипед. Как тут вообще люди живут – непонятно. И как могут они питаться такой гадостью? Ведь это верная язва желудка.

И тут произошло то, чего Карл меньше всего ожидал: рейс на Маркс был отменен. Кем и по какому случаю – непонятно. Предлагалось сдать билеты в такую-то кассу.

Обливаясь потом, Карл Либен, согнувшись под тяжестью сумок и чемодана, вновь оказался в районе привокзальной площади – дело в том, что железнодорожный вокзал и автостанция находились совсем рядом и соединялись посредством узкого подземного перехода. Он мог бы, конечно, попросить отнести вещи носильщика, но на автостанции их почему-то не было. А еще говорят, что в России безработица. Глупости все это.

Он решил ехать в Маркс на такси. Но ему почему-то отказали. Быть может, будь у него побольше терпения, он уговорил бы кого-нибудь отправиться в такую даль, но всему есть предел.

Чувствуя страшную усталость и раздражение, он попросил отвезти себя в самую лучшую гостиницу.

Услужливый водитель, понимая, что имеет дело с иностранцем, помог ему занести в гостиницу «Европа» багаж и попрощался с ним, сияя от счастья: давно никто не платил ему таких щедрых чаевых.

Либен проснулся часа в четыре пополудни и, приняв душ, спустился в ресторан. Номер оказался довольно сносным, в нем был даже кондиционер.

В ресторане, полупустом в этот час, он сел за столик и тут же услышал, что столик этот не обслуживается. Пересел и стал изучать меню.

Он заказал шницель по-венски, ягненка с эстрагоном, раковое масло с кунжутными булочками, шоколадный торт и кофе с ликером. Все это оказалось вполне съедобным. Но особенно хороши были ягненок и торт. Хотя и ликер был недурен.

Значит, в этом, богом забытом, месте еще умеют готовить и хорошо питаться.

От сытного обеда Карл даже чуточку опьянел. Ему не захотелось вставать с места.

Он подозвал к себе официанта.

– Скажите, как мне добраться до Маркса, и поскорее?

– Автобусом, – неуверенно посоветовал официант и пожал плечами. – Туда раньше ходили «ракеты», по воде, понимаете? И даже летали самолеты, но все это в прошлом. Можно наконец заказать машину.

– А как это сделать?

– Я бы мог поговорить со своим приятелем, если вы не против. У него что-то вроде частного такси. Но это будет дорого стоить. Долларов сто-двести.

– Когда я смогу увидеть этого человека?

– Он бывает дома вечером, с шести до восьми, а затем выезжает работать. Я позвоню ему в шесть, а потом скажу вам, где и когда вы сможете с ним встретиться, чтобы поехать. Вас это устроит?

Карл сказал, в каком номере остановился, и вернулся к себе.

Полежав немного на кровати, чтобы переварился обед, он даже вздремнул. Потом полез в «дипломат» за зубочисткой. Достал драгоценный пакет и решил до прихода официанта со сведениями от таксиста еще раз внимательно просмотреть рукописи этого графомана, Гельмута Гоппе.

Он развязал бечевку, оторвал скотч, развернул бумагу, достал зеленую папку с довольно безвкусным орнаментом – и где только отец откопал такую? – и раскрыл ее.

Это было что угодно, но только не рукописи Гоппе. В папке лежали отксерокопированные нотные листы. Сопрано, альты, теноры. Это были хоровые партитуры. Знакомый с музыкальной грамотой, Карл Либен даже попытался прочесть мелодию, которая сопровождалась текстом на латыни. «Гаудеамус игитур…» Да, это был известный студенческий гимн.

Его обокрали. Еще в Москве. Сара. Больше некому. Значит, она знала о его приезде в Россию. Значит, она специально приехала в Москву, чтобы выкрасть эти рукописи. Значит, она тоже из Тарасова, а может быть, и из Маркса. Иначе откуда ей знать о существовании папки?

Что он теперь скажет Маргарите? Какими глазами посмотрит на нее? Как объяснит пропажу рукописей? Что он, такой вот весь из себя эротоман, не пропускающий ни одной юбки, позволил провести себя какой-то шлюхе?

Шлюха – это чисто русское слово. И оно почему-то не вязалось с образом прелестной женщины по имени Сара. Слишком уж умное у нее было лицо. Слишком уж уверенно она себя вела, словно была убеждена в успехе.

И тут он вспомнил: «…Я не проститутка какая-то…Вы знаете, что означает слово «кайф»?»

И еще: «Вы только принесите, пожалуйста, минералку, а я пока разденусь».

Вот оно! Минералка. Он выпил минералку и отключился. Сара подсыпала в его стакан какой-то порошок, и он уснул. Хорошо, хоть не отравила. А ведь могла. То-то он не может вспомнить, как выглядела Сара в раздетом виде. Да она и не раздевалась до конца. Так, подразнила немного, распалила, а потом, убедившись, что он спит, похитила рукописи и удрала. Вот вам и Сара.

И зачем же ему теперь ехать в Маркс?

Карл подошел к зеркалу и взглянул на свое отражение. Как пишут в романах – он постарел на десять лет. Не на десять, конечно, но морщин вроде бы стало больше. А в глазах такая тоска, такая безысходность…

Нет, ни в какой Маркс он, конечно, не поедет. Пока не отыщет Сару и рукописи. Но и в милицию обращаться тоже не станет.

Он вышел из гостиницы и купил кипу местных газет. Стал читать объявления.

У себя в Мюнхене у него была возможность читать русские газеты хоть каждый день. Поэтому он знал, что в России уже существуют частные детективные агентства. Но проглядывая тарасовские газеты, он понял, что сюда еще цивилизация не добралась. Местные обыватели, очевидно, до сих пор пользовались бесплатными услугами родной милиции. Можно себе представить, какими темпами продвигалось следствие, если оно вообще продвигалось.

Карл в бессилии повалился на кровать. Он, пожалуй, впервые в своей жизни не знал, что ему делать.

Мафия. Таинственное, почти нежное слово, мягкое, как мех, страшное, как морфий.

Где обитает русская мафия? Он знал ответ на этот вопрос. Все злачные места, пожалуйста. И, конечно, администрация. Некоторые тихие чиновники, которые еще не успели слететь со своих насиженных мест.

С чего начать?

Карл подошел к окну и выглянул на расположенный прямо перед гостиницей оживленный проспект, по которому прогуливались нарядные горожане. Карл распахнул окно и почувствовал поднимающийся снизу запах жареных сосисок – напротив гостиницы распустило свои красно-белые зонтики летнее кафе. Там Карл увидел много красивых девушек в мини-юбочках, они нежились на солнышке, выставив на обозрение проходящих мужчин стройные ножки. Конечно, почему бы им не радоваться жизни, ведь у них ничего не украли.

И тут ему в голову пришла мысль, от которой закружилась голова и сразу стало легче дышать. Красивые девушки!

Он снова повернулся к зеркалу, поправил съехавший галстук и причесался. Русские девушки больше всего любят иностранцев. И этим надо пользоваться. Они-то хоть что-нибудь да знают про мафию.

Он уже подходил к двери, когда в нее постучали.

Пришел официант.

– Я дозвонился до Сергея, он будет ждать вас завтра утром возле гостиницы. На нем будут джинсовая куртка и спортивные – красные с желтым – брюки.

Карл дал ему несколько марок и поблагодарил. «Кто знает, – подумал он, – быть может, к этому времени что-нибудь изменится?»

Он вышел вслед за официантом, спустился вниз, пересек просторный холл, который если раньше когда-то и принадлежал полностью гостинице, то теперь напоминал секцию супермаркета: оптика, галантерея, готовое платье и аптечный киоск, и вышел на улицу. Постояв немного в стороне, Карл выбрал для себя худенькую русоволосую девушку в розовом облегающем платье, одиноко скучавшую за столиком, и подошел к ней.

– Вы извините меня, – сказал он, подчеркивая свой иностранный акцент, – но я только что прибыл в ваш город, остановился вот в этой гостинице, – он небрежно махнул рукой, – и совершенно растерялся.

– Сейчас вы скажете, что вам нужен гид, станете вешать мне лапшу на уши, клеить меня, а потом предложите мне половой акт в извращенной форме и расплатитесь жевательной резинкой – «Дирол без сахара»?

Карл Либен оторопел. Он почти ничего не понял из того, что со злой иронией в голосе выдала ему девушка. Какую лапшу он будет наклеивать на «Дирол» да еще без сахара, причем в извращенной форме?

Он встал и, пройдя мимо нескольких столиков, опустился на пустой, только что освобожденный каким-то господином, стул.

Прямо перед ним сидела девушка в черном шелковом костюме и белой кружевной блузке – так обычно одеваются секретарши. Она чистила апельсин, и оранжевый сок стекал с ее длинных тонких пальцев прямо на зеленую скатерть.

Карл достал из кармана чистую бумажную салфетку, которую прихватил в ресторане, поскольку в мужском туалете не было фена для сушки рук. У него уже имелся опыт в этом плане.

Он протянул салфетку, и девушка, слегка удивившись, все же приняла ее и вытерла ею руки.

– Спасибо, – сказала она. – Хотите? – И она, отломив половинку апельсина, поднесла его на ладони к самому лицу Карла.

Ему это было очень приятно.

Он хотел повторить для нее свой короткий рассказ, который он минуту назад поведал девушке в розовом платье, но вдруг услышал:

– Вы иностранец. Немец или финн. Я угадала?

– Да.

– По делам к нам?

– По делам.

– Может быть, вы проголодались, а я морочу вам голову? Здесь неплохо готовят курицу-гриль.

– Нет, я хорошо пообедал в ресторане. Можно, я угощу вас мороженым?

Девушку звали Алиса. Она не была проституткой, а работала, как он и предполагал, секретаршей в одной фирме.

В меру общительная, обаятельная, с чудесной улыбкой и добрыми серыми глазами, Алиса расспрашивала его о Германии и охотно отвечала на его вопросы.

Спросить ее вот так, в лоб, о мафии было бы глупо. Разве что стоило превратить все в шутку? И он спросил. Шутливо. И она – тоже шутливо – ответила:

– У нас везде мафия. Начиная с рынка и кончая жетонами для телефонных автоматов. Это, как метастазы рака, понятно? – хохотала Алиса, слизывая тертые орешки с верхушки бананового мороженого. – Мафия – это порядок. Это разделение города на секторы, или, как их еще называют, сферы влияния. За каждым сектором стоит главарь, как в сказке атаман-разбойник.

Она держала его за идиота и разговаривала с ним как с мальчишкой. Но ее можно было понять. Не будет же она первому встречному иностранцу рассказывать правду, называя при этом имена и фамилии мафиози.

– …так что мы все потихоньку вооружаемся. Весь цивилизованный мир разоружается, а я лично купила пистолет.

– Пистолет? Зачем он вам, Алиса?

– Защищаться.

– От кого?

– От маньяков, убийц, воров и просто дураков. Он газовый. Главное – самой не наглотаться этого самого газа. А то маньяк очнется раньше тебя да и начнет насиловать. Понятно?

И она, повертев в руках маленький черный пистолетик, спрятала его обратно в сумочку.

Дикая страна, но куда деваться?

Они долго гуляли по городу, спустились на набережную, выпили там в речном ресторане шампанского и вернулись к гостинице.

– Вы не хотите посмотреть, как я устроился? – спросил Карл, беря ее за руку и слегка пожимая ее.

…Она ушла от него утром. В дверь кто-то постучал, очевидно официант, который беспокоился за своего друга водителя.

Какой Маркс, какие вообще дела, когда такая девушка лежала на его плече, прижимаясь к нему всем телом!

Она была неопытна, но прекрасна. От нее пахло летом, цветами и молоком.

Они простились до вечера. Алиса поцеловала его в щеку и, пригрозив пальцем, приказала больше никому не покупать мороженое.

И ушла. Стройный силуэт в черно-белом растворился в солнечном гомоне пробуждающегося проспекта.

Карл подошел к окну. Внизу начиналось движение, люди ходили из магазина в магазин, где-то разгружали машину со свежеиспеченным хлебом, на больших тележках привозились коробки с бананами и яблоками, апельсинами и виноградом. Пахло горячим кофе, жареными сосисками.

Карл был счастлив, что не поехал в Маркс.

Куда спешить, рукописей же он не нашел.

Он поговорит с Алисой и в самых общих чертах выяснит, как ему выйти на специалистов в области сыска. Не может быть, чтобы в таком большом городе, как Тарасов, не было детективов. Пусть в отставке. Как угодно. Но ему нужен был профессионал.

Весь день он гулял по городу, попал совершенно случайно на выставку породистых кошек, забрел на выставку восковых фигур, подремал в сквере, прикрыв глаза развернутой рекламной газетой, а вечером вернулся к себе в номер, нагруженный пакетами со сладостями и фруктами, поставил в холодильник бутылки с шампанским и грузинским «Киндзмараули» и стал ждать прихода Алисы.

Она пришла, и все повторилось. Она, смеясь, рассказывала ему о своем шефе, который не отпускал ее домой, пока она не закончит всю работу.

– Разве эту работу нельзя будет выполнить завтра утром? – спросил, не особенно вникая в сказанное Алисой, Карл, пытаясь открыть бутылку с шампанским.

– Не знаю. Просто надо было сделать ксерокс с одних очень важных документов, касающихся развития нашего комбината. Ой! Ты чуть не выстрелил в зеркало. Так вот, я сделала копии, разложила по папкам, одну, с настоящими договорами, вернула шефу, а другую он велел мне держать у себя дома.

– Значит, ты уже была дома?

– Нет! – снова захохотала Алиса. – Вот эта папка, – она кивнула на брошенный прямо на постель рыжий кожаный портфель. – Ну что, снова будем пить? Ты запер дверь?

После третьего фужера она заявила необыкновенно серьезным тоном:

– Мне, конечно, все равно, что ты обо мне подумаешь… Но со мной такое впервые. У меня был парень, ну просто дурак. А мне всегда хотелось повстречаться с мужчиной такого возраста, как ты. Согласись, жизненный опыт и все такое – это не может не сказаться на отношении к женщине. Ты относишься ко мне… – она напрягла лоб, отчего образовались две миленькие морщинки, – бережно, что ли… Ты знаешь, что мне нужно. Ты ласковый и неторопливый. А ведь мне этого и надо. Если бы ты жил здесь, в нашем городе, я бы непременно вышла за тебя замуж. Мы бы после ужина гуляли и вели жизнь неторопливую, осознанно наслаждаясь каждой минутой. Ты бы согласился жениться на мне?

– Конечно. – Карл прижал ее к себе и поцеловал в теплое розовое ухо. Волосы Алисы, рассыпанные по плечам, казались при электрическом свете золотистыми.

Он хотел ей сказать, что возьмет ее с собой в Мюнхен, но, вовремя вспомнив о своей склонности к принятию скоропалительных решений, промолчал.

А утром Карл сам проводил ее на работу. Обойдя вокруг здания, в котором находилась ее фирма, отыскал окно Алисы. Она раскрыла окно и с высоты четвертого этажа помахала ему рукой.

В эту минуту Карл подумал о том, что, пожалуй, влюблен.

Они условились с Алисой, что он зайдет за нею в четыре часа. «Мой шеф уезжает на три дня на дачу. Короткий день».

Карл пришел без двадцати четыре. Сел в сквере неподалеку и стал ждать.

И вдруг он увидел женщину в красном брючном костюме.

Ошибки быть не могло: это была Сара. Она вышла из черного «Мерседеса» и быстро взлетела на высокое крыльцо здания.

Он вскочил и кинулся за ней, но потом, сообразив, что такая поспешность может броситься в глаза наблюдавшему за ним телохранителю, сидевшему в «Мерседесе», он сбавил ход.

Как он потом жалел об этом!

Там было два лифта, поэтому, дождавшись, когда один из них остановится – а лифт встал на четвертом этаже и затих, это означало, что в кабине никого, кроме Сары, не было, – Карл поднялся на другом лифте, естественно, тоже на четвертый этаж и почти бегом пустился по коридору.

Судя по всему, коридор вел в канцелярию, где находилась его Алиса. Неужели мир так тесен, что вот здесь, на этом этаже встретились и Сара, и Алиса!

Он вошел в просторную комнату. Это была не канцелярия, а скорее зал ожидания или что-то в этом роде. Кресла и цветы.

Слева и справа располагались двери. Он заглянул в приоткрытую дверь слева и увидел другую дверь, распахнутую. Это был кабинет генерального директора.

Красное пятно приближалось. Он успел увидеть, как Сара прячет что-то блестящее, похожее на связку ключей, в карман брюк, и, отступив на несколько шагов, спрятался за стеной искусственных вьющихся растений.

Алисы нигде не было.

Потом раздались шаги. Явно шел мужчина. Карл слышал, как Сара что-то нервно ему ответила, затем шаги – его и ее – затихли, словно мужчина и Сара удалились в противоположный конец коридора. Потом снова послышались мужские шаги. Мужчина постоял у лифта. А затем направился к себе в кабинет. Позвал пару раз: «Алиса!»

И зашел в приемную, прикрыв за собой дверь.

Карл покрылся испариной. Что за странная история?

Он осторожно выбрался из своего укрытия и направился к лифту. Когда он снова увидел знакомое красное пятно, оно двигалось в направлении приемной.

Но лифт уже закрылся и плавно поехал вниз.

Первый этаж – мраморные стены, тишина, прохлада – отрезвил его. Ему стало даже смешно за свое поведение. Да мало ли контор находится в этом здании. Конечно же, Сара оказалась здесь случайно.

Он вышел на улицу, обошел здание и встал напротив окна, в котором, как он надеялся, вот-вот должна появиться Алиса.

И он увидел ее. Но только сначала в открытом окне показалась женщина в красном. Затем на подоконнике появилось что-то бесформенное – черно-белое. Это что-то столкнули с подоконника.

И этим «что-то» была Алиса.

Пораженный, Карл подошел к распластанному на асфальте телу. Вокруг – ни души. Только забор и стена. А между ними – он и Алиса.

На груди ее расплылось красное пятно. Над сердцем. Это значит, что ей было уже не больно, когда она ударилась об асфальт. Ее сначала убили выстрелом в грудь, а потом, спустя какое-то время, выбросили из окна. Как ненужную вещь. Но за что?

И где же находилось ее тело после того, как в нее выстрелили?

Наверно, в шкафу или под столом.

Он наклонился и поцеловал ее в липкие от крови волосы. Закрыл ей глаза.

Неестественно вывернутые ноги Карл прикрыл задравшимися во время падения ее же черными брюками.

И быстро пошел прочь.

Глава 12

МАРГАРИТА

Когда Маргарита Калинина получила письмо из Мюнхена, она поняла, что для нее началась новая жизнь.

Значит, про нее не забыли. Значит, есть надежда вырваться отсюда.

Она занимала однокомнатную квартирку в старом, заплесневевшем доме неподалеку от кладбища. Отвратительное место. Хуже не придумаешь. Это все, что ей осталось от матери. Теперь мать покоилась на кладбище, а дочь мечтала о том, как изменить свою жизнь в лучшую сторону.

В Марксе не развернешься, это она понимала отлично. Поэтому сразу после смерти матери Марго отправилась в большой город Тарасов – поступать в театральное училище. И, как ни странно, поступила. Окончила его, и ее сразу приняли в театр имени К. Либкнехта.

– Можно, я буду называть тебя моя Софи Лорен? – спросил главный режиссер, принимая ее в своем кабинете. Он запер его изнутри и выглянул в окно. Был поздний осенний вечер.

– Чем вам не нравится мое настоящее имя?

Она легла на огромный письменный стол, заваленный бумагами, и, раздвинув ноги, пристроила их на плечах режиссера.

– Если бы мне сказали в детстве, что карьера делается именно в такой позе, – пробормотала она, чувствуя, как бьется головой об стену, – то я порепетировала бы заранее.

Это был первый и последний упрек, обращенный ею к своему благодетелю.

Спустя два с половиной часа, измученная, мокрая, как мышь, и униженная, Маргарита, глядя, как он подписывает приказ о принятии ее на работу, поняла, что никогда не сможет простить его.

Но время шло, он дал ей несколько хороших ролей, и девушка позабыла многое. Актрисы живут на сцене, все остальное время им приходится расплачиваться за это. Так было всегда, так, очевидно, и будет. А то, что режиссер видел в ней сначала женщину, а потом уже остальное, – тоже не его вина. Таким сотворила его природа.

Но в таком случае, рассуждала Марго, надо оправдывать всех убийц и подлецов, ведь их сделала такими природа.

Прошло еще какое-то время, и Маргарита поняла, что дело не только в природе. Многое формируется у человека позже рождения. И в этом виновата не природа, а люди, которые окружают его.

Разве то, что Маргарита перестала верить в чистоту и порядочность, не имело отношения к режиссеру? Или точнее: причастен ли он к этому? Заставлять плакать на сцене, бороться и страдать, отстаивая собственную честь, и в то же время в реальной жизни относиться к актрисе, к женщине, словно к куску мяса?

Однажды, в такой же пасмурный и тихий осенний вечер, когда в театре не осталось почти никого, Марго, спускаясь по лестнице из своей гримерной к выходу, услышала какие-то крики.

Они доносились из кабинета главного режиссера.

Она осторожно приблизилась к двери и попыталась толкнуть ее. Дверь оказалась запертой. Тогда Марго присела и заглянула в замочную скважину.

Она узнала девочку, которую видела несколько дней назад в коридоре. Выпускница театрального училища Света Ландышева.

Режиссер усадил ее в кресло и подошел к ней вплотную. Марго не могла видеть всего, но прекрасно понимала, что именно происходит. Она видела только часть головы Светы, старавшейся изо всех сил. Рука режиссера гладила ее по голове и помогала выдерживать темп.

Потом Света закашлялась. Он, застонав, сказал ей что-то резкое. И Марго поняла, что он пьян.

Свету приняли в театр. Марго пыталась поговорить с ней, но новая пассия режиссера восприняла это как попытку избавиться от нее.

Они стали врагами.

А Марго, чувствуя, что не может больше оставаться в театре, вернулась в Маркс. Устроилась руководителем драмкружка в местный Дом культуры.

Изредка, приезжая по своим делам в Тарасов, она если и заходила в театр, то лишь для того, чтобы повидаться с Германом – гримером. У них были довольно сложные отношения. Это и любовью нельзя было назвать, а скорее всего – привязанностью. Герман подыскал ей работу в небольшой театральной студии при консерватории, попросил ее остаться и поселиться у него. Она отказалась. Но их отношения после этого разговора словно бы потеплели.

В родном городке у нее был любовник, но он был женат и имел детей. Никакого будущего. В этом смысле Герман был, конечно, предпочтительнее.

Но прошел еще год, и Марго поняла, что время упущено. Ей было уже тридцать два, а у нее ничего не было: ни приличного жилья, ни нормальной, достойно оплачиваемой работы, ни любимого человека, ни детей. Никого и ничего.

Возвращаясь после работы, она обедала и ложилась на софу, где ее ждала новая книга. Никаких событий в ее жизни не происходило. За окнами шел дождь, либо снег, либо жужжали от зноя и духоты мухи. Жизнь остановилась.

Единственный человек, с которым она общалась, – соседка Маша. Простая женщина, забегавшая к ней иногда, чтобы покурить тайком от мужа.

Вот тогда-то и пришло письмо из Мюнхена.

Оно перевернуло Маргарите всю душу.

Конечно, она помнила этого высокого худого старика с коротко остриженными седыми волосами, ее деда Отто Либена. Они с матерью часто приходили к нему в дом, хотя мать была его внебрачной дочерью.

Дед жил с семьей, все они дружно ухаживали за большим садом, сад спускался прямо к воде, возле которой росли уже не вишни, а желто-зеленые ивы, держали свиней и кур. Жена Отто, Грета, молчаливая аккуратная женщина, работала на маслозаводе.

Все в городе знали, что скоро они уедут в Германию.

Иногда дед сам приходил к ним домой, приносил маленькие домашние колбаски, сделанные из набитых свининой кишок, или кровяные – из крови и риса.

Когда Марго заболела воспалением легких, Отто оставался у них и всю ночь рассказывал ей интересные истории о войне, о том, как их выселяли из Маркса в Казахстан, о том, как пришлось бросить все, нажитое годами.

Были рассказы и о дождливом городе, и о какой-то оранжевой комнате, но они почти стерлись из ее памяти.

Что должен был привезти ей посланец из Мюнхена и как зовут человека, которому секретарь деда отдал четвертую часть гравюры. Что это за гравюра? Из чего она сделана? Может, из серебра или… золота? И неужели к ней из далекой Германии приедет ее дядя Карл Либен? Ведь он единственный, кто остался в живых из рода Либенов. Нет, не единственный, есть еще она – Маргарита. По матери Калинина. Но ведь могла бы в свое время взять фамилию Либен.

Марго долго смотрела на письмо. Края его были истрепаны, создавалось впечатление, что конверт вскрывали. Оно и понятно. Говорят, письма из-за границы просматриваются до сих пор. Что ж – им видней. Но все равно, никакая сила не помешает ей теперь уехать отсюда, из этого сонного царства, а если быть точнее – из царства пьяного! В этом городе пьют все, начиная с подростков и кончая стариками.

Теперь этому пришел конец. Она не увидит больше пьяные рожи соседей, не услышит крик и брань, слезы и стоны женщин, которых избивают их мужья.

Когда к ней забежала Маша, в халате, нечесаная, Марго почему-то взглянула на нее совсем другими глазами. Разве так должна выглядеть двадцатипятилетняя женщина? Разве можно себя так запускать?

– Я получила письмо от деда, – сказала Марго, помогая прикурить Маше. – Из Мюнхена.

В это время за окном произошло какое-то движение. Марго встала и выглянула. Какой-то парень мочился прямо на стену ее дома. Она жила на первом этаже, и подобную картину ей приходилось видеть не впервые.

Марго отошла от окна и вернулась на диван.

– И что же он пишет? – спросила Маша.

– Что скоро умрет, а ко мне со дня на день должен приехать его сын, мой дядя. Сводный брат моей матери.

– И что же будет дальше?

– Не знаю, – искренне ответила Марго. – Пока не знаю.

Она не собиралась откровенничать. Только открой рот, об этом сразу проведает весь город.

А вечером того же дня в ее дверь позвонили. Марго подошла и посмотрела в глазок. На лестничной площадке стоял незнакомый мужчина. Для дяди он был слишком молод.

– Откройте, – произнес он с сильным акцентом. – Вы Калинина Маргарита?

– Да. – Марго открыла дверь и впустила незнакомца в прихожую.

Мужчина был лет тридцати пяти, в хорошо сшитом твидовом костюме песочного цвета. Среднего роста, светловолосый, голубоглазый. В руке он держал «дипломат». В Марксе такие мужчины не водились. А если и водились, то давно вымерли.

– Я по поручению Отто Либена, вашего деда.

– Может быть, вы пройдете? – Марго занервничала.

– Нет, я спешу, меня ждет машина. Он просил меня передать вам… Хотя нет, подождите. Принесите мне, пожалуйста, ваш паспорт. Дело в том, что я должен в точности исполнить волю вашего деда. Ведь это его последняя воля.

– Он умер? – Марго взяла с полки паспорт и раскрыла его.

– Вы извините меня, но я должен быть уверенным в том, что именно вы – Маргарита. – Гость взглянул на фотографию в паспорте и вернул его ей. – Ваш дедушка просил меня передать вам вот эту папку. – Он достал из «дипломата» толстую зеленую папку и протянул ее Маргарите. – А теперь запомните: Шубин Сергей Иванович… – И он продиктовал ей домашний адрес и телефон Шубина. – Если хотите, я повторю.

Она покачала головой: нет, она все запомнила.

– Вы уже получили письмо деда? Вы в курсе?

– Да, спасибо. Может, выпьете чашку чая или кофе?

– Нет, спасибо. Встретимся в Мюнхене. – И с этими словами мужчина ушел. Марго показалось, что наверху, на лестнице, кто-то есть. Она подняла взгляд, но увидела лишь чью-то тень.

И еще подумала тогда, что стала слишком подозрительной.

Пусть письма вскрывают, но шпионить-то зачем?

Дома она первым делом открыла папку и ужасно удивилась, обнаружив там печатный текст на немецком языке. Но она не расстроилась. Приедет Карл и все переведет. Главное – собрать все фрагменты послания воедино. Наверное, в тексте написано, где находятся остальные части гравюры.

Маргарита убрала папку в письменный стол, легла на диван и стала мечтать.

Утром следующего дня она купила билет на автобус и поехала в Тарасов.

Она все обдумала заранее. Все, вплоть до цвета губной помады. Она знала, чем можно привлечь внимание мужчин и как лучше польстить им. Красный «Форд» Шубина ей очень помог в этом. А дальше все развивалось по классической схеме.

У мужчин есть несколько уязвимых и крайне чувствительных мест. Это касается и прямого, и переносного смысла.

Она соблазнила Шубина и призналась себе в том, что эта игра доставила ей не меньше удовольствия, чем ему.

Он оказался мужчиной что надо.

Но вот узнать, где он хранит папку Отто, было сложнее. Слишком уж бурно развивался их роман. Вопросы, касающиеся его работы, а уж тем более его бумаг, могли бы сразу же вызвать у Шубина подозрения. Оставалось единственное: искать самой. Сначала – на работе, потом – дома. Но если на работе всегда можно было вызвать секретаршу вниз каким-нибудь пустяком – типа «Там женщине плохо…» – и перерыть весь кабинет, включая пустой сейф, в котором хранился лишь блок сигарет «Честерфилд» да некоторые бухгалтерские документы, то попасть к нему домой, да еще в такое время, когда там нет его жены, – задача не из легких.

Поэтому-то она и стала следить за женой Шубина. В планы Маргариты входило подружиться с нею и прийти к ним запросто в гости. Но не получилось. Время мадам было расписано по минутам. У нее был молодой любовник, и этим все сказано.

Анна Шубина вела себя так, как может вести себя влюбленная женщина. Чувствовалось, что художник Саша Берестов – его имя Маргарита узнала, походив к училищу и пообщавшись со студентами: «Вы не знаете, как зовут того молодого человека, который остановил свой «Опель Кадет» перед училищем, он обещал нарисовать мой портрет…» – сделан из воска. Благодаря усилиям Шубиной Саша менялся с каждым днем. У него изменилась даже походка. Но не в этом суть. Надо было как-то действовать, и Марго повезло.

Однажды, когда она кружилась возле училища, поджидая влюбленную пару, к арке подъехал «Опель» Берестова, Саша пошел в училище. Через четверть часа неподалеку остановилась шикарная белая машина – «БМВ». И из нее вышла Анна Шубина с испуганным лицом. Не обращая внимания на стоящую возле арки Маргариту, она достала из сумочки записную книжку и стала кому-то звонить из расположенного поблизости телефона-автомата.

Марго видела и слышала все.

Шубина звонила какому-то знакомому, который советовал ей обратиться к частному детективу, Тане Ивановой. Очевидно, этот знакомый уже пользовался ее услугами, потому что Шубина несколько раз просила повторить номер телефона этой Тани и ее адрес.

«Спасибо, Глеб, я завтра же пойду к ней».

«И я пойду», – решила Марго и, взяв такси, поехала в театр, к Герману.

Накануне, прочитав в газете объявление о пробах фильма, который будет сниматься на деньги одной совместной русско-французской фирмы в Тарасове (фильм о русском бомже, который ухитрился влюбиться во француженку и перебраться в Париж), она рассказала об этом Герману.

Они встретились в театре. Герман беседовал с нею у себя в гримерной. Сначала был поток новостей (Светка собирается в декрет и увольняется, Лора спивается, режиссер собирается ставить Хармса…), затем Герман ее поцеловал. Страстно и нежно.

Марго даже забыла на время, зачем пришла. Когда она очнулась, Герман уже стоял возле окна и курил.

Она оделась, села перед зеркалом. Заниматься любовью на стуле Марго разучилась. Ей стало смешно. Но самое сложное заключалось в том, чтобы теперь от секса плавно перейти к делу.

– Это мой последний шанс, – произнесла она с придыханием. – Помоги мне. Главная героиня – по пьесе – очень любила зеленый цвет, – врала Марго напропалую, – а волосы у нее намного светлее моих. Понимаешь, тот режиссер, увидев меня, должен понять, что я просто создана для этой роли.

Герман работал над нею больше трех часов. Гримировал, крепил парик, сбегал в костюмерную за платьем.

– А веснушки-то зачем?

– Для большего эффекта. Они создают ореол беззащитности и трогательности.

Появились бледные веснушки. Марго превратилась в Анну Шубину.

В таком виде она вернулась в гостиницу, в которой жила все это время. Главное – не проспать.

Нельзя допустить, чтобы Анна опередила ее.

Денег, которые давал ей во время их встреч Шубин, вполне должно было хватить на аванс Ивановой.

Но Марго проспала. И не знала, что Анна опередила ее.

Марго с ходу придумала для Ивановой басню о том, как ее ограбил Саша Берестов. Ушла, но не особенно надеясь на услуги частного детектива, помчалась в офис Шубина, чтобы раздобыть ключи. Зная наверняка, что Анна с утра отправится к Ивановой, Марго надеялась с помощью украденных ключей беспрепятственно проникнуть к ним домой и самой поискать зеленую папку с документами.

И у нее все получилось. Она вошла в приемную, увидев, что секретарша вышла с чайником, чтобы набрать воды в туалете. В конторе никого не было, Марго проскользнула в приемную, оттуда – в кабинет своего любовника. Ключи лежали на столе. Все было просто как апельсин.

Но потом произошло непредвиденное. Такси, на котором она ехала к Шубиным, попало в пробку. Где-то впереди случилась авария, накопилось столько машин, что некоторые лихачи пытались выбраться по тротуарам и клумбам… Но только не ее водитель. Он курил и меланхолично смотрел в окно.

Понятное дело, время было упущено. Анна наверняка давно уже вернулась домой.

Марго переоделась наверху, в лифтовой шахте. Осталась в одном нижнем белье нейтрального цвета – белом. Такое есть у каждой женщины. Она рисковала. Но в эти часы, как правило, все на работе.

Она позвонила. Зубы ее стучали. Открыл, к ее ужасу, Берестов. Но она нашла в себе силы для импровизации. Все было сыграно как по нотам. В считаные минуты.

Папка была у нее, а это самое главное. Теперь можно и отдохнуть. Марго нарочно настояла на том, чтобы Шубин увез ее на дачу, вернее, уехал туда сам. Ведь если бы затея с ключами не удалась, то Шубин оставался бы в Жасминном, Анна – на квартире Берестова, а у Марго появился бы шанс проникнуть в квартиру в их отсутствие.

Но все сложилось по-другому.

Она оделась и благополучно вышла из подъезда.

Ей надо было прийти в себя и – главное! – посмотреть, что находится в папке.

Она приехала в гостиницу, заперлась, разложила на столе папки: ту, что привез посыльный из Мюнхена, и только что похищенную из квартиры Шубиных. Еще две будут у Карла. А остальное станет ясно, когда они с ним встретятся. Но пока…

Она открыла первую папку и… оцепенела. Снова захлопнула и опять открыла. Зажмурила глаза. Открыла. Что же это такое? Вместо пачки листов с немецким текстом какие-то нотные партитуры. Старые, потрепанные.

Она открыла вторую папку. Договоры на поставку оборудования для химического концерна «Штольц». Генеральный директор С. И. Шубин. И ради этого она так рисковала?

Единственное, что было общего между всеми этими «сокровищами», так это сами папки. Зеленые, из плотного синтетического материала, с черными резинками по углам и каким-то странным орнаментом на обложке. То, что эти папки были из одного «семейства» и обе привезены из Мюнхена, сомневаться не приходилось. Но что касается их содержимого, Марго ничего не понимала.

Она посмотрела на часы. Так и есть. Она опоздала. Но ничего, мужчине полезно иногда подождать. Больше любить будет.

Она посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась своему отражению. «А ведь тебя, голубушка, обокрали. И, пожалуй, почище, чем ты сама».

Но кто в Марксе мог знать о существовании папки?

Так и не найдя ответов на свои вопросы, Марго собралась и поехала в Жасминное.

Глава 13

КОКАИН И ДВА ЖЕНСКИХ ТРУПА В МОРГЕ

Понятное дело, я не спала.

Эти трое тоже, по-видимому, не могли уснуть. О чем-то разговаривали вполголоса. Я понимала их – им было о чем поговорить. О том, например, как использовать меня, а потом пришить. Страшные люди.

Через какое-то время поняла, что они уснули. В квартире стало тихо.

Я вышла в коридор. Пробираясь в полной темноте на ощупь, я наконец-то догадалась достать из кармана ручку, которая была одновременно и фотоаппаратом, и фонариком (луч был тонкий, но достаточно яркий), и вполне благополучно добралась до одной из дверей. Квартира была типовая, я хорошо ориентировалась. В коридоре никого, конечно же, не было. Вся охрана наверняка видела свои первые сны.

Но, странное дело, прикладывая ухо к каждой двери, я не слышала дыхания спящих, не говоря уже о храпе. Но не могли же они уйти? Тогда бы я услышала звук открываемой двери, звон ключей, скрежет отпираемого и запираемого замка или что-нибудь в этом роде.

И тогда я решилась. Затаив дыхание, толкнула ближайшую дверь. Заглянула в темную комнату. Голубоватый ночной свет помог мне разглядеть кое-какую мебель: диван, кресло, стол, торшер. Но на диване никого не было.

Я осторожно вышла и заглянула в другую комнату – но и там никого не оказалось. Тогда я зашла в третью и сразу же споткнулась обо что-то мягкое.

Я щелкнула ручкой и направила луч себе под ноги.

«Хорошо, – подумала я в эту минуту, – что я догадалась обуться, иначе бы стояла теперь по щиколотку в холодной липкой крови».

На полу лежал мужчина. Лицом вниз. Я опустилась перед ним и, отыскав его руку, пощупала пульс. Он был мертв.

Повернув его на спину, я направила ему в лицо фонарик. Еще совсем недавно этого парня звали Андрей. А теперь это было просто тело с вогнанным по самую рукоятку в сердце ножом.

Я сразу же представила себе сцену, разыгравшуюся здесь каких-нибудь полчаса назад.

Соня из двух мужчин выбрала Вадима. Очевидно, она решила, что так будет удобнее во всех отношениях. Во всяком случае теперь ей придется жарить яичницу и заваривать чай на двоих, а не на троих. Да и делиться только с Вадимом ей выгоднее.

То, что это сделала Соня – или же по ее указке Вадим, – было ясно как день. Иначе здесь поднялся бы шум.

Я вспомнила, каким спокойным голосом она говорила мне: «Убивать людей так просто…» Надо же, покормила коллегу по «работе» ужином, может быть, даже поцеловала на ночь, а потом, не снимая своего уютного цветастого халата, зарезала как поросенка. Или же присутствовала при том, как его убивает Вадим.

Жаль, конечно, что у меня – сразу, как только приехали из казино в эту квартиру, – отняли пистолет. Профессионалы, ничего не скажешь. Хорошо еще, что не догадались забрать «ручку» и не обратили внимания на часы со спрятанным в них портативным японским диктофоном. Хотя деньги взяли все, в том числе и те, которые я выиграла в «Плазе».

Поскольку бедолаге, остывающему в луже крови, я уже ничем помочь не могла, я перешагнула через него и принялась осматривать комнату.

Шкаф, стол, диван, кресла, стулья – ничего особенного.

Неужели они смогли так бесшумно уйти, что даже я, затаившаяся как мышь, ничего не услышала.

Я снова оказалась в коридоре. Теперь мои глаза, привыкшие к темноте, видели все.

Кухня. Тихо. Пахнет лимонами и духами. Надо же, перед тем как уйти, Соня успела надушиться. Стальные нервы.

Но больше всего меня поразило то, что входная дверь была закрыта изнутри на цепочку, а это уже наводило на размышления.

Может, они выбрались через окно?

Но у меня было достаточно времени, чтобы определить, что мы находимся на девятом этаже. Ну не через люк же в потолке они ушли?!

И я снова принялась осматривать каждый метр квартиры.

Так и есть. В маленькой спальне, заставленной какими-то коробками и ящиками, за ковром я обнаружила дверь. Она оказалась запертой.

Пара минут – миниатюрная отмычка, спрятанная в колпачке губной помады, была хорошим подспорьем в моей нелегкой, прямо скажем, работе, – и я открыла дверь. Шагнула в пустоту и сразу же заметила едва пробивающийся откуда-то снизу свет. Он шел явно из тонкой щели между полом и находившейся в двух-трех метрах от меня еще одной двери.

Замочная скважина – одно из величайших изобретений человечества. Я приникла к ней и увидела просторную, ярко освещенную комнату. Интерьер ее был похож на тот, который я видела не так давно в мебельном магазине «Евродизайн»: стильная белая мебель, матовые с позолотой светильники, светлые – персикового и желтого цвета – ковровые покрытия на полу. И среди этого великолепия, развалившись на мягких шелковых подушках, лежали в чем мать родила Соня и Вадим. Как на картинке из эротического журнала. Вот только глаза у них были закрыты. Ни тебе традиционных – в смысле антуража – бутылок с «Вдовой Клико» или тривиальных мартини и шартреза, ни дыма сигарет, ни пепельниц – ничего. Хотя блаженное выражение лица Сони никак не вязалось с отсутствием вышеперечисленных атрибутов оргии. Не от томатного же сока они добились такого вот психологического оргазма.

И тут я заметила белую пыль на прозрачном столике и несколько желтых тонких палочек, напоминавших соломинки.

Кокаин.

Кокаин – вот в чем сейчас заключается моя надежда на спасение.

Прошло совсем немного времени с того момента, как эта дурманящая пыльца проникла через изящные ноздри Сони и ее любовника в их крепкие организмы. Они в отключке. Надо действовать.

На китайской ширме из пестрого, в райских птицах шелка висела большая белая сумка с золотыми пряжками.

Я, недолго думая, повесила ее себе на плечо. Сфотографировала сладко спящую парочку – как это сделала пятью минутами раньше, снимая труп, – сдула оставшийся белый порошок со столика в конверт и, собираясь уже на выход, заметила чуть съехавшую набок репродукцию Сезана на белой стене.

Я подошла, отодвинула ее и увидела прикрепленную к стене золотую пластину с черной кнопкой посередине. Одно движение – и у меня под ногами что-то слабо зажужжало. Затем стихло. Снова зажужжало, и тут же выдвинулась часть стены размером метр на метр. За тонким, обклеенным обоями пластиковым листом находился дивный стальной сейф – вершина дизайнерского творчества, блестящий, строго квадратный, с тремя черными отверстиями для ключей; ни тебе шифров, ни прочих прибамбасов. Это облегчало мою задачу. Благо, ключи от сейфа нашлись в сумке, в связке с прочими ключами – достаточно тяжелыми для хрупкой женской руки.

В сейфе был полный порядок. Кроме трех запакованных в прозрачный целлофан стопок каких-то рукописей, там ничего не было.

«Разберемся», – подумала я и сунула их в Сонину сумку. В которой, кстати, было много интересных и важных вещей. Кроме того, мне было приятно увидеть там пачки денег, тех самых, что я выиграла в казино, но не имела еще возможности насладиться их видом и количеством. Теперь-то у меня все это было впереди.

Но в голове моментально пронеслось: «…Эта папка должна быть у меня, понятно? И эта и другие». Я словно услышала Сонин голос, настолько явственно вспомнила тон, которым это было произнесено. Другие. Значит, существовали и другие папки. Задачки, кроссворды, головоломки, ребусы – всем этим моя бешеная жизнь была нафарширована до отказа, как еврейская щука собственным фаршем.

Но сколько их – этих папок?

Обо всем этом я собиралась подумать у себя дома, на диване, подложив под голову мягкую подушку и поставив рядом чашку с дымящимся кофе.

Стоп. А почему бы мне сейчас, в такой вот сюрреалистической обстановке не погадать на кофейной гуще?

Соня дышала ровно, ее роскошное белое тело вздымалось на шелковых подушках, словно она плыла на надувном розовом матраце по волнам теплого Красного моря. Почему Красного? Да просто так. Потому что там хорошо, там можно, вынув и положив в сумочку собственные мозги, отдохнуть, понежиться на солнышке, позагорать и предаться самым изысканным, в смысле физического, почти животного наслаждения, удовольствиям… Но я, кажется, отвлеклась.

Я без труда выбралась из страшной квартиры и понеслась, даже не пытаясь вызвать в такой поздний час лифт, по лестницам вниз.

Прочь от этой странной – уже только на две трети живой – троицы. Чувство неописуемого восторга при мысли о том, какую картину увидят Соня и Вадим, когда очнутся от кокаиновой дури, не покидало меня до тех пор, пока я не добралась до дверей собственной квартиры.

Можно было, конечно, угнать «Мерседес», припаркованный рядом с ее домом и принадлежавший Сониной банде. Но мне было бы противно даже садиться в него.

Я выбрала белую «Волгу». Ничего – машина как машина, до дома добраться можно. Ну, я и добралась. Теперь главное, чтобы Саша Берестов был на месте. Ведь его же выпотрошат, заставят съесть собственную печенку вместе с сердцем, если найдут здесь. Надо было бежать из города, и как можно скорее.

Я поднялась к себе на этаж. В подъезде, как всегда, было темно, кто-то промышлял вывернутыми лампочками и, очевидно, уже сделал себе на этом состояние. Я прислушалась. Мне показалось, что совсем рядом кто-то дышит, где-то в районе мусоропровода.

На сегодняшний день за мной могли охотиться только двое – Соня и Вадим. Значит, это или собака, или человек, не входящий пока в число моих недругов.

Я достала ручку и направила ее на лестницу, затем сделала несколько шагов и увидела сидящую на небольшом ящике женщину. В чем-то светлом. И волосы ее были светлыми. Она, кажется, спала.

Я осторожно тронула ее за плечо. Она мгновенно проснулась и вскочила со своего ящика. Вскрикнула, но я зажала ей рот рукой.

– Кто вы и что здесь делаете? Вам что, больше спать негде, только возле мусоропровода? Или вы токсикоманка?

Женщина приблизила ко мне лицо, затем крепко схватила меня за руку.

– Отдайте мне мои деньги, мне от вас больше ничего не нужно. Я боюсь. Мне надо срочно уехать домой. Я жду вас уже не знаю сколько.

– Может, мне подарить вам свою шубу или записать на ваше имя квартиру, дачу и машину?

Я изо всех сил делала вид, что не узнаю ее. Конечно, еще вчера утром на ней было зеленое платье, да и голос было не узнать. Вместо приятного контральто какое-то испуганное хрипение и свист.

– Ну что же, заходите, оформим сделку у нотариуса, – произнесла я серьезно и, взяв ее за плечи, повела к своей двери.

– Какой еще нотариус? – Она вырвалась из моих объятий и попятилась снова к лифту. – Что такое вы говорите?

– Не орите, я пошутила. Все нотариусы спят как сурки, вместе со своими сурихами. – Последнее слово прозвучало довольно нелепо. Это почувствовала и я, и моя ночная гостья.

Я вспомнила, что перед тем как приехать в «Плазу», я заскочила на минутку на телестудию, где работал мой знакомый режиссер, и справилась о пробах русско-французского проекта – фильма «Вумэн энд рэйн», что на русском означает «Женщина и дождь».

Я спросила его о женщине, блондинке в зеленом платье, и он мне ответил, что она действительно была, что это достаточно известная в городе актриса – правда, он сказал «бывшая актриса», – Маргарита Калинина.

– Я едва узнал ее. Так классно гримировать умеет только Герман.

Но это я знала уже и без него. Значит, она почти не наврала своему сентиментальному любовнику-гримеру насчет кинопроб.

И еще я подумала, что, приди на пробы настоящая Анна Шубина, возможно, и ей бы позволили участвовать в них.

– Мы бы взяли ее на главную роль, по-моему, она – то, что надо. Но вы, бабы, такой взбалмошный народ. Настолько несерьезный. Противный…

Я сказала ему, чтобы он был осторожнее на поворотах.

– Так что же, она снялась в нескольких сценах и ушла?

– Представь себе. А получилось очень даже недурственно. Хочешь взглянуть?

Я зашла в монтажную и просмотрела пленку. На экране липовая Анна Шубина целовалась с каким-то бледным черноволосым мужчиной. Это выглядело довольно натурально.

Пока я в оцепенении смотрела на экран, мой знакомый вдруг сказал мне:

– Ее тут еще одна женщина искала. Все расспрашивала, когда Марго придет за результатами. Эту я тоже бы заснял, но только на совсем другую роль. Знаешь, такая роковая фемина. Что-то в ней было такое… какая-то порочность в глазах…

– Знаю, – резко оборвала я его и встала.

– Что ты знаешь? И ее тоже?

– Знаю, что вам мужикам, – парировала я его фразу о том, что «вы, бабы, такой взбалмошный народ», – подавай все порочное, ядовитое и побольше.

И вот теперь Маргарита Калинина, собственной персоной, стояла передо мной. За деньгами пришла. Ничего себе. Меня чуть не придушили. Могли и пытать, и резать, и жечь, и вообще связать меня в морской или речной узел, а ей, видите ли, деньги назад подавай.

Я достала ключи, чуть не запутавшись в сумках – черной и белой, – которые болтались на моих плечах, и открыла дверь.

В квартире было темно и тихо.

– Я войду? – тихо спросила Маргарита. Я цыкнула на нее и замотала головой.

– Здесь оставаться нельзя. Все очень плохо. Вас могут убить в любую минуту. Сейчас я разбужу одного человека, и мы поедем.

В коридоре появилась чья-то тень.

– Я не сплю, – услышала я голос Саши Берестова. – Включить свет?

– Нет. Ты одет?

– Одет.

– Тогда все потихоньку выходим. Подождите меня на лестнице.

Саша с Маргаритой вышли, а я, оставшись одна в квартире, быстро собрала большую сумку, положив туда необходимые в дороге вещи, продукты и документы, сунула туда же белую сумку с золотыми пряжками и, заперев квартиру, вызвала лифт. Втроем мы спустились вниз, вышли на улицу. Начинало светать. Времени было в обрез. Соня с Вадимом могли приехать в любую минуту. А нам надо было еще бежать на стоянку за машиной.

Маргарита с любопытством рассматривала заспанного, но очень красивого Сашу, который с обреченным видом стоял, запахнув на себе длинный черный бархатный пиджак, и смотрел, как я пытаюсь отряхнуть рукав своей куртки (накинутой наспех поверх вечернего платья в блестках, в нем я была еще в казино – Боже! Как давно это было!) от мела, которым выпачкалась в грязном вонючем лифте.

И тут из-за дома вынырнул черный «Мерседес». Он ехал медленно, но не потому, что не мог ехать быстро. Просто они увидели нас еще издали, когда проезжали вдоль расположенного напротив моего дома бульвара, и теперь рассчитывали схватить нас всех. Разом. Мы стояли возле подъезда, нас было видно как на ладошке.

И черт меня дернул отряхиваться.

Я бросилась к «Волге», которую, оказывается, очень кстати угнала, за мной кинулась ахнувшая и перевозбужденная от всего, что с ней произошло в последнее время, Маргарита. Не отставал и Саша Берестов. Не успели дверцы «Волги» захлопнуться, как я рванула с места и дворами, петляя, помчалась в сторону городского парка. Я знала такой сложный переулок, что человеку неместному разобраться, откуда он выходит и куда приведет, было просто невозможно.

Город еще спал, но два зверя – черный и белый – уже устроили смертельную гонку.

Я отыскала этот переулок, нырнула в него и начала петлять по влажным от вечернего дождя узким незаасфальтированным улочкам, удаляясь все дальше от обезумевшего от злости «мерса».

Можно себе представить, как подгоняла тоже озверевшая от ярости Соня своего еще не пришедшего в себя помощника.

Открытый сейф, исчезновение рукописей, сумки с деньгами и оружием – в белой сумке было два пистолета и нож (совершенно новый, которым, вполне возможно, собирались прикончить меня или Сашу Берестова) – от этого кто угодно придет в ярость.

А что уж тогда говорить о Соне? Об этом исчадии ада?

Я крутила руль из стороны в сторону, машину кидало, несколько раз мы чуть не разбились, пролетая мимо каких-то гаражей и сараев.

После нас в этом жутком лабиринте, заполненном множеством старых, полусгнивших строений, погребов и прочей рухляди, остались горы обрушившихся пустых ящиков, сорванные веревки с сушившимся на них тряпьем, сломанный штакетник и разбитое стекло. Создавалось ощущение, что мы пропахали огромную помойку.

И вот наконец, вырвавшись на улицу Чернышевского, мы помчались в сторону моста. Шоссе было пустынным. Я развила бешеную скорость, казалось, еще немного и мы взлетим, как взлетают самолеты, и поднимемся в воздух…

– Сейчас направо, потом проедем немного, пару кварталов, и свернем еще раз, затем налево… – говорила Маргарита, а я почему-то подчинялась ей.

– Куда мы едем-то? – спросил недовольным голосом Саша Берестов. Он обхватил руками свои плечи и сидел с хмурым видом, как будто бы не понимая, зачем его взяли в эту машину и теперь, без всякого на то разрешения, рискуют его драгоценной жизнью.

– Может, тебе нарисовать схему маршрута? – отозвалась я, едва справляясь с управлением и чуть не вписавшись в летевшую навстречу «Вольво».

«Мерседеса» пока не было видно.

– Оторвались, – облегченно проговорила Маргарита и откинулась на спинку сиденья. – И черт меня дернул приехать сюда. Ловила бы себе мух…

– …И варила бы из них солянку, – закончила я и хмыкнула. Можно подумать, что ее кто-то заставлял влипать в эту дурацкую историю, основанную на каких-то сомнительных документах, связанных с поставками химического оборудования.

Или я ничего не понимаю, или Маргарита что-то знает и молчит.

И тут раздался взволнованный голос Саши:

– Вот они, гады…

Я посмотрела в зеркало: «Мерседес», вывернув слева, догонял нас на огромной скорости.

– Ну и зараза, – пробормотала я, – знала бы, крылья бы выпустила.

– Какие еще к-к-крылья? – Маргарита от страха даже стала заикаться.

– Металлические. Нажимаешь на кнопку, раз – и готово! Как в машине у Джеймса Бонда.

Но вообще-то говоря, мне в этот момент было совсем не до шуток.

Мы приближались к университетскому городку. Проспект Ленина просматривался почти до Вокзальной площади.

И тогда я решила рискнуть. Я повернула влево, на тихую улочку, которую преграждал зловещий, как приговор, «кирпич». Если за углом дежурят вечно голодные и ненасытные гаишники, то неприятностей не оберешься.

Но нам повезло. Гаишники тоже спали, так же, как нотариусы (см. выше про сурков и сурих – шутка). На наше счастье, были приоткрыты высокие, прямо-таки огромные чугунные литые ворота, ведущие в университетский двор. Саша, сообразив что к чему, выскочил из машины – я даже не успела как следует притормозить – и распахнул ворота пошире. Мы въехали, он так же быстро их закрыл. «Мерседеса» пока не было видно.

Я заехала прямо на зеленый газон, в кусты, под огромный дуб, скрывший нас полностью от чьих-либо глаз. Мы замерли.

– Где мы? Это биофак или что? – поинтересовалась окружающим нас пейзажем Маргарита. Она казалась уже не такой испуганной, как пару часов назад. Она как будто даже похорошела за время этой дикой погони.

– Это морг, милочка, – мрачно ответила я и вышла из машины. Ноги мои дрожали. Представляю, как выглядела я в черном вечернем платье и джинсовой куртке. Бред какой-то.

Однако же в таком вот «затрапезном» виде я пересекла двор и вошла в старинное, с облупившейся штукатуркой здание городского морга.

Войдя в прохладный и гулкий холл, я спустилась в подвал, отыскала нужную мне дверь и облегченно вздохнула, увидев мирно завтракающего Глеба Родионова, судмедэксперта. Низенький, жирненький, лысенький и ужасно обаятельный, Глеб, увидев меня, просиял:

– О! Первый живой человечек за сегодня! – поднялся он мне навстречу, радостно потирая руки. – Тебя как разрезать, вдоль или поперек?

– Разрежь меня елочкой или сотвори инкрустации на моем животе вон из той копченой колбаски, которую жуешь.

На Глебе был совершенно жуткий, порыжевший от крови, некогда белый халат, поверх которого был надет грубый, длинный до пят, клеенчатый серый фартук.

И этот мясник пил чай!

– Опять расспрашивать начнешь? Поцелуй меня, тогда все, ну просто абсолютно все расскажу. И даже, если хорошенько попросишь, покажу.

– Тебя что, опять жена выгнала? – спросила я с сочувствием, потому что знала скандальный нрав его жены. Она всю жизнь боролась за то, чтобы Глеб ушел из морга, но он, очевидно, ничего, кроме вскрытия трупов, делать не умел. Все-таки на любое дело нужно призвание. А у Глеба оно было. В избытке.

Жена выделила ему комнатку – в его же, кстати, четырехкомнатной квартире – и не подпускала к себе месяцами.

Уж что только он не делал, чтобы от него не пахло трупами да формалином. Килограммами покупал лимоны и обтирался ими, словно проститутка духами перед выходом на работу. Ничего не помогало.

Но он все же нашел выход: завел себе любовницу – патологоанатома. Они принюхались друг к другу и в свободное время развлекались прямо в морге, в комнатке, чуть попросторнее той, что была у Глеба дома.

– Вчера в кафе «Роял Бургерс» была застрелена женщина, – начала я трагическим тоном.

– Да. Эту женщину звали Анной, – поддержал меня в том же духе Глеб. – Это была твоя бабушка или подружка?

– Ни то ни другое, – я всегда умела держать язык за зубами.

– Понятно. Ты просто заскочила из праздного любопытства. Пулевое ранение. Она скончалась на месте. Если подробно, то эпидермис у самого края раны отсутствует полностью. В направлении к периферии обнаруживаются остатки мальпигиевого слоя в глубине межсосочных выступов. Раневой канал прерванный. А тело у нее все равно потрясающее. Грудь – шикарная. Ноги – просто шик.

– Не юродствуй. Один человек хотел бы с нею попрощаться. Устроишь?

– Что, прямо сейчас?

Я привела Сашу Берестова.

Глеб проводил нас в зал – в котором было трудно дышать – и подвел к столу, обитому цинком. Здесь лежала, вернее, лежало тело Анны Шубиной.

Глеб взялся своими толстыми, словно колбаски, пальцами за край оранжевой клеенки:

– Ты как, со всей женщиной прощаться будешь или только с ее головой? – спросил он со знанием дела.

– Со всей, – вдруг сказал Саша, чем сильно меня удивил.

Глеб снял клеенку, и мы увидели располосованное – ей вскрывали грудную клетку – мертвое тело. Страшное и отвратительное в своей натуральности и теперь уже необратимости.

И только лицо ее, грустное и милое, красивое и только чуть похудевшее, почти не изменилось. Разве что веснушки потемнели. Длинные светлые волосы – как мне показалось – еще пахли духами, которыми она надушилась перед тем, как прийти ко мне или перед встречей с Сашей в «Роял Бургерс»…

Саша спокойно подошел к ней, поцеловал ее прямо в губы, а потом во все места, которые, наверно, любил. Глубоко вздохнул, схватился за голову и выбежал вон из зала.

– А вон та девушка ему не подойдет? Она еще теплая, – ерничал беспардонный Глеб. – И помоложе будет. Не хочет поцеловать и ее тоже в грудь? Ей, думаю, будет приятно.

Я, рассеянно глядя по сторонам, обернулась и увидела, как мой приятель снимает клеенку с другого тела.

Я подошла и посмотрела.

Совсем молоденькая девушка. С разбитой головой. Из маленького аккуратного носа, казалось, совсем недавно текла кровь. Подсохшая, она образовала корочку, а губы, вымазанные в крови, казались коричневыми.

Синие тонкие ноги, страшно вывернутые… пулевое отверстие в груди.

Я попросила Глеба закрыть тело.

– Ее вчера выбросили из окна. Как букет.

– И где это было?

– В двух кварталах отсюда.

– А от чего наступила смерть?

– Она не мучилась. Сначала ее пристрелили тихонечко, а потом уже выбросили, чтобы не мешалась в приемной.

– Она что, была секретаршей?

– Ее тут приходили опознавать. Алису в Стране Чудес читала?

Я быстро направилась к выходу. Противный Глеб, чурбан бессовестный! Он бы и мертвецов своих ел, если б съедобными были.

– А поцеловать? – спросил он, хватая меня за руку.

– Вот когда погибну, положат меня к тебе на стол, распорешь меня, вот тогда и целуй сколько хочешь. Я все равно ничего не почувствую, – попыталась отшутиться я.

– А если я сделаю с тобой что-нибудь попикантнее?

– Тебя посадят за некрофилию. Но все равно спасибо. Звони, приезжай.

– Так у меня же нет твоего телефона! – вскричал Глеб.

– Все равно звони.

Я пробыла в морге почти час. Маргариту я застала спящей. Саша курил мои сигареты и смотрел в окно. Пахло мокрой землей, листвой, свежестью и просто весной.

Удача сама плыла мне в руки в виде целого парка автомашин – выбирай – не хочу! – которые выстроились вдоль проспекта.

Я присмотрела себе изумрудного цвета «Форд» с тонированными стеклами. Положила на него как бы нечаянно руку. И стала, естественно, ждать воя сирены или чего-нибудь в таком духе. Но не дождалась. Зато дождалась того, что мне на плечо легла чья-то рука. Я спокойно повернула голову и увидела супермена в малиновом пиджаке.

– Сергея ждешь? – спросил он, играя ключами от машины.

– Ага.

– Хочешь анекдот расскажу про «новых русских»?

– Хочу.

– Ну, слушай, едет «Запорожец», а в нем нищий инженер, усекла?

– Да, усекла.

– А навстречу мчится «Мерседес». Такой черный, классный, с наворотами… Представила?

Я так хорошо себе это представила, что у меня по спине побежали мурашки. Здесь стоит еще сказать, что я вышла на охоту – или тропу войны, как будет угодно, – без джинсовой куртки. А прямо в вечернем платье. Поэтому выглядела ну просто как путана в цейтноте. И словно все эти иномарки выстроились ко мне в очередь.

– Дальше-то что? – спросила я развязным голосом и поправила темные очки – приватизированные из Сониной вместительной сумочки. Долларов на сто потянут. Кроме того, на моей драгоценной голове сиял, сверкая на солнце, рыжий парик. Уже – моя собственность.

– А то, что «Запорожец» помял «Мерседесу» рожу. Ну и понятно, выходит «новый русский», такой амбал в красном пиджаке, ну, как сейчас у меня… представила? Подходит и говорит: «Ну что, мужик, лет пятьдесят тебе хватит на то, чтобы расплатиться за ремонт?» А мужик ему, прикинь, отвечает: «У вас «мерс» новейшей конструкции, металл у него с памятью, ты понял? Если подуть в выхлопную трубу, то машина распрямится, все вмятины исправятся, как новая будет». «Новый русский» ох…, извините, офигел. А хозяин «Запорожца» уехал. Вот садится «новый русский» на колени, наклоняет голову и начинает дуть в выхлопную трубу. Дует-дует, никакого результата. А тут, прикинь, джип «Чероки», подъезжает. Дружбан в нем сидит. «А ты че дуешь-то?» – спрашивает. А тот ему и рассказывает все про металл с памятью. Ну, друг его выходит из джипа, обошел «мерс» со всех сторон, почесал затылок и говорит: «Нет, Сашок, ничего у тебя не получится». – «Это почему?» А рожа у того, первого, вся черная от копоти… «Потому что у тебя люк открыт!» Прикинь!

Я в жизни не слышала такого хохота. Хотя анекдот был классный.

– Так что ты его не жди, он не скоро освободится.

Очевидно, он имел в виду хозяина изумрудного «Форда».

– Ему что, срок дали?

– Ты что?! Господь с тобой, у него разборки в «Вертолете».

– А почему же тогда машина открыта? – врала я наобум, чтобы не своими руками проверить, заперта она или нет.

– Да забыл, вот и все. – Супермен спокойно открыл дверцу «Форда» и вновь ее захлопнул. – Можешь подождать его, конечно, в машине, а можешь, – и тут он сально улыбнулся, – в моей, – он кивнул в сторону стоявшего неподалеку черного «БМВ».

– Я лучше у него подожду, – произнесла я тоном преданной любовницы.

– А ты вообще от кого?

– От Игрока, от кого же еще, – ответила я, назвав кличку одного из известных мафиозных авторитетов. А если проще, то главного бандита в городе.

– Ну-ну, – пожал плечами супермен и укатил на своем драндулете.

Я села за руль, и уже через пять минут мы – Саша, Марго и я – мчались в сторону Петровского тракта, в поселок Жасминное. Как сказала расстроенным голосом Марго, на даче теперь долго никто не появится.

Глава 14

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАШ ДЯДЯ

У Карла Либена было два внутренних голоса. И они находились в постоянном противоречии. Вот и теперь, после этого страшного происшествия с Алисой, первый голос говорил ему, чтобы он поскорее возвращался домой, в Мюнхен, пока живой. А второй упорно совестил его и напоминал о последней воле отца.

Второй голос одержал вверх. И теперь, не желая общаться с кем бы то ни было в этом ужасном городе, Карл решил купить билет на автобус и наконец-то отправиться в Маркс.

Теперь он в каждом встречном видел представителя мафии, убийцу, преступника, одним словом.

На этот раз автобус подошел вовремя.

Карл разложил свои вещи в багажном отделении, сел на довольно удобное место возле окна и всю дорогу вспоминал дом, Магду с ее чудесными ореховыми булочками, кофе с молоком по утрам. Он даже не вспомнил ни одну из своих многочисленных любовниц – настолько свежа еще была рана. Алиса. Бедная девочка…

И тут он побледнел. Черт, а ведь он забыл отнести в ее контору копии документов, которые она оставила у него в номере. Ну и пусть. Сами виноваты. Не уследили, не уберегли человека…

В Маркс он приехал после обеда. Первым делом нашел гостиницу – отвратительнее и быть не может – и, сняв там номер, оставил в нем вещи. Затем пошел искать племянницу. Он старался не думать о том, что он скажет ей о документах. Просто объяснит все как есть. Больше ему ничего не оставалось.

Было свежо, поскольку недавно прошел дождь.

В центре этого маленького зеленого городка он нашел небольшое кафе. Зашел и заказал блинчики с мясом. Фирменное блюдо, как сказала ему стоящая за стойкой дебелая, с розовым личиком женщина. Наверно, она в день съедает по центнеру этих блинчиков.

Кое-как утолив голод и стараясь не обращать внимания на качество того, что он ел и пил, Карл Либен вышел из кафе и направился куда глаза глядят. Что-то мешало ему остановить прохожего и спросить, где находится улица Фридриха Энгельса.

И вдруг среди идущих ему навстречу лиц он увидел одно, знакомое до боли. Он явно знал этого человека. Высокий, худой, жилистый, с вытянутым лицом, почти лысый, с большими карими навыкате глазами.

– Штраух? – вырвалось у Карла. Он остановился.

Человек вернулся и посмотрел Карлу прямо в глаза.

– Отто? Ты? – Штраух побледнел. Он почувствовал себя просто древним стариком по сравнению с так хорошо сохранившимся Отто Либеном, его давним другом.

– Я Карл, его сын, – ответил, радостно возбуждаясь, Карл, ему было приятно, что за много тысяч километров от дома он наконец-то встретил знакомого человека.

– И давно ты приехал?

– Часа три, не больше.

– Где остановился?

– В гостинице.

– Там клопы и приезжие басурмане. А почему не остановился у Маргариты?

– Да вот… ищу улицу Энгельса.

И они пошли вместе.

Разговор был невеселый: Карл рассказал Мартину о смерти отца.

– Отто был умным человеком. Хорошим. И Марго любил, как маму когда-то.

Штраух привел Карла к дому, где жила Маргарита.

Они долго звонили в дверь. Хотели было уже идти к ней на работу, как из соседней квартиры вышла женщина и сказала, что Марго уже давно уехала в Тарасов.

– Она оставила мне телефон, по которому я должна буду ей позвонить, если вы к ней приедете, – соседка уже поняла, кто перед ней. – Дело в том, что телеграмма, в которой сообщается о вашем приезде в Москву, пришла слишком поздно. И в ней не говорилось о том, когда вы будете в Марксе. А у Марго в Тарасове дела. Я позвоню Герману, это ее друг, а он передаст ей, что вы приехали.

И тут Карл все понял. Ну конечно. Это Гельмут дал Марго телеграмму. Секретарь отца. Он молодец, конечно, но кто же знал, что телеграммы в Россию идут с таким опозданием. Если бы Марго получила ее вовремя, то обязательно приехала бы в Москву, чтобы его встретить, и они сразу же отправились в Маркс. Тогда его не обокрали бы в гостинице.

Но делать нечего. Хорошо, что живым добрался до ее дома.

Соседка хотела дать Карлу ключ, но Штраух настоял на том, чтобы до приезда Маргариты Карл пожил у него.

– Сейчас возьмем твои вещи и пойдем ко мне. Я живу один… Жена давно умерла.

– А дочь? У вас же была дочь.

– О, это отдельная история. Хотя она жива и здорова. Была замужем, и знаешь за кем?… За Ляйфером…

Так, разговаривая, они дошли до гостиницы, взяли вещи и пошли к Штрауху.

– Ну как там, в Германии? – спросил старый фотограф, доставая припрятанную для особых случаев бутылочку коньяку, вареные яйца, копченую рыбу и черный хлеб.

– Что, не кормит вас фотоаппарат? – спросил Карл, подмигивая ему и открывая свою сумку, которая ломилась от деликатесов.

Он знал Штрауха в основном по рассказам отца, из которых выходило, что Мартин – ловелас еще тот.

– На хлеб хватает, – скромно ответил Штраух и разлил коньяк по рюмкам. – А ты чем занимаешься, продолжаешь отцовское дело? У вас там бумажная фабрика, кажется?

Часа через два Штраух включил свет и достал из комода огромную пачку фотографий. Здесь были его родные и просто красивые девушки.

– Да, вы мастер, ничего не скажешь…

– Ты, кстати, говоришь почти без акцента.

– А мы с отцом дома разговаривали на русском. Хотя я в принципе немец. Если бы ты жил в Мюнхене и у тебя была своя мастерская, ты стал бы богатым человеком. Участвовал бы в выставках…

– Да я и так участвовал. Даже первые места занимал. Но что от них проку? Призы какие-то смешные: картины, написанные местными художниками, так, ерунда всякая, видишь, на стенах висят…

Карл осмотрел большую, почти пустую комнату, в которой, кроме аппаратуры, стульев и дивана со столом, ничего не было, и стены, увешанные безвкусными эстампами, репродукциями, чеканками и гравюрами.

– Лучше бы деньги давали, – вздохнул Штраух, подливая себе и гостю коньяка.

– Передай нож, сейчас вскроем сардины и паштет. Это наш, немецкий…

– Ты ж племяннице вез…

– Ничего, и ей достанется. Вот только не представляю я себе нашу встречу. Что, увижу ее и скажу: «Здравствуйте, я ваш дядя»?

– Уверен, что она обрадуется тебе. Разве у нее здесь жизнь? Она актрисой пыталась стать, так не дали. Заели интриги, как я слышал. А она красивая, видная. Да я тебе сейчас ее фотографию покажу.

Мартин переворошил кипу фотографий, разложенных на диване.

– Вот она, смотри! – И он подсунул Карлу снимок, сделанный лет пять тому назад для одной из тарасовских газет. На нем была изображена красивая блондинка с пухлыми губками и яркими, выразительными глазами. – А сейчас она похудела, такая стройная, как француженка.

– Как немка, – сказал Карл, и вдруг его взгляд остановился на другой фотографии.

Сердце его остановилось. На лбу выступила испарина. Эти глаза он не забудет никогда.

– А это кто? – спросил он прерывающимся от волнения голосом.

– Как кто, – не без гордости сообщил Штраух, – это же моя дочка Соня. Вот она скоро приедет, и ты сможешь ее увидеть…

Глава 15

ШАШЛЫК A-ЛЯ ШУБИН

Только приехали в Жасминное, пошел дождь. Марго едва успела открыть дверь дома (Шубин показал ей, где они прячут ключи), как загремел гром и начался самый настоящий ливень.

– Вот я и говорю… Ни поесть толком не успели, ничего. Разве ему до еды было, когда с женой такое…

Саша не прислушивался к разговору женщин, он прошел в дом, лег на кровать и закрыл глаза. Он видел перед собой мертвую Анну.

– Послушай, Марго, давай с тобой начистоту, – не выдержала я, меня раздражала эта манера говорить о смерти Шубиной в присутствии Саши, делая вид, что ничего особенного не произошло. – Ты приехала ко мне сегодня ночью для чего?

В кухне на столе мы нашли холодный шашлык, овощи, словом все, что предназначалось для свидания Шубина с Маргаритой.

– Как для чего? За деньгами! Я испугалась и поняла, что мне не нужна эта папка.

– А я аванс не возвращаю. Я жизнью рисковала, разыскивая эту проклятую папку, а ты мне тут такие вещи говоришь. Кроме того, объясни, зачем ты переодевалась Шубиной?

– Чтобы выкрасть документы, это же понятно.

– А ты знаешь, почему умерла Анна?

– Нет. Просто ему позвонили сюда, прямо на дачу, и сказали, что… подожди, сначала он позвонил к себе на работу, это было еще до моего прихода, и ему сказали, что его секретаршу убили… Алису, кажется. Выбросили из окна. И в это время прихожу я. Представь, как он был расстроен. А потом позвонили – не знаю, правда, откуда – и сказали, что убита его жена.

Я вспомнила девушку с разбитой головой на столе в морге. Так, значит, это была секретарша Шубина. Но просто так секретарш из окон не выбрасывают.

Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что все события разворачиваются вокруг шубинской папки.

Анна, потом ранение Саши, Алиса, Андрей… Кто будет следующим? Не слишком ли много трупов из-за какой-то папки с документами?

Пора было со всем этим разобраться.

Я понимала, что в данный момент, когда мы приходим в себя на даче Шубина и цинично поедаем его шашлык, в то время как он готовится похоронить жену и секретаршу, здесь же, в нескольких метрах от меня, находится содержимое трех папок. У Марго была еще одна. Быть может, этого достаточно?

Конечно, я боялась спугнуть ее, но слишком уж кровавой становилась история.

Я поднялась из-за стола, обошла стул, на котором сидела Марго и, схватив ее за правую руку, резко завела ее за спину. Заломила и вторую. Кусок мяса упал к ее ногам. Она вскрикнула и чуть не подавилась.

Я подняла ее со стула и потащила в комнату, где лежал Саша Берестов.

– Ты, значит, будешь жрать шашлык, а по твоей вине будут безжалостно убивать людей. Ты хоть понимаешь, что все происходит из-за твоих дурацках папок?! Анну убили, Сашу ранили, секретаршу сначала застрелили, а потом сбросили с подоконника… И это еще не все. Если ты сейчас же не расскажешь, что в этих папках, я сама сделаю из тебя шашлык. – Я задрала повыше ее руки, Марго завыла. – Одна-то папка у тебя. Что в ней?

Она попросила отпустить.

Саша смотрел на нас с нескрываемым ужасом. Конечно, он не мог ожидать от меня таких грубых действий. Мальчик…

Марго потерла плечи и села.

– Я уже сама запуталась. Я ничего не понимаю. И при чем здесь компания «Штольц» – тоже. Но если я расскажу… Словом, это касается только моей семьи. Я могу сказать лишь одно: существуют четыре папки с документами. Их надо собрать вместе, и тогда все должно проясниться.

– Откуда эти папки?

– Из Германии.

– И где же они? – спросила я, продолжая играть в полное неведение. Пусть скажет сама Марго.

– Одна была у меня. Мне привез ее посыльный моего деда, Отто Либена, из Мюнхена. Вторая тоже была совсем недавно у меня – я украла ее из квартиры Шубиных.

– Значит, у тебя сейчас две папки? И что в них?

– Дело в том, что сразу после того, как посыльный привез мне эту папку, я открыла ее. В ней была пачка листов с машинописным текстом на немецком языке. Но когда я вчера вернулась в гостиницу, чтобы оттуда поехать сюда, в Жасминное, я открыла обе папки и обнаружила, что в первой лежат какие-то партитуры, а во второй, – и она виновато посмотрела на Берестова, – действительно договоры на поставку оборудования для фирмы «Штольц». Я не понимаю, зачем было подменять машинописный текст на партитуры? Это сделал кто-то в Марксе, потому что здесь в гостиничном номере они были надежно спрятаны… А в Марксе ко мне можно было влезть через форточку…

Я принесла свою дорожную сумку и извлекла оттуда три комплекта рукописей. Марго достала свои партитуры и договоры. Итого получилось: три пачки с немецким текстом, одна пачка с хоровыми партитурами и одна пачка с договорами (причем это были первые экземпляры). И две зеленые папки.

– Ну и что вы собираетесь делать с этим богатством? – спросил Берестов. – Шубин с ума сойдет, когда обнаружит пропажу договоров. То, что они не имеют никакого отношения к вашим делам, бесспорно. Кто-то скорее всего заменил содержимое папок. Вы сами только что говорили, что посыльный привез вам немецкие рукописи. Значит, и в остальных папках должно быть то же самое.

Я рассказала им о Соне. Все, что знала.

Марго перепугалась не на шутку.

– Говорите, они убили своего подельщика?

– Какая терминология! Только не надо драматизировать события. И так тошно. В принципе Соня достаточно умная женщина, она запросто может догадаться, где мы. Поэтому надо действовать.

– Вы (Марго стала путаться в этих «ты» и «вы», меня это раздражало, и я попросила ее перейти на «ты»)… ты сказала, что эту стерву зовут Соня? Как она выглядит? Уж больно редкое имя.

Я, как могла, описала ее.

– А того парня, которого они убили, ты помнишь? У него родинка возле рта, симпатичный такой, Андрей, а?

– У Андрея в груди торчал симпатичный ножик, по рукоять… А родинку я не запомнила. А вот Вадима помню. Квадратное лицо, курчавые волосы…

– Все! Это Сонька Ляйфер… Она из Маркса. – Марго даже поднялась от волнения. – С ума можно сойти! И она убила Шубину? И это они с Вадимом гонялись за нами по всему городу?

– А что ты знаешь о ней?

– Да то, что я всегда подозревала ее в убийстве собственного мужа, скорняка Ляйфера. Отравила или еще как. И она наверняка знала о письме… Господи, да она же на почте работает, посылки отправляет, у нее есть доступ к письмам. Конечно, она вскрыла письмо деда и решила сама заполучить папку, которую по ошибке секретарь деда отдал Шубину, когда тот был в Мюнхене, и еще ту, которую мне привез посыльный. То-то мне все шпионы мерещились. То шорох какой-то услышу, то кто-то мочился у меня под окном… А это были они, ее дружки…

И Марго в сердцах достала из сумочки письмо деда и дала его мне почитать.

– Я не хочу тебя расстраивать, – сказала я ей после прочтения, – но старые люди иногда впадают в маразм.

– Но только не мой дед, – жестко возразила Марго. – Он хотел, чтобы я уехала отсюда, он не забыл меня и прислал письмо. Просто надо дождаться приезда Карла.

Саша, который немного ожил за это время и у которого появился не только интерес к происходящему, но и аппетит, встал и отправился на кухню.

– Вкусная вещь – шашлык, – заявил он. – Но только если эта ваша бандитка Сонька работает на почте, то она знает, когда и во сколько в Москву приезжает твой дядя… Поэтому нельзя исключать, что она сейчас на пути в Москву или, того хуже, уже приехала оттуда, свистнув у вашего Либена обе папки. Когда он должен приехать?

Марго замерла.

– Если принесут телеграмму, то моя соседка Маша должна позвонить Герману…

– Гримеру? – не выдержала я и улыбнулась. – Так звони.

Она кинулась к телефону. Там долго не брали трубку.

– Герман, ты? – радостно воскликнула Марго и вздохнула. – Как хорошо, что ты дома. Мне звонили из Маркса? Да? Так… вот оно что, значит, он уже там… Ничего себе! Не знаю, пока ничего не знаю и не могу тебе сказать… Когда-нибудь потом. Ну и что, что дома? Ну и что, что шампанское? Не могу, правда, не могу. Я тебе позвоню, хорошо?.. Что?.. Будешь меня ждать? Все, целую. – Она покраснела и положила трубку.

– Он уже приехал. Мой дядя. Мне надо в Маркс.

– Чтобы тебя там прихлопнула Соня? – возмутился с набитым ртом Саша. – Поезжай. Сначала она грохнет дядю, потом племянницу.

– Поехали, – сказала я, – кончай объедаться. Нам надо срочно отправляться в Маркс.

– На чем? На зеленом «Форде»? – не унимался Саша. В него словно заложили новенький элемент питания, и он, как транзистор или говорящая кукла, окончательно ожил. – Нас схватят на первом же посту ГАИ.

Но это я и без него знала. Поэтому вот уже с минуту смотрела в окно на простенький, с красным багажничком сверху, белый «москвичок». Его хозяин копался в саду. Пока он доберется до телефона, пока сообщит в милицию… А нам надо было действовать.

Сначала я выехала на «Форде» и оставила его на обочине шоссе. Затем мы, на цыпочках подкравшись к «Москвичу», заняли свои места.

– Ну же, чего мы стоим? – бунтовала Марго.

Мы с Сашей переглянулись, подумав, как потом выяснилось, об одном и том же.

– По-моему, нам надо еще кое-кого прихватить в Маркс, – сказала я, обращаясь к Марго.

– Кого еще?

Я объяснила ей все по дороге.

Глава 16

ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В МАРКС

Соня сидела в «Мерседесе» и курила. Вадим пошел в киоск за пивом и пропал.

После дождя воздух в городе был свежий, пахло цветами, высаженными в газонах вдоль проспекта Кирова. Но Соню это не радовало. Все кончилось с потерей документов.

– Эта кобра у меня за все поплатится, – процедила она, обращаясь к ветровому стеклу, и достала еще одну сигарету.

А как хорошо все шло. Как по нотам. Ей оставалось только вытрясти душу у Берестова, и все. И все…

Эта чертова сыщица даже сдула весь порошок на пол! А кто виноват?

Пришел Вадим, нагруженный яркими банками.

– Куда сейчас? – спросил он, садясь за руль и открывая банку.

– Что за дрянь ты пьешь? – спросила Соня.

– Какой-то апельсиновый напиток.

– Если ее нет дома, то рано или поздно она все равно там появится, и я задушу ее своими руками. Она украла у меня все: даже помаду, не говоря уже о пистолетах, индийском ножичке, деньгах, зажигалке… Но самое главное: она все знает. Она все раскусила. Она не жилец, ты хоть это понимаешь?

Но Вадим не любил говорить. Его дело было – гнать машину и выполнять то, что ему было приказано. Он принадлежал к типу людей, которым, в силу определенных комплексов, просто необходимо подчиняться кому-нибудь. Он был предан Соне как собака. Хорошо тренированная, здоровенная собака с крепкими мускулами и зубами, способная разорвать на части любого, кто приблизится к его хозяйке.

Андрей был лишним человеком. Так посчитал Вадим и придумал способ, как от него избавиться. Он просто сказал Соне, что Андрей – бывший одноклассник Тани Ивановой. Это решило все. Соня даже разбираться не стала. «Его надо убрать», – проронила она. Вадим не знал, что она и сама уже давно подумывала о том, чтобы избавиться от «третьего рта». Кроме того, ей приходилось спать с обоими, хотя в постели ее больше устраивал Вадим. И еще одно обстоятельство сильно мешало их общему делу: Андрей страшно ревновал Соню к Вадиму и постоянно устраивал сцены. Особенно часто это происходило в те вечера, когда они втроем, усевшись прямо на полу, нюхали кокаин. Сначала все было хорошо. Очень хорошо. Настолько хорошо, что ей казалось, что она любит весь мир, включая всех знакомых и незнакомых людей. Ей казалось, что у нее впереди вся жизнь. Что как только она соберет необходимую сумму и уедет из этой страны, так все сразу и изменится. Она забеременеет, родит ребенка, и они вдвоем или втроем будут жить где-нибудь в Альпах, в двухэтажном домике… У них будут собаки, ньюфаундленд и сенбернар, она назовет их Луи и Филипп… Но потом все как-то менялось, блаженство уступало место безотчетному страху перед завтрашним днем. Соня панически боялась тюрьмы. Работая чисто, без следов, она просчитывала каждый их шаг, каждую секунду, каждую мелочь, чтобы только не попасться.

Трехкомнатную квартиру, которую она, напоив до смерти ее хозяина-алкоголика, переоформила на себя – причем законным образом, подсунув несчастному вдовцу на подпись доверенность на ведение всех его дел, – они втроем сделали своей штаб-квартирой, куда приезжали, когда обделывали дела в Тарасове.

Но вскоре им стало тесно, и они расширились в прямом смысле этого слова. Мошенническим путем перекупили соседнюю квартиру и обставили ее в соответствии с растущими Сониными запросами. Прорубили дверь.

Две квартиры – черная и белая – стали для них, после Маркса, вторым домом. Сюда они привозили свои будущие жертвы и либо расправлялись с ними здесь же, либо, припугнув, заставляли выплачивать крупные суммы денег. В первую очередь это был рэкет чистой воды. И действовали они безо всякой «крыши», на свой страх и риск, не желая связывать себя перед отъездом за границу какими-либо обязательствами. Независимость была одним из главных принципов их работы и жизни.

Но кокаин сделал свое дело. С ним было хорошо, без него – плохо. Соня не хотела признаваться себе в том, что это именно наркотик привел к тому, что они с Вадимом убили Андрея. А ведь он любил ее, шел навстречу самым безумным ее затеям и выполнял все ее прихоти. Это был рисковый, азартный и смелый человек.

Этот первый день без Андрея, с четким пониманием того, что в их квартире лежит его окровавленное тело, прошел для нее тяжело. Не помог даже кокаин. Больше того – он, призванный успокаивать ее и делать счастливой, испортил все дело.

И вот сейчас, сидя в машине и мучаясь от бессилия, Соня поняла, что устала. От великого напряжения, от бессонницы, от разработки новых планов, от риска быть схваченной или убитой, от изнуряющих ночей в постели с двумя здоровыми мужчинами, от кокаина и сигарет, от страха…

…Она закрыла лицо руками. Замотала головой, не желая сдаваться.

– Ее надо найти, – проронила она. – Скорее всего эта сыщица поехала в Маркс. Больше ей негде быть. Я чувствую, понимаешь, чувствую, что они с Марго спелись. Сначала, когда я увидела их вместе возле дома Ивановой, я подумала, что Марго ничего не расскажет ей про письмо. Но теперь поняла: она ей все рассказала. Потому что Марго одной не справиться. Она испугалась. Получить наследство на двоих – не забывай, в Маркс едет Карл Либен, – это хорошо, конечно, но надо подумать и о своей шкуре. Ты все понял? Все они сейчас должны встретиться в Марксе. Там мы их и накроем. Заберем папки, сложим их вместе, найдем человека, который переведет текст (да хоть мой отец, если он, конечно, что-нибудь еще помнит), и выясним, где находится богатство Либенов. Ну же, поехали!.. – И она, словно пытаясь сдвинуть машину с места, качнулась всем телом вперед.

Глава 17

ЧЕТЫРЕ ЗЕЛЕНЫЕ ПАПКИ

Мы въехали в Маркс в полдень. Навстречу нам летели аккуратные, умытые дождем одноэтажные домики с садами, огороды, пруды, небольшие мосты и лесочки. Сельский пейзаж, какой обычно изображают на банках с тушеной говядиной.

– Вот здесь направо, а потом сразу влево, второй дом, – диктовала не в меру возбужденная Маргарита. Мы подъезжали к ее дому.

– Неужели он уже там? Наверно, Маша дала ему ключ.

Мы поставили машину под окнами и вошли в подъезд. Кругом не было ни души. Словно все население города вымерло или ушло на фронт (что в принципе одно и то же).

Поднялись по лестнице, Марго позвонила в свою дверь. Потом постучала.

– Никого, – взволнованно прошептала она. – Наверное, с ним что-нибудь случилось.

Открыла квартиру, и мы вошли.

Она обошла все кругом.

– Его здесь не было.

Зашла соседка, услышав голоса на площадке.

– Приехал-приехал твой дядя. Представительный такой мужчина.

– Где он? – почти заорала Марго. – Куда он делся-то?

– Они с фотографом здесь были.

– С каким? – Марго позеленела и побледнела одновременно. – Со Штраухом?

– Ну да. Он твоего дядю и увел к себе.

Марго так странно посмотрела на бедную соседку, что та, испугавшись ее, быстро ушла к себе.

– Штраух – ее отец. Отец Сони. Они заодно. Надо спасать дядю.

– Я лично хочу пить. Есть в этом доме вода или нет?

– В этом доме ничего, кроме тоски и дохлых мух, – нет. Ясно? Пока ты будешь тут пить, моего дядю, единственную мою надежду в жизни, убьют и закопают вот на этом кладбище.

– Тогда чего же ты переживаешь? Вот будут нести тело – мы сразу и увидим.

Я предложила Саше теплую фанту, которая лежала в машине, и он согласился.

– Где живет Штраух? – спросила я, чувствуя, что еще немного, и я упаду без сил. Все-таки весь день за рулем, а позади бессонная ночь, наполненная кошмарами. Да еще эта путаница с папками и рукописями. Глаза мои слипались, ноги дрожали в коленях от усталости, руки отказывались держать руль.

Марго рассказала.

Он жил в высоком, двухэтажном старом доме, с мансардой и крутой лестницей, ведущей на второй этаж и голубятню. Небольшой пыльный двор, по которому расхаживали куры, сарай, времянка с выбитыми стеклами. Забор с сиреневым отливом, старый, покосившийся, и калитка, куда мы вошли.

– Ты хочешь сказать, что Соня живет в этом доме? – Саша фыркнул и пожал плечами.

– Нет. У нее вполне приличная квартира в центре города. Здесь живет ее отец. – Марго бойко постучала в дом и, не дождавшись ответа, толкнула дверь. – Идемте, здесь открыто!

И мы вошли. В коридоре пахло мокрым деревом и керосином. Этот запах знаком всем, кто живет в сельской местности. И еще, пожалуй, яблоками.

Осмотрев комнаты, мы убедились, что ни на первом, ни на втором этажах никого нет.

– Он был здесь! – вдруг воскликнула Марго и показала на остатки еды на столе. – Смотрите, они здесь пили и закусывали.

– Таких баночек от паштета и прочей дребедени на каждом углу, – попытался возразить Саша.

– Может, они в саду? – предположила я. – Но где же тогда вещи Карла Либена.

Мы были настолько измучены, что присели в тени большой раскидистой яблони. Мы уже не знали, где искать Карла. И в это время раздался характерный шум двигателя. Я сделала знак спрятаться. Сердце мое отчаянно билось – сумка была при мне, и это было самое главное. Белый «Москвич», оставленный так неосмотрительно возле калитки дома, где жил отец Сони, был явно обречен.

Герман, который доехал с нами до Маркса, вышел чуть раньше, чтобы разузнать о свободных местах в гостинице. Мы решили подстраховаться на тот случай, если возникнут сложности с ночлегом. И еще Герман должен был выполнить одно очень важное поручение.

Но сейчас нас было трое, и мы попрятались кто где: Саша залез на яблоню, Марго нырнула в сарай и выглядывала оттуда сквозь щель между досками, а я просто зашла за угол дома.

Через забор было видно, как рядом с «Москвичом» остановился черный «Мерседес». Из него вышла Соня, она почти ворвалась во двор и кинулась в дом. Следом бежал Вадим.

Если бы они увидели меня в этот момент, от меня бы ничего не осталось. Соня была разъярена. Она понимала, что раз машина здесь, значит, в доме ее отца гости. Она нюхом чуяла нас.

Спустя несколько минут они вышли. Убежать нам за это время было бы невозможно.

– Черт, никого, – процедила она сквозь зубы и села на то самое место, где еще недавно сидела я. – Она здесь была… Ее духи. Она так пахла еще в казино.

Я могла бы, конечно, достать пистолет из сумки и направить его на сидящую в шаге от меня Соню. Но тут же получила бы в лоб пулю от Вадима. После чего он подстрелил бы всех по очереди. Поэтому я выжидала. На Соне был легкий синий свитерок и черные джинсы. Бледное осунувшееся лицо, пунцовые губы, запавшие глаза с темными кругами и злой, жестокий взгляд. Черные волосы ее были растрепаны. Вадим сел рядом с ней, опустив колено на землю.

– Они снова ушли. Я просто не знаю, что сделаю с ней… Ладно, поехали к Марго. Ее дядя наверняка уже там.

Она резко поднялась и решительно направилась к калитке.

Раб – следом. «Мерседес», оставив за собой облако пыли, умчался. И снова стало тихо.

– Предлагаю поехать в гостиницу, – сказала я. – У тебя, Марго, оставаться небезопасно. Машину пристроим где-нибудь на берегу реки, чтобы в глаза не бросалась, а сами пойдем пешком.

И только спустя два часа, едва передвигая ноги от усталости, мы получили наконец ключи от двух, расположенных по соседству, номеров.

Мы с Сашей по очереди приняли душ и завалились в постель. Думаю, Герман с Марго сделали то же самое.

Я увидела Карла, когда ходила справиться у горничной, где раздобыть кусок мыла и полотенце.

Он стоял у окна в холле первого этажа и меланхолично теребил свой галстук.

– Это иностранец? – тихо, чтобы никто не услышал, спросила я у администратора.

– Да. Это Либен. Карл Либен. Он приехал из Германии. Теперь, знаете, к нам часто приезжают. Родственников навестить, кое-какие проблемы с наследством решить.

– И давно он здесь?

– Да нет, часа в три-четыре пришел. С вещами, нагруженный такой. Создается впечатление, что он приехал к кому-то, но встреча не получилась или еще что… На него прямо-таки смотреть больно…

Словоохотливая администраторша могла бы еще часа три говорить о приезжем, но я отошла от нее и остановилась за спиной Карла.

– С приездом, Карл Оттович.

Он повернулся и вздрогнул. Он посмотрел на меня затравленными глазами и был сейчас похож на дорогую породистую собаку, которую потеряли хозяева.

– Вы от кого?

– Маргарита сейчас находится в гостинице… Мы искали вас.

– Маргарита? – Он пристально посмотрел мне в глаза. – А вы кто?

– Частный детектив. Я помогаю вашей племяннице.

– Тогда покажите мне ее наконец.

Я постучала в номер. Дверь открыла Маргарита.

– Марго, по-моему, это твой дядя. Как видишь, он жив и здоров.

Карл смотрел на Марго и качал головой. Затем произнес что-то по-немецки.

– Вы так похожи на свою мать, – уже по-русски сказал он. – Я рад, что все-таки встретил вас.

Марго приблизилась к нему, и они обнялись.

Ужинать мы отправились в ресторан на берегу реки. Нас было пятеро: Марго, Саша, Герман, Карл и я. Мы закрылись в банкетном зале. Долго разговаривали.

Карл рассказал о своей встрече со Штраухом.

– Самое ужасное заключается в том, что он все прекрасно знает. Но считает, что сам во всем виноват. Когда я увидел фотографию Сары, а ведь Соня Ляйфер представилась мне в Москве как Сара, так вот, мне стало плохо. Создавалось впечатление, что здесь в каждом городе только и думают, как обмануть или ограбить меня. Но ведь я до сих пор не знаю, что придумал мой отец.

Я вернула ему украденные у него Соней тексты на немецком языке, показала то, что привез Марго посыльный из Мюнхена, и, наконец, папку с договорами.

– Я видел эти договоры. Это по фирме «Штольц» Шубина. Он приезжал к нам. Уверяю вас, что эти договоры к загадке моего отца не имеют никакого отношения. Это – случайность.

– Хоровые партитуры – тоже случайность. Здесь неподалеку расположено музыкальное училище, так там таких рукописей – море. Они недавно ремонт делали, столько всего повыкидывали, а эти рукописи, то есть партитуры, ветром разнесло. Значит, остаются только тексты.

Карл вздохнул. Ему было неприятно говорить о Гельмуте Гоппе с точки зрения литературы, но поступить иначе он не мог.

– Понимаете, я знаю человека, который написал эти рассказы – а это именно рассказы, – и знаю, каково их содержание.

За столом наступила полная тишина.

– Нет-нет, это еще не торжественная минута. До нее далеко. Просто это опусы секретаря моего отца, вашего деда, Марго, Отто Либена. Секретаря зовут Гельмут Гоппе. Он – неудавшийся литератор, и очень, как бы это сказать помягче, сексуально озабоченный тип. Так вот, эти рассказы такого, фривольного плана… Это описание встреч пожилого господина с молоденькой девушкой на даче. Там такие подробности, что переводить это и тем более произносить вслух я просто не могу.

С этими словами Карл достал две свои зеленые папки с хоровыми партитурами.

– Можно, я взгляну? – спросила я и взяла в руки все четыре папки. – А что, если секрет заключается в самих папках?

– И что же здесь может быть секретного? Такие папки мы выпускаем на своей фабрике. Правда, не такие в точности, поскольку здесь есть рисунок.

Действительно, на папках был оттиснут орнамент черного цвета, отчего они выглядели несколько мрачновато.

– Странно, раньше я как-то не обращал внимания на этот рисунок, – проговорил Карл. – Это копия любимой гравюры отца, хотя никакая она не гравюра, а так, безвкусица какая-то. Я-то видел ее только на фотографии, а подлинник остался в Марксе… Тогда не то что картинки побросали, люди оставили даже горячую еду на плите – так быстро их всех выселили… Отец искал ее, но не нашел. Письма писал сюда, друзьям, но ее и след простыл. Но взгляните, ничего особенного, какие-то геометрические фигуры, пунктиры и все это повторяется. Орнамент, одним словом.

– Да, – подал голос Берестов, – но на каждой папке орнамент разный. Что, если их соединить? Только неизвестно в какой последовательности…

Они стали вертеть в руках папки и поняли, что это бессмысленно.

– Может, – предложил молчавший все это время Герман, – вырезать каждый фрагмент и только после этого соединить?

Все промолчали. Что дальше-то?

– Там в письме говорилось о каком-то дождливом городе и какой-то комнате… – вспомнила я текст письма.

Марго тут же достала его и зачитала: «Ты была тогда еще маленькой девочкой, и я рассказывал тебе сказку о красивом дождливом городе, в котором был маленький дворец с оранжевой комнатой. И что случилось с нею потом. И о волшебнике, который что-то спас и спрятал в надежном месте. И о плане этого места. Волшебник отвез его в далекую страну».

– Значит, – сказал Берестов, – это и есть план того самого надежного места. А волшебник – наверное, твой дед. Теперь давай вспоминай сказку.

Марго подняла свои красивые, наполненные слезами глаза.

– Но я ничего не помню. Ничего. Кроме того, что здесь написано…

Едва она успела это произнести, как дверь банкетного зала, где проходило собрание членов тайного общества «Союз зеленых папок», распахнулась.

– Если это Соня, мать вашу, – поднялся из-за стола Берестов, – то мне она уже надоела. Ну, что я вам говорил?!

Я заметила, каким взглядом посмотрел на нее Карл.

Марго сделала мне знак, и я все поняла.

Соня уже приняла на сон грядущий свою дозу, и теперь ей все было до лампочки.

– У меня в руках пистолет, – заявила она миролюбиво. Глаза ее блестели. Она блаженно улыбалась. – Я вижу то, что мне от вас нужно. Отдайте, вам же лучше будет.

Все сидели не шелохнувшись.

– Ну что, частный детектив, ты проиграла игру?

– У меня есть фотографии и пленка с записью нашей с тобой беседы на квартире… Хочешь послушать? – спросила я, поднимаясь из-за стола.

– Стоять, – прошипела она и пригнулась, словно готовясь к прыжку. – Ни с места. Какая еще беседа? О чем это ты?

Я нажала на пружинку в часах, и в тишине зала прозвучал Сонин голос: «Убивать людей так просто. Чик – и готово. Шубина стояла, вернее, шла, в двух шагах от меня. Я спряталась за деревом. Нажала на курок – и ее не стало…»

Я едва удержала руку Саши, который мог погибнуть от пули ничего не соображающей кокаинистки. Можно было понять его чувства.

– Ты все равно ничего не докажешь. Рукописи мне. Немедленно! – Соня подняла руку с пистолетом и направила ствол прямо на Либена. Марго, в душе попрощавшись со своим наследством, схватила все, что было на столе – рукописи, партитуры, – и подала их Соне.

– А договоры? – спросила та вяло. – Давайте-ка их сюда.

– Я могу дать вам копии этих договоров, – сказал Карл, доставая из «дипломата» папку с копиями договоров, которые остались у него от Алисы. – И из-за этого вы убили стольких человек?

– Это мое дело, – проронила Соня. – Давайте копии! Мне все равно. Должен же во всем этом быть какой-то смысл. Мне просто надо сесть и хорошенько подумать.

Прижав к груди целый ворох бумаг, она, все так же целясь в Карла, вышла из зала.

Все облегченно вздохнули.

Глава 18

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИСААКА ЛЯЙФЕРА

Вадим привез ее домой.

– Я все-таки достала их, – сказала Соня и принялась устало стягивать чулки. – Но мне почему-то это не принесло радости. Кроме того, что-то произошло с моими мозгами. А у тебя так их вовсе нет. Я не пойму, что мне делать с этими идиотскими рукописями. Скажи, ну почему ты не знаешь немецкого?

Вадим помог ей снять платье, принес халат.

– Ты разговаривать-то хоть по-русски умеешь?

– Немного, – пошутил он. – Ты хочешь есть?

– Нет. И тебя я не хочу. Я по Андрею скучаю. Вадим, поди посмотри, по-моему, кто-то стучит в дверь…

Вадим ушел.

Она подождала его минут пять и вышла в прихожую. Она слышала, как он открывал дверь, значит, он либо вышел, либо…

Ей стало страшно. Без своего последнего и уже единственного телохранителя она вообще не представляла дальнейшую жизнь.

– Вадим, – позвала она его и подошла к открытой двери. Из подъезда пахло чем-то неприятным, каким-то химикатом.

Соня выглянула – на лестничной клетке никого. Еще раз позвала. Неужели он бросил ее?

Ее затрясло. Она могла предположить все что угодно, только не это. Вадим был предан ей. Он просто вышел из дома в магазин, чтобы купить ей сигарет или шоколада. Такое может случиться.

Но время шло, а он все не возвращался.

Она легла, полежала немного и снова вскочила на ноги.

Разложила на столе рукописи и стала лихорадочно соображать.

– Они опять меня обманули. Ну не могли же они вот так просто отдать мне бумаги, ради которых и притащился в Россию Либен?! Хотя я угрожала им пистолетом и вроде бы собиралась убить кого-то из них.

И еще эта магнитная запись. Да, она, конечно, профессионалка, все записала, засняла. Может в любую минуту отнести в милицию, и тогда мне конец. Надо срочно выбираться отсюда. С теми деньгами, какие есть. А что, если деньги унес с собой Вадим? Вдруг он ограбил меня?

Она кинулась к тайнику, расположенному в кухне под кафельными плитками. Но деньги были целы.

На столе лежал пистолет Вадима. Нет, он не мог далеко уйти.

Соня не находила себе места.

И вдруг послышался тихий стук.

Она узнала его. И стала белой как бумага.

Этого не может быть!

Она подошла к двери и спросила:

– Это ты?

– Я, – ответили за дверью.

Она открыла. Потому что не могла не открыть ему. Она ждала этого момента долгие годы.

Дверь распахнулась. Он не очень изменился за все это время.

– Исаак, неужели это ты? – Соня с широко раскрытыми глазами смотрела на призрак своего мужа, Исаака Ляйфера.

В руках у него был клубок шерсти и спицы.

– Зачем ты пришел ко мне? Мне еще рано идти туда, я еще молодая, у меня много дел, Исаак…

– Ты не хочешь взять спицу? – спросил он. Высокий, лысый, с темными пронзительными глазами, он протягивал ей спицу. – Ну же, Сонечка, проткни мне и второй глаз…

И только сейчас она заметила, что из глаза, в который она тогда вонзила спицу, до сих пор течет кровь.

– Какой ты стал страшный, Исаак… Я не хочу умирать.

– Зачем ты убила меня?

– Потому что ты не слезал с меня, а мне было больно… Ты обращался со мной как с вещью. Ты кормил меня, одевал и обувал, но лучше бы ты сразу убил меня, вот как я тебя… Ты же хоть не мучился?

Исаак подходил к ней все ближе и ближе. Соня закружилась по комнате, она выкрикивала какие-то слова, что-то вспоминала из их прошлой жизни…

– Что ты теперь будешь делать с этими бумагами? – спросил он.

– Не знаю. Это все надо перевести с немецкого. Ты не поможешь мне?

– Я бы помог, Сонечка, но ведь я же ничего не вижу… Не вижу! Не вижу!

Он кричал, а она бегала по комнате, хватаясь то за одно, то за другое, у нее начиналась истерика.

– Зачем ты убила Анну? Алису? Андрея? Меня?

– Не-е-т! – крикнула она. – Я не хочу тебя видеть.

Исаак пожал плечами и вышел.

Глава 19

СМЕРТЬ ЧУДОВИЩА

Это была месть Саши за Анну, осуществленная при помощи Германа и Марго. Это она изображала призрак старого скорняка, мужа Сони, Исаака Ляйфера.

Я же заманила в ловушку Вадима. Он вышел из подъезда на мой голос и уже на улице получил мощный заряд нервно-паралитического газа в лицо. Прикрываясь рукавом, я отскочила в сторону, чтобы не надышаться этой дрянью. Подождав, пока бандит отключится, мы с Германом оттащили его в кусты и ждали теперь в кустах возвращения Марго.

Она вышла и, тихонько похохатывая, принялась рассказывать нам о том, как натурально изображала Исаака.

И только когда мы услышали выстрел, мы поняли, что перестарались.

Мы вошли в квартиру и увидели Соню, лежащую на кровати. Она была в своем красном платье. Она убила себя выстрелом в рот. Ужасная смерть. На подушке лежала записка, а может быть, послание к другим цивилизациям. Там было крупными буквами выведено: «Я улетаю».

Очевидно, и здесь ей помог кокаин. Она была счастлива в то мгновение, когда пуля взорвалась у нее в голове.

Глава 20

ГРАВЮРА ОТТО ЛИБЕНА

Подавленные, мы вернулись в гостиницу, где нас ждал Карл. Мы сообщили ему о случившемся, а он, в свою очередь, рассказал о том, что Соня сделала с Алисой. Я не стала ему говорить, что видела несчастную в морге.

Была уже глубокая ночь, но спать никому не хотелось.

Мы беседовали о том, что убийцами все-таки не рождаются. Потом выпили за Анну и Алису…

Кошмар кончился. Но он оказался бессмысленным. Ради чего было убито столько людей?

– Странно, – задумчиво произнес Карл, – мой отец никогда не бросался словами. Не может такого быть, чтобы не было разгадки всему этому. Ведь он даже посыльного отправил с тем, чтобы Марго в конечном счете получила полный комплект папок.

Мы успели забрать рукописи из квартиры Сони до прихода милиции. И теперь снова и снова рассматривали их, пытаясь напевать что-то из хоровых партий. Но ничего на ум не приходило.

– Интересно, Штраух уже знает про Соню? – вдруг спросила Марго. – Жалко старика.

– Когда я уходил от него, я объяснил, что не могу оставаться в доме отца убийцы, – у него были такие глаза, такие… – вздохнул Карл.

Все разошлись по своим номерам. Я подождала, пока Саша уснет, и вышла из гостиницы. Администраторша спала, положив голову на руки и навалившись всем телом на стол. Она даже не слышала, как я открывала дверь.

Я вышла в ночь. Моросил слабый дождь. В письме тоже шла речь о каком-то красивом дождливом городе. Но только не о Марксе.

Сырой воздух отрезвлял меня. Я не верила, что это дело так и повиснет в воздухе. Я чувствовала, что разгадка где-то рядом. Но где?

Темная, неосвещенная улица. Перекресток. И там – одно светящееся пятно. Коммерческий ларек.

Я подошла. Заглянула. Худенький паренек курил в полном одиночестве.

– Послушай, можно к тебе погреться? – спросила я, мне действительно было холодно в одной джинсовой куртке и несчастном черном платье.

– Я не могу, – ответил он.

– Я же одна, грабить тебя не собираюсь. Мне бы кофе попить. Только не растворимого, а настоящего.

– Что же мне, пачку новую открывать?

Я протянула ему десятидолларовую купюру.

– Заходи, – он открыл дверь и впустил меня в теплое светлое пространство ларька. – Муж выгнал, что ли?

– Нет. Просто не спится. У тебя есть кипятильник?

Через некоторое время мы курили и пили кофе. Парень оказался умным, но страшно закомплексованным.

Когда кофе был допит, я попросила у него блюдце.

– Чего нет, того нет…

Пришлось выливать гущу в коробку из-под жевательной резинки.

С бьющимся сердцем я заглянула в чашку.

И увидела три креста.

– Ну ладно, мне пора, – сказала я и вышла на улицу. Я чувствовала за спиной взгляд паренька. Наверное, он подумал, что меня действительно кто-то выгнал из дома.

Я хорошо ориентировалась. И довольно быстро нашла дом Штрауха. Дом стоял тихий и неосвещенный. Конечно, было жутковато.

Я толкнула калитку и вошла во двор. Затем добралась в темноте до двери. Открыла ее беспрепятственно. Поднялась на второй этаж.

Откуда-то шел красноватый свет.

Я застала фотографа за работой.

Увидев меня, он сильно вздрогнул, но ничего не сказал.

– Извините, но мне необходимо с вами поговорить… Я понимаю, что сейчас ночь, что не время, но в жизни случается всякое…

Он стоял ко мне спиной и проявлял пленки.

Затем погасил красную лампу. Вспыхнул нормальный свет.

– Хотите, я вас сфотографирую?

– Вы уже знаете о Соне? – спросила я.

– Да, я только что от нее.

– Она хотела найти наследство Либенов и убила из-за этого несколько человек.

– Так вот почему сюда приехал Карл… – задумчиво произнес фотограф. – Садитесь, я сфотографирую вас на память.

Я села на диван, он поправил мои волосы, попросил снять куртку.

– Какое красивое на вас платье. Пришли бы вы ко мне лет тридцать назад, вы не ушли бы просто так. Но вы бы не пожалели ни о чем. Расслабьтесь и улыбнитесь. Вот так… Внимание – снимаю!

Он щелкал, а я расспрашивала его о Либенах.

Он рассказывал мне об этой семье, о том, как несправедливо было правительство к здешним немцам, которых выселили в 24 часа. Они уплывали на пароме, оставляя скот, который долго потом бродил по улицам… Но все это была беллетристика. Меня интересовал Отто Либен.

– Он увлекался гравюрами? – спросила я.

– Ничего подобного. Он увлекался скорее деньгами, золотом, бриллиантами. У него водились денежки, и он вкладывал их, как мог. Он вернулся в Маркс после войны. Тогда многие из их семьи умерли. Ему приходилось работать не покладая рук. А насчет гравюры, так это просто блажь. Приходит он как-то ко мне и говорит: у меня, мол, фотография есть, ее бы переснять да сделать так, чтобы она подольше сохранилась. Ну я ему и отвечаю, что фотографию сохранить сложно, она со временем желтеет. Может испортиться и пленка. Я спросил его тогда, что же это за фотография такая, которой он так дорожит. А он мне и отвечает, что, мол, он все равно уедет отсюда – рано или поздно, – и хотелось бы прихватить с собой что-нибудь на память об этих местах. Я удивился, помню, потому что в те годы о выезде за границу не могло быть и речи. Вот и посоветовал я ему, в душе посмеиваясь, конечно, заказать гравюру или что-нибудь в этом роде.

– Ну и что, он заказал?

– Заказал.

– А вы ее видели?

– Видел. Я и сейчас на нее каждый день смотрю. Он перед самым отъездом в Германию решил сдать ее в музей, потому что везти ее было сложно, железка все-таки. Думаю, что он увез ее фотографию…

– Ну что там было, на этой фотографии, и где же сейчас гравюра? – Терпение мое было небезграничным.

Штраух горько улыбнулся.

– Не поверите. Ничего особенного не было на этой фотографии. Если мне не изменяет память – это снимок города, сделанный с высоты водонапорной башни. Хотя получилось что-то похожее на узор, рисунок. Каждый мог увидеть в нем что угодно. Знаете, как это бывает, когда смотришь на проплывающие по небу облака: один видит верблюда, другой – дракона, а третий – кисть винограда.

– Так что же стало с гравюрой? Она до сих пор в музее?

– Нет. Там, очевидно, сочли, что это никакое не произведение искусства, и передали в Дом пионеров. Тогда у нас еще были пионеры, слыхали о таких?

– Значит, она теперь в Доме пионеров? – Мне уже хотелось запустить чем-нибудь в Штрауха.

И тут он истерически захохотал. Затрясся весь, обхватил своими коричневыми пальцами голову.

– Была фотовыставка – я недавно рассказывал Карлу, – ну и мне вручили приз. Да-да, ту самую гравюру. Да вот она, – Штраух повернулся и махнул рукой в сторону окна.

Я подошла к стене и среди множества репродукций и фотографий, вставленных в рамочки, увидела небольшую гравюру.

Вдруг стало необыкновенно тихо.

Я обернулась назад и увидела Штрауха с открытым ртом, замершего на диване.

Он был мертв.

Думаю, что у него не выдержало сердце. Соня, лишив жизни себя, укоротила жизнь и ему.

Я подошла, сделала так, чтобы лицо его приняло нормальное выражение, закрыла ему глаза и уложила на диван.

Хотелось скорее уехать из этого тихого, но полного ужасов и смертей города.

Я сняла гравюру, спрятала ее на груди под курткой, вышла из дома и почти побежала по розовеющей от первых рассветных лучей солнца улице.

Я так надеялась хоть немного поспать, прежде чем расскажу Саше Берестову и всем остальным о своем открытии.

Но перед гостиницей стояла «Скорая». Пахло дымом.

Я не на шутку испугалась. Неужели опять произошло что-нибудь страшное?

Я вбежала в гостиницу и увидела заплаканную администраторшу.

– Что случилось? – спросила я.

Она только открыла рот и собиралась было ответить мне, как я увидела спускающегося по лестнице Вадима, которого вели два милиционера. Лицо Вадима было разбито, лоб в чем-то похожем на копоть. Наручники. Все как положено. Что же такого он натворил, ведь не для него же вызвали «Скорую».

Когда мы с ним поравнялись, я поняла, что этот человек, потеряв Соню, потерял все. Такой сильный, огромный, он был выпотрошен изнутри.

Я поднялась на второй этаж и кинулась в комнату, которую занимала Марго с Германом.

Они все были там: и Марго, и Герман, и Саша Берестов. Не было только Карла Либена.

– Что случилось? – повторила я вопрос, обращенный минутой назад к администраторше.

– Ночью, вернее уже под утро, в гостиницу пришел Вадим, выбил плечом дверь номера, в котором находился Карл, все там перевернул вверх дном, потом ворвался к нам, схватил со стола папки, вынес их на лестницу и поджег.

– А где Карл?

– Да мы сами не знаем. Он же спал…

– Мы даже думали, что его тоже выбросили из окна, – Саша подошел к окну и усмехнулся. – Слава богу, там его не оказалось.

– А «Скорая» для кого?

– Администраторша вызвала, мало ли что… И милицию тоже она вызвала, как шум услышала, а потом еще паленым запахло… Кошмар.

Я заметила, что только у Марго руки были вымазаны в саже.

Наследница Отто Либена пыталась спасти папки. Все понятно.

– Ну, раз вы живы-здоровы, не помешало бы подкрепиться.

Конечно, эти слова принадлежали Саше. Вот что значит молодой организм. С парня как с гуся вода. Похоже, эта поездка пошла ему на пользу, хотя никому, наверно, не было ясно, зачем мы вообще его взяли с собой. Рисковали его жизнью. Вот уж кто-кто, но Саша Берестов – совершенно случайная фигура в этой истории. Жил себе мальчик спокойно, рисовал, ходил на этюды, и вдруг эта зрелая любовь, страсть, новизна ощущений…

– Кому что, – огрызнулась Марго и достала сигареты. – А я все равно надеялась. Что делать-то теперь?

– Поедешь с Либеном в Мюнхен, там же на тебя записана какая-то недвижимость. Будешь жить под крылом у доброго дядюшки. По-моему, ты ему очень понравилась, – сказал Саша.

– Ты, Марго, между прочим, должна мне теперь кучу денег, – заметила я, прикуривая от ее зажигалки. – Я тебе нашла не одну папку, а все. Ты теперь вовек со мной не расплатишься.

– Я бы могла, между прочим, все это провернуть и сама.

– Не думаю, что ты смогла бы это сделать, если бы Соня подстрелила тебя тогда, возле ее дома, – Саша кивнул в мою сторону. – Так что не жмись, попроси у дяди денег и расплатись с человеком. Если бы не она, и меня бы тоже не было на свете. Плечо до сих пор болит…

Я вспомнила про Сашино плечо и про то, что ему уже давно пора сменить повязку.

– Не сгущай краски, – отвернулась к окну Марго.

– По-моему, ты не права, – подал голос до сих пор молчавший Герман. Он выглядел очень подавленным из-за своей причастности к смерти Сони. Так, наверное, чувствовал бы себя любой на его месте.

– И ты, Брут… – Марго хмыкнула.

Я поняла, что поторопилась с выводами.

В эту минуту в номер просунул голову Карл Либен.

Увидев нас, он тяжело вздохнул:

– Штраух умер, – сказал он, и мне стало ясно, что он только что повторил мой маршрут. – У него ничего нет, – эти слова он адресовал своей племяннице.

И никто, кроме Марго и меня, не понял смысл этой фразы. Что ж, это к лучшему.

– В таком случае нам здесь нечего делать, – произнесла потускневшим голосом Марго. – Пора возвращаться по домам. А насчет платы Тане мое мнение остается неизменным.

«Как деньги портят людей», – подумала я и предложила всем вместе позавтракать в ресторане.

Марго отказалась, Карлу ничего не оставалось, как подчиниться ей.

– Очень приятно было познакомиться, – сказал он и поцеловал мне руку. – Я не знаю, о каких деньгах идет речь, но готов оплатить все расходы Марго.

«Еще успеешь», – подумала я, а вслух отказалась.

Глава 21

ОРАНЖЕВАЯ КОМНАТА

Позавтракав, мы – Саша, Герман и я – отыскали на берегу оставленный там «Москвич». Времени прошло вполне достаточно, чтобы его хозяин заявил о пропаже. Поэтому возвращаться в Тарасов на «Москвиче» было уже небезопасно.

Я припарковала его возле дверей музыкального училища.

На автостанции мы наняли частное такси и поехали в Тарасов.

Первым делом я завезла в театр Германа, затем отвезла в фирму «Штольц» документы и копии договоров Шубина. Их приняла у меня новая секретарша.

Оставшись вдвоем с Сашей, мы решили перекусить в каком-нибудь кафе. Я знала, что у него ко мне куча вопросов.

Мы сидели на террасе кафе на Набережной и пили холодный ананасовый сок.

– Неужели все так и закончилось ничем? – спросил он. Ветер играл его волосами, глаза щурились на солнышке. Девушки, сидящие за соседним столиком, с интересом поглядывали в нашу сторону.

– Нет. Во-первых, я заработала две тысячи баксов. Во-вторых, мы совершили головокружительную экскурсию в замечательный город Маркс, а в-третьих, мы избавили население двух городов от опасных преступников.

– А парень, который лежит сейчас в квартире Сони… Сколько он там еще будет находиться?

– Думаю, что его уже там нет. Когда я уходила, то оставила входную дверь распахнутой. Не думаю, что Соня и Вадим заметили пятна крови в подъезде. А если бы даже и заметили, то не стали бы их отмывать… Я обмакнула в крови свой носовой платок и придала лестничной площадке довольно жуткий вид. Кто-нибудь из соседей наверняка вызвал милицию.

– А что это за гравюра, которую ты так усиленно от меня прячешь?

– О ней можно будет вести речь только после того, как Марго с Карлом уедут из Маркса.

Шло время, я, находясь в Тарасове, пристально следила за всеми перемещениями Либенов. Вскоре я уже знала, что Марго продала свою квартиру в Марксе. Спустя какое-то время они с Карлом выехали в Москву, и их след затерялся.

И тогда я поняла, что пришло время действовать.

Я позвонила Саше Берестову.

Он приехал ко мне, мы погрузили в мою машину провизию на несколько дней, палатку, лопаты и поехали в Маркс.

Три креста, которые были на дне чашки в ту памятную ночь, не давали мне покоя.

Кресты – это церковь или кладбище.

Я почти наизусть изучила рисунок на гравюре, но ничего, что могло бы приблизить меня к разгадке этого либеновского ребуса, не находила.

Но я чувствовала, что речь идет о каком-то плане и надо что-то искать.

Но что? Зарытый в землю кувшин с золотыми монетами?

Первое, что мы сделали, когда приехали в Маркс, это стали искать водонапорную башню.

Она стояла на берегу реки. Забраться на нее было невозможно. Неподалеку высилась старая мельница. Заброшенная. Поднимаясь по шаткой крутой лестнице, мы забрались на самый ее верх, и перед нами раскинулся совершенно восхитительный пейзаж: синяя вода, зеленые сады, разноцветные крыши частных владений… И все это было залито солнцем.

Я надеялась увидеть хотя бы часть города, с его дорогами и зданиями, чтобы сравнить этот план с тем, который был изображен на гравюре. Увы, надежды мои не оправдались…

И куда мы только не лазили! Даже поднимались на подъемный кран. Ничего похожего.

Но наконец настал день, когда нам повезло. Пожилая женщина сказала нам, что еще одна старая водонапорная башня находилась неподалеку от кладбища. И мы отправились ее искать.

Кладбище за долгие годы разрослось и сверху теперь наверняка напоминало огромный сад, засаженный кустами сирени, жасмина и тополями.

И вот среди этих дремучих зарослей мы обнаружили нечто, напоминающее по форме круглый бассейн из красного кирпича. Неровные края его, позеленевшие от времени и поросшие мхом, свидетельствовали о том, что перед нами остатки водонапорной башни.

– Теперь давай представим, что мы находимся на самом верху этой башни, – сказала я, обозревая пространство вокруг себя: какой-то пустырь с одной стороны, кладбище с другой.

– Кстати, где-то здесь находится родной дом Марго, – заметил Саша. – Кажется, вон там, слева от пожарки.

– Это, наверное, просто совпадение.

– Я вот все хочу спросить, но не знаю, насколько это важно, – начал Саша, и я подумала, что вот такие, как он, умирают именно от скромности и нерешительности.

– Ну, – подбодрила я его, – говори же. А то мне скоро все это надоест, и нам придется возвращаться домой.

– Когда я перечитывал письмо, написанное дедом Марго, то заметил, что там шла речь о Яне Перельмане.

– Ян Перельман? Да, действительно, я помню, но найти применение этому пока не могу. Если мне не изменяет память, это имя имеет отношение к задачкам по физике или математике.

Через час мы уже сидели в центральной марксовской библиотеке, в читальном зале и лихорадочно листали «Занимательные задачи и опыты» Яна Перельмана. Мы увлеклись задачками и ребусами, подсчитывали количество бочонков, садовых деревьев, чертили головоломки, пока не наткнулись на раздел «Занимательные рисунки».

Первый же рисунок потряс нас. Круг, заштрихованный словно пером с черной тушью, с черными вкраплениями по краю и посередине. Казалось бы, ничего вразумительного. «Однако, – писал Перельман, адресуя эту книгу прежде всего детям, – если взглянуть на кружок умеючи, можно прочесть два слова. Какие?»

Мы стали крутить книгу. Наклонив ее вперед, мы увидели четкое слово «ГОСУДАРСТВЕННОЕ», взглянув по такому же принципу, но только с правой стороны – «ИЗДАТЕЛЬСТВО». В остальных двух позициях эти же слова выглядели в перевернутом виде.

Я достала из сумки гравюру, наклонила ее вперед и посмотрела сначала прямо. Волосы у меня на голове зашевелились. Довольно избитое выражение, но как еще объяснить то, что на коже головы я ощутила какое-то реальное движение.

– Ты видишь? – шепотом спросила я Сашу, который стоял за моей спиной и тоже разглядел эти два слова: «СКЛЕП ЛИБЕНОВ».

– А теперь давай взглянем с другой стороны.

Мы перевернули гравюру и увидели весьма примитивный план. Несколько разбросанных по кругу прямоугольников, а посредине – три кружочка с крестиками внутри.

…На немецкую часть кладбища мы набрели случайно. Здесь на памятниках сквозь густую зелень проглядывали только немецкие фамилии. Земля под ногами была неровная, и мы поняли, что под землей находятся склепы. В некоторых местах имелись достаточно глубокие провалы.

– Что касается меня, то я в склеп не полезу, – заявил, побледнев, Саша.

– Тогда будешь ждать меня наверху, но это, по-моему, еще страшнее. Кроме того, ты не подумал, что нам придется, к примеру, копать?

– Прямо сейчас?

– Нет, сначала надо отыскать хотя бы одну могилку с фамилией Либен. А потом еще найти сам склеп или то, что от него осталось.

Саша застонал.

«Гретхен Либен», – увидела я и остановилась. Весь холмик был завален цветами. Судя по тому, как цветы выглядели, их мог положить перед отъездом Карл Либен.

Я достала листок с планом – я перерисовала его с гравюры – и стала искать могилки, которые были бы расположены именно таким образом.

Это удалось мне буквально через несколько минут.

Очень странно они располагались, словно по спирали, в центре которой, между могилами, находилась невысокая ограда. Внутри ограды я заметила ровный треугольник, без каких-либо возвышений или углублений, словно там и могилы не было совсем. Проржавевшие столбы, служившие основаниями ограды, были увенчаны небольшими шарами. Я счистила с одного из них грязь и ржавчину и увидела выпуклый крест.

– Вот он, склеп Либенов, – сказала я. – Но только как туда забраться – не имею понятия.

Мы обратили внимание на небольшую, красного кирпича, глубоко осевшую в землю арку, которая скорее всего и была входом в склеп. Но раз Отто Либен указал в своем плане этот треугольник, значит то, что он спрятал, находилось под землей, именно под этим треугольником.

– И ты полезешь? – спросил Саша.

– И я и ты. Одной мне не справиться. Я куплю коньяку, и ты сам полезешь туда как миленький. Иначе…

Пререкаться было бессмысленно.

Я поискала длинную палку – на это у меня ушло минут двадцать – и наконец нашла то, что нужно. Заострила один конец и, подняв с земли обломок кирпича, принялась забивать этот кол прямо в середину треугольника.

Я испугалась, когда он, спустя примерно сантиметров восемьдесят, вдруг почти весь, очень легко, как будто попал в пустоту, ушел под землю. На поверхности остался лишь его конец.

Мы вернулись в город. Пообедали окрошкой и котлетами с кашей. Нам было не до деликатесов.

Потом разбили палатку недалеко от города, прямо на берегу реки и собрались спать.

В тот момент, когда я подумала, что Саша, очевидно, бесполое и бесчувственное существо, он вдруг набросился на меня и начал срывать с меня одежду.

– Послушай, если ты собираешься меня убить, чтобы захватить сокровища Либенов, то так и скажи. Зачем же раздевать?

Но он был застенчивым парнем, поэтому все то время, что мы находились в палатке, он молчал.

Но потом не выдержал:

– Помнишь, в тот ужасный день, когда ты поцеловала меня в «Роял Бургерс»… Так вот, я чуть с ума не сошел… Я хотел этого все время, когда мы спасались, удирая от «Мерседеса». Только ради того, чтобы видеть тебя, я постоянно был рядом…

– А в морге ты тоже меня хотел? – спросила я, понимая, что веду себя как последняя идиотка.

– Да, – вздохнул Саша. У него были такие глаза, что в них можно было смотреть целую вечность.

Но нас ждали дела. Когда я оделась и посмотрела на часы, то поняла, что мы провели с ним в палатке четыре часа. И, разумеется, ни на минутку не сомкнули глаз.

– Я обещала тебе коньяк, – сказала я и плеснула ему в походную чашечку. – Вот. Пей и ничего не бойся. Скоро стемнеет.

Мы подъехали к кладбищу со стороны пустыря, чтобы нас никто не мог увидеть. Машину оставили в кладбищенских кустах.

Хорошо еще, что не было дождя.

Пробираясь к склепу, я расцарапала лицо веткой. Саша шел позади меня и нес на плечах лопаты. Он чувствовал себя вполне нормально, даже напевал что-то.

Направив мощный луч фонаря на арку, я принялась искать место, с которого можно было бы начать расчистку входа. Я была в перчатках и поэтому начала по-собачьи рыть нору.

Я устала, у меня уже ломило спину. Но тут руки мои провалились в пустоту, послышался звук, какой бывает при обвалах, и я почувствовала, как куда-то в преисподнюю рухнул большой кусок земли. Образовался проход, вполне достаточный для того, чтобы туда смог пролезть человек.

Я посветила фонарем внутрь склепа, но ничего, кроме земли, не увидела.

– Не хватало еще только, чтобы вообще засыпало вход в склеп.

Саша помог мне протиснуться, и я, пролетев небольшое расстояние, упала на что-то твердое.

– Ты идешь? – спросила я, чувствуя, как леденею от страха и жалея о том, что не приняла на душу несколько капель коньяку. Честное слово, не помешало бы.

Сначала было очень тихо, а потом рядом со мной что-то упало.

– Это я. Я хоть и пьяный, но хочу тебя все же спросить, а как мы будем отсюда выбираться? Высоко-то как!

– Не знаю. Где лопаты?

– Они сейчас начнут падать.

– Ты оставил их наверху?

– Ну не мог же я бросать их вниз, вдруг бы поранил тебя.

У него была своя логика.

– Я установил их под наклоном так, чтобы они, одна за дру…

И в это мгновение лопаты с грохотом упали в каком-нибудь метре от нас. А если бы он установил их каким-нибудь другим образом, то моя голова была бы сейчас расколота на две половинки, словно орех.

Спотыкаясь о какие-то земляные груды, мы двинулись в сторону деревянной палки, которая служила нам ориентиром.

Склеп представлял собой довольно просторное помещение, с возвышениями по периметру, на которых стояли каменные гробы. Я уже чувствовала, что выйду отсюда седая.

Пройдя метра три, мы наткнулись на вбитый нами с поверхности кол. Его нижний конец упирался в какую-то плиту. Очищая ее от земли, я рассуждала так: если кто-то из рода человеческого мог ее сюда положить, значит, ее можно будет и приподнять.

Все происходило как в фильме ужасов. Для полной картины не хватало полуразложившихся мертвецов со взлохмаченными волосами, обрамляющими изъеденные червями черепа.

Мы с неунывающим Сашей окопали плиту и, используя лопату в качестве рычага, все-таки приподняли ее и даже оттащили в сторону.

Под ней лежала еще одна плита, уже поменьше, прикрытая сверху полусгнившей кожей, служившей все эти годы прокладкой между двумя плитами.

Мы подняли и ее и тоже сдвинули в сторону.

А уже под этой плитой, в небольшом квадратном углублении лежал металлический ящичек. Раза в три больше, чем такой, в каких кипятят шприцы.

– Как ты думаешь, что там? – спросил развеселившийся Саша.

– Наркотики, героин… Шутка. Там скорее всего то, что накопил до эмиграции Отто Либен.

Я открыла ящичек, Саша светил фонарем.

Да, это были золотые украшения, но явно не советского производства. Очевидно, Отто занимался антиквариатом или просто имел хорошие связи с ювелирами. Здесь были чудесные колье из золота и бриллиантов, браслет из розового жемчуга – насколько можно было определить цвет при таком освещении, – множество перстней, колец, брошей, цепочек, серег. Судя по тому, что у двух серег не было пары, я предположила, что Отто взял отсюда все, что могло поместиться в каком-нибудь небольшом тайничке, который ему удалось – или не удалось – перевезти через границу.

– Я очень надеюсь, – сказала я, – что ты не стукнешь меня сейчас лопатой по голове…

– Ну ты даешь… И как только тебе это пришло в голову.

– Пришло, как видишь. Я вот сама подумываю, а не засунуть ли тебя в один из этих мрачных каменных гробов.

Саша тотчас же протрезвел.

– Что будем делать с плитами? Так оставим?

Но я думала не об этом. Ведь если бы Марго вела себя по отношению ко мне иначе, все это богатство досталось бы ей. Как все-таки неблагодарны люди. И как много на этом теряют.

– Что ты сказал? – очнулась я, закрывая ящичек и пряча его в сумку.

– Да так, ничего. Я о плитах.

– Оставим как есть.

И вдруг я вспомнила оранжевую комнату. Случайно. Быть может, потому, что луч фонаря высветил часть плиты, и она зажглась оранжевым, карамельным огнем.

Я кинулась к плите и перевернула ее. Вырвала из рук ничего не понимающего Саши фонарь и приблизила его к ней. Затем достала свой носовой платок и протерла им поверхность, на которой начал проступать желто-оранжевый рисунок. Это была мозаика, прекрасно сделанная мозаика из янтаря. Растительный узор. У меня закружилась голова. Я бы не так удивилась, если бы действительно увидела приветствующего нас мертвеца.

– Оранжевая комната во дворце. Тебе это ни о чем не говорит? – спросила я дрогнувшим голосом, еще не вполне соображая, какое сокровище держу в руках.

– Нет. Я думаю теперь только о том, как бы ты меня не пришила.

– Где постоянно идут дожди?

– В Питере, где ж еще!

– Идиот, это же фрагмент знаменитой Янтарной комнаты. Вспоминай историю. Царское село, музей-заповедник. Исчезнувшая Янтарная комната. Ее по кусочкам находят и восстанавливают. Отто наверняка принимал участие в транспортировке ценностей из Царского Села. Это можно проверить. Только какая в этом нужда?

– Да ты вообще забудь о нужде, – сказал Саша и тоже начал рассматривать плиту.

– Однако пора выбираться.

Не могу сказать, что я не доверяла Саше, но вопрос о том, каким именно образом мы будем поднимать панно и не сбежит ли кто-нибудь из нас, пока второй будет находиться внизу, волновал меня. И я решила лезть первой.

Но, как выснилось, это было бессмысленное занятие. Выход располагался слишком высоко, а в склепе не было ничего такого, что бы можно было бы подставить под ноги.

Завернув бесценное янтарное панно, которое так соскучилось по солнцу, в джинсовую куртку и накинув на плечо сумку, набитую драгоценностями, я рисковала остаться здесь навсегда.

Мы стали искать другой выход. Обойдя каменную плиту, углубились в недра склепа. Там уже не было ни гробов, ни плит под ногами. Ничего.

Так мы шли достаточно долго, пока я не поняла, что здесь, под кладбищем, находится целый подземный город. То тут, то там стали попадаться гробы, словно несколько склепов объединились в одну, просторную гробницу.

И тут луч фонаря мазнул по какому-то каменному выступу. Размером с половину гроба.

Мы отодвинули его в сторону и увидели узкий темный коридор. Дышать становилось все труднее и труднее.

Взявшись за руки, мы шли так долго, что, казалось, прошли под землей весь город.

И наконец появился свет.

Он лился сверху. Мы подняли головы и увидели что-то вроде отдушины, какие делают в погребах.

Мы прошли еще немного вперед и увидели полки вдоль стен, а на них поблескивающие банки с соленьями и вареньем.

– Какой-то предприимчивый человек таким образом использовал подземный ход, – сказал Саша и спокойно выбрался наружу.

Я вышла следом.

Мы оказались в лесу. Солнце медленно поднималось над рекой. В зарослях молодых ив и берез мы увидели сооруженный из веток, палок и картона шалаш.

– Это какой-то бомж. Марксовский робинзон. Обворовал пару погребов – видишь, их там вон сколько – и спрятал сюда.

Выход из пещеры был похож на дупло сгнившего древнего дуба. Никому и в голову не пришло бы забираться туда.

А потом мы увидели и бомжа. Худой, заросший, он удил рыбу, стоя по колено в воде.

Мы отошли подальше, поискали поляну и достали наконец из куртки янтарное панно.

Оно, постепенно напитываясь светом и теплом, заиграло золотистыми бликами. С каждой минутой все ярче и ярче проступали на нем диковинные цветы, сложный орнамент…

Вспомнив про орнамент, я поняла, что, сложив воедино все четыре его фрагмента, мы получили бы точную копию гравюры. Похоже, Отто Либен специально таким вот хитрым образом расположил свой зашифрованный план, чтобы тот, кто вздумает украсть его тайну, первым делом ухватился за рукописи, вложенные в эти обычные на первый взгляд папки.

Поэтому-то он и разозлился, когда его секретарь, Гельмут Гоппе, подарил понравившуюся русскому папку. Одну из четырех.

Я снова взглянула на панно. В некоторых местах янтарь поблескивал красными бликами. И это было похоже на свежую кровь…

Content

Марина Серова
Оранжевая комната

Глава 1 БЛОНДИНКИ В ЗЕЛЕНЫХ ПЛАТЬЯХ

Глава 2 БЕСПЛАТНЫЙ СТРИПТИЗ

Глава 3 САРА И ЧЕРНЫЕ ЧУЛКИ С КРУЖЕВНОЙ РЕЗИНКОЙ

Глава 4 КРОВЬ НА БЕЛОМ МРАМОРЕ

Глава 5 МАРГАРИТА И АЛИСА: ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ

Глава 6 СЛАДОСТРАСТНЫЙ ФОТОГРАФ

Глава 7 ТЕАТР, ГЕРМАН И ДРУГИЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Глава 8 СТРАННОЕ НАСЛЕДСТВО ОТТО ЛИБЕНА. МАРГАРИТА

Глава 9 ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ В ДУХЕ ФРАНСУАЗЫ САГАН

Глава 10 КАЗИНО «ПЛАЗА». В ПЛЕНУ

Глава 11 ЗНАКОМСТВО КАРЛА ЛИБЕНА С РОССИЕЙ

Глава 12 МАРГАРИТА

Глава 13 КОКАИН И ДВА ЖЕНСКИХ ТРУПА В МОРГЕ

Глава 14 ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАШ ДЯДЯ

Глава 15 ШАШЛЫК A-ЛЯ ШУБИН

Глава 16 ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В МАРКС

Глава 17 ЧЕТЫРЕ ЗЕЛЕНЫЕ ПАПКИ

Глава 18 ВОЗВРАЩЕНИЕ ИСААКА ЛЯЙФЕРА

Глава 19 СМЕРТЬ ЧУДОВИЩА

Глава 20 ГРАВЮРА ОТТО ЛИБЕНА

Глава 21 ОРАНЖЕВАЯ КОМНАТА