Вера Александровна Колочкова

Дважды дрянь

Роман

Дина

– Какой подарок хочешь на день рождения? Ты мне сама скажи, а то притащу какую-нибудь бесполезную ерундовину. Чего бы тебе хотелось?

– Да не знаю я! – выдохнула в трубку Дина и закатила глаза к потолку, изобразив недовольство подругой. Все-таки хорошая штука – телефон. Можно говорить, позволив лицу изображать недовольство, а то даже и гримасу раздражения отпустить, если уж совсем приспичит. Там, на другом конце провода, лица все равно не видно. А голос… Голос у нее по природе такой! Да, грубоватый немножко, что ж с того… Майка знает, какой у нее бывает голос. Привыкла уже. И не обижается. Как и положено подруге…

Вот интересно – как получилось, что до сих пор они остаются для всех подругами? А самое забавное, что для самих себя ими числятся? Вроде как ни Майке, ни ей эта дружба особого удовольствия не доставляет… Или это женский душевный мазохизм такой? Для нее, для Дины, уж точно мазохизм – порочная забава, яркий стервозный мазок в тоскливых буднях, чтоб совсем от скуки не сдохнуть. Но Майке, самой Майке-то это зачем?

– А может, вместе по магазинам прогуляемся, а, Дин? Сама и выберешь чего-нибудь…

– Не знаю. Посмотрим. Да и вообще – до дня рождения еще далеко…

– Ну, ты пока подумай, чего бы тебе хотелось, ладно?

– Подумаю, подумаю… – недовольно буркнула в трубку Дина. – Все, пока. У меня на кухне картошка горит. До связи…

Брякнув трубку на старый, давно отслуживший свой век аппарат, она тут же спохватилась, снова ее сняла и положила обратно совсем другим жестом – нежным и будто извиняющимся. Потому что плоское и хрупкое средство связи, неотвратимо состарившееся, могло разобидеться и замолчать навеки. И без того оно с трудом переносило на своем хрупком пластмассовом тельце оскорбительную синюю перевязочку, грубо именуемую изолентой. Могло запросто взять и закапризничать, уйти в глухую молчанку. Пятнадцать лет назад крутым еще было, последним, можно сказать, писком телефонной моды, а теперь чего – теперь капризно умирает, знать не желая, что у хозяев новый телефонный аппарат в списке ближайших новообретений пока не числится…

Да уж, пятнадцать лет назад все в этом доме на порядочном счету числилось. Очень уютный был дом – однокомнатное гнездышко для молодоженов. И стенка вам тут итальянская, и ковер на полу иранский, и сантехника финская, и люстра супер-пупер с висюльками… О-го-го как тут было! Это потом время пошло-поехало, как включенная на быструю перемотку кассета, и жестоко переварило в себе прежние представления о квартирном уюте-благополучии и выплюнуло весь этот шик на помойку, заменив его нахлынувшей поначалу волной одинаковых евроремонтов, а потом уже и другими всякими модернами да стилями. Как теперь за этими стилями угнаться? Никак не угнаться. Хотя если бы папа свое хлебное чиновничье место не потерял… Если бы она замуж так по-дурацки не выскочила…

Будь оно проклято, это сослагательное наклонение! Если бы да кабы! Чего теперь назад оборачиваться? Все равно ничего изменить нельзя. Вот он, твой дом. Вот он, твой быт. Хрупкий аппарат «Панасоник» с синей ленточкой да протертый иранский ковер под ногами. А на кухне – старый холодильник. А в холодильнике – убитые коровьи косточки под названием «суповой набор» вместо хорошего куска говядины. И сыр плавленый. И колбаса с белковым наполнителем самого что ни на есть дешевого сорта… Да еще эта Майка пристала – чего подарить, чего подарить! Ничего ей не надо дарить! Ни один подарок эту жизнь принципиально уже не изменит, даже самый дорогой-изысканный…

Из кухни и в самом деле потянуло горелым. А может, ей просто показалось. Может, до такой степени дух жарящейся на дешевом масле картошки осточертел, что горелым кажется. Бедняцкий деликатес – жареная картошка. И вид у Дины в большом зеркале в прихожей тоже бедняцкий. Не в смысле одежды, а в смысле рыхлого тела, закормленного сытной углеводистой едой. Потому что у богатых теток таких противных брюшек не бывает. У них, у богатых, даже после пятой беременности во всех местах подтянуто. А она как родила год назад второго ребенка, так и живет с этим пузом, нагло выпирающим из любой более или менее модной одежки. Можно было, конечно, Ксеньку и не рожать, себя поберечь… Но опять же вопрос – для кого себя беречь-то? Для Димки, что ли? Нет уж, обойдется! Пусть теперь кормит все семейство как хочет…

А картошка действительно чуть пригорела. Не получилось из нее на сей раз деликатеса фри. Попортили всю жареную красивость черные обуглившиеся вкрапления. Придется зеленью маскировать, придавать товарно-съедобный вид… Уж в чем в чем, а в «придании вида» она за эти годы ой как насобачилась. Только и делала, что «вид придавала», все бедность да убогость старалась хоть чем-то прикрыть. То занавески модные оборчато-рыхлые на окна повесит, то картинки на стены приткнет, то столешницу потертую в клеенку укатает… Хотя чем ее, если честно, прикроешь, эту бедность? Вон она, изо всех углов лезет! Плита допотопная, холодильник старый, пол выложен зеленой-белой плиточкой… Ни у кого уже такой плиточки на кухне нет! А этот гарнитур кухонный! Мечта хозяек времен развитого социализма! Четыре навесных белых шкафа, два стола да узкий пенал, притулившийся сбоку. Еще и громоздкая кофеварка стоит, красуется памятником. Чего она тут стоит вообще? Можно подумать, у них в доме хороший кофе водится… Надо вообще ее с глаз долой убрать, чтоб не раздражала…

Господи, как же папа тогда, пятнадцать лет назад, собой гордился, что такую жизнь красивую дочери обустроил! Ему по тем временам это раз плюнуть было – и квартиру сделать, и всю эту красоту по блату, то есть по старым и очень приемлемым ценам добыть… Кто ж знал тогда, что слово «блат» доживает последние свои денечки, что исчезнет вскорости из лексикона как понятие, что все это можно будет пойти и купить спокойно, были бы деньги… Не знал папа, не прочувствовал нужного момента. Другие прочувствовали, а он – нет. Вот и остался за бортом благополучия. Живут сейчас с мамой на жалкую муниципальную пенсию. Хорошо, хоть дачу построить успел. А то бы и без картошки сидели…

Да, тогда все красиво было, конечно. Свадьба, кольца, машина, ключи от квартиры на голубой тарелочке. А главное – Димка рядом.

Жених. Красавец. Правда, мама сразу против Димки настроена была, говорила – с мужицкой красотой далеко не уедешь. Одни, мол, от этой красоты неприятности семейные случаются. И себя в пример приводила – уж она-то вроде сумела разобраться по молодости, за кого следует замуж выходить… Но разве до маминых настроений ей тогда было? Она ж победительницей себя чувствовала, держала Димкину руку, как дурная бегунья спринтерша финишную ленточку. Радовалась, что Майку на повороте обошла. Вот же дура была, блин… Нашла с кем соревноваться – с Майкой Дубровкиной! Чего там с ней соревноваться-то? Замухрышка дылдообразная…

Майка любила Димку чуть ли не с первого класса. Если действительно дети в таком возрасте любить умеют, то да, Майка точно любила. Замирала, млела, чуть в обморок не падала. Ее даже и в классе не дразнили – все попривыкли как-то к этому обстоятельству, что Майка Дубровкина любит Димку Ненашева. И Димка тоже привык. Позволял себя любить, как барин какой. И домашние задания аккуратно списывал, и контрольные ей подсовывал, и школьные завтраки съедал… А к восьмому классу вроде как и задружил даже с Майкой. Вроде как все по плану. Если любит – так отчего же нет?

Этой дружбы Дина стерпеть уже не смогла. Она должна была, обязана была обойти Майку на повороте! Еще чего не хватало – чтоб эта замухрышка себе такого парня оторвала. Ну да, Майка и тогда уже ей подругой была. Это конечно. Ну и что? Да на нем, на здоровом соперничестве, между прочим, вся женская дружба и держится! Все, все соперничают! Сами себе сказки про душевное взаимопонимание рассказывают, а в подоплеке – одно только соперничество. Просто никто в этом никогда не признается. Даже самому себе. Смелости не хватает. Хотя чего тут особенного – жизнь есть жизнь… Вот и у них с Майкой такая жизнь была: снаружи дружба нежная, а внутри – одно сплошное соперничество.

Хотя, если честно, соперничать с Майкой немного стыдно было. Слишком уж в разных они весовых категориях числились. Вернее, в социальных. Она, Дина, единственная дочка обеспеченных родителей, дом – полная чаша, ни в чем отказа нет, и Майка – старшая дочь в многодетной семье. С пятнадцати лет безотцовщина. Отец в аварии на заводе погиб. Мать, чтобы прокормить всю ораву, ломалась на трех работах, и Майка вечно за нее ходила полы мыть куда-то… Скрывала, правда. И от Димки скрывала, и от нее тоже. Вроде как пожалеть ее надо было по-человечески, а вот поди ж ты – не было у нее к Майке никакой жалости! На оборот! Чем Майке хуже жилось, тем больше хотелось ей продемонстрировать, насколько она, подруга Дина, лучше ее во всех отношениях, и по уму, и по девчачьей красоте тоже. Очень хотелось, чтоб горел в Майкиных карих, глубоко посаженных глазах плебейский огонек искреннего ею, подругой Диной, восхищения. У других же горел! А Майка что, лучше других? Нет, она восхищалась ею конечно же. И платьями красивыми на школьных вечерах восхищалась, и прической только-только из парикмахерской, и первым в классе по тогдашней моде пейджером, но… как-то неубедительно, что ли, восхищалась… Искренне, конечно, но без плебейства. Никак не хотела понять Майка своего места в Дининой жизни. Что ж, пришлось учить ее самым святым. Димкой то есть.

За Димку она взялась тогда решительно, по всем фронтам наступала, как делают настоящие победители. Не хочешь – заставим, избегаешь – догоним, не веришь – поплачем! Делов-то – Димку Ненашева обыграть… Это сейчас она понимает, что весь ее пыл девичий, можно сказать, в дым ушел, а тогда… Тогда такой азарт был! Димка-то с выбором дамы сердца не торопился. Более того, после десятого класса сразу в армию загремел. Отец его, подполковник, царствие ему небесное, на этой армии настоял. Все родители в институты своих детей погнали, а этот – в армию… А они с Майкой, стало быть, ждать его остались, как две верные подруги. Ждать вместе – тоже соперничество, между прочим! Майка-то надеялась, что он из армии к ней вернется… Такие письма ему туда писала! Не любовные, конечно, но душевные – прямо слеза прошибала. А она, Дина, и тут Майку на повороте обошла! Взяла и съездила к нему в армию, назвавшись невестой. Димка, конечно, ее поступок оценил…

Нет, нельзя сказать, что Димку она к себе приспособила для того только, чтоб Майке насолить. Он ей очень нравился. А кому он тогда не нравился, красавец Димка Ненашев? Он всем нравился. Патлатый блондин, высокий, улыбчивый, на гитаре играл, песни пел, как бог… Милый такой мальчик Харатьян местного разлива. А что там, за этим Харатьяном с гитарой да с песнями прячется – уже дело десятое было. Как впоследствии оказалось, ничего там и не прячется. Пустота одна. Ноль без палочки. Куда его только потом отец ни пристраивал – нигде не пригодился. Ни богу свечка, ни черту кочерга. И даже образование высшее заочное, на закрытых профессорских глазах да ушах по блату полученное, тоже не помогло. Ничего из Димки не получилось. Так, ерунда. Менеджер на макаронной фабрике. Нет, правда, на макаронной! Как в насмешку! Надоест, мол, картошка, так и на макароны, дорогая жена, перейдешь… Тоже бедняцкая еда, между прочим. И что самое обидное – даже сказать ему ничего такого нельзя! Сердится не на шутку, прямо с полуоборота заводится! И все время у него песня одна – не хочу, мол, на «дядю» работать. Вроде как было бы у него свое дело, вот уж тогда бы он… Чего тут скажешь? Классическая отмазка для неудачника – этот мифический «дядя», выжимающий из Димки все соки, вот и все…

Майка на их свадьбе сидела как замороженная. Раньше, стоило Димке ей на глаза показаться, растекалась вся карамелью, а тут застыла каменным изваянием, ни одной эмоции не выдала. Заморозилась вся карамель. Ни смеха, ни слез. А потом, когда гости танцевать начали, вообще под шумок смылась по-английски. Увидели они ее с Димкой через год только – сразу после их свадьбы Майка в Питер укатила. Замуж там выскочила за Леньку Гофмана, старого своего школьного воздыхателя. Он там, в Питере, в университете учился, комнатку в подвальчике на Невском снимал. Ну и писал ей из этого подвальчика письма трогательные. Дина одно из этих писем даже сама прочитала, было дело. Смешно так его читать было! На пяти страницах – и все про любовь. А в начале и в конце – про замуж. Странно даже, как Майка на эту авантюру согласилась. Видно, совсем безнадега сердечная прижала. Никто от нее такой решительности не ожидал… Встала утром, покидала шмотки в чемоданчик и укатила. И мать бросила, и всех своих братьев-сестер малолетних. От крайнего отчаяния, стало быть.

А потом с этим Ленькой Гофманом такая история вышла!.. Как в кино. Даже круче, чем в кино. Хотя туда, в кино, скромного забитого Леньку и не взяли бы ни при каких раскладах… Вот Димку взяли бы, это точно. А этого… Ну вот кто он был? Скромный очкарик-ботаник? Сидел себе на последней парте, таращился на Майку да воздыхал втихомолку. Правда, параллельно с воздыханиями успел-таки золотую медаль отхватить да в питерский университет поступить на бюджетное отделение, но дело-то как раз и не в этой медали оказалось. А оказалось оно в том, что выискался у Леньки в Германии богатый дядюшка. Кто ж мог предполагать такое! Никто ж не знал, что Леня с матерью последние годы поиском немецких родственников занимались… И Майка, главное, тоже не знала! Думала, к Лене в Питер в съемную комнатуху погостить едет. А тут тебе – на! Тут разысканный дядюшка Хельмут со своими добротными немецкими инвестициями с неба свалился! Нашелся-таки у мамы Гофман двоюродный братец, да еще какой! И фирму свою в Питере открыл, и племянника с ног до головы облизал, и Майку с ним заодно, и даже матери Майкиной облегчение во вдовьих ее многодетных трудностях выпало. В общем, полный жизненный фильдеперс! Казалось – живи да радуйся. Другая бы, может, и радовалась, а Майка… Нет, это надо ее подругу знать! Приехала из своего Питера через год замужняя – счастливая, одетая-обутая по последней моде, пришла к ним с Димкой в гости – и не узнаешь ее. Вроде как посмотри на меня, Динка, – еще неизвестно, кто кого на повороте обошел… А потом попялилась на Димку, попялилась… и опять поплыла! Вот ей-богу, прямо на глазах поплыла! Вместе со всем своим благополучным фильдеперсом. Растаяла карамелью. И опять, выходит, она, Дина, в победительницах оказалась. Хоть и в сильно беременных, но все равно – в победительницах. Конечно, Димка тогда на Майку сразу глаз положил, это заметно было, но все равно она это соревнование уже выиграла! Потому что хоть заплавайся ты в старых чувствах, хоть утони в них, а Димка, он все равно Майке не достался. Это уж, прости, дорогая подруга, факт свершившийся. Беременностью родной-законной жены подкрепленный. Хотя, как она и сама тогда догадалась, урвала-таки себе Майка пару свиданий с Димкой. Вот же дура. Только сама себе хуже сделала. Еще больше поплыла. Да еще и залететь ума хватило…

Так до сих пор и плавает в этой любви разнесчастная ее подруга Майка. Бедолага. Пятнадцать лет уж прошло, а все плавает. Карамель текучая. И пусть! Пусть плавает! Пусть на Димку облизывается! Она, Дина, и не против вовсе. Должно же хоть что-то сердце греть. Вот и выходит, что соперничество – вещь для женской дружбы незаменимая. Если оно проигранное, конечно.

Пусть плавает. Пусть любит…

Майя

– Дрянь! Дрянь! Дрянь какая! – дребезжащим от непролитых слез голоском проговорила в который уже раз Ирина Алексеевна и даже ткнула в воздух перед собой сухим кулачком, будто эта самая «дрянь» стояла перед ней лицом к лицу и насмехалась над ее женским горем. – Представляете, Маечка, мы с ним двадцать пять лет, как один день… Я к серебряной свадьбе готовилась, хотела платье себе купить… А он… А она… Да как у нее наглости только хватило!

Семейная трагедия Ирины Алексеевны вот уже месяц была на устах у всей школы. Нет, если бы дело касалось кого-то другого, а не этой тихой интеллигентной математички, образцовой честной школьной учительницы и добропорядочной во всех отношениях жены и матери, может, и не обсуждалась бы так страстно эта история. Ее на самом деле было жалко очень, эту свято верящую в добро и справедливость женщину. Верящую в то, что каждому к старости воздается соответственно творимому в течение всей жизни добру. А добра этого честная и наивная Ирина Алексеевна и впрямь «натворила» много – и мужа своего, по молодости непутевого, из запойного состояния вытащила да в мало-мальские начальники определила, потом на двух сыновей жизнь положила, и женила, и даже свекровка из нее довольно приличная со временем получилась. Не вредная. Не приставучая. Не ревнивая. Хотя, если честно, уж лучше бы она вредничала, приставала и ревновала. Может, не посмела бы тогда ее невестка Юля «устроить» семейное счастье своей подруги Светы таким примитивным способом, то есть «сознательно допустить», как выражалась Ирина Алексеевна, роман своего свекра с подругой…

– Нет, Маечка, вы представляете, каково мне все это теперь сознавать? Ведь я ж ее в дом, эту Свету, как свою пускала… И на дни рождения, и просто в гости… Она все время у нас вертелась! Я еще думала – как хорошо, как крепко дружат эти девочки… Дрянь, дрянь какая!

– Так, может, ваша невестка и не знала ничего… – робко вставила в горестный слезный монолог свое слово Майя. – И даже скорее всего, не знала…

– Ах, Маечка, ну что вы говорите! Да как это – не знала? Хотя она и утверждает, конечно, что не знала… И даже искренне подругу свою проклинает… Но ведь все ж на ее глазах наверняка разворачивалось! Я все время в школе пропадаю, меня часто вечерами дома нет. Да вы и сами знаете, вы же у меня учились… А по выходным еще и репетиторством занимаюсь…

На это Майе возразить было уже нечего. Ирина Алексеевна действительно была учительницей от Бога, отдавалась своему делу полностью и практически бескорыстно. Основы преподаваемого ею предмета застревали в головах учеников практически намертво. А если у кого с первой попытки не застревали, то вдалбливались туда уже после уроков, терпеливо и упорно, без намека на усталое учительское раздражение. Вот взять хотя бы ее, Майю. Уж сколько лет со школьных времен минуло, а разбуди ее ночью да спроси, чему равны разность квадратов иль квадрат разности – отбарабанит, даже глаз не открыв. Другой вопрос, конечно, что и ни к чему ей знать при чисто гуманитарном образовании про эти квадратные разности, и все же… Никто не заставлял Ирину Алексеевну проводить эти дополнительные занятия во внеурочное время, тем более никто их и не оплачивал. Просто она такая была – сверхчестная, сверхобязательная. Рудимент канувшего в Лету социалистического школьного образования. А репетиторство ее было просто насмешкой какой-то над самим этим процессом. Деньги она брала с желающих поступить в престижные вузы чисто символические. Но, надо отдать ей должное, позволяла себе тут и покапризничать. То есть выбирала для репетиторства тех исключительно, к кому душа не только педагогическим, но еще и человеческим боком поворачивалась. Так вот она и с Леней Гофманом в свое время занималась, с ее, Майиным, бывшим мужем…

– Ну вот скажите мне, Маечка, почему они такие теперь? Зачем, зачем ей мой Володя? Что она в нем нашла? Ей еще тридцати нет, а ему скоро на пенсию выходить… Это что, любовь такая неземная, что ли? К моему Володе? Ладно еще, если б он артистом каким был или композитором известным… А так… Или я не понимаю чего?

– Ирина Алексеевна… А вот вы давеча говорили, что у вашего мужа мама недавно умерла…

– Ну да… Умерла Раиса Федотовна… А при чем тут…

– А квартиру свою трехкомнатную в центре города она кому завещала?

– Так Володе! Кому ж еще-то? Он ведь ей сын! Мы хотели, чтоб внукам, но она решила – сыну. А… Вы думаете… Почему вы спросили, Маечка? Вы думаете, что Света из-за квартиры… Ну да, они с Володей уже три дня там живут… Какая же я наивная, господи! Ну конечно же… Ах, какая же она дрянь… Дрянь, дрянь!

Ирина Алексеевна остановилась вдруг посреди тротуара как вкопанная, уставилась вдаль больными сухими глазами. Майя автоматически сделала вперед два шага, потом развернулась к своей несчастной коллеге, осторожно тронула ее за плечо:

– Пойдемте, Ирина Алексеевна… Не надо так горевать, что вы. Не надо, вы же заболеть можете…

– А я уже больна, Маечка. Я уже больна одиночеством и предательством. На всю оставшуюся жизнь больна. Сколько уж мне там осталось…

– Ой, да зачем вы так! Жизнь есть жизнь, она все по местам расставит… Пройдет время, и вы простите, забудете…

– Ах, Маечка, оставьте! – резко вскинула руку перед ее лицом Ирина Алексеевна. – Вы еще слишком молоды, чтобы что-то чувствовать… И не говорите мне таких слов! Не говорите того, чего не понимаете! Все, до свидания, Маечка, я дальше сама пойду. Не провожайте меня больше.

Сбросив Майину руку со своего плеча, она развернулась и быстро пошла вперед, оставив Майю в полной растерянности. Вообще-то она ее и не провожает. Вообще-то им по пути… Еще целый квартал можно вместе идти. Вот уже четыре года как они ходят вместе по этому пути, возвращаясь домой. С тех самых пор, как Майя, вернувшись из Питера, устроилась на работу в свою школу. А куда ей было еще устраиваться с университетским филологическим образованием? Это еще хорошо, что хоть в родную школу взяли… Зарплата маленькая, конечно, ну уж какая есть. Всё вперед, как мама говорит. Ладно, не хочет ее видеть Ирина Алексеевна, и не надо. Ее можно понять. В таком состоянии вообще, наверное, никого видеть не хочется. А только зря она говорит, что Майя ее не понимает. Она ее прекрасно понимает. И отвращение ее к «дряни», решившей пристроиться к чужому мужу и решить тем самым свои какие-то проблемы, тоже понимает. Она, Майя, если правде в глаза посмотреть, та же самая дрянь и есть. И даже не единожды, а дважды дрянь…

Свернув с бульвара в свой переулок, Майя медленно пошла вдоль старых домов монументальной сталинской застройки, мимо знакомой с детства булочной, мимо низкого, некрасиво выщербленного крыльца почты, мимо особняка с мемориальной доской, напоминающей прохожим о том, что в этом особняке жил и творил когда-то известный всему миру бородатый писатель-сказочник… Сентябрьский вечер тихо плыл над городом, приглашая вдоволь насладиться уходящими прелестями бабьего лета. Майя очень любила это время года – яркое, красиво умирающее под собственный тихий шелест желто-багряное буйство, запах костров и особенный, тонкий звон воздуха. Звон, похожий на тихую мелодию, немного грустную, немного возвышенную мелодию прощания. Вот-вот, уже совсем скоро, уже, может быть, завтра прилетит холодный мокрый ветер, принесет с собой в свинцовых, набитых снегом тучах простуду, осеннюю депрессию, авитаминоз…

А вот и ее двор. Кое-где в окнах зажегся свет, бледно-желтый, размытый наступившими сумерками. На скамеечке у подъезда бабушки сидят, улыбаются приветливо. Знакомые все бабушки. Майя их еще моложавыми тетками помнит. Как время быстро летит, как незаметно. Утекает, как песок меж пальцев. Почему-то особенно это чувствуется в такие вот осенние дни – последние теплые.

Дверь ей открыла мама. Заглянула в лицо тревожно, будто пытаясь на нем прочесть что-то для себя важное. Она в последнее время так и глядит на нее, с тревогой и страхом. Просто глядит, ничего не спрашивает. И спасибо ей за это. Чего спрашивать-то. И без того она все про нее знает. Может, и больше даже, чем Майя думает…

– Устала, Маечка? Как ты поздно сегодня…

– Да нормально, мам. Я так всегда прихожу. Темка дома?

– Нет. С Сашкой гулять ушли.

– А куда? Не сказали?

– Да ладно тебе – куда! Хватит уж его опекать-то! Парню твоему четырнадцать уже, а ты все кудахчешь над ним, как клуша… У нас здесь не Ленинград, не заблудится.

– Мам, ну какой Ленинград! Питер уж сто лет как не Ленинград!

– Да ладно, подумаешь… Это для вас он Питер, а для меня нет. Ты чай с нами пить будешь? Иль ужин тебе разогреть?

– С нами – это с кем? У нас гости, что ли?

– Ага. Зина вон пришла меня навестить. Сидим, чаи гоняем. В молодости-то некогда было дружить, теперь вот наверстываем.

– Ну-ну… Давайте…

– Здравствуй, Маечка! Здравствуй, красавица наша! – послышался из кухонных дверей ласковый голосок тети Зины, маминой подруги. Вскоре она и сама выплыла круглым маленьким тельцем в прихожую, стала смотреть на Майю, умильно улыбаясь и сложив руки на пухлом животе.

– Ой, да какая красавица, теть Зин… – шутливо отмахнулась от нее Майя, вытаскивая ноги из туфель. – Я и девчонкой в красавицах не ходила, а уж теперь-то…

– Ну, уж не скажи! – авторитетно заявила тетя Зина и одобрительно прищелкнула языком, продолжая ее разглядывать. – Некоторым бабам спелость очень даже к лицу! В девках гадкими утятами ходят, а потом догонять начинают. У меня вот сватья только к старости, например, на бабу походить стала.

– Вашей сватье, стало быть, старость к лицу пришлась? – весело проговорила Майя, проходя в свою комнату. – Интересная мысль, между прочим… А вы ей об этом сказали уже?

– Да бог с тобой, Маечка… Нет, конечно! Обидится еще… А ты что, чаю с нами не попьешь, что ли?

– Обязательно попью, теть Зин! Сейчас, переоденусь только…

Она вошла к себе, на ходу расстегивая пуговицы строгого черного пиджачка. Квартира была двухкомнатная, большая, с высокими потолками, но очень неловко устроенная. Отчего придумалось тому сталинскому архитектору соорудить на достаточно большом пространстве проходные комнаты, оставалось загадкой. Неудобно же! На таком пространстве можно было и трехкомнатную квартиру устроить запросто, и входы-выходы отдельные спланировать… А так получилось – две комнаты, и обе большие, хоть в футбол в них гоняй… Да еще и смежные…

Аккуратно повесив на плечики юбку и пиджак, она открыла платяной шкаф и пристроила туда свою строгую рабочую одежку. Потом постояла немного, задумчиво взирая на висящие в шкафу наряды. Хорошие наряды. Дорогие. Из той еще, благополучной жизни. Вон и платья вечерние висят… К чему ей теперь эти платья? Куда в них выходить-то? Продать их, наверное, надо. В комиссионку отнести. Чтоб не висели тут зря, не напоминали о том, какая она дрянь… Господи, да что эта «дрянь» сегодня так к ней привязалась? Да, дрянь. Ну и что? Так вышло, значит…

Сердито хлопнув дверцей шкафа, Майя натянула на себя старые бриджи, футболку, сунула ноги в шлепанцы. Усевшись с размаху в старое плетеное кресло, скрипнувшее под ней жалобно, вздохнула тяжело. Сколько можно себя казнить? Мама правильно говорит – раз жизнь зачем-то дадена, надо ж ее жить, а не казниться каждый день попусту. Жить и исполняться заботами. О своих близких думать. Надо вон тахту для Темки новую купить, например… На узеньком старом диванчике ему давно уже спать неудобно. Вымахал парень, большой уже стал, долговязый. На отца похож. Хотя про отца не надо. Закрытая у них эта тема. Болезненная. Да и не только тахту купить бы, неплохо вообще мебель в квартире сменить…

Обстановка в квартире и впрямь была странноватой. Смесь богатства и бедности, нового и свой век отжившего. Вот взять это кресло, что под ней, плетеное. Она его еще из детства помнит. Эти кресла, мама рассказывала, еще при бабушке с дедушкой куплены были. Тогда это особенным шиком считалось – чтоб плетеные кресла, а сверху на них яркие плюшевые чехлы надеть… И чтоб кругом все было такое же – плюшево-бархатное. И скатерти, и салфетки, и шторы на окнах с обязательными бомбошками. Или кисеей. Это уж кому на что фантазии хватало. А теперь на этом кресле накинут шикарный плед из альпаки, они с Леней такие пледы из Англии привезли… Или вон в комнате большой японский телевизор стоит, она его маме на юбилей подарила. А под телевизором – тумбочка дедовой работы. Топорная, из толстых досок сколоченная. А в углу – этажерка с книгами.

Вот кто-нибудь из современных модных дизайнеров знает, что это за конструкция такая – этажерка? Наверняка не знает. А на одной из полок этажерки Темкин ноутбук примостился. Кажется, будто даже съежился брезгливо от такого никудышного соседства. А что делать? Пусть терпит. Пусть ждет своего хозяина, пока он не нагуляется…

Посидев еще пять минут и поглазев на привычную обстановку, Майя поднялась неохотно, поплелась на кухню. Чаю и в самом деле хотелось. И съесть бы чего не мешало – весь день на одном утреннем бутерброде продержалась.

– Давай, садись, доченька… Вот, я тебе картошечки погрела… – засуетилась по кухне мама, одним глазом кося в экран телевизора, где вовсю развернулось страдальческое многосерийное действо. И тетя Зина, приложив ладошку ко рту и покачивая головой, страстно сопереживала монологу хорошенькой героини-блондинки, объясняющейся герою в своей то ли преступной, то ли коварной любви. А потом герой ответил ей что-то, и это «что-то» совсем, видно, героине не понравилось, и она заплакала, красиво дрожа полными чувственными губами. Целую минуту плакала крупным планом. С настоящей слезой. На этом серия и закончилась. Пробежали торопливые титры, и бодро-оглушительно грянула реклама, приглашая всех российских сопереживательниц оторваться от экранов телевизоров и приступить к своим прямым женским обязанностям.

– Ишь, как хорошо тебе, Алечка… Телевизор у тебя на кухне стоит… – завистливо вздохнула тетя Зина. – А мои как придут с работы, так ужин сразу просят. Вот я и мечусь из комнаты в кухню, так толком и не досмотрела до конца ни одну серию.

– Да не говори, Зин. Хорошее дело, конечно, когда телевизор на кухне стоит. Мне как Маечка купила пять лет назад новый телевизор, я сразу старый сюда приспособила. А то действительно, не набегаешься…

Они замолчали, снова дружно уставившись в экран. Большой рекламный блок заканчивался по-модному изысканной социальной рекламой, рассказывающей о проведении всероссийского конкурса среди одаренных детей. Хорошенькие ребячьи личики забавно улыбались в камеру, и голос за кадром ласково комментировал их прекрасное будущее – этот, мол, будет финансовым министром, этот президентом, а эта милая девчушка – непременно гениальной актрисой, и все они вместе возродят былую российскую славу…

– Ну да. Возродят, конечно, – с обидой в голосе прокомментировала рекламу Майина мама. – И так видно, что всех деток из хороших да благополучных семей отобрали…

– А из каких надо их отбирать, мам? Из неблагополучных, что ли? – удивленно уставилась на нее Майя.

– Да не в этом дело, из каких! Они ж в этот конкурс наверняка деньжищи огромные вбухают. В этот, как его красиво называют…

– В национальный проект, – быстро подсказала Майя.

– Во-во! Вот в его и вбухают. Элита и растит себе элиту. А остальные детки, выходит, обойдутся. Остальным деткам дорога во двор да на улицу определена. Ими никто заниматься и не будет. Как будто наша страна из одной элиты состоит… Раньше вот все наоборот было! Если ты есть мать-одиночка иль там вдова, с малыми детьми на руках оставшаяся, то тебе и путевку в лагерь бесплатную, и квартиру вне очереди, и детей в кружок определить, чтоб зря не болтались. А теперь чего? Ты посмотри на этих деток – они ж явно при хороших мамках-папках растут! Чего их проектами всякими поднимать? Они и без проектов хорошо поднимутся! Ты лучше этими вот озаботься, которые без призору, в бедности да хамстве растут… А потом возмущаются, откуда у нас столько этих развелось… Ну как их… Ты в прошлый раз слово такое правильное сказала, я его не запомнила…

– Маргиналов? – снова подсказала Майя, тихонько усмехнувшись.

– Ну да, ну да. Этих самых маргиналов и есть. Они вот потом вырастут и опять дадут этой элите по печенкам…

– Конечно дадут! – тут же поддержала подругу тетя Зина. – Небось там, в этом проекте, ни одного ребятеночка из многодетной да вдовьей семьи нету! Где ему такой конкурс пройти! Мать-то наверняка с ним в английские бирюльки не играет да книжек часами не почитывает, а на трех работах ломается… Вот как ты, Алечка, в свое время…

– Ой, и не вспоминай, Зина! – горестно подперла рукой подбородок Майина мама. – Уж и не знаю, как я выжила тогда… Какие уж там книжки, что ты! Если б не Майкина подмога, так и не смогла бы ни Ваньку, ни Юльку, ни Сашку в люди вывести… Все бы в эти пошли… Как их, зараза! В маргиналы эти… Так что спасибо тебе, доченька дорогая…

Мама всхлипнула, приготовившись всплакнуть привычно, да, видно, передумала. И правда, теперь-то зачем слезы впустую лить? Теперь уж все трудности позади. Ванька на ноги встал, работает, женился удачно, живет в любви да ласке, Юлька институт заканчивает, Сашка только-только из армии пришел, тоже учиться собирается… Настоящие слезы тогда начались, двадцать лет назад, когда мама осталась вдовою с четырьмя детьми. Сколько ж ей тогда лет было? Ну да, столько и было, сколько сейчас ей, Майе…

Она очень хорошо помнит тот день. Помнит, как из школы пришла и мама все свое многодетное семейство за обедом собрала. Кроме отца, конечно. Отец на работе был. Все до мелочей запомнилось – и протянутые на предмет проверки чистоты Ванькины ладошки, и заляпанная зеленкой по случаю ветрянки Юлькина мордашка, и Сашкины непонятные пока младенческие лопотания из маминых рук, и даже вкус обеденного борща. И как майское солнце в кухонное окно било, и мама ворчала на нее беззлобно, потому что не хотела пускать к Динке на день рождения. Не из вредности, конечно, а потому просто, что не нравилась ей эта Майина дружба с Динкой – разного они поля ягоды. Надо, мол, по сердцу себе подружек подыскивать, а не тех, кто на твоем фоне нарядами красуется…

А потом маму к соседскому телефону позвали. Своего-то у них не было. Сунув маленького Сашку Майе на руки, она резво пробежала через лестничную площадку в открытую соседскую дверь, и вскоре они вздрогнули от ее утробного, душераздирающего воя. Странного воя – не плача, а именно утробного отчаянного воя, на одной высокой ноте зарождающегося и в конце переходящего в низкую дрожащую хрипоту. И как точка – короткий горловой спазм. А после паузы – вновь высочайшая нота отчаяния, и снова хрипение, и снова резкий спазм…

Потом маме скорую помощь вызвали. Никто с ней ничего не мог сделать, все выла и выла, обводя собравшихся вокруг людей безумными глазами. Ванька и Юлька тоже плакали тихонько, прижавшись с двух боков к Майе, и Сашка впился руками ей в шею испуганно – оторвать невозможно.

– …Господи, как же так… Что же теперь будет-то… – все повторяла, суетясь под ногами у приехавших на «скорой помощи» медиков, соседка тетя Таня, та самая, которая мать к телефону позвала. – Вы уж не забирайте ее с собой, уж так успокойте как-нибудь… Ей мужа хоронить надо… Некому хоронить-то! Дай бог, чтоб хоть деньги нашлись… Майка, деньги-то у матери есть?

– Я… Я не знаю… – с трудом высвободив шею из цепких Сашкиных ручонок, хрипло проговорила Майя. – Вообще-то мама говорила, отцу зарплату второй месяц задерживают…

– Ну, это хорошо, что задерживают. Значит, накопилось чего. Значит, стребовать можно – на похороны все равно дадут… Вот говорила я Але – зачем рожаешь столько? Без денег, без специальности… Эх, да что там… Разве она меня послушала…

Что ж, мама, надо признать, и впрямь была такая – без денег и без специальности. Сирота детдомовская. Выскочила замуж за отца, в семью его была принята да свекром со свекровью обласкана, потому как женою оказалась честной, аккуратной и любящей. И к ним, старикам, прониклась полным уважением, к советам прислушивалась, всем хворям сочувствовала. Они и впрямь к женитьбе сына в статус пенсионный успели перейти – он у них последышем был, как они говорили. Поздний ребенок. Майе и восьми лет не исполнилось, когда бабушка с дедушкой в один год умерли, оставив молодым эту вот квартиру. А мама с отцом, похоронив родителей, принялись Майе сестер-братьев рожать одного за другим, будто стремясь восполнить утрату. Сначала Ванька на свет появился, через три года Юлька, потом и за Сашкой в роддом сходили… Так и получилось, что мама за время своего замужества не поработала ни одного дня. Сначала Майя родилась, потом за стариками пригляд был нужен, потом дети…

Вообще они очень хорошо жили, многодетная семья Дубровкиных. Дружно, в любви. На этом, на дружбе да на любви, это «хорошо» и заканчивалось. Достатка особого в доме не было. А что делать? С четырьмя детьми не больно достатком разживешься… Но опять же и не бедствовали. Отец неплохую сталеварскую зарплату получал на металлургическом, в бригадирах ходил. Фотография, что на Доске почета висела, аж пожелтела с годами. Правда, потом времена подошли такие, что почет этот стал уж и не в почете. Другие критерии для почета выявились. Материально заинтересованные. Стояли за спиной простого рабочего человека, дышали в нее горячо. Вот и отцу, видно, тоже дышали. Ему бы после ночной смены домой пойти, а он на вторую остался, на дневную. Вот и недоглядел – прорвало раньше времени чугунное варево заслонку, кинулось на волю, полетело в него раскаленными брызгами. Заживо сгорел человек – никто и опомниться не успел. Похоронили с почестями.

Поплакала несчастная Алевтина Дубровкина недельку всего. А больше нельзя было. Девять дней со смерти мужа отметила, вздохнула горестно и пошла заработок искать. Пенсию по потере кормильца ей, конечно, назначили, но что это за деньги – слезы одни. И заводское начальство, так пылко мужа почетом прославлявшее, не захотело признать своей вины в части всяких нарушений охраны труда, вывернулся-таки заводской юрист из неприятного для завода положения. Ничего от них Алевтина не получила, никаких пособий. Путевки в детский сад для Сашки с Юлькой выписали – и на том спасибо.

Поначалу Алевтина на молочный комбинат устроилась – приемщицей. Потаскала тяжелые фляги с молоком, быстро надорвалась, в больницу попала. Оказалось, нельзя ей тяжести поднимать. Потом в овощную палатку ее взяли – и здесь толку от нее никакого не вышло. К концу месяца проторговалась так, что в долгах осталась. Торговое дело – оно ж не всякого человека любит. Оно хитрого любит да пронырливого. Алевтина же таковой сроду не была. Простодушная да жалостливая, для людей открытая, только и умела, что щи варить да мужа с детьми любить. Но одной любовью, говорят, сыт не будешь… Кончилась вся Алевтинина эпопея поисков заработка тем, что устроилась она уборщицей в трех местах. В магазине, в конторе одной да в поликлинике районной. В конторе по утрам полы мыла, в поликлинике по вечерам, а в магазине надо было целый день шваброй махать – так директор требовал. Магазин из новомодных был, с плиточными белыми полами. Красивый. Если не убирать – никакой красоты через час уж не будет. Так и бегала туда-сюда: из конторы в магазин, из магазина в поликлинику…

Денег этих, конечно, хватало только, чтоб с трудом концы с концами свести, как-то прокормиться. Да еще, как назло, времена эти непонятные пришли, когда человек, получив очередную зарплату, вдруг обнаруживал, что купить на нее уже нечего. Вот месяц назад еще, может, сумел бы, а сейчас – нет. Поезд ушел. И не важно, что у тебя кормильца нет и дети малые есть просят. Не надо было рожать столько – предупреждали умные люди…

Вот Алевтина и жила, как получалось. Хорошо, хоть старшая дочь оказалась в помощницах. Утренние сборы в детский сад и в школу легли, естественно, на Майины плечи. Она и не возражала. Лихо перекинув через плечо, как портупею, ремень школьной сумки, волокла за руку неповоротливую полненькую Юльку, на другой руке восседал Сашка, вертел головой в разные стороны. Тут главное дело было баланс удержать, чтоб он с ее руки не свалился. Иногда и Ванька ей помогал – подхватывал сестренку за другую ручку. Справлялись, в общем. Хуже было другое – поизносились все быстро. Пальтишки детские стали маловаты, блузки Майины тесноваты… Она, конечно, всегда худой была, но повременить с возрастными девчачьими изменениями природу тоже не уговоришь! Они ж наружу так и прут, эти изменения, пуговицы с мясом вырывают! Пришлось им с мамой шить научиться. Вернее, не шить – перешивать. Обновлять, надставлять, перелицовывать, придумывать планочки-аппликации, пришивать оборочки из другой ткани… Бедняцкий такой дизайн, вынужденный полет фантазии. В общем, с одеждой они худо-бедно разобрались-приспособились. А вот с обувью было хуже. Тут, как ни фантазируй, а не перелицуешь и дополнительную планочку не надставишь. И даже оборочку не пришьешь. И потому после покупки очередной пары обуви семья переходила на жесткую экономию. А если точнее – на жестокую. Суп без мяса, каша на воде, винегрет… А еще они ели сухарницу. Вот кто знает, что это за блюдо такое – сухарница? Ванька Дубровкин, например, очень даже навострился сухарницу эту делать… Значит, так. Ныряем в шкаф, где стоит мешочек с белыми сухарями – остатками от бывших обедов и завтраков. Там, в шкафу, между прочим, и с черными сухарями мешочек стоит, ржаными то есть. Но для сухарницы, знаете, нужны именно белые сухари. Насыпаем их в миску, потом заливаем крутым кипятком, потом добавляем порезанные мелкомелко две большие сырые луковицы, потом солим, чуть перчим, потом заливаем все это подсолнечным маслом… Нет, лучше, конечно, туда большой кусок сливочного масла бросить, если по совести. Если он есть, конечно. А нет – так и с подсолнечным хорошо. Горячо, лук на зубах похрустывает – уж всяко вкуснее перловой каши! И маму накормить можно, когда она с работы придет совсем усталая…

Трудно им было, конечно. Порой до отчаяния. Но ничего, как-то жили. Майя хотела было в вечернюю школу перевестись, чтоб работать пойти, да мама не разрешила. И хорошо, что не разрешила! Иначе как бы она с Димкой виделась? А так… Так у нее Димка перед глазами был. Целых шесть уроков подряд. Они с Динкой за предпоследней партой у окна сидели, а Димка – на среднем ряду, ближе к учительскому столу. В самом центре класса. Хорошо. Она на него смотрит, а он не видит. Только Динка все время шипит – чего, мол, уставилась так откровенно. А что, что она могла сделать? Может, поэтому ей и трудности семейные были нипочем, раз можно на Димкин затылок целыми уроками пялиться…

Правда, иногда он на этот ее взгляд оборачивался. Подмигивал, улыбался весело. Ее тут же будто кипятком радостным ошпаривало – вздрагивала, сжимала губы, чтоб не растягивать их в ответной придурковатой улыбке, и быстро отводила глаза в сторону, и сглатывала судорожно радостный комок волнения, застрявший в горле. А однажды он на школьном крыльце к ней подошел – она Динку с физкультуры ждала. Пойдем, говорит, до дома тебя провожу… Она и пошла, ног под собой не чуя. Домой пошла. Надо было в садик за Юлькой с Сашкой идти, а она – домой… Димка же сказал – домой провожу! И проводил, прямо до двери подъезда довел! Медленно так шли… Он говорил ей что-то – она и не слышала. Улыбалась, как дурочка, всю дорогу. Не смогла с улыбкой этой никак совладать. Димка ушел, а она потом обратно в детсад неслась как угорелая. Вернее, на крыльях летела, перескакивая через весенние лужи. И все равно опоздала. Всех уж детей разобрали. В общем, попало ей в этот вечер от всех. И от воспитательницы за опоздание, и от мамы, и Дина разобиделась, что она ее не дождалась, ушла с Димкой… Целую неделю с ней не разговаривала. Это уж потом выяснилось, что Димка ей тоже нравится…

А поначалу они стали гулять втроем. А как иначе – Динка, она ж ей подруга все-таки! Куда ее девать-то? Правда, времени на такие легкомысленные прогулки совсем не было. Только в те дни, когда мама выходная была. Конечно, это громко сказано – выходная… Не было у мамы никаких выходных. В конторе, например, в субботние-воскресные дни пол мыть не надо, это да. В поликлинике только по субботам нужно. А в магазине – тут уж святое дело. Тут ей воскресенья рабочие часто выпадали. Да она и не отказывалась. Деньги все-таки. Кстати, там и платили больше всего… Но мама ее все равно гулять отпускала. Как она говорила – невеститься. Правда, мама никак понять не могла, зачем за дочкой с кавалером эта «наглая Динка тащится», но помалкивала. Не любила она Майину подружку. Ну что это за подружка такая – все норовит вырядиться в пух и прах в дорогое-модное и лезет изо всех сил в чужую любовь? Если уж ты подружка и тебя гулять позвали, так и оденься поскромнее, не смущай бедную девчонку. Она ж не виновата, что, как в той песне поется, хороша-то хороша, да плохо одета. Прямо сердце кровью обливается, как плохо. Да еще и влюбиться ее угораздило в этого белобрысого паренька так сильно, что страшно даже. Лишку девчонка влюбилась-то. Хотя, может, это и хорошо. Она в своего Виталика тоже так вот по молодости влюбилась и тоже сияла, как начищенный медный самовар…

Дина Майю тоже за это лишнее «сияние» поругивала. Как бы по-дружески. Как бы со стороны.

– Ну что смотришь на него, будто он не пацан, а ангел небесный? Растянет рот до ушей и поплыла… Совсем дура, что ли? Нельзя же так! – сердито наставляла она Майю. – Знаешь, как со стороны смешно смотрится?

– Ой, да наплевать мне, как там оно смотрится, Дин! Знаешь, как мне хорошо? Я вот смотрю на него, и у меня звенит все внутри! Даже лопнуть от звона этого хочется!

– Ну и дура! Ты думаешь, он тоже любит тебя, что ли?

– Не знаю, Дин… Иногда мне кажется, что да… Тоже любит…

– Ага! Размечталась! Да ни фига он не любит! Он вообще никого не любит, между прочим! Ему главное, чтоб по нему с ума сходили…

– Ну, раз это для него главное, пусть так и будет… – удивленно пожимала плечами Майя. – Я и дальше буду с ума сходить…

– Во идиотка… – вздыхала Дина, закатив глаза. – Нет, ну совсем, совсем идиотка… Да если бы я так же, как ты, на него посмотрела хоть раз…

– А зачем? – удивленно вскидывала на подругу Майя темно-карие блестящие глаза. – Зачем тебе на него так смотреть? Ты что, тоже его любишь?

– Ой, да больно надо! – злобно фыркала Дина, отворачиваясь. – Что я, с ума сошла так перед пацаном чувствами растекаться? Нет уж. У меня гордость есть, между прочим. Пусть передо мной растекаются…

Однако получалось так, что никто особыми чувствами перед Диной не растекался. Она красивая была девчонка, но… злая немного. Или надменная, может. И впрямь тяжелая задача для юной школьницы – быть лучше всех. Хотя все вместе это именовалось у Дины гордостью. Так до самого выпускного вечера она гордо и снисходительно позволяла Майе с Димкой себя «выгуливать». А на выпускном вдруг сорвалась. Напилась шампанского и закатила Майе настоящую истерику, когда застала их с Димкой целующимися в кабинете физики. Пошла ее искать, и вот, нашла… Рыдала потом в туалете, размазывая по лицу дорогую косметику, выкрикивала сквозь слезы подруге в лицо:

– Да, да! Я его тоже люблю, поняла? И не смотри на меня так, дура! Потому что унижаться перед ним, как ты, я вовсе не собираюсь! Просто я смотреть уже не могу, как ты… как ты…

– Диночка, успокойся… Ты чего, Диночка? Прости, я же не знала…

– Да какая разница – знала, не знала! Вот знаешь теперь, и что? Дальше-то что?

А правда – что? Майя только глаза распахнула растерянно, не зная, что ответить подруге. Как теперь и в самом деле быть-то? Жалко же Динку…

– Ладно, иди отсюда, – отвернула Дина от нее заплаканное лицо, – не надо меня жалеть. Я и сама кого хошь пожалеть могу. Еще не хватало – жалеть она меня будет…

Майя ее тогда таки пожалела. По-своему. Попросила Димку, чтоб он Дину не обижал. И чтоб относился к ней не как к ее подруге, а как… Да она и сама не могла ему объяснить – как! Но и правды всей не могла сказать – боялась, что Дина обидится. Она же гордая. Вот она, Майя, не гордая совсем, а Дина гордая. Это ж очень трудно, наверное, свою любовь под замком в себе носить. Так после выпускного вечера они и стали встречаться – всегда втроем. По-прежнему. Постороннему глазу и непонятно было, кто тут с парнем любовь крутит, а кто просто дружбу дружит… И даже на Димкиных скорых осенних проводах в армию сидели по разные от него стороны – Майя справа, Дина слева. Обе, стало быть, провожающие девушки. Тогда еще на слуху было, не успело исчезнуть, навсегда кануть в Лету такое понятие, как «провожающая девушка». То есть та, которая два года ждать поклялась, чтоб потом за «провожаемого» замуж выйти. Практически статус невесты провожающая девушка приобретала. А у Димки, выходит, сразу две невесты образовалось – Майя и Дина. Мать с отцом глядели, только плечами пожимали. И Димка им не объяснял ничего. Посмеивался только. А под столом сжимал Майину руку горячими пальцами – вроде того, уж мы-то с тобой знаем, кто кому кто…

А потом от Димки стали письма приходить. Как же она ждала эти его письма! Правда, ничего такого особенного он ей не писал – ни про любовь, ни про намерения. Обычные солдатские письма. Немного хвастливые. Немного приблатненные, пересыпанные особенными армейскими словечками. Чем ближе к дембелю, тем больше пересыпанные. А она даже дни те помнила, когда эти письма приходили. Вот первое, например, как раз к Новому году подоспело. Она пришла с работы – белеет в почтовом ящике. Так сердце и забилось… И слава богу! Сессия в заочном педагогическом на носу, а ей ничего в голову не идет, все мысли ожиданием этого письма заняты.

С Диной, как Димка в армию ушел, они виделись редко. Когда видеться-то? У Майи днем – работа, вечером – хлопоты по многодетному хозяйству. Работать она пошла в ту самую контору, где мама полы мыла. То есть в офис, как начала себя гордо именовать на потребу времени эта контора. Сначала курьером ее взяли, потом она в секретари выбилась. Привыкла по хозяйству шустро поворачиваться, и тут у нее все в руках горело. Начальник нахвалиться не мог. Даже на сессию обещал без упреков отпустить, и даже отпуск оплатить, для сдачи экзаменов. Отпуск, конечно, и по закону ей положен был, но в те времена каждый маломальский начальник закон этот для себя самостоятельно определял – для кого, мол, пожелаю, для того закон и соблюду. В общем, повезло Майе с работой. И маме повезло – можно иногда обязанности свои по мытью полов на секретаршу взвалить безболезненно.

Дина, в отличие от Майи, не работала. И не училась. Папа сказал – отдохни от школы, посиди дома год. Ты ж одна у нас дочь, любимая. Не семеро же по лавкам, прокормим. А на второй год ей и самой ни учиться, ни работать уже не захотелось. Обеспеченное безделье – оно, как в омут, неокрепшие души затягивает. Майя все пыталась ее вразумить, а потом поняла – без толку. Динка – она из другого теста сделанная. Пусть живет как хочет. Не до нее ей теперь. Скоро снова осень, скоро у Димки дембель…

– Майка! Может, тебе платье новое пошьем? – осторожно спрашивала мама за вечерним чаем. – В чем ухажера-то встречать будешь? Зарплату получишь, и пошьем!

– Да ладно, мам… Лучше сапоги тебе на зиму купим! Старые-то и в починку уже не возьмут!

– Не… Погодим пока с сапогами, Майка… – задумчиво и одновременно благодарно улыбалась ей мама, – и с платьем тоже погодим, пожалуй. Лучше давай-ка эти деньги за пазухой зажмем. Сдается мне, однако, что ты скоро замуж заколоколишь…

– Ой, ну что ты, мам! – вспыхивали радостным пунцовым огнем Майины щеки. – Скажешь тоже, замуж…

– А что? Нет разве?

– Не знаю, мам… Он и не пишет даже про такое…

– Так об этом не пишут, дочка. Об этом с глазу на глаз говорят. Вот я когда отца вашего из армии ждала, он тоже мне и полстрочки про любовь не написал. А потом ворвался в общежитие и заорал с порога – быстрее, мол, давай! Расписываться пойдем! Всяко бывает, дочка. Вон второй-то твой ухажер, как его зовут… Который тоже письма пишет… Ну, который из немцев…

– Леня Гофман?

– Ну да, ну да… Вот у него, гляжу, в этих письмах все наоборот! С первой строчки – и сразу «приезжай» да «замуж»! Ишь, смелый какой!

– И не говори, мам! – удивлялась вслед за матерью Майя. – Ты знаешь, он в школе и не подошел даже ко мне ни разу! Нет, я знала, конечно, что ему нравлюсь, но думала, это так… Нет, он совсем не смелый, мам… Он… добрый такой, тихий…

– Ну что ж… Видать, любит тебя сильно, раз такие отчаянные письма пишет. Жалко парнишку.

– Ага, жалко…

Пыталась она поговорить и с Динкой на предмет жалости к бедному Лене Гофману. Может, и не стала бы, да Динка сама конверт с письмом на тумбочке увидела, зайдя к ней как-то вечером. Вообще-то она не любительница была к Майе ходить, слишком уж суматошно у той в доме было. В общем, пока Майя чай готовила, Дина то письмо уже и прочитать успела. Майя только плечами пожала и улыбнулась – видишь, мол, напасть на меня какая любовная от Лени Гофмана… Только Дина ей в ответ не улыбнулась. Дина повела себя совсем уж странно: скривила губы, полоснула ее жестким злым взглядом, проговорила насмешливо:

– Ага… Все-то кругом тебя, Дубровкина, любят, прямо спасу нет… Надо Димке об этом написать. Пусть порадуется твоему женскому успеху!

– Как… написать? А ты что, ему пишешь? – растерялась от такого заявления Майя.

– Ну да… И он мне пишет. А что, нельзя? Надо было у тебя разрешения спросить?

– Нет… Почему разрешения… Ты просто мне не говорила…

– Ну да, не говорила. И что с того? Я, между прочим, к нему даже туда, в армию, съездить успела! От нечего делать! Это же ты у нас девушка вся из себя занятая, а я нет. Я свободная! Куда хочу, туда и еду!

– Дин, погоди… Как это – съездила? Когда?!

– Когда надо! И лучше, если ты будешь об этом знать. Так что не удивляйся, если что.

– А… Что – если что? Не поняла…

– А чего тут понимать? Только ты не думай, что я извиняться сейчас начну. Я перед тобой ни в чем не виновата. Мы с тобой, подруга, вроде как в равных положениях находимся. Ты любишь, я люблю. Только я, в отличие от тебя, с Леней Гофманом письменных романов не кручу. Я Димку честно жду. И не просто жду. Собралась вот и поехала к нему за тридевять земель. Как жена декабриста. Дежурила там около КПП почти целый день, просила униженно, чтоб его хоть на часок выпустили…

– И что, выпустили?

– А то! Конечно, выпустили. И даже увольнительную на целый день дали. Представляешь, стою я, а он выходит, озирается растерянно… А потом меня увидел. Сначала у него брови на лоб полезли, а потом так обрадовался! Ты, Майка, не удивляйся ничему, ладно? И не смотри на меня, будто я пистолет тебе к виску приставила! Тут уж, как говорится, дружба дружбой, а любовь – врозь… Он, кстати, завтра уже домой должен прибыть. И посмотрим, к кому из нас первой он заявится…

Майя моргнула, потом уставилась долгим взглядом в лицо подруге. Смысл сказанного никак не укладывался в ее голове. Вот не укладывался, и все тут. Она, Майя Дубровкина, вообще была девушкой очень доверчивой. И наивной. И любила свою подругу как умела. Не проецировалось на эту любовь Диной сказанное. Не верилось. Люди наивные вообще не умеют пропускать через себя плохое, от других идущее. Особенно от тех, кого любят. Наивная душевная искренность – штука непробиваемая. Она только восхищаться умеет, прощать умеет, любить умеет. Вот и Майя – Дину простила, а предательства ее в себе так и не переработала. И Димкиного предательства – тоже. Потому и явилась к ним на свадьбу, просидела за столом безмолвным истуканом. Не было в душе обиды – одна только боль бушевала. Нестерпимая боль. Ознобная. Кое-как она эту боль в себе до дома донесла. Забилась в материнских руках, как большая птица в силках, а слез все равно не было – только сердце бухало часто и горячо, словно выпрыгнуть собиралось. Пусть бы и выпрыгнуло – зачем оно ей, на горячие и острые осколки разбитое?

– Маечка, доченька, ну не надо… Ну что ты… Поплачь, доченька… – испуганно увещевала мама, крепко ухватив дрожащее Майино тело руками. – Переживем, доченька! Такое ли мы с тобой пережили…

– Нет, нет, мам… Я не смогу… Я не переживу, мам… – лихорадочно мотала головой Майя, уставившись в черноту декабрьского окна и звонко стуча зубами. – Я не смогу… Честное слово, не смогу… Ты прости меня, мама…

– Господи, да что же это… Опомнись, Майка! Не пугай ты меня! Ну что, свет, что ль, клином на этом Димке для тебя сошелся?

– Сошелся, мам… Я не знаю, что мне теперь делать…

– Как – что делать? Жить! Раз жизнь дадена, надо ее жить как-то! Ты молодая, как-нибудь с собой управишься!

– Я не хочу жить, мам…

– Ой, да что такое ты говоришь, дочка! Всяко в жизни бывает! А ты перетерпи! А лучше… Лучше знаешь что? Поезжай-ка ты к этому паренечку… Как его? Ну, который тебе письма пишет да к себе зовет! Плюнь на все и поезжай! Издалека оно быстрее все забывается!

– К Лене? Уехать к Лене? – вскинула на мать отчаянные глаза Майя.

– А что? И уехать! Он тебя любит, сам вон в каждом письме пишет… Может, около его тепла и забудешь про своего Димку? Там город незнакомый… А красивый, говорят, – страсть! Новый год скоро, там вместе его и встретите… Поезжай, Майка! И впрямь, нельзя тебе здесь оставаться, коли так все тяжко сложилось!

– Мам… А ты как же? А ребята?

– Ой, да что мы! Не справимся, что ли? Ванька помощником вырос, и Юлька с Сашкой большие уже… Юлька вон вчера и суп сама разогрела, и братьев накормила! Давай, Маечка, поезжай… Прямо с утра и поезжай! А вещички мы сейчас с тобой соберем…

– А… надолго, мам?

– Да как уж получится! Ты и не загадывай! Может, у вас там все с этим Леней и сладится? Когда бабу мужик так сильно любит – это уже для бабы полсчастья… А оно все лучше, чем беда сердечная…

– А как на работу? Мне же в понедельник на работу!

– Ничего, обойдутся! Я от тебя заявление принесу, наплету им чего-нибудь… Да не думай об этом, Майка! Пойдем лучше вещи собирать. Чует мое сердце, и впрямь тебе уехать лучше. От греха подальше. Вон как тебя колошматит…

– …Эй, мамуль! Ты что, не слышишь меня? Привет, говорю! – вздрогнула Майя от хрипловато ломающегося, но все равно звонкого Темкиного голоса. Моргнула, повертела головой, потом уставилась на маму с тетей Зиной так, будто очень удивилась своему на этой кухне присутствию. Будто вытащили ее насильно из прошлого. Так бывает – возьмет человек и уплывет в свое прошлое далеко-далеко, и берега не видно. За стеной прожитых лет его и правда не видно. А стоит нырнуть в память – и промчатся мыслью скорые воспоминания – кажется, вновь все пережил. А на самом деле и пяти минут не прошло…

– Прости, Тем, я задумалась…

– Ничего себе задумалась! Я уже минуту целую стою перед тобой, как истукан…

– Ой, да ладно! – смеясь, махнула Майина мама на внука рукой. – Уж и задуматься матери нельзя! Садись лучше, чаю с нами попей.

– Не, ба, не хочу, спасибо, – досадливо отмахнулся Темка, растянув в улыбке по-юношески пухлые губы. – Я просто зашел маме сказать, что эта звонила… Адвокатка…

– И что? Она для меня просила что-нибудь передать? – болезненно встрепенулась Майя.

– Ага. Просила ей перезвонить срочно, как придешь. Говорит, новости есть. Мне не стала ничего рассказывать. Тактичная такая, блин! Как будто я не понимаю, что речь об отцовских алиментах идет… Или не об отцовских? Или кто он мне? Во ситуация, да, мам? Отца нет, а алименты есть…

– Тема! Прекрати! Мы же договорились… – виноватым шепотом произнесла Майя, опустив глаза в чашку с чаем. – Он тебе все равно отец. Он всегда любил тебя и сейчас любит…

– Ага. Потому с тобой и судится.

– Тем, не потому! Я же объясняла тебе! Он тут ни при чем, это я, я во всем виновата!

– Ну, началась старая песня… – вздохнула Майина мать и тяжко поднялась с кухонной табуретки, опираясь о столешницу. Встав между дочерью и внуком, оттеснила Темку к двери, проговорила сердито: – Мал еще, постреленок, мать жизни учить! Сколько раз тебе говорено было – не надо при чужих сор из избы выносить!

– Это я, что ль, здесь чужая, Алечка? – обиженно пискнула у нее за спиной тетя Зина.

– Да нет, Зин, ты не чужая, сама же знаешь… – всем корпусом развернулась к подруге Алевтина Дубровкина. – Просто надо ж ему объяснить… А то взял моду – матери хамить…

– Да я не хамлю, ба! Ты чего? – покладисто протянул Темка, испуганно стрельнув в сторону матери карим глазом.

– Мам, не надо. Отстань от него. Он и в самом деле мне не хамит, – решительно вмешалась в этот диалог Майя. – И вообще, мы сами разберемся, ладно?

– Ну, сами так сами…

Вздохнув, Алевтина снова развернулась на тяжелых отечных ногах к столу, принялась собирать с него грязные тарелки, тяжело пропуская воздух через жесткие астматические бронхи. Темка подался вперед упругим мальчишеским корпусом, потерся носом об ее плечо, что означало – ну не сердись, чего ты… Алевтина лишь слегка двинула плечом, старательно сдерживая улыбку. Не умели в семье Дубровкиных долго сердиться. Не научились. Жизнь била-била, да все равно не научила.

Майя, подмигнув сыну, мотнула едва заметно головой – иди, мол, отсюда, от греха подальше. И в очередной раз залюбовалась своим белобрысым сокровищем – казалось ей, что юное мальчишеское обаяние так и перло из Темки наружу да прыгало с разбегу в ее материнскую душу, не спрашивая на то разрешения. Вот смотрела бы и смотрела на него целыми днями, глаз не отрывая. Ее сын, ее мальчик. Тонкий и гибкий, вытянутый в длину стебелек. Обаяшка с лицом юного мальчика Харатьяна…

Дина

Ксенька капризно выгнула спинку, уперев пухлую ладошку ей в подбородок, всхныкнула протяжно-страдальчески, забилась в руках верткой ящеркой. Вот же поганка маленькая. И без того руки отваливаются таскать ее туда-сюда по комнате. Не уснет никак. И положить в кроватку нельзя – такую истерику закатит, что мало не покажется. Что-то не припомнится, чтобы с Танькой такие муки были! У той ведь тоже и зубки резались, и живот болел, и всякие другие младенческие неприятности случались. Тогда все это легче переносилось, что ли? По молодости? Ночь не поспать – раз плюнуть? Господи, хоть бы Димка поскорее пришел… Вот где он шляется, интересно? Девять часов уже!

Словно испугавшись ее сердитых мыслей, тут же неуверенно зашуршал ключ в замочной скважине, сухо звякнула английским замком дверь, закрываясь. Ну наконец-то. Заявился, кормилец хренов. Может, даже и навеселе. Если так – можно раздражение выплеснуть безнаказанно, слишком уж много его на сегодняшний день накопилось. Она одна тут с ребенком целый день, слова сказать не с кем. Не с Танькой же ей разговоры разговаривать! Ей, Таньке, чего – прибежала после школы, картошки налопалась и по подружкам. Нет чтоб матери помочь. А недавно вообще заявила: «Скучная ты, мама. Не продвинутая. И разговоры у тебя скучные. Вот Майя Витальевна, подружка твоя, – совсем другое дело. Она у нас в школе факультатив ведет – весь класс на него валом валит! Основы журналистики называется. Я после школы тоже на журналистику поступать поеду, тетя Майя меня подготовит…» Тоже журналистка нашлась – Майка Дубровкина! Какая из нее журналистка? Ну, поработала немного в какой-то паршивой питерской газетенке – так когда это было… Уже четыре года с тех пор прошло… Да если бы не Ленька – видали бы ее в той газете! Он же ей все эти душевные удовольствия устраивал! Вернее, не он, а деньги его…

– Дин, а Танька где? Ее что, до сих пор дома нет?

Дина, подхватив покрепче извивающееся Ксенькино тельце, повернулась всем корпусом к мужу, злобно взглянула ему в лицо. Черт, трезвый. Надо же. И не наедешь теперь на него. Ишь, сколько строгости в голосе – Таньку он потерял… А смотрит-то, смотрит на нее как! Будто она и не жена ему, а так, посторонняя тетка…

– Дин, Танька где, спрашиваю? Уже десятый час!

– Не знаю. Придет, куда денется.

– Слушай, я тебя не понимаю… Вот живу с тобой пятнадцать лет и все никак понять не могу! Хотя бы к собственному ребенку интерес материнский у тебя должен проявиться? Нельзя же так жизнь прожить – овощем огородным! Ну ладно – учиться ты не захотела. Это понятно. Не всем дано. Работать тоже не хочешь – воспитание, говоришь, не позволяет. Ну а как мать? Ведь должна же ты была хоть в чем-то состояться, черт тебя подери!

– Слушай, ты чего на меня завелся с полуоборота? Пришел и завелся… Чем это я мать плохая? Мать как мать…

– Ага, мать… У тебя дочь раскраску наводит, как путана, в пятнадцать лет! Я недавно на улице ее увидел – меня чуть кондратий не хватил! Глаза-губы намалеваны так, будто прямым ходом на панель собралась…

– Ну и что? Я тоже в школе вовсю красилась! Не помнишь, что ли? Просто нас гоняли тогда за это, а сейчас им можно… И вообще, сейчас мода такая…

– Ой, да какая мода… Просто тебе глубоко плевать, что из нее вырастет. Не пришла вовремя домой – и ладно, и черт с ней…

– Слушай, кончай, а? Хватит наезжать! Лучше ребенка возьми, у меня уже руки отваливаются! Раз ты такой хороший отец, так и на, возьми, помучайся хоть часок!

С остервенением сунув ему на руки заплакавшую Ксеньку, она плюхнулась в старое, неудобное и жесткое кресло, сердито уставилась в телевизор. Красивая ведущая программы «Время» деловито вещала что-то с экрана, распахнув миру черные умные глаза. Дина ее не слушала. Невыплеснутое раздражение давало о себе знать – колыхалось вязкой жижей где-то внутри, подступало к самому горлу, мутило нервной тошнотой голову. Не выдержав, она резко повернулась к мужу, ласково воркующему на смешном языке с успокоившейся и даже чуть повизгивающей от удовольствия Ксенькой, проговорила тихо и язвительно:

– А позволь мне, плохой жене и плохой матери, овощу огородному, спросить: ты где был так долго?

– Работал, где же еще…

– У тебя до шести рабочий день! А время – десятый час! Опять по бабам шастал?

– Грубо, Дина, грубо… – чуть усмехнувшись, до обидного спокойно проговорил Дима. – И где ты этой пошлости карикатурной набираешься? Еще бы скалку в руки взяла…

– И возьму в другой раз! Так огрею, что глаза из орбит выскочат!

– Да уж… Видимо, правду говорят, что уровень жизни на воспитание не влияет… Откуда в тебе это, Дин? Ты же в нормальной вроде среде выросла! Откуда из тебя столько пошлости лезет?

– Ну да. Зато ты у нас не пошлый. Ты просто бедный. И потому по бабам не шастаешь, да? Оно, конечно, денег требует, это дело. А у тебя их сроду не водилось.

– Дин, вот про деньги не надо, ладно? А то заведешься опять и не остановишься.

– А чего мне заводиться? Мне и заводиться не надо! Я давно уже заведенная! А еще – голодная и злая!

– Ну да. Злая. Это уж точно. Это ты правильно сейчас сказала.

– А ты чего хочешь, чтобы я добрая была, что ли, при такой жизни?

– Да какой? Какой жизни? – раздраженно проговорил Дима. – Чего ты меня заводишь опять этой своей жизнью? Ты что, так уж плохо живешь? Да все сейчас так живут! Или ты, в отличие от других, милостыню в переходе просишь?

– Да лучше бы уж милостыню, чем так… – тихо и мстительно проговорила Дина, наблюдая за пробежавшей по мужниному лицу тенью ярости.

Ишь, глазом как сверкнул. Кот камышовый. А ведь вывела она его таки из себя! Все правильно. Так ему и надо. Сам пришел неизвестно откуда, еще и обзывается… Хотя чего это – неизвестно? Все ей известно, между прочим. Только Димке знать вовсе об этом не обязательно…

– Лучше, говоришь? – тихо переспросил Димка, едва сдерживаясь. – А ты ее просила, что ли, милостыню-то? У тебя что, опыт есть? Да ты и представить себе не можешь, какова она, настоящая бедность… Ты ее, настоящую-то, и не нюхала! Вот если бы пожила в ней, как другие жили…

– Другие – это кто?

– Да никто! Это я так, к слову.

– Ну-ну… Когда сам заработать не можешь, всегда лучше других в пример приводить…

– Да где, где я тебе заработаю?

– Другие же зарабатывают! – старательно сделала акцент на слове «другие» Дина. – Не хотят в бедности жить и зарабатывают!

– Ага! Вот идут и так себе просто зарабатывают! Нанимаются к богатому дяде, и он им платит по их потребностям! Чем больше потребностей, тем больше зарплата! Здорово! Вот где бы только дядю такого найти! Извини, я пока не нашел…

– Плохо ищешь.

– Ну да. Плохо, конечно. Плохо я ищу черную кошку в темной комнате. Тем более если ее там отродясь не бывало. Богатый дядя добрым не бывает, Дин. Богатый дядя дураков любит, которые на него вкалывают за копейки и копейкам этим еще и радуются.

– А ты, значит, вкалывать не хочешь. И копейкам радоваться не хочешь.

– Да, не хочу.

– Ну что ж, знаем… Слышали ваши военные песни, не впервой… А может, ты и детей своих кормить больше не хочешь? У тебя, между прочим, их двое. Ты не забыл?

– Нет, не забыл.

– А ну дай сюда ребенка! – подскочила она неожиданно из кресла. Даже сама удивилась этой своей прыти, будто вязкое раздражение внутри булькнуло фонтаном и подняло ее на ноги. – Не хочет он, видите ли, на дядю работать! Зачем женился тогда?

– Да дурак был…

Сунув ей в руки вновь захныкавшую Ксеньку, он развернулся и быстро ушел на кухню. Сбежал, значит. Ну-ну. Неприятно, конечно, про себя правду слушать. Потому и хамит. Хотя по большому счету он прав, конечно. Она ж не дура, она понимает, что настоящие деньги зарплатой наемного работника не добудешь. Но только этот «большой счет» к Димке все равно никакого отношения не имеет. Потому что если б даже и свалился ему на голову вожделенный первоначальный капитал, о котором он так страстно мечтает, все равно бы ничего из него не вышло. Не сможет он свое дело раскрутить. Не хватит его на это. Порода мужицкая не та. Нет, он не дурак, конечно, но тут и не в уме особенном дело… Тут хватка нужна, особая жадная и наглая страсть нужна… Даже жалко его. Вот вбил себе в голову, идиот, эту мечту про первоначальный капитал и носится теперь с ней как дурень с писаной торбой…

Усмехнувшись, как ей показалось, по-женски мудро, она перекинула с руки на руку Ксеньку, проследовала за мужем на кухню. Димка сидел за столом, уложив подбородок в ладони, изучал незатейливую лубочную картинку на стене. Цветочки в вазочке. Аккуратные красные розочки, развернутые старательно выписанными головками к зрителю. В ясных коричневых глазах его стояла ненависть. Сочная, звонко дрожащая ненависть. Лед в стакане с виски. Красиво, черт. Как там в песне поется? Ты любила холодный, обжигающий виски? Точно, любила. Это про нее. И сейчас любит. За эту вот звонкую ненависть и любит. Что ж, сиди, ненавидь. Все равно никуда не денешься. При мне будешь. Что с ненавистью, что без ненависти…

– Ты есть будешь? – проговорила Дина почти нежно. – Там картошка на плите. Жареная.

– Нет. Не хочу.

– Хм, странно… Уже покормили, что ли?

– Где это меня покормили? – перевел Димка глаза с картинки на стоящую в дверях кухни жену. – Что за странные выводы?

– Ну, я не знаю где… Там, наверное, где был весь вечер, и покормили…

– Хорошо, давай свою картошку. Лучше съесть, чем с тобой объясняться.

– Да ладно… Чего ты запсиховал опять? Я ж просто так спросила…

– Дин, ты никогда и ни о чем просто так не спрашиваешь. Просто так – это не для тебя. Мне вообще иногда кажется, что ты не живешь, а в какую-то игру играешь, для самой себя завлекательную. И что все мы для тебя – я, Танька, Ксенька – просто фишки в этой игре. Косточки для выбрасывания такие. Сегодня выбросила так, завтра по-другому… Мне иногда не по себе становится…

– Да ладно тебе, Димк… Не сочиняй. Какие фишки-косточки? Просто я устаю очень. Целый день дома одна, Ксенька капризничает… Танька опять же нервы треплет, помощи от нее не дождешься… Ой, Дим, я же вспомнила, куда она ушла! У них же сегодня вечер в школе! Как его… Осенний бал, вот! Ты помнишь, какой у нас в школе был всегда осенний бал? Третья пятница сентября… Помнишь?

– Помню…

– Ты еще танцевал с нами по очереди. Танец со мной, танец с Майкой… Кстати, она звонила сегодня. Спрашивала, что мне на день рождения подарить.

– А ты что, собираешься устраивать день рождения? Учти, у меня зарплата только после двадцать пятого будет…

– Да ничего я не собираюсь устраивать! Майка придет, посидим… Она, между прочим, всегда со своим «хлебом» приходит. И вино принесет, и закуску…

– А тебе не стыдно ее этот «хлеб» есть? День рождения-то у тебя все-таки!

– Ой, да ладно…

– Чего – ладно? Она, между прочим, тоже на одну зарплату учительскую живет.

– Кто? Майка? На зарплату? Да ты хоть знаешь, какие она от Гофмана алименты получает? Там, в этих алиментах, пять твоих зарплат заложено, между прочим! Если не десять!

– Да ничего она не получает! Он, как в Германию укатил, ни разу ей ничего не выплатил!

– А ты откуда знаешь?

– Да ничего я не знаю… Так, догадываюсь просто… И вообще… Давай свою картошку! Я и впрямь есть захотел.

– Сам возьми, раз захотел! Видишь, у меня ребенок на руках!

Ксенька, словно почувствовав материнское недовольство, закряхтела, вывернулась упругим плотным тельцем, потянула руки к отцу. Потом захныкала требовательно, сжимая и разжимая пухлые ладошки.

– Ну что ты рычишь все время, Дин… – протянул руки к ребенку Дима. – Смотри, она уже боится тебя…

– Да никого она не боится! Просто спать хочет. Ты тут ужинай, я пойду ее уложу…

Резко развернувшись в дверях, она вышагнула в узенький коридорчик, унося недовольную Ксеньку. Тоже сбежала, получается. От соблазна сбежала. Испугалась дальнейшего развития разговора. Вот всегда у них так! Как только про Майку речь заходит, сразу опасная недосказанность повисает в воздухе. Хотя и не сказать, чтобы она очень уж тяжелая была, эта недосказанность. Это как поход по тонкому льду. И страшно, и все равно пройти тянет. Нервы себе пощекотать…

А иногда, черт возьми, так хочется взять и расставить все по своим законным местам! Сорвать маски, обнажить правду. Получить удовольствие от разоблачения. Обхамить Димку, вывести Майку на чистую воду… Очень хочется. Однако нельзя. Интриги потому что не будет. Пусть Димка думает, что она ничегошеньки про их отношения не знает. И Майка тоже пусть так думает. Пусть она корежится, пусть плюхается в своей затянувшейся тоске-любви. Все равно своего никогда не получит. Фиг тебе, дорогая подруга. Что мое, то мое. И всегда моим будет. А ты крутись дальше, тоскуй да облизывайся. И делай вид, что дружишь. Иного-то тебе ничего не остается…

Ксенька зевнула наконец, выпустив из розового рта пустышку, всхныкнула напоследок и задышала ровно. Если ее в коляске трясти, она быстро засыпает. На цыпочках прокравшись по коридору, Дина осторожно заглянула в кухню. Димка сидел в той же позе, положив подбородок в ладони, изучал картинку на стене. Так и не стал ужинать, значит. Ну-ну. Давай сиди, мечтай дальше. Слабак…

Майя

– Привет… Я не поздно? Мне Темка сейчас сказал, что ты просила перезвонить…

– Да нет, не поздно. Нормально. Ты же знаешь, я рано никогда не ложусь, – что-то торопливо прожевывая, проговорила Мстислава. – Хорошо, что позвонила. У меня для тебя очередные новости есть. Ты ж у меня клиентка особенная, никак мы с тобой не расстанемся. Пора уж и близкими подружками называться, наверное.

– Ну да… Сколько мы с тобой уже… дружим? Четыре года почти?

– Ага! Как только я частной практикой занялась, так и дружим! Спасибо твоему упорному мужику, никак не успокоится. Представляешь, уже до Европейского суда дошел! Сначала, пока у него наше, российское гражданство было, подал жалобу в Европейскую комиссию по правам человека, а потом, когда гражданство сменил, эту жалобу в Европейский суд передали. Представляешь? Ужас, что творит! Мне когда позвонили, я не поверила… Там, в этом суде, даже палата специальная создана для рассмотрения его дела. «Гофман против Российской Федерации» называется.

– Господи, Мстислава… И что? Что теперь будет?

– Да ничего не будет! Рассмотрение на пятнадцатое октября назначено.

– Тебе надо будет туда ехать?

– Да прям! Кто бы меня там ждал! В Европейском суде уполномоченный специальный есть от Российской Федерации. Тут дело уже не в тебе, как ты сама понимаешь, тут уже к нашему законодательству претензии предъявлены. Нет, каков оказался твой бывший муженек, а? Права его человеческие нарушены, видишь ли! Как будто убыло от него с алиментов этих! Наследство от дядюшки получил хорошее, так и поделись, чего тебе стоит? Подумаешь, обманули его! Лишний раз только убеждаюсь, что все мужики – сволочи.

– Нет. Леня не сволочь. Это я – дрянь, а он не сволочь…

– Ну, начались старые песни… Хватит, Майя! И никакая ты не дрянь! Ты обыкновенная женщина. Как все. Сотый раз тебе повторяю и еще повторять буду – чтобы выжить в этом мире, всем женщинам надо немного суками быть. А иначе сожрут. Раздавят. И скажи спасибо, что тебе наше законодательство такую удачную лазейку предоставило. Все решения наших судов четко основаны на законе, между прочим! Вроде и генетическая экспертиза не признала отцовства, а фишка такая, что все равно алименты плати! Бьюсь, бьюсь с тобой, никак ты своего счастья уразуметь не можешь!

– Ну почему не могу? Как раз и могу. Давно уже уразумела. Я ж сама этот процесс алиментный затеяла, никто меня к тебе на веревке не тащил.

– Вот именно – не тащил! Я для тебя вон как расстаралась, а ты себя дрянью называешь! Даже и слышать неприятно… – обиженно протянула Мстислава на другом конце провода. – Тебе алименты в размере двух тысяч евро помесячно обеспечили, а ты все дрянь да дрянь! Ты чего это, клиентка бессовестная? Прямо слышать этого не могу! Ладно бы мужик твой из алкоголиков неимущих был, тогда б я еще поняла. А так… Ты же вот-вот в счет не выплаченных за четыре года алиментных обязательств квартиру в Питере в собственность получишь! Я вчера звонила туда, там приставы уже арест наложили на его долю…

– Ага. Спасибо, Мстислава. Прости. Огромное тебе человеческое спасибо. Или не человеческое? Или сучье? А что? Раз мне надо научиться сукой быть, как ты говоришь, то и спасибо мое, выходит, тоже сучье…

– Посмотрите-ка, она еще и ерничает! И это вместо законной ко мне благодарности! Вот скажи вообще – чего мне от него, от «спасиба» твоего? Какой такой на сегодняшний день навар? Ты не забыла, что я пока на тебя бесплатно работаю?

– Нет. Не забыла, конечно. Извини.

– Да ладно… А вообще, честно тебе признаюсь, я твое дело с большим азартом веду. Хотя, если уж совсем честной быть, все время удивляюсь – как это ты, вся из себя такая тихоня совестливо-страдающая, все это четыре года выдержала? Как тебя угораздило на это вообще решиться?

– Ну, так вот, угораздило… Долго объяснять. Да и не хочется. И вообще, не изводи меня попусту дурацкими вопросами. Я и в самом деле дождаться не могу, когда все это мучение закончится.

– Ой, да в чем мучение-то? Не зли меня, Майя! Опять страдания включаешь?

– Ладно, не злись. В конце концов, это ж мои страдания, к тебе, как к адвокату, они вообще отношения не имеют… Пока, Мстислава. Спокойной ночи…

– Погоди! Я ж тебе главного не сказала! Мне на днях обещали из Питера эту самую жалобу по факсу переслать… Ну, ту, которая в Европейском суде будет рассматриваться. Хочешь почитать, как твой бывший в обиженных своих человеческих достоинствах перед миром изгаляется?

– Не знаю. Хочу, наверное.

– Ну, тогда я перезвоню тебе, как ее получу. Идет?

– Идет… Пока, до встречи… Торопливо положив на рычаг трубку, Майя зажала холодные ладони меж колен, втянула голову в плечи и даже содрогнулась слегка, будто пытаясь сбросить с себя неприятный осадок после разговора. Всегда вот так и происходит с ней после разговора с молодым адвокатом Найденовой. Будто встряхнуться хочется. Нет, против Мстиславы, как таковой, она ничего не имеет, конечно. Умная девчонка. Хоть и молодая еще. А только иногда кажется – век бы ее не видать, Мстиславу эту…

– Ты чего, доченька? Случилось что? – тревожно спросила Алевтина. – Что она тебе сказала, адвокатка твоя? На тебе прямо лица нет… Новости плохие, что ль?

– Да нет, мама. Все хорошо. Просто еще один суд будет. Теперь уже Европейский какой-то.

– Ох ты господи… Да когда же это все кончится? Одни сплошь суды и суды… Девку мою извели судами этими!

– Да ладно, мам… Леню тоже понять можно…

– А тебя? Тебя-то что, нельзя понять? Растил-растил Темку, как своего, и вдруг на тебе! Ничего, обойдется твой Леня! И тебе тоже должно было что-то перепасть за судьбу твою горькую!

– У меня не горькая судьба, мам. Чего ты…

– Ой, да как же не горькая-то, доченька? Неуж я не понимаю, каково это – любить одного, а с другим жить… Это я, дура неграмотная, во всем виновата… Ты уж прости меня, Майка!

Алевтина тяжело уселась на диван рядом с дочерью, всхлипнула тихонько в ладошку, виновато скосила глаза на Майю. Потом всхлипнула уже громче, ткнулась лбом в ее жесткое мосластое плечо и тихо, сквозь слезы, запричитала:

– Ой, прости, прости меня, доченька… Да если б я знала, что так оно все будет, да я б ни за что не снарядила тебя тогда к этому Леньке… Это я, я во всем виновата, дура старая…

– Мам, прекрати. Ни в чем ты не виновата. Ну не надо, мам…

Резко поднявшись с дивана, Майя ушла к себе в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Села перед зеркалом, взяла в руки бутылочку с тоником, смочила им ватный тампон и стала неторопливо смывать косметику с лица. Она знала по опыту – всегда в такие минуты надо чем-то занять руки. Не сидеть сиднем. Пусть автоматически, но надо что-то делать. Надо обязательно отвлекаться на постороннее. Помогает. Не такой дрянью себя чувствуешь. Просто живешь, просто что-то делаешь… Вот так, как сейчас. Промыть от косметики один глаз, потом второй, щеки и лоб освободить от тонкого слоя пудры…

Лицо без косметики стало совсем несчастным. Она даже попыталась растянуть губы в улыбке, только ничего хорошего из этого не получилось. Какая такая улыбка, если там, в глазах, совестливая тоска плещется. Лучше и не стараться, не насиловать себя, а отдаться этой тоске сполна, отпустить на волю, пусть душа отдохнет… И с мамой она зря так – встала, ушла, ничего не сказала… Она ведь и правда не виновата ни в чем. Она ж как лучше для нее хотела. Да и сама не пожалела тогда, что к Лене в Питер уехала. Спаслась, можно сказать… И все у них тогда хорошо складывалось, в первый их совместный с Леней год. На удивление даже хорошо, если вспомнить…

…Леня встретил ее на вокзале, мама успела ему телеграмму дать. Всю дорогу она плакала, лежа на своей верхней полке и с ужасом спрашивая себя – зачем… Внутри было пусто и гулко, и очень хотелось никуда не приезжать, а все ехать и ехать и плакать, отвернувшись лицом к стене. И слезы были какие-то странные. Безвкусные и маетные. Наверное, такие они и бывают, когда внутри пусто. И вот уже поезд медленно катит вдоль перрона, и мелькают лица встречающих. А вот и Ленино лицо – радостное и немножко тревожное. В руке мокрые гвоздики зажаты. Дождь. В этом городе всегда дождь…

Она вышла из вагона последней. Встала против него, ответила на улыбку. Слишком счастливую, слишком смущенную. Взяла цветы, поднесла к лицу. От гвоздик остро и вкусно пахло свежестью, холодным дождем и Лениной радостью. Да, радость имеет свой, особенный запах. Чистый, волнующий и немного дрожащий. Всегда чувствуешь, когда человек тебе рад. Просто так рад, и все. Леня был рад…

– Привет. Хорошо, что ты приехала. Пойдем скорее – промокнешь. Знаешь, здесь дождь особенный такой, за минуту промокнуть можно. К нему привыкать нужно. Пойдем…

Он говорил так, будто ничего странного в этом ее приезде не было. Будто так и должно быть. Будто она просто из отпуска вернулась. Домой. А он встречает ее на вокзале. Почему-то вдруг вздохнулось легко и свободно. Так вздыхается после долгого плача – это душа на место возвращается. Поплакала, мол, и будет. Показалось даже, что она и впрямь ехала – к нему… Не от горя своего бежала, а именно к нему и ехала, к Лене Гофману. К чужому, по сути, человеку. Вот кто он ей? Одноклассник? И что с того? Она в школе даже в сторону его не смотрела. Она в одну только смотрела сторону. В Димкину. Нет, чувствовала, конечно, Ленин на себе внимательный взгляд и письма его потом с удивлением читала, но чтоб вот так – сесть на поезд и приехать… Чистой воды авантюра.

Комнатка, которую снимал Леня, оказалась полуподвальной, сырой и холодной. Бывшая дворницкая. Половина маленького окошка выходила во двор-колодец, закатанный в неровный асфальт – ни деревца, ни травинки. Непривычно, конечно, но ничего. Зато красивым фасадом дом глядел на Невский. Выйдешь – душа дрожит. Леня сразу потащил ее по городу гулять. Напоил чаем с дороги, и вперед. Вернулись поздним вечером уставшие, сели ужинать, Леня бутылку вина открыл, тост за ее приезд произнес. Она выпила глоток – сразу глаза слипаться начали. Устала. От всего устала. Одно только желание и было – бухнуться куда-нибудь и спать, спать…

– Май, я за ширмой тебе постелю. На диванчике. Я тут ширму хозяйскую раскопал, раритетная вещь, между прочим. Старинная. Погоди, сейчас покажу…

Так она оказалась за ширмой. Целых две недели за этой ширмой-гармошечкой прожила, ни о чем не заботясь. Не вспоминая. Не думая. Не терзаясь. Вставала поздним уже утром, слонялась по комнате, впервые в жизни ощущая на вкус прелесть женского безделья. Душа оживала, возвращалась по-хозяйски на свое законное место. Раненая, конечно, но ничего. Если заболит вдруг – лекарство вот оно, под рукой. Стоит лишь одеться потеплее, взять зонтик и выйти на эту красивую людную улицу, Невский проспект, пройтись по его мостам, потом на набережную, постоять у парапета, подышать холодной и вкусной влагой, вобрать в себя немножко торжества гордой красоты этого странного города… Он каждый день был разным, этот город. Он принял ее в себя, обласкал, успокоил. Наверное, он счастливых не любит. А таких, как она, любит. В лучших своих чувствах униженных и оскорбленных.

К вечеру приходил из университета Леня. Она готовила немудреный ужин, и они опять куда-то шли. О любви своей, в письмах писанной, Леня не заговорил ни разу – Майя ему за это благодарна была. Потом, правда, странно стало, чего это он молчит-то? Может, ей уже уезжать пора? А что, погостила, и будет. Она даже решилась как-нибудь спросить его об этом, но события вдруг стали разворачиваться в такой бешеной круговерти, что не до вопросов стало. Однажды утром она проснулась от настойчивого стука в дверь…

– Майя?! Дубровкина? А ты как… Ленина мама разглядывала ее так, будто она была привидением, нагло завернувшимся в халат сына и лохматым спросонья. Майя тоже растерялась, отступила, заморгала испуганно.

– Ой, прости, Маечка… Я напугала тебя, да? Я ведь прямо с поезда… Надо было мне предупредить… А где Леня?

– А… Он в университете… Да вы проходите, проходите, Анна Альфредовна! – с перепугу вспомнила она имя Лениной матери. – Я вам сейчас все объясню! Вы только не подумайте чего плохого, ради бога…

– Ой, да ничего такого я и не собираюсь думать! Что ты, девочка. Если у вас что-то сложилось, я ведь только рада буду… Я же знаю, как Леня к тебе относится. С ваших школьных лет еще знаю. Может, мне в гостиницу поехать? А?

– Нет! Нет! Заходите! Я сейчас оденусь, я спала еще…

Метнувшись за ширму, Майя стала трясущимися руками натягивать на себя свитер. Ничего себе, в гостиницу! Может, она думает, что они тут… О господи, кошмар какой! Руки тряслись, как в лихорадке, будто застали ее за чем-то постыдным, да еще и проклятый свитер никак не хотел надеваться. Только потом она обнаружила, что в спешке просунула голову в рукав, чертыхнулась тихонько и заставила себя сосредоточиться. В самом деле – чего это она разволновалась так? Ну, приехала и приехала мама… И пусть себе думает, что хочет…

– Маечка, ты где там? Выходи быстрей, я с тобой радостью делиться буду! Всю дорогу меня распирало, прямо сдержаться не могу!

– Да? А что такое? – выглянула из-за ширмы Майя.

– Представляешь, у меня же в Германии родственники отыскались! У моего папы брат старший был, он очень давно туда на жительство уехал. А мой папа вскоре после его отъезда умер, и мы потерялись как-то… Я его не искала раньше – боязно было. А потом взяла и осмелилась. А чего, думаю, сейчас все друг друга ищут! Сейчас можно! И вот, представляешь, неделю назад письмо пришло из города… Господи, как его, забыла! Сейчас посмотрю!

Она принялась торопливо рыться в старомодной лаковой сумочке и вскоре извлекла из нее конверт, протянула Майе.

– Хельмут Гофман, город Билефельд, ФРГ… – медленно прочитала Майя. – Так это что, Анна Альфредовна, Хельмут Гофман и есть ваш дядя, да? Вашего папы брат?

– Нет, девочка, это не дядя, это его сын. Получается, брат мой двоюродный. А дядя давно умер.

– Что ж, жаль, конечно…

– Да, жаль. А еще Хельмут написал, что очень хочет со мной встретиться. Что и папа ему велел, когда умирал, меня найти обязательно. А самое главное, Маечка, он сюда хочет приехать, представляешь? В Питер! Пишет, что их фирма решила здесь свое отделение открыть. Они эти производят… господи, как их? Интересные такие машинки… Газонокосилки, во как! Пишет, что в России сейчас как раз на них большой спрос…

– А когда? Когда он хочет сюда приехать?

– Да через три дня, господи! Я Лене ничего писать не стала, думала, сюрпризом… Ой, Маечка, надо же будет его встретить! И гостиницу хорошую подыскать! Боже мой, сколько хлопот… Я так волнуюсь, Маечка…

– Ну да… Ну да… Конечно, Анна Альфредовна! Я за вас рада… Я уеду вечером, сейчас только за билетом схожу…

– Да ты что, Маечка! – испуганно вытаращилась на нее Ленина мама. – И не вздумай даже! Я ведь не к тому, чтобы ты уезжала!

– Да нет. Я вам, наверное, мешать буду. Тут дело семейное, а я человек посторонний…

– Да бог с тобой, девочка! Ну какая же ты посторонняя, если Леня тебя любит! И вообще… Если честно, я так рада за него…

Следующие три дня прошли в приятных и суматошных хлопотах. Хотя насчет приятности – это с какой стороны посмотреть, конечно. То ли она приятность, то ли неприятность, и не разберешь…

– Маечка, а у тебя платье какое-нибудь есть? – застала ее врасплох неожиданным вопросом Анна Альфредовна. – Неловко же идти на встречу в джинсах и свитере! Неудобно как-то.

– Ой, так давайте я дома останусь! – предложила Майя. – Конечно, неловко!

– Нет, Маечка. Мы лучше знаешь что сделаем? Мы завтра с утра устроим поход по магазинам. И тебе что-нибудь купим, и мне не мешало бы приодеться для такого случая.

– Извините, Анна Альфредовна, но у меня на покупки денег нет. Я как-то не планировала…

– Да ничего страшного, Маечка! У меня есть деньги! Я же знала, я чувствовала, я готовилась к этому случаю… И не отказывайся, пожалуйста! Я понимаю, ты девочка гордая, щепетильная, но ведь и я тоже от души предлагаю. Все-таки праздник, такое событие!

– Но…

– Никаких «но», Маечка! Все, решено! Завтра идем по магазинам! И в парикмахерскую! Мне кажется, что тебе очень короткая стрижка пойдет…

Что ж, надо отдать Лениной маме должное, стрижка ее и впрямь преобразила. Кардинально. «Зимняя вишня» называется. В те времена кто только с этой «зимней вишней» на голове не красовался! Хотя редко кому она подходила. А Майе подошла очень даже хорошо. Прямо как тут и была. Она сначала испугалась, когда парикмахерша стала безжалостно срезать с ее головы жесткие блестящие пряди, и они падали на пол, будто смертельно на нее обиженные. Даже боялась глаза к зеркалу поднять. Тем более она сроду в парикмахерских этих не бывала. Вообще. Завязывала тугой хвостик сзади, этим и довольствовалась. Пробовала, правда, и на бигуди завивать, и распускать, но куда там… Волосы были жесткие, как проволока, и торчали некрасиво в разные стороны, как у бабы-яги. А еще говорят, волосы человеческий характер определяют. Ерунда! Вот у нее волосы жесткие, например, а характер – мягче и не придумаешь. Никогда за свое не борется. Уступает без боя. Как вот Димку Дине уступила. Динка-то покруче характером оказалась, хоть и волосы у нее мягкие да белокурые, как у ангела. У злого ангела…

– Ну все, можно смотреть! Просто шикарно получилось, по-моему! – вздрогнула она от прозвучавшего над ухом звонкого голоска парикмахерши.

– Ой… И правда – хорошо… – сама не узнала себя в зеркале Майя. – Только я другая какая-то совсем…

– Да не другая, а полностью преобразившаяся! В лучшую сторону! Смотрите, как вам идет! Вы такая высокая, худенькая, вам стильная стрижка сама собой напрашивалась!

Майя осторожно провела рукой по тугому ершику на макушке, потрогала челку, низко спустившуюся на глаза. Другое совсем лицо.

И глаза блестят по-другому, и длинная шея обнажена непривычно и вытянута, как у мальчишки-подростка…

– Ой, Маечка, как трогательно! – всплеснула ручками Анна Альфредовна, увидев ее в фойе парикмахерской. – Боже мой, какая же ты хорошенькая…

Потом они купили ей брючный костюм. Черный, модный. С широким поясом на пиджаке. И опять она не узнала себя в зеркале примерочной. Красивая стильная девушка по ту сторону зеркала была вовсе не Майей Дубровкиной, старшей дочерью несчастной многодетной вдовы Алевтины Дубровкиной. Девушка была из другого мира. Из того, куда бывшей Майе Дубровкиной только чуть приоткрылась дверца. Приоткрылась, а потом распахнулась настежь. Входи! Входи, пока зовут!

Встреча с немецким родственником получилась очень трогательной. Анна Альфредовна с утра очень нервничала, пила кофе литрами, грела о чашку ледяные руки. Потом стояла на перроне с застывшими глазами, как солдат на посту, зажав в ладони пять белых розовых бутонов в хрустком целлофане. Хельмутом Гофманом оказался солидный лысоватый дядечка в светлом пальто. Расплылся в слезливой улыбке, ухватился руками за Анну Альфредовну, ткнулся ей по-ребячьи в шею. Майю тоже до слез прошибло. Она вообще была очень чувствительной. В маму. Когда случалось по телевизору мелодраму смотреть иль передачу какую, где люди после разлуки встречаются, уплакивались обе вдрызг, как белуги. А тут все живьем, все перед глазами… Как не заплакать-то?

Дядя Хельмут и племянника двоюродного потом обнимать так же начал, и Майе от той родственной радости перепало. Как оказалось, он и по-русски довольно сносно говорит. Зря только с переводчиком договаривались.

– А это невеста моя, Майя! – представил ее Леня уже после радостных лобызаний.

– О! Невеста! Это хорошо! Невеста – это значит, скоро будет свадьба? Так я понимаю? – с улыбкой заглянул Лене в лицо дядюшка, еще и шарахнул рукой игриво в спину. – Поздравляю, поздравляю заранее! Семья – это хорошо!

Потом, в такси, по пути к гостинице, Леня наклонился к ее уху, спросил виновато:

– Май, ты не обиделась? Ну, что я тебя невестой представил…

– Нет. Вовсе нет, – смело улыбнувшись ему навстречу, прошептала она. И тут же, сама от себя не ожидая такой наглости, решительно добавила: – Ну все, теперь не отвертишься. Раз невестой обозвал, теперь женись уже, как порядочный…

– Шутишь?

– Нет. Нисколько.

– Тогда ловлю на слове, – жадно сжал он ее руку. – Завтра же в ЗАГС пойдем…

Вот и все. Ей сразу вздохнулось как-то… обыденно. Как после тяжелой работы. Все. Дверь в прошлое закрыта. Надо жизнью жить, а не мучиться попусту, как мама говорит. Пробивать головой свое твердое горе надо. Холодной головой. И первый удар она ему уже нанесла, этому железобетонному горю. И ничего страшного не случилось. Правда, внутри екнуло что-то, коротко и тревожно, но на каждое внутреннее движение не наздравствуешься. И слушать эти движения не стоит. И вообще, кто сказал, что замуж надо обязательно по любви выходить? Где это написано? Там же как-то по-другому написано! В горе и в радости, в бедности и в богатстве… Что ж, она и готова! И в горе и в радости! И в богатстве и в бедности! Хотя бедность, судя по разговорам дядюшки Хельмута, им теперь вовсе не грозит.

Очень уж деловым оказался дядюшка Хельмут. Посвятил слезам да разговорам с сестрой и племянником один день всего. Из разговоров этих Майя узнала все их семейные тайны – надо же, она и не знала, что Леня, оказывается, никогда своего отца не видел… Он погиб, когда Леня и не родился еще. Анна Альфредовна его одна растила. Странно, что она не знала этого. Все-таки в одном классе учились. Вот про Димку Ненашева она все знала – и чем мама болеет, и какой папа строгий, и в каком городе родственники живут, а про Леню Гофмана ей никакая информация, выходит, не нужна была. Теперь вот сидит, удивляется, как дурочка, бровки вверх тянет. Еще и невестой назвалась…

На другой день после встречи дядя Хельмут изложил им свои планы. Как действительно оказалось, приехал он не просто так, а по делам фирмы. Представительство в Питере открывать. Разговоры у них там, в Германии, об этом давно шли, а тут как раз все счастливо и ко времени совпало… В общем, решил дядя Хельмут в Питере надолго обосноваться. Присмотреться. Сначала представительство открыть, а потом и свою собственную фирму. Сказал, что сейчас многие в Россию рванули, что здесь настоящий Клондайк теперь для инвестиций. Леня дядю слушал очень внимательно. Прямо глазами горел. И диалог у них получился в этом плане обоюдный – не зря же он на экономическом факультете учился. А Майя с Анной Альфредовной только улыбались да помаргивали глупо от обилия незнакомых слов в лексиконе мужчин. Правда, диалог этот им потом более понятен стал. И более интересен, чего уж греха таить. Это когда дядя Хельмут о жилье заговорил. И для себя, и для них. И даже попросил Леню заняться покупкой двух квартир в самые ближайшие сроки. Правда, на средства для покупки этих самых квартир особо не раскошелился – тех денег, которые дядя выделил, хватило только на две однокомнатные. Но тут Анна Альфредовна опять же ситуацию разрешила – заявила решительно, что климат здешний сырой ей вовсе никак не подходит, что дома ей жить гораздо сподручнее и что она будет просто к ним в гости приезжать. Материнский подвиг совершила, одним словом. Самоустранилась с территории молодых, чтоб не мешать. Посмотрела купленную квартиру, сходила с ними в ЗАГС, всплакнула и уехала. И даже на свадьбу не осталась. Чего я, говорит, с вами, с молодежью, делать буду?

Хотя свадьбы, как таковой, у них и не было. Так, вечеринка студенческая. Пришли ребята из Лениной группы, поели, попили, поплясали от души. Пообещали своими силами ремонт сделать. Квартира-то убитая совсем была. Потом и правда – сделали. Неказисто, но сделали. Хотя, если уж подсчетами заняться, сколько того портвейна было выпито за время этого студенческого ремонта… Можно было б на эти деньги нормальную бригаду привести…

А дядя Хельмут очень быстро свое газонокосильное представительство открыл. И место для офиса выбрал удачное, и все другие дела провернул аккуратно, без нервного русского надрыва. По-немецки. Через месяц уже работать начал. И Леню к этой работе сразу привлек. После университета ехал бедный Леня на другой конец города, засиживался в дядином офисе допоздна. В дела вникал. А Майя хозяйством занялась. Обустройством гнездышка. Хотела тоже на работу устроиться, да прописки у нее питерской не было. Нет, конечно же Леня ничуть не возражал против ее прописки – она ж не кто-нибудь, она ему жена. Самая настоящая, законная, со штампиком в паспорте. Просто чтоб в новой квартире прописаться, надо было со старого места жительства обязательно выписаться. Тоже штампик в паспорте поставить. То есть надо было Майе домой ехать, как ни крути. А ехать ей не хотелось. Боялась. Можно сказать, постыдно трусила. Но звонила матери довольно часто – ее на местной почте, где аппарат междугородный стоял, все сотрудники в лицо знали, даже здоровались иногда. Мама бодрым голосом выкрикивала ей в трубку новости – Юлька болела, с температурой лежала, теперь ничего уже, Ванька в школьном спортзале стекло оконное разбил, теперь учителя, сволочи, деньги с нее справляют, и это еще слава богу, что сватья новоявленная, Анна Альфредовна, дай ей бог здоровья, в школу сходила да все утрясла… Заканчивался их разговор тоже на оптимистической материнской ноте – ты, мол, Майка, живи себе там и не думай ни о чем. Замуж вышла, и хорошо, и замечательно. И мне на душе, мол, спокойнее оттого, что хоть одного ребенка в хорошую жизнь выпустила, за хорошего человека пристроила. И на том спасибо. Но где-то там, Майя слышала, на задворках этих высказываний, звучало-таки медными трубами материнское торжество – вот так вот вам, женихи местные, окаянные и несостоявшиеся! Не захотели мою девку в жены брать, обманули, побрезговали, а она – вон как! Из городишка захудалого уехала в красивый большой город, замуж за хорошего парня выскочила, да еще и благополучие теперь на нее свалилось в виде дядюшкиного покровительства! Погодите, то ли еще будет с этим благополучием, дайте срок…

Что ж, и в самом деле, как ни крути, а именно так все и складывалось в Майиной питерской жизни. Вполне благополучно. Леня оказался не мужем, а во всех отношениях чистым золотом. Добрый, заботливый, понимающий. Казалось, ему и самому доставляют огромное удовольствие эти в себе золотые качества – доброта, забота да понимание. А чего стоило Ленино предложение посылать половину заработанных у дядюшки денег Майиной маме? Это уж вообще – предел всему… Раз в месяц она бежала на почту, как на крыльях летела! И в большой магазин «Детский мир», что на Невском, частенько заглядывала, одежонку для малышни покупала. Она Лене очень, очень благодарна за все была. Просто ужас как благодарна. Хотя, если честно сказать, и прислушивалась к себе настороженно, боясь, не поднимется ли из души черным облаком неприязнь какая. Мало ли. Поднимется и выскочит наружу, набросится на Леню непредсказуемым раздражением. На одной благодарности тоже, говорят, далеко не уедешь. Надо же как-то еще и с любовью определиться. Она, эта любовь, хитрая зараза, ее ничем не проймешь. Нет такой таб летки, чтобы проглотить ее вместо антибиотика и убить в себе старую любовь-заразу. А вместо нее потом новую любовь вырастить. Хорошую и правильную.

Иногда, правда, ей казалось, что она с этой задачей-любовью довольно успешно справляется. То есть растет, растет в ней по отношению к Лене то самое чувство, до дрожи знакомое.

Вот, например, бывали дни, когда она прямо с утра начинала его ждать. Даже с нетерпением. Копила в себе всякие душевные новости – и то ему надо рассказать, и про это не забыть… И уют наводила, и еду готовила – вся в ожидании! Просто изводилась к вечеру этим радостным ожиданием! А как только Леня переступал порог вечером, все пропадало куда-то. Разом. Обидно – жуть. Накатывало то ли равнодушие, то ли усталость неизвестно от чего. А еще – страх стеной вставал. Страх, что выскочит из дальнего уголка души притаившаяся там тоска. Оттолкнется и выскочит. А Леня все смотрел по-доброму, улыбался понимающе. И вроде как всем доволен был. Потом она себя успокаивала – может, и не надо ему никаких ее встречных душевных движений? Может, ему и так хорошо? Он же деловой мужчина все-таки, а не романтический герой…

Так прошел год. Пробежала быстрая весна, ушла в небытие нервная Ленина летняя сессия. А с осени он на вечернее отделение перевелся. Работы стало много. Дядя, как и собирался, открыл-таки в городе собственную фирму. А исполнительным директором в ней Леню назначил. С очень хорошей зарплатой, между прочим. Майя тоже хотела туда на работу напроситься, но Леня ее отговорил. Как объяснил – не тот, мол, для нее это профиль. Она ж чистый гуманитарий. И было бы гораздо лучше, если б она продолжила учебу в педагогическом. Два курса в родном городе закончила – и что? Псу под хвост? Вот, сказал, в Новый год соберемся с тобой и домой сгоняем. И выпишем тебя из маминой квартиры, и документы в твоем институте заберем…

Она ему поверила. Привыкла за это время ему верить. И даже не испугалась. Домой так домой. Тем более она так по маме соскучилась! И по ребятам! И вообще – нельзя же всю жизнь за Лениной спиной прятаться. Она теперь дама замужняя, а те, которые чужие мужья, они и есть чужие мужья, не более и не менее. Как знать, если б тогда Леня действительно с ней домой на Новый год поехал, то так оно и было бы. В смысле чужих мужей…

Дядя Хельмут Леню на Новый год не отпустил. На фирме проблемы какие-то возникли, она уж и не помнит какие. То ли налоговая должна была нагрянуть после праздников, то ли еще какая угроза бизнесу. Майя даже заплакала от досады, когда Леня ей объявил, что поехать не сможет. А может, не от досады, а от страха. Он ее успокаивал – ничего страшного, мол, съездишь одна… Не надо, не надо было ей тогда без Лени ехать! Может, и обошлось бы все…

– Майка, ты чего опять застыла? – снова вздрогнула она от прозвучавшего за спиной маминого голоса. – Не пугай ты меня, доченька! Поговори со мной, а то у меня из-за тебя сердце не на месте.

– Да нет, мам, все в порядке.

– Да я уж вижу, в каком порядке! Как поговоришь с этой девкой-адвокаткой, так сразу будто кожу с себя сбрасываешь. Чего ты испугалась-то? Очередного суда, что ль? Уж сколько этих судов было, и все в твою пользу получаются! Радоваться надо, а ты испугалась!

– Да чему, чему радоваться-то, мама? – вдруг раздраженно всплеснула руками Майя, резко развернувшись всем корпусом к матери. – Тому, что я Лене жизнь порчу и никак остановиться не могу? Этому надо радоваться? И вообще – отстань от меня, пожалуйста! Дай мне одной побыть! Я и без того себя сволочью последней чувствую, и ты еще…

Совсем она от себя такого истерического всплеска не ожидала. Нельзя, нельзя ей так задумываться, нельзя ворошить прошлое. Ничего хорошего из этого не выходит. Уж лучше запереть его на замок да жить, как жила все эти годы. Вон как маму напугала – стоит перед ней вся такая растерянная и несчастная и даже ладонью прикрылась, будто она ее ударить собралась. Сколько раз уже себе слово давала – не ворошить, не думать, не посыпать голову пеплом…

– Мамочка, прости… Ну прости, я сама не знаю, как у меня с языка сорвалось! – кинулась она тут же к матери с объятиями. – Я просто задумалась… А ты сзади так неслышно подошла…

– Да ладно, Майка… Что ж я, совсем глупая, думаешь? Не понимаю ничего? Знаешь, как я себя корю, что заставила тебя тогда уехать… Да и потом… Может, уж не надо было тебе с этими алиментами канитель заводить?

– Не надо, мам! Не говори ничего, не надо! Ни в чем ты не виновата! А канитель эта… Ведь пройдет же она, правда? Кончится же это все когда-нибудь?

– Ну конечно, доченька. Кончится, конечно. Наверное, ты сегодня устала просто. Вон как поздно пришла. А ты ложись давай! Расправляй постель и ложись! Поспи, доченька! Хочешь, я тебе пустырника заварю? Попьешь отварчику, всю ночь крепко спать будешь…

– Хорошо, мам. Я лягу. Только ты не обижайся, ладно?

– Да ладно, какие меж своими обиды… Пойду телевизор приглушу да Темке накажу, чтоб шибко не шумел…

Быстро постелив себе на диване, Майя легла, завернувшись в одеяло, как куколка-шелкопряд, вместе с головой. Хорошо. Можно никого не видеть, не слышать. Раз уж начала свой путь в прошлое, надо пройти его мысленно до конца. Нечего себя жалеть. Раз все это было, значит, было. Как от него ни беги, а было. И тот Новый год тоже был…

Они встречали ее на вокзале, выстроившись рядом с матерью по росту – Ванька, Юлька, Сашка. И бросились к ней одновременно, как только спрыгнула она с подножки на перрон. Чуть с ног не снесли. Кричали что-то свое, ребячье. Нормальные детсадовские дети – голоса громкие, звонкие. А Сашка – тот еще и повизгивал, как щенок, и подпрыгивал на одном месте, крепко сжав кулачки. И Анна Альфредовна тоже пришла. Обняла ее, как родную, звонко чмокнула в щеку. Радостная получилась встреча. На улице, правда, мороз был, так что целоваться-обниматься долго не пришлось – бегом домой потрусили, волоча на себе многочисленные сумки с подарками. А дома встреча продолжилась – рассматриванием этих самых подарков. Тоже радости было! Она между делом успела и холодильник загрузить под завязку привезенными с собой вкусностями, чем перепугала бедную маму до смерти. Та сунулась было в холодильник и вдруг вскрикнула так, что все на кухню сбежались, привлеченные ее испуганным возгласом.

– Ой, Майка… Ой, да что же это… – лепетала мама, глядя на мясное, рыбное да сырное изобилие. – Я уж и не помню, когда в нашем холодильнике столько всего было… Отвыкла, вот и перепугалась…

– Ой, нашла чего пугаться, сватьюшка! – весело рассмеялась Анна Альфредовна, подмигнув Майе. – Давай теперь, привыкай! Дочку, чай, не в дальнюю деревню за пьяницу замуж отдала!

– И то, и то… – согласно закивала ей мама, сильно смущаясь. – И сама не знаю, чего это меня обнесло с этим испугом…

Хороший был тогда день. Веселый. И вечер, наверное, тоже был бы хорош, если б Динка не позвонила. Как там поется – вдруг раздастся гром небесный телефонного звонка? Точно, гром. Точно, вдруг. Она сама и трубку взяла – думала, Леня звонит узнать, как добралась…

– Майка! Точно, Майка! – радостно заверещал в трубке Динкин голос. – А мне Лидочка Харитонова сейчас позвонила, говорит, видела тебя на вокзале! А я ей – ошиблась, наверное! А это и вправду ты! Когда к нам придешь, Майка?

– Ой, я не знаю… Я только приехала… – растерянно выдохнула Майя, оглянувшись на мать, словно прося помощи. Но Алевтина ее не видела. Некогда ей было – Юлька с Сашкой привезенную Майей игрушку не поделили, и вышла у них по этому случаю небольшая потасовка. Вот и разводила их мать по углам, чтоб в чувство привести.

– Ой, а у вас там все по-прежнему, да? – засмеялась в трубку Дина. – Дети, горшки, пеленки…

– Почему пеленки? У нас давно уже нет никаких пеленок… Ты чего, Дин?

– Ой, да это я так… Извини. Пеленки – это уж скорее про меня…

– В смысле?

– Чего – в смысле? Рожать мне скоро! Вот и весь смысл. Эх ты, подруга… Смылась втихушку и совсем про нас забыла! Хоть бы позвонила когда иль письмо написала… Ты, говорят, за Леньку Гофмана замуж вышла?

– Ну да. Вышла. А что?

– Да нет, ничего… Счастья тебе. Слушай, а правда, что у него богатый дядюшка выискался? Говорят, квартиру вам купил…

– Дин, ну чего рассказывать… Я вижу, ты и так все знаешь…

– Ой, да ничего я не знаю! Майка, надо же встретиться, поговорить! Давай, а? Ты где Новый год встречаешь?

– Как где? Со своими, конечно!

– Да ну… Чего ты будешь в праздник с ребятней сидеть? Приходи к нам! У нас много народу соберется! И наши, из класса, тоже будут… Ой, тут столько новостей! Приходи, Майка!

– Не знаю, Дин. Я же одна приехала, Леня не смог…

– Ну и что? Подумаешь, одна. И хорошо, что одна. Себя покажешь, на нас посмотришь! Неужели тебе не интересно?

– Ну, хорошо…

– Вот и молодец! Все, послезавтра жду! Записывай адрес. Мы же теперь в новом доме живем…

– Говори, я запомню.

– Белореченская, семнадцать, квартира двадцать семь! Конечная остановка шестого автобуса. Выйдешь и сразу такой высокий дом-свечку увидишь. Это и есть наш дом. Запомнила?

– Да, запомнила.

– Тогда до встречи, Майка? И приходи пораньше, стол поможешь накрыть!

– Да, Дин, приду…

«Ни за что не пойду!» – тут же мелькнула в голове первая правильная мысль и тут же исчезла, уступив место другой мысли, неправильной. «Хочу увидеть Димку» – так эта неправильная мысль прозвучала. Требовательно прозвучала, будто кулаком по голове ударила. Надо бы ее отогнать побыстрее, она ж плохая, точно плохая! Но как, как ее отогнать-то? Тихо опустив трубку на рычаг старого телефонного аппарата, она уставилась на него и смотрела долго не моргая, будто впервые бросились ей в глаза допотопные его признаки – и пластиковый крутящийся диск, и основательно потертые цифры в дырочках. Надо бы новый купить. Модный, кнопочный. Вот прямо завтра пойти и купить. И еще… И еще что-нибудь купить… Обязательно… Так, сейчас посмотрим…

Она тут же начала суетливо кружить по комнатам, хватать в руки что-то, беспокойно разглядывать и класть на место, вертеть головой, лихорадочно блестеть глазами – убегать от себя, в общем. А что ей в этой ситуации оставалось еще делать? Только и оставалось, что убегать. Вот зря говорят, что от страха душа в пятки уходит. Неправда все это. Как было бы просто, если б она взяла и спряталась на время в пятках и пересидела бы там опасный жизненный момент. Так ведь ничего ж подобного не происходит! Она, душа, в этот момент со страхом вплотную сливается и образует некое беспокойное, но целостное единство, которое начинает руководить человеком полностью, и мыслями его, и поступками, и всем остальным поведением. Смешное такое поведение получается, суматошное. Страх говорит – нельзя, а душа кричит – хочется. Нельзя – хочется. Нельзя – хочется. Гремучая смесь. Бомба замедленного действия. Все равно когда-нибудь взорвется. Раз уж отпустил человек душу в страх – точно взорвется…

Конечно же она пошла встречать Новый год к подруге Динке. Вроде как и не собиралась до последнего, а пошла. Взбесившееся «нельзя – хочется» совсем к вечеру тридцать первого декабря распоясалось, толкнуло в спину приказом – иди…

– Майка, ты чего там прихорашиваешься-то? – заглянула к ней в комнату мама. – И нарядилась, и волосы вон дыбом поставила… Мы ж гостей не звали вроде, все свои только придут…

– Мам, я к ребятам пойду. Надо же все равно с нашими увидеться, там полкласса соберется…

– Где соберется? – удивленно переспросила мать. – Куда это ты пойдешь с ними видеться?

– Куда? Да к Динке, мам… – как можно беспечнее проговорила Майя, поднеся лицо ближе к зеркалу и пытаясь разделить на маленькие отдельные прядки новомодную «зимневишневую» челочку.

– Ку-да?! Ты что, девка, совсем рехнулась, что ли? – испуганно всплеснула руками Алевтина. – Ты хоть понимаешь, что нельзя тебе туда идти?

– Почему, мам?

– Да как это – почему? Нельзя, и все! Опомнись, Майка! Сердце бабье – оно ж памятливое! Побереги ты его, ради бога… Не ходи, Майка! Очень тебя прошу!

– Да ладно, мам. Ничего. Не бойся. Все будет хорошо, мам…

– Ой, не будет, не будет, Майка…

– Ну все, мам! Хватит! Все, пойду я! Опаздываю уже! Мне еще в магазин заскочить надо, купить чего-нибудь к столу от себя…

Проскользнув мимо стоящей в дверном проеме матери, она торопливо чмокнула ее в щеку, быстро оделась и выскочила на морозную улицу. Синие предновогодние сумерки ложились в праздничном предвкушении на город, с неба сыпало мелким редким снегом, особо и не заметным глазу, однако свежие пухлячки-сугробы вырастали по краям тротуара прямо на глазах и тут же бросались от ветра под ноги, рассыпались вьюжной поземкой. В продуктовом на углу она автоматически выстояла огромную очередь в кассу, тупо разглядывая бритый затылок стоящего впереди мужчины. Так легче было – стоять и просто смотреть вперед. И ни о чем не думать. И потом, в автобусе, так же глядела в разрисованные морозом стекла, ни о чем думать не могла. Выдохлись, видно, в борьбе друг с другом «нельзя» и «хочется». Свалились в нокауте. А вот и конечная. Выходить пора. Вон и дом новый стоит – желтая свеча…

– Майка! Привет! Пришла все-таки! Молодец! Ух ты, какая стала… Не узнать совсем… И стрижка… А костюм, костюм какой! Ну, ты даешь… Димка, иди сюда скорей, посмотри, кто пришел!

Дина ходила вокруг нее, поддерживая огромный живот, обтянутый трикотажным коротким халатиком, разглядывала жадно. Сама она выглядела не блестяще, как и подобает выглядеть беременным женщинам – лицо в бурых пятнах, расплывшееся, как убежавшая из кастрюли квашня, светлые русые волосы, всегда раньше ухоженные, забраны в небрежный пучок на затылке. Да еще и халат этот – на пузе будто засаленный. Из комнаты в прихожую выглянул Димка, Майя кивнула ему приветливо. Показалось ей, даже немножко равнодушно кивнула. Привет, мол. Я вот тут к Динке пришла, к подружке своей закадычной, ну и с тобой поздороваюсь заодно, раз ты теперь ей мужем приходишься…

– О-о-о… Кого я вижу! Майка! На чем записать такое счастье! – пошел к ней навстречу Димка, широко раскинув руки. – Ну-ка дай-ка на тебя посмотреть… Слушай, а тебя и не узнать совсем! Такая стала… мадам! Или как там у вас правильно? Фрау? Фрау Майя Гофман… А что, звучит…

– Ой, да никакая не фрау! Ну чего вы, ребята… – засмущалась от их совместного пристального разглядывания Майя. – Подумаешь, подстриглась модно… Да сейчас каждая вторая с такой стрижкой ходит…

– Но не всем она так идет, как тебе! Ты такая стала – не узнать! Такая… Такая… Десять шаров тебе, Майка! – выставил Димка вперед обе пятерни, растопырив широко пальцы.

– Десять? А раньше, я помню, и шести не давал… – вставила свое слово Дина, сердито взглянув на мужа. И тут же, улыбнувшись, торопливо проговорила, будто извиняясь за свой обиженный тон: – Помнишь, Майка, как они в классе всех девчонок по десятибалльной шкале развели? Мы с тобой вместе тогда на шести баллах так и застряли. А теперь, смотри-ка, ты и до десяти доросла… Ну что, пойдем на кухню? Ты нам поможешь? Скоро народ повалит, а у нас не готово ничего…

«Ну вот! Ничего страшного и не случилось!» – горделиво подняло внутри Майи голову то, которое «хочется». «Подожди, не вечер еще…» – прошипело злобно в ответ ему «нельзя». «Ша, ребята, успокойтесь! – весело повязывая фартук и счастливо улыбаясь под Димкиным восхищенным взглядом, приказала им обоим Майя. – И вообще, идите-ка вы из меня на все четыре стороны. Хватит пугать. Что я, не имею права с друзьями Новый год встретить? Я же просто в гости пришла, без обиды и злобного коварства, просто так пришла… Позвали и пришла…»

Сразу стало легко и бесшабашно и по-новогоднему весело. Тем более Димка тут же предложил ей аперитив, то есть налил полный бокал темного густого киндзмараули. А себе – водки. И выпить до дна заставил под предлогом того, что он с утра хоть какого, хоть самого завалящего собутыльника дождаться никак не может. У людей праздник, а у него жена беременная, даже чокнуться не с кем по-человечески. А когда Дина отправилась в ванную, чтобы привести себя в порядок, и уже оттуда выкрикивала для Майи кулинарные указания досмотреть-порезать-попробовать, спросил, подняв на нее большие грустные глаза:

– Обижаешься на меня, да?

– Нет. Уже нет. Перегорело все, Дим, – расплылась она в легкой хмельной улыбке.

– Ну да… Видишь, как оно все вышло… Теперь, наверное, ты и сама уже поняла, что я тебе и на фиг не нужен был… Ты… Ты сейчас такая стала, Майка… Я даже не знал, какая ты на самом деле красивая!

– Ага. Десять шаров. Ты уже говорил.

– А… ты меня вспоминала? Ну, хоть немного?

Она не успела ему ничего ответить. Дверной звонок задребезжал так требовательно и непрерывно, словно сорвался со своих механических тормозов.

– Димка, открывай быстрей, дверь разнесут! – сердито крикнула из ванной Дина. – Черт, чего так рано-то… И не готово еще ничего…

Вместе с шумной компанией ворвался в маленькую квартиру шальной радостный дух предстоящего молодежного гуляния. Здесь все были свои – бывшие одноклассники. Кто парами, кто поодиночке. Отчего-то любая школьная дружба сохраняется в течение первых пяти лет, а потом исчезает куда-то. На ее месте слишком уж быстро образуются другие, новые связи, новые дружбы – произрастают из коллег по работе, привозятся из отпусков, из командировок. С пылу с жару, свеженькие… Вот и сейчас – отнеслись к Майе уже настороженно. Нет, обнимались, и целовались, и визжали радостно, и даже подпрыгивали, округлив глаза, но все равно – настороженно. Может, потому, что не привыкли видеть ее такой. Ассоциации уже не те. Майка Дубровкина, та самая, бедно одетая, неуклюжая и долговязая «стропила» с хвостиком на затылке, – и вдруг поди ж ты… Такая дама из Амстердама… Ей в какой-то момент даже неловко стало за свой приятно-ухоженный вид, за дорогой костюм… Будто обманула она их в чем. А с другой стороны – Димка же был здесь! Осознание его присутствия в этой маленькой, хорошо обставленной квартире, подогретое выпитым киндзмараули, кружило голову, взбудораживало, сотрясало воздух весельем, летело искрами из глаз. Она отвечала на любопытные вопросы, сама кого-то выслушивала, удивлялась новостям, смеялась от души чужим шуткам, кричала громкое «ура» под бой курантов и все время чувствовала – Димка здесь! Наверное, для него она и смеялась. И блестела глазами тоже для него. Хоть и не смотрела в его сторону совсем. На других смотрела, а на него ни разу даже не взглянула! А когда встали из-за стола и пошли поплясать-поразмяться, знала, что и танцует для него тоже. Для него одного. Чувствовала, что он на нее смотрит…

А потом был балкон, куда она выскочила сгоряча, чтобы глотнуть морозного воздуха. Правда, вместо воздуха встретил ее там стойкий табачный дух от недавно случившегося мужского перекура, но зато пятно луны так красиво светится сквозь заиндевевшие балконные стекла… Можно стоять, смотреть. А через минуту почувствовать на плечах жаркие Димкины ладони. И шепот в ухо о том, какой же он был дурак, и как так все могло случиться, и что же теперь ему делать, и как же теперь жить… Вот тут, в этом самом месте, душа у нее как раз и оборвалась. И упала именно туда, в пятки. Как ей и полагается. И ноги тут же подкосились, будто душа, падая вниз, больно вдарила по коленкам. Хорошо, Димка ее подхватил вовремя, развернул к себе, прижал с силой, жадно нашел губы…

– Димк, ты где? На балконе, что ли? А, Димк? – послышался, словно издалека, тревожно-жалобный Динин голос, и они живо отпрянули друг от друга, будто невидимый нож меж ними прошел. Противный такой нож-испуг. Смешной. Водевильный какой-то. Торопливо оправив на себе жакет, она шагнула было к двери, но Димка, успев поймать ее за руку, проговорил горячо и торопливо:

– Я тебе позвоню завтра, ладно?

– Нет. Зачем? Не надо!

– Я все-таки позвоню… – уже в комнате догнал ее Димкин голос. И тут же подхватил ее кто-то, вовлек в необыкновенно модный в те годы танец ламбаду, а потом закричали, что пора встречать Новый год по-московски… Одно слово – веселье. Где-то там, глубоко в голове, застрял и так и не вышел наружу мамин последний наказ – уж если пошла, так хоть Лене в двенадцать часов позвони, поздравь мужа. Она и сама хотела, да только не собралась как-то… А потом был хоровод из праздничных дней – на долгом беспамятном вдохе. На грешном и безумном вдохе. Надо бы выдохнуть, да сил у нее не нашлось. Только и запомнилось из этих дней кружение по квартире в ожидании очередного зова-звонка, и радостные поспешные сборы, и волнение, и бегом туда, куда звал ее Димка, и одно только в голове – скорей, скорей… И ключи от чужих квартир, и нетерпеливые поцелуи в лифте, и короткая истовая любовь, и грустная мелодия в ночном такси – все смешалось в один звонкий нервный клубок. Не проникала в этот клубок ни одна здравая мысль – отталкивалась от него, будто боясь обжечься. Как потом с ними, с обожженными мыслями, жить-то? Лучше уж совсем не жить. Лучше уж так, как есть. Сегодня. Сейчас. А потом… А что, собственно, потом?

– Майка, не пора ль тебе домой? А? Погуляла, уж хватит… – вышла к ней как-то в ночную прихожую мать, кутаясь в дареную белую шаль-паутинку. – Вот, спать не ложусь, тебя жду. Давай-ка поговорим с тобой, девка…

– А что такое, мам? – вскинула на нее блестящие бездумные глаза Майя. – Может, не надо? Не хочу я ни о чем говорить… Спать хочу… Пойду я спать, мам?

– Нет. Не пойдешь. Все, хватит. Ты чего это творишь такое, а?

– Да ничего я не творю…

– Да то-то и оно, что творишь! Сама себе худо и творишь! Неуж я не вижу? Смотри-ка, разгулялась как с чужим мужиком!

– Он мне не чужой, мам… Ты же знаешь…

– Нет, чужой!

– Да я люблю его! Люблю! И больше знать ничего не хочу, понятно? Не хочу! Не хочу! И отстань от меня, я спать пойду…

– Ох, доченька… Погоди, не горячись так… Ты что думаешь, я не понимаю ничего, что ли? Ну да, любишь… Да что с того, что любишь? Ну, отвела душу немного, и будет… Поднимайся теперь и дальше иди. Надо дальше жить, Майка. Уезжай давай поскорее, иначе затянет в омут – долго потом выплывать будешь. Эта любовь, она такая, зараза! Надо себя от нее подальше держать, раз уж так тебе по судьбе выпало!

– Да не могу я, мам… Так уж получилось, что не могу я подальше… Не выходит у меня.

– Что значит – не могу? А ты смоги! Иль ты чего задумала? От жены его законной увести? Да ей родить скоро, а ты… Да и не уйдет он никуда… Для мужиков такое вот гульбище – обычное дело…

– Мама! Не надо! Ну зачем ты так?

– А как надо? Что я, должна смотреть спокойно, как мое дите пропадом пропадает? Иль должна мужу твоему законному в телефон каждый вечер новую небылицу придумывать? Он звонит, волнуется… Я уж и не знаю, что и говорить ему… Такой парень хороший! Неуж тебе его не жалко?

– Ой, мам, не надо, прошу тебя…

– Уезжай, Майка! Христом Богом прошу – уезжай! Завтра и уезжай! Не рви ты мне душу!

– Нет, мам. Никуда я не поеду.

– Что, вообще не поедешь?

– Вообще не поеду. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда не поеду. Я здесь останусь. И пусть будет что будет.

– Ох, Майка… Да ты что такое говоришь, доченька…

Схватившись за спинку стула, Алевтина уставилась на дочь мутными влажными глазами, потом тихонько всхлипнула, сморгнула первую слезу. И тут же обвалилась на стул мягким рыхлым телом, будто ноги больше не держали ее. Закрыв лицо руками, завыла тоскливо, чуть покачиваясь маятником из стороны в сторону. Тихо завыла, на одной ноте. Горестная эта нота высоко взлетела сначала под потолок, в сумрак ночной комнаты, слабо разбавленный хилым ночником, потом добралась и до Майи, прошила насквозь сочувствием, схватила за горло жалостью. Вдруг бросились ей в глаза материнские руки, судорожно прижатые к лицу и слегка дрожащие, будто она изо всех сил пыталась удержать в себе этот вой, да не получалось у нее ничего. Ужасно некрасивые у матери были руки. Сухие, изъеденные хлоркой, мелко-морщини стые и будто до крайней ветхости отлинявшие. Лишь на толстых, расплющенных артрозом суставах кожа блестела до прозрачности натянуто, пропуская через себя рвущуюся наружу постоянную, не дающую спать ночами боль. Шагнув на ослабевших ногах, Майя опустилась перед ней на колени, обняла, зарылась лицом в складки фланелевого халата, впитавшего в себя многолетние запахи жаренного на подсолнечном масле лука, кислого теста, рисовой молочной каши – всей той немудреной бедняцкой еды, от которой сама она успела отвыкнуть за год. Потом, подняв голову, потянула к себе материнские ладони, приговаривая виновато сквозь слезы:

– Мамочка, ну не надо… Не плачь, пожалуйста… Ну что ты? Ничего же страшного не случилось… Ну прости меня, не могу я никуда ехать… Мам, я люблю его, понимаешь? Нет у меня сил от него оторваться. Начну себя отрывать – пополам разорвусь и умру…

– Так ведь стыдно, доченька! – тихо провыла Алевтина через прижатые к лицу ладони. – Как жить-то в этом стыду будешь? Ведь быстро все наружу выйдет… Каждый кому не лень на тебя пальцем укажет… Знаешь, какая для бабы каторга – в стыду жить да собирать любовь по крохам? Некоторые так и живут годами, и все надеются, и годочки летят впустую до старости. Несчастнее судьбы и придумать нельзя…

– Ой, да пусть, мамочка! Пусть будут хоть крохи, мне и достаточно!

– Ну а как Динка твоя узнает, что промеж вами снова любовь вспыхнула? Она ведь не отдаст мужика, зубами вцепится!

– Пусть живет как живет, мам. Я ж не хочу его из семьи уводить. У них ребенок будет… Я понимаю, конечно, что это нехорошо, это подло даже, но что мне делать, мам?

– Майк, а как же Леня? Леню-то жалко…

– Я ему письмо напишу. Я виновата перед ним, конечно. Не надо было… Но я ему объясню все! Он поймет. Он, знаешь, умный такой… И добрый…

– Ну что ж… Оно конечно… – длинно и слезно выдохнула Алевтина, горестно качнув головой. – Твоя судьба, твоя жизнь. Решай сама. А только знаешь что, дочь…

Алевтина вдруг замолчала, улыбнулась тихо и жалко, провела дрожащей и влажной от слез рукой по Майиной голове. И застыла, так и не убрав ладонь с ее затылка. Вглядывалась в серый сумрак комнаты пустыми глазами и молчала, совсем провалившись в свое горе-отчаяние. Майе вдруг показалось, что она и не дышит даже, и страшно стало, словно она тоже подошла к самому краю материнского отчаяния, заглянула осторожно вниз…

– Мам… Ты чего? Не пугай меня…

– …А только знаешь чего я тебе хочу сказать, Майка?… – ровным голосом продолжила Алевтина, тихонько качнувшись к дочери. – Я тебе, Майка, про мечту свою хочу рассказать… Есть у меня одна думка такая – смешная, наверное. В моем возрасте бабы, конечно, другие еще думки в голове держат, женские… А у меня вот такая думка – будто старушечья уже. Вот будто просыпаюсь я раненько утречком, иду к окошечку да выглядываю в него. А оно будто морозное такое, окошечко это, и за ним вьюга, и морозом шибает, и люди в темноте бегут по холоду по всяким своим работам… Не хочется, а бегут. Куда им деваться-то? А мне будто бы бежать никуда и не надо. Заглянула я вот эдак в окошечко, зевнула, людей пожалела да спать дальше пошла в теплую постель… Ой, Майка! Да хоть бы недельку пожить такой вот жизнью, о хлебе насущном не заботясь! Чтоб не было заботушки в голове, где я завтра денег на этот хлеб возьму…

– Мам, но я же помогать тебе буду! Я же работать пойду…

– Да ладно – много мне помощи от твоей работы. Сама уж себя прокормила бы, и то ладно… Я ведь, Майка, грешным делом уж размечталась, что ты за добрым да богатым мужиком всю свою жизнь проживешь, и ребят вырастишь-выучишь, и меня на пенсию отпустишь. Ну что ж, нет так нет. Придется мне до самой смерти вставать раным-рано да выходить в мороз да вьюгу. Какое уж там гляденье в окошечко… Ишь, размечталась, дура неграмотная!

– Мам, так тебе до пенсии десять лет еще…

– Ой, да какая такая пенсия, Майка? К пенсии моей ребята только-только в жизнь вылупятся, самые затраты на них пойдут… Только поворачивайся, мать, деньги зарабатывай! Так и помру, наверное, ни дня не отдохнувши да в морозное окошечко так и не поглядевши…

Рука ее затряслась мелко на Майином затылке, и вместе с ней затряслось внутри все от жалости, и защипало в носу, и бухнуло тревожно сердце, налилось вмиг тяжелой густой виноватостью. А ведь и впрямь – не удастся маме так пожить, чтоб по утрам в морозное окошечко беззаботно взглядывать. Ни дня не удастся. Это она правильно говорит. Даже если к ее жалким заработкам Майину потенциальную зарплату прибавить – все равно не удастся. Да и сама эта мечта про морозное окошечко – она такая… Такая маленькая и никчемная… Это ж как устать от жизни надо не старой еще, в общем, женщине, чтоб мечтать о морозном утреннем окошечке, за которое ей выходить не надо! Да еще и впустую мечтать…

– А я, Майка, когда ты мне про дядюшку-то Лениного отписала, уж грешным делом подумала – вот оно тебе, Алевтина, и счастье привалило… Вот же дура была! – грустно хохотнула мать, вяло махнув рукой над Майиной головой. – Ты не обижайся на меня, дочка, может, и зря я все это тебе говорю. Ровно как на исповеди грех раскрываю, как на чужой каравай рот раззявила. А только жизнь есть жизнь, Майка. Я и правда – обрадовалась. Думала, разбогатеет Леня и не захочет, чтоб его теща чужие полы намывала. А что, бывает же… Бывает, что зятья тещам помогают. Вот и сериал недавно я такой видела… Там женщина тоже одна с малыми детьми осталась, и…

– Мам, не надо… Пожалуйста, ну не говори больше ничего! Пожалуйста… – вдруг взмолилась Майя, резко поднимаясь с колен.

– Ой, да чего ты, Майка? Да я же так, к слову… Не надо и не надо, ладно. Не буду больше. Поплакала, и хватит с меня. Да и то – время уж ночь глубокая, а мне завтра вставать рано, на работу идти.

– Как обычно, в три места?

– Ага… В контору, в магазин да в поликлинику. Так что пойдем-ка спать, Майка.

– Мам, а может, я завтра за тебя схожу? А ты поспишь.

– Ой, да еще чего! – сердито махнула рукой Алевтина. – Я всем хвастаюсь, что у меня дочка хорошо живет, за богатого мужика вышла, и вдруг она придет шваброй махать! Нет уж! Еще чего не хватало! Ты лучше завтра белье постирай, там целая ванна детского замочена… Пойду я, лягу. А то не встану завтра…

Она тяжело поднялась со стула на отечных ногах, держась за поясницу, поковыляла к дивану. В соседней комнате пробормотал во сне что-то сердитое Ванька, прошумела проезжающая за окном легковушка, коротко обдав окна светом фар. Майя вытянула из-за двери свою раскладушку и, по пути прихватив из шкафа одеяло с подушкой, на цыпочках прокралась на кухню. Быстро соорудив себе постель, легла, закрывшись с головой одеялом. И заплакала. Горько, безутешно. Очень ей было жалко себя, и свою неприкаянную любовь жалко, и Леню, и маму… Вот зачем, зачем только мама ей про это морозное окошечко рассказала? Теперь так и будет оно перед глазами стоять – черное, вьюжное. Как укор ее дочерней совести. Вроде того – могла, да сама не захотела… Подумаешь – барыня, не может без любви прожить, видите ли. Пусть мама ломается на трех работах, а ей любовь подавай…

От совестливых мыслей плакалось еще горше. Так и не удалось ей заснуть этой ночью. И садилась, и вставала, и воду пила, и у окошка застывала – и впрямь морозного, причудливо разрисованного колкими ветками инея. За окном была глухая темная ночь. Потом, видимо, ночь кончилась, и наступило утро, и скрипнула дверь подъезда, выпустив в холод первого бедолагу – соседа Ивана Ильича с первого этажа. Пенсионера. Ему на керамический завод, где он с молодости мастером работает, два часа добираться надо. В холодном автобусе. Вон как пошел, засунув руки в карманы полушубка и безысходно втянув голову в плечи. Небось тоже о морозном окошечке сейчас думает, в которое можно в такое вот утро взглянуть, зевнуть и уйти обратно спать. А дочка его, вдова с двумя детьми, сама пусть денег на институтскую ребячью учебу добывает где хочет. Господи, ну далось же ей это окошечко, будь оно неладно, в конце концов! Что делать, раз жизнь такая? Что делать, что делать… Как будто ей и самой не понятно, что делать…

– Майка, ты чего не спишь? – У нее за спиной тихо открылась кухонная дверь.

– Не спится, мам. Ты уже встала? Тебе чайник поставить?

– Нет. Не успею. Бежать надо. А ты давай ложись, рано еще!

– Да нет, мама. Я в поезде высплюсь еще. Я решила уехать сегодня… – медленно проговорила Майя, с трудом облекая в словесную форму свое трудное ночное решение.

– Ой, Майка… А как же…

– Да ничего, мам. Переживу. Как ты думаешь, билет можно сразу на вокзале купить?

– А отчего нет? Я думаю, можно. Праздники кончились, каникулы школьные тоже. И правильно, доченька! И поезжай! Леня уж, поди, извелся там без тебя… А ты свалишься как снег на голову – вот ему счастье будет! Поезжай, Майка! А Ванька тебя на вокзал проводит.

– Да ладно, я сама. Сейчас вот соберусь и пойду. Давай, что ль, попрощаемся на всякий случай.

– Давай.

Они обнялись и расцеловались троекратно, как и полагается при расставании, и все бы ничего, да только Алевтина вдруг вздохнула резко и снова зашлась в коротком рыдании и заголосила, уронив голову на Майино плечо:

– Ой, прости ты меня, доченька, прости… Чего ж это так выходит, что гоню я тебя каждый раз из дома родного…

– Все, мам, прекрати! – решительно отодвинула ее от себя Майя. – Тихо, ребят разбудишь! Им еще рано, пусть поспят. Ты не волнуйся, я их завтраком успею накормить и в школу отправлю. Иди, мам, опоздаешь…

– Ага… Ага… Побегу я, Майка. А то начальник шибко ругается, когда я с уборкой утром припозднюсь. Ты позвони, как приедешь. И письмо потом напиши. Мы тут письма твои долго потом с ребятами читаем да перечитываем…

Перед тем как сесть в поезд, она нашла телефон-автомат, позвонила Димке. Набрала домашний номер наудачу – вдруг подойдет… Услышав грубоватый недовольный Динин голос, отдернула трубку от себя, торопливо взгромоздила на рычаг. И побежала бегом на перрон – надо сесть в поезд, пристроиться на верхнюю полку купе срочным образом, чтоб не передумать, не смалодушничать, не сбежать…

А сюрприза для Лени с ее приездом не получилось. Он уже все знал – мама ему сама позвонила, поспешила обрадовать. Шел ей навстречу по перрону – аккуратно-квадратный такой, в строгом черном пальто, белый шарфик навыпуск трепещет, чуть разлетается концами в стороны. Мода такая была в те времена среди состоятельных людей. Чтоб непременно черное пальто и сверху белый шарфик навыпуск. И очки в дорогой оправе – «директор» называются. Квадратные, толстые, солидные. Ему это очень все шло, кстати. К месту было. Он и впрямь был директор – молодой, перспективный. Букет белых роз в руке. Для нее, стало быть. Женщины оборачивались, смотрели завистливо, переводили досадливые взгляды на своих обыкновенных курточно-джинсовых мужей. Глупые, глупые… Цените то, что имеете! Любовь, она ж не замечается, не видится, пока ее не придут и не отнимут. Не дай бог вам, женщины, такого «счастья», как ей. Идет, улыбается навстречу мужу и даже глазами изо всех сил пытается радостно сиять, а на душе кошки скребут. Больно. Больно. И до машины идти – больно. И в машине до дома ехать – больно. Так больно, что…

– Майя! Ты где? Ты не слышишь меня совсем! Очнись!

– Ой, прости, я задумалась… Что? Что, Лень?

– Я говорю – в квартиру подниматься не буду, ага? У меня через час совещание…

– Да, да! Конечно! Спасибо тебе, что встретил! Ты в котором часу придешь? Я ужин сделаю.

– Я постараюсь не очень поздно. Как смогу. Соскучился, сил нет… Пока, Май!

– До вечера, Леня…

– До вечера. И учти – у меня будут хорошие новости!

– Какие?

– А не скажу! Вот жди меня теперь и волнуйся! И трепещи! И предвкушай. Очень, очень хорошие новости…

Квартира встретила ее холодно, будто обиделась на измену. А может, это она такая зашла – уже обиженная. Только кем, непонятно. Мамой? Димкой? Судьбой?

Усевшись в кресло, Майя запрокинула голову, сглотнула скопившийся в горле противный комок. Что ж, надо жить. Надо начинать все сначала. Как начала тогда, год назад, когда свалилась Лене на голову несчастной гостьей. Тогда же у нее все получилось. И сейчас получится, еще не вечер…

Вечер, впрочем, наступил очень быстро – не успела она и опомниться. И ужина не приготовила. Бросилась на кухню только после Лениного звонка – еду, мол, жди. Застучала торопливо молотком по отбивной, чуть палец себе не отшибла. А новости у Лени и впрямь были хорошие. Просто чудо, что за новости! Пришлось, хочешь не хочешь, снова сиять глазами, и улыбаться, и даже верещать восторженно. Как и полагается умным хорошим женушкам. Тем более не каждой жене такие новости муж преподнести нынче может – про покупку квартиры. Абсолютно новой, в новом доме, с иголочки. Завтра можно поехать и посмотреть. Ну ладно, можно и не завтра, можно и послезавтра…

– Май, ты не рада, что ли? Я думал, ты до потолка прыгать будешь… Думал, немедленно меня туда потащишь…

– Ну что ты, Лень, я очень рада! Просто… устала, наверное. Меня в поезде укачивает, потом вообще несколько дней подряд плохо соображаю.

– Ну ладно… Скажи лучше, как там наши?

– Кто – наши? – вскинула она на него испуганный взгляд исподлобья.

– Ну, мама твоя, братья, сестренка…

– А… Да все у них нормально, в общем…

– Знаешь, я тут подумал, прикинул… Надо бы им от нас постоянную денежную помощь организовать. Что-то вроде ежемесячного пособия. Чтоб на достойную жизнь хватало. И маму твою освободим – пусть себе детьми занимается. Они же мал мала меньше, им как раз сейчас мать нужна! И тебя рядом тоже нет… Чего молчишь?

– Я не молчу, Лень. Я даже не знаю, что мне сказать. Спасибо тебе.

– Да ну… Какое спасибо? Мы же одна семья. А из класса нашего видела кого-нибудь? Я понял, ты у Динки Новый год встречала?

– Ага. У Динки. Она скоро родит, кстати.

– Да ты что? Вот здорово! А… Димка этому обстоятельству рад, наверное?

– Рад. Конечно же рад. Ты кофе будешь или чай? А может, еще отбивную? Да, мама же твоя с нашими подружилась! В гости теперь к ним ходит, гостинцы всякие носит… Они ее просто обожают, особенно Юлька! Ой, я же маме так и не позвонила, она ж просила…

Она еще что-то говорила торопливо и невпопад, смешивая новости в одну кучу и при этом наблюдая себя со стороны будто. Да, это она. Веселая, лживая. Это из нее сейчас плещет в бедного Леню противная перепуганная истерика. А он ничего, принимает с благодарностью… Хотя ей совсем от этого не легче. Что ж, надо привыкать жить вот так – раздвоившись пополам. Ничего, она привыкнет. Она в любой среде выживать умеет – и в бедности, и в предательстве, и в нелюбви. Она будет хорошей женой – именно так, ровно на одну себя половину. А другая половина пусть живет памятью. Есть память – и слава богу. Можно в нее возвращаться, можно даже уходить в нее полностью, заново переживая каждую минуту из тех коротких и недавних безумных встреч… Интересно, у Димки осталась эта память или нет? Или для него это все так прошло – легким приключением? А впрочем, какая теперь разница… Пусть время идет, пусть расставит все по местам. Жизнь – на одно место, память – на другое. Время – оно ей друг. Год назад выручило и сейчас выручит…

Поначалу и правда все уложилось во времени и пространстве так, как ей хотелось. Тем более приятные заботы по обустройству в новой квартире увлекли, потянули время на себя, отнимая у памяти ее территорию. В какой-то момент ей даже показалось, что память сама белый флаг в этой войне выбросила и мирно сосуществовать уже не отказывается. Да только зря ей так показалось. Обманулась, видно, расслабилась. Не тут-то было.

Случилось все совершенно неожиданно – просто встала однажды утром без настроения. Куда взгляд ни кинет – все раздражает до крайности. Хотя, если уж по совести, радоваться надо бы не переставая, останавливаясь взглядом на деталях красивого новоквартирного интерьера. Вон спальня новая шикарная – вся в пастельных тонах. Вон мебель мягкая кожаная, как из модного журнала – даже садиться жалко. А на кухне что творится! Да такую красоту можно только в кино показывать, а не жить в ней изо дня в день. Откуда оно в ней взялось, это раздражение? Целый день ее мучило и к вечеру не прошло. Леня пришел – так на него сорвалась, что перепугала до смерти. Потом плакала, извинялась, снова истерила бесконтрольно… И на другой день – то же самое. А уж когда причина этого состояния понятна стала, она совсем в панику ударилась. Тут и память, на время притаившаяся, вышла наружу гордо, руки в бока – победила меня, говоришь? А я вот она, я и не собиралась сдаваться… Я так о себе напомню, что мало не покажется…

Действительно. Мало не показалось. Противнее всего было то обстоятельство, что Леня ее беременности совершенно искренне обрадовался. Носился с ней, обалдев от счастья, ублажить старался, по врачам дорогим таскал… Даже дела на фирме слегка забросил, чем вызвал крайнее неудовольствие дядюшки Хельмута. Тот только плечами пожимал – подумаешь, беременность! Обычное дело. Просто у твоей молодой жены, как он объяснил, сейчас невроз. Вроде того – у всех так бывает. Некоторые женщины, говорит, в этом положении вообще своих мужей на дух не переносят, жуткую идиосинкразию к ним испытывают. И вообще, надо поменьше ей, беременной жене, на глаза показываться, чтоб не усугублять состояние…

Леня с удовольствием ему поверил. И самоустранился. Приходил вечером, тихо-мирно ложился в гостиной на диване, утром уходил на цыпочках… Господи, да если бы ей от этого легче было! Нисколько не легче. Душа сопротивлялась обману, и не было сил ее убедить, что это и не обман никакой, это всего лишь жизнь. Вторая часть жизни, половина то есть. Ну да, там, внутри у нее, происходило какое-то невероятное чудо, там поселилось и вовсю развивается их с Димкой совместное счастье – что с того? Все равно ведь ничего не изменишь. Или изменишь? И насколько ей сил хватит жить вот так, глядя на счастливого Леню? А может, взять и бросить все к чертовой матери, оборвать эту мучительную раздвоенность, встать с кровати, поехать на вокзал, купить билет и…

И что?… Нету для нее никакого «и»! Вчера письмо от мамы благодарственное пришло, пропитанное сплошными «спасибами» в Ленин адрес. И с полным отчетом по поводу потраченного пособия – и как ботинки Ваньке новые ходили покупать, и куртку Сашке… А Юльку, так ту вообще в платную танцевальную студию отдали. Там сказали, что у нее способности выдающиеся… А еще мама спрашивала, можно ли ей для себя «обувину» новую справить – старая-то совсем развалилась. Интересно, Леня прочитал это письмо или нет? Она его специально вчера вечером на столике возле дивана оставила… Надо встать, посмотреть. Или лучше позвонить ему, спросить… В любом случае надо с постели вставать. Хватит уже лежать, в идеальный потолок с красивой люстрой пялиться. Надо жить. Надо жить. Надо жить…

И все-таки она не выдержала – сорвалась с места на девятом уже месяце. Вот так же встала утром и сорвалась. То есть начала собираться. Аккуратно сложила вещи в сумку, плотно позавтракала, села Лене письмо писать. Очень сумбурное получилось письмо. Состоящее из сплошных «прости» да «не обижайся». И еще попросила – не приезжай за мной. А причину своей просьбы не объяснила – рука не поднялась. Подумала – потом объяснит. Вот приедет домой, соберется с мыслями и объяснит. А может, Леня из ее письма сам все поймет. Он же умный. Чего ж заставлять его ждать, когда она, как та беременная радистка Кэт, нечаянным криком себя выдаст…

Всю дорогу, лежа на нижней полке и отвернувшись к стене, она рисовала себе картину, как обо всем этом она Димке скажет. Вот позвонит ему и скажет – у нас с тобой будет ребенок… Или нет! Лучше она предложит ему встретиться. Он придет, увидит ее и сам все поймет. А потом… Потом…

Дальше этого «потом» мысли уже не шли. Спотыкались сразу. Не могла она думать, что будет потом. У них и тогда, в те окаянные новогодние и счастливо-безумные дни об этом «потом» речи не заходило. А может, речь бы и зашла, не сбеги она так скоропостижно? Может, все бы по-другому случилось? Не знает она теперь. Ничего не знает. Запуталась, завралась, заигралась в дурную войну. Артистка. Теперь вот рожай да кричи «мама» по-русски. Пусть выведут тебя на чистую воду. Только никакой Штирлиц тебя не спасет. А может, и хорошо, что не спасет. Может, там тебе самое место и есть – меж двух стульев. Провалишься и будешь сидеть, раз таланту настоящего артистического Бог не дал. И туда тебе и дорога. Нет, все-таки Димке сначала позвонить надо. Сказать сначала…

Позвонить Димке она не успела. Схватки начались под утро, аккурат за два часа до прибытия поезда. Она и до машины скорой помощи, к поезду срочно вызванной, успела на своих ногах дойти, и в предродовой полежать. Это уж потом начались настоящие муки беспамятные – роды оказались тяжелыми, затяжными. Уже на исходе этих мук все поплыло перед глазами – мелькали в вязком пространстве лица акушерок в белых медицинских колпаках, и серый больничный потолок наплывал волнами, и крик писклявый откуда-то вдруг прорезался… Она сразу и не поняла, что это Темка кричит. Сын. Артем, стало быть, Леонидович. Простите, Дмитриевич. Конечно же Дмитриевич…

Первое, что она помнит потом, так это записку от Лени. Он ее потерял, оказывается. Пришел домой, прочитал письмо и рванул за ней – на самолете. Если б рейс не задержали, точно бы к поезду успел. А так нет, не успел. Приехал потом к ее маме, а она руками развела – ничего не знаю, мол, не видела… Ну, поругал ее в записке за такой легкомысленный поступок – мягко так. А дальше восторги пошли отцовские. И ни слова насчет ее просьб «не искать», «забыть» и так далее. Как будто их и не было. Наверное, он тогда опять все это на странности ее беременного положения списал. Как учил его мудрый дядя Хельмут. Ох уж эта мужская мудрость! Не что иное, как слепая вера в то, что удобно мужчине услышать. Или очень хочется услышать. Вот как Лене, например.

Встречали ее из роддома торжественно – с цветами и шампанским. Мама с Анной Альфредовной кудахтали над Темкой, как две заполошные клуши, звенели радостными детскими голосами Сашка с Юлькой, Ванька в стороне щелкал новеньким дорогим фотоаппаратом – Леня ему на радостях такой подарок сделал. И дома тоже устроили праздник. Гостей позвали. Соседей, друзей. И Динку с Димкой тоже. Леня сам Динке позвонил – подруга любимой жены все-таки. Они пришли. С ребенком. Танюшке тогда восемь месяцев как раз исполнилось – забавная, пухленькая такая. На Динку похожа. Сладкая булочка. А Димка расплылся навстречу в улыбке – немного хитрой, немного самодовольной. Даже подмигнул едва заметно. И достаточно противно. Так подмигивают друг другу циничные любовники в присутствии своих законных половинок. Потом долго и уважительно еще и Ленину руку тряс – молодец, мол, сына родил. А у меня вот, смотри, девка получилась, как на грех. Ее вдруг насквозь этим цинизмом прошило, как раскаленной иглой, – чуть не разревелась от обиды. А потом подумала – он же и не догадывается, наверное, что это не Ленин сын… Надо же ему сказать как-то… Надо выбрать момент, поговорить…

Она его выбрала, конечно, этот момент. Прокралась на балкон, когда Димка курил там в гордом одиночестве. Поговорили. Лучше бы уж и не говорили. Права мама оказалась в своей народной простоте-мудрости, называя «мужицкое гульбище» делом обычным. Не принял ее даров Димка. Обидел. Такой нехороший разговор получился – лучше о нем никогда и не помнить. И трусовато бегающих Димкиных глаз тоже не помнить. И слов грубых. А еще лучше – не приезжать сюда больше никогда. И забить свою окаянную любовь палками. Пусть, пусть теперь вместо нее обида в душе поселится. Чтоб никаких тебе смутных надежд. С обидой, наверное, легче жить. По крайней мере, иллюзий нет. И соблазна нет. А что – так, в общем, и получилось. Так и прожила она с этой обидой следующие десять лет. И неплохо, кстати, прожила. Хоть и в обмане. В латентном супружеском преступлении, как Мстислава однажды выразилась…

Дина

– Ну что, по магазинам поведешь меня или передумала? Ты ж хотела, чтоб я сама себе подарок выбрала…

– Я помню, Дин. Пойдем, конечно. А когда?

– А давай прямо сегодня! Суббота же! Я Ксеньку с Димкой и Танькой оставлю, пусть покрутятся. А то взвалили на меня все, сели на шею и поехали. Я в люди уж сто лет не выходила, сижу дома клуша клушей. Или с коляской по двору брожу, как неприкаянная. Скучно.

– Хорошо, Дин! Договорились. Где встречаемся?

– А давай в центре. В том скверике у драмтеатра, помнишь? С фонтаном.

– Помню. Давай. Через полчаса выхожу.

Грустный какой у Майки голос. Убитый совсем. А может, не грустный и не убитый, а виноватый. Ну да, так оно и есть, скорее всего… Вот глупая! Наверняка себя преступницей чувствует по отношению к любимой подруге. Точно! Вчера же Димка опять поздно заявился! Значит, встречались где-то. Вчера встречались, а сегодня, стало быть, на Майку приступ виноватости напал. А как же? Тайно встречаться с мужем любимой подруги – это вам не просто так, это двойной грех получается. Прелюбодеяние плюс предательство. Дважды дрянь. Мучается, наверное, бедолага Майка. Изводится. Господи прости, забавно как…

Дина хмыкнула, промокнула полотенцем вымытые волосы, оглядела себя критически в зеркале. Да уж, рожа, конечно, та еще стала. Кожа на лице неухоженная, пористая, и стрижка отросла некрасивыми патлами. И килограммы лишние в глаза прут нагло – вон плечи какие круглые стали. Хотя она худой никогда не была, но все равно… Раньше она была очень, ну просто очень хорошенькой! У нее даже прозвище школьное было – Сладкая Булочка. А Майю Оглоблей звали. Она и была – оглобля. Длинная, сутулая, нищетой закомплексованная. Это теперь она стильную модель из себя корчит. И одевается так… с покушением на элегантность. Ни дать ни взять принцесса Диана, мать твою…

Так и есть. Вон, чешет по аллее – далеко видать. Костюмчик светлый брючный, красный топ, обувь без каблука. Ну вот как она рядом с ней смотреться будет? Жирным плохо одетым колобком? Еще и джинсы зачем-то напялила. И футболку обтягивающую. В них так пузо наружу лезет, ужасно некрасиво, наверное. И смешно. Черт, настроение испортилось… А эта мадам еще и улыбается…

– Ну что, Дин, пойдем? Давай сразу в торговый центр?

– Нет, не хочу! На фига он сдался, этот торговый центр…

– В смысле? Мы ж хотели…

– Да успеем! Давай лучше присядем где-нибудь, я пить хочу.

– Ну что ж, давай…

Ишь, как внимательно на нее посмотрела! Благодетельница. Подарок она хочет купить. Сейчас я устрою тебе подарок…

Уличное кафе, несмотря на субботний день, было полупустым. Клетчатые скатерти полоскались углами на сентябрьском ветру, пахло свежесваренным кофе и жарящейся на вертеле курицей гриль. Молоденькая девица за стойкой улыбнулась им дежурной ненавязчиво-сервисной улыбкой, протянула меню, уместившееся на одном листочке.

– Скажите, какой у вас сок есть? – так же дежурно вежливо улыбнулась ей Майя. Выслушав ответ, обернулась к Дине, спросила: – Ты какой будешь? Апельсиновый? Вишневый?

– Да ну… Давай лучше вина выпьем! А еще лучше – мартини!

– Ой, а я не хочу…

– Зато я хочу! Мне возьми! Двойной мартини со льдом! Я вон за тем столиком буду…

Послушно кивнув, Майя проводила ее глазами, вздернула коротким жестом плечи, улыбнулась виновато в спину. Дина могла голову на отсечение отдать, что она именно так и сделала. Как нашкодившая кошка. Ну погоди, то ли еще будет…

– Слушай, а как там твои судебные процессы идут? – огорошила она подругу неожиданным вопросом так, что дрогнула у той рука, держащая на весу стакан с вишневым соком, и несколько капель упали на скатерть, расплылись по ней кровавыми пятнами. – Что-то ты мне про это давно не рассказывала… Так и не признал Леня твоего Темку?

– Нет, не признал. Я ж тебе говорила, генетическая экспертиза была…

– Ну да. Говорила. Так алименты же тебе все равно присудили! Вот же странно, да? Ребенок не Ленин, а алименты Лене присудили… Как это так?

– Да долго рассказывать. Столько уже судов за эти четыре года прошло… Там казус такой юридический вышел, со сроками принятия законов. В общем, неинтересно все это. Не хочу я об этом…

– Слушай, Майк. А все-таки – чей у тебя Темка? От кого он?

Ой, ой, как же мы поморщились трагически, господи ты боже мой! Как мы страдаем от прямых и честных вопросов! Вы только посмотрите на нее! Нет, все-таки забавное это занятие – видеть другого насквозь, даже мысли его видеть! Он же, другой, не знает, что все его мысли перед тобою на блюдечке выложены. С голубой каемочкой. Сидишь, и видно тебе, как внутри у человека все поджаривается, скрючивается от неловкости ситуации, от чувства вины, от обмана – вот как у Майки сейчас… Пусть, пусть скрючивается. Пусть поджаривается. Она ж не догадывается даже, что Дина всю ее подноготную знает. Она подсуетилась в тот вечер, когда Леня Темку из роддома привез да их с Димкой на радостях в гости позвал. Как увидела, что Майка к Димке на балкон шмыгнула, так сразу на кухню и рванула – к форточке. Окно кухни тоже на балкон выходит. Если встать у этого окна, прислушаться, то каждое слово разобрать можно. Так она этот разговор и запомнила – слово в слово. И даже интонации запомнила.

– Дим… Ты скажи – ты меня не забыл? – спросила тогда Майка чуть заискивающе, чуть тревожно. Динка даже удивилась этой ее тревожности. Надо же, как боится, что Димка ее забыл… Это ее-то, Димка! Да он вчерашний день толком не помнит, не то что… А потом удивляться времени уже не было – совсем у них разговор интересный пошел…

– Да уж, забудешь тебя! А скажи, славно мы с тобой тогда оторвались, ага? Я и не знал, что ты такая… Заводная. Знал бы – точно женился! Слушай, а чего ты так срочно уехала вдруг? Я и не понял…

– А ты меня потерял?

– Потерял, конечно! Подумал – может, обидел чем… Я тебя ничем не обидел, Майка?

– Нет, Дима, не обидел. Тут… другое.

– Другое? Ленька, что ли, заревновал?

– Нет. Дима, я должна тебе сказать… Сказать…

– Чего сказать, Майка? Погоди, а что это с тобой? Ты реветь собралась, что ли?

– Нет, я не буду… Честное слово, не буду… А ты… меня любишь, Дим? Ну, хоть немного…

– А то! Люблю, конечно! А иначе чего б я с тобой… Нам же хорошо было, правда?

– Правда.

– Ну вот. Люблю, значит. Майк, а ты когда еще приедешь? Я бы и повторить все не прочь.

– Да я не в том смысле спросила, Дим! Я тебя совсем не так люблю… То есть и так тоже, конечно, но…

– Не понял, Майка. Чего ты от меня хочешь? Дрожишь вся…

– Дима, это твой ребенок…

– Погоди, не понял… Какой мой ребенок? Ты что говоришь? С чего ты взяла?

Ах, как хорошо Димка испугался тогда там, на балконе! Даже голос сел до легкой хрипоты, даже кашель напал истерически-нервный, будто он дымом сигаретным поперхнулся. Долго кашлял. В себя приходил. Новость переваривал. Трус. Он всегда был трусом, ее законный муж Димка. И за что его Майка так любит? Вот презирать его можно – это да. За никчемность. На него даже и обижаться-то как-то не пристало за эту его с Майкой измену! Подумаешь, драгоценность какая, Димкина супружеская верность! Чего с нее, новое платье купишь? Или колечко с брюликом? Интересно, как он теперь выкрутится. Держись, Майка…

– Ты совсем рехнулась, что ли? Чего ты несешь-то? На фига ты вообще это сказала?

– Дима, это твой ребенок! Я точно знаю, что он твой!

– Тихо! Не ори… С чего ты взяла, что он мой? Ну, погуляли, понятно… Но это еще не факт… Чего ты от меня хочешь вообще?

– Да ничего не хочу… Просто люблю тебя, и все… Я подумала, ты обязательно должен об этом знать.

– Да ничего я никому не должен! И вообще – не бери в голову. Тебе Ленька, что ли, предъявил чего?

– Да ничего он мне не предъявил! При чем тут Леня? Я же говорю – это твой сын, Дима!

– Ага! Ты давай еще выйди и всем об этом объяви! У него что, на лбу написано, чей он? Если ты меня любишь, как ты говоришь, то он обязательно моим должен быть? Ну, бабы… Одна морока от вас… Сделаешь на копейку, предъявят на рубль…

– Дима… Что ты говоришь…

– Что – Дима? И не выставляй на меня свои слезливые глазищи, поняла? Перестань реветь, а то Динка мигом ситуацию прочухает! Потом не отмоешься… Все, Майка. Вытирай слезы, пошли. И забудь эти свои… фантазии. Тоже, придумала – сына она от меня родила… Придет же такое в голову… Пойдем, Майка, а то неудобно уже становится…

Динка только хмыкнула тогда, отходя от кухонного окна. Вот зря он, между прочим, в отцовстве своем усомнился. Совершенно зря. Женщина всегда знает, кто отец ее ребенка. Может, на подсознательном уровне, но знает. Хотя… У Димки вообще природа такая – чисто мужицкая, трусоватая. Его даже и в постели с чужой бабой застанешь, он все равно скажет, что под одеялом Пушкина читал…

А Ленька, Ленька-то Гофман каков идиот! В каких дураках оказался! И так перед Майкой прогнется, и этак… Вон она – вышла с балкона, глаза мокрые, губы дрожат. И тут же он к ней подскочил, и глянул в глаза встревоженно. Так глянул – аж злой мороз по коже прошел. Димка вот ни разу так на нее не посмотрел… И чего она купилась тогда на внешнее Димкино обаяние? Знать бы наперед – не перед Майкой бы сейчас Леня прыгал. Никто ж и предполагать не мог, что он так круто поднимется, этот Ленька Гофман… Хоть бы словечком кому в школе про немецкого дядю обмолвился! Сидел себе на задней парте, тихушничал, а теперь – нате вам! Теперь от того Лени Гофмана одни очки остались. Да и те уже другие – оправа из дорогих, солидная такая, это сразу видно. Сейчас редко у кого такие престижные оправы увидишь. Да и сам он весь из себя такой – престижный. Прямо несет от него за версту запахом больших денег. Из того, из благополучного мира. Мужчина-кошелек. Мужчина-пропуск. Таких не любят, за таких держатся, ногтями за них цепляются… А вот любят таких как раз, как ее Димка! Обаятельных сексапильных балбесов. Ведь ясно же, что сволочи они бесполезные, а все равно любят! Как Майка, например. Прямо смотреть смешно, как она убивается. Из последних сил в руках себя держит. Пришлось даже поцеловать ее от души на прощание. Нет, и правда – от души! Жалеть – оно же всегда приятнее. И сочувствовать приятнее. А что сделаешь, милая? Люби не люби, а он мой муж, законный. И от ребенка твоего он, как видишь, шарахнулся…

Конечно, она тогда ничего такого Майке вслух не сказала. Расцеловала ее душевно, обняла за плечи, чувствуя, как дрожит бедная Майка под ее руками, как плющит и корчит ее, бедную, после того разговора с Димкой. Ничего, переморгается. Пусть свое место знает. А то место, которое она занять размечталась, уже давно ею, Диной, занято. Хотя, если уж честно, будь оно трижды проклято, это законное ее супружеское место. Век бы его не видать.

А потом Майка пропала на целых десять лет. Как уехали они с Леней да только родившимся Темкой, так и пропали. Ни разу больше в городе не появились. Слухи о них доходили разные – говорили, будто Ленина фирма процветает вовсю, будто они хотели дом большой строить, да потом передумали. Вроде как в Германию на жительство собрались, чтоб Темке хорошее образование дать. Новости от Майки в основном ее мать привозила – шастала в Питер частенько вместе со своим выводком. Отчего б и не шастать, если время да деньги есть. Вот ведь! Как говорится, кто был ничем, тот станет всем… Была уборщица, а стала богатого зятя теща. А тому что делать прикажете, кто раньше был этим – всем? Ничем теперь становиться, что ли? В уборщицы идти, чтоб с голоду не подохнуть? Да разве ее папа знал, разве мог такое предвидеть… Как только их с Димкой не перекрутило да не вытряхнуло за эти десять лет! Как будто с горки вниз после пинка скатились да лицом в сугроб. Противно, холодно, унизительно. Бедность – она всегда унизительна. Лучше бы Майка в этой ее бедности через десять лет и не появлялась, ей-богу. Но, видно, суждено ей было на ее горизонте вновь нарисоваться. Судьба у нее такая…

О Майкином приезде в город она узнала совсем случайно, кстати. Но как, как узнала! При каких обстоятельствах! Пришла к ней вечерком соседка Люська – чаю попить да языком почесать от безделья. Ну и посплетничать заодно. Про ее Димку. Видела, говорит, его вчера с какой-то бабой – высокая такая, говорит, красивая, одета по моде… Ее будто по голове тут же ударило! Прямо с ходу! Нет, не от ревности, конечно, еще чего… Сразу подумалось – уж не подружка ли это Майка в городе объявилась? Кинулась к телефону, набрала ее домашний номер, а она собственной персоной в трубку и заалекала… Тут вся картина перед ней и нарисовалась в красках. И задержки Димкины ежевечерние объяснение нашли, и работа по выходным… У Димки – работа по выходным! Смешно звучит, ей-богу. Даже в носу зачесалось от любопытного возбуждения – не заржавела у Майки к Димке любовь, стало быть! Очень, очень интересно! Вспыхнула пожаром, и десяти лет не продержавшись? И все это пролетело ветром в голове, и голос из нее полился в трубку радостно-возбужденный…

– Майка, привет! Ты в городе, что ли? А почему к нам не заходишь? И не стыдно тебе? Вот скажи – не стыдно?

– Здравствуй, Дина… – обалдело прорвался тогда Майкин голос сквозь ее бурную телефонную радость. – Да я ненадолго приехала, Дина… На недельку всего. Мне попрощаться надо было, мы с Леней в Германию уезжаем…

– Навсегда, что ли? А чего так?

– У нас дядя Хельмут умер, надо наследство принимать.

– Да ты что? Большое наследство-то?

– Не знаю. Леня этим занимается. Я не в курсе.

– Майка, так надо нам встретиться обязательно! Интересно же! Десять лет прошло… Давай завтра вечером?

– Нет, Дина. Я не могу завтра. Занята. Прости.

Именно так она с ней и говорила – деревянными короткими фразами. Тоже Буратино нашлась. Овечка виноватая. Знала бы ты, овечка, что ни в какую Германию ты с мужем не поедешь… Что, положив трубку, подруга твоя Дина тут же займется поисками твоего питерского адреса. Хотя чего его искать – вон Катька Ильина, их одноклассница, четыре года назад в Питер в командировку ездила, у вас и останавливалась… Рассказывала потом всем подряд, как Майка хорошо живет. И знала бы ты, что получит драгоценный твой Леня через пяток дней письмо, в котором все подробности о твоей греховной любви будут четко прописаны, по годам, по датам и по часам даже, и в котором раскроет ему глаза неизвестный доброжелатель на липовое его отцовство. Что задержишься ты здесь не на недельку всего, а на долгие теперь уже годы. Навсегда. Будешь ходить да от моего семейного пирога крохи отщипывать. И чувствовать себя передо мной виноватой. А что – пожила хорошей жизнью, и хватит с тебя. Десять лет – это много, это ужасно для тебя много, Майка… Сиди вот теперь и со мной дружи. А что тебе остается? Ты бы и рада не дружить при таких обстоятельствах, да я тебе не даю. Слабо тебе глаза на меня поднять да врезать всю правду-матку о том, что с Димкой тайком встречаешься. Слабо. Хоть и красивая ты, и стройная, и стрижка у тебя модельная… О! А стрижка – это мысль, кстати! Может, тебя вместо подарка на стрижку раскрутить? На модельную? В дорогом салоне?

– Майка! Не пойдем мы ни по каким магазинам! Я придумала себе подарок!

– Какой, Дин? – вздрогнув, удивленно подняла на нее глаза Майя.

– Давай меня подстрижем красиво! Как тебя! Вон там, на проспекте, я знаю, классный дорогой салон есть…

– Что ж, давай.

– А ты чего испугалась, Майка? Денег, что ли, жалко?

– Нет, Дина. Я не испугалась. Я задумалась просто.

– О чем?

– Да так… Сама не знаю, о чем…

Майя

Конечно же она знала, о чем. О том самом, что занозой сидело внутри долгие годы, диктовало свои правила поведения. Даже вот дружбу эту с Диной диктовало. Будь она неладна, эта дружба. Тяжкий крест. Сковородка на раскаленном огне. И это еще слава богу, что не полезла к ней Динка больше с расспросами, уселась торжественно в парикмахерское большое кресло, и лицо у нее сразу стало такое… спесиво-капризное. Оказалась в своей тарелке, стало быть. Не в том смысле, что постоянно свое время в таких вот дорогих удовольствиях проводит, а в смысле «отношения к нижестоящему». Из-за этого спесивого отношения к продавцам, официантам, вахтерам – как она говорила, к обслуживающему контингенту – Динку и в школе не особо любили. Удивлялись только, каким образом у них, у двух девчонок, судьбой по разным контингентам разведенных, такая дружба сложилась – не разлей вода. Майя и сама этому обстоятельству часто удивлялась раньше. Когда еще никакого чувства вины перед Динкой не было. А может, раньше, в озабоченной бедностью школьной юности, было ей просто недосуг выбором подходящих себе подруг заниматься? Как говорится, кого Бог послал?

Хотя теперь, если честно, их отношения рядом с дружбой и близко не стоят. Как угодно можно обозвать эти странные отношения, но только не дружбой. Коротким поводком, например. Или наказанием. Или трусостью. Или вообще партизанщиной какой-то, когда надо идти по этой дружбе на цыпочках, чтоб себя настоящую ни в коем случае не обнаружить. Чтоб умело обходить противотанковые мины из прошлого. Да и само это прошлое старательно обходить. Хотя оно в присутствии Дины хочешь не хочешь, а наплывает вдруг, и разрешения не спрашивает. Странно, отчего это? Даже то прошлое наплывает, в котором ни Динки, ни Димки не было. Там, в десяти годах питерской жизни, их точно не было. Там были только Леня, она и Темка…

Нет, конечно, первое время ей очень тяжело жилось. Будто добавилось к ее собственному в отношении мужа невольному коварству еще и Димкино предательство, повисло камнем на шее. А потом заботы материнские хлынули, все камни с собой унесли. Темка простужался часто, всеми болезнями детскими выболел, которые только придумать можно. Да еще и Леня переезд затеял – тесно ему показалось в старой квартире. Дела на дядиной фирме шли лучше некуда, и возможности потратиться на жилье появились уже настоящие, можно сказать, амбициозные. Чтоб с расчетом на будущее. Чтоб всем места хватило. Леня решил даже, что и Анне Альфредовне пора бы к ним переселиться на жительство, чтоб Майе с ребенком помочь. Мама пусть с годовалым Темкой сидит, а Майя учиться пойдет. И Анна Альфредовна сына в этом решении поддержала.

Хотя, если честно, и мороки же им выпало с врожденной деликатностью Анны Альфредовны! Переехав к ним, она принялась самоустраняться из жизни молодых так пугливо и трепетно, что иногда все получалось в точности наоборот. То есть Анна Альфредовна старалась изо всех сил вести себя так, чтоб в их молодую жизнь не дай бог никаким боком не влезть да любопытством ее не поранить, а они за ней бегали, чтоб как раз этой своей жизнью в полной мере и поделиться. Наверное, всегда так бывает. Когда к тебе лезут – ты прячешься, частоколом городишь свою территорию, а бегут от тебя деликатно – сам догоняешь, томимый желанием отдать всего себя на блюдечке.

Темке еще и двух лет не исполнилось, когда Майя поступила в университет на филфак. Как сейчас говорят, на платной основе. На бюджетное место она и не претендовала – все равно школьной подготовки для поступления в такое престижное учебное заведение ей бы не хватило. Леня вон с золотой медалью школу окончил – и то с трудом поступил в свое время. А платно – это ничего, это нормально. Кстати, он сам и настоял на ее поступлении именно в университет. Она хотела просто педагогическим довольствоваться, тем более два года ей бы зачли, наверное. Но спорить не стала. Как муж решил, пусть так и будет. Она вообще с ним никогда не спорила.

В общем, жизнь как-то образовалась, наладилась, вошла в колею привычного и приличного семейного постоянства, душевного уютного мирка с торопливыми совместными завтраками, нервными Майиными сессиями, Лениной от бизнеса законной усталостью, Темкиным первым забавным хулиганством… Анна Альфредовна бабушкой и нянькой оказалась замечательной, еще и порядок в доме успевала блюсти, практически полностью освободив Майю от домашнего быта. Та и впрямь вскоре почувствовала себя на свободе, даже где-то, может, не женой да невесткой себя почувствовала, а балованной дочкой-студенткой, которая живет себе на маминых с папой хлебах. Даже выражение лица особенным каким-то стало – лениво-легкомысленным. Имеют, имеют над нами силу внешние обстоятельства! Когда нет особых проблем – мы беззаботны и легки, как дети, и носим в себе эту беззаботность, не сознавая ее преходящей прелести. А подул ветер в другую, в мало-мальски заботную сторону – и плечи сами тянутся вниз, и глаза смотрят в землю, и губы скобкой, и лицо замыкается в маску тревоги. Даже походка меняется резко и сразу – так и чешем по своим заботным делам, скукожившись да отклячившись, как определила женскую долю забавная секретарша в одном из любимых народных фильмов.

Образовался у нее и свой круг студенток-подружек. Общежитских в основном девчонок, балованным легкомыслием явно не озадаченных. Они мигом распознали в ней свою, тоже с серебряной ложкой во рту не родившуюся. Даже несмотря на дорогую одежду распознали. И на видимую глазом беззаботность. Наверное, отличается все-таки беззаботность та, которая от рождения человеку как благо дается, от беззаботности-подарка. Что – подарок? Он подарок и есть. Пусть хоть золотой-бриллиантовый. Он голодной заботной юности никогда не прикроет. Она все равно наружу выглянет в определенный момент – у кого пониманием да врожденной жалостью к себе подобному, а у кого, наоборот, преувеличенно горделивым к ближнему пренебрежением.

Майя была из тех, которые пренебрежением не страдают. Тащила с собой на занятия кучу бутербродов с сырокопченой колбасой, чтоб всем хватило, и денег будто бы взаймы давала, и дома у них вечно толклись общежитские, привечаемые доброй хлебосольной Анной Альфредовной. Леню за грозного мужа девчонки тоже не держали – обращались с ним вольно, по-свойски. Особенно по праздникам у них весело было. Пироги, смех, Темкин счастливый визг. Но главная подружка у Майи все ж одна была – Маша Стрелкова из далекого города Уссурийска. Маруся. Как Марусю в такую даль учиться занесло, она сама никогда не рассказывала. Да Майя ее и не спрашивала. Раз не хочет, пусть не говорит. Мало ли, у кого какой скелет в шкафу в родном городе остался. Лишь иногда, в разговорах, обиняком, давал этот Марусин скелет о себе знать, обрастал вдруг болезненными грустными эмоциями…

– Майка, ты ничего странного в поведении Ленкином не заметила? – спросила она у нее как-то вечером, отпивая чай из большой кружки. Время было совсем уже позднее, и Майя оставила ее у себя ночевать, и поила чаем в большой уютной кухне.

– Нет. А что такое, Марусь?

– Ну здрасте – что? Сама не замечаешь, что ли? Не видишь, как она вовсю к твоему Лене клеится?

– Ой, да ну тебя! – тихо засмеялась Майя. – Я уж думала, и правда чего с Ленкой случилось нехорошее…

– А ты вот зря смеешься, между прочим! Вот у таких, как ты, слепых идиоток, мужиков и уводят прямо из стойла! Я против Ленки, конечно, ничего не имею, она нормальная девчонка, но ты тоже ворон-то не лови!

– Слушай, Марусь… А что, Леня и впрямь ей нравится, да? – с искренним интересом в глазах потянулась к подруге Майя. – Вот прямо всерьез нравится? По-настоящему?

– Ты так спрашиваешь, будто даже гордишься этим обстоятельством…

– А может, и правда горжусь?

– Вот и плохо, что гордишься! Нормальная баба задуматься должна, затревожиться, на ревность изойти, а она, видишь ли, гордится! Ты чего, Майка?

Хмыкнув, Майя откинулась на спинку стула, замолчала, стала смотреть куда-то поверх Марусиной головы. А правда, ревнует она Леню или нет? Все-таки нет, наверное. Вот приятно ей – это да. Как будто похвалили ее за что. Так, наверное, матери бывает приятно, когда ее дитя кому-то от души нравится. А ревность… Нет, нету никакой ревности. Вот когда там, в той жизни, Динка ей вдруг призналась, что тоже Димку любит, никакой такой приятности у нее на душе и близко не было. Она ж помнит это состояние! Напала на нее тогда страшная перепуганная растерянность – что, мол, теперь делать-то? Пожалуй, эта растерянность и покруче обычной ревности была…

– Еще, главное дело, переспрашивает – по-настоящему нравится, не по-настоящему… Какая разница, Майка? – недовольно на нее взглянув, продолжила разговор Маруся. – И вообще, при чем тут само это понятие – нравится, не нравится…

– Как это – при чем? Ты что такое имеешь в виду?

Маруся тоже хмыкнула и тоже откинулась на спинку стула, стала смотреть Майе в лицо грустно и загадочно, как смотрят умудренные печальным жизненным опытом женщины в лица юных несмышленых дев. Потом заговорила тихо и грустно:

– Ты, Майка, живешь в своем благополучии, будто от реальной земной жизни совсем оторванная… Ты сейчас еще про любовь заговори…

– А что, разве она в нашей, как ты говоришь, реальной да земной жизни неуместна, любовь-то?

– Не-а. Неуместна. Так уж теперь нами, бабами, обстоятельства распоряжаются, что неуместна. Ты знаешь, мне вот мать моя все с детства талдычила – не отдавай, мол, поцелуя без любви… Вычитала где-то и талдычила, как заклинание. И еще про то, что надо свою половинку найти обязательно. Вот такие у них там, в той жизни, были установки. Чтоб обязательно любовь, чтоб половинка. Фатальная такая неизбежность. Как будто кто-то там, наверху, эту половинку им должен был изготовить, в порядок привести и на блюдечке подать к определенному возрасту. И каждой, заметь, только хорошая половинка требовалась! Качественная! Не наркоманская, не дурная, не алкогольная! И ты должна сидеть ее и ждать послушно, и, главное дело, ни под каким видом поцелуя без любви никому не отдавать…

– А что, Марусь, может, и не такими уж плохими эти установки были? Моя вот мама точно свою половинку дождалась, например. Если бы папа не погиб, и жили бы до сих пор в любви…

– Ну вот видишь – если бы да кабы! Нет, Майка, не убедишь ты меня. Время, оно, знаешь, вперед идет и все установки автоматом меняет.

– И какие, по-твоему, у нас теперь установки?

– А более демократические, вот какие! И уж точно – не фатальные! Для нынешней жизни достаточно и половины любви.

– Не поняла… Какой такой половины?

– А такой. Если кто-то из двоих любит, то этого уже вполне для счастья достаточно. Один любит, другой умело подхватывает. Способность умело подхватить чужую любовь – это совсем не мало, между прочим. Если хочешь, эта способность даже покруче любви будет. Не сидеть, не ждать, когда твоя мистическая половинка тебя найдет, а брать в руки то, что в них само пришло. И лучше, чтоб это пришедшее было мужского рода. Когда мужик любит, это как-то надежнее все-таки… А вот для баб я бы любовь как таковую вообще отменила! Как понятие вредное и для нормальной жизни вторичное.

– А первичное, по-твоему, какое?

– А нормально замуж выскочить! С умом! А не так, как я в свое время…

– Ты была замужем, Марусь?

– Ладно, Майка, не будем о грустном… Так вот. Нынче первичная женская потребность – как-то в жизни обустроиться. Дом хороший иметь, детей нормальных родить, чтоб отец у них настоящий был, а не какой-нибудь там безымянный сперматозоид из пробирки… Нету, нету сейчас у баб возможности про любовь думать! Вот ты скажи – ты думаешь? Ведь нет? Если честно?

– С чего ты решила, что я не думаю… – тихо вздохнула Майя, опуская глаза. – Может быть, я-то как раз больше всех и думаю…

– Да не ври! Если б думала, то сразу в ревность бы кинулась, когда про Ленку услышала! А ты – ни фига! Похихикала потихонечку, и все… Это значит, никакой особенной любви у тебя к Лене и нет, Майка… И правильно. И молодец. Хотя это плохо, плохо, Майка, что ты его не ревнуешь. Раз уж ты его любовь к себе пристроила, так уж, будь добра, и свою начинай выращивать. Ответную. А иначе долго его не удержишь.

– Как это – выращивай? Что, разве ответную любовь можно взять вот так и вырастить? Как цветок в горшке?

– Ну да. Можно, конечно, если очень постараться. Ничего нет невозможного для женщины с интеллектом. Хочешь, научу?

– Хочу.

– Ну, тогда слушай… Этап начальный – убиваем в себе любовь старую, плохую и обидную. Ведь есть такая, да? Сидит она в тебе, правда?

– Ну, допустим… – неуверенно улыбнулась Майя.

– Ой, да чего там допускать… Не видно, что ли? Ты хоть знаешь, какие у тебя глаза бывают, когда ты задумаешься?

– Какие?

– Неземные, отрешенные и мечтательные. Горестные глаза, в общем. А ты знаешь, какие на свете женщины самые несчастные?

– Какие, Марусь?

– А те, которые реальную живую жизнь заменяют мечтами. Отталкивают ее от себя, и она им мстит безжалостно. Ты, Майка, видно, вляпалась в это мечтательное любовное дерьмо по самое ничего, теперь отмыть его от себя не можешь. Да и не стараешься. Тут действовать надо, Майка! Территорию свою внутреннюю отскребать! На фига тебе плохая любовь внутри? Про нее пусть в романах пишут. На ней знаешь сколько романов наворотить можно, на этой плохой несчастной любви? А в жизни нет, в жизни нам ее не надо… Ну чего ты смеешься, Майка? Я же вполне все это серьезно говорю…

– Да я не смеюсь, Маруся! Не обижайся! Ну что ты?

– Нет, не буду я с тобой больше разговаривать…

– Все, Марусь, прости! Давай продолжим! Значит, для начала я должна свою внутреннюю территорию отмыть. Так, да?

– Ну да…

– А потом что?

– А потом… А потом все просто, Майка. Свято место, оно ж пусто не бывает. Посади сама в эту почву семечко да начинай его взращивать… Из пустяков, из деталей, из обычных человеческих потребностей… Вот скажи, в постели с Леней у вас все как надо получается?

– Ну… в общем, да…

– Ну вот! Видишь, как тебе повезло, Майка! Да на одном этом обстоятельстве можно в себе огромную любовь вырастить! Дерево целое! Пальму с кокосами!

– Лучше с бананами. Я бананы больше люблю.

– Да ну тебя, Майка… Опять смеешься? Непробиваемая ты какая-то!

– Марусь, а у тебя получилось… вот так? Чтоб дерево в себе вырастить?

– У меня бы получилось, уж можешь мне на слово поверить. Обязательно бы получилось, если б я такого вот Леню встретила. Не ценишь ты подарков судьбы, Майка, ой не ценишь… Боюсь, поплатишься ты за свое легкомыслие… Вернее, за внутреннее свое любовномыслие…

– Я уже поплатилась, Марусь.

– Да? И как же?

– Ну, это долгая история… Поздно уже. Иди лучше спать, завтра вставать на первую пару рано.

– Ладно. А ты?

– А я Леню дождусь. Он в дороге сейчас, из Москвы едут с дядей Хельмутом. Все равно не усну…

Поднявшись, Маруся потянулась, вкусно зевнула, раскинув руки и чуть вздрогнув худеньким телом. Майя грустно проводила ее глазами, потом, упершись пятками в край стула, подтянула к подбородку коленки, обхватила их длинными руками. Задумалась. Смешная она какая эта Маруся. Взять, говорит, и отмыть надо свою внутреннюю территорию, делов-то. А может, она права? Может, если начать с любовью бороться, она таки возьмет и отступит? Не будет ныть внутри, как больной сустав на непогоду? Может, она вообще ее себе придумала, эту любовь девичью окаянную? А что? Бывает же… Некоторые мнительные люди даже болезни себе придумывают, и они потом и впрямь у них появляются… Как там она сказала? Освободить место, потом посадить семечко и из него новую любовь взрастить? Ах да, еще его удобрить надо, это семечко… Что ж, можно попробовать. Вот сейчас придет Леня, и она с порога так прямо и заявит ему, что любит. И впрямь ни разу ему таких слов не говорила…

Ничего она ему не сказала конечно же. Не смогла. Вышла в прихожую, улыбнулась, как обычно. Сдержанно и приветливо. И еще немножко смущенно, будто устыдилась своих решительных мыслей. Перекинулись парой обычных фраз – как доехал, ужинать будешь, дядя Хельмут привет передавал…

Потом она долго лежала без сна, пялилась, как сова, в пустоту ночного окна. Леня тихо посапывал рядом, утомившись длинным хлопотным днем. Ну вот что она за уродец такой? Неужели так трудно было выдавить из себя это проклятое «люблю»? Вот зря говорят, что, единожды солгав, потом остановиться уже не можешь. Ничего подобного. Это «единожды солгав» потом вообще обман через себя не пропускает – ни во благо, ни без блага… Так что лучше и не нужно ничего такого. Пусть все идет как идет. А если, как Маруся пугает, проворонит она Ленину любовь, значит, так тому и быть. Пусть все по справедливости будет. Если Лене настоящая, полноценная половинка на пути встретится, она и самоустранится тут же. Может, даже и с легкостью. Потому что права Маруся – она, наверное, и есть из породы тех слепых идиоток, у которых зрячие да умные прямо из стойла мужей уводят. Как, впрочем, и женихов тоже…

После диплома она сама нашла себе работу. Не ахти какую, конечно, – журналисткой устроилась в хилую коммерческую газетенку. В те годы их развелось великое множество, газетенок этих, как поганок на старом пеньке. Вроде и тоже на грибы похожи, а есть нельзя. Зато народец там подобрался веселый, умненький, в меру циничный, глухой серьезностью сознания не обремененный. И на работу она ходила с таким же удовольствием, как раньше на учебу. И даже привычка складывать в сумку бутерброды, чтоб на всех хватило, тоже сохранилась. И деньги взаймы давать. И в дом к себе всех тащить. Правда, поначалу эти ее привычки были местным газетным народом неправильно истолкованы, то есть занесли ее в разряд скучающей около мужа да ищущей приключений дамочки, и даже без предложений двусмысленных не обошлось, но потом все как-то образовалось. В общем, приняли ее хорошо – кто за своего парня, кто за доб рую мамку, кто за подружку-выручалочку. Успевай только поворачивайся во всех этих ипостасях. А в суете, да на бегу, да в обычной каждодневной торопливости жизнь движется быстро, как по накатанной колее. Не успела она опомниться – уже и Темка в первый класс пошел. Собрались дома за праздничным обедом, даже дядя Хельмут изволил сестрицыных пирогов по этому случаю откушать. Вообще, он редким гостем в доме был. Как-то не случилось меж ними большой родственной близости. Деловая случилась, и довольно успешная, а родственная – нет. Видимо, и впрямь эти понятия взаимоисключающие. Не должно быть ничего личного в бизнесе. Хотя, Майя знала, все свое имущество в Германии дядя Хельмут Лене завещал, своих детей у него не было. Но опять же не из любви, а чтоб в чужие руки не попало…

Услышав, как зовет ее из кухни Анна Альфредовна, Майя собрала со стола грязные тарелки и поспешила было к ней, но остановилась в дверях испуганно, глянув свекрови в лицо. Нехорошее было у нее лицо, до голубизны бледное, покрытое блестящей испариной. Анна Альфредовна сидела на стуле, вцепившись дрожащими ладонями в край стола. Подняв на вошедшую Майю глаза, тихо, будто извиняясь, проговорила:

– Маечка, поди в мою комнату, там на прикроватном столике пакет с лекарствами лежит, принеси мне… Только Леню с Хельмутом не пугай, пожалуйста…

Сбросив тарелки в раковину, Майя ветром метнулась через гостиную в комнату свекрови, провожаемая удивленными взглядами мужчин. Когда вернулась, они уже толклись около Анны Альфредовны заполошно, и она улыбалась им виновато и страдальчески. Роясь дрожащими руками в мешочке с лекарствами, повторяла упорно:

– Ленечка, прекрати паниковать… Ленечка, ну какая скорая? Сейчас, сейчас все пройдет… Вот, я уже таблетку выпила…

Леня все же скорую вызвал. Сердитый молодой врач долго и озадаченно пялился в шуршащую под его руками ленту кардиограммы, хмыкал многозначительно, потом обратился к Лене со странным вопросом:

– Вы настаиваете, чтоб мы ее забрали?

– А что у нее? – озабоченно подвинулся к нему Леня, тоже пытаясь заглянуть в эти непонятные и пугающие острые углы, пришедшие тревожными сигналами прямиком из материнского сердца.

– Ну, как вам сказать… Инфаркта вообще-то нет… Она давно у кардиолога наблюдается?

– А… Я не знаю…

– Ну как же… Вы ей кем приходитесь?

– Я? Я сын…

– Что ж вы, сын, маминым здоровьем не интересуетесь? У нее сердце больное, а вы…

– Перестаньте… Перестаньте немедленно, прошу вас… – подала вдруг слабый, но решительный голос Анна Альфредовна. – У меня замечательный сын, и вы не имеете права… Я сама не ставила его в известность, он не знает ничего…

– Мама, но почему? – растерянно развел руками Леня. – Как же так, мама…

– Ну что, Максим, забираем? Или как? – деловито подняла на врача глаза молоденькая медсестричка, сгибая в локте руку Анны Альфредовны после проведенной инъекции.

– Я никуда не поеду. Мне уже лучше, спасибо, – быстро проговорила Анна Альфредовна и даже попыталась улыбнуться бледными губами, – нет, правда, не поеду. Я завтра участкового врача вызову…

– Вам бы обследоваться надо в хорошей клинике, – проговорил уже более душевно молодой врач Максим, собирая свой чемоданчик. – И не в районной поликлинике, а в кардиологическом центре. Он платный, конечно, но, судя по всему, вам по карману будет…

– Да-да, конечно! – торопливо и виновато бросился к нему Леня. – Да, мы завтра же туда обратимся! Прямо с утра!

– Направление можно взять в вашей поликлинике. Всего вам доброго, до свидания, – уже на ходу проговорил врач, быстро продвигаясь по гостиной и не обращая внимания на подскочившего из кресла дядю Хельмута. Майя с Леней поспешали за ним след в след, одинаково и часто кивая – да, да, мол, конечно, мы все поняли, спасибо… Когда за медиками закрылась дверь, переглянулись растерянно и тревожно и так же вместе, плечом к плечу, быстро прошли в комнату Анны Альфредовны. Она улыбнулась им обычной своей доброй и виноватой улыбкой, махнула рукой вяло и беспечно:

– Идите, идите, ребята. Я спать буду. Медсестричка сказала – я должна заснуть после укола. Идите…

– Темочка, скажи мне… Бабушка часто таблетки пила? – тут же попыталась устроить сыну допрос Майя. – Часто, да? А почему ты нам с папой ничего не говорил? Да, я понимаю, конечно… Бабушка не велела… Но все равно надо было сказать, Темочка…

– Да отстань ты от него! – грустно пресек ее запоздалые воспитательные экзерсисы Леня. – Чего ты парня чувством вины нагружаешь! Лучше спать отправь. Вон десять часов уже. Ему ж в школу завтра. Кстати, кто его теперь в школу водить будет? И встречать? Может, ты с работы уйдешь, пока мама не поправится?

– Да, Лень. Уйду, конечно. Это само собой разумеется. Господи, никак не могу от чувства отделаться, что мы ее просто загнали…

– Не говори… Меня тоже как током пробило… В общем, я прямо с утра в этот сердечный центр поеду – договариваться. Потом маму туда повезу. Оплачу все, чтоб по высшему разряду… А если понадобится, за границу ее увезем. В Швейцарию, в горы. Или я не знаю куда…

– Ладно, Лень. Все будет хорошо. Ты иди, уложи сам Темку, ладно? А я около Анны Альфредовны ночь посижу. Мало ли что…

Проснулась она от привидевшегося во сне кошмара. Хотя, может, это и не совсем кошмар был, просто неприятное сновидение, на явь похожее. Будто бьется к ней в окно большая черная птица, машет крыльями, скребет по стеклу коготками. Надо бы подойти, отогнать, да сил нет встать. А птица бьется упорно, и вот уже клювом острым стучит, и стекло звенит жалобно – сейчас треснет…

– Маечка, что ты… – открыв глаза, услышала она слабый тревожный голосок Анны Альфредовны. – Ты так стонала сейчас жалобно…

– Ой, я разбудила вас, да? Вот же сиделка бестолковая… Хотела ваш сон покараулить, а сама разбудила…

– Ничего, Маечка. Может, и хорошо, что разбудила. Мне как раз поговорить с тобой надо. Я ведь давно хочу поговорить, да все откладываю.

– Да, я слушаю вас, Анна Альфредовна, – с готовностью склонилась к ней Майя, – о чем вы хотели со мной поговорить?

– О Лене, Маечка. Вернее, я даже не поговорить, я попросить тебя хотела…

Прикусив губу, она замолчала, будто собираясь с мыслями. Потом, вздохнув, снова заговорила:

– Я ведь тоже мужа своего не любила, Маечка… Он меня любил, а я его нет, не любила. А когда он умер, поняла вдруг, что дороже его у меня на свете никого и не было…

– А… Почему вы решили, что я…

– Да не слепая я, Маечка. Я ж все вижу. Только ты не думай, что я обвиняю тебя в чем. Наоборот, я тебе благодарна, что ты любовь моего сына приняла. Так уж положено, видно, многим по судьбе женщинам, чтоб быть за мужскую любовь ответчицей. Ты уж так и живи, Маечка. Поверь, вовсе не плохая это судьба. И не казнись, что Темочка не Ленин сын. Пусть он об этом не знает ничего.

– А… С чего вы…

– Да знаю, знаю я все. И понимаю тебя. Мы ж с тобой из одного города, а он не такой и большой, чтоб злые сплетни мимо проходили. У Лени же не может быть своих детей, он в детстве очень тяжелую форму свинки перенес. Он и не помнит об этом. Что ж, зато через тебя ему сыночка Бог послал. Не бывает плохого без хорошего, Маечка. Так что ты зря казнишься, правда. Я тебе очень благодарна за Леню. Не пришлось ему маяться своей любовью, ты всегда с ним рядом. Спасибо тебе, Маечка.

– Ох, Анна Альфредовна… – только и смогла выдохнуть Майя, схватившись за пылающие щеки. – Вы… Вы… Я даже не знаю, какая вы…

– Я всего лишь мать, девочка. Обыкновенная любящая мать. И ты тоже такой матерью будешь. Храни вас всех Господь, живите дружно.

– Вы так говорите, будто… Мне даже страшно, Анна Альфредовна! Вы как себя чувствуете? – снова тревожно склонилась к ней Майя.

– Да нормально я себя чувствую. Сейчас снова засну. Ты иди к себе, Маечка. Ну что это за ночное дежурство, будто я умирающая старушка какая! Иди-иди, спать ложись! И помни, что я тебе сказала. Не смей казниться, слышишь? Здесь нет обмана, здесь только судьба… Все, иди, Маечка…

Она вздохнула легко, закрыла глаза и вскоре и впрямь уснула, задышала ровно. Майя поднялась из кресла, на цыпочках прошла в спальню, по пути заглянув в Темкину комнату. Мальчишка спал на боку, обхватив себя худыми руками и подтянув к животу ноги, одеяло валялось на полу рядом с кроватью. Подойдя, она накрыла его им, подоткнула со всех сторон. Темка, чуть всхлипнув во сне, перекатился на спину, повернувшись к ней лицом – хорошеньким, чистым, трогательным. До ужаса обаятельным лицом юного мальчика Харатьяна…

Анна Альфредовна умерла этой же ночью, во сне. От остановки сердца, как сухо констатировала проведенная медэкспертиза. На похороны приехали Алевтина с детьми да несколько подруг Анны Альфредовны из их города – ближайших родственников, кроме Лени, Майи, Темки и дяди Хельмута, никаких больше не нашлось. Еще несколько соседок по дому пришло, с которыми добрейшая Анна Альфредовна успела подружиться. И девчонки Майины, студентки бывшие, пришли, кто после учебы здесь остался. И нынешние ее сослуживцы. Майя плакала не переставая, заходилась в сухих рыданиях до истерики, до икоты – даже Алевтина посматривала на нее чуть встревоженно и самую малую капельку ревниво, если можно говорить о ревности в таком скорбном случае. А Леня, наоборот, весь в себе замкнулся. Будто не слышал никого, не видел и только резко вздрагивал, когда к нему кто-нибудь обращался. Смотрел сквозь очки грустно-вопросительным взглядом, не мигая, будто держал от себя на расстоянии. Потом, после похорон, когда все разошлись-разъехались, они долго еще так жили – Майя ходила с опухшими от ночных слез глазами, а Леня – весь полностью в себе, там, внутри, скрываясь за этим немигающим грустным взглядом. Меж собой они об этом почти не разговаривали, каждый свою виноватость собственным грузом на душе нес, на другого переложить не пытаясь.

Вскоре, впрочем, жизнь взяла свое, отставила эту виноватость на второй план. Нет, совсем она не ушла конечно же, просто съежилась темным клубочком и закатилась в дальний душевный уголок. У многих людей, бывает, она так и живет по уголкам всю их жизнь, очень редко о себе напоминая. Потому что ее, жизнь, с каждодневными и обыденными хлопотами – ее ж не отменишь, ею же жить надо, бежать куда-то надо, торопиться, суетиться ради детей да хлеба насущного. Утром мужа на работу проводить, сына в школу отвезти, потом обед, потом снова в школу, потом английский, потом немецкий, потом спортивная секция… А вечером такая же круговерть – ужин, уроки, муж вусмерть голодный и уставший с работы пришел… Нет, конечно, она понимала, что по большому счету это для нее не такая уж и круговерть, конечно. Круговерти больше у тех, кто при таком же раскладе наравне с мужьями еще и работать должен. Все это Майя понимала и к жизни своей никаких претензий не предъявляла. Хорошая у нее была жизнь. Одни только прогулки по любимому городу чего в ней стоили! Она эти прогулки для себя «лечебными» называла: как тоска подожмет, так руки в ноги – и вперед по знакомому, с годами сложившемуся маршруту…

Сначала, выйдя из подъезда, надо не торопясь пройти по Английской набережной, где стоит их новый дом. Потом свернуть в проезд Декабристов и идти по нему мимо Александровского парка, мимо Исаакия, в сквере надо обязательно на скамеечке посидеть, полюбоваться на купол величавого собора… Потом пройти на площадь, к Николаю Первому, потом по Синему мосту – на четную сторону набережной реки Мойки, и так дальше – до самого Зеленого моста. Потом выйти на Невский – в том месте есть замечательная кофейня «Шоколадница», там такой кофе варят – просто чудо! Заходишь, и запах в нос шибает…

Потом по людному Невскому толпа сама вынесет тебя в сторону Казанского собора. Можно, конечно, и в собор зайти, но у нее свой путь – там, во дворах, есть маленькая лютеранская церковь. Почему-то она очень полюбилась ей, эта уютная церквушка. Особенный какой-то трепет вызывала. Хотя, может, это и нехорошо, наверное? Она ж никакая не лютеранка, отродясь ею не была… Потом надо снова вернуться на Невский, пройти через канал Грибоедова и на Малой Садовой полюбоваться на Водяные часы. А потом уже – на Сенную площадь. Постоять около павильона метро, почувствовать себя на минуту бедным Родионом Раскольниковым. А что – она девушка впечатлительная, у нее хорошо получается… Аккурат на месте этого павильона раньше, во времена Достоевского, церковь стояла, перед ней он и упал на колени, раскаявшись в своем грехе. (Вот бы тоже упасть, да что бедные люди подумают?!) А потом надо медленно пройтись по Сенному мосту, ощутив под ногами старый деревянный настил – тоже привет из прошлого. А вот и знаменитый Столярный переулок, и дом Зверкова. Массивное, сохранившееся до наших дней здание, к которому Гоголь привел своего Поприщина из «Записок сумасшедшего». Так, а теперь дальше, к бывшей Малой Мещанской, где на углу стоит дом – там жил сам Федор Михайлович… Странно, что в этих переулках всегда так безлюдно. Зато часто кино снимают. То пролетки стоят у домов, то кареты старинные… А дальше – дом, где бедный юноша Родион комнату снимал. Недалеко же от себя поселил Федор Михайлович своего героя. И старуху-процентщицу тоже. А вообще, долго в этой литературной компании тоже находиться тяжеловато, между прочим. Давить начинает. Уходить пора – по набережной, мимо Никольского рынка, к Морскому собору Святого Николая Чудотворца. Там есть замечательный спуск к воде, и скамейки, и место безлюдное. Можно посидеть, отдохнуть. Если, конечно, время и силы в запасе есть, можно и до Никольского собора дойти, это уж как получится. Обычно ей и этой прогулки за глаза хватает. А обратно можно по Юсуповскому саду пройти, там очень красиво! А потом по Садовой вернуться чуть назад, к Вознесенскому проспекту, дойти до Адмиралтейства и дальше уже к себе, на Английскую набережную. Прийти домой, залечь в горячую ванну, напиться чая горячего…

Да, хорошая у нее была жизнь, что там говорить. Она и сама в это совсем было поверила. Вот только домой, к маме в гости, все-таки не ездила. Опасалась. Береженого, говорят, Бог бережет.

Через три года умер дядя Хельмут. Прямо на рабочем месте, за столом. Может, если б кто зашел в кабинет вовремя, успели бы еще что-то сделать. А так… Секретарша сидела в приемной, тихо радовалась выпавшему в кои-то поры спокойному дню – ни к шефу никто не рвется, ни он ее не дергает… Потом даже отпроситься решила по такому случаю, зашла, а он сидит головой в стол уткнувшись. Похоронили его рядом с Анной Альфредовной, он сам так расписал в своем с немецкой аккуратностью составленном завещании. Этим же завещанием отписывал он все свое движимое и недвижимое, тоже, кстати, ему от богатого деда в свое время доставшееся, двоюродному племяннику Леониду Гофману, с условием проживания Леонида Гофмана рядом с этим имуществом в германском городе Билефельде. Правда, вскоре высунулась откуда ни возьмись со своими претензиями на наследство некая фрау Хильда Гофман, бывшая дядина жена, но, узнав про наличие завещания, тут же из поля зрения исчезла. Почему в женатом положении ему не пожилось, дядя никогда не рассказывал. Впрочем, характер у него был очень сложный, замкнутый, даже несколько желчный. Для семейной жизни никак не подходящий. Леня тоже был человеком замкнутым, но частыми разливами желчи никогда не страдал. Когда ему было страдать-то? Любовь к жене да к сыну все свободное время занимала…

В общем, все сложилось так, что надо было им оформлять документы и уезжать на постоянное место жительства в Германию. Тут и решений других не было. И Майя с мужем была согласна. Германия так Германия. Билефельд так Билефельд. По крайней мере, Темке хорошее образование дать можно. Тем более по-немецки он уже хорошо говорил. Не зря столько лет с дорогим репетитором занимался. Пусть будет так. Осталось Майе только домой съездить, чтоб несколько справок собрать. И кто только придумал этот огромный перечень документов и справок, которые надо представить, чтоб разрешение на выезд получить? Будь он неладен, этот чиновник-выдумщик…

– …Вы кофе хотите? – вздрогнула Майя от негромкого вежливого вопроса над ухом. Подняла голову, поморгала испуганно. Ничего себе, как ее в воспоминания занесло! Молоденькая парикмахерская фея, склонившись над ней, кротко заглядывала в глаза, ожидая ответа. – А может, чаю зеленого? Вашу подругу еще долго стричь будут, потом еще укладывать… А чай у нас хороший, и кофе тоже! Так будете?

– Что ж, давайте. Кофе, пожалуйста. Без сахара, только с лимоном. Лимон у вас есть?

– Да, конечно! – снова нежно улыбнулась ей девчонка. – Сейчас сделаю!

«Интересно, сколько они с меня за такой сервис сдерут? – отрешенно подумала Майя, провожая ее взглядом. – Много, наверное. Раз Динка еще и укладку заказала, значит, точно много. Ну ничего, вытерпим. День рождения все-таки. Пусть красивой будет. Все время она комплексует из-за своей внешности. Слава богу, хоть про Димкину со мной преступную связь не догадывается. Хотя лучше б уж догадалась да прокляла законной женской анафемой, не стала бы больше дружбой мучить…»

Сделав большой глоток кофе – и правда хорошего, – она поставила чашку на подлокотник, снова откинула голову на спинку кресла, закрыла глаза. Память тут же ринулась на свое законное место, стала торопливо воспроизводить весь тот весенний день в подробностях…

Тот март выдался в родном городе пасмурным, ленивым и кислым. Впрочем, он всегда здесь таким был, она забыла просто. Серый снег на газонах ни за что не хотел таять, лез в глаза тусклым ноздреватым холодом. Раздражала и наледь на тротуаре – идти невозможно по этим стылым колдобинам. К вечеру снежная каша раскиселится, как ей весной предписано, а утром поддаст морозцем – и пожалуйста, извольте, граждане прохожие, приобщайтесь к цирковому искусству. А не приобщитесь, так до ближайшего травмпункта вам дорога… И без того настроение с получением очередной справки в жилищной конторе испортили, еще и голову разбить не хватает. Главное, через неделю, говорят, зайдите. У нас, говорят, человек на больничном, который такими справками ведает. Какая такая неделя к чертовой матери! Да и знаем мы эту неделю. Где неделя, там и две… А Темка, между прочим, школу пропускает! Можно его и одного к Лене отправить, да боязно. Маленький еще. В дороге всякое случается.

– Майка! Не может быть… Неужели ты, Майка? – встряхнул ее кто-то сзади за плечи. – А я бегу за тобой с того перекрестка… Думал, обознался, а это ты…

Она даже не сразу узнала его голос. Просто все тело пробило, будто молния смертельным разрядом через Димкины руки прошла. Даже голову повернуть трудно было. Так и стояла истуканом, пока он прыгал вокруг нее радостно, хватая за плечи, за руки, потом даже обниматься полез… Она, правда, быстро в себя пришла, стала рассматривать его с пугливым интересом. Надо же, не изменился почти. Все такой же. Все та же идет от него опасная дурная харизма, на гипноз похожая, и все так же обволакивает ее, легко ломая встречное хилое сопротивление…

– Майка, господи, как же я рад… Сколько мы с тобой не виделись?

– Десять лет. Мы не виделись ровно десять лет, Димка.

– Ничего себе… А ты и не изменилась совсем! Еще красивее стала. И это… Как его… Вальяжнее, что ли… Хорошо живешь, Майка?

– Да. Я хорошо живу. А ты?

– Ой, да чего я… Я так себе. Слушай, а что мы с тобой на бегу? Давай посидим где-нибудь! Вон там, на углу, хорошее кафе есть. Пойдем?

– Нет, Димка, не стоит. Не о чем нам с тобой говорить. Пусти, мне идти надо.

– Май, ты чего? – наклонился он совсем близко к ее лицу, заглянул в глаза. И взял ее за руки. У него были очень горячие руки. Всегда горячие. Она помнила, какие они были горячие… – Ты что, обижаешься на меня, да? Брось, Майка… Не надо. Знаешь, я вот увидел тебя, и меня как током прошибло… Бежал за тобой через улицу, как пацан. Ты думаешь, я не помню ничего? Все я помню. И то помню, что ты мне тогда сказала… Ну, про сына… В конце концов, я имею право хотя бы узнать, какой он…

– Зачем, Димка? Не надо тебе про него ничего знать, – из последних сил отвела она глаза в сторону. Только ладони из Димкиных рук не достало сил вытащить. Уже шла, шла к ее сердцу из этих ладоней та самая дурная, на гипноз похожая, харизма. Уже знала она, что пойдет с ним туда, куда он ей скажет. В кафе так в кафе. На Голгофу так на Голгофу. Иль на плаху. Без разницы. Надо бы трепыхнуться, конечно, да не может она. Такая судьба, видно. Или послушание на всю жизнь такое – нести в себе эту любовь…

Домой она в тот вечер поздно пришла. Алевтина вышла в прихожую из кухни, глянула тревожно.

– И где это тебя носит так долго? Ты где была-то, Майка?

– Гуляла, мам.

– Что, просто так гуляла? Одна? Или с кем?

– Да какая разница… Не спрашивай меня, мама. Устала я.

Сняв ботинки, она прошла мимо матери в комнату, села на диван, подтянула к подбородку коленки. Закрыла глаза. Не хотелось ни видеть никого, ни слышать.

– Ох, Майка… – тихо присела рядом с ней Алевтина. – Что, опять? Ты что, девка, совсем с ума сошла? Терзаешь себя зазря только…

– Я не виновата, мам. Так получилось. Я его случайно встретила. Не спрашивай больше, ладно? Я сейчас посижу и спать пойду…

– Ой, Майка… А ну как Динка узнает? Что тогда будет?

– Не знаю, мам. Я уеду скоро. Навсегда уеду. Ничего она не узнает.

Дина позвонила на следующий день к вечеру. Верещала в трубку что-то радостно-приветливое. Вроде как встретиться хотела. Майя отвечала ей односложно. Решила, что встречаться с ней не будет. Все равно уедет скоро.

Вот встретится завтра последний раз с Димкой и уедет. Ну, может, еще послезавтра…

Через две недели приехал Леня. Открыв ему дверь, она даже отшатнулась слегка. И не то чтобы от неожиданности, а… лицо у него было такое. Будто незнакомое совсем. Твердое и в то же время совсем отчаянное.

– Майя, нам поговорить надо. Мы сможем с тобой поговорить? Кто-то есть дома?

– Ой, Ленечка, да как же это… Чего ж ты не предупредил, мы бы встретили! – выкатилась в прихожую грузным телом Алевтина, захлопотала вокруг зятя радостно. – Прямо как снег на голову! Ой, да тебя же обедом кормить надо! Пойдем на кухню, Ленечка… А Темки и дома нет, гуляют где-то с Сашкой…

– Спасибо, Алевтина Петровна, ничего не надо. Можно, я с Майей поговорю?

– Ой, да конечно, конечно… Я мешать вам не буду. Я на кухню, там у меня пирог доходит…

С опаской глянув на зятя и с укором на Майю, она неуверенно попятилась на кухню, деликатно прикрыла за собой дверь. Впрочем, не слишком плотно прикрыла. Маленькую щелочку все ж оставила.

– Майя, скажи мне… это правда? Правда, что ты… Димку Ненашева любишь? И что встречаешься с ним до сих пор?

– Это правда, Леня.

– А… Темка? Он что, не мой сын? И это правда?

– И это правда, Леня.

Ей тогда и в голову не пришло спросить, откуда у него взялась вся эта обнаженная правда. Будто вот так, двумя вопросами, сорвали с нее одежду. И какая, собственно, разница, откуда? От знания этого она ж ложью автоматически не станет… И лгать-выкручиваться тоже в голову не пришло. Как тут выкрутишься? Как солжешь? Ей даже показалось, что некий камень тяжелый с души свалился. Хотя он, конечно, никуда и не делся, этот камень. Он просто теперь в Ленину душу упал. Ему-то за что, господи? Может, не надо было ему вот так, всю правду… Может, надо было все-таки лгать и до конца выкручиваться?

– Нет, я не верю тебе… Я не верю, что Темка… Нет, Майя! Если ты любишь Димку, что ж, люби. Это твое право, в конце концов. А Темка…

– Это правда, Леня.

Она встала со стула, тихо подошла к окну. Она не могла на него смотреть. И даже не обернулась, когда он тоже встал и решительно прошел в прихожую. И хлопнул дверью. На хлопок выскочила из кухни мать, накинулась на нее слезливо:

– Ну что, что творишь-то с мужиком, дрянь ты окаянная? Нельзя было соврать, что ль? Ну, кинулась бы на шею, заголосила бы – прости, мол… Другие бабы и не из такого положения сухими из воды выходят, а ты…

– Не надо, мама. Прекрати, – тихо и как будто равнодушно проговорила Майя, не оборачиваясь от окна.

– Что, что прекрати? Изломала себе жизнь, а теперь – прекрати…

– Мама! Хватит! Оставь меня в покое!

Видимо, все-таки расслышала что-то такое Алевтина в голосе дочери – болью звенящее. Остановилась на полуслове, отерла слезы со щек, подошла осторожно, тронула за плечо:

– Ну чего ты, Майка… Может, образуется еще…

Майя ей ничего не ответила. Повернулась, промаршировала деревянным шагом в другую комнату, закрыла за собой дверь. Легла на диван лицом к стене. Время и пространство отскочило от нее тут же, будто полетела она в некую огромную воздушную воронку – вниз, по спирали, круг за кругом. Большой круг, потом поменьше, потом еще поменьше… А там, внизу, черная последняя точка. Надо долететь до нее, и все кончится. Скорей бы уж.

– Маечка, там тебя к телефону… Этот твой… Димка, что ль… Чего сказать-то ему? – осторожно заглянула в комнату мать, чуть приоткрыв дверь.

Майя подняла тяжелые веки, с удивлением обнаружив, что в комнате совсем уже темно. Интересно, сколько времени она в эту воронку падала? Хотя какая разница, сколько… И мама что-то сказала… Ах да, Димка звонит. Они же встретиться сегодня хотели. Наверное, он ждал ее. Не дождался, видно.

– Майк, ты сама подойдешь?

– Нет, мама. Не подойду.

– А что сказать-то ему?

– Что хочешь.

Вздохнув, Алевтина прикрыла дверь, прошаркала к телефону, забубнила что-то в трубку сердитое. Майя снова закрыла глаза, и снова понесло ее по кругу, а потом пришло забытье – уснула, наверное. И проснулась уже утром – от веселого чириканья весенней птахи, усевшейся на карниз. Видимо, утро уже было достаточно позднее – мартовское ленивое солнце вовсю заглядывало в окно, протыкало щеку бледным и слабым лучом. Вставать не хотелось. Просто категорически организм отказывался подниматься на ноги.

Прежних кружений уже не было, но появилась противная тошнота и сухость во рту. И глазами поворачивать больно было, будто сыпал кто жгучий песок меж веками. Она все-таки поднялась, добрела до туалета, напилась в ванной воды из-под крана. Потом снова легла – лицом к стене. Потом пухлая материнская ладонь легла ей на лоб, и она вздрогнула, проговорила болезненным хрипотком, сама не узнав своего голоса:

– Ой, мам, не надо… Не трогай меня, пожалуйста…

– Да я и не трогаю, бог с тобой. Я думала, ты заболела… Температуры вроде нет. Встань, поешь хоть! Сутки уже валяешься.

– Иди, мам. Не трогай меня. Я полежу.

– Ну, лежи, лежи… Может, хоть чаю принести?

– Не хочу. Ничего не хочу. Потом.

Только к концу пятого дня ее отпустило. Открыла глаза, будто вздрогнула, резко приподнялась на локтях. Темка стоял над ней в полусумраке комнаты, чуть склонившись, вглядывался в лицо тревожно и по-детски испуганно.

– Мам… Тебе уже получше, да? Правда, получше? А то я спросить хотел…

– Что, Темочка?

Она с трудом села на постели, и он тут же пристроился к ней сбоку, прижал белобрысую голову к плечу.

– Мам, скажи… А мы что, теперь здесь жить останемся, да? Бабушка говорит, что папа с нами разводиться будет… Правда, мам?

– Не знаю, Темочка. Боюсь, что правда.

– Мам, а зачем он меня к врачу водил?

– К какому врачу? Когда?

– Да третьего дня еще. У нас там кровь брали. А вчера он уехал, мам… Он такой был… я его никогда таким не видел! Смотрит на меня, чуть не плачет. Чего это он?

– Темочка… Давай об этом потом с тобой поговорим, ладно? Вот я встану, узнаю все, и поговорим…

– Да чего тут узнавать! И так уже все ясно.

Он сердито соскочил с кровати, подошел к окну и засопел и будто весь нахохлился, втянув голову в плечи и сунув руки в карманы джинсов.

– Чего тебе ясно, Темочка?

– Чего, чего… Это ж экспертиза генетическая была, мам! Ну, куда меня папа водил! Ты что, не поняла разве? Мне Вовка из нашего класса рассказывал, что его отец вот так же к врачу водил и велел маме не говорить… Мам, он что, не родной мне отец, да?

– Тема, я не могу сейчас об этом говорить. Давай потом.

– Нет, сейчас! Скажи мне сейчас! Чего ты со мной, как с маленьким!

– Ну, хорошо… Я скажу. Папа и вправду тебе не отец. То есть отец, конечно, но не в полном биологическом смысле. Ну, как бы тебе объяснить…

– Да ладно. Понимаю я. А кто мой отец, мам?

– Тем, я прошу тебя… Давай потом, а? Я понимаю, как тебе тяжело сейчас это все принять… Я все понимаю, Тем… Только… Это я виновата… Ты прости меня, если можешь…

– Ладно, мам. Я постараюсь, – совсем по-взрослому проговорил мальчишка, снова подходя к ней и присаживаясь рядом. – Только ты не плачь, ладно? А то опять заболеешь. Если хочешь, я даже и не спрошу больше про того, про биологического… Да и не надо мне никого, кроме папы. Я на него и не обижаюсь вовсе. Я знаю, что он меня любит. Просто… ему очень обидно, наверное. Не плачь, мам! И вообще, эта экспертиза когда еще будет… Вовка говорил, там три недели ждать надо…

Через месяц почтальон принес заказное письмо на ее имя. Исковое заявление в суд, написанное коротким и сухим юридическим языком – прошу брак расторгнуть, совместных детей от брака не имеется. И ксерокопия акта генетической экспертизы приложена с выведенными жирным курсивом строчками – данным составом крови отцовство такого-то исключается на 99,9 процента… Алевтина, прочитав бумаги и покосившись на застывшую дочь, выдохнула сердито, будто плюнула:

– Вот же дрянь какая!

– Почему же дрянь, мам? – подняла на нее грустные удивленные глаза Майя. – В чем он дрянь?

– А в том! Растил, понимаешь ли, растил Темку, как своего… А теперь – нате! Не нужен стал! Живи теперь, как хочешь! И вообще – неправильная вся эта экспертиза! Я вот слышала, что там кровь должны у всех троих брать – и у отца, и у матери, и у ребенка… Не признавай ничего, Майка! И развода ему не давай! Или пусть алименты платит, как все мужики! Ишь, чего захотел! Растил, растил, и на тебе… Та еще дрянь оказалась…

– Мам, успокойся. Все он правильно сделал. И не надо его дрянью называть. Это я – дрянь. А он нет, он совсем не такой.

– Да знаю я, что он не такой, знаю… Это уж я так говорю, от женской досады за свое родное дите. И все равно, Майка, – не давай развод!

– Все, мам, прекрати. О чем тут спорить? Он во всем прав. Поеду в Питер к назначенному судом сроку, подпишу все бумаги. Раз Леня так решил, пусть будет так.

– Майка! Да ты что! Да ты поговори с ним сначала… Может, он одумается… Он же любит тебя!

– Да, мам, наверное. А только ему от этого не легче. Наоборот, тяжелее даже. И вообще, давай закроем тему. Не хочу больше об этом говорить. Тяжело мне.

– Но, Майка…

– Все, мама! Хватит!

Выхватив у Алевтины из рук бумаги, она резко поднялась со стула, ушла к себе, снова улеглась на кровать лицом к стене. Вот и все. Кончилась одна жизнь. Надо новую начинать. Собираться с силами. Леню, понятно, жалко, но что теперь сделаешь? Ничего, он один не останется. Уедет в свою Германию, найдет там себе добропорядочную и честную фрау… Фу, как противно об этом думать! Не о том, что он фрау себе найдет, а о том, что она вот так о нем, как о совсем постороннем… И на работу надо поскорей устраиваться. Надеяться ей теперь не на кого. У мамы пенсия мизерная совсем. Бракоразводный процесс на июнь назначен, а у нее даже денег на билет до Питера нет. И Темку в здешнюю школу надо срочно устраивать – сколько можно уже! Как раз завтра каникулы весенние заканчиваются. Вот завтра она туда и пойдет…

С работой все решилось очень просто. В родной школе ее узнали, и Темку без документов пока приняли, и для нее место нашлось – как раз молоденькая учительница русского языка и литературы в декретный отпуск ушла. Опыта учительского у Майи не было никакого, но она очень старалась. Время приближалось трудное, предэкзаменационное, и потому приходилось пропадать в школе целыми днями и вечерами. И это хорошо даже было в ее положении – как говорится, больше работаешь, меньше о себе думаешь. Да о себе думать ей и в родных стенах мало приходилось. Однажды вечером встретила ее мать в дверях, и сразу бросилось в глаза – что-то не так с ней. Странное у матери было лицо. Вроде и не заплаканное, а… то самое лицо было, из той, из прошлой их жизни, озабоченное и несчастное. И в глазах – тоска неизбывная и перепуганная. Майя даже вздрогнула, почуяв неладное. Такое же вот лицо у матери было тогда, давно, когда мечтала она о морозном окошечке…

– Мам, случилось что-нибудь, да? – спросила она осторожно. – С ребятами что-нибудь? С Юлькой? С Сашкой? А Темка дома?

– Господи, да чего ты переполошилась так, Майка! Ничего у нас не случилось. Просто Ванька днем приходил, расстроил меня, паразит…

– А что такое, мам?

– Что, что… Опять приходил денег просить! Говорила я ему – не лезьте вы в эту… фу, как ее, зараза? Все время забываю…

– В ипотеку? – убитым голосом подсказала Майя, вздохнув.

– Во-во! В ее самую. Где ж это видано, каждый месяц такие деньжищи отдавать… А с другой стороны – они ж молодые, им же жить хочется! Я им раньше-то все время подсовывала, каждый месяц почти… Как приходили от вас с Леней деньги, так и подсовывала… А теперь что, теперь отказать пришлось. Наташка рассердится, наверное. Ты знаешь, она ж ребенка ждет… И как они потом будут с одной зарплаты за эту ипотеку платить, ума не приложу… Ох, горе мое тяжкое…

– Ну да… – уныло подтвердила Майя. – Да, конечно…

– Ванька-то мне, главное, говорит – у Майи попроси! А что я ему могла сказать? Не будет, говорю, денег, и не надейся… Ишь – попроси, главное! Пусть уж теперь сами выкручиваются, как хотят. Все платят, и они будут платить. А ты чего так расстроилась? Прямо с лица спала… Ничего, Майка! Не переживай. Выкрутятся небось.

Махнув рукой, Алевтина развернулась, прошаркала на кухню, унося с собой из прихожей аппетитный запах борща. Уже оттуда крикнула, стараясь придать голосу побольше бодрости:

– Иди ужинать, Майка! Чай, целый день в школе не евши…

– Иду, мам! – грустно проговорила Майя и сама испугалась прорезавшейся в своем голосе грусти-виноватости, будто и впрямь мать только что обвинила ее в чем. Но ведь ни в чем же не обвинила… В чем она может ее обвинить? Что не смогла помочь сыну с деньгами? Ну да, это понятно, это ей тяжело, наверное, да только она-то тут при чем… Совсем даже ни при чем. Хотя Ваньку жалко. И жену его, беременную Наташу, тоже жалко…

– Мам, а ты в аптеку сходила? – проговорила она озабоченно, садясь за стол и внимательно глядя в материнское одутловатое лицо. – Ты же говорила, у тебя таблетки закончились. Что-то не нравишься ты мне сегодня…

– Нет, не сходила. Да что аптека… Потом, Майка, потом…

– Что значит – потом? Я же знаю, тебе обязательно эти таблетки пить надо! Каждый день! Так врач говорил!

– Так они ж дорогие, Майка… – подняла на дочь тоскливые глаза Алевтина. И тут же резануло Майю по сердцу – опять! Опять у нее глаза те… те самые…

– Ма-ма! – протянула она сердито, размешивая сметану в густом борще. – Ну что значит – дорогие? Что ж теперь, не жить, что ли? Странная ты какая… Сейчас вот поем и сама в аптеку пойду… Ты какие пьешь? Эти? Эти? – потянула она с подоконника несколько распотрошенных пустых блистеров. – А может, и эти тоже купить?

В аптеку она в тот вечер действительно сходила. И неприятно поразилась той сумме, которую пришлось выложить за эти лекарства. Нет, ей денег не жалко было, еще чего. Просто… Просто не болела она никогда. Просто словосочетание «дорогие лекарства» не помещалось в сознании как единая субстанция, как-то не привязывалось одно понятие к другому, хоть убей. Неприятное какое открытие, черт возьми. Что ж, теперь хоть знать будет… И вообще надо с деньгами прижаться как-то. Перейти на режим жесткой экономии. И Темку надо к новой жизни приучать. Ей-то что – она умеет, надо вспомнить только. А вот Темке придется объяснять, что морковка – она ничем не хуже свежевыжатого апельсинового сока…

В выходные приехала домой Юлька. Ворвалась, обхватила за шею, закружила по прихожей, радостно повизгивая:

– Ой, Маечка! Как я рада, что тебя застала! А я раньше никак не могла приехать – у меня с зимней сессии хвосты остались, надо было сдавать! Знаешь, как у нас с этим строго? Институт-то престижный! Не кое-кого, будущих управленцев готовят! Представляешь, превращусь потом в важную чиновницу… Смешно, правда?

– Да, смешно… – осторожно улыбнулась Майя. – В наше время даже институтов таких не было.

– Ну да… А к нам знаешь какой конкурс большой? Все так и рвутся, хоть и дорого платить надо…

– Так ты за деньгами, поди, приехала? – выглянула в прихожую Алевтина. – Вроде недавно платили…

– Ой, мам, да когда недавно-то? Перед Новым годом еще! – продолжила подпрыгивать в сестринских объятиях Юлька. – Ой, Маечка, сестренка ты моя дорогая… Какая же ты красавица у нас…

– Ну, нашла красавицу… Это ты у нас красавица! – осторожно отстранила ее от себя Майя. – Раздевайся, пойдем ужинать, расскажешь про себя все…

– Ой, да чего там ей рассказывать! – махнула в их сторону рукой Алевтина. – У нее всегда одни рассказы – «денег дай» называются. То на учебу, то на наряды…

– Ну, мам… Ну чего ты? – обиженно повернулась к ней Юлька. – Ты ж сама хотела, чтоб я в этот институт учиться поехала… Там и платить-то всего два года осталось…

– Ну да. Ну да. Два года… – грустно и виновато проговорила Алевтина, осторожно покосившись на Майю. – Да если б раньше знать, что он такой дорогой, этот твой институт… Я бы хоть на черный день чего подкопила…

– А… что случилось, мам? Я не понимаю… Маечка, в чем дело? – переводила Юлька красиво подкрашенные глаза с матери на сестру и обратно. – У нас что-то случилось, да? А… Маечка, почему ты здесь вообще? А Леня с тобой приехал?

– Нет, Юлечка. Мы с Леней разводимся. Придется тебе самой теперь как-то за учебу платить.

– Что?! Ты с ума сошла? Как? Как я буду платить?

– Ну, переведешься на вечернее отделение, работать пойдешь…

– Да нет у нас ни вечернего, ни заочного! Это вообще специализированный институт, понимаешь? Туда одну элиту берут! И то за большие деньги! Мне что теперь, три года вообще из жизни выбросить, да?

Хорошенькое Юлькино личико сморщилось капризно и горестно, глаза тут же пошли поволокой, приготовившись пустить первую слезу. Однако Алевтина успела-таки опередить свою младшую дочь, проговорила сердито:

– Чего реветь-то наладилась, дуреха? Правильно тебе Майка сказала – работать пойдешь! Чай, не всем студентам родители могут такие деньжищи давать, многие вечерами подрабатывают…

– Да куда, куда я пойду работать, мам? Полы, что ли, мыть? – горестно развела руками Юлька.

– Приспичит, и полы помоешь! – продолжала грустно сердиться на дочь Алевтина. – Чай, не в барских хоромах выросла! Майка вон, когда в школе училась, тоже приходила ко мне полы мыть…

– Ой, да когда это было, мам… Сейчас так не принято… Тем более в нашем институте… Ой, да если увидит кто…

Коротко всхлипнув, она вдруг замолчала, словно передумала плакать. Словно горе ее было таким огромным, что и простых слез не стоило. Сидела, вытаращив огромные глаза на мать и сестру, сморгнула одинокую слезу. Потом провела указательным пальцем под носом туда-сюда – совсем по-детски. Видимо, этот сопливый детский жест Майю и доконал. И в самом деле, чего теперь с девчонки спрашивать? Сами за руку привели в хорошую жизнь, а теперь – иди полы мой…

Повернувшись на деревянных ногах, Майя промаршировала к себе в комнату и вскоре вышла оттуда, держа на вытянутой руке кольцо. Камень хищно сверкнул в свете люстры, словно сопротивляясь грядущей своей судьбе.

– Вот, Юлечка. Это тебе. Возьми, продай. Здесь хороший бриллиант, дорогой. На первое время хватит, а потом что-нибудь сама придумаешь. Возьми.

– Ой, Майка… Красота какая… – Юлькина рука потянулась к кольцу. – А тебе что, не жалко?

– Нет, Юля, не жалко. Учись. И в самом деле, не выбрасывать же из жизни целых три года…

Потом они долго сидели на кухне, шептались по-сестрински. Юлька взахлеб рассказывала ей о своих кавалерах, достойных и недостойных, похвалялась девчачьей мудростью относительно планов на будущее замужество – чтоб с умом, а не за кого попадя, и при этом успевала вздыхать горестно:

– Ну почему, почему никогда все в одном человеке не умещается, Майк? Если пацан умный, то обязательно предки у него беднее некуда… А если из приличной семьи, то в голове у него одна дурь сумасбродная! У меня вот есть один такой… Идешь к нему в дом и не знаешь, что и надеть поприличнее. Я вот когда приеду, сначала с твоим кольцом к нему в гости схожу, потом уж продам… Пусть мамашка его посмотрит, что я тоже не из абы каких…

– Господи, Юлька! Какая ж у тебя в голове дурь сумасбродная! Умный, богатый… Да разве в этом дело? Жить-то придется не с умом да богатством, а с живым человеком! Рядом, изо дня в день… В одну постель с ним ложиться… Поверь мне, что умом да богатством любовь не заменишь…

– Да ну тебя! Сама небось прожила в этом богатстве столько времени и не ойкнула! Кстати, а чего вы с Леней разводитесь? Он что, другую себе нашел? Проворонила мужика?

– Нет, не в этом дело…

– А в чем?

– Да так… Долго рассказывать. Ты не поймешь.

– Чего это я не пойму-то? Не хочешь говорить, так и скажи… Майк, а когда у меня деньги от кольца твоего кончатся, что мне потом делать?

– Не знаю я, Юль. Думай сама.

– А… Леня не даст? Если я сама у него попрошу?

– Не знаю, Юля. Вряд ли.

– Ну почему – вряд ли? Ведь это же он тебя бросил! Значит, его совесть должна мучить! И вообще, тебе же еще имущество какое-то при разводе причитается…

– Ладно, хватит болтать! Поздно уже, я спать пойду, мне вставать рано. Ты посуду помой, ладно?

– Да помою, помою… Хватит болтать, главное… Я ей дело говорю, а она – хватит болтать… Знаешь, сколько сейчас адвокатов развелось всяких? Они что хочешь сделать смогут! Вот погоди, у меня где-то газетка есть, я в поезде от нечего делать всякие объявления изучала…

Девчонка резво подскочила с места и умчалась в прихожую и вскоре вернулась с толстой яркой газетой, плюхнула ее на стол, деловито зашуршала страницами.

– А, вот, нашла… Смотри, сколько объявлений! Любое выбирай! Давай позвоним, а? Прямо сейчас!

– Успокойся, Юль… – устало махнула рукой Майя, вставая из-за стола. – Лучше и впрямь посуду помой. А я спать пошла. И ты ложись. Утро вечера мудренее.

– Ну и зря… – недовольно протянула Юлька ей в спину. – Благородство нынче не в цене, Майка…

– Юль, а тебе не стыдно? – обернулась к ней уже в дверях Майя.

– И стыд тоже не в цене! Кто сильно стыдится, тот нынче полы моет! – сердито пробурчала Юлька себе под нос. – Да и не стыд это вовсе, а обыкновенная объективная справедливость. Сейчас все так живут, между прочим…

Быстро раздевшись, Майя нырнула под одеяло, укрылась с головой. Вот же появилась у нее в последнее время эта привычка – с головой укрываться! Будто под одеялом можно спрятаться от наступающих проблем новой жизни, от угрызений совести… Хотя, если разобраться, какая она такая сильно проблемная, эта новая жизнь? Ну, не будет у них прежнего достатка… Ну и что? Голова на месте, руки на месте – чего уж тут совестью угрызаться? А с другой стороны – не так уж и не права эта девчонка, рассуждая об объективной справедливости… Главное, слово какое хорошее нашла – справедливость! Ведь если рассуждать относительно потребностей семьи – оно так и есть, наверное. Сама она их привела в хорошую жизнь, сама надежду дала, а теперь, выходит, отнимает… И у Юльки, и у Ваньки она эту надежду отнимает… Приручила, прикормила! А раз так, значит, и отвечать надо за все. И за мамину старость с дорогими таблетками, и за беременную Ванькину Наташу, и за Юлькиных «приличных пацанов», и за Темкино, в конце концов, будущее…

От тяжких мыслей стало совсем трудно дышать, и она выпростала голову из-под одеяла, уставилась в темный ночной потолок. Ну да, она одна, а их много. Таких любимых, таких родных… А для Лени она все равно уже дрянь. Она и согласна – действительно, дрянь. Так какая теперь разница… Единожды дрянь, дважды дрянь – разницы-то никакой…

Фу, как противно об этом думать! Тошно, гадко, аж в горле сохнет! И в груди будто комок образовался – жесткий, горяче-слезный. Надо встать, холодной воды напиться. Все равно сна с такими мыслями не будет…

На кухне бросилась в глаза оставленная Юлькой на столе газета. На нужной странице открытая. С объявлениями. Что ж, почитаем. Глазами той самой, которая дрянь, и почитаем. Мы, дряни, все такие. Может, таким образом и бессонницу окаянную убьем… Хотя чего уж там долго вычитывать? Вот по этому объявлению, первому на глаза попавшемуся, и позвоним завтра – «опытный адвокат решит ваши семейные проблемы»…

«Опытным адвокатом» оказалась молодая совсем женщина. Майя посмотрела на нее удивленно – какой такой опыт может быть в столь юном возрасте? Да еще и такая красавица – сидит в кресле вольготно, положив одну длиннющую ногу на другую, улыбается яркими губами так, будто пробу в кино проходит. То есть так старательно искренне, как может сыграть эту искренность только очень талантливая актриса. Майю так и потянуло улыбнуться ей в ответ, будто дернул ее кто за уголки губ. Показалось, что и обидеть можно человека, в ответ не улыбнувшись.

– Здравствуйте. Меня зовут Мстислава Найденова. А вас как?

– Очень приятно. А я Майя Дубровкина.

– Очень хорошо, Майя. Какое у вас имя хорошее. Необычное.

– Да и у вас тоже…

– А меня, кстати, можете называть просто Славой. И можно на «ты».

– Ну что ж, тогда и ко мне – на «ты»…

– Ну, вот и замечательно! Вот и познакомились!

Молодая адвокатка Мстислава так обрадовалась этому обстоятельству, что даже решила переложить одну ногу на другую. Потом распрямилась, откинув назад блестящие гладкие волосы, сверкнула лукавым фиалковым глазом. Очень были красивые у нее глаза – яркие, резкие, умные, оценивающие собеседника. Но не обидно оценивающие, а вскользь, словно приглашающие в дружбу.

– Ну что ж, Майя, изложи мне суть твоего дела. Желательно в мельчайших подробностях. Слушаю тебя внимательно.

Вздохнув, она принялась рассказывать. Как и просила Мстислава – в подробностях. И про замужество свое горестно-скоропалительное, и про Димку, и про то, как сама из того замужества сбежать хотела, и про Германию, и про свой последний приезд в родной город, и про генетическую экспертизу, и про грядущие материальные трудности для своего большого семейства… Наверное, про семейство все-таки не надо было – вон как эта Мстислава снисходительно и понимающе-обидно усмехнулась…

– Наверное, зря я все-таки к тебе пришла, Мстислава… – закончила Майя свой рассказ грустно. – Раз генетическая экспертиза показала, что ребенок не от мужа…

– Нет. Не зря. Совсем не зря, – ласково улыбнулась ей адвокатка. Стояла, однако, как Майя успела заметить, за этой хищной ласковостью и некая уже твердая уверенность профессионала, похожая на снисходительность сильного к слабому. – В твоем случае, дорогая Майя, никакая экспертиза уже значения не имеет. А имеет место быть его величество формальное обстоятельство – вещь для адвоката вообще бесценная. Если хочешь, я объясню.

– Ну что ж, объясни… Интересно даже…

– Конечно, интересно. Вот смотри… Снова выпустив из глаз хитрые фиалковые лучики, Мстислава подвинула свой стул ближе к столу, уперлась в столешницу локтями и, наклонившись к Майе, принялась торопливо и с энтузиазмом рассказывать:

– Конечно, тебе кажется, что если есть экспертиза и твой муж не отец ребенка, то и на алименты рассчитывать нечего. Хотя я бы и экспертизу эту оспорила – там вроде как надо присутствие ребенка и обоих партнеров… Ну да ладно. Допустим, суд экспертизу как доказательство примет и установит, что он действительно не отец. Нам это все равно не важно. Фишка в том, что суд обязан будет признать, что данное дело должно быть рассмотрено в соответствии со старым кодексом о браке и семье. Ты очень даже удачно успела родить сына, Майя! За пять месяцев до принятия нового кодекса!

– Не понимаю, какая разница… – пожала плечами Майя.

– Зато я понимаю. Старый-то кодекс устанавливал всего один год сроку для оспаривания отцовства. А твой муж его целых десять лет не оспаривал. Усекла, что у нас теперь получается?

– Да, но…

– Да никаких но, Майя! Новый кодекс, конечно, поумнее написан и не содержит вообще никаких сроков давности для этого оспаривания, но для тебя-то этот новый кодекс не имеет ровно никакого значения! Говорю же – успела ты вовремя себе сына родить! Твое дело должно быть рассмотрено в соответствии со старым кодексом! А это значит – хоть десять экспертиз в суд приволоки, а платить алименты все равно будешь. Вот так вот. Хоть ты трижды не отец. Это и есть то самое формальное обстоятельство, о котором я тебе говорю. Просто бесценное обстоятельство. Толстая непробиваемая стена нашего законодательства. Знаешь, сколько дурных процессов на нем было выиграно? Несть числа! Ни один суд против него не пикнул. Так что раскрутим твоего бывшего на алименты в два счета. Ну, может, в три, если он трепыхнется да обжаловать побежит…

– Господи, Мстислава… Неужели это и впрямь вот так… просто? Не может быть…

– А вот и может! Это юриспруденция, дорогая моя. Сухая наука, основанная на букве закона. Вроде всем кругом понятно, что да как, а буковка закона плевать хотела на это ваше понятие. Нам, главное дело, эту буковку отыскать вовремя да на свет вытащить. Так что будем взыскивать алименты с твоего бывшего! Из твоего рассказа я поняла, что там очень даже будет что взыскивать… Я молодой адвокат, конечно, но у меня кой-какой опыт в таких делах уже есть… И недорого возьму из соображений личной симпатии! Да и дело интересное в принципе…

– Ну да. Интересное. Наверное, – повертела головой Майя, оторопев от ее напора. – Только знаешь… Как бы тебе это объяснить? В общем, я еще не до конца решила… Я еще подумаю немного, можно?

– Хм… А чего тут решать? – пожала удивленно плечами Мстислава. – Тут не думать, тут действовать надо! А в чем, в чем причина твоей этой задумчивости, объясни?

– Ну, она сути дела, в общем, не касается… Понимаешь, я и без того все эти годы, живя с мужем, себя дрянью последней чувствовала, а сейчас еще и так вот сделаю! Нехорошо, совестно как-то…

– Да ради бога… Думай, конечно, что ж… – удивленно-сердито пожала плечами Мстислава, – ради бога, мне-то что. Только учти, Майя… Быть дрянью обеспеченной – это одно дело, а вот дрянью нищей – совсем другое. Или ты думаешь, что в честной бедности жизнь свою хорошо проживешь? В гладе, в хладе, в вечной работе? Да ничего подобного! Такой номер в наше нелегкое время уже не проходит, к сожалению. Новое время другого от женщины требует – как хочешь извернись, любую шкуру на себя натяни, морду всмятку разбей, а материальную сторону себе обеспечь. Чтобы жить нормально, надо быть сукой, если хочешь. А другого не дано. Уж извини, говорю, как есть.

– Что ж, спасибо за откровенность. А только не хочется быть совсем уж сукой, как ты говоришь.

– Так ты все равно рано или поздно ею станешь! От бедности, от безысходности. От злости. Злость и бедность – они всегда рядом идут, рука об руку. Так что не торопись в свои праведные сомнения, Майя. Хотя, если хочешь, и впрямь подумай…

– Да. Я подумаю, пожалуй. Сколько я должна за консультацию?

– Да ничего не должна. Приходи. Буду ждать. Только позвони прежде, я договор подготовлю. И исковое, которое по почте пришло, не забудь взять!

– Да, да, конечно… – пятясь к двери и вежливо улыбаясь, проговорила Майя. – До свидания, Мстислава!

– Всего доброго…

Майя не помнила, как приплелась домой после своего похода. Ничего никому не сказав, прошла сразу к себе, легла, натянув на голову плед. Хорошо под ним, темно, ничего не видно, не слышно… Только сердце стучит, как у загнанной в клетку птицы. Или как у страуса, засунувшего от страха голову в теплый песок. Хотя от звуков все равно никуда не денешься – вот скрипнули тихо и жалобно половицы под отечными материнскими ногами, вот весело и громко заговорили пришедшие домой Темка с Сашкой и тут же умолкли, остановленные болезненным маминым то ли всхлипом, то ли вздохом. И ночью было слышно, как она ворочалась на своей постели, тяжело постанывая, как плакала, пришептывая что-то свое, горестное и тихое.

А потом было обычное их утро – запах свежесваренного кофе, шкварчание яичницы на сковороде, умытые лица Темки и Сашки, мамина спина возле плиты. Обернулась навстречу – на, смотри. Никуда ты от этого материнского тоскливого лица и не спрячешься. И от мутных болезненно припухших глаз с красными прожилками воспаленных капилляров тоже не спрячешься. Сбежать можешь, от завтрака отказавшись, – это да. Только куда сбежишь-то? Вечером все равно домой придешь, в те же больные материнские глаза глянешь. А вечер, он тут как тут, наплывает звенящими апрельскими сумерками, домой гонит… Можно опять же под пледом спрятаться, можно и у окна постоять, посмотреть, как стучит апрельский дождь в стекло первыми робкими каплями, и они разлетаются наискосок брызгами, образуя строгие параллельные прямые, слегка подсвеченные горящей у входа в подъезд хилой лампочкой. Плюх – еще одна капля разбилась. Плюх – еще одна. Так вот и ее жизнь разбилась. Не осталось ничего целого. Только мелкие-мелкие капельки. А своей жизни уже нет. Одна дрянь осталась. Чего ее жалеть-то теперь…

Мстислава ее звонку ничуть не удивилась. Наоборот, начала разговор так, будто давно они обо всем условились, будто дело оставалось за небольшим – лишь детали дополнительные обсудить.

– Так, так… – задумчиво ворковала молодой адвокат в трубку. Было слышно, как шуршат переворачиваемые ею листочки еженедельника, как отхлебнула она что-то неторопливо – видимо, за чаепитием ее застал Майин звонок. – Значит, так, Майя. Жду тебя завтра вечером у себя в офисе. В шесть часов. Захвати паспорт, исковое заявление и повестку в суд. Если будешь опаздывать – предупреди. Все, до завтра.

– До завтра… – проговорила убито Майя в захлебнувшуюся гудками трубку и повторила уже сама для себя шепотом, грустно усмехнувшись: – Значит, завтра. Шесть часов. Офис. Паспорт. Исковое заявление. Повестка. Дрянь…

Офисом Мстиславе служила маленькая комнатуха три на три метра, в которой помещались лишь стол с компьютером, небольшой сейф и мягкое кресло для посетителей. Оказавшись в этом кресле, бедный посетитель начинал себя чувствовать, судя по всему, весьма и весьма некомфортно, то есть взглядывать на сидящую за столом Мстиславу снизу вверх. То есть поневоле это у него получалось жалко и просительно. Даже Майе при ее высоком росте пришлось задирать голову. В первый раз она такой пикантной подробности с перепугу и не заметила. Да и ладно, пусть будет так. Какая уж теперь для нее разница.

– Ну что, Майя, надумала все-таки? – улыбнулась ей Мстислава со своей высоты, коротко полоснув по лицу ярким фиалковым взглядом. – Ну вот и хорошо. И правильно. Я тебе сейчас еще и свои вопросы буду задавать, а ты отвечай, как на исповеди. Хорошо?

– Хорошо. Надеюсь, ты не будешь меня спрашивать, кто настоящий отец моего ребенка?

– Нет. Не буду. Эта сторона нашего с тобой дела мне вовсе не интересна, потому как она сугубо твоя личная. Меня больше материальная сторона беспокоит.

– Что ж, понятно…

– Так. Теперь скажи мне, Майя, какое у вас имущество совместное нажито? Недвижимости много?

– Нет. Только одна квартира.

– И все?

– И все.

– И больше нет ничего? Ни домов, ни других квартир нет?

– Нет.

– Ну что ж… А я думала, что муж у тебя очень обеспеченный человек…

– Ну да. Обеспеченный. Теперь, когда он от дяди наследство получил, очень, конечно, обеспеченный.

– Он на дядю работал, значит? А доход у него высокий был? В смысле – зарплата какая была?

– Зарплата была, наверное, очень хорошая. Я не знаю. Нам на все хватало.

– Ну, ладно, это я сама узнаю…

Немного прихмурив идеальный высокий лоб, Мстислава сделала короткую пометку в блокноте, помолчала многозначительно, постукивая концом авторучки по длинному розовому ногтю, и продолжила задумчиво:

– А скажи, Майя… Квартира у вас на кого оформлена?

– В равных долях, на меня и на Леню. Я не хотела, чтоб на меня, но он сам на этом настоял.

– Ну что ж, уже хорошо… Это очень даже хорошо…

Она еще немного подумала, еще постучала по ногтю ручкой, потом, будто встрепенувшись, распрямила спину и взглянула на Майю с прежней улыбкой:

– Значит, так, Майя. Стратегия у нас будет такая. Взыскиваем через суд алименты, но на немедленной их выплате не настаиваем. Пока идут кассации, пересмотры, времени много пройдет. Пусть они копятся себе помаленьку. А как сумма большая образуется, в счет их выплаты наложим арест на долю мужа в квартире и переоформим ее на тебя. Алименты большие, так что, я думаю, года за три-четыре сумма необходимая скопится.

– Как за три? Это что, суды будут так долго наше дело разбирать?

– Ну да. А ты как хотела? Бывает и дольше. Да пусть, пусть долго! Нам же это на руку! Тебе обязательно надо всю квартиру в собственность получить. А если она по долям будет – ты никогда свою долю не продашь. Это сложно. Тем более, как я понимаю, второй собственник будет за границей проживать. Так что придется тебе эти три-четыре года на одну зарплату пожить. В свое же благо. Зато потом сможешь ее продать очень выгодно. Знаешь, как сейчас цены на недвижимость выросли?

– Не знаю, Мстислава. В общем, делай как хочешь. Как считаешь нужным. Я тебе полностью доверяюсь.

– Стало быть, и на суд со мной в Питер не поедешь?

– Нет. Не поеду.

– Что ж, и правильно. И не надо. Все испортишь только, с твоими-то сомнениями. Тем более твой муж, я думаю, тоже на суд не придет – адвоката своего отправит. Кстати, он еще здесь или уже уехал в свою Германию?

– Не знаю. Может быть, и уехал.

– Ну, это не важно. Теперь о расходах. Я так понимаю, денег у тебя на оплату моей поездки нет?

– Нет. Но я могу тебе дать доверенность, ты снимешь с моего счета. Там что-то оставалось, по-моему.

– Нет. Не надо. Тебе остатки со счета и самой пригодятся, я думаю. Деньги я найду. Но договор мы подпишем на моих условиях! Потом продашь квартиру, рассчитаешься за все и сразу… Хорошо?

– Да. Хорошо.

– Ну, вот и все пока. Сейчас я договор сделаю, подпишешь и можешь быть свободна…

Какое хорошее слово – свободна! Просто замечательное слово. И звучит, если вслушаться, летящей неземной музыкой – сво-бод-на… Жаль, что к ней, к Майе Гофман, оно не имеет никакого отношения. Просто абсолютно никакого. Никогда она не была свободна ни в поступках своих, ни в решениях. И судя по всему, не будет. По крайней мере, в ближайшие четыре года уж точно не будет. Да и потом… Хотя, может, и есть в этом какой-то смысл? Раз так сложилось? Ведь ничего не бывает просто так, чтоб без смысла…

После первого, обыкновенного районного суда Мстислава приехала победительницей. Позвонила ей поздним уже вечером, протараторила возбужденно в трубку:

– Представляешь, адвокат твоего мужа в суде заявил, что его клиент согласен добровольно помогать семье своей бывшей жены! Но чтоб истица, то есть ты, конечно, отказалась от взыскания алиментов! Будто бы его клиент очень уж огорчен обстоятельством самого факта принуждения! Смотри-ка, нежный он у тебя какой! Надо же! Огорчен он, видите ли!

– И что? И ты согласилась?

– На что?

– Ну… Чтоб добровольно…

– Ага! Щас! Разбежалась! Я что, на идиотку похожа, чтоб козлам всяким верить?

– Он не козел, Мстислава. Он бы и правда помогал.

– Да ладно… Был бы не козел, не спорил бы. Какая ему разница – добровольно, не добровольно…

– Есть разница. Знаешь, это просто Леню знать надо… У него вообще принципы такие…

– Да знаем мы эти принципы, господи! Сегодня наобещать, а завтра – фиг вам!

– Нет, Леня не такой.

– Слушай, чего ты заладила – такой, не такой! Мы же договорились, что я буду действовать по своему усмотрению! – послышались уже раздраженные нотки в голосе Мстиславы. – Договорились или нет?

– Да. Договорились. Извини.

– Вот так вот… И не перебивай меня… – уже более миролюбиво произнесла она в трубку. И тут же добавила: – Кстати, о помощи… Он ведь и впрямь через адвоката тебе деньги передал. Довольно порядочную сумму, между прочим.

– Ну, вот видишь…

– Что – вот видишь? Это еще ничего не значит! Мы потом их лучше из общей задолженности по алиментам вычтем. Проявим женское благородство! – коротко хохотнула она. – И не более того! И вообще, кончай занудствовать! Тебе квартира не нужна, что ли?

– Не злись, Мстислава.

– Да я не злюсь! Просто я терпеть не могу работать с такими, как ты, тетками! Которые от сопливой своей добродетели только и делают, что в рефлексии впадают. Никому от них толку нету! Если хочешь, то от этой надуманной совестливости настоящее зло идет, стопроцентное. Потому что она беззубая, эта твоя добродетель. Вот скажи, ты из жалости да доброты столько лет молчала и от мужа правду скрывала?

– Да… Наверное…

– А на фига? Видишь, что из этого получилось? Хрень получилась! Сплошные обиды и душевные раны… Так что уж лучше быть сукой и сволочью. По крайней мере, всем понятно, чего от тебя ожидать можно. А стыдливое твое молчание из тебя еще большую сволочь делает. Да вдобавок и сама ты покою не знаешь, избиваешь себя розгами… Ведь избиваешь, признайся? И получаешься при этом все равно сволочью, но только такой… белой и пушистой. Согласись, глупо же? Уж если делаешь зло, то не лучше ли смело заявить – да, вот такая я сволочь! По крайней мере, так честнее будет.

– Да, Мстислава. Я сволочь.

– Ну ты что? Обиделась, что ли?

– Нет. Не обиделась. Просто… Просто мне внутри стыдно, понимаешь? Никак от этого чувства отделаться не могу. Да и не отделаюсь уже никогда, наверное. Хотя это мои проблемы, прости…

– Вот, в этом ты вся и есть… Обижают – не обижаешься, выгоняют – уходишь, отбирают – отдаешь… Одно слово – беззубая страдалица! Голубой воришка! И сама не знаешь, чего хочешь…

– Ладно, Мстислава. Не злись. Я все поняла. Спасибо.

– За деньгами когда придешь?

– Завтра.

– Но я тебя убедила или нет?

– Да не надо меня ни в чем убеждать! Видимо, у меня природа такая – беззубострадальческая. Но пусть моя природа тебя не беспокоит, Мстислава. Делаешь свое дело – и делай…

Так они и спорили еще целых четыре года, повторяя этот разговор в различных вариациях. И сами не заметили, как стали не то чтобы подругами, а скорее странно-душевными приятельницами. За эти четыре года один суд плавно перетекал в другой, из первой инстанции в кассацию, потом этот казусный спор о взыскании алиментов и до Верховного суда добрался. И как и предсказывала Мстислава, ни один суд дальше его величества формального обстоятельства так и не продвинулся. В общем, все шло так, как и было задумано молодым адвокатом Найденовой, и даже судебное решение о наложении ареста на Ленину долю в квартире в счет невыплаченных алиментов ею было уже получено.

Надо было ехать в Питер, оформлять документы. И вдруг откуда ни возьмись этот Европейский суд – «Леонид Гофман против России»…

– …Эй, Майка! Ты чего, спишь, что ли? – вздрогнула от прозвучавшего над головой Дининого голоса Майя. И даже дернулась слегка, чуть не снеся на пол примостившуюся на подлокотнике кресла чашку с давно остывшим кофе.

– Нет, я не сплю… А ты что, уже все? Подстриглась?

– Ну да… Посмотри, красота какая! Сразу видно, что дорого…

Дина тряхнула головой, отчего острые вытянутые прядки колыхнулись капризно и тут же вернулись каждая на свое прежнее место – то самое, отведенное им парикмахершей.

– Здорово, правда? Я эту стрижку сама из журнала выбрала. По-моему, мне идет… Спасибо за подарок, Майка! Иди, плати. Денег-то у тебя хватит?

– Надеюсь… – неопределенно пожала плечами Майя.

Денег хватило в обрез. Совсем не рассчитывала она на такую сумму, если честно, когда решила одарить Динку ко дню рождения. А если уж совсем честной быть, то денег этих жалко было до слез. Права, наверное, была Мстислава, когда рассуждала о вредности бело-пушистой доброты…

– Ну что? Еще посидим где-нибудь или просто прогуляемся? – весело спросила Дина, когда они вышли из парикмахерской. Голову она держала гордо и прямо и даже поглядывала на проходящих мимо «недорого подстриженных» женщин с некоторой спесью, чуть потряхивая новой челкой.

– Нет, Дин. Я не могу. Мне еще к Славке зайти надо. Я обещала.

– Это к адвокатке твоей, что ль? А зачем?

– Да так… Она вчера звонила, там очередная бумага пришла…

– Ну так пусть сама разбирается! Ты ей за это деньги платишь, между прочим!

– Я пойду, Дина. Неудобно. Обещала.

– Ну иди, что ж… Завтра придешь к нам? Посидим, рождение мое отметим… Только я угощения не обещаю. У нас, как всегда, денег нет. Придешь?

– Приду, Дина. Все, пока.

– Пока…

Мстислава встретила ее в дверях, что-то жуя на ходу. Она всегда перекусывала вот так – на ходу. Оттого, наверное, и худая такая была. Вся в движении. Короткий халатик-кимоно открывал на обозрение длиннющие и голенастые, как у подростка, ноги, на голове красовался огромный махровый тюрбан, тонкие кружочки огурца закрывали лоб и щеки, и даже на шее непонятно каким образом прилепилась и держалась парочка таких кружочков.

– Ты проходи в комнату, я сейчас! – унеслась она быстрым ветром в ванную. – Если хочешь кофе – вари сама!

– Нет, я не хочу. Спасибо.

– Тогда иди в комнату, там на столике бумаги лежат. Садись и читай. Я быстро! Только волосы высушу!

– Ага, иду…

– У меня там неприбрано, не обращай внимания на беспорядок!

В квартире Мстиславы «прибранного» порядка сроду не бывало. Могла и не предупреждать. Впрочем, от этого квартира совсем не выглядела запущенной, и, судя по всему, порядок здесь очень соблюдался, но скорее внутренний, чем внешний. Того сорта порядок, когда, как учила Майю в детстве мама, «в углах чисто, а на параде в кучу свалено». То есть первый взгляд видел беспорядок, конечно, а вот копни этим взглядом поглубже, и обнаружится во всех шкафах, потайных хозяйских местечках да полочках как раз порядок необыкновеннейший. А снаружи – что ж, пусть. Подумаешь, постель не убрана, одежда на спинке кресла устроилась цветными слоями, на полу перед телевизором подушка, и чашка с недопитым кофе, и пепельница с окурком… А по единственному креслу еще и клубочки из трусиков, лифчика и колготок уютно расположились…

Постояв секунду над изысканно-интимным Мстиславиным хозяйством и так и не решившись его убрать, Майя взяла лежащие на столе листочки, устроилась по-турецки на светлом ковре. Задумалась. Может, вообще их не читать? Может, лучше уйти, спрятаться, зарыться головой в песок? А что, у нее это неплохо получается. Насобачилась за четыре года. Человек ко всему, наверное, привыкает. И быть дрянью тоже привыкает. Еще немного, и можно уже претендовать на звание «суки сознательной», как учит ее молодая циничная адвокатка Мстислава Найденова.

От звука взвывшего в ванной фена она вздрогнула, будто ее поймали на чем постыдном. И начала читать. Тонкие листки дрожали в пальцах, смысл текста скользил мимо сознания, задерживаясь в нем короткими фразами. Короткими, но хлесткими и больными, как удары оголенных ивовых розог. Хотя откуда она знает, какие они – удары ивовых розог? Наверное, такие и есть. Нервно-жгучие, стыдные.

«…Дело инициировано жалобой Гофмана Леонида Михайловича, приобретшего гражданство Федеративной Республики Германии. Жалоба подана в Европейскую комиссию по правам человека против Российской Федерации в соответствии с положениями Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, впоследствии передана в Европейский суд и принята к разбирательству…»

Так. Принята к разбирательству, значит. Леня против Российской Федерации. А не против нее, Майи Гофман, своей бывшей жены. Хотя это не утешает совсем. Так, что там дальше… Это пропустим, это юридические всякие формальности… А, вот само Ленино заявление…

«…Примененное российское законодательство позволяет оспорить запись об отцовстве в течение одного года с того момента, когда лицу стало известно о такой записи. Искренне считая себя действительным отцом на протяжении десяти лет, я никак не мог подать иск об оспаривании отцовства в установленный годичный срок. В соответствии с Европейской конвенцией о правах человека каждый имеет право на уважение его частной и семейной жизни… Не допускается вмешательство со стороны публичных властей в осуществление этого права…»

Далее мелким убористым шрифтом шли разъяснения, объясняющие юридическую суть вмешательства российских властей в осуществление Лениного права на уважение частной жизни. Незнакомые термины, длинные ссылки на законы, постановления, потом опять ссылка на конвенцию… И только в конце обыкновенная «человеческая» фраза – о том как раз, как истец, не собираясь и впредь отказывать в материальной помощи семье бывшей жены и ее ребенку, просит освободить его от формального и унизительно-принудительного взыскания алиментных обязательств. Иски же бывшей жены об этом принудительном взыскании причинили ему крайнюю боль и страдания…

Дочитать до конца весь текст Майя не смогла. Зачем она вообще сюда приперлась, черт ее подери? Чтоб лишний раз себя розгами высечь? Раз не получается из нее «суки сознательной», так и ходить не надо, и читать этого не надо! А надо жить и колыхаться дальше, как та дрянь в проруби, которая ни к одному краю пристать не может. Ни к честно-благородному, ни к сучье-сознательному.

– Ну что, прочитала? – стремительно внеслась в комнату Мстислава и уселась напротив нее так же, подогнув под себя ноги по-турецки. Пахло от нее чем-то свежим, травяным, совсем девичье-чистым. Вся она была такая – свежая, вкусная, гладкая. Праздничное утро, а не женщина. Только глаза из образа выпадали. Глаза ушлой и циничной тетки-пройдохи – до рези фиалковые, умные, хитрые.

– Да. Прочитала, – медленно, почти по слогам проговорила Майя, отворачиваясь от этих глаз и щурясь болезненно, будто слепили они ее своим светом.

– И что? Какие выводы сделала? Чего опять поникла вся, как цветок ощипанный? Опять птичку жалко, да?

– Нет. Не птичку. Мне Леню жалко.

– А чего ты его жалеешь? Что уважение к его частной жизни вероломно нарушено? Человеческое достоинство попрано? Так вон, гляди, на каком уровне он это свое дебильное достоинство защищает! Аж на европейском! Куда с добром! Прямо деваться некуда от этого достоинства! Чего его жалеть-то? Он, наверное, и не любил тебя никогда, раз так в уважение к этой своей пресловутой частной жизни уперся.

– Не говори так, Славка. Ты же не знаешь ничего. Он всегда меня любил. И сейчас любит. Может, сейчас даже больше.

– Че-го? – с возмущенным удивлением протянула Мстислава, наклонившись к ней гибким корпусом.

– Да. Любит. Если б не любил, не стал бы по судам бегать. В нем раненная мною любовь болью болит, понимаешь? И вовсе он не присутствие человеческого в себе достоинства таким способом доказать хочет. Да и слово «хочет» тут вообще неприемлемо… Он не хочет, его просто несет через лес, как раненного смертельно зверя…

– А зачем? Зачем несет-то? Раз любит, как ты говоришь, то и принял бы все как есть. Не разводился бы.

– Нет. Он так не может. Он… не такой.

– Опять ты! Хватит уже всех козлов подряд идеализировать! Ты бы лучше судом этим Европейским озаботилась! Черт его знает, как оно все дальше может повернуться… Хотя… Я думаю, ничего у него не выйдет… У каждой страны свое национальное законодательство, и никакой другой суд права не имеет… Вот козел, а? Ну что его обнесло с этим Европейским судом? Так же хорошо все шло, а теперь вот думай да бойся…

– Славк… Вот я все спросить хочу – откуда в тебе это?

– Что – это?

– Ну… столько злости к мужикам – откуда? Мне кажется, ты всех подряд ненавидишь…

– Не знаю, Майя. Сама не знаю. Наверное, это у меня врожденная обида такая. Я ведь, знаешь, ребенок олимпиады…

– Не поняла… Какой Олимпиады? Твою маму так зовут, что ли?

– Да не смеши меня – маму! Я родилась в апреле восемьдесят первого, как раз через девять месяцев после летних Олимпийских игр, что в Москве летом восьмидесятого года проходили. Моя мама туда на строительство Олимпийской деревни была направлена. Тогда оно вот так и было – направляли на это строительство лучших комсомольцев и комсомолок со всей страны, отличниц, спортсменок и просто красивых девушек. И даже во время проведения этой самой олимпиады разрешили им по домам не разъезжаться, а участвовать в международном празднике жизни. Общежития-то их аккурат в той самой Олимпийской деревне и находились. А девчонки все провинциальные, наивные, для неземной импортной любви всем телом и душой открытые…

Она вздохнула и грустно опустила глаза, провела медленно рукой по рельефному рисунку ковра. Майя тоже молчала, чувствуя, что задела своим вопросом больную, глазу невидимую сторону чужой души. Однако молчала Мстислава недолго. Выгнула спину, вскинула голову, полоснула в нее смеющейся фиалковой резью:

– Представляешь – где-то живет и поживает мой папа-австрияк и в ус не дует! Спортсмен хренов! И главное, не доберешься до него никак! Уехал и даже открыточки маме не прислал… Нашла бы – убила не задумываясь…

– Славка, да ты что… Нельзя же так жить, Славка…

– А как по-другому? Как можно жить и знать, что отец твой – козел одноразовый? И вообще, не учи меня жить, поняла? У каждого человека внутри свои переживания сидят, индивидуальные, лично-принципиальные.

– То есть ты теперь мстишь всем подряд мужикам… Так я понимаю?

– Ага. Правильно понимаешь. Мстю. Только не всем. А тем только, кто шибко о своем бездетном достоинстве и неприкосновенности частной жизни беспокоится. Даже имя у меня подходящее – Мстислава. Да не смотри на меня так – шучу я, господи… Хотя в твоем деле для меня ничего шутейного нет, тут я до конца буду на своем стоять. Решение по твоему делу, если уж на то пошло, для меня сверхпринципиальное. Я вот думаю, надо в Питер срочно ехать, квартиру твою оформлять да продавать. Хотя… Не успеть, наверное. До пятнадцатого октября всего три недели осталось. Ну да ладно! Не будем никаких Европейских судов бояться, наше дело все равно правое…

Дина

– Заходи, Майка! Ой, да ты, как всегда, со своим хлебом… Так… Что у тебя тут… О, и вина принесла! И правильно! А то у нас бар давно пустой…

Нет, что ни говори, а не зря она около себя Майку держит. Не отпускает. Вот, пожалуйста, вкусноты всякой нанесла на день рождения… Все-таки полезное это человеческое состояние – чувство чужой вины. А у Майки оно даже в нечто практически осязаемое оформилось – бери его голыми руками, если хочешь. Тут главное не переусердствовать. Не свалить ей на голову свое знание ситуации. Иначе захлопнется дверка. Уйдет Майка из поля досягаемости и чувство вины с собой унесет…

– Мам, там же Ксенька плачет! – заглянула на кухню недовольная Танька. – Чего делать-то?

– А ты не знаешь, что надо делать? – повернулась к дочери Дина. – Ты что, тоже грудной ребенок? Возьми памперс, поменяй сама! Учись, пока возможность есть! Пригодится! И вообще, у меня сегодня день рождения! Могу я хоть в этот день отдохнуть?

– Да я недавно ей памперс меняла! Она не поэтому плачет! Я не знаю, почему…

– Дин, а можно я? – соскочила со своего стула Майя. – Можно я ее на руки возьму?

– Таньк, принеси Ксеньку сюда… – снова повернулась к дочери Дина. – Будем считать, повезло тебе… – И, обращаясь уже к Майе, проговорила, смеясь: – Видишь, какие они нынче! Капризные, беспомощные… Тебе сколько лет было, когда ты со своим детским садом осталась?

– Пятнадцать…

– Ну вот! А моей тоже пятнадцать! И часу не может с ребенком просидеть! Помощница фигова… Ишь, как метнулась за Ксенькой, только ветер прошелестел!

Танька действительно появилась на кухне очень быстро, неся на вытянутых руках орущую Ксеньку, сунула ее Майе на руки. Прижав девочку к себе, Майя подошла с ней к окну, отвела рукой занавеску, начала ворковать что-то тихое и успокаивающее про играющих во дворе ребяток, про птичку, про едущую по двору «би-бику», одновременно покачиваясь корпусом. Ксенька тут же притихла, доверчиво уложив головку ей на плечо, слушала, даже гукала в ответ, одновременно пытаясь пропихнуть кулачок в рот.

– Дин, ей надо что-то твердое давать, чтоб она грызла. Корочку хлеба, например. У нее зубки режутся, – вдруг резко обернулась от окна к Дине Майя. – А… А что ты на меня так смотришь, Дин? Что-нибудь не так, да?

– Как я смотрю?

– Ну… Будто злишься…

– Ой, да нормально все! Тебе показалось. Задумалась просто. Чего ты там про корочку сказала, не поняла?

– Корочку хлеба, говорю, давать ей надо! Вот когда у нашего Сашки зубки резались, он вообще спать никому не давал! Помнишь, какая я в школу приходила? Урок идет, а я носом парту клюю… Ты меня еще коленкой подпинывала всегда, помнишь?

– Да помню, помню… Слушай, из помидоров салат сделаем или просто так порезать?

– Как хочешь.

– Ты, кстати, зря их купила. У нас этого добра – завались. Чем богаты, так это овощами – мама с папой их нам с дачи поставляют. Всю зиму на заготовках сидим. Уже и глаза на них не смотрят. Денег же вечно нет… Даже на еду не хватает…

– Ну, все, завелась… – тихо пробормотала себе под нос Танька, возведя к потолку глаза.

– А ты вообще помалкивай! – сердито набросилась на дочь Дина. – Соплячка! Понимала бы чего! Живешь на всем готовом! Сроду от тебя помощи не дождешься!

– Не ори на меня! – звонко отбила материнскую атаку Танька и решительным жестом заправила нечесаные пряди волос за уши. Развернувшись всем корпусом на стуле, быстро проговорила в Майину спину: – Майя Витальевна, вы скажите ей, чтоб она на меня не орала! Вообще уже разучилась нормально разговаривать! Она и на папу все время орет, и даже на Ксеньку…

– Девочки, не ссорьтесь, пожалуйста… – полуобернулась к ним Майя, продолжая покачивать Ксеньку на руках. – Таня, ты же сама маму провоцируешь… Скажи лучше, почему ты вчера факультатив пропустила? Мы с ребятами очерк учились писать…

– Да ну ее, эту твою журналистику! – ответила за дочь Дина. – Это я ее не отпустила. Чего девчонка зря себе голову забивать будет? Сколько им там платят, журналистам этим? Копейки? Пусть лучше математикой больше занимается. Все равно поступать надо в какое-то серьезное место, денежную специальность получать.

– Мам, я не хочу в серьезное место. Я хочу на журналистику. Мне нравится. И Майя Витальевна говорит, что у меня получается… Правда же, Майя Витальевна?

– Да, Дин… В самом деле, чего это ты? Пусть ходит, если ей нравится! Хотя бы для общего развития…

– Да вон у нее общее развитие, на руках у тебя сидит! – резко рассмеялась Дина, вытаскивая штопор вместе с пробкой из горлышка бутылки. – Тоже полезный навык, между прочим! И в жизни больше пригодится. Давай садись к столу, все готово. Отдай Ксеньку Таньке и садись.

– Мам, я тоже есть хочу! – сердито проговорила Танька, с шумом придвигаясь к столу.

– Так ешь быстрее и вали отсюда! – так же сердито, но тоном повыше проговорила дочери Дина. – Взяла моду, на мать орать!

– А я к тебе в няньки не нанималась! Не могу я Ксеньку таскать, у меня руки отваливаются!

– Таня, Дина… Прекратите… Почему вы так кричите друг на друга? Вы ж ребенка пугаете, вот она и капризничает…

– Ничего, крепче будет, – пробормотала под нос Дина, раздраженно плюхая в Танькину тарелку еду. Положив сбоку два куска хлеба, сунула ее дочери в руки, дернула подбородком в сторону двери: – Давай, вали отсюда! Поешь – за Ксенькой придешь!

– Дин, ну зачем ты с ней так? – растерянно глядя вслед выходящей из кухни Таньке, спросила Майя. – Она у тебя хорошая девочка, умненькая… И на факультатив мой с удовольствием ходит, по-моему…

– Ничего, перебьется и без факультатива. А то вся в папочку пошла – такая же не пришей кобыле хвост. Мечтательница. Еще чего – журналистику ей подавай…

– Ну и зря ты так. У нее, между прочим, есть способности. Может, это как раз то, что ей нужно?

– Да? Способности, говоришь? А ты спроси лучше – деньги у нас есть на эти способности? Сколько сейчас надо, чтоб ребенка в университетах выучить? Тебе-то небось этим не придется заботиться, тебе Ленька алименты так и будет платить, пока ты Темку своего учишь! Много, кстати, получаешь-то?

– Пока нисколько не получаю. Пока он сам дает. Так просто. Без алиментов. Через адвоката своего переправляет. Благодаря этим деньгам и Юлька до диплома доучилась, и Ваньке мы с мамой помогаем за квартиру платить…

– Да уж… Хорошо устроилась, подруга. Надо же, а я и не знала… Ишь, молчунья какая! Хоть бы похвасталась когда! Может, и я бы когда у тебя призаняла, раз ты при деньгах…

– Да чем хвастать, Дин? Да я наоборот… Вот мы и со Славкой все время на эту тему спорим.

Я говорю – не надо никаких судов да алиментов, раз Леня сам платит, а она мне – нельзя, мол, на одном честном слове прожить. Надо, говорит, о ближних своих тоже думать. Благородная цель, мол, всегда любые средства оправдывает…

– Так если он их не платит, на фига вам эти суды? Я так поняла, что он давно уже в Германию свалил? У него что потом, из его немецкой зарплаты эти алименты будут удерживать?

– Нет. Нет, конечно. Мстислава хочет в счет этих накопившихся алиментов нашу квартиру питерскую полностью на меня оформить. Говорит, что уже и арест на Ленину долю наложили. И вообще, давай не будем об этом… Неприятно мне про это говорить! Сразу сволочью последней себя чувствую. Давай лучше за тебя выпьем, Дин! С днем рождения тебя!

– Ничего себе… Молодец, ловкая девчонка… – поставив пустой стакан на стол, тихо проговорила Дина. – Надо же – квартира в Питере… Еще и в самом центре, наверное?

– Ну, не совсем в центре… На Английской набережной.

– Ой, да мне это ни о чем не говорит. Хоть на французской. Счастливая же ты, Майка!

– Да уж. Счастья – девать некуда.

– А ты что, потом там жить будешь? Или ее продашь да здесь устроишься?

– Не знаю, Дин. Может, и правда туда уеду. Хотелось бы Темке хорошее образование дать. Не знаю. Не решила еще.

– Да ну! Чего тут решать-то? Лучше продать ее к чертовой матери! Да вам с Темкой этих денег на всю жизнь хватит! На учительских-то хлебах много не заработаешь! А тут – деньги… Представляешь, встаешь утром и знаешь, что у тебя есть деньги… Это же другая жизнь совсем…

– Дин, давай не будем об этом! Говорю же – неприятно мне! И вообще, не известно еще ничего… Скоро вон еще один суд будет – Европейский. В городе Страсбурге. Называется «Леонид Гофман против России».

Удивленно вытаращив глаза, Дина чуть приподнялась на стуле, вцепившись руками в столешницу, присвистнула восхищенно. Потом плеснула вина в стакан, выпила залпом, придвинула к Майе покрасневшее лицо:

– И что? Что теперь будет-то?

– Не знаю… – коротко пожала плечами Майя и поморщилась, отворачиваясь. – Что будет, то и будет…

– А что твоя лахудра говорит? Ну, адвокатка то есть?

– Почему лахудра? Никакая она не лахудра… Она очень красивая девочка, между прочим. Молоденькая. Умная. Только злая немного.

– Ну да… Тебя послушаешь – у тебя все умные! Одна я дура.

– Дин, ты чего? Разве я…

– Да ладно! Чего я, не вижу, думаешь? Даже сейчас сидишь, от меня морду воротишь… Что, грубая я, да? Толстая, некрасивая?

– Дина, прекрати…

– А ты поживи, поживи с таким мужиком, как мой Димка, и я на тебя посмотрю, какая ты станешь! Ишь, недовольна она, что бывший мужик ей деньги из-за границы шлет! Неудобно ей! А мой вот не бывший, мой настоящий, а толку что? Ты думаешь, он чего-нибудь мне подарит на день рождения? Подарит? Да фиг вам! Не на что ему подарки жене покупать! Он и домой-то не идет поэтому… С утра еще к родителям на дачу смотался!

– Но ты же сама его когда-то выбрала… Ты сама так хотела…

– Да что – сама? А ты… А ты…

Она вдруг осеклась на полуслове и выдохнула вхолостую, сердито уставившись в свою тарелку. Господи, чуть не проговорилась. Хорошо еще, одумалась вовремя. А все эта Майка со своей квартирой! Ишь, смутилась как – сидит ни жива ни мертва, на нее пялится испуганно. Думает, она продолжать, что ли, будет? Нет уж, не дождешься. Тем более Димка наверняка скоро придет, то-то еще веселье будет смотреть, как они из себя трепетных друзей-одноклассников изображать будут! Нет, Майка, конечно, ничего изображать и не будет, это понятно. Будет сидеть, краснеть-бледнеть да заикаться. Стыдиться, стало быть, что в такое неловкое обманное положение попала. А Димка – тот да. Тот будет улыбаться тепло и душевно, а под столом обязательно Майке на ногу наступать станет. Или коленку трогать. А ее, законную жену, значит, за дуру держать будет. Весело – обхохочешься. А можно, кстати, и не дожидаясь Димку, свое веселье начать…

– Ну, что ты смотришь на меня так испуганно? Давай лучше выпьем еще, и я тебе скажу…

– Что ж, давай… – тихим эхом откликнулась Майя, поднимая свой стакан. – Давай, говори…

– Ты знаешь, Майка, мне кажется, у Димки баба какая-то есть… Причем давно уже. Ты, часом, не слышала что-нибудь такое? До жен же эти вещи всегда в последнюю очередь доходят…

– Н-нет… Не слышала… – отчаянно помотала головой Майя, с трудом сглотнув.

– Услышишь – скажи! Очень хочется посмотреть, кто это на моего мужика позарился. Наверное, лахудра какая-нибудь. Он же хоть и пустой, но видный, зараза! Да и в постели ничего, тут уж я не буду его ругать… Ты знаешь, в последний раз… – Она хихикнула, потянулась было к Майиному уху, готовясь поделиться интимными подробностями своей супружеской жизни, но была остановлена раздавшимся от двери жалобным Танькиным голоском:

– Ну, мам… Ну, я не могу больше! Ксенька не засыпает никак! Она кряхтит, хнычет… По-моему, ей памперс поменять нужно…

– Так поменяй! – раздраженно повернулась к дочери Дина.

– А их нету больше.

– Как – нету?

– Ну так, нету. Кончились.

– Черт… Точно, там же последний оставался… Ну, ты просто ее в пеленку заверни и в коляску положи! И качай посильнее!

– А как это – в пеленку? Я не умею!

– Ой, а можно я, Дин? – резво подскочила со своего стула Майя. – Я умею! Честное слово, умею! Я и Юльку раньше пеленала, и Сашку! Раньше же никаких памперсов вообще не было! Пойдем, Тань! Где тут у вас пеленки…

Ишь, как бедная Майка с места ринулась! Чуть стул не опрокинула! Хорошо, хоть не обернулась от двери, лица ее не увидела, от довольной усмешки расплывшегося. Нет, все-таки хорошо, что есть у нее подруга Майка. Не так скучно жить. Жалко будет, если она потом в свой Питер свалит… В свою квартиру… Надо же, как повезло Майке с этой адвокаткой! Вот если б ей такое счастье когда привалило… Можно же эту большую квартиру продать, например, себе купить поменьше, а разницу денежную вложить во что-нибудь выгодное… Да сейчас столько вариантов всяких… Она порядочная, наверное, будет, эта разница-то…

Вздохнув, она потрясла бутылкой перед глазами, вылила остатки вина в свой стакан. Выпила. Задумчиво сунула в рот кружок сырокопченой колбасы, стала жевать, мерно двигая челюстями. Квартира, говорите? Ну, ладно… Что ж это Димка никак не идет? Вроде загулять ему не с кем, раз Майка здесь…

– Дин, я пойду, наверное… – вздрогнула она от тихого Майиного голоса. – Ксенечка уснула, я ее спеленала…

– Здрасте – пойду! Да мы и не посидели еще! Погоди, сейчас Димка придет, мы его в магазин сгоняем!

– Нет, Дина. У меня мама болеет, я обещала пораньше прийти, ужин приготовить. Пойду я. Пока.

– Ну что ж, иди…

Дина встала посреди прихожей, уперев руки в поясницу, стала наблюдать, как Майя торопливо натягивает на ноги полусапожки, как шарит слепо рукой по плащу в поисках второго рукава.

– Димке-то привет передать? Иль не надо? – спросила чуть насмешливо.

– Передай. Если хочешь.

– Мам, я Майю Витальевну до остановки провожу! – выскочила в прихожую Танька, на ходу застегивая «молнию» на джинсах. – Погодите, Майя Витальевна, не уходите без меня…

Закрыв за ними дверь, Дина медленно прошла в комнату, плюхнулась в твердое неудобное кресло. Потянулась было за пультом от телевизора, но, оглянувшись на спящую в коляске Ксеньку, только вяло махнула рукой. Вздохнула тяжело. Показалось, оставшийся после Майи запах духов метнулся мимо нее легким нежным ветром. Хороший запах. Тонкий, дорогой, из новомодных. У нее таких духов сроду не было. Будто даже и не вписывается этот запах в ее квартирную бедность, на волю просится, вслед за своей хозяйкой. Квартиру, говоришь, скоро в Питере получишь? Жить, говоришь, там будешь? Сыну хорошее образование давать? Ну-ну… Говори-говори… Куда ж это ты от любимого своего Димочки уедешь, милая моя… Никуда и не уедешь…

Майя

Как быстро подкралась осенняя мокрая стылость – будто и не было яркого сентября с его бабьими летними днями, с прозрачными, но уже довольно прохладными вечерами. Все. Пятнадцатое октября. Конец празднику. Почти все листья сброшены, прибиты к земле тяжелым холодным дождем. Не шуршат под ногами, а скользят и чавкают мокрой жалостью, и можно запросто ноги промочить. И заболеть потом. Господи, как же у них тут холодно, и неприютно, и пахнет затхлостью…

Майя поежилась, села на кровати, натянула одеяло на голые плечи, подтянула к подбородку коленки. И стена у этого развалюшки домика ледяная, будто пропитанная дождем. Спина сразу замерзла. И обогреватель не может пробиться теплом через устоявшуюся в нем сырую стылость. Еще бы. Наверное, в этом домике и летом-то никто не жил…

– Замерзла? Я сейчас… Покурю только…

Димка обернулся от окна, затянулся сигаретой, выпустил дым в открытую форточку. Обхватив под одеялом коленки руками, Майя покачала головой, улыбнулась грустно. Нет, она не замерзла. Она, наверное, уже привыкла не замерзать, не жаловаться на неудобства, привыкла к таким вот щитовым домикам на турбазах, к незнакомым квартирам, к маленьким придорожным гостиницам… И к насмешливо-понимающим лицам администраторов, горничных и кастелянш привыкла. Почему-то у всех у них одинаковые всегда лица. Кажется, даже имени у них нет. И от белья их постельного одинаково пахнет затхлостью. И взглядами они их провожают одинаковыми. И на Димкины веселые подмигивания и прибаутки реагируют одинаково – смеются с кокетливой готовностью. А на нее смотрят так, будто она существо женское презренное, случайно такому красивому мужику доставшееся…

Что ж, надо признать, Димка и в самом деле юношеского обаяния к возрасту не растерял. Наоборот, вошло оно в новую стадию, трансформировалось в некую сексапильную и опасную для женского глаза харизму. Высокий, хорошо сложенный, широкоплечий, яркоглазый… Хотя вон уже и брюшко будущее слегка обозначилось, и взгляд, на нее направленный, не так весел и беззаботен, как раньше…

– Ты знаешь, здесь раньше очень хорошая турбаза была, – будто извиняясь за неудобства, тихо произнес он и снова затянулся сигаретой, сильно запав щеками. – Такая природа кругом классная, и озеро чистое… От народа отдыхающего отбою не было. Это сейчас запустили ее, никто не хочет на содержание брать… А если ее выкупить по дешевке, если деньги вложить да подправить тут кое-чего, то очень неплохо даже можно раскрутиться. Сейчас те, кто побогаче, за границу отдыхать ездят, а тому, кто победнее, тоже неохота дома сидеть! Вот бы и несли сюда свои кровные, если разумно с ценами определиться…

– Дим… Пойдем погуляем? Мне кажется, на улице теплее, чем здесь…

– Нет. Там дождь идет.

– Ну и что? В лесу его вовсе и не чувствуется. Пойдем, Дим. Мне грустно очень.

– А чего тебе грустно? Мы же сегодня вместе! Скоро зима, Майка. Опять мы с тобой бездомными будем.

– Да. Уже пятнадцатое октября. Господи, как быстро время бежит. И медленно. Вот пройдет это пятнадцатое октября – и все. Скорей бы уж.

– Не понял… Чего тебе это пятнадцатое октября далось?

– Сегодня последний наш с Леней суд. Европейский. Где-то в далеком городе Страсбурге сегодня решается наше дело.

Он снова затянулся, торопливо выдохнул дым в форточку, повернул к ней удивленное лицо. И впрямь, чего это она заговорила про это… Коснулась вдруг запретной темы – зачем, спрашивается? Существовала меж ними сама собой сложившаяся молчаливая договоренность – никогда не поминать в разговорах ни Леню, ни Дину. Не говорить, не касаться, никак не ворошить своего прошлого и не трогать настоящего. Все там оставлять, за спиной – хотя бы на время короткой встречи. В это прошлое, так уж получилось, попал и Темка – Дима о нем никогда не спрашивал. Встречи их были довольно редкими, ни к чему их обоих не обязывающими. Любовь в чистом незамутненном виде – так говорил об этих встречах Димка. Майя смирялась. Пусть. Пусть хоть такая будет. Куда от нее, от проклятой, денешься. Пусть будет. А как уж эту любовь Димка обзовет – чистой ли, грязной ли, это уж не суть важно…

– И… что? – все-таки подтолкнул он ее к разговору. – Чего там решается-то?

– Да долго рассказывать…

– Ну и расскажи, раз начала. Чего, Ленька не хочет алименты платить?

– Нет. Не хочет.

– Слушай, а откуда он узнал, что… что мы с тобой…

– Не знаю, Дим. Он письмо от кого-то получил. А потом уехал. На суды теперь его адвокат ходит.

– А на фига ты вообще связалась с этими судами?

– Да… Кто бы мне самой на этот вопрос ответил… Так получилось, Дим. Тогда надо было Юльку доучивать, и у Ваньки проблемы были, и мама болела… В общем, смалодушничала я. Уступила. А теперь уж чего – теперь и дороги назад нет. Теперь и Мстислава отступать не хочет. Как говорится, колесо правосудия завертелось и не может остановиться… Мстислава говорит, что осталось только квартиру на меня оформить…

– Не понял… Какую квартиру? При чем тут алименты и квартира?

– Долго объяснять, Дим. Да и не хочется.

– Ну почему? Давай уж все рассказывай. Сама ж начала.

– Да тут особо и рассказывать нечего, знаешь… И не я это придумала, чтоб накопившийся долг по выплате алиментов на Ленину долю в квартире обратить. Теперь так получилось, что я единоличной квартирной собственницей буду.

– А… большая квартира-то? – тихо спросил Димка, внимательно вглядываясь в сырое окно. Потом слепо пошарил рукой по облупившемуся подоконнику, нащупал и выудил новую сигарету, щелкнул зажигалкой, прикурил. Затянулся глубоко и резко, будто вздохнул.

– Большая.

– И что, ее потом продать можно будет?

– Ну да, наверное… – пожала плечами Майя, болезненно нахмурившись. – Там район хороший, престижный… Можно быстро продать… Не в этом же дело, Дим! Какая разница, большая она или маленькая, продать или не продать! Все равно я к ней, если по справедливости, никакого отношения не имею…

– Как это – не имеешь? Теперь получается, что как раз имеешь, и самое прямое.

– Ну да. Если юридически. А так, вообще… Ты знаешь, мне иногда кажется, что все это будто не со мной происходит… Будто я лечу и лечу куда-то… Такой, знаешь, тягучий, растянутый по времени полет в пропасть, и ждешь не дождешься, как бы до дна долететь да разбиться вдребезги… Поначалу вообще лететь страшно было, а потом я… будто отупела. Обвыклась. Ничего уже не чувствую.

– Что, вообще ничего не чувствуешь? И меня тоже не чувствуешь? – обернулся он к ней с улыбкой. Странная была у него улыбка – отдельная от лица. Губы улыбались, а глаза будто думу думали. Такие глаза бывают у человека, вынужденного принимать срочное и важное жизненное решение. Сейчас или никогда. Вроде как и не хочется это решение принимать, а надо… Снова обернувшись к окну, переспросил требовательно: – Ну, чего задумалась? Не любишь, значит?

– Люблю, Дима. Ты же знаешь, что я тебя люблю. И всегда любила. Зачем спрашиваешь?

– Сама ж говоришь – не чувствую ничего… Я испугался даже. Ты так не говори больше, ладно, Майка? Я же тоже тебя очень люблю… И тоже – всегда… Вот и получается, что мы в эту пропасть вместе летим. Не зря же говорят – от судьбы не убежишь. Слушай, а может, и не надо от нее убегать, а? Ну что мы с тобой, как дети малые, прятаться от всех должны…

Выщелкнув окурок в форточку, он шагнул к ней, сел рядом, с силой притянул к себе. Она даже руки не успела из-под одеяла выпростать, ткнулась ему беспомощно в плечо носом.

– Майка, Майка… Какие же мы с тобой дураки… Это же так просто, Майка! Я, ты и наш сын… И больше ничего, ничего не надо!

– Погоди, Дим… – закрутилась она в его руках, пытаясь высвободиться. – Погоди… О чем ты говоришь, я не понимаю?

– Ой, да чего тут понимать! Мы же любим друг друга? Любим! Мы можем жить вместе? Можем! Почему нет? Почему у нас не может быть общей жизни, если у нас одна на двоих любовь? Да у нас даже сын общий, свой собственный, есть! О чем тут еще можно говорить, Майка?

– Дим, ты что… Ты же никогда раньше ничего и подобного не говорил…

– Ну да! Не говорил! Но я… я просто не решался! Я же не свободен, сама понимаешь… А Динка… Я думаю, она отпустит меня. Она и не любила меня никогда. Правда, не любила. Детей рожала, а не любила. Ей только деньги от меня нужны… Я буду давать ей много денег, и она отступится… Я заработаю, Майка! Ты мне верь, главное! Ведь ты веришь мне? Ты поможешь мне от нее откупиться?

– Как это – откупиться… Я ничего не понимаю, Дим…

– Господи, Майка, ну это же так просто! У нас будет свое дело, у нас будут свои деньги…

– Какое дело?

– Да не важно, какое! Главное, чтоб первоначальный капитал был… Ведь ты поможешь мне, правда? Если эту твою квартиру продать выгодно, то можно очень хорошо здесь раскрутиться…

– Я не знаю, Дим… Погоди… Ты что? Я не могу так сразу это решить… Если честно, я и не думала об этом…

– О чем ты не думала? Квартиру продавать не думала?

– Да при чем тут квартира?! Я же не о ней говорю! Я о Дине… О детях твоих… Нет-нет, я не могу так, Димка!

– А я что, сказал тебе, что я детей брошу? Говорю же – помогать им буду… Да Динка только рада будет, если я от нее уйду! Тем более, если деньги хорошие на детей платить буду! И вообще, это уже не твои проблемы… Ведь ты меня любишь? Скажи. Ведь ты хочешь, чтоб мы были вместе?

– Хочу, но… Нет, мне надо подумать… Я не могу вот так сразу тебе ответить. Слишком уж неожиданно это все. Да и у Темки спросить надо…

– Ты ему говорила, что он мой сын?

– Нет. Не говорила.

– Почему?

– Но ты же сам просил…

– Ах да. Точно. Во дурак был! Все мужики все-таки в этом плане существа трусоватые… Но ты скажи ему, Майка! Обязательно скажи! Или давай лучше так – я сам скажу. Приду к вам домой и скажу. Я, мол, пацан, твой родной отец и есть. И хочу, чтоб мы жили вместе. Всегда. Я, мама и ты…

– Ты думаешь, это так просто, да? Пришел, сказал…

– А что? Надо ж когда-то.

– Дим, и все же… Я люблю тебя, конечно, очень люблю, но… я как-то не готова…

– Майка! Ну что ты, в самом деле! Я думал, ты обрадуешься. А ты…

Он резко поднялся с кровати, и панцирная сетка скрипнула возмущенно. Снова натянув на себя одеяло, Майка уткнулась в подтянутые к подбородку коленки, улыбнулась сама себе виновато. И впрямь, чего это она? Сколько думала об этом разговоре, сколько ждала… Или не ждала? Пожалуй, и впрямь не ждала. Думать думала, но чтобы ждать… Разные это вещи – думать и ждать. Но не объяснишь же всего этого Димке. Он же… такой вот. Он таких граней да тонкостей не понимает. Ему в чистом виде все подавай. Вот здесь, у них – это любовь. А там, с Диной – это дом, это семья. И вдруг – нате вам. И опомниться не дал. Еще и рассердился. Вон как закурил нервно и напрягся весь, как обиженный мальчишка…

Ступив босыми ногами на холодный дощатый пол, она тихо подошла к нему сзади, привалилась к спине, положила голову на плечо, прошептала в ухо:

– Дим, ну не сердись… Это же не так все просто, как ты думаешь… А каково Динке будет, ты подумал? Как ты ей все это скажешь?

– Да ничего ей не будет, твоей Динке! Я даже и говорить с ней ни о чем таком не буду!

Все, хватит, наговорился! Соберу завтра вещи, записку напишу и уйду! Живем как кошка с собакой! Ты что, Динку не знаешь? Какие такие разговоры, о чем ты…

– Нет, не надо завтра! Давай… подождем. Дай мне хоть с мыслями собраться! Ну не могу я так, Дим!

– Ладно. Как скажешь. Вот всегда ты трусихой была, Майка! Никогда не умела жестких решений принимать! Она меня тогда, после армии, взяла сразу в оборот, можно сказать, мертвой хваткой в горло вцепилась! А ты…

– А что я? Я тебя ждала…

– Ага. Как честная невеста на печи.

– А что мне с ней, драться надо было, что ли?

– А что? Могла бы и подраться, раз любишь! Я ж молодой был, дурак дураком…

– Да я не умею драться, Дим… Я только любить умею…

Он хмыкнул довольно, потом вздохнул, притянул ее к себе, стал покачивать в руках, как ребенка. И всполошился вдруг:

– Майка! Время – десять часов уже! Последняя электричка в город через сорок минут! А нам еще до станции пилить! Одеваемся, быстро, быстро…

Они собрались, как солдаты по сигналу тревоги, выскочили в неприютную октябрьскую темень. Дверь старого кирпичного зданьица, пристроившегося около ворот, отворилась навстречу их шагам, и толстая тетка в синей болоньевой куртке выкатилась на низкое крыльцо, улыбнулась мутно, подмигнула им заговорщически:

– Ну что, молодежь, справили охотку? А не то еще приезжайте, завсегда рады будем… До зимы еще далеко, успеете! А зимой-то у нас тут не шибко разбалуешься, задницы можно приморозить…

Пьяно расхохотавшись своей шутке, она икнула грустно им вслед, махнула полной вялой рукой, поежилась и ступила обратно в тусклый свет кирпичного домика. Очередная в их бродяжьей любовной жизни то ли кастелянша, то ли администраторша, коротающая свой пенсионный век на когда-то процветающем, а теперь заброшенном объекте бывшего культурного отдыха трудящихся…

В электричке было на удивление тепло. Ощутив под деревянными планками сиденья печку, Майин организм воспринял ее так радостно, будто это было последнее его плотское удовольствие в нынешней жизни. И тут же сомлел – потянуло в сон так неудержимо, что голова сама собой упала на Димкино плечо. Хотя и поспала она недолго – на следующей уже станции ввалилась в вагон шумная компания поселковых подростков с непременными ее атрибутами – отборно-противным матом, громким девчачьим ржанием да запахом пива вперемешку с дешевым табаком. Димкина рука лежала у нее на плече, но, как ей показалось, уже совсем по-другому лежала. По-хозяйски будто. Не как раньше. Она подняла осторожно глаза, взглянула ему в лицо…

Лицо у Димки тоже было другое. Хмурое, сосредоточенное, чуть подрагивающее твердыми желваками. И взгляд такой странный был – весь в себе. И лоб нахмурен, как у человека, мучительно производящего внутри себя некие расчеты. Только радости в Димкином лице не было. Майе вдруг стало очень грустно, и захотелось вздохнуть полной грудью и пожалеть себя… Ну почему, почему все у нее так – неприкаянно, несуразно… Радоваться бы надо – будет скоро с любимым вместе! А только душа вовсе не радуется. Мыкается, бьется внутри под быстрый перестук колес, улетает в окно вслед за ночными редкими огнями…

Дина

Вот зачем она согласилась тогда на эту модную стрижку? Не надо было! Какое-то кратковременное удовольствие получилось от Майкиного подарка. Вон как обросшие пряди висят некрасиво… Никаких намеков на недавнюю красоту-стильность не осталось. Прямая насмешка над ее нищей жизнью. Будто поманили в хорошую жизнь, дали ее отхлебнуть с краешку и тут же выставили. А вкус-то на губах остался…

Нет, лучше и не останавливаться напротив зеркала, не расстраивать себя лишний раз. Лучше уж ходить вот так из угла в угол, как тигрица, загнанная в узкую клетку. В противную клетку под названием кухня-коридор – даже в комнату войти нельзя. Там Ксенька с Танькой спят. Боже, как она ненавидит эту убогую клетку, эти старые обои «под кирпич» в прихожей, эту древнюю бело-голубую плитку на кухне, эти картинки, эти дурацкие кухонные портьеры в рюшечках… Вот интересно, в Майкиной питерской квартире на Английской набережной какие портьеры висят? Или вообще никаких нет? Или у нее все по-модному – с барной стойкой, с шикарным окном… Переедет потом туда, жить будет себе припеваючи… Ну да, без Димки, конечно. Хотя на ее, Динин, счет, Димка даже и барной стойки не стоит. Он вообще ничего не стоит, этот муж-убожество. Непонятно только, чего Майка в него вцепилась… Да если б ей, Дине, такое счастье в виде квартиры на Английской набережной привалило, да неужели б она…

А что бы она? Бросила бы сразу Димку? Конечно бы бросила! Пусть бы Майка его подбирала да облизывала, а ей такое замужнее удовольствие по большому счету без надобности! Майка вон о таком удовольствии всю жизнь мечтает, ей и Английская набережная без него не в радость. Потому она Димку и не получит никогда… Это греет, конечно, но… как-то несильно греет. Как-то наигралась она уже этой грелкой. Надоела. Вот поменяться бы, а? Ей, Дине, Английскую набережную, а Майке – Димку…

Хохотнув от этой шальной мысли, Дина уселась за кухонный стол, бросила взгляд на часы.

Так. Одиннадцать уже. Пора бы и дома быть блудному мужу. И охота им с Майкой в такую погоду по свиданиям шастать? На улице дождь октябрьский, холодный. Еще недели две – и снег пойдет. А им все по фигу. Что поделаешь, любовь… А для любовников и шалаш в чистом поле – дом родной… Конечно, Димке эта шалашная романтика вряд ли нравится, его просто мужицкий инстинкт ведет, а вот Майке… Интересно, она б согласилась свою Английскую набережную на Димку променять? А что? Между прочим, не так уж это безумно и звучит… Можно сказать, даже справедливо звучит…

Подскочив со стула, она подошла к окну, стала вглядываться в сырую темень, чувствуя, как укладывается в голове эта шальная мысль, как начинает обрастать доводами, плюсами и даже доказательствами своей правильности. Как раскладываются эти доводы, плюсы и правильности по полочкам, как образуется из них единственно важное жизненное решение. Хоть и безумное на первый взгляд. Но ведь, наверное, все жизненно важные решения на первый взгляд представляются несколько безумными? Если только взять и представить себе, как оно все будет… Сценарий прописать…

Вот приходит она, допустим, к Майке. Обрушивает ей на голову всю информацию. Нет, не о квартире, конечно, а о том, что будто бы прознала она о Димкиной с ней прелюбодейской связи. Майка – она что? Она ж в испуганные слезные извинения сразу кинется! А если сюда еще чуточку будто бы своих страданий подбавить, будто бы ее, бедную обманутую Дину, эта мужнина измена прямо в нежное сердце ранила… Да еще с кем – с подругой ее… Майка ж совсем расквасится! И вот тут-то ей надо эту мысль и подкинуть осторожненько – насчет Английской набережной… Вроде того – я к тебе Димку без звука отпущу, а ты мне – дарственную… А чтоб ей опомниться не дать, надо тут же пообещать Димку из дома выставить! С чемоданами! Куда он пойдет-то? К Майке и пойдет…

Вот так, в общем и целом. Такой вот сценарий. Тут, главное, не переборщить с эмоциями. Сыграть правильно на Майкиных страданиях. Чтоб у нее и мысли не возникло, что Димкина любовь такого обмена вовсе не стоит. И с «кином» по сценарию затягивать тоже нельзя – вот уедет эта пройдоха Майкина адвокатка в Питер, продаст квартиру… Надо как-то измудриться вообще ее от этого дела отодвинуть! По идее надо бы самой с Майкой в Питер махнуть… Но это уже, как говорится, нюансы. Это потом все придумается. По ходу «кина». Главное – Майку в это кино на главную роль определить…

Закрыв глаза, она тут же представила, что стоит у окна с видом на набережную, что за спиной у нее – кухонная картинка красоты неописуемой, выдержанная в строгом и одновременно уютном стиле. Именно такую кухонную красоту она видела сегодня по телевизору – сериал какой-то шел из жизни богатых. Там женщина средних лет, очень ухоженная, вот так же стояла у окна, вглядывалась в даль, курила нервно. Ну вот чего им так нервничать, этим богатым, если они в таких условиях живут? Сами не понимают, чего психуют… Нет, уж она-то нервничать не будет, конечно. Она будет жить с удовольствием… Хотя на что она будет жить, если даже и снимет свое кино? То есть обменяет Димку на Майкину квартиру? Жить-то все равно не на что… Придется эту квартиру продать да здесь, в родном городе, как-то устраиваться… Ну и отчего ж не устроиться, с деньгами-то?

Словно испугавшись смутных мыслей, так резво и легко загулявших в будущем, она торопливо открыла глаза, поморгала, заставила себя вернуться на исходную точку, в бедное кухонное настоящее. Стоп. Не стоит бежать впереди паровоза. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь. Лучше обдумать все в деталях, а помечтать – это всегда успеется.

Так. К Майке, например, завтра же вечером с этим разговором следует завалиться. Надавить на нее как следует, к стене прижать… А потом уже и с Димкой можно разобраться. Хотя чего с ним разбираться-то? Выставить чемоданы на лестничную площадку, и дело с концом… Можно даже прямо сейчас их собрать, покидать туда портки да рубашки. Чтоб готово уже все было. Завтра она придет от Майки, и не надо будет эту процедуру при Димке производить… Прямо руки чешутся, как охота их собрать, чемоданы эти!

Тихонько отворив дверь в комнату, она просунула в щель голову, прислушалась. Тишина. Танька спала в своем закутке за шкафом, разметав по подушке темные волосы. Ксенька, перевернувшись во сне на живот, тоже посапывала в коляске, изредка дергая беззубым ртом соску-пустышку. Подойдя, она перевернула девочку на спинку, чуть потрясла коляску, потом постояла несколько минут, задумавшись. Знала бы Димкина дочка, какой у мамки план в голове созрел… Прости, Ксенька. Прости, Танька. И впрямь лишаю я вас отца. Но что делать – для вашего же блага я этот сценарий придумала…

Вытащив из шкафа два старых чемодана, она принялась складывать в их раззявленные пасти мужнину одежонку – не бог весть какой гардеробчик, конечно. Вон всего в два чемодана и вместился. Даже перед Майкой неловко за такое приданое будет… Правда, дубленка Димкина в чемоданы уже не вошла. Ну ничего, потом заберет. Или не заберет… Ее все равно, если по справедливости, давно выкинуть пора – вся залоснилась от старости. Да и остальная одежда не лучше. На что ее покупать, новую-то…

Так. Все. Теперь прячем чемоданы обратно в шкаф. Пусть ждут своего часа. И еще – лечь надо. Пусть Димка думает, что она спит безмятежно. Придет, она и не спросит его ни о чем… Чего спрашивать-то? Кино «про Димку» закончилось, наигралась она и в ревность, и в Димкину злобную на нее досаду… Хотя, может, и следует легкую артподготовку произвести…

Услышав осторожное металлическое шуршание ключа в замочной скважине, она сбросила с себя халат, нырнула в ночную шелковую сорочку, забилась в угол тахты, отвернувшись лицом к стене. Потом с замиранием сердца стала прислушиваться к Димкиным шорохам-пере-движениям – вот скрипнула половица в прихожей, вот чмокнула дверца открывшегося холодильника, а вот и крышка о кастрюлю тихо звякнула. Неужели еще и суп есть будет? Нет, похоже… Там кусок сыра оставался на завтрак, бутерброд, наверное, себе сделал. Сейчас прожует и спать придет. Ага, крадется уже… Ишь, как тихо! Прям не мужик, а таежный охотник! Дерсу Узала! Зверобой! Добытчик, мать твою!

– М-м-м… – повернулась она к нему сонно, даже зевнула для пущей убедительности. – Явился уже… Где был-то?

– Машину Валерке помогал делать. Скоро ж зима, перебортоваться надо…

– Ну да. Своей не имеешь, так под чужой нужно полежать.

– Дин, не начинай, а? Спи лучше.

– А я что? Я и сплю. А Майка, она что, тоже машину с тобой перебортовывала? – не меняя сон но-равнодушного тона, переспросила она, наблюдая, как напряглась от ее вопроса Димкина спина.

– А чего это ты вдруг про Майю… С какой стати… – поднял он с подушки голову, уставился на нее озадаченно. – Откуда такой вопрос?

– Да так… Взбрело в голову и спросила. Звонила ей весь вечер, а ее все дома нет. И тебя нет. Вот и спросила. А что, нельзя?

– Ну почему нельзя… Можно, наверное… – протянул он вдруг странно-задумчиво. Ей даже показалось, чуть с вызовом каким-то протянул. С очень нехорошим вызовом, будто предлагая поговорить на эту тему. Еще чего не хватало! Нет уж, дорогой. Рановато нам с тобой на эту тему говорить. Потерпи. Всему свое время…

– Дим, ты приходи завтра домой пораньше, ладно? – снова притворно зевнув и отворачиваясь к стене, проговорила она сонно. – Я завтра ближе к вечеру к родителям смотаюсь, Ксеньку с соседкой оставлю. Ты ее забери, как придешь, а то она долго сидеть не согласится…

– Ладно. Я постараюсь.

Уронив голову в подушку, он тут же и заснул – задышал ровно и тихо. Умаялся, видно, в любовных игрищах. Да и то – насчет всяких мужицких способностей он любому Казанове фору даст. Этого уж от него не отнимешь. Что ж, вся порода мужицкая, видно, таким образом устроена – движется только в одном направлении. Или голова сильная, иль другое место. Так что пусть Майка радуется – не кота в мешке она ей отдает. Раз любит – пусть пользуется…

Утро началось с требовательного Ксенькиного кряхтения из коляски. Сев на постели, Дина протерла глаза, посмотрела на стенные часы. Ого! Девять часов уже! Вот это они с Ксенькой поспали! И не слышали даже, как Димка утром на работу пошел, как Танька в школу… Хорошо же она их приучила – утром не сметь шуметь! И чтоб никаких кофеев-завтраков. Умылись – и убирайтесь потихоньку, не будите бедную мать с ребенком. Так. Надо вставать. Что-то она хотела сделать срочное с утра… Ах да! Майке же надо позвонить! В гости для важного разговору напроситься! Где-то Майкин рабочий телефон в книжке записан был…

– Погоди, не ори, я сейчас… – деловито прошмыгнула она мимо детской коляски к телефону. – Сейчас, только один звонок сделаю… Да говорю же, не ори! Не слышно же ничего!

Длинные гудки в трубке оборвались, и женский голос прошелестел вежливо:

– Да. Слушаю вас…

– Простите, а это школа номер шестнадцать? Учительская? Я правильно попала?

– Да. Совершенно верно.

– Ой, а можно мне Майю Витальевну Гофман к телефону позвать?

– А что, это срочно?

– Ну да, срочно…

– Дело в том, что Майя Витальевна сейчас на уроке. Может, ей передать что-нибудь?

– А когда урок заканчивается?

– Через полчаса…

– Да? Ну что ж… Вы передайте ей, пожалуйста, пусть она позвонит Дине. Пусть сразу позвонит, как придет.

– Хорошо. Я передам, не волнуйтесь, пожалуйста.

– Спасибо.

– Всего вам доброго…

Положив трубку, Дина обернулась к плачущей Ксеньке, проворчала недовольно:

– Ну вот… Урок у нее, видишь ли. Ну ничего. Мы подождем. Правда, дочь? Сейчас мамка тебе памперс поменяет, кашу сварит… Где у нас с тобой памперсы? Вот они… Смотри-ка, последний остался… И купить опять не на что… Бедные мы с тобой бедные, горемычные… Ничего-то у нас с тобой нету…

Так, приговаривая ровным голосом и даже сюсюкая немного, она подхватила Ксеньку из коляски, принялась за ставший привычным утренний младенческий обиход. Ксенька, реагируя на ласковый голос матери, тоже загулила приветливо, растянула ротик в беззубой улыбке.

– Улыбаешься матери, да? Ну-ну, улыбайся давай… Ничего, Ксенька, проживем! Все у нас с тобой будет… И памперсов будет завались, и другого добра всякого… Вот продадим с тобой папку, и будет у нас все… Ну зачем нам такой папка, который даже на памперсы заработать не может? И вовсе нам не нужен такой папка… Ну, вот и порядок… Сейчас пойдем кашу варить…

Подхватив Ксеньку на руки, она прошлепала босыми ногами на кухню, достала из холодильника кастрюльку с молоком, плюхнула ее на плиту. Потом, извернувшись, зажгла газ, стала смотреть задумчиво, как пляшут по дну кастрюльки веселые голубые язычки пламени. Сейчас, сейчас Майка позвонит, и сценарий придуманного ею кинофильма завертится, наберет обороты… Что ж, может, она и впрямь чудовище, как Димка ее называет. Только она ж не виновата, что такой уродилась… Другие для своей собственной жизни сценарии пишут, а она для своей не умеет. Слишком уж неудачные они получаются. Вот чужую жизнь срежиссировать – это да. Это у нее лучше выходит. Талантливее…

Телефонный звонок, хоть и ожидаемый, прозвучал громом среди ясного неба, и она бросилась в комнату, забыв повернуть рычажок горелки. Схватив трубку, проговорила торопливо:

– Да! Слушаю!

– Дин… – тут же выдохнула трубка испуганным Майиным голосом. – Что у тебя случилось? Мне сказали, ты срочно просила перезвонить…

– Случилось, Майк. Мне с тобой поговорить надо.

– Ну, говори…

– Нет. Не сейчас. Разговор не телефонный. Ты когда сегодня домой придешь?

– Часов в пять… А что такое?

– Ну, тогда я тоже к тебе в пять приду. Оставлю Ксеньку с соседкой и приду.

– Да что случилось, Дин? Что-то серьезное, да?

– Серьезное, Майка. Очень серьезное. Серьезнее некуда.

– Но, Дина…

– Все, Майка, до вечера! У меня на кухне молоко сейчас убежит! Пока!

Бросив трубку, она снова метнулась бегом на кухню, едва успела подхватить с плиты кастрюльку с поднявшейся до самых краев шапкой пены. Но успела ведь! Хороший знак! Значит, все и дальше пойдет хорошо, по сценарию…

Майя

Из трубки давно уже неслись быстрые короткие гудки, но она все прижимала ее к уху, будто не в силах была оторвать. Вот оно. Свершилось. Серьезный разговор, значит. Понятно, что серьезный. Дина права – серьезнее некуда…

– Маечка, что это с вами? Случилось что? На вас просто лица нет… – сунулась к ней проходящая мимо старенькая биологиня Анна Ивановна. – Может, воды вам принести?

– Нет, спасибо. Все в порядке, – осторожно кладя трубку на рычаг, улыбнулась ей Майя.

Да, надо взять себя в руки. Надо идти на урок в восьмой «Б». Никто ж не виноват в ее грешных трусливых муках. Надо жить, надо исполнять свои обязанности. Вон и звонок уже надрывается…

Вызвав к доске отличницу Олю Стрепетову, белокурого ангелочка с наивными голубыми глазами, она встала со своего учительского места, подошла к дождливому окну, зашевелила губами в такт бодро выскакиваемым из Оли пушкинским строчкам. Письмо Татьяны к Онегину, заданное на дом. Наизусть. Бедная Татьяна Ларина. Вся ее литературная жизнь прошла вот так – наизусть. Все чувства. Все переживания. Такие, в общем, понятные переживания…

…Чтоб только слышать ваши речи,

Чтоб слово молвить, и потом

Все думать, думать об одном

И день и ночь до новой встречи…

Да, именно так. И день и ночь. И до новой встречи. Что ж это за наказание такое человеческое – любовь? Вот ей, например, вроде бы радоваться надо сейчас, вроде бы сдвинулась ее судьба и зовет в счастье, а на душе отчего-то так мутно… Да еще этот разговор с Диной впереди… Неужели Димка ей вчера объявил о своем решении? Но зачем? Ведь она просила – не надо… Зачем еще и Динке страдать… Нет, лучше уж им совсем не встречаться, все прекратить, чем… Чем…

…Не знала б горького мученья.

Души неопытной волненья

Смирив со временем (как знать?),

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать…

Как лихо эта девчонка с Татьяниными чувствами разделывается – от зубов отскакивает! Получит свою заслуженную пятерку, пойдет домой счастливая и правильная… Она вот в ее возрасте такой не была. Она тогда уже любила Димку без памяти. И «души неопытной волненья» смирить так и не смогла, хоть и пыталась честно. Хотя слово «честно» – это не для нее, пожалуй. Вот Татьяна Ларина – это да. Действительно цельная натура. Вышла потом замуж – и все, и точка. Простите, мол, другому отдана и буду век ему верна. Жаль, что у нее так не получилось…

Домой она шла будто сама себя в спину толкала. Еще и ругала себя при этом последними словами. Иди-иди, мол… Натворила делов, теперь иди, расхлебывай… Смотри бедной Дине в глаза, оправдывайся, как можешь. Разбросала камни, теперь собирай.

Дверь ей открыла мама. Взглянула в лицо вопросительно, протараторила быстрым шепотком:

– Майк, там к тебе Динка пришла… Полчаса уже дожидается. Чего это она, а? И лицо у нее такое… злое будто. И обиженное.

– Не знаю, мам. Сейчас поговорим. Ты нам не мешай, ладно? Посиди пока на кухне.

– Ой, Майка, Майка… Говорила я тебе – не доведет тебя до добра эта любовь… Вот не слушала меня, теперь расхлебывай…

– Мам, прекрати причитать. И без того тошно.

– Ладно, ладно, не буду. Если что – зови. Эта Динка, она такая. Отчаянная. Может и в драку полезть.

– Ну, я думаю, до драки не дойдет… – нервно пожала плечами Майя, пристраивая пальто на вешалку и мельком заглядывая в зеркало.

Лучше бы уж не заглядывала. Собственные запавшие глаза плеснули в нее оттуда такой отчаянной виноватостью, что стало совсем уж не по себе. Так. Надо себя в руки взять. Что случилось, то случилось. Ничего уже не изменишь и вспять не повернешь. Вдохнув и выдохнув, она смело шагнула из прихожей в комнату…

– Здравствуй, Майя, – тихо и даже несколько равнодушно проговорила Дина, повернув к ней голову. Сидела она за столом, стоящим посреди комнаты, сложив перед собой пухлые ладони ковшичком. Будто просила чего.

– Здравствуй, Дина, – изо всех сил постаралась изобразить приветливую улыбку Майя, присаживаясь напротив нее за стол. – Чаю хочешь? Я попрошу маму, она сделает…

– Нет. Ничего я не хочу. Я не чаи пришла пить, как сама понимаешь. Догадываешься, зачем я пришла?

Короткий изучающий взгляд исподлобья. Сухие поджатые губы. Пауза. Долгая, мучительная. Не театральная, нет. Просто не знает она, что ответить своей подруге Динке. Сказать, что и впрямь догадывается? Или поморгать для приличия, улыбнуться придурковато?

– Я все знаю, Майя… – первая не выдержала паузу Дина. – Все знаю про вас с Димкой… И заметь, давно уже знаю… – проговорила она сухим надтреснутым голосом. Будто проплаканным.

– Прости, Дина… – прошептала Майя, опуская глаза вниз, – Прости меня, пожалуйста…

– Да, я все знала, но молчала. Не говорила тебе ничего. Мне было невыносимо это знать, но я все равно молчала…

– Почему, Дин?

– Я боялась… Я боялась его потерять… Ты не знаешь даже, как я страдала…

Она всхлипнула громко, будто икнула, и закрыла лицо ковшиком из ладоней, и затряслась в сдерживаемом плаче.

– Дина, Диночка… Ну не надо, прошу тебя! Ну что ты… Сейчас я воды принесу…

Метнувшись на кухню, она быстро налила воды из чайника, отмахнувшись от встревоженных материнских вопросов, понесла перед собой наполненный до краев стакан. Вода плескала ей на дрожащие пальцы – она ничего не замечала. Поставила стакан перед Диной, тронула ее за полное плечо…

– Не надо, Майя. Не надо меня жалеть, – сдавленно проговорила из-под прижатых к лицу ладоней Дина. – Ты знаешь, я даже Ксеньку родила для того только, чтоб он не ушел… Теперь вот плюхаюсь в бедности – даже памперсы купить не на что… Это ты виновата во всем, ты! Вот куда я теперь с малым ребенком на руках? Кому я нужна? Как я жить буду? Вот ты уедешь в свой Питер, а я? Да и Димка, если ты уедешь, озвереет совсем… Он же любит тебя, Майя. А меня не любит. И никогда не любил. Так бессмысленно все… Я так больше не могу, не могу…

Она снова зарыдала, замотала головой из стороны в сторону. Майя сидела, не зная, что ей сказать. Не находилось у нее никаких слов. Потом произнесла сдавленно:

– Дин… Я обещаю тебе, что я… У нас больше ничего не будет, Дин… Я с ним расстанусь… Я действительно уеду…

– А толку? Толку-то что, если у вас ничего не будет? Кому от этого лучше-то? Мне? Нет, мне не лучше… Он будет со мной рядом жить, а думать постоянно о тебе? Ты не понимаешь… Не понимаешь, какая это мука… Нет, я вовсе не хочу, чтобы вы расставались!

– Но… Как же иначе, Дина…

– Как, говоришь?

Слезно вздохнув в последний раз, Дина отняла ладони от лица, взглянула на нее коротко, потом достала из кармана мятый платок, шумно высморкалась.

– Я знаю как, Майка… Я долго думала над ситуацией, и у меня тут есть для тебя предложение одно… Только ты пойми меня правильно, ладно?

– Хорошо, Дина. Я постараюсь. Говори.

– Ты знаешь, я, наверное, отпущу все-таки к тебе Димку… Хоть и нелегко мне это решение дается, но отпущу. От сердца с кровью оторву. Что ж, раз не любит? Сколько можно-то? Только один вопрос меня мучает – как детей поднимать… Таньку надо учить, Ксеньку еще растить да растить… А на какие такие средства? Ты же знаешь, у меня даже специальности никакой нет… Не проживу я без добытчика, Майя. Вот если б ты поняла меня правильно и пошла навстречу…

– Дин, я не пойму… В чем я должна пойти тебе навстречу?

– Ну, материально… Давай с тобой вроде как сделку заключим, договор подпишем. Я отпускаю к тебе Димку, а ты мне отдаешь питерскую квартиру…

– Как – квартиру?! Ты что, Дин?

– Что, что! Я же говорю – нельзя мне без добытчика! А так все при своем останутся – я при имуществе, ты при Димке… Да ты не думай, Майка, он к тебе обязательно придет! Сам-то он никогда не решится меня с детьми бросить, да и я не отпущу его за просто так… А если мы с тобой договоримся, я, наоборот, поспособствую! То есть завтра же на все четыре стороны выгоню! С чемоданами! Куда ему идти-то? А потом, когда я питерскую квартиру продам да устроюсь как-то, я вам свою здешнюю однокомнатную уступлю… А, Майка? Как ты на это смотришь? По-моему, это единственно правильное решение в нашей ситуации… Что-то вроде честной сделки…

– Сделки, говоришь? – подняла на нее расширенные от ужаса глаза Майя. – Договор подпишем, да? Ничего себе… Значит, ты Димку обменять на мою квартиру решила?

– А что, что я должна была решить? Предлагай другой вариант, если он у тебя есть!

– Да нет у меня никаких вариантов, Дин… Просто… Просто это… очень уж цинично, что ты придумала… Купля-продажа личного счастья получается.

– Ну да. Может, и цинично. Зато правильно. И пусть будет купля-продажа. Сейчас, Майка, вообще ничего и никому за просто так не дается. За все нужно платить. И за личное счастье тоже. Ну что, будем сделку заключать? Ударим по рукам?

Ответить ей Майя не успела. Заверещал требовательно-призывно дверной звонок, и слышно стало, как тяжело затопала к двери мать. Потом из прихожей раздалось ее то ли ворчание, то ли другое удивленное недовольство. Вскоре и дверь в комнату приоткрылась, явив им ее растерянное лицо:

– Дина… Там твой пришел…

– Не поняла… Кто – мой? – испуганно дернулась ей навстречу Дина.

– Да мужик твой, кто! И это… С чемоданами пришел… Чего это он, Диночка?

Тут же за ее спиной нарисовался и сам Димка – улыбающийся, высокий, красиво причесанный, в синем костюме с галстуком… Красота. Весь целиком – одно сплошное обаяние. И глаза сияют так, будто добрался-таки Димка наконец до заветной жизненной цели, что пришел-таки его настоящий день, знаменующий начало новой и счастливой жизни.

– Так. Приехали, – тихо и грозно проговорила Дина, покосившись на Майю. И тут же, яростно подбоченившись, повернулась полным корпусом к мужу: – И что все это значит, интересно, дорогой отец-молодец? Мы с тобой о чем вчера договаривались, а? Что ты домой пораньше придешь и ребенка у соседки заберешь? А ты чего делаешь? Кто тебя сюда звал-то?

Дернувшись всем лицом, как от резкой зубной боли, Димка уставился на Дину так, будто она за свой короткий монолог успела выпустить в него кучу стрел, отравленных смертельным ядом. Тут же поплыло вниз и мигом сползло с его красивого лица все прежнее обаяние, и померкла яркая улыбка, и даже свет в глазах померк, будто выключилась у него внутри маленькая лампочка.

– Кто звал, говоришь? Да никто не звал… Просто я ушел от тебя, Дина. Вот, к Майе и ушел. А ты что здесь делаешь, интересно?

– А она тут тебя на квартиру Майкину поменять хочет! – торопливо проговорила Алевтина, поворачиваясь в дверях к нему лицом. – Я как услышала, чуть в обморок не упала! Давай, говорит, Майка, я тебе мужика своего уступлю, а ты мне за это квартиру подаришь…

– Мама! Я прошу тебя, иди на кухню! Мы тут сами разберемся! Ну зачем ты…

– А затем! Облапошат они тебя сейчас, обдерут как липку! Я что, смотреть на это спокойно должна?

– Иди, мама!

– Да иду, иду…

Отчаянно махнув рукой, она уплелась на кухню, оставив дверь чуть приоткрытой. На самую маленькую щелочку, но все же приоткрытой. Кто его знает, как там, за дверями, события дальнейшие развернутся…

– Дин, это что, правда? – скривил в подозрительной усмешке губы Димка, с некоторой опаской взглянув на жену.

– Правда, конечно. А ты как думал? Мы тут с Майкой уже и договорились обо всем.

– То есть как это – договорились? Каким образом?

– Ну, каким, каким… Я тебя к ней отпускаю, а она мне за это квартиру питерскую подарит…

– А я что, козлик драный, чтоб меня отпускать или не отпускать? Я разрешения у тебя должен спрашивать? Ты, наверное, не поняла, Дин… Ушел я от тебя! Сам ушел! Навсегда! Спасибо, что помогла – вещи сама собрала! И никаких разрешений мне на это не потребовалось! Так что ты зря тут торги устроила. А квартира питерская нам и самим пригодится. Ну, алименты я пока небольшие тебе платить буду, конечно. Это уж потом… Когда раскручусь…

– Ах вот оно что… – тихо произнесла Дина, мягко откидываясь на спинку стула. – Как это я сама не поняла… Раскрутишься, значит? И с каких таких шишей ты раскручиваться собрался? С какого капиталу? Уж не с Майкиного ли имущества?

– А это уже не твое дело, Дина.

– Как это не мое, простите? Очень даже мое! Да если б не то письмо… Если б не Майкин развод… Да не видать бы тебе тогда ни Майки, ни ее квартиры! Понял? Ишь, раскатал губу… Да фиг тебе…

– Какое письмо, Дин? – встрепенулась и вздрогнула Майя, выпав разом из своей безучастности. Ничего она не могла с собой сделать – отторгал организм безобразное действо, разворачивающееся у нее на глазах, и все тут. Будто проистекал этот странный разговор мимо нее, как грязный ручей, который всего лишь перешагнуть следует и идти себе дальше. – Слышишь меня, Дина? Какое письмо? Леня мне тогда сказал, что он получил письмо…

– Ну да. Получил. Это я ему написала. Причем всю правду написала, как она есть. Никакой клеветы себе не позволила. Про все. Про Димку, про ребенка…

– Зачем?!

– Хм… Как это – зачем? Ты, значит, с моим мужиком будешь кувыркаться, а я за всем этим спокойно наблюдать должна?

– Но… Ты же моя подруга…

– Дура ты дура, Майка… И всегда дурой наивной была. Ну подумай сама, какие мы с тобой подруги? Чего ты веришь так всем безоглядно? Смешно даже… Гуляла напропалую с моим мужиком и в дружбу верила… Так, что ли?

– Ну да… Верила…

– А может, ты и Димке тоже веришь? Что он тебя любит, что жить с тобой хочет… Не верь ему, Майка. Врет он все. Не любит он никого. Ни меня, ни тебя. Самоутверждается просто. Да он же слабак, неужель ты сама не видишь? Не нужна ты ему. Но если уж тебе так с этой любовью приспичило – что ж, забирай… На прежних условиях, разумеется… А просто так, без обмена я не согласна. Мне совсем без добытчика тоже нельзя. Пусть и без никудышного.

– Слушай, да пошла ты знаешь куда? – злобно расширив глаза, наклонился к жене Димка. – Что я тебе, мешок с мукой, чтоб меня на деньги выменивать? Деньги ей нужны стали, видишь ли… А вот это вместо денег не хочешь?

Он резко выбросил над столом руку, будто собираясь нанести Дине боксерский удар, и она даже отпрянула от него поначалу испуганно. Потом только, поняв, что это всего лишь сунутая ей под нос мужнина злая фига, огрызнулась громко, с явно прозвучавшими в голосе истерическими нотками:

– Да сам туда иди, понял? Чего ты приперся сюда вообще? Кто тебя сюда звал?

– Кто звал, говоришь? Да Майка вон звала! Я с ней останусь. А тебе не светит ничего, никаких денег, раз ты так… Я ж по-хорошему хотел, чтоб потом, как раскручусь, тебе же и помогать! А ты… Дура ты, Динка… Вот тебя-то уж точно сюда никто не звал…

– Я не звала тебя, Дим, – тихо, но внятно и отчетливо перебила его Майя. И, грустно усмехнувшись, добавила: – Невиноватая я, ты сам пришел… И потому как пришел, так и уйдешь. И жену свою с собой забирай. Правда, идите уже отсюда, ребята. Устала я от вас. Не соображаю ничего. Прощай, Димка. И ты прости меня, Дина, что я твоего мужа любила…

Подняв голову, она увидела перед собой их озадаченные и немного возмущенные лица, будто произнесла сейчас что-то совсем уж непристойное. Совсем не в тему. И не по сценарию. Так смотрит человек, которого грубо оборвали на полуслове, а он самого важного, самого значительного еще и проговорить не успел…

Поморщившись навстречу их застывшему возмущению, она провела по лицу руками. Потом сложила ладони на клетчатую скатерть, как давеча Дина, ковшичком, и тут же отдернула брезгливо. И содрогнулась, как от омерзения. Вдруг показалось ей, что все сказанные за этот тяжелый разговор слова упали лживой мерзостью на скатерть и что все они живые, эти Димкины и Динины слова, и шевелятся в клетках скатерти, как черные черви, сплетаясь в скользкий и опасный клубок… Ей даже плохо стало – затошнило будто. Захотелось взять скатерть за концы, свернуть, завязать сверху плотный узелок и вынести все это поскорее из дома. Не только доверчивой она была, но и впечатлительной. Впрочем, они всегда рука об руку ходят, доверчивость да впечатлительность…

– Но, Майка… Ты чего? Мы же с тобой решили… – оторопело уставился на нее Димка. – Ты же меня любишь, Майка! Ты же всегда меня любила…

– А теперь уже не люблю. Все, Дим, иди.

– Но ведь так не бывает… Чтоб сразу, в один момент взять и разлюбить… Не выдумывай, Майка! Ты… Ты не слушай ее, она еще и не такого тебе наговорит!

Она ничего ему не ответила. Только поморщилась и сглотнула противный комок тошноты, застрявший в горле. Потом, тяжело поднявшись с места, пошла в свою комнату, на ходу крикнув в сторону кухни:

– Мам! Проводи гостей, пожалуйста!

Дверь кухни распахнулась тут же, явив довольное лицо Алевтины. Торопливо закрыв за собой дверь и не зажигая света, Майя подошла к окну, стала внимательно вглядываться в сырые осенние сумерки, стараясь не прислушиваться к доносящимся из прихожей звукам. Что-то насмешливой скороговоркой бормотала мать, что-то отвечала ей Дина – нервно и отрывисто. Ругались так, наверное. А Димкиного голоса не слышно было. И хорошо. Поскорей бы уж они уходили.

– Майк… Пойдем чаю попьем? Ушли они… – осторожно заглянула в комнату мать. – Ух и злющая она, эта твоя Динка! Все меня напоследок цапнуть норовила. Села, говорит, дочке на шею и ножки свесила… Ей-то какое дело, правда? Мы уж со своими шеями да ногами сами как-нибудь разберемся! Не переживай, Майка! Все, что ни делается, все к лучшему! Так я чайник поставлю, а?

– Нет, мам, спасибо. Я не хочу. Ты иди, мам.

– Ой, а вон и Темка, поди, пришел! – затопала она тяжело на зов дверного звонка. – Это еще хорошо, что он гостей наших не застал… Не видел, не слышал парнишка всего этого безобразия… Бог обнес…

– Погоди, мам! Я сама открою!

Впустив сына в прихожую, она обняла его, как после долгой разлуки, ткнулась лицом во влажную холодную ткань куртки. Он тут же сложил ей на плечи руки, проговорил удивленно:

– Мам, ты чего… Случилось что, да? Ты плачешь, что ли?

– Нет, сынок, я не плачу. Все хорошо, сынок.

– А эти… Чего они? Ну… друзья твои? Я их сейчас встретил около дома. Идут, орут друг на друга, аж прохожие от них шарахаются… А почему они с чемоданами, мам? Поехали, что ли, куда? Я поздоровался, а они уставились на меня, как слепые, и не ответили даже. Я вот все хотел у тебя спросить, мам, да не решался…

– Спроси, сынок.

– А ты не обидишься?

– Нет.

– Ну, в общем… Бабушка как-то проговорилась случайно, что этот… ну, муж твоей подруги… Будто бы он и есть мой отец… Это правда, мам?

– Правда, сынок.

– А ты что, его любишь, да?

– Нет. Уже не люблю.

– И правда – не люби его, мам! Ну какой он мне отец? Не хочу я такого отца! Он… неправильный какой-то. Все время так весело улыбается, а за этой улыбкой ничего будто и нет… Будто он из-за красоты только улыбается… И вообще, мне даже и думать о нем неприятно. Я лучше папу всегда любить буду. Ладно, мам?

– Хорошо, сынок. Ты прости меня, пожалуйста, Темочка… Я такая глупая была – только одну эту красивую улыбку и видела, как ты говоришь…

– Да понятно, мам. Ты же женщина! А женщины, они все такие. Дальше улыбки уже и не видят ничего, – снисходительно-философски изрек Темка, ласково прижимая ее к себе.

Заглянувшая из кухни в прихожую мать покачала головой, улыбнулась, проворчала ласково:

– Ишь, любовь-то какая вам досталась… Обнимаются стоят, главное… Темка, ужинать иди! Поди, с утра не емши! И ты, Майка, иди ужинать! Нечего себя голодом да переживаниями морить! Чего уж теперь? Как сложилось, так и сложилось…

– Я не морю, мам. Я спать хочу. Пойду я.

– Ой, я ж забыла совсем! Тебе же адвокатка днем звонила! Просила обязательно ее набрать, как придешь… И как это я забыла-то? Совсем голова никакая стала. Ничего не помню…

– Хорошо. Я позвоню сейчас.

Подойдя к телефону и потянув уже к трубке руку, она вдруг поняла, что звонить Мстиславе совсем не хочет. Что-то щелкнуло внутри, и пробежало дрожью по организму, и выскочило наружу, как вовсе ей там, внутри, ненужное. Неприятное даже. Так и стояла у телефона, замерев и прислушиваясь к себе, пока он не зазвонил сам. Вздрогнув, она сняла трубку. Почему-то она уже знала, что звонит Мстислава.

– Майя! Привет! Ну чего не звонишь-то? Вот все я должна за тебя делать… Тебе неинтересно, что ли, как твои дела продвигаются?

– А знаешь, ты права, пожалуй… И правда неинтересно… – задумчиво протянула Майя в трубку.

– Ну вот, приехали… Как всегда, у нас дурные рефлексии включились, да?

– Ага. Включились.

– Да плевать мне на них, понятно? В общем, слушай меня сюда… Сегодня утром позвонил Алексей Степанович, и…

– А кто это – Алексей Степанович?

– Ну ты даешь! Так зовут адвоката твоего бывшего мужа, между прочим! С которым мы уже четыре года воюем!

– Ах да… Извини…

– Так вот, он сказал, что завтра сюда сам приедет! Сказал, чтоб в десять часов я его ждала у себя в офисе. И голос у него такой, знаешь, хитрющий был! Мне даже не по себе стало… Черт его знает, с чем он таким сюда едет… Суд-то Европейский состоялся уже, а решение до нас пока не дошло… Как ты думаешь?

– Не знаю, Слав. Я ничего не думаю.

– Ага! С тобой советоваться так же полезно, как головой о бетонную стену стучать. Все-таки беззубая ты, Майка… Нет, не беззубая! Ты вообще никакая. Добродетель рыхлая и тошнотворная… Ладно, жди, позвоню завтра. Дам отчет о результатах нашей встречи. Интересно все-таки, зачем он сюда едет…

Уснуть ей этой ночью так и не удалось. Все ворочалась чего-то, вздыхала и мучилась, и совсем непривычные грустные и одновременно сердитые мысли приходили ей в голову… Нет, не по поводу стихийного расставания с давней любовью были эти мысли – она о ней и не думала совсем. Как будто ее и не было никогда. Как будто разбилась она вдребезги о то самое дно, к которому летела так старательно все эти годы. И любовь разбилась, и дружба. А как иначе может случиться с дрянью? Она и дружбы обманной достойна, и любви обманной – все по совести, все по закону… Чего об этом думать-то? Нет, совсем другие думы мучили ее этой ночью. Казалось ей, что происходит у нее внутри какая-то другая работа, преодолевает сопротивление той самой беззубости, рыхлости да тошнотворности, о которой давеча говорила Мстислава. Что это была за работа – она пока и сама не понимала. Может, права ее молодая подруга-адвокатка в том, что не может долго жить в человеке добродетель обманная? Что как ни крути, а жизнь свое возьмет, и должна она со временем обязательно трансформироваться? Только во что? В смелость взять и не быть дрянью? В смелость научиться говорить «нет» всем этим коварным добродетелям? Какое трудное слово – «нет». Очень тяжелое слово. Надо, наконец, научиться общаться с этим словом, впустить его в себя, сделать своим товарищем… Но ей ведь и впрямь давно уже хочется взять и перечеркнуть все Мстиславины юридические старания одним этим замечательным словом – нет! Вот она и начнет говорить его завтра. Придет к ней утром и твердо скажет – нет. И даже хорошо, что при этом будет присутствовать этот Ленин адвокат – Алексей Степанович… Во сколько же он придет, Мстислава говорила? Ага, в десять часов… Вот и она к ним придет в десять часов… И скажет…

Под утро она все-таки заснула. И проспала конечно же. Никто ее и не будил по случаю субботнего дня. Соскочила, глянула на часы – полдесятого! Промчавшись ветром в ванную, быстро умылась, натянула на себя первые попавшиеся под руку вещи, и выскочила за дверь, и застучала каблуками по лестнице, на ходу затягивая на талии пояс плаща. Надо бы зонт взять, на улице наверняка дождь, да некогда возвращаться…

Так и влетела потом в Мстиславин офис – мокрая вся. Закрыла за собой дверь, повернулась…

Леня. В низком кресле, вплотную примостившемуся к Мстиславиному столу, сидел Леня. Повернул к ней голову, глянул из-под очков. За Лениной спиной еще кто-то маячил – она и не разглядела толком. Высокий кто-то. Наверное, Алексей Степанович, Ленин адвокат. Значит, вместе приехали. Это хорошо. Это очень хорошо…

– Здравствуй, Леня… – заставила она себя улыбнуться. – Я вот… Я тоже пришла… Я сказать хочу… Заявление хочу сделать… – И, подняв голову, продолжила уже в Мстиславино застывшее лицо: – Слава, ты составь бумагу, пожалуйста, что я ото всех своих претензий отказываюсь. От всего отказываюсь. И… от глупых этих алиментов конечно же…

– Майя! Опомнись! Ты чего творишь-то? – тихо, но грозно проговорила Мстислава, привстав со своего стула. – Ты что, не в себе?

– Нет, я как раз в себе, Славочка. Ты меня прости, ты очень умная и хорошая девочка, но… Нет, Славочка! Слышишь? Нет! Ты составь бумагу, я приду потом, я все подпишу…

Больше она говорить не смогла. Задохнулась, схватилась за горло, выскочила пулей за дверь. Что ж, трудно дается первое «нет» натурам впечатлительным. Это правда. Побежала со всех ног по коридору, не слыша за спиной Лениного голоса:

– Майя! Подожди, Майя…

Он догнал ее уже на улице. Схватил за локоть, развернул к себе, заговорил быстро, с трудом переводя дыхание:

– Майя, прости меня… Я идиот, что этот развод затеял! Сам не знаю, что я хотел тебе доказать… Я же люблю вас! И тебя, и Темку! Мне так плохо без вас… И еще… Я знаю, что ты одна. Возвращайся ко мне, Майя… Пусть оно все горит синим пламенем! Давай все сначала начнем, только на моей любви… Ее на нас двоих точно хватит, и на Темку хватит… Он все равно мой сын, Майя!

Она смотрела на него во все глаза – смысл сказанного плохо доходил до сознания, да и не слышала она ничего. Просто смотрела. Надо же, Ленино лицо. Какое оно… близкое. И такое родное, оказывается. Почему она раньше этого не видела? Даже сердце защемило от досады – как, как это могло случиться, что много лет она смотрела в это лицо и не видела его? Что это за наваждение с ней случилось лукавое – всегда смеющееся, обманно-обаятельное и, как вчера выяснилось, еще и подло-меркантильное…

Леня еще что-то говорил – она не слышала. Встряхивал ее слегка за локоть, тормошил, потом протянул к ней руки. Как хочется, как сильно ей хочется упасть в эти руки, обнять, прижать к себе…

Что она, впрочем, и сделала. Упала. Обняла. Можно назвать ее дрянью. Можно упрекнуть. Можно даже в нее камнем бросить, если рука поднимется. Так, обнявшись, они застыли посреди тротуара, осыпаемые мелким октябрьским дождем. Прохожие оборачивались на них удивленно – кто с пониманием, кто с насмешкой, а кто и с прямым осуждением. Пожилая женщина, налетев на них своим зонтом, чертыхнулась, проворчала недовольно: «Ишь, окаянные, любовь тут развели посередь улицы…»

Может, и правда любовь. Кто его знает. Что она такое вообще, эта любовь?

Content

Вера Александровна Колочкова
Дважды дрянь
Роман

Дина

Майя

Дина

Майя

Дина

Майя

Дина

Майя

Дина

Майя