Вера Александровна Колочкова

Кабы я была царица…

Роман

Вздрогнув, Соня в который уже раз открыла глаза, вытаращила их в темноту, прислушалась. Даже голову приподняла от подушки. Нет, и сколько можно себя изводить? Все равно ж не заснешь под эту сердечную свистопляску, которую она сама себе устроила. Вон как сердце бухает в глубине организма, сотрясая его глупой мистической лихорадкой. Смешно, честное слово! Ей-богу. Со стороны посмотреть – самой стыдно. Лежит глубоко за полночь взрослая девица в своей постели, в своей почти уже собственной квартире, прислушивается к подозрительным ночным шорохам…

На кухне в этот момент и впрямь что-то пискнуло тоненько, потом скребнулось, потом прошлось легким ветром по бамбуковым висюлькам, символически отделяющим кухню от комнаты. Соня замерла, сглотнула забившееся в истерике и норовившее спрятаться в горле сердце, нашарила кнопку маленького допотопного ночника, сиротливо пристроившегося в изголовье. Хотя толку от него, от ночника этого… Сразу тени подозрительные побежали к окну, старинный буфет в углу высветился сердитой горбатой горою, и даже, как ей показалось, листья фикуса в кадке у окна вздрогнули в едком недовольстве – ишь, нервной какой оказалась их новая хозяйка…

Нет, не любила ее эта квартира. Не принимала никак. Отторгала от себя всеми возможными способами. Тосковала, наверное, по прежней хозяйке, Анне Илларионовне, отошедшей полгода назад своей умудренной долгим земным опытом девяностодвухлетней душою на небеса. Не к месту была среди этих старых вещей Соня. Может, надо было вынести их отсюда, вещи эти? Надо было, конечно, только рука не поднялась. Да и Томочка, озабоченная своей неугомонной страстью к «ничегоневыбрасыванию», ей бы этого не позволила…

Тихо вздохнув, Соня решительно откинула одеяло, прошлепала по старому, в некоторых местах совершенно уже неприлично шершавому и занозистому паркету к выключателю, зажгла большой свет. Могучая хрустальная люстра-старуха засветилась тускло и нехотя, качнула тяжелыми, пыльно-серыми, как седые клоки волос, висюльками – так просыпается человек, разбуженный чужой вероломной бестактностью и явно демонстрирующий свое этой бестактностью недовольство. Соня даже улыбнулась ей наверх просительно – извините, мол, меня, дорогая люстра, великодушно. Побеспокоила вас среди ночи. А что делать? На кухне вон что-то пищит и все время скребется… Надо ж проверить, хоть и страшно…

На кухне, что вполне естественно, никого не было. Расхлябанная створка форточки гуляла себе под напором августовского ветра, производя те самые попискивания и поскребывания. А может, и не от ветра она гуляла. Может, это дух усопшей Анны Илларионовны ее туда-сюда тягал, влетал и вылетал обратно, растворяясь в прохладной сырой темноте августовской ночи. Вполне может быть. Не просто ж, поди, вот так, за здорово живешь, взять и покинуть привычную территорию, на которой протекла вся долгая земная жизнь…

Перекрестившись неумело и торопливо, Соня взгромоздилась сначала на старый табурет с дырочкой посередке, потом коленкой оперлась о подоконник, притянула створки форточки на положенное им место. Странно, какие высокие окна в этой квартире. И подоконники широченные. Вот у них, например, с Томочкой дома все было наоборот: протяни руку – и достанешь до форточки. А о подоконниках и говорить нечего – не было их вообще как таковых и в помине. Томочка, большая любительница всяких горшочно-мещанских растений, помнится, очень страдала по этому поводу…

Ну вот. Теперь, кажется, порядок. Теперь можно уснуть, наверное. Хотя сна – ни в одном глазу. Весь в мистический переполох обратился. Жаль, она курить не умеет. Можно было бы постоять у окна, красиво и грустно пуская дым тонкой струйкой на выдохе. И посмотреть в темноту печальными глазами. Как Анна Каренина, например. Хотя нет, при чем здесь Анна Каренина – она вообще опий курила, насколько ей помнится. Или не курила? Или просто так внутрь принимала, для успокоения раненой женской души? Ничего себе… Как же она не помнит уже ничего? Надо будет перечитать, обязательно перечитать…

В последнее время Соня мало читала. Не удавалось как-то. Времени не было. Все заботы одни – то переезд от Томочки сюда, в эту «нехорошую» покойной Анны Илларионовны квартиру, то сессия в вечернем институте, на которую, как обычно, с работы не отпустили, то еще суета какая-нибудь, жадно забирающая драгоценное «читабельное» время. Не любила она эту суету. Будь ее воля, так бы и сидела с книжкой в обнимку там, за шкафом, в их старой однокомнатной квартире. А Томочка, укладываясь спать, ворчала бы себе уютно, проклиная свою несчастную сестринскую судьбу, подсунувшую ей на руки после смерти матери двух сестренок-малолеток – ее, стало быть, Соню, да младшую, Вику… И еще, мол, она, Соня, как есть вся в мать пошла – сроду сама себе судьбы не устроит, а только и знает, что в книжку пялиться, и все-то на ней, бедной Томочке, в доме держится. А потом, зевнув и вздохнув устало, уже из-под одеяла, Томочка обязательно бы добавила: хорошо еще, что, мол, Вика свою судьбу довольно самостоятельно соблюла – выскочила замуж хоть и за придурка, но зато вполне обеспеченного…

Взглянув на старые кухонные часы-ходики, Соня всполошилась – ничего себе, три часа уже! Спать всего ничего осталось! До работы ей теперь далеко добираться, вставать надо ни свет ни заря…

Однако, как она ни старалась, сон не шел. Наоборот, очень захотелось похныкать, оплакать как-то свое самостоятельное одиночество, приспособиться к нему, попробовать на соленый вкус. От метить, одним словом. Другие отмечают начало самостоятельной жизни шампанским, а она вот так – слезами. Какая разница, как отмечать? Она ж не горько будет плакать, а так… чуть-чуть. Горько ей нельзя, иначе ангел-хранитель расстроится. А он уже старенький, ему вредно.

Она и сама не помнит, откуда и когда к ней пришла такая уверенность, что у нее именно такой ангел-хранитель – старенький. Вот интересно, ангелы вообще стареют или нет? Наверное, стареют, раз она его таким себе представляла. С седыми длинными волосами, в белом рубище, с двумя унылыми, пожелтевшими от времени крыльями за спиной… Наверное, ему и поднимать-то их уже трудно, чтобы простереть над ней лишний раз. У других ангелы молодые и резвые, и распахивают свои упругие белые крылья легко и весело, защищая своих подопечных, а у нее вот такой – старенький. Какой уж достался. Зато умный! И глаза у него грустные, очень мудрые и все про Соню понимающие. Пожалуй, она даже и плакать не станет. Лучше улыбнется тихонько да за Томочку порадуется. Может, и впрямь она теперь свою личную жизнь устроит?

Личная Томочкина жизнь была у них, можно сказать, притчей во языцех. Сколько себя Соня помнит, столько помнит и Томочкины причитания по поводу отсутствия этой самой личной жизни. Нет, вообще-то она их с Викой никогда ни в чем не упрекала. Ну, может, так, иногда, походя. Под плохое настроение. Даже и упреком это было назвать нельзя, она просто проговаривала вслух свои грустные мысли, и все. Она очень добрая, их Томочка. Ей, наверное, так легче было жизненные трудности переносить, грустные мысли вслух проговаривая. Она даже, бывало, и маму покойную вслух поругивала – умерла, мол, скинула мне на руки свой приблудный выводок… Вика однажды, правда, возмутилась, продемонстрировала ей свое недовольство насчет «приблудности», и Томочка очень долго удивлялась, и пожимала плечами, и обижалась совершенно по-настоя щему – что я такого плохого сказала? Как оно есть, так и есть… Я, мол, законная родилась, и отца своего хорошо помню, а вы как есть обе приблудные, неизвестно от каких поэтов да писателей рожденные…

«Поэты» и «писатели» произносились Томочкой с откровенным презрением – несерьезные, вроде того, люди. Она и про маму так же говорила – несерьезная была женщина. Хотя и не без горечи говорила. И не без дочерней любви. Соня все равно слышала, слышала эту любовь в ее голосе! А если уж и го ворить про мамину несерьезность… Ну какой такой особенной серьезности, скажите, можно требовать от женщины-поэтессы? Или, вернее, от женщины, считающей себя поэтессой, что по сути одно и то же… Сейчас она это очень даже хорошо понимает. И журнал «Юность» с напечатанными мамиными стихами бережно хранит. И тетрадки с не напечатанными нигде стихами – тоже. Шесть толстых школьных тетрадок в ломающихся от времени коричневых коленкоровых обложках. Томочка в пылу жизненного отчаяния их выбросить однажды хотела, но Соня не дала – прибрала в свое детское хозяйство. Хотя стихи, если честно, были так себе. Много любви, много горя, много страданий, много всякого женского надрыва-обреченности. Сплошные «думаю о тебе», «нет тебя со мной» да «слишком много во мне тебя». Но Соня все равно их любила – они же не чьи-нибудь, а мамины! А фотография мамина в журнале «Юность» неудачная какая-то вышла – в глазах смертная тоска вперемешку с излишне-карикатурным (прости, мамочка!) любовным отчаянием. Очень много тоски, очень много отчаяния. Да еще и подпись – Амалия Тараканова. Ну что это за фамилия для поэтессы? Даже похвастать перед кем журналом этим неловко. По всей видимости, не везло маме с личной жизнью, как и Томочке. Хотя Томочка про нее говорит – сама виновата. И вообще, мамина жизнь – это история отдельная. Соня ее по крупицам, можно сказать, собирала, клещами из Томочки правду вытаскивала…

Сама она маму помнила плохо. Странно – она ж вроде большая девочка уже была. Восемь лет ей исполнилось, когда мама умерла, – возраст для ребенка уже сознательный. И все равно не помнит… Так, обрывки какие-то несуразные зацепились в памяти. Кашель мамин помнит постоянный и надрывный, дым от сигарет… Еще платок ее помнит – темный, павловский, с синими цветами по полю. И долгое стояние у окна все с той же дымящейся сигаретой. И нервный стук пишущей машинки по ночам…

А еще она помнит, как однажды ввалился к ним в квартиру веселый дядька с усами, затряс радостно перед маминым лицом этим вот самым жур налом «Юность», в котором стихи ее были напечатаны. Мама схватила журнал, потом заплакала, затряслась всем телом, обняла дядьку, поползла по нему вниз… А потом дядька долго держал Вику на коленях, улыбался умильно. И улыбка сквозь усы просвечивала ненастоящая какая-то, будто приклеенная. Потом, через несколько лет, мамы уж и в живых не было, Томочка рассказала Вике – это отец, мол, твой тогда приезжал… А Вика и не запомнила его даже. Тогда, в тот вечер, Томочка их с Викой быстро собрала-одела да гулять увела. А на улице, между прочим, градусов тридцать мороза было…

Они тогда долго гуляли по стылым улицам, и вперегонки бегали, и с горки катались, и в «царицу» играли… Была у них особенная игра такая, Томочкой придуманная. Начинала ее обычно Томочка, призывно декламируя для них с Викой первую пушкинскую строчку – «Кабы я была царица…» Ну а дальше уже шло все само по себе, кто во что горазд. И сказочные однобокие мечтания «трех девиц под окном» про всякие там «наткала бы полотна» и «родила богатыря» послушно отступали в сторону, давая дорогу их неуемным фантазиям. Вика, когда совсем маленькая была, очень хотела, чтобы ей, как сказочной царице, предоставили полный комплект девчачьих удовольствий – всю игрушечную витрину из магазина «Детский мир», например. Или всю тележку мороженого на улице. Чтоб было много-много. С возрастом игрушки и мороженое трансформировались уже в нечто более мате риально-существенное, но принцип «много-много» все равно оставался неизменным. Много всякой одежды, много всякой еды, много колечек-сережек-бусиков… Томочка всегда над этим Викиным «много-много» подсмеивалась, ограничивая свои «царицынские» притязания «хорошим большим домиком с садиком», присутствием в нем самого царя как такового да бегающими по садику детишками. Вписывалась, можно сказать, в пушкинскую концепцию относительно девичьих мечта ний про «родила богатыря». Хорошая из Томочки получилась бы царица. Да и из Вики по большому счету – тоже… А вот у нее, у Сони, с царскими проблемами дело обстояло гораздо хуже. Когда подходила ее очередь объявлять о своих желаниях, дальше первой фразы «Кабы я была царица» дело не двигалось. Она напрягалась изо всех сил, хлопала глазами, морщила лоб и не могла выдать ни одной, даже самой захудалой мечты. Как-то смешно было мечтать о вещах да вкусностях, о копченой колбасе, например, или о торте «Наполеон» и уж тем более – о хорошем большом домике. Она и сама не знала, о чем мечтать. О таком, чтоб можно было в руках подержать да глазами увидеть. Зачем его держать и видеть, если оно… уже есть. Всякое-разное. Там, в голове. В фантазиях, в представлениях. Не могла же она объяснить сестрам, как оно там постепенно сложилось, наслоилось из множества прочитанных книг, пережилось, испробовалось на вкус вместе с книжными героями и героинями, прошло через нее насквозь той, книжной, жизнью. А по-другому она читать просто не умела. Она не читала, она там, внутри, жила. И это было главное. А что происходило снаружи – шло будто вторым планом, надоедливым, суетливым, исполненным серыми буднями, бедной невкусной едой, тяготами их полунищенского существования… Да бог с ним, с этим существованием! Можно все перетерпеть легко и просто, когда знаешь, что в доме есть огромный книжный стеллаж во всю стену, и там столько всего… Столько…

А кстати, о книгах! Надо завтра же из кожи вон вылезти, а всю библиотеку сюда перевезти! Иначе Томочка быстро от нее избавится – обязательно затеет ремонт и избавится. У нее и так в последние дни уже «руки чесались» – не терпелось квартиру привести в порядок да начать, наконец, личную жизнь устраивать. Последние пять лет она только об этом и мечтала, все пасла свою подопечную Анну Илларионовну с ее квартирным завещанием, чтоб ее, Соню, наконец с рук спихнуть, все жила в своем отсроченном гедонизме, низводя их быт до совершеннейшего экономического абсурда и приберегая все лучшее на потом, на долгожданное устройство гнездышка для вожделенной личной жизни… Что ж, пусть поживет, как ей хочется. Она и правда заслужила. Пусть ее гедонизм житейский, наконец, наступит. А она, Соня, даже и обижаться не будет на Томочкины последние слова о том, чтоб они с Викой про нее как есть забыли, что все сестринские обязательства она перед ними выполнила и с лихвой перевыполнила… Не будет… Надо только книги успеть забрать…

Сон, наконец, тяжело и сладко опустился на веки, погладил по голове теплой рукой. А может, это старенький ангел поднял над ней свое крыло.

Соня всегда чувствовала, до самого последнего момента осознавала эту грань сонного перехода в иной мир – она была особенной, будто качаешься в гамаке высоко над землей, и в небо не улетаешь, и на землю не падаешь… Сквозь это ласковое покачивание снова послышался знакомый шорох, будто потерлись друг о друга, потревоженные легким ветром, бамбуковые висюльки в кухонном проеме, но она все равно не стала открывать глаз. Пусть. Если даже это дух Анны Илларионовны прилетел – пусть. Что он ей сделает, в конце концов? И вообще, она хорошая была старушка… Вредная, конечно, но хорошая… И квартиру вот Томочке все ж таки оставила…

* * *

Лицо после нанесенной на него и смытой дорогущей маски лучше не стало. С чего бы ему лучше становиться, интересно? Синяк на скуле все равно никакой маской не изведешь… И темные круги под глазами тоже не спрячешь, и бледную кожу… «У вас, мамаша, очень измученный вид, однако. Вы что, недосыпаете? – заботливо поинтересовалась пожилая врачиха из детской поликлиники, когда она вчера заявилась с Сашенькой к ней на прием. – Вроде ребеночек у вас здоровенький… Может, вы решили на диету сесть? Смотрите, мамочка, так и до нервного истощения недалеко… А это ребеночку вредно…» Будто она и без нее не знает, что вредно! Не сама ж она себя извела до этого нервного истощения, ей-богу…

Еще раз осторожно потрогав набухший синяк на скуле, Вика тряхнула головой, пытаясь уронить волосы на щеки так, чтоб синяка не было видно, потом снова глянула на себя в зеркало исподлобья. Нет. Как ни старайся, все равно выглядывает. Если только замазать чем-нибудь… Завтра же гулять с Сашенькой надо… Вадим требует, чтоб она непременно соблюдала для сына строгий режим дня – кормление, сон, прогулки…

Вспомнив о Вадиме, она тут же напрягла шею, как норовистая лошадь, мотнула головой, отчего прямые пряди волос взметнулись над лицом черной гривой и свалились на плечи, снова открыв для обозрения всю синюшную «красоту». Вот сволочь какая, этот ее так называемый муж! Да если б она знала…

В комнате вдруг проснулся и закряхтел Сашенька, словно почувствовал на расстоянии нечаянный ее всплеск эмоций. А может, и правда почувствовал. Дети, говорят, материнские настроения сразу через себя пропускают. Соскочив с пуфика, она метнулась тонкой тенью в соседнюю со спальней комнату – там Вадим оборудовал для Сашеньки детскую. Красивая получилась комнатка – как на картинке. Да и вся квартира была такая – как домик для куклы Барби. Розово-пряничная. Со вкусом у Вадима было не очень. Бабский был у него вкус. Сентиментальный. А он всегда только своими желаниями руководствовался, ее и не спрашивал. Действительно – зачем ему с ней советоваться? Она ж ему никто и звать никак, получается. Одно название, что законная жена. Никакого толку от этой законности, страдание одно…

А начиналось как все красиво, если вспомнить! Точно по ее сценарию начиналось, как она когда-то себе намечтала… Пришел, увидел, засыпал цветами и дорогими подарками, через неделю в ЗАГС повел. И свадьбу скороспелую и шикарную закатил, и кольцо с брюликом, и шубу на плечи. После свадьбы привез в свой северный богатый город, сразу в эту вот квартиру… Сказка! Она тогда и дышать боялась, чтоб ненароком эту сказку не спугнуть. Потому что так не бывает, ей казалось. Чтобы все сразу, чтобы всего много-много. Томка тогда еще сказала – помнишь, мол, как ты в детстве хотела – кабы я была царица… Помнишь?

Конечно, она все помнила, как не помнить. И игру эту их дурацкую помнила. Кабы я была царица, молвила одна девица… Вот и накаркала сама себе девица сомнительное счастье. Лучше бы она навеки с Томкой осталась, чем так жить! Правда, и с Томкой тоже их мир не брал, чего уж там… Хорошо Соньке – ей вообще любая жизнь по фигу. Что бедная, что богатая. Сунется к себе за шкаф, заберется с ногами на старенькую скрипучую кушетку да в книжку уткнется. И все, и пропала, нет ее. Позовешь, бывало, а она поднимет на тебя глазищи и будто в упор не видит… Будто сквозь тебя смотрит. Страшно даже. Томка ее нелюдимкой звала. Сидит себе за шкафом и даже не слышит, как они с Томкой дурным криком друг на друга исходят. Никак Томка понять ее не хотела, не получалось у них мирно-нищенского совместного сосуществования, хоть убей.

Ну не могла она так жить, как Томка хотела, каждый кусок впрок откладывая! Противно было шмотки из секонд-хенда носить да один и тот же суп на завтрак, обед и ужин есть. С детства она этого супа наелась. Потому и в институт поступать не стала, после школы сразу работать пошла, чтоб деньги свои были, чтоб тратить их можно было здесь и сейчас, а не откладывать на светлое будущее. Работа была у нее, конечно, не ахти какая – официанткой в кафе. Но зато зарплата своя, собственная. И можно было ее на себя тратить, а не откладывать на непонятный черный день. Какой такой черный день может быть у молодой девчонки, скажите? Она ж не старуха, чтоб себе на поминки копеечки от пенсии откладывать. А Томка все зудела, зудела, учила ее экономной жизни, все требовала, чтоб она зарплату ей отдавала… Потом уж до того дело дошло, что пришлось им полки в холодильнике разделить. У нее была своя еда, у Томки с Сонькой – своя… Нет, она Томке очень благодарна, конечно, она все понимает про ее сестринскую для них с Сонькой жертвенность, но не до такой же степени! Все равно у нее не получилось бы так жить… Хотя теперь она что, лучше живет, что ли? Вот оно, все есть, много-много, а только появись такая возможность – сбежала бы от этого «много-много» к чертовой матери…

Она поначалу и пыталась бежать. Когда поняла, какую роль ей в своей жизни Вадим отвел. И даже Томке позвонила, плакала в трубку – забери меня, мол, отсюда… Ну, хоть денег на дорогу пришли…

Правда, основную причину своих слез она тогда от Томки скрыла, конечно. Стыдно было про эту причину рассказывать. Просто сказала – плохо с мужем живет. А Томка послушала ее рыдания и как отрезала – нет уж, говорит, дорогая. Раз вышла замуж, так живи, как получится. Я, мол, на вас молодую жизнь положила, дайте теперь и мне пожить… Что ж, ее тоже можно понять, Томку-то. Она ведь им с Сонькой не мать, а всего лишь сестра. Могла бы вообще в детдом спровадить… Хотя после этого звонка она сильно на нее разобиделась, конечно. Вот уже год с ней не разговаривает. Да Томка особо и не стремится к общению – с глаз долой, из сердца вон. Сонька звонит иногда, а Томка – нет. Да что толку от Соньки? Чем она ей поможет? У нее и денег-то своих нет, все подчистую Томка забирает. Правда, давно чего-то не звонила Сонька… Интересно, как у них там дела? Самой бы позвонить, да Вадим все счета телефонные проверяет… Увидит – скандал будет…

Она еще постояла над спящим Сашенькой, провела рукой по теплому детскому лбу. И сама не заметила, как крупная слеза, свалившись неожиданно, плюхнулась на детскую щечку. Сашенька вздрогнул, закрутил головой, скорчил недовольную гримаску. Хорошо, не проснулся. Шмыгая носом и размазывая горячие слезы по щекам, она тихонько попятилась, отступая к выходу из детской, осторожно закрыла за собой дверь. Чего это ей реветь так неожиданно приспичило? Сто лет уж не ревела. Казалось, и слез в организме не осталось, а тут на тебе, вдруг прорвало…

Поначалу она много ревела. С утра и до вечера только и делала, что ревела. Поначалу муж Вадим бил ее смертным боем – ни за что, просто так. Приучал к порядку, как он говорил. Чтоб сразу она, молодая жена, поняла свое законное место. И пойти пожаловаться было некуда и некому – город маленький, особенный такой, нефтяной-северный, Вадим тут царь и бог… А она, выходит, по своему законному замужнему положению должна быть вроде как царицей и богиней. Кабы я была царица… Ага, как же… Царицей и богиней у Вадима была… Господи, как это мерзко-то все, как противно! Как начинаешь об этом думать, так умереть от досады хочется – как же она так опрометчиво во все это вляпалась?

Поначалу она никак не могла всю эту ситуацию до конца просечь. Не укладывалась эта ситуация в голове, отторгалась напрочь. Очень уж ей странно было – зачем Вадим вообще этот спектакль с женитьбой устроил, если не любит ее совсем? В первый же день, как привез ее сюда, тут же и исчез на три дня. Не совсем, конечно, исчез, все же звонил изредка, на ее слезливо-недоуменные вопросы отвечал резко – заткнись, мол, и привыкай. Так надо. Чего, мол, тебе не хватает? В холодильнике полно еды, музыка всякая в доме есть, диски с киношками… Когда на исходе третьего дня заявился, она ему истерику закатила, конечно. Тогда он впервые ее избил – целого места на ней не было…

Это потом ее жизненная перспектива начала проясняться во всей своей жестокости. И не перспектива даже, а ничтожная роль, которую ей Вадим отвел. Роль прикрытия. Роль ширмы. Роль благополучной молодой женушки благополучного бизнесмена Вадима Орлова. А за ширмой этой… ладно бы там была другая женщина, – это еще куда ни шло! За ширмой этой, как потом выяснилось, стоял Артур, мерзкое самонадеянное существо, ублюдок, ничтожество, дрянь… И по совместительству – первый заместитель Вадима в его преуспевающей нефтяной конторе, или как там… В акционерном обществе… Соратник по владению контрольным пакетом акций, ближайший и нежнейший друг, довольно неудачно пытающийся сокрыть от чужих глаз свою порочную манерность. Хотя, как Вика потом догадалась, попытка эта была просто данью приличному обществу, не более того. Давно уже местное приличное общество про эту парочку все знало. Но обществу, как известно, всегда легенда требуется для внешнего и окончательного соблюдения этих приличий, вот оно и получило эту легенду в лице Вики, молодой жены бизнесмена Вадима Орлова…

Первые выходы в «свет» оказались для нее настоящей мукой. Мужчины разглядывали ее с веселым игривым интересом, женщины усмехались за спиной презрительно – видимо, подозревали ее в некой трехсторонней меркантильной договоренности… Не объяснишь же им, что никто с ней даже и не пытался ни о чем договариваться! Не сочли нужным с ней договариваться. Зачем? Лучше дать пару раз ребром ладони под печень, чтоб искры из глаз посыпались, – вот и все договоренности…

Но роль ее, как потом выяснилось, этой пресловутой ширмой вовсе окончательно не определялась. Вадим, оказывается, очень хотел иметь детей! Вот так вот. Любовь у нас порочная, а детей тоже хочется… Он так и объявил ей однажды, заявившись поутру – давай-ка делом займемся, дорогая моя молодая женушка. Но не в постель потащил, как и предполагается при таких «занятиях», а деловито уселся за стол, достал блокнот и учинил ей полный гинекологический допрос с пристрастием об особенностях ее женского организма – когда, что, сколько дней, как регулярно… Старательно все записывал в свой блокнот, морщил лоб, ставил кружочки и крестики в календаре, смотрел на нее задумчиво и даже будто бы с теплотой. Потом произнес с улыбкой – забеременеешь, с меня причитается. Выполню, мол, любой твой каприз. А если нет – пеняй на себя. Она промолчала тогда, конечно. Она тогда уже поняла, что лучше молчать. А капризов никаких на тот момент у нее и в помине уже не осталось. Какие капризы? Живой бы остаться…

Когда родился Сашенька, Вадим был на седьмом небе от счастья. Целый месяц от них не отходил! Ей даже грешным делом показалось, что все и наладится постепенно… До сих пор перед глазами стоит эта идиллическая картинка – она в кресле кормит Сашеньку грудью, а Вадим сидит перед ними на ковре, скрестив ноги, смотрит умильно, только что не плачет. У нее в сердце даже некое подобие жалости к нему ворохнулось – ведь, если по сути, несчастный он человек…

А потом, конечно, все вернулось на круги своя. Только в эти круги добавился еще и Сашенька. Теперь она была не только ширмой, теперь она была еще и матерью его ребенка. Именно – его. То, что ребенок этот принадлежит еще и ей, как-то не обсуждалось. И в расчет не бралось. Он все устроил в своей нелегкой порочной жизни так, как ему хотелось. Только с одним обстоятельством он не мог справиться – с ее внутренним сопротивлением. Да что говорить – она и сама с этим сопротивлением никак не могла справиться, несмотря на все побои и синяки… Горел, горел в душе огонь сопротивления! Одинокими ночами строились планы побега, а также развода и раздела имущества, и была в этих планах сладкая месть над поруганным ее женским достоинством, а потом эта месть остывала, и приходило ей на смену жестокое осознание реальности – черт с ним, с разводом и разделом имущества, все равно у нее ничего не выйдет. Вадим Сашеньку отберет, а ее просто-напросто убьет да закопает где-нибудь – никто ее в этих северных краях искать не будет. В общем, все сходилось к тому, что надо бы смириться, принять все как есть и жить дальше. Она даже и сама себя уговаривала на это спасительное смирение, да только не получалось у нее ничего. Видимо, и Вадим это чувствовал, приходя в свое фиктивное семейное гнездышко на «контроль и проверку», потому и бил…

Денег он не давал ей вообще. Даже символически. Раз в неделю закупал все необходимое, раз в месяц водил по магазинам, демонстрируя перед продавщицами свою неутомимую в покупках для молодой жены щедрость, оплачивал все коммунальные счета, контролировал ее телефонные переговоры… Хотя кому ей звонить-то? Нет у нее никого, чтобы позвать на помощь. Если только с Томкой помириться, так она ей не поверит, не поймет… Она в этих делах вообще отсталая, Томка. Скажет – с жиру бесишься. Все у тебя есть, скажет, нищету на кулак не мотаешь, вот и живи, чего еще-то? Хоть бы Сонька догадалась позвонить…

Вдруг и впрямь захотелось поговорить с сестрой, услышать родной голос, пусть хоть издалека. Правда, потом отчет надо будет держать перед Вадимом – зачем, мол, звонила… Да что это, в самом деле, она кто, рабыня, что ли? Уж и родной сестре позвонить просто так не может? Нельзя жить совсем без общения, в конце концов… Так с ума можно сойти…

Схватив телефон, она начала решительно тыкать в кнопки, набирая нужный номер. Потом долго слушала длинные тоненькие и жалобные гудки в трубке – ну же, Сонька, проснись… Я понимаю, у вас там тоже ночь, но аппарат же около шкафа стоит, за которым ты спишь… Томке до него далеко идти, а тебе только руку протянуть! Ну же…

– Алё… – прошелестел в трубке хриплый со сна и недовольный Томкин голос. – Алё, говорите… Ну? Кто это там хулиганит среди ночи…

С досадой нажав на кнопку отбоя, Вика отбросила от себя трубку, посмотрела на нее обиженно. Интересно, а Сонька где? Почему Томка к телефону подошла? Может, еще раз набрать? Может, с Сонькой случилось что? Сроду Томка ночью к телефону не подходила… А может, она вообще уже ее, Соньку, из дому выгнала? А что, с нее станется… Иди, скажет, на все четыре стороны, раз взрослая уже… Дай и мне пожить…

Она горестно и по-сиротски пожала плечами, поднялась с дивана, подошла к большому зеркалу в спальне. Надо бы лечь хоть ненадолго, скоро уже и Сашенька проснется… Лицо вон и без того бледно-зеленое. Ну и кто ты есть теперь, женщина с бледно-зеленым лицом и с нервным истощением? Как называешься? Бедная сирота? Содержанка? Наложница? И сама, похоже, не знаешь…

* * *

Положив трубку, Тамара недовольно пожала плечами, зевнула, чертыхнулась про себя – разбудила сволочь какая-то среди ночи… Попробуй засни теперь! И чего им неймется, хулиганам этим? И без того в жизни ни покою, ни просвету нет… Одна только работа да забота. С таким трудом с вечера уснула, и вот на тебе. Время еще и пяти нет. Ни то ни сё. И не ночь уже, и не утро…

Она снова забралась под одеяло, уютно устроила голову на подушке, смежила плотно веки, даже губами почмокала, пытаясь призвать обратно прерванный сон. Однако не тут-то было. Голова была почти утренней, свежей, тлела первыми деловыми мыслишками. Не терпелось, видно, им, мыслишкам этим, в жизнь воплотиться. Да и то – сколько она их там накопила, мыслишек разных мечтательных… А что – может, и впрямь, хватит уже бока отлеживать? Встать пораньше, сдвинуть мебель в кучу, содрать старые обои со стен… Или поваляться еще не много? Успеется с ремонтом этим, торопиться ей теперь некуда. Все сделает, как надо. Тем более, все уже куплено-заготовлено, лежит по углам, своего часа дожидается. И обои красивые у нее есть, и шторы новые, и палас, и даже люстра новая куплена – три года уж в коробке на шкафу стоит. Вот устроит себе новое гнездышко и за живет со спокойной совестью. И замуж выйдет обязательно – найдет себе какого-никакого мужикашку, пусть и плохонького. На хорошего-то уж поздно рассчитывать – года не те. Ушли лучшие ее года, пролетели в заботах. Пока девчонок в люди вывела да пристроила, глянь, а уж и сороковник на носу… Да что делать – так уж вышло. Подсунула ей мама-покойница подарочек, от свечи огарочек, прости, Господи, за мысли грешные.

Правда, об мужикашке можно было бы и раньше задуматься, конечно, да только куда его приведешь? Квартира у них однокомнатная, за шкафом Сонюшка спала… Вообще, она бы и не возражала, конечно, Сонюшка-то. Она спокойная, нелюдимка по породе. Мать в свое время так и не призналась, от кого ее родила. Ни ей, ни бабушке ничего не сказала. Уехала, проучилась год в своем литературном институте, потом вернулась – беременная уже. Да бог с ней, она ее по всем статьям давно простила, мать свою… Попортила она ей жизнь, конечно, а все равно простила…

Вздохнув, она даже пискнула чуть-чуть на выдохе, в который раз пожалев саму себя. Если б не досталась ей такая мать, все бы могло по-другому сложиться… Вот чего, чего ей не хватало, интересно? И отец ее любил, и дом у них был в леспромхозовском поселке самый лучший, и работать отец ее не заставлял – сиди себе дома около печки, пиши свои стихи, если уж так приспичило… Так нет же – все тосковала, все металась чего-то, все ей не так было. Томочка эти ее стихи с детства ненавидела. К другим девчонкам в дом придешь – пирогами пахнет, щами вкусными, в огороде всякий овощ свое место знает, а у них… Отец, конечно, изо всех сил старался, все хозяйство на себе тащил, а она ему вместо «спасибо» – одни стихи да истерики… Любил он ее очень. Можно сказать – боготворил. И ей, маленькой Томочке, все пытался объяснить, что мать у нее вроде как и не мать вовсе, а существо совершенно особенное, к обычным земным делам неприспособленное, что ей трудно в их некультурной глуши жить…

Ей десять лет исполнилось, когда мать от отца сбежала. Собрала ее как-то, все платьица-игрушки в большой чемодан сложила, сказала, что к бабушке в город погостить едут… И больше к отцу не вернулась. И ее не отпустила. А бабушка, мамина мать, и рада была, что ее доченька к ней вернулась… Всё тетрадки с ее стихами листала да восхищалась до слез, да отца ругала – загубил, мол, талант. И ребенка – ее, Тамару, то есть – тоже вроде как загубил. Ни к чтению-то она не приучена, ни поэзии настоящей не понимает. Дикая совсем. Она помалкивала, но сердилась про себя – далась им с матерью эта поэзия! Пустой суп да макароны едят, а туда же, поэзия…

В общем, уговорила бабушка маму ехать поступать в Москву, в литературный институт. А с Томочкой, говорит, я и сама тут справлюсь. У меня, говорит, пенсия есть, да и отец ей станет алименты платить. Он платил, конечно. И продукты всякие привозил. Овощи, соленья, кур битых. Он часто приезжал повидаться. На лето к себе звал, да бабушка не отпустила. А через год мать из своего литературного института приехала – с пузом…

Перевернувшись на другой бок, она вздохнула, попыталась отогнать от себя нахлынувшие неожиданно воспоминания. Может, и правда уж не досыпать? Может, встать, делами заняться? Иначе, она по опыту знала, как окунешься в свое прошлое, так оно и затянет, и от себя уж не отпустит. Слишком тяжелое оно у нее, прошлое-то. Вот зачем тогда бабушка, скажите на милость, снова мать в Москву отпустила? Сонюшке годик исполнился, и отпустила. Езжай, говорит, доучивайся. А мы уж тут с Тамарой справимся. Сонюшку в ясли определим… Не надо было ей мать от себя отпускать! Все равно она этот свой литературный институт так и не закончила. Приехала через год – и снова с пузом! Это, говорит, ребенок от любимого человека…

Бабушка так и не дождалась появления на свет третьей своей внучки – померла от сердечного приступа. Мать прямо с похорон в роддом отвезли. Так и остались они – четыре неприкаянные бабы в доме. Тут уж матери не до поэзии своей стало, конечно. Ладно, она, старшая, Тамара, к тому времени подросла – в первых помощницах оказалась. И Сонюшку в садик отвести, и на молочную кухню сбегать, и пеленки постирать… И денег у них совсем не было. Поначалу мать колечки да сережки, какие от бабушки остались, все продала – на то и жили. А колечки у бабушки были старинные, фамильные, красоты неописуемой. И сама она была старинного дворянского рода – до сих пор где-то фотография ее хранится. Интересная она там такая, в шляпке. На актрису Веру Холодную похожа. А больше никакой памяти, кроме этой фотографии, и не осталось. И родственников тоже не осталось. Еще удивительно, как сама бабушка в те лихие времена выжила…

Вот Сонюшка, кстати, очень на бабушку похожа! Есть в ней какая-то скрытая стать. Иногда распрямит спину, глянет – ну как есть дворянка, ни дать ни взять! А потом вдруг испугается чего, и сразу – шасть! – голову в плечи, глаза в пол и скособо чится вся, как будто на нее рукой замахнулись. Да и от матери Сонюшка тоже много взяла. Такая же мечтательница-книжница. Хорошо, хоть стихов не пишет. Хотя кто его знает… Может, эта напасть у нее с возрастом проявится, не дай бог… Вот у Вики – у той уж точно не проявится. Та от жизни все возьмет, и сырым, и вареным. И без стихов. Такая свистопляска характерная эта Вика, не приведи господь! Только замуж выскочила, уехала и звонит сразу – забери, мол, меня отсюда. Не понравилось, наверное, замужем жить! Еще бы. С мужиком, с ним же так… Особо не разгуляешься, и характер свой не покажешь…

Зато она, старшая, вся в отцовскую крепкую породу пошла! К сорока годам так разматерела, что на мужика стала смахивать. На диету сесть, что ли… Похудеть хоть маленько, а то ни один мужикашка на нее не глянет… Ладно, это потом. Сначала ремонт в квартире надо сделать! Сто лет уж тут ремонта настоящего не было. Еще матерью, кажется, все стены да потолок прокурены насквозь…

Курила мать и правда очень много. Как она говорила – от жизненного отчаяния. Когда у них даже на хлеб денег не хватало, переходила на дешевую «Приму». Ох и вонища была в доме от этой «Примы»! Но все равно – справлялись как-то. Слава богу, хоть одному полезному занятию мать в своем литературном институте научилась – на машинке быстро печатать. Тогда еще компьютеров не было, заказов на печатание много было… С утра и до вечера в доме – стук-стук! И ночами тоже… А хозяйственные все заботы на ней, на старшей. Мать в этих делах совсем уж бестолковой была. Пошли ее в магазин – истратит все деньги, какие есть. А у нее, у Тамары, полный порядок в этих делах соблюдался – могла и на малых доходах умудриться поэкономить. Где в комиссионку зайдет да на девчонок совсем даром что-нибудь прикупит, где дешевыми косточками на суп отоварится, а где и просроченные консервы можно взять – тоже почти даром… Ничего, ели за милую душу, не графья! Ну, может, по крови где-то и графья, конечно, и тем не менее… Нет, здорово она тогда насобачилась в науке выживания! Потом это даже в некую игру для нее превратилось, до сих пор от старых привычек избавиться не может. И еще у нее привычка с тех времен осталась – все впрок припасать. На будущую жизнь. Сегодня можно кое-как обойтись, а вот уж завтра… Сонюшка недавно как-то ловко эту ее привычку обозвала… Как же это… А, вот! Отсроченный гедонизм, вот как! Умная выросла Сонюшка, начитанная… И не знаешь – то ли обижаться на нее за этот самый гедонизм, то ли нет… Вот интересно бы было на Сонюшкиного отца поглядеть! Викин-то папашка у них однажды нарисовался – той тогда, помнится, годика четыре было… Лучше бы уж совсем не приезжал, мать не тревожил…

Она, помнится, сама тогда ему дверь открыла. Глядит – приличный дядька такой стоит, в дорогой куртке, улыбается ей. Вас, говорит, Тамарой зовут, наверное? Тут и мать в прихожую выскочила. Сначала обомлела вся, этого мужика увидев, а потом бросилась к нему – красиво так бросилась, как в кино. Он засмущался сначала, а потом тоже ее обнял – снисходительно маленько, вроде как и без особого желания. А через плечо все на маленькую Вику поглядывал, выбежавшую к ним в прихожую из комнаты…

Потом они все на кухне обедали – гостя этого нежданного принимали. Мать суетилась бестолково, блестела глазами, говорила без умолку… И все журнал к груди прижимала, который ей Борис – так того мужика звали – привез. А потом они долго меж собой разговаривали – она этот их разговор отчего-то надолго запомнила. Грустный такой разговор…

– Кого-нибудь из наших видишь, Боренька? – дрожа нервно губами, спрашивала мать.

– Да вижу, конечно… Когда бываю в Москве, всех вижу.

– И что? И кто где? Печатается кто-нибудь?

– Да какое там… Славка Петровский на рецензиях сидит, кое-как пробивается, Маша Никонова в клубе железнодорожников литературный кружок ведет. Представляешь – в клубе железнодорожников – и литературный кружок! Абсурд какой-то.

– Ну да, абсурд… Насмешка над профессией…

– А есть ли у нас вообще эта профессия, Амалия? А? Ты никогда не задумывалась? Был ли вообще мальчик-то? Может, мальчика-то и никакого и не было…

– Не говори так, Боренька… Зачем ты? Я знаю, ты талантливый, и тексты у тебя замечательные…

– А толку? Толку-то никакого… Вот скажи – ты помнишь Митяя Захарчука? Ну, того, из белорусской глубинки… Помнишь, как преподаватели наши с ним носились?

– Да помню, помню… И что?

– А то! Недавно встретил его – дворником работает. Опустился, поник, глаза грустные… Нет, несчастные мы все люди, Амалия… И институт этот… лучше бы и не было его вообще! Учились, планы строили, сверкали талантами… А толку? В стол писать? Я вот, например, не хочу…

– Но как же, Боренька… Вот же, в журнале повесть твоя студенческая вышла… И мои стихи…

– Ну, вышла. Ну да. И стихи твои вышли. А только журнал этот, учти, единственный в своем роде. Он весь посвящен только творчеству наших студентов да недавних выпускников. Один раз выпустили, больше не будут. Сами, мол, пробивайтесь. А как, как пробиваться-то? Чтобы пробиваться, надо ж еще жить на что-то. Есть, пить, семью кормить. Мне вот жена второго недавно родила… Заработок постоянный надо иметь, одним словом… Замкнутый круг у нас получается, дорогая Амалия! Так что, может, и хорошо, что ты с четвертого курса ушла. Нет диплома, нет и профессии. И терять нечего. Не так обидно…

Тамара помнит, как откинулась на стуле и смертельно побледнела мать после этих его слов. И прикрыла на минуту глаза. Потом, будто внутренне собравшись, снова вскинулась, плеснула в гостя лихорадочным блеском из глаз.

– Ну чего мы все о грустном говорим, Боренька? Вот, посмотри на лучшее мое произведение, на Викушу мою… Тебе ведь интересно, Боренька? Викуля, беги сюда! – крикнула она в комнату.

Борис осторожно взял приковылявшую и сильно засмущавшуюся Вику на руки, посадил себе на колени, потряс неумело. Потом виновато глянул на мать:

– Какая большая уже… А у меня тоже одни девчонки… Одной восемь, другой два годика… Кручусь, как могу, знаешь, чтоб все семейство прокормить! Тут уж не до талантов да не до «божьих даров», сама понимаешь…

– Я понимаю, Боренька. Я все понимаю. Да ты не думай, у меня все хорошо! Живем, как видишь, я дома работаю, заказов много…

– А… фамилия у нее какая? – осторожно погладил он девочку по голове.

– Не бойся, не твоя. Тараканова она. И отчество тоже не твое. Я ее Владимировной записала. Чтоб у всех девчонок фамилия одна была, да и отчество тоже. Мой первый законный муж был Владимир Тараканов… Я и себе при разводе его фамилию оставила. С моей-то, с Гольдберг, далеко не уедешь, сам понимаешь. Нигде и ни одной строчки не возьмут…

– Пишешь что-нибудь?

– Пишу…

– Почитаешь?

– Ладно… Попозже… – тихо проговорила она, стягивая с коленей гостя Вику. Потом, обратившись к Тамаре, неприкаянно сидящей за столом, проговорила просительно: – Доченька, может, ты погуляешь с девчонками? Еще не так поздно вроде… Пожалуйста, Томочка…

Ну что ей тогда оставалось делать? Конечно же собрала девчонок, пошла гулять по морозу. А в душе так было мать жалко! Она ж большая уже девочка была, все понимала… Да на ее бы характер! Да она бы этого Бориса вообще выгнала б от порога! Ишь, заявился… Будь ее воля, она бы вообще всем запретила всякие там стихи да повести писать! Только мозги себе всякими переживаниями засоряют, ей-богу! Работать надо, жить, детей в нормальных условиях растить, а не присобачивать целыми днями строчку к строчке, чтоб складно-ладно было…

Потом, вернувшись домой, они Бориса уже там не застали. Мать стояла у окна, курила молча. Она и девчонок спать уложить успела, и посуду перемыть, а мать все стоит, все курит…

– Мам… Ты бы не изводила себя так, а? – обернулась она к ней от раковины. – Ну что ты, ей-богу… Борис-то этот ведь прав – никому сейчас стихи твои не нужны! Вон жизнь какая у всех трудная, а ты – стихи…

– Ну что ты говоришь, доченька… Глупенькая ты какая… – тихо прошелестела от окна мать. – Как это стихи никому не нужны? Мои, может, и правда не нужны, а вообще…

– Да и вообще – тоже! – загорячилась Тамара, проворно перетирая чайные чашки полотенцем. – Ну ты вспомни, вспомни, как мы хорошо жили, когда ты за отцом замужем была! В доме все есть, и еда всякая, и платья он тебе покупал новые, красивые такие! Ну чем плохо? Помнишь?

– Помню, дочка. Конечно, помню. Но что сделаешь, если душа высоты требует…

– О господи… – только и вздохнула Тамара, безнадежно махнув рукой в материнскую спину. – Далась тебе эта высота… Ну что нам ее, на хлеб намазывать, что ли?

– Не хлебом единым человек сыт, Тамарочка, – резко повернулась к ней от окна мать. – Запомни это, пожалуйста! На всю жизнь запомни! И никогда не пристраивай никого под свое мировосприятие! Люди все разные, Тамарочка!

– Ага. Разные. А только жрать всем одинаково хочется.

– Хм… – грустно усмехнулась мать, сложив худые руки калачиком под грудью. – Жрать, говоришь… – Потом, помолчав, продолжила: – Мы сейчас с тобой, Тамарочка, похожи на двух людей, стоящих под кроной огромной березы… Один говорит – посмотри, какая крона шикарная! Какую она тень отбрасывает, как красиво шелестят листья над головой… А другой деловито похлопывает по стволу, щурится и отвечает – ага, мол, шикарная береза… Целых пять кубометров дров…

– Ну и правильно он говорит про эти кубометры! Зато ими можно сколько народу обогреть! А тот, который кроной восхищается, как замерзнет, тоже ведь греться прибежит! Не так, что ли?

– Да так, так… Куда ж он денется, доченька? Прибежит, наверное. Ишь, какой у нас с тобой невзначай философский спор вышел… Устала я что-то. Спать пойду…

После отъезда Бориса мать совсем затосковала. Все реже стал слышен по ночам перестук пишущей машинки, все чаще застывала она у окна с неизменной сигаретой в руке. Таяла, сохла на глазах как свечка. Потом в больницу попала, да оттуда уже и не вышла – обнаружилась у нее раковая опухоль в легких. Врачи, узнав про ее домашнее многодетное состояние, домой помирать ее не отпустили. Так и отвезли, горемычную, прямо из больничного морга на кладбище…

Осталась Тамара одна с малыми сестренками на руках. Двадцать лет ей как раз исполнилось. Возраст не то чтобы самостоятельный, но, как сказали тетки из органов опеки и попечительства, – дееспособный. Предложили ей, конечно, девчонок в детдома определить, да она отказалась. Решила, сама справится. Тем более, специальность у нее к тому времени уже была – только-только успела медучилище закончить. Соне было восемь тогда, а Вике шестой годик пошел. А еще те сердобольные тетки из органов опеки предложили ей работу в социальной защите – за инвалидами да старичками ходить. Зарплата не ахти какая, но все больше, чем у медсестры. Да и времени свободного у социального работника тоже побольше – можно всегда домой забежать, проверить, как там девчонки дома хозяйничают. Тамара согласилась. Рассказывали, что иногда этим самым социальным работникам, кто поласковее да попроворнее, старички даже и квартиры, бывает, завещают…

Правда, ей с такими старичками не особенно везло. Другим везло, а ей нет. Везде в последний момент родственники находились, прямо как с неба падали. Нет их и нет, а потом, смотришь, целая куча объявилась. Это уж потом ей с Анной Илларионовной поработать посчастливилось, если можно так сказать. Да и то – сколько она ее пасла… Лет семь-восемь, наверное? Тоже всякого натерпелась. И девчонок к ней таскала, и сама только что не жила у нее. Со всеми соседями перезнакомилась, почти родная стала. А она живучая оказалась, эта Анна Илларионовна! На вид – настоящий божий одуванчик, а до своих девяноста двух лет дотянула-доскрипела по-честному. Родственников у нее совсем никаких не было – Тамара специально интересовалась этим вопросом, прежде чем во всю эту авантюру влезать. И нотариуса прямо на дом к ней приволокла, когда старушка совсем уж концы отдавать начала. Правда, Сонюшка ей здорово помогала, конечно. И даже сердилась, когда она свои квартирно-меркантильные разговоры с ней заводила. Вроде того – при чем тут завещание, ей и без него старушку жалко… Зато теперь при квартире осталась! И ей, Тамаре, окончательно руки развязала. Она так Сонюшке третьего дня и заявила – все, мол, сестренка дорогая. Переселяйся туда, живи самостоятельно. А про меня забудь. Устала я от вас. Что могла, то сделала. И не приходи, и не звони даже. Пора уж и мне как-то свою жизнь устраивать. Заслужила… Сколько нервов, сколько терпения, сколько слез было потрачено, чтоб девчонок на ноги поднять! А как они с деньгами бедствовали – это же вспомнить страшно! Если б не ее умение каждый рубль экономить, да все до копеечки рассчитывать, да впрок откладывать, что бы с ними было, интересно? Это еще хорошо, что отец ее им помогал… Денег не особо давал, правда, но каждую осень обязательно и картошки на зиму привозил, и овощей всяких. Да и на деньги, наверное, тоже бы не скупился, если б не новая его жена. Она, говорят, слышать не могла про бывшую жену-поэтессу, прямо исходила вся на нервы! А он, когда приезжал, обязательно на мамину могилку захаживал… Один раз она даже увидела, как отец, выпив в годину на кладбище полстакана водки за упокой маминой души, заплакал… И впрямь, любил он маму, наверное. Хотя и в бобылях долго не сидел – через год после маминого бегства женился. Деревенское хозяйство, оно ж тоже женских рук требует, куда деваться-то? И даже как-то сыночка с собой привез – с ней, с Тамарой, познакомиться, значит. Братец все-таки. Лет восемь ему было. Хороший парнишка, крепенький, серьезный такой. Одногодка Сонечкин, получается. Сонечка с Викой сразу набычились на него – заревновали вроде. А Вика – та вообще подошла да давай по нему кулачками колотить – уходи, мол, это наш дом… Беда с ней, с этой Викой! Такая боевая росла – оторви да брось! Да и потом тоже концерты скандальные ей выдавала… Хорошо, хоть замуж ее удалось спровадить. Пусть теперь живет как хочет. И не жалуется. Хотя… Мужик ей действительно попался какой-то… сомнительный. Нет, вроде все при нем – и красивый, и богатый, а все равно на него душа вдруг закособочилась… Ну да ладно. Ее дело. Какого уж бог послал. Пусть живет. Главное, замужем. Вот у Сонечки в этом деле, с женихами то есть, совсем никак. Такая нелюдимка выросла, беда с ней. Двадцать восемь лет девке, и все одна да одна. Если б не квартира Анны Илларионовны, так бы и просидела вот тут, за шкафом, с книжкой в обнимку. Ни себе личной жизни, ни сестре старшей. Зато теперь…

Потянувшись крепко, она села на постели, обвела глазами комнату. Сырое августовское утро хмуро заглядывало сквозь старые, до основания застиранные тюлевые занавески, нехотя вползало в комнату, будто не желая освещать дневным светом ее бедную обстановку. Ничего-ничего! Она сейчас встанет, наведет тут полную красоту. Все припасы в ход пойдут! Зря, что ли, она столько лет к новой жизни готовилась? И на окнах новые шторы будут, и ремонт она сделает… Пока легкий такой, косметический, а потом, как мужикашка здесь появится, можно и о капитальном ремонте задуматься… И даже наряды новые у нее в шкафу висят, ни разу не надеванные! Тоже своего светлого дня дожидаются. Хотя из моды уж вышли, наверное… Господи, неужели и на ее улицу, наконец, счастливый праздник пришел?

* * *

Будильник у Анны Илларионовны был старый, железный, с пипочкой-крышечкой звонка сверху. Такие будильники рисовали раньше в детских книжках да в школьных стенгазетах – позор, мол, лентяям и лежебокам… Какой уж там позор, ей-богу! Звонил будильник так, что и мертвого разбудит, а не только какого-нибудь лентяя школьника. Или, по меньшей мере, заикой на всю жизнь сделает. Проснувшись под эту нервно-паралитическую канонаду, Соня пружиной подскочила с дивана, схватилась за сердце, потом с досадой опустила руку на яростно дребезжащую пипочку, будь она неладна. Тут же подумалось – надо бы сегодня новый будильник купить…

Хорошая, конечно, мысль – купить! На что купить-то? Список необходимых покупок явно перевешивал имеющиеся на сегодняшний день ее материальные возможности. И то надо, и это… Экономная Томочка, провожая в самостоятельную жизнь, никакого «приданого» ей не выделила – сказала, у Анны Илларионовны все есть. Обойдешься, мол, на первых порах. А потом сама купишь, что тебе захочется. Но как-то не хотелось «обходиться», например, ветхим старушкиным постельным бельем… Наоборот, хотелось освободиться от ее интимного хозяйства побыстрее, что Соня и сделала в первый же вечер. Шепотом прося у старушки прощения, сгрузила ее немудреные пожитки в несколько больших мешков и вынесла восвояси, то бишь на помойку. Тут же к мешкам этим прилипли всякие хмурые тетки бомжеватого вида, начали вытряхивать их содержимое да рассматривать-оценивать критически. Что ж, не сгинет в никуда старушкино имущество, значит. Все впрок пойдет. И то хорошо.

В ванной, стоя перед раковиной, она долго решалась – откручивать ей кран с горячей водой или нет. Вчера он сильно капризничал, проворачивался в руке, и ей основательно пришлось помучиться, чтоб укротить бьющий из него кипяток. Нет, лучше не рисковать. Можно и холодной водой умыться. Вот уж вечером… А что, собственно, вечером? Сам по себе в квартире сантехник появится, что ли? Или, как Томочка говорит, «какой-нибудь мужикашка»? Откуда? С неба упадет?

Усмехнувшись грустно своему отражению в зеркале, она зачесала густые черные волосы назад, собрала в заколку. Ну да, не красавица. Но и не страшилка. Обыкновенное лицо без косметики, глазастое, строгое. А может, ей кажется, что строгое. Томочка, например, говорит, что у нее лица будто вообще нет. Будто оно у нее наоборот перевернутое – к людям задом, а вовнутрь себя – передом. И что она с таким лицом, которое ко всем задом повернуто, так и будет век в девках куковать, ни один «мужикашка» к ней и на пушечный выстрел не приблизится… Ей даже захотелось похихикать тихонько над этими Томочкиными странными образами, но времени уже не оставалось. Надо быстро одеться да позавтракать чего-нибудь успеть…

Выйдя на кухню, она достала из холодильника два яйца, пачку масла, потом долго разглядывала дно стоящей на плите тяжелой чугунной сковородки. Завтракать вдруг расхотелось. Нет, желудок вроде и не прочь был принять в себя утреннюю порцию еды – не в этом было дело. Просто захотелось и новую сковородку купить тоже. Вот же незадача – сроду она не подозревала в себе такой снобистской брезгливости… В очередной раз мысленно попросив прощения у Анны Илларионовны, она отрезала себе большой ломоть бородинского, намазала его маслом и, на ходу жуя, стала натягивать джинсы с водолазкой. Все. Пора выходить. Здравствуй, новый день самостоятельной жизни.

На улице накрапывал дождь. Редкие утренние прохожие сиротливо жались под зонтами. Женщины в основном. Отчего это, интересно, в такую рань на работу едут в основном женщины? А что, мужчины в это время еще благородно спят, что ли? И на остановке вон стоят одни только женщины… В брюках все. Или в джинсах. Ни одной в юбке нет. И лица у всех серые, невыспавшиеся, озабоченные. Где, где они, яркие, в себе уверенные, о которых в книжках пишут да фильмы снимают? Зачем о них вообще писать и снимать, если у них и без того все в жизни ярко? Да и сколько их всего, этих ярких, если сопоставить их со всей серо существующей женской массою? Одна на тысячу? На миллион?

Соня любила задавать себе такие вот дурацкие вопросы. Словно была в ответе за них, за серых и невыспавшихся. Да, она тоже была одной из них, но… будто со стороны наблюдала. Будто происходила вся эта трудная, иногда безысходная, безденежная, в утреннем транспорте раздавленная жизнь где-то рядом, а она наблюдала за ней сверху, никак от нее не страдая и в ней точно так же будто не бултыхаясь. Будто дал ей кто свыше некие полномочия – наблюдать и жалеть. И не участвовать. Правильно про нее Томочка говорит – нелюдимка…

Подошедший автобус нехотя сложил гармошку дверей, нагло представив взорам страждущих спины тех, кто с трудом успел влезть в него на предыдущей остановке. Народ в едином порыве вздохнул разочарованно, некоторые, особо отчаявшиеся, даже попробовали эти спины потрамбовать, но безуспешно. Спины, то есть люди, конечно, огрызались довольно-таки злобно, будто место, ими занятое, давало им некое сомнительное превосходство над теми, кто остался там, внизу, на заплеванном асфальте остановки. Одна женщина, Соня видела, даже чуть не расплакалась, махнув рукой безнадежно. Бедная. Наверное, у нее начальник деспот, будет ругать за опоздание…

У Сони, слава богу, начальник был не деспот. Вернее, начальница. Лидия Петровна Платонова. Может, возраст ей не позволял быть деспотичной, а может, страх увольнения. А что вы хотите? Шестьдесят пять лет для женщины-чиновницы – возраст очень даже критический! Ни на что не посмотрят – ни на былые заслуги на ниве народного образования, ни на не прикрытые пенсией жизненные потребности… Это раньше, говорят, одна только ее фамилия в Министерстве образования страх наводила, а теперь… Приткнули бедную женщину после всех сокращений да пересмотров штатных расписаний на самую скромную должность – начальником так называемого «общего» отдела. Вот и командует теперь курьерами, секретарями да делопроизводителями. И ею, стало быть, Соней, тоже. Ее должность архивариуса тоже к знаменателю «общая» отнесли. А что – так оно и есть, наверное. Звучит, конечно, красиво – архивариус. А на самом деле обыкновенная бумажная работа, нисколько и не творческая даже…

После школы Соня непременно решила поступать в университет, на отделение архивоведения. Представлялась ей ее будущая работа по специальности очень романтической – среди древних фолиантов да старинных рукописей. Это же так увлекательно! Правда, учиться она могла только на вечернем отделении – надо же было работать, не садиться же еще на пять лет Томочке на шею! Вот тогда она и попала на это место – старушка-соседка за нее походатайствовала, у нее в Министерстве образования дочка работала. Соня очень удивилась, конечно, – для чего в Министерстве образования такую красивую должность держат – архивариус? А потом поняла, что ничего красивого и увлекательного в этой работе нет. Архивы – они разные бывают. Никаких фолиантов и старинных рукописей в Министерстве образования и в помине не было, а были толстые и пыльные папки с завязками, стоящие на грубо сколоченных деревянных полках в подвале. И пахло от этих папок плесневелой бумажной сыростью, и внутри папок тоже ничего интересного не было, кроме коротких приказных текстов – принять-уволить-перевести… Она поначалу так разочаровалась, что даже университет после второго курса бросила. Потом, правда, Томочка заставила ее восстановиться – нечего, мол, высшим образованием разбрасываться. Может, пригодится еще, жизнь-то длинная. Так и переходила она с курса на курс, будто нехотя. И даже экзамены сдавала на «отлично». Учеба ей всегда легко давалась. Если бы не ее нелюдимый характер, то и школьную золотую медаль могла бы получить запросто…

– Опаздываешь, Сонюшка? – подняла на нее глаза Лидия Петровна и улыбнулась кротко, будто извинилась за невольное замечание.

– Ага… – покивала Соня, стряхивая дождевые капли с зонта. – Мне ж теперь с другого конца города приходится добираться…

– Ой, и правда! – обрадовалась такому простому объяснению Лидия Петровна. – Я и забыла, что ты у нас теперь девушка со своей жилплощадью! Завидная невеста, значит! Жениха-то загадала на сон?

– Как это – на сон? – удивленно повернулась к ней Соня.

– Ну, знаешь, как говорят… Сплю, мол, на новом месте, приснись жених невесте…

– Ой, да ерунда все это! – встряла в их короткий диалог молоденькая делопроизводитель Света. – Чего его во сне-то загадывать, жениха этого? Надо его в жизни искать, шевелиться как-то, посматривать направо-налево! А то можно всю оставшуюся жизнь проспать да прозагадывать…

– Да, уж ты у нас своего не упустишь! Уж ты пошевелишься! – насмешливо проговорила Лидия Петровна, строго взглянув в ее сторону. – У тебя и работы ничуть на уме нет, одни женихи только!

– А то! Что я, по-вашему, веки вечные буду сидеть тут да бумажки по кучкам раскладывать? Нет уж, спасибо… Эх, да если б у меня своя собственная хата была, да я бы… Не понимаешь ты, Соня, своего счастья!

– Ну, раз ты так хорошо его понимаешь, так давай, помоги Сонечке! Возьми да познакомь ее с приличным каким молодым человеком! Она ж сама сроду не сможет…

– А что? Это можно… – оценивающе начала разглядывать Соню Света. – Если только ей вид товарный придать… Хорошая идея, между прочим… Вот я недавно на одну тусовку попала, так там такая же история вышла. Привели, значит, телку одну – ну прямо без слез не взглянешь…

– Света! Выбирай выражения! Ты не на рынке находишься! – одернула ее, сердито поморщившись, Лидия Петровна. И тихо проговорила про себя, так, чтоб слышала одна Соня: – Господи, и кого набрали… Ужас… Ужас…

– Так вы ж сами начали! – обиженно протянула Света. – Чего ругаетесь-то?

– Ладно, все, девочки! Поговорили, и будет! Работать пора! Сонечка, тебя там, кстати, посетительница ждет… Поторопись…

Посетительницей оказалась маленькая скромная женщина интеллигентного вида – наверняка учительница из сельской местности. Увидев Соню, она улыбнулась как-то очень уж просительно, будто сама за себя извиняясь. И Соня, пока торопливо открывала ключом дверь, все улыбалась ей так же, будто извиняясь. С ней-то понятно – она ж на работу опоздала, заставила человека себя ждать, а вот отчего эта женщина так неловко себя чувствует? Наверняка ведь за справкой какой-то пришла, не просто так…

– Понимаете, у меня со стажем ерунда какая-то получилась, пенсия очень маленькая… Наверное, в свое время мне стаж в сельской школе не учли. Теперь вот справку требуют… – торопливой скороговоркой проговорила она, присев перед Сониным столом на краешек стула. – Неловко вас, конечно, беспокоить, но…

– Отчего ж неловко? – улыбнулась ей Соня как можно доброжелательнее. – Сейчас все найдем и справку дадим… Не волнуйтесь, пожалуйста! В каком году и в какой школе стаж ваш потерялся, вы можете сказать?

– Могу… Могу, конечно! – с готовностью проговорила женщина, чуть подпрыгнув на краешке стула. – Спасибо вам огромное, девушка!

Вот за что, скажите на милость, она ее так благодарит? Откуда у них, у провинциальных учительниц, такая болезненная робость перед чиновниками?

Ведь наверняка хорошая она учительница, и всю свою сознательную жизнь в школе проторчала, зарабатывая нелегкий свой хлеб. И глаза у нее – прям бездонные от скопившейся в них грустной мудрости. Удивительные глаза – умные, добрые, в мелкой сеточке морщинок, только перепуганные очень. Да еще и со стажем ее сволочь какая-то надула. А она – все «простите» да «извините»… А сколько их еще, таких вот, неприкаянно извиняющихся и без вины виноватых, живущих в тени тех самых ярких и уверенных в себе, о которых книжки пишут да фильмы снимают? Оно и понятно – о таких, наверное, и писать, и снимать приятнее. Чего в скромную эту перепуганность заглядывать – яркого эффекту от этого не получишь… Эх, если б она, Соня, была писательницей или режиссером! Уж она бы обязательно туда залезла, уж покопалась бы, уж показала, какие в обманной этой серости яркие цветы цветут… Жаль, что никогда ей писательницей не стать. Хотя… Попробовать можно. Так, для самой себя. Зря, что ли, она за жизнью будто со стороны наблюдает, в ней никак не участвуя? Пропускает ее через сердце, искренне жалея таких вот тетенек, неярких и в себе неуверенных?

– Давайте мы с вами так поступим… как вас зовут? – снова улыбнулась она просительнице.

– Людмила Васильевна! – опять с готовностью чуть подпрыгнула на стуле учительница и посмотрела ей в глаза преданно. – Людмила Васильевна Иванова!

– Вы, Людмила Васильевна, погуляйте по городу часика полтора, а я тем временем все архивы подниму, справку вам приготовлю в самом лучшем виде… Хорошо?

– Ой, спасибо вам, девушка… Какая вы добрая… Спасибо… А вы какие конфетки любите? Я вам конфетки к чаю куплю! Или, может, тортик?

– Господи, да зачем, Людмила Васильевна! И не вздумайте даже! Чего ж вы так… Это моя работа, я за нее зарплату получаю! Давайте ваши документы…

– Нет, но все же… Это же очень для меня важная справка… – виновато-благодарно проговорила женщина, доставая из сумки паспорт и трудовую книжку.

– Конечно, важная. Я понимаю, что важная. Я сделаю, не волнуйтесь.

– Так как же не волноваться, миленькая моя? Вот моя соседка, например, недавно в свою контору обратилась за такой справкой, и два месяца потом за ней ходила… А на нее все девчонки молоденькие фыркали – получаете, мол, свою пенсию, и радуйтесь…

– Нет. Я фыркать не буду. Я сделаю. Я прямо сейчас начну ваши документы искать.

– … Вы тоже молоденькая еще, вы не понимаете, что значит на мизерную пенсию жить! – будто не слушая ее, продолжала говорить женщина. – Спасибо вам, добрая девушка! Спасибо, что не отказали! А конфетки я вам все же куплю… Через полтора часа, значит?

Соня только вздохнула грустно ей в спину. Подумалось ей – и она с годами такая же вот будет… неприкаянно-безответная. Посидит в своем сыром архивном подвале, глядя на мелькающие в маленьком окошке ноги торопящихся мимо прохожих, и превратится в такую же тетеньку – «извините-простите»… Хотя на сегодняшний день, если честно, она к своему подвалу особых претензий не имела. Привыкла к рабочему одиночеству. В нем, в одиночестве, кстати, свои большие плюсы имелись – никто над душой у нее не стоял. Не хочешь изображать рабочее рвение – не изображай. Можно вообще книжку достать да почитать, можно кофе сварить на припрятанной за стеллажами плитке… Да мало ли чего еще можно натворить в одиночестве! Можно, например, подумать о чем-нибудь, можно в себя заглянуть… А что – там очень даже интересно бывает! В себе. И хорошо. Так уж она устроена, что с этим сделаешь.

Хотя Томочка ее за эту непонятную «устроенность» все время поругивала. И даже рассказывала, как в малолетстве ее из детского сада выгоняли. Причем неоднократно. Воспитательницы говорили – домашняя она, необщительная. Сядет в уголочке, прижмется там и сидит целый день, наблюдает за другими детьми, как они шумят, кричат, возятся. А дети таких не любят. Вот и доставалось Соне по полной программе – то с синяком домой придет, то с шишкой на лбу. Советовали даже врачам ее показать на предмет всяких детских комплексов. А мама ее по врачам не повела. Сказала, что дочка у нее совершенно нормальная, и даже наоборот, очень выгодно от других детей отличается. Просто у нее душа хоть и маленькая, но уже особенная. Тонко чувствующая. А врачам – им что, им бы только диагноз побыстрее ребенку определить, клеймо свое медицинское поставить. В общем, плюнула мама на все советы и поступила по-своему, то есть читать Соню научила – ей еще и пяти лет тогда не исполнилось. Как Томочка говорит – на свою голову. Потому что с тех пор Соня вообще будто из домашней жизни исчезла. Есть ребенок, и нет ребенка. И все вроде бы хорошо шло, пока Соня в школу не пошла… Там, конечно, у нее посуровее испытания начались, там уже в уголке да в одиночку не отсидишься. Однокласснички заклюют. Надо было определяться как-то. Вот она и определилась в компанию таких же, как она, добрых тихушниц. На правах подружки. Хотя никакой дружбой там и не пахло – скучновато было. Нет, они хорошие были все девочки, конечно, но… книжек совсем не читали. Судили-рядили обо всем помаленьку, как маленькие старушки, да о более смелых одноклассницах друг другу на ушко сплетничали. Если б не Викины друзья, которые в дом толпами валили, так бы Соня и не общалась ни с кем. Не умела она этого – общаться. Может, и хотела бы, как все, да не умела. Уставала от слов, от эмоций, от необходимости долго держать нужное «общибельное» выражение на лице… В одиночестве ей комфортнее было. Хотя и не всегда…

Бывали, бывали времена, когда ее легкое и уютное одиночество вдруг превращалось в муку мученическую, ни с того ни с сего, главное. Засыпала с одним одиночеством, а просыпалась уже с другим – с болезненным, тяжелым, слезливым.

Поначалу она пугалась его, этого нового одиночества, а потом ничего, привыкла, ждала терпеливо – пройдет же оно когда-нибудь… Наверное, со всеми так бывает – каждый человек внутри себя несколько одинок. Только у одних этого одиночества совсем чуть-чуть, а у других – много. На улице она часто, может, даже слишком часто встречала таких вот, себе подобных. Многие ходили с наушниками, отдаваясь неизвестно какой музыке, многие в небо смотрели да улыбались чуть придурковато, а многие сосредоточенно смотрели вперед себя, натыкались на прохожих, блестели пустыми глазами. На самом деле они вовсе и не пустыми были, Соня это определенно знала. Если изнутри заглянуть, они очень даже красивые, эти глаза. И очень живые. Просто большое внутреннее человеческое одиночество, оно такое… ранимое и немного испуганное, и любит внешним пустым взглядом от всех зашориваться. А однажды она даже разговор на эту тему затеяла с Викиным приятелем, который на психолога в платном институте учился. С чего они на эту щекотливую тему беседовать взялись – Соня уже и не помнила. Хотя если б знала, чем этот разговор закончится, то и не ввязалась бы, конечно…

С парнем этим Вика в кафе познакомилась. Хороший такой парень. Игнатом его звали. На Алешу Карамазова был похож. И глаза у него были Алешины – умные, пронзительные, чуть наивные. Соне даже в какой-то момент показалось – вот он, тот самый… Нет, она в него не влюбилась, конечно. Да и мысли у нее такой не было, чтоб влюбиться. Просто он ей понравился. Взяла и открылась ему душой нараспашку, разговорилась вдруг, будто черт ее понес. Все ему про себя рассказала. То есть про взлеты и падения своего одиночества, про то, как хорошо бывает там, на взлете, и как плохо бывает внизу, в слезно-черной пропасти…

Он слушал ее очень внимательно. И головой покачивал. И вид у него был такой… понимающий. Очень дружеский был у него вид. И даже в какой-то момент показалось ей, что он скажет – а знаешь, мол, со мной часто происходит то же самое…

Ничего он такого ей потом не сказал. Все вышло совсем наоборот. Взял и обозвал ее этот психолог-недоучка Игнат циклоидом. Так и сказал – ты, Соня, типичный и пресловутый циклоид, и не более того. Тебя, говорит, с детства лечить надо было. А потом еще и добавил, помолчав:

– Да ты не переживай так, Сонь! Ты ж не одна такая! Я тебя уверяю, что среди нас каждый второй – тайный шизоид… Все люди больные! Только каждый человек по-своему. А здоровые – это те, кто ни разу на прием к психиатру не сходил. Так что…

Соню тогда от его слов будто током пробило. Хорошо, что Томочка в этот момент из кухни выглянула и того психолога на место поставила. Не обзывайся, мол. Без тебя, говорит, разберемся. Но при этом и свой вердикт успела вынести – ей, говорит, просто мужикашка хороший для здоровья надобен, вот и все дела…

Что ж, если уж совсем быть честной, то в тайности, где-то внутри себя, Соня насчет «мужикашки» и не возражала. Более того – иногда о нем и мечтала даже. О своем. Об особенном. Который тоже глазами вовнутрь живет. Который тоже книжки читать любит. Особенно – классику. Пусть он будет некрасивый, небогатый… Ну вот скажите – если мужчина любит взахлеб читать классику, зачем ему вообще нужны красота и богатство? Вовсе и не нужны. Вот зря она, когда с сестрами в детстве в «царицу» играла, себе такого «царя» не заказала! Вика вон заказала красивого да богатого – и получила…

После того разговора с Игнатом Соня решила больше таких откровенно «общибельных» экспериментов над собой не проводить. Зачем? Лучше уж все свое внутреннее устройство-хозяйство при себе держать. Не такое оно и плохое. Чего уж природу гневить. Что есть, и на том спасибо…

– Эй, Сонь… – вздрогнула она от Светиного голоса, прозвучавшего над самым ухом. – Ты чего опять задумалась? Обедать пойдем?

– А что, уже обед? – всполошилась Соня. – Ничего себе, как быстро время прошло…

– А что это у тебя тут, под бумагами?

– Где?

– Да вот… Смотри – коробка конфет лежит…

– Что?! О господи… Все-таки умудрилась она мне эти конфеты подсунуть… – всплеснула руками Соня, вспомнив утреннюю свою посетительницу. – Вот же какая, а? Ну что ж, Светка, давай тогда чай вместо обеда пить будем… Все равно у меня на обед денег нет…

– Так зарплата же вчера была!

– Ну и что, что была! У меня теперь затрат много. Надо вечером в хозяйственный зайти, купить там кое-чего.

– Это в новую квартиру, да? Счастливая ты, Сонька… Слушай, так давай я тебя и впрямь с кем-нибудь познакомлю! А то обидно же – хата есть, а мужика в ней нету…

– Да ну тебя, Свет. Какой мужик…

– Обыкновенный, какой! Иль ты ждешь, что он сам по себе появится? Возьмет и с неба свалится, да? Как в книжках? Так не надейся, не свалится. Мужика нынче завоевывать надо, на охоту за ним ходить. А ты вон какая… далеко не красавица. Да и одеваешься кое-как…

– Ну и пусть. Не пойду я ни на какую охоту. Не хочу.

– Ой, да ладно тебе! Обиделась, что ли? Я ж тоже, смотри, не красавица, но кое-какие наработки в этой области уже имею. По клубам хожу, в тусовках всяких бываю. Не в крутых, конечно, но тоже не так себе. И вообще, в приличных местах много хороших мужиков водится. Вот скажи, ты в приличных местах бывала?

– Нет. Не бывала.

– Ну а когда в последний раз на дискотеке отрывалась? Или в клубе каком?

– Отстань, а? Не хожу я ни в какой клуб…

– Нет, ну это ты зря! Надо ходить, Соня. Это сейчас даже неприлично, между прочим, – в клубах не тусоваться.

– Неприлично?! – удивленно подняла на нее глаза Соня.

– Конечно, неприлично! Ну что, убедила я тебя? Тогда вечером готовься – пойдем из тебя нормального человека делать.

– Нет, Свет. Не надо. Я уж как-нибудь в неприличных и ненормальных проживу. Спасибо.

– Опять обиделась… Ну чего ты тормозишь, Сонь? Вроде со стороны посмотришь – на лохушку ты не похожа… Умная такая, и не уродка… Только неухоженная совсем. За собой ни фига не следишь.

– Прекрати, Свет. Мне этот разговор неприятен.

– О! Я ж говорю – не лохушка! Ишь, как выражаться-то красиво умеешь – разговор неприятен… А только все равно я с тебя не слезу, дорогая, ты ж меня знаешь! Если уж какая идея забредет ко мне в голову… Все, сегодня идешь со мной тусоваться!

Это была чистая правда – делопроизводитель Света была упорной до крайнего занудства. Она почему-то сразу, как устроилась к ним на службу, присвоила себе роль Сониной подруги-покровительницы и исполняла эту роль с завидным удовольствием. С некоторым рвением даже. Соня уже давно усвоила правила дружбы, Светой навязанные, которые сама Света однажды немного цинично определила – я, мол, по характеру как тот противный мужик-зануда, которому лучше дать, чем объяснять, что ты не хочешь…

– Свет… Давай не сегодня, а? Давай в другой раз? – попробовала выторговать себе Соня некую отсрочку от навязанной дружбы. – Сегодня я никак не могу…

– Так… Так… – похлопывая пальцем по губам, обошла вокруг ее стола Света, со всех сторон ее оглядывая. – Ну, прическу я тебе, допустим, сама наверчу… И макияж сделаю, у меня косметики с собой – целый вагон… А вот с прикидом что будем делать? Вот смотрю на тебя, Сонька, и такое впечатление складывается, что ты кроме джинсов да водолазок другой одежды не знаешь… Да и та из секонд-хенда…

– Свет, ты не слышишь меня, что ли? В другой раз, говорю…

– А мы с тобой вот что, пожалуй, сделаем, подруга! – словно и впрямь ее не слыша, задумчиво проворковала Света. – Я, так и быть, надену твою водолазку, а ты – мою кофточку. Сойдет на контрасте. У меня юбка короткая, туфли на шпильках, так что водолазка твоя заношенная вида моего не попортит. Ну, может, чуть-чуть только… А к твоим джинсам моя кофточка как раз подойдет…

– Нет, я это ни за что не надену! Ты что? – испуганно выставила Соня палец в глубокий разрез прозрачно-легкомысленной Светиной кофточки-разлетайки. – Я вообще такое носить не умею! Тем более, на мне лифчик черный!

– Так это же самый кайф, что он черный, глупая! Сейчас это как раз модно! Ну все, так и порешаем… Я в конце дня к тебе заскочу, приведу тебя в божеский вид, и рванем! А сейчас давай свой чай с конфетами, все равно уже не успею пообедать… Да не трясись ты так, глупая! У нас в тусовке как раз один пацан есть, он в Институте культуры учится. Культурный такой – страсть! Как раз то, что тебе надо! Правда, ты для него старовата… Так это опять же модно сейчас, чтобы баба постарше была…

Заглянувшая к ним с бумагами Лидия Петровна идею вывода Сони в свет тоже активно поддержала. И даже дала Соне некоторые напутствия – не сиди, мол, в уголке скромно, а танцуй, общайся…

– Да нет там уголков, Лидия Петровна. Какие уголки? Я ж ее не на танцы поведу… – саркастически улыбнулась ей Света, явно чувствуя в этом вопросе свое превосходство.

– А куда ты ее поведешь? – недоуменно заморгала глазами пожилая женщина. – Сама же сказала – в клуб…

Света, глянув мельком на Соню, прыснула тихонько в кулачок, но тут же быстро взяла себя в руки – негоже, мол, перед начальницей выпендриваться. Потом, подмигнув Соне, встала из-за стола:

– Ну ладно, пойду работать… А ты, подруга, давай морально готовься! Настраивай организм на удовольствия…

Место, куда привела ее Света, ошарашило Соню сразу. Похоже на булгаковский бал нечистой силы. Или на шабаш. От мелькания световых бликов, идущих от огромных зеркальных шаров над головами танцующих, сразу закружилась голова, и монотонная громкая музыка цепко впилась в мозги, словно ждала, что они вот-вот взорвутся отторжением этих мучительно повторяющихся электронных звуков. Она вдруг увидела себя в большом зеркале – и не узнала. Испуганная, с колтуном взбитых надо лбом волос, щедро залитых Светиным лаком, с ярким макияжем, в дурацкой прозрачной кофточке… Захотелось тут же рвануть к выходу, унося ноги куда подальше от собственного отражения, но Света крепко держала ее за руку, уверенно шагая по залу и приветственно помахивая ладошкой расположившейся на диванах вокруг маленького столика компании.

– Эй, братва, привет! А вот и мы… Познакомьтесь, это Сонька! Бобка, слышь, тебе говорю? Смотри, это Сонька… Пусть она с тобой рядом сядет! – визгливо старалась перекричать она бьющую по ушам музыку, потом, протолкнув Соню к тому самому Бобке, успела прошептать ей в ухо: – Это тот, про которого я тебе говорила… Из Института культуры…

Музыка на минуту смолкла, и парень, повернув голову к Соне, внимательно осмотрел ее в профиль, будто приценился – брать, не брать… Потом проговорил дружелюбно:

– Вообще-то я Боб. Это только Светка меня Бобкой зовет. Что с нее возьмешь – дура…

– А это у вас настоящее имя такое? – осторожно заглянула ему в лицо Соня. Лицо и впрямь было хорошим – глаза живые, улыбчивые, весело-любопытные.

– А мы что, будем на «вы»? – дурашливо-кокетливо передразнил ее парень, рассмеявшись. И добавил скороговоркой, пытаясь опередить первые раскаты наплывающего откуда-то нового приступа музыки: – Будь проще, Соня! Расслабься! Вникни в реальность! Пойдем лучше танцевать…

Не дождавшись ее согласия, он по-хозяйски зажал ее пальцы в ладони, сдернул с диванчика. И ладонь, надо сказать, у него тоже была приятная – горячая и уютная. Вот только танцевать ей вовсе не хотелось, но он уже тащил ее в самую гущу расслабляющейся и уже, судя по всему, вникшей в существующую реальность толпы. Странная это была реальность. Она бы, наоборот, назвала происходящее вокруг нее абсолютной нереальностью – в мигающих вспышках фантастического, болезненно-белесого света всплывали перед ней потно-восторженные, блестящие испариной лица, голые пупки, взлетающие туда-сюда веером волосы. А вот одна парочка забралась на небольшую тумбу, изображая непристойными телодвижениями полный экстаз. Наверное, это так надо? Наверное, есть в этом во всем тайный какой-то смысл? Неосознанный сброс дурной энергии, может быть… Ей даже представилось на секунду, как эта дурная энергия летит с разгоряченных молодых тел на пол, и они топчут ее в едином порыве ногами… Неожиданно для себя она тоже почуяла некую непонятную дрожь, идущую изнутри собственного организма, и тело само по себе начало производить какие-то движения – закачалось бедрами, взметнулось вверх руками, чуть прогнулось назад в талии. В голове не было ни одной мысли – ни плохой, ни хорошей. Пустота, заполненная до отказа уничтожающим однообразным ритмом. Наверное, так тоже надо. Наверное, именно так тело справляет свой физиологический праздник…

Потом они вернулись на место – разгоряченные, раскрасневшиеся. Боб уже по-хозяйски расположил свою руку на ее плече, заглядывал в глаза, кричал ей что-то на ухо. Она разводила руками – не слышу, мол… Потом кто-то поставил перед ней высокий стакан с коктейлем, и она глотнула через соломинку. Холодная сладко-терпкая жидкость обожгла горло, тягуче растеклась по желудку – стало вдруг страшно весело, бесшабашно, будто открылся ей другой мир и позвал в себя, шаловливо и укоризненно грозя пальцем – видишь, мол, как со мной хорошо… А ты все сторонишься меня, ходишь вокруг да около. Давай дружить! Вот коктейль, вот люди кругом веселые, вот руки мужские тебя обнимают все настойчивее…

Холодный коктейль вытянулся через соломинку удивительно быстро. Боб весело округлил глаза, глядя на ее пустой стакан, потом выставил вперед большой палец – молодец, мол. Махнув пробегающей мимо девчонке-официантке в короткой клетчатой юбочке под «нас не догонят», проговорил ей что-то на ухо, и тут же перед Соней вырос второй стакан – запотевший, приятно-холодный, с трогательной лимонной долькой, прицепившейся к широкому ободку. Надув губы, Соня потянулась к соломинке, но та все ускользала от нее шаловливо, и обстоятельство это очень почему-то ее смешило, и Боба тоже смешило, и странное было ощущение легкости и веселья, и музыка уже не била по нервам, а пульсировала в них горячо и приятно. Другой мир старался вовсю, чтоб ей понравиться. Зря, зря она его боялась…

Она и сама не заметила, как стала целоваться. Кругом происходила какая-то жизнь – кто-то над самым ухом громко смеялся, кто-то что-то говорил, стараясь визгливо перекричать музыку, иногда она слышала и Светин голосок, обильно сдобренный матом – ей было все равно. Ей было ужасно хорошо сидеть и целоваться. И ощущать дрожащую мужскую руку меж своих колен, и чувствовать в себе нарастающее напряжение…

– Ну что, сваливаем отсюда? – горячо прошептал ей в ухо Боб.

– Сваливаем! – пьяненько и решительно тряхнула она головой.

– К тебе поедем?

– Поедем! – снова решительно мотнулась голова, отчего Соне стало ужасно смешно. Как, оказывается, в этом мире жить-то просто! Как хорошо! А она и не подозревала…

Уличная вечерняя тишина будто оглушила. Редкие капли дождя упали на лицо, и она размазала их по щекам, как набежавшие слезы. Подул ветер, прошел мимо сырой холодной и надменной тенью, будто усмехнувшись – ну-ну… Посмотрим, что дальше с тобой будет, матушка… Соня поежилась, обхватила себя руками, стала смотреть, как суетится у обочины тротуара Боб, голосуя мчащимся мимо машинам. Наконец одна из них остановилась, приняла их в свое нутро. Соня автоматически назвала адрес. Странно, но прежней радости отчего-то не было. Она снова провела по лицу руками, будто просыпаясь. Господи, что это было? А главное – что будет…

– Может, шампусика взять? – протянул к ней руку Боб, обнимая за плечи. – Ты как насчет шампусика? Любишь?

– Не знаю. Я не пью. Я никогда не пила раньше.

– Иди ты! – насмешливо отстранился он от нее. – Что, правда? Ну, тогда ты лихо начала…

Соня промолчала, отвернулась к окну. Ночной город шелестел мокрыми листьями, мелькал быстрыми огнями, из динамика тихо лилась печальная музыка битлов. Затылок водителя тихо-отрешенно покачивался в такт этой музыке, и Соня вдруг страшно ему позавидовала – наверное, все у этого мужчины в жизни хорошо…

Открывая ключом дверь квартиры, она оглянулась на стоящего за ее спиной Боба, посмотрела ему в лицо внимательно. В голове была полная сумятица. Прежняя ее жизнь, отстраненная, тихая и обустроенная, торопливо возвращалась в нее, спрашивала недоуменно – зачем?! Ты что?

– Ты чего? – улыбнулся ей Боб. – Так смотришь, будто я ограбить тебя собираюсь. Давай лучше поедим чего-нибудь, а? Я с утра ничего не ел…

– Я только яичницу могу, – пожала плечами Соня. – Ничего больше нет…

– Что ж, давай яичницу. А это твоя хата, да?

Он с интересом прошел в комнату, огляделся кругом по-хозяйски. Потом присвистнул разочарованно, хмыкнул, поддел небрежно пальцем листок фикуса, и тот закачался возмущенно. Дух Анны Илларионовны схватился за сердце, вылетел в хлопнувшую открытую форточку…

– А это что? Это твое, да? – потянул он со стола мамину тетрадку. – Ого, да тут стихи… Твои, что ль?

– Нет, это мамины. Не трогай. Положи на место.

– Тебе что, жалко? Значит, мама у нас поэтесса, да? Ну-ка, ну-ка…

Вздернув голову и картинно отведя руку в сторону, он продекламировал не без юродства, но с удовольствием:

Позволь мне думать о тебе.

И только о тебе.

Не думать о тебе

Так больно.

Мне больно жить,

Мне сладко ждать.

Позволь мне думать о тебе.

– Не надо! Отдай! Положи на место! – бросилась отнимать у него тетрадку Соня.

– Да ладно, чего ты… – миролюбиво пожал он плечами. – Я ведь ничего… Интересные, кстати, стихи. Их можно на рэп переложить. У нас в институте чувак один рэпом увлекается.

– А ты вообще стихи любишь?

– Да так… – пожал он плечами.

– А читать? Читать ты любишь? Ты же в Институте культуры учишься, да?

– Чего ты привязалась – любишь, не любишь… Когда мне читать-то? Делать больше нечего, что ли? Вот проживу жизнь, пойду на пенсию, тогда и буду читать. А сейчас у меня более интересные занятия есть…

Он шагнул к ней, резко обхватил чуть пониже талии, с силой прижал к себе, потянулся губами к ее лицу. Соня вздрогнула, будто от ужаса, в па нике забилась, уперлась локтями ему в грудь, оттолкнула, выбираясь из скороспелых объятий. Парень обмяк, опустил руки, уставился на нее обиженно:

– Эй, ты чего?

– Ничего. Иди отсюда, Боб.

– То есть как это – иди отсюда? Ты ненормальная, что ли? Или это… развлекаешься так? В команде «динамо» играешь? Мы так не договаривались…

– А мы вообще с тобой ни о чем не договаривались, между прочим. Я же сказала – иди отсюда. Не хочу я ничего. И яичницу тоже тебе делать не буду.

– Слушай, ну это же нечестно… Я, как дурак, ехал, а ты…

– А что я? Ты же только что определил – ненормальная. И где-то ты прав, наверное… Точно, я – ненормальная… Так оно и есть…

– Во дура-а-а-к… – протянул он разочарованно, прикрыв ладонями голову, как тюбетейкой. – Во вляпался так вляпался… Нет, я думал, что динамщицы все давно уже вымерли… Это что мне сейчас, через весь город домой тащиться? Во дура-а-а-к… Нет, скажи, зачем ты…

– Не знаю. Сама не знаю. Честное слово. Извини.

– Да что, что извини! Она еще извиняется, главное. Идиотка…

Подталкивая парня в горестно-разочарованную спину, она вывела его в прихожую, открыла дверь.

Он шагнул за порог и, уже стоя на лестничной клетке, перед лифтом, обернулся, сверкнул в нее сердитыми глазами, приготовившись выговорить в ее адрес еще что-нибудь сильно обличительное, но слушать она уже не стала – торопливо захлопнула дверь, закрылась на все замки. Потом долго стояла под душем, смывая с себя наваждение ночного приключения. Не хотелось ни смеяться, ни плакать. Мысли на удивление текли в абсолютно противоположную, приземленно-бытовую сторону – а вдруг опять кран с горячей водой не захочет заворачиваться, как давеча? Что тогда делать-то? Всю ночь его караулить?

Кран завернулся на удивление с первого раза. Повезло. Обмотав мокрую голову старой рубашкой, поскольку новых полотенец в хозяйстве еще не завелось, она бухнулась спать, не отвлекаясь на производимые беспокойным духом Анны Илларионовны шорохи. Мыслей в голове никаких не было. «Завтра. Я подумаю обо всем, что со мной сегодня произошло, завтра», – проговорила она себе, засыпая, голосом Скарлетт О’Хары.

Старенький ангел-хранитель вздохнул, поник седой головою, простер над ней свои тощие, обветшавшие к возрасту крылья. Что ж, спи, горе ты мое…

* * *

Сквозь чуткий сон она слышала, как проснулся и закряхтел, завозился в своей кроватке Сашенька. Надо вставать. Надо жить как-то. Но сон не отпускал, организм упорно предъявлял свои права на отдых. Что ж, его тоже понять можно, организм-то. Ему ж дела нет до ее переживаний, у него своя проблема. Нервное истощение – это вам не простуда какая-нибудь, это проблема для него серь езная. Надо будет с вечера снотворного заглотить, чтоб не метаться потом по квартире полночи. А сейчас надо вставать. Надо. Надо. Надо!

С трудом сев на постели, Вика потрясла головой убито, потом встала, запахнула не снятый с вечера халат. Шлепая тапками, побрела в детскую. Розовый со сна Сашенька, держась за планку кроватки, присел ей навстречу, растянул беззубый рот в улыбке, потом бухнулся плотным тельцем обратно на подушку, спрятал в ладошках личико.

– Ой, а где это у меня тут Сашенька? Нету моего Сашеньки… – проворковала она хриплым голосом, наклоняясь над кроваткой. С такой вот игры начиналось каждое их утро. Сейчас он отнимет ладошки от лица, зальется счастливым смехом – да вот же он я, ты что, мамочка!

Утро покатилось в обычном своем режиме – умывание, одевание, завтрак. Вика выглянула в окно – день начинался просто чудесный, августовский, прозрачный, солнечный. Сейчас они гулять пойдут… Она собралась было совсем уже от окна отвернуться, но в последний момент вздрогнула, напряглась, вглядываясь в подъехавшую к подъезду черную машину. Нет… Неужели Вадим? Он никогда так рано не приезжал…

Из машины действительно вышел Вадим. Небрежно хлопнув дверцей, перекинул пиджак через плечо, не спеша пошел к подъезду. Она тут же метнулась к зеркалу, начала лихорадочно перебирать баночки с косметикой в поисках тонального крема – успеть бы прикрыть хоть как-то темные круги под глазами, чтоб лишних вопросов не задавал… Нет, не успеть. Вон уже и ключи шуршат в замочной скважине…

– Чего это с тобой? – спросил Вадим, недовольно ее разглядывая. – Выглядишь как наркоманка после крутого прихода. Болеешь, что ли?

– Нет. Не болею. Не спала просто.

– А чего так?

– Сашенька просыпался все время, я боялась заснуть…

– Да? А почему он просыпался? Он что, простыл? Заболел? Ты ему температуру мерила? – озабоченно кинулся он через прихожую в детскую, и вскоре оттуда послышалось дружное и трогательное воркование отца с сыном. Прямо до слез трогательное.

Ей всегда было смешно и странно наблюдать, как этот огромный, до мозга костей циничный и по сути очень жестокий мужик сюсюкал с ребенком, как нежно прижимал его к себе своими ручищами, как на короткое время превращался в обыкновенное ласковое теля, облизывающее ее Сашеньку.

– Нет, температуры вроде нет… – вскоре вернулся Вадим в гостиную, уже с Сашенькой. Тот подпрыгивал у него в руках, колотил от избытка эмоций по голове с образовавшейся на затылке проплешиной. В общем, вел себя, как абсолютно здоровый, щедро любимый отцом и матерью ребенок. Вика даже отметила про себя ревниво, что Вадиму Сашенька радуется больше, чем ей по утрам из кроватки…

– Может, зубки режутся? – продолжала отстаивать свою версию «недосыпания» Вика. – Говорят, все дети спят беспокойно, когда у них зубки режутся…

В придумывании всяческих версий, во вранье то есть, она здорово успела насобачиться за время свое го короткого так называемого замужества. Научилась врать соседям, изображая счастливую молодуху, научилась вести себя на людях якобы панибратски с Артуром. А как еще может вести себя молодая жена с товарищем мужа? Только дружески-панибратски. Так Вадим велел. Вранье это было двойное, до крайности изощренное. Все же кругом давно знают, какой он есть Вадиму «товарищ», а она, вроде того, наивная такая, даже и не догадывается…

– Зубки! У нас режутся зубки! Да, сын? – потрепал Сашеньку за брюшко Вадим, отпуская на пол. – Ну, иди, поползай маленько, у меня с твоей мамкой разговор будет. Не мешай нам пока…

Усевшись в кресло, он вытянул вперед ноги, положил их на журнальный столик. Потом ослабил слегка удавку галстука, отер крупный лоб тыльной стороной ладони.

– Фу, душно тут у тебя… Чего стоишь, как изваяние? Иди принеси чего-нибудь попить холодненького. Разговаривать с тобой будем.

Последнюю фразу он произнес подозрительно благодушно, будто возвысил ее до себя с барского плеча. Вообще, он сегодня пришел, Вика успела это отметить, не таким каким-то. И насторожилась. Кто знает, что там у него на уме? Поблагодушничает вот так, а потом встанет, размахнется ручищей, и… Хотя нет, при Сашеньке он ее бить не станет. При Сашеньке он ее никогда не бьет. Психику его детскую ранимую оберегает. Метнувшись на кухню, она принесла бутылку минералки без газа, чистый стакан, поставила все на столе перед Вадимом. И уселась напротив него в кресло, запахнув халат на коленях.

– Чего запахиваешься-то? – насмешливо проследил он за ее жестом. – Мне твои прелести не нужны, сама знаешь. Хотя, надо сказать, баба ты – хоть куда! Красивая, высокая, при фигуре почти модельной. Даже роды тебя не испортили. Так что, я думаю, все у тебя в дальнейшем хорошо будет…

– Не понимаю… В каком смысле? Что у меня будет хорошо? – напряглась Вика, чувствуя, что не улавливает подвоха с его стороны. А подвох был, точно был. Иначе бы он с ней вообще ни о чем не разговаривал.

– Ладно. Скажу тебе напрямую, чего я буду огород городить… В общем, нам с тобой надо срочно развестись, Вика. Я продаю свой бизнес, уезжаю отсюда. Вообще, если хочешь, можешь оставаться и здесь, в этой вот квартире… Я ее на тебя оформлю…

– Куда? Куда ты уезжаешь? – глупо улыбнулась она, моргнув растерянно. – Совсем уезжаешь?

– Ну да. Решил податься в сторону Туманного Альбиона, как сейчас все порядочные люди делают. В Англию то есть. Надеюсь – совсем. Еще вопросы есть?

– Нет… Нет вопросов… А… То есть… Ну да…

– Ну? Чего ты мямлишь, как дебилка непонятливая? Я спрашиваю – еще есть вопросы? Или ты сама все просекла, как надо?

– А… что я должна просечь, Вадим?

– А то, что Сашеньку я, естественно, забираю с собой. А с тобой мы разведемся, и ты останешься здесь. Ну, теперь просекла?

– И Артура тоже с собой заберешь, да?

– А вот это уже не твое собачье дело! – злобно ощерившись, очень тихо проговорил он, испуганно оглянувшись на Сашеньку. – Это обстоятельство с тобой я обсуждать не буду!

– Я поняла, Вадим… Я все, все поняла! Ты ведь наверняка все это задумал еще тогда, когда женился на мне! За что, Вадим? Ну за что? Тебе же проще было нанять на это дело какую-нибудь ушлую девку, она родила бы тебе ребенка и отдала бы без вопро сов! Зачем ты на мне-то женился? Ты же знаешь, Сашеньку я тебе не отдам… Ты что, я же мать ему! Я же тоже его люблю, Вадим! Не надо, по жалей ме ня, Вадим! Не отдам! Он тоже мой сын, а я мать ему…

Она и сама не заметила, как сползла с кресла, как, размазывая слезы, бухнулась перед ним на колени. Она даже голоса своего не слышала – все говорила, говорила, переплетая меж собой одни и те же фразы, – все казалось ей, что он ее услышит, наконец, что поймет…

В углу комнаты громко заплакал Сашенька. Она бросилась к нему на четвереньках, но Вадим обогнал ее, подхватил ребенка первым, прижал к себе, стал бормотать на ухо, успокаивая:

– Ну что ты, малыш? Ты испугался, да? Не бойся, это мама у нас так играет… На коленочки перед папой – бух! Ничего, она сейчас встанет, не бойся…

Сашенька всхлипнул еще раз неуверенно, потом, улыбнувшись, повернулся к отцу, повторил игриво:

– Бух! Бух!

– Ага… Такая вот у нас мама… Ишь, разыгралась как! Все бух да бух! А мы с тобой не такие – мы с тобой «бух» не будем…

Потом, повернувшись к Вике и продолжая прижимать Сашенькину головку к плечу, проговорил угрожающе-ласково:

– Вставай, дура, чего ты на полу расселась… Вставай и садись в кресло. Не видишь, ребенка напугала?

Вика послушно поднялась, послушно уселась, как большая деревянная кукла. Внутри вдруг тоже стало все деревянным – казалось, даже сердце не могло пробиться сквозь это дерево – стучало само по себе ненужной колотушкой. Вадим меж тем, гуляя у нее за спиной с Сашенькой на руках, продолжал говорить ласково:

– Ты же радоваться должна по идее, а ты вдруг в истерику впала… Чего это ты? Счастья своего не понимаешь? Я же не просто так его с собой увезу, я же тебе отступные хорошие дам… Ты же хочешь денег, правда? Много-много? Я же знаю – хочешь! Ты тоже, я думаю, не от великой любви замуж за меня пошла. А потом… Можешь здесь жить, можешь к сестрам своим нищим обратно отправиться. Будешь среди них такая вся из себя – крутая…

– Нет… – тихо прошептала Вика, качая головой. – Нет, нет…

– Да брось ты мелодраму передо мной устраивать! Я же честно к тебе пришел, сам… Заметь, я и без тебя мог все это сделать!

– Нет, не мог. Не мог! Я ему мать! Он мой сын, я люблю его!

– Ну так и люби на здоровье! Кто тебе запрещает? Издали и люби сколько хочешь. Легко любить своего ребенка, когда знаешь, что у него все есть и всегда все будет. И образование хорошее, и деньги, и страна, в конце концов! И вообще – вопрос уже в принципе решен, Вика. Так что…

– Нет! – снова тихо-отчаянно вскрикнула она. Даже не вскрикнула, а просипела сдавленно.

– Слушай, заткнись, а? – по-прежнему игриво-ласково проговорил он, наклоняясь над самым ее ухом. – Заткнись, или я за себя не отвечаю… Скажи спасибо, что ребенок у меня на руках…

Она вдохнула в себя воздух со всхлипом, сглотнула его, тут же истерически закашлявшись и упорно мотая головой – нет, нет… Вадим заботливо постучал по ее спине, потом проговорил нежно:

– Ты вообще живой-то хочешь остаться, а? Или как? Говори уж сразу… Если нет, так прямо и скажи, я все устрою. Так что не пори горячку – подумай сперва. Я сегодня уезжаю по делам, вернусь через неделю. Вот за эту неделю ты поумнеть и должна. Поняла? Иначе… Ну, в общем, сама знаешь. – И, повернувшись к ребенку, проговорил тем же сюсюкающим нежным голоском: – А сейчас мы все вместе пойдем гулять… Нам с мамочкой по магазинам надо пройтись, купить все необходимое вам тут на неделю… Иди, мамочка, собирайся!

– Я не могу, Вадим… Сил нет… Да у нас все есть, нам ничего не надо. Если только детское питание для Сашеньки…

– Ну нет так нет! Я поехал тогда. А детское питание я вам вечером завезу. И смотри у меня тут, мамочка, – без фокусов. Поняла? Бежать тебе, я знаю, некуда, так что сиди и обдумывай свое грядущее положение – не такое и плохое, кстати. Я ж не изверг какой. Я очень даже тебе за сына благодарен, между прочим. И думаю, размер моей благодарности ты оценишь по достоинству… Если по-умному себя поведешь. Ведь ты поведешь себя по-умному, Вика? Не заставишь меня грех на душу брать?

Он нежно распрощался с Сашенькой, обцеловал его во все пухлые местечки и даже ее, уходя, в макушку поцеловал – небывалое дело, верх супружеской щедрости! В дверях обернулся, помахал им толстой большой ладонью. Дождавшись, когда Сашенька тоже усиленно примется махать ручкой, засмеялся, закрыл за собой дверь. Его смех еще долго стоял у нее в ушах, сверлил и без того усталый мозг. Очень хотелось ей заплакать, зарыдать в голос, но надо было сдержаться – подождать, когда ребенок заснет. Скоро Сашенька и впрямь закапризничал, начал пихать маленький кулачок в рот, прикладывать головку ей на плечо. Когда он засопел ровно, распластавшись по кроватке, она тихо вышла из детской, прикрыла за собой дверь, встала посреди гостиной, оглядевшись растерянно – что теперь делать-то? Надо же что-то делать, придумывать что-то…

Что надо было придумывать, она не знала. Вадим был прав – бежать ей некуда. Но и о том, чтобы вести себя «по-умному», речи тоже быть не могло. Сашеньку она не отдаст ни при каких условиях. Лучше уж умереть. Хотя и умирать тоже как-то не хотелось… Вот что, что в таких случаях делают другие женщины, интересно? В милицию бегут? В газету пишут? На телевидение звонят? В Организацию Объединенных Наций? Господи, да кто ее там послушает… В этом городе Вадима все знают, никто ее жалоб и в расчет не возьмет, посмеются только. Нет, надо что-то свое придумывать. Вот только что? К «нищим» сестрам сбежать, как Вадим выразился? Так он там ее вычислит в два счета. Да и денег у нее на билет нет…

Кинувшись к телефону, она суетливо начала тыкать в кнопки, набирая длиннющий неудобный код. Занудный автоматический женский голос на том конце провода все время сообщал ей – «неправильно набран номер», и она тыкала в них снова и снова, пока не полилась в ухо вожделенная музыка длинного гудка. Очень долгого, бесконечно долгого длинного гудка. Ну же… Томка, Сонька, где вы?! Простите меня, дорогие мои сестренки, особенно ты, Томка… Помнишь, как ты звала меня в детстве Викой-свистопляской? А я тебя – Томкой-дуболомкой… Прости меня, Томка, за все прости! Я была свиньей, я считала себя умнее вас, лучше вас, проворнее вас… Я не хотела жить как ты, Томка… Прости! Ну же, возьми трубку, пожалуйста! Сегодня же суббота… И Сонька должна быть дома – она по выходным всегда дома… Сонька нелюдимка…

Трубку никто не взял. Поджав под себя ноги и свернувшись в мягком кресле калачиком, она неожиданно для себя уснула – резко и сразу. Организм отключился, борясь по-своему с ее нервным истощением. Наверное, оно уже до крайней совсем степени дошло, это истощение – до дистрофии-анорексии практически…

* * *

Черт, совсем немного клея не хватило, чтоб обои до конца долепить! Обидно – как это она так не рассчитала… И оставлять дело несделанным не хочется – не в ее это привычках. Тамара всегда все дела доводила до конца, чтоб начать и закончить. И маленькие, и большие. Как говорится, «под ключ». Вот, например, какое дело большое до конца до вела – сестренок вырастила да в жизнь самостоятельную выпустила! Сумела же! А тут, подумаешь, беда – клей кончился… Да она сейчас сбегает в хозяйственный и продолжит. Тем более, работы – на полчаса всего…

Уже закрывая дверь, она услышала, как зазвонил в квартире телефон. Господи, кто это может быть? С работы, что ли? Так сегодня суббота – выходной… Нет, не стоит возвращаться. Примета плохая. Кому надо, перезвонят. Да и некогда ей – надо же сегодня с ремонтом этим покончить! Чего его развозить-то на несколько дней? Сейчас она из магазина прибежит, обои доклеит, потом мебель по местам расставит, новый палас на пол кинет, новые шторы на окна повесит… Ох, как хочется побыстрее глянуть, что из этого выйдет! К вечеру как раз и успеет, с ее-то проворством.

И правда, успела. К вечеру. Устала как собака, но все успела. Прошлась по чистой квартире, огляделась с удовольствием – красота… Не стыдно на такую жилплощадь и мужикашку какого пригласить… Но это уж завтра она этим делом займется…

А отчего, собственно, завтра? Чего откладывать-то? Столько лет она этого момента ждала, и на завтра откладывать? Нет, не такой она человек! Пусть этот… как его там Сонюшка называет… гедонизм уже сегодня к ней приближается. Прямо сейчас. Вот она сядет на диван, нальет себе чайку и подумает, с какого боку к этому гедонизму ей приступить. Главное, чтоб начало было положено!

А и впрямь – где нормальные бабы, которые уже в возрасте, себе приличных мужикашек находят? Вот, говорят, в Интернете какое-то приспособление для этого есть, да где ж его возьмешь, Интернет этот? У них и компьютера-то в доме отродясь не было. Девчонки все намекали ей, что надо бы купить, а она их на место осаживала – какие такие компьютеры при нашей бедности… Хотя, если честно, последние годы они в бедности уже и не жили – Сонюшка работала, да и Вика тоже… Правда, Вика артачилась все время, зарплату свою разбрасывала направо и налево, и все по пустякам! Хотя уж какая там зарплата у официантки… Зато вон в кафе своем будущего мужа встретила. Нет худа без добра. Надо было все-таки тогда им компьютер этот купить, что ли… Надо, да привычка на всем экономить ей не позволила. Она вообще не понимала и не принимала их, всяких современных и бесполезных в науке выживания вещей – вот хотя бы эти сотовые дурацкие телефоны взять. Зачем они им? Деньги зря тратить? Что они без них, потеряются, что ли? И без сотовых вечером домой соберутся… Вика, помнится, так от этих ее рассуждений бесилась, что с первой же зарплаты себе этот телефон купила. Она тогда рассердилась, конечно, ткнула этим телефоном ей в лицо, прокричала рассерженно – вот и жри, мол, теперь его до следующей зарплаты, а я кормить тебя не собираюсь! Сама, мол, теперь о себе побеспокойся, раз такая самостоятельная! Разругались они тогда крепко – характерец у младшей сестренки еще тот выкроился – в ту, наверное, породу, в отцовскую, неизвестную. Эх, да что теперь вспоминать? Теперь и о себе подумать пора…

А еще говорят, что по газетным объявлениям себе мужикашек ищут. Вроде того, есть даже специальные конторы такие, которые этими вопросами занимаются. Надо посмотреть, может, и впрямь есть… Где-то в прихожей целая куча газет лежит, которые бесплатно им в почтовый ящик засовывают…

Покряхтывая, она поднялась с дивана, с трудом потащилась в прихожую. Во как спину-то сразу пересекло… Так всегда бывает – делаешь чего-нибудь целый день не отрываясь, а потом присядешь – и все, и конец. Вся фигура сразу в отказ идет – уже никак двигаться не хочет. Что делать – возраст. По молодости такого с ней никогда не случалось. А теперь того и гляди в старую корягу превратишься. А что – еще лет пяток, и… Да чего там – лучше об этом не думать. Она еще ничего себе, женщина интересная. Полновата, правда, так это тоже на любителя…

Взяв в прихожей с тумбочки несколько газет, Тамара остановилась на секунду перед большим зеркалом, подсунула к нему лицо, вгляделась в него пристально. Да уж. Не красотка, конечно. Кожа на лице толстая, пористая, и глаза такие стали… нехорошие. Прикрылись сверху наплывшими веками, а снизу, наоборот, подглазья провалились, образовав ровные коричневатые круги. И щеки вниз навострились оплыть, образовали уже у самых губ что-то вроде складочек, и подбородок второй определенно наметился… А волосы! Ну что, что это у нее за прическа, ей-богу? Какие-то кудельки от старой химической завивки над ушами торчат… Нет, совсем она себя запустила. Надо будет завтра же в парикмахерскую пойти да в магазин, кремов себе всяких-разных накупить…

Она еще раз вздохнула и, нахмурив напоследок брови своему отражению, отвернулась от зеркала. Ничего. Какая есть, такая есть. И не такие еще судьбу свою устраивают. Если какой мужикашка поумнее, так он сразу сообразит, что не в красоте женской счастье. О! А вот, прямо на первой странице, и объявление крупными буквами: «Фирма «Муж на час» предлагает свои услуги». Интересно только – почему на час всего? Что, сейчас и на час можно мужа себе найти? Интересно, интересно…

Вежливый женский голосок на том конце провода пропел приветливо:

– Вы позвонили в диспетчерскую службу фирмы «Муж на час». Слушаю вас!

– Ой, а у вас даже и диспетчерская служба есть? – обалдело переспросила Тамара. – Ничего себе, сервис какой…

– Я слушаю вас внимательно! Вы заказ хотите сделать?

– Так я это… Не знаю как-то… Я вообще-то мужа себе ищу, но только мне не на час надо. Мне надолго надо. Я на всю жизнь хочу.

– В каком это смысле? – озадачился вдруг вежливый голосок.

– В каком, в каком! В самом что ни на есть прямом! Замуж хочу выйти, в каком! Но только мне надо, чтоб он, знаете, порядочный был. Ну, домашний такой. И без вредных привычек. И годочков чтоб ему не меньше сорока-пятидесяти было. Ну, можно и постарше, конечно, но чтоб не совсем старичок… И еще я бы хотела…

– Погодите, погодите, женщина! Вы не поняли, наверное… Наша фирма предоставляет услуги совсем другого рода!

– Это какие?

– Ну, сантехнические, например… Или слесарные. Или замок в двери поменять… Все быстро, все недорого, все в течение часа! У нас работают очень хорошие специалисты!

– Хм… Нет, мне замок менять не надо… Мне мужа надо. А зачем вы назвались-то так, интересно, – «Муж на час?» Только голову людям морочите…

– Нет, это вы мне голову морочите, женщина! – совсем рассердился голосок по ту сторону телефонной трубки. – Так будете заказ делать или нет, в конце концов?

– Нет, не буду! Если надо, я сама себе и замок вставлю, и унитаз поменяю! Ишь, мужьями на час они торгуют, деловые какие! – в сердцах бросила Тамара трубку. – Дурдом, да и только! Смешно даже…

Набрав второй рекламный телефон, обрамленный в газетке красивой рамкой с сердечками, и дождавшись, когда ей ответит такой же вежливый голосок, она спросила уже более настороженно:

– Скажите, это фирма «Гименей»? А какого рода услуги вы предоставляете? Не сантехнические, случайно?

– Нет, что вы… – развеселились на том конце и даже хихикнули довольно сдержанно. – Совсем не сантехнические! Мы брачное агентство, довольно на этом рынке услуг успешное. Нашими услугами воспользовались уже тысячи одиноких людей, и многие из них сумели устроить свое семейное счастье. Мы располагаем огромной базой данных и всегда рады помочь своим клиентам!

– О! Ну, слава богу! Это то, что мне и надо! Вы знаете, я хочу замуж выйти…

– Очень хорошо. Замечательно. Приходите к нам, мы поговорим, заполните анкету, мы включим вас в базу данных…

– Ага. Приду. Завтра же и приду. Вы где находитесь?

– Нет. Завтра не надо. Завтра воскресенье. Скажите, а портфолио у вас есть?

– Чего? Чего у меня есть?

– Ну, альбом такой с вашими снимками…

– С фотокарточками, что ли? Так я принесу сколько угодно! И даже в альбом их могу положить!

– Нет, вы не поняли… Это должны быть специфические фотографии, сделанные у специального мастера… Если у вас нет портфолио, наш мастер вам его очень быстро сделает! Его услуги стоят всего двести пятьдесят долларов…

– Сколько? – неприлично громко ахнула Тамара в трубку. – Двести пятьдесят долларов? За фотокарточки? Да вы что там, с ума сошли? Да я за двести пятьдесят долларов и сама там всех вас по сто раз сфотографирую!

– Женщина, вы не понимаете… Мы очень солидная фирма, и без портфолио с клиентами не работаем! Так что смотрите, выбор за вами…

– Ага. Сейчас. Разбежалась. Все брошу и потащу вам просто так, за здорово живешь, такие деньжищи. Не на ту напали.

– Ну что ж, очень жаль, что наш с вами контакт не сложился… Всего вам доброго! Если вы измените свои представления об услугах этого рода, милости просим…

– Нет. Не изменю, – сухо бросила она в трубку и рассерженно опустила ее на рычаг. – Еще чего…

Насупившись обиженно, она полистала еще газетку, вглядываясь в рекламные объявления. Все не то, не то… Это черт знает что такое! На всем люди деньги делают! Выходит, и за мужикашку теперь надо платить, что ли? Ерунда какая-то…

Последняя страница газетки была отдана частным объявлениям, совершенно вроде бесхитростным. «… Помогу перевезти вещи», например, или «… отдам в хорошие руки котенка»… Все просто и ясно, черным по белому. И никаких тебе «мужей на час» и портфолио. А может, и ей так же не мудрить, а пойти да подать обыкновенное объявление – ищу, мол, себе мужа хорошего? А что тут такого? Ей стыдиться нечего. Она ж не виноватая, что свой срок для замужества в свое время пропустила? У нее ж для этого уважительная причина была… Вон, кстати, написано, что даже и идти в эту газетку не обязательно, чтоб объявление дать… Можно и по телефону…

Дозванивалась она долго. Телефон был занят так прочно, будто навеки разучился выдавать длинные гудки. Она уж отчаялась совсем, когда вдруг произошло чудо, и трубка ответила усталым девчачьим голоском:

– Да. Говорите.

– Девушка, я хочу частное объявление дать. Можно? Тут написано, что оно бесплатное… – осторожно проговорила она в трубку. – Правда бесплатное?

– Правда. Диктуйте. Слушаю вас.

– Ой, да погодите… Как же это сказать правильно… – вдруг растерялась Тамара, казня себя за легкомысленную неподготовленность. Могла бы и на бумажке предварительно все записать!

– Какого рода вы объявление хотите сделать? – деловито пришла ей на помощь девушка. – Продать что-то хотите? Или купить? Или услугу оказать?

– Нет, я не услугу… И не купить… В общем, я мужа хочу себе найти…

– Хм… Так это не к нам, наверное… Для таких объявлений специальные газеты есть…

– А я хочу к вам! А что, нельзя, что ли?

– Я не знаю… Можно, наверное… – задумчиво протянула девушка. – Вообще-то я новенькая, первый день работаю…

– Ну так и давайте напечатаем мое объявление! Хочу, мол, замуж за хорошего мужика, и точка!

– Нет, ну что вы. Такой текст не пойдет. Давайте как-нибудь по-другому напишем… – задумчиво включилась в творческий процесс девушка. – Простите, а вам сколько лет?

– Так сороковник скоро…

– А жилплощадь своя у вас есть?

– Есть, есть! Есть жилплощадь! – радостно подтвердила Тамара.

– Значит, так пишем… Одинокая, обеспеченная жилплощадью женщина средних лет желает познакомиться с порядочным мужчиной с целью создания семьи. Пойдет?

– Ага! Пойдет! Очень даже хорошо звучит! Спасибо вам, девушка! А то я как-то растерялась…

– А подписаться как?

– Так моим именем и подписать! Тамара я! Тараканова! И телефон, значит, мой домашний рядышком припечатать!

– Вообще-то, насколько я знаю, такие объявления редко вот так вот, в открытую, подают…

– Почему это?

– Да так принято. Обычно вместо имени и телефона люди свой почтовый ящик указывают, и все.

– А зачем? Зачем почтовый ящик?

– Ну, я не знаю… Мало ли…

– Ой, да нет у меня никакого почтового ящика! Давайте прямо так и напечатаем, как придумали!

– Ну что ж, тогда назовите ваш телефон…

– Ой, а когда газетка с моим объявлением выйдет? Не подскажете?

– Не знаю. А вам побыстрее надо?

– Ну да! Побыстрее!

– Ну хорошо… Я попытаюсь его отнести в сегодняшнюю верстку…

– Спасибо вам большое, девушка! Дай вам бог здоровья да жениха хорошего!

– И вам того же! – рассмеялась на том конце провода ее случайная собеседница. – Удачи вам. И тоже жениха хорошего…

* * *

Голова болела нестерпимо. Соня давно уже проснулась, но не было сил оторвать голову от по душки. Время было совершенно наглым образом послеобеденное, и даже более того – день явно клонился к вечеру. Бездарная суббота получилась. Жалко. Интересно, чего они там в коктейли свои подмешивают зловредного? Сроду она их не пила, коктейли эти… Хорошо, что завтра еще один выходной, не надо на работу идти. А то бы прогуляла, наверное.

Воспоминания о вчерашнем вечере приходили в голову отдельными и несъедобными порциями, вразнобой, пока не сложились в единую картинку. Не то чтобы совсем в ужасную, но достаточно противную. Даже и думать о ней не хотелось. Не будет она, как Скарлетт О'Хара, об этом думать. Не стоит того. Подумаешь, лишний раз убедилась в том, что никогда и ни с кем она не сможет «построить любовь». Дурацкую фразу эту – строить любовь – она часто слышала из телевизора, когда Томочка смотрела по вечерам свое любимое реалити-шоу. Там молодые ребята все любовь строили, строили вот уже четыре года подряд, и все никак построить не могли…

Вообще, она давно уже пришла к выводу, что любовь – это чувство особенное, может, даже первородное, как, например, редкая группа крови. Кому-то дается природой, кому-то нет. И ни воспитать, ни взрастить искусственно в себе его невозможно. Или есть оно, или нет. Вот взять хотя бы любовь родительскую, внутрисемейную. Каждый родитель полагает, и совершенно искренне, что он своего ребеночка непременно любит! Кормит, одевает, помогает, по врачам водит, школьные собрания исправно посещает… Вот как их Томочка, например. Уж как рьяно она свой сестринский долг исполняла, попроворнее любой матери! А исполнила – и все, и не стало в их жизни Томочки… Отстаньте от меня, говорит… Ну и где она теперь, эта ее сестринская любовь? Куда делась? Исчезла вместе с чувством исполненного долга? А может, ее и не было вообще? Любви-то? Природой не заложено? Тогда кто они вообще для нее были? Субъекты для исполнения необходимого и святого подвига, как ни парадоксально и ни жестоко это звучит? Нет, никто не спорит, конечно. И в самом деле – подвиг. А она, Соня, по отношению к Томочке просто распоследняя и ничтожная эгоистка. А только… больно иногда бывает. Очень. Так сильно больно, будто от нехватки кислорода умираешь. Очень уж кусочка любви хочется. Особенно в те моменты, когда одиночество внутри тебя заболевает, и никуда от этой проклятой болезни не спрячешься – ни в книжку, ни в наушники с музыкой, ни в саму себя – никуда! Душа все прежние радости-удовольствия отторгает напрочь, бунтует, хнычет, температурит, просит хоть малую порцию любви, как таблетку аспирина… Потом все проходит, правда. Простуда же тоже со временем проходит? Душа встряхивается, чистит перышки после болезни, и наступают дни Великого Одиночества, когда никто тебе, кроме самой себя, не нужен, и любви никакой тоже, кажется, не требуется…

Нет, надо вставать. Несмотря на головную боль. Вон, за окном темнеет уже. Иначе раздумаешься – себе же хуже сделаешь. А если еще и анализировать свое вчерашнее поведение начнешь… Нет, лучше не надо. Лучше не думать, что это с ней вчера случилось – после коктейля и долгого случайного поцелуя. Опять любви, что ли, захотелось? Как говорится, на уровне подсознательного? О господи… А сама, сама-то она любить умеет, чтоб хотеть ее для себя? Сама-то она в себе такие способности чувствует? Или тоже судьбой на этот счет обделена? Вот проверить бы, да случая такого не представляется. Нет, сестер своих, Томочку и Вику, она любит, конечно, совершенно определенно любит… А обиды детские – скажите, у кого их нет? Ну, бывала Томочка иногда совсем несносной, выплескивала на нее накопившуюся душевную усталость, именуемую раздражением, и очень, надо сказать, метко выплескивала – Соне казалось, что принимала она в себя Томочкино раздражение все до капельки. Бывают такие удобные контейнеры для мусора, знаете ли. Все в себя принимают. Так и сама виновата! Всегда ж так и происходит – думаешь, что тебе сейчас хорошую оценку выставят за слишком покладистое, слишком уступчивое поведение, по головке за него погладят, а происходит все совершенно наоборот. Чем больше стараешься, тем большая порция раздражения в твой мусорный контейнер летит. Нет, нельзя, нельзя любовь таким образом выслужить…

Тут как тут, будто ждал подходящего случая, явился ей в память бывший Викин приятель, Игнат, который ее циклоидом когда-то обозвал. Вообще, он интересную тогда версию насчет глобальной человеческой способности к любви выдвинул… Свою, собственную. Говорил, что из этого вопроса – есть любовь, нет любви – человечество давно уже будто бы выкарабкалось. То есть вполне благополучно для себя взяло и попутало способность к любви с обыкновенной пресловутой оценкой. То есть многие уверены, что искренне любят, а на самом деле – просто оценивают интересующего их субъекта. У нее, у оценки-то, всяких обманных граней-оттенков вполне достаточно – она может быть злой, любопытной, болезненной, снисходительной, добродушной, испуганной, приспосабливающейся, потребительски пристраивающей вожделенный субъект к себе… А любовь – она вообще от всяких оценок шарахается, она просто так течет, в никуда. Ей определенный конкретный субъект и не нужен вовсе. Но когда ее, матушки первородной, в организме просто не заложено – чему в таком случае там течь-то? Вот и приходит на помощь оценка. Необходимость внутренняя – всех окружающих диагностировать. Многие ее просто не замечают, искренне думают, что они так любят… Что ж, может, и прав он где-то. Умный был у Вики парень. Тот самый Игнат, который был очень похож на Алешеньку Карамазова! Жаль, что Вика им пренебрегла. Сказала – с ним кашу не сваришь. Кроме ума, у него вроде и нет ничего больше. А потом этот Вадим появился, и все так быстро со свадьбой закрутилось-завертелось… В общем, оценку Вадим получил у Вики более высокую, чем Игнат. А любовью и не пахло даже.

Оценка оценкой, а голосок-то у нее в телефонной трубке очень уж грустно звучит… Можно сказать, отчаянно даже звучит. Будто она с трудом слезы сдерживает. Господи, она ж собиралась Вике как раз сегодня звонить! Вика ж не знает, что Томочка ее сюда переселила, в квартиру Анны Илларионовны. Звонит, наверное, и трубку бросает. С Томочкой-то она вроде как в ссоре… Нет, надо прямо сейчас и позвонить! Надо немедленно встать, принять душ, попить кофе и пойти к соседям – напроситься с этим междугородним звонком. Здесь, в этой квартире, телефона нет. Не любила отчего-то покойная Анна Илларионовна телефонов. Такая вот странность была у старушки…

Сев на постели, она осторожно повертела туда-сюда головой, будто проверяя, не атрофировалась ли она от долгого похмельного «вылеживания». Голова была на месте, и даже болеть стала, как ей показалось, меньше. Сейчас только встать осталось. Ну да это ничего, это уже полегче пойдет…

Чашка наспех сваренного горячего кофе показалась ей настоящим нектаром. Бальзамом. Целитель ной амброзией. Она вообще очень любила кофе – и запах его любила, и вкус. Правда, Томочка на кофе всегда экономить старалась, покупала самый дешевый, который и кофе-то называться не имел никакого морального права. Настоящий кофе, молотый и сваренный по всем правилам, она пила всегда только здесь, у Анны Илларионовны. Та тоже была кофеманка заядлая и, несмотря на критически-возрастные перепады давления, не могла отказать себе в маленьком утреннем удовольствии. И Соню к этому удовольствию пристрастила – она к ней последние три года почти каждый день сюда вместо Томочки приезжала… Томочка, если честно, давно на эту свою должностную обязанность в лице Анны Илларионовны рукой махнула, хоть и обещала ей старушка, что квартиру в наследство оставит. Сердилась Томочка на нее. Вроде того – раз обещала, так оформляй завещание да и помирай быстрее, чего с этим делом тянуть-то! Лишь после того, как Анне Илларионовне в одночасье совсем худо стало, Томочка подсуетилась и нотариуса к ней привела. А ей, Соне, бедную Анну Илларионовну жалко было по-настоящему, хоть и не особо старушка была с ней приветливой. Не умела она быть приветливой, всю жизнь одна прожила. Привыкла, наверное. Они даже кофе всегда пили молча. Как говорила Томочка – собрались две нелюдимки…

Посидев над пустой чашкой и мысленно возблагодарив Анну Илларионовну за оставленный в придачу к квартирному наследству довольно приличный мешочек с хорошими кофейными зернами, она натянула поверх джинсов старую футболку и, состроив перед зеркалом просительно-вежливое выражение лица, вышла на лестничную площадку. Хотя можно было и не репетировать заранее, кстати, это выражение лица – соседка, Вера Константиновна, к которой Соня собиралась напроситься со звонком, была женщиной милейшей и добрейшей. Она с ней давно познакомилась – еще в те времена, когда только начинала ходить к Анне Илларионовне вместо Томочки. И хоронить потом Анну Илларионовну Вера Константиновна очень активно помогала…

– Сонечка! Здравствуй! Как хорошо, что ты зашла! Проходи! А ты уже переехала, да? – искренне обрадовалась ей пожилая женщина.

– Ага. Переехала. Томочка сказала – чего тянуть-то. Раз завещание в нотариальной конторе лежит, то и полгода ждать нечего, – будто оправдываясь, виновато проговорила Соня.

– Ну и правильно! И в самом деле – не надо ничего ждать! Чего пустовать квартире? Да ты проходи, проходи, Сонечка!

– Да я, собственно… Мне бы по межгороду позвонить, Вера Константиновна… Мне очень, очень надо! А я потом вам все оплачу! Как счет придет, я сразу оплачу! Могу даже заранее…

– Ой, какие пустяки, Сонечка. Какая у тебя, однако, манера странная… Просишь о пустяке, а голос такой отчаянный, будто от смерти спасти молишь… А давай-ка мы с тобой сначала чайку попьем, Сонечка! А звонок твой никуда не убежит. Ну, уважь старуху… Совсем уж я одичала без нормального человеческого разговора! Все одна да одна… Пока работала, не так плохо было, а недавно меня на пенсию с почетом выпроводили…

– Погодите… Как же одна? – тихо удивилась Соня, идя за ней на кухню. – Вы же с сыном живете…

– Ой, да это только название одно, что с сыном живу… – грустно махнула рукой женщина. – Это у меня беда отдельная…

– А что случилось? Какая беда? – участливо подсунулась к ней Соня. – Может, помочь чем-то надо?

– Да нет, чем тут поможешь? Забрала у меня сына эта… Ой, даже говорить на эту тему не могу…

– Кто забрал? Он что у вас, женился, да?

– Если бы! Если бы он женился, я бы до седьмого неба от счастья прыгала! В том-то и дело, что нет. Не в женщине здесь дело.

– А в ком тогда? Или в чем?

– Вот именно – в чем… Забрала у меня сына, смешно сказать, виртуальность проклятая. Я и сама не заметила, когда его в эту бездну затянуло. А я еще, дура такая, радовалась – мальчик компьютером интересуется, не пьет, не курит, по дискотекам не шляется… А оно вон чем обернулось – катастрофой настоящей!

– Да в чем, в чем катастрофа-то, Вера Константиновна? Может, вы все преувеличиваете?

– Да ничего я не преувеличиваю! Он же, Сонечка, будто в обычном мире вообще уже не живет! Целыми днями сидит в Интернете как неприкаянный. Или как сумасшедший какой… Прямо беда с парнем! Не знаю, что и делать! Пытаешься его на разговор вытащить, а он смотрит на тебя, будто не слышит. Прибежит с работы и сразу – шасть в этот свой Интернет…

– А… кем он работает?

– Да в том-то и дело, что и специальность у него вроде приличная – системный администратор. И платят ему хорошо, и на фирме ценят… И никто не замечает, что пропадает, пропадает парень! Двадцать шесть лет уже, а своей собственной, земной жизни у него будто и нет. Ходит, как сомнамбула какая. Даже с матерью не может поговорить толком – будто одолжение делает. Будто силой себя заставляет. И даже подружки у него никакой нет. Что с ним делать – не знаю. Ума не приложу…

– Хм… А мне кажется – ничего в этом страшного как раз и нет… Может, и хорошо даже, что у человека свой мир образовался…

– Ой, ну что вы такое говорите, Сонечка, ей-богу! – снова загорячилась Вера Константиновна. – Не знаю, может, я в этих делах отсталая совсем и не понимаю ничего, но ведь должно же быть у человека нормальное общение какое-то! Хотя бы с матерью! Я ж не виновата в том, что не разбираюсь в этой его… виртуальности! Всю жизнь проводником проработала, к пенсии только до бригадиров дослужилась… Едешь, едешь, бывало, день и ночь, сутки прочь. Одна и радость в дороге – поговорить с кем по душам. Привыкла я, понимаете? Бывает, таких историй от пассажиров наслушаешься! А с родным сыном… Ведь как у меня было? Забежишь домой, обцелуешь-оближешь его – и дальше, в смену. А он тут один, с глухой бабкой… Торопилась я, дополнительные рейсы брала, надо было деньги зарабатывать, чтоб его в институте выучить. Одна, без мужа сына растила. Так, знаешь, все радовалась, что он у меня умница-разумница такой… Кругом мать обскакал! А теперь, выходит, нам и поговорить не о чем… Вот ты, Сонечка, ведь не такая, скажи? Ты ведь не сидишь с утра до вечера в этом Интернете?

– Нет, не сижу, Вера Константиновна. Я в этом смысле тоже, как вы говорите, отсталая. У нас и компьютера даже в доме не было… И все же я на вашем месте не драматизировала бы так ситуацию. Ну, такой вот он, ваш Славик… Образуется, Вера Константиновна! Со временем все образуется…

– Да? Вы правда так думаете, Сонечка? Послушайте… А может, вы его как-то… попробуете расшевелить, а?

– Я? А как?

– Ну, на свидание пригласите… В кино…

– Ой, ну что вы… Я этого не умею. Наверное, надо, чтоб он сам…

– Да это понятно, что сам…

Они вздохнули в унисон, понимающе переглянувшись. Отпив из своей чашки, Вера Константиновна осторожно поставила ее на блюдце, посмотрела на Соню грустно и немного критически:

– Действительно, чего это я… Вы и сами-то, Сонечка, я смотрю, не особо ногами по земле ходите. Тоже все в облаках витаете, да? Вчера утром мимо меня прошли и не поздоровались даже. И лицо у вас было такое… Как бы это сказать…

– Глазами вовнутрь повернутое?

– Да-да! Точно! Именно так! Именно внутрь повернутое! И что это с вами, с молодыми, нынешнее время творит, не понимаю… – грустно улыбнулась она, – одни, смотришь, наоборот чересчур наглые да развязные, палец им в рот не клади, откусят и разжуют с аппетитом, а другие, как ты с моим Славиком… Прямо обидно и несправедливо как-то, ей-богу!

– Ничего. Мы и такими поживем, Вера Константиновна. Не переживайте.

– Да как, как за вас не переживать-то? Как вы жить будете? Как семьи устраивать, детей рожать? Не в Интернете же вы их рожать станете? Нет, ты не понимаешь, Сонечка! Это же беда, беда настоящая! И мне беда… Целыми днями одна, одна, даже поговорить не с кем… Ты заходи ко мне, Сонечка! Просто так заходи, даже и без надобности какой. Хорошо?

– Хорошо, Вера Константиновна. Можно я позвоню?

– Да звони, конечно. Телефон там, в прихожей…

Залпом допив остывший чай, Соня прошла в прихожую, сняла трубку со старенького аппарата, потерла задумчиво лоб, выстраивая в памяти цифры Викиного домашнего номера телефона. Дверь в Славикину комнату была открыта настежь – согнувшись тощей спиной, он сидел в кресле перед компьютером, ритмично покачивал головой в наушниках, как заведенная механическая игрушка. Действительно, шла от него волной странная и немного колючая отрешенность, можно сказать, воинственная даже. Вроде того – не подходите ко мне. Я весь там, и мне там хорошо, и не трогайте меня, ради бога!

Она даже дверь осторожно в его комнату прикрыла, чтоб не мешать своим разговором. А вдруг в трубку кричать придется? Связь с Викиным северным далеким городом часто плохой была. Да и дозваниваться приходилось подолгу…

На этот раз все на удивление пошло хорошо – и длинные далекие гудки полились в трубке приглашающей музыкой, и Викин голос прозвучал так ясно и отчетливо, будто она находилась совсем рядом, за стенкой.

– Сонька! Сонька, это правда ты? О господи… Как хорошо, что ты сама меня набрала! А я звоню, звоню вам, никто трубку не берет… Что случилось-то?

– Да ничего, Вик! Ничего не случилось! Просто я от Томочки переехала, теперь я в квартире Анны Илларионовны живу! Ну, помнишь Анну Илларионовну, ту старушку, которая обещала Томочке квартиру по завещанию оставить?

– Помню… Помню, конечно!

– Ну, вот… Анна Илларионовна умерла недавно…

– Ой, Сонька… Так это ж… Это же просто здорово…

– Что – здорово? – опешила Соня. – Что Анна Илларионовна умерла?

– Да нет! Здорово, что ты там живешь! Вадим про эту квартиру ничего не знает… Ты даже не понимаешь, Сонька… Это же спасение для меня! Забери меня отсюда быстрее, Сонька…

Трубка вдруг всхлипнула в Сониных руках и замолчала, и Соня подула туда нерешительно – связь, что ли, прервалась?

– Але… Вик, ты где? Ты слышишь меня? Что случилось, Вика?

– Ой, да сейчас, погоди… Я в себя приду… – икающим надрывно голосом произнесла Вика. – Соньк, мне надо срочно как-то сваливать отсюда… Срочно! У меня Вадим хочет Сашеньку отобрать…

– Как отобрать? Зачем отобрать? Да объясни толком!

– Сонь, я потом тебе все объясню, ладно? Ты даже не представляешь, в какое я дерьмо вляпалась! Соня, мне срочно, просто срочно нужны деньги на билет! Я к тебе прилечу, хорошо? Главное, Вадим твоего нового адреса не знает… Я спрячусь пока у тебя, а там видно будет! Ты прямо сегодня вышли мне денег на билет, а? Или нет, не высылай, у него же тут все схвачено! Ты лучше сама за мной приезжай! И сразу билеты купи на обратную дорогу, чтоб в один день обернуться!

– Что, все так серьезно, Вик?

– Да серьезнее некуда!

– Но… Но у меня отпуск по графику только через месяц будет… Меня раньше не отпустят, Вик! Да и денег у меня нет…

– Найди, Соня! Найди денег! Я тебя умоляю! – захлебнулась в слезной истерике на том конце провода Вика. – Ну, ты сестра мне или кто? Мне же больше не к кому за помощью обратиться! Пожалуйста, Соня… А денег у Томки попроси!

– Вика, не плачь… – испуганно пролепетала в трубку Соня, сама чуть не зарыдав от полной растерянности. – Я придумаю что-нибудь… Я обязательно что-нибудь придумаю! Я займу… А у Томочки точно денег нет – она сама недавно сказала, чтоб я у нее не просила… Живи, говорит, теперь сама… Вик, а сколько билет стоит?

– Не знаю… Если на самолет, то тысяч десять, наверное.

– Это что, в один конец?!

– Ну да…

– А на поезд?

– Да не знаю я, Сонь! Ну, дешевле, конечно… Сонь, поездом долго-о-о! – хрипло-надрывно провыла в трубку Вика и снова заплакала так, что у Сони мороз пошел по коже – никогда раньше Вика так не плакала… Нет, она слышала, конечно, некоторую нервозность-убитость в ее голосе во время их редких телефонных переговоров, но чтоб Вика вот так плакала – это было совершенной для нее неожиданностью. Красавица Вика, строптивица Вика, или, как говаривала Томочка, свис то пляс ка Вика…

– Вик, перестань, пожалуйста! Не пугай меня! Я понимаю, что долго… А давай так! Я за тобой приеду поездом, а обратно мы с тобой на самолете улетим! Только не плачь, пожалуйста… Я боюсь…

– Ла… ладно! – изо всех сил пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания, икнула Вика в трубку. – Ты мне только позвони, как у тебя все получится с билетами! Только сегодня уже не звони! Не дай бог, на Вадима нарвешься…

– Я позвоню! Обязательно позвоню! И приеду! Я все сделаю, Вик! Обещаю!

– Ага… Я жду тебя, Сонь…

– Все, до встречи! Все будет хорошо, Вика!

Прокричав последние бодренькие слова в трубку, она аккуратно положила ее на рычаг, постояла еще какое-то время, пытаясь прийти в себя. То есть соотнести себя с новыми трудными обстоятельствами, в которые надо было входить-вплывать, хочешь ты этого или не хочешь. Потом подняла голову, огляделась испуганно, словно недоумевая, как она здесь оказалась. Странно даже, что все, как и было, осталось на своих местах – вон Славик сидит себе, уставившись в экран компьютера, чуть покачивается под музыку из наушников, плавает в своей колючей воинственной отрешенности, вот Вера Константиновна застыла на пороге кухни, глядит на нее с искренним сочувствием:

– Что, что такое, Сонечка? У сестренки какие-то проблемы, да? Ты сядь, Сонечка, на тебе ж лица нет…

– Спасибо, Вера Константиновна. Я, наверное, пойду… Мне… Мне надо денег где-то найти…

– А сколько надо, Сонечка? Ты скажи, я дам!

– Так мне много надо…

– Ну, сколько?

– Понимаете, у Вики там что-то случилось такое… непонятное. Она говорит, что муж хочет у нее ребенка отобрать… Скажите, а разве такое возможно – взять и у матери ребенка отобрать?

– Ну… Всякое бывает… – неуверенно пожала плечами Вера Константиновна. – А она… вообще какая, твоя сестра? Как у нее со всякими там… вредными привычками?

– А, вы это имеете в виду… Нет, вредных привычек у нее нет. Она нормальная девчонка. Там что-то другое – говорит, потом все расскажу… Мне за ней ехать надо, Вера Константиновна! Срочно! Господи, где ж я возьму так много денег?

– А сколько надо, Сонечка?

– Я поняла, тысяч двадцать пять как минимум… Нет, никто мне столько не даст…

– Я дам тебе денег, не суетись. Успокойся. И подожду, сколько надо. Когда сможешь, тогда и отдашь…

– Ой, правда? Спасибо! Спасибо вам большое! – молитвенно сложила перед собой ладошки Соня. – Я скоро отпускные получу! Я отдам! Правда, отпускных не хватит, наверное… Нет, точно не хватит… Но я потом, с зарплаты! Я быстро отдам, Вера Константиновна!

– Да хорошо, хорошо… Не волнуйся так. Лучше вон Тамаре позвони – она ведь тоже, наверное, за сестренку волнуется!

– А… А ее, знаете, сегодня дома нет! – сама удивившись своему порыву, быстро соврала Соня. Не хотелось ей при соседке звонить Томочке. А вдруг она ее слушать не будет? Вдруг опять скажет – сами живите, как хотите, отстаньте от меня со своими проблемами, наконец… Вот неловко перед соседкой получится!

– Тогда давай так поступим… Сегодня в сберкассу я уже не успею сбегать, а завтра воскресенье, как назло. Я туда в понедельник схожу, сниму деньги с книжки, а вечерком ты зайдешь, заберешь. Тебе ведь все равно на работу еще заехать надо, отпуск оформить?

– Ну да… А вечерком – это во сколько?

– Часам к пяти, я думаю. Там сейчас, говорят, очереди. Народ за свои кровные волнуется.

– Хорошо… Хорошо, я вечерком зайду. Еще раз вам спасибо… – попятилась она к двери, улыбаясь и кивая, как китайский болванчик. Или как Славик в наушниках, так и не оторвавшийся от своего светящегося экрана, пока она вела переговоры с его добродушной и общительной матерью. Интересно, а если бы оторвался? Помог бы? Или, выслушав, обратно нырнул в свою равнодушную к земным проблемам виртуальность? Как знать… Как знать…

Вернувшись к себе, она уселась на диван, подогнув под себя ноги и обхватив руками худые плечи крест-накрест, стала смотреть, как вкрадчиво заплывают во двор густые сиреневые августовские сумерки. Как бездарно прошел день – с головной болью, с плохими Викиными новостями… Тут же дало о себе знать, зашевелилось внутри перепуганное этими новостями одиночество. Не дай бог, разыграется к ночи – что она с ним делать-то будет? Да еще и с деньгами с этими… Хорошо Вике говорить – займи! А отдавать как? Вообще-то она планировала на отпускные себе зимнюю куртку да сапоги купить… Как она будет ходить зимой – без сапог и куртки?

От меркантильных и бессовестно-навязчивых этих мыслей стало еще хуже – сестра в беде, а она тут о сапогах думает! Но досада не отпускала – прилепилась, как навязчивая оса. Она даже попыталась отмахнуться от нее, но не тут-то было. Досада-оса все зудела и зудела вокруг головы, примериваясь найти уязвимое место да тяпнуть побольнее. Вот он, выходит, каков, ее первый урок самостоятельности… Раскиселилась, испугалась, просчиталась! Нечего было и Томочку тогда ругать! Сама-то тоже хороша! Сидит, о своих проблемах думает… Не будет она о них думать! Главное теперь – Вику из беды выручить! А сапоги… Так до зимы еще далеко, а там придумается что-нибудь…

Окунувшись с головой в свои внутренние противоречия, она и не заметила, как за окном плотно сгустилась темень. Надо встать, приготовить себе какой-нибудь ужин, что ли? Хотя есть совсем не хочется. Да и не из чего особо ужин готовить… И вообще – чего его готовить-то – для одной себя?

Звонок в дверь заставил ее сильно вздрогнуть – господи, кто там еще может быть? Томочка? Неужели и впрямь Томочка?

Подпрыгнув с дивана пружинкой, она пулей подлетела к двери, распахнула ее радостно…

В дверях стояла вовсе не Томочка. В дверях стояла незнакомая совсем женщина, смотрела на нее с полуулыбкой, несколько настороженно. Потом, заглянув ей за спину, произнесла тихо:

– Ой, простите… Я не ошиблась дверью? Мне нужна Анна Илларионовна…

– Кто вам нужен? – немного опешила Соня, отступая в глубь прихожей. – Анна Илларионовна?

– Ну да…

– Так… Она же умерла… Две недели назад еще…

– Как – умерла? – горестно сдвинула брови домиком женщина. – Как же так? О господи… А я… Я ничего не знала… Я вот приехала, думала у нее остановиться…

В доказательство она даже протянула руку в сторону, указывая на стоящий немного в отдалении чемодан. Соня совсем растерялась, будто ее уличили в чем нехорошем, суетливо переступила с ноги на ногу, потом схватилась за щеки. Потом собралась с духом, спросила участливо:

– Ой, вы ей кто будете? Знакомая, да?

– Ну почему – знакомая? Я ей вообще-то родственница… Троюродная племянница! Из Твери я!

– Да-да… Конечно… Понятно… Из Твери… Племянница… – быстро и согласно закивала Соня.

– А вы, простите, кто?

– А я… Ой, как это сказать? В общем, Анна Илларионовна, ваша тетя, то есть… Она моей сестре Тамаре завещание на квартиру оставила. Ну, вот Тамара меня сюда и… Ой, да вы проходите, чего ж мы в дверях-то? Как вас зовут?

– Люся! Меня зовут Люся! – шустро перешагнула через порог женщина, прихватив свой чемодан. – А вас как?

– А меня – Соня.

– Да вы не беспокойтесь, Соня, я ненадолго! Я денька два-три поживу и уеду. У меня тут, в вашем городе, дела кое-какие образовались. Ко мандировочные. Вы одна в квартире? Я вас не стесню?

– Да нет, что вы… Ничуть не стесните! Я вам на диване постелю, а сама на раскладушке посплю! Я видела, там, в кладовке, старая раскладушка есть…

– А умыться мне с дороги можно?

Люся проворно расстегнула на себе плащ, скинула туфли, быстро прошла в комнату, огляделась так же быстро. Потом повернулась к застывшей в дверях Соне, улыбнулась ей ободряюще:

– Где тут у вас ванная, говорю? Мне бы умыться с дороги!

– Да-да, конечно… – вздрогнув, вышла из оцепенения Соня. – Вот сюда, пожалуйста! Только там кран с горячей водой барахлит, проворачивается все время. Надо его с силой внутрь все время жать, чтоб закручивался!

– Ничего, разберемся. Не беспокойтесь. Лучше чаю вскипятите, пожалуйста, пока я моюсь… До смерти чаю хочу!

Бросившись на кухню, Соня схватила старый медный чайник Анны Илларионовны, торопливо начала набирать воду из-под крана. Руки у нее дрожали – вот оно, как неловко получилось… Что теперь подумает о них с Томочкой эта родственница? Не успела, мол, душа тетушки толком на небо убраться, а они уж тут раскомандовались, квартиру ее оккупировали… Хотя она вроде пока никаких претензий и не предъявляет. Говорит, на два-три дня приехала…

– Ну что, Сонечка, чай готов? – пропел у нее за спиной Люсин приветливый голосок.

– Да. Почти кипит уже. Еще минуту, и все. Да вы садитесь…

Чай они пили молча. Взглядывали друг на друга настороженно, улыбались принужденно-вежливо. Соня отчаянно ежилась внутри – страсть как не любила она такие вот ситуации, когда надо молчать вот так, принужденно-вежливо. Люся же, наоборот, казалось, чувствовала себя абсолютно в своей тарелке – с удовольствием дула в кружку, прихлебывала кипяток не то чтобы шумно, а весело как-то, будто играючи. Так же с удовольствием откусывала она и от большого бутерброда с маслом, заботливо предложенного Соней. Потом, откинувшись на спинку стула, произнесла душевно:

– Ну что, спать укладываться будем? Устала я с дороги… Вы, Сонечка, завтра куда-нибудь уходите? Или дома целый день будете?

– А… Я да, я ухожу… Мне в университет надо…

– Тогда ключи мне оставьте, хорошо? Я только в магазин и обратно! Продуктов куплю каких-никаких, а то, смотрю, у вас кроме хлеба да масла и нет ничего!

– Ну почему? Макароны есть, яйца…

– Ну что вы, Сонечка… Какая ж это еда – макароны да яйца? Так оставите ключи?

– Да-да… Конечно, оставлю…

На самом деле особо ей в университетскую библиотеку и не надо было. Может, она, библиотека, и не работала вовсе по выходным. Просто от одной мысли, что придется провести с этой нечаянно нагрянувшей Люсей целый день, заранее становилось плохо. Что она тут будет с ней делать целый день? Смотреть виновато и чувствовать себя бессовестной захватчицей? Или общаться натужно? Нет уж, увольте. Не любила она такого общения. Как называла ее в такие моменты Вика – напряженка страдающая. А Томочка добавляла с горестным вздохом – нелюдимка…

* * *

После Сонькиного звонка ее тут же будто отпустило – будто вырвалось со вздохом из груди что-то тяжелое, слезное, каменно-безысходное. Подумалось даже – теперь она и рассказать уже может запросто, что с ней случилось. А раньше не могла. Не могла, и все тут…

Ну как, как об этом расскажешь? Да еще и по телефону? Да еще и Соньке, которая от нормальной-то жизни далека, а от такой, порочной, – тем более? А уж про Томку и говорить нечего – она ей просто не поверила бы.

Она б и сама не поверила, скажи ей кто-нибудь такое тогда, два года назад. Посмеялась бы просто, но не поверила. Потому что про такое только по телевизору рассказывают, да и то с едким скрытым полусмехом-полунамеком – половина, мол, нашей российской тусовочной элиты такая вот, творчески-необыкновенная… Но это же там, в телевизоре! Мало ли что там они болтать могут! А в нормальной человеческой жизни, никаким творчеством не обремененной, все происходит обычным способом, у всех одинаково…

Прерывисто вздохнув, она отерла остатки слез с лица, озабоченно глянула на часы. Ого! Сколько ж она проспала-то? И Сашенька не разбудил. Долго спит, из режима вышел. Скоро проснется, наверное, а у нее и каша еще не сварена.

Привычная заботливая мысль о сыне больно кольнула меж лопатками, заставила вздрогнуть, и она подскочила с дивана, ветром помчалась в детскую, распахнула дверь… Господи, да что это с ней? Вот же он, спит в кроватке, раскинув пухлые ручки. Щечки со сна розовые, белая прядка волос прилипла ко лбу. Нет, хватит с ума сходить, надо успокоиться. Успокоиться и взять себя в руки. Все будет хорошо. Она вырвется из этого страшного круга, обязательно вырвется. Сонька же обещала ей помочь. Она вообще-то обязательная до педантичности, ее блаженная сестра. Хоть и тормоз. Ей, главное, четкую установку дать, и она все сделает…

Нет, она всегда ее очень любила, сестру свою Соньку! И насчет блаженности ее вовсе не возражала. Не все же должны быть одинаковыми, в конце концов. Ну, не вписалась Сонька в социум, как говорил один ее приятель… Что с того? Он же не резиновый, социум-то. Вот ей, например, всегда казалось, что она в него не впишется, в этот социум, она в него когтями вопьется, аки хищная птица! Все из него выжмет, что положено, и даже больше! И что с того? Что из этого получилось? Полный облом вперемешку с позором? Хорош коктейль, ничего не скажешь. А Сонька – она, между прочим, по-своему счастливая… Живет себе от этого социума в сторонке, читает свои умные книжки, и ничего ей особенного не надо, кроме хорошего текста, музыки ветра да шума листвы… Или чего там еще? Падающего снега? Весенней капели? Розовых облаков, на которых можно посидеть, свесив ножки вниз? Счастливая…

Вспомнилось вдруг ей, как Сонька, начитавшись в пятом еще классе про жизнь английских да французских королей, рассказывала ей всякие истории на ночь. Она всегда ей что-то на ночь рассказывала, как Шехерезада. Сидит, помнится, поет соловьем, пока она не заснет… Так вот, в тот раз она Мориса Дрюона начиталась. Надо же, даже имя того писателя запомнилось! Не зря, наверное. Может, это ей знак какой был? Короли-то эти, Сонька рассказывала, через одного порочные были. Правда, она и сама тогда ничуть не понимала сути этого порока, а только с увлечением текст пересказывала, как всякие там венценосные Луи да Филиппы, чтоб обязательных наследников себе произвести, брали с собой к женам в постель красивых юношей-фаворитов. Она тогда Соньку еще спросила – зачем? А Сонька только плечами пожала – сама, мол, не знаю… Сейчас бы она ей порассказала – зачем! Ой как порассказала бы, каково это – наследника мужу зачинать, когда в соседней комнате, за стеной, мерзкий Артур сидит и явно прислушивается к тому, что в их спальне происходит! Дверь-то нараспашку открыта! Хорошо хоть, что в постель его с собой Вадим не тащил, как английский какой Луи или Филипп…

О, вот и сыночек проснулся! Солнышко, лапочка Сашенька, золотая рыбочка! Ее сыночек… Маленький, теплый, глаза таращит, от волос молоком пахнет, счастьем, еще бог знает чем, от чего сердце заходится и так сладко щемит… Сейчас они вдвоем каши наедятся да гулять пойдут. Надо выйти отсюда, свежим воздухом подышать, обдумать все еще раз. Хотя чего тут думать-то? Теперь лишь бы Сонька не подвела…

Вадим явился, как и обещал, к вечеру. Свалил в прихожей кучу хрустящих пакетов, махнул в их сторону небрежно – разбери, мол. Она повиновалась молча, отдала ему в руки Сашеньку. Из кухни ей слышно было, как он возился с ребенком в комнате – гукал, смешно вскрикивал, и вообще производил голосом что-то очень уж сентиментально-сюсюкающее. То ли блеял, то ли мычал, то ли мяукал… Сашенька взвизгивал радостно, хохотал до икоты, и она ревниво прислушивалась к этой его младенческой радости, сжав зубы до боли. Потом они оба появились в дверях кухни – красные, распаренные от возни. Сашенька восседал на отцовских плечах, и Вадим бережно придерживал его за спинку. Увидев мать, малыш дернулся, и она кинулась к нему с протянутыми руками:

– Осторожно! Осторожно, Вадим! Уронишь же…

– Не боись, не уроню. Эту ценность я никогда не уроню, можешь быть спокойна. Сам разобьюсь вдребезги, а его не уроню.

Усевшись перед ней на удобный кухонный диван, он посадил ребенка к себе на колени, бросил ей, будто нехотя:

– Слышь, ты… Пожрать чего-нибудь сделай! Я сегодня замотался совсем с этим отъездом, даже пообедать некогда было. Там я отбивные готовые купил…

Отбивные действительно в привезенных им пакетах присутствовали. Надо было только бросить на сковородку, разогреть. Она тут же засуетилась по кухне, изредка взглядывая на Сашеньку, который все никак не мог отойти от затеянных отцом игрищ – подпрыгивал в его руках нетерпеливо, взмахивал ручками, норовя достать до его лица.

– Слушай… Мне кажется, у него температура! – озабоченно потрогал Сашенькин лоб Вадим. – Не заболел ли, часом? – И, обращаясь уже к ребенку и ласково коверкая слова, повторил вопрос: – Ты, дружок, не заболел ли, а? Нет? Смотри, а то придется папке свою поездку отменять… А поездка у папки серьезная… Папка дом нам с тобой едет смотреть…

– Да нет. Не заболел он. Говорю же – это зубки у него режутся. Так всегда бывает, не беспокойся, – не оборачиваясь от плиты, тихо произнесла Вика. – Поезжай, не волнуйся.

Она старалась, очень старалась говорить спокойно. Еще чего не хватало, чтобы он никуда не уехал! Сонька за ней приедет, а он здесь торчит! Вот уж действительно – господи пронеси…

– А чего это ты так обо мне волнуешься? – насмешливо произнес ей в спину Вадим. – И вообще… не нравится что-то мне твое спокойствие…

– Отчего же?

– Ну как… Утром вся на слезы-сопли изошла, а тут вдруг на тебе – такое спокойное равнодушие! Или одуматься успела, пока меня не было?

– А что мне еще остается делать? У меня есть какой-то другой выход?

– Нет. Нету у тебя никакого другого выхода, – произнес он по-утреннему жестко. – В твоем положении, милая, только один выход есть – поумнеть и принять ситуацию такой, какая она есть. Я ж говорил тебе, что неплохая она у тебя вовсе, ситуация твоя! Ты баба молодая, красивая, при деньгах будешь… Чем тебе плохо? Ничем не плохо… И нам с Саньком тоже будет неплохо… Да, Санек? – ласково потрепал он ребенка. – Папка дом поедет скоро покупать… Даже не дом, а замок, можно сказать! Будем с тобой в замке жить… В этом, в графстве… как его? Черт, забыл…

Он задумался на секунду, потом вдруг расхохотался от души над этой своей забывчивостью – очень уж забавной она ему показалась, видно. Вика перевернула на сковородке отбивную, обернулась на секунду и внутренне содрогнулась от омерзения – слишком уж мелко-противно тряслись в смехе его жирные красные щечки…

– А потом ты вырастешь, будешь в Оксфорде учиться… – отсмеявшись, снова воодушевился будущими надеждами Вадим. – А потом, со временем, может, и лордом настоящим заделаешься… Мамка, ты хочешь, чтоб твой сын прожил свою жизнь в лордах? – переспросил он у Вики насмешливо.

Так. Выдержка. Только выдержка. Никаких слез и истерик. Спокойно, Вика, уговаривала она сама себя. Капелька раскаленного масла выплеснулась со сковородки, прилетела ей прямо в щеку, обожгла болью, но она даже глазом не повела. И не моргнула даже, как ей показалось.

– Хочу… – тихо подтвердила она.

– Не слышу! – повелительно-весело проговорил Вадим.

– Хочу! Хочу, чтобы Сашенька прожил свою жизнь в лордах! – проговорила она громко, сглотнув застрявший в горле вязкий и слезный комок слюны.

– Вот и молодец, мамка, – удовольствовался ее ответом Вадим. – Насчет лорда я, конечно, загнул, чего уж там, врать не буду… Но жизнь у моего сына будет точно счастливой, это я тебе обещаю. Все у него будет. Деньги, замки, машины дорогие… Я его тебе потом, лет через двадцать, покажу. Если захочешь, конечно. Сам тебя найду и покажу… Ну что у нас там, жратва готова? Хочешь, чтоб я слюной изошел, что ли?

– Да-да, сейчас! – торопливо выложила она две большие отбивные на тарелку. Поставила ее перед ним, быстро нарезала хлеб, метнулась за вилкой и ножом. Забрала ребенка с рук. Насыпала кофейных зерен в кофемолку. Нажала кнопку. Проворная молодая женушка, встречающая мужа с работы с ужином. Идиллия, мать твою…

– Вадим… – тихо прошелестела она, ставя турку на огонь. – Может, ты нам немного денег оставишь?

– Зачем? – громко и с чувством чавкая, поднял он голову от тарелки. – Зачем тебе деньги, дура? У тебя ж абсолютно все есть…

– Ну, мало ли… Ты уедешь, а у нас тут всякое может случиться…

– А что такое может случиться?

– Не знаю… А вдруг… Вдруг Сашенька и впрямь заболеет? Надо будет дорогие лекарства покупать, а у меня денег не будет…

– Иди ты… Иди ты к черту! – поперхнувшись, замахал он на нее вилкой, потом еще долго кашлял, подрагивая жирными щечками. Наконец, прокашлявшись, просипел: – Чего ты под руку-то, идиотка… Типун тебе на язык! Я ж буду звонить тебе каждый день! Если, не дай бог, и впрямь заболеет, я тут же обратно прилечу…

Наевшись, он соизволил самолично уложить сына спать, и Вика могла даже поклясться, что слышала, как он подвывает над его кроваткой тоненько и неумело, смешно путая и направляя не в ту степь незатейливый мотивчик – баю-баюшки-баю, не ложися на краю… На какую-то секунду, а может, и меньше даже, на маленькую ее совсем долю, пронзила ее жалость к этому несуразному, жестокому, грубому, порочному человеку. Удивившись, она отмахнулась от нее, неизвестно из каких глубин подсознания вдруг, как змея, выползшей, – еще чего! Он-то ее совсем не пожалел, задумав увезти навсегда сына…

Уходя, Вадим обернулся в дверях, долго смотрел в ее спокойно-каменное лицо. Потом пожал плечами, нервно дернул уголком рта, закрыл за собой дверь. Схватившись за горло, Вика тихо сползла по стене, села на пол прямо в прихожей, уставилась на свои худые голые коленки, жалко выглянувшие из разошедшихся пол халата. Господи, Сонька, не подведи…

* * *

Она очень удивилась, когда услышала незнакомый мужской голос в трубке. И растерялась. Ничего себе! И суток не прошло с тех пор, как они с той девчонкой из газеты на ходу сочинили объявление, и вот – пожалуйста! Видно, проворной оказалась девчонка. Молодец, подсуетилась-таки. Теперь, главное, ей самой не оплошать…

– Да-да, вы не ошиблись! Это я, я подавала объявление в газету! Я желаю познакомиться! – с радостным придыханием проговорила Тамара и даже улыбнулась вежливо и сладко, будто незнакомец с приятным голосом мог ее в этот момент разглядеть.

– Ну что ж… Меня зовут Артемий…

Ого! Какое имя красивое! Артемий… Сроду мужикашек с такими именами она не встречала! И голос такой, главное… культурный.

– А меня – Тамара! Очень приятно познакомиться!

– Вы знаете, Тамара, это судьба, наверное. Я ведь никогда газетных объявлений такого толка и не читал даже, а тут вдруг вышел с утра пройтись – дай, думаю, газету возьму… Присел на скамеечку в сквере, открыл, и сразу мне ваше объявление в глаза бросилось. Тут будто меня в сердце толкнуло – вот оно, твое. Точно, твое. Не знаю почему… Я ведь, знаете, уже год один живу, с тех пор как жену похоронил…

– Ой, да что вы… – тут же прониклась его печалью Тамара. – Как же это может быть, чтоб мужчина один жил? Ни поесть некому приготовить, ни постирать…

– Да. Насчет поесть – это вы правильно подметили, Тамарочка. Я уже и вкус настоящей домашней еды забыл, по-моему. Только не поду майте, ради бога, что я к вам в гости напрашиваюсь! Вовсе нет!

– Так отчего же? Отчего ж нет-то? Как раз и приходите, я приготовлю вам что-нибудь вкусненькое! Что вы любите? Вы только скажите!

– Что? Не знаю что… Да я вообще всеяден, как все мужики! Просто надоело есть общепитовскую еду. Сами же знаете, как там готовят. Без души. Но мне как-то неловко вас обременять…

– Ой, да чего там – неловко! Приходите! Прямо нынешним вечером и приходите! Посидим в домашней обстановке, поговорим…

– Ну, хорошо, – задумчиво протянул неизвестный Артемий на том конце провода. – Хорошо, раз так… Говорите адрес, Тамарочка! И еще… вы какое вино предпочитаете? Белое? Красное? Или, может, шампанского привезти?

– Ой, да мне все равно… Я вообще-то непьющая…

– Так и я тоже этим делом не увлекаюсь. Но если для знакомства, так, чисто символически – отчего ж нет?

– Ну, тогда на ваш вкус. Что принесете, то и принесете. Приходите часикам к семи. Записывайте адрес…

Продиктовав адрес, она положила трубку, радостно-возбужденно схватилась за щеки, заметалась глазами по чистенькой, будто в ожидании ее семейного счастья затаившейся квартирке. Так. В первую очередь надо одеться как-то понаряднее. Не в халате же старом гостя встречать! Посмотрим, что у нас там есть понаряднее…

Распахнув дверцы шкафа, она начала торопливо выуживать на белый свет свои наряды, осматривать их критически. Может, платье выходное надеть, бархатное, зеленое? С бусами? Нет, слишком уж оно парадное, еще подумает – вот баба с дурной радости вырядилась… Надо бы поскромнее чего-нибудь. Вот, костюмчик черненький трикотажный с серебряной блескучей вышивкой на груди… Нет, тоже не подойдет. Слишком уж мрачно получается. А вот блузка шелковая, вся в желтых ярких цветах… Вот блузку, пожалуй, надеть можно. С брюками. Или нет, с бриджами! У нее же бриджи новые куплены! Она долго не решалась их купить, слишком уж неподходящей казалась эта одежка для ее полной, животом вперед смотрящей фигуры… А потом пригляделась на улице – каждая вторая полная баба в этих самых бриджах идет! А она что, хуже их, что ли? Раз этот проклятый живот к сорока годам захотел сам по себе вперед выпереть, уж и модного ничего надеть нельзя?

Нарядившись в джинсовые, со смешным отворотиком по краю короткие штаны и яркую блузку, она торопливо-кокетливо повертелась перед зеркалом, заодно чуть подъерошив высветленную короткую челку. Жаль, конечно, не успела в парикмахерскую сбегать. Ну да ничего, это можно будет и потом… Теперь главная задача – накормить мужикашку повкуснее! Чтоб проникся, чтоб оттаял. Это ж надо – целый год без жены живет… Вдовец, стало быть…

На кухне она с ходу распахнула дверцу холодильника, задумалась, решительно сведя белесые бровки к переносью. Так, что мы тут имеем? Вот, например, приличный кусок свинины имеем. Можно отбивные хорошие сделать. А вот фаршик домашний есть, говядина со свининой, опять же котлеток налепить можно… Наверное, котлетки более кстати будут? С лучком, с чесночком, с зеленью… И чтоб большенькие по размеру были – на полтарелки! Пусть не думает, что она какая-нибудь там… жадная. А на гарнир можно картошки нажарить – с хрустящей корочкой. Уж что-что, а картошка с хрустящей корочкой у нее всегда знатно получалась. Просто надо ее в кипящее масло чуть подсушенной бросать. Ну все, решено! Делаем для мужикашки на ужин картошку и котлетки домашние! Чтоб запах на всю квартиру стоял! Чтоб как зашел, так и растаял от одного только запаху.

К семи часам стол в комнате был уже накрыт. Тарелочки она достала из запасов – десять лет никому до них дотронуться не давала. Еще чего! Чтоб из таких красивых тарелок – с синей по всему полю мудреной росписью – просто так еду есть! А теперь чего ж – теперь можно. Настал ее час. Теперь можно и каждый день, пожалуй, из таких тарелок есть… Правда, фужеры, из тех же запасов на белый свет извлеченные, к этим тарелкам совсем по цвету не подошли. Зеленые были фужеры-то. Матовые, толстого стекла. Она тогда их еще покупала, когда со всякой красивой посудой напряженка была. Тогда это сильно модно было – всякие цветные фужеры на стол ставить. Вот она и купила – впрок. И припрятала. До лучших времен. Ох уж как, бывало, они с Викой насчет этих «лучших времен» пластались!

Никак она не хотела ее понять… Зачем, говорит, есть из треснувших старых тарелок да чай из граненых стаканов пить, когда у тебя новая посуда по шкафам припрятана? Надо, говорит, уметь жить сегодня, здесь и сейчас, а не откладывать нормальную жизнь на потом! Так сердилась на нее, дурочка… Не понимала по своему малолетству, что, когда думаешь все время про это «потом», когда мечтаешь о нем долгими одинокими бабьими ночами, то жить будто и легче становится. И отказывать себе во всем ради этого «потом» – тоже легче. И экономить на копейках – легче. Можно сказать – веселее даже. Экономия – она ж тоже веселой быть должна! Как Сонюшка однажды сказала по-умному – с элементами нищенского творчества… Грустно так сказала, ее, Тамару, жалеючи. Вроде как за нее заступилась.

Вообще, страсть к этой веселой и хитрой экономии ей, наверное, от бабки в наследство передалась. От отцовой матери. Еще тогда, когда они с матерью при отце жили, в леспромхозовском поселке, она любила к бабке бегать да за ее экономным хозяйством наблюдать. О, это и правда надо было видеть, как бабка со своим хозяйством справлялась! У нее в доме даже помойного ведра не было. А был один только все определяющий принцип – ничегошеньки не выбрасывать. Из всего хоть на копеечку, а выгоду извлекать. Вот, например, взять те же картофельные очистки… Вот куда их приспособить, казалось бы? Выбросить только? Ан нет… Бабка их, пока свеженькие, водой колодезной заливала да в укромное местечко ставила денька на два-три. А потом вытащит, воду сольет, а на дне кастрюльки – ложка крахмала образовалась… И так во всем. Все соседи, помнится, над ней посмеивались потихоньку, а она, внучка Тамарочка, никогда не смеялась. И отец тоже не смеялся. Говорил – это у нее из голодного детства такие привычки произросли. Вся семья ее, говорил, в голодуху где-то в Поволжье сгинула, она одна чудом спаслась… Бабушка и маму все время пыталась приучить к такой вот интересной экономии, но мама только отмахивалась да фыркала раздраженно. Конечно – зачем ей эта наука, раз на уме одно стихоплетство бестолковое было…

Зато теперь – вот оно! Какая красота на столе! Сберегла, пригодилось! А то, что по цвету тарелки к фужерам не подходят, – пустяки. Подумаешь! Может, он и внимания на такие мелочи не обратит? А если спросит, так она ему скажет – это, мол, стиль сейчас такой пошел, сильно современный. Модерн…

Звонок в дверь раздался ровно в семь, минута в минуту. Тамара вздрогнула, схватилась за гулко ухнувшее вниз сердце, на ватных ногах пошла в прихожую – открывать. Глянув мельком на себя в зеркало, торопливо состроила на лице изысканно-гостеприимную улыбку. По крайней мере, она очень старалась, чтоб улыбка была изысканная – в меру вежливая, в меру спокойная. Может, где-то и грустно-печальная даже. Она ж не девочка молоденькая, в самом деле, чтоб от прихода в дом гостя подпрыгивать радостно?

За дверью стоял мужчина – очень даже ничего себе! Такого и «мужикашкой» язык не повернулся бы назвать. В костюмчике, в белой рубашечке, даже и с галстуком! И лицо такое… печально-вежливое. Глаза – прямиком в душу смотрят! Так хорошо смотрят, что она застеснялась-скукожилась, губу прикусила – вся изысканная улыбка сразу прахом пошла. А он уже цветочки протягивает, расшаркивается перед ней – это вам, мол, цветочки, Тамарочка… Простите-извините, что скромные такие цветочки, но других в магазине просто не было…

– … Очень, очень уютная у вас квартирка… Везде заботливая женская рука чувствуется! – быстро оглядел он ее небольшие апартаменты. – А вы давно одна живете, Тамарочка?

– Нет, что вы! Как раз недавно сестренка от меня съехала. Их у меня двое вообще, сестренок-то. Осталась с ними одна-одинешенька по молодости, судьбы своей так и не устроила… Какая уж там судьба – сами знаете, какие заботы с малыми-то детьми! Зато теперь вот пристроила их обеих, ну и… А у вас дети есть, Артемий?

– Есть. Они взрослые уже. Самостоятельно живут. Я им не нужен…

– Ага. Ага, – жалостливо покивала ему Тамара. Потом, будто спохватившись, засуетилась по-хозяйски: – Прошу, прошу за стол! Садитесь, пожалуйста! Вот сюда… Вот тут закусочки – рыбка, колбаска, грибочки… А горячее я потом принесу. Или лучше сразу?

– А давайте сразу, Тамарочка! – по-свойски махнул рукой гость. – Так у вас вкусно из кухни пахнет! Давайте сразу!

Подскочив со стула, она радостно метнулась на кухню, где в сковородках на плите ждали своего звездного часа неостывшие еще картошка с котлетами, начала ловко перекладывать их на синее большое блюдо, тихо радуясь про себя – какой мужик-то простой оказался! Без всяких там чопорностей! Если честно, опасалась она этих чопорностей, будь они неладны. А тут – надо же… Так сразу по-свойски… Тьфу-тьфу, как бы не сглазить…

– Я все-таки решился на шампанское, Тамарочка, – небрежно махнул ее гость рукой на появившуюся на столе красивую бутылку, уже открытую. И даже по бокалам успел разлить, пока она на кухне копошилась. – Это очень хорошее шампанское – «Вдова Клико»… Вы любите «Вдову Клико», Тамарочка?

– Ну, вдова так вдова… – покладисто покивала головой Тамара, беря у него тарелку и приноравливаясь водрузить на нее котлетку побольше. – За знакомство можно и вдовой чокнуться…

Он поднял свой бокал перед глазами, жестом пригашая ее сделать то же самое, потом произнес с чувством:

– Ну что ж, Тамарочка, я буду банален, наверное, предлагая тост за наше счастливое знакомство? И тем не менее… Как я вам благодарен, что вы решились на это объявление, Тамарочка, если б вы знали! Какая вы молодец! Все так просто и ясно… Согласитесь – как не хватает в нашей жизни этой простоты и ясности, правда?

– А что ж, и правда… – задумчиво улыбнулась ему Тамара, поднимая свой бокал. – Все притворяются чего-то, умничают, врут… А я вот так, с ходу, прямо и честно высказалась! Да, хочу хорошей семейной жизни! Чего в этом плохого-то?

– Да ничего плохого, Тамарочка! Вы умница! Уважаю! Давайте за вас – до дна!

– Ой, так до дна я не могу… Бокал сильно большой! Я лучше маленькими глоточками… – скромно потупилась в стол Тамара. – А то вдруг напьюсь да стану говорить всякие глупости…

– Господи… Господи, Тамарочка… – вдруг прикрыл Артемий на секунду глаза ладонью. – Какая же вы… Если б вы знали, как вы сейчас на мою покойную жену похожи… Нет, так не бывает, наверное…

– Что, правда похожа? – доверчиво подняла она на него глаза.

– Правда. Я даже боюсь загадывать, но… Вы чудо, Тамара! Простая, искренняя женщина… Поверьте мне, сейчас очень мало таких осталось! За вас, Тамарочка! И все-таки прошу вас – до дна!

Расчувствовавшись, Тамара с воодушевлением осушила бокал, улыбнулась довольно, стала смотреть, как гость с аппетитом ест ее стряпню. И впрямь оголодал без домашнего, бедный. Голова от шампанского закружилась слегка, будто повело ее сильно в сторону – она даже засмеялась от неловкости, схватившись рукой за край стола. Видно, особенная эта вдова… как ее там? Теперь и не вспомнить ее по фамилии… Да еще и в глазах двоиться-троиться начало, побежало круговертью. Неудобно-то как. Еще подумает этот Артемий, что она тайная алкоголичка – с первой рюмки так окосела… Надо бы глаза закрыть, чтоб не плыло все так перед ними. Нет, лучше открыть…

Сквозь мутный крутящийся туман она вдруг увидела на мгновение, как смотрит на нее Артемий. Показалось – жестко, выжидательно, насмешливо. Она даже попыталась спросить – что случилось, мол, – но язык будто прилип к нёбу намертво. Ни одного звука не получилось. Но почему, почему он на нее так смотрит? Жует равномерно, челюсти двигаются, молчит и смотрит…

Последним усилием воли она попыталась еще раз прижмуриться, чтоб отогнать наваждение, но открыть веки у нее больше не получилось – опасная нехорошая круговерть подхватила, понесла куда-то в темную пустоту. Как упала со стула, Тамара уже не почувствовала. Голова накренилась, пошла вниз, увлекая за собой все ее плотное тело в модных джинсовых бриджах и шелковой кофточке с желтыми цветами. Потенциальный «мужикашка» Артемий невозмутимо доел последний кусочек котлетки со своей тарелки, положил вилку, аккуратно промокнул губы белоснежной салфеткой, заботливо подложенной ему хозяйкой на колени, встал из-за стола…

Разлившаяся по комнате трель звонка заставила его сильно вздрогнуть и снова опуститься на стул, пооглядываться по сторонам воровато и заполошно. Сообразив, наконец, что это опасное дребезжание производит всего лишь старый телефонный аппарат из прихожей, он прикрыл глаза, потом нервно усмехнулся, чуть мотнув головой в сторону распластавшейся некрасиво по полу Тамары – с ума можно сойти с этими старыми дурищами, в одночасье возмечтавшими о счастливом замужестве…

* * *

Соня уже долго бродила по воскресному городу, шла в никуда, смотрела в беззаботные лица праздно гуляющего народа. Можно сказать, даже с завистью смотрела. Хорошо им, этим просто так гуляющим. На лицах у многих расслабленное удовольствие светится, будто и забот особых нет. А может, и правда нет. Может, она одна такая – с пугающими, засевшими в голове заботами. Да и впрямь какие могут быть прогулки, если надо срываться да к Вике ехать? Жаль, что деньги Вера Константиновна ей только в понедельник обещала… Жаль. А еще она уточнила – приходи, говорит, в понедельник вечерком. К пяти. Почему вечерком, интересно? Сберкасса вообще-то с утра работает. И никакого народу там наверняка нет. Но диктовать свои условия тоже нельзя. А вдруг бы она передумала? Хочешь не хочешь, а надо брать себя в руки и терпеть. Ждать. Гулять. Потому что без денег все равно билета не продадут.

Нет, вообще она любила гулять, конечно. Отчего ж и не погулять, когда знаешь, что за шкафом в маленькой квартирке ждет тебя неизменная старая кушетка, а на плите немудреная еда – каша или картошка, а еще ждет книжка с закладкой на самом интересном месте… Да, это главное – книжка ждет! Она ж не виновата, что хороший, вкусный, талантливый литературный текст с самого детства заменяет ей все на свете, что она и общается с ним, и живет с ним, и даже, кажется, иногда заправляется от него белками, жирами да углеводами. Конечно, неправильно это, она понимает. Нельзя так жить. Без социума. Не зря же он обижается на нее все время – выталкивает из себя, как чужака, как непонятную и ненужную в хозяйстве вещь…

Хотя были же, были у нее когда-то приятельницы – в школе, например! Была тихая девочка Ася, с которой она сидела за одной партой, была взрослая Наташа во дворе, которая опекала и защищала рьяно от настырной мальчишеской компании. Вот где они теперь, ее подруги? Ася, она знает, замуж вышла, двоих детей уже родила, а Наташа вообще исчезла в неизвестном направлении… И в институтской группе можно при желании себе приятельниц подыскать, там тоже девчонки приветливые есть. Правда, у них там все набегом – что с них возьмешь, с вечерников. Отсидели на лекциях, и по домам. А на работе… Рабочая дружба – она вообще вещь натужно-особенная. Как недавно выразилась Светка, это не дружба, а невольно-веселая отсидка в одной камере. От административной скуки за восемь рабочих часов и с чертом, пожалуй, задружишь.

Ей давно уже очень хотелось есть. Вместе с голодными спазмами росло и увеличивалось в размерах то самое нехорошее одиночество, которого она так боялась. Одиночество, сдобренное ощущением бездомности, неприкаянности, жалости к себе. Надо, наверное, заесть его чем-нибудь? Вон пирожками хотя бы. Наверное, они дешевые, эти пирожки. Господи, какая же она все-таки… отчаянно неприспособленная. Не знает даже, сколько пирожки с лотка стоят…

Пирожки оказались черствыми и невкусными. Один с картошкой, другой с капустой. У Томочки всегда пирожки были вкусные. И ни с чем вроде, а вкусные. Она их по особому какому-то рецепту готовила – очень экономному. Всегда сама. Их с Викой и близко к своему кухонному хозяйству не подпускала. Все ей казалось, что они неправильно чего-нибудь сделают, выйдут из запланированного Томочкой пищевого бюджета. Эх, Томочка, Томочка, плюхающаяся в своем отсроченном гедонизме сестрица! Добрая, но… глухонемая немного. Будто состоящая из сплошь одинаковых прямоугольников-квадратов. Вика, когда сердилась, ее Томкой-дуболомкой звала. Да и они с Викой, наверное, в этом смысле такие же – немы, глухи, дуболомны по отношению друг к другу…

Пирожками она не насытилась, конечно. Захотелось поплакать. Нет, вовсе не от обиды на сестер, а от досады на себя, великовозрастную никчемушницу. Ведь все, все она про себя понимает, все знает, вот что обидно! И инфантильна не в меру, до такой степени не в меру, что и до аутизма настоящего несколько шагов осталось, и проблемы с общением сама себе сотворила, своими же руками… Все знает, только ничего с этим знанием сделать не может. Отделяется от нее каким-то хитрым способом это знание. Не востребуется никак. (Она, кстати, недавно где-то прочитала про инфантильность богатства и инфантильность бедности. Что, мол, это разные по сути своей вещи. Инфантильность, проистекающая из богатства, – это одно, а из бедности – совсем другое. Вроде того – очень уж страшная эта штука, инфантильность из бедности… И что? Выходит, она с этой страшной штукой всю свою жизнь прожить должна?!)

Наверное, надо какую-то силу к самой себе применить. Сесть на скамеечку, собрать волю в кулак, напрячься и разобраться со всеми своими страхами. Определить по имени, присвоить каждому страху инвентарный номер, запихнуть в папки с завязками, разложить по полочкам? Что ж, попробуем. Надо так надо.

Вздохнув, она решительно уселась на одинокую скамеечку, бросила рядом сумку, по-деловому закинула ногу на ногу. Да. Вот такая она, деловая. Так. Что мы имеем на сегодня?

Домой нам идти не хочется. То бишь в квартиру Анны Илларионовны. Испугались мы дальней нагрянувшей ее родственницы, стало быть. Боимся с ней пообщаться, боимся, что она вопросы всякие про квартиру будет задавать. А какие такие, скажите, у нее вообще могут быть вопросы, если завещание Анной Илларионовной на Томочку написано? И лежит себе у нотариуса, законного часа своего дожидается? Стало быть, нечего ее и бояться, этой родственницы.

Так. Ладно. С этим разобрались. Теперь Вика. А что, собственно, Вика? Завтра надо будет взять обещанные взаймы деньги, пойти купить билеты на поезд, потом обратные – на самолет, сесть и поехать… В чем проблема-то? Они с Викой приедут, и никакой родственницы в квартире уже не будет…

Нет, не получается. Что-то не сходится в этом пункте… А если все-таки эта Люся никуда не уедет? Если она приехала, чтоб на квартиру претендовать? Вот возьмет да и пойдет завтра к нотариусу, и нажалуется, что чужой человек в наследственном имуществе незаконно поселился… И что тогда? Куда они с Викой да с малым ребенком денутся? Все Томочке на голову свалятся? Ну да, к Томочке… Томочка уже так определенно на свой звездный жизненный час нацелилась, что…

Вообще, надо бы ей позвонить. Рассказать про эту самую Люсю. Только откуда она ей позвонит? Сейчас ни одного телефона-автомата на улицах днем с огнем не сыщешь, наверное, а мобильник у нее отродясь не водился. Надо бы попросить у кого-нибудь…

Ну, это уж нет! На это у нее смелости ни за что не хватит! Это уж точно не для нее – подойти к незнакомому человеку и попросить у него мобильник! Да и не даст никто… Именно ей и не даст. Еще и обхамят с удовольствием. Таким, как она, от социума невольно отделившимся, всегда хамят. Именно с удовольствием. Есть, есть в этом что-то такое… сермяжно-справедливое, будто у них, у отделившихся, запах свой характерный имеется. Как собаки чужой человеческий страх за версту чуют, так и люди из социума – чужака…

Надо же, еще и погода к вечеру портиться начала. Дождем запахло. От порыва холодного ветра стало так зябко, будто он прошел иголками меж ребер. Да и желудок опять подает свои голодные сигналы, будто она их не слышит… Надо домой идти. Как бы там ни было. Не ночевать же теперь на улице, в самом деле? И хорошо бы до дождя успеть…

Зайдя в подъезд, она нос к носу столкнулась со Славиком и от неожиданности шарахнулась в сторону. Потом, словно извиняясь за свой испуг, улыбнулась, проговорила громко:

– Ой, привет!

– Что? – приподнял он крохотный наушник, уставился на нее непонимающе.

– Привет, говорю! Ты не узнал меня, что ли? Я новая соседка, из квартиры напротив…

– А… Да, привет… Узнал, конечно…

Видно было, что не узнал. Так, вежливость проявил. Ткнув быстрым жестом наушник обратно, навострился было бежать дальше, но она вдруг неожиданно для себя остановила его:

– Слушай, Слав… А у тебя мобильник есть? Можно я позвоню? Мне очень позвонить надо!

Он вытащил из кармана стареньких джинсов аппарат, молча протянул ей. Соня неумело потыкала в кнопочки, набирая Томочкин номер, потом долго вслушивалась в длинные гудки, звонко льющиеся ей в ухо. Вместе с гудками вливалась в душу и непонятная тревога – почему Томочка не берет трубку? Странно. Не слышит, что ли? Или ушла куда-то? Куда она могла уйти? В гости? Так вроде по гостям она ходить не большая охотница… Или уже устройство долгожданной личной жизни идет полным ходом? Ну, если так, то что ж…

Вздохнув, она протянула мобильник Славику, пожала плечами грустно:

– Спасибо… Трубку никто не берет…

– Что ж, бывает, – вежливо-равнодушно улыбнулся ей Славик. Очень вежливо. И очень равнодушно. Странно, чего это он из-за своего компьютера вдруг вылез, пошел куда-то? Наверное, мать силком вытащила, в магазин отправила, чтоб прогулялся маленько…

Люся открыла ей дверь тут же, как только она коснулась кнопки звонка, будто за дверью ждала. В прихожей стоял запах съестного, просто до головокружения умопомрачительный. Соня поневоле потянула носом, сглотнула голодную слюну.

– Сонечка! Ну где вы так долго ходите? Я жду, жду, уже волноваться начала… Раздевайтесь скорее, мойте руки, я вас кормить буду! Я щей наварила таких замечательных, с мозговой косточкой! Сейчас подогрею…

Щи оказались действительно замечательные. Жирные, наваристые. Вдобавок ко всему в тарелке красовался большой кусок мяса, что было для Сони совсем уж непривычно. Томочка так неэкономно никогда не поступала, чтоб в супе мясо оставлять. Она его сначала отваривала, потом вытаскивала и делала из него второе блюдо, а на бульоне уж потом щи варила. Получался полноценный обед, два в одном, как говорится. А эта Люся, видно, в кухонной экономии вовсе не сильна…

– Вкусно… – вежливо проговорила Соня, с удовольствием расправляясь и со щами, и с мясом. – Очень вкусно, спасибо.

– Да кушайте на здоровье… Сейчас еще и чаю попьем с тортиком…

Люся уселась напротив нее, подперев по-бабьи щеку рукой. И вовсе она была не страшная. Лицо как лицо… Никакое, в общем. Как чистый лист бумаги. Обыкновенная женщина. Добрая, наверное, раз так от души ее кормит. А она, дурочка, испугалась, весь день куксилась от всяких нехороших мыслей…

– Может, добавки хотите, Сонечка? Вы ешьте, ешьте! Вон какая вы худенькая – кожа да кости! Что ж ваша сестренка вас не кормит совсем…

– Томочка-то?

– Ну да. Томочка.

– Ну почему же? Кормит…

– То-то я смотрю, как кормит… У девчонки совсем холодильник пустой!

– Ну, во-первых, я не девчонка уже. Мне двадцать восемь лет – какая же девчонка? Пора и самой о себе заботиться!

– Сколько? Двадцать восемь? – удивленно распахнула на нее глаза Люся. – Надо же, а не дашь совсем… Выглядите, как десятиклассница… Вот я и подумала сразу – чего ж это такую девчонку совсем одну сюда жить отправили? Да еще и на птичьих правах…

– Отчего же – на птичьих? – осторожно улыбнулась Соня. – Вовсе и не на птичьих. Анна Илларионовна эту квартиру Томочке завещала…

– Ну да, ну да… Вы мне уже говорили. Но ведь завещание, насколько я понимаю, еще не вступило в силу?

– Ну и что? Не вступило, так вступит. Какая разница?

Все-таки на пользу ей пошла процедура самовоспитания, проведенная там, на скамейке, – быстро пробежала довольная мысль у Сони в голове. Вишь, как отвечает! Коротко, уверенно – знай, мол, наших! Вот может же она, когда захочет!

– Да нет, что вы, я же просто так спросила… – потупилась Люся. – Я не к тому…

– А вы с Анной Илларионовной как-то общались раньше? – воодушевленная приступом смелости, спросила Соня. – Она вроде говорила, что у нее никого из родственников не осталось…

– Ну, не так чтобы особенно общались, знаете… У нее с моей бабушкой какая-то ссора была давняя, и Анна Илларионовна все связи сразу оборвала. Вроде как и прокляла даже. Ну да что теперь об этом говорить? И говорить нечего. Я, когда сюда ехала, думала их помирить, а оно вон как вышло. Опоздала я, значит.

– Обидно вам, наверное, да?

– В каком смысле – обидно? Из-за квартиры, что ли?

– Ну… И из-за квартиры тоже… Если б не завещание, то вы бы как родственница могли претендовать…

– Ну, чего теперь об этом толковать, Сонечка? Что сделано, то сделано. Мне вот другое странно – как же все-таки ваша сестра вас сюда одну жить отправила? А она сама что, и не появляется здесь?

– Нет… Не появляется… – грустно подтвердила Соня. – Она вообще сказала – живи теперь как хочешь, привыкай к самостоятельности… И не звони, говорит, и не приезжай ко мне! Я все для тебя, говорит, сделала, что могла! Дай и мне пожить…

– Ничего себе! – участливо ахнула Люся. – Так прямо и сказала? Ничего себе… Какая она у вас жестокая, однако!

– Нет, что вы! Она вовсе не жестокая! Тут… другое. Она же нас с младшей сестренкой одна растила, и замуж из-за нас не вышла, вот ей и хочется теперь для себя пожить. Но ведь она такое право имеет, правда? Она же действительно все для нас сделала! И даже квартиру вот…

– А каким образом она эту квартиру, как вы говорите, для вас сделала? Почему именно ей тетя ее завещала?

– Так она, Томочка, социальный работник! Она сначала по службе с вашей тетей познакомилась, а потом… Потом просто так помогала… И я тоже к Анне Илларионовне каждый день почти ездила…

– Что ж… Понятно… Теперь мне все понятно… – задумчиво произнесла Люся.

Соне вдруг стало нехорошо. Почувствовалось вдруг задним умом, что сболтнула она этой женщине лишнего, разоткровенничалась ни с того ни с сего. Вот что у нее за натура такая дурацкая – покормили, поговорили с ней ласково, и открылась сразу, и разболталась не в меру…

– А давайте-ка мы с вами чай будем пить, Сонечка! – словно почуяв ее смятение, весело проговорила Люся. – Напьемся чаю да и спать ляжем. Утро вечера мудренее! Вам завтра на работу?

– Ну да… На работу… Но после обеда я уже дома буду!

– Хорошо. Тогда ключи пусть у меня остаются? Можно? Я все равно раньше вас приду!

– Хорошо… Пусть остаются… Конечно же…

* * *

Ей казалось, что голова у нее пухлая, огромная и очень шумная. Отчего так больно, так гулко шумит в голове, словно кто-то молотит руками по раскаленному барабану? И как он туда поместился, интересно, барабан этот… Надо глаза открыть. Напрячься и разлепить, наконец, веки. Иначе она от этих бухающих ударов с ума сойдет…

Тамара с трудом разлепила глаза, долго всматривалась в непонятный узор, бегущий волнами из-под век в разные стороны. Какие-то серенькие за витушки-клубочки на розовом фоне. До боли знакомые. Что это? О господи, да это же новый палас, по которому она давеча ползала, любовно расстилала по полу, разглаживая замявшиеся складки… Странно, почему этот его рисунок снова так близко? Серенький с розовым? Прямо перед глазами? Она что, так до сих пор и ползает по нему на коленках? Нет, это же вчера еще было…

Дернув головой, она ударилась затылком обо что-то твердое, застонала от боли. Барабан в голове тут же ускорил свой сумасшедший ритм, поднимая горячую пыль, и она вырвалась наружу, разметалась перед глазами красными искрами. Однако вскоре рассеялась, пропустив через себя первую здравую мысль – что-то не так, что-то случилось с ней очень страшное…

Опираясь на дрожащие руки, она села, с удивлением уставилась на свисающий прямо перед глазами угол белоснежной скатерти. Стало быть, она о ножку стола сейчас ударилась. Понятно. Стало быть, на полу лежала. Около стола. Между прочим, накрытого стола. Вон краешек синей тарелки виднеется, а рядом с ней зеленый бокал толстого стекла стоит… Надо же – зеленое с синим… Совсем не сочетаются цвета… Совсем не сочетаются…

Мысль о «несочетании» цветов странным образом упорно ввинчивалась в голову, словно была тем самым ключиком, который должен открыть дверь во временно попорченную память. Что ж, раз должен был, то и открыл. Вспомнилось ей все тут же в мельчайших подробностях. Красиво накрытый стол, красивый приветливый мужикашка Артемий, с удовольствием жующий ее котлетки, красивые и душевные слова, отлетающие от него ловкими мячиками и попадающие прямо в цель, то бишь в ее дурную головушку… А потом еще было шампанское. Да, было шампанское! Он как-то его еще обозвал смешно… Она его выпила, и… И дальше уже ничего не помнит…

В очень нехорошем предчувствии она с трудом поднялась, грузно осела на стул, огляделась. Сколько она вот так, на полу пролежала? Вроде за окном уже светло… Уже утро, что ли? Ну да… Мужикашка приходил вечером – она это точно помнит. Стало быть, сейчас утро, раз за окном светло.

Больными, ничего толком не видящими глазами она снова обежала комнату, равнодушно отмечая слегка потрепанный ее вид – ящики комода сдвинуты со своих мест, дверцы шкафа открыты, постельное белье, сложенное прежде аккуратными крахмальными стопочками, некрасиво вздыбилось и будто перемешалось в непривычном глазу беспорядке. Потом взгляд ее упал на открытую коробку, брошенную около дивана, и сердце вздрогнуло, зашлось в тоске от дурного предчувствия…

Впрочем, это было уже не предчувствие. Сердцу не хотелось верить, конечно, оно и понятно… А голова уже все поняла. Коробка-то была та самая. Неприметная, заветная коробка из-под сапог, в которой она много лет хранила свои сбережения. Ей казалось, так ловко хранила… Сверху в той коробке были клубочки да лоскуточки всякие, откроешь – не на чем глазу остановиться. И снизу тоже были лоскутки. А в середине… В середине коробки был старый трикотажный чулок, в котором завернута была толстенькая такая пачечка тысячных бумажек – все одна к одной гладенькие, новенькие, желтой резиночкой перехваченные. Она еще посмеивалась сама над собой, выуживая коробку палкой из самого дальнего угла под диваном, чтоб очередную бумажку туда положить – вот, мол, храню деньги не в банке, а в чулке… Так вроде надежнее… Банк лопнуть может, а чулок чулком и останется…

Нечего было и вставать со стула, чтоб удостовериться в очевидном. И как это он нашел, где она деньги прячет? Даже и в коробке ничего не разрыл, сволочь… Все лоскутки да узелки сверху так и лежат, и никого своей наивностью не обманули…

Боль потери вдруг вызрела наконец, проникла в самую сердцевину сознания, и она схватилась за горло, раскрыла глаза от ужаса. Боже мой, столько лет бумажка к бумажке, тысяча к тысяче на черный день… Сколько нервов, сколько экономии в эти бумажки вложено, только она одна знает!

Господи, даже слез нет. Лишь отчаянная мысль бьется в больной голове – надо же что-то делать, надо же срочно что-то делать! В милицию звонить, вот что…

Быстро подскочив со стула, она тут же осела назад – тело совсем не слушалось. Непривычным было тело, чужим. Слабым, раздавленным, как хлебный мякиш. Однако со второй попытки все же встать удалось, и даже получилось добрести кое-как в прихожую, снять трубку с телефона и набрать короткий двухзначный номер.

– Алё… Это милиция? Меня обокрали… Приезжайте, пожалуйста…

Голос был дряблым, хриплым, тонюсеньким – не ее совсем голос. Каждое слово отзывалось болью в голове, и она даже не сразу поняла, чего от нее добиваются на том конце трубки.

– А… Да-да, адрес… Погодите, сейчас соображу… Не, не ограбление… А может, и ограбление, откуда ж я знаю? Приезжайте, сами все увидите…

Приехали быстро. Уже через двадцать минут дверной звонок забухтел требовательно и сердито, вошли двое, уставились на нее спокойно-выжидательно.

– Ну? Что у вас, гражданочка? – спросил первый, коренастенький такой, с крепкими прокуренными зубами. – Рассказывайте все по порядку.

– Так меня обокрали… Деньги взяли, сто шестьдесят тысяч рублей…

– А при каких обстоятельствах? Дверь вроде не взломана…

– Не. Не взломана. Он сам вошел.

– Как это – сам? То есть вы кого-то сами впустили?

– Ну да. Впустила.

– И дальше что? Впустили, и дальше что?

– Так ничего… Вон за стол сели, я кормить его начала…

– Кого – кормить? Грабителя кормить?

– Да нет же! Вы не поняли! Я ж тогда не знала, то он грабитель! Я сама его позвала… Ну, в гости, значит… Он позвонил, я и позвала…

– Так это ваш знакомый, что ли? – вступил в разговор другой, высокий и хмурый.

– Нет. Не знакомый. Ну, то есть… Как бы это сказать? Я накануне объявление в газету дала, что, мол, желаю познакомиться с целью создания семьи…

Приехавшие коротко переглянулись и окинули ее любопытными мужскими взглядами, будто хотели оценить ее шансы на создание семьи. Потом коренастый протянул участливо:

– Что ж, тогда с вами все понятно, гражданочка… Что ж вы так неосмотрительно желаете познакомиться? Да еще и объявление дали? Можно сказать, сами своими руками жулика в дом завлекли…

В другой раз как-то поосторожнее знакомьтесь! Где у вас деньги-то были?

– Да вон, в коробке из-под обуви…

– А он вам винцо налил, пока вы на кухню бегали?

– Ага… Я за котлетами пошла, прихожу, уж и налито вон в бокальчике было…

– Понятно. А как вы себя чувствуете? Может, вам врача вызвать?

– Да нет, ничего. Я сама отойду. Я баба крепкая. Вы мне лучше деньги мои…

– Ну, с этим потруднее будет. С этим, можно сказать, вообще большая проблема. Это вряд ли, честно вам скажу. Хотя… Вы здесь, на столе, ничего не трогали? Он из какого бокала пил?

– Да брось ты, Паша… – стрельнул недовольным глазом в товарища тот, который повыше. – Чего он, идиот, что ли? Взял и специально для тебя пальчики свои на бокале оставил?

– Да ладно… Давай уж проверим для очистки совести. Да и в протокол что-то писать все равно надо… – И, обращаясь уже к Тамаре, проговорил весело: – Протокол будем писать, гражданочка? Показывайте, где нам присесть! Может, на кухне? Пойдемте-ка мы с вами на кухню, а товарищ мой в комнате пока поработает…

– Значит, не найдете вы его все-таки? – убито поплелась за ним Тамара на кухню. – Он видный из себя такой, вежливый, в костюме с галстуком, его Артемий зовут…

– Артемий, говорите? – поднял он на нее смешливые глаза, крепко усаживаясь на стуле и кладя на кухонный стол черную коленкоровую папку. – Ишь, имя-то какое звучное придумал… Артемий, главное…

Через час они, напившись чаю и съев предложенные Тамарой котлеты, засобирались уйти. Она вывела под диктовку коренастого в конце заполненной его аккуратным угловатым почерком бумаги, что «со слов моих записано верно», поставила закорючку подписи. Уже в дверях спросила с надеждой:

– Так, может, найдете вы его, Артемия этого, а?

– Все может быть, гражданочка. Все может быть. Постараемся. Мы вас потом вызовем повесткой, ждите…

Проводив гостей, она вернулась на кухню, села у окна. Ломота в теле понемногу отпускала, но легче не становилось. Все не верилось как-то, что могло произойти с ней такое. Будто в душу плюнули, ей-богу. Так старалась, обои новые клеила, посуду красивую доставала… Фу, противно-то как!

В прихожей зазвонил телефон, она поднялась, взяла трубку, выдохнула в нее обреченно:

– Да…

– Это ты, что ль, объявление в газету написала? Про то, как познакомиться желаешь?

Голос на том конце провода был простецким, немного хамоватым даже. Тамара напряглась, сжала трубку вмиг похолодевшими пальцами, спросила грубо:

– А что?

– Да ничего… Вот, звоню, раз желаешь…

– Ага! Звонишь, значит, дрянь такая! Может, еще и в гости напроситься хочешь? Что, тоже домашних котлеток захотелось, да?

– Эй, ты чё… – обиженно протянул мужской голос на том конце провода. – Каких таких котлеток? Ты чё мне хамишь-то? Сама объявление дала и хамит…

– Да отстаньте вы все от меня! Понятно? Отстаньте! Сволочи! Ничего я уже не хочу! Сыта по горло!

– Во дает… Ненормальная, что ли? Я ж по-хорошему хотел, чтоб познакомиться…

– А может, тебе еще и адрес свой домашний назвать? И рассказать в подробностях, где деньги лежат? Ишь, наплодилось вас, подлецов-халявщиков, на чужое рот разевать! А фигу с маслом не хочешь?

Она с остервенением впечатала трубку в пластиковый рычаг и даже придавила ее сверху рукой, будто трубка была в чем виновата. Странно, но отчего-то стало чуть легче. Вернувшись на кухню, она налила себе чаю, уселась перед дымящейся чашкой и наконец заплакала. Будто прорвало ее. Прав, прав этот милиционер, упрекнувший ее в неосторожности, – совсем от радости голову потеряла! Но как ее не потерять, если столько лет она этого часа ждала? Мечтала, готовилась, отказывала себе во всем… А судьба вот взяла да посмеялась над ней. И второй раз, наверное, так же посмеялась – вполне мог второй раз нормальный мужикашка позвонить… Не все ж такие, поди, как этот жулик Артемий? А она его послала куда подальше…

Когда телефон зазвонил снова, она вздрогнула, вытерла рукой мокрые щеки, собралась внутренне. Прокашлялась на всякий случай, вежливо про говорила-пропела в трубку:

– Да… Слушаю вас…

– Так я все равно не понял… – обескураженно пробасил в трубку давешний мужской голос. – Ты чё взбеленилась так? Тебя обидел кто, да?

– Да. Обидел. Очень сильно обидел, – неожиданно для себя вдруг пожаловалась Тамара. – Так обидел, что чуть жива осталась…

– Да ты чё? Ну ничего, бывает… А то скажи, я ему накостыляю пойду! Хочешь?

– Да нет, спасибо… – грустно рассмеялась она в трубку, польщенная неожиданным заступничеством. – Спасибо, конечно, за заботу…

– Ну, не хочешь, как хочешь. Тогда давай просто прогуляемся на воздухе.

– Где – прогуляемся?

– Да хоть где! Можем вот, например, в Центральный парк культуры и отдыха сходить… А можно и просто пивка попить на бульваре! Ты как, пиво любишь?

– Пиво? Да я не знаю… – растерялась вдруг Тамара, лихорадочно соображая насчет перспективы «прогуляться на воздухе». Хотя – отчего бы и не прогуляться, в самом деле? На людях ведь… На людях поди по голове ей никто не ударит. Опять же и присмотреться можно к новому знакомцу.

– Ой, да ладно, чего тут знать или не знать? Пиво, оно и в Африке пиво! Тебя как звать-то, кстати?

– Меня? Тамарой… А тебя как?

– А меня, стало быть, Колей. Вот и познакомились. Ну чё, Тамар, дернем по пивку на бульваре? Да ты не боись, там все культурненько, там столики стоят, народ гуляет…

– Ну… хорошо. Тогда давай завтра, что ли…

– Так отчего ж завтра? Завтра, главное… Мне завтра на работу на сутки выходить! Давай прямо сейчас, а? Пока погода хорошая стоит?

А впрямь, почему бы и не сейчас, подумалось ей вдруг. Все легче, чем дома сидеть да слезы лить! И голова на воздухе быстрее пройдет! Решившись, она помолчала еще немного, потом проговорила с невесть откуда вдруг взявшимся в голосе кокетством:

– Ой, ну до чего же ты настойчивый, Коля! Ну ладно, ладно, уговорил – пойдем прямо сейчас. Ты где меня ждать будешь? И вообще – как я тебя узнаю-то?

* * *

– … Нет, об этом и речи быть не может! Соня, какая неделя в счет отпуска? – подняла на нее сердитые глаза Лидия Петровна. – Нет, посмотрите, как у них все просто! Одна опаздывает каждое утро, другая захотела – отпуск ей подавай! Совсем уже обнаглели! Никто работать не хочет!

– Но… Мне очень, очень нужно, Лидия Петровна… – опешила Соня от резкого всплеска ее возмущения. Можно сказать, от злобы даже. Слишком уж неожиданно в нее эта начальственная злоба выплеснулась – из голоса Лидии Петровны, обычно тихого и спокойного, из крайне раздраженной интонации…

– Да мало ли что тебе нужно? Нужно ей, видите ли! Меня вот никто не спрашивал, между прочим, когда должность мою из штатного расписания вычеркивали, нужно мне это или нет! Взяли и вычеркнули, сижу тут теперь с вами… Нет, Соня! Пойдешь в отпуск через месяц, как все, по графику!

– Но хоть на три дня… Мне обязательно к сестре надо съездить…

– Она что у тебя, при смерти находится, сестра твоя? Я же сказала – нет, Соня! Все! Неужели непонятно? Иди работай! И не сиди у меня над душой! Господи, как вы мне все надоели, как я устала от вас!

Голос начальницы вздыбился до самой последней высокой ноты, еще чуть-чуть – и криком кричать начнет. Света, сидящая за ее спиной в углу комнаты, делала Соне большие глаза, махала ладошками от себя – проваливай, мол, быстрее отсюда… Не видишь, что ли, что происходит? Ей же не отпуска для тебя как такового жалко, ей же просто наехать надо!

– Ты хоть помнишь, когда я сама в последний раз в отпуск ходила? – и впрямь закричала на нее Лидия Петровна. Нехорошо закричала, с визгом. – Или ты тоже думаешь, что мне из отпуска уже выйти не дадут, на пенсию спровадят? Я знаю, все вы так думаете! Только и ждете, когда я в отпуск уйду, чтобы от меня избавиться! Смотрите-ка, в отпуск ей захотелось! Мне тоже хочется, и что с того?

Ну да, Светка права – надо было вставать со стула и действительно проваливать подобру-поздорову, но Соня даже и встать не могла. Напал на нее будто ступор какой паралитический, будто сначала в грудь толкнуло, а потом разлилось быстро по солнечному сплетению чужое ядовитое раздражение. И тут же горло перехватило спазмом, и в глазах стало горячо, задрожало само по себе мокрой противной тяжестью. Боясь сморгнуть, Соня все-таки поднялась на дрожащих ногах, развернулась к двери, пошарила перед собой рукой, как слепая. А, вот и дверь, ей туда надо… Потом по лестнице вниз, в подвал, а вот и ее архивная каморка, здесь и спастись, и поплакать можно, закрыв за собой дверь на ключ. Еле успела. Слезы уже торопливо бежали по щекам, и можно было вздохнуть, и не задерживать больше дыхание, и дать им настоящую волю. Она уже по опыту знала – в таком случае надо сначала отплакаться хорошенько. Сразу, не отходя, как говорится, от кассы. Если сдерживаться, еще хуже будет. Да и не спрашивают у нее слезы, хочет она сдержаться или нет. Наплевать им на ее желания, они сами по себе из глаз льются…

Лидия Петровна, хорошая моя, добрейшая женщина! Вы-то зачем, зачем… искушаетесь? И вас, выходит, привлекла моя внутренняя слабость, этот мой помойный контейнер души под названием инфантильность? Ну, хорошо, приму я в него вашу утреннюю неврастению, пожалуйста… Все ваши яды, и шлаки, и нервные токсины – все приму! Только одумайтесь, только отпуск на три дня дайте…

Неизвестно, сколько она так просидела, дергаясь от сотрясающих все тело рыданий – может, час, может, два. А может, вообще минут десять. А только дверь в ее каморку вдруг подергали с той стороны пару раз, потом постучали тихо, и виноватый извиняющийся голосок Лидии Петровны пропел:

– Соня… Сонечка… Открой, я знаю, что ты там…

Торопливо утерев щеки и успевший раскваситься от обильных слез нос, Соня повернула ключ в дверях, уставилась на начальницу взглядом кроткого, но очень обиженного ангела. Теперь можно и ангелом посмотреть – отчего ж нет? Ясно же, чего она сюда притащилась…

– Ну Сонюшка… Ну чего ты, в самом деле? Смотри, уревелась вся… Нельзя же так, Сонюшка! Ты меня тоже пойми – жизнь такая… Знаешь, как мне внук с утра нахамил? Я же только для него, для поганца, чтоб за учебу его платить, в свои шесть десят пять лет на работу таскаюсь, гипертонией насквозь замученная, а он… Да у меня с утра давление двести двадцать! Ну, не обижайся на меня, Сонюшка. А отпуск я тебе подпишу! Хочешь, прямо сейчас подпишу? Где у тебя заявление?

– У вас на столе осталось…

– Да? Ну, ладно… Ты ведь на неделю хочешь в отпуск пойти? Я правильно поняла?

– Да… На неделю…

– Ну, вот и чудненько! И никаких проблем! На неделю так на неделю! Сейчас поднимусь, подпишу и сама его в отдел кадров отнесу! Хорошо?

Соня только быстро покивала, соглашаясь. Лидия Петровна еще проговорила ей что-то торопливое, бодренькое и виноватое, потом подмигнула и исчезла за дверью. Вот и выяснилось, чью хамскую помойку она в себя с утра приняла. Лидии Петровны балбеса внука, значит. Вот такой славный круговорот дерьма в природе у них получился! Слава богу, что этот круговорот в ее контейнере осел, а мог ведь и дальше пойти! Кто его знает, чем бы он в конце концов завершился? Ураганом где-нибудь в районе Нового Орлеана? Или другими какими катаклизмами? Хотя насчет Нового Орлеана – это она загнула, пожалуй. Можно подумать, что она Новый Орлеан своим ничтожным помойным контейнером спасла… Все гораздо мельче, все гораздо проще разрешилось появлением у Лидии Петровны здорового и предсказуемого чувства вины. Организм разгрузился от утреннего неврастенического бремени, и вот вам, пожалуйста. Всем стало хорошо. Все достигли желаемого. А Лидия Петровна, Соня по опыту знала, еще несколько дней вздыхать будет, вспоминая свою утреннюю истерику. Потому что чувство вины – оно тоже, наверное, не такой уж большой для человека подарок? Еще и неизвестно, что легче в себе носить – чужую помойку или чувство вины…

Вздохнув, Соня всхлипнула в последний раз продолжительно и сладко. Ничего. Жизнь, кажется, налаживается. Главное, отпуск недельный ей дали? Дали. А переработать в себе чужие шлаки и токсины, переварить их да благополучно вывести – это дело для молодого организма пустяковое. Похнычет немного, поболит, покуксится и к вечеру справится…

В обед заскочила к ней Светка, выпучив глаза и воровато оглянувшись на дверь, зашептала:

– Ты видела, видела, что наша Лидка творит? Совсем уже крышак сорвало на старости лет, с дуба рухнула… Вся изошла в судорогах помирающего климакса! Орет и орет на меня весь день!

– А ты?

– А что – я? Я, как ты, слезами умываться не буду – еще чего! Не дождется она от меня этого! Пусть орет. Мне, знаешь, смешно даже…

– Тебе смешно, а мне не смешно! – рассердилась вдруг на нее Соня. – Знаешь, как мне надо было эту отпускную неделю заполучить? А если б она заартачилась? Что бы я тогда?

– Ну, не знаю… – пожала плечами Света. Потом, по-свойски толкнув ее в плечо, глянула в глаза хитровато: – Слушай, подруга… А чего это ты с Бобом тогда накосячила? Я его видела вчера, и он просил тебе передать…

– Не надо мне ничего передавать, Свет! Я не хочу на эту тему говорить даже! – испуганно замахала Соня руками у нее перед лицом.

– Да ты не поняла, Сонь… Он, наоборот, говорил…

– Не хочу! Не хочу ничего слушать! Отстань от меня со своим Бобом! Ты же вроде обедать пошла? Ну вот и иди себе…

– Ой, да больно надо… – фыркнула обиженно Света. – Подумаешь… Я вообще могу к тебе сюда не заходить! Сиди тут одна, скоро заплесневеешь вместе со своим архивом! Вместо того чтоб спасибо сказать, она… Да пошла ты, вообще, знаешь куда?

Гордо поднявшись и очень прямо держа спину, она шагнула к двери, потом хлопнула ею за собой сердито. Вздрогнув, Соня осела на стуле, поморгала, пожала ей вслед плечами. Потом вытянула медленно нижний ящик стола, достала пакет с овсяным печеньем. На обед идти не хотелось. Надо бы встать, чайник включить… Нет, что сегодня за день такой? Нервный, скандальный, голодный. И даже печенье такое… противное. Затхлое, отсыревшее, невкусное. Все, все кругом противное…

К обеду, как она и ожидала, организм удачно справился со всеми влетевшими в него утренними неприятностями, и даже настроение образовалось довольно сносное. Тем более, Лидия Петровна, вконец расщедрившись, отпустила ее пораньше, прямо с обеда. И автобус быстро пришел. И до дому доехала без пробок. И Вера Константиновна оказалась дома – сунула ей в прихожей целлофановый пакетик с лежащей в нем пачечкой тысячерублевок. Соня взяла его с опаской – сроду она таких деньжищ в руках не держала. Томочка у нее зарплату всегда всю до копеечки забирала – как она говорила, на общее хозяйство. Соня и не возражала. На дорогу, на обеды, на покупку книг выдавалась ей раз в неделю вполне достаточная сумма. И одежду покупать сестра сама выводила ее на рынок – чуть только не за руку. Впрочем, в одежде Соня была совсем неприхотлива. Джинсы да свитера – вот и вся одежда…

– Сонечка, пересчитайте, пожалуйста! Здесь ровно двадцать пять тысяч, копеечка в копеечку! – произнесла Вера Константиновна очень торжественно, будто с праздником ее поздравляла. Соня попробовала от процедуры пересчета отказаться – я, мол, целиком и полностью вам доверяю, – но Вера Константиновна все же настояла, смотрела, строго поджав губы, как Соня торопливо перебирает в руках гладкие новенькие бумажки, провожала каждую купюру быстрым кивком головы. Была она в эту минуту вся воплощение добродетели, вроде того – да не оскудевает рука дающего… Отсюда, наверное, торжественность такая и праздничность в ее лице и голосе? Наверное, творить хорошие дела и помогать другим – всегда некий праздник для человека?

– Спасибо, спасибо, Вера Константиновна! Вы даже сами не понимаете, как меня выручили! – расшаркалась в благодарностях Соня. Совершенно искренне расшаркалась. И улыбнулась при этом так же – празднично. А что? Душа берущего, наверное, тоже свой праздник должна праздновать? Пусть маленький, но праздник благодарности? Чтоб не зародилось, не дай бог, в закоулках души скороспелое недовольство собой, всего лишь берущим…

Занятых денег на покупку билетов хватило впритык. Зато по времени все хорошо совпало, как Вика и просила. Поезд в ее северный город приходит утром, а вечером – самолет. Господи, а ехать-то как долго – почти двое суток… Но хоть в том повезло, что ей плацкартное место досталось. На купейное бы уж точно денег не хватило. Так, теперь надо Вике позвонить, доложить обстановку…

– … Вера Константиновна, вот, я купила билеты! – весело предъявила она открывшей ей дверь соседке длинные голубые книжицы, – ночью уже уезжаю! Еще раз вам спасибо, Вера Константиновна! Вот что бы я без вас делала? Пока бы деньги собрала…

– Ой, да ладно… – расплылась в довольной улыбке соседка. – Заходи, у меня как раз чайник вскипел… А может, тебя ужином накормить? У те бя ж дома, наверное, в холодильнике шаром покати…

– Нет, не покати шаром, Вера Константиновна. Там есть еда. Люся вчера щи сварила, там еще много осталось. Можно я позвоню, Вера Константиновна?

– Постой… Какая еще Люся? Ты что, подружку свою пустила пожить, да?

– Нет, не подружку… Так можно мне позвонить? Вика там ждет…

– Да звони, звони, конечно…

Пожав плечами, женщина деликатно удалилась на кухню, оставив ее одну в прихожей. Вика взяла трубку сразу, еще и первый длинный гудок не успел пропеть свою длинную междугороднюю песню.

– Вика, это я, Соня! Все в порядке, Вик! Я купила билеты!

– Тихо ты. Не ори так. Мне хорошо слышно, – отрывисто проговорила в трубку Вика. – Когда ты приезжаешь?

Выслушав полный Сонин доклад, она помолчала немного, потом, отчего-то понизив голос, произнесла сухо и деловито:

– Так. Хорошо. Слушай меня внимательно, Соня. Как приедешь, возьмешь на вокзале такси. Назовешь адрес, подъедешь к моему дому. В подъезд не заходи – набери код на домофоне, три цифры – ноль двадцать три. Запомнила? Ноль двадцать три! И жди меня на улице – я выйду. Машину не отпускай!

– А… Почему мне не надо заходить, Вик? Я же с дороги буду…

– Сонь! Не задавай вопросов, ладно? Так надо. Вдруг тебя соседи увидят?

– О господи, Вик… Прямо шпионские страсти какие-то… Что у тебя там происходит вообще? Неужели все так серьезно?

– Очень серьезно, Сонь. Серьезнее некуда. Потом расскажу… Ну, ты все поняла, Сонь?

– Да-да, все поняла… Я все сделаю, Вика, как ты говоришь. Не волнуйся!

– Я не волнуюсь. Ой, вот еще что! Совсем забыла! Тебе обязательно на работе надо оформить командировочное удостоверение!

– Какое удостоверение? Зачем? Я же не в командировку еду!

– Так надо, Соня. Здесь город такой – особенный. У тебя могут на вокзале попросить командировочное удостоверение.

– Ой, а что делать? Снова на работу ехать? А вдруг я не успею?

– А ты попытайся, Сонь. Нам на пустяках прокалываться нельзя.

– Вик, а куда я должна командироваться? Хотя бы примерно?

– Ну, пусть будет департамент образования, например… Точно, департамент образования! Попроси на работе, тебе напишут! Жалко им, что ли?

– Хорошо, я попробую. Сейчас такси возьму и на работу сгоняю. Должна успеть!

– Ага. Молодец. Ну все, давай, пока. Я надеюсь на тебя, Соня. Жду…

В трубке уже долго пищали короткие гудки, оборвавшие этот странный диалог, а она все не могла разжать пальцы и опустить ее на рычаг, будто страх и тревога за сестру парализовали руку, проникали в нее через эти короткие ядовитые гудки.

– Сонь… Ты поговорила уже, да? Не уходи, зайди-ка сюда на минутку… – выглянула из кухни Вера Константиновна.

– Я тороплюсь, Вера Константиновна…

– Ничего, успеешь. Зайди!

Соня зашла, опустилась на стул, глянула на нее рассеянно.

– Сонечка, так я все-таки не поняла… Что за Люся с тобой живет? Ты бы поостереглась пока пускать к себе подружек… Пожила бы пока тихонько. Мало ли что? У нас тут народ всякий живет, а квартира ваша еще никак не оформлена…

– Это не подружка, Вера Константиновна. Это родственница Анны Илларионовны. Она в командировку приехала, на три дня всего. Завтра уже уехать должна.

– Что? Какая еще родственница? Впервые слышу, чтоб у Анны Илларионовны объявилась родственница… Я с ней бок о бок сорок лет прожила и чем угодно могу поклясться, что никаких родственников никогда в глаза не видела! Да она и сама говорила, что у нее никого из родственников не осталось, ни одной живой души… Здесь что-то не так, Сонечка!

– Ну, не знаю… Эта Люся сказала, что Анна Илларионовна с ее бабушкой якобы в ссоре была, вроде как прокляла ее за что-то… Потому и говорила всем, что у нее родственников нет…

– Что? Анна Илларионовна – и прокляла? Да ну тебя, Соня! Фу, бред какой! Нет, она очень, конечно, сложным была человеком, близко к себе никого не подпускала, но чтобы проклясть кого… Да она и мухи за всю свою долгую жизнь не обидела, и голос ни на кого ни разу не повысила! Слишком уж равнодушна и горда была старушка, до нас, грешных, не шибко снисходила. Нет, не было у нее никого. Уж я-то знаю! Сорок лет с ней бок о бок…

– Не знаю, Вера Константиновна… – виновато пожала плечами Соня. – Сама ничего не понимаю… Ну, так я пойду? Мне еще на работу успеть надо…

– Ну, иди, иди… – недовольно поджала губы Вера Константиновна. – Раз торопишься, то иди, что ж… А с женщиной этой все равно держи ухо востро! Мне кажется, она врет, что родственница…

Выйдя из квартиры соседки, она рванула было к лестнице, но у своей двери остановилась, вслушалась в тишину подозрительно. Потом осторожно нажала на кнопку звонка. В квартире явно происходило какое-то шевеление, глухие шорохи-звуки просачивались через старую облезлую дверь, но тем не менее открывать ее Люся отчего-то не торопилась. Соня уж совсем было отчаялась от дурных предчувствий, как вдруг лязгнул замок с той стороны, и в проеме возникло виноватое Люсино лицо с будто приклеенной на нем вежливой улыбкой:

– Ой, простите, Сонечка, заставила вас ждать… Простите, ради бога! Просто… Тут такое дело… Даже не знаю, как сказать! Понимаете, мой муж из Твери взял и нагрянул неожиданно! Прямо как с неба свалился! Он, знаете, у меня ревнивый такой! Решил, что я… Ну, в общем… Сами понимаете…

Она хохотнула стыдливо, запахивая на себе поглубже халатик, потом глянула на Соню игриво и в то же время немного виновато:

– Пусть уж он с нами переночует, Сонечка, ладно? Куда его теперь девать-то? Не на улицу же ему идти ночевать…

Она тут же отступила в прихожую и, оглянувшись через плечо, весело прокричала в комнату:

– Серёня! Ну где ты там? Иди познакомься… Вот, Сонечка пришла…

Серёней оказался плотный небритый детина с хмурым, оплывшим грушей лицом. Про таких говорят – типаж. Прекрасный, например, из Серёни бы вышел типаж для рекламы пива, мельком подумалось Соне. Вроде того – ты где был, пиво пил… Вон как гордо выплыл в прихожую, окинул ее оценивающим злым взглядом! И даже сопнул сердито. И непонятно было, на кого он так сопнул – то ли на Соню, то ли на жену свою Люсю. Соня решила, что все ж на Люсю – она-то его прогневить ничем не успела. Только вошла…

– Здравствуйте… – улыбнулась она Серёне роб ко-приветливо, слегка поеживаясь под его взглядом. Она всегда заранее робела перед такой вот чужой, ничем не обусловленной сердитостью. Будто весь организм срочно начинал бить тревогу и сворачиваться в трубочку, как улитка.

Никак не прореагировав на ее тихое «здравствуйте», Серёня почесал жирную грудь, по-бабьи свисающую из разреза линялой голубой майки, потом неуклюже развернулся и гордо удалился на кухню, оставив женщин одних в прихожей.

– Сонечка, да вы не тушуйтесь! Что вы! Я сейчас его спать уложу… Давайте мы на кухне на полу ляжем, а вы в комнате? Хорошо?

– Как хотите… – пожала плечами Соня, жалея, что отказалась от ужина, гостеприимно предложенного Верой Константиновной. Ужинать в присутствии этого сердитого Серёни ей точно потом не захочется. Отступив к двери, она произнесла тихо: – Да вы не беспокойтесь, Люся, я сегодня домой поздно приду. Мне еще на работу надо, потом в магазин… Я ведь уезжаю ночью.

– Куда?

– К сестре.

– А надолго?

– Нет. Через два дня вернусь. Максимум – через три.

Сев в такси, Соня повздыхала тихонько от вынужденного расточительства и, чтобы отвлечься, начала заниматься непривычными для нее расчетами, то есть сводить концы с концами. Права Томочка – и впрямь сложная это наука, концы с концами сводить. Надо ж прикинуть в уме так и сяк и выровнять баланс правильно, чтоб оставшихся в кошельке денег хватило на все про все… Денег-то там – пшик с маслом! А Вика еще сказала – такси от вокзала возьми… Сколько оно там, на северах, стоит, это такси? Надо же и в поезд с собой еды прикупить! Не будет же она три дня ехать голодная… И потом, надо же будет и здесь еще жить с Викой и с малым племянником до зарплаты… Господи, голову же сломать можно, как сэкономить-то? Эх, как бы сейчас пригодились ей Томочкины советы… Кстати, почему ее все время дома нет? А может, она просто трубку не берет? Чтоб не надоедали? Она ж ей прямо так и сказала – не надоедай, мол, живи сама, привыкай к полной самостоятельности… Так буквально дословно и произнесла – не надоедай…

В очередной раз воспроизведя в памяти эту последнюю Томочкину фразу – про самостоятельность, – Соня вдруг с удивлением обнаружила в себе обиду. Самую настоящую! Как-то незаметно выросла она сама по себе, оформилась, определилась внутри, стала жить своей отдельной, ноющей жизнью. Господи, только этого ей еще не хватало! На Томочку обиду держать! Нет, оно понятно, что каждый инфантильный человек, в одночасье отвергнутый своим благодетелем, тут же начинает на него изо всех сил сердиться. Что ж, она это прекрасно понимает. Только засевшая внутри обида понимать ничего не хочет. Так и скребет по сердцу своими противными паучьими лапками…

Наверное, надо прогнать ее как-то. Некогда сейчас на Томочку обижаться. Завтра будет трудный день. Следующий день ее самостоятельной жизни. Вот уж Томочка не знает, чем эта ее самостоятельность обернулась – чужими людьми, поселившимися в квартире, поездкой к Вике да взятой у соседки взаймы кругленько-неподъемной суммой…

* * *

Что ж, со стороны позвонивший ей кавалер выглядел довольно-таки неказисто, надо это признать. Спрятавшись за колонной выходившего фасадом на городскую площадь здания почтамта, Тамара с пугливым интересом разглядывала маленького, квадратно-пузатого телосложения мужичонку, никак не решаясь выйти из своего укрытия. Потом ругнулась сама на себя – ишь, царевича-королевича ей подавай! Приходил уже один такой, хватит, сыта оказалась по горло! Да и сама она, если уж правде в глаза смотреть, тоже далеко не королевишна… Да и что ей, с лица этого мужикашки воду пить, что ли? Ей с ним личную долгожданную жизнь надо строить, а уж воды можно и из другого места напиться, коли охота будет. Нет, надо идти, знакомиться, поглядеть поближе да прицениться, что там за мужикашка такой…

Вздохнув еще раз и одернув на себе новый жакет, она вышагнула из-за колонны, медленно пошла навстречу нервно слоняющемуся у небольшого фонтана кавалеру. Будь что будет. Вот только зря, ей-богу, она в этот новый костюм выпендрилась, совершенно зря! Он красивый, конечно, но уж сильно торжественный. Не совсем подходящ для такого свидания. Черный как ночь, а лацканы на пиджаке ярко-белые, и пуговки большие белые в два ряда. Слишком уж не увязывался внешний вид кавалера с ее новым костюмом. Был этот кавалер… будто обтерханный какой-то. Право слово – мужикашка. По-другому и не назовешь. Брюки будто утюга сроду не знавали, торчат пузырями на коленях, зато на спине пиджака – вообще! – яркий утюжный след сразу в глаза бросается. И не просто так, чтоб слегка припалило, а во всей своей желто-сожженной красе. Большой оригинал этот мужикашка, однако. Другой с таким утюгом даже из дому постесняется выйти, а этот, смотрите-ка, на свидание приперся… А может, он и не видел, что у него сзади такая отметина припечаталась? Может, он просто торопился и пиджаки перепутал? От волнения? Или от большой рассеянности? Даже и не знаешь теперь, как себя вести… То ли сказать ему об оплошности, то ли смолчать вежливо.

Подойдя поближе, она обнаружила в его облике еще один неприятный для себя изъян – мужикашка был совсем маленьким. Такого был копеечного росточка, что просто ни в какие ворота. На целую голову ее ниже! Вот знала бы, ни за что бы туфли на высоком каблуке не надела. И сама на этих каблуках уже смаялась, и человеку настоящий удар по самолюбию теперь будет… Но не спрашивать же было у него по телефону, какого он роста да обличья! Она ж как лучше хотела. Чтоб красиво было. А получилось – не пришей кобыле хвост. И ладно бы еще, если б она сама на этих каблуках ходить умела! Ноги вон мигом затекли, с трудом по брусчатке ковыляют…

– Это ты, что ль, Коля будешь? – улыбнулась она ему дружелюбно и одновременно чуть вымученно. Хотела снисходительно улыбнуться, да не получилось у нее снисходительно. Когда каждый шаг в ногах болью отдается, тут уж лицу не прикажешь.

– Ага… Я Коля и есть… – расплылся в радостной улыбке мужичок. – А ты, стало быть, Тамара…

Боже мой – он еще и рябой весь! Как говорится, еще один нежданный для вас сюрприз, госпожа королевишна! Вот это уж совсем тоска, как себя ни уговаривай с такого лица воду не пить… Но что делать – не поворачивать же назад да не бежать от него, только поздоровавшись. Ну, рябой, ну и что… Со временем глаз приглядится, притерпится… Зато ее больше любить будет! Она-то с ним рядом, выходит, и впрямь красавицей смотрится! Вот и пусть потом любуется на нее, и оценивает по самой высокой мерке, и даже гордится, что у него такая жена! Хотя чего это она – уж сразу и до жены допрыгнула! Поглядим еще, послушаем, что тут за фрукт с утюгом такой…

– Ну что, погуляем? Иль сразу пойдем да по пивку вдарим? – деловито осведомился Коля, с видимым удовольствием ее оглядывая. И тут же вынес свой незамысловатый вердикт по результатам этого осмотра: – А ты ничего, справная… Мне такие бабы всегда нравились, чтоб кровь с молоком…

– Ой ли? – вдруг неожиданно для самой себя кокетливо рассмеялась Тамара. – А что, много их у тебя было, баб-то?

– Да уж водились, грех жаловаться. Меня вообще бабы всегда любили! Что, не веришь?

– Да как тебе сказать… Не знаю я. А где они все? Ну, которые любили-то? – задала свой вопрос Тамара. Как ей показалось – каверзный.

– Так знаешь же, как в жизни бывает… Сегодня все путем, а потом все как-то само собой не туда поворачивается, глянешь – и опять один как перст… Просто невезучий я, наверное. Эх, да если тебе про мою жизнь порассказать… Всякого в ней было…

Он вздохнул, глянул на нее грустно и как-то слишком уж по-собачьи преданно, будто спрашивал разрешения – позволишь, мол, рассказать-то? Потом, еще раз вздохнув, все-таки предложил робко:

– А то давай расскажу… Если тебе интересно, конечно. Весь тебе откроюсь, до самого донышка. Хочешь?

– Что ж, расскажи. Отчего и не послушать? – коротко дернула плечом Тамара. – Только давай сядем где-нибудь. А то меня сегодня ноги не держат. Устала я.

– Ага, ага! Конечно, давай сядем! – обрадованно засуетился Коля, озираясь. – Я тебе сразу так и предложил – помнишь? Посидим, говорю, пивка попьем! Вон, видишь, кафе под синим тентом? Туда и пойдем! Там всегда и музыка такая душевная играет, шансон называется. Ты любишь душевную музыку-то?

– Люблю. Я всякую музыку люблю, – сдержанно кивнула Тамара. И тут же, скосив глаза на его спину, решилась спросить: – Слушай, а ты вообще в курсе, что у тебя на спине… Как бы это сказать…

– Это ты про утюг, что ли? – весело посмотрел на нее снизу вверх Коля и так наивно хлопнул при этом глазами, что ей вдруг очень неловко стало за свой бестактный вопрос.

– Ну да… Про утюг… Просто очень уж в глаза бросается…

– Ой, да ладно тебе! Подумаешь! И пусть бросается! Иль ты стесняешься со мной идти?

– Да нет, что ты! Я не стесняюсь, просто…

– Эх, вот все вы бабы такие… Все вам красивости одни в мужике подавай! А что у человека на душе, какой он на самом деле есть, вам и наплевать!

– Ой, да не нужны мне никакие красивости! – обиделась вдруг Тамара. – Я же просто так спросила! Думала, ты не заметил… Или перепутал чего… Всяко же бывает!

– Да ничего я не перепутал! Просто я это… Я не такой! Я на всякие там жизненные мелочи вообще внимания не обращаю! Подумаешь, след от утюга на пиджаке остался! Так не от дерьма же, правда? Пиджак как пиджак, добрый еще… Не выбрасывать же его на помойку…

– Да ты не обижайся, Коль…

– Да я и не обижаюсь! Подумаешь! Просто я без бабы живу, давно уже. Вот и некому приглядеть…

– Ага… И домашней еды тоже давно не ел, да? – хитро сощурившись, тихо-коварно переспросила Тамара.

– Чего это ты вдруг – про еду? – словно уловив в ее голосе нехороший для себя подвох, встрепенулся Коля. – Иль ты думаешь, что мне баба только для еды да для обиходу всякого нужна?

– А что, нет?

– Ох, какая ты… Прямо без ножа мужика режешь! Люблю таких баб, чтоб вокруг да около не ходили!

– Ну, так все-таки…

– Нет, Тамарочка. Я не такой! Я жить с теплом люблю, чтоб душа к душе запросто так тянулась, а не из-за всяких там интеллигентских заморочек да реверансов. Я потому и с бывшей своей развелся, что она все помалкивала да злобу в душе копила. Подожмет губы, и молчит, и глядит презрительно, будто я вошь какой ничтожный. А я – человек! Мне от тебя не презрение, мне от тебя любовь нужна…

– Так ты разведенный, значит?

– Ага. Разведенный. Могу и паспорт показать.

– А у тебя и паспорт с собой имеется?

– А у меня всегда свое с собой имеется, Тамарочка. И паспорт, и рожа моя рябая, и душа нараспашку!

Так, за разговором, они дошли до синего тента кафе, уселись за хлипкий пластиковый столик с такими же хлипкими креслицами. Тамара огляделась – на кафе это заведение слабо тянуло, конечно. Так, забегаловка. Чистой воды пивнушка. Но уж тут не до выбору – куда кавалер пригласил, туда и пришла. Может, у него с деньгами туго?

Молоденькая девчонка в засаленном переднике принесла им пиво в огромных запотевших кружках, бухнула ими об стол совсем не вежливо. Тамара тут же потянула кружку к себе, приложилась, сделала несколько больших глотков – очень уж пить хотелось. Прямо в горле все пересохло. От волнения, наверное. Потом, осмелев, вытащила онемевшие ноги из тисков-лодочек, скрестила ступни, покачала ими в воздухе и вдруг почувствовала себя почти счастливой. И правда – хорошо! Пиво быстро распространилось по организму, обволокло его тепло и бархатно. Под порывом несильного ветра слегка колыхнулся тент над столиком, желтый тополиный лист залетел, покружился и упал ей на колени – маленький, жалкий, пожухлый. Отчего-то он особенно ее растрогал, этот лист. Еще тепло, еще ему жить да жить, а вот, поди ж ты, сорвало шальным ветром, унесло с дерева…

– Осень скоро, – задумчиво произнес Коля, быстро осушив свою кружку. Потом с удивлением глянул на ее пустое дно, начал озираться в поисках официантки: – Черт, куда она запропастилась, зараза такая…

– А ты, часом, этим делом не увлекаешься ли? – вытянула Тамара руку расслабленно, указывая на его вмиг опустевшую кружку.

– Пивом-то? Да ну… Чего им увлекаться, его пить надо… Эй, девушка! – замахал он призывно рукой появившейся вдалеке официантке. – Нам еще по кружке давай!

– Мне больше не надо! Мне этого хватит! – запротестовала Тамара. – Мне и с этого уже хорошо!

– Да ладно, чего ты… Расслабляйся давай! Говорю же – осень скоро! Последние теплые де нечки стоят! Потом под дождиком уж не посидишь так… по-семейному…

Тамара улыбнулась и сразу как-то хорошо и легко обмякла всем телом, будто подчинилась Колиной просьбе расслабиться. Вдруг подумалось ей – и впрямь, когда ж она посидит еще так, на ветру на воле, с кружкой холодного пива в руке, да еще и пусть с неказистым, но все же мужикашкой в компании… Да если присмотреться, он не так уж и неказист, честное слово! Мужикашка как мужикашка… Тут же услужливое воображение торопливо стало преподносить ей и другие картинки такой вот жизни, чтоб по-семейному, как только что проговорил Коля. Именно – по-семейному! Можно, например, участочек взять где-нибудь за городом, наезжать туда по выходным, сидеть вот так же на травке, с пивком, с домашними пирогами… Можно, конечно, и с шашлыком, как у других водится, но шашлык опять же в копеечку встанет… Такой клок из семейного бюджета вырвет, что будь здоров!

А можно просто вечерком перед сном под ручку по улице пройтись, и чтоб снежок белый на голову падал… А потом прийти домой да перед телевизором посидеть, да с кружкой горячего чая…

– … Ну, вот так я и жил… Эй, ты слышишь меня? – вдруг пробился сквозь ее сладкие грезы Колин голос. – Сидишь, будто совсем осоловевши… Иль пиво на тебя так подействовало?

– Да, да, конечно! – встрепенулась Тамара и улыбнулась ему виновато. – Конечно, я тебя слушаю…

– Да? А мне показалось, будто о своем о чем задумалась… О чем задумалась-то, красавица моя?

– Ну, так уж и твоя… И ни о чем я не задумалась. Устала просто. Жизнь у меня такая… тяжелая.

– А чего так? Вроде по тебе и не скажешь. Вон ты какая вся гладкая – глаз не нарадуется на тебя глядеть!

– Ну, глаз и обмануть запросто может…

Тамара вздохнула и осеклась на выдохе, и пересекло горло от мимолетной к себе жалости, и даже слеза непрошеная вдруг выскочила и побежала по круглой щеке. Всхлипнув, она смахнула ее быстро, поджала губы, опустила глаза в стол.

– Ну вот… Еще и реветь собралась! Да брось ты, Тамарочка! Вон, лучше пива глотни, сразу и полегчает! Давай-давай…

Тамара послушно приложилась к кружке, лязгнув некрасиво зубами о ее толстый стеклянный край, икнула, проглотив вместе с пивом застрявший в горле комок. Потом, зажав в ладонях увлажнившийся слезный нос, помотала слегка головой – сейчас успокоюсь, мол. Коля ждал, смотрел на нее участливо добрыми плавающими глазами.

– Да, тяжелая у меня жизнь была… Такая, будто и не было ее вообще… – вздохнула она уже легче. – Если рассказать…

– Так и расскажи! Чего в себе-то носить? С мужиком, что ли, тебе не повезло?

– Да в том-то и дело, что не было у меня никакого мужика! Откуда ему взяться-то? Я с двадцати лет при малых сестрах осталась, кому я с таким хвостом нужна была? Так и жила – сама на себя крест наложила. Пока их в люди вывела… Одну вот замуж отдала, другую отдельной квартирой обеспечила…

– Квартирой?! Ух ты… Так ты что, из этих… из обеспеченных, что ли? Это ж при каких деньжищах надо быть, чтоб квартиру нынче суметь купить?

– Да не… Я ее не купила. Мне ее одна старушка завещала. Я же по должности – социальный работник, ну и…

– А, понятно! Охмурила, значит, старушку! Ну и ловкая ты!

– Да почему сразу охмурила? Она сама… У нее из родственников вообще никого не оказалось.

– Что ж, все равно повезло! А теперь, стало быть, совсем одна живешь?

– Ага. Совсем одна.

– Ну что ж, это я понимаю… Бабе одной жить трудно. А у тебя это… Совсем, что ли, никого не было? Вообще? Ни одного мужика?

– Ну почему, были… Как же без этого… – скромно опустила она глаза в кружку, улыбнулась смущенно. – Были, но только так, невсерьез, конечно. А теперь вот я решила всерьез… Потому и объявление дала, и пострадать уже успела из-за своего решения. Один такой пришел да и подсыпал мне в вино отраву, и все деньги, с трудом накопленные, из дома утащил! Представляешь? Все, до копеечки!

– Ничего себе… Вот же сволота какая, а? Слушай, а найти его никак нельзя? Да я бы… Да я бы его вот этими руками придушил…

Для достоверности он даже поднял над столом руки и со всей силой сжал их в кулаки, демонстрируя, как бы он душил обидевшую ее «сволоту». Тамара улыбнулась ему благодарно, расслабленно откинувшись на пластиковую спинку стула. Потом продолжила:

– Вот, теперь уж и опасаюсь, как бы еще чего такого со мной не приключилось. Теперь уж я пригляжусь сначала. А ты вроде не такой, смотрю… Ты простой совсем, добрый…

– Да конечно, я простой! Вот он я, какой есть, сама не видишь, что ли? Чего ко мне долго приглядываться? Пока приглядываешься, сколько времени зря потеряем!

– И… что ты предлагаешь? – заинтересованно и немного кокетливо проговорила Тамара, подняв чуть подведенную бровь.

– Что, что! Надо жить начинать, а не приглядываться! А я хороший тебе мужик буду, слово даю! Не обижу. Не бойся. Я и по дому все делать могу, и вообще… в других тоже планах… Другие на меня в этих планах тоже не жаловались…

Глаза его маслянисто блеснули, и в тот же миг он быстро протянул через стол руку, погладил ее вверх-вниз по предплечью – Тамара даже дернулась от неожиданности.

– Нет, правда, я хороший… Ты во мне не сомневайся, Тамарочка! Будем жить, как люди!

– Ну, я не знаю… – снова засмущалась Тамара. – Так уж и хороший…

– Да хороший, хороший! Правда, выпить я лишнего иногда могу. Не скрою. Водится за мной такой грешок. А кто сейчас лишнего выпить не дурак, скажи? Да хоть обыщись, трезвенника днем с огнем не найдешь! Ну, выпью иногда… Зато просплюсь – человеком буду. Ну? Давай решайся, Тамарочка!

Что ж. И в самом деле – надо было решаться. Раз просит человек. В конце концов, она ж и сама на будущего мужикашку особых планов не строила! Такого вот и хотела – простого да доброго. Они ж, в конце концов, даже рябые да выпива ющие, на дороге нынче не валяются… Пока будет решать да приглядываться – мигом кто-нибудь к рукам приберет! Да. Надо решаться. Тем более, если приодеть его получше, да прибрать, да прикормить опять же домашним – такой еще мужикашка получится, что всем на зависть будет. Да. Надо решаться…

– Что ж, тогда поехали! – решительно всунула она отдохнувшие ноги в туфли. – Поехали домой, Коля. Посидели, и хватит. Вон, смотри, уже и дождь собирается… Успеть бы до дому доехать…

* * *

Лидия Петровна сидела нахмурив лоб и никак не могла взять в толк, чего хочет от нее Соня. Ну, понятно, ночью у нее поезд, к сестре едет. В северный дальний город. Так и что? Командировка-то ей зачем? Да еще и липовая…

– Ой, ну я и сама не знаю зачем, Лидия Петровна! Просто сестра сказала – обязательно возьми командировку! Говорит, могут проверить…

– Ага… Я знаю, точно могут! – неожиданно встряла в их разговор Света. – У меня брат тоже на севере живет, так он говорит – кто к ним туда только не едет! Всякий сброд на вокзале да в аэропорту собирается! Все ж думают, что там длинные рубли прямо на дороге валяются! Потому и проверяют, чтоб документ был!

– Так Сонечка же не сброд… По ней же сразу видно, что она приличная девушка! – обиделась за Соню Лидия Петровна. Потом, подумав и будто разложив что-то внутри себя по нужным полочкам, произнесла медленно и деловито: – Ты вот что, Сонечка… Ты привези-ка мне оттуда рыбки, ладно? Муксуна привези, килограммчика этак на три. Хорошо?

– Я постараюсь, Лидия Петровна… Если найду, конечно. Я ж не знаю, где там этот муксун продается…

– Да найдешь! Вот только у меня с собой денег нет… Ты купи на свои, я потом с тобой обязательно рассчитаюсь!

– Ага… Обязательно рассчитаешься, как же… – едва слышно пробормотала за ее спиной Света.

– Что ты там бормочешь, Светочка? – настороженно обернулась к ней Лидия Петровна.

– Да ничего! Выпишите вы ей командировку, жалко вам, что ли? И без муксуна выпишите!

– Ладно, без твоих ценных указаний разберусь! И без фамильярностей – тоже! – резко отчеканила начальница, доставая из ящика стола командировочный бланк.

– Спасибо, Лидия Петровна! – сунулась к ней с торопливой благодарностью Соня.

– Ой, да что – спасибо… А вдруг они там чего проверять начнут? Тебе ничего не будет, а мне… Не дай бог, и этого места лишусь…

– Так Сонька тогда скажет, что она у вас бланк из стола выкрала! – хохотнула коротко Света и тут же подмигнула Соне из-за спины начальницы – смотри, мол, как я с ней не церемонюсь. – Сонька – она может! Она что хошь сделает, лишь бы за нее человек не пострадал! И сама жрать ничего не будет, а муксуна этого вам припрет, уж будьте в этом уверены!

– Да, Света. Соня именно такая – честная и порядочная. В отличие от тебя. И тебе надо брать с нее пример, – тихо и раздраженно проговорила Лидия Петровна, примеряясь круглой печатью в нужное на бланке место.

– Ага… Потому вы и питаетесь ею частенько… Намазываете на себя ее честность да порядочность, как масло на хлеб…

– Света! – одновременно возмущенно вскинули на нее головы Соня и Лидия Петровна. Правда, возмущение это было совсем разного толка: у Сони – робко-просительное, как всегда, а у Лидии Петровны – сердито-выпуклое, чуть визгливое даже, перелившееся через край ее начальственного терпения.

– Все! Молчу, молчу… – выставив вперед ладони, примирительно улыбнулась им Света.

– Нет, это уже ни в какие рамки… Ты что себе позволяешь вообще? Как ты со мной разговариваешь? Да я тебя в два счета отсюда уволю!

– А права не имеете. Трудовой кодекс, он и для меня тоже написан, в конце концов. Не только для вас.

– Да я… Да я…

Чем закончилась их словесная перепалка, Соня уже не услышала. Схватив со стола заветную бумажку, она поторопилась выскочить за дверь, в очередной раз удивляясь Светиному то ли нахальству, то ли смелости. Вот ей бы так научиться! Нахальства, конечно, ей такого, уж извините, не надо, а от кусочка смелости она бы точно не отказалась.

В магазине она долго ходила меж прилавков, примериваясь, что бы такого купить в дорогу, для кошелька необременительного. Выбор ее пал на буханку черного бородинского, творожные сырки и китайскую лапшу быстрого приготовления. Молодцы, китайцы. Хорошую еду придумали. Как Вика ее называет – бомжовскую. Но это ж Вика… А для нее – и такая сойдет! А сырки она будет на черный хлеб намазывать. А что – красиво даже. В некотором смысле – фантазийно. Черный хлеб, а сверху белый сладкий творог… В общем, с голоду не умрет!

Домой она заявилась совсем поздно, уставшая и голодная. На этот раз дверь открыли ей с ходу, она даже отпрянула от неожиданности, увидев в дверном проеме злое лицо Люсиного мужа. Да ладно бы еще злое – лицо это было абсолютно разъяренным, узкими глазками растопыренным и кривыми губами шипящим. Она даже оглянулась назад растерянно, словно ожидала, что злоба эта направлена на кого-то другого, и открыла было рот, чтобы задать какой-нибудь сакраментальный, подобающий случаю вопрос вроде того – что это с вами такое происходит? Или – что такое у вас случилось? Но не успела. Люсин муж Серёня грубо обхватил ее руку чуть выше локтя, рывком втащил прихожую, захлопнул за ней дверь. Можно сказать, не втащил, а выдернул ее с лестничной клетки. Потом с силой пихнул ее в спину так, что лязгнули Сонины не ожидающие такого поворота событий зубы, и она влетела в комнату и долетела до дивана, ткнулась в него коленями и свалилась плашмя. Все произошло настолько быстро, неожиданно и бесповоротно, что мозг Сонин отключился на время, не догоняя последних событий, и даже паники внутренней в ней не проснулось. Было внутри одно только сплошное удивление – что это? Может, это все и не с ней вовсе происходит?

Сев на диване, она так же взглянула и на Серёню – очень удивленно. Из кухни выглянула Люся с полотенцем через плечо, и ей досталась порция этого наивного, детского, удивленного ее взгляда. Вроде бы возмутиться надо, или спросить чего, иль просто заплакать – ничего такого в Соне сейчас не было, а было одно только сплошное удивление – чего это вы сейчас со мной сделали?

– Ишь, еще и зенки на меня вытаращила, тварь подзаборная! – обращаясь к жене, голосом оскорбленного праведника прохрипел Серёня. Потом, подойдя к Соне и наклонившись к самому ее лицу, проговорил сквозь зубы, будто плюнул: – Куда деньги унесла, шалава? Говори, а то живой отсюда не выйдешь!

Соня моргнула медленно, отвела лицо в сторону, снова моргнула. Веки отчего-то оказались тяжелыми, будто стремились закрыть ее глаза поплотнее. Чтоб защитить. Чтоб не видеть этого склоненного над ней яростного лица с его трясущимися щеками и исходящими из глаз ядами и токсинами человеческой злобы. Слишком уж их на сей раз много было, этих ядов и токсинов. Можно сказать, перебор. Ей столько не вынести.

– Эй, ты чего? Ты мне тут сову бессловесную не изображай! Ишь, сомлела она! Еще и в обморок сейчас хлопнись! – чуть встревоженно проговорил Серёня и оглянулся на жену, будто прося помощи в своем зверстве.

Схватив за плечи, он слегка приподнял Сонино обмякшее тело с дивана, встряхнул, потом отбросил назад на диван, потом отошел на два шага в сторону, будто примериваясь. Потом повторил уже громче:

– Эй, ты слышишь меня? Куда, говорю, деньги унесла? В прихожей кошелек мой с деньгами лежал! Ты, сука, украла мои деньги! Они вон там, на тумбочке лежали, а после тебя их не стало! Там много денег было! Два миллиона там было!

– Я… Нет… Я не… – тихо просипела Соня, не узнавая своего голоса. Боже, чего хочет от нее этот человек? Деньги какие-то требует… Какие у нее могут быть деньги? У нее осталось всего две тысячи в кошельке на все про все…

– Так. Значит, не хочешь отдавать… Так я понял? – быстро подскочил к ней Серёня, уперев руки в жирные бока. – Такая вот ты наглая, значит? Поселилась незаконно в квартире у нашей тетушки, деньги наши украла, и думаешь, что тебе все это с рук сойдет? А вот это видела?

Он снова подскочил к ней неуклюжим прыжком, сунул под нос мерзкую фигу с грязным обгрызенным ногтем. Еще и поводил ею перед глазами, будто испытывая удовольствие от всего происходящего. Странно, но именно эта фига вдруг возымела на Сонин временно отключившийся мозг обратный эффект – будто щелчком открылись все замершие чувства и эмоции, хлынули наружу и вопросами, и робким, но все же возмущением, и даже слезами.

– Я… я ничего у вас не брала! Что вы? Как вы могли подумать? Да как я могла, что вы? – сквозь слезы произнесла она, поднося руки к лицу.

– Ну, очухалась, наконец… – удовлетворенно произнес Серёня, садясь перед ней на корточки. – Теперь слушай меня сюда, шалава ты моя подзаборная… Ты сейчас пойдешь и принесешь мне обратно мои деньги, поняла? Я не знаю, куда ты их пристроила, но без денег можешь не возвращаться. Я, конечно, хоть сейчас могу милицию вызвать, но я думаю, ты сама принесешь. Или хочешь милицию? От нас заявление примут, мы здесь на своей территории, мы родственники, в конце концов. А ты кто? Так что решай…

– Но я не брала никаких денег… Что вы! Я в жизни своей ни у кого ничего не взяла без разрешения… Честное слово!

Соню вдруг начало трясти мелкой дрожью, будто ее сунули под ледяной душ. И руки тряслись, и лицо тряслось, и даже слезы, обильно вытекающие из глаз, казалось, тряслись на ее щеках, быстро скатываясь под глухой ворот свитера.

– Так. Не понимаешь, значит. Ну что ж… Тогда выметайся отсюда! Вон там, в прихожей, твои манатки собраны, бери и выметайся! Принесешь деньги – разговор будет. А так…

Цапнув Соню сверху за шею, он выволок ее в прихожую, открыл дверь и так же, держа за шею, вытолкнул в парадное. Распрямиться она не успела – распласталась всем телом на холодных затоптанных плитах, успев проехаться по ним ладонями и коленками. И даже лицом немного. Щекой. Сверху на спину ей упало что-то мягкое, потом дверь закрылась, сердито и сухо щелкнув английским замком. Соня пошевелилась чуть, скидывая со спины это мягкое, оказавшееся всего лишь объемной тряпичной сумкой, с которой она приехала сюда, в этот дом, несколько дней назад. Надо же, и пожитки мои собрали – подумалось ей отстраненно. Перекатившись на бок, она села, начала с удивленным пристрастием рассматривать ободранные на коленях джинсы, потом перевела взгляд на саднящие от боли ладони, потом дотронулась до щеки… На щеке была кровь. Глядя на расплывающееся по грязной ладошке алое пятно, она пожала плечами, улыбнулась сквозь застывшие слезы. Надо же – ее никто и никогда в жизни не бил… И даже не ударил. Можно сказать, даже пальцем не тронул. И не замахнулся даже. Странное какое чувство, когда тебя… бьют. Неприемлемое какое-то чувство. Вроде вот оно – сидишь в парадном, и кровь у тебя на щеке, а внутри по-прежнему сидит удивление – такого просто не может быть. Ошибка какая-то. Только никому теперь не объяснишь, что это ошибка. Кому объяснять-то?

Услышав звук открывшейся внизу входной двери, она вздрогнула, торопливо поднялась на ноги, шагнула к соседской двери, нажала на кнопочку звонка. Открывшая ей Вера Константиновна, схватилась за грудь в испуге, отступила назад в прихожую, потом произнесла, тихо выдохнув:

– Сонечка… Что же это такое, Сонечка? Вы что, с лестницы упали? У вас лицо в крови…

– Нет, я не на лестнице упала, Вера Константиновна. Меня из двери вытолкнули.

– Из какой двери?

– Из… своей.

– Кто? Кто вас вытолкнул? Что вы такое говорите, Сонечка? Да вы проходите, проходите… Надо же умыться, рану обработать… Не плачьте, Сонечка! Сейчас мы во всем разберемся! Сядем и разберемся… Вы все расскажете…

– А я что, плачу? – удивленно спросила Соня.

– Конечно, плачете… Вон, слезы по щекам бегут… Да не трогайте лицо грязными руками, что вы! Идите умойтесь и приходите ко мне на кухню!

В ванной она не узнала себя в зеркале. То есть лицо было ее, конечно, только показалось ей, будто оно маленькое какое-то. Маленькое, красное и смор щенное. От слез, наверное. Они и вправду текли сами по себе, попадая в большую широкую царапину вдоль щеки, смешивались с сочившейся из нее кровью. Слава богу, царапина оказалась неглубокой – так, просто кожа чуть содрана. Ерунда, зажи вет. На ней всегда все быстро заживает, как на кошке. Если бы дело было только в этой царапине…

– Ну? Что все-таки случилось, Сонечка? Давай все по порядку! – встретила ее на кухне озабоченная Вера Константиновна. И даже про прежнее свое вежливо «вы» забыла, которым Соню раньше изредка баловала. Впрочем, Соня этого и не заметила даже. Послушно подставив раненую щеку под тампон с йодом в ее руках, проговорила, морщась от обжигающей боли:

– Да я и сама ничего не понимаю, если честно… Я пришла домой, а он мне про какие-то деньги…

– Кто – он?

– Ну, этот… Люсин муж…

– Господи, час от часу не легче! Там еще и муж откуда-то взялся! Я ж говорила тебе вчера – не пускай к себе никого!

– Так я и не пускала. Я пришла, он уже там был… Люся сказала – ему ночевать негде.

– Так. Понятно. Значит, ты ушла, потом вернулась… и что?

– А он меня сначала в квартиру затащил, а потом вытолкнул. Сказал, что я деньги у них украла. И чтобы обратно принесла. Я ничего не понимаю, Вера Константиновна! Какие деньги?

– Господи, бред какой… Надо немедленно в милицию звонить! Среди бела дня какие-то жулики выталкивают человека из собственной квартиры… Нет, я немедленно звоню в милицию!

– Ой, наверное, не надо в милицию… – неуверенно подняла на нее глаза Соня. – Ну что мы им скажем, когда они приедут? Я же тут пока незаконно живу, сами знаете… Они и разбираться не станут! А про деньги… Что я им скажу? Что меня оклеветали? Воровкой обозвали? Так они посмеются только…

– Ну да… Это ты верно говоришь… А что же тогда нам делать?

– Ой… У меня же билеты там остались! На поезд! В сумке! У меня же рано утром поезд, Вера Константиновна! В четыре тридцать! А билеты в сумке, в маминой тетрадке лежат… А может, они тетрадку в мою сумку сунули? Он, когда мою сумку потрошил, вроде тетрадку из нее выкинул…

Подхватившись со стула, она ветром промчалась в прихожую, начала вытаскивать из сумки свои немудреные, кое-как скомканные чужими руками пожитки – белье, рубашку, домашнюю футболку, книги, теплую вязаную шапку, шарф… Маминой тетрадки не было. Сев на пол посреди разбросанного по прихожей барахла, она подняла на выглянувшую из кухни Веру Константиновну округлившиеся безнадегой глаза:

– О господи… Что же делать… Меня же Вика ждать будет…

– Так. Во-первых, встань. Не сиди на полу. Он холодный. И дай мне пройти! Я сама сейчас с ними разберусь, что к чему!

Поправив халат на груди, Вера Константиновна решительно открыла дверь, промаршировала к соседской двери, резко нажала на кнопку звонка и приняла воинственную позу, уперев один кулак в бок. Потом еще раз позвонила. Потом уперла и другую руку в бок. Потом склонилась, прислушиваясь. Соня наблюдала за ней из-за приоткрытой двери, готовая выскочить на помощь, если вдруг Люсиному мужу вздумается повоевать и с соседкой. И даже кулаки заранее сжала. Ей и для самой себя это было странновато, но именно в таких экстремальных ситуациях она вдруг обязательно бросалась на помощь. Когда видела, что помощь нужна. Автоматически как-то это у нее происходило. На фоне своей собственной трусости. Однажды вообще, закрыв глаза, бросилась в свору мелких бродячих собак, напавших на маленькую девчонку-школьницу. Прижала ее к себе и шла в этой своре, как солдат, пока они не отстали. Хорошо, дело было зимой. И хорошо, что Томочка ей пуховик новый китайский купила – до самых пят. Подол пуховика собаки в клочья порвали, а до нее не добрались…

Дверь Вере Константиновне так никто и не открыл. Зато на площадке появился Славик – как всегда, с черными пипочками в ушах, с музыкой, доступной на данный момент только ему одному. Быстрым движением сдернув наушники на шею, спросил удивленно:

– Мам… А чего это у вас тут? У тебя такой грозный вид…

– Да вот – Сонечку какие-то жулики из дому выгнали! – мотнула Вера Константиновна головой в сторону застывшей в дверях Сони.

– Ага… А ты, значит, за нее заступаться пошла?

– И пошла! А что? Кого ждать-то? Тебя же дома нет! Да если и был бы, так и сидел бы за своим компьютером – с места не сдвинешь! Хоть зарежь тут всех у тебя за спиной, ты и глазом не моргнешь! – успела она на ходу намекнуть сыну о своем, о наболевшем.

– Мам, ты чего? – обиженно уставился на нее Славик. – Кому я мешаю-то? Да если надо чего, ты только скажи, я пожалуйста… Давай я сам с ними поговорю? Я ж все-таки мужик… Они как там оказались, жулики эти? А в милицию уже звонили? Они приедут?

– Да никто не приедет, сынок… – сдулась от его вопросов, как воздушный шарик, Вера Константиновна. – Сонечка же здесь… как бы нелегально живет…

– Да понятно, понятно…

Он сам подошел к двери, подержал вытянутый палец на кнопке звонка, потом так же, как мать, постоял, прислушался. Потом произнес реши тельно:

– Нет. Этот вариант не пройдет. Не откроют они. Пойдемте домой, думать будем.

– Ой, да чего думать-то? – поплелась следом за ним растерянная Вера Константиновна. – Когда нам думать-то? У Сони там билеты на поезд остались, а ей завтра утром ехать надо!

– А ключи… Ключи запасные у тебя есть? Ну, там, дома? Откуда ты сюда переехала? – быстро спросил Славик, скидывая кроссовки в прихожей.

– Ключи… Нет, ключи у Томочки только одни были… Она их мне отдала. Еще просила – если в гости куда уйду надолго, вам их оставлять. Мало ли… Нет, у нее точно вторых ключей нет!

– А сама она где? Надо ж ей позвонить, рассказать, в какую ситуацию ты попала! – поддержала сына Вера Константиновна. – Может, ее-то они как раз испугаются!

– Да ее дома нет, я только что звонила! Ее почему-то в последние дни все время дома нет…

– Так. Спокойно, – поднял вверх длинные узкие ладони Славик. – Спокойно, дамы! Без паники! Я сейчас быстренько отстучу в «аську», попрошу помощи…

– Сынок, ну что ты ерунду городишь, ей-богу! Тут дело серьезное, а ты нам про какую-то Аську поминаешь! Чем она нам поможет, эта твоя Аська? Ладно бы еще мужик какой, а то – Аська… Девчонка твоя знакомая, что ли?

Славик взглянул на мать снисходительно и чуть насмешливо, потом ласково погладил по плечу, ткнулся ей в затылок по-телячьи:

– Мамуль… Ты не обижайся, пожалуйста, но «аська» – она вовсе не девчонка…

– А кто это?

– Давай я тебе потом покажу, ладно? Все равно в двух словах я тебе про систему «айсикью» ничего не объясню. А потом покажу, честное слово! Глядишь, и заинтересуешься, тоже будешь стучать туда на досуге…

Подмигнув стоящей в дверях соляным столбом Соне, он прошел к себе в комнату, и через минуту оттуда послышался торопливый ритмичный шорох-перестук быстрых пальцев по клавишам, будто дождь забарабанил в стекло. Вера Константиновна пожала плечами, закрыла за Соней дверь, пробормотала недовольно, кивнув головой в сторону комнаты сына:

– Господи… Чем бы дитя ни тешилось… Система какая-то! Ну вот что с него возьмешь? У людей горе, а ему лишь бы причину найти, чтоб за компьютер свой засесть!

Вздохнув, она обняла Соню за плечи, повела ее на кухню, приговаривая на ходу:

– Тебе поесть надо, девочка. И чаю сладкого выпить. Посмотри, ты на ногах еле держишься! Давай, садись, я тебя покормлю… А там, глядишь, и до Тамарочки дозвонишься… Что теперь сделаешь, если так случилось?

– Там Вика меня ждать будет… – глухо проговорила Соня, подняв на нее тревожный взгляд. – Понимаете, я ей обещала, что приеду… Она ждать будет… Что же мне делать, Вера Константиновна?

Мне бы только тетрадку оттуда добыть, где билеты лежат…

Вера Константиновна ничего ей на это не ответила. Что она могла ей ответить? Поставив перед ней тарелку с рассольником, сунула в руку ложку, погладила по голове. Потом присела напротив, приказала коротко:

– Ешь!

– Что? – удивленно посмотрела на нее Соня.

– Ешь, говорю! Остынет!

– А… Нет, спасибо, я не хочу, что вы…

Удивленно уставившись на ложку в своей руке, Соня долго ее рассматривала, потом тихо положила на стол, зажала руки меж колен и грустно уставилась в веселенькую кухонную стену, украшенную согласно вкусам хозяйки плетенками макраме, всякого рода и цвета тарелочками, расписанными под хохлому досками и другими приятными глазу предметами. Отчаяние вилось вокруг нее почти ощутимо и очень больно, садилось тяжестью на плечи, вытягивалось холодной веревкой там, где у нормальных людей солнечное сплетение всегда располагается. В самых что ни на есть критических ситуациях у них, у нормальных, там всегда, наверное, это сплетение солнца и происходит, и помогает найти силы, а у нее… У нее вот так. Вместо сплетения солнца – холодная и скользкая веревка…

– Есть! Есть у меня для тебя хорошая информация! – резко прозвучал у нее над ухом веселый Славиков голос, и Соня вздрогнула, подняла на него серые, припыленные отчаянием глаза.

– Какая такая информация? – подозрительно переспросила Вера Константиновна.

– Мне отстучали, что сейчас к нам человек приедет!

– Он что, из твоей этой самой виртуальности приедет, что ли? Как из космоса? – насмешливо посмотрела на сына мать. – Или прямо из компьютера вылезет?

– Мам… – протянул на выдохе грустно Славик. – Ну зачем ты так, честное слово… Или ты думаешь, что Интернет – это всего лишь сборище маленьких зеленых человечков? Головастиков с большими ушами и выпуклыми глазками? За этим за всем нормальные ребята существуют, между прочим. Умные, интеллигентные, добрые. Отзывчивые, наконец.

– И все равно я не понимаю… Нормальные, умные и добрые как-то находят способы, чтоб им вживую общаться, а не…

Произнести до конца свою уже ставшую привычной обличительную речь Вера Константиновна так и не успела – короткий дверной звонок оборвал ее на полуслове, и она вздрогнула, схватившись рукой за грудь.

– Славик… Славик, не ходи! Я сама открою! – ринулась она к двери, будто и впрямь ожидала нашествия в дом маленьких зеленых человечков, которые тут же накинутся на ее сына. Бедному Славику ничего больше не оставалось, как послушно встать за ее спиной. Рядом с ним тихой тенью пристроилась и Соня, стояла, зажав в замок ледяные трясущиеся ладони.

Человек, появившийся перед ними в распахнутой двери, на зеленого и маленького представителя виртуальности уж вовсе не походил. То есть никаким боком не походил. Был он высок, широк и будто весь сложен из прямых углов. Про таких говорят – шкаф. Хотя и под Славиковы характеристики относительно «умных, интеллигентных и добрых» его тоже трудно было пристроить. Никак он не тянул на интеллигентного добряка. Лицо не то было. Совершенно каменное у гостя было лицо, никакой видимой доброты в себе не несущее. Каменное, твердо-квадратное, красно-кирпичного цвета, с маленькими острыми глазками. Абсолютно типичное бандитское лицо, какое присутствует в каждом более или менее себя уважающем криминальном телевизионном сериале. Некрасивое, в общем. В дополнение к этой некрасивости еще и неровный шрам-рубец пересекал левую щеку от виска до высокой скулы, отчего левая бровь сильно и кособоко тянулась вверх, придавая его лицу выражение грозного удивления.

– А вы, собственно… – пролепетала Вера Константиновна, отступая от двери и натыкаясь на стоящих за ее спиной Славика и Соню.

– А я, собственно, к этому… Как его… – запнулся он на секунду, наморщив лоб. – Черт, забыл, пока ехал… А! Вспомнил! Я, собственно, к Друду…

– А у нас здесь таких нет… – начала было разводить руками Вера Константиновна, но Славик, выступив из-за спины матери, проговорил радостно:

– Я! Это я – Друд! Это вы ко мне приехали! Вы от Анальгина, да? Заходите!

Гость переступил через порог, протянул Славику для знакомства руку:

– Иван… А твое настоящее имя какое?

– А я Вячеслав!

– Ну вот… Это уже по-человечески звучит. А то напридумывали себе погонялок всяких. Моего соседа в народе Вовкой зовут, а он говорит – скажи, мол, я от Анальгина… Давай рассказывай, кто тут сильно в моей помощи нуждается…

– Да вот, у этой девушки проблемы. Ее Соня зовут. Она вам сама все расскажет. Да вы проходите! Можно вот сюда, в мою комнату…

Гость по имени Иван деловито стянул ботинки, одним движением скинул с плеч черную ветровку. Под ветровкой у него оказался серый мягкий ласково облегающий свитер, тонкий и нежный, отчего суровое его обличье в момент как-то одомашнилось и уже не смотрелось таким устрашающим. Гуськом они потянулись в Славикину комнату – впереди Славик, за ним Иван, Соня же осторожно застыла в дверях, по-прежнему стискивая пальцы в замок. Вера Константиновна, высовываясь из-за ее плеча и продолжая бдительно вглядываться в лицо гостя, все-таки сочла нужным утолить все свои сомнения:

– А вы, простите… Вы как наш адрес узнали? Из Интернета, что ли?

– Нет. Я не сижу в Интернете. Не люблю, знаете ли, – спокойно повернул к ней голову Иван.

Голос у него был очень спокойный – низкий и ровный голос уверенного в своих силах молодого мужчины. Соня даже отметила про себя несколько отстраненно – надо же, дисгармония какая… С таким лицом – и такой голос! Вот если бы он проговорил что-нибудь из разряда «блин в натуре», это бы больше ему подошло. А так… Права Вера Константиновна – странновато все это выглядит…

– … Вот сосед мой по лестничной площадке, Вовка, тот да, тот сидит в Сети целыми сутками, мне мать его недавно пожаловалась, – продолжил меж тем Иван. – Он, знаете, и прибежал ко мне полчаса назад – помоги, говорит, людям из «аськи» срочно помощь нужна…

– И… что? Вы просто так встали и поехали помогать чужим, неизвестным вам людям? – не унималась подозрительная Вера Константиновна.

– А почему нет? Раз позвали… – произнес он голосом Саида из кинофильма «Белое солнце пустыни». И даже плечами так же пожал, как тот Саид, – чуть-чуть, едва заметно.

– Ну, не знаю, не знаю… Странно как-то все это, – покачала головой Вера Константиновна, выражая свое непреходящее сомнение. – А вы что, в милиции работаете?

– Нет. Не в милиции. Но я имел честь служить в других органах, тоже способных бороться с человеческой несправедливостью.

– Мам, он бывший спецназовец… – пояснил торопливо матери Славик. – Мне Анальгин так и ответил – придет, мол, крутой бывший спецназовец…

Иван кинул на него быстрый недовольный взгляд, промолчал. Потом, решив, видимо, что официальное его представление закончено, обратился напрямую к Соне:

– Давайте, рассказывайте, что у вас там стряслось…

Соня осторожно присела на край тахты и, устроив ледяные ладони меж коленок, принялась рассказывать. И сама удивилась – очень уж коротким получался этот рассказ. А ей казалось – столько всего произошло за эти дни… Похороны Анны Илларионовны, скорое изгнание ее Томочкой сюда, в эту неприютную квартиру, ночные страхи, да еще плюс ко всему Викины проблемы… Вера Константиновна сидела с ней рядом, плечом к плечу, мелко и быстро кивала, будто старалась подтвердить все Сонины слова. Когда же речь зашла о появлении в Сониной истории родственницы Люси, не выдержала, вся подалась вперед, замахала у Ивана перед лицом указательным пальцем:

– А я ей сразу, сразу тогда сказала, что никаких родственников у покойной Анны Илларионовны отродясь не было! А Сонечка меня не послушала…

– Понятно, – вежливо улыбнулся ей Иван и, обратившись к Соне, кивнул: – А вы продолжайте, пожалуйста…

– Ну вот… А сегодня вечером я пришла домой, и… и…

В этом месте Соня не выдержала – лицо само собой скуксилось, губы затряслись, горло перехватило коротким спазмом. Вяло взмахнув обеими руками, она закрыла ими лицо, пытаясь таким образом справиться со слезами. Вера Константиновна тут же обхватила ее за плечи, прижала к себе и, словно подхватив эстафету, начала тараторить возмущенно:

– Представляете, тот, который Люсиным мужем назвался, обвинил Сонечку, будто бы она у них деньги украла! Много денег! Нет, вы можете такое представить? Чтоб Сонечка – и украла?

– Да вообще-то с трудом… – со вниманием Соню разглядывая, тихо произнес Иван.

– Ну вот! Так и я то же говорю! – воодушевилась Вера Константиновна. – А потом он взял и выкинул ее из квартиры! Силой! Вы посмотрите, у нее все ладони содраны, и коленки, и лицо вон… Еще неизвестно, как теперь эта царапина на лице зарастет! А вдруг шрам останется!

– Да погоди ты про шрам, мама… – встрял в разговор Славик. И, обращаясь к Ивану, спросил деловито: – Как ты думаешь, чего они хотят? Ведь явно же никакие они не родственники… Все равно ж квартира эта им не достанется! Мне вот непонятно, например…

– Да чего ж тут непонятного? – улыбнулся, пожав плечами, Иван. – Очень даже все тут понятно. Ты хоть знаешь, сколько сейчас надо платить за съемную квартиру?

– А при чем тут…

– А при том. Вы, судя по всему, нарвались на обыкновенных жуликов, любителей благоустроенной квартирной халявы. Пока завещание вступит в силу, должно ведь полгода пройти? Так, если я не ошибаюсь?

– Ну да… – задумчиво покивал Славик. – Тогда все сходится… А деньгами они ее просто припугнули, выходит…

– Правильно. Молодец. Соображаешь, – похвалил его Иван. Потом хлопнул себя слегка по мощным, обтянутым синими джинсами коленям, проговорил тихо: – Что ж, будем выселять…

– Да как, как их выселять-то? Они же дверь не открывают! – обиженно протянула Вера Константиновна. – Я уже ходила, пробовала… А у Сонечки, между прочим, там билеты на поезд остались! Ей утром выезжать надо!

– Ну, вам не открыли, так мне откроют, – решительно поднялся со стула Иван. – Разберемся. Только у меня к вам одна просьба будет – из квартиры прошу ни в коем случае не выходить! Вячеслав, ты остаешься за старшего. Что бы ни было – из квартиры ни шагу. Помешаете только. Понял?

– Понял… – кивнул Славик, вмиг проникшись возложенной на него ответственностью.

Иван быстро вышагнул из комнаты, пошуршал чуть в прихожей, и вскоре они услышали тихий звук аккуратно захлопнувшейся двери. Все втроем, почему-то на цыпочках, вышли в прихожую, приникли головами поближе к двери. За дверью было тихо. То есть абсолютно тихо. Вера Константиновна посмотрела на Соню, прошептала удивленно:

– А как он в квартиру-то к ним попадет? Дверь будет взламывать, что ли?

– Я не знаю… – так же шепотом ответила ей Соня. – Если б взламывал, слышно бы было, наверное…

Впрочем, тишина эта продолжалась недолго. Пространство за дверью прорвалось звуками совершенно неожиданно – резко и сразу. И не скандалом даже, а возмущенным на одной ноте разноголосьем, производимым Люсей и ее мужем Серёней. Правда, возмущения в этом разноголосье как раз слышалось маловато – больше досады и обиды. Крикливой Люсиной, отборно-матерной Серёниной. Наверное, им и не оставалось ничего более, кроме как выражать словами свою досаду и обиду. Наверное, они тихо-мирно поужинать собрались в обретенной для себя на ближайшие полгода кухоньке, а тут…

– Еще одно слово, и спущу с лестницы… – пророкотал над всем этим многоголосьем спокойный голос Ивана. – Или в отделение ближайшее сдам. Вы хотите в ближайшее отделение, господа проходимцы? Я думаю, вас там очень счастливы будут видеть, а мне спасибо скажут. Может, еще и грамоту почетную потом дадут…

Торопливо-бормочущее шуршание вниз по лестнице было ему ответом. Славик не выдержал, чуть приоткрыл дверь, и Соня с Верой Константиновной тут же, вытянув шеи, выглянули из-за его плеча. Однако ничего толком увидеть уже не успели. Мелькнул лишь Люсин чемодан на колесиках с торчащими из него в разные стороны тряпочными лохмотьями, подпрыгнул на последней лестничной ступеньке и скрылся из поля зрения.

Иван обернулся к ним, улыбнулся своей каменной улыбкой, протянул руку:

– Ну, вот и все. Прошу обозреть апартаменты. Может, эти милейшие люди уперли чего второпях? А то я им всего три минуты на сборы дал, мало ли…

– Ой! Тетрадка! Мамина! – тихо охнула Соня и, оттолкнув Славика и вылетев на площадку, пулей помчалась в освобожденную квартиру.

– Господи, да не нужна им твоя тетрадка! – махнула ей вслед рукой Вера Константиновна. – Подумаешь, тетрадка… Лучше бы спасибо человеку сказала!

– Ой, да… Спасибо вам, конечно… – затормозила уже в дверях Соня.

– Да на здоровье, – вежливо и чуть шутовски поклонился ей Иван. И даже слегка ножкой шаркнул, что совсем уж не вязалось с его твердокаменным и сериально-бандитским обликом. Потом добавил, будто извиняясь за принесенные неудобства: – Я вам тут замок слегка попортил, сейчас исправлю… У вас отвертка есть?

– Что?! – моргнула испуганно Соня, отступая в прихожую.

– Ну, отвертка… Такая штучка железная с ручкой…

– А… Наверное, есть… Я не знаю! Вы посмотрите пока на антресолях, я сейчас!

Мамина тетрадка, слава богу, валялась на полу, никому не нужная. Как выбросил ее разъяренный Серёня из сумки, так и лежала неприкаянно под фикусом. Права Вера Константиновна – зачем Люсе и ее мужу Серёне старая коленкоровая тетрадка, исписанная мелким маминым почерком? Вовсе она им не нужна. И билеты оказались на месте, меж хрупкими пожелтевшими страницами.

… Застряла жизнью в промежутке

Меж зеленью и желтизной…

Почему-то глаз выхватил сейчас именно эти две строчки. С той самой страницы, где билеты лежали. Мама эти строчки про себя, скорее всего, писала. Конечно же про себя, про кого ж еще… Наверное, странное это состояние – меж зеленью и желтизной. Никакое. И ни там, и ни сям. И ни названия, ни цвета этому состоянию нет. Молодец, мама. Хорошо сказала. Очень хорошо…

Острая жалость и к маме, и к себе, и к сестрам Вике и Тамарочке вдруг захлестнула, свилась давешней холодной веревкой внутри, ударила по коленкам, и Соня медленно сползла по стене, прижимая к груди тетрадку. И заплакала – тихо, скорбно, безутешно. Доконало ее в конце нервного напряженного дня состояние этого маминого промежутка. И своего, наверное, тоже. Иван выглянул из прихожей, подошел поближе, встал перед ней горой:

– Эй, вы чего это? Все ж уже позади…

– Вы… вы не понимаете, Иван… – вдруг тихо надрывно произнесла Соня и заплакала того горше, размазывая дрожащими пальцами слезы по щекам. Слезы были горячие, обильные и… странно сладкие. Наверное, они были оттуда, из безымянного промежутка, которому нет названия? Где барахтаешься и никак не можешь из него в нормальную жизнь выпасть?

– Что я не понимаю? У вас еще что-то случилось, да? Вас еще кто-нибудь обидел? – присел он рядом с ней на корточки.

– Да никто меня не обидел! Просто… просто я не могу больше так жить… Не могу, и все! Я не знаю, как мне жить дальше! Я не могу, не могу…

– А почему не можете-то? Кто вам мешает?

– Да никто мне не мешает! И… и я никому не мешаю! Просто… Я не умею жить среди людей, понимаете? Вернее – среди таких людей… Ну почему, почему они все… такие?

– Хм… Не понял… Какие – такие?

– Злые, жестокие, вечно на ком-то самоутверждающиеся, друг друга ненавидящие… Никто кругом не любит друг друга! Вот за что они со мной так, объясните? Я их пустила, я им слова не сказала, а они меня – за шиворот…

– Это вы о ком сейчас? Об этих жуликах, что ли?

– Да если бы и о них…

– Так а чего о них говорить-то? Нормальные, в общем, ребята… Находчивые, и не без криминальных способностей. Можно сказать, рядовые-типичные. Сейчас много таких развелось…

– Вот именно – типичные! И… и все кругом – такие же… Я… я просто боюсь жить среди людей! Мне кажется, я никогда не смогу среди них жить… Я не научусь…

– Ну-у-у… – вдруг ласково-насмешливо протянул Иван, чуть тронув ее за плечо. – А куда ж вы денетесь, Соня? Это вы зря так говорите. Люди, они люди и есть. Они всякие бывают… Иль вы хотите, чтоб мы все счастливыми птицами в небе летали, осеняя друг друга крылами? Человек, мол, рожден для счастья? Как птица для полета?

– Не смейтесь! Не смейтесь надо мной! – вдруг сквозь слезы выкрикнула Соня и икнула сердито. – И вообще… Помогли – и спасибо вам. Идите домой, спасибо. Я вас тоже боюсь…

– Меня?! – искренне изумился Иван, ткнув себя в грудь острием отвертки. – А я-то вам что плохого сделал?

– Да ничего! Просто я всех, всех боюсь! Всех людей, понимаете? Я… ни с кем разговаривать не умею, общаться не умею! Правда, иногда мне кажется, что умею, но меня тут же называют как-нибудь обидно…

– Это как?

– Ну, циклоидом, например! Я пытаюсь рассказать правду о себе, душу раскрываю, а меня – циклоидом…

– А что это – циклоид? Диагноз, что ли?

– Ну, вроде того. Когда человек из депрессивного состояния в непонятную эйфорию переходит. И наоборот. От одиночества. От недостатка общения. А я ж не виновата, что людей боюсь! Я их с детства боюсь. Я жизнью только книжной живу, а нормальной, человеческой, не умею…

Она вздохнула со всхлипом, глянула ему в лицо и тут же устыдилась своей невесть откуда взявшейся откровенности. Да еще и перед незнакомым человеком. Видно было, что и ему эта ее откровенность оказалась не по зубам. Вон как смотрит – сосредоточенно и озадаченно. Не знает, что и сказать, наверное.

– Вы… вы извините меня, Иван. Не слушайте меня. Это у меня так стресс выходит, наверное.

Мало ли что люди в таком состоянии болтают? Извините… Вы идите, Иван. Мне собираться надо, у меня поезд утром… – мышкой взглянула на него Соня и стала медленно подниматься, скользя спиной по стене.

– Хорошо. Я сейчас уйду. Конечно же, – кивнул он задумчиво. – Я все понимаю. Стресс конечно же. Сейчас я, только замок доделаю. Я уже закончил почти.

Спружинив на мощных ногах, он выпрямился резко, молча ушел в прихожую.

Постояв минуту у стены, Соня поплелась за ним, проговорила виновато ему в спину:

– Вы не обижайтесь на меня, Иван… Сама не знаю, что на меня нашло. Получается, вы меня спасли, а я вам истерику закатила вместо благодарности.

– Ничего, бывает, – равнодушно пробурчал он, продолжая возиться с замком. – Ну вот, похоже, и все. Уже готово. Принимайте работу, хозяйка…

Он захлопнул дверь, потом снова открыл ее, повернув рычажок замка. Уже стоя в проеме, похлопал себя по карманам куртки, потом приказал Соне коротко:

– Принесите мне листок бумаги и ручку!

Соня ринулась в комнату, торопливо начала тянуть на себя ящики огромного то ли шкафа, то ли буфета Анны Илларионовны. Обнаружив в одном из них старенькую записную книжку с просунутой в кармашек ручкой, вырвала чистый листочек, вернулась в прихожую.

– Вот, я записываю вам все свои телефоны… – присев перед низкой тумбочкой, деловито проговорил Иван. – Когда у вас еще что-нибудь случится – звоните. Хорошо? Не стесняйтесь. И не плачьте, Соня! Никакой вы не циклоид. Нормальная симпатичная девушка…

Уходя, он улыбнулся ей на прощание. То есть Соня поняла, что он ей улыбнулся. На самом деле она не видела – на лестничной клетке темно было. А в прихожей лампочка слабая, едва-едва светит. Но она отчего-то поняла, что улыбнулся…

Тихо развернувшись, она медленно побрела на кухню, зажгла газ, поставила чайник на плиту. Подняв глаза на старые кухонные ходики, вздрогнула. Два часа ночи уже! А у нее поезд в четыре тридцать! Даже и спать не стоит ложиться… Только чаю попить, сумку собрать, и в путь…

Уже в прихожей, когда надевала кроссовки, бросилась ей в глаза оставленная Иваном на тумбочке бумажка. Сложив вчетверо, она бережно просунула ее в потайной кармашек джинсовой куртки, прихлопнула сверху рукой. А вдруг и впрямь еще с ней что случится? А с такой бумажкой ей теперь будет спокойнее, намного спокойнее…

В поезде, застелив постель, она тут же отвернулась к стене и заснула, изредка всхлипывая и вздрагивая всем телом. Попутчики переглядывались меж собой, пожимали плечами насмешливо – странная соседка им попалась, нервнобольная какая-то…

* * *

Тамара подняла голову, с тоской посмотрела на окна своей квартиры. Отсюда, из скверика, они были ужас какими родными – теплыми, желтыми, в кипени белых с золотой ниточкой новых занавесок. Хорошо там, дома… А здесь, в скверике, мокро, и холодно, и темно, и даже на скамейку в беседке присесть нельзя – вся она пропиталась недавним дождем, кажется, даже взбухла от сырости. Сейчас еще и соседи-собачники начнут выползать, выводить на вечернюю прогулку своих питомцев, сразу вопросы начнутся – чего это она тут стоит, на ветру жмется. Не объяснишь же им, что подниматься в свою квартиру ей попросту боязно? Нет, никогда она в этом не признается, стыдно же…

Оно, конечно, понятно, что стыдиться ей особо и ничего, всяко бывает. Вон, к примеру, если тех же соседей по лестничной клетке взять, так у тех – о-го-го какие скандалы каждый вечер бывают! И матом друг на друга ругаются, и посуда звенит, и дверь соседка подвыпившему мужу частенько не открывает, и он орет что есть мочи в подъезде… Семья как семья, в общем. Приличные люди. Это понятно, многие так живут. Да и она тоже хотела нормальной семейной жизнью зажить, кто ее за это осудить смеет? А только… Домой идти все равно боязно. Кто знает, что на этот раз Коле в голову взбредет? Вот вчера он, например, в нее скалкой кинул. Чуть в голову не попал. А сегодня ему что под руку попадется? Керамический здоровенный горшок с цветами? Или молоток для отбивных?

Вздохнув, она поежилась под порывом ветра, еще раз взглянула на свои окна. А ведь он предупреждал ее, тогда еще, в первый их вечер, сам проговорился – пью, мол. А она значения этому не придала. Ну, пьет. А кто сейчас не пьет? И все живут как-то, худо-бедно, но живут. На то он и мужикашка в доме, чтоб выпивать иногда, подумаешь… Но не три же дня подряд, чтоб без просыху…

За те три дня, что прошли с начала их «семейной жизни», она его трезвым не видела. Если не считать, конечно, того первого знакомства, когда он повел ее пиво пить. Причем загульный Колин размах нарастал день ото дня с такой катастрофической быстротой, что только смотри да диву давайся. Вроде был мужикашка обыкновенный, скромный да неказистый, а превратился за три дня в чудовище, бешеное да непотребное. Кто ж мог подумать-то? Он, когда в тот первый вечер домой с остановки шли, вежливо взял ее под локоток – погоди, говорит, дорогая Тамарочка, я в магазин заскочу… Надо же, говорит, отметить наше с тобой вступление в новую жизнь, чтоб честь по чести, чтоб все как у людей… Она и поверила. Только удивилась немножко – слишком уж он из этого магазина выскочил оттопыренный. Эх, надо было тогда еще бдительность проявить да поинтересоваться – какое такое отмечание человек задумал с тремя бутылками водки? Надо, надо было тогда еще скороспелое это знакомство на корню поломать, а она уши развесила, обрадовалась – мужикашку в дом привела…

В первый же вечер он две бутылки сразу и приговорил. Завалился спать в кресле перед телевизором. А она его пледом заботливо накрыла, подушечку под голову подсунула. И мысль в голове дурацкая промелькнула – вот и она к семейной жизни приобщилась, заживет теперь, как все – с мужиком в доме. И это ничего, что он выпивши. Завтра проснется, а она на него будет ворчать, как все порядочные жены. Сердито и как бы понарошку. А он будет вздыхать, и ходить, и маяться с похмелья. И виновато на нее взглядывать…

Никаких Колиных вздохов и виноватых взглядов она так и не дождалась. Ни к утру, ни к вечеру следующего дня. Все вышло наоборот – Коля проспал до обеда, а продрав глаза, так сердито в ее сторону зыркнул, будто это она перед ним неизвестно в чем провинилась. И даже опомниться не дал – тут же оставшуюся третью бутылку приговорил. В один присест, из горлышка, как залихватский гусар из старого кинофильма. И не закусил даже. Глянул мутными глазами, икнул, погрозил ей строго пальцем, потом произнес нечленораздельно:

– Ти-ше. Ти-ше. Не возникай. Просплюсь – человеком буду…

Проспаться, однако, ему никак почему-то не удавалось. И стать обещанным «человеком» тоже. Да и не уследишь же, в самом деле, когда у него это процесс очеловечивания начнется! Ей же на работу надо! У нее работа ответственная, ее старички немощные по своим квартирам дожидаются! Им до ее семейных трудностей дела нету…

А вчера вечером, придя с работы и увидев катающуюся по прихожей пустую бутылку из-под водки, она не выдержала, с порога закричала на него – сколько, вроде того, уже можно-то? Лучше бы и не кричала, не звала себе горя на голову. Коля вышел из кухни – весь вздыбленный, глаза дикие, уставился на нее, даже и не узнал будто. А она ему снова – ну чего ж ты, ирод, творишь, обещал же проспаться… Вот тут он скалку с кухни и схватил. А может, уже вышел с этой скалкой – она и не помнит теперь. И попер на нее с этой скалкой, как с шашкой наголо. Еле успела в ванной укрыться – сидела там до самой ночи, пока не услышала, как он в коридорчике свалился…

О, а вон и сосед Лешка со своей овчаркой из подъезда вышел – стало быть, полдевятого уже. Он всегда с ней в полдевятого гулять выходит, чтоб как раз к программе «Время» успеть. Что ж, и ей, наверное, домой пора. И вообще, хватит уже. Пора выставлять этого Колю к чертовой матери… Не надо ей такой семейной жизни. Если опять пьяный – то разговор один будет. Короткий. Скатертью дорожка вам, Коля, и все тут. Не для того она столько лет удовольствий всяческих себя лишала да к семейной жизни готовилась, чтобы теперь долгожданным гедонизмом, как Сонюшка говорит, на холодном ветру наслаждаться!

Решительно расправив плечи и мысленно закатав рукава, Тамара вышагнула из-за кустов, приветливо поздоровалась с Лешкой. И зашагала к своему подъезду – чего ей бояться, в конце концов? Она у себя дома, а не в гостях где-нибудь, чтоб по кустам прятаться. Открыв своим ключом дверь, поморщилась от шибанувшего в нос запаха стойкого перегара, осторожно заглянула в комнату. Коля спал на диване, пытаясь перекрыть звуками мощного храпа льющийся из телевизора сладкий голосок модного вихрастого мальчишечки, старательно поющего про то, что, оказывается, в жизни все «невозможное возможно». Бодренько так у мальчишечки все выходило – страсть как красиво! Особенно под Колин храп…

Пройдя на цыпочках в комнату и выключив телевизор, она вышла на кухню, села около заваленного грязной посудой стола, опустила на колени руки. Как его выгнать-то теперь? Будить да силой выталкивать? А вдруг он опять за скалку схватится? Иль еще чего похуже в руки возьмет? Нож, например? О господи, пронеси…

Задумавшись, она и не заметила, как Коля сам нарисовался в дверях кухни, держась за косяки. Долго смотрел размытым взглядом, медленно водя головой, будто пристраивая ее заново на плечи. Потом промычал с хрипотцой:

– Зойка, давай быстро в магазин сгоняй… Ну? Одна нога здесь, другая там…

– Какая я тебе Зойка? Ты что? – подняла на него удивленные глаза Тамара.

Коля долго и невнятно смотрел ей в лицо, собирал в складочку рябой лоб, потом вдруг прохрипел грозно:

– А ты хто вообще? Ты чего тут? А ну пошла вон отсюдова, сучка приблудная!

Она и опомниться не успела, как он сцапал ее за отвороты плаща, приподнял со стула, дыхнул отвратительным перегаром в лицо. И поволок в прихожую – откуда только силы взялись! Вроде стоял в дверях еле живой, коленками подгибался, и вдруг закаменел весь! Она попробовала было руки его от себя отодрать, да куда там… Хорошо хоть, успела сумку свою с тумбочки схватить, пока он дверь открывал. В дверях она, конечно, уперлась, замахнулась на него сумкой с отчаяния… В общем, не стоило ей этого делать конечно же. Как говорят в боксе, сама открылась. Для пьяного Колиного кулака. Прямо в глаз ей тот кулак прилетел, аж в голове помутилось от неожиданности. Пока она, охнув, закрывала лицо руками, дверь перед носом и захлопнулась.

Сколько она простояла перед собственной дверью, оглушенная Колиным кулаком, Тамара и не помнила. Когда в соседской двери зашуршал ключ, бросилась вниз по лестнице, выскочила под начавшийся мелкий, будто сыпавшийся с неба сквозь сито дождь, пошла куда глаза глядят, глубоко и часто дыша. Лицо тут же стало мокрым, и это было даже кстати – слез на нем не видно. Внутри, кроме растерянности, ничего не чувствовалось, будто и по душе тоже вдарил Колин кулак, и она онемела на время, чтобы дать своей хозяйке как-то прийти в себя. Вот странно – почему-то раньше она себя считала сильной женщиной, способной противостоять любым жизненным неприятностям, и сама могла кого хошь обидеть, и за себя постоять, а тут… Ослабла будто. Неужели все женщины только в трудностях бывают сильными? А когда послабка в этих трудностях выпадает, когда поманит хорошая жизнь возможностями, тут и приходит проклятая растерянность, и сделать с нею ничего не можешь? Конечно, не можешь, когда все твои мечты разбиваются вдрызг о пьяный кулак…

Остановившись, Тамара огляделась – куда теперь идти-то? В милицию, что ль? Так там опять скажут, как те, давешние, – сама во всем виновата… Да и ночь почти на дворе, надо бы хоть куда голову приткнуть. Что ж, придется к Сонюшке ехать, на другой конец города…

В автобусе, заняв место у окошка, она вынула из сумочки пудреницу, глянула на себя в круглое зеркальце. Оно тут же услужливо выхватило наплывающую багровость под глазом, грозящую перейти со временем в здоровенный синюшный фингал. Кондукторша, сложив руки на ремни своей сумки, встала над ней участливо, поцокала языком:

– Это кто ж вас так разукрасил, женщина? С мужем, что ль, подрались?

– Ну да… С мужем… Я сейчас… Я деньги на билет достану… – бестолково засуетилась по карманам Тамара.

– Да ладно… Так поезжай. Чего уж, – великодушно разрешила кондукторша, вздохнув и покачав жалостливо головой.

Именно эта солидарная бабья жалость и доконала Тамару. Отвернувшись к окну и закрыв лицо руками, она заплакала, сотрясаясь полными плечами. Господи, за что? За что к ней так несправедлива судьба, господи? Она же не так много у нее просила, она же мечтала не о принце каком, а об обыкновенном мужикашке, таком, какой есть под боком у всех ее знакомых женщин… Чтоб так же иногда, подперев щечку, пожаловаться в женской компании – мой-то, мол, вчера опять на бровях пришел… И еще ей почему-то всегда очень обидно было, когда такая вот жалобщица вдруг начинала ей приговаривать: завидую, мол, тебе, Тамарочка! Счастливая ты! Одна живешь, у тебя такого безобразия в доме нету! Что-то очень уж оскорбитель но-обидное для нее, для Тамары, звучало в этой неуклюжей зависти. Вроде как не завидовала, а, наоборот, очень даже высоко поднимала себя над ней та жалобщица…

Наплакавшись, она затихла, стала смотреть, как бегут за окном расплывчато-мокрые огни города. Редкие пассажиры заходили на остановках, отряхивали от дождя сложенные зонты, и они висли брезентом, как мокрые вороньи крылья. Им, пассажирам, хорошо. По крайней мере, домой едут. А она…

Вдруг прошла по ней, будто огнем опалила, вся ее будущая жизнь. Не прошлая – бог с ней, с прошлой. Именно будущая. Как-то враз вдруг поняла – не будет у нее никакого семейного счастья. И мужикашки под боком тоже не будет. Никакого. Ни пьющего, ни трезвого. Нельзя потому что счастье свое по срокам взять и на другое время перенести. Нельзя жить и думать о предстоящем когда-ни будь счастье. Нельзя мечтать да к нему готовиться. Не любит оно, счастье-то, как Сонюшка говорит, отсроченного гедонизма…

* * *

Маета подступила ниоткуда, сама собой – незнакомая, тревожная и очень робкая. Соня гнала ее от себя, да без толку. У маеты было имя, у ма еты было красно-кирпичное бандитское лицо с неровным, можно сказать, даже безобразным шрамом, у маеты был уверенный низкий голос и спокойный, почти равнодушный взгляд маленьких, будто спрятанных под надбровными дугами глаз. А еще от маеты ей осталась бумажка с телефонами, с короткой припиской внизу – Иван… Вот уже два дня она ее преследовала, эта маета, не отходила ни на шаг, ехала с нею в поезде, заглядывала на страницу взятого в дорогу детектива популярной писательницы, смотрела с ней вместе в окно на пробегающие мимо леса и поля. И совсем в эту маету не вписывался ни один классический книжный герой – ни князь Андрей Болконский, ни чеховский нервный и ранимый Лаевский, ни тихий и загадочный булгаковский Мастер. И уж тем более любимый Сонин герой князь Мышкин в нее не вписывался. Вот же странно! Странно, потому что… Потому что не должно было так быть! Где, простите, Лаевский с князем Мышкиным – и где этот пуленепробиваемый Иван… Как бы Томочка сказала – и близко не родня. Ерунда какая-то. Привет из социума. Интересно, а вот если этого Ивана литературным языком описать, что бы получилось? Какие бы ему эпитеты на книжных страницах современные писатели присобачили? Краснорожий бандит? Квадратный амбал? Мордоворот с маленькими, глубоко сидящими глазками? Или что-нибудь еще в этом роде? И она бы, читая, морщилась от страха и неприязни? А потом, на следующей странице, обязательно появился бы нормальный герой, умный, добрый, с открытым взглядом голубых, как небо, глаз. И обязательно – с выраженными на лице признаками интеллекта. И почитывающий на ночь глядя классическую литературу. Все правильно, все в гармонии. Как и должно быть в книжках. А в этой непонятной жизни все наоборот получается. А жаль.

Хотя… Почему сразу – жаль? Помог-то ей именно «мордоворот» Иван, а не герой с голубыми, как небо, глазами! За что ему большое спасибо конечно же. Но опять – где простое «спасибо» и где «маета»? Вот же она, в ней сидит, живая, горячая, почти физически ощутимая. До того ощутимая, что даже ее любимые классические герои, будто за себя оскорбившись, отступили в тень, растворились бесплотными призраками в «промежутке между зеленью и желтизной», как хорошо сказала мама в своих грустных стихах. И ее туда с собой не позвали. Оставили здесь, наедине с непонятными, невесть откуда взявшимися земными ощущениями…

Подтянув к подбородку коленки и обхватив их тонкими руками, она не отрываясь смотрела в окно, пытаясь привыкнуть к своему новому состоянию. И дать ему объяснение. Или хотя бы определить его в себе как-то, чтоб не пугало. Может, это всего лишь неловкость перед человеком, оказавшим ей бесценную помощь? Да, наверное, это всего лишь неловкость! Она ведь толком и не отблагодарила его даже.

Да еще и жаловаться принялась, рассказывать о своих душевных проблемах… Он наверняка подумал – дурочка. Совершенно точно подумал. Еще и пожалел, наверное. Вон, и телефоны свои оставил. Зачем, зачем она ему эту истерику закатила, господи? Он же ни слова не понял из того, что она пыталась ему про себя объяснить!

Вздохнув, она махнула слабо ладошкой, перевела взгляд на лежащий одиноко на столике пакет с китайской лапшой. Последний. Съесть его, что ли? Правда, она его себе на ужин оставила – утром поезд уже прибывал к месту назначения. А сейчас еще день. Третий день ее долгого пути. Ну да ничего – вечером можно пустого чаю попить. А сейчас надо поесть. Может, удастся отвлечься от напавшей на нее маеты – такой странной, такой незнакомой, такой тревожной. А потом надо детектив, взятый с собой в дорогу, наконец, дочитать. Где ж это видано – два дня в поезде ехать и по одной книге всю дорогу глазами елозить! Впервые с ней этот непонятный казус произошел, когда глазами читаешь, а мысль на странице остается, до головы не доходит. Не пускает маета детективные страсти в голову, и все тут. Хотя детектив хороший, тепло замешанный, как на дрожжах, на любовных отношениях двух героев, и потому действие к концу взбухает, как тесто из кастрюли, и само по себе в печку просится. И стиль у писательницы очень хороший. Емкий и легкий, и вовсе не надсадно-старательный, как у других. Очень съедобный текст, в общем.

– Что ж это вы, Сонечка, всю дорогу одну лапшичку кушаете? – сердобольно подсунулась к ней пожилая соседка по полке. – Давайте я вам колбаски сырокопченой порежу иль банку тушенки открою… Хотите?

– Нет-нет, спасибо, не надо! – отчаянно замотала головой Соня, улыбнувшись просительно. – Правда не надо! Я очень китайскую лапшу люблю и с удовольствием ее ем!

– Ну уж… – недоверчиво скосила глаза соседка на выпростанный из хрусткой обертки вьющийся спиральками сухого теста квадратик. – Чего уж там любить-то… А то поели бы нормально, а, Сонечка? Какая-то вы совсем уж квелая… Вон какие круги под глазами образовались! А царапинка на щеке откуда? Свежая еще совсем… Вас, наверное, обидел кто-нибудь, да? Я ж вижу, всю дорогу сидите, вздыхаете… А то рассказали бы, облегчили душу…

Соня улыбнулась ей благодарно, прикрыла глаза, чуть мотнула головой. Хорошая женщина, простая и добрая, наверное, только очень уж настырно-любопытная. Конечно, от колбасы да тушенки она б сейчас точно не отказалась, но тогда придется остаток пути дружить с этой теткой, то есть «облегчать душу», рассказывать ей что-то… А что она ей расскажет? Про маету свою начнет откровенничать? Нет уж. Спасибо. Не хочется.

Да и вообще, разве про нее словами расскажешь? Как она ей объяснит, например, что и сама толком не понимает, отчего этот человек с бандитским лицом и твердокаменным подбородком, о который можно орехи колоть, занял в ее голове то самое романтическое место, предназначенное… предназначенное… А кому, собственно, предназначенное? Тому, кто так же, как и она, завис между небом и землею, меж зеленым и желтым? Тому, кто так же, как и она, живет в книжном и бесплотном мире? Так не поймет этого соседка, хоть трижды ей про это пооткровенничай. А может, наоборот, поймет? Хотя… Не стоит, пожалуй. Пусть эта маета в ней поживет еще маленько. Сама по себе, неприкаянная. Не стоит ее выносить на чье-то судилище. А вдруг она испугается да исчезнет? Нет уж, пусть поживет. Пусть создаст ей временную иллюзию, что она в этом вопросе такая, как все. Абсолютно нормальная. Нигде не зависшая. И что будто бы даже немного влюбленная…

Растянувшись на своей полке, она закрыла глаза, сглотнула противное химическое послевкусие, оставшееся от китайской лапши. Гадость несусветная эта лапша – права соседка-то. Надо отвлечься от него, вернуться к недочитанному детективу… Там как раз у героя с героиней наметился всплеск любовной чувственности, особенно трогательный на фоне грозящей им смертельной опасности. Где-то рядом, в двух шагах, бродит убийца с пистолетом, а у них любовь. Настоящая, земная. И нигде они меж зеленым и желтым не висят, и будет у них к концу повествования полный хеппи-энд со свадьбой, бриллиантовыми колечками и беременностью. Хорошо. Отлично. Обзавидоваться можно. Нет, правда можно. А у нее на данный момент вместо всех этих прелестей – лишь маленький клочок бумажки с телефонами, по которым даже позвонить нельзя! Он, который «маета», ей же ясно сказал – звоните, мол, Соня, когда у вас еще что-нибудь плохое случится. Вот так вот. И никак иначе. Ждите, Соня, когда к вам еще какая-нибудь беда нагрянет.

Она и сама не заметила, как уснула крепко. А проснулась уже под утро, под призывный клич молодой проводницы, непременно требующей сдать ей поездное белье. Вот далось ей это белье, в самом деле! Кому оно нужно-то? До пункта прибытия еще два часа ехать…

Выйдя из вагона, Соня поежилась, подняла воротник худосочной джинсовой курточки. Холодно! Надо было догадаться второй свитер взять. А впереди еще целый день на этом холоде. Эх, сейчас бы под горячий душ, а потом бы щец поесть вопреки дорожной сухомятке. Господи, как же мало человеку нужно для счастья!

– Вы меня на улицу Строителей не довезете? – робко наклонилась она к окошечку такси, выйдя на привокзальную площадь. – У меня командировочное удостоверение есть…

– Да вы что? Неужели? – хохотнул веселый усатый таксист, выходя из машины. – Или хочешь со мной этим удостоверением расплатиться?

– Нет… Нет, конечно. Просто меня предупредили, что могут на вокзале удостоверение спросить. Вот я и…

– Нет, нам удостоверение не нужно. Зачем нам удостоверение? – подделываясь под голос маленького итальянского пройдохи из кинофильма «Формула любви», на которого, кстати, очень был похож, нежно спросил водитель. И для достоверности прибавил: – Нам ни кузнеца, ни удостоверения не нужно…

– Ой… – испуганно шарахнулась от него Соня. – Нет, я лучше на другой машине поеду…

– Да ладно! Чего испугалась-то? Пугливая какая! Садись давай, поехали. Что за девки пошли, шуток совсем не понимают…

– А потом, когда на улицу Строителей приедем, сразу в аэропорт. Так можно?

– Да хоть на Северный полюс! Поедем, конечно! Семь тысяч это будет стоить!

– Сколько?! – ахнула Соня, удивленно вытаращив на него глаза. – Да вы что?! У меня столько нет…

– Хм… А сколько у тебя есть?

– Я… я только две могу…

– Так. Свободна. За твои две тысячи, матушка моя, тебя здесь только матом покрыть могут, да еще и стольник сверху потребуют. За трехэтажное качество. Ты хоть понимаешь, куда приехала-то?

– Да-да… Конечно… Конечно, я все понимаю… Извините…

Она быстренько отошла от него в сторонку, втянув пристыженно голову в плечи и изо всех сил стараясь не заплакать. Внутри тут же поднялась испуганная сумятица, да еще и холодный ветер продувал до костей, не давая сосредоточиться на возникшей проблеме. Вот всегда с ней так бывает в критических ситуациях. Вместо того чтоб встряхнуться да с духом собраться, начинает сумятицу в себе ступой толочь, отчего она только больше становится.

– Ладно, садись, поехали, – услышала она за спиной сердитый голос «итальянского пройдохи». – Чего я, изверг какой, что ли? Стоит, главное, дрожит, как щеня без мамки. У тебя мамка есть, а, селянка? – снова перешел он на смешной голос киношного Маргадонта. – Иль ты сиротой будешь?

– Ага. Сиротой, – сглотнув слезы и почему-то улыбнувшись, подтвердила Соня.

– Ну, тогда тем более – поехали. Садись, а то совсем замерзнешь!

Город открылся сразу, будто сам радостно вылетел навстречу машине. Чистый, белый, красивый. Высокие дома-свечки меж аккуратных газонов весело рвались вверх, словно заигрывали с холодным северным небом. Вообще, Соне показалось, весь он был похож на квартиру после шикарного ремонта, в которой поначалу даже жить жалко – красоту испортишь. Хотя, если честно, она сроду таких квартир живьем и не видела, чтоб с шикарным ремонтом. Так, представилось просто…

– Ой, да у вас тут осень вовсю! – с удивлением рассматривала Соня желтый от осыпавшихся листьев бульвар, мимо которого они ехали.

– Да не вовсю, а уж кончилась практически. У нас тут весна, лето да осень короткие. Не успеешь и пожить нормально, как сразу в снег. И никакой тебе радости. Хотя в этом году лето было подлиннее обычного, ничего не могу сказать. И даже осень поздновато пришла…

– Не пришла – привели… – задумчиво проговорила Соня, откинувшись на спинку сиденья.

– Что? Не понял… Кого привели?

– Да стихи такие есть у Ахматовой…

Вот она, плодоносная осень!

Поздновато ее привели.

А пятнадцать блаженнейших весен

Я подняться не смела с земли…

– Ух ты! – восхищенно глянул на нее водитель. – Смотри, прямо наизусть шпарит! Ну-ка, давай еще чего-нибудь сбацай!

– Нет. Не буду я… бацать, – покраснев, отвернулась она к окну. – Извините, у меня это случайно вырвалось…

– Ну, не хочешь, не надо, – покладисто согласился парень. – А тебя что, и впрямь сюда в командировку заслали?

– Да нет, мне сестру отсюда забрать надо.

– Как это – забрать? А сама она что, не может уехать?

– Не знаю… Говорит, не может. Говорит, у нее с мужем проблемы какие-то. У нее муж бизнесмен, богатый очень.

– И как нашего мужа зовут?

– Вадим Орлов. Слышали про такого?

– У-у-у… – непонятно протянул водитель, то ли насмешливо, то ли уважительно. Потом глянул на нее искоса, проговорил тихо: – Черт меня дернул связаться… Да еще и даром практически. Во идиот…

– Так вы меня подождете у подъезда? – обеспокоенно повернулась к нему Соня. – Я только через домофон сестре сообщу, что приехала, и она сразу выйдет. Она быстро выйдет! Вы не оставляйте меня здесь, пожалуйста!

– Да ладно, все с тобой понятно. Чего уж теперь. Подожду, конечно. Номер дома какой? Вон, за тем перекрестком, и будет твоя улица Строителей.

– Тридцать шесть! Дом номер тридцать шесть! А квартира номер двадцать три! Это первый подъезд должен быть.

Нет, определенно мир в последние дни благоволил к ней! Будто смягчилось все враждебное человеческое сообщество в едином порыве, выслало к ней своих лучших представителей в лице соседки Веры Константиновны, Славика, Ивана, теперь еще и вот этого шутника таксиста… Или это так, маленькая для нее поблажка, вроде простого везения? Старенький ангел поднапрягся, взмахнул негнущимися крылами, и неизвестно, на сколько сил у него хватит держать их распростертыми? Тяжело ему, наверное. Устал. Да и ей самой тоже бдительности терять не стоит. Только потеряешь ее, чуть расслабишься, а человеческое дружное сообщество тут же и даст враждебностью, как ножом, под дых…

Викин голос в домофоне прозвучал сразу – не успела Соня палец от кнопки отпустить. А через три минуты дверь подъезда открылась, и вышла к ней сама Вика. Соня вздрогнула от неожиданности – это была Вика, конечно же Вика! И в то же время будто и не она… Что-то неуловимо изменилось в облике ее сестры – в посадке головы, во взгляде, в улыбке, наконец. Если честно, она ей даже не улыбнулась, просто губы растянула в коротком мимическом жесте, и все. Привет, мол.

Соня сунулась было обнять ее, но Вика тут же отстранилась, даже шарахнулась от нее испуганно. Потом спросила коротко и чуть хрипловато:

– Где такси?

– Да вон стоит, прямо у обочины… Ты чего, Вик?

– Пойдем скорее. Потом объясню. Сумки у меня возьми, Сонь…

Она сунула ей в руки две большие пухлые сумки и тут же ухватилась руками за спящего в «кенгурушке» у нее на животе карапуза. Соня видела племянника впервые, склонилась к его розовому личику, умильно выпятив губы, но поцеловать не успела – Вика тут же сорвалась с места, на полусогнутых ногах рванув к такси. Соня едва за ней поспевала – сумки были достаточно тяжелыми. И в такси она повела себя странно. Прижимая ребенка к себе, все оглядывалась назад, будто ожидая погони.

– Вик, у тебя, по-моему, мания преследования… Ну чего он тебе может сделать, ты что? Это же и твой ребенок тоже!

– Ти-хо! – сквозь зубы страдальчески простонала Вика, указывая ей глазами на водителя. – Я прошу тебя, помолчи, Сонь… Слушай, а ты Томку предупредила, чтоб она… Ну, чтоб про адрес твой новый помалкивала…

– Нет. Не успела еще. Да она вообще куда-то пропала, Вик! Звоню ей, звоню, а она не отвечает! Трубку, наверное, не хочет брать. Ой, а со мной тут такое было, я тебе потом расскажу!

– Да-да. Конечно, – будто ее совсем не слушая, снова лихорадочно повернула Вика назад голову. Потом, обратившись к водителю, произнесла просяще: – А можно побыстрее, пожалуйста?

– А что, опаздываем? – деловито осведомился тот, глянув на нее в зеркало заднего вида.

– Вика, успокойся! – сама заражаясь ее нервозностью, рассердилась Соня. – У нас самолет только через четыре часа, еще в аэропорту досыта насидимся!

– Помолчи, я сказала! – вдруг змеей зашипела на нее Вика, сделав страшные глаза.

Соня даже отпрянула от неожиданности, почувствовав, как проткнул ее насквозь заряд Викиного животного страха-раздражения, как он остался и удобно устроился у нее там, в «помойном контейнере», вытолкнув наружу короткие слезы обиды. Она изо всех сил постаралась их сглотнуть, отвернулась к окну и впрямь замолчала, до крови закусив губу. Ладно бы еще чужое раздражение в себя принимать, это еще не так обидно, но когда от сестры прилетает… А за что, собственно? За то, что она, бросив все, за ней примчалась? За то, что в долги залезла? За сестринскую свою любовь и преданность?

До самого аэропорта она так и просидела, глядя в окно и накуксившись. И Вика тоже молчала, застыв в своем непонятном напряжении. Когда приехали, выскочила торопливо из машины, огляделась лихорадочно и, бережно прижимая к себе ребенка, помчалась в открытые двери здания аэропорта.

А денег с Сони таксист не взял. Глянул исподлобья, мотнул насмешливо головой – убери, мол. Потом произнес грустно:

– Странная все-таки ты какая-то… То ли совсем убогая, то ли, наоборот, шибко умная… Так и не понял я.

– Да ни то и ни другое, – так же грустно ответила ему Соня. – Я и сама, если честно, иногда не понимаю… А вот про тебя я все поняла! Ты – добрый! Спасибо, что помог! А то бы я совсем растерялась.

– Телефон-то свой оставишь?

– Зачем? – удивленно уставилась на него Соня.

– Да сам не знаю. Говорю же – странная ты. Что-то есть в тебе такое… Не знаю я! Объяснить не могу. Вот смотрю на тебя – и будто беспокойство в душе ворочается. А может, и впрямь позвоню когда? Иль в гости соберусь… Так что, дашь телефон?

– Ой, а у меня нет телефона…

– Что, совсем? И мобильного тоже нет?

– Нет…

– Да ладно! Гонишь, наверное! Не хочешь телефон давать, так и скажи!

– Нет… Честное слово, нет!

– Хм… Это у тебя принцип такой, что ли? Чтобы без мобильника жить? Я слышал, такие придурки теперь часто встречаются…

– Да нет у меня никаких особенных принципов, – виновато пожала плечами Соня. – Просто так получилось, что нет у меня ни домашнего телефона, ни мобильника…

– Ну да. Я и говорю – странная ты. Как хоть зовут-то тебя?

– Соня. А тебя как?

– Иван…

– Как?! – тихо охнула Соня, вспорхнув ладошками к губам. – Иван?!

– Ну да… А что тут особенного, не понял? Имя как имя…

– Да нет, что ты! – вдруг счастливо рассмеялась она. – У тебя просто замечательное имя! У тебя, знаешь ли, самое расчудесное имя на свете! Это ж надо – Иван…

– Нет, точно убогая, – глядя на нее удивленно, пожал плечами парень. – Ладно, иди давай, а то замерзнешь. Вон сеструха твоя уже беспокоится, руками машет… Такая же, как и ты, видно. Не в себе немного. Счастливого пути. Связался я с вами, только настроение испортили…

Сердито хлопнув дверкой, он уселся на свое водительское место, рывком рванул машину с места. Соня помахала ему вслед, подняла с асфальта тяжелые Викины сумки, быстро пошла к дверям аэропорта, которые разъехались перед ней стеклянно, гостеприимно и вежливо. Из-за газетного киоска тут же выскочила Вика, схватила ее за рукав, потащила куда-то в сторону:

– Соня, Соня, скорей… Я уже тут присмотрела, где мы можем спрятаться…

Потом, уже в самолете, когда Вика, немного расслабившись, рассказала ей обо всех своих замужних злоключениях, Соне и самой стало стыдно за свою обиду там, в машине. Она даже ничего сказать ей не могла. Просто пялилась удивленно да по плечу гладила.

– Понимаешь, Соньк… Он сразу будто изломал меня всю. Вынул душу и по стене размазал, как вонючего клопа. Поначалу мне просто стыдно было, а потом, потом… Я даже не знаю, как теперь жить буду после всего этого! Я и полюбить-то теперь больше никого не смогу по-настоящему…

– Ну что ты, Вика… Ты полюбишь, обязательно полюбишь! Все уже позади, Вика… Успокойся…

Сашенька мирно проспал на руках у Сони всю дорогу. И в машине спал, пока они из аэропорта домой ехали. Вика разглядывала в окно родной город, то улыбалась, то вздрагивала озабоченно, по привычке оглядываясь. Даже когда открыла дверь Сониного подъезда, бдительно посмотрела по сторонам.

– Ой, погоди, Вик, я к соседке заскочу! Я ж у нее ключи оставила, когда уезжала! – передала ей на руки Сашеньку Соня. – Погоди, я сейчас…

Вера Константиновна, открывшая ей дверь, сначала поздоровалась радостно, а потом развела руками:

– Ой, Сонечка… А ключи Томочка еще вчера вечером забрала…

– Да? А где она? Дома?

– Нет. Нету ее. Она поздно придет. У нее дома неприятности какие-то. И вообще, она странная была. Заплаканная вся и с синяком под глазом. Я спросила ее, в чем дело, а она только рукой махнула…

– С синяком?! Томка – и с синяком? – удивленно переглянулись сестры.

– Ну да. Огромный такой синяк, и весь глаз заплыл. Ой, да вы с ребеночком… Да вы проходите, Сонечка! Не ждать же вам ее в подъезде до вечера! Проходите, я как раз и пирог в печь приставила… Есть хотите с дороги? А ребеночка вон там можно уложить, в моей комнате. Славик! – громко прокричала она в глубину квартиры. – Славик, помоги девочкам раздеться! Да оторвись ты от своего компьютера, ради бога! Будь ты человеком, в конце концов!

Быстро умывшись с дороги и покормив Сашеньку, Вика отправилась с ним в комнату Веры Константиновны – спать укладывать. Соня помогала доброй хозяйке на кухне – вместе они достали даже на вид уже вкусный пирог из духовки, заварили чай, расселись за столом в ожидании.

– Ну, чего она так долго… – привстала из-за стола Соня. – Пойду позову…

– И Славика тоже нет… – сердито подключилась к ней Вера Константиновна. – Вот что мне с ним за наказание, а? Опять, наверное, за свой компьютер уселся…

Однако Славика, как ни странно, за компьютером не обнаружилось. Осторожно открыв дверь в свою комнату, Вера Константиновна вдруг тут же высунулась обратно и, сделав Соне большие глаза, поманила ее тихонько к себе.

– Сонечка, ты посмотри… – прошептала она на коротком выдохе и осторожно прижала ко рту ладонь. – Нет, ты только посмотри, что делается, Сонечка…

Соня осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Ничего, конечно, особенного, чтоб из ряда вон, она там не увидела. Ну, спит себе малый ребенок поперек широкой тахты, раскинув пухлые ручки. Ну, сидит, склонившись над ним, его мать, смотрит на свое дитя нежно. Обычная картинка. А с другой стороны от спящего ребеночка Славик сидит. И тоже смотрит на него удивленно и нежно. Вот он поднимает голову и на сестру ее так же смотрит. То есть так же удивленно и нежно. И она поднимает на него глаза – испуганные, вопрошающие. Очень выразительные, однако, у ее сестры оказались глаза! Надо же, а она раньше этого и не замечала… Если приглядеться хорошенько, то все можно в них обнаружить. И даже мировая виртуальная паутина там может запросто поместиться, наверное, вместе с маленькими зелеными вислоухими человечками…

– Ой, свят, свят, свят, ой, помоги мне, Господи… – тихо шелестел у Сони за спиной радостный шепот Веры Константиновны. Краем глаза Соня увидела, как она осенила себя торопливо крестным знамением: – Отче наш, иже еси на небесех, помоги моему сыночку… Пойдем, Сонечка, не будем им мешать… А то спугнем еще…

Тихо, на цыпочках, они вернулись на кухню, посмотрели друг на друга заговорщицки и понимающе. Соня открыла было рот, чтоб что-то сказать, но Вера Константиновна замахала на нее руками отчаянно:

– И не говори мне, и не говори ничего такого, Сонечка! И слышать не хочу! Ну и пусть она будет с ребеночком! Это и хорошо даже, что с ребеночком! Я в силах еще, я помогу его вырастить!

– Да что вы, Вера Константиновна, я ничего такого и не говорю… Пусть себе… – тихо рассмеялась Соня. – Я только рада буду…

– Нет, ты видела, как он на нее посмотрел? Ты видела?

– Да видела, видела… Давайте лучше чай пить, не будем их ждать. Мне есть просто ужасно хочется! Я уже вторые сутки голодом живу…

От чая и пирога она совсем разомлела. Как там у Чехова, дай бог памяти? Бедная Каштанка совсем опьянела от еды? Теперь бы еще Томочку с ключами дождаться да спать залечь.

Вскоре на кухню пришли и Вика со Славиком. Соня исподтишка, но внимательно вгляделась в их лица, и показалось ей даже, что она разглядела в них некие счастливые изменения. Вот уголки Викиных губ подрагивают едва заметно, будто ей очень хочется взять и рассмеяться просто так, без видимой причины. Вот Славик случайно задел ее руку и покраснел отчаянно. Как в песне поется – удушливой волной. Как хорошо, здорово как. Даже зависть берет. Как быстро все это у Вики получилось, однако! И хорошо, что быстро. Иначе застряла бы там, в своем горе-отчаянии. Как она, Соня, застряла меж зеленым и желтым. Оно хоть и не совсем горе-отчаяние, это зелено-желтое состояние, но тоже – ничего хорошего… Как жизнь показывает, в нем вот так уголками губ и не задрожишь, а слезную истерику выдать – это вам пожалуйста. И вместо «удушливой волны» получишь одну лишь маленькую бумажку с телефонами, по которым даже и позвонить просто так нельзя…

Вздохнув, она озабоченно поднялась с места, стала искать глазами свою сумку. Надо же записку Томочке написать, что они здесь, у соседей временно обосновались, да в дверях оставить. Не ночевать же им у Веры Константиновны, в самом деле? С этими двоими, у которых чувство про изошло-нагрянуло, и так все понятно, им теперь все равно, похоже. Уже и смотрят друг на друга, не отрываясь и не стесняясь присутствия за столом посторонних. И Вера Константиновна сжалась вся в комочек и даже дышать боится, чтоб от сыночка счастья не отпугнуть. Только Соня одна, похоже, лишняя на этом празднике жизни. Ей бы домой, то есть в квартиру Анны Илларионовны…

Выйдя на лестничную площадку, она нос к носу столкнулась с Томочкой. И так же, как давеча Вику, совсем не узнала сестру. Вздрогнула от неожиданности. Вид у Томочки был совсем уж несчастный. И цвет лица странный какой-то. Будто серой пудрой припыленный.

– Господи, Сонюшка… Я ж потеряла тебя! – кинулась к ней со всех ног Тамара. – Соседка говорит, ты к Вике уехала… А зачем, Сонюшка? Зачем ты к ней ездила-то? В такую даль…

– Томка… Томка! Томка пришла! – кинулась ей с визгом на шею выскочившая на лестничную площадку Вика. – Томка, господи, как же я соскучилась!

Попав в объятия младших сестер, Тамара тут же разрыдалась, припав лбом к Викиному плечу. Слезы обильно и горячо текли по щекам, смывая с лица серое и непонятное вещество. Пудра не пудра, пыль не пыль…

– Ой, Томка… – ахнула, отстранившись от нее, Вика. – У тебя и впрямь фингал… А какой здоровый-то, господи… Кто это тебя так?

– Кто, кто… И сама не знаю, как его назвать, девки! В общем, попала я в переплет. Даже в квартиру свою войти не могу-у-у… – снова на одной ноте завыла Томочка. – Приехала вчера вечером сюда, нашла какую-то старую пудру в ящиках у Анны Илларионовны…

– Томочка, а… ты уверена, что это пудра? У тебя от нее лицо такое… серо-зеленое совсем.

– Не знаю. Там, на коробочке, было написано, что пудра. И год выпуска – тысяча девятьсот пятидесятый. Представляете? А что было делать? Не выходить же с таким безобразием на улицу! Ой, да бог с ней, с пудрой этой… Переживу. Как мне теперь ирода этого из своей квартиры выгнать? Он же дерется. Он же и убить меня может, девки. Останетесь одни на всем свете, сироты вы мои неприкаянные…

Она снова всхлипнула и зарыдала еще горше, по очереди припадая к каждой из «сирот». Вика, поверх ее головы растерянно глядя на Соню, дернула подбородком снизу вверх – что, мол, делать-то?

– Ой, так надо же Ивану срочно звонить! – звонко вдруг вскрикнула Соня. Так звонко, что стоящая в дверях и наблюдающая трогательную встречу сестер Вера Константиновна вздрогнула, посмотрела на Соню удивленно. Сроду она не слышала, чтоб эта тихая и ужасно робкая девочка так звонко вскрикивала…

Оторвавшись от Томочки, Соня мигом оказалась в прихожей у телефона, схватила трубку. Номер она помнила наизусть. Палец уверенно попал во все дырочки старого пластмассового диска, и в ухо ей полились длинные гудки. Сейчас… Сейчас ей Иван ответит. А она ему скажет – помоги! Ты же сам сказал – звони, если у тебя что случится! Вот оно и случилось! Ну, не у нее самой, так у ее сестры… Какая разница-то…

– Эй… Что у вас здесь происходит?

Странно, но голос Ивана прозвучал отчего-то не в трубке. Как будто извне прозвучал. Или ей так показалось от волнения?

Повернув голову вместе с прижатой к уху трубкой, она удивленно уставилась в открытую на лестничную площадку дверь, за которой Томочка продолжала рыдать у Вики на плече. А рядом – Иван. Настоящий. Живьем. С цветами. Но этого же не могло быть, чтоб сам, чтоб живьем и с цветами…

– А… а я тебе как раз звоню… А ты… – пролепетала она с неловким придыханием, пытаясь положить трубку на пластмассовый рычаг. Удалось ей это только с третьего раза – трубка все норовила проехать мимо, соскальзывала куда-то в сторону.

– А я сам пришел, как видишь, – перекинул он с руки на руку свой нелепый букетик. Он, наверное, очень даже красивым был, этот букетик, состоящий из нескольких плотных розовых бутончиков, но в его квадратных, как лопаты, короткопалых ладонях был совершенно некстати, будто сунули его туда по ошибке.

Шагнув через порог к Соне, он быстро, будто сильно стесняясь, сунул ей букетик в руки, потом переспросил озабоченно:

– В самом деле, чего случилось-то? Почему такие слезы? Кто эта женщина?

– Это моя сестра, Томочка. Ее домой не пускают.

– Что, тоже жулики квартиру оккупировали? Везет же вам…

– Нет. Не жулики. Я и сама, если честно, еще не поняла, кто ее так сильно обидел…

– А ты сама где пропадала? Я приходил вчера, никто не открыл…

– Да за сестрой ездила. Вон, сюда привезла. Ее Викой зовут.

– А что, ее тоже из квартиры выгнали?

– Нет. Там все еще хуже… Понимаешь, она оттуда сбежала. У нее муж грозится ребенка отобрать и увезти его за границу. Вот она и сбежала. Так ты поможешь сейчас Томочке?

Соня взглянула ему в лицо и тут же поняла – поможет. И даже с большим удовольствием поможет. Хотя на каменном лице его вообще никаких эмоций не наблюдалось. В отличие от нее самой. Она вдруг почувствовала, как отчаянно дрожат у нее уголки губ, несмотря на трагическую Томочкину ситуацию. Будто ей изо всех сил приспичило, ну просто очень приспичило взять и расхохотаться! Даже неловко стало перед Иваном. Сестра урыдалась вся, а она тут улыбается. Хорошо, что Иван от нее в этот момент уже отвернулся. Подойдя к Томочке, произнес решительно:

– Поедемте, Тамара. Я на машине. По дороге расскажете, что там у вас произошло…

* * *

– … Вот так я худо-бедно и попыталась личную жизнь устроить… – закончила свой грустный рассказ Тамара, искоса глянув на невесть откуда взявшегося защитника. Показалось ей, что он будто ее и не слушал. Не посмотрел даже в ее сторону. Странный какой-то парень. Хоть бы слово сочувственное из себя выдавил иль улыбнулся маленько. Интересно, откуда он вообще взялся? Сосед, что ли, с верхнего этажа? Так он вроде с цветами шел… А цветы… О господи, так он же их Сонюшке отдал! Кавалер, что ли? Но опять же – откуда у Сонюшки кавалер мог взяться? У нее и подруг-то толком никогда не водилось…

– А ты это, Иван… Ты откуда вообще появился-то? – тут же озвучила она свои душевные сомнения. – Что-то я тебя раньше в том доме не видела…

– Нет, я в том доме не живу. Я к вашей сестре шел, – сосредоточенно глядя на дорогу, спокойно ответил Иван.

– К Сонюшке? – на всякий случай уточнила Тамара.

– Да. К Соне. А что?

– Да ничего… Просто странно мне все это. У Сонюшки – и вдруг кавалер завелся…

– Я не завелся. Я до звания кавалера пока не дотягиваю. Наверное, я просто ее… знакомый.

– Что ж, ладно. Знакомый так знакомый. А мои знакомцы видишь, что со мной творят? Один отравил да обокрал, другой буйным алкоголиком оказался. Не надо было мне, конечно, события торопить да в дом их пускать, я понимаю… Да только хотелось побыстрее счастья семейного похлебать, сроду я им не питалась, этим счастьем-то! Не знаю даже, каково оно на вкус. Вот и нахлебалась досыта. Ты, поди, осуждаешь меня, да?

– Нет. Не осуждаю.

– Ну, так посмеиваешься изнутри, наверное… Вы молодые, вам все кругом смешным кажется.

– Нет. И не посмеиваюсь. С чего вы взяли?

– Так ты помалкиваешь, не говоришь ничего. Я тебе все как есть рассказала, а ты молчишь, как партизан. Вот я и подумала…

– Да я как-то… не умею много разговаривать, – будто извиняясь, пожал Иван могучими плечами. – Да и внешность моя не особо к разговорам располагает. Не умею эмоций выдавать, которые задушевной беседе соответствуют. Разучился. Лицевые мышцы были парализованы после ранения, так что у меня теперь со всем этим хозяйством, с общением то есть, большая напряженка. Вот и помалкиваю чаще, чтоб людей не смущать…

– Так ты воевал, значит?

– Да, было дело.

– Надо же. А такой вроде молодой… Слушай, а когда ты с Сонюшкой-то успел познакомиться?

Вроде и времени совсем ничего прошло, как она от меня съехала…

– Я думаю, она вам эту историю сама расскажет. У нее это лучше получится.

– Хорошо. Я потом у нее спрошу… Нет, это ж надо, как она без меня тут шустро все провернула! И кавалера себе нашла, и за Викой в такую даль сгоняла… Вот тебе и нелюдимка! На пользу ей, значит, пошла самостоятельная жизнь. Кто бы мог подумать. Даже в голове не укладывается. У Сонюшки – и вдруг кавалер… Она, бывало, и за день ни с кем живого слова не скажет, все дичится. Придет с работы, книжку в руки возьмет и шасть к себе за шкаф! С детства нелюдимая растет, прямо беда с ней. А иногда бывает, так в себе замкнется, что вроде как на дурочку похожа становится. Тряхнешь ее хорошенько, потом в глаза глянешь, а они будто пустые совсем…

– Куда дальше ехать? – вклинился нетерпеливо в Тамарин монолог Иван. Показалось ей даже, немного сердито вклинился.

– Ой, да мы почти уже приехали! – глянула она в окно. – Теперь вот сюда, прямо, а потом во двор, там арка есть… А потом сразу налево завернешь…

– Хм… Странно… – выруливая под темную арку, тихо проговорил Иван. – У меня такое чувство, будто я здесь уже был когда-то… И через арку эту проходил…

– А что, может, и был, – равнодушно отмахнулась Тамара. – Может, когда подвозил кого?

– Нет. Никого я не подвозил.

– Значит, показалось. Вон туда выруливай, к крайнему подъезду. Видишь, где беседка стоит?

Припарковав машину около старого ясеня, раскинувшего ветви над такой же старой, почерневшей от времени круглой развалюхой беседкой, Иван вышел, огляделся, снова пожал плечами, пробурчал себе под нос растерянно:

– Нет, точно я здесь был… Только когда? Не помню…

– Слушай, он того… психованный совсем, Коля-то. Ты с ним там поосторожнее будь! – испуганно предупредила Тамара, открывая дверь подъезда. – А то шарахнет в тебя с ходу чем-нибудь острым, потом меня еще и засудят…

– Ладно, разберемся. На каком этаже вы живете?

– На третьем… Да вот, уже и пришли. Я здесь постою, ладно? – остановилась Тамара на площадке между вторым и третьим этажом. – Чего-то боязно мне… Вон моя дверь, черным дерматином обшитая, видишь? Только ты это… шуму не наводи, ладно? А то соседи услышат. Неудобно мне перед соседями-то… Они посплетничать любят, и без того разговоров не оберешься. Сами живут по-всякому, а уж как у других что случается…

Иван в историю соседской жизни вникать уже не стал. Поднявшись на лестничную площадку, решительно упер палец в кнопку звонка, наклонившись к двери, прислушался, потом позвонил еще раз. Через какое-то время черная дерматиновая дверь приоткрылась, Колина лохматая голова высунулась на секунду и тут же попыталась исчезнуть. Но не успела, видимо. Рванув на себя дверь, Иван мощным толчком грудной клетки вернул Колю вместе с головой обратно в квартиру, потом аккуратно прикрыл ее за собой. Тамара охнула, услышав сухой щелчок замка, замерла в нервном чутком ожидании. Потом, осмелившись, тихо поднялась по ступенькам, прислушалась…

За дверью было тихо. То есть абсолютно тихо. Несколько минут всего. Потом она снова открылась, явив ей бледно-одутловатое и будто даже протрезвевшее Колино лицо. Выпученные глаза в коротких рыжих ресничках пялились мутновато в пространство, моргали часто и так испуганно, будто за порогом квартиры была не обыкновенная лестничная площадка, покрытая истертою метлахской плиткой, а глубокая черная пропасть с каменным холодным дном. Потом глаза его остановились на Тамаре, мелькнуло в них на миг осмысленное выражение, похожее на радостную спасительную надежду, и тут же исчезло. Стоящий за спиной Коли Иван подтолкнул его легонько и нежно, проговорил тихо:

– Ну, чего ты застрял? Тебе еще раз повторить, что нужно делать?

Коля мелко затряс головой, давая таким образом понять, что нет, мол, повторять мне ничего не нужно, вышагнул неуверенно за порог, пытаясь держать зыбкое равновесие. Однако не удержал, и тут же повело его в сторону – прямо на Тамару. Она шарахнулась испуганно, но завалиться на нее Коля не успел. Иван вовремя подхватил его за шиворот, приподнял, встряхнул немного, пытаясь придать ему прежнее вертикальное положение, потом проговорил с досадой:

– Ну, что же ты… Надо прямо идти. Мы ж договорились. Видишь, вон там лестница? Иди туда, Коля. И не падай.

– Ага, ага… – мелко затряс головой в его руках Коля, пытаясь достать ногами до земли.

Иван отпустил его, еще раз встряхнул за плечи, подтолкнул к лестнице. Сделав несколько неуверенных, но вполне уже самостоятельных шагов в заданном направлении, Коля снова развернулся к Тамаре, развел руки в стороны и, смешно вытянув губы трубочкой, промычал что-то совсем уж грустное, будто пожаловался ей так. Потом икнул и, нащупав ногой первую ступеньку, начал слепо шарить дрожащей рукой по перилам, ища опоры.

– Осторожно, Коля, – почти заботливо проговорил ему в спину Иван. – Не упади тут. Соседи будут недовольны. Ты меня хорошо понял, да? Ни этого дома, ни этой женщины в твоей жизни никогда не было. Правильно?

– Не… не было… женщины… – икнув и оглянувшись на Ивана испуганно, вполне осмысленно проговорил Коля. – Никогда…

– Ой, пиджак! Он же в пиджаке был! – словно опомнившись от грустного зрелища, метнулась в квартиру Тамара. Пиджак сразу бросился ей в глаза – висел торжественно на плечиках в прихожей. Сама она туда его и повесила три дня назад.

Вернувшись на площадку, она сунула пиджак в руки Ивану, и тот, догнав Колю, старательно пристроил его ему на плечи. Последнее, что увидела Тамара, – яркий след от утюга на спине своего незадавшегося кавалера. Вскоре всхлипнула, с трудом открываясь под Колиными слабыми похмельными руками, входная железная дверь.

– Ну, вот и все. Путь к жилищу свободен, хозяюшка. Заходите, не бойтесь. Неприятности ваши на этом закончились, – весело обратился к Тамаре Иван.

Правда, веселым у него был лишь голос, лицо оставалось по-прежнему непроницаемым. Жестким и твердым, как суровая кирпичная стена. «Такого увидишь поздно вечером на улице, и впрямь шарахнешься от него испуганно, – тут же подумалось ей. – От такого лица любой пьяница вмиг протрезвеет и куда угодно дорогу забудет. Вон Коля сразу каким смирным стал, будто только на свет народился…»

– Ой, божечки ты мои-и-и… – тихо, на одной ноте, завыла Тамара, войдя в квартиру и оглядевшись. – Что он натворил-то здесь, посмотрите, люди добрые…

Иван, как единственный представитель всех «добрых людей», встал у нее за спиной, покачал головой сочувственно. Потом наклонился, поднял с пола отвалившуюся от шкафа дверцу, повертелся, отыскивая место, куда бы ее прислонить. Под ногами у него что-то отчаянно хрустнуло, потом полоснуло лучом по глазам, отразившись в свете загоревшейся под потолком голой лампочки.

– Зеркало разбил… – посмотрев под ноги, грустно прокомментировала Тамара. Потом подняла грустный взор к потолку, сощурилась на лампочку, произнесла на той же ноте: – И люстру мою новую куда-то дел, сволочь… Пропил, наверное… Я эту люстру пять лет берегла, только-только повесила. И шкафы вон все разворотил. Деньги искал, что ли?

– Тамара, я еще чем-нибудь могу вам помочь? – хмуро поинтересовался Иван, пристроив, наконец, дверь в промежуток между шкафом и диваном.

– Да чем тут поможешь теперь, Иван… Теперь уборки одной на два дня хватит… Тут уж я сама…

– Тогда я пойду?

– Постой… Как это – пойдешь? – испуганно повернулась она к нему. – Нет, погоди… А вдруг он вернется?

– Он не вернется, Тамара. Даю вам стопроцентную гарантию, что он никогда сюда больше не вернется. Не бойтесь.

– Ну и все равно – погоди… Погоди хоть немного, не оставляй меня среди всего этого… одну! Давай мы с тобой чаю попьем, а? Ну, пожалуйста…

– Хорошо. Давайте попьем чаю, – смирился со своей судьбой Иван. – Вы там пока разберитесь на кухне… с чаем, а я попытаюсь дверь к шкафу приладить, как смогу. Хотя я в этих делах небольшой специалист, но попробую.

– Ага! Давай, попробуй! – метнулась Тамара на кухню, и вскоре оттуда послышалось ее прежнее жалобное поскуливание: – Ой, божечки ты мои-и-и…

Впрочем, с кухонной проблемой она управилась довольно быстро – видимо, Коля в проявлениях своего пьяного буйства кухню не очень жаловал. Стол, конечно, был завален грязной посудой, и раковина тоже, и пришлось все это хозяйство срочно перетаскать в ванную да замочить там в горячей воде. А пару чашек да чайник и промыть можно, и протереть насухо полотенцем. Даже и чай хороший в дальнем углу шкафчика нашелся. Хорошо, что Коля до него не добрался. Хотя, скорее всего, ему не до чаю было.

– Иван! – вскоре позвала она своего спасителя на кухню. – Иди сюда, будем чай пить! Правда, я сахару не нашла, но зато чай у меня хороший, крупнолистовой! А еще я банку варенья в шкафу нашла, этот ирод не успел до нее добраться!

Иван пришел, сел осторожно на хлипкую кухонную скамеечку, поглядел вокруг себя, пожал плечами:

– Нет, я все-таки не могу отделаться от чувства, что я здесь был когда-то… Точно, был!

– Да что ты заладил, ей-богу – был да был! Если кажется, креститься надо! Или у тебя это… как его? Сонюшка мне однажды рассказывала, что так бывает с людьми… Будто бы все время кажется, что с ними это уже раньше происходило. Я забыла, как это по-умному называется!

– Дежавю? – тихо подсказал ей Иван.

– О! Точно! Так и называется! Ишь ты, тоже знаешь… Тоже шибко грамотный, значит. Сам-то один живешь или с родителями?

– Один. Меня год назад комиссовали по ранению, теперь один живу.

– А работаешь где?

– Охранником в банке.

– Что ж, не густо у тебя с работой…

– Да. Не густо. Я согласен. А куда было еще идти? Я ж образования не успел получить. После школы сразу в армию ушел, потом на контракт подписался… А когда комиссовали, не нужен стал никому. Нет, я не жалуюсь, не один такой. Я сам справлюсь. Вот, в институт поступил, сейчас учусь заочно.

– Трудно, поди?

– Очень трудно. Бывает, целыми ночами за книжками сижу. Но ничего, я упорный, в отца.

– А не женишься почему? – страшно довольная тем, что вывела его на откровенность, осторожно поинтересовалась Тамара.

– Так не встретил еще свою, ту самую… В этом деле я тоже весь в отца пошел. Он у меня всю жизнь одну только женщину любил… Он ее любил, а она его бросила. Потом он на матери моей женился… Ну, чтоб просто одному не быть. Они плохо жили, скандалили все время. Я так думаю, она ревновала его. Он рано умер, иссох весь от тоски… А мать сразу за другого замуж вышла, еще двоих детей родила.

– Поэтому ты и решил из армии домой не приходить, да? – вздохнула сочувственно Тамара. – Потому и на контракт подписался? Я понимаю – чего ж хорошего-то, когда дома тебя не шибко ждут…

– Ну да. Наверное. Я теперь живу один, у матери своя семья. Нет, я ей не чужой, конечно, но… Просто она сейчас счастлива, а я ей слишком уж отца напоминаю… Не любил он ее. Он ту жен щину всю жизнь любил, которая его бросила. Однолюбом был. И я, наверное, в него пошел. Тоже однолюб, наверное.

– Однолюб, говоришь? Это хорошо, что ты однолюб… – тихо проговорила Тамара, будто примериваясь со всех концов к этому его свойству. – Это очень даже хорошо…

Она уж совсем было приготовилась и продумала, как бы половчее ввернуть в разговор свою сестру Соню, чтобы пристроить ее поудачнее к этому «хорошему однолюбству», как вдруг Иван произнес неуверенно:

– Не знаю я, хорошо это или нет. Может, и не очень. Отцу, например, это качество одно только горе принесло. Он, знаете ли, особенную женщину любил…

– Так наша Сонечка тоже особенная! Уж такая особенная, что больше и придумать нельзя! – радостно перебила его Тамара. – Только я тебе голову на отсечение даю, что Сонечка уж точно горя никому не принесет! Она тихая, спокойная, умненькая…

– Да. Я понял уже. Спасибо, – отчего-то очень смутился Иван. – А отец, он поэтессу одну любил…

– Кого? – вздрогнула Тамара, как от дурного предчувствия. – Кого? Поэтессу? Какую такую поэтессу?

– Ну, она неизвестная совсем была… То есть не печаталась нигде. Просто стихи писала, и все. Вы ее не знаете, точно не знаете.

– А… Как ее фамилия? – задержав дыхание, осторожно спросила Тамара.

– Тараканова. Амалия Тараканова. Она после развода отцовскую фамилию себе оставила. Почему вы на меня так смотрите, Тамара? Что с вами? Я что-нибудь не то сказал? – удивленно уставился он на нее.

Тамара ничего ему не ответила. Не смогла. Схватилась пухлой рукой за горло, пытаясь остановить засевший там спазм. Только разве его остановишь? Вот он уже и в глаза перекатился, и залил их горячей влагой, и заставил губами дрожать, и непонятно, в какую сторону теперь их душа вывернет – то ли в плач, то ли в улыбку радостную.

– Господи, так ты, выходит, Ванечка… Тот самый… Это же ты, Ванечка… – потянулась она к нему слепо рукой.

– Простите, я не понял… Что значит – тот самый? Объясните мне, что происходит?

– А то и происходит, Ванечка… Ты ведь и впрямь здесь бывал, когда маленьким был. Ничего тебе не показалось, никакого дежавю здесь и в помине нет. Просто ты забыл… Тебя отец сюда привозил, чтоб ты, значит, со мной познакомился… Совсем не помнишь? Мы на этой вот кухне сидели, а потом Вика с Сонечкой сюда прибежали… А Вика тебя начала кулачками по спине колотить! Приревновала, значит…

Тамара осеклась, сглотнула вязкую слюну, уставилась на него сквозь мутно дрожащие в глазах слезы.

– Погодите… Погодите, я не понял! – замотал тяжелой башкой Иван. – Зачем меня сюда отец привозил?

– О господи, глупый какой! – то ли закашлялась, то ли рассмеялась Тамара, замахав на него руками. – Я ж тебе объясняю – чтоб со мной познакомиться! С сестрой твоей, с Тамарой! Я же дочка той самой поэтессы, Амалии Таракановой, первой жены твоего отца… Ну, понял теперь? А, Ванечка?

Иван снова мотнул головой, потом долго смотрел в слезно-дрожащие женские глаза напротив. Лицо его оставалось непроницаемым, лишь покраснело еще больше прежнего. То есть стало совсем багровым, как от сильного ожога. Подняв руки, он медленно провел ими по короткому ежику волос, потом опустил их к лицу, помял в ладонях твердые щеки. Потом произнес коротко:

– Ну да. Конечно. Сестра, значит. Тамара…

– Дай я тебя хоть поцелую, Ванечка… – потянулась к нему руками Тамара. – Родная душа нашлась… Господи, какая судьба, Ванечка…

Он вдруг обмяк, улыбнулся совсем по-детски. И лицо будто обмякло, и глаза тоже, будто выглянул из них на свет обыкновенный парняга, простой и добрый, даже беззащитный немного. Взяв протянутые к нему Тамарины ладони, бережно подержал их в крепких руках, потом ткнулся в них доверчиво новым лицом.

– Ванечка… Ванечка… – тихо повторяла Тамара, роняя ему на макушку горячие тяжелые слезы. – Да я бы никогда, никогда тебя не узнала…

У тебя лицо совсем другое было, я же помню! Нежное, румяное, круглое!

– Ну да. Такое и было, – покивал он согласно, по-прежнему не отнимая ее ладоней от лица. – Пока не обгорело полностью. Теперь с таким вот лицом живу, с новым. Ничего, я уже привык. Просто в зеркало стараюсь на себя не смотреть, и все.

– Ой, да что там лицо, Ванечка! С лица не воду пить! Зато ты добрый, надежный, любить умеешь. Ты весь в отца, должно быть! Он тоже таким был.

– А… Соня? – вдруг выпрямился он резко, взглянул ей в лицо встревоженно. – Она мне теперь… кто?

– Да никто она тебе, господи! Испугался-то как, дурачок… Это у нас отец общий, а у нее с тобой ничего в этом смысле общего нет. Так что люби ее на здоровье. А я за вас порадуюсь. Ребеночка потом родите, я нянькаться буду… Нет, это ж надо, судьба какая! С одного места ждешь, с другого прилетает. Мужика себе не нашла, зато братец отыскался…

* * *

Они сидели втроем на маленькой тесной кухоньке Анны Илларионовны, лепили пельмени. С пельменями этими затеялась Томочка – сама перемолола в мясорубке говядину пополам со свининой, сама замесила тесто. Как объяснила – праздника захотелось. Как в старые времена. Они всегда в праздники раньше садились втроем, лепили сами себе немудреное лакомство. И даже традиция у них была, помнится, – чтоб пельмени большими получались. Как вареники. Все любят маленькие, а они, наоборот, большие любили. И еще была традиция – на Соню ругаться. За то, что она сырой фарш ест. Была у Сони такая странность – от вида пельменного сырого фарша ее прямо в дрожь бросало – так и хотелось его намазать на черный хлеб! И съесть! За что и была бита по рукам то Викой, то Томочкой. И сейчас ее посадили подальше от плошки с фаршем, чтоб не дотягивалась. Чтоб сидела в уголке и раскатывала тонюсенькие сочни из теста. Соня их раскатывала, конечно, и очень при этом старалась, но на плошку с фаршем все равно взглядывала плотоядно, как кошка на рыбу.

– Ой, вы не представляете, девки, что я вчера пережила! – в который уже раз принялась рассказывать свою историю Томочка. Ловкие ее пальцы быстро пробежали по краю готового пельменя, полная рука легла на щеку, оставив там белый мучной след. – Он, главное, посмотрел на меня так, и говорит, главное, – отец мой поэтессу одну любил… Вы, говорит, имени ее и не знаете… А у меня сразу в груди – бац! – и оборвалось что-то. Как, как, говорю, ее имя, поэтессы этой? Представляете?

– Ну а он? – тоже в который уже раз переспросила Вика, перехватывая из Сониных рук готовый раскатанный сочень.

– А тут он мне и брякнул – Амалия Тараканова ее имя! Нет, представляете, что тут со мной было, а? Умереть и не встать… Девки, а вы его сами-то помните хоть? Отец мой его привел, он белобрысенький такой был… Познакомься, говорит, дочка, это братец твой Ванечка…

– Не-а. Я не помню, – помотала головой Вика.

– Ну как? Ты еще на него с кулачками накинулась – приревновала.

– Ой, а я помню! – тут же встрепенулась Соня. – Точно помню! Только я бы его никогда не узнала…

– Так и я его не узнала тоже! Если б не разговорились, так и расстались бы в неведении. Я же все норовила осторожненько выяснить, как он к Сонюшке относится. Серьезно иль нет. А он тут возьми да брякни – я, мол, однолюб! Как и мой отец! Да уж, чудны дела твои, Господи… Сонька, не смей! Ты посмотри на нее, Вика! Она опять целую ложку фарша прямо у тебя из-под носа тяпнула!

– Ой, да пусть ест… – рассмеявшись, махнула на нее рукой Вика. – Это она от волнения, наверное. От таких новостей и впрямь заволнуешься. Посмотри, какая бледная да малахольная! Прямо трепещет вся на нервной почве! Может, ей живой белок для успокоения необходим? Раз организм просит – пусть ест!

– Да знаю я, какой ей белок необходим… – проворчала Томочка, чуть улыбнувшись. – Вот настряпаем пельменей, этот белок и придет как раз ими угощаться…

– Да ну тебя! – моментально покраснев, потупила глаза Соня. – С чего ты взяла, что он сюда придет? Может, и не придет вовсе…

– Ой, да ладно… Куда он от нас теперь денется? А фарш все равно не трогай! Вот скажу ему, что ты мясо сырое, как собачонка, жрешь, он сразу тебя и разлюбит!

– Ви-и-ик… – просунулась на кухню коротко стриженная Славикова голова, – ничего у меня с этом краном не получается… Может, все-таки мастера вызовем, а? Ну откуда я знаю, как эти краны делают?

– А вот не хочу слышать ничего! – звонко ответила ему Вика, лучезарно улыбнувшись. – Делай давай! Все порядочные мужики это делают, и ты учись! Я понимаю, конечно, что это посложнее будет, чем мышку по коврику гонять, но что делать, Славик?

– Да тут все ключи старые, проржавели давно… – снова захныкал Славик, одновременно отвечая ей такой же лучезарной, но более короткой и сдержанной улыбкой.

Соня с Томочкой переглянулись мельком и хихикнули едва слышно, чтоб не обидеть парочку. Оно понятно, конечно, что нытье Славика было больше нарочитым, чем настоящим. Понятно, что это у них игра такая. Но лучше эмоций своих не показывать, промолчать из деликатности. Пусть играют, раз им так нравится.

– Проржавели, говоришь? А может, ты просто танцор плохой? – залихватски уперла кулачок в худосочный бок Вика.

Тут уж Соня с Томочкой прыснули по-настоящему. Вслух. Славик нахмурился, посмотрел на них обиженно, тут же скрылся из виду.

– Ой, горе мое… – озабоченно стряхнула мучную пыль с рук Вика, поднимаясь. – Пойду посмотрю, чего там за ключи такие… Может, и правда ржавые?

– Ожила вроде… – тихо проговорила, подсунувшись к сестре, Соня, когда Вика вышла из кухни. – Ты бы видела, какая она там была… Я и не узнала ее даже!

– Да уж, история… – тоже тихо вздохнула Томочка. – Кто бы мог подумать, что муженек ее такой сволочью окажется? Да и у тебя история с этими «родственниками» вышла не лучше!

– И у тебя… У тебя тоже… – эхом откликнулась Соня.

– О чем это вы тут? – весело плюхнулась на свое место вернувшаяся из ванной Вика.

– Да вот, рассуждаем с Сонюшкой… Слушайте, девки, а чего это мы вдруг все битыми оказались, а? Прямо как по заказу – всем с лихвой досталось! Странно даже!

– А помните, как мы в детстве в царицу играли? Ну? Кабы я была царица… И все себе чего-ни будь загадывали… – грустно усмехнулась Вика. – Я, помнится, просила, чтоб у меня всего много-много было. Помните? Вот и получила этого «много» по самое ничего. Надо было мне, дурочке, другое счастье заказывать… Вот это, простое, человеческое, с ржавым гаечным ключом в руке… – мотнула она головой в сторону ванной, где тихо и очень интеллигентно чертыхался Славик.

– Ничего. Теперь умнее будешь, – назидательно произнесла Томочка. – А ты, Сонь, чего себе заказывала тогда? Я уж и не помню…

– Да я тоже не помню, – пожала плечами Соня. – Ничего, наверное.

– Да она уже тогда на своих книжных облаках сидела, с князем Болконским да графом Вронским в обнимку! – громко рассмеялась Вика.

– Ну уж нет! – обиженно вскинулась вдруг Соня. – Вронский мне вообще никогда не нравился! Мне, если хочешь, Алексей Александрович Каренин в этой ситуации более симпатичен! Он, он…

– Да ладно! У него ж уши холодные! – хитро сощурив глаза, звонко подначила ее Вика. – Помнишь, как ты мне рассказывала, что его уши жене не нравились?

– Да при чем тут уши! Ты вообще все неправильно поняла! Если ты ничего не понимаешь, то…

– Да ладно, девки, хватит вам! Вика, не дразни ее! У нее теперь вместо Болконских да Вронских настоящий мужик будет. Земной, живой, добрый… Эх, счастливая ты, Сонюшка… И ты, Вика… А я… Вот выскочите замуж, одна останусь…

Томочка задрожала губами, сопнула тихонько, собираясь всплакнуть. Сестры переглянулись растерянно, потом заговорили в два голоса, перебивая друг друга:

– Томка, да ты же у нас героиня, ты что! Ты же нас одна вырастила! Да мы тебя никогда не бросим, Томка! Мы теперь все вместе будем, друг за друга держаться… А хочешь, мы тебя сейчас главной царицей назначим? А что? Смотри, как красиво звучит – царица Тамара… Не реви, Томка!

– Да ладно, девки. Не буду я реветь. Правда не буду, – улыбнулась она им, смахнув со щеки одинокую выпавшую слезу. – А знаете, почему не буду?

– Ну? – хором спросили сестры, уставившись на нее в ожидании.

– А потому, что я вдруг сейчас поняла – судьба-то у меня очень была счастливая, оказывается… Ведь я как раньше думала? Расквитаюсь с вами – и заживу тогда по-настоящему! Во дура была… Так оно всегда у глупых людей и бывает! Думают о своей судьбе как о наказании, да все в будущее норовят заглянуть, и того не понимают, что настоящее счастье было там, позади, в самых трудных его трудностях… Твое счастье, собственное, одной тебе даденное. И нельзя, нельзя его посылом гневить! Потому что пойдешь, как тебе кажется, за ним в поход, и обязательно в овраг какой-нибудь попадешь да и сгинешь там заживо… А я еще сердилась на тебя, Сонюшка, когда ты мне все про этот говорила, как его…

– Про отсроченный гедонизм? – подняла на сестру грустные глаза Соня.

– Ага. Про него. А теперь уж все, девки. Теперь уж я ученая буду… Давайте, что ль, пропустим за наше счастье по рюмочке? Наливай, Вика…

Схватив с подоконника початую и захватанную мучными руками бутылку кагора, Вика разлила вино по рюмкам, не забыв кликнуть и Славика:

– Эй, там, на корабле! То есть в ванной! Иди быстрее сюда, выпей за наше сестринское счастье!

Над Сониной рюмкой ее рука дрогнула – в прихожей скрипуче прохрипел старый дверной звонок. Вино пролилось на стол, покатилось тонкой струйкой по столу, закапало на пол.

– Кто это? – испуганно подняла голову Вика и напряглась высокой красивой шеей, как молодая пристяжная лошадь.

– Ой, да хватит тебе вздрагивать, Вик! – сердито проговорила Томочка, промокая салфеткой вино. – Прямо ненормальная какая-то… Это, наверное, Ванечка пришел! Это я его в гости вчера пригласила! Иди, Сонька, открывай! Чего сидишь, глаза выпучила?

Соня поднялась на ватных ногах, улыбнулась им счастливо и растерянно. Прежде чем открыть дверь, бросила на себя взгляд в старое мутное зеркало, висевшее в прихожей. И сама своему отражению удивилась – как щеки странно горят… Это от вина, наверное?

В дверях и правда стоял Иван. И опять – с цветами. Кремовые роскошные хризантемы качнулись головами в Сонину сторону, словно сами потянули к ней руки. Иван переступил порог, молча протянул ей цветы. Соня улыбнулась сначала, потом, застеснявшись и Ивана, и цветов, и улыбки, зарылась лицом в пахучие желто-кремовые лепестки. А когда снова подняла голову, резко вздрогнула – в дверях, за спиной Ивана, стоял Вадим…

– Господа, можно мне пройти на минутку? – громко и насмешливо проговорил он, пытаясь отодвинуть рукой Ивана в сторону. – Я вам ничуть не помешаю, господа, у меня тут секундное дело всего! Моя жена здесь находится?

Обернувшись, Соня увидела, словно сквозь дымку, как выскочила из кухни охваченная ужасом Вика, как бросилась со всех ног в комнату, где на ее кровати безмятежно спал Сашенька, как заметалась вокруг него, раскинув руки. Подумалось ей отстраненно, что Вика сейчас похожа на большую черную птицу, которая знает, что там, за кустом, сидит охотник, что дуло его страшного ружья уже направлено ей в сердце… Правда, отстраненность Сонина длилась недолго. Через секунду в прихожую вышла из кухни Тамара, из ванной – Славик со ржавым гаечным ключом в руке.

Они стояли в тесной прихожей плечом к плечу, как маленький отряд спецназа. Вчетвером. Соня лихорадочно прижимала к груди цветы, Томочка на всякий случай грозно выпятила вперед объемистый пухлый живот, Славик держал на весу в чуть оттопыренной руке свой ключ. Лишь Иван был спокоен, лицо его, как обычно, оставалось непроницаемым и чуть равнодушным.

– Может, вы позволите мне пройти, господа? – пожал полными плечами Вадим. – Чего это вы тут выстроились, извините? Я же говорю – мне только на секунду… Я вас совсем не побеспокою, господа! Мне только сына забрать, и все…

– А вот это видел – сына тебе? – выставила Тамара вперед толстую фигу. И даже покрутила ею смачно у Вадима под носом. – Ишь, чего захотел! А ну давай убирайся отсюда подобру-поздорову! Иначе мы всему миру про тебя расскажем, какая ты сволочь есть! Все, все расскажем, во всех подробностях! Вон, Славик напишет в свой Интернет, и все про тебя все узнают!

– Да? И кто же у нас такой Славик? – чуть улыбнувшись, поднял он слегка бровь. – Я полагаю, что Славик – это вот тот юноша с гаечным ключом в руке? Так? – слегка мотнул он головой в сторону Славика.

– Да! Правильно полагаете! – звонко и задиристо выкрикнул Славик.

– И какое отношение вы, юноша, имеете к моей, с позволения сказать, жене?

– Я… я люблю ее! И она теперь будет со мной, всегда со мной!

– А, ну это ради бога, это пожалуйста… – осклабился Вадим, разведя широко руки в стороны. – Более того, это даже меняет дело, юноша! Пусть будет на здоровье, я рад за вас, просто страшно рад! На вашу… любимую женщину я и не претендую вовсе, мне бы только сына забрать…

– Ладно, хватит. Речь свою сказал, и хватит, мужик, – тихо, но очень твердо произнес Иван. – Ребенка мы тебе не отдадим.

– Хм… А вы, юноша, кто? Тоже претендент на руку и сердце? Шустро же здесь Викуля без меня раскрутилась, однако…

– Нет. Я не претендент. Я – брат. И тебе придется считаться с тем, что у Вики есть брат. А еще у нее есть две сестры – Соня и Тамара. И ребенка мы тебе не отдадим.

– Это почему же? Я ему отец все-таки…

– А Вика – мать. И вы будете строить свои взаимоотношения цивилизованно, как это делают все нормальные люди, когда разводятся. А если тебе это пока непонятно, то давай выйдем, я тебе объясню еще раз. Ну так что, выйдем? Побеседуем?

От его жесткого голоса у Сони мороз шел по коже. Было в этом голосе, кроме жесткости, что-то еще, не поддающееся ее объяснению. Какая-то железобетонная и пуленепробиваемая безапелляционность. И за ней было вовсе не страшно, а, наоборот, хорошо, и понятно было, что и впрямь этот Викин муж Сашеньку у них не отнимет…

Наверное, что-то такое и Вадим услышал в Ивановом голосе. Потому что замолчал, обмяк лицом, взглянул в лицо Ивану настороженно и исподлобья. Потом проговорил невнятно:

– Что ж, это мы еще увидим…

– А ты нас не пугай – увидит он! – взвилась в скандальном приступе Тамара, посчитав, видимо, что без склоки здесь все же не обойтись. – А то я тебя так напугаю, что на всю жизнь инвалидом останешься! Наиздевался над девчонкой, сколько хотел, а теперь, смотрите-ка, пугать нас пришел!

Вадим на ее всплеск эмоций никак не прореагировал. Не отрываясь, он смотрел Ивану в глаза, будто пытался таким образом понять, стоит ли ему выходить с ним на «беседу». Все-таки поняв, что не стоит, первым опустил глаза, медленно развернулся, вышагнул за порог, напоследок шарахнув кулаком о дверной косяк. Томочка тут же выскочила из строя вперед, торопливо захлопнула за ним дверь, потянула за рукав в комнату Славика, проговаривая громко на ходу:

– Вика! Эй, Вика, ты где? Все, не трусь! Все уже кончилось, мы его прогнали! Ой, а Славик-то твой, не могу… Представляешь, что заявил? Теперь, говорит, она со мной всегда будет… Люблю ее, говорит… Нет, представляешь, так прямо ему в глаза и заявил, да еще и гаечным ключом замахнулся! А ты говоришь – танцор никудышный…

– Сонь… Ты до сих пор дрожишь… Перестань! Все уже кончилось! – осторожно развернул к себе Соню Иван, положив теплые квадратные ладони ей на плечи. – Испугалась, да? Не бойся. Что теперь делать? Вот такой он, социум. Он всякий бывает, и дикобразный тоже. С иголками. Надо просто в нем жить, нормально жить… Надо принять его, надо войти, надо научиться. Не бойся, я тебе помогу! Я всегда буду рядом, если ты этого захочешь…

– Да… Я этого очень хочу… А это правда, что я научусь? – подняла она на него ясные, будто промытые изнутри глаза. Странно, но они оказались яркого и совершенно синего цвета. Действительно, синего! Просто раньше этого не замечал никто. А может, не видел.

– Правда. Конечно же правда. Когда любишь, обмануть никого не можешь. А я тебя люблю, Соня…

Старенький ангел у нее за спиной вздохнул, с трудом сложил тяжкие, пожелтевшие от времени крылья, утер мутную слезу со щеки. Что ж, пора проситься и на покой. Теперь уж и без него разберутся. Девочка и впрямь научится, раз полюбила. Девочка, наконец, будет счастлива…

Content

Вера Александровна Колочкова
Кабы я была царица…
Роман