Вера Александровна Колочкова

Осенняя рапсодия

Роман

Наташка ворвалась в дверь в обычной своей манере – так, будто кто-то вытолкнул ее из коридора. Плюхнувшись на свое место в углу, прокрутилась на стуле, разнеся по кабинету специфический, ни с чем не сравнимый запах только что выкуренной сигареты. А может, и двух сигарет. Может, и трех даже. Они там, в дальнем закутке коридора, подолгу стоят, вместе с дымом выпуская из себя все офисные сплетни-новости. Если новостей много, тут одной сигаретой не отделаешься. Сегодня с утра, наверное, их много было. Такой уж душок Наташка с собой принесла.

Марина чуть передернулась, чуть поморщилась – терпеть не могла запаха табака. Но промолчала, как обычно. А что делать? Не читать же девчонке лекции о вреде курения. Все равно не поймет. Еще и рассердится, будет потом пыхтеть целый день да бросать на нее сердитые взгляды из-за компьютера. И нахамить может, у нее не задержится. Бросит сквозь зубки что-нибудь вроде того – не лезьте в мою личную молодую жизнь. И откуда они этого хамства набираются, нынешние девчонки? Вот она в таком возрасте ничего подобного себе не позволяла. К начальству была почтительна, на работу абы как не одевалась, по курилкам не бегала. Потому и карьеру на фирме сделала. Пусть и небольшую. Как Олег насмешливо говорит – карьерку. Может, он и прав. Не велика карьера – руководить юридическим отделом из трех человек. Тем более основной воз работы она на себе тащит. Анна Семеновна чем ближе к пенсии, тем больше стала на больничных отсиживаться, а с Наташки какой спрос? Серьезные дела ей и поручить страшновато. Завалит, не дай бог, а ей потом ответ перед Львом Борисовичем держать. Нет, не выйдет из девчонки толку. Она такой в ее возрасте не была…

Поймав себя на ворчливых мыслях, Марина тряхнула головой, распрямила плечи, мельком глянула в просвет вертикальных линеечек жалюзи – июньский занудный дождь и не думал останавливаться, чертил себе грустные кривые на оконном стекле. Погода – как осенью. Ждешь, ждешь этого лета, а оно встречает тебя сырым холодом, будто в лицо плюет. И настроение – под стать дождю. Почти старушечье. Это в тридцать-то восемь лет! А что с ней дальше будет? И на Олега утром успела набрюзжать, когда на работу собиралась. А чего он вечно зеркало в ванной пеной для бритья забрызгивает? Поаккуратнее нельзя, что ли? Да еще и в грязных ботинках потом в комнату прошел, следы на паркете остались… Ну вот, опять она! Нет, надо что-то делать с этим дурацким настроением. Выползать из него как-то. Иначе и впрямь в старуху превратишься.

– Наташ… Там по электронке проект договора от заказчика пришел, посмотри, пожалуйста.

– А чего его смотреть? Он же типовой. Мы такие сто раз делали. Надо распечатывать да на подпись нести, и все дела… – вспорхнули густо накрашенные ресницы девушки.

– А ты все-таки посмотри. Почитай. Надо каждый документ изучать внимательно, ты же юрист все-таки.

– Ой, Марина Никитична… Ну какая вы, ей-богу!

– Какая, Наташ?

– Слишком уж правильная. Каждую бумажку готовы вдоль и поперек изучить, а главного не видите… Нет, я прямо не могу, ей-богу! Обидно за вас даже!

– Тебе? За меня? Обидно? – удивленно подняла на подчиненную глаза Марина. – Надо же, какая странная реакция…

– И ничего не странная! Вот мы сейчас с девчонками из маркетинга курили, как раз об этом и говорили…

– О чем? О твоей реакции?

– Да нет! При чем тут реакция… Мы это… Ой, я не могу так! Мариночка Никитична, неужели вы и впрямь… ничего не замечаете? Не видите?

– А что я должна замечать и видеть, Наташа?

– А то, что давно уже все знают и за вашей спиной об этом шепчутся. А мне… Мне обидно за вас! Тут такое, а вы – договор, договор… Да бог с ним, с договором этим!

– Ну что ж, говори, коль начала, – улыбнулась ей Марина снисходительно. – Что там за моей спиной страшное происходит? Неужели у меня вместо лопаток крылья выросли? А я и не почувствовала…

– Ага. Давайте еще пошутите… Какая ж вы наивная, Марина Никитична! У вас там не крылья, у вас там огромные рога уже выросли!

– На спине? О, ужас… – нарочито округлила глаза Марина. – Не знаю, как это выглядит, но звучит очень даже креативно – рога на спине…

Она рассмеялась весело, как смогла. А что оставалось делать? Не плакать же перед девчонкой, в самом деле. Да и причины особой для слез нет. Ну, постояли они в коридоре, посплетничали про Олега. Подумаешь, секрет полишинеля. Да все мужское население фирмы около этой новенькой секретарши кругами ходит! И чего они в ней нашли? Купились на обаяние испуганной лани? Мужицкие инстинкты проснулись – опекать, защищать и чтоб шубу в грязь и под ноги? А она и впрямь на барышню-лань похожа – тоненькая, голенастая, глазки наивностью промытые. Не секретарша, а сплошное умиление. И Олег туда же – хорохорится перед ней остроумием. А что, действительно, он рыжий, что ли? Ему ж тоже охота пофлиртовать. Тем более ему в этом вопросе труднее всех приходится, потому как жена под боком. Нет, все-таки не зря говорят, что нельзя супругам работать в одном месте. Надо расходиться по утрам по разным коллективам, а по вечерам встречаться за ужином, обмениваться информацией. Такой, какой нужно. Чтоб можно было и приврать слегка.

– Зря вы так, Марина Никитична… – тихо проговорила Наташа, уткнувшись в экран компьютера. Не без горечи, между прочим, проговорила. Стояла за этой горечью обидная бабья жалость. И обидная досада на ее, Маринино, легкомыслие. Вроде того – какие ж вы, рогатые женушки, глупенькие, вечно всю правду последними узнаете. Говоришь вам в открытую, а вы смеетесь…

– Ладно, Наташ, работай. Поговорили, и хватит. Ты, кстати, не знаешь, Анна Семеновна когда с больничного выйдет? – наобум спросила Марина для того только, чтобы увести опасный разговор в сторону.

– Так вроде сегодня обещала… Я ей звонила вчера домой, она сказала, что придет. Да и мне совсем не хочется ее бумаги ворошить. У нее там все сроки для котировочных заявок проходят.

– Ну, раз обещала, значит, придет. Она человек обязательный.

– Ага. А вот вы, если мне не верите, у Анны Семеновны про вашего мужа спросите… Она тоже в курсе дела! Даже, между прочим, поговорить с ним хотела и пристыдить, а он…

– Наташа, хватит! Мне этот разговор неприятен. Неужели ты не понимаешь?

– Да я что? Я ничего… Я же как лучше хотела, чтоб вы идиоткой в глазах коллектива не выглядели. Не хотите – не надо.

Поджав пухлые, блестящие от розовой помады губки, Наташа спряталась за монитором, нервно заерзала мышью по столу, демонстрируя обиду. Ничего, пусть. Пусть уж лучше обижается, чем чужую жизнь оценивает. Нет, понятно, что она за свою начальницу искренне переживает, но уж слишком эта ее искренность бесцеремонная. Хотя она другой и не бывает, наверное. Если пропускать порывы души через «церемонии», то от настоящей искренности и следа не останется, сплошная интеллигентность наружу вылезет. Пресловутое показное достоинство. Очень, кстати, удобная штука. Можно им прикрыться, как ширмой, можно отшутиться, можно разговор вежливо прекратить по причине его для себя «неприятности», но душу-то этим все равно не спасешь. На душе-то кошки скребут, да еще как. Она ж тоже не слепая, видит и чувствует, что в ее семье происходит. Большое что-то назревает, неладное. Как ни убеждай себя, что все это чушь и ерунда, как ни списывай все на мужнин возрастной сорокалетний кризис, а назревает. А как не хочется, чтоб назревало! Где бы песочку тепленького побольше раздобыть да голову в него по-страусиному спрятать, чтоб отсидеться?

Марина незаметно вздохнула, отметив про себя, что вздох получился совсем уж тревожный, дребезжащий какой-то. Старушечий. Нет, хватит уже! Чего она боится, в самом деле? Надо обязательно сегодня вечером с Олегом поговорить. Причем основательно так поговорить, со слезами и упреками. Можно и с истерикой даже. И аргументы для истерики у нее теперь есть – сотрудники уже в открытую пальцем тычут… Надо, надо поговорить. Если он домой не за полночь придет, конечно. А хотя бы и за полночь! Тоже выдумал себе легенду – к маме на дачу он ездит… И ведь не проверишь, не поймаешь за руку! Вероника Андреевна, драгоценная свекровушка, так отошьет, если она вздумает проверками себя унизить, что мало не покажется. Она ее с первых лет замужества к этому приучила – не унижать себя ревностью. Приучить-то приучила, а сама змеей извернется, а сыночка своего прикроет. Ханжа старая. Фу, как противно. И зачем она приняла эти ее дурацкие правила, именуемые «женским достоинством»? Мужа на глазах уводят, а она только и делает, что барахтается в этом достоинстве. Нет, все, хватит. Сегодня она свою свекровушку прижмет. Обязательно до нее дозвонится и попросит… Нет, не попросит! Не попросит, а именно потребует, чтобы передала мобильник сыночку, который якобы ее навестил по причине случившегося сердечного недомогания. А на ее презрительное «фи, Мариночка» так ответит… Так… А как она ответит?

– Ой, Мариночка, простите, ради бога, за опоздание…

Вздрогнув, Марина вынырнула из предполагаемого диалога со свекровью, улыбнулась шумно вошедшей в кабинет Анне Семеновне. От Анны Семеновны всегда почему-то исходило много шума. Может, потому, что была она большой, толстой и одышливой, и говорила много, и шуршала плащом, и устраивалась на крутящемся стуле долго и основательно, и со стоном наклонялась, чтобы расстегнуть «молнию» на ботинках и потом сунуть ноги в растоптанные туфли на низком каблуке.

– …Представляете, сейчас такую очередь в регистратуру выстояла! Просто ужас. Я им говорю – мне только больничный зарегистрировать да печать поставить, так нет, не пропускают! Так плохо себя чувствую, Мариночка, если б вы знали. Меня участковая наша никак не хотела выписывать, да я настояла. Думаю – как вы тут одна справитесь…

– Почему это – одна? А я что, не в счет? – обиженно пробурчала со своего места Наташа, не отрывая глаз от монитора.

– …Давление у меня так и не снизилось, представляете? – проигнорировав Наташину реплику, продолжала пыхтеть Анна Семеновна. – Как наклонюсь, сразу в глазах будто песок горячий перекатывается!

– А вы не наклоняйтесь. Ходите себе прямо, – снова встряла Наташа в поток ее жалоб.

– Тебя не спросила, советчица сопливая! – беззлобно повернулась к ней Анна Семеновна. – Чего это ты взъерошенная такая сегодня? Поссорились вы тут без меня, что ли?

– Нет. Не поссорились. Так. Поговорили просто, – отрывисто бросила ей Наташа.

– О чем это?

– Да все о том же… Вы сами знаете о чем… А она не верит…

– А… Понятно.

Анна Семеновна замолчала, сунула переобутые ноги под стол, сложила пухлые ладошки в замок и, покачивая головой, стала оглядывать Марину, словно примеривалась, с какого боку ее укусить.

– Наташ, выйди-ка на минутку, – коротко приказала она девушке.

– С чего бы это? – строптиво повернула к ней голову Наташа.

– Да ни с чего… Просто мне с Мариночкой поговорить надо.

– А я вам что, мешаю?

– Мешаешь. Иди, Наташенька. Там в буфете как раз свежие эклеры привезли, я видела, когда мимо проходила. С белковым кремом. Ты же их любишь, я знаю. Иди чаю попей.

– Тогда я уж лучше покурю пойду… – вздохнув, поднялась со своего места Наташа.

– Ну, если ты полагаешь, что это большее удовольствие, чем кушать эклеры, тогда конечно.

– Да. Именно так я и полагаю, – в тон ей ответила Наташа, мило оскалившись уже в дверях. – А эклеры свои сами кушайте. Мне нельзя, я фигуру блюду. А вам можно, вам в этом смысле терять нечего.

– Нет, вы посмотрите на нее, Марина! – то ли насмешливо, то ли возмущенно проговорила Анна Семеновна, когда за Наташей закрылась дверь. – Прямо на каждом шагу обхамить готова! И где у нас с вами глаза были, когда мы третьего юриста на работу брали? Кастинг устроили, а приняли бог знает кого… Ни ума, ни старания, ни способностей. И ведет себя нагловато. Вы не помните, чем она нас взяла, эта Наташка?

– Нет. Не помню. Да нормальная в принципе девчонка… Просто молодая еще. Со временем обтешется. Так о чем вы со мной поговорить хотели, Анна Семеновна? Только покороче, пожалуйста, у меня работы очень много.

– Ну да, ну да… Ой, даже не знаю, как вам и сказать, Мариночка… Тут дело такое, щекотливое очень.

– Это вы про Олега, наверное?

– Ой, так вы уже знаете, да? А то ведь у нас как… Жены всегда все узнают последними…

– Что узнают, Анна Семеновна? Что такое особенное я должна узнавать? Что Олег ухаживает за Настей? Ну да, ухаживает. Так и пусть себе на здоровье. На то он и мужчина, чтоб обращать внимание на красивых молодых женщин. Он в евнухи не подписывался, в конце концов! И вообще…

– Да вы не сердитесь, Мариночка! Я понимаю, как вам сейчас гадко. Давайте лучше вместе подумаем, что в этой ситуации можно сделать, чтобы…

– Анна Семеновна, я не собираюсь ни с кем обсуждать свои семейные проблемы. Извините, если я сейчас груба с вами. Я как-нибудь сама разберусь.

– Ну вот, обиделись! Я ж вам добра хочу, я же абсолютно искренна с вами! Не хорохорьтесь, Мариночка. В данной ситуации лучше проговаривать проблему. Как говорит мой муж – бить гордыню кулаком в темечко.

– Нет. Я сама разберусь. Спасибо за участие, – холодно отрезала Марина, отвернув голову к окну. Дождевые капли по-прежнему вяло ползли по стеклу, перетекая одна в другую, постепенно утолщаясь и образуя в конце довольно шустрые ручейки, похожие на обильные слезы.

– Ну что ж, смотрите, – помолчав, сухо произнесла Анна Семеновна. – Сами так сами. Только как бы поздно не было разбираться-то… Вы хоть в курсе, что у них все уже далеко зашло? Очень далеко?

– Я – нет. А вы, стало быть, в курсе?

– Так не я одна… Вот уж месяц, как все только об этом и говорят! Их же все время видят вместе в городе! А Валентина Петровна из бухгалтерии как-то с отчетом задержалась, пошла домой совсем поздно, а они в приемной…

– Хватит, Анна Семеновна! Мне все понятно. Можете не продолжать.

– Нет, но это же невозможно, Мариночка! Вы что, действительно ничего не замечаете? Ослепли и оглохли? Он же уже все грани дозволенные перешел! Я сейчас через приемную проходила, он опять около нее торчит… И ведь даже не соизволил приличное выражение лица сделать! Так на эту Настю смотрит, что… Мне даже неловко стало, ей-богу. Бессовестный! Прямо при живой жене…

– Да, уж извините, умирать мне пока не хочется.

– Так и я про то же… Нет, мне все-таки интересно… Неужели вы и впрямь ничего не замечали? Или притворяетесь? А, Мариночка?

Марина улыбнулась затравленно, пытаясь уложить в себе полученную информацию. Ту самую информацию, которая бродила вокруг нее неприкаянно, которая до сегодняшнего дня была лишь неприятной тенью. Тенью, от которой можно отмахнуться. Потому что она злая, липкая и противная. Испуганный разум так и шепчет – отмахнись. Не надо, мол, знать о том, о чем знать не хочешь. Совершенно дурацкая позиция. Как будто она, эта позиция, ей аванс посулила – авось пронесет, само по себе рассосется, в раковую опухоль не материализуется. Черта с два не материализуется! Кого этой позицией обмануть можно? Саму себя разве?

– Ну, что вы молчите? Если не верите, так сами сходите и посмотрите… Наверняка ваш муженек до сих пор там торчит, в приемной. Он же не думает о том, что вас на весь свет ославил. Что у вас тут должность, авторитет, зарплата высокая… Стоит, смотрит на нее, как влюбленный тетерев. А она глазки вскинула, улыбается, трепещет вся… Тьфу, противно как! Куда вы, Мариночка?

Она и сама не поняла, как распрямившаяся после гневной речи сотрудницы нервная пружинка подняла ее с места, как ноги быстро понесли к выходу из кабинета. Да что такое происходит в самом деле? Она что, и впрямь посмешищем для всех стала? Объектом для сплетен в курилках, объектом для жалости? Возмущение захлестнуло ее полностью, будто окатило сверху ледяным душем. Так бывает со многими людьми – терпят, терпят до последнего, делают распрекрасную мину при плохой игре, а потом вдруг – раз! – и взорвутся праведным негодованием. И грудь вперед, и плечи назад, и подбородок вверх – мы гордые, мы не такие! И вообще, с нами так нельзя!

Олег действительно был в приемной – стоял к Марине спиной, упершись руками в Настин большой стол. На секунду выплыло из-за Олеговой спины ее счастливо-обалдевшее лицо и тут же спряталось обратно. И Олег распрямился, развернулся к ней всем корпусом, уставился виновато и одновременно набычившись. Удивительно даже, как это у него на лице все совместилось – и виноватость, и злость. А Настино лицо стало, наоборот, очень испуганным. Хорошенькая головка будто в плечи ушла, одни ушки маленькие торчат, разве что руки не выставила навстречу для защиты. Не зря, наверное, испугалась. Надо полагать, вид вошедшей в приемную законной жены был для нее сейчас пострашнее статуи Командора. Хотя самой Марине казалось, что держится она с прежним равнодушным достоинством. Только голос слишком уж надрывно и неистово прозвучал, будто скрипичная струна лопнула:

– Олег! Выйди на минуту! Поговорить надо!

Развернувшись, она вышла в коридор, встала у окна, сцепив руки под грудью. Олег подошел, глянул сердито:

– Скандала хочешь? На работе? Что, нельзя дома поговорить?

Опять в его голосе эта смесь злости и виноватости. И немного раздражения. Кто бы мог подумать, что ее муж способен на такие эмоции. Всегда ровный, всегда приветливый, всегда улыбчивый. Сорокалетний маменькин сынок, не умеющий себе брюки погладить. Ничего не требующий от судьбы баловень, застрявший в рядовых менеджерах неудачник. Туда же – любви захотелось, высоких чувств-с.

– Дома можно, конечно. Как раз сегодня собиралась. Объясни, что происходит, Олег?

– А сама не видишь, что происходит? Не чувствуешь, что я давно разлюбил тебя?

– А мне некогда, знаешь ли, ежедневно в чувствах своих копаться. На работе работаю, дома тоже сиднем не сижу. Двадцать лет уже тебя обихаживаю, так что…

– Это что, упрек? Теперь скажи, что ты в дом денег приносишь в два раза больше… Ну, давай, давай…

– Да не хочу я ничего такого сказать, Олег! Я просто хочу знать, что происходит!

– А я уже сказал. Я разлюбил тебя.

– Так. И дальше что?

– Понятно что. Ухожу, значит. Вечером вещи соберу. Или ты мне их сама соберешь?

– Вещи? Какие вещи? А… Ну да. Уходишь, значит… Ага… Понятно…

Она стояла, смотрела на него во все глаза. Будто ждала, что он рассмеется собственной неудачной шутке. Вся злость ушла из нее разом, остался один липкий страх перед наплывающей на нее холодной действительностью. И паническое сиюсекундное ожидание, трепыхание последней надежды – может, все-таки пронесет? Она ничего не слышала? Он пошутил? Со злости ляпнул?

– Ну? Чего ты молчишь? Вещи соберешь, спрашиваю? – резко переспросил Олег, ткнул вопросом, как острой пикой в грудь.

– Что? Вещи? Ну да… То есть нет… Нет, сам собирай, конечно…

Развернувшись, она пошла от него по коридору в сторону своего кабинета, изо всех сил стараясь держать спину прямо. Вот идти бы и идти так, никуда не заходя. В пространство, в неизвестность, где ее никто не знает. И за спиной никто не шепчется. И советов бабьих не дает. И не сочувствует. Надо же, как за один день все скрутилось – как снежный ком. Еще с утра, как говорится, ничего не предвещало. Все было в своей обычной колее – муж, дом, завтрак, следы от пены для бритья на зеркале в ванной… И не было никакого снежного кома внутри, будь он неладен. Сейчас еще и таять начнет, растекаться по организму грязными ручьями.

Перед дверью своего кабинета она остановилась и даже руку отдернула от дверной ручки. Представилось сразу, какими глазами посмотрят на нее Наташа с Анной Семеновной. Надо ведь им будет сказать, что она… что Олег… Нет, это невыносимо, в конце концов. Зачем, зачем она притащила его с собой на эту фирму? Уж лучше бы сам себе чего-нибудь подыскал, когда во время кризиса еще девяносто восьмого года без работы остался… А теперь ей что делать? Ежедневно наблюдать, как бывший муж строит свое новое счастье с секретаршей Настей? Ну это уж нет, это уж дудки…

Решительно открыв дверь, она со вздернутой головой быстро прошла к своему столу, придвинула к себе телефон. Потом нахмурила лоб, вспоминая номер. Господи, какой же он, этот номер? Мысль эта – позвонить Петру Алексеевичу Незнамову, директору фирмы-заказчика, который был у нее буквально вчера и жаловался на отсутствие хорошего юриста, – возникла у нее буквально на ходу. Перед тем, как открыла дверь своего кабинета. Взяла и возникла, будто искоркой в голове вспыхнула. Она даже развивать ее не стала, просто ухватилась, как за спасительную соломинку. Если повезет, она сегодня же уйдет отсюда! Прямо сейчас уйдет!

– Анна Семеновна… Вы, случайно, не помните номер телефона Незнамова?

– Это который директор «Кронверка»? Представительный такой?

– Ну да…

– Нет, не помню.

– Так в договоре же есть, в реквизитах… – лениво подсказала со своего места Наташа. – Откройте договор да посмотрите…

– Ах да, чего это я… – тут же встряхнулась Марина, глянув на девушку с благодарностью.

Порывшись дрожащими руками в лежащей на столе папке, она выудила из нее договор, впилась глазами в последнюю страницу. Есть!

Есть телефон. Так, теперь набрать, улыбнуться заранее, чтоб голос получился спокойным и приветливым…

– Девушка, милая, соедините меня, пожалуйста, с Петром Алексеевичем, – душевно обратилась она к секретарше. – Это очень срочно.

– Как вас представить? – дежурно отреагировала на ее душевность секретарша.

– Меня зовут Марина Никитична Леонова, я начальник юридического отдела фирмы «Стройинвест».

– Минутку…

Марине эта минутка показалась вечностью. Будто жизнь ее зависела от этой самой минутки. Будто поговорить с Петром Алексеевичем в другое время никак нельзя было. В конце концов, можно было и просто так уйти, в никуда… Что для нее, работы никогда не найдется, что ли?

– Здравствуй, Мариночка Никитична! – зазвучал наконец на том конце провода радостный начальственный баритон Петра Алексеевича. – Что-нибудь у нас не так с договором? Вроде мы вчера к полному взаимопониманию пришли…

– Да все так с вашим договором, Петр Алексеевич. Я вам по другой совсем теме звоню. Вы вчера обмолвились, что страдаете без хорошего юриста…

– Ну да… Есть такое дело. Идет по конкурсу, понимаешь ли, шелупонь всякая безграмотная. А что, у тебя на примете есть кто? Чего звонишь-то?

– Нет. Нету у меня никого на примете. Я вам свою кандидатуру хочу предложить. Как, возьмете меня на работу?

– Ой, да с удовольствием, моя ты хорошая! Даже за честь почту! Только у меня, ты же знаешь, командовать некем будет… А у тебя вроде целый отдел в подчинении…

– Ничего страшного. Да я и не люблю никем командовать. Ну так что, договорились, Петр Алексеевич?

– Договорились… А когда ты выйдешь?

– Да хоть завтра…

– Завтра? Ну что ж, замечательно… А тебя Лёва отпустит вот так, сразу?

– Да. Я думаю, Лев Борисович меня отпустит. По крайней мере, я его об этом очень попрошу.

– Даже так… У тебя что-нибудь случилось, Мариночка? Странная какая-то срочность… Ты учти, если надо, я и подождать могу…

– Нет. Не надо ждать. Я завтра утром к вам приду.

– Хорошо, жду…

Марина положила трубку, выдохнула из себя весь воздух, как после тяжелой спортивной нагрузки. Вот так, одним махом, взяла и перечеркнула пятнадцать последних лет рабочей жизни. Она ведь на эту фирму пятнадцать лет назад пришла, сопливой еще выпускницей института. Моложе Наташки была. Вместе со Львом Борисовичем они все тогда начинали. С нуля. С первых документов, с трудностей регистрации, с открытия счета в банке. Ладно, бог с ним. Не надо жалеть. Надо бежать, бежать отсюда!

Рука у нее все-таки дрожала, когда она писала заявление об уходе. Пара строчек на чистом листе бумаги смотрела куда-то вбок и вниз, будто слезами плакала. Или правда кто-то плачет? Или ей так кажется?

Подняв голову, она увидела прямо перед собой расквашенное полное лицо Анны Семеновны. Даже не почувствовала, когда она подошла к столу. Губы у женщины тряслись, глаза сверкали, переливаясь застывшими в них слезами. Из-за спины Анны Семеновны выглядывала Наташа – личико тоже расстроенное, бровки стянуты в ниточку.

– Мариночка… Мариночка, ну зачем же вы так? Не надо, не увольняйтесь… – жалобно проговорила Анна Семеновна и даже руку протянула, пытаясь вытянуть у Марины из-под ладоней листок с заявлением. – Вот вы уволитесь, и меня погонят отсюда к чертовой матери… А мне до пенсии еще полтора года осталось…

– Да никто вас не погонит, Анна Семеновна, чего вы… – улыбнулась ей виновато Марина.

– Ага… А помните, как два года назад было? Я тогда два месяца подряд на больничном была… Помните, как вы из-за меня с Львом Борисовичем ссорились?

– Не бойтесь, Анна Семеновна. Никто вас никуда не погонит. В конце концов, права не имеют. Вы ж сами знаете.

– Да кто бы еще с нашими правами здесь считался… Заставят, и напишешь заявление как миленькая! Не увольняйтесь, Мариночка, прошу вас! Ну не стоит ваш Олег такой жертвы…

– Да. Не стоит, конечно. Да это и не жертва никакая, просто… Просто не смогу я здесь работать. Тяжело мне будет. Поймите меня правильно.

– Мариночка Никитична, и правда, не надо вам увольняться… – заканючила совсем по-детски Наташа. – Да ну его, этого вашего мужа, мы вам еще лучше найдем… Вы не думайте, тут все на вашей стороне! Все за вас переживают, а его, наоборот, осудили…

– Так вот чем вы в курилках на самом деле занимаетесь! – неуклюже попыталась разрядить слезную обстановку Марина. – За меня, значит, переживаете? Ну, спасибо… А я думала, вы там курите…

– Ой, ну хотите, я вообще курить брошу, Мариночка Никитична? Вот прямо с сегодняшнего дня и брошу? Хотите?

– И очень правильно сделаешь! – грустно рассмеялась Марина, вставая из-за стола. – А то несет от тебя вечно табачищем, как от мужика-ханыги. Позволь мне пройти, Наташ…

Слегка отодвинув вставшую перед ней девушку, она решительно вышла из кабинета, процокала каблуками в сторону приемной, стараясь не торопиться. Пусть все будет медленно и с достоинством. Пусть не думают, что она будет бежать отсюда, как нервная оскорбленная брошенка, уливаясь на ходу слезами. Не дождутся. И так помыли ей тут косточки порядочно за последнее время.

Секретарша Настя подняла на нее перепуганные оленьи глаза, глянула умоляюще, будто она ее бить собралась. За что тебя мне бить, милая девочка? Видно же, что ты и не виновата ни в чем. Ну, влюбилась в женатого, подумаешь. С кем не бывает. На то и молодость дана, чтобы влюбиться без ума в кого-нибудь. Пусть хоть и в Олега. Любовь, как говорится, зла. Нет, это она не к тому, что он козел, конечно… В него и впрямь можно влюбиться. Веселый, ухоженный, хорошо пахнущий, язык удачно подвешен. Ладно, живите…

– Лев Борисович у себя? – мотнула Марина головой в сторону кабинета начальника.

– А что? Да… Да, конечно, у себя… – торопливо закивала Настя. Слишком торопливо. Так и хотелось ей сказать: «Не бойся, не вцеплюсь я в твои красивые белобрысые волосы. Цела твоя прическа останется».

– Лев Борисович, я на минуту… – держа перед собой листок с заявлением, шагнула Марина к столу начальника.

– Давай… Что там у тебя? Ага… Так… Понятно…

Лев Борисович вздохнул тяжко, устало стащил с носа красивые фирменные очки. Поморгал, потер лицо пухлыми белыми руками и, водрузив очки обратно на нос, уставился на Марину сердито:

– Ну? И чего, спрашивается, ты психуешь? Ну, загулял мужик… А ты поддай ему под зад хорошенько, чтоб на месте сидел, и все дела!

– Ага. Поддам, и он тут же меня обратно полюбит. Хороший выход!

– Ишь ты… А тебе, значит, любовь подавай, да?

– Так хотелось бы.

– Слушай, Марин… А ты помнишь, как я со своей Лизой пять лет назад разводился? Помнишь? Тоже в секретаршу свою влюбился, дурак…

– Помню, Лев Борисович…

– Ну? И чем все это закончилось, помнишь? Повлюблялся годок, а потом назад к Лизавете приполз. На коленях перед ней стоял, чтоб обратно приняла. И всю молодую любовь как рукой сняло. И твой тоже приползет, помяни мое слово.

– Не знаю, Лев Борисович. Может быть. А заявление мое все-таки подпишите.

– Нет. Не подпишу. Мне проще, дорогая моя, твоего благоверного… То бишь теперь уже не совсем благоверного взашей прогнать вместе с этой девчонкой, чем… Что я себе, другую секретаршу не найду? Хотя эту жаль будет, она очень толковая. Ну что, давай я с ними побеседую, чтобы проваливали оба отсюда? А?

– Нет. Я не хочу, Лев Борисович. Все равно я здесь уже не останусь. Ну не смогу я! И так уже на последнем нерве держусь… И вообще… Не надо ничего говорить, Лев Борисович! А то заплачу сейчас!

– Ну что ж, я понимаю. Ты женщина тонкая, чувствительная, тебе тяжело среди этих сплетен… Ладно, будь по-твоему. Хотя я бы плюнул на твоем месте! Может, плюнешь, Марин?

– Нет. Не плюется что-то.

– Ну что ж… Может, тебе с работой помочь?

– Нет. Я уже нашла себе работу. Я к Незнамову ухожу, в «Кронверк».

– Ага. Он хороший мужик, ты с ним сработаешься. А мне тебя жаль будет. Если надумаешь обратно… Ну, мало ли! Я тебя сразу возьму…

– Спасибо, Лев Борисович. Я буду иметь в виду. Мне тоже очень жаль…

– Да ладно! – сердито махнул он на нее рукой. – Сама обездолила, а теперь ей жаль, смотрите-ка… С кем теперь мне работать? Со старухой этой, которая по полгода на больничных сидит? Иль с соплюхой, которая толком ничего не знает?

– Они справятся, Лев Борисович. Честное слово, справятся. Если что – мне позвонят, я им все расскажу…

– Ладно. Давай хоть на посошок по сто грамм, что ли? С лимончиком?

– А давайте! Как раз сто грамм мне сейчас и не хватает…

* * *

Она уже долго гуляла по городу, никак не решаясь пойти домой. Ноги не несли. Что там делать, дома? Смотреть, как Олег складывает свои рубашки в чемодан? Просто классическая киношная ситуация – муж уходит из семьи. А жена сидит на диванчике, вся горестная такая, следит глазами за его передвижениями по комнате. Нет уж, увольте. Хотя на холодном ветру тоже не легче. И в кафе сидеть за чашечкой кофе – тоже не легче. Хорошо, что Машки дома нет. Уехала к морю на все лето. А она еще отпускать ее не хотела! Не любила она отпускать дочь в чужие люди. Оно понятно, что с подружкой уехала, к подружкиной бабушке, и все же… Нет, все-таки хорошо, что Машка не увидит всего этого. А потом… Потом она объяснит ей что-нибудь. Машка умная не по годам, на лету все схватывает и истерик по поводу папочкиного ухода устраивать не будет. Хотя… Кто его знает, как она на все это прореагирует? Надо бы Олега предупредить, чтоб не говорил ей пока ничего, если ему позвонит…

Марина втянула в себя сырой воздух, остановилась на мосту, стала глядеть на темную воду внизу. Нет, шальных мыслей броситься вниз головой у нее как раз не было. Что она, обманутая беременная девушка? Нет, вовсе нет. Просто пришла перемена жизни, вот и все. Другая волна. Так со всеми бывает. Конечно, от этой волны не легче. Конечно, захлестнула. Больно, горько, нестерпимо. Кажется, не пережить. Когда от мамы папа уходил, сколько ей тогда лет было? Так же, как Машке сейчас, семнадцать? Мама так убивалась, вспомнить страшно. Все плакала и говорила, говорила и плакала до бесконечности. А она слушала, понимая, что должна слушать, должна принять в себя часть маминой боли. Потому что слушать и принимать боль может только близкий от близкого. Ни одна подруга, даже самая лучшая, этого не сумеет. Да и не было у мамы таких подруг. Она скрытная была, гордая. Дома на кухне выла белугой, а к людям выходила с улыбкой. Чтоб никто, не дай бог, не догадался да жалеть не начал. Выходит, и она такая же – вся в маму. Даже с работы ушла. Только ей, в отличие от мамы, биться головой не в кого. Нет, хорошо, что она Машку отпустила, а то бы тоже соблазнилась… А за два месяца она как раз успеет настроиться на новую жизнь. Черт, как холодно! Даже зубы стучать начали. А может, они не от холода, а от горя стучат? Пора домой. Интересно, сколько времени надо уходящему из семьи мужу, чтобы собрать чемодан?

Олег был дома. Пил чай на кухне. Две пухлые спортивные сумки стояли в прихожей, сиротливо прижавшись друг к другу, словно не хотели покидать насиженное годами место. Марина присела на скамеечку, стянула с ног мокрые ботинки, сунула ступни в смешные меховые Машкины тапочки в виде двух Микки-Маусов. Хорошо. Ни с чем не сравнимое плотское удовольствие. Микки-Маусы легкомысленно улыбались в сторону кухни, ничуть не понимая важности и трагичности момента. Сейчас мужчина, отец их хозяйки, допьет свой чай, подхватит сумки и уйдет из дома навсегда, навеки. Марине вдруг нестерпимо захотелось завыть по-бабьи, броситься к нему на шею с рыданиями – не уходи, милый, не бросай меня… Черт его знает, может, и надо было. Может, потом и пожалеет, что не бросилась. В конце концов, она же всего лишь женщина, обыкновенная, по сути, клуша, прачка и кухарка, бегающая по дому с тряпочкой и пылесосом. И обед в холодильнике всегда есть, и рубашки мужнины настираны да наглажены, и в доме уют. Хорошая жена. Порядочная. Честная. Аккуратная. Только брошенная теперь, как выяснилось.

– Марин… Ты чего там сидишь? – послышался из кухни не то чтобы робкий, но очень уж неуверенный голос Олега. – Иди сюда, мне с тобой обсудить кое-что надо.

– Сейчас. Иду. Я замерзла. Сейчас немного согреюсь и приду. Включи чайник, пожалуйста.

– Так он только вскипел… Тебе налить?

– Да, будь добр.

– А может, ты поесть хочешь? Я разогрею…

Ого! Это уже что-то новенькое! Он ей ужин собрался разогревать! Это ж надо, как дело обернулось… Надо было ждать столько лет, чтобы муж о ней так позаботился! Совесть, что ли, замучила? Или жалко бросать такую хорошую жену с уютом, с чистыми рубашками? Неужели оценил напоследок?

– Нет. Ужина не надо. Я потом сама себе разогрею. В одиночестве… – заявила она насмешливо, стоя в дверях кухни. – Говори, что ты хотел со мной еще обсудить. Если ты о Машке беспокоишься, так я пока решила ей ничего не говорить. Пусть отдыхает спокойно. И ты не говори.

– Ага… И правда, не надо. Пусть отдыхает. Только я не о Машке хотел…

– Да? А о чем тогда?

– Ну, в общем… Ты не дашь мне немного денег? Ну… Как бы взаймы?

– Так взаймы или «как бы»? – грустно хохотнула Марина, уставившись на мужа удивленно. Надо же. Он в такой ситуации еще и денег у нее просит!

– Пусть будет взаймы…

– Сколько?

– Тысяч двадцать. Хотя бы на первое время.

– Двадцать? Нет, не дам.

– А сколько дашь?

– Нисколько не дам.

– А зачем тогда спрашиваешь – сколько?

– Да так. Из вредности. Считай, что это вместо слез и истерик. Компенсация такая. Понял?

– Понял. Ну, я тогда пошел?

– Иди.

– А ты больше ничего не хочешь мне сказать? Все-таки почти двадцать лет вместе прожили, без малого хвостика…

– Нет. Не хочу. Хотя могла бы.

– Так скажи!

– Слушай, пошел ты к черту! – вдруг резко повернулась она к нему, сверкнув глазами. – Давай вали быстрее отсюда!

– Ну, зачем так грубо… Я же ни в чем перед тобой не виноват, Марин! Я просто полюбил другую, понимаешь? Тут никто не виноват… А тебя… Тебя я тоже по-своему люблю. По привычке, что ли… Как близкого человека. Я думал, мы посидим, поговорим, я расскажу тебе все… Давай не будем вот так расставаться, Марин? Чтоб врагами. Если хочешь, я буду к тебе приходить…

– Зачем? Хвостик по кусочку отрезать?

– Какой хвостик?

– Ну, это притча такая. Хозяин очень жалел свою собаку и отрезал ей хвостик по кусочкам, чтобы ей не очень больно было.

– Где-то я это уже слышал… Совсем недавно…

– Да. Слышал. Так героиня Неёловой говорила из фильма «Осенний марафон». Вчера ночью показывали по телевизору. Ты как раз домой пришел… – тихо уточнила Марина, подойдя к окну и повернувшись к нему спиной.

– А… Ну да. Черт, я и не знал, что так тяжело расставаться! Ладно, пошел я.

– Ага. Иди.

– Слушай, Марин… А если бы я передумал… Ты смогла бы меня простить?

Ее будто током дернуло – так захотелось повернуться, закричать ему в ответ – да, да! Конечно, простила бы! С кем не бывает! Сорок лет, мужской кризис, необходимость в самоутверждении, в черте с рогами… Она даже уже воздух в себя втянула и повернулась от окна… Хорошо, сказать ничего не успела. Просто увидела его лицо. Трусливое, но довольное. Сволочь… Он же все по ее глазам понял! Удостоверился лишний раз, что у него есть выбор. А когда есть выбор, всегда легче. Лихорадочно сглотнув рвущиеся наружу слова, она лишь просипела сдавленно:

– Уходи, Олег… Уходи быстрее, не доводи до греха. Я ведь и убить могу сгоряча. Вот сковородкой хотя бы. Хочешь?

Для достоверности она даже схватила сковородку с плиты, выставила ее перед собой щитом. Олег моргнул, попятился по узкому коридорчику в сторону прихожей, запнулся о ее ботинки, чертыхнулся тихонько. Марина вздрогнула от звука захлопнувшейся двери, осела на стул, прижала к груди ненужную уже сковородку. Ну вот, можно, наконец, и поплакать. Ну же! Все порядочные жены в такой момент плачут! А она сидит, как идиотка, обнимается с кухонной утварью. И зря, между прочим, обнимается. Костюмчик-то не успела снять. От сковородки могут и пятна остаться. Надо пойти переодеться, что ли? И умыться заодно. А потом уж поплакать. А еще лучше – под душ залезть. Точно. Она будет стоять под душем, и упругие водяные струи будут смывать слезы с ее лица. Она как-то видела такой сюжет в мелодраматической киношке. Красиво было. Очень романтично. Поэтика страдания. Вот только бы встать, дойти до ванной… Сил совсем не осталось. Все тело будто свинцом налилось. И дышать трудно. И в кухонном пространстве будто звон стоит. Нет, не звон, а гул. Тихий, тяжелый. Наверное, именно так и должен звучать первый вечер женского одиночества?

В ванной она выползла из одежды, как ящерица из надоевшей шкурки. Серый твидовый пиджак распластался ничком у ног, смялся в горестную складочку, будто онемел от унизительного к нему пренебрежения. И впрямь онемеешь тут. Он же к другому отношению со стороны своей хозяйки привык, к безукоризненному. Чтоб на плечиках, чтоб в шкафу, где так хорошо пахнет лавандой, чтоб щеточкой по утрам…

Забравшись в ванную, она строго глянула на себя в зеркало. Как ей показалось, другим глазом. Повернулась боком, еще раз глянула. Нет, она еще ничего себе… И талия есть, и линия бедра не подкачала, и целлюлитом тело не так уж чтобы очень оскорблено. А лицо… Лицо, конечно, ужасное. Не в смысле возраста – она всегда моложе своих лет выглядела. Порода у нее такая, папина. Долго не стареющая. Просто лицо унылым было, серо-зеленым, с темными разводами под глазами. И сами глаза смотрели из зеркала так, будто она в ванную забралась не душ принять, а по меньшей мере вены себе резать. И волосы обвисли у лица жалкими прядками, будто сроду хорошей укладки не знали. Нет, надо скорее включать воду, сильно горячую, упругую, чтоб обожгло, чтоб разогнало кровь…

Горячей воды в кране не оказалось. Очередная опрессовка нагрянула. Марина с возмущением крутила его и так и этак, но он только фырчал обиженно отголосками пустых сливных труб. Вот так вот. Приехали, называется. В последнюю точку отчаяния. Она вдруг увидела себя со стороны – голую, несчастную, замерзшую и душой и телом… И заплакала наконец. Сидела в холодной ванне и тряслась от холода и от накативших волной слез. Такое вот получилось ледяное отчаяние. В неприкрытом виде. То есть в абсолютно голом. Можно было еще и головой о кафель побиться, но она и без того болела нестерпимо. Нет, голову и впрямь было жалко. Завтра ж на новую работу выходить! Как она туда пойдет, с разбитой головой?

Икая от слез и отчаянно жалея себя, так и не согревшуюся, она кое-как выползла из ванной, закуталась в махровый мужнин халат.

Мельком подумалось – надо же, халат забыл. Ничего толком и до конца сделать не может, даже от жены уйти. И бритвенный станок забыл, и воду туалетную на полочке. Дорогую, французскую. Ничего, Настя ему новую купит. И пусть, и пусть… А она сейчас горячего чая напьется, согреется и спать завалится. Или поесть надо? Надо, наверное. Тем более ужин у нее готов, она со вчерашнего вечера котлет нажарила. Мясо, это хорошо. Говорят, когда сильно нервничаешь, надо обязательно мяса поесть.

Занявшись привычными ежевечерними хлопотами с ужином, она и сама не заметила, как перестала плакать. В голове было гулко и пусто, руки делали привычную работу. Ну вот, стол накрыт, можно сесть и накормить свой истощенный стрессом организм. Уже поднеся ко рту кусок горячего сочного мяса, она с удивлением уставилась на тарелку на другом конце стола. Что это? О господи, она же на двоих накрыла… Чисто автоматически. На себя и на Олега. Черт, черт! Нет, это уже невозможно вытерпеть… Когда этот проклятый день соизволит, наконец, закончиться? Душевное издевательство над брошенной женщиной, а не день! И снова горло спазмом перехватило.

Однако заплакать она не успела – телефонный звонок помешал. Это мама, наверное. Который сейчас час? Половина десятого? Ну точно, мама. Она всегда в это время звонит. Изо дня в день. Когда очередная серия новорусского мыльного действа заканчивается. Говорить ей или не надо? А почему, собственно, нет?

– Да, мам, привет… – выдохнула Марина в трубку и сама испугалась своего слезно-хныкающего голоса. Да по одному голосу сразу ясно было, что у нее тут ситуация – из ряда вон…

– Господи, доченька, что случилось? Почему ты плачешь? С Машенькой что? С Олегом? Говори быстрее, иначе у меня инфаркт будет… – почти заголосила в трубку мама. Марине даже показалось, что она увидела ее лицо в этот момент – не то чтобы сильно испуганное или огорченное, а скорее недовольное. У меня, мол, сердце больное, а вы меня своими неприятностями совсем до могилы довести хотите…

– Да не бойся, мам. Ничего особенного. Все живы и здоровы. Просто от меня Олег ушел.

– Как – ушел? Куда – ушел?

– Сама знаешь, куда мужья от жен уходят…

– О господи… Только этого мне еще не хватало…

– Мам, а почему ты говоришь – мне? Вроде как проблема-то не твоя? – стараясь удержать в себе удивленную обиду, тихо проговорила Марина. – Это ж мой муж ушел! Вроде моя проблема-то.

– Ага! Как же, твоя! Ты хоть понимаешь, чего меня лишила?

– Чего, мам?

– Спокойной пенсии, вот чего! Нет, я знала, я всегда подозревала, что ты со мной что-нибудь подобное вытворишь…

– Мама! Я прошу тебя, мама! Не надо сейчас так со мной разговаривать! – почти провыла в трубку Марина, уже жалея о своем решении. Нет, все-таки не надо было ей ничего говорить… – При чем тут твоя пенсия, мама?

– Перестань! Хватит пикать! Терпеть не могу, когда ты пикаешь!

Услышав знакомое и ненавистное с детства слово, Марина лишь горько усмехнулась. Да, давно она от мамы этого «не смей пикать» не слышала… В понятие это – пикать – у мамы входило все: и дочкины слезы, и непокорная ее строптивость, и собственное мнение, и вообще, по-маминому получалось, что дочь ее всю свою сознательную жизнь только и делает, что «пикает». То есть ведет себя совсем не так, как хотелось бы маме.

– Хорошо, мам, я не буду пикать. Мне вообще сейчас не до этого. Считай, что я просто поставила тебя в известность, и все.

– Ага, в известность она меня поставила… Спасибо, дочь. Спасибо, что лишила заслуженной старости. Вернее, ее смысла.

– Как это? Не поняла… А какой у старости может быть смысл? То есть… Нет, я хотела сказать, что ты еще не…

– Ладно, обойдусь без дочерних реверансов. А насчет смысла я тебе так отвечу… Смысл любой старости заключается в благополучии детей. Поняла? Старикам только тогда хорошо, когда у детей все ладится. А если от детей покоя нет, то и старости, считай, нет…

– А я что, твой покой нарушила, мам? Я на шею тебе села? Я молодая, здоровая, зарабатываю хорошо…

– Да при чем здесь – молодая и здоровая? Все брошенные мужьями женщины молодые и здоровые. Я же не в этом смысле! Тут дело не в деньгах и не в здоровье, а в ощущениях… Когда дочь с семьей не устроена, она по определению уже выпадает из ряда счастливых и успешных. Это же ясно как божий день… Нет, ты меня убила, совершенно убила…

– Прости, мам. Я нечаянно. Я больше так не буду, – с сарказмом проговорила Марина. Но мама, казалось, сарказма в ее голосе вовсе и не заметила.

– Значит, так… Я вот что сделаю, Мариночка! Я работать пойду. Я, как ты утверждаешь, еще не совсем старая, меня еще на работу возьмут…

– Да не надо, мам! Ты что? Зачем? У тебя сердце больное!

– Молчи. Я знаю, что говорю. Нам с тобой еще Машеньку в институте учить надо, потом замуж ее отдавать… Бог с ней, с пенсией. Я тебе помогать должна.

– Не надо мне помогать, мама. Я сама с Машкиным образованием и замужеством прекрасно справлюсь. Да и Олег поможет…

– Ага! Поможет он! Как же, жди! Ты чего, совсем наивная? Твой отец, когда от меня ушел, много тебе помогал? Ну, скажи? Много?

Так. А вот на эту тему выруливать совсем не стоит. Опасно. Тема эта даже за давностью лет пока не утратила своей злободневности. И если мама, не дай бог, на нее свернет, то…

– Ой, мамочка, извини! Извини, ради бога, у меня мобильник в сумке надрывается! Наверное, Машка звонит! Да, и вот еще что… Если Машка тебе будет звонить, ты ей не говори ничего, ладно? Ну все, пока, целую! – жизнерадостно пропела в трубку Марина и торопливо нажала на кнопку отбоя. Все, хватит. Поговорили, и будет. На сегодня с эмоциями уже перебор. Надо доесть котлеты, напиться чаю и спать, спать… Завтра новый день, новая работа. И новая жизнь. Пусть со вкусом одиночества, но все равно – новая.

* * *

– Слушай, а ничего квартирка-то! Если здесь уют навести, то вполне даже… Тебе нравится, Настеныш?

– Да, нравится… Мне все, что с тобой связано, давно уже нравится…

Настя по-кошачьи пролезла ему под руку, заглянула в лицо снизу вверх, потерлась лбом о его колючий подбородок.

– Олег, мне даже не верится… Мы и правда теперь будем вместе?

– Правда, Настеныш.

– Всегда-всегда? До самой смерти?

– Ага. Как в сказке. Они полюбили друг друга и умерли в один день. Но поскольку до смерти нам с тобой еще далеко, может, пока поужинаем? Как у нас насчет ужина? Есть какие-нибудь соображения? Я голодный как волк. И нервный от пережитых потрясений. Все-таки не каждый день из семьи ухожу.

– Ой, Олег… И правда, как нехорошо получилось с Мариной Никитичной… Я такой виноватой себя перед ней чувствую! Она когда зашла сегодня в приемную, я чуть сквозь землю не провалилась, ей-богу! Еще немного, и под стол бы залезла от страха…

– Ишь ты! – насмешливо встряхнул Олег ее за плечо. – Мужика из семьи увела, еще и про страхи рассказывает!

– Я не уводила. Ты же знаешь, я не хотела. Ты сам…

– Да знаю, знаю. Шучу я. Ну так что у нас там с ужином? Будешь меня кормить или нет?

– Ага… Я сейчас яичницу с колбасой… Ой! Телефон! Это твой или мой звонит?

– Твой, кажется…

Выскользнув из-под его руки, Настя резво бросилась в прихожую на зов своего мобильника. Олег с удовольствием посмотрел ей вслед, потом улыбнулся блаженно. Он готов сутками на нее смотреть – как она говорит, как улыбается, как молчит, как резво и трогательно перебирает тонкими ножками при ходьбе, и потом, эта ее детская манера сдувать длинную челку со лба… Ребенок, чистый ребенок! У него даже однажды сомнения нехорошие на свой счет в голову закрались – нет ли у него тайных педофилических пороков? А что – говорят, сейчас этим каждый второй мужик страдает… Хотя в Насте никаких Лолитиных прелестей вроде нет. Просто она по природе маленькая, худенькая. Да и по возрасту на Лолиту не тянет – двадцать пять лет уже. Давно замуж пора. А раз пора – почему не он должен занять это счастливое место? Дочь свою он, считай, вырастил. Марина в нем тоже особо не нуждается – женщина вполне самостоятельная, не больная и не идиотка. Ну, пострадает, конечно, какое-то время. Куда без этого. А потом перестанет. Еще и спасибо ему скажет. И вообще – кому сейчас легко? У нее хоть квартира своя есть, от бабки в наследство доставшаяся, а им с Настюшей и жить пока негде. Вот, пришлось квартиру снимать.

А что дальше будет – одному Богу известно. Но дальше – оно и есть дальше. А сегодня он счастлив. Здесь и сейчас, в этой однокомнатной снятой хрущевке. Рай в шалаше. Если бы еще пожевать чего-нибудь, то совсем бы был счастлив, бесповоротно и окончательно…

– …Нет, Кать. Я сегодня никак не могу… Настя появилась в проеме двери, прижимая серебристую трубочку телефона к уху. Вид у нее был виноватый. Опять эта ее подружка! Господи, до чего ж настырная девчонка! Звонит через каждые полчаса…

– Ну да… Переехали… Адрес? Ага, записывай! Гурзуфская, двадцать семь, квартира пятнадцать! Ну да, у черта на куличках, а что делать? Зато недорого… Да вполне прилично! Приезжай, сама увидишь! Это кто там верещит? Лизка? Ты с ней приедешь? Ага, соскучилась… Ага, давай…

– У нас что, гости намечаются? – улыбнулся ей Олег, стараясь не показать своего недовольства. – Катюша без тебя ни одного дня прожить не может?

– А ты что, против? – удивленно подняла Настя белесые бровки.

– Нет, что ты…

– Олег! Ты же знаешь, мы с Катей как сестры… Она даже жила у нас какое-то время, когда у нее мама умерла, а отчим из квартиры выгнал… Да я ж тебе рассказывала!

– Ну да, ну да…

– И Лизочку я тоже очень люблю! Она мне как дочка!

– Слушай, я все хотел у тебя спросить… А папаша Лизочки – он кто? Или его вообще никогда не было?

– Да был, был папаша… Только как будто и не было. Теперь у него другая семья. Он и Лизу своей дочерью не признал…

– Понятно. Трагическая история. Она забеременела, он сбежал от ответственности…

– Да. Хотя бы и так. Только я не понимаю, почему ты таким тоном…

– Все, все, Настеныш! Сдаюсь! Не будем ссориться! У нас, понимаешь ли, новоселье намечается, к нам гости толпами со всех концов едут, а мы тут ссоримся! Давай быстро, мечи на стол все, что в доме есть!

– Ага! Бегу! Мечу! – запрыгала она радостно в сторону кухни. – Только метать особо нечего, конечно… Слушай, а может, ты в магазин сходишь? Тут недалеко, в соседнем доме…

– Я? В магазин? – удивленно уставился на нее Олег и тут же, будто собравшись внутренне, произнес: – Да легко! Конечно, схожу! Говори, что купить!

Честно сказать, он и не помнил, когда в последний раз покупал продукты в магазине. Марина никогда не посылала его в магазин. Как она говорила, он обязательно купит что-нибудь не то. Хотя чего тут особенного – продукты купить? Колбаса, она и в Африке колбаса. А сыр, он и в Голландии сыр. Так, что еще… Ага, вина надо купить! Гости в доме все-таки. Ого! А цены, цены-то какие… Странно, он до сих пор был уверен, что батон белого хлеба сущие копейки стоит. Что ж, хорошая получилась экскурсия, полезная. Спасибо Настюхе…

Дверь квартиры ему открыла Катя. Успела уже, приехала. Шустрая девчонка. Рыжая, быстроглазая. Не нравилась она ему именно этой шустростью, все время крутилась под ногами на правах лучшей Настиной подруги. И чего крутиться, спрашивается? Лучше б дома сидела, воспитанием дочки Лизы занималась. Хотя дома у нее своего тоже нет – снимает где-то квартиру, как и они с Настей.

– Ты на метле прилетела, что ли? Как Баба-яга? – входя в прихожую, буркнул он ей не совсем вежливо. – Времени всего ничего прошло…

– Нет. На машине ехала. Повезло, пробок не было. Да на этой окраине вообще пробок не бывает! А я быстро езжу…

– Вот именно, что быстро! – подала голос из кухни Настя. – Не ездишь, а гоняешь, как сумасшедший Шумахер! Ты поругай ее, Олег, поругай!

– Ой, да ладно! Не ворчи, подруга! Сама же знаешь – волка ноги кормят! А одинокую женщину – колеса! Надо же как-то на жизнь зарабатывать. Вот и кручусь-верчусь. Давай пакет, – повернулась она к Олегу, – сейчас за стол сядем. Отметим ваше счастливое соединение.

– Мам… А можно я этим поиграю? – в прихожую из комнаты притопала, держа в руках небольшую шкатулку, Катина дочка. Рыжая и быстроглазая, в мать.

– Не знаю, Лиз… А ты у тети Насти спроси. Где ты вообще это взяла?

– Там, в ящике… Я за ручку потянула, он и открылся…

– А ящики в чужом доме открывать нехорошо, – назидательно погрозил пальцем Олег.

– А почему?

– Потому, что ты здесь в гостях. А в гостях надо вести себя прилично.

– Так я же ее не открыла еще, я разрешения пришла спрашивать…

Лиза надула губки, вопросительно уставилась на мать, прижимая к груди шкатулку. Катя пожала плечами, потом махнула рукой – ничего, играй, мол. Забрав из рук Олега пакет с продуктами, тут же умчалась на кухню, защебетала там о чем-то с Настей. Олег чуть поморщился, помялся неприкаянно в маленьком коридорчике, потом заглянул в комнату. Лиза сидела на вытертом ковре, рассыпав вокруг себя содержимое шкатулки, перебирала в руках то ли пуговицы, то ли брелки, то ли монетки какие-то. Хозяйские. Вот и все вам воспитание. Несерьезная все-таки эта Катька! Его Машка, помнится, ничего подобного себе в гостях не позволяла. Марина дочерью занималась, всегда ей внушала, как можно себя вести, а как нельзя. Лиза, словно почувствовав его недовольство, подняла глаза, засопела сердито носиком. Он улыбнулся ей довольно равнодушно – ему-то какое дело? Не хочешь воспитываться – и не надо. Живи невоспитанной. Чужой ребенок – чужие заботы…

– Олег! Лизочка! Идите ужинать, все готово! – весело прокричала из кухни Настя.

– Я не хочу. Я в садике ела!

– Ну да! С каких это пор детей в садике кормят ужином? – удивленно спросила Настя, заходя из кухни в комнату. – Давай-давай, пошли…

– Я правда не хочу! Я в полдник две булки съела, свою и Сонькину! Она булки не ест, ей мама не велит. Говорит, что она и так толстая.

– Ну что это за еда – булки… – не унималась Настя. – Да и когда он был, твой полдник!

– Да ну, Насть, отстань от нее… Не хочет – не надо! Проголодается, сама попросит! – урезонила подругу Катя. – Давайте сядем уже, а то нам с Лизкой еще домой ехать!

В общем, первый их совместный семейный ужин прошел в теплой дружеской обстановке. Катька сказала довольно сносный тост, пожелав им любви и счастья, заставила поцеловаться, выпила полбокала вина, съела всю колбасу и срочно засобиралась домой. Зачем приезжала, спрашивается? Они и без нее могли счастья себе пожелать и тем более поцеловаться. Ладно, бог с ней, с Катькой. У него сегодня состояние души такое… всепрощающее. И если бы Катька вместе со своей невоспитанной дочкой ночевать у них осталась, он бы и это вытерпел. Хотя не дай бог, конечно. Когда за ними закрылась дверь, он решил совершить еще один подвиг. Обняв Настю, шепнул ей на ушко:

– А хочешь, я посуду помою?

– Ага. Помой, – довольно просто согласилась она, будто и не заметила его подвига. А может, и впрямь не заметила?

– Я очень, очень люблю тебя, малыш… Я так счастлив! И все у нас с тобой будет замечательно. Ты мне веришь?

– Верю. И я тебя тоже люблю. Только спать хочу безумно. Ты помоги мне с диваном разобраться, а потом посуду помоешь… Ага?

Когда он, кое-как разобравшись с чужой посудой и распихав ее по шкафам, тихо вошел в комнату, Настя крепко спала, разметав по подушке светлые прямые волосы. Постояв над ней, он чуть не прослезился от умиления. Ангел, чистый ангел. Его ангел. Нет, все-таки есть в нем что-то порочное от проклятого судьбой бедного Гумберта Гумберта, точно есть. Хоть сотая доля, но есть. Набоков вообще был гений, взял и воспел природный мужской порок. Наверное, не хотел воспевать, но так у него получилось. Настольная книга педофилов, как выразилась его умная и не в меру развитая дочь Машка, когда прочла «Лолиту» от корки до корки. Интересно, а Настя «Лолиту» читала? Надо будет спросить…

Раздевшись, он лег с ней рядом, обнял хрупкое юное тело за тонкие рыбьи ребрышки, и она причмокнула совсем по-детски, перевернувшись во сне на бок. Он не стал ее будить. Заснул тут же. Трудный был сегодня день…

* * *

Новый коллектив принял Марину настороженно. Наверное, потому, что не со стороны пришла, а по волевому решению начальника, Петра Алексеевича Незнамова. Кто его знает, откуда он ее привел? Может, она ему родственницей приходится? Или вообще любовницей? Приглядится и начнет устанавливать свои порядки. Слишком уж подозрительно начальник перед ней козликом прыгает. Даже к себе в кабинет не вызывает – сам с бумагами к ней бежит. И заместитель его туда же – распустил перед ней крылья, галстуки меняет каждый день.

Заместитель Петра Алексеевича по имени Валерий Ильич показался Марине достаточно противным. Заслуженного пенсионного возраста дядька, но молодящийся. Про таких говорят – павиан. Пиджаки носил модные, рубашки яркие, штиблеты начищенные. Но лысину и масленые похотливые голубенькие глазки в старческой сетке морщин никакой модной одежкой не прикроешь. И манерным обхождением тоже. А еще говорят, что стареющие, но молодящиеся женщины смешны… Да ничего подобного! Женщины – они как-то сами по себе молодятся, без лишних телодвижений. С комплиментами дурацкими не пристают, ручек не целуют, в дверях подчеркнуто галантно не расшаркиваются. Поначалу Марина старалась просто не замечать павианских на свой счет поползновений Валерия Ильича, но потом и сама не заметила, как начала раздражаться. Противно же! Зайдет к ней в кабинет с утра, улыбнется медово-сахарно и тут же за руку – хвать! – позвольте, мол, приложиться с почтеньицем. И главное, долго так прилагается, мнет руку в мягких и чуть влажных ладонях – фу… А ей в это время что остается делать? Лысинку его розовую сверху обозревать?

Работы для нее на фирме оказалось – непочатый край. И это было хорошо, потому что, когда работы много, ни о чем другом уже не думаешь. То есть о том, что в твоей жизни произошло. Приходишь домой усталая, голодная, на весь белый свет злая. Да еще звонки эти… Почему-то такого рода новости разносятся среди знакомых с бешеной скоростью, и каждый норовит свое дружеское участие выказать. И обозвать Олега обидными словами – и сволочь он, и гад неблагодарный, и тряпка, и маменькин сынок, и бог знает кто. А еще звонящие почему-то начинают свои версии его ухода выдвигать и упражняться в психологических пассах, будто ей от этого легче станет. Будто она и сама не знает о том, что все двадцать лет брака его опекала, как ребенка малого. Любила, потому и опекала! Бить его надо было, что ли? Ну да, он маменькин сынок, но какой уж достался, простите. А вскоре она решила трубку вообще не брать. Зачем? Чтобы проплакать потом полночи в подушку?

– Марина Никитична, вы на подарок шефу деньги сдавать будете? – вывел ее из грустной задумчивости звонкий голосок заглянувшей в дверь секретарши Тани. – У него в пятницу юбилей…

– Да вы что? У Петра Алексеевича юбилей? А я не знала… – встрепенулась ей навстречу Марина.

– Ну? Так будете? Мы все по пятьсот рублей собираем…

– Да-да… Конечно… – закрутилась Марина, пытаясь выудить из висящей на спинке стула сумки кошелек. – Вот, Танечка, пожалуйста…

Танечка цапнула у нее из рук купюру и направилась было к двери, но не стерпела, вернулась, решив немного посплетничать:

– Представляете, мы все вроде как в ресторан намылились, а сегодня шеф нас обломал… Здесь, говорит, праздновать будем, в офисе. Представляете? А я, как дура, платье новое купила и туфли…

– Что ж, сочувствую, – покивала Марина.

– Ага. Все пропадет теперь. Зря потратилась.

– А почему, собственно, зря, Танечка? Платье ведь можно и сюда надеть?

– Сюда? – скорчила презрительную мину Таня. – Еще чего не хватало! Для кого тут одеваться-то? Тут же все свои… Тем более старые все.

– Ну почему же? По-моему, в отделе маркетинга есть симпатичные ребята, и в техническом тоже…

– Так они женатые все. Или занятые. В общем, что ни говорите, а все равно облом. Полный. Куда я теперь это платье надену, ума не приложу!

Про юбилей своего нового шефа Марина вспомнила только в пятницу, когда пришла утром на работу. Офисный народ был весь при параде – не в вечерних платьях, конечно, но при костюмчиках, легкомысленных юбках и модных блузках, кто во что горазд. И с прическами. И с макияжем. Как же она забыла? Притащилась на работу в своем обычном деловом костюме и черной водолазке, будет теперь за столом сидеть, как грустная мышка в серой шкурке. Да в принципе все равно. Забыла и забыла. Посидит немного, юбиляра поздравит и уйдет. Заодно и новый коллектив рассмотрит как следует. В расслабленном виде. Говорят, если хочешь узнать человека, надо напоить его допьяна. Так и коллектив – на общих мероприятиях с выпивкой сразу все подводные камни наружу выходят. Что ж, посмотрим…

Уйдя с головой в дела, она и сама не заметила, как подступило послеобеденное время. Выйдя из кабинета по малой нужде, она обнаружила, что народ уже суетится вовсю – из кабинета Петра Алексеевича слышался звон посуды, озабоченная офис-менеджер с красивым именем Виола вылетела на нее из дверей дамского туалета, неся перед собой огромную вазу с фруктами. Марина шарахнулась в сторону, прижалась к стеночке. Зайдя в туалет, обнаружила там перед зеркалом настоящее женское собрание – кто-то кому-то поправлял прическу, кто-то просто прихорашивался. Крупная молодая бухгалтерша по имени Альбина, близко поднеся к зеркалу лицо и состроив страшную рожу с выпученными глазами, возила по ресницам изогнутой щеточкой. Увидев позади себя в зеркале Марину, оторвалась от своего занятия, глянула на нее сверху вниз с высоты своего роста. Прямо скажем, не очень дружелюбно глянула. Будто Марина помешала ей ресницы мазюкать. А может, Альбине ее вид затрапезный не понравился. А может, у нее просто характер такой, сильно воинственный. Одета была Альбина в сильно обтягивающие полный квадратный зад черные блестящие брючки и красную декольтированную разлетайку до пояса – ничего хуже для ее комплекции и придумать нельзя. Вот если б ее, Марину, заставляли так одеться, она бы и под китайскими пытками не согласилась. Хотя фигурой ее природа не обидела, не то что эту слоноподобную Альбину.

– Так, девочки, садимся, Петр Алексеевич приглашает уже! – заглянула в дверь Виола, обведя собрание полубезумным взглядом. Протолкавшись к зеркалу, быстро подсунула к нему румяное влажное лицо, защелкала пальцами: – Ой, дайте мне кто-нибудь светлую пудру! А то рожа красная, как из парилки! Забегалась совсем! Все, девочки, идем, идем!

Зайдя к себе в кабинет, Марина тоже решила немного привести лицо в порядок. Нарыла в сумке пудреницу, контурный карандаш, помаду, но применить в деле все это хозяйство не успела – в дверь вкрадчиво постучали, и тут же в нее просунулась бледная лысина Валерия Ильича.

– Я не помешал, Мариночка? Можно?

– Да. Заходите, Валерий Ильич, – вежливо проговорила Марина, одним движением сбрасывая косметику в ящик стола. – Слушаю вас. – А про себя добавила: «Каким ветром тебя занесло так не вовремя, старая ты липучка?»

Валерий Ильич уселся перед ее столом, моргнул умильно мутными глазками. Марина учуяла запах коньяка – видно, руководство уже с утра с юбилеем поздравилось.

– Ну что, Мариночка, первая мазурка за мной? – игриво хохотнул Валерий Ильич и дернул головой вверх-вниз по-гусарски.

Ишь ты. Мазурку, значит, тебе подавай. Поручиком Ржевским себя мнишь. Для начала бы в зеркало поглядел, павиан чертов. А самое противное – ведь и впрямь от нее не отстанет! Надо будет улучить момент да вовремя смыться, чтоб в танцевальные объятия к этому павиану не попасть.

– У меня все танцы на сегодня расписаны, Валерий Ильич, – улыбнулась она ему холодно.

– А у вас, я смотрю, язычок остренький, Мариночка… К вам так просто и не подберешься! Надо же, а с виду такая скромница…

– Я и есть скромница. И подбираться ко мне не надо, Валерий Ильич.

– Ну и зря, Мариночка! Вы же еще молодая женщина, надо уметь раскрепощаться! Зачем себя раньше времени со счетов списывать?

«Это он мне говорит, что я – молодая! То есть еще – молодая! – с возмущением подумала Марина. – Как будто старуху успокаивает! До чего ж самоуверенный старикан!» А вслух ответила:

– Я подумаю об этом на досуге, Валерий Ильич. Спасибо. У вас ко мне все? Вопросов больше нет?

– Это вы на что намекаете? Чтобы я убирался восвояси? Так я, собственно, за вами сюда и шел… Там уже все собрались, я даже место для вас занял…

– Да. Я сейчас приду. Через минуту.

– Жду. Жду. С огромным нетерпением, Мариночка.

Он встал, резко наклонил голову, даже попытался ловко и галантно прищелкнуть каблуками. Правда, никакого щелчка не получилось, просто дрыганье невнятное – то ли легкий прыжок, то ли судорогой ногу свело. Внутри у Марины закипела странная смесь раздражения и смешливости, и пришлось резко отвести лицо в сторону, закусив губу. Дождавшись, когда Валерий Ильич выйдет из кабинета, она торопливо схватила помаду, провела ею по губам. Вообще, она редко пользовалась помадой – не шло ей. Казалось, рот становился слишком чувственным. Но не сидеть же совсем уж серой мышью среди сплошного женского макияжа! Если бы этот хрыч не зашел, то и глаза бы успела подкрасить. Они у нее, между прочим, тоже большие. А если ресницы тушью чуть тронуть – на пол-лица распахиваются. Олег тогда, двадцать лет назад, так ей и говорил – утонул в твоих глазах… Если вдуматься – пошлость какая, господи. Избитая графоманская фраза для дурных влюбленных. А тогда как приятно было! Полетела замуж, яки белая горлица, стояла перед строгой теткой в ЗАГСе, едва дыша от любви и официальной торжественности момента. Думала – на всю жизнь. И в горе, и в радости. Да чего там – еще неделю назад так думала…

Когда она вошла в большой кабинет шефа-юбиляра, народ уже расселся по местам. Именно так, как и полагается по неписаным офисным правилам. Начальство тусовалось одной кучкой, подчиненные – другой. С соблюдением должностной иерархии. Краем глаза она увидела, как подскочил со своего стула Валерий Ильич, помахал ей призывно ручкой оттуда, из начальственной кучки. Сделав вид, что не заметила его страстных призывов, Марина быстро присела на свободный стул с самого края стола, уперла взгляд в пустую тарелку. Потом положила на нее бутерброд с икрой, застолбила за собой место, значит. Некультурно, конечно, но так надежнее. Сидящая справа белобрысая девчонка посмотрела на нее настороженно и удивленно, потом, наклонившись к уху, прошептала быстро:

– Ой, а вас туда зовут… Там Валерий Ильич…

– Да ничего страшного! – по-свойски махнула ей рукой Марина и улыбнулась. – Мне здесь больше нравится! Вы не будете возражать, если я с вами рядом посижу?

– Нет, что вы… Нет, конечно… – радостно улыбнулась в ответ девчонка. – Тогда давайте я вам вина налью. Сейчас первый тост скажут.

Поздравительную речь произнес Валерий Ильич. Витиевато и с чувством. И про славный трудовой путь юбиляра помянул, и про добрый, но строгий характер, и про широкие демократические взгляды, и даже про замечательное его членство в партии «Единая Россия». Как же достойному руководителю без партии обойтись? Вообще никак. Без нее и юбилей никогда не наступит. В конце речи народ с шумом повскакивал с мест, потянулся бокалами к обладателю всех этих достоинств. Кто смог, тот дотянулся, а кто не смог, так выпил. Марина тоже с удовольствием осушила свой бокал. Очень пить хотелось. Да и вообще, расслабиться. Сидела внутри неловкость чужака в новом коллективе. Откусив от бутерброда и почувствовав, как в голове приятно зашумело, она снова обратилась к своей соседке:

– Слушай, а тебя как зовут? Ничего, что я на «ты»?

– Нет. Ничего. Нормально. Меня Лилей зовут. А вас Мариной Никитичной, да?

– Точно. А ты давно здесь работаешь?

– Нет. Я тоже новенькая. Две недели назад устроилась. Толком не знаю никого.

– О! Сестра по несчастью, значит! Ну тогда наливай, Лиля, там уже новую речь собрались говорить…

После четвертого тоста Марина почувствовала себя совсем хорошо. Провела взглядом по лицам – нормальные вполне люди! Едят, смеются, женщины глазками стреляют, мужчины остроумничают вовсю, кто как может. Обыкновенная корпоративная вечеринка. Классическая. Скоро наверняка музыку включат, плясать пойдут.

Не успела Марина подумать о музыке, как она тут же и грянула разухабистым шлягером Дженнифер Лопес, под который так и хочется покрутить задом, невольно повторяя движения сексапильной латиноамериканки. Народ тут же задвигал стульями, будто освобождая себя из плена. А дальше – тоже все как обычно. Все по сценарию. Женщины остались танцевать, мужчины гуськом потянулись к выходу – курить. Лиля тоже вскочила со своего стула, потянула Марину в круг танцующих. Что ж, можно и приобщиться. Отчего ж нет? Раз пошло такое веселье. Не оставаться же за столом в одиночестве. Тем и хороши эти корпоративные вечеринки, что создают иллюзию единения людей, собранных в одном месте причудливой волей обстоятельств. Когда идешь на новое место работы, ведать не ведаешь, с кем тебя судьба столкнет. Хочешь не хочешь, а дружи! Люби их всех, преодолевай комплекс вынужденного общения, улыбайся в ответ мило и пьяненько. Ничего, нормально. Под Дженнифер Лопес отплясали, теперь и под нашу звезду-фабрикантку можно, и даже под Сердючку можно, чего уж там. Хотя Марина эту Сердючку терпеть не могла и в трезвом виде ни за что бы не стала выделывать ногами смешные коленца в соответствии с предлагаемой ею кудрявой и бесшабашной мелодийкой. А что делать? Ешь, что дают. Все выделывали, и она выделывала. Только почему-то оборвалась Сердючкина песенка на полуслове, освобождая место Филиппу Киркорову с его надрывным «…немного жаль моей любви…». Что это? Шутка невидимого диджея?

Сразу в стайке отплясывающих женщин появилась неловкость – кто, стоя на месте, размахивал ладошками перед лицом, одновременно пытаясь остудить раскрасневшиеся щеки и заодно пошнырять глазками в надежде, не идет ли кто из мужчин приглашать на медленный танец, а кто скромной ланью рванул на свое насиженное место, делая вид, что вот нисколечки никому и не нужен этот медленный танец, ну вот нисколечки! Просто, понимаете ли, пить ужасно захотелось, да и тортик на столе стоит ни с одного краю непочатый – как можно? Марина, тоже остановившись, с ужасом увидела, как резво пробирается к ней сквозь толпу Валерий Ильич. Отступать было поздно. Да и некуда. Может, тоже резвой ланью на свое место рвануть? Бесполезно, он ее и там достанет. Надо будет отнекиваться как-то, ставить мужчину в неловкое положение. Лучше всего – вообще сбежать. Домой. Отступив машинально назад, она совсем было развернулась, чтобы осуществить свой коварный план, и тут же ткнулась плечом в широкую мужскую грудь в синей рубашке с голубым галстуком в серую полосочку. И пролепетала в эту грудь неожиданно для самой себя:

– Разрешите вас пригласить…

Остальное действо провернулось перед ней, как в круговой панораме. В ритме медленного танца. Сначала проплыло рядом удивленное и обиженное лицо Валерия Ильича, а потом – о, ужас! – выскочило откуда-то в кадр лицо той самой слоноподобной девушки Альбины, что давеча презрела ее в туалете ни за что ни про что. Глаза ее метали вполне осязаемую женскую досаду и злобу, и все это было направлено именно на нее, на Марину. Странно. За что? Что она ей такого плохого сделала?

– Спасибо, Марина Никитична, что пригласили меня на танец. Я очень, очень вам за это благодарен, – со странной душевностью в голосе проговорил, наклонившись к ее уху, случайно выхваченный из толпы кавалер.

Марина подняла голову, глянула удивленно:

– Да не стоит такой уж благодарности… Пригласила и пригласила, подумаешь.

– Ну да… Конечно… Извините.

– А извиняетесь за что? Странный вы какой, однако.

Впрочем, странность эта вскоре сама себя и объяснила. Пробиравшаяся через толпу танцующих Альбина вдруг сунула ей локоть под бок, случайно конечно же, но получилось довольно больно. Марина ойкнула, вздрогнула, глянула ей вслед удивленно. И тут же встретила глаза девушки, гневные, обиженные, будто молнией полоснувшие. «Ого! Да тут настоящие ревнивые страсти бушуют!» – хулигански подумалось ей, и она весьма заинтересованно подняла голову, пытаясь разглядеть своего случайного партнера. А что – хороший, между прочим, парень. Молодой. Ужас какой симпатичный. И пахнет от него хорошо. Молодостью пахнет, приличным воспитанием, высшим образованием. Альбину можно понять, губа у девушки не дура.

– Она что, на меня обиделась, да? Поверьте, я нечаянно… Я вовсе не стремилась вас приглашать, просто так получилось! – принялась было весело и снисходительно извиняться Марина, но он перебил ее так же весело:

– Я очень, очень рад, что у вас так получилось! Спасибо вам!

– А… Она что, преследует вас, да? – заговорщицки и довольно нахально мотнула головой в сторону уходящей Альбины Марина. – Сильно и настырно претендует на внимание?

– Ну… В общем, не важно. Моя беда в том, что я женщинам хамить не умею.

– Почему же беда? Это совсем не беда… И впрямь, никогда не стоит хамить женщинам. Раз понравились – терпите, будьте мужчиной, – произнесла она тоном сварливой тетки. По возрасту она ж и в самом деле ему в тетки годится! Имеет право на воспитание молодежи! И не важно, что сама только что практически насильно в танец навязалась.

– Я и терплю… – покладисто и в то же время несколько игриво произнес молодой человек и с сожалением – а может, ей показалось, что с сожалением? – разомкнул на последнем музыкальном аккорде свои танцевальные объятия.

Тут же возникло в опасной близости красное пьяненькое лицо Валерия Ильича. Сердитое. Он даже за локоть ее потянулся цапнуть, пытаясь привлечь в танец, и Марине пришлось неловко взмахнуть руками, чтобы от него увернуться. А поскольку взмахнула – куда деваться-то? Не изображать же из себя пьяную птицу в полете? Один выход и остался – снова возложить ладони на крепкие молодые плечи да потянуть их призывно в ритм тягучего танго. Впрочем, молодые крепкие плечи против танго не возразили и потянулись в него с готовностью. И молодые крепкие руки тоже. Одна из рук основательно устроилась у нее на спине, другая по-хозяйски сжала ладонь, и тело само собой прогнулось в томительной музыке. Хороший танец – танго. Сплошной экспромт. Если поймать его суть и отдать в его власть все тело полностью, до копеечки, получишь огромное удовольствие от того, что вытворяешь. А еще тут главное – чтобы партнер не подвел. Чтобы понял, что страстно хулиганить надо вместе. Этот, кажется, понял. Надо же. Вроде молодежь сейчас танго не особо жалует?

Как-то незаметно образовалось возле них пустое пространство, ограниченное кругом наблюдающих. А может, их танцем любующихся. И даже аплодисменты они сорвали, замерев на последних аккордах в томительной позе. И дурашливо раскланялись, держась за руки. А когда грянула музыка, на сей раз веселая, скромно отступили в сторонку.

– Я так понял, Марина Никитична, у нас общие интересы образовались, да? – громко проговорил он ей на ухо, пытаясь перекричать музыку, и повел подбородком в сторону лихо отплясывающего Валерия Ильича. – Это вы от него в мои объятия так пугливо рванули?

– А вы думали, я и впрямь вас от Альбины спасаю, что ли? Добрая такая тетенька? Может, жалеете теперь, что я вами так вероломно воспользовалась?

– Нет, наоборот, предлагаю держаться вместе. Объявляю себя вашим кавалером и защитником! Не возражаете?

– Нет. Ничуть.

– Тогда, может, шампанского?

– Лучше вина…

– Ага! Сейчас я все организую… Усевшись на свое место и следя за суетой своего кавалера, Марина лихорадочно пыталась вспомнить его имя. Ей же представляли всех, когда она сюда в первый день заявилась! Нет, не вспомнить, ни за что не вспомнить. Это потом к новым именам привыкаешь, а в первый день они идут одной строкой, в голове не задерживаясь. И должность она этого парня не помнила. Да если честно, и лица тоже. У нее вообще была плохая память на лица. Что ж, придется спрашивать.

– Прости, но я не помню, как тебя зовут…

– Ничего страшного. Меня зовут Илья. Я здесь системным администратором работаю. И программу в компьютер я вам в первый день устанавливал. Не помните? Полдня у вас в кабинете провел…

– А… Да-да, как же… Конечно, припоминаю…

Ничего она на самом деле не припоминала. Действительно, крутился в кабинете какой-то высокий парень. Она на него внимания тогда не обратила. Она в тот день вообще временно разучилась концентрировать на ком-нибудь свое внимание. Когда тебя из нормальной привычной жизни резко выталкивают, летишь какое-то время по инерции, боясь упасть. И не соображаешь ничего. И лиц не замечаешь, и слов не слышишь.

– А весело у вас тут! – легко махнула рукой в сторону танцующих Марина. – Всегда так шумно дни рождения празднуете?

– Не могу сказать. Я тоже здесь недавно работаю. Три месяца всего.

– И все три месяца отбиваешься от Альбины?

Он помолчал, пожал неопределенно плечами, отвел взгляд в сторону. Потом проговорил виновато:

– Я не понимаю, почему она такая… упорная. Решила почему-то, что меня можно взять приступом и в карман положить. Наверное, я такое инфантильное впечатление произвожу.

Марина повернулась, глянула на него внимательно. Действительно, был в его юной мужской внешности явный интеллигентский изъян – слишком уж бросалась в глаза категорическая неспособность к хамству. Такой действительно скорее руку себе отрежет, чем женщину отказом оскорбит. Будет мучиться и выкручиваться, всмятку себя разобьет, но вежливость молчаливую проявит. Потому и будет всю жизнь притягивать к себе особей, избытком собственной воли озабоченных. Таких, как Альбина. Ей же, бедненькой, и впрямь кажется – протяни руку, и парень в кармане. Ан не тут-то было. Парень-то не прост. Далеко не прост. Одни глаза чего стоят – яркие, смешливые, голубые, в шикарном обрамлении толстых игольчатых ресниц. Сказочные глаза. Да и остальные черты лица тоже ничего, вполне породистые. Высокий выпуклый лоб, волосы белобрысым плотным ежиком, красивые, как у девчонки, пухлые губы и ямочка на подбородке. Хороший парень. Такого любая захочет в карман положить. Не виноватая эта Альбина. Пострадавшая скорее. А вот и сама она легка на помине, выросла перед ними горой:

– Илья… Можно тебя на пару слов?

В сторону Марины девушка даже не посмотрела, будто ее здесь и не было. Однако присутствовало в этом «несмотрении» слишком уж большое Альбинино личное, наболевшее, слишком нарочитое и объемное – Марине даже показалось, что она физически почувствовала этот переизбыток. Сразу стало не по себе, и спасительное хмельное состояние разом ушло, и захотелось домой – под душ со слезами, под одеяло, уткнуться в подушку, чтоб не видел никто.

– Ты иди, Илья… Спасибо тебе за компанию. Я, пожалуй, домой пойду, – торопливо поднялась она с места.

– Я провожу! – поднялся Илья вслед за ней, не обращая внимания на нависшую над ним толстым знаком вопроса Альбину.

– То есть как это – проводишь? Кого ты проводишь? – обиженно и даже несколько возмущенно произнесла девушка, подступая к Илье вплотную. – Не поняла юмора… Ты что, уже уходишь, что ли?

– Пока, Альбин. Счастливо повеселиться. – Слегка отодвинул он ее от себя, придержав по-джентльменски за локоток. И улыбнулся вежливо. Вроде – отстань от меня по-хорошему.

– Но мне поговорить с тобой надо! Не слышал, что ли? Постой! Куда ты, Илья? – пьяно и возмущенно кричала им вслед девушка.

В общем, они удрали. Вернее, Илья удрал. А она, стало быть, как «провожаемая» дама, в этом ему помогла. Прошла торопливо по залу, лавируя меж танцующими парами и чувствуя, как вонзается в спину злобный Альбинин взгляд. Аккурат между лопаток попал. Даже встряхнуться захотелось и подвигать плечами. Выйдя на свежий воздух, Марина подняла воротник плаща, поежилась зябко.

– Ну все, Илья. Можешь быть совершенно свободен. Благодарностей не надо.

– Хм… А проводить?

– Да чего меня провожать? Мне тут недалеко. Транспорт еще ходит, так что…

– Да ну его, этот транспорт! Пойдемте пешком. Воздухом вечерним подышим. Тем более нам в одну сторону.

– А откуда ты знаешь, в какую мне надо сторону?

– Так… Знаю, и все.

– Ну что ж, пойдем… – неожиданно для себя легко согласилась Марина.

Они долго шли молча под цоканье ее каблуков по асфальту. Ей даже задуматься удалось о своем, о наболевшем. Потому и вздрогнула сильно, услышав над головой голос Ильи:

– У вас что-то случилось, Марина Никитична? Неприятности какие-то?

– Почему ты так решил? – удивленно вскинула она вверх лицо. Именно вскинула, потому что иначе заглянуть ему в глаза не представлялось возможным. Кстати, ощущение рядом с собой большого мужчины оказалось довольно приятным – чувствуешь себя хрупкой Дюймовочкой. Олег росточком не вышел, и ей все время казалось, что он не идет рядом, а жмется сбоку, как послушный и тихий ребенок.

– Да не знаю… – пожал плечами Илья. – От вас волна идет… тревожная.

– Цунами? – горько усмехнулась Марина.

– Ну да. Вроде того.

– Нет, Илья. Тебе показалось. Ничего такого от меня не идет. Ты мне вот что лучше скажи – где так лихо танцевать научился?

– А меня с пяти лет мама с бабушкой на бальные танцы водили. Вот ноги с тех пор и помнят. И вообще, сказалось женское воспитание. Драться не умею, а танцевать – это пожалуйста. В общем, стопроцентный маменькин сынок.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать семь недавно исполнилось.

– Да уж… Все вы маменькины сынки…

– Кто – все? – вкрадчиво переспросил Илья. – Кого вы еще имеете в виду?

– Да никого! Это я так, ворчу по-старушечьи. Имею право, в конце концов.

– Нет. Не имеете, – тихо и твердо вдруг произнес Илья, остановившись. – Ни ворчать не имеете права, ни старухой себя называть. Даже в шутку. Даже из кокетства.

– Из какого кокетства? Ты что думаешь, я с тобой кокетничаю? Ну ты и нахал… Хорошо, что мы уже пришли! А то бы бог знает до чего договорились!

– Как – пришли? – обиженно моргнул он длинными ресницами.

– Да вот так… Вот он, мой дом. Четвертый подъезд. Тот самый, над которым лампочка не горит. Так что спасибо, что проводил, и…

– Что значит – спасибо? А как насчет чашечки кофе?

– Чашечки кофе? Во дает… Это в каком же смысле? – протянула Марина то ли насмешливо, то ли возмущенно. Она и сама не поняла, чего в ее протянутом вопросе было больше – насмешливости или возмущения. А может, ни того ни другого и не было. Может, была там одна только благодарность за проявленное по отношению к ней юное мужское нахальство. Мелочь, а приятно, как любила говорить в детстве Машка, когда она заявлялась к ней в комнату поцеловать на ночь.

– А вам что, кофе жалко? – плутовато улыбнувшись и одновременно вскинув на нее наивно-смелые глаза, проговорил Илья. – Или еще какой-то тайный смысл вы в эту чашечку вкладываете?

– Какой еще смысл, иди уже! Любитель чашечки кофе! Еще и на меня стрелки перевел, нахал…

Легонько подтолкнув его в спину, она еще раз громко хмыкнула. Получилось у нее это очень выразительно, не хуже даже, чем у киношного красноармейца Сухова в обществе павлинов пьяного таможенника. Илья засмеялся, потом отступил демонстративно на несколько шагов, произнес тихо, будто извиняясь:

– Спокойной ночи, Марина Никитична. Не обижайтесь на меня.

– За что?

– За чашечку кофе. Но если бы пригласили, я бы не…

– Иди, Илья. Спасибо, что проводил. До свидания.

На лестничной площадке между вторым и третьим этажом конечно же ей встретилась соседка, Блаженная Фауна. Неизвестно было, кто и когда придумал ей это имя, но попал, подлец, в самую точку. На самом деле женщину звали просто Катя. Была она работницей местного ЖЭКа, исправно намывала полы в подъездах, а в свободное от мытья время полностью посвящала себя именно фауне, то есть малой ее частичке, можно даже сказать, частичке горестной и несчастной. Вечно она пыталась пристроить в хорошие руки то собаку, то кошку, случайно забредшую к ним во двор. Ходила по домам, звонила в каждую квартиру, смотрела в глазок, жалостливо улыбаясь. Никто Кате дверь не открывал. Подойдет хозяин к двери, глянет в глазок и махнет рукой разочарованно – опять эта Блаженная Фауна с очередным бездомным щенком, как укор совести… Укоряться конечно же лишний раз никто не хотел. Но и Катя не отступала. С завидным упорством подбирала на улице несчастных животных и ходила по домам, смотрела в дверные глазки, будто в душу. А может, и правда в душу? Самого-то хозяина за дверью не видно, а душа, она вещь не материальная, ей все эти бронированные замки да двери вообще до лампочки.

– Слышь, Марин, возьми котенка! – тут же атаковала она Марину, перегородив мощным туловом лестничный марш. – Хороший котенок, чистенький. Видать, породистый. Смотри!

Быстрым движением руки она дернула «молнию» линялой голубой куртки, выудила на божий свет, представленный в данном конкретном случае тусклой подъездной лампочкой, рыжего пушистого котенка. Совсем крохотного. Котенок мяукнул пискляво, подрожал головой, смешно вздыбил шерстку на загривке.

– Правда же, хорошенький? Возьми, Марин…

– Не, Кать. Спасибо. Я не могу, – виновато замотала головой Марина. А потом добавила, сама не зная почему: – От меня же муж ушел…

Катя посмотрела на нее добрыми, размытыми от обязательных ежевечерних ста грамм глазами – вроде того, какая тут связь? Связи и впрямь никакой не было. Как бы сказала в этом случае Машка – одна «беспонтовая отмазка». Видно почувствовав эту самую Маринину «беспонтовость», котенок мяукнул гордо и обиженно и совершил отчаянную попытку попасть на прежнее теплое место, то есть Кате за пазуху. Этим моментом Марина и воспользовалась. Пока Катя отдирала от своей трикотажной кофты острые коготки, скользнула по стеночке, резво застучала каблуками вверх по лестнице. Нет, не нужен ей котенок. Она и сама брошенная. Ее бы кто подобрал да обогрел. Ага, вот тебе и связь! Не зря она, значит, Кате про уход мужа ляпнула. Оговорилась невольно по Фрейду. Умный был дядька, и добавить нечего.

Дома она первым делом сунулась к зеркалу, стала рассматривать свое лицо удивленно и критически. Лицо как лицо, она давно уже к нему привыкла. Кожа тонкая и суховатая, та самая, которая рано стареет, носогубные морщинки уже явно наметились, под глазами легла тень подошедшего вплотную женского одиночества. Еще бы, целую неделю подушку слезами мочит. А дальше что будет?

Грустная мысль вдруг сделала непонятный кульбит и остановилась на месте, заставив растянуться губы в нелепой улыбке. Такой же, как у Блаженной Фауны Кати. Да, слезы, да, одиночество – этого уже не отменишь. Но ведь и «чашечка кофе» сейчас была! Пусть смешная и почти виртуальная, но была же! А если б она согласилась?

Додумывать эту мысль Марина не стала. Отошла от зеркала, огляделась несколько удивленно, будто впервые обнаружила, какое запустение царит в ее доме. Хорошо, что завтра суббота. Надо пораньше встать, навести чистоту. И вообще, жить надо. У нее забот полно. Служебных, хозяйственных, материнских, наконец.

Свалившись в постель, она заснула тут же, забыв поплакать. В промежутке между явью и сном успела-таки пробежать в голове ленивая мысль, будто шепнул ей кто на ухо тихонько и насмешливо, – надо же, какое доброе дело сделал приятный юноша Илья, сам того не ведая…

* * *

Какое хорошее время – субботнее утро. Особенно прелестным оно бывает в тот с момент, когда осознаешь, что проснулся не от насилия посторонних тревожных звуков, а сам по себе, по желанию уставшего за неделю организма. И хочется тянуть и тянуть этот момент как можно дольше, и лежать, не открывая глаз, и строить ленивые планы на утренний душ, на чашку кофе, на спокойный, вдумчивый завтрак. Ну и на весь день, естественно, тоже. Хотя нет, неправда. На день лучше всего никаких планов не строить. Лучше прожить его бестолково и беспланово, как бог на душу положит. Вот какие у них с Настей могут быть на этот день планы? Да никаких! Просто жить, просто наслаждаться друг другом, просто плавать в ощущении первого, чистого и вкусного, как свежевыжатый апельсиновый сок, совместного бытия. А может, кофе ей сварить, пока она спит? И в постель подать? А что, это будет очень даже романтично…

Олег откинул одеяло, тихо выскользнул из кровати, поискал глазами халат. Вспомнив, что он так и остался висеть в ванной, в прежнем его доме, нахмурился недовольно. Не хотелось ему в это утро вспоминать про дом. Не потому, что было там плохо, а просто не хотелось, и все. Мешало наслаждаться счастьем. Были мысли о доме вроде кипяченой воды, апельсиновый сок разбавляющей. Невкусно уже. Однако без халата жить неловко, надо будет потом новый купить.

На кухне он немного подрастерялся, долго шуровал по шкафам в поисках турки. Потом, махнув рукой на это занятие, решил было обойтись обычным растворимым кофе, но турка неожиданно нашлась – стояла, миленькая, аккурат на газовой конфорке. Он схватил ее радостно, полез в шкафчик, где только что видел пакет с покупным молотым кофе, но пакет оказался почти пустым, хрустнул невесомой фольгой в руке. Что ж, придется-таки обойтись растворимым.

Пока закипал чайник, он шустро настрогал бутерброды. Хотя шустрость эта обошлась ему дорого – палец порезал. Подумалось – вот Марине он никогда кофе в постель не носил… И не то чтобы с виноватостью какой эта мысль ему в голову пришла, а просто ниоткуда взялась, вытекла капелькой крови из легкой ранки. А Марина сама в этом виновата – вечно она бежала впереди паровоза. Утром проснешься, а она уж давно на ногах, с завтраком на кухне возится. И никаких тебе перспектив для романтики.

Кое-как расположив на большой тарелке, потому как подноса не нашел, две чашки с кофе и сложные бутерброды с колбасой и сыром, он вальяжно двинулся в комнату. Весь в предвкушении. Остановившись на секунду, кинул на руку кухонную салфетку для пущего куражу. И тут же вздрогнул от звонка Настиного мобильника. Черт, как он заверещал не вовремя! Сейчас Настя проснется, и весь романтический флер насмарку пойдет. Ну вот, так и есть… Сидит на постели, прижав телефон к уху, смотрит на него оленьими глазами так, будто он со своей тарелкой с луны свалился. Идиот в трусах. Да еще и салфетка упала под ноги, и пришлось перешагнуть через нее очень неловко, и кофе выплеснулся из чашек, залив бутерброды.

– Да… Да, бабушка, я слушаю… Что с тобой? Почему у тебя голос такой? Ты плачешь, что ли? – смотря куда-то сквозь него, громко и тревожно задавала свои вопросы в трубку Настя.

Здрасте, приехали! Бабушка, значит! Чего это старухе вздумалось с самого утра внучке звонить? Да еще и плакать? Могла бы и попозже…

– Бабушка, говори, что случилось! Как это – не можешь? Тебе плохо, что ли? Говори!

Он стоял в дверях, смотрел завороженно, как на глазах бледнеет Настино румяное со сна лицо, как маленькая ладошка тянется к горлу, как медленно вплывают в ее глаза из телефонной трубки отчаяние и ужас от услышанной новости.

– Боже, Катька… А когда тебе позвонили? Нет, этого не может быть… А это точно ее машина? Да? Бабушка, а Лиза? Лиза где?

Последнюю фразу Настя выкрикнула уже с истерикой, и он бросился к ней со своей тарелкой, засуетился вокруг, не зная, куда ее пристроить. Потом сел рядом, глянул тревожно и преданно, всем своим видом говоря – я здесь, я рядом, я с тобой, моя девочка…

– Да… Хорошо, я сейчас приеду… Да, бабушка…

Телефон вяло выпал из ее руки, и она удивленно посмотрела Олегу в лицо. Потом произнесла тихо, будто с трудом примериваясь к горестной новости:

– Представляешь, Катька разбилась… Говорят, машина всмятку, дверь автогеном резали, чтобы ее оттуда достать…

– А Лиза? – осторожно спросил Олег, сам пугаясь своего вопроса. – С Лизой что?

– Катька ее с вечера у моей бабушки оставила. Сказала, утром заберет. Бабушка ей пока не сказала ничего. На лестничную площадку вышла, чтобы мне позвонить. Ой, Олег, как же так? Что теперь будет, Олег?

Жалость к Насте прошлась по сердцу колкими мурашками, и он потянулся было обнять, прижать к себе, разделить с ней ее горе. Именно ее, Настино, горе. Катьку было жалко, конечно, но она была Катька, всего лишь Настина подруга, и жалость к ней присутствовала, конечно, но была как бы общая, человеческая. Так бывает жаль умершего, например, соседа по лестничной площадке. Встречаешься с ним в лифте, здороваешься отстраненно, ничего о его жизни не знаешь и знать не желаешь. А Настино горе – оно свое, родное. Пусть поплачет в его руках, пусть знает, что он с ней, рядом.

Только Настя в его объятия падать не стала. Вздохнув с яростным стоном, будто с трудом проглотив слезный порыв, соскочила с постели, начала лихорадочно натягивать на себя одежду. Наблюдая за ней, он произнес тоскливо:

– Кофе хоть выпей, Насть. Зря, что ли, я его сюда нес… И бутерброды…

Настя посмотрела на него так, будто он обнаружил себя перед ней непристойной бестактностью, потом произнесла сдавленно:

– Какой кофе, Олег… Ты что, не понял? Катька умерла. Катьки больше нет. Она мне как сестра была. Даже больше чем сестра…

Она снова уселась на постель, будто кто толкнул ее сильно в грудь, так и не успев натянуть до конца узенькие джинсы. Лицо исказилось в слезной лихорадке, ладошки взлетели к лицу и впились в него плотно, пытаясь остановить бесполезную, но такую для организма необходимую горестную истерику. Потом замерла на вдохе, потрясла головой, отчего нечесаные прядки волос рассыпались по плечам вялыми перышками.

– Настенька, девочка моя… – снова потянулся к ней Олег, но она увернулась из-под его рук, вскочила, стала нервно натягивать джинсы, вихляя маленькой попой.

– Ты едешь со мной или дома останешься?

– Еду, конечно.

– Тогда одевайся быстрее!

Ее слова прозвучали коротким раздраженным приказом, и Олег почувствовал себя не то чтобы неуютно, а как-то ни к селу ни к городу. Нет, он все понимал конечно же и против Настиного на свой счет раздражения и не возражал нисколько. Все люди реагируют на горе по-разному. Кому-то надо прижаться-прилепиться к близкому человеку, а кому-то, наоборот, побыть одному. Чтобы не делить свое горе ни с кем. Взять на себя полную ответственность – мое, мол, горе, и не мешайте мне его горевать. И все же было Олегу не по себе. Могла бы Настя и потактичнее себя вести, честное слово.

Они долго ловили частника на перекрестке, взмахивали дружно руками каждой вывернувшей из-за угла машине. Частников в этом забытом городском околотке, видимо, водилось мало, или время было такое, субботнее, сонное еще. Удалось остановить только случайно появившуюся в этих краях маршрутную «газель», и на том спасибо. До центра доехать можно, а там уже автомобильная жизнь попроворнее. Настя всю дорогу молчала, отвернувшись к окну и смахивая ладошкой слезы. Он протянул руку, обнял ее за плечи. Она не возразила, но и плечами не повела, соглашаясь. Будто и не заметила. Повернувшись к нему вполоборота, проговорила на всхлипе, некрасиво вытирая пальцами нос:

– Что… Что теперь с Лизой будет?

– А отец у Лизы есть? Ты же говорила, он есть… – охотно вступил в разговор Олег.

– Да. Есть. Ты уже спрашивал об этом. У него другая семья, и он Лизу своей дочерью не признал. Катька у него в любовницах ходила, понимаешь? Любила она его сильно. Потому и ребенка оставила. Знала, что он от жены никогда не уйдет, и все равно оставила. Скандал был большой, с его законной женой…

– Так ведь его отцовство можно на законном основании установить, Насть? Экспертизу генетическую провести, и все такое…

– А что это даст? После экспертизы он Лизу сразу полюбит? – усмехнулась она, нервно дернув плечиком под его рукой.

– Ну, не полюбит, так хотя бы алименты…

– Алименты – это да. Алименты – это конечно, – снова нехорошо усмехнулась Настя, глядя в окно. – Без алиментов Лизка ну просто никак не обойдется…

– Настюш, ну чего ты злишься? Ты же сама про эту проблему заговорила…

– Да я не злюсь. Я и правда не знаю, что теперь с Лизкой будет.

– А родственники у Кати есть какие-нибудь? Братья там, сестры…

– Нет. Нету у нее родственников. Есть сестра единокровная, в Павловске живет, но она с ней почти не общалась. Она от первого отцовского брака, там свои давние ревности, сам понимаешь. А когда Катькин отец умер, они и вовсе друг про друга забыли. Катька говорила, что эта ее сестра вообще странноватая особа. Всю жизнь одна живет, сама по себе.

– Ну, вот видишь! Раз одна живет, значит, сам Бог ей велел о Лизе позаботиться. Как там ни крути, а она ей тетка все-таки. Ты адрес знаешь? Надо вызвать ее на похороны…

Настя дернулась под его рукой, будто слово «похороны» прошлось по ней электрическим разрядом, закрыла лицо и то ли всхлипнула, то ли взвыла коротко под ладошками. Однако волю слезам не дала – маршрутка лихо выехала на центральную улицу города, и смуглый водитель обернулся к ним в ожидании команды.

У дома Настиной бабушки они были уже через пятнадцать минут. Поднимаясь за Настей по лестнице старого, сталинской постройки дома, он вдруг ощутил внутри себя некоторое юное волнение, сродни жениховскому – все-таки первое представление его Настиным родственникам… Но тут же этого волнения и устыдился. У людей горе, а он со своими нежными чувствами наперед лезет.

Дверь им открыла сухонькая женщина с аккуратной седой стрижкой, скользнула по его лицу горестным, но все же заинтересованным взглядом. Настя пулей промчалась мимо нее куда-то в пространство квартиры, а он замялся неловко на пороге, глядя на женщину исподлобья.

– К Лизе побежала… – тихо прокомментировала Настино невежливое по отношению к нему поведение женщина. – Она ее очень любит, Лизу-то. И Катюша была нам как родная.

– Да. Я знаю, – торопливо подтвердил Олег свою причастность к Настиной жизни. – Жалко девочку, совсем юная…

Он еще и вздохнул по-стариковски после этого «юная», будто нарочито отделил себя от прекрасного девчачьего возраста. Настина бабушка взглянула на него коротко – как ему показалось, насмешливо. Хотя точно, наверное, показалось. Просто у нее взгляд такой – умный, колкий, понимающий.

– Да вы проходите, чего же мы в прихожей… Хотите чаю или кофе? Вас ведь Олегом зовут, насколько я знаю?

– Да. Олегом. И от кофе я бы не отказался. А вас как зовут, простите?

– Екатерина Васильевна. Проходите на кухню, Олег. Обувь можете не снимать. У нас не снимают.

Ого! В этом доме претендуют на причастность к культурному слою общества, что ли? Раз гостей не заставляют вдрызг разношенные хозяйские тапочки напяливать? Остатки дворянской голубой крови демонстрируют, или это простой выпендреж перед претендентом на внучкину руку? Что ж, очень, очень интересно…

Зайдя на кухню, он обомлел от неожиданности и даже не понял ничего поначалу. Что это? Настина бабушка Екатерина Васильевна чудом раздвоилась и предстала перед ним в двух экземплярах? Тогда отчего эти экземпляры так странно по кухне распределились? Один из них сидел за столом, пил кофе из чашки и смотрел на него с любопытством, а другой стоял у стола, насыпал из коробочки кофе в турку. Он даже глаза закрыл и помотал смешно головой. Однако, пока мотал, тут же и сообразил, в чем тут дело. Бабки-то близнецы, оказывается. И Настя ему что-то такое про них рассказывала… Он забыл просто. Когда Настя говорила, он вообще редко вслушивался в ее слова. Он на нее смотрел. Он ею любовался. Млел, как тетерев. Или как глухарь на токовище. Хотя нет, он лучше! Эти птички, когда влюблены, ничего не видят и не слышат, а он, выходит, видит очень даже хорошо. И все примечает. Настя, к примеру, когда что-то рассказывает, мило и смешно дергает уголком рта, и бровки поднимает, и глаза щурит или, наоборот, распахивает их удивленно. А когда улыбается, сбоку у нее кривой зубик виден. И про бабушек-близнецов она точно говорила, он просто мимо ушей пропустил.

– Да вы не пугайтесь, мы с Катей близнецы… – хрипловатым голосом подтвердил его догадку второй экземпляр, тот, который пил за столом кофе. – Даже и к старости смешной одинаковости не утеряли. Меня Дарьей Василь евной зовут. Папаша наш Алексеем Толстым был увлечен, вот и назвал нас Катей да Дашей. Так и ходим всю жизнь по мукам, стало быть. Да, Катюш? – повернулась она к сестре, держа чашку на весу.

– Да ну тебя, Даша… Какие у нас с тобой муки особенные? Не пугай человека…

– А вы что, из пугливых? – снова развернулась Дарья Васильевна к Олегу.

– Да вроде нет… – пожал плечами Олег, присаживаясь напротив нее за стол.

– А с Настюшей у вас что? Любовь-морковь? Или она пала жертвой вашего возрастного сорокалетнего кризиса?

Олег обалдело уставился на шуструю бабку, не зная, что ей ответить. Схамить нельзя, не то у него здесь положение. И отшутиться нельзя. Вдруг обидится? А может, скорчить из себя сильно оскорбленного? А что? Человек первый раз в дом пришел, неловко себя чувствует…

Неожиданно пришла на помощь Екатерина Васильевна, обернулась от плиты сердито:

– Перестань, Дарья! Чего ты напала на человека? Ляпаешь первое, что в голову взбредет. Тоже нашла время…

– Так я что? Я против него ничего не имею… – мило улыбнулась Олегу Дарья Васильевна. – Сейчас вот Ирка примчится, онато уж точно устроит ему допрос с пристрастием. Вы еще с мамой Настиной, я полагаю, незнакомы, Олег?

– Нет. Незнаком.

– Ага. Понятно. Что ж, сейчас и познакомитесь.

Обхватив Лизу одной рукой за худенькую попку, а другой прижимая к себе, в кухню вошла Настя, села на стул у окна, глянула настороженно через Лизино плечико. Девчонка цепко впилась ей в шею руками, спрятала лицо в предплечье, будто хотела срастись с Настей единым организмом. Екатерина Васильевна, нахмурив брови, спросила едва слышно, почти одними губами:

– Насть, ты что… Ты ей сказала?

Настя, прикрыв глаза, едва мотнула головой – нет, мол. Потом, вымученно улыбнувшись, спросила:

– Ну, как вы тут? Познакомились? Не успели еще наехать на человека? А то знаю я вас…

– Нет. Не успели. Только собрались, а тут и ты вошла, – спокойно ответила Дарья Васильевна, одним глотком допивая свой кофе. – Давай мне Лизочку, я пойду с ней погуляю. А вы тут делами скорбными займитесь… Лизок, пойдем гулять? – ласково провела она рукой по спине девочки.

Лиза дернулась от ее руки, выгнулась тельцем, еще сильнее пытаясь вжаться в Настю, промычала что-то капризно. Настя склонила голову, принялась нашептывать ей что-то на ушко, слегка покачивая, и Лиза ослабила хватку, спросила робко:

– Правда?

– Ну конечно правда! – громко проговорила Настя, округлив глаза. – Можешь вот и у бабушки Даши спросить! Белочка в том скверике каждое утро появляется! В одно и то же время! Спускается с дерева и бежит через дорожку! Ведь так, бабушка Даша? – обратилась она за подтверждением своей выдумки к Дарье Васильевне.

– А то! – хрипло-уверенно подтвердила старуха. – И орешки грызет, и песни поет, и изумруд кучами мечет! Все в лучших традициях! Пойдем, Лизавета, посмотрим! Может, и нам с тобой чего из тех изумрудов перепадет… А не перепадет, так хоть песни послушаем.

– А какие она песни поет?

– Ну, я не знаю какие… Народные, наверное… Во саду ли, в огороде.

– Ой, а я такую песню не слышала, чтобы про огород… Ее кто поет? Дима Билан? Или группа «Фабрика»?

– О господи, бедное дитя… – тихо вздохнула Дарья Васильевна, покачав головой, – не дитя, а жертва многоканальной телевизионной антенны… Пойдем, я расскажу тебе про русское песенное народное творчество. Хочешь?

Может, оно тебе больше понравится, чем творчество Димы Билана? Хотя я сильно сомневаюсь, конечно.

– Только не увлекайся, Дарья. Держи себя в рамках, – то ли шутя, то ли серьезно произнесла Екатерина Васильевна. – И словцо какое смотри не пропусти ненароком! Тоже народное. Увлечешься и брякнешь сгоряча соленую частушку, я знаю, как ты это можешь!

– Не боись, Катерина! У меня все под контролем! Хотя я и впрямь воспитательница хренова… ой, простите, не очень хорошая я воспитательница, конечно, но в данном конкретном случае буду стараться. Пойдем, Лизавета?

Стащив с Настиных колен Лизу, она увела ее из кухни, и вскоре в прихожей снова послышался ее уверенный хриплый голос:

– Ну вот… А потом девушки ломали себе березовые ветки и становились с ними в хоровод. А еще они на голову венки надевали из луговых трав. И ходили так, знаешь, по кругу, медленно и с достоинством, и песни пели…

Вскоре дверь за ними захлопнулась. Настя вздрогнула, тут же задрожала слезно лицом, но сдержалась, мельком глянув на Олега.

– Настасья, ты кофе будешь? – ставя перед Олегом дымящуюся чашку, спросила Екатерина Васильевна.

– Нет. Не хочу. Спасибо, бабушка.

– А кашу? Я для Лизаветы кашу рисовую с утра варила, там осталось.

– Не хочу.

«Как они тут странно называют друг друга – Настасья, Лизавета, Катерина… – отстраненно подумал Олег, прихлебывая кофе. – Есть в этом что-то нарочитое, некое покушение на семейную исключительность, на собственный семейный сленг… А кофе, кстати, вкусный. Кофе в доме – изнанка хозяйского достоинства. В этом доме, по всему видно, с достоинством полный порядок».

– Я так понимаю, похоронами Катюши нам надо будет заниматься… – вздохнув, села рядом с внучкой Екатерина Васильевна. – Родственников-то у нее никаких…

– Бабушка, а Лизу куда? – подняла на нее тревожные глаза Настя. – Что с ней теперь будет, бабушка?

– Не знаю, Насть. Сама все время об этом думаю. Может, Наталья ее возьмет? У нее своих детей никогда не было. Это Катина сестра – Наталья, – пояснила она специально для Олега, и он кивнул понимающе.

– Да Лиза ее ни разу в жизни не видела, Наталью эту! Ты что, бабушка! – тихим возмущенным шепотом произнесла Настя.

– Ну да, не видела… А что теперь сделаешь? Ничего и не сделаешь, раз выбора нет… – сердито развела руками Екатерина Васильевна. – Тут уж не до жиру, а, как говорится, быть бы живу. Да это еще и не факт, что Наталья возьмет девочку к себе. Это мы так за нее решили, а совсем не факт…

Из прихожей приплыла в комнату нежная трель дверного звонка, и Екатерина Васильевна споро поднялась с места, легко пронесла через кухонное пространство свое неправильное для солидного возраста подвижное и худое тело.

– Это мама пришла, – глядя на Олега, прокомментировала дверной звонок Настя. – Сейчас тебя пытать будет, приготовься. Под лупой рассматривать. Господи, как тяжело, если б ты знал, Олег… Катьки нет, а все идет своим чередом, как будто ничего не случилось.

– Это жизнь, Настенька, – тихо вздохнул Олег, глядя на нее с жалостью. – Привыкай, малыш. И держись. Я понимаю, какое на тебя свалилось горе, подруга все-таки, но ты держись…

– Настюш, господи, да как же так? – ворвалась в кухню красивая чернявая женщина с очень короткой стрижкой ежиком. – Как все получилось? Лобовое столкновение, да? Говорят, там еще три машины пострадало…

– Я не знаю подробностей, мам, – подняла на женщину мокрые глаза Настя, – какая теперь разница, как оно там было… Катьки-то все равно больше нет…

Закрыв ладошками лицо, она заплакала, припав головой к худому материнскому боку, обтянутому длинным и узким черным свитером. Фигурка у мамы была что надо – Олег это сразу про себя отметил. Тонкая, хлесткая, как ивовый прут. Ноги длиннющие, бедра мальчишечьи, талия жесткая, так и звенит натруженной на тренажере мышцей. Говорят, чтобы узнать, как будет выглядеть жена ближе к пятидесяти, надо на тещу посмотреть. Если так, то придется удовлетвориться этим осмотром по самой высокой шкале. Тут уж ни убавить ни прибавить.

Прижав голову дочери сухой, нервной ладонью к боку и слегка ее поглаживая, женщина обратила свой взор на Олега. Будто только его заметила. Будто не шепнула ей мать там, в прихожей, что Настя не одна пришла. Интересно, как они его меж собой называют? Ухажер? Женатик? Или как-нибудь еще покруче? Педофил, например? Хотя нет, на педофила он, пожалуй, ни при каких обстоятельствах не тянет. У Насти и самой возраст не детский. Если примеряться к возрасту, то она скорее на невесту-перестарка потянет, чем на юную нимфетку-несмышленыша. Так что извините, мама, не смотрите строго. Не виноватые мы, ухажеры и женатики. Мы порядочные во всех отношениях, мы и жениться можем. Попозже, когда все прежние формальности на нет изведем.

– Я Настина мама. Меня Ирой зовут, – резко проговорила она, будто выплюнула. – А вы, стало быть, и есть тот самый Олег?

– Да. Стало быть, тот самый и есть, – миролюбиво улыбнулся он ей.

– Что ж, очень приятно… Хотя момент, сами понимаете, у нас тут не совсем приятный для знакомства выпал. Видите, горе какое. Катюша разбилась. Они с Настей с детства дружили. Катюша была дочкой моей близкой подруги, и вся наша семья принимала в ее судьбе участие.

– Да. Я уже понял, – печально покивал Олег.

– А с вами мы потом, стало быть, будем определяться в отношениях. Сейчас надо похоронами заниматься, девочку как-то пристраивать. Я ума не приложу – как…

После материнских слов Настя заплакала еще горше, обхватила руками ее талию, ткнулась лицом в живот. Ира вздохнула, сложила руки у нее на плечах и поглядела на Олега – смотрите, мол, сами, что у нас тут происходит…

– Да. Я все понимаю. Вы можете рассчитывать на мою помощь, Ира.

Ему даже самому понравилось, как хорошо он это сейчас произнес. Как твердо. Как по-мужски.

– Спасибо, Олег. Нам ваша помощь будет кстати. Хотя я уже начала самостоятельно действовать. Кому-то же надо, правда? Справку медицинскую получила, похоронщиков наняла. Сейчас, знаете, все это специальные фирмы делают, прямо под ключ. Завтра уже прощание состоится. Мам, у тебя валерьянки нет? – обратилась она озабоченно к вошедшей на кухню Екатерине Васильевне. – Или пустырника? Настьке надо дать…

А потом завертелось все как-то быстро и по-деловому, и он все время был будто при деле – некогда вздохнуть. Поручили ему встретить на вокзале Катину сестру Наталью, и он успел к самому поезду, стоял на перроне, всматривался напряженно в лица женщин, выходящих из вагона. Наталья оказалась строгой дамой лет пятидесяти, с вытянутым, постным, лошадиным лицом, в черной шляпке с вуалью. Надо полагать, с траурной. Шляпка эта смотрелась на ней так, как бы смотрелись, например, стразы на телогрейке шпалоукладчицы, то есть совершенно нелепо. Некоторым женщинам черные шляпки с вуалями противопоказаны категорически и вместо законного траурного сочувствия вызывают лишь грустное недоумение. Так и хочется пожать плечами – зачем ты ее, глупая тетка, нацепила? Чтоб горе свое показать? Так настоящее горе шляпок не признает…

Не ответив на приветствие и окинув Олега злым взглядом, чуть рассеянным густой сеткой вуали, она сунула ему в руки дорожную сумку, зашагала впереди генералом, печатая шаг. Фигура у нее была точно генеральская – талия и бедра в одну линию, плечи широченные, шея короткая. Он поплелся за ней, словно жалкий носильщик, волоча за собой тяжеленную сумку. Чего она туда напихала, интересно? Приехала от силы на три дня, сестру похоронить… Еще и не поздоровалась, главное. Лишь в такси изволила заговорить:

– А вы Кате кем приходитесь? Вернее, приходились? Я так полагаю, близким другом?

– Нет. Я близкий друг ее подруги.

– Насти, что ли? Иркиной дочери?

– Да. Насти.

– Хм… – оглядела она его критически. – Что за мода теперь у девчонок пошла – со старыми мужиками шашни заводить… Вот и Катя – родила неизвестно от кого… Девчонка-то хоть нормальная?

– Это вы про Лизу? В каком смысле – нормальная? – опешил Олег не столько от сомнений в Лизиной нормальности, сколько от «старого мужика».

– Да в самом прямом смысле! Отклонений у нее никаких нет? Умственных, физических?

– Я не знаю… Нет, вроде бы нет…

– Ладно. Сама посмотрю. Если девчонка в нашу, то есть в моего отца, породу пошла, то нормальная, значит. А если в Катькину мать…

Ой, такая свиристелка эта Оля была! И Катька вся в нее… Тоже наглая да рыжая… Хотя чего это я, прости господи? О покойниках плохо не говорят… Жалко девчонку, конечно. Молоденькая совсем. – Она сморщила подкрашенные бледной помадой губы маленьким бантиком, покачала головой, придержав ладонью дурацкую шляпку. Видимо решив, что положенная для проявления личной скорби минута закончилась, пробубнила сердито: – А мне тут по телефону Ира расписала, что девочка распрекрасная… Ей-то что, ей лишь бы с рук спихнуть!

– Но ведь она Лизе не родственница… – пожал плечами Олег, робко улыбаясь. – И в этом вопросе лицо не так чтобы очень заинтересованное. Я так полагаю, вы ребенку теткой приходитесь.

– И что? Какая я ей, если разобраться, тетка? Седьмая вода на киселе! Нет, я не отказываюсь, конечно, я свой долг выполню… Но вы посудите сами – кругом я крайняя получаюсь! Отец меня бросил, к Катиной матери из семьи ушел… У меня, может, из-за этого личная жизнь не сложилась! Из-за переживаний! Теперь я же еще и Катиного ребенка растить должна? – Она снова замолчала, скукожилась сердито, будто спряталась от него под черной вуалькой, потом вообще отвернулась к окну. Через пять минут, решив, видимо, что уже достаточно выпустила свою обиду в пространство, пробормотала миролюбиво: – Ладно, чего это я на вас напала… Вы человек вообще посторонний, сбоку припеку. Сегодня за Настькой ухлестываете, а завтра, глядишь – пшик! – и нету вас. А что, в вашем городе, я смотрю, тоже погоды нет? Ну и июнь нынче выпал, чистый октябрь…

– С понедельника тепло обещают, – с удовольствием подхватил спасительную погодную тему Олег. – Говорят, сразу жара начнется. С дождями и грозами. Ну вот, мы уже и приехали…

– А девочке сказали, что мать умерла? – будто спохватилась вопросом Наталья, выходя из машины и придерживая за поля свою нелепую шляпу.

– Нет. Не сказали.

– Ага. Хорошо. Не надо пока ребенка травмировать. Ну, куда идти? Показывайте…

Исплаканное Настино лицо тут же возникло в дверном проеме, как только они позвонили в дверь. Она тревожно рассматривала Наталью, будто решала – не захлопнуть ли перед ее носом дверь, пока за спиной не прозвучал бодренький Ирин голос:

– Ну что же ты, Настя… Что ты застыла в дверях? Дай человеку пройти…

Оттерев Настю в сторону, она скорбно улыбнулась Наталье, повела рукой приглашающим жестом – заходите, мол, разделите с нами общее горе. Подсунувшись к Олегу, Настя прошептала ему на ухо, тихо всхлипнув:

– Слушай, она мне не нравится… У нее лицо как наждачная бумага. И глаза злющие. Лизке с ней плохо будет…

– Насть, прекрати, – ласково обнял он девушку за плечи. – По крайней мере, ей там лучше будет, чем в детском доме.

– Что? В каком детском доме? – хлопнула она мокрыми ресницами. – Ты что, Олег? Ни в какой детский дом я Лизку не отдам… Лиза, ты где? – громко позвала она девочку, бросившись опрометью на кухню.

Лиза сама уже неслась ей навстречу, прыгнула на ходу, уцепилась за шею, оплела ногами Настину тонкую талию. Вслед за ней заполошно выскочила из кухни Дарья Васильевна:

– Лиза! Чего ты выскочила из-за стола? Мы ж обедаем с тобой!

– Не надо, бабушка. Не трогай ее. Я сама накормлю, – замотала головой Настя, крепко прижимая к себе ребенка.

На шум из комнаты вышли Ира с Натальей, обе с улыбкой. Наталья держала в руках розовую коробку с Барби, помахивала ею призывно перед Лизиным личиком.

– Лизонька, здравствуй… А посмотри, что у меня есть! Ну, иди ко мне, давай будем знакомиться… Меня тетей Наташей зовут. А там, в сумке, у меня еще одна куколка есть, которая танцевать и петь умеет. Пойдем покажу…

Ира делала за ее спиной Насте знаки, то есть проворно работала лицом и руками, показывая – отпусти с рук ребенка, мол. Не дождавшись от дочери никакой реакции, подошла, потянула Лизу к себе, приговаривая:

– Ой, неужели у вас кукла и впрямь умеет и петь и танцевать? Да не может быть, никогда не поверю. А вот мы сейчас с Лизой посмотрим…

– Мам… Послушай меня, мамочка… – сквозь слезы сдавленно произнесла Настя, уворачиваясь от ее рук вместе с Лизой. – А что, если я сама ее удочерю? Я же взрослая, я самостоятельная, я тоже могу…

В наступившей тишине все переглянулись, потом уставились дружно на Настю – кто как. Ира смотрела на дочь с досадой, будто ляпнула она сейчас несусветную глупость, задев ее материнское достоинство. Так смотрят на малых детей, по наивности рассказавших что-то гостям из внутренней жизни семьи, не совсем приличное и тщательно ото всех скрываемое. Бабки, стоя рядком, смотрели с искренней жалостью, больше на Лизу, чем на Настю. Олег тоже смотрел на Настю, но не с досадой, а с умильным скорее удивлением. Нет, кто бы мог подумать? Экая она у него впечатлительная оказалась, любимая Настенька…

– Олег… – вывела его из неловкой задумчивости Ира, подступив вплотную. Проговорила тихо сквозь зубы: – Олег, немедленно увезите ее отсюда… Слышите? Я не знаю, как вы это сделаете, но уж постарайтесь. Я сейчас ребенка заберу, а вы Настю увезите…

– Да. Понял. Что ж, это правильно. Это будет вполне разумно, я думаю. Забирайте ребенка…

Всю дорогу до дому Настя проплакала, уткнувшись мокрым носом ему в плечо. Олег молчал, тихо гладил ее по голове, тупо рассматривая перед собой бритый затылок таксиста. Боже, как он устал. Как тяжело, оказывается, хоронить подругу горячо любимой женщины. Наверное, звучит несколько эгоистически, но ведь и в самом деле – очень тяжело.

* * *

На работу в понедельник Марина собиралась со странным настроением, несколько тревожным и одновременно смешливо-припод ня тым. И день обещал быть погожим – июньское небо, будто спохватившись, расчистилось за ночь, дав волю законному летнему солнцу. Это радостное обстоятельство, однако, принесло с собой и дополнительные утренние проблемы, сосредоточенные для многих женщин в коротком и емком, можно сказать, извечном, почти гамлетовском, порой даже и неразрешимом вопросе – что надеть? Надо же срочно перестраивать повседневный гардероб на другую погоду, а попробуй перестрой его за катастрофически быстро текущее утро понедельника! Редко какой женщине удается это сделать спокойно, без неврастенического шараханья между зеркалом, гладильной доской и платяным шкафом. Обязательно случается что-нибудь не так – то блузка к брюкам совсем не подходит, то вдруг выясняется, что летняя легкая юбка – сволочь такая! – не желает застегиваться на талии. А если невероятным образом все совпадет, то есть послушно сочтется цветом и как надо сядет на фигуру, то обязательно в последний момент обнаружится, что ни одна из имеющихся в дамском хозяйстве пар летней обуви никоим образом в придуманную за короткое утро одежную композицию не вписывается или, того хуже, вообще для носки непригодна по причине, например, поломанного еще в конце предыдущего лета супинатора.

Вообще, Марина к одежде относилась не то чтобы трогательно, как это бывает у других женщин, а несколько по-деловому, то есть расставляла приоритеты в пользу комфорта, стильным выпендрежем особенно не озадачиваясь. Выбирая себе в магазине, например, блузку, пыталась поначалу ощутить ее на себе, договориться таким образом с организмом о совместном на будущее с ней существовании. Если организм говорил свое «да», то можно и посмотреть на себя в зеркало повнимательнее, оценить получившийся экстерьер. Зато потом проблем не будет, то есть выбранная по принципу первичности комфорта блузка уже никогда не подведет, будет носиться как миленькая, долго и с удовольствием.

В это утро она и сама не поняла, как попала на погодный одежный крючок. Выкидывала из платяного шкафа вместе с плечиками летние брюки и юбки, пока не собралась на постели порядочная тряпичная кучка, потом, уперев кулаки в бока, уставилась на нее сердито – в самом деле, что надеть-то? Подойдя к окну, еще раз глянула на подозрительно чистое и будто промытое июньскими дождями небо. Да, день действительно будет теплым. А может, и жарким даже. Вздохнув и пожав плечами, она снова вернулась к разбросанным по постели одежкам, неуверенно потянула на себя легкий голубой льняной костюмчик. Вот, пожалуйста, хорошая же вещь! И гладить не надо. Стильная помятость – это вообще его основной фон, можно сказать, фишка. Хотя, наверное, в этом сезоне льняная помятость уже не в моде? А что в моде? Может, лучше черную майку и белые брюки надеть? Хотя нет… Нет! Это уж совсем пошло будет выглядеть. Так только рыночные торговки ходят.

Глянув торопливо на часы и отчаянно чертыхнувшись, она попыталась взять себя в руки, то есть остудить пыл внезапно напавшего на нее выпендрежа. И впрямь, что это с ней? Ну, понятно, день жаркий будет, надо одеться подобающе. Так и одевайся! Вон сколько всего кучей навалено. Откуда она взялась вообще, эта непонятная дамская капризность? Будто она не на работу собирается, а как минимум на свидание рассчитывает. Или… Или это все та же «чашечка кофе» дает о себе знать, лезет с приветом из глубины подсознательного? Да ну, чушь какая. Фу.

Рассердившись, она быстро протянула руку, вытянула из тряпичной кучи первое, что в эту руку попало, – бежевую прямую юбку-портфель и белую блузку со строгим воротничком и рукавом-фонариком. Нормально. То, что надо. Можно еще и белые туфли надеть. На шпильке. Строгость и достоинство среднего возраста с допустимыми элементами легкомыслия. И пора уже на работу бежать! Чашечки кофе не испив. И впрямь, лучше бы она ее в материальном виде употребила, эту пресловутую чашечку. Уж точно бы больше пользы было.

На улице ее встретило чудесное утро. Июнь торопливо наверстывал упущенное, будто извиняясь за календарное опоздание; казалось, и птицы чирикают звонче, чем обычно, и дымка над газоном парит не простым конденсатом как явлением чисто физическим, а нежнейшей эфирной зеленью. А главное – солнце! Солнце старалось вовсю. Бросилось прямо в глаза, ослепило, заставило улыбнуться и зажмуриться, обнажить бегущие по вискам возрастные гусиные лапки. Надо было темные очки надеть. Чтоб гусиные лапки не баловать. Хотя стоп! Опять она… Какое ей дело вообще до того, обнажатся гусиные лапки или спрячутся? Она ж на работу идет. Или есть дело? Или опять юная «чашечка кофе» тридцативосьмилетней голове покою не дает?

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она распахнула дверь собственного кабинета, – цветы в неказистой, местного изготовления пластиковой вазе, бывшей в лучшие времена пустой литровой бутылкой из-под колы. Роскошные розовые и белые гвоздики горделиво покачивались на тонких, вытянутых дугой стеблях, словно оценивали, стоит ли она, хозяйка кабинета, вообще их яркой махровой красоты. Марина застыла на пороге, как обалдевшая от неожиданности героиня Алисы Фрейндлих из сто раз смотренной известной комедии, потом повела себя в точности как та несчастная мымра из кино, то есть заметалась по кабинету заполошно – сначала к зеркалу зачем-то рванула, потом к цветам, потом опять к зеркалу, потом плюхнулась на черный офисный стул и даже оттолкнулась ногами от пола, чтобы проехаться на нем от стола подальше и полюбоваться букетом с другого ракурса. Впрочем, он с любого ракурса был хорош. Потому что цветов было много. Гораздо больше, чем у киношной мымры. И что теперь ей со всем этим хозяйством делать? Может, для начала выяснить, кто сюда «приволок этот веник»?

Впрочем, оно и так было понятно кто. И без кокетливых выяснений. Только все равно – странновато. Зачем это юноше Илье, успешному и приятному во всех отношениях, понадобилось тащить цветы ей, бальзаковской тетке? Как бы сказала Машка – с чего это баня рухнула? А впрочем… Кто его теперь поймет, нынешнего молодого мужика, успевшего подрасти на американских фильмах про свободную демократическую любовь? Говорят, у них даже модно сейчас романы с тетками заводить… Но маленькое расследование в отношении букета все равно стоит затеять. Для того хотя бы, чтоб спасибо сказать. За доставленную даме приятность.

От легкого стука в дверь она вздрогнула, торопливо засеменила ногами по полу, пытаясь развернуться на стуле и доехать до своего законного места за столом. Едва успела. Дверь открылась, и юноша Илья смело ступил через порог и взглянул так же смело, будто окатил с головы до ног плотной здоровой радостью, идущей из ярких девчачьих глаз в толстых ресницах. Да еще солнце ему в глаза угодливо посветило. Красиво, черт! Что-то среднее между синим и зеленым в этих глазах вспыхнуло и заплясало мелким бесом, отталкиваясь от чистых и голубым светом сияющих, будто из дорогого фарфора вылепленных белков. Почему-то у молодых и здоровых всегда белки глаз нарядной чистотой сияют. Вот и у Машки, например, так же сияют. Глядеть бы и глядеть в эти глаза не отрываясь.

– Заходите, заходите, юноша… – вкрадчивым и одновременно менторским тоном проговорила Марина, лениво махнув ладошкой. – Расскажите мне, что все это значит…

– Что – значит? – аккуратно опустился на стул Илья, глянул на нее преувеличенно доверчиво.

– Вы тут придурковатое дитя передо мной не изображайте, юноша, – с трудом сдерживая рвущуюся с губ улыбку, продолжила она тем же тоном и, бережно зажав между пальцами тонкий стебель, повернула головку цветка в его сторону: – Вот это – видите? Что это значит, я вас спрашиваю?

– Да ничего особенного не значит… – снова улыбнулся он ей. – Подумаешь, цветы…

– Ага. Значит, ничего особенного. Что ж, так и запишем. Ничего особенного.

– Нет, не в том смысле! То есть оно значит, конечно… Да ну, Марина Никитична, совсем вы меня запутали! В общем, это я принес. Пусть стоят, жалко вам, что ли?

– Нет, не жалко. И впрямь, пусть стоят.

– Ага. А завтра я еще принесу. Вы какие цветы больше любите? Розы? Хризантемы? Орхидеи? Дельфиниумы? Папоротники?

– Нет, я не понимаю, Илья… Вы что, любитель цветов, что ли? Но при чем тут я?

«Кокетничаешь, мать, кокетничаешь… – отчетливо пропел ей на ухо внутренний голос. – Ишь, забила копытом, как списанная с арены старая цирковая лошадь…»

– Как – при чем, Марина Никитична? Неужели не понимаете? – пожал плечами парень и снова растянул губы в улыбке. – Тогда я вам прямо скажу. Можно?

– Да. Уж будьте так любезны.

– Я за вами так ухаживаю, Марина Никитична… – подавшись вперед корпусом, нарочито-серьезно произнес парень, притушив смешинку в глазах. – По всем правилам этикета ухаживаю. А кроме цветов я припас для вас коробку конфет к чаю, вымыл с утра шею и взял у бабушки несколько уроков, как правильно говорить комплименты…

– Ну? – откинулась на спинку стула Марина, усмехнувшись.

– Что – ну? – обалдело уставился он на нее.

– Давайте уж тогда, чешите свои комплименты! Не пропадать же бабушкиным урокам!

– А… Ну да. Конечно. Только не всё же сразу! Я на подольше этот процесс растяну. Комплименты завтра будут.

– А сегодня что?

– А сегодня я хочу пригласить вас в кафе. На ужин.

– Ого! Как все серьезно.

– А то! Так я не понял, пойдете со мной ужинать?

– Нет. Не пойду.

– Почему?

– А зачем жизнью рисковать, Илья? Вы ж не хотите, чтобы меня ваша Альбина из ревности в сливном бачке утопила?

«Боже, что я несу?! – ужаснулась она своему вконец распоясавшемуся кокетству. – Взрослая тетка, сороковник на носу, а поставила себя в один ряд с девчонкой…»

– Нет. Конечно же я этого не хочу, Марина Никитична, – вдруг совершенно серьезно произнес Илья, даже, как ей показалось, слегка обидевшись. – Я хочу, наверное, чтобы Валерий Ильич, мой непосредственный руководитель и по совместительству ваш поклонник, записал меня в свой черный список местных лузеров…

– А он что, и правда ваш руководитель?

– Ага. Он работу системных администраторов курирует.

– Ну, что я могу вам на это ответить… – притворно вздохнула она, разведя руками. – Плохи ваши дела, Илья…

– Так и я про то же. Поэтому поддержите меня морально.

– Это как?

– Пойдемте ужинать!

«А что, собственно, я теряю? – вдруг пронеслась в ее голове быстрая и грустная мысль. – Ничего и не теряю. Правда, и не нахожу ничего хорошего тоже, но это не страшно. По крайней мере, проведу вечер на людях, развеюсь…»

– Хорошо, Илья. Вечером будем ужинать. А сейчас идите, ладно? У меня работы невпроворот.

– Хорошо. Уже ушел. Я в конце дня зайду за вами. И не вздумайте сбежать, Марина Никитична. Вы к японской кухне как относитесь?

– Это суши-муши, рыба с рисом и зеленая горчица? Нормально отношусь. Можно и по-японски поужинать.

– Ну и отлично.

– Ну и пока. До вечера, Илья.

– А конфеты к чаю сейчас нести? Или попозже?

– Слушай, иди уже! – сердито проговорила она, сама не заметив, что неожиданно снова перешла на «ты». – Не надо мне никаких конфет! Я на диете!

– Ну и зря. У вас фигура и без диеты совершенно потрясающая.

– Это что, уже бабушкины комплименты начались?

– Ага. До завтра не дотерпел… – с улыбкой обернулся он к ней уже от двери и тут же исчез, выскользнул ловко в коридор, будто его и не было.

Она улыбнулась грустно, потом вздохнула, поглядела в окно, потянулась. Ничего, поживем еще. Потом посмотрела на свои руки, прищелкнула языком недовольно – надо будет в обеденный перерыв сбегать в ближайший салон, маникюр наладить.

Весь трудовой день таким образом пошел у нее насмарку. Умные мысли благополучно разлетались из головы, не успев трансформироваться в ровные строчки на мониторе, про совещание у директора забыла, с обеда вообще на сорок минут опоздала – маникюрша в салоне оказалась копушей, каких свет не видывал. Да и черт с ним, с трудовым днем. Все равно взгляд в деловых бумагах не задерживается, а так и норовит упереться в красно-белые махровые гвоздики, которым она определила место на подоконнике. Она даже большую хрустальную вазу у секретарши выпросила, чтоб их туда переселить. Говорят, гвоздики очень долго стоят и не вянут. Не то что розы. Олег всегда дарил ей розы. На день рождения и на Восьмое марта.

Три дежурных цветочка в хрустком целлофане. И никогда не приглашал в кафе. Да она и не обижалась. Жили себе и жили…

В кафе разговор у них поначалу не заладился. Юношу Илью вдруг парализовало скромностью, сидел маетный. То смотрел на нее внимательно, то глаза опускал, розовея лицом. А потом ничего, отошел немного. В общем, поболтали мило о том о сем. О погоде, о музыке, о превратностях судьбы сборной России по футболу на европейском чемпионате. А потом он вдруг неожиданно произнес:

– Можно я тоже на «ты» перейду? Мне как-то без «Никитичны» удобнее…

– Зачем? – пожала плечами Марина, нахально улыбнувшись. – Чем это тебе без отчества удобнее?

– У вас имя очень красивое. Вернее, у тебя…

– Не увлекайтесь, юноша!

– Да ладно. Это ты не очень-то увлекайся. Не такой уж у тебя и возраст солидный, чтобы изображать почтенную матрону.

– Ну ты и нахал! – удивленно вскинула она на него брови. Хотела даже обидеться всерь ез, а потом передумала. Потому что юноша, если уж честно признаться, в чем-то прав… Не надо выставлять возрастную снисходительность впереди себя защитным барьером. Раз в кафе потащилась.

– Нет, Марина. Я не нахал. Ты мне правда очень нравишься. И давай больше никогда не будем говорить про разницу в возрасте! Пожалуйста!

– Да я и не говорю… – пожала она плечами. – А тебя не смущает, например, то обстоятельство, что у меня муж есть?

– Нет. Не смущает. Тем более что никакого мужа у тебя на данный момент нет. Вы разбежались недавно. Потому ты в нашей конторе и появилась.

– А ты откуда знаешь?

– Да так, случайно. Шеф секретарше про тебя посплетничал, ну и понеслось…

С нехорошим звоном сложив на тарелку вилку с ножом, она хотела выпалить ему в ответ что-нибудь хлесткое – «не твое дело», например, – но тут же и осеклась, болезненно закашлявшись. Слишком резко воздух глотнула. Вместо слов, просто махнула рукой и отвернулась, и преувеличенно долго пыталась то ли отдышаться, то ли прийти в себя.

– Я обидел тебя, да? Прости, если обидел. Я не хотел! Я никому больше не дам тебя обидеть!

Она развернулась, удивленно посмотрела на своего кавалера. Что-то очень хорошее для себя услышала она в этом отчаянном возгласе. Наверное, так звучит искренность – ее ни с чем не спутаешь. Трогательно, тепло и бархатно звучит. И из глаз парня льется прямиком в нее искренность, окатывает прозрачным целебным потоком, и так хочется немного искупаться в ней, поплавать, отдохнуть. А что, она права не имеет, что ли? Раз льется! Не пропадать же добру.

– Нет, ты меня не обидел, Илья. Все нормально. А мужа у меня на сегодняшний день и правда нет. Он к другой ушел. К молоденькой. К такой же, как ты.

– Ну и дурак. Я бы от тебя никогда…

– Все, Илья. На сегодня хватит. Лимит комплиментов исчерпан. Спасибо за ужин…

До ее дома они шли молча. Молчание это тоже было хорошим, медлительным и размеренным, как цоканье ее шпилек по плитам тротуара. Парень шел на полшага позади, будто ее оберегая, и Марина чувствовала в спине странное волнение. И старалась держать спину прямо. Оно тоже было хорошим, это волнение. «Если спросит сейчас про чашечку кофе, я не откажу», – созрело в голове быстрое и немного хмельное решение. А почему, собственно, она должна отказываться? Чего ей терять? Каждая женщина переживает кризис развода по-своему… Она, например, вот так переживет! Пусть этот парень будет для нее таблеткой анальгина. На период первого, самого свежего и самого тяжелого одиночества. На тот как раз период, пока Машки дома нет. Это ж всего полтора месяца! Конец июня, потом весь июль и еще хвостик от августа. Вполне нормальный срок. Сильно нравлюсь я вам, говорите, юноша? Что ж, я и не против. И всем хорошо получится, и вполне взаимовыгодно. В том смысле, что и ему тоже лишний жизненный опыт помехой не будет. Так что смелее, смелее, юноша…

– Марин, а как насчет чашечки кофе? – тихо и грустно спросил Илья, будто подслушав ее греховные мысли.

Она хмыкнула, обернулась к нему, спросила, улыбаясь:

– А откуда такая обреченность в голосе? Не надо нам никакой обреченности! Пойдем, будем кофе пить. Что мне, кофе для хорошего человека жалко, что ли?

* * *

Не узнавал он свою Настю, хоть убей. Нет, не разлюбил, конечно, просто не узнавал. И покорно смирялся – горе у девчонки, понимать надо. И немного, самую малость, злился. А потом спохватывался, злился на свою некрасивую злость, пытался поддержать всячески – то с объятиями лез, то с приготовлением доморощенного неказистого ужина. И все ждал – еще день, еще два, и снова засияет в ее голубых глазах юная прелесть-любовь, к нему одному обращенная, снова запрыгают вокруг него резвые худые ножки, и руки обовьют шею, и прядки-перышки будут ласково щекотать лицо. Все, все будет по-прежнему! Не может не быть. Горе переживается, жизнь остается. Надо терпения набраться, надо переждать…

На девятый день все собрались за поминальным столом, который устроили в квартире Дарьи Васильевны по причине ее трехкомнатности и наличия в гостиной большого раздвижного стола дореволюционного, наверное, возраста. Пока он этот стол раздвигал, сумел вспомнить все известные ему плотницкие ругательства. Старые полированные доски натужно скрипели, не желая выходить из пазов, да еще и над ухом так же нудно поскрипывала советами неугомонная Настина тетка:

– Надо, наверное, верхнюю столешницу пошевелить слегка… Рассохлось все от времени, мы этим столом редко пользуемся, знаете ли. Юбилеев давно уже не справляли. Скромно живем, варимся в своем бабьем царстве. Моя сестра Катерина хоть замужем побывать успела, Ирку себе родила, а я так вообще всю жизнь при маме с папой, в этой вот квартире… Папа умер пятнадцать лет назад, с тех пор этот стол и не разбирали…

– Оно и видно, – тихо и сердито пробурчал Олег, вытирая пот со лба дрожащей от напряжения ладонью.

Застрявшая в пазу доска соизволила наконец сдвинуться с места, и Дарья Васильевна вскрикнула по-девичьи радостно, и сама будто устыдилась своего крика. Настя тоже так иногда вскрикивала, когда у нее получалось что-нибудь. Не важно что. Метко ударился мяч в кегли в боулинге, или конфетная обертка от ловкого броска попала прямиком в урну. Вскрикнет и подпрыгнет чуть на носочках. Хорошо хоть, эта старушенция подпрыгивать не стала. Да и то – пора о душе подумать, а она вскрикивает над ухом, усугубляет настрой организма на раздражение.

– Какой вы молодец, Олег! Справились-таки! – замельтешила она у него за спиной, пытаясь пристроиться, чтобы ухватиться рукой за выползающую из паза доску. – Давайте же я вам помогу…

– Не надо. Спасибо. Я сам справлюсь.

– Баб Даша, там рис для кутьи сварился… – заглянула в гостиную Настя.

Олег обернулся на ее голос, улыбнулся, как мог, щедро. Настя в ответ лишь чуть дрогнула губами, подошла, провела пальчиком по вытянутой на божий свет бугристой столешнице.

– Пыль… – констатировала она задумчиво, рассматривая свой палец. – Бабушка Дарья у нас по домашнему порядку не убивается. Одна здесь, в гостиной, вообще редко обитает. Обжила себе одну комнату, а сюда и не заходит почти. Мама ее как-то пыталась уговорить на родственный обмен, а она – ни в какую. Так и прожили – мы с мамой в двухкомнатной малометражке, бабушка Катя тоже в двухкомнатной, а она здесь одна…

– А почему? Из вредности, что ли?

– Нет. Не из вредности. Как она говорит, ей больше жить нечем, кроме памяти. У бабушки Кати своя личная семейная жизнь, пусть короткая, но состоялась, и мама меня хоть и без мужа, но родила, а у нее никого, кроме родителей, не было. Она их тут сама дохаживала. Сначала прабабушка лежала с инсультом, потом прадедушка с инфарктом. Потом еще Катька с ней какое-то время жила, когда Лиза родилась. Катькина мама с моей мамой еще со школы подругами были…

– Ее Ольгой звали, Катину маму?

– Ну да. Ольгой. Она очень красивая была. Вышла замуж рано, в нее важный чиновник влюбился. Получается, из семьи увела. А потом он умер – Катьке тогда лет десять было. Ольга снова замуж вышла, но со вторым мужем, Катькиным отчимом, плохо жила… Бабушка говорит, извел он ее. То ли ревнив был без меры, то ли просто сволочью оказался. Когда Ольга умерла от онкологии, он Катьку из квартиры выгнал. И выписал каким-то образом, а квартиру потом продал. Хотя права не имел! Надо было в суд обращаться, а Катька плюнула, не захотела. Она гордая была…

Слезы тут же заволокли ей глаза, запрыгали по щекам мелкими быстрыми каплями, и она торопливо стерла их ладошкой, будто устыдившись. Олег подошел близко, прижал ее голову к своему плечу, ласково провел по влажным волосам. Отчего-то волосы у нее в последние дни были влажными, а затылок горячим, будто сидевшее в девчонке горе пыхтело паром, выходя порциями наружу. Хоть бы уж отплакалась хорошенько, что ли.

– Ну, ну, Настенька… Все пройдет, все образуется… – проговорил он первое, что пришло ему в голову.

– Что образуется, Олег? Что теперь может образоваться? – дернулась она неожиданно из-под его руки, посмотрела сквозь дрожащие слезы почти со злостью.

– Не мы ведаем нашей жизнью, Настенька. У каждого своя судьба и свой срок.

– Да я понимаю, Олег, я все понимаю. Мне… мне Лизу жалко… Вот каково ей сейчас, у тетки этой? Незнакомая совсем тетка… Лизка плачет, наверное…

Наталья девяти дней дожидаться не стала, увезла ребенка к себе в Павловск, попросив Иру собрать все справки для опекунства. Олег знал – Ира носилась по всем инстанциям как сумасшедшая, стараясь побыстрее определиться с этим деликатным поручением. А еще – он знал – Ира очень боялась, что Наталья передумает. И ему строго-настрого велела темы насчет Лизиного устройства с Настей не заводить. Да он и не собирался. Ему, если честно, тоже хотелось выползти из этой истории побыстрее.

– С чего ты взяла, что она плачет, Насть? – придав своему голосу побольше уверенности, спросил он. – У ребенка столько всего нового, увлекательного… И поездка на поезде, и новый город, и впечатления всякие! И эта Наталья наверняка будет ее облизывать первое время, так что…

– Олег… Ты это серьезно говоришь? – посмотрела на него Настя с ужасом. Даже глаза высохли, засияли тревожной болезненной голубизной, как небо перед грозой.

– Абсолютно серьезно, – растянул он губы в дурацкой фальшивой улыбке. Такой фальшивой, что самому противно стало.

– Нет, ты не можешь говорить это серьезно… Ты что, Олег? Она же маленькая совсем, какие такие впечатления… Она мать потеряла, ее ото всех знакомых оторвали…

– Что ж делать, Настенька? Такая судьба, значит. Ничего, она привыкнет.

– Да ты… Да ты… Ты не понимаешь… – тихо отступила она от него на два шага, злобно сощурившись и мотая головой. – И никто не понимает…

– Настя! – снова потянул он к ней руки, пытаясь вложить в свой возглас немного отцовской строгости. – Прекрати истерику, пожалуйста! Ну что это такое, ей-богу…

Она вывернулась кошкой из-под его руки, снова отступила, затряслась вся в тихом безысходном плаче, прикусив до крови нижнюю губу. Вот что прикажете с девчонкой делать? Опять валерьянкой поить? Уж сколько он в нее валерьянки за эти дни влил – спиться можно, наверное. Хорошо хоть, Ира в проеме двери подмогой замаячила.

– Эй, молодежь… Вы что тут, ссориться надумали? Тоже нашли время! Настюха, доставай столовый сервиз! Его ж, наверное, мыть надо. Я думаю, тетя Даша не особо тут его намывала, так что… Давай-давай, Насть, поворачивайся! Скоро люди набегут, а у нас тут конь не валялся…

Коротко всхлипнув и будто проглотив разом почти до готовности набухшую истерику, Настя деловито шагнула к допотопной лаковой стенке, присев на корточки, начала вытаскивать из нижнего ящика горы тарелок. Олег сунулся было ей помочь, но Ира остановила его коротким приказным жестом – не надо, мол. Он закивал понимающе. Ага, не надо. Пусть отвлечется. Вышел из гостиной на цыпочках, встал неприкаянно в коридоре. Пробегавшая мимо с кухонным полотенцем в руках Дарья Васильевна затормозила на ходу, уставилась на него задумчиво. Потом, мило улыбнувшись, проговорила, будто пропела:

– А нельзя ли вас, молодой человек, к нужному делу приспособить? Раз уж представился такой счастливый случай в образе мужчины в доме?

– Ну, приспособьте. Раз уж представился, – в тон ей проговорил-пропел он. Странная какая старуха. Не знаешь, как с ней и разговаривать. – Что делать-то нужно?

– Да у меня в туалете, прошу прощения за подробности, бачок плохо воду сливает…

Господи, этого еще не хватало! Совсем старуха сбрендила, честное слово! Слесаря не могла вызвать, что ли? Да он дома у себя отродясь в такие сантехнические подробности не лез, а тут…

– Хорошо. Я сейчас посмотрю, – вежливо улыбнулся он ей. И похвалил себя за выдержку. Молодец. Так держать. На провокации поддаваться не будем. Раз надо, и не это сделаем. Надо, так и полы у вас тут помоем, и в магазин с кошелками сбегаем, за мукой и за постным маслом… Все ради любви к своей девочке, ясноглазому юному солнышку на тонких, стройных ножках.

Со сливным бачком он не справился конечно же. Открыв крышку, долго стоял над незнакомой конструкцией, пялился озадаченно. Так долго, что на него психоз напал – что он им тут, и впрямь слесарь, что ли? Хорошо хоть, народ начал потихоньку прибывать – туалет надо было освободить. Уважительная причина. Потом долго мыл руки в ванной, морщась от запаха дешевого мыла.

За стол сели в три часа, Ира сказала поминальную речь, обращаясь к Катиной фо тографии в траурной рамке. Девушка там выглядела чистой красавицей – пышные яркие волосы обрамляли чуть улыбающееся лицо, глаза смотрели ясно и живо и немного удивленно, будто спрашивали – чего это вы тут делаете, ребята? Выпили первую поминальную рюмку, не чокаясь. Настя глотнула, закашлялась глухо и слезно, потом вдохнула с икотой воздух, и Олег слегка похлопал ее по напряженной горячей спине. Несмотря на горестный момент, все присутствующие разглядывали его с любопытством. Исподтишка, исподлобья. Что ж, ни чего особенного. Жизнь есть жизнь. Одних поминаем, других разглядываем. Он и не возражал, суетился вовсю по праву немногочисленности за этим столом мужского начала – кому водки налить, кому салатика в тарелочку подложить. Сидел поодаль от него какой-то замшелый старичок, да бледный прыщавый юноша, чей-то сын, рубал поминальные пироги торопливо, как голодный матрос. Так что в отношении соблюдения этикета он один и старался. Пусть оценят, как Насте с ним повезло.

За весь вечер она не сказала больше ни слова. Клюнула из тарелки горячего, откусила кусок пирога да передернулась слегка, будто пробежала по желудку тошнота. Ира поглядывала на дочь с тревогой, но и не спрашивала ни о чем. Когда встали из-за стола, шепнула ему тихонько:

– Езжайте домой, Олег. И пусть она поспит подольше. Нервного срыва нам только не хватало. Езжайте, езжайте…

Дома он первым делом открыл окно. Июньская настоявшаяся к вечеру жара забрала из комнаты весь кислород, дышать совсем нечем. Как она быстро наступила, эта жара! Всего четыре дня стоит, а уже надоела. И тело под рубашкой скользкое, противное. И водочный поминальный хмель застрял наждаком в глотке. И даже расслабиться нельзя, поваляться после душа перед телевизором. Нехорошо вроде. Настя обидится, не так поймет. Хотя ей, похоже, все равно. Села кульком на кровать, свесила плечи, глядит перед собой горестно.

– Настюша, иди под душем постой… Тебе легче будет.

– Да. Сейчас, – отозвалась она вяло.

– А хочешь, вместе пойдем?

– Нет. Я одна. Ты пока чаю сделай, хорошо? Очень пить хочется…

– Конечно, малыш.

Приняв душ и напившись чаю, она уснула, свернувшись под простыней маленьким калачиком. Он постоял над ней, повздыхал немного. Бедная девочка. Ничего, пусть поспит, утро вечера мудренее. Утром встанет, и все будет по-прежнему. Сколько уже можно-то…

Среди ночи он резко проснулся, будто поддал кто кулаком в бок. Поднял голову с подушки, уставился в темноту. Протянул руку – Насти рядом не было. Из-за кухонной двери выбивалась полоска света. Тело было липким от духоты, и сердце забухало тревожно и недовольно, когда он поднялся с постели и потащился, чертыхаясь, на кухню. Настя сидела на шатком квадратном стульчике, поджав ноги и уместившись на нем целиком, в позе несчастного эмбриона, обхватив худые коленки руками. Глянула так, будто полоснула накопившимся отчаянием, зашевелила губами. Он даже не понял спросонья, что она ему сказала. Стоял, пялился удивленно, пока она не повторила яростным шепотом:

– Пожалуйста, Олег… Давай Лизу к себе возьмем… Я прошу тебя, пожалуйста…

Нет, что происходит, в самом деле, объясните ему? Кончится это когда-нибудь или нет?!

* * *

Она давно уже проснулась, но открывать глаза не хотелось. Не от плохого субботнего настроения, а просто хитрое дамское притворство напало. Знала потому что – сидит парень на ковре у кровати, смотрит на нее, спящую. Очень хорошо смотрит. А что вы хотите? Под таким взглядом на любую тетку сонное притворство нападет. И кофе как вкусно пахнет – умереть не встать! Нет, надо открывать глаза, надо в очередной раз «удивляться» этому «кофе в постель». Главное – ногой не дрыгнуть ненароком. Опять он поднос с чашками на самый край кровати пристроил. В первое их утро именно так и вышло – проснулась, подскочила по привычке, сшибла поднос к чертовой матери. Коричневые разводы на ковре так и остались. А все потому, что непривычная она к буржуазным изыскам, чтоб кофе в постель. К женским утренним обязанностям по хозяйству привычная, а кофе Олег ей сроду по утрам не носил. Да она и не хотела особо. Жили и жили, как все супруги, исполняли обязанности. И ничего в этом плохого не видели. Чем плохо, когда человек живет и исполняет свои обязанности?

Чуть улыбнувшись и чуть дрогнув плечиком, она постаралась красиво проснуться, то есть слегка и по возможности грациозно вытянуться на подушках и медленно раскрыть глаза. И приятно удивиться его присутствию на ковре у кровати, и еще больше удивиться кофе и бутербродам с ветчиной на тарелочке. Или сегодня с сыром? Или с маслом и джемом? Вообще-то хотелось бы с ветчиной…

– О-ой… Привет… – хрипловатым спросонья голосом проговорила Марина, одновременно растягивая лицо в довольной улыбке. – Опять ты меня балуешь, юноша-искуситель…

– Марин… Я же просил, не называй меня больше юношей! Мне не нравится.

– Почему? – протянула она насмешливо, поиграв ресницами.

– Да звучит как-то нехорошо. Будто я не мужик, а пацан пятнадцатилетний, которого добрая мамаша к прачке для мужской науки пристроила.

– Я?! Это я – прачка?

Она села на постели, расхохоталась громко, но без обиды.

– Нет. Ты не прачка. Потому и не обзывайся! Хватит уже акцент на разницу в возрасте делать. Невелика и разница, между прочим.

– Ага. Десять лет – конечно не разница. А впрочем, я и впрямь больше не буду. Честное слово. Обещаю.

– Ну и умница. Давай завтракать. Видишь, я кофе сварил. Остыл уже, пока ты дрыхла.

Он ловко поднялся с ковра, опираясь лишь на ступни и вытягивая вверх рельефно вылепленный торс. Так, будто сидящая в нем пружина взяла и распрямилась сама по себе легко и непринужденно. И никаких усилий телу не стоила. Марина даже позавидовала слегка – ей вот так из «положения сидя» ни за что не подняться. Обязательно надо будет раскорячиться как-то, на корточки сесть, руками во что-то упереться. Что сделаешь – возраст не молодой, кости не девичьи. Однако подумалось ей об этом вовсе не с грустью. Наоборот, накатила волна смешного и совсем не подходящего случаю кокетства – а нас и таких, вроде того, любят, немолодых и не шибко гибких… Хотя насчет «любят» – это еще бабка надвое сказала. Кака така любовь, простите? Так, снизошла блажь на впечатлительного юношу. А ей так вообще без разницы. Ей не любовь, ей результат важнее. В бегстве от свеженького, но дурно пахнущего женского одиночества все средства хороши. А тут вон какое хорошее «средство» само собой подвалило! Послал вороне бог кусочек сыру. Вернее, кусочек релакса. Не всем так везет. Таблетка анальгина оказалась на удивление сладкой пилюлей. Не жизнь, а сплошная медово-молочная ванна после хорошего секса, да с кофеем в постель. Не всем, не всем так везет…

– Слушай, а ты чего в такую рань проснулся? Суббота же! – снова потянулась она, на этот раз по-настоящему.

– Не знаю. Я привык рано вставать. С армии еще.

– Ого! А ты и в армии служил?

– Ну да… А что в этом удивительного?

– Не знаю… Сейчас вроде никто особо туда не стремится. Все косят, платят, в институтах отсиживаются. Потом не знают, куда им податься с этим вымученным образованием.

– Нет. Я не косил, не платил и вымученно не отсиживался. Я сознательно в армию пошел. В ракетные войска. Решил на жизнь посмотреть. Да и с выбором профессии торопиться не хотелось.

– Ух, какой ты правильный! Молодец…

– Да. Я правильный. Мне так жить интереснее, понимаешь? Когда все правильно.

– А вот и не все у тебя правильно! Было бы гораздо правильнее, если б ты не со старухой связался, а нашел себе молодую девчонку!

– Марин… Ну я же просил! И ты только что обещала… Забыла, что ли?

– Да ничего я не забыла! – раздраженно поставила она чашку с кофе на поднос. – Просто надо всегда называть вещи своими именами! Надо же, правильно все у него!

– Да, правильно! И потому я выбрал себе женщину по сердцу, а не по паспортным данным! И вообще, хватит уже об этом, Марина! Я вполне серьезно тебе говорю! Хватит!

– Да ладно… – рассмеявшись, махнула она легкомысленно ладошкой. – Чего ты завелся-то? Ссориться хочешь, да? А вот фиг тебе. Не буду я с тобой ссориться. Давай лучше на выходные куда-нибудь себя приспособим. Может, на пруд поедем? Там, говорят, неплохой пляж оборудовали… А можно к моей приятельнице на дачу рвануть! Она давно звала! Хочешь?

– Нет. Пляж и дача от нас никуда не уйдут. Давай-ка мы для начала тобой займемся.

– В смысле – мной? Как это – мной? – вытаращила она на него приятно удивленные глаза. – Не поняла…

– А чего тут непонятного? Все женщины любят собой заниматься, правда? Вот и мы тобой займемся. Вдвоем. Почистим тебе перышки. Обнажим твой скрытый потенциал молодости. Чтоб не верещала ежечасно, какая ты есть древняя мумия. Ну что, займемся потенциалом?

– Хм… А как это мы им займемся? Будешь меня в молодежные тряпки рядить, да? Учти, я с голым пупом по улице не пойду, и не надейся даже!

– Да нужен мне твой голый пуп… Хотя этот вариант и стоит рассмотреть, между прочим. Потом. Когда заслужишь. До пупа тут еще работы невпроворот… Слушай, а почему ты прическу такую неинтересную носишь? Тебе не идет, когда волосы по бокам лица висят. Вид унылый, как у Пьеро. Если, допустим, сделать вот так…

Он взъерошил и без того ее лохматые со сна волосы, поднял их дыбом над головой, потом, слегка отодвинувшись, посмотрел оценивающе. Так смотрит художник на свою модель – отстраненно-вдумчиво. С туманным интересом. Будто продирается сквозь туман туда, поближе к будущему шедевру. Марина сидела в подушках, не шевелясь, рассматривала с удовольствием нависшее над ней лицо молодого человека. И впрямь – настоящее вдохновение на парня снизошло. Стопроцентное. И самое поразительное, что обращено это вдохновение не к взаправдашней красотке-модели, а именно к ней, тридцативосьмилетней бабе-брошенке! Видно, сдвинулось что-то в его человеческой и мужской природе, не в ту сторону пошло. Что ж, пусть сдвинулось. Ей-то этот сдвиг как раз и на руку. На нее, если честно, сроду никто и никогда так не смотрел, даже и в лучшие времена…

– Я понял! Я понял, что нужно сделать! – обращаясь больше к самому себе, пробормотал Илья. – Нужно совсем коротко подстричь, чтоб вихорками надо лбом, по-хулигански, и тон высветлить…

– Мне нельзя коротко стричься, Илья, – попыталась она пробиться через это неожиданное стилистическое вдохновение. – Ты меня слышишь? Нельзя мне коротко, говорю!

– Что? Почему это нельзя?

– Ты посмотри, у меня на самом виске шрам есть. Детский еще. Белая вмятинка. Его же видно будет!

– Ну да, есть тут шрамик… – взяв ее за щеки ладонями и повернув к свету, протянул он прежним, слегка «туманным» голосом. – Ну и что? Пусть он будет. А мы пойдем от обратного… Знаешь, иногда просто необходимо идти от обратного! Мы его не будем прятать, мы, наоборот, выставим его напоказ, подчеркнем, так сказать… Прелесть, что за шрамик! Ни у кого такого нет, а у тебя есть… Вставай, пошли быстрее!

– Куда? Не хочу я никуда идти… – замахав руками и падая обратно в подушки, капризно протянула Марина. И даже одеяло на голову натянула и ногой дрыгнула. В общем, повела себя как чистое балованное дитя. Как та самая красотка-модель, законное место которой отчего-то именно ей от судьбы перепало. Пусть и временно. А раз перепало, так и вести себя, выходит, надо соответствующим образом?

– Пошли, я сказал! – легонько хлопнул ее ладонью Илья чуть пониже спины. – Слушай, что тебе говорят! Я сейчас позвоню Сашке, обо всем договорюсь…

– А кто он, этот Сашка? – снова села она на постели, глянула на него с интересом.

– Не он, а она. Соседка моя, Александрой зовут. Между прочим, в одном из лучших салонов города работает. Классный стилист. К ней дамочки за месяц вперед на стрижку записываются. А ты давай-давай, пошевеливайся, Маришка…

От этой «Маришки» ее уж совсем раскиселило. Так в детстве ее бабушка звала – Маришкой. Стояла под душем, хихикала себе потихоньку – где бабушка и где молодой любовник… Потом вымыла голову, поелозила слегка по ней феном – волосы легли в давно привычное им положение, то есть повисли по бокам лица, чуть загибаясь вовнутрь на кончиках. И чего ему прическа не понравилась? Обыкновенное классическое каре, удобное очень. Раз-два, прическа готова. Может, упереться и не ходить ни в какой салон, не потакать юным творческим фантазиям? Хотя ладно, будь что будет. Сама же себе каникулы легкомыслия объявила! А с прической – бог с ней, волосы потом отрастут.

Саша оказалась маленькой худышкой-блондинкой в коротком желтом сарафанчике-униформе. Простенькая, как одуванчик с июньского придорожья. Но тот еще, как выяснилось, цветочек. С претензиями! Даже не поздоровавшись толком, сразу к творческой оценке имеющегося материала приступила. Долго осматривала ее критически, с головы до ног. Потом отошла на два шага, прищурилась, поглядела, то ли покряхтела одобряюще, то ли, наоборот, хмыкнула, потом опять подошла поближе. Минут через десять разродилась, наконец, задумчивой фразой, брошенной в сторону стоящего поодаль Ильи:

– Что ж… Похоже, ты прав, Илюша… Да, я думаю, ты прав… – Повернувшись к Марине, выдохнула решительно: – Ну что, вы мне отдадитесь?

– В каком это смысле? – весело округлила глаза Марина. Хотела еще и хохотнуть нарочито пошловато, но передумала. Не надо гневить молодежь, она нынче нервная, говорят. И шутки у них другие. Что взрослой тетке шутка, то для нынешней молодайки, не приведи господь, интимной правдой может оказаться…

– В смысле вашего будущего образа, – строго посмотрела на нее Александра. – В том смысле, что не будете мне диктовать под руку. То есть отдаетесь совсем, закрыв глаза! Не бойтесь ничего, я плохо вам не сделаю.

– Ладно! Уговорили! Отдаюсь! – решительно тряхнула головой Марина. – Ведите меня, Александра, я вся насквозь ваша…

Усевшись в удобное мягкое кресло, она смиренно позволила подкатить себя к раковине. Ласковые Сашины ручки вместе с теплыми водяными струями прошлись по волосам, и полотенце было на ощупь приятно-мягким, пахло духовитой порошковой «морозной свежестью». Открыв глаза, она увидела свое лицо в зеркале – испуганное, без косметики, в обрамлении мокрых перышек волос. И не сдержалась, полезла-таки «под руку»:

– Сашенька… А вы и впрямь меня очень коротко стричь будете? Как Илья предложил?

– Так. Давайте мы вот что сделаем… – Саша коротко вздохнула и резко развернула кресло в обратную от зеркала сторону. Потом, будто извиняясь, проговорила: – Нет, правда, так лучше будет! И вы нервничать над процессом не станете, и мне так спокойнее. А потом я вам еще и лицо нарисую. Я уже вижу ваш стиль и вас вижу. Вам понравится, не бойтесь. Расслабьтесь, подремлите… Представьте себе, например, что вы в телевизионной передаче снимаетесь. Там тоже так – отвернут героиню от зеркала, поколдуют над ней, а потом – раз! – и обратно к зеркалу повернут. И у нее сразу обморок образуется от счастья. Хотите обморок, Марина?

– Нет уж. Я лучше расслаблюсь. И подремлю. Делайте со мной что хотите.

Задремать ей, конечно, не удалось, но насчет расслабиться – это вполне. Отключилась, поплыла вслед за хлынувшим в окна салона предобеденным солнцем, растаяла от хорошей спокойной музыки, идущей откуда-то сверху, будто льющейся нежным потоком на голову. Праздник какой-то, единение яркого солнечного света и музыки. И сладких салонных запахов. А вон там, в холле, сидит ее юный любовник Илья, журнальчик почитывает. А вот и какая-то девица к нему подвалила. С подносом, в желтом коротком платьице. Таком же, как у Саши. Ага, это сервис у них местный – посетителей кофеем поить. Но как эта девица изгаляется перед ним, боже ты мой! Вытянулась стройным организмом, будто задребезжать готова. Еще и улыбается… Да ладно, она тут по должностной инструкции всем улыбаться обязана, а вот вы, старая расслабившаяся девушка Марина Никитична, чего в кресле сидите, психуете? Ревнуете, что ль? Приятно вам ревновать, да? Но ведь ревнуют собственницы, а вы вроде как на вечное женское право в данном конкретном случае и не претендуете… Или уже претендуете? А что делать, раз само в руки идет? А может, это судьба?

Пустив на самотек эту коварную, но до ужаса приятную мысль, она вздохнула коротко, будто всхлипнула, и Саша, согнувшись, глянула на нее удивленно:

– Я вам больно сделала?

– Нет-нет, Сашенька. Что ты. Все хорошо. Работай спокойно, я вся без остатка твоя.

Кивнув, Саша выпрямилась, и Марина снова глянула в холл. Девица, поставив перед Ильей дымящуюся паром чашку, удалилась, скромно, но красиво виляя задом. Достойно так виляя. Глядя ей вслед, потянуло отчего-то додумать прежнюю коварную мысль. Ну, не додумать, так пофантазировать немножко. Вот интересно, к примеру, как бы Машка к Илье отнеслась? Ей семнадцать, ему двадцать семь… Опасное пограничное состояние, между прочим. Не любила Марина пограничных состояний, всегда сознавала в себе это качество. Муж должен быть старше жены, от свекрови надо жить отдельно, ребенка надо заводить вовремя… Ага. Все правильно. А Волга впадает в Каспийское море. А Москва – столица нашей родины. И все-таки! Зачем им с Машкой оно нужно, это опасное пограничное состояние? Нет, точно все бабы – дуры… Стоит их обласкать, они уж и на будущее всякие планы начинают строить.

– Ну вот, с прической мы справились, – довольно проговорила над ее ухом Саша. – Отлично получилось, между прочим. Класс. Все-таки есть у меня чувство образа…

– Посмотреть-то можно? – задвигалась Марина, пытаясь развернуть кресло к зеркалу.

– Нет! Погодите! Рано еще! Сейчас макияж будем делать!

– Да я одним глазком! – прохныкала Марина заискивающе.

– Нет. Потерпите. Это недолго…

– Ладно уж. Потерплю. Прямо издевательство какое-то над человеком.

– Ага… Над всеми бы так издевались… А вам Илья кем приходится? Он так за вас просил… Мне пришлось отзваниваться, чтоб очередную клиентку на более позднее время записать.

– А что, очередь большая? – преувеличенно заинтересованно спросила Марина, чтобы увести опасный диалог в сторону.

– Ну да… – явственно скользнули в голосе девушки горделивые нотки. – Я вообще одним из лучших мастеров в городе считаюсь… Да сами скоро увидите! Вам с этой стрижкой больше двадцати пяти не дашь! Обалдеете просто!

Марина хмыкнула, и сама не поняла от чего – то ли аванс на омоложение одобрила, то ли сильно в словах девушки усомнилась. Снова расслабившись и подняв лицо к солнцу, как молодой подсолнух, отдалась легким прикосновениям кисточек-щеточек. Ощущение было странным – одновременно щекочущим и аппетитно возбуждающим. Наверное, опасная эта штука – предвкушение предстоящего чуда собственного преображения. А вдруг преображение не состоится? Вдруг она настригла ей на голове невесть чего – ирокез какой-нибудь немыслимый?

– Ну, вот и все… – довольно проговорила Саша, отходя на два шага и любуясь своей работой. – Да погодите вы, пеньюар сниму…

Ловким движением сдернув с нее желтую полотняную тряпочку, она развернула кресло к зеркалу, и Марина глянула на себя настороженно…

Она даже не поняла поначалу, чье лицо увидела в зеркале. Уж точно не свое. Даже оглянулась растерянно – не стоит ли кто за спиной. За спиной стояла только улыбающаяся довольно Саша, да и то в некотором отдалении. Стало быть, это ее собственное лицо там, в зеркале? Но этого просто не может быть. Там девчонка какая-то. До боли знакомая. Лихие светлые вихорки приятного медового оттенка – под цвет глаз – красиво клубятся надо лбом, ушки чуть оттопырены, кожа светится матово и празднично, оттененная тихим румянцем, и губы блестят незнакомой округлой припухлостью. А еще – брови вразлет. У нее что, от природы такие красивые брови? Надо же… И шрамик на виске у девчонки трогательный. Удачно вписался в образ.

– Ну? Нравится? – не выдержав ее молчания, чуть обиженно спросила Саша.

– Не то слово…

Марина повертела осторожно головой, будто попыталась удостовериться в том, что в рамке зеркала находится именно ее лицо. Как-то не верилось, и все тут. Слишком уж хорошенькая девчонка в зеркале сидела. Молодая, кокетливая. Такие девчонки работу бумажную не пашут, по дому с уборкой не носятся, щи да котлеты на обед не готовят. Они другую какую-то жизнь ведут. Гламурную, тусовочную, телевизионную. Во! Точно! Утром по телевизору точно такую девчонку показывали, она музыкальную программу на молодежном канале вела…

– Надо же… – снова повертела она головой, с трудом привыкая к своему новому образу. – А я всегда считала, что моя прическа очень для меня съедобная… Средняя длина волос…

– Ну да, съедобная! – язвительно хмыкнула Саша. – Отвратительная была у вас прическа, а не съедобная! – И добавила менторским тоном: – Запомните раз и навсегда, не бывает у нормальных женщин средней длины волос! Они должны быть или короткими, или длинными, и все! Третьего не дано.

– Хорошо. Я запомню, – послушно покивала Марина.

Вообще, она бы сейчас согласилась со всем, что бы ей ни сказали. Все естественное сопротивление личности ушло в состояние первого шока, и она барахталась в нем, как барахтается в море заснувший и свалившийся с надувного матраса человек. Вот чего бы ему пугаться да барахтаться? Вода теплая, спокойная, очень даже приятная, и берег рядом, рукой подать, но дна-то под ногами нет!

– Ой, спасибо вам, Сашенька… – будто устыдившись своей невежливости, торопливо развернулась она к девушке. – И правда, здорово! Мне нравится. Непривычно только.

– Ничего. Привыкнете. К новому образу несколько дней приспосабливаться надо, – довольно улыбнулась ей Саша. – Первое время от зеркала шарахаться будете… Ну что, пойдем покажемся Илье?

– Ага… Пойдем…

Он тоже ее не узнал. Смотрел обалдело, пока она приближалась, хлопал длинными ресницами. Потом произнес тихо:

– Ну, Сашка, ты даешь… Да у тебя и впрямь талант…

– Да ладно, сама знаю! – небрежно махнула рукой Саша, как фея, потерявшая интерес к сотворенному ею чуду. – Иди в кассу, оплачивай. Только там в обморок не падай, ладно? У нас тут все дорого…

Последнее обстоятельство, однако, Илью вовсе не смутило, потому что он тут же потащил Марину в магазин. Почти силой заволок. Непременно захотелось ему обрядить ее в модные джинсы. Девчонки-продавщицы натаскали ей в примерочную кучу штанов, и одни из них сели как надо. Марина сама это почувствовала, уж неизвестно, по какому принципу. Потому что джинсы вообще за одежду не признавала. А тут застегнула, посмотрела… Да, действительно, новый образ требовал, буквально настаивал именно на этой легкомысленной тряпочке! Чтоб с заниженной талией, чтоб щиколотка в облипочку. Как у той девчонки, музыкальной ведущей из телевизора. И нога в босоножке на шпильке выглядывала из-под этой джинсовой узости правильно и сексапильно. И захотелось спину распрямить, а грудь выпятить. Благо, что есть ей что выпятить. Правда, пришлось к этим джинсам еще и майку прикупить. Чтоб завершить образ.

– Ну вот, а ты за свой пуп боялась… – с удовольствием осмотрел ее Илья.

– Так его ж не видно! Видишь, майка как раз до пояса джинсов!

– Ну да, не видно. И не надо. Зато другое видно. Молодость, красоту, сексапильность. Сама-то как себя чувствуешь?

– Не знаю, Илья. Не поняла еще.

Лукавила, лукавила она конечно же, что «не поняла еще»! Все она прекрасно поняла и прочувствовала. В тот еще момент прочувствовала, когда продавщицы дружно начали величать ее «девушкой». А их, продавщиц, не обманешь. По их интонациям всегда слышно, как они эту «девушку» произносят – или искренне, или просто чтоб покупательнице угодить…

Пока шли домой, она, как флюгер, поворачивала лицо к каждой зеркальной витрине, загодя выпрямляя спину и выпячивая грудь. Сдавала экзамен самой себе. Чтоб не дай бог усомниться. А может, и не для того вовсе. Просто так себя рассматривала, ради удовольствия. Она ж на каникулах все-таки. На отдыхе перед трудной и одинокой жизнью. Отчего и не повеселиться на полную катушку?

Ни на какой пруд они в тот день не поехали. И к подруге на дачу тоже. Любовью занялись. Раньше она терпеть не могла это выражение – «заниматься любовью». Слишком пошлым казалось. А теперь ничего – занималась. Любовью. Причем с удовольствием. И сама себе удивляясь. Можно даже сказать, с упоением занималась. А самое главное, никакой пошлости в этом не присутствовало. И на зов мобильника, надрывный и наглый, оторвалась от этого занятия с неохотой, прошлепала голышом в прихожую, рванула сердито сумку на «молнии» – приспичило ж кому-то пообщаться, подождать не могли! Но, увидев имя в окошечке телефона, закричала радостно в трубку:

– Машенька, ну что ты мне не звонишь так долго? Я же волнуюсь, дочь! Ты почему трубку не берешь?

– Ой, да некогда, мам… – полился в ухо веселый Машкин голосок. – Ну чего я, на пляж мобильник таскать должна?

– Да хоть бы и на пляж! Ну как ты там? Расскажи!

– Все хорошо, мам! Отдыхаем на полную катушку. У нас тут компания такая хорошая подобралась… Я вчера со скалы вниз головой нырнула, представляешь? Не солдатиком, а вниз головой! По-настоящему! Так боялась, а преодолела!

– Машка, не смей больше этого делать… Слышишь? Один раз нырнула, и хватит! Это опасно, Машенька! Я прошу тебя, пожалуйста…

– Ну, заквохтала, курица Галина Бланка… Ты чего, мам? Мне в том году семнадцать исполняется, замуж пора, а ты все «не ходи – снег башка попадет…».

– Какой замуж, Машка? С ума сошла? Ты там с мальчиком познакомилась, да?

– Ага. Познакомилась. Не это не для «замужа», ты не бойся. Про «замуж» я так просто ляпнула, для общей картины моего взросления.

– А… Ну тогда ладно…

– Мам, а чего у тебя голос такой?

– Какой? – испуганно прохрипела Марина и чуть прокашлялась в сторону. – Обыкновенный у меня голос…

– Не-а. Не обыкновенный. Он у тебя какой-то… взволнованный. А папа дома, мам?

– Н… Нет… Папа не дома…

– А где он? Опять у бабушки?

– Да… Да, Машк, он у бабушки.

– Понятно… Ладно, я ей потом позвоню. А то у папы телефон все время отключен. Опять, наверное, забыл деньги на счет закинуть? Ждет, когда ты это сделаешь? Рассеянный с улицы Бассейной.

– Ага. Ты же знаешь нашего папу.

– Мам, у вас там все нормально?

– Да. Все нормально. Не волнуйся.

– Ну ладно. Меня ребята ждут. Мы в местный клуб намылились. Все, не скучайте там без меня! Пока! Целую!

– И я тебя целую, доченька…

Зажав телефон в горячей ладони, она тихо пошла в спальню, неся в себе ощущение своей женской беды, от которой так удачно спасалась бегством. Чего от нее спасаться-то? Куда? Пройдет июль, наступит август, приедет Машка, и придет конец коротким каникулам. А потом будет осень. И одиночество. У Машки своя жизнь. Нет, роман с Ильей, может, еще и продлится какое-то время. Короткими встречами. На бегу. Машка – девушка активная, дома вечерами не сидит. А потом…

Юркнув под одеяло, она уткнула лицо в подушку, замерла. Почувствовав руку Ильи на своем плече, дернулась нервно.

– Эй, ты чего? – тихо спросил Илья. – Случилось что-нибудь?

– Нет. Ничего не случилось.

– А кто это звонил? Дочка?

– Да. Дочка. Машка.

– А зачем ты ей врешь?

– В смысле?

Марина резко села на постели, уставилась на него удивленно. И немного зло.

– В том смысле, что не говоришь ей правду, – тем же спокойным тоном продолжил Илья. – Мне кажется, ей лучше сказать…

– Что сказать? Что отец ее бросил, а у матери тут же молодой любовник завелся?

– Я не завелся, Марин. Заводятся мыши и тараканы, а я человек. Мужчина. И я люблю тебя.

– Ого! Даже так? Уже и любишь?

– Да. Люблю. Не злись, пожалуйста. Все будет хорошо, Марина…

Она долго смотрела ему в лицо – открытое, молодое, красивое. Он тоже глаз не отводил, смотрел прямо, даже несколько вызывающе. Потом протянул руку, провел теплой ладонью по ее щеке, будто вытирая слезы. Хоть и не было никаких слез, но она вдруг повелась за его рукой, как кошка, и он с силой потянул ее к себе. Последней здравой мыслью было – все же хорошо, что он есть. Правда, промелькнула за ней еще одна мысль о том, что надо бы свекрови позвонить, предупредить, чтоб Машке ничего про случившуюся их семейную драму не рассказывала, но это потом, потом…

Вечером свекровь позвонила сама. Нарушила их идиллию. Она, эта самая идиллия, развернулась на кухне и пребывала как раз в апогее – Илья вот-вот должен был достать с шипящей маслом сковородки первый, самый поджаристый шницель и положить ей на тарелку. Она сидела за столом, сучила неприлично ногами от нетерпения, ныла в его обтянутую махровым халатом спину – есть хочу, мяса хочу, умираю от голода… И в этот момент – звонок! Вместо мяса – одна оскомина на зубах. У нее всегда во время телефонных переговоров со свекровью возникало ощущение кислоты во рту, будто съела лимон с корочкой и без сахара. Наверное, таким образом терпение ее материализовалось. Потому что главная задача невестки – терпеть. Потому что надо сохранять мир в семье. Потому что Олег очень любит свою маму. Потому что мама любит своего сына. Хотя при нынешних обстоятельствах терпеть вовсе и не обязательно? Может, нахамить ей от всей души? Однако по первым, прозвучавшим привычно капризно вопросам Марина поняла, что она, бедная, и не знает ничего о решительном поступке сына.

– Ну, как у вас там дела? Почему ко мне Олег не едет? Не отпускаешь, что ли? Ты, случаем, не забыла, что у твоего мужа пока еще мать жива?

– Я не знаю, почему он к вам не едет, Вероника Андреевна. Я не в курсе.

Слова ее прозвучали таким холодом, что даже Илья удивленно обернулся от плиты, смотрел на нее долго и вопросительно. Потом тихо чертыхнулся от прилетевшей на ладонь капельки раскаленного масла, начал выкладывать мясо на большую тарелку. Марина сглотнула в предвкушении – то ли от скорого утоления голода, то ли от возможности «не терпеть». Ждала реакции свекрови. Сейчас взорвется возмущением…

– То есть как – не в курсе? Сегодня же выходной! Ты что, не знаешь, где твой муж находится?

– Понятия не имею.

– То есть… Постой… Ты почему со мной так разговариваешь, Марина?

– Нормально разговариваю. Вы спросили, я ответила. Что вы от меня хотите?

– Я хочу знать, где сейчас находится мой сын! Неужели не понятно?

– А я совсем не хочу знать, где сейчас находится ваш сын! Он еще три недели назад от меня ушел, Вероника Андреевна. Так что…

– Как? Как – ушел? Куда – ушел?

– К другой женщине. Вернее, к девушке. Молодой и красивой. Настей зовут.

– К какой Насте? Не знаю я никакую Настю! Марина, ты в своем уме? Что ты несешь?

– Я не несу. Отныне я ничего больше не несу. Яйца кончились. И курица во мне кончилась.

– Боже, какое хамство… Но я все равно ничего не поняла! Он что, тебя бросил?

– Ага! Бросил! Правильно!

– Странно… Странно все это… А почему у тебя голос тогда такой?

– А какой у меня голос?

– Ну… Ты будто радуешься этому обстоятельству…

– А вам бы хотелось, чтоб я в трубку плакала? Вы же сами меня учили – нельзя демонстрировать свои низменные чувства.

– Но я не то имела в виду… Марина, ты же знаешь, что я имела в виду, когда говорила о чувствах…

От ноток растерянности, прозвучавших в голосе свекрови, холодный пыл вдруг приутих и захотелось побыстрее свернуть этот никчемный разговор. Не дай бог, разнесет ее сейчас на ссору. Зачем? Какой бы ни была Вероника Андреевна свекровью стервозной, а Машке-то она бабушкой навсегда останется. Так что – стоп. Хватит с нее и этого.

– Ладно, Вероника Андреевна. Давайте закончим этот разговор. У меня только просьба одна к вам – Машке пока ничего не говорите, если она вам позвонит, ладно? Пусть отдыхает спокойно.

– Да… Да, конечно, я ей не скажу… Но все-таки – как же так, Марина?

– Все доброго, Вероника Андреевна.

– Погоди! Погоди, не клади трубку! Скажи мне хотя бы – кто она, эта девушка? Где она живет? У нее что, своя квартира есть?

– Простите, но таких подробностей я не знаю.

– Да, тебе хорошо говорить… – задумчиво произнесла свекровь, будто обвиняя ее в наличии собственной квартиры, вот этой самой, трехкомнатной, которая перешла к ней по наследству от бабушки еще до замужества и в которой тихо и мирно проживал ее сын, будучи законным Марининым супругом.

– Да. Хорошо. Мне очень хорошо. Мне, знаете ли, очень даже замечательно.

– Марина! Марина… Ты знай, я всегда считала тебя порядочной женщиной и хорошей женой моему Олегу… Мне жаль, что так получилось! Но, может…

– Всего доброго, Вероника Андреевна. До свидания.

Она поспешно нажала на кнопку отбоя, будто испугавшись добрых свекровкиных слов напоследок. Ну их, эти слова. Не дай бог, расплачется. Но грустное настроение тут же ушло само собой – от вида аппетитно прожаренного мяса, от появившейся на столе запотевшей бутылки мартини, от ярких мужских глаз в густых ресницах. Каждая ресничка будто сама по себе, блестит толсто и красиво. Чудная картинка. Чудные каникулы. Чудная таблетка анальгина – сладкая пилюля. Надо все это съесть. Сделать запас на хоть и отсроченное, но наверняка тяжкое женское одиночество. Чего уж там до него и осталось – июль быстро пройдет, в августе Машка приедет…

* * *

– Нет, я не понимаю, не понимаю тебя, Настя! Чего ты заталдычила одно и то же? Не соображаешь даже, о чем говоришь!

Ира снова забегала по маленькой комнате, красиво разворачиваясь от двери, как разворачиваются модели на подиуме – сначала резко дергают бедром, а потом вслед за ним, чуть опаздывая, изогнутым назад корпусом. Приехала она к ним субботним утром, не дав толком проснуться. Олег и не ожидал от нее такой прыти, хотя в пятницу сам позвонил ей в конце рабочего дня и просил воздействовать на дочь материнскими воспитательными методами – Настя таки уперлась на своем. То есть или молчала грустно, или действительно талдычила о Лизином бедственном якобы положении, проговаривала без конца ужасные сюжеты: то Лиза у нее из дома сбежала, то погибает в гладе и хладе, то бита смертным боем. Ничего на нее не действовало, уж как он ни ухищрялся, чтоб отвлечь ее от грустных мыслей. Вот, например, даже Ире пришлось звонить. Хотя зря он ей позвонил, наверное. Совсем ему не нравилось, какую Ира позицию в этой истории заняла. Получалось, будто бы он, Олег, с нею как бы объединился в понимании ситуации и находится на одной стороне баррикад, а бедная, загнанная в угол Настюша – на другой. И вроде как Настюша в их тандеме сбоку припеку оказалась. А они над ней главные, мудрые и старшие. Ира даже взглядывала на него как-то по-особенному, будто приглашая посочувствовать ей, практичной и умной. А Настю осудить, как последнюю дурочку. Странная женщина. Вроде мать… Впрочем, ничего странного тут и нет, пожалуй. Если посмотреть на их отношения повнимательнее.

Он давно уже приметил, что Ира очень похожа на его маму. Нет, не внешне. Внешнего сходства как раз и не было. Просто звучали у Иры в голосе те же самые авторитарные нотки. Даже когда она ласково говорила, все равно звучали. И не нотки даже, а мощная энергия авторитарности так и перла из этой хрупкой и милой женщины и парализовала собеседника от пяток до макушки. Сама в себе она этой энергии конечно же не ощущала. Ну точно как его мать! Вот скажи ей сейчас, что она своей неощутимой практически властностью на дочку давит, она и не поверит. Обидится. Рассердится. Что вы, как же, она ж дочку любит, она ж исключительно ей добра желает. Знаем, проходили. Но и Настя матери тоже не уступает! Молодец. А вот он в свое время сразу белый флаг выкидывал, разрешал маме поизгаляться в своей авторитарности столько, сколько ей потребно было.

– …Нет, Настя, ты все-таки меня не понимаешь… Поверь, мне очень жаль, что так получилось! Ты же знаешь, как я Катюшу любила! Но у нас не оставалось с тобой другого выхода… Ты не справилась бы с Лизой, Настя! Что значит «удочерю»? Во-первых, тебе этого никто не позволит по возрасту, а во-вторых… Во-вторых, ты действительно с ней не справишься! Она очень балованная, очень капризная девочка, и…

– Она не балованная, мам. И не капризная. Она обыкновенный детсадовский ребенок.

– Ну что ты мне рассказываешь, Насть? Что я, не помню этого ребенка? Она не знает вообще никакого послушания! Да она же всех нас через неделю на уши поставит!

– Мам… Послушай меня, пожалуйста! – тихо, но решительно перебила мать Настя.

– Да не хочу я тебя слушать! Это ты меня должна слушать, а не я тебя! Я мать, я дело говорю! Выбрось эту дурацкую мысль из головы! Ну посмотри на себя в зеркало – какая из тебя воспитательница? Девчонка тебе на голову сядет, ты взвоешь, а потом куда? Потом ко мне прибежишь?

– Не прибегу! Не прибегу, мам! И не сядет она мне на голову. Она нормальный совершенно ребенок…

– Нет, не нормальный!

– Нет, нормальный, нормальный! – звонким и слезным, сорвавшимся от отчаяния голоском выкрикнула Настя и закрыла на секунду лицо руками. Но не заплакала, а тут же отняла ладошки от лица, снова затараторила на той же слезной высокой ноте: – Это я у тебя все по струночке ходила, слова тебе против сказать боялась… Еще бы! Мама – такой авторитет! Что мама сказала, то и правильно. А чтоб уж посвоевольничать по-детски – этого ни-ни. А так иногда хотелось посвоевольничать, хоть чуточку… Но я не могла, не смела! Как же я могла… Я не должна была маме и без того трудную жизнь портить…

– Не понимаю, Насть… Ты чего такое говоришь? Не понимаю… – растерялась вдруг Ира и даже рукой закрылась инстинктивно, будто плеснули на нее резко холодной водой.

– Да, мам… Да, это так! Ты одна меня растила, и я все время будто виноватой была, что у тебя личная жизнь из-за меня не сложилась. Ты мне прямо об этом не говорила, конечно, но это сквозило в твоих жестах, в словах, в поведении… Я слово лишнее боялась тебе сказать. Боялась обидеть. Боялась, что путаюсь под ногами. А Лиза… Лиза, она нормальный ребенок. Она ничего не боится. Катька ее любила, просто любила…

– Насть, ты чего… Ты чего несешь? – испуганным шепотом выдохнула Ира, покосившись с досадой в сторону Олега. – А я тебя, выходит, не любила, что ли?

– Не знаю, мам. Может, и любила. Только любовь твоя была скорее на исполнение долга похожа. Ты же порядочная женщина, ты не могла позволить себе плохо исполнить материнский долг. Поэтому я и росла вся правильная – не капризная, не своевольная, не балованная. Во всем тебя слушалась. Образцово-показательный ребенок. Но я больше так не хочу, мам. Вернее, не могу. Извини.

– Господи, Настя… Ты хоть понимаешь, в чем ты сейчас меня обвинила? Меня, свою мать…

Ира возложила обе ладони на тощую грудь, трагически распахнула на дочь большие глаза. Олег даже испугался – сейчас заплачет. Но, судя по всему, Ира плакать не собиралась. Не походила она на женщину, решающую свои проблемы слезами. Скорее всего, у нее другие методы воздействия на дочь имелись. Что ж, пусть воздействует. В конце концов, надо же что-то делать с возникшей проблемой.

– Я сейчас уйду отсюда, Настя, а ты подумай о том, что ты мне сейчас сказала. Подумай о том, какую боль мне причинила. Невыносимую…

– Мам, прости!

Отчаянного Настиного возгласа Ира уже, по всей видимости, не услышала. Резко развернувшись, выскочила из комнаты в прихожую, будто бегством спасалась. Хотя, наверное, так оно и было на самом деле. Олег тихо усмехнулся про себя – что ж, тоже вариант. Его мама так же вот, бывало, сбегала, чтоб усилить эффект виноватости. А он оставался, страдал раскаянием. Потом чуть в ноги не падал. Вот и Настя рванула было за матерью в прихожую, но он ее остановил, усадил обратно в кресло чуть не силой. Жалко ее стало. Не захотелось кидать девчонку в варево материнских манипуляций, может и неосознанных. А с другой стороны – проблема-то, черт возьми, не решилась!

– Сиди, Настя. Я сам ее провожу, – ласково шепнул он ей на ухо.

Она закивала часто и благодарно. Господи, как же он ее понимал…

В прихожей Ира с остервенением водила расческой по волосам, глядя пустыми глазами в зеркало. Губы ее были строго поджаты, глаза злы и сухи. «Нет, такая не заплачет, – с неприязнью подумал Олег, вежливо ей улыбаясь. – Такая неистовой обидой добьет. Ишь как зыркает недовольно, что Настя в комнате осталась, за ней не бросилась…»

– Надеюсь, Олег, вы не станете потакать Насте в ее… в ее… Даже не знаю, как определить эти ее истерические поползновения…

– Вы имеете в виду желание удочерить Лизу?

– Ну да. Конечно. А вы о чем подумали?

Резко развернувшись от зеркала, Ирина глянула на него исподлобья, потом сунула ноги в туфли, перебросила через плечо сумочку. Так и не дав ему ответить, повернула рычажок замка, рывком распахнула дверь, потом так же рывком ее за собой и захлопнула. Получилось нервно, конечно. Как говорится, ушла, громко хлопнув дверью. Сбежала. Что ж, по правилам такого событийного ряда у Настюши теперь виноватая истерика обязательно должна приключиться.

Она и приключилась. Кто ж сомневался. Вернувшись в комнату, Олег с этой истерикой столкнулся нос к носу. Настя сидела, размазывая слезы по красному от напряжения лицу, икала на трудном вдохе:

– Ма… Ма… Мамочка… Прости… Я не хотела… О господи, что же… будет теперь…

Олег вздохнул устало, присел на мягкий подлокотник кресла, притянул Настину голову к груди:

– Успокойся, Настюш. Ничего не будет. Успокойся.

– Нет, ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь!

Настина голова нервно задергалась в его ладонях, вырвалась на свободу, замоталась на тонкой шейке не чесанными с утра косматыми светло-русыми прядями.

– Я… Я же ее очень люблю, понимаешь? Я ее так люблю… Так…

– Понимаю, Насть.

Он снова притянул ее к себе, стал гладить по волосам, по плечам, тихо бормотать на ухо что-то о любви, о «такой жизни», о кровосмешении любви и неприязни, о том, что «у всех так бывает» и что она, Настя, не первый кусочек в этой родственной мясорубке и не последний… Он так увлекся, что и не заметил, как Настины плечи под его руками перестали дрожать, как она прижалась к нему доверчиво, как перебила тихо:

– Олег… Погоди, Олег… Понимаешь, ее же надо прямо сейчас забрать, потом поздно будет…

– Кого забрать? – недоуменно уставился он на нее, отстранившись.

– Лизу, кого ж еще… Пока документы на опекунство не оформили…

– Господи, Настя! – всплеснул отчаянно, как деревенская баба, руками. – Ну сколько можно-то? Хватит! Надоело уже!

Она моргнула мокрыми ресницами, медленно, как больная птица, потом шмыгнула тихо носом. Было в этом шмыганье что-то выразительное. Обреченное, но непокоренное. Прилив невесть откуда взявшегося раздражения ударил ему в голову, куда-то под затылок, заставил крепко сжать зубы. Он даже испугался, что раздражение выплеснется сейчас наружу, зальет всю комнату, и нечем будет дышать, и придется ссориться, и кричать криком, и бог знает, чем все это может кончиться. Торопливо подскочив с подлокотника, он быстро пошел прочь из комнаты, бросив на ходу:

– Я в душ…

Под прохладными водяными струями огонек вспыхнувшего раздражения послушно и быстро потух, и мысли потекли в прежнем русле. В старательно-спокойном. Хотя и завернули не в ту сторону. Подумалось вдруг со страхом – как Настю маме показывать? Достанет ли Насте терпения на мамин властный характер? Вот Марине, к примеру, этого терпения хватало с лихвой. Нет, она даже не терпела, она сразу сумела принять его маму со всеми ее самолюбивыми потрохами и вселенской уверенностью в том, что ее якобы облагороженный чудным воспитанием сынок может осчастливить любую женщину. В общем, философски к маме отнеслась. А вот Настя… Настя, как выяснилось, оказалась девушкой непредсказуемой. Полюбил одну Настю, теперь другая на свет вылупилась. И надо с этим обстоятельством как-то считаться. Что ж, будем считаться! В конце концов, никто ему не обещал, что в новой любви будет легко…

Черт, как неудобно все-таки жить без халата! Умудрился же он его дома забыть… Так. Стоп. Не стоит раздражаться. Хватит на сегодня. В конце концов, можно и влажным полотенцем для приличия бедра обмотать. Но за халатом надо съездить. Завтра же.

– Настюш, я завтра утром отлучусь ненадолго, пока ты спишь… – произнес он как можно беззаботнее, входя в комнату.

Настя молчала. Лежала поперек кресла, свернувшись маленьким калачиком. Он подошел ближе, склонился. Девушка спала, уютно устроив голову на сгибе локтя, посапывала тихонько. Хороший признак, пусть поспит. Нервное возбуждение пройдет, а с ним, дай бог, и маниакальная забота о Лизиной судьбе. И все у них будет хорошо.

* * *

В воскресенье они придумали себе праздник – первый день месяца августа. Потому что Марина очень любила август. Хорошее время. Летняя жара перестает быть пылко-злобной, и зелень деревьев и трав не так агрессивно яркая. А скоро появятся в уходящем пространстве лета нотки зрелого достоинства – первые желтые листья на деревьях. Увидишь их и пугаешься – батюшки, осень! А потом думаешь – ну, осень… И что? Чего ее пугаться-то? Так мудрая женщина бальзаковского возраста обнаруживает первые седые волоски в прическе – да, не молода уже, но всему свое время, всякому возрасту свои радости…

По случаю придуманного праздника решили дома закатить вкусный обед, а вечером пойти на люди – посидеть, посозерцать людское движение где-нибудь в уличной кафешке. Марина за последнее время и сама не заметила, как пристрастилась к этому спокойному созерцанию. Сидишь себе, расслабляешься, еду вкусную ешь, винцо потягиваешь, купаешься в обращенном исключительно на тебя мужском взгляде, как в теплом море. Ни дать ни взять – чистый санаторий. Постепенно даже чувство женской неловкости ушло – все казалось поначалу, что люди кругом смотрят на нее осуждающе. Ишь, мол, дамочка, прикупила себе альфонса. Прилично, наверное, раскошелилась. Не объяснишь же всем, что Илья никакой не альфонс, а самый настоящий любовник, посланный ей судьбой в утешение. А что делать, если повезло? Отказываться, что ли?

Правда, в последнее время взгляд его более спокойным стал. Не таким восторженно-телячьим, как раньше. Появилась во взгляде некая мужская гордость обладания. А может, ей показалось, что это гордость. Может, это первая суматоха чувств начала успокаиваться, раскладываться по полочкам. Так всегда бывает. А потом чувства полежат на этих самых полочках, совсем успокоятся и станут снижать градус. До нуля. Не дай бог и ниже нуля опустятся. Тогда – катастрофа. Надо бы нужный момент не упустить, не расслабляться особо. Хорошо бы совпал с приездом Машки этот момент.

– Мариш… Может, ты последишь за курицей? Боюсь, сгорит. А я пока футбол посмотрю. Там сегодня наши играют.

– Ага! – весело поднялась она с дивана, уступая ему самое удобное место у телевизора. – Посмотрю, конечно. Пообедаем, досмотрим твой футбол и гулять пойдем. А тебе пива сюда принести? Чего ты без пива-то? Все порядочные мужики футбол с пивом смотрят, я знаю!

– Не. Не хочу. Я не порядочный.

– Да-а-а? – изумилась она притворно, поднимаясь на цыпочки и близко заглядывая ему в глаза.

– Иди на кухню, болтунья! – развернул он ее за плечи и даже слегка поддал коленкой под зад. – Курица сгорит!

Она то ли ойкнула, то ли кокетливо взвизгнула и впрямь помчалась на кухню, подпрыгивая по-девичьи. И снова привиделась ей вся эта идиллическая картинка как бы со стороны. Хорошая, хорошая картинка! Игры двух любовников называется! Ничего в ней предосудительного нет, и возрастной изъян практически незаметен. Можно сколько угодно всматриваться. Хотя… Вот кто бы показал ей эту картинку пять недель назад, она б тому в лицо плюнула. Потому что не может серьезная женщина, верная жена и хорошая мать, а еще прекрасная хозяйка, кулинарка, а еще ценный специалист… Кто там еще? Не важно! В общем, не может все это, вместе взятое и под зад подпихнутое, скакать козочкой от дивана к двери и визгливо хихикать. Оказалось, может. Еще как может. Вот интересно, если б Илья был не Илья, а взрослый какой мужик с матримониальными на нее видами, она бы повела себя так? Нет, это вряд ли. А тут смотрите-ка – расслабилась.

Всю кухню насквозь заполонил умопомрачительный запах томящейся в жару духовки курицы. Плотный, перцовый, с душком чеснока и базилика. Рот сразу наполнился голодной слюной, и она с вожделением приоткрыла дверцу духовки. Нет, не скоро еще. Минут двадцать точно потерпеть надо. Как оно все-таки приятно на вкус, это аппетитное ожидание! Она и не знала. Всегда относилась к еде как к долгу. Чтоб обязательно в холодильнике выстроились полным штандартом кастрюльки – одна с супом, другая с гарниром, третья с котлетами. А на нижней полке поднос с овощами для салата. Чтоб все было вымыто и почищено, только нарезать. Полный сбалансированный обед – дежурный и безликий. Зато была семейная жизнь! Не праздник, конечно, но у кого и где семейная жизнь выглядит праздником? Скорее долговым, но необходимым обязательством она выглядит. И если уж выбирать между праздником и долгом, то…

Додумать ставший для нее в последнее время привычным философский доморощенный постулат Марина не успела – дверной звонок тренькнул так скромно и коротко, что моментально сердце покатилось вниз. От испуга. Так деликатно звонил в дверь только Олег. Коротко нажимая на кнопку звонка два раза. Она прошла босиком через коридор – почему-то на цыпочках, – краем глаза отметив про себя, как напрягся на диване перед телевизором Илья. Нет, ничего такого особенного он не сделал, по-прежнему пялился в мельтешащий сине-белыми одеждами футболистов экран, но она все равно почувствовала – напрягся.

Лицо Олега в дверном глазке выглядело незнакомо и странно. Будто не Олегово было лицо. Улыбающееся и в то же время нахмуренное, упертое какое-то. С такими лицами приходят с претензиями интеллигентные и шибко воспитанные соседи, которые совсем ругаться не умеют. Вроде того – извините нас, конечно, господа, но вы (сволочи такие), затопили нашу квартиру по самое ничего. Так что уж позвольте вас побеспокоить, будьте так любезны и все такое прочее, пройдите в ванную (чтоб вы сдохли в этой своей ванной побыстрее) и перекройте там забытые краны. Если вас не затруднит, конечно (и скажите спасибо, что у меня пистолета с собой нет). Марина осторожно покрутила рычажок замка, медленно отступила от двери, дернула за ручку. Взглянула в лицо Олегу немного тревожно, немного с вызовом:

– Привет! На чем записать такое счастье?

– Не понял… Какое счастье? – моргнул Олег непонимающе, устало переступая через порог.

– Да. Тебя всегда выручала эта способность – ничего не понимать. Зачем при шел-то?

– Да… так. Я забыл кое-что.

– Халат, наверное?

– Ага. А как ты догадалась?

– Обижаешь, Олег. Я с тобой двадцать лет прожила, между прочим.

– Да ладно, не заводись…

Он обошел ее осторожненько, как опасный для себя объект, затопал в ботинках по коридору. У дверей гостиной остановился, привлеченный яростными криками футбольного комментатора, прислушался заинтересованно. Потом прошел в комнату, приник к экрану телевизора.

– Какой счет? – не поворачивая головы к Илье, спросил быстро и застучал кулаком по ладони, приговаривая что-то из привычного лексикона рядового болельщика, состоящего из одного междометия «ну» в разных вариациях – то вопросом, то восклицанием, то разочарованным многоточием.

– Три-два. Наши проигрывают, – напряженно ответил Илья, глянул на него удивленно.

– А-а-а… – протянул разочарованно Олег и вяло махнул рукой. – Кто бы сомневался… – Потом, спохватившись, протянул Илье руку, пробормотал, будто извиняясь: – Олег…

– Илья.

– Ага. Илья, значит. Что ж, очень приятно. А Машка где?

Илья пожал плечами, глянул на Марину с немым вопросом. Она тут же пришла ему на помощь:

– Олег! Пойдем на кухню, поговорить надо.

Он глянул на нее непонимающе, вышел следом за ней в коридор, направился прямиком к комнате дочери, взывая на ходу:

– Маша! Маш! Ты чего парня одного оставила? Ты где, Машка?

– Олег! Перестань! Чего ты орешь как ненормальный? Нет ее дома, не приехала еще! Ты зачем пришел, говори? Если что надо, забирай и вали отсюда. Разорался тут… Ой, курица! – вскинулась она заполошно и понеслась прыжками на кухню.

Он двинулся следом, встал в дверях, смотрел голодными глазами, как она торопливо сует руки в варежки-прихватки, как достает противень с масляно-шкварчащей аппетитной курицей.

– Марин… Я не понял, а кто это? Я думал, Машка с югов приехала… Это чей парень, Марин?

– Мой, чей… – обжегши-таки запястье о край горячего противня, досадно проговорила Марина.

Олег посмотрел недоуменно, улыбнулся, потом обернулся зачем-то, потом переспросил то ли весело, то ли с обидой:

– Шутишь?

– Нет. Ничуть.

– И ты… И ты с ним… Так он же пацан совсем! С ума сошла? Он же мальчишка!

– Ну и что? – подняла на него Марина спокойные глаза. – У тебя девчонка, у меня мальчишка. Все в равновесии. Чем я хуже тебя?

– Да нет, конечно… Нет, ничем не хуже, но… Просто странно как-то… – Он запнулся, замолчал, смотрел перед собой мутно и растерянно, будто ткнулся лбом в невидимое препятствие. Потом вдохнул в себя воздуху, наморщил горестно лоб, выдохнул и на следующем уже вдохе проговорил строго и громко: – Марина, а как же Машка?! Ты о дочери вообще подумала? Это что у нас получается? Девчонка будет жить рядом с… с… Но это сплошное дерьмо получается, Марина! А вдруг…

– Ладно, не ори. Без тебя разберемся, – сердито махнула она в его сторону рукой. – Воспитатель пришел, нравственность чужую блюсти!

– Да не нужна мне твоя нравственность, ты о чем? Не делай из меня ревнивого идиота! Хотя, если честно, я и предположить не мог, что ты вообще на такое способна… Но если ты так решила, это твое дело.

– Да. Это мое дело.

– Марин, но Машка! Я же из-за Машки психую! Она мне не чужая, между прочим. Она мне дочь! И я требую…

– От Насти своей будешь требовать, понял? – развернулась она к нему от плиты всем корпусом, вскинув подбородок. – Давай вали отсюда! На себя посмотри, павиан хренов! Ложку самостоятельно держать не умеешь, а туда же! Девок ему подавай!

– Ого, как грубо… – усмехнулся он в ответ грустно. – Раньше ты такой хамоватой не была… Что с тобой произошло, Марин?

Она и сама знала, что раньше такой не была. Но видимо, обида делает всех женщин немножко хамками. Даже самых воспитанных и утонченных. Переворачивает обида все в организме с ног на голову, крушит барьеры сдержанности, придает хрипловатость голосу и резкость движениям. Видимо, и с ней то же самое произошло. Вдруг противно стало от самой себя, хоть плачь. Махнув рукой, оно проговорила грустно и тихо, повернув голову к окну:

– И правда, Олег, шел бы ты отсюда…

– А я вошел, смотрю, ничего не понимаю – что это с тобой такое? Вроде ты, и вроде не ты… – будто не слыша ее, повертел он игриво руками над головой. – Что с собой сотворила-то, Марин?

– Ничего не сотворила. Прическа новая.

– А-а-а… Ну-ну. Понятно. Новая жизнь, новый рисунок образа. Слушай, а тебе идет… На десять лет моложе стала. Хороший, хороший рисунок! А насчет Машки ты все же подумай. Не надо ей…

– Без тебя знаю. Разберусь как-нибудь.

Они встретились короткими взглядами и тут же отвели друг от друга глаза, будто испугались чего. Или обожглись. Олег тут же развернулся резко, прошагал в ванную, сдернул с вешалки свой халат. Потом постоял в прихожей, неловко сворачивая его в трубочку и придерживая коленкой, завертел головой беспомощно.

– На. Возьми, – выглянув из кухни, сунула она ему в руки пакет. – Еще что-нибудь забыл?

– Нет. Все вроде бы. Пока.

– Пока.

Проходя мимо гостиной, он глянул на Илью коротко и с неприязненным интересом. Тот встретил его взгляд спокойно, даже приготовился было встать, чтоб выйти к сопернику лоб в лоб. Но Олег соперничать и не помышлял – прошел быстро мимо, завертел торопливо рычажок дверного замка. Уходя, неприлично громко хлопнул дверью. Марина от хлопка вздрогнула, потом рассмеялась тихо, взахлеб, почти истерически. Илья подошел, обнял ее, притянул к себе, начал гладить по вздрагивающим плечам. Потом отстранился, тряхнул ее с силой:

– Прекрати, Марина! Слышишь? У тебя истерика!

– Нет! Нет у меня никакой истерики! Погоди, я сейчас, сейчас…

Повернувшись к раковине, она пустила сильной струей холодную воду, стала торопливо брызгать себе в лицо полными пригоршнями. Потом распрямилась, схватила полотенце, вдохнула посвободнее, медленно опустилась на стул, глянула на Илью виновато:

– Слышал, как мы с мужем общались?

– Да. Слышал. Только я не понял, чего он хочет. Ему возраст мой не понравился? Но он тебе не строгий отец, а всего лишь бывший муж. Я хотел выйти, чтобы поговорить…

– Да ничего он не хочет, Илья. И хорошо, что ты не вмешался. Слушай, давай поедим, наконец! Курица вон остывает. Весь праздничный обед нам испортил, сволочь.

Она встала было, чтобы похлопотать с обедом, засуетилась бестолково по кухне. Было что-то нервное в ее суете и немного злое, будто Илья своим присутствием мешал ей. Наверное, и впрямь мешал. Хотелось нареветься вдосталь, выпустить женское уязвленное самолюбие на свободу, посмотреть ему прямо в глаза, и чтобы не мешал никто. Не стоял над душой. Не лез ни с жалостью, ни с любовью, ни с советами.

– Марин… Ты хочешь, чтоб я ушел? – тихо спросил парень, пытаясь поймать ее убегающий взгляд.

– Ой, да с чего ты взял? – раздраженно хлопнула она дверцей кухонного шкафа, развернулась к нему резко. – Ничего я не хочу! Я есть хочу, понимаешь? Просто есть! Голодная я!

– А я все равно не уйду, Марин. Ты сядь. Сядь и успокойся. Я сам все сделаю.

– Нет-нет… Погоди! Где же у меня нож такой большой был, с зазубринами, я забыла…

Она снова лихорадочно завертелась по тесному пространству кухни, и он с силой схватил ее за плечи, заставил сесть – почти пихнул на кухонный стул. Она дернулась было, но тут же и успокоилась, сникла. Поставив локти на стол, сунула подбородок в ковшик ладоней, отвернулась к окну. От прилетевшего из прихожей звука дверного звонка вздрогнула, посмотрела на Илью с возмущенным удивлением, спросила тихо:

– Кто это? Он что, вернуться решил?

– Сиди. Я открою.

Илья направился было в прихожую, но она обогнала его, первая подлетела к двери, приникла к пуговке глазка. Искаженное выпуклое лицо Блаженной Кати улыбалось из подъезда, смотрело прямиком в растревоженную душу. Как всегда, не вовремя. Аккурат под Катиным подбородком трепыхалось что-то невразумительно вислоухое, потом дернулось вверх, ткнулось ей в щеку, и Катя, не отрывая широко распахнутых глаз от Марининой души, улыбнулась радостно, чуть отодвинув голову назад. Марина отвернулась от двери, махнула рукой, вздохнула.

– Кто там? – спросил Илья. – Почему не открываешь?

– Да это Катя. Блаженная Фауна. Опять где-то щенка подобрала, теперь по квартирам ходит.

– Так давай возьмем?

– Ага! Мне только щенка сейчас для полного счастья не хватает! Муж ушел, любовника завела, сейчас щенка еще заведу – и полный вперед! И вообще – мы будем сегодня обедать или нет?

– Будем, будем. Пошли. Все готово уже. А за любовника и щенка отдельное спасибо.

Илья развернулся, быстро пошел на кухню, и она поплелась за ним, немного пристыженная, закусив губу. Сев за столом на прежнее место, глянула виновато:

– Обиделся, да? Не обижайся. Понимаешь, не так это все просто. Когда живешь долго с мужчиной, бок о бок, рожаешь ему детей, кажется, прорастаешь в нем корнями… А потом…

– Да я не обиделся, Марин. Ты ешь. Нет, давай лучше сначала вина выпьем…

Он молча стал возиться с бутылкой красного вина, ввинчивая штопор в плотную пробку, а она все говорила и говорила, будто плотину прорвало:

– Нет, не в том дело, что я на него злюсь! Хотя и злюсь тоже, конечно. Я и без него проживу, и в материальном, и во всяких других смыслах. Но тут, понимаешь… Тут такая вещь… Вот есть, например, праздник, а есть обыденная жизнь. Обыденной жизни больше, гораздо больше, она фактически все твое время занимает, и хочется, чтоб она как-то обустроена была заботами, стабильными обязанностями, чтоб знать – кто-то в тебе постоянно нуждается, кто-то дома с ужином ждет… Так все женщины устроены, понимаешь? Внутри. Снаружи им красивого ленивого праздника хочется, цветов, заботы и ухаживаний, а на самом деле женское самоутверждение совсем не в этом. Глупо звучит, но приходит тоска по стабильным, каждодневно проклинаемым обязанностям, и никуда от нее не денешься. Я, наверное, сумбурно сейчас говорю, но это так… Ты меня понимаешь? Это катастрофа, когда ты оказываешься не востребована в обязанностях. Просто не нужна.

– Понимаю, Марин. Только не до конца. Ты мне нужна. Ты нужна – мне! Со всеми потрохами. И со стабильными обязанностями и заботами, если хочешь, тоже.

Он вытащил наконец пробку из бутылки, разлил темное вино по бокалам. Марина схватила свой бокал за тонкую ножку, мигом осушила до дна, будто томимая жаждой. Подняла горячие влажные глаза на Илью:

– Да. Нужна, наверное. На какое-то время. А с мужем я двадцать лет прожила.

– Ну и что? И со мной двадцать лет проживешь. И даже больше.

– Не все так просто, Илья.

– Да что, что не так просто, Марин? Чего ты все усложняешь? Стабильные обязанности, корнями проросла, тоска… Все, все проходит! И тоска пройдет. Забудь его. Он тебя предал, он тебя недостоин. Забудь!

– Зачем он сегодня приходил, Илья? Вот скажи – зачем? За халатом? По-моему, его проще в магазине купить… Новый…

– А я тебе скажу – зачем. Он пришел свою бывшую территорию пометить, как жадный кобелек. Тоже, мол, моя территория. Хоть я ею и не пользуюсь.

– А ты грубый, Илья…

– А я всякий, Марин. Просто ты меня узнать не хочешь. Твои корни еще там застряли, внутри у кобелька.

– Илья! Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь!

– Хорошо, не буду. Пометил-таки кобелек свою территорию…

– Прекрати!

– Прекратил. Ешь давай. И гулять пойдем. У нас же сегодня по расписанию праздник назначен. Первое августа. Смотри, день какой чудесный.

Марина повернулась к окну, снова отпила из наполненного до краев бокала. Вино медленно проникало в кровь, несло по организму волну запрограммированной алкоголем релаксации. И впрямь – чего это ее на спор понесло с мальчишкой? Сама виновата. Связался черт с младенцем. Кобельком, главное, Олега обозвал… А впрочем, так ему и надо. Кобелек и есть. За халатом он пришел! Знаем, за каким халатом…

* * *

Он очень торопился домой. От автобусной остановки почти бежал. Спросили бы его, отчего так торопится, – он бы и не ответил. Было в этой спешке что-то от бегства из прошлой жизни, будто она, эта прошлая жизнь, смеялась ему вослед, хамски улюлюкала, покачивала красиво стриженной Марининой головой, и очень хотелось побыстрее обнять Настеньку, удостоверившись таким образом в правильности принятого жизненного решения. И успокоиться. И еще – странное чувство раздражения его вперед гнало. Черт его знает, откуда оно взялось, это раздражение! Может, от присутствия молодого идиота рядом с Мариной? Запоздалая ревность такая? Да ну, это было бы слишком банально – ревновать бывшую жену. Или… Или все гораздо проще? Может, не стоит себя обманывать? Когда утром шел в бывший дом, к Марине, сам собой вырос внутри, поднял голову естественный мужской сволочизм – каким же оно остро-сладким оказалось, это чувство! Наверное, нечто подобное мазохисты испытывают, когда стремятся к боли. Так и виделось, как Марина открывает ему дверь с тоскливым лицом, как грустные проплаканные глаза смотрят с немым укором (что, кстати, действительно выглядело бы более естественно, чего уж греха таить!). Наверное, это ощущение сладкой горечи, происходящей от сладкого же чувства вины, и было коварно Мариной порушено, вот в чем дело. Отсюда и раздражение. Да, все правильно, все так. Он и слова готовил случаю подобающие, пока шел, вроде того – держись, дорогая, крепись и мужайся, и все у тебя еще впереди, а тут нате, здрасте вам, это пресловутое «впереди» сидит себе на диванчике, футбол смотрит, и курица ему в духовке послушно жарится, и проблем с навязыванием чужого ребенка никаких нет – Машка-то уже взрослая девица.

Он даже вздохнул посвободнее, определив для себя причину злостного раздражения. И убавил шаг. И даже чуть погордился своими психологическими способностями. Однако на душе все равно легче не стало. Подумалось вдруг мельком, с чуточкой к себе жалости – совсем, бедный, убегался за прошедший месяц. То похороны, то Настины бесконечные слезы, то поминки, а после них сызнова Настина депрессия, а жить когда? А эта ее идея фикс чего стоит – Лизу удочерить? А он за этот месяц, между прочим, даже к маме ни разу не съездил! Там, за городом, на даче, сейчас так славно… Там веранда с самоваром, гамак меж двумя соснами у крыльца, там, в конце концов, пара бутылок пива в холодильнике всегда стоит, припасенная заботливыми материнскими руками. И эти выходные, считай, впустую прошли. Хотя почему впустую? Время воскресное обеденное, вполне можно к маме сгонять. С Настей. Надо же когда-то их познакомить.

Он снова ускорил шаг, и вот уже обшарпанный угол дома в окружении старых толстых тополей глянул из-за поворота. Плохой район, плохой дом. Серый, двухэтажный, неухоженный. Съемный задешево рай в шалаше. Он сам его выбрал, этот рай. Тьфу, да что это опять за мысли дурацкие лезут в голову! А все Марина со своей новой прической, трехкомнатной уютной квартирой и футбольным фанатом-хахалем. Эк его от всего этого расперло! А впрочем, наверное, и должно было. И всякого другого бы расперло. Он же обыкновенный, по сути, мужик, хоть и вылупилось из него к возрасту что-то вроде инфантильного чистоплюя, но это уж не его вина, простите. Это все мама с ее чуткой любовью-веревочкой. Надо бы, пока они к маме едут, Насте про эту любовь-веревочку все разобъяснить. Что ничего в ней страшного нет, как на первый взгляд кажется. Вот Марина же поняла в свое время. Господи, опять он про Марину…

В подъезде дома было тихо и душно и пахло бедным воскресным обедом – щами, жареной картошкой. И чем-то еще кислым и специфическим, чем пахнет в старых домах на рабочих городских окраинах. Олег взлетел на третий этаж, яростно нажал на кнопку звонка. Сейчас, сейчас Настя ему откроет. На ней будут синие спортивные то ли трусы, то ли шортики такие – попа наполовину открыта – и короткая, до пупа, маечка в обтяжку. Она дома так ходит. И он сразу про все забудет. Он ее обнимет, прижмет к себе, ткнется губами в теплую макушку. Ну же, скорей…

Дверь не открывалась. И торопливых Настиных шагов в прихожей не было слышно. Он позвонил еще раз, прислушался. Спит, что ли? Но звонок достаточно громкий, старинный еще, визгливый до нервного обморока. Они всегда дружно вздрагивают, когда кто-нибудь звонит им в дверь. Ушла куда-нибудь? В магазин? А что, может, и ушла… Проснулась, заглянула в холодильник и решила за продуктами сходить. Чтоб ему обед приготовить. Курицу, например, в духовке запечь. Большую, мясистую, с чесноком, чтоб прожарилась до хрустящей масляной корочки. Он живо представил себе эту курицу, такую же в точности, как там, у Марины, на кухне, и тут же пришло ощущение тоскливой пустоты в районе желудка, печени, пищевода и поджелудочной железы, вместе взятых. Нет, это был не просто голод, это была именно пустота. Огромная черная дыра, которую надо бы срочно заткнуть, заполнить вкусной едой, положительными эмоциями, Настиной любовью, природой, мамой, гамаком, пивом из холодильника, уверенностью в своих смелых поступках. У него даже голова закружилась – так всего этого захотелось. Нашарив во внутреннем кармане пиджака ключ, он трясущейся рукой вдвинул его в щель замка, повернул два раза. Хлипкая деревянная дверь послушно подалась под его рукой, и он крикнул в тревожную пустоту:

– Настя! Ты дома?

Тишина. Гулкая, неприятная тишина чужой квартиры. В комнате беспорядок, постель не убрана, Настины вещички разбросаны по креслу, окно распахнуто настежь. И на кухне пусто. Белый листочек, вырванный из блокнота, примостился к сахарнице. Ага, записка. Значит, все-таки в магазин ушла. Записку написала, чтоб не терял. Боже, как трогательно. Он тоже, помнится, в детстве для мамы записки писал, когда уходил куда-нибудь. Коротенькие, емкие. «Я к Владику, за учебником. Целую». Или «Я на дне рождения у Лены. Целую». Всяких вариаций были записки, но это «целую», помнится, присутствовало в них обязательно. Он усмехнулся, поднес близко к глазам листочек, стал читать…

Ничего трогательного в Настиной записке не было. Торопливым, размашистым почерком она сообщала ему, что уехала за Лизой в Павловск. Ставила в известность о свершившемся факте. Доводила до сведения. А также просила объяснить их общему начальнику, Льву Борисовичу, что ее не будет дня три-четыре и чтоб он вошел в положение и не сердился. И никакого тебе «целую» в конце.

Он перечитал коротенькую записку еще два раза, будто пытаясь разгадать в междустрочье, что происходит на самом деле. Не с Настей, нет. С Настей как раз все было ясно. Хотелось понять, что происходит в его, Олеговой, жизни. В счастливой, новой и нежной жизни. Он же любил! Абсолютно честно любил, он хотел быть любящим и любимым! Он даже из семьи ушел – чем не доказательство этой честной любви? А с огромной нежностью, выросшей в нем за это время, что теперь делать? Забить, камнями закидать? Но как? Она уже выросла, она живет в нем сама по себе, заполняет все внутреннее пространство и имеет, между прочим, полное право на существование и хоть мало-мальское, но уважение. А Настя… Она просто наплевала, и все. Прямо в душу, прямо в нежность. Настя выбрала вместо всего этого Лизу.

Да, наверное, это смешно со стороны выглядит – ревновать Настю к ребенку. Эгоистически выглядит. Да, он тот самый инфантильный маменькин сынок, полный, классический собирательный образ маменькиного сынка. Пусть. Он согласен. Поэтому не потянет он Лизу. Он точно знает, что не потянет. Но он же в этом не виноват! И что теперь делать с любовью, с нежностью? Ах ты, Настя, хрупкое солнышко, что же ты наделала, глупая…

В горле дернулось сухим спазмом, и он сглотнул, поискал глазами, чего бы попить. Нет ничего. И в холодильнике пусто. Покрутил кран, начал ловить ртом тепловатую и противную, отдающую то ли хлоркой, то ли дустом воду. Мама бы, увидев такое, в ужас пришла. Господи, при чем тут мама… Далась ему мама!

Напившись, он сел, перечитал записку еще раз. Через три дня, значит. Лизу привезешь. Сюда. Перед фактом поставила, значит. Захотела, и все тут.

Оплеванная нежность внутри шевельнулась, подняла голову, замерла в испуге, как перед гибелью. На деревянных ногах он прошел в комнату, оглядел разбросанный по постели Настин гардероб. Второпях собиралась. Как воровка. Небось еще и благородством своим упивалась. Как же, ребенка она спасает. А он, выходит, монстр и детоненавистник и с утра до ночи только и мечтает о Лизиной гибели. Да у него, между прочим, своя дочь есть, если на то пошло! И он всегда был ей хорошим отцом! А девочка Лиза ему чужая, чужая! Не для того он своего родного ребенка бросил, чтобы чужого ни с того ни с сего растить. Не получится у него – с чужим. Неужели это так трудно понять? Взяла и уехала, приняла свое решение, разрушила все, идиотка!

Сжав кулаки, он резко развернулся от постели, шагнул к креслу и, сбросив с него Настины шмотки, плюхнулся устало. Откинувшись на спину и закрыв глаза, попытался расслабиться. Но тело расслабляться не желало, раздражение ходило ходуном по организму, требовало выхода, крикливых эмоций или, на худой конец, физических каких-нибудь разрушительных действий. Ничего подобного он никогда не испытывал. Прямо костер внутри горит. Челюсти сведены до боли, кулаки сжаты, дыхание сухое и частое. Настину одежду, что ли, порвать? Он в кино видел, что мужики так делают, когда злятся.

Пружиной вылетев из кресла, он затоптался на месте, шаря глазами по комнате. Отчего-то взгляд упал на давешнюю хозяйскую шкатулку с пуговицами, одиноко притулившуюся к книжным корешкам на полке. Ту самую. Он помнил ее, эту шкатулку. Лиза просила поиграть, а он не разрешал. И тогда Настя поступила по-своему, на его воспитательные экзерсисы рукой махнула. Уже тогда махнула…

В два шага допрыгнув до полки, он схватил шкатулку, размахнулся и шмякнул ею об пол, что было силы. Она раскололась надвое резными деревянными ящичками, пуговицы брызнули по ковру, раскатились блестящей гладью. Вот так вот вам. Собирайте. Поступайте как знаете. Будьте благородными, воспитывайте чужих детей. А с него хватит.

Решительно шагнув к телефону, он набрал знакомый номер, и трубка тут же откликнулась томно растянутым Марининым голосом:

– Да-а-а…

– Марина? Нам поговорить надо.

– Так поговорили уже! Два часа назад!

– Нет. Это не то. Надо серьезно поговорить. Прошу тебя.

– А о чем?

– Давай завтра с тобой встретимся. Хорошо? В «Ромашке». Только приходи без этого твоего… Пожалуйста.

– Ну хорошо, раз так… А когда?

– В пять часов. Сможешь?

– Смогу.

– Тогда до встречи.

Он торопливо положил трубку, словно боясь, что она передумает. Потом перешагнул через пуговичную кучу, прошел в прихожую, рывком открыл дверь. Надо уйти отсюда. Подальше. И побыстрей. К маме. В самом деле, он так давно не был у мамы. И не звонил. Она там волнуется, наверное. А он не звонит. И Машке не звонит. Такой вот плохой сын и подлец отец, взлелеявший в себе преступную нежность. Все. Хватит с него. Пора исправлять свои ошибки.

* * *

Хорошо, что она не стала жечь мосты. В тридцать восемь лет нельзя за собой жечь мосты. Они и сами обвалятся. Было в голосе Олега вчера, когда он ей позвонил, что-то такое… Она сразу поняла – будет обратно проситься. Недаром же вместе двадцать лет прожили. Да и свидание он ей назначил не где-нибудь, а именно в «Ромашке». Это было их кафе. Кафе их молодости. Господи, как бы не сглазить…

Марина шла против неожиданно разбушевавшегося ветра, подняв воротник пиджака, цокала каблуками по асфальту. Потом неожиданно для себя оглянулась испуганно. Чего это она? Нечего и некого ей бояться. Да, сбежала сейчас от Ильи, струсила, не стала ничего ему говорить. Отпросилась с работы пораньше. В конце концов, она ничем ему не обязана. Наоборот, пусть спасибо скажет за приобретенный жизненный опыт. А с нее хватит, хорошенького понемножку. Ну их, эти каникулы с праздниками. Очень уж обратно хочется, в привычную обыденную и устойчивую жизнь, в ту самую, с беготней по магазинам, с пылесосом в обнимку, с обедами-ужинами, с беспокойством о каждодневной чистой рубашке для мужа. Вот именно – для мужа! Пусть он не крепкая стена в смысле пресловутой надежности, но он – муж. А она – жена. Да за одними этими понятиями с головой укрыться можно, и жить себе дальше, и нести их впереди себя, как гордое знамя.

Олег сидел за дальним столиком, понуро свесив голову над чашкой кофе. У нее сердце сжалось – небритый, неухоженный, косматый какой-то. Подошла, села напротив. Когда уже села, лихорадочная мысль в голове закопошилась – может, покапризничать маленько? Чего это она так, с разбегу? Состроить гордый вид, понасмешничать, про Настю спросить?

– Привет…

Он вздрогнул, поднял измученные глаза, растянул губы в улыбке:

– Привет… Слушай, Марин, а Машка когда приезжает?

– Машка? Так ты для этого меня сюда позвал – спросить, когда Машка приедет?

– Нет. Не для этого. Хотя и для этого тоже. Я тут подумал, Марин, – чего мы ее будем травмировать?

– А ты считаешь, не надо?

– Да. Я считаю, не надо. Столько всего на девчонку свалится – и отец ушел, и у матери любовник молодой, почти ей ровесник. Она не перенесет столько всего сразу. У нее сейчас переходный возраст, мало ли чего ей взбредет в голову?

Видела она – врет Олег сейчас. Но, надо сказать, врет очень удачно. В тему. Именно то сейчас говорит, что ей слышать хочется. И вовсе не Машкины подростковые проблемы его сейчас волнуют. Видно, что-то не заладилось у него с Настей, наперекосяк пошло. В глазах – страдание. И руки дрожат, вон кофе чуть не расплескал.

– Закажи мне чего-нибудь поесть, Олег. Я сегодня не обедала.

– Ладно. Только у меня денег нет.

– Я заплачу.

Они замолчали, поджидая торопящуюся к ним меж столиков официантку. Марина небрежно отодвинула от себя книжечку меню, коротко бросила склонившейся к ней девушке:

– Мне кусок мяса, любого. И овощи. И пятьдесят граммов коньяку. Ах да, еще чай с лимоном. Без сахара. – Потом, будто спохватившись, повернулась к Олегу: – А ты есть будешь?

– Да, буду, – понуро опустил он голову.

– Тогда еще раз то же самое, – снова подняла она лицо к официантке. – А сейчас принесите воды без газа. Пить очень хочется.

Девушка кивнула, торопливо отошла от их столика, даже плечами слегка передернула, поеживаясь. Будто почуяла себя неловко в их напряженном поле. Марина устроилась поудобнее, сложила локти на стол, придвинула лицо поближе к Олегу:

– Ну? Чего ты кислый такой? Случилось что-нибудь?

– Нет. Ничего не случилось, – ответил он тоном обиженного ребенка. – С чего ты взяла, что у меня что-то случилось? Просто я…

Она не стала ему помогать. Сидела, смотрела, ждала. Пусть сам выкарабкивается. Вот вздохнул тяжко, вот глянул на нее коротко, вот кофе хлебнул, двинув туда-сюда острым кадыком. Снова вздохнув, выпалил наконец:

– Просто я хочу, чтоб все было как раньше, Марин! Я, ты, Машка… Ты прости меня, ладно? В конце концов, я первый раз тебе изменил! Да и ты тоже хороша – завела себе сразу кого-то, да еще и в дом привела…

– Ну да. Завела. И правильно сделала.

– Не говори так. Прошу тебя. Не добивай. Я и без того чувствую себя как в пьесе какой. Блудный муж пал на колени перед семьей, со слезами и целованием ручек-ножек.

– Ну, до целований ножек, допустим, ты не опустишься… А вот насчет Машки – тут ты прав. Не надо ей такого опыта. Знаем потому что, проходили. Так что согласная я на прощение. На том и порешим.

Она старалась, она очень старалась быть гордой и насмешливой. И великодушной. И даже будто с плеч камень упал – брякнулся у нее за спиной, разбился о плиточный пол. Склеилось, получилось! Теперь все будет по-прежнему, пойдет по заданному надежному кругу – семья, обед, магазины, чистая рубашка к утру. А только на душе отчего-то легче не стало. Наверное, так со всеми бывает, кто треснувшие чашки-жизни пытается склеить.

Олег глянул на нее благодарно, хотел было что-то сказать, но не успел. Нарисовавшаяся у стола официантка поставила перед ними тарелки с едой, воду, пузатый маленький графинчик с коньяком. И снова поспешно удалилась из зоны их напряженного молчания. Впрочем, не такого теперь и напряженного. Все же разрешилось. К обоюдному их удовольствию. Олег разлил коньяк по рюмочкам, задумался, потом улыбнулся. Не понравилось Марине, как он улыбнулся. Было в этой улыбке больше грусти, чем перед ней виноватости. А впрочем, не стоит быть такой придирчивой. Жизнь есть жизнь. Пусть сложится, склеится, а с трещинами потом разберемся.

– Что ж, давай за нас выпьем. Не мы первые, не мы последние. Все будет хорошо, Марин.

– Давай… – потянулась она, вздохнув, за своей рюмкой. – Конечно, все будет хорошо. Отчего ж не быть? С любовью хорошо, а дома лучше. Правда?

– Правда.

– Ты Настю разлюбил, что ли?

– Марин… Давай не будем это обсуждать, ладно? Пожалуйста! Вообще никогда об этом говорить не будем. И вспоминать не будем. Как, например, о прошедших болезнях не вспоминают.

– Хорошо. Не будем. Ты ешь давай, а то сейчас в обморок упадешь. Зеленый весь. И приходи сегодня вечером.

– А сейчас…

– Сейчас пока нельзя. Мне надо со своими делами разобраться.

– А, понял, понял… – закивал он быстро. – Так, может, я завтра приду?

– Нет. Сегодня. Часам к девяти.

– Хорошо… К девяти так к девяти… – потянулся он снова к графинчику и повторил который уже раз как заведенный: – Все будет хорошо, Марин. Все будет хорошо…

Илья ждал ее дома. Открыл дверь, глянул в глаза тревожно, ничего не спросил. Молча повернулся, ушел в комнату. Она закопошилась в прихожей с туфлями, с сумкой, зачем-то причесалась перед зеркалом. И вдруг поняла – трусит. Снова поелозила расческой по волосам, повертела головой туда-сюда. Отметила про себя отстраненно – а насчет короткой стрижки-то Илья прав оказался. Ей действительно идет. Совершенно новый рисунок, делающий овал лица практически девичьим, и шрамик на виске трогательный, будто бровь чуть вверх удивленно вздернута. Только потом она что с этой стрижкой делать будет? Обратно обрастать? Нет, обратно уже не хочется…

Бросив на полочку расческу, она сердито ругнула себя – нашла время красотой неземной любоваться. Надо же идти выяснять отношения.

Прогонять парня. Отчего ей казалось, что это легко будет? И совсем не легко. А впрочем, чего там выяснять-то? Какие отношения? Никаких особых отношений и нет. Каникулы-праздники кончились, не могут же они длиться вечно. В конце даже самых прекрасных каникул страшно домой хочется – с ней, например, всегда так бывает. Отдохнет у теплого моря дней десять – и сердце томить начинает. Тянет в размеренность будней, к пылесосу и сумкам, к утренним ранним вставаниям, к рабочему столу с бумагами. Есть в этой размеренности, видно, какой-то сермяжный смысл. Ругаешь ее целый год, мечтаешь из этой круговерти вырваться, а потом по ней тосковать начинаешь. Да, все так, все так. Только отчего на душе пакостно? И сил никаких нет, чтоб грустный разговор начать. А надо. Чтоб сразу в лоб, чтоб не мямлить, не терзать парня зазря.

– Илья, нам надо поговорить! – выстроилась она перед ним, понуро сидящим на диване.

– Что, прямо сейчас?

Поднял голову. Глаза грустные, понимающие. И в то же время сердитые, отчаянные. Ну как, как с ним говорить? И вообще, о чем говорить? Извиняться? Ей не за что перед ним извиняться…

– Да. Прямо сейчас. Тебе надо уйти, Илья. Ко мне муж возвращается.

– Откуда возвращается? Из дальнего путешествия? Из командировки? Он же бросил тебя, предал, а ты…

– Ну да, все правильно. Предал и бросил. Но он мой муж, Илья. И этим все сказано. И вообще, давай не будем все это обсуждать. Это моя жизнь, и я сама в ней как-нибудь разберусь.

– Погоди, Марин… Погоди…

Он резко поднялся с дивана, подошел к окну. Марина устало опустилась на его место, вытянула ноги, проговорила в его напряженную спину:

– Да чего годить, Илья? Ты же сам все прекрасно понимаешь. Я обыкновенная тетка среднего возраста, я цепляюсь за семью, в которую, между прочим, вложилась, и немало вложилась… А если я обидела тебя чем – прости. А ты хороший парень, ты большего стоишь. Да ты только свистни, девчонок хороших набежит – тьма-тьмущая!

– Не хочу я свистеть, Марин. Я тебя люблю. Так уж получилось. И не называй себя теткой среднего возраста! А впрочем, называй как хочешь! Для меня все равно лучше тебя никого нет. И не будет.

– Да не говори ерунды, Илья! Зачем я тебе? Да ты посмотри, посмотри на меня внимательно! Кто я? Курица обыкновенная! Галина Бланка! Да, ты мне устроил настоящий праздник, я расслабилась… Но это не моя жизнь, Илья!

– Я люблю тебя. Понимаешь? Люблю. Почему мы не можем быть вместе?

– О господи… Да потому, что я замужем, вот почему!

– Ты его не любишь. Я знаю. Ты просто привыкла. Ты боишься одиночества. Но я тебя никогда не предам. И не уйду.

– Но у меня еще и дочь есть…

– Ну и что? При чем тут дочь? Я и ее любить буду.

– Кого? Машку? Ага, ну да… Вот! Вот в этом собака и зарыта! Да ты старше ее всего на десять лет! Как ты себе это представляешь?

– Не понял…

Он повернулся к ней от окна, уставился озадаченно, моргнул длинными ресницами. Ей даже неловко стало от этой его озадаченности, будто авансом и несправедливо осудила его во грехе. И в самом деле, чего это она… Надо сворачивать побыстрее все эти неловкие разговоры, а то еще что-нибудь обидное ляпнет.

– Я не понял, в чем собака зарыта, Марин? Ты что… Ты за дочку свою боишься? Я похож на безмозглого идиота, по-твоему?

– Да нет, не похож ты на идиота… – вздохнула она, вяло махнув рукой. – Тут дело в другом. Понимаешь, когда мой отец бросил мать, мне столько же было, сколько сейчас Машке.

Я тогда ходила будто каменная. Мама все время плакала, а я даже плакать не могла. Так получилось, что мама и мои слезы выплакала. Мне так больно было… В общем…

– А может, с ней стоит посоветоваться?

– С кем?

– Ну, с Машкой твоей… Я ей объясню, что очень люблю тебя…

– Этого еще не хватало! С ума сошел? Нет, я прошу тебя, уходи! Пойдем, я тебе вещи помогу собрать. В девять часов Олег придет. Надо, чтоб к этому времени ты уже ушел. Прости, Илья… Прости меня, ради бога, но так надо.

– Да кому, кому надо?

– Все, хватит! Не заставляй меня быть с тобой грубой! – решительно поднялась она с дивана. – Где твоя сумка? Ты приносил с собой такую большую спортивную сумку…

– На антресолях моя сумка. Ладно, Марин, я сейчас соберусь. Я уйду, конечно. Но ты все равно знай, что я очень люблю тебя.

Он быстро прошагал мимо нее в коридор – пробежал почти. На ходу отвернулся. Она удивилась – плачет, что ли? Этого еще не хватало… Хотела было подняться, пойти вслед за ним, чтобы помочь собрать вещи, но потом передумала. А вдруг правда плачет? Отчего-то вспомнилась бабушкина поговорка, которой она одаряла капризного зятя, – «любовь-то нелюди досталась…». Мама очень любила отца, лезла к нему с чувствами, а он отмахивался от нее насмешливо. Вот бабушка и сердилась. Выходит, она, Марина, тоже и есть этот «нелюдь». Ее так любят, а она отмахнулась…

Вскоре в прихожей хлопнула дверь. Даже не попрощался. Ну что ж, может, ему так легче. Надо вставать с дивана, идти готовить ужин. Включаться в знакомый круг обыденности, исполнять отвоеванные в боях обязанности. Мужа встречать.

Олег пришел в десятом часу, плюхнул свой чемодан в прихожей, прошелся по дому неприкаянно. Зайдя на кухню, шагнул к ней робко, положил руки на плечи. Она вздрогнула, ощутив всей кожей неприятную обязательность жеста. Потом опомнилась, повернулась от плиты с улыбкой:

– Есть будешь? Я рассольник сварила, твой любимый.

– Нет. То есть да. Буду, конечно. Как хорошо дома, Марин. Ты прости меня.

– Да ладно, проехали… Договорились же – забыть и не вспоминать! Не было ничего. Иди мой руки…

И ночью она не могла отделаться от чувства этой проклятой обязательности, когда он обнимал ее. Хотелось даже сказать – не надо. А потом решила – надо. В конце концов, он ей муж. Надо перетерпеть неловкость этих первых дней и ночей. Потом все наладится, наладится…

Слезы сами полились в подушку, когда Олег заснул. Отвернулся и заснул. И утром рано, когда прозвенел будильник, приглашая к привычной обыденности, тоже вставать не хотелось. А надо. Сама же хотела в привычную жизнь! Так что вперед, бегом, на кухню, готовить завтрак для мужа, чистую рубашку достать и погладить, на работу не опоздать. Белка в колесе. Галина Бланка. Привычная жизнь. Надежная жизнь. Так надо. Так надо. В зеркале ванной – озабоченное проблемами лицо. И стрижка новому лицу некстати. Долго выпрямляла непослушный вихорок, чтобы прикрыть им шрамик на виске. Потому что он тоже – некстати. Опять захотелось плакать, но сердито махнула на свое отражение рукой – еще чего! Все наладится, все будет хорошо.

На работу она опоздала порядочно. Процокала каблуками по коридору, открыла дверь кабинета, бросилась к компьютеру. Вчера же рано ушла, а начальник просил к утру договор сделать! Но видимо, все этим утром настроилось против нее – экран монитора мигнул и тут же выдал ей непонятные знаки-крючки. Не туда и не сюда. Прямо форс-мажор какой-то. Надо администратора вызывать. Илью…

– У меня компьютер завис! – торопливо проговорила она ему в трубку. Старалась, чтоб по-деловому строго прозвучало, а получилось все равно торопливо, с явно обозначившейся ноткой неловкости в голосе. – Помоги, пожалуйста!

– Хорошо. Сейчас приду, – сухо отчеканил Илья в трубку и, как ей показалось, очень холодно. И правильно, наверное. Поделом ей. А как он еще должен отвечать?

Встав со своего места, она подошла к окну, сложила руки под грудью. «Войдет – не повернусь даже. Незачем, – снова подумала трусливо. – Черт, как не вовремя компьютер завис! Ни раньше, ни позже…»

Спиной она почувствовала, как он вошел торопливо, как скрипнул под ним ее стул. Не обернулась. Глупо, конечно. Надо было заговорить о чем-нибудь незначительном, разрядить ситуацию. Но сил недостало. И стоять отвернувшись, молчать – тоже ни в какие ворота. Лучше уж выйти вообще из кабинета, тем более у нее дело есть в бухгалтерии. К договору, который от нее директор ждет, калькуляция как приложение обязательно требуется. Вот туда, к бухгалтерам, она и пойдет.

За калькуляцией ее отправили к Альбине. Девушка молча протянула ей документ, потом подняла глаза – насмешливые, торжествующие. Марина почти физически ощутила, как с разбегу вляпалась в эту насмешливость и забарахталась в ней, как неприятно и вязко стало внутри, будто уличили ее в чем-то постыдном. Потом вспомнила – ах, ну да… Совсем забыла, что бедная Альбина в этой истории – тоже лицо пострадавшее. Ишь как смотрит! Злорадствует, наверное. Что, мол, не получилось у тебя с молодым парнем, дерзкая старушенция? Ни себе, ни людям? Интересно, откуда она знает, что не получилось?

– Это уже окончательная цифра? Я могу прописать ее в договоре? – стараясь говорить холодно и сухо, ткнула Марина пальцем в калькуляцию.

– Да. Можете. Это итог. Всему и всегда можно подвести итог, правда, Марина Никитична?

– Да. Правда, Альбина. Можно.

Эк она ее ловко этим итогом поддела! Со вкусом и явным удовольствием! А ведь наверняка они с Ильей были предметом для сплетен все это время. Не скрывались, с легкостью выставили отношения на обозрение и не замечали ничего, что вокруг происходит. И что теперь в этом пресловутом итоге получается? Она, замужняя женщина, мать семейства, поимела ни за что ни про что славу легкомысленной профурсетки? Да уж, час от часу не легче. Дернуло же ее в историю вляпаться.

В дверях своего кабинета она столкнулась нос к носу с Ильей, и оба замешкались неловко, затоптались на пороге.

– Можешь работать, я все сделал, – отведя взгляд в сторону, тихо проговорил Илья.

– Ага. Спасибо. А то мне надо договор шефу нести, а я…

Она вдруг осеклась на полуслове, подняв на него глаза. И сердце дернулось почти материнской жалостью. А может, не материнской, может, обыкновенной бабьей. Парня-то не узнать… Лицо серое, нехорошее, душевной болью припыленное, взгляд тусклый, под глазами черные провальные круги. Не лицо, а живой укор ее совести. Но опять же – совесть-то тут при чем? Она ж не такая, она порядочная, она снова мужняя жена, в конце концов. Боже, неловко как. Видеть изо дня в день это лицо… Нет, на эту неловкость ее уже недостанет. Раз натворила делов, надо бежать, уходить отсюда, другую работу искать. Опять уходить…

Звонок бывшего начальника, милейшего Льва Борисовича, прозвучал после обеда спасительной музыкой, одним махом разрешил терзающие душу сомнения.

– Ну что, Маришечка Никитична, тебя, говорят, поздравить можно? – сразу после обязательных «здрасте – как живете» перешел он к делу. – Твой благоверный мне похвастать уже успел, что с семьей благополучно воссоединился.

– Что, прямо так сам и похвастал?

– Да нет, не сам, конечно… Это я его к стенке припер. Секретарша у меня на работу не вышла, вот и припер. Ну, тут он и раскололся.

– А почему не вышла?

– Не знаю. Прогуляла, значит. Твой мямлит что-то невразумительное – уехала, мол, по делам каким-то, да мне какое дело?

– А, понятно…

– Чего тебе понятно, Мариш? Я ведь чего звоню… Я это, знаешь, уволил секретаршу-то. Раз прогуляла. Взял и уволил, чтоб другим неповадно было. Это уж потом осенило меня – выходит, в самый раз я ее уволил!

– В смысле, Лев Борисович? Почему в самый раз?

– Да потому! Раз у тебя с мужиком все наладилось – возвращайся-ка ты назад! За ним, как выяснилось, глаз да глаз нужен. Так что давай пиши заявление и приходи. У меня тут работы невпроворот.

– Хорошо, Лев Борисович. Спасибо.

– Что, и впрямь согласна? Я думал, ты забрыкаешься…

– Нет. Не забрыкаюсь. Я приду. Я прямо сейчас пойду увольняться, Лев Борисович.

– Ага, ага. Так я позвоню твоему нынешнему, чтоб не держал тебя? Он мне тут кой-чего должен, потому без звука отпустит…

– Позвоните. И чем быстрее, тем лучше. Я и правда обратно хочу, Лев Борисович.

Положив трубку, она откинулась на спинку стула, на секунду прикрыла глаза. Вот и хорошо, что так получилось с возвращением. Повезло ей. Правда, и там местные сплетницы ей хорошо косточки помоют, но это будет уже другого рода мытье. Более оптимистическое. Семья воссоединилась – это вам не абы как. Конечно, можно и наплевать на все сплетни, вместе взятые, с высокой колокольни, но это редко кому удается, чтобы в самом деле – наплевать. Она вот, например, не может. Для нее чистота во всем принципиальна – и дома, и в рабочих делах, и в добром имени. И как ее угораздило в эту историю с Ильей вляпаться – теперь самой непонятно…

Призывно и жалобно запел мобильник в сумке, и она вздрогнула, начала шарить рукой по кармашкам. Увидев родное имя, высветившееся в окошечке дисплея, засияла глазами, радостно потянула трубку к уху:

– Машенька! Здравствуй, доченька! Ну, как ты там? Я уже соскучилась – сил нет…

– Мам, и я соскучилась! Мы с Ленкой уже на завтра на поезд билеты взяли! Вы меня встретите с папой? А то Ленкина бабушка хочет нам огромные корзины с фруктами с собой всучить… Говорит, все равно пропадут…

– Конечно! Конечно, встретим, доченька! И фрукты тоже бери! Компотов на зиму наварим!

– Ой, хозяйственная ты моя! – звонко рассмеялась вдалеке Машка. – Ладно, ладно, возьму… Только вы с машиной договоритесь, хорошо? Давно вам говорю – надо свою машину покупать!

– А кто водить будет, доченька? Ты же знаешь, папа этого занятия терпеть не может, а я дальтоник, как выяснилось…

– Господи, да я буду! Пока вы с деньгами соберетесь, мне уже восемнадцать и стукнет.

– Хорошо, доченька, как скажешь, – счастливо рассмеялась Марина, – вот приедешь, и сразу этот вопрос на семейном совете поднимем. Ага?

– Что-то ты подозрительно покладистая стала, мамочка… Наверное, и впрямь соскучилась.

– Конечно, Маш…

– Ну все, не вздыхай. Теперь уж всего ничего осталось. Запиши номер поезда…

Положив трубку, Марина вздохнула счастливо, подняв глаза к потолку – все-таки есть Бог на свете! Как хорошо все сошлось в одну точку – и Олег вернулся, и Машка приезжает! Не зря она проявила смекалку и скрыла от дочери семейный неожиданно приключившийся катаклизм. Умница женщина. Хорошая мать. А что? Сама себя не похвалишь, так никто и не похвалит… Нет, действительно, все удачно сложилось, как ни крути! А остальное…

Остальное со временем быльем порастет, забудется. Теперь главное – отсюда сбежать. Отползти деликатно, не маячить перед глазами ни в чем не повинного Ильи. Ничего, со временем отойдет. Он сильный парень. Поймет, что это как раз тот случай, когда, как бабка говаривала, «любовь-то нелюди досталась». Она даже согласна побыть этой нелюдью, уж бог с ним…

Вечером позвонила мама. Услышав радостную новость, даже всплакнула в трубку, расчувствовавшись.

– Как же я рада, доченька… Ты меня своей новостью, можно сказать, от инсульта спасла! Если бы ты осталась в брошенных женах, я бы такого позора не пережила…

– Почему, мам? – чувствуя зарокотавшие где-то внутри признаки обиженного раздражения, тихо спросила Марина. – Ты что, меня в статусе брошенной жены меньше любила бы?

– Да ты не злись, дочь! Почему ты на меня все время злишься? Каждая мать хочет видеть своего ребенка счастливым и успешным, имеет на это полное право!

– Ага. И ставит при этом непременное условие. Будешь успешным – буду любить. А не будешь – уж извини-подвинься? Так, что ли?

– Ты чем-то раздражена, Марин? Что с тобой? Я так понимаю, все же хорошо закончилось?

– Нет, мам, я не раздражена. Просто… Наверное, я просто устала…

– Но я же чувствую, что ты раздражена! На Олега обижаешься, да? А ты не обижайся! Или делай вид, что не обижаешься! Терпи! Семейные отношения большого терпения требуют! И вот что я тебе еще скажу, дочь…

Марина вздохнула, сжала зубы, отвела руку с трубкой от уха подальше, чтоб не слышать очередных материнских педагогических экзерсисов. Иногда ей казалось, что мама, обсуждая ее семейную жизнь, испытывает что-то среднее между пресловутой женской завистью и обостренным материнским самолюбием. Сумела-таки, мол, моя дочь абсолютно удачно устроиться в личной жизни, особенно на фоне моей, неудавшейся…

Свекровь, позвонившая в этот же вечер, в своих высказываниях была более лаконична. Марина явственно услышала в ее голосе прозвучавшие нотки облегчения. А в конце разговора – о, чудо! – свекровь принялась ее хвалить и зазывать в гости, чего отродясь не делала. По устоявшейся с годами традиции в гости к маме Олег ездил один. Иногда – с Машкой. Как объясняла свекровь – она имеет право на «личное единение с сыном». А тут – в гости зовет! Да еще так настойчиво! Это ж надо – не было бы счастья… Впрочем, счастье это тоже можно поставить под большое сомнение. Не больно-то и хотелось ехать к тебе в гости, дорогая свекровушка. Хочешь «единиться с сыном», и единись на здоровье. Никто и не претендует.

На прежней работе ее встретили с объятиями и поцелуями. Наташка даже стул опрокинула, когда из-за стола выскочила, бросилась к ней на шею, будто к маме родной. И Анна Семеновна затопотала от своего стола, переваливаясь тяжело, заговорила с одышкой:

– Милая ты моя Мариночка Никитична… Как же хорошо, что вы вернулись! А мы тут без тебя зашиваемся…

– Что, работы много?

– Да нет, не так уж и много, просто Лев Борисович без вас весь искапризничался – то ему не так, и это не этак! Что ни сделаешь, все под лупой рассматривает. Не доверяет он нам. Теперь, стало быть, успокоится… Ой, как же я рада вас видеть, Мариночка Никитична!

– И я! И я! – запрыгала вокруг нее Наташа. Потом остановилась резко, моргнула густо накрашенными короткими ресничками, проговорила с придыханием: – Я так рада, что даже и курить не буду больше… Хотите, Марина Никитична?

– Хочу! – смеясь, хлопнула себя по боку ладошкой Марина. – Ловлю на слове, дорогая моя! Вот только попробуй притащи еще раз из коридора табачный дух!

– Да нет проблем! Я сказала – я сделала! – выставила впереди себя обещающе ладошку Наташа.

– Послушайте, Марина… – потянула ее в свою сторону Анна Семеновна, почти припав губами к уху. – А это правда, что ваш-то к вам обратно на коленках приполз? Он тут без вас поначалу гоголем ходил, все с Настей-секретаршей женихался, а потом вдруг сник… Как он к вам пришел-то? Что сказал? Понял, что жена, какая бы ни была, все равно лучше молодой соплюхи? Лев Борисыч-то ее уволил…

– Ой, да несправедливо он ее уволил! – встряла в разговор неугомонная Наташа. – Настька вообще девчонка классная, просто у нее подружка умерла и дочка осталась… А Настька хотела ее к себе забрать и уехала, а он…

– Помолчи, сплетница! – резко осадила девушку Анна Семеновна. – Кто тебя тут за язык тянет? Разговорилась…

– Так сами же начали! – распахнула обиженные глаза Наташа. Потом, углядев что-то в выразительном взгляде Анны Семеновны, подпрыгнула на месте, затараторила с новым вдохновением: – Ой, да! То есть, я хотела сказать, Мариночка Никитична, что я вовсе с Настькой и не дружила, и ни капельки даже! Раз она так с вами, то есть мужа у вас увела… В общем…

– Ладно, Наташ. Не извиняйся, – равнодушно проговорила Марина, проходя к своему столу. Сев на стул, прокрутилась вокруг оси, снова развернулась к застывшей посреди кабинета девушке: – Я и без тебя знаю, что она хорошая. И я хорошая. И ты хорошая. Вот и будем дальше жить, все такие хорошие… Давайте, что ли, чаю попьем? Я тортик принесла…

А через два дня они встречали Машку на вокзале – на служебной машине. Лев Борисович расщедрился по такому радостному случаю. Марина стояла у вагона, а Олег продрался сквозь толпу выходящих, чтоб помочь дочери с поклажей. Машка выскочила навстречу матери, кинулась на шею, как юная пантера, с прыжка, чуть не сшибив с ног. Потом запрыгала вокруг нее на твердых мускулистых ногах – в шортах, в бандане с черепом, в черт-те какой майке, и где только она ее выкопала? Марина никак не могла понять, отчего она повизгивает так удивленно. Потом вспомнила – прическа… Она ж не видела ее с этой дурацкой стрижкой вихорками вверх. Наглядевшись и удостоив материнский подвиг оценкой «круто, очень круто, мам», снова принялась обниматься и потом, в машине, зажатая меж родителями на заднем сиденье, все ластилась то к отцу, то к матери, как нагулявшаяся и соскучившаяся по хозяевам кошка. И вдруг замерла, глянув им в лица внимательно, нахмурилась задумчиво:

– Мам, пап… У вас что-то случилось, да? Пока меня не было?

– С чего ты взяла? Нет, нет, конечно! – заговорили они вразнобой, старательно выпучивая лживой искренностью глаза.

– Да я же вижу… Какие-то вы оба не такие…

– Нет, зайчонок, уверяю тебя, ты ошиба-а-а-ешься… – весело пропел Олег, ущипнув ее за плотную розово-коричневую щеку. – У нас с мамой все хорошо-о-о-о… Правда, мам?

– Правда, конечно! – бодренько поддержала его Марина и улыбнулась через Машкину голову. – У нас все очень даже хорошо! У нас просто ужас как все хорошо и замечательно, Маш…

* * *

– …Лиз, давай на скамеечке посидим немного, а? Что-то у меня ноги не идут…

Качнувшись в сторону, Настя упала на очень кстати подвернувшуюся на пути скамейку, отер ла дрожащей рукой пот со лба. То ли новость, только что услышанная и до конца еще не осознанная, то ли сама суть этой новости руководила на данный момент ее плачевным состо янием – непонятно было. А впрочем, какая разница. Когда бьет по коленкам слабость, и все плывет перед глазами, и холодный пот бежит по вискам, уже не думаешь о причинах недомогания. Чего о них думать-то? Раньше надо было думать…

– Ты чего, заболела, да? – участливо погладила ее ладошкой по плечу Лиза. – Тогда давай обратно в больницу пойдем…

– Нет, Лиз. Мы сегодня в эту больницу уже не пойдем. Да это и не больница вовсе.

– А что это?

– Женская консультация.

– Нет, больница, больница! Я же видела, там тетеньки строгие, в белых халатах! Значит, они врачи! А у других тетенек животы болят, большие такие! Когда ты к врачу заходила, я в коридоре сидела и видела! А еще одна тетенька рядом со мной плакала, а другая ее уговаривала, чтоб она не плакала, потому что ребеночку это вредно… Насть, а что, в этой больнице ребеночков рожают, да?

– Да, Лиз. Рожают.

Будто испугавшись самого этого слова, Настя вдохнула в себя побольше воздуха и чуть задержала его в себе. Потом выдохнула тихонько, пытаясь укротить наплывающую волной тошноту, снова отерла пот с лица. Тошнота в последние дни стала для нее чем-то вроде второго состояния, хозяйничала внутри организма, как у себя дома. Иногда ей казалось, что все там давно уже окончательно и бесповоротно перебултыхалось, изнурилось и отчаянно просит помощи и что дня больше нельзя прожить в этих муках. Думалось почему-то, что врач-гинеколог, относительно молодая и ярко накрашенная блондинка, сразу проникнется к ней сочувствием после осмотра. И даже пожалеет. И спасительное лекарство даст. Но никакого сочувствия врачиха не проявила. Наоборот, брови нахмурила, принялась быстро и деловито писать что-то на длинном листе бумаги.

– Вы замужем? – спросила коротко, уставившись на нее так, будто оценивала, может ли она вообще, в принципе, быть замужем.

– Нет. Не замужем. Но я все равно буду рожать.

– Да ради бога… Вы где работаете?

– Пока нигде. Но я ищу себе работу.

– Ага. Самое время выбрали для поиска… Значит, так и запишем – безработная. А жилплощадь своя у вас имеется? Родители в городе живут?

– А какое это имеет значение?

– Да никакого… Мне просто данные в карте заполнить надо. Адрес прописки и адрес фактического проживания.

– Вот и заполняйте. У меня и то и другое есть. А то спрашиваете так, будто я малолетка – легкомысленная и случайно беременная.

– Значит, не случайно? – усмехнулась врачиха, подняв на нее насмешливые, но совсем не злые глаза. – Значит, все по плану произошло?

– Да нет, не плану, конечно… – махнув рукой, вздохнула Настя. – Вообще-то мы хотели ребенка, мечтали даже. А потом… В общем, долго рассказывать…

– Да ладно, и так все понятно. И без рассказов. Значит, рожать все-таки будете.

– Да, буду.

– И в роддоме не оставите?

– Что я, ненормальная, по-вашему?

– Хм… Нет, вроде не похоже… – снова по-доброму улыбнулась врачиха. – Хотя оставляют как раз очень даже нормальные. А ненормальные жилы рвут, сами воспитывают. Нынче дети не всем по карману. Ладно, идите. Я вам направления выпишу на анализы. В следующую пятницу к десяти на прием.

– Ага. Спасибо.

– Да не за что…

От двери Настя оглянулась – врачиха смотрела на нее с доброй грустью, подперев кулаком щеку. Чем грустить, лучше бы лекарство какое от тошноты посоветовала, блондинка печальная! Вон как опять прихватило внутри, дошло спазмом до горла и вернулось обратно, и затаилось холодком до следующего приступа. И голова кружится, и слабость по коленкам ударила. Хорошо, что скамейка на пути оказалась. А то бы упала, напугала Лизу до полусмерти. Девчонке и без того за последний месяц переживаний досталось – будь здоров. Хорошо хоть, Наталья не помчалась за ней из Павловска, отнеслась к исчезновению ребенка спокойно. Вроде того – увезли и увезли. Все равно документы на опеку еще не были оформлены. Потому с глаз долой – из сердца вон. Не нужна ей Лиза была. Наверное, она и так бы ее отдала…

– Насть… Хочешь, я тебе букетик из листьев соберу? – дернула ее за рукав Лиза. – Смотри, сколько тут красивых листьев нападало!

– Ага, Лизок, собери. Мы потом его к бабушке Кате отнесем, утюгом погладим и в вазу поставим. Красиво будет. Иди, а я еще посижу немного…

Прикрыв глаза, она положила голову на закругленный край скамейки, умудряясь следить из-под ресниц за передвижениями красной Лизиной шапочки с болтающимся клоунским помпоном. Отстраненно подумалось – хорошо, что утром она заставила ее шапку надеть. Холодный сентябрь в этом году выдался. И быстрый. Уже полтора месяца прошло с тех пор, как… Как…

Она совершенно отчетливо, в мельчайших деталях помнила то воскресное августовское утро. Да, это был уже август… А точнее – это было первое августа. Она не спала уже, но старательно притворилась спящей, когда Олег встал, на цыпочках вышел из комнаты, заботливо прикрыл за собой дверь. Слышно было, как он копошится в ванной и на кухне, стараясь не разбудить ее, как аккуратно, без звука, прикрывает за собой входную дверь. Вот деликатно щелкнул английский замок, вот громыхнула подъездная дверь внизу. Все, ушел. Она и не собиралась так быстро вставать, и в мыслях не было. Просто тишина в квартире да и во всем, казалось, мире наступила такая, что слышно было, как зазвенела внутри натянутой струной боль. А потом струна лопнула, и боль потребовала выхода. Хоть какого-нибудь! Видит бог, она старалась, она честно старалась быть благоразумной. То есть забыть. То есть отпустить ситуацию, как говорила мама. То есть сделать свой правильный выбор, молча предложенный Олегом. Или он, или Лиза. Она старалась. Но не смогла. Когда хлопнула за ним железная дверь подъезда, поняла, что больше не сможет. Подскочила, забегала по комнате, натягивая штаны и майку, одновременно пихая в сумку кошелек и паспорт, и с ходу сунулась было в прихожую, но вовремя опомнилась – умыться же надо по-человечески. А умывшись, опомнилась еще раз – решила записку Олегу написать. Как будто позвонить потом нельзя было, все объяснить… Хотя есть ли разница, каким способом ставить человека перед фактом – письмом или телефонным звонком? Разницы-то никакой нет. Выбор есть выбор. Лиза, значит, Лиза. Выходит, она сама свой выбор сделала. Боль заставила.

А Лизу она у Натальи просто выкрала. Дождалась, когда девочка на детскую площадку гулять выйдет. Одна, между прочим! Они с Катькой никогда ее одну гулять не отпускали. Пять лет ребенку, за ней глаз да глаз нужен! Лиза как увидела ее, сидящую в кустах, так и задрожала, и расквасилась тут же мордочкой, и бросилась к ней на шею с таким же отчаянием, как тот белобрысый малыш в старом кино на шею к артисту Бондарчуку. Хороший фильм, по Шолохову, кажется. Бабушки Катя и Даша, когда его смотрят, прямо в голос ревут. Говорят – шедевр. А тут и шедевров снимать не надо, тут жизнь. В общем, схватила она Лизу в охапку и отволокла на вокзал, к поезду. Когда он от перрона отошел, позвонила Наталье – не теряйте ребенка, мол. Я его увезла. Думала, она ее трехэтажным матом за такую самодеятельность покроет, но мата в ответ не услышала. Наоборот, ей показалось, что вздохнула Наталья в трубку с облегчением – увезла и увезла. Я, говорит, Лизины документы вдогонку почтой вышлю.

– На-а-асть! Смотри, красиво как получается! – вздрогнула она от громкого Лизиного голоска, прозвучавшего странноватым кокетливым припевом, будто девчонка обращалась не к ней одной, а к более широкой аудитории.

Подняв голову, она внимательно посмотрела на Лизу, протягивающую ей в руки несколько больших кленовых листьев, ласкающих глаз классической спелой сентябрьской желтизною. Да, действительно красиво. Только кокетливые припевки тут при чем? Скосив глаза в сторону, сразу поняла, кто и как тут при чем. Представитель аудитории и объект для кокетства действительно в поле зрения появился, пока она сидела расслабившись и закрыв глаза. На соседней скамейке сидел довольно симпатичный мальчишка лет восьми, в курточке и синей бейсболке, с ранцем за плечами, говорил что-то торопливо мужчине, сидящему рядом и улыбающемуся в ответ отсутствующей улыбкой. Довольно громко говорил, между прочим. Вполне достаточно, чтобы Лиза слышала. А ведь и впрямь – слушает! Губки поджала, голову назад отвела, вот такие мы, гордые нимфеточки…

Господи боже мой, как она на мать похожа! Катька так же вот губы поджимала, когда кокетничала. А кокетничала она всегда с удовольствием, легко и талантливо. «По ветру», как говаривала бабушка Дарья Васильевна. У иных женщин кокетство «по ветру», то есть в особую цель не направленное, вообще составляет суть их поведения. Порой и не понимают, о чем им толкуют окружающие, обвиняя в излишней жеманности. Вот едут они, бывало, с Катькой в автобусе, и заходят на остановке молодые симпатичные ребята – Катьку и не узнать! Что-то неуловимо меняется в лице, в осанке, глаза блестят, в голосе милая и мягкая картавость появляется, и даже рыжина кудрей по-новому светится, будто более празднично. И Лизка, выходит, такая же. С лету, с ветру перестраивается. Яблоко от яблони, в общем. Даже мальчишкин папа, похоже, подметил, как его сынок успел вкусить от этого яблочка. Потому и покривил губы в легкой улыбке, едва заметной. Олег тоже умел вот так улыбаться – чуть дрогнет губами, и все веселые эмоции уже на лице. И глаза легкомысленной добротой переливаются, и весь он был очень добрый и не от мира сего. Застрял в параллельности – и не на земле, и не на небе. И святым не назовешь, и за спиной, которая должна быть каменной стеной, не спрячешься. Она даже сердиться на него толком не научилась. Как на него сердиться, если природа именно таким его и задумала – добрым, легким, обаятельно бесхребетным. Хотите – берите, хотите – нет. Какой есть. Остальное сами дорисовать можете. Вот она и дорисовалась до такой степени, что влюбилась без памяти и из порядочной семьи его увела… А ведь не хотела поначалу! И мысли такой не было! Какая из нее стерва-разлучница, смешно и думать даже. Но что случилось, то случилось. Может, и впрямь получился бы из всего этого настоящий рисунок, если б не Лиза…

Нет, она нисколько на него не обиделась, вовсе нет. Он действительно не из тех мужчин, которые сильно благородные. Принять на душу вот так, за здорово живешь, чужого ребенка не каждый может. Она не обиделась. Это сердце обиделось. Глупое любящее сердце. Никаких объяснений оно не приняло, оно само по себе болит и болит обиженной памятью, стоит лишь ей вспомнить…

Она тогда даже звонить ему не стала и выяснять отношений не стала. Чего звонить, и так все ясно. Зашли с Лизкой в ту съемную квартиру, увидели пуговицы, по ковру рассыпанные, молча опустились на корточки, собрали их вместе. Лизка даже вопросов ей про «дядю Олега» не задала, будто поняла все сама, без вопросов. А утром с работы позвонили – просили трудовую книжку забрать. Так и живет теперь – безработная. Бегает по кругу с Лизкиными документами, пытается на себя опеку оформить. Хлопотное это дело, как оказалось. Хорошо хоть, бабушка Катерина Васильевна их у себя с Лизой приютила, кормит и поит на свою жалкую пенсию. Теперь вот она еще и беременность ей в подарок преподнесет…

Настя вздохнула, закопошилась в сумке, пытаясь отыскать в ней тонко верещащий мобильник. Бабушка звонит, наверное. Потеряла их с Лизой. Она ж ее не предупредила о своем визите в женскую консультацию. О! А однако, звонит-то вовсе не бабушка! Мама звонит… И чего ее обнесло вдруг? Молчала, молчала, гнобила сердечной обидой, что не приняла послушная дочь ее советов насчет Лизы, а тут нате – сама звонит! Неужели договорилась, наконец, со своей материнской гордыней?

– Да, мам. Слушаю.

– Ты где, Насть?

– Я? Я на бульваре сижу… Скоро домой уже пойдем. К бабушке.

– Насть, ты у врача была? Чего молчишь? Говори, подтвердилось или нет?

– Что подтвердилось?

– Да ладно, не прикидывайся дурочкой! Сама знаешь что!

– А как ты догадалась?…

– Я, Насть, между прочим, мать тебе. Хоть ты таковой меня и не считаешь. И я вижу своего ребенка насквозь. Вижу, какой в последнее время ребенок ходит бледно-зеленый, измученный рвотными спазмами и с тоской в глазах. Ну? Говори, наконец! Ведь подтвердилось? Я же беспокоюсь, дочь!

Голос в трубке звучал так, будто шел сквозь железные промерзшие трубы. И даже слово «беспокоюсь» бухнуло, как свалившаяся с крыши глыба старого снега. Настя молчала, сопела в трубку, пытаясь как-то переварить материнскую ледяную заботу. Будь она неладна, эта забота. Лучше бы ее совсем не было.

Опять она матери жить мешает, черт возьми! Не дочь, а источник беспокойства для бедной женщины.

– Ладно, молчи. Раз молчишь, значит, все-таки подтвердилось. Скажи хотя бы – ты догадалась на аборт записаться?

– Нет… – тихо прошелестела в трубку Настя. Потом прокашлялась и уже твердо проговорила: – Нет!

– Что – нет? Не записалась или…

– Или, мам.

– Ну, это уж не тебе решать, моя дорогая. Одну глупость ты сотворила, другую я тебе сделать просто не дозволю. Не могу же я со стороны наблюдать, как моя дочь пропадает.

– А что ты сделаешь, мам? Под дулом пистолета меня на аборт отведешь?

– Не смей так со мной разговаривать, Настя! Ты… Ты просто безответственная и инфантильная, ты жизни не знаешь…

Было слышно, как мать лихорадочно глотнула воздуха на том конце трубки, как долго держала его в себе – усилие воли совершала. Тяжело это, наверное, так над волей своей издеваться. Чтоб в руки себя взять. Задохнуться же в конце концов можно. Бедная женщина, что ей приходится испытывать от злого, жестокосердного ребенка! Безответственного, инфантильного, не знающего жизни. Приходится собирать волю в кулак и стараться не сорваться на крик, и говорить по возможности спокойно.

– Настенька, девочка моя… – и впрямь послышался из трубки притворно-ласковый материнский голос. – Давай не будем с тобой заранее ссориться! Давай просто поговорим… Ты когда к бабушке приедешь?

– Да скоро уже. Через полчаса где-то.

– Вот и хорошо, вот и славно! И я туда через полчаса подъеду! Сядем, поговорим спокойно.

– Ага, мам. Поговорим.

– А Лиза с тобой?

– Ну да… Где ж ей быть, как не со мной?

– Хорошо. Я еду, дочь.

В ухо ткнулись частые гудки отбоя, и Настя поморщилась, бросила телефон в сумку. Ничего себе, уже и звуки начали раздражать. А дальше что будет? Господи, и подумать страшно…

– Ну что, пойдем домой? – вяло улыбнулась она Лизе. – Кавалер твой со скамеечки ушел, выпендриваться больше не перед кем…

– Ой, На-а-асть… – протянула совсем по-взрослому Лиза, но глаза округлила по-детски забавно. – Чего ты придумываешь? И вовсе я не выне… не выдре…

– Ладно, пошли! Тебя давно ужином кормить пора, а я тут расселась. А слово это и не обязательно выговаривать. Не запоминай его. Оно плохое, нелитературное.

– А зачем говоришь тогда?

– А больше не буду! Обещаю, что буду правильные слова говорить! Хорошо?

Она осторожно поднялась со скамейки, сделала несколько первых шагов. Нет, ничего вроде. Голова не кружится, не тошнит, и дышится хорошо, полной грудью. И даже глаза открылись навстречу осенней красоте, и душа тут же кинулась в эту красоту, боясь упустить момент хозяйского благосклонного самочувствия. Господи, как хорошо кругом! Прозрачные сумерки пахнут землей и дымом, и холодок пробирается к телу не сильно, а будто заигрывая. Приятный такой холодок, звонкий. На его фоне осенняя желтизна выглядит не увяданием, а здоровой лимонной свежестью, наполненной полезной аскорбиновой кислотой. Ничего себе, как ее занесло в беременных осенних впечатлениях! Кому до чего, как говорится. Кому природы увяданье просится грустью в душу, а кому просто необходимым организму витамином…

* * *

С чего она решила, что так уж сильно любит осень? Чего в ней хорошего, в этой осени? Грусть, уныние и желтизна. И неприятный мокрый холод. Нет, раньше она все эти осенние прелести и впрямь любила, конечно. Было дело.

Любила побаловать себя прогулкой по аллее старого городского бульвара. С работы ехала и выходила на три автобусные остановки раньше, и шла, шла среди огромных лип, ступая по яркой желтизне опавших листьев. Липы вообще по-особенному сбрасывают с себя осенние одеяния – медленно и спокойно, с достоинством аристократок. А тополя ведут себя как плебеи, скидывают пятнистые, некрасиво тронутые первым заморозком листья, как ветхую рубаху с плеч, одним махом. Вот клены – те в своем осеннем раздевании вообще снобы. Такие шедевры порой под ноги сбрасывают, что поднимешь листок и диву даешься его цветовой и резной затейливости. Но клены на старом бульваре редко встретишь. Тут липы хозяйничают, тут их территория. Чисто дамская. Потому и вызывает их неторопливая осенняя красота что-то вроде чувства легкой беззаботности, происходящей от удовлетворения состоявшейся женской жизнью и отсутствием в ней глобальных забот. Может, потому и нравилось ей раньше гулять по бульвару. А теперь не получается. Нет больше в душе беззаботности и удовлетворения. Кончились. Ушли куда-то. Хотя отчего, казалось бы? Все же вернулось на круги своя. Женская жизнь есть, забот глобальных вроде нет, кроме бытовых, обыденных…

В который уже раз ругнув себя за напавшую ностальгию по осенним прогулкам, Марина перехватила тяжелый пластиковый пакет в другую руку и прибавила шагу. Ну его к чертям собачьим, этот сентиментальный поход по бульвару. Дернуло же ее из автобуса раньше времени выскочить! Да еще и в замшевых ботинках, старательно теперь вбирающих в себя пыль желтых липовых листьев. Да еще и пакет этот ладонь рвет. Вечно она меры в покупках не знает. Зашла в магазин, увидела свежих цыплят на прилавке – тушки маленькие, беленькие, такие за пять минут в духовке испекутся. Машка такие любит. И Олег тоже. Он сегодня из командировки приезжает, надо ж покормить как следует. И чтоб впрок еще в морозилке лежали, как у запасливой хозяюшки. Вот и думала бы только об этом, вот и кормила бы, запасала бы впрок на здоровье. Какого черта из автобуса выскочила? Пройтись по листьям ей захотелось… Раз ты есть курица Галина Бланка, вот и вези покупных курей домой и возись там с ними сколько влезет.

Неожиданно прыгнула под ногой расхлябанная плита тротуара, вывернулась на секунду острым концом из-под слоя листьев и легла обратно, как только она испуганно шарахнулась в сторону. Сволочи, не могут бульвар в порядок привести! По нему же люди ходят! Пусть такие, как она, романтические идиотки, но ходят же. Дуры, которые непонятно зачем научились впадать в транс от вполне естественного ежегодного умирания природы. А еще эти дуры-хлопотуньи поверили в святость кастрюлек в холодильнике и в ежевечернюю музыку включенного на всю мощь пылесоса. И в высокое предназначение мужниных чистых рубашек по утрам. И слово «дом» они произносят с таким придыханием, будто это не совокупность блочных стен, горячей воды в ванной, шкафа с одеждой да газовой плиты, а по меньшей мере храм греческой богини Афродиты со всеми его святыми прибамбасами.

«О, понеслось, понеслось вперед дурное настроение, только волю дай!» – тут же опомнилась в мыслях Марина, чувствуя, как неприятно разрастается боль в подвернутой ноге. Совсем она и не собиралась это дурное настроение поощрять, наоборот, развеять его романтической прогулкой хотела. Что ж, не получилось. Надо что-то другое придумывать. Только вот – что?

Дохромав до ближайшей скамьи, она уселась, опустив пластиковую котомку под ноги, провела ладонью по сухой щеке, будто утирая слезу. Нет, плакать она сейчас не будет, конечно. Хотя очень хочется. Никак она не может привыкнуть к своему странному в последнее время настроению, когда душа куксится, как малое дитя, пережевывает холодную пищу серой повседневности. А раньше вообще этой повседневности не замечалось. Раньше она, наоборот, нравилась, стелилась твердой землицей под ногами, кормила сытным статусом верной жены и хорошей хозяйки. И вдруг – на тебе. Ни земли под ногами, ни жизни, одна сплошная депрессия. И сонные ночные полеты в тайное, тщательно отвергаемое, блестящее синими глазами в обрамлении толстых ресниц. Нет, каков, а? Все твердил, что жить без нее не может, а сам исчез, будто и не было ничего…

А ведь было. Она только сейчас понимает – было. Смотрит на мужа, по утрам выползающего из спальни, и снова понимает – было! И сворачивается от смутной неприязни душа, и раздражение силой запихивается обратно, как скороспело подошедшее и выплывшее из кастрюли тесто. Тут главное – в руки себя взять, чтоб на лицо быструю улыбку натянуть. Обычную, милую, приветливую. Доброе утро, мол, дорогой муж. И не вестись на лезущие в глаза классические примочки вроде его больших ушей и всякого подобного прочего. Она ж не сахарная барыня Анна Каренина, чтоб ими себя терзать. У нее, кроме терзаний, других забот полно. Вот котомку с цыплятами до дому дотащить, к примеру. И вообще, все со временем образуется. Все вернется на круги своя. Сегодня приезжает Олег, надо обязательно успеть приготовить цыплят. Вот чего она тут расселась, интересно? Себя жалеть, тоску по прошедшему лету внутри лелеять? Надо вставать, надо идти. Домой, к шкафу, к пылесосу, к духовке. В храм греческой богини Афродиты, будь он неладен. Да, в храм! И никак иначе!

Она резко поднялась со скамейки и тут же охнула, ощутив боль в ноге. Не то чтобы она была совсем нестерпимой, но похромать придется, поковылять на высоких каблуках, волоча в руке тяжелый пакет. Ничего, зато от грустных мыслей отвлечется. Так, надо сделать несколько первых шагов, потом легче будет…

Сквозь шум машин, мчащихся по обе стороны бульварной аллеи, долетел до нее знакомый голос. Будто ветром его принесло. Голос Ильи. Надо же, стоит о нем подумать, уже и глюки начинаются. Главное, настойчиво так зовет, по имени. Да и ветра вроде никакого нет…

Она судорожно завертела головой, пытаясь отвязаться от наваждения, и даже в небо пару раз посмотрела, будто голос мог прилететь оттуда. И вдруг увидела. Точно он, Илья. Стоит у кромки дороги, пережидая поток машин и готовясь к пробегу через опасную дорожную полосу. В этом месте и переходов никаких нет, и машины мчатся на воле, не боясь таких вот случайных прохожих-перебежчиков. Сердце тут же дернулось то ли тревогой, то ли мгновенной радостью, и неожиданно для себя она что есть силы ломанулась к чугунному бульварному ограждению, утопая каблуками в мягком, раскисшем от вчерашнего дождя газоне. Напролом, не пытаясь отвести от лица низких липовых веток. Пакет больно бил по коленкам, и она поволокла его за собой и встала наконец у толстого витого ограждения, быстро прикидывая, как бы перемахнуть через него половчее. Ни одной порядочной мысли в голове не было, одна сплошная лихорадка, и сбоку этой лихорадки досада – как перелезть-то? На каблуках, в юбке, в длинном плаще?

Илья уже бежал к ней навстречу через дорогу, уловив-таки короткий промежуток в дорожном движении, опершись руками о пыльный чугун ограждения, ловко его перемахнул, встал рядом с ней, замер, тяжело дыша. Потом выхватил пакет из рук, взял твердо под локоть:

– Пойдем…

– Слушай, а как ты здесь очутился? Просто мимо шел, да? И меня увидел? Случайно, да? – выбираясь вслед за ним на аллею и отряхивая полы плаща от пыли, торопливо спросила она, глупо хихикнула и тут же заговорила сердито и торопливо, пытаясь спрятать неловкую радость: – Совсем с ума сошел! Илья! А если б ты под машину попал? Это же опасно!

– Нет, я не мимо шел. Я за тобой шел. С самой автобусной остановки.

– Зачем? – снова невпопад спросила Марина.

– Да я и сам не знаю зачем, – грустно пожал плечами парень, – если бы мне кто-нибудь смог ответить вразумительно на этот вопрос, я был бы ему очень благодарен… Я часто за тобой вот так хожу. И не делай скорбного лица, пожалуйста! Не надо. Лучше расскажи, как живешь.

– Да живу… – грустно улыбнувшись, вздернула плечи Марина. – Вот, до осени дожила. Потом будет зима. Потом весна. И так далее. Жизнь, в общем. А ты как живешь?

– Да никак. Вот, хожу иногда за тобой. Смотрю издали.

– Хм… А ты знаешь, между прочим, это нечестно! Подсматривать за человеком издали – это нечестно!

– Почему?

– А откуда я знаю, как в этот момент выгляжу? Может, у меня лицо злое? Или вот как сейчас – тащу тяжеленный пакет, ногу подвернула… Кто я со стороны? Хромая тетка с котомками?

– Ну да. Хромая. С котомками. Если тебе так нравится, можешь себя и теткой назвать. Какая разница? Главное, я тебя вижу. Мне достаточно.

– Илья… Ну что ты говоришь… – протянула она с досадой, сознавая, что досада эта звучит радостной и где-то чересчур лицемерной кокетливостью. – Прекрати, пожалуйста. Зачем тебе все это нужно? Глупо, ей-богу.

– Марин… Ну признайся – ведь ты рада меня видеть, правда? Если честно – рада?

Она остановилась как вкопанная, заморгала, будто уличили ее сейчас в большой лжи. Надо бы рассердиться на такое наглое заявление, да сил не было. Наверное, следует как-то по-другому выходить из положения. Более элегантно, что ли.

– Конечно рада, Илья… Отчего же мне огорчаться? Я рада, конечно же рада…

Ей даже удалось улыбку на лице устроить соответствующую. Теплую, снисходительную, материнскую. И взглянуть так же, как добрые матушки глядят на неожиданно появившихся на пороге сыновей. С искренней и открытой теплотою.

– Ну-ну. Ладно, будем считать, что ты женскую вежливость уже продемонстрировала. Ты же понимаешь, Марин, о чем я спрашиваю!

– Нет, Илья. Не понимаю и понимать не хочу. И вообще, давай не будем затевать этих разговоров. К чему?

– К тому. Я же вижу, с каким ты лицом ходишь…

– И с каким?

– С покаянным, вот с каким! И глаза у тебя грустные, будто и впрямь виновата в чем. Ты, Марин, слишком легко поддалась искушению – вернуть свою благополучную жизнь… А теперь тебе плохо. Ведь правда – плохо? Искушение – вообще вещь опасная. Тем более если за него любовью платят.

– Какой любовью?

– Нашей. Моей и твоей.

– Ну знаешь… С чего ты взял, что я тебя любила? Тоже мне напридумывал… – возмущенно вскинулась она и даже всплеснула руками для пущей убедительности, и языком цокнула, и покачала головой, сама в этот момент веря в искренность сказанного. – Да не любила я тебя совсем! Честно признаюсь, не любила. Ты уж прости меня, но я тебя просто использовала… Анальгином, понимаешь?

– Кем?

– Не кем, а чем. Анальгином. Это таблетка такая. Чтобы боли не ощущать.

– И что? Получилось?

– Ну да. Получилось, конечно. Ты меня очень отвлек тогда, в тот момент, самый по-женски страдательный. Ну что, сволочь я, да?

– Нет. Никакая ты не сволочь. Ты врушка. Самая обыкновенная нахальная врушка…

От этих слов, от ласковости голоса, от снисходительной, но совсем не обидной интонации она опешила, уставилась ему в лицо удивленно. Ничего себе, как он с ней разговаривает… Врушка, главное! Да еще и нахальная! Большим дядькой себя вообразил, что ли? И она тоже хороша – выползла наружу с «роковым» признанием в коварном женском сволочизме. Идиотка. Теперь изгаляйся, трепещи возмущенно крылышками над этой его «нахальной врушкой».

– Что-о-о? Как ты меня назвал? Да что ты себе…

– Ладно, Марин. Не напрягайся оскорблением. Это ж не я придумал себе сказку про анальгин… Это ты ее придумала, приукрасила подробностями так, что сама в нее и поверила. Теперь вот за правду держишь.

– Но это и есть правда!

– Нет, Марин. Нет…

Она вдруг поймала себя на мысли, что не знает, как выбраться из дурацкого, абсолютно дурацкого разговора. Если со стороны посмотреть, совсем он несерьезный, девчачий какой-то. Кто как обзывается, тот так и называется? Так, что ли? И ведет она себя тоже как малолетка – оскорбляется, ресницами хлопает. Но так приятно плюхнуться в этот разговор, и согреться в нем, и пооскорбляться, и ресницами похлопать… И еще – пусть Илья говорит. Пусть, пусть говорит! А она будет идти рядом, смотреть ему в лицо, любоваться толстыми ресницами, яркими глазами, забытыми жестами. Вот, например, как он рукой взмахивает, когда фразу заканчивает. Ладонь расслаблена, длинные крепкие пальцы в последний момент будто пробуют получившуюся фразу на ощупь. А сейчас он повернет голову, посмотрит на нее вопрошающе. И чуть поднимет левую бровь. Точно. Повернул, посмотрел, поднял. Господи, какой парень красивый! А может, и не красивый. Может, он ей одной красивым кажется.

Усмехнувшись самой себе, она подняла глаза к небу, вдохнула полную грудь терпкого и влажного воздуха, на сколько хватило сил. Огляделась. Липовая желтизна вдруг бросилась навстречу, закружила голову осенней радостью узнавания, порыв ветра шевельнул листья под ногами легкой поземкой. Боже, как хорошо. Да, это осень, это та самая липовая аллея, ее любимая, и до конца аллеи еще так далеко идти… По крайней мере, полкилометра пути у нее есть. Полкилометра легкости, полкилометра жизни. А парень пусть говорит. Какая разница, что он говорит. Кстати, что он такое говорит?

– …Ты знаешь, я где-то читал, что настоящая любовь, когда приходит к человеку, первым делом чувствительность в нем обостряет до невероятных пределов, вроде как третий глаз открывает. И он видит и слышит только правду. За чем бы она ни пряталась. За лекарствами, например. Как ты там таблетку назвала, которой я был?

– Анальгин… – автоматически подсказала она. Потом встрепенулась: – Нет, погоди, о какой правде ты говоришь? Я все никак в толк не возьму…

– Да все ты понимаешь, Марина. Ты меня тоже любишь, я знаю.

– «Ты меня любишь, лепишь, творишь, малюешь…» – пропела она с нарочитой смешинкой в голосе, снова подняв лицо вверх. Интересно, отчего это липы начинают облетать с верхушек? Наверное, там листья самые красивые. Сочные, желтые. А может, ветру так легче.

Илья шагнул вперед, развернулся, встал перед ней как вкопанный. Долго смотрел в глаза, молчал. Хотел пробиться, наверное, через ее насмешливость открывшимся третьим глазом. Дурачок. Чего хочет? Чтобы она расплакалась, тоже про любовь заговорила? Ну, заговорит, а что толку…

– Нет. Ты ошибаешься, Илья, – покачала она медленно головой, – и третий глаз твой тоже ошибается. И вообще, не ходи больше за мной. Не надо. Ни к чему это все.

– Марин… А меня отец к себе в Австралию зовет… – будто не слыша ее, проговорил он медленно. – Пятнадцать лет уже там живет. Они с мамой когда разводились, так и договаривались, что я потом к нему уеду. Я и специальность потому такую выбирал – всеядную. Компьютерщики везде нужны.

– В Австралию, говоришь? Хм! – изо всех сил попыталась она изобразить из себя резвого красноармейца Сухова, но получилось у нее плохо. Смешок получился скорее Петрухин, невнятный и слабоватый. И жалкий. Потому и улыбнулась поспешно, даже слишком поспешно, махнула ладошкой, будто оправдываясь: – А ты поезжай! Поезжай, конечно! Австралия все-таки! Я рада за тебя…

– Ты опять сейчас врешь, Марин… Нисколько ты не рада. Я знаю, я вижу, как тебе плохо. Только ты трусишь, не разрешаешь себе принять правду. А по ночам в подушку плачешь. Ведь плачешь?

– Да сам ты плачешь! Чего тебе от меня надо, Илья? Что ты пристал ко мне с этой правдой? Какая тебе еще правда нужна? Раз собрался уезжать, вот и уезжай, и вся тут правда…

Она чуть дернула плечом, преувеличенно озабоченно глянула на часы, резко поднеся запястье к глазам. Потом таким же резким жестом закинула через плечо висящую на локте сумочку, быстро пошла вперед, просунув руки глубоко в карманы плаща. Серьезная деловая женщина, черт возьми. К тому же обремененная семейными заботами. В кои-то поры позволившая себе прогулку по осеннему бульвару. С чего ради время на пустые разговоры терять?

– Погоди, Марин… Куда ты бежишь? – бросился за ней Илья, пытаясь подстроиться под ее бодрый шаг.

– Я никуда не бегу. Я тороплюсь. У меня ужина дома нет. Сегодня Олег из командировки вернется.

– Постой, Марин! Мы же не поговорили…

– А про что мы будем говорить? Про Австралию? Про кенгуру? Про кроликов?

– При чем тут кролики?

– Говорят, их там великое множество развелось, как у нас воробьев. Будешь крольчатину есть, сплошной белок…

Она уже почти бежала, глухо стуча каблуками по плитам бульвара, по желтым листьям. Домой. Скорее. Еще не хватало расплакаться сейчас, уткнувшись ему в плечо. Не уезжай, ты мой голубчик.

– Да постой ты! Постой, Марина!

Он подхватил ее за локоть, остановил на бегу так резко, что она, не удержав равновесия, действительно ткнулась ему в плечо и тут же отстранилась, отпрыгнула, как резиновый мячик.

– Давай мой пакет. Мы уже пришли. Спасибо.

– Да я до подъезда донесу. Ты погоди… Я хотел тебе сказать – я же отменил свой отъезд… Совсем отменил. Я тогда еще решил, в июле, что не поеду. А потом… В общем, это долгая история. Отец меня понял, не стал уговаривать. Мать, правда, пошумела немного, но тоже приняла как факт.

– Хм… А отчего она пошумела? Она что, избавиться от тебя хотела?

– Нет. Она просто… Ну, переживает за меня… Она ж про тебя все знает, вот и боится…

– Ага. Боится, значит. Ну что ж, я бы на ее месте тоже боялась. Вдруг возьму и вцеплюсь в тебя, яки злобная пиявка? Выпью твою молодую кровушку? Хорошая у тебя мама, Илья.

– Да нет, ты не поняла… При чем тут ты? Она просто мать, она тоже хочет, чтобы у меня все сложилось по общепринятым правилам. Это нормально, наверное, что она так хочет. Но решаю-то я сам…

– А чего тут решать, Илья? Ничего и решать не надо. Все, пришли. Давай пакет.

Она остановилась у скамейки, стоящей около подъезда. Старая скамья, облупленная и обтертая грузными телами прописавшихся на ней местных бабушек, сегодня почему-то пустовала. Наверное, очередной вечерний сериал по телевизору запустили. Илья обреченно протянул ей пакет, потом плюхнулся на скамью, устало вытянул ноги перед собой.

– Я буду тебя ждать, Марин… – произнес тихо.

– Что, прямо на скамье будешь ждать? – обернулась она от двери подъезда.

– Нет. Вообще буду ждать. Ты знай. Ладно?

Она ничего ему не сказала. Просто пожала плечами. И ушла. А что она ему могла сказать? «Жди», что ли?

Открыв дверь квартиры, она вошла в прихожую, постояла минуту, перебирая ключи в руке и вслушиваясь в тишину. Проходить не хотелось, будто дом в одночасье стал чужим. Потом вздохнула, вяло принялась развязывать пояс плаща, наклонилась, расстегнула «молнию» на ботинках, вышагнула из них, пнула в угол. Нехотя поволокла пакет с цыплятами на кухню. Будь они неладны, эти цыплята. Жарь теперь их. Не хочется. Ничего делать не хочется…

Не зажигая света, она приплелась в гостиную, отодвинула портьеру, глянула в окно. Сидит на скамеечке. Локти на острых джинсовых коленках сложил, чертит на земле что-то палочкой. Вот встряхнул плечами, будто поежился от холода. Такой знакомый жест…

Она не поняла, сколько времени простояла вот так, у окна. Оглянулась – холодные сумерки застыли в комнате, дышали в затылок неуютной тревожностью. Сейчас. Сейчас. Она включит свет, пойдет на кухню, будет суетиться там, готовиться к приезду мужа. Сейчас. Только постоит еще немножко у окна…

* * *

– …Доченька, Настенька, ты не бойся, я тебя не буду ругать. Я ж все понимаю. Ну случилось и случилось. Просто давай разложим все по полочкам, хорошо?

Ира подскочила со стула, нервно сплела пальцы рук, подвигала плечами туда-сюда, будто пытаясь освободиться от свалившегося на них груза дочерних проблем. Одета она была, наверное, модно и со вкусом. По крайней мере, так Насте казалось. Мать всегда следила за модными новинками, пытаясь не отстать от веяний авангарда, порой даже очень странных. Сегодня, например, на талии у нее красовался ужасно потертый кожаный пояс непонятного болотного цвета. Наверное, что-то из области винтажа, ныне принятого за основу женского гардероба. И юбка была шелковая, блестящая, тоже болотная, со смешной расфуфырой сбоку, которая все норовила выпрыгнуть из юбочной складки и заполошно металась при ходьбе. Настя сидела на диване, сложив руки на коленях, вяло провожала взглядом эту расфуфыру, прыгающую вслед за матерью от двери к окну, от окна к обеденному столу и снова к двери. Все было как обычно в их отношениях. Настя слушала, мать говорила. Настя никогда с матерью в спор не вступала. Зачем? Говорят, молчание – знак согласия. Именно, что знак. Пусть основной спорщик этим знаком и удовольствуется. А молчаливый и соглашающийся – понятия хоть и совместимые, но не обязательно совпадающие.

– Чего ты молчишь, Насть? Давай, говорю, попытаемся ситуацию по полочкам разложить? – резко развернулась к дочери Ира, проходя мимо дивана. Юбочная расфуфыра отлетела на повороте, ласково и мягко шлепнула Настю по коленке.

– Давай… – подняла она к матери бледное лицо.

– Ну вот сама рассуди, Настенька, – выставила вперед узкую ладонь Ира, – ты же определенно не справишься с такой нагрузкой, даже физически не справишься! Это же ответственность, это работа, это долг, в конце концов! Ты даже с Лизой уже не справляешься, а ведь я тебя предупреждала…

– Почему это я с Лизой не справляюсь? Ты что говоришь, мам? – тихо, но обиженно проговорила Настя.

– Откуда я знаю, почему? – развела руками Ира, чуть наклонив вперед корпус. – Она у тебя вообще не знает, что такое режим! Не ребенок, а диссидент какой-то. Свободный художник. Вот который сейчас час, по-твоему?

– Половина восьмого… А что?

– Ребенок в половине восьмого сел ужинать – это нормально, да? Ей спать пора ложиться, а она только ужинает!

– Ну, это уж ты зря говоришь, Ирочка… – вышла из кухни Екатерина Васильевна, присела на диван рядом с Настей. – Чего это она будет в половине восьмого спать ложиться?

– Ну да. Она у вас в одиннадцать засыпает, я знаю. А то и в двенадцать. А ребенок должен обязательно отходить ко сну в половине девятого. И питаться по режиму. И днем отдыхать минимум два часа. И вести себя прилично и скромно. А Лиза из вас веревки вьет какие хочет!

– Тихо, Ира. Не говори так громко, пожалуйста. На кухне все слышно, – попыталась осадить дочь Екатерина Васильевна. Но не успела. Разгневанная Дарья Васильевна уже появилась в дверях с мокрой тарелкой в руке, взмахнула ею угрожающе в воздухе.

– Ишь ты, Иосиф Виссарионович в юбке! Посмотрите-ка на нее – режима ей захотелось! Чтоб девчонка послушной козочкой блеяла да по одной половичке ходила? По часам спать, по часам в туалет? Да пусть ест, когда проголодается! Как с Катериной привыкла жить, так пусть и живет!

– Да ладно, чего ты на меня напала, теть Даш… Действительно, бог с ним, раз ничего изменить нельзя, – тяжело вздохнула Ира, вяло махнув рукой в сторону тетки. – Я вообще-то с вами другую проблему обсудить хотела…

– Какую такую проблему? Ты о чем, Ир? – тревожно приподнялась на диване Екатерина Васильевна.

– Какую? А вы в курсе, дорогие бабушки, что ваша внучка беременна?

– Кто? Настасья, что ли? – обалдело переспросила от дверей Дарья Васильевна.

– А что, у вас другая внучка имеется? Еще одна, в запасе?

– Насть… Это что, правда? – прижав ладошки к щекам, заглянула внучке в глаза Екатерина Васильевна.

– О господи, раскудахтались! Правда, неправда! Настюха, поздравляю тебя, дорогая!

Дарья Васильевна резво подбежала к дивану и, взяв в пухлые ладони Настину голову, смачно поцеловала сначала в макушку, потом, повернув к себе лицом, облобызала и в щеки, и в губы, и в лоб, приговаривая:

– Молодец, девочка! Умничка ты моя! Поздравляю!

– Теть Даш… Ты что, с ума сошла? С чем ты ее поздравляешь? – в ужасе шарахнулась от этой картины Ира. – Ты не в себе, что ли?

– Да сама ты не в себе, Ирка! Радоваться надо, у нас правнучка скоро будет! А может, и правнучек, дай бог!

– Нет, ты точно не в себе… Ты хоть понимаешь, что дальше с Настей произойдет? Как она дальше будет жить?

– Да как все, так и она! Подумаешь!

– Вот то-то и оно, что подумаешь… Сразу видно, что у тебя никогда своего ребенка не было, а то б не рассуждала так легкомысленно!

– Ну, спасибо на добром слове, дорогая племяшка! Утешила! Конечно, не было у меня своего ребеночка. А только я всю жизнь тебя своей дочкой считала… Помнишь, как ты меня в детстве с Катей путала? Меня мамой звала, а ее – тетей…

– Ой, ну извини, теть Даш, я не хотела! – отмахнулась Ира с досадой от теткиной несвое временной обиды. – Сама же понимаешь, я вся на нервах сейчас…

– А ты нервы-то свои успокой, заполошная! Посмотри на девку, совсем ее затыркала! Не слушай ее, Настасья, поступай, как сердце велит.

– Да при чем тут Настино сердце, господи… Я о будущем говорю, а не о сердце… Ну посмотрите, посмотрите на нее – какая она мать? Тоже мне определили девчонке подвиг…

– Ничего. Все рожают, и она родит. И никакой это не подвиг, а обыкновенная бабья жизнь. Не дави на нее, Ирка. Она ж потом не простит тебе, если что…

– Мне? Не простит? – резко развернулась к ней Ира. – Что она мне не простит? Что я беспокоюсь о ней по-настоящему, в отличие от вас? Ну почему, почему мы никогда не можем понять друг друга? Живем как чужие…

Коротко вздохнув и закатив глаза, она промычала еще что-то страдальческое и невразумительное, потом чуть прогнулась назад тонким станом – очень красиво получилось. Может, потому, что стан хоть и перевалил за сорокалетний с порядочным гаком возраст, но был воспитан в строгом, не дающем поблажек режиме, то есть потел ежедневно на тренажерах, обмазывался поглощающим подкожный жир кремом и думать забыл о сладких булочках, намазанных маслом и джемом. Подойдя к Насте, она опустилась на корточки, взяла в руки ее ладони, прижала к щекам.

– Доченька, не слушай их, не надо тебе рожать… Ты же у меня красавица, умница! Загубишь себя… Ты подумай – двое детей! Да на тебя ж потом никто и не посмотрит даже! Судьбу себе женскую сломаешь, доченька!

– Ир, да ты что… – тихо проговорила Дарья Васильевна. – Ты что говоришь, опомнись! Судьба как судьба… Дети – это тоже женская судьба, между прочим! По крайней мере, значительная ее часть… Ты вспомни, Ир, как мы тебя с Катей уговаривали не отказываться… Забыла, что ли? Зато теперь у тебя Настасья есть!

– Да ничего я не забыла, теть Даш. Не в этом дело. Вы же видите, какая она у нас… непростая. С виду шустрая, легкая, а внутри на все замки замкнутая. Как она жить будет? Ей и самой в обществе адаптироваться трудно, а тут еще дети… Господи, я так радовалась, когда у нее этот Олег появился! Ведь он ее любил, я видела. И что? Приспичило ей судьбой Лизы озаботиться…

– Да ну его, Олега этого! Не мужик, а недоразумение какое-то! Даже сливной бачок не смог починить! Правда, Кать? Чего ты молчишь? – повернулась Дарья Васильевна к сестре.

– Я не знаю, Даша… Не знаю, что сказать. Вроде как и ты права, и в то же время Ира в чем-то права…

– Да ну тебя! Ренегатка! Всю жизнь раздваиваешься, все стараешься Ирке угодить!

– Да ты не шуми, Даш… – подняла на сестру грустные глаза Екатерина Васильевна. – Я же не говорю, что Настасье надо срочно на аборт бежать, я просто говорю, что Ира тоже в чем-то права…

– Конечно права! – резко поднялась с корточек Ира. – Тебе хорошо рассуждать, тетя Даша, у тебя и жилье, и пенсия приличная за плечами, а эта юная идиотка вообще не соображает, что творит! Где она жить, например, будет вместе со своим выводком? У меня? В малометражной двухкомнатной?

– Ой, да на черта нам сдалась твоя малометражная! Мы с Катериной, между прочим, давно уж решили съезжаться. Вместе свой срок доживать будем. А ты, Настасья, рожай! Эта квартира за тобой будет. Твоя, собственная. Правда, Кать?

– Ну, если так… Я прямо завтра могу ее на Настю переоформить…

– Ага. Молодец, Катька! – победно подняла кулачок вверх Дарья Васильевна. – А на мою квартиру мы завещание напишем. Тоже на Настю! А ты, Ира, мила дочь, уж прости, обойдем мы тебя в завещании-то.

– Нет, это кошмар какой-то, а не семья… – тихо проговорила Ира, возведя глаза к потолку. – Сумасшедший бабий дом вперемешку с маразмом…

– Да ты не ругай нас, Ирка! И Настасью в покое оставь. Видишь, она хоть и ни жива ни мертва сидит от нашего разговора, а с принятого решения ее все равно уж не собьешь. Ты ж знаешь…

– Да. Знаю. Что ж, я хотела как лучше, как хотела бы любая мать… В таком случае что мне остается? Умыть руки? Так, что ли?

– Умывай, умывай! – в унисон проговорили сестры. Дарья Васильевна – громко и весело, Екатерина Васильевна, глянув на дочь виновато, проговорила чуть потише, но в то же время и с некоторым облегчением.

– Ладно, пойду я… Мне сегодня еще к массажистке успеть надо… – пробормотала Ира, враз будто успокоившись. Постояла еще около Насти, задумавшись, будто пытаясь вспомнить что-то важное и недосказанное, потом махнула рукой, побрела медленно к выходу.

– Да ты не волнуйся, мам… – тихо проговорила ей вслед Настя. – И не беспокойся больше, все у меня будет хорошо…

Уже в дверях Ира обернулась, долго смотрела на дочь, пока не заволокло глаза слезами непонимания. Наверное, они самые тяжелые – эти слезы непонимания. Особенно когда непонимание идет от собственного ребенка, вроде бы и родной кровиночки, да не тут-то было. А так хотелось бы…

– Ой, у меня ж там Лизавета ужинает! – встрепенулась Дарья Васильевна, затопотала быстро на кухню, откуда тут же и заворчала громко: – Нет, ну что ты за девка такая, а? Надо ж кашу есть, а не в телевизор пялиться! Опять разогревать, что ли?

– Баб Даша, я не хочу кашу! Я хочу колбасу с сыром! – просочился в комнату тонкий капризный Лизин голосок. – Сделай мне бутерброд, как в прошлый раз! Только без хлеба! Снизу колбаса, а сверху сыр!

– Ага! Размечталась! Ты хоть понимаешь, что никакого режиму у тебя в питании нет? И вообще, бутербродов таких не бывает, чтоб колбаса, а сверху сыр… Давай ешь кашу, и без разговоров! Зря я, что ли, ее для тебя варила?

Проводив дочь, Екатерина Васильевна тихо подсела к Насте, обняла, прижала голову девушки к плечу:

– Ничего, Насть. Не бойся. Раз решила рожать, значит, рожай. А подумать у тебя есть время?

– Есть, бабушка. Но я не буду думать.

– И все-таки, Насть, не спеши… Я не буду на тебя давить, но ты не спеши. Останься одна, подумай… А я сегодня к Даше уеду. Может, нам Лизавету с собой забрать?

– Нет, не надо. Пусть со мной будет.

– Ну и хорошо. Ну и ладно. А ты привыкай потихоньку – это теперь твоя квартира будет. Я завтра же начну документы оформлять. Мы поначалу хотели Дашину трехкомнатную на тебя переписать, а потом подумали – она ж родительская, там наши отец с матерью последние дни провели… И мы там свой век доживать будем. А на тебя завещание оформим, как и обещали. Как ты думаешь, Ира сильно обиделась? Мы ее вроде совсем обошли с квартирами-то…

– Я не знаю, бабушка. Я никогда не знаю, о чем она думает. Если исходить из ее канцелярского принципа правильности жизни, то да, должна обидеться.

– Эк ты сейчас о матери-то! Канцелярский принцип… Да она и сама ему не рада, Настюш, этому принципу! Хотела бы жить по-другому, да не умеет… Потому и живет одна со своей ледяной правильностью в обнимку. Теплота – она ж больше от неправильности идет… Если б мы с Дарьей тогда рожать ее не уговорили…

– Меня рожать? Она меня не хотела, да? – подняла Настя на бабушку плеснувшие болезненным душевным ознобом глаза.

– Ой, да чего ты так вскинулась вдруг, Настасья? Будто тебя холодной водой окатили…

Не придумывай себе трагедии, нормальная у тебя мать! И не обижайся на нее. Какая уж есть. Другой не будет.

– Да я не обижаюсь, бабушка. Совсем не обижаюсь. Я, наоборот, очень ее люблю. Только мне порой кажется, что любовь моя… больная какая-то. Помнишь, как наша кошка Дуська все ластилась к маме, а та кипятком ее обварила…

– Ну уж, нашла сравнение…

– Нет, правда! Мне всегда в детстве казалось, что мама по моему воспитанию кому-то экзамен сдать должна. Предъявить меня кому-то, как хорошо выполненное практическое задание. А потом в жизнь передать по акту, чтоб этот акт подписали, чтоб похвалили, чтоб вознаграждение выдали…

– Настасья! Не смей так о матери! Не суди. Не всем Господь умение любить дает. Это, между прочим, дорогое умение – сердцем любить. А раз не дано, то и спрашивать нечего, просто понимать надо. И ты свою мать пойми и не суди. Считай, что тебе этого умения за двоих перепало – за себя и за мать…

– Да ты не сердись, бабушка! Я все понимаю. И не обижаюсь.

– Вот так-то вот! А то смотри-ка, заприбеднялась… Сиротинушка нелюбимая! А мы с Дашей тебя что, не любим?

– Ну ба-а-а… Ну чего ты понеслась, ей-богу? Я ж не жалуюсь… – виновато припала Настя ей к плечу, – просто иногда мама так посмотрит холодно, что в груди болью жмет… Я сразу слабая-слабая становлюсь! И плакать хочется, и жалеть себя хочется… Замыкаюсь внутри себя и молчу. Снаружи я одна, а внутри будто другая. А потом ничего, проходит. Обыкновенный синдром родительской недолюбленности…

– Эх ты, страдалица моя бестолковая… – грустно взъерошила внучкин белобрысый затылок Екатерина Васильевна. – Тебе одно, а ты все про свое! Видно, бабкину любовь материнской все равно не подменишь, как ни старайся…

– Прости меня, бабушка. Я тебя очень люблю. И бабушку Дашу тоже. Вы у меня самые лучшие на свете бабушки.

– Ладно, не подлизывайся. А Лизу и в самом деле к порядку приучать надо – Ира-то права! – строго проговорила Екатерина Васильевна. – Не позволяй ей из себя веревки вить! Построже, построже с ней, Настасья…

– Да как построже, баб… Она только-только мать потеряла! Она же все время про нее спрашивает! И ждет… Представляешь? Ей Наталья сказала, что мама просто в другой город уехала…

– Надо ей сказать, Насть. Всю правду сказать.

– Я скажу. Потом, попозже. Пока не могу. Мне и самой все время кажется, что Катька вот-вот на пороге появится или позвонит хотя бы…

– Ну ладно, ладно, Насть. Опять плакать собралась, что ли? Хватит уже. Ничего, внучка, прорвемся, все переживем! Родишь, потом работать пойдешь, а мы с Дашей тут понянькаемся… Мы еще крепкие, и тем более – в двух экземплярах исполненные! Все будет хорошо, вот увидишь. Где один ребенок есть, там и второй не помеха. Слушай… Я все спросить тебя хочу… – перешла она на заговорщицкий шепот, наклонившись к самому Настиному уху, – а куда этот твой Олег делся? Бросил тебя, что ли? Или сама выгнала?

– Он к жене вернулся, баб.

– А… Понятно. Ну и не жалей. Он и впрямь малахольный какой-то, Даша права. Хотя мне казалось, он тебя любил… Так смотрел на тебя всегда радостно, так улыбался! Прямо сиял как начищенный самовар.

– Он меня любил, бабушка, ты права. Это я точно знаю. Только… Понимаешь, не смог он. Вроде как поставили перед голодным тарелку горячего супа, а ложку не дали. Вот он и ушел. Туда, где ложка есть.

– А суп? Суп там тоже есть?

– Есть, наверное. Только холодный… С голоду не умрешь, но и до конца не согреешься. Да ладно, баб. Бог с ним. Не мне его судить. Это его выбор.

– Скажешь ему про ребенка?

– Да бог с тобой, нет, конечно! – торопливо махнула ладошкой Настя. – Пусть себе живет спокойно!

– Ну да, ну да… Ничего, сами справимся!

Вошедшая в комнату Дарья Васильевна глянула на них сердито, присела на край дивана:

– Ну? И долго вы тут секретничать собираетесь? Катерина, нам же еще ехать, поздно уже!

– Все-все, собираюсь! – заторопилась вставать Екатерина Васильевна, с сожалением отрываясь от внучки. – Сейчас я буду готова, Даш!

– Да знаю я твое «сейчас», старая копуша… – проворчала незлобиво Дарья Васильевна. – Я и Лизавету кашей накормить успела, и посуду перемыть, а ты сидишь тут, пригрелась…

– А Лиза где?

– На кухне, мультики смотрит. Ты ее и впрямь сегодня пораньше спать уложи, Настасья. Пусть не колобродит до ночи.

– Хорошо, баб Даш. Я уложу.

Посуетившись еще немного в немудреных сборах, в поисках затерявшихся, как обычно, очков, ворча друг на друга и даже чуть переругиваясь, сестры, наконец, встали рядком в прихожей, расцеловали Настю по очереди.

– Ну ладно, Настасья, оставайся нынче уж за хозяйку… – деловито проговорила Екатерина Васильевна, открыв дверь, и тут же чуть не всплакнула, задрожала подозрительно губами.

– Ладно, пошли! – потянула ее за собой уже вышедшая на лестничную площадку Дарья Васильевна. – Можно подумать, тебя отсюда в дом скорби отправляют, а не к родной сестре на жительство! Ишь скуксилась как!

– Да ну тебя, Дашка! – сердито махнула на нее рукой Екатерина Васильевна, торопливо утирая вырвавшуюся-таки на свободу одинокую слезу.

Захлопнув за ними дверь, Настя прошла на кухню, подсела к Лизе на маленький диванчик, пристроенный в углу перед телевизором. Девчонка подвинулась, давая ей место, но взгляда от экрана не оторвала. Настя попыталась всмотреться в действо – мультяшные герои суетились в своей беспокойной жизни, пищали что-то под разудалую неприхотливую музычку, и непонятно было, кто из них от кого убегает и какую цель при этом преследует. Хотела было спросить, но Лиза неожиданно проговорила резко, не отрывая взгляда от экрана:

– Это все из-за меня, да?

– Что? Что из-за тебя? – опешила от ее вопроса Настя.

– Ну, вы все ругаетесь, ругаетесь… И тетя Ира на тебя ругалась… Я же слышала! Из-за меня?

– Нет, Лизок. Что ты. С чего ты взяла? Они все тебя любят…

– Это из-за меня. Я знаю. Тетя Ира говорила, что я спать поздно ложусь, что тебе мешаю… Ну хочешь, я вот прямо сейчас спать лягу? – резко повернула она к Насте огорченное личико. – Хочешь? И книжку мне на ночь читать не надо! Я так просто буду лежать и молчать…

– Хорошо, Лиза. Вот посидим еще немного, мультик досмотрим и спать пойдем. Я устала сегодня. А завтра встанем и будем думать, как дальше жить. Это теперь наша с тобой квартира будет, бабушка Катя нам ее отдала. Представляешь?

– А она где будет жить?

– У бабушки Даши. Они же сестры, им вместе хорошо.

– Что ж, ладно… – помолчав, важно кивнула Лиза. – А только знаешь, мне бабушку Катю все равно жалко. Пусть бы тут с нами жила.

– Да я тоже не против, но… Нам тут тесновато с малышом будет…

– С каким это малышом? – подозрительно сузила на нее глазки Лиза.

– У нас с тобой скоро малыш появится.

– Откуда? Ты его выродишь, да?

– Ну… Как бы тебе это сказать… Да, выходит, что так…

– Ура! Ура! Все правильно! Все получилось! – закрыв глаза, громким шепотом выразила свою радость Лиза и даже потрясла восторженно кулачками в воздухе. – Молодец, мамочка, спасибо…

– Постой, Лиза, я не поняла… Ты о чем сейчас?

– Я знаю, это мамочка мне посылает братика или сестренку! Я знаю! Она сама не может приехать, но она так решила… А кого ты будешь рожать, скажи мне сразу!

– Я пока не знаю, Лиз…

– Давай лучше сестренку, ладно? А то на мальчика надо всю новую одежду покупать…

– Хорошо. Я постараюсь. Значит, ты считаешь, что это мама нам ребеночка посылает?

– Конечно мама! А кто ж еще?

– Ну да… Ну да… Больше и некому. Что ж, пусть будет так…

* * *

Телефонный звонок за спиной прозвучал так отчаянно, будто хотел разорвать сгустившиеся по углам сумерки. Марина вздрогнула, втянула голову в плечи, обернулась испуганно. Будто застал ее этот звонок за нехорошим, может, даже постыдным занятием. Странно, чего ей стыдиться-то? Подумаешь, стоит женщина у окна в темной квартире, смотрит… Не важно, зачем и на кого она смотрит. Это, в конце концов, ее дело. За погляд денег не берут, как когда-то говаривала бабушка. И не стыдят.

Телефонная трубка обнаружилась на диване – исходила в темноте зелеными мигающими позывными. Плюхнувшись рядом с ней на подушку, она деловито бросила в ее зовущее нутро:

– Да. Слушаю.

– Мариночка, солнышко, здравствуй!

– Здравствуйте, Вероника Андреевна.

Интересно, с каких это пор она для свекрови стала солнышком? Да еще и не просто так солнышком, а преподнесенным с абсолютно искренней радостью в голосе?

– Мариночка, я запамятовала, Олег ведь сегодня из командировки возвращается, да?

– Да. Сегодня.

– Ты его уже ждешь?

– Жду…

– Ну и славно, Мариночка. Тогда завтра приезжайте ко мне, хорошо? Все вместе приезжайте, и Машеньку обязательно возьмите! Посидим по-семейному, я пирог испеку…

– Нет, Вероника Андреевна, я не могу завтра. Я очень занята. В другой раз, ладно?

И вовсе она не была занята – с чего это у нее вдруг вырвалось? Само по себе взяло и проговорилось, на уровне защитного инстинкта. Тут же мелькнула мысль – если б ты меня раньше так в гости зазывала… Раньше поехала бы, обмерев от радости, с подарками и родственными поклонами, и приседала бы перед тобой, занудой старой, в реверансах, и растекалась в желаниях ответного привета. А сейчас… А сейчас не хочется. Ни капельки не осталось от прежнего желания сдать, наконец, тест на соответствие супружеского пребывания рядом с твоим сыном, драгоценная свекровушка. Уж извини. Драйва прежнего нету. Не зря говорят – когда мужа любишь, то и маму его любишь авансом, чисто автоматически, и терпишь ее ревнивые капризы, и мудрость всепрощения из тебя прет, прорастает, как росток яблони в южном черноземе, не требуя дополнительной поливки. Что ж, видно, поломалась в ней та яблоня, не доросла до заветных плодов. Жаль. И времени, и сил, потраченных на прорастание, тоже жаль.

– Но как же так, Мариночка? Ты обидеть меня хочешь?

Нотки оскорбления в голосе свекрови взвились костерком, но тут же и погасли и после короткой паузы зазвучали уже не оскорблением, а мудрым спокойствием взрослого, увещевающего обиженного ребенка:

– Ах, я, кажется, понимаю тебя, Мариночка… Ты на меня обижаешься, да?

– Нет. Что вы, Вероника Андреевна. С чего бы мне на вас обижаться?

– Ну, я ведь раньше тебя не приглашала… Олега звала каждый выходной, а тебя нет. Но ты не должна на это обижаться, Мариночка! Понимаешь, я все время скучаю по сыну, я же его одна вырастила, ты сама знаешь! В нем вся моя душа, вся моя жизнь! Поэтому и хотелось наедине с ним побыть, поговорить обо всем…

– Да. Я понимаю. Вот и говорите на здоровье. А мне и впрямь некогда.

– Марин, ты не думай… Я очень тебя как невестку люблю! И лучшей жены для своего сына не вижу. Ты умница, ты хозяйственная, ты добрая, ты великолепная мать, в конце концов. Приезжай, Мариночка, я буду очень рада!

– В другой раз, Вероника Андреевна. В другой раз.

– Ну что ж, коли так… А Олег когда придет?

– Скоро. Я ему скажу, чтоб он вам позвонил. До свидания, Вероника Андреевна.

Она торопливо нажала на кнопку отбоя, отбросила трубку в угол дивана. Конечно, неплохо бы съездить в Калиновку, погулять там по осеннему мокрому лесу, в баню сходить, попариться… Раньше она всегда завидовала Олегу, когда он к матери на выходные ехал. Дачная жизнь с грядками, июльскими вареньями и августовскими соленьями всегда казалась ей привлекательной. Так и видела себя суетящейся в старых потертых джинсах по заросшему травой и цветами дворику. Или в плетеном кресле на веранде с чашкой чаю. Или в гамаке с книжкой. Да мало ли там дачных удовольствий! А теперь ничего и не хочется… Хотя зря она так, конечно. Если по совести, надо было переступить через это «не хочется» и ехать. И Веронику Андреевну зря обидела.

Трубка вдруг снова ожила, и она схватила ее быстренько, решив, что это свекровь решила-таки настоять на своем приглашении. Но в ухо ударил совсем другой голос. Резкий, женский, незнакомый. Немного взвинченный.

– Здравствуйте! Будьте любезны, пригласите Олега, пожалуйста!

– А его нет дома… – немного оробев, пролепетала Марина.

– А вы кто? Его жена?

– Да. Я его жена.

– Что ж, тогда придется говорить с вами. Меня зовут Ира. А вас, насколько я знаю, Мариной зовут?

– Д-да… А в чем, собственно…

– А дело в том, дорогая Марина, что я мать Насти. Только не говорите, пожалуйста, что вы не знаете никакой Насти! Вы ее прекрасно знаете.

– Да я и не говорю ничего такого… Да, я знаю Настю. Что вы хотите, Ира?

– От вас – ничего. Просто хочу сообщить, что Настя беременна. От вашего мужа, между прочим. Я понимаю, как это неприятно, Марина, но вам придется теперь жить с этим обстоятельством. Именно вам! Поняли? Вам!

Пришлось взять секундную паузу, моргнуть, отвести от уха трубку и слегка тряхнуть головой, чтобы услышанное уложилось там как следует. Чтобы не вошло стремительным штопором вместе с нервным, на грани слезной истерики голосом неведомой Иры, Настиной матери. Тоже мать нашлась… Сообщает о беременности дочери таким тоном, будто та вчера трагически скончалась от ее, Марининой, злобной и мстительной руки. Надо постараться взять себя в руки – не дай бог повестись на этот истерический посыл! И сама не заметишь, как заколотишься в ответной падучей. Знаем, проходили. Потом самой стыдно будет.

– Что ж, понятно. Буду теперь жить с этим обстоятельством, как вы изволили выразиться. Спасибо за совет, – коротко и деловито, будто отбивая требования истца в арбитражном суде, сухо произнесла Марина. – Позвольте, однако, уточнить, чего вы от меня хотите в этой ситуации? Слов? Действий? Эмоций? Может, денег?

– Да… Да я сама не знаю! Откуда я знаю?

Голос неведомой Иры на том конце провода вдруг сорвался на вопросе и затих, и было слышно, как она сопит и тихо отрывисто всхлипывает, готовясь к новому нападению.

– В общем, я поставила вас в известность, Марина. Вы уж там с мужем решайте как и что. Или алименты через суд будете платить, или сами… Не может же моя дочь нести за все полную ответственность! Она еще слишком молода, слишком глупа и неопытна…

– Да, я понимаю вас, Ира. Вы не волнуйтесь.

– А вы бы не волновались, если бы с вашим ребенком случилось такое? Сидели бы сложа ручки, да? Я мать, я имею право беспокоиться о будущем дочери! И я заставлю вас нести полную ответственность за содеянное!

Марина вдруг поймала себя на мысли, что ей ужасно жаль эту женщину. Шло от ее голоса что-то еще, кроме злобной истерики. Будто нервно вибрирующее страдание какое-то, к беременности дочери, похоже, отношения не имеющее. Было, было тут что-то другое, более глобальное…

– Скажите, а Настя с вами сейчас живет? – зачем-то спросила она невпопад, будто ей и в самом деле было интересно, где и с кем сейчас живет Настя. Глупый вопрос. В ее ситуации – тем более глупый.

– А какое это имеет значение? – будто обрадовавшись несуразности вопроса, снова взвилась Ира. – Какая вам разница, со мной или не со мной? Вы ж алименты не мне будете платить, а ей! Я всего лишь мать, я хочу помочь своей дочери! В конце концов, я обязана это сделать! Понимаете? Обязана! И не хамите мне!

– Понимаю, Ира. Понимаю. Вы не волнуйтесь. Я и не собиралась вам хамить.

– Ну вот и замечательно. Так вашему мужу и передайте, что я не дам ему уйти от ответственности.

– Я передам, Ира. Обязательно передам. Не волнуйтесь.

– И не надо со мной так разговаривать! Как с больной! Если вы заполучили своего мужа обратно, то это еще не значит, что… что…

Она так и не смогла благополучно выбраться из этого «что». Бросила трубку. Короткие гудки заверещали писклявой дробью, и Марина оторвала ее от уха, болезненно поморщившись. Подняла глаза, всмотрелась в серое пространство гостиной. Сентябрьские сумерки, разбавленные мясисто-розовым светом неоновой рекламы, нахально расположившейся на крыше соседнего дома, казалось, тут же зашевелились, потекли слоями от окна. Хотя – какие они сентябрьские? Завтра уже первое октября, зима скоро. Надо бы встать, свет зажечь. Делать что-то. Работу домашнюю производить. Пристраиваться эмоциями к новым обстоятельствам. Хотя, если честно, никаких новых эмоций услышанная от Иры новость почему-то не вызвала. Ни горя, ни досады, ни уж тем более ревности. Встав с дивана, она сомнамбулой подошла к окну, отвела портьеру и ойкнула тихо, прижав ладони к щекам.

Сидит! Господи боже мой, этот настырный парень все еще сидит на скамье перед подъездом! А вон и Олег зашел во двор, большая дорожная сумка висит на плече горбом, бултыхается при ходьбе. Какой он, оказывается, кривоногий, ее муж… Она никогда не замечала, какой он кривоногий! Хотя – стоп. Анну Каренину включать не стоит. Иначе раздражение взовьется, как сухая трава от огня, потом с ним вообще не справишься. Странно, что Олег проскочил мимо Ильи так равнодушно. Не заметил. Не узнал. Задумался, наверное. Что ж, сейчас радостная новость его задумчивость как рукой снимет…

Она поежилась, когда ключи зашуршали в двери. Не то чтобы от неприязни, а от предчувствия. И немного от равнодушия. Она знала, чем предстоящий разговор закончится. Она готова была к нему. Наверное, давно готова.

– Эй, есть кто дома? Почему у нас так темно?

Голос Олега прозвучал усталостью и немного раздражением. Действительно, что за дела? Муж из командировки вернулся, а жена выстроилась статуей командора у окна, и чесночным запахом жарящихся в духовке вкусностей в нос не шибает, и никакой суеты не видится по поводу его счастливого возвращения. Щелкнул под его рукой выключатель, и свет резанул по глазам, заставил зажмуриться. Она медленно повернулась к нему от окна, улыбнулась, как Джоконда, одним уголком губ.

– Ты чего в темноте сидишь? Привет…

– Ага. Привет.

– Случилось что-нибудь, Марин? У тебя такое лицо… С Машкой что-нибудь?

– Да бог с тобой, сплюнь три раза через левое плечо! С нею, слава богу, все в порядке.

– А что тогда?

– Да ничего. Ира звонила. Настина мать. У Насти ребенок будет…

– Да. Я знаю.

– Знаешь?!

– Да, знаю. Давно знаю.

– Не поняла… Как это – давно? Ты что, ребенка испугался? Ты поэтому и вернуться решил, что испугался ребенка? Я правильно тебя поняла?

– Марин… Ну я ж не виноват, что устроен так. Я тогда подумал… Не все же могут взять и воспитывать чужого ребенка! Я потом много об этом думал… Мне сейчас очень нелегко, Марин, поверь. Я как раз хотел поговорить с тобой, объяснить… Пока был в отъезде, все время к этому разговору готовился…

– Погоди, я не пойму что-то. Почему ты говоришь – чужого ребенка? Она что, не от тебя беременна?

– Кто беременна?

– О господи… Да Настя, Настя твоя беременна! Сейчас ее мать звонила, Ирой зовут! Знаешь такую?

– Ну да… Постой! Ира тебе позвонила и сказала, что Настя…

– Ну не мне, допустим. Зачем я ей сдалась? Она с тобой хотела поговорить. И мне заодно радостную новость сообщила. Так что ты скоро будешь отцом, поздравляю.

Он молча шагнул к дивану, рухнул в подушки, запрокинул голову, расслабил плечи. И вдруг рассмеялся совсем тихо. Как-то очень хорошо рассмеялся, мягко и виновато. Так смеются люди, когда хотят попросить прощения за глупый поступок. Обхватив голову руками, помотал ею из стороны в сторону, проговорил тихо:

– Ой, идиот… Какой же я идиот, если б ты знала, Маринка! Прости меня…

– Давай уж уточним, за что я должна тебя прощать. А то как-то непонятно. Огласите, пожалуйста, весь список ваших виноватостей, – не вольно заражаясь его странным покаянно-веселым настроением, осторожно улыбнулась она.

– Понимаешь, она… Ну, Настя то есть… Она чужого ребенка удочерить решила… У нее подруга в аварии погибла, и дочка осталась, Лиза. А я, как идиот, капризничать начал. Ну, ты же знаешь меня…

– Да уж. Знаю, конечно. И что? Как это следует понимать? Раскаиваешься теперь, что ли?

– Да, Марин. Раскаиваюсь. Именно раскаиваюсь! Понимаешь, она просто по-другому не могла поступить, а я… Я, идиот, ее перед выбором поставил. В соревнование с маленькой девочкой Лизой вступил. Кто кого.

– Выходит, Лиза тебя победила?

– Ага. Победила. На обе лопатки положила. В общем, я так не могу больше, Марин. Хожу, мучаюсь, командировку эту себе придумал… Я люблю ее, понимаешь? А тебя я подло обманул, когда обратно попросился. Ты прости меня, – виновато протянул он, ища глазами ее взгляда. – Я шел сейчас к тебе, так боялся этого разговора! Прости!

– Ага. Ладно, – равнодушно покивала она. И грустно посмотрела в глаза. Боже мой, как когда-то она любила эти глаза! Всегда ей казалось, что плещет из них легкий свет безобидного, наивного ребячьего эгоизма. До жути обаятельного. Такого обаятельного, что хочется потрогать этот обманчивый свет руками, прижать к груди и баюкать, защищать от невзгод по-матерински. Что она, впрочем, и делала все эти годы. Обманывалась, прижимала, защищала. Кого? Вот этого кривоногого худосочного мужика, совсем теперь ей неинтересного?

– Ты знаешь, я, когда сюда шел, еще не знал, как поступить. Ты ж мне поверила, обратно приняла, а я… Выходит, я дважды подлец, что ли? Но Настя… Она же беременна, Марин… – снова попытался он заглянуть ей в глаза.

– Да. Конечно. Я понимаю.

– Ты… Ты действительно… все понимаешь?

– Абсолютно.

– И не проклинаешь меня?

– Нет. Бог с тобой.

– Тогда я пойду, Марин?

– Иди.

Он рывком вытащил себя из уютной мягкости дивана, затоптался на месте, видимо так и не решив, как надо правильно проститься с женой. То ли подойти поцеловать благодарным и дружеским поцелуем, то ли поклон земной отвесить, то ли еще какие ненужные, но подобающие случаю действия произвести. Она наблюдала за его неловкостью молча, потом махнула слабо рукой:

– Да иди, иди уже! Только свет за собой выключи, пожалуйста.

– Свет?! Зачем? – обернулся он уже от двери.

– Так надо.

Пожав плечами, он протянул руку, щелкнул выключателем. Марина торопливо повернулась, сунулась к окну. Сердце тут же забилось радостью – сидит! И даже хлопок закрывшейся за мужем двери не произвел на него никакого горестного впечатления. Бьется себе частой дробью. Даже руку пришлось к нему приложить, чтобы силой воли уменьшить этот сердечный переполох, как делал граф Калиостро в приевшемся до самых печенок фильме. Бог с ним, с Олегом. Пусть будет счастлив. А ей в окно смотреть надо. Неизвестно же, сколько ей времени отведено – чтоб стоять и смотреть. Может, он уже в следующую секунду встанет и уйдет? Или Машка сейчас прибежит? Не будет же она при Машке смешно барахтаться в этих глупостях? Дочь ж ее засмеет. Не объяснишь ей, малолетке, про бытовые иллюзии женского счастья и про само счастье, которое недоступное, которое на скамейке сидит? Ведь сидит же! А Машка придет, и она послушно отойдет от окна. Она будет матерью. Хорошей, правильной, благоразумной. Материнства, слава богу, никто пока для нее не отменял.

* * *

На улице совсем успело стемнеть, когда он добрался до старого дома на окраине города. В обрамлении увядающих тополей дом выглядел совсем уныло, и запахи в подъезде тоже были унылые – кисло-капустные, несвежие и несъедобные. Олег вдруг понял, как голоден. Так голоден, что даже и привередничать бы не стал – навернул бы тех пустых щец с кислой капустой трехдневной давности. Хотя чего это он – про щи? Он же сейчас Настю увидит…

В ответ на его звонок за дверью произошло явное шевеление, и даже будто детский голос взвился коротко и капризно. Вот уже и топочет кто-то к двери, крутит торопливо ручку замка… На колени упасть, что ли? Пошутить, разрядить обстановку? Настя откроет, а он ее за талию обхватит…

Хорошо, что не упал. Потому что открыла совсем не Настя. Открыла незнакомая молодая деваха с квадратным лицом, с рыжей травленой челкой до глаз. Сбоку из-за девахи выглядывал мальчишка – конопатый, вихрастый, в голубой байковой пижаме с зайчиками.

– Ой, Дениска, это не папа… Иди спать… – произнесла она разочарованно и попыталась запихнуть голову ребенка за спину. – Вы, наверное, дверью ошиблись?

– Нет… Простите, но… А Настя где?

– Какая Настя? Нету тут никакой Насти.

– Но полтора месяца назад здесь жила Настя, я знаю…

– А, так это вы про прежнюю жиличку спрашиваете? Ну да, была такая. С ребенком. Она хозяйке за квартиру задолжала, и та ее вытурила. Какое мне, говорит, дело до твоих трудностей? Такая сволочь эта хозяйка! Если человек работу потерял, так это же временно, правда? Вот устроилась бы и заплатила бы все долги… У меня муж тоже вот-вот работу потеряет. Пьет, зараза. А эта сволочь такие деньги за квартиру дерет, что никакой зарплаты вообще не хватит!

– А вы не знаете, случайно, куда она переехала? – с трудом вклинился Олег в этот грустный монолог.

– Не-а. Не знаю. Да я Настю-то эту и в глаза не видела, мне на нее хозяйка жаловалась. Это уж я так, свои выводы сделала…

– Спасибо. До свидания. Извините. Спокойной вам ночи, – попятился Олег в сторону лестницы, вежливо улыбаясь и глупо кланяясь. – Еще раз прошу прощения, что побеспокоил…

Ему вдруг смешно стало от собственной сладкой вежливости. Вспомнилось, как хихикала над ним по этому поводу Настя, как дразнила его любезнейшим помещиком Маниловым, как незаметно пыталась состроить ему забавное миндальное личико, когда он расшаркивался где-нибудь с присущей ему тщательностью. И впрямь, водился за ним такой грешок. Любил он иногда ни с того ни с сего вдруг поманерничать лишку, выставить впереди себя флагом нежную мужскую интеллигентность. А у нее и впрямь смешно получалось. Артистически. Милый Настеныш, где ты? В каком месте тебя искать? Позвонить бы, да он в тот день, когда шкатулку с пуговицами разбабахал, заодно и телефон в мобильнике стер… Мосты сжигал, идиот. Хотя чего отчаиваться раньше времени? Девчонка – не иголка в стоге сена, найдется. Надо к бабкам ее съездить. Они наверняка знают, где внучка прячется. Домой, к Ире, она вряд ли пойдет. Ира ее с Лизой и на порог не пустит. Страдать будет, наизнанку выворачивая материнское больное самолюбие, а не пустит. В общем, кругом девчонку красными флажками обложили. Ира – одними, а он – другими, мужицкими, с примесью дурного детского эгоизма. С большой примесью. Непростительно большой. Он вдруг ощутил за последний месяц груз ее тяжести так болезненно и стыдно, что хоть сквозь землю провались. Наверное, с каждым хоть разок в жизни такое бывает, когда начинает ломать, выворачивать душу собственное человеческое несовершенство. И хочется сильно встряхнуться, и выползти из старой привычной шкурки, и начать новый отсчет жизни. И как можно быстрее. Уже сил никаких нет оставаться там, в теплой ванночке инфантильности, заботливо подогреваемой любящей мамой и хорошей женой. Главное теперь – Настю найти. Он все про себя объяснит, и она поймет. Она обязательно его поймет. Может, рвануть к Екатерине Васильевне для начала? Она, помнится, была более или менее лояльно к нему настроена…

Воодушевившись, он даже бегом припустил, увидев выруливший из-за угла автобус. Как мальчишка. Давно уже так не бегал. Вернее, сроду ни за кем так не бегал. А тут – хорошо! Ветер свистит в ушах, в сердце песня поет, дурная голова сама ноги передвигает, заодно и душе покою не дает. Живет, живет душа-то! Господи, да он весь город на уши поставит, а Настю свою найдет! Любимую, маленькую, беременную, чужого ребенка сердечно пригревшую…

Около двери квартиры Екатерины Васильевны он даже не удосужился отдышаться – все давил кнопку звонка, не отрывая пальца, пока не вспыхнул искоркой с той стороны глазок. На всякий случай улыбнулся вежливо – вдруг Настина бабка его не узнает? И переступил от нетерпения ногами, как стреноженный конь, – ну же…

Дверь открылась медленно, будто нехотя. Настя стояла в проеме, смотрела на него исподлобья. Молчала. У него сердце зашлось – все слова куда-то пропали разом. Лишь глаза делали свое дело, жадно впитывая в себя бледное скуластое личико, гладкую прическу с крысиным хвостиком, поджатые обидой пухлые губы. Вот она развернулась резко, пошла на кухню.

Ступив в прихожую и закрыв за собой дверь, он поплелся за ней, встал в кухонном проеме, зачем-то подмигнул сидящей в кресле перед телевизором Лизавете. Глупо подмигнул, неестественно. От растерянности, стало быть.

– Девочки, простите меня, поганца. Я никогда больше так не буду. Простите, – проговорил убито, будто проблеял, наклонив повинную голову.

– Садись, чего ты в дверях стоишь… – подопнула ему коленкой стул Настя.

– А ты, что ли, маленький – так смешно прощения просишь? – хихикнула из своего угла Лизка. – Или Настю боишься?

– Боюсь, Лизавета. Очень боюсь. Я честно скажу – и тебя боюсь тоже.

– Меня? – округлила глаза девчонка. – Правда, что ли?

– Совершеннейшая правда. Абсолютная. Вернее, я раньше так думал, что это правда. А теперь я так больше не думаю. Я просто Настю люблю. Понимаешь?

– И я ее люблю! И я! А я больше тебя ее люблю!

– Тогда знаешь что? Тогда давай любить вместе!

– Как это?

– Да очень просто. Вместе жить, вместе любить… Знаешь, как это здорово – вместе любить одного человека?

– Хм… Ты что, и правда хочешь с нами жить? Навсегда?

– Конечно навсегда. А как еще по-другому?

– А бабушка Даша говорит, что ты этот, как его… Малоимущий! Или нет, не так… Я слово забыла! В общем, она ругалась, что ты ей унитаз не смог починить!

– Наверное, она говорила, что я малахольный, да?

– Ага! Точно! Так ты ей унитаз починишь?

– Да запросто!

– А ты же не умеешь!

– Ну да, не умею… Ну и что? Я научусь, Лизавета. Я обязательно научусь. Я раньше много чего не умел, а теперь точно знаю, что научусь…

– Ну тогда ладно, тогда оставайся. А то мы с Настей одни не справимся. У нас же скоро ребеночек будет…

– Лиза! Помолчи, Лиза. Что ты говоришь… Иди лучше поиграй в комнате! – испуганно трепыхнулась от окна Настя, все это время с сердитым интересом наблюдавшая за происходящим.

– А хочешь, я вообще спать пойду? – с готовностью повернула к ней личико девчонка и улыбнулась лукаво. – Хочешь?

– Хочу! И впрямь, ступай-ка спать, болтунья. Разговорилась тут… Зубы не забудь на ночь почистить!

– Не забуду, не забуду! – резво соскочив с кресла, попрыгала мячиком с кухни Лиза. – Спокойной ночи! Ты прости его, Насть, ладно? – обернулась уже от двери. – Он же сказал, что больше не будет…

– Да, Насть. Прости. Не отказывай ребенку, – поднял Олег на нее веселые ожидающие глаза. – Прости дурака. Все равно я отсюда уже никуда не уйду. Так что прости и… дай чего-нибудь поесть, ради бога, а то я умру сейчас не от любви, так от голода…

– У нас только овсянка есть. От Лизиного ужина осталась.

– Давай овсянку. С удовольствием поем овсянку! Я страсть как люблю овсянку!

– Что с тобой? У тебя вкусы изменились? Ты раньше про такую еду даже говорить не мог… – усмехнулась она, смешно подняв бровки и подходя к плите. Плюхнув на тарелку целый половник овсяной размазни, со стуком поставила ее перед ним. Усевшись напротив, подвинула поближе масленку и хлебницу.

Он с жадностью принялся есть, чувствуя, как растворяется по желудку сытным благом каша-овсянка. Забытый вкус детства. А ничего, кстати. Есть можно. Когда на душе покойно и радостно, то и овсянка, между прочим, еда. Отправив в себя последнюю ложку, он поднял глаза, ткнулся взглядом в Настино задумчиво лицо. Бледное, скуластое, чистое. Никакая она не нимфетка и вовсе уж не Лолита. С чего это он раньше так о ней думал? И близко она той Лолите не родня. Обыкновенная молодая женщина со сложным характером, с неизжитыми комплексами из недолюбленного детства. Закрытая книга. Он еще и первой страницы этой книги не прочитал. И обложки не раскрыл даже. Может, и за всю оставшуюся жизнь не прочитает. Как знать. Как знать… Теплая волна вдруг захлестнула, ударила по глазам, и он замотал головой из стороны в сторону, потом взял в руки ее ладони, прижал к лицу, пробормотал сквозь них едва слышно:

– Что же это, Настюха, господи… Я же чуть не умер без тебя… Прости меня, ладно?

* * *

– Мам… Ты чего в темноте сидишь? Электричество экономишь, что ли?

Марина сильно вздрогнула от Машкиного сонного с хрипотцой голоса, резко обернулась от окна:

– Господи, напугала… Ты дома разве? Ничего себе… А я звонила на мобильник – ты трубку не брала…

– Ну да, правильно, не брала. Я заснула, мам. Я ж не лунатик, чтобы во сне по телефону разговаривать. Хотела на пять минут прилечь и заснула… А что, правда в доме электричества нет?

Широко зевнув и вздрогнув всем телом, она шагнула к выключателю, зажмурилась от яркого света, потерла кулаками глаза, хныкнула с досадой:

– Ну вот, выспалась зачем-то на ночь глядя…

– Маш… У тебя же сегодня английский! Ты что, пропустила?

– Ага, мам. Пропустила.

– Почему?

– Да ну его… Надоел! И вообще, я давно уже прилично спикаю, мне для жизни хватит. Ты лучше скажи – почему в темноте сидишь? Случилось что?

– Да, Маш. Случилось. Нам с тобой надо поговорить. Давай сядем…

– Ой, как загадочно! – с размаху плюхнулась на диван дочь, на то самое место, откуда так поспешно выкарабкивался десять минут назад ее отец. – У тебя такой вид, будто ты сейчас сообщишь мне страшную семейную тайну. Наш папа получил поместье в наследство? В предместьях Лондона, да? От бабушкиной родни? Которая голубых кровей?

– Нет, Машенька. Наш папа ушел.

– Куда ушел? – оторопело распахнула на нее глаза Машка.

– Совсем ушел. К другой женщине. Это произошло десять минут назад, я ж не знала, что ты дома…

– А то бы что? Позвала бы меня его удерживать?

– Нет. Не позвала бы. Зачем? Пусть идет. Ты только не воспринимай все слишком болезненно, Маш… Я понимаю, какая это для тебя травма, я сама была когда-то на твоем месте. Я тогда, помню, в депрессию долгую впала. Поэтому я тебя прошу – отнесись по возможности спокойно. Как получится. А, Маш?

– Да ладно… Чего ты меня уламываешь, как маленькую? Неприятно, конечно, но не смертельно же. А что за тетка, которая его увела? Ты ее знаешь?

– Да. Знаю. Это не тетка, это молодая девчонка. Довольно симпатичная. И беременная.

– От отца?!

– Ну да… Так надо полагать…

– Ух ты-ы-ы-ы… Вот это папочка, вот это выдал номерок… Значит, у меня скоро братец появится? Или сестричка? Ух ты-ы-ы-ы…

– Машк, ты чего? Ты… и впрямь рада, что ли? – удивленно уставилась на нее Марина. – Или прикалываешься?

– Да ничего я не прикалываюсь! Не каждый же день у людей сестры-братья рождаются! Нет, мне, конечно, папу жалко, и без обид я не обойдусь, и наверняка в подушку поплачу… Ой, да все так делают, мам! Все обижа ются, все плачут, а потом ничего, отходят, и встречаются, и дружат… В конце концов, мне же не пять лет, чтобы меня папочка по воскресеньям за ручку в зоопарк водил! Я, пожалуй, даже и гнобить его дочерними страданиями не буду. Раз такое дело.

– Ой, что-то я не верю тебе, дочь… – тяжело вздохнула Марина, покачав головой. – Храбришься, да? Вот я, помню, когда отец от нас уходил…

– Мам… Перестань, а? Ну что ты мне свои детские страдания все время в пример суешь? В ваши времена были одни комплексы, в наши – уже другие! Да сейчас каждый первый ребенок родительский развод рано или поздно переживает! Ну что ты ревешь, мам?

– Я не реву… Мне просто… Я хотела тебе сказать…

– Нет, ревешь! Я же вижу, какое у тебя лицо! Для тебя отцовский уход – горе, да? Коварное предательство? Досадуешь, что не удержала, костьми не легла?

– Не говори так со мной, Машка! Никакое для меня это не горе, давно уже. Пусть идет. Я его отпустила. Не в этом дело…

– А в чем?

– Да ни в чем…

– Мам, ты чего? А ну, раскалывайся! Я же вижу, что у тебя слезы изнутри уже горой вспухли. Что случилось, мам?

Марина ей не смогла ничего ответить, только рукой махнула. Со страшной силой потянуло к окну, и она встала, оторвавшись от теплого Машкиного бока, и рванула к нему так, будто хотела выброситься на голый асфальт незамедлительно. Покончить жизнь самоубийством. Хотя не получилось бы, наверное, – третий этаж все-таки. Да еще и низкий.

Илья сидел на скамейке. В прежней своей, почти роденовской позе мыслителя – слегка согнувшись и уперев локоть в колено. Марина всхлипнула отчаянно и протяжно, заревела в голос, не удержавшись.

– Мамочка, да ты чего? – заполошно кинулась к ней с объятиями Машка. – Что случилось, мамочка? На кого ты там смотришь? На парня этого? Он кто, мам? Почему ты так плачешь?

– Он… Он… Ой, я люблю его, Машка… Я дура, я старая, мне нельзя, но я люблю его…

– Во дела… – моргнула девчонка удивленно. – Почему ты дура-то, мам? Это ж здорово, что ты кого-то любишь! А он кто, мам?

– Он… Он никто, Маш. Глупости все это, – с силой вдохнула в себя огромную порцию воздуха Марина, делая попытку успокоиться. – Он младше меня на десять лет…

– Ну и что? Не поняла…

– Да что тут понимать, дочь? Говорю же – он мальчишка совсем!

– Мам, а он тебя тоже любит, да?

– Любит. Видишь, сидит! Он из-за меня в Австралию не уехал…

– Ну? В чем тут трагедия-то, я не врубаюсь никак? Ты его любишь, он тебя любит… Чего еще надо? Дождаться, когда кто-нибудь плюнет-поцелует, что ли? К сердцу прижмет, к черту пошлет? Иди к нему, мам! Он же ждет!

– Маш… Я же объясняю тебе! Ему двадцать семь лет всего! Он скорее тебе в женихи годится!

– Еще чего! На фиг он мне в женихи сдался, мам? Ты вообще-то учти на будущее, я со своими женихами сама разбираться буду! Или ты опять в свои комплексы головой ударилась? Чтоб все у тебя по правилам было? Женщина должна быть младше мужчины, женщина должна быть хорошей хозяйкой, терпеливой невесткой, потом дисциплинированной служащей – это уж обязательно! – плюс еще прекрасной кухаркой, домашней горничной… Что за ерунда, мам?

– Ну знаешь ли… Не нами эти общечеловеческие правила придуманы…

– А кем они придуманы?

– Маш, чего ты хочешь от меня? Видишь, я и без того кое-как держусь, а ты меня мучаешь…

– Да не мучаю я тебя, мамочка. Я хочу, чтоб ты счастлива была. Просто тупо счастлива, понимаешь?

– В смысле – тупо?

– Ну, не тупо… Просто счастлива…

– И что ты мне предлагаешь? Сюда этого парня привести? Семью с ним строить?

– Ой, боже, какие мы пафосные! Нам на любовь наплевать, она нам мешает правильную семью строить! Достойную ячейку общества! – насмешливо проговорила Машка, всплеснув по-бабьи руками.

– Да что ты в этом вообще понимаешь? Мала еще, чтобы рассуждать на эту тему! И дай бог тебе когда-нибудь правильную семью построить! И дай бог удержать! А если все время чувствам поддаваться…

– Во-во! Удержать! Это ты сейчас хорошо сказала, просто классика мещанства – удержать! – в запальчивости проговорила Машка, повернув к матери сердитое лицо.

Марина вдруг поймала себя на мысли, что оно совсем уже и не детское, это лицо. Ровное, гладкое, с приятным румянцем на смуглых щеках, но далеко не девчачье. Лицо молодой женщины – насмешливой умницы, в меру циничной и без ложной скромности рассудительной. От этого открытия она немного оробела даже, потеряла нить разговора. Стояла, чуть приоткрыв рот, слушала, что ей говорит в одну секунду повзрослевшая дочь.

– …А ты задумывалась, зачем вообще эту семью держать, мамочка? Если она распадается? Жилы на шее рвать, но держать? Как атланты, которые держат небо на каменных руках?

Так в ваших песенках пелось, да? А чего его держать, это небо, если в нем даже солнца нет?

– Но так все живут, Маш… Все держат…

– А вот я, например, не буду! Никогда не буду! Если из отношений любовь уйдет, я ни минуты в такой семье не останусь.

– Не зарекайся, дочь…

– Да я не зарекаюсь! Знаешь, в арифметике правило такое есть – от перемены мест слагаемых сумма не меняется… Вот эта сумма – она и есть, по сути, любовь! Не важно, куда ушло и где затерялось второе слагаемое, – бог с ним! Главное, чтоб такое же на его место пришло, чтобы сумма-любовь никуда не делась. А тебе судьба, можно сказать, другое слагаемое сама в руки подкинула… Да ты от счастья прыгать должна, мамочка, а не в болоте правильности барахтаться! Подумаешь, младше ее мужик на десять лет! Старая перечница какая выискалась! Матрона греческая!

– Машк, а Машк… – вдруг во всю ширь улыбнувшись, тронула она дочь за плечо. – Ты когда так повзрослеть успела? Смотрю на тебя и диву даюсь… А я боялась, что… Что ты меня никогда не поймешь, что я в опасности тебя ввергну, если с Ильей…

– Ой, мам! Да просто ситуация сейчас такая, что мне надо быть мудрее тебя. А когда все уладится, я снова буду маленькой, ладно? Маленькой дурочкой Машкой. Так уж и быть. Наслаждайся дальше своей материнской мудростью, переживай за меня, пугайся… Это ж удел всякого родителя – искренне считать своего ребенка глупее себя. А сейчас – иди. Давай, мам. Иди, пока он там сидит… Его Ильей зовут, да? Хорошее имя! Теплое, как домашние тапочки! Ну, иди, мам…

Она буквально вытолкала ее в прихожую, накинула на плечи плащ, открыла дверь. Марина и не сопротивлялась ничуть – нашло на нее какое-то вялое, но светлое и радостное умиротворение, как после долгих ночных слез. Кто-то поднимался вверх по лестнице, и вскоре нарисовалась на промежуточной площадке нелепая фигура Блаженной Кати по прозвищу Фауна. Бледное толстоносое лицо расплылось квашней в улыбке, и руки автоматически полезли за пазуху старого пуховика, скорее похожего на обычную телогрейку.

– Слышь, Марин… Возьми котенка, а? Смотри, какой симпатичный!

– Давай… – неожиданно для себя легко согласилась Марина. Видимо, от напавшего на нее умиротворения. Предложи ей сейчас Блаженная Катя козу драную, так же легко согласилась бы.

Котенок и впрямь был симпатичный. Серенький, с продольными белыми полосками по спинке. Он него слегка несло помойкой, испугом и переменой жизненных обстоятельств – не каждому так в жизни везет, простите, чтоб умиротворенный человек, то бишь будущая хозяйка, ему на пути вот так запросто встретился. Марина взяла его за горячий живот, и он мяукнул громко и пискляво – знакомился, наверное. И тут же вонзился цепкими коготками в руку. Пребольно, между прочим.

– А как его зовут, Кать?

– Да не знаю… Назовешь как-нибудь покрасивше! Парень это, я глядела. Хороший котяра вырастет. У тебя мужик-то, я слышала, вернулся?

– Ой, да снова ушел! – легко махнула свободной от котенка рукой Марина. – И бог с ним, Кать… Лишь бы от перемены мест слагаемых сумма не менялась…

– Че-во? Не поняла я, Марин… – моргнула растерянно Катя, но от уточнений подробностей благоразумно воздержалась. Пристро ила котенка, и слава богу. Просто стала смотреть благодарно Марине вслед. Пусть бежит. Ишь как заторопилась… Прыгает по ступенькам, как молодая коза…

Выскочив из подъезда, Марина присела перед Ильей на корточки, произнесла весело:

– Смотри! Я котенка взяла!

– Симпатичный… – ответил он ей так, будто дрожащая серая животинка была единственной и самой важной темой для разговора. – А как его зовут?

Марина не ответила. Присела рядом с ним на скамью, подвинула лицо поближе, посмотрела в глаза, улыбнулась плавающей дурной улыбкой. Потом произнесла с легким смешком:

– Хм… Слагаемое… Ты мое слагаемое…

– Это что, котенка так зовут – Слагаемое? – удивленно и грустно уставился он на нее.

– Нет. Котенка мы по-другому назовем. Подумаем как. С Машкой посоветуемся. И вообще, пойдем домой, тут холодно и темно… Пойдем, я тебя с Машкой познакомлю! Она тебе понравится, она у меня умная девчонка…

Content

Вера Александровна Колочкова
Осенняя рапсодия
Роман