Вера Александровна Колочкова

Марусина любовь

Роман

– Ой, ну посмотрите же на нее, девочки… Скажите – правда же, прелесть? – Ксения Львовна театрально всплеснула ручками и устремила призывный взор на двух молоденьких продавщиц, дежурно застывших перед ней.

– Д-да… Очень, очень хорошо… – неуверенно улыбнулась одна из девушек, глянув с сочувствием на Марусю.

А может, ей показалось, что с сочувствием. Может, девушка просто так улыбнулась, из профессиональной вежливости. Ей-то какая разница. Не ей же под венец идти в этом дурацком вычурном бело-кипенном платье…

Нет, само по себе платье, конечно, выглядело великолепно. Когда красовалось на стройном и правильно вытянутом по всем женским линиям манекене. Интересно, с кого только эти манекены лепят? Таких и фигур-то, скорее всего, в природе не существует. Раз-два и обчелся. Можно подумать, только им, этим фигурам, и положено замуж выходить. А остальным, кому природа такой радости не подарила, как быть? Терпеть над собой это вынужденное издевательство? И рассердиться никак нельзя – Ксения Львовна обидится…

Будущая свекровь приблизилась к Марусе легким кошачьим шагом, расправила большой белый цветок на лифе, потом снова отошла в сторону и, по-птичьи склонив голову набок, задумчиво проговорила:

– Да-да, вот это как раз хорошо… Вот это как раз то, что надо… Пройдись-ка немного, Маруся. И покрутись, покрутись… Вот так… Ах, прелесть какая!

«Фу-ты, леший тебя разбери, – ругнулась в который уже раз Маруся, неловко дефилируя перед Ксении Львовны взором. – Какая к чертям собачьим тут может быть прелесть? Где ты эту прелесть разглядела, интересно? Обрядили в тяжкий корсет, затянули веревочки на спине – дышать невозможно…»

Остановившись перед большим зеркалом, она робко подняла на себя глаза и невольно прижала ладошки к лицу, пытаясь остудить пылающие щеки. Еще немного – и в обморок бухнется. Вот уже два часа эта пытка длится и длится. Саму бы ее, Ксению Львовну, укатать в эти корсеты да заставить тягать через голову все это шуршащее и скользящее свадебное хозяйство… Хотя ей-то эти наряды больше бы подошли! Ну, не в смысле, чтоб под венец, конечно, а в смысле природной ее дамской элегантности. Наверняка она не скукожится в этих кринолинах да интимно шуршащих подъюбниках и шею при этом в голые плечи с перепугу не втянет. Для Ксении Львовны все эти платья более подходящие – слишком уж они по-барски шикарные. А она, Маруся, выглядит в них как пастушка, которую привезли с чистого поля забавы ради во дворец да заставили нарядиться во все господское. И впрямь смешно же! Руки у нее пухлые, розово-белые, грудь вон снизу корсетом угнетенная, выперла кверху смешными бугорками, и плечи все время спрятать хочется, прикрыть руками. И шею втянуть. А лицо так вообще… Лицо у нее – это песня особая. Непонятно какая. С таким лицом только частушки в деревенском хоре голосить. Круглое, в желтых ярких конопушках, с ямочками на щеках и подбородке. Как мама говорит – красоты нет, а милоты впрок на всю жизнь хватит. А только ей, Марусе, от этой милоты особой радости нет, наказание одно. Потому что никаких серьезных эмоций, кроме дурацкой умильной улыбочки, эта ее милота у людей и не вызывает. Ах, мол, веснушки, ах, щечки-ямочки…

Вот и Ксения Львовна, как в первый раз ее увидела, тоже руками всплеснула и принялась умиляться, всячески одобряя Никитин выбор. И свадьбу эту сама заторопила. Чего было ее торопить-то? Два месяца всего знакомы, сразу и замуж…

Вот правильно говорит подружка Ленка, что она, Маруся, конформистка хренова! Вот так прямо и говорит – хренова. Ленка – она такая. Как скажет, так хоть стой, хоть падай. Зачем, говорит, замуж торопишься? Мало ли что его маме понравилась… Что из того? Опять, что ль, всяким чуждым хотениям управлять собой позволяешь? А твои собственные принципы да желания где? Так на нее гневливо наехала, будто сотворила бедная Маруся что-то из ряда вон выходящее. А только никакого такого Ленкиного конформизма она в себе и не прочувствовала, если честно. Она ж не виновата, что у них с Никитой все получилось так лихо-скоропостижно… Хотя вот мама Марусина свою версию Ленкиному наезду выдвинула – завидует, мол, подруга по-черному. Сама увязла в бедном своем неказистом замужестве, и ей такой же судьбы желает. Так завидует, что не стоит Марусе ее и на свадьбу звать. Сглазит еще…

– Ну что, Марусь, берем? Хорошее платье, поверь мне. И зря ты так смущаешься, оно как раз все твои прелести очень выгодно подчеркивает! Сейчас еще фату прикинем, и все в порядке будет… Девочки, несите фату! – весело хлопнула ладонями Ксения Львовна в сторону продавщиц, и те порскнули разом куда-то в сторону и вскоре торжественно внесли на вытянутых руках дымчато-белую длинную вуаль.

«Сейчас взгромоздят мне это на голову, и я буду похожа на новогодний мешок с подарками…» – грустно подумала Маруся, обреченно подставляя голову под белое скользкое кипенье.

– Нет! Нет! Девочки, не надо! Снимайте! Это здесь, пожалуй, лишнее… – громко скомандовала будущая свекровь. – Я думаю, Марусь, платье без этого атрибута лучше будет смотреться… Ты как считаешь?

– Да. Пожалуй, я тоже так думаю, – памятуя про Ленкино обвинение в конформизме и потому слегка выдержав паузу, будто борясь с некими внутренними сомнениями, медленно проговорила Маруся. – Фата тут уже ни к чему…

– Ага. Ни к чему. Лучше прическу красивую сделать. С цветами. Я тут в одном журнале видела, потом тебе покажу… Давай-ка лучше пройдись еще! И спину распрями, попривыкай, вживись в образ… Ну, чего ты кислая такая? Устала?

– Нет, не устала… Волнуюсь, наверное…

– А ты не волнуйся! Помни, что ты – прелесть! Никита, когда тебя в этом платье увидит, просто с ума сойдет!

– Так вы будете это брать или еще примерим? – осторожно подступилась к ним вежливая продавщица.

– Да. Будем брать. Это, – не удостоив ее взглядом, ровно произнесла Ксения Львовна. И уже совсем другом тоном – родственным и посвойски задушевным – обратилась к Марусе: – Иди, милая, переодевайся…

«Вот же интересно – как это ей удается так своей интонацией командовать? – в который уже раз подивилась на будущую свекровь Маруся, резво направляясь в примерочную. – Так и хочется от ее ласкового голоска подпрыгнуть радостно, взвизгнуть и завертеться пудельком на задних лапках…»

– Да уж… Хлебнешь ты с такой свекровушкой… – хохотнула тихонько ей на ухо одна из девчонок, помогающих разобраться со сложными шнуровками-ленточками.

– Почему? – вскинула на нее удивленные голубые глаза Маруся. – Почему это я хлебну?

– Да потому что подомнет она тебя под себя как пить дать… Видно же! – тихо прошипела девчонка, стрельнув глазом в щелку плохо задернутых занавесей. – Про таких говорят: мягко стелет, да жестко спать… Жить-то вместе, наверное, будете?

– Ну да… Вместе…

– Да тихо ты, Маринка! – строго одернула товарку другая девчонка. – Кто тебя спрашивает-то? Вечно ты со своим языком… Хочешь место потерять, что ли?

– А что я? Я ничего… Я завидую просто… – подмигнув Марусе и улыбнувшись, тихо проговорила Маринка. – Свекровь – это не беда. Это, можно сказать, досадное недоразумение. Вот когда ни мужа, ни свекрови на горизонте вовсе не видно – это и есть настоящая беда… А сынок-то у нее как? Ничего хоть?

– Марина! Прекрати! Я кому сказала!

– Да ладно, девчонки… Лучше пожелайте мне счастья от души… – вздохнула наконец свободно Маруся, освободившись от тяжкого корсетного бремени. – Замуж – оно, конечно, не напасть…

– … Лишь бы замужем не пропасть! – легко подхватила общительная Марина. – И в самом деле – счастья тебе! А со свекровкой все-таки ухо востро держи – ишь какая гордая мадам Дритатуева…

– Марусь… Ты где там? – колыхнулась легко занавеска, чуть оттянутая легкими пальчиками Ксении Львовны. – Поторопись, у нас с тобой еще масса дел на сегодня…

– Иду-иду! Все, я переоделась уже!

– Проводите меня в кассу, будьте любезны. Платье оформите с доставкой на дом, – тихо проговорила в пространство зала Ксения Львовна, снова не удостоив взглядом оробевших девчонок.

И впрямь очень ловко это у нее получалось! Вроде и не хамит, и слова произносит голосом тишайшим да ровным, а такое чувство, будто они перед ней рабыни бессловесные. Зачем она так? Девчонки как девчонки! Нехорошо как-то, и обидно за них… Так старались, расшаркивались…

– Хорошие какие девчонки! – сердито и немного с упреком озвучила свою мысль Маруся, когда они ступили на бесшумно разбегающиеся под ногами ступени эскалатора. Правда, сердитости и упрека она позволила себе лишь самую капельку. Испугалась. Глянула искоса на потенциальную свекровь – не обидела ли?

– Да. Хорошие. Наверное, – обернулась к ней снисходительно Ксения Львовна. – Ты знаешь, я как-то никогда не обращаю внимания ни на продавцов, ни на официантов, ни на консьержек… Для меня они все на одно лицо… Слушай, Марусенька, мы же хотели еще открытки с приглашениями прикупить! Нам же для всех гостей не хватило! Пойдем купим. Как хорошо, что я вспомнила!

Она тут же увлекла Марусю к киоску с открытками и с воодушевлением принялась советоваться насчет цвета, размера и всяких других особенностей этих самых открыток и рассматривать их с придирчивой щепетильностью, чего уж Маруся совсем не понимала, – какая разница, что это будут за открытки… Можно и вообще телефонным звонком на свадьбу пригласить…

Потом, дома уже, отобедав и напившись чаю, они еще раз обсудили список гостей. Со стороны Маруси народу получалось мало. Кого ей особо приглашать?

Родственников – раз-два и обчелся, одни только подружки в том списке числились. Ну, Анночка Васильевна еще конечно же… Не образовалось у нее в жизни ни теть, ни дядь, ни племянников. Мама у родителей одна дочь была, а отец… Про отца вообще помолчать лучше. Хотя Ксения Львовна отмолчаться ей таки не позволила, пристала с ножом к горлу:

– Марусь, так я не поняла… У тебя что, папы вообще никогда не было, что ли? Он умер, да?

– Нет. Не умер.

– Тогда как же? Они с мамой развелись? Не живут вместе?

– Нет. Не живут.

– А ты что… Не хочешь поддерживать с ним отношения? Ты извини меня, конечно, что я так назойливо спрашиваю, но, может, все-таки стоит позвать его на свадьбу? Он же отец…

– Н-нет… Не стоит…

– А мама твоя как считает? Можно я с ней на эту тему поговорю?

– Нет! Нет, не надо с ней говорить! Тут, понимаете… В общем, не надо, и все…

– Да ты расскажи, Марусь… Чего ты так смущаешься? Мы же не чужие теперь. И все друг о друге знать должны. У него другая семья, да?

Вот же пристала, липучка любопытная. Ну что, что она рассказать должна?! Что этого самого отца отродясь не видывала? Что тема эта вообще у них в доме была запретной, с тех самых пор, как она себя помнит? Неприятной была тема, лежала «проклятием на всем роду», как выражалась бабушка, когда еще жива была… И ей, стало быть, Марусе, тоже от того проклятия большой черный кусок достался. Прилетел камнем в спину еще в раннем детстве, когда соседские мальчишки с их улицы вдруг заголосили, показывая на нее пальцами:

– Эй, Мурка! Пацаны, она же никакая не Машка вовсе, а Мурка! Настоящая воровская дочка! Эй, Мурка, Маруська Климова, прости любимого!

Она тогда и не поняла толком, почему вдруг обрушилось на нее это ребячье смешливое презрение. А только окатило вдруг с головой, толкнуло в спину, заставило бежать домой, не чуя под собой ног. А дома – дрожащим голосом первый вопрос матери: «За что они меня…»

– Вот! Вот оно! – поднял на мать сухой указующий перст дедушка, и бабушка враз поникла, затрясла плечами, зашлась в тихом плаче. – Не распознала вовремя, от кого дитя понесла, покрыла нас всех позором… А теперь и дитю всю жизнь из-за тебя маяться придется! Было, было тебе говорено, Надежда…

– Ой, да откуда ж я знала-то! Ну что вы мне душу рвете и рвете… Что у него, на лбу, что ль, написано было, кто он такой… Он же любил меня! По-настоящему любил… Да вы и сами его не гнали! Вспомните-ка!

– Ну да, не гнали. Есть тут, конечно, и наш грех… А зачем девке фамилию его дала? Зачем назвала так? Будто клеймо ей на всю жизнь поставила!

– Ой, да откуда ж я знала… Дура была, вот и назвала…

Заплакав и махнув на стариков рукой, мать ушла в свою светелку и не выходила ни к обеду, ни к ужину, лежала на своей кровати, отвернувшись к стене. А Марусе так ничего толком никто и не объяснил. Дедушка молчал сурово, пыхтел дешевой «Примой», бабушка шаркала разношенными тапками, колготилась по кухне, как обычно, и шла от ее согбенной трудами спины неизбывная виноватость…

Это уж потом, подрастая, Маруся собрала по крупицам всю правду о своем отце. Из пьяных застольных стариковских разговоров, из соседских сплетен, из скупых материнских ответов на ее осторожные вопросы…

Марусина мама, Надежда Ивановна Федорцова, замужем никогда не была. То ли красотой по молодости не вышла, то ли время свое девичье упустила, но так уж сложилось, что вековала свой бабий век при отце с матерью да при хозяйстве в справном доме. Дедушка Иван, говорили, хорошим хозяином был. И огород большой держали, и корову, и свиней выкармливали соседям на зависть. Работы много – только успевай поворачиваться. Их дом во всем околотке самым зажиточным был. Так что задумываться Наде о своей незадавшейся женской судьбе особо некогда было. Вставай с первыми петухами, по хозяйству управляйся, потом на работу бегом беги – не дай бог опоздать, потому что работа у Нади была очень ответственная – диспетчером на станции. Один поезд ушел, другой пришел, все по расписанию. И жизнь шла день за днем и минута за минутой – тоже по расписанию. А только однажды произошел в этом расписании сбой – привела Надя домой со смены ночевщика, пассажира, от поезда своего случайно отставшего. Ну, привела и привела. Что ж, бывает. Они ж люди, а не звери какие, чтоб человека на чужой станции без ночлега оставить да в дом не пустить. И ни деду, ни бабке и в голову даже не пришло, что ночевщик тот мог бы и в гостинице свое случайное время перебыть. Не деревня же у них тут какая, а большой районный город. Кокуй называется. И гостиница в нем есть, и дом приезжих, да и на станции можно найти место, где голову приткнуть…

Поутру ночевщик встал, покурил с Надиным отцом на крылечке, приговорился, Сергеем представился, хозяйство да дом похвалил. И даже дельный совет дал: надо, говорит, в подвале котел поставить да не возиться каждую осень с дровами. Вроде того, сейчас многие добрые хозяева так делают. Оно даже экономнее выходит. Потом разговор этот за завтраком продолжили. Потом Сергей по хозяйству проворно помог. Так и вечер подошел. А за ужином уже и выпили по маленькой…

– Что-то ты, мил-человек, не больно в свою командировку торопишься… – добродушно хохотнул Надин отец, хлопнув гостя по плечу. – Видать, приглянулось тебе у нас…

– Ага, приглянулось, – бросил быстрый многозначительный взгляд в сторону покрасневшей Нади ночной гость. – Что мне там, в той командировке? Успею еще…

– Ну, смотри, смотри… – покивал отец, наливая до краев по второй. – Кто не торопится, тот и не опаздывает…

Так и прожил «командировочный» в доме два месяца. Спускался по утрам из Надиной светелки, здоровался приветливо, садился с отцом завтракать. Хоть разговоров о будущей жизни не заводил и посулов никаких не давал, старики все равно рады были – у дочки хоть какая-то женская жизнь образуется. Пусть и короткая. Не помирать же ей в девках. Раз на молодую никто не позарился, пусть в зрелости мужика почует. А там видно будет. Конечно, держали про запас тайную мысль, что у дочки все сладится, и Надина мама даже в церковь сбегала, чтоб свечку Матери-Богородице поставить… И соседи вскоре про Надиного сожителя прознали. Вроде и за калитку не выходил, а прознали. Поселок-то их отшибом от города стоял, своей жизнью жил, деревенской почти. И потому, когда за сожителем как-то утром черный воронок подкатил к федорцовским воротам, собралась вокруг целая толпа любопытных. В дом, понятное дело, никого не пускали, вот и стояли в сторонке, обсуждали интересную ситуацию. А когда милицейский шофер вышел из воронка, чтоб ноги размять, обступили его осторожненько, спрашивать начали. Охать да ахать. И впрямь ахнешь тут. Не каждый же день на их улице вора-рецидивиста со стажем задерживают. Пашка Ляпишев, шустрый мужичок-сосед, так напрямую шофера и спросил:

– А слышь, это… Правду говорят, что им, ворам-то, с бабами совсем нельзя? Ну, которые в законе?

– Да что они тебе, евнухи, что ли? – хохотнул в Пашкину сторону шофер. – Почему нельзя-то? Вот жениться им воровской закон запрещает, это да. Это действительно. Чтоб ни семьи, ни детей не было. А так… Отчего ж нет…

– Ну, попала наша Надька под позорище… – притворно покачала головой беременная Пашкина жена Клава. – Теперь уж точно вовек не отмоется… Нет, это ж надо, а? Сроду ни с одним мужиком не сыпала, а тут бац – и сразу с вором в законе… А возгордилась-то как, возгордилась-то, господи! Вчера смотрю в окошко – летит домой по улице, светится вся, как молодуха на медовом месяце…

– Да цыц ты, баба! Не встревай! – ругнулся на жену Пашка. – Какое тут тебе позорище? Ну, ошиблась Надька маненько, что с того…

Клава открыла было рот, чтоб достойно ответить мужу, да не успела. Вывели милиционеры из ворот незадавшегося Надиного кавалера, в наручниках уже. Он шел бледный, немного равнодушный даже, смотрел прямо перед собой не мигая. Прежде чем забраться в воронок, вдруг обернулся резко, крикнул в ворота негромко:

– Простите, граждане, подвел я вас… И ты, Надя, прости. Хорошая ты баба. Спасибо тебе за все. Прости!

Никто ему, конечно, не ответил. Не вышла Надя его провожать. Это потом уже, как зафырчал воронок мотором, готовясь отъехать, распахнулась в доме дверь, и Надя выскочила на крыльцо, простоволосая и босая, метнулась по двору к калитке, на виду у всех на улице вцепилась в прутья решетчатого окошечка, запричитала, захлебываясь:

– Ребеночек… Ребеночек ведь у нас с тобой будет… Что мне теперь делать-то? За что ж ты со мной так…

– Фамилию мою не давай! Поняла? Пусть не Климов будет! Свою дай! Запомнила? Если парень – Володькой назови. А девку – Машей. Марусей…

Так вор в законе Сергей и скрылся из Надиной жизни с этой «Марусей» на устах. Как ни сопротивлялись потом старики, дочку Надя все-таки по-своему записала, по фамилии отцовской – Марией Сергеевной Климовой. Так и появилась на свет Мурка из старой блатной песенки, сама по себе ни в чем не виноватая. Маруся Климова. Которая, как в той песне поется, «прости любимого»…

Конечно, в тот момент этой блатной песенки Надя в голове не держала. Не знала она про такую песенку. А вот бедной Марусе впоследствии очень даже из-за нее досталось. И в школе дразнили, и на улице… Одно время она даже мечтала имя да фамилию сменить, назваться какой-нибудь Ксюшей или Таней, а потом передумала. Да и дразнить к возрасту перестали. И мать не хотелось обижать – лишние разговоры об этом заводить…

Когда исполнилось Марусе семь лет, пришел крупный денежный перевод на Надино имя. Без письма, без обратного адреса. Старики аж ахнули, когда сумму этого перевода на почтовом бланке увидели. Потом еще много приходило, переводов этих… Без имени отправителя, без обратного адреса… И суммы тоже бывали разные – то пусто, то густо. То пять лет кряду нет ничего, а потом прямо манной небесной деньги на голову валятся. Шарахались старики от этих денег и в общее хозяйство их от Нади не принимали. Вроде того – не надо нам ворованного. Да и сама Надя не очень-то с этими деньгами к ним насылалась – все на Марусину книжку складывала. Если б не съела их в свое время проклятая инфляция дочиста, то богатая бы невеста из нее со временем образовалась…

Каждый приход этой серой бумажки-перевода бывал у них целым событием. Не любила Маруся прихода этой бумажки, ой как не любила! Сразу неуютно становилось в доме. Дедушка замолкал, пыхтел сердито, и бабушка всхлипывала потихоньку на кухне, вздыхала прерывисто, бормоча свое «Господи, помилуй нас, грешных»… А про маму и говорить нечего. Мама надолго уходила в маленькую сараюшку и там плакала от души, с надрывом и тяжким воем. И четвертинку водки туда, в сараюшку, с собой брала. Маруся однажды видела, как она там плакала. Наливала дрожащей рукой водку в стаканчик, держала его перед лицом, будто рассматривая, коротко всхлипнув, отправляла в себя одним махом, морщилась широким лицом и мотала головой горестно. А потом, коротко вздрогнув и подняв мутные глаза на толстую золотистую связку лука, начинала подвывать потихоньку. И вой этот все нарастал и становился все горше, все страшнее, все безысходнее. Маленькая Маруся даже решила тогда, что обязательно надо этот лук проклятый с маминых глаз убрать. Чего бабушка его развесила тут, у мамы на глазах? Вон она как убивается горько, и волосы ее красивые, светлые и пышные, как молодая пшеница, зря только молтузятся по плечам да сбиваются в мокрые от слез пряди… Она даже к бабушке подошла с этим дельным советом, но та шикнула поначалу, а потом прижала ее голову к боку, погладила по пышным, как у матери, белым волосам и сказала очень странную вещь – не мешай, мол, мамке любить…

Маруся тогда долго думала над этими бабушкиными словами. Но ничего дельного для себя придумать так и не смогла. А переспросить постеснялась. А потом как-то уж и привыкла к этим маминым слезам по поводу серой бумажки, которую изредка приносил в их дом почтальон. Благо, что совсем редко приходить стали бумажки эти. А потом бабушка с дедушкой как-то враз и неожиданно умерли – как в сказках пишут, в один день. И остались мама с Марусей в большом доме одни. Марусе в тот год четырнадцать полных лет минуло. Как мама говорила – еще и не крепка девка, но уже помощница.

А что, она и впрямь по хозяйству проворной была. Правда, такой большой живности, как при деде с бабкой, они не держали конечно же, но с двумя коровами управлялись. Никто уже в их околотке коров не держал, а они ничего, не гнушались ни молоком, ни мясом на зиму. А как иначе жить? Лучше уж покосом летом озаботиться да по утрам из стайки свежие коровьи лызги лопатой грести, чем на новую голодную жизнь жаловаться… Управятся поутру вдвоем, потом разбегутся – Маруся в школу, мать на станцию… А вечером, после дойки, опять работы полно – надо молоко через сепаратор перегнать. Вся улица у них то молоко да масло домашнее покупала. Опять же деньги. Опять же прожить можно. Времени свободного на гулянки, конечно, нет, но тоже не большая беда. Да и на что оно Марусе? Перед мальчишками задом на школьных дискотеках крутить? Чтоб ее там Муркой дразнили? Нет уж. Ей и уличных дразнилок с детства с лихвой хватило. Идешь, бывало, по улице, а Витька Ляпишев, сосед, как запоет-заизгаляется в спину:

… Раз пошли на дело – выпить захотелось,

И зашли в шикарный ресторан…

Там сидела Мурка в кожаной тужурке,

А из-под полы торчал наган…

Она вздрагивала сразу, конечно, и бежала к своим воротам что есть силы, а Витькин слабый визгливый голосок, подогреваемый звонким хором других мальчишек, и там ее доставал:

Мурка! Ты мой Муреночек!

Мурка! Ты мой котеночек!

Мурка, Маруся Климова!

Прости лю-би-мо-го!

В детстве эту ребячью около нее колготню бабка с дедом быстренько разгоняли. Бабка, бывало, и к соседям Ляпишевым ругаться ходила, и громко кричала на их подворье, и даже коромыслом перед лицом Витькиной матери грозно трясла. Витька на какое-то время затихал, а потом все сызнова… Хорошо хоть мать ее в другую школу потом перевела – которая подальше и в которую их уличные ребята не ходили. А там, в новой школе, начиная с восьмого класса у нее и защитник появился. Колька. Первостатейный хулиган Колька Дворкин. Лихой мотоциклист. Вроде как байкер даже, если приспособить его старый отцовский мотоцикл к новомодным веяниям. Она и сама его поначалу боялась да сторонилась, а потом он ее как-то подвез до дому, постояли у калитки, поговорили…

– Ой, а у тебя волосы травой и молоком пахнут, слушай… – потянул он вдруг носом, наклонившись к ее кудряшкам. – И еще это… Навозом немножко… Так сладко пахнут…

Она тогда дернулась от него обиженно – что это значит, навозом? Тоже комплиментщик выискался… Фыркнула, убежала. Впрочем, обида ее вскоре прошла. На следующий же вечер. После того, как Колька круто разобрался с ее уличными обидчиками. Те и не поняли поначалу, с кем дело имеют, – просто начали по привычке им в спину орать свое непотребное:

… Слушай, в чем же дело?

Что ж ты не имела?

Разве я тебя не одевал?

Кольца и браслеты, шляпки и жакеты

Разве я тебе не добывал?

Мурка! Ты мой Муреночек…

А когда допели до места, где Маруся Климова должна была по логике вещей простить любимого, началась драка. Самая настоящая. С Марусиным визгом. С Витьки Ляпишева выбитым зубом и с фингалом на пол-лица. С гитарой, разбитой вдребезги о те самые бревна, на которых обычно сидели стайкой ее уличные обидчики. С лаем собак из-за заборов. С опрокинутым в пыль Колькиным мотоциклом. Кое-как они успели тогда мотоцикл во двор затащить да скрыться в доме от прибежавших со всех концов околотка здоровенных парней – наших, мол, бьют… Так и стояли, караулили Кольку у Марусиных ворот допоздна. Он все рвался в бой, да Маруся с матерью его не пустили – так и до смертоубийства недалеко. Одно дело – малолетки отношения выясняют, а другое дело – взрослые парни, выпивкой подогретые… Мать положила Кольку спать в Марусиной комнате, а дочку взяла к себе под бок, в свою кровать, да еще и сторожила испуганной рукой ночью – не убежала бы. Мало ли что. Девка выросла справная, кровь с молоком. Улыбнется – так соком из ямочек и брызжет. И семнадцати еще нет, а все при ней. Не зря, видно, паренек этот в драку за нее бросился, ой не зря…

С тех пор к Марусе с дурацкими песенками больше уличная ребятня не приставала. Наоборот, подходили да здоровались с почтеньицем. И с Колькой, кстати, тоже. Он на их улице часто появляться стал. Как свой. Марусин защитник. Каменная стена. Колька Дворкин. Взрывной, отчаянный парнище, первый забияка в драках, никаких авторитетов не признающий. И в то же время очень добрый – Маруся как никто это знала. Временный необтесавшийся нигилист – так прозвал его учитель истории Петр Николаевич, их классный руководитель. Из таких, говорил, потом отличные мужики получаются – жизни не боятся и мнут ее под себя, как им надо…

Что ж, может, и получился бы потом из Кольки отличный мужик. Кто его знает? Наверняка бы получился. Если б не случилось все так по-дурацки…

После школы Колька сразу загремел в армию. Родители его постарались, спровадили туда парня с почестями. Пусть там пообтешет свой характер немного. Оно, конечно, и правильно, может быть… Самое там место, наверное, для становления на место буйных мужских характеров. А только Марусе прощаться с Колькой было – как саму себя ножом резать. И вовсе никакой он не буйный, уж она-то это точно знала… Он просто жизнь так любит. По-своему. А ее, Марусю, даже больше жизни любит. Он сам так сказал, когда на вокзале прощались. А она ждать его обещалась.

И дождалась, конечно, что ж… Два года ни на кого глаз не подняла. Все жила от письма до письма. Хотя и были у нее воздыхатели, чего уж там. И хорошие были. Особенно в колледже. Поступила она после школы в строительный колледж – единственное учебное заведение у них в Кокуе. Можно было бы, конечно, и в областной институт учиться податься, как другие Марусины одноклассники сделали. Ленка Ларионова, ее закадычная подружка, например, – та вообще в психологи подалась. А она – нет. Она с места не сдвинулась. Да и чем строитель – не профессия? Тем более там как раз отделение такое хорошее открыли – экономическое. Вполне нормальная для женщины специальность. Марусе нравилась. Ей всегда нравилось возиться с цифрами, все учитывать да обсчитывать, планировать наперед. И даже в своем собственном хозяйстве мать ей в этом деле полностью доверялась. Была у Маруси в обиходе такая специальная тетрадочка, куда она записывала все их с матерью затраты-приходы. Ей эта тетрадочка во время учебы вспоминалась! Даже самой смешно было… Оказывается, она свой домашний мясо-молочный хозяйственный учет совершенно правильно вела, можно сказать, на одной только гольной интуиции, еще и не зная о существовании таких умных слов, как себестоимость продукции, план-фактный анализ, нормирование труда да ежедневное сведение расходов с доходами и выявление при этом не нужных никому перерасходов…

Мир цифр – это же так увлекательно! Все можно рассчитать, занести в таблицу, и все видно, как на ладошке. И даже в жизни своей все можно рассчитать и разложить по полочкам. Жизнь – она же штука такая, в ней все должно быть прозрачно и понятно. Вот, например, есть у нее Колька… Он любит ее, она любит его. Все как дважды два. Приедет из армии – поженятся. Потом ребеночка родят. Потом еще одного. Потом дом хорошенько отремонтируют, когда деньги будут. Сверху еще одну светелку пристроят, кругленькую такую, как башенка. Колька – он сильный, он все может! Так что зря Ленка говорит, что жизнь цифрам не поддается. Еще как поддается. Лишь бы цифры эти были правильные и прозрачные. А где в жизни прозрачность – там и душе покой…

В общем, ждала она Кольку все армейские годы правильно и верно. И училась хорошо. На красный диплом даже шла. И к родителям его в гости частенько захаживала.

Они так рады были этим ее приходам! Мать Колькина все подарочек какой норовила ей в руки сунуть – духи хорошие иль другую какую безделицу – все равно приятно. И настал момент – дождалась она Кольку. Увидела как-то утром входящего в калитку молодца в синем залихватском берете – коленки так и подогнулись, и ведро с молоком чуть не опрокинула. Он подхватил, закружил ее по двору! Мать смотрит в окно, плачет… Вот счастье-то было! Настоящее, стопроцентное, осязаемо идущее из твердых мужицких Колькиных рук, из сияющих восторженной прозрачностью глаз, из короткого крепкого поцелуя в губы – так и припала к нему, ничего не стыдясь, и оплела руками каменную шею…

Он тогда к ней сначала пришел. Прямо со станции. Чтоб вместе потом у его родителей появиться. Ну, она оделась понаряднее, и пошли… А потом родители Колькины по случаю возвращения сына гулянку устроили. Всех в гости созвали, кого могли! И друзей, и знакомых, и соседей… Может, и не надо было этого делать… Не надо было так лихо праздновать… Надо было дать отойти парню, приспособиться к гражданской жизни. А тут каждый подходит, и со всеми рюмкой чокнуться изволь, прими радость! Вот Колька и принял в себя этой радости столько, что лучше и не вспоминать, что потом было…

Затянулась эта их пьянка-гулянка до поздней ночи. Народ все шел и шел. То друзья Колькины с вечерней смены заглянут, то родственники из деревни на последнем автобусе свалятся… Сунулись – выпивка закончилась. Никто толком и не понял, как это Колька так лихо вывел отцовские «жигули» из гаража да за руль сел. Маруся все потом себя спрашивала: она-то где в тот роковой момент была? Почему проворонила? Не остановила? Она ж рядом с ним должна была находиться…

В общем, совершил в ту ночь пьяный Колька наезд на пешехода. И откуда у них в городе ночью этот пешеход взялся? У них и днем-то народу на улицах негусто – светофоры так только, для видимости стоят… Сбил насмерть человека. Когда милиционеры да гаишники в дом приехали – им поначалу и не поверил никто…

Все последующие события для нее протекли вязко и мутно, как в дурном сне. Что там следствие долго вести? Вот вам убийца виноватый, вот человек убитый… И не важно, что на улице совсем темно было, и не важно, что в том самом месте отродясь никаких фонарей не было. И тем более не важно, что радостное событие Колька отмечал. Сел пьяный за руль – ответь. Все оно так, конечно. Все правильно. На то оно и правосудие. И нет этому правосудию никакого дела до бедного Марусиного сердца, рвущегося через голову адвоката туда, за железные широкие прутья решетки к Кольке, безысходно обхватившему свою большую обритую голову твердыми руками…

Дали Кольке три года колонии и три года поселения. Судья беспристрастно прочитал приговор, милиционер также беспристрастно отомкнул замок железной клетушки, вывел Кольку в наручниках. Все. Кончилось для Маруси прозрачное счастье. Как будто и не было ничего. Шесть лет. Шесть лет. Даже цифры такие в голове не укладывались. Шесть лет! В молодости шесть предстоящих лет кажутся огромной жизнью, которую и не прожить никогда…

Потом она домой пришла. Закрылась в той самой сараюшке, как мать когда-то, завыла-запричитала взахлеб, упершись взглядом в толстую связку лука. Что ж, видно, это у них семейное, на женском роду написано – на лук плакать. Правда, мать ей долго плакать не дала. Ворвалась, дернула за волосы пребольно, подняла на ноги, встряхнула с силой:

– Не смей, Маруська! Кому говорю – не смей! И думать забудь, чтоб по нему плакать! Ты молодая еще, все у тебя впереди!

– Ой, мама… Шесть лет… Это ж так много – целых шесть лет… – зашлась в горьком слезном приступе Маруся, падая ей на плечо.

– Значит, тем более не смей! Считай, что я за тебя весь этот случай в свое время отплакала, поняла? Еще чего не хватало, чтоб ты мою судьбу к себе прибрала… И не смей больше об этом думать, слышишь? И чтоб я имени даже его не слышала! Нету его! Нету никакого Кольки Дворкина! И не было никогда!

– Да как же, мама, не было… Ведь был… Что же я, в голову к себе залезу да память там убью, что ли? Ой, целых шесть лет, мама…

– Замолчи, замолчи, Маруська… – глотая слезы, дрожащей рукой впилась ей в плечо мать. – Не рви мне душу, Христом Богом тебя прошу… Не наказывай… Это моя, только моя судьба такая! Хватит с меня и моего горя горького за грех мой… Иди, поешь лучше, да работать будем! Вон из-под коровы не убрано! Работать надо, Маруська, работать, оно все и забудется…

Работать ни в тот день, ни в следующий Маруся так и не смогла. Лежала колодой бесчувственной, в потолок смотрела. Слушала, как ходит тихо мать по кухне, звенит банками, как говорит с кем-то сердито во дворе…

– Кто это приходил, мам? – вяло подняла она голову от подушки, когда мать вошла к ней с большой кружкой парного молока.

– Да это… мать Колькина… Поплакаться приходила, дурища! Нашла тоже, кому плакаться…

– А где она? – Маруся села на постели.

– Так я прогнала ее со двора. Сказала, чтоб никогда не приходила сюда больше.

– Почему, мам?

– А потому! – сердито сдвинула брови мать, глухо стукнув кружкой об стол. – Нечего ей тут делать! Тебя с ума сводить зазря! Иль она думает, что ты все шесть лет будешь тут в бобылках куковать да ее сыночка из тюрьмы дожидаться? Нет уж! Не бывать этому!

– Так я ж люблю его, мам… У меня больше никого и нету…

– Нету – так будет! И думать про Кольку забудь! И это мое последнее для тебя материнское слово! Поняла? И думать о нем не смей! Чтоб с тюремщиком… Ты знаешь, какие они оттуда приходят?

– Мам, ну зачем ты так? Какой он тебе тюремщик? Он же не виноват… Он просто пьяный был… Он же не хотел этого, мам!

– Да мало ли, что не хотел? Что случилось, то случилось. Судьба, значит, такая. А у тебя своя судьба будет! И вот еще что, Маруська… Письма будет тебе писать – не отвечай! Иль отпиши, что замуж вышла. Не надо тебе этого. Не допущу я. Камнем в ноги брошусь, а не допущу! Так и знай! Мой грех, мне и действовать. И не перечь мне лучше. Я знаю, что говорю.

Осев рядом с Марусей на кровать, она вздохнула тяжело, будто разом выпустила из себя весь воинственный пыл, опустила плечи, проговорила тихо:

– Вот так и живешь, и не знаешь, где оно в тебя прилетит, с какого боку… А я, дура, радовалась, что все у тебя так хорошо складывается… Видно, чего больше всего для своего дитя боишься, то и прилетает…

Первое письмо от Кольки пришло через два месяца. Из Воркуты. Слово это страшное – «Воркута» – показалось Марусе колким и страшным, как колючая проволока. Так и виделось через это слово Колькино лицо – потемневшее, небритое, с потухшими от безысходности глазами. И строчки в письме были какие-то холодные и короткие, будто под диктовку написанные. Вроде как и писать ему особо не о чем. Только в конце письма промелькнула живая искорка, похожая на маленькую надежду. Вроде того, что три года пролетят быстро, а на поселении здесь люди очень неплохо живут, и даже с семьями, и детей рожают… Мать, как это его письмо прочитала, взбеленилась:

– Ишь – на поселении они там неплохо живут! Еще чего выдумал! Это на северах-то! Умный какой нашелся! Вот и пусть там ищет себе такую же умную, которая жить с ним станет! Тебе-то зачем об этом знать? И вообще – не читай ты этих его писем больше! В печку их сразу, в печку! И чтоб я не слышала о них больше! Ты вон ходишь – почернела уже вся, и учебу забросила, а у тебя диплом на носу! Прямо страх на тебя глядеть! Еще три года, гляди-ка, не отсидел, а уже про поселение заикается…

Больше они на эту тему с матерью не говорили. Будто и не было ее. И письма от Кольки больше не приходили. Маруся, конечно, догадывалась, что мать их перехватывала да в печку совала, как и грозилась, но молчала. А что она сделать могла? Ничего и не могла. Образовалась у нее в душе непонятная пустота, сложилась мутными слоями из предстоящих шести лет, будто они не впереди были, а позади, уже прожиты. Иногда эта пустота становилась вдруг колкой, и сухой, и черной, как слово страшное «Воркута», и щипала глаза ночами, и она плакала в подушку тихо, чтоб мать не слышала…

Колледж свой Маруся закончила. Правда, без красного диплома, ну да ладно. Зато на работу ее взяли сразу и в хорошее место. Экономистом в строительную фирму. Она, правду сказать, не совсем уж таки фирмой была, контора эта, просто именовалась так претенциозно. На самом деле это был маленький филиал большой фирмы под названием «Стройсоюз», головной офис которой находился в области. Объекты у этого «Стройсоюза» были действительно большие и серьезные, и филиалов по области было много. И в Кокуе тоже вот филиал был. А что, в самом деле? В их Кокуе, что ли, дома строить не надо? Еще как надо! И цех новый к сталепрокатному заводу строить надо, и школу тоже… Заказов хватало. Правда, по причине большой отдаленности областное стройсоюзовское начальство у них не часто появлялось, но работой их было довольно. По крайней мере, начальник их, Владимир Николаевич, так говорил. А еще говорил: от начальства подальше, душе спокойнее. Вот и копошились они себе потихоньку, работали, осваивали даденные сверху капитальные вложения да туда, наверх, об успехах докладывали. Но, как говорится, любому спокойствию когда-то приходит конец. Собрал их как-то на срочное совещание Владимир Николаевич и объявил: готовьтесь, к нам едет ревизор…

Если б знала тогда Маруся, какую роль в ее жизни сыграет этот самый заезжий ревизор! Вернее, ревизорша. Дорогая Анночка Васильевна. Вернее, это потом уже, с легкой руки матери, эта женщина стала для нее Анночкой Васильевной, а поначалу оказалась конечно же Анной Васильевной Бритовой, заместителем генерального стройсоюзовского директора по финансовым вопросам. Строгая дама. Сухая, въедливая. И фамилия ей была под стать – посмотрит, как лезвием полоснет. Так и начала к каждой бумажке сразу придираться – что это да откуда это… Бедную главную бухгалтершу чуть до инфаркта не довела. Такой тон сразу взяла, будто они тут все воровством да приписками занимаются… Вот интересно, отчего это все ревизоры такие ревностно-подозрительные? В крови у них это, что ли? Иль на человека так плохо влияет возможность другого в чем-то уличить? Неужели это так приятно – подозрением другого унизить? Ну ладно бы, если б ошибок много нашла, тогда еще такое отношение можно было как-то объяснить. А так – непонятно…

Правда, к Марусе Анна Васильевна сразу отнеслась благосклонно. И даже похвалила за порядок в документах. А может, увидела, как Маруся ее боится. Как шустро бросается продемонстрировать этот свой порядок, как со спешащей готовностью тащит на обозрение любую папку с отчетами да калькуляциями. Не успеет Анночка Васильевна задуматься да слово свое строгое ревизорское молвить, а Маруся – шасть в свой кабинет, и нате вам, пожалуйста! Вот оно, все в папочке аккуратненько подшито, все подписано, все без единой помарочки… Циферка за циферкой бежит и циферкой погоняет. И все чаще звучала из уст Анночки Васильевны сдержанная похвала: молодец, молодец, девочка… А на второй день она уж и особой панибратской чести удостоилась: вместо официальной Марии Сергеевны стала просто Марусей. И в который уже раз удивилась про себя: вот почему, почему ее все так и норовят Марусей назвать? Почему, например, не Машей? Что к ней, навечно, что ли, это имечко приклеилось? Вот посторонний вроде человек эта строгая ревизорша, а туда же – Маруся…

На третий день своего ревизорства Анночка Васильевна заявилась к ним совсем уж сердитая. Раздражение так и наплывало от нее волнами – подойти страшно. Главная бухгалтерша, спеша к ней по коридору с бумагами, уже заранее всхлипывать начала. Вздумала даже перекреститься перед тем, как войти, да все бумаги вокруг себя рассыпала, и наклонилась, кряхтя, чтоб собрать… Маруся бросилась ей на помощь, попыталась приободрить как-то, да та только рукой махнула:

– Ой, да ладно… Сейчас мы все и в том еще виноваты будем, что в гостинице горячей воды третий день уж как нет…

– Как это – воды нет? А как же она обходится, ревизорша-то?

– Да откуда я знаю! Как, как… Она ж городская насквозь, привыкла, наверное, каждый вечер в ванной полоскаться… А тут – обломалась!

Вот и злится теперь! Да и то – нечего в такую даль на проверки ездить! Сиди дома! Тут люди работают себе и работают, и нечего им ошибками в морду тыкать! Подумаешь – ошибки… У кого их нет, ошибок этих…

– Но ведь в самом деле тяжело – третий день не помывшись…

– А ты давай не защищай! Ишь, какая жалельщица нашлась! Ладно, помогла, и иди себе… Спасибо…

К вечеру Маруся решилась. Заглянула в кабинет к Анночке Васильевне, улыбнулась кротко, произнесла нерешительно:

– Анна Васильна, а может, вы это… Может, в бане хотите помыться? А что? Пойдемте к нам…

– В бане? Я – в бане? – с сомнением и немножко с ужасом переспросила ревизорша, повернув к Марусе голову. – А ты что, меня на дачу к себе хочешь пригласить?

– Ну почему на дачу? Нет, я домой… Мы с мамой в частном доме живем… Пойдемте, Анн Васильна! У нас баня хорошая, большая. Как натопим! А то что же – третий день не мывшись… А вдруг и сегодня в гостинице воды не будет?

– Да уж… Это будет катастрофа… – задумчиво посмотрела на нее Анна Васильевна. – Ну что, пойдем, коли так! Веди меня, Сусанин! – И даже рассмеялась тихо и снисходительно, сильно откинув голову. – Только учти – никому ни слова, поняла? А то поймут не так…

– Да ни в жизнь никому не скажу! Что вы!

– А идти далеко?

– Не-а! Четыре остановки на автобусе, потом пешком минут двадцать-тридцать…

– Да уж, недалеко…

– Так, может, у Владимира Николаевича машину взять? Шофер отвезет…

– Нет. Не надо машину. Так пройдемся. Посмотрю хоть, что за город такой ваш Кокуй…

Мать встретила Марусину важную начальницу так, будто была с ней сто лет знакома. Без реверансов. Вышла из коровника с подойником, в белом платочке, повязанном по-деревенски, со смешным узелком на лбу. Вытерла руку о фартук, протянула по-свойски для знакомства.

– Ну что ж, баню так баню… Это вы, девки, хорошо придумали. Это мы счас. Это мы мигом истопим. Да ты проходи, проходи, Анночка Васильна! Не стесняйся! Будь как дома! Мы люди простые, свойские…

– Ой… А это у вас что? Молоко? Настоящее? – удивленно показала пальчиком на подойник Анночка Васильевна.

– А то! Конечно настоящее. Парное. Хочешь попробовать?

– Хочу-у-у… – нерешительно протянула Марусина большая начальница.

У Маруси отлегло от сердца. В первый момент, когда мать так панибратски обратилась к гостье, она вздрогнула, конечно, – мало ли что…

Хорошо хоть мать не совсем уж в панибратство ударилась да к Анночке догадалась Васильевну пристроить…

– Тогда пойдем в дом! У меня как раз и тесто приспело, сейчас калач на поду испеку… – торопливо начала подниматься на крыльцо мать.

– А… Как это – на поду? – заинтересованно переспросила Анночка Васильевна, поднимаясь за ней.

– Ну, я гляжу, ты совсем неграмотная! – обернулась к ней мать. – Городская, что ль?

– Ага. Городская.

– Ну что ж, понятно…

Парное молоко их гостья никак не прокомментировала. Сделала несколько глотков из большой кружки, прислушалась к себе задумчиво. Да и то, не всякий человек парное молоко пить может. Вкус у него особенный. А потом стала наблюдать, как весело управляются по кухне хозяйки, как ловко мать вытянула тесто, трижды свернула в крепких руках, как фокусник, и кинула готовый калач на под, предварительно согнав на загнетку угли. Вскоре пошел по избе теплый и сытный хлебный дух, и запахло немного жженой корочкой – Маруся и сама страсть любила эту хрусткую горячую корочку, особенно с молоком…

– Ты шибко-то не наедайся, Анночка Васильна! Оставь место для ужина! А то потом париться тяжело будет! – заботливо предостерегла Надежда новую знакомую.

– А что, еще и ужин будет? – с набитым ртом переспросила разомлевшая Анна Васильевна. – Ничего себе… А я думала, хлеба горячего с молоком поедим, и все…

– Ну, чего уж ты нас с Маруськой не уважаешь так! Мы гостей любим… Правда, Маруська? Сейчас вот вы с ней попаритесь от души, а я пока на стол соберу…

Баня истопилась моментом. У них была очень хорошая баня, справная – дед в свое время постарался. Переодетая в чистый Марусин халатик, Анна Васильевна выглядела совсем уже не грозной и даже не городской. Слушалась Марусю беспрекословно и с удовольствием. Забралась на верхний полок, смотрела на нее оттуда с ласковым уважением, как она суетится, запаривая веник, как поддает квасом для первого ароматного парку.

– Какая ты вся гладкая, Марусь… Беленькая, крепенькая! Прелесть просто! И полнота тебя нисколько не портит! А я вот все худею, худею… Зачем, спрашивается? – грустно похлопала она себя по жидким ляжкам. – Скоро полтинник стукнет, а все худею…

– Сколько? Полтинник? Да вы что… – удивленно подняла на нее глаза Маруся. – Никогда бы не подумала…

– Так стараемся, чего ж! Все по салонам да по массажам деньги разбрасываю! А так подумать, положа руку на сердце, и впрямь – зачем…

– Ой, да как это – зачем? Да у вас фигурка – как из журнала!

– Ну да. Как из журнала. Только кто его читать станет, тот журнал. Некому читать-то.

– Ой, да прямо… – простецки махнула на нее рукой Маруся. – Скажете тоже…

– Ну да. Скажу. Ни мужа у меня, ни детей… Одна только работа всю жизнь. Все карьеру торопилась делать, знаешь ли. Дура была. Карьеру вот сделала, а толку нету… Ой, ой, горячо! – завопила она вдруг, пытаясь защититься руками от идущей в ее сторону волны горячего пара. – Ты что делаешь, Марусь! Я же сварюсь так!

– Ничего. Не сваритесь. Так надо. Терпите. Сейчас еще поддам и парить вас буду…

В дом Анночка Васильевна вернулась совсем разомлевшая. Бухнулась на стул, вытянула ноги, выдохнула сладко:

– О-о-о-о… Как будто все у меня внутри переместилось, на новое место встало…

– Ну так и хорошо, что встало! Значит, все на пользу пошло! – хохотнула весело Марусина мать. – Давайте-ка, девки, к столу. После баньки обязательно полагается рюмочку пропустить… Ты шаньгой, шаньгой лучше закусывай! – торопливо подсказала она гостье, когда та зашлась от крепкого глотка первача и начала отчаянно рыскать глазами по столу, заставленному тарелками. – Надо обязательно горяченьким закусить!

– Ой, а что это было такое крепкое, я не поняла… Виски, что ли?

– Да сама ты виска… Самогонка это! Чистая, как слеза! Погляди!

– А-а-а… Самогонка… – моргнула осоловело гостья, откусывая порядочный кусок картофельной шаньги. – Ой, а булочка какая вкусная… А это что, омлетик такой, да? Какой странный, жиденький…

– Ну, попробуй… – хитро улыбнулась Надежда, подставляя ей поближе тарелку с желтоватым, слегка дрожащим, как холодец, продуктом.

– Ой… Нет, не омлетик… Какой вкус странный… А что это такое, интересно?

– Так это молозиво…

– Что?!

– Ну, молозиво… Молоко такое. Самое первое, для только родившегося теленка. Оно густое всегда, жирное, а когда застывает, как холодец становится. На этот, как его… на модный жидкий сыр похожее…

– Ну да… Похожее… – торопливо отодвинула от себя тарелку Анночка Васильевна и содрогнулась слегка.

– А ты что, моргуешь?

– Что? Как это – моргуешь?

– Ну, брезгуешь, значит.

– Нет, я не брезгую… То есть… не моргую… Просто непривычно…

– Так зато полезно! Аксинья вчера как раз отелилась, вот я и взяла у нее немного молозива… Как знала, что гости будут!

– А Аксинья, это…

– А это корова наша. Аксиньей зовут. У нас их две – Аксинья и Дуняшка.

– Хм… Имена какие странные… Прямо Шолохов, «Тихий Дон»… Может, и Наташка тоже есть?

– Нет. Наташки нету. Да я и сама была против, чтоб их бабьими именами называть! Вон Маруська настояла!

– Ой, как хорошо тут у вас, господи… Баня, коровы-бабы, молозиво…

– Что, еще хочешь? Так кушай! – подвинула ей Надежда тарелку с необычным молочным продуктом.

– Нет! – торопливо выставила ладонь, отказываясь от угощения, гостья. – Нет, я уже это покушала! Спасибо! Я вот лучше кефирчику попью… Ведь это кефирчик такой густой, да? Я не ошибаюсь? Он не из молозива сделан?

– Нет. Это простокваша обычная. Ну, можно сказать, и кефир…

– Ой, а вкусная какая! Как творог. А это…

– А это масло.

– Масло?! Такое желтое? Такого не бывает…

– Ну, давай поучи меня, какое масло бывает… У вас там, в городских магазинах, такого масла и не видали никогда! Ты попробуй, попробуй!

Так в творческих познаниях деревенского натурального хозяйства прошел для Анны Васильевны вечер. Потом, когда гостью совсем сморило, Маруся отвела ее спать в светелку. Кончилось дело тем, что остаток своей командировки провела городская гостья у них в доме, возвращаясь после трудового дня вместе с Марусей.

– Ой, Надь, а можно я с тобой пойду? – увязалась она на следующий вечер за Надеждой, когда та, повязавшись платочком, направилась в коровник на вечернюю дойку. – Я хочу на Аксинью посмотреть. И на эту… на Дуняшку тоже…

– Что ж, пойдем, – удивленно посмотрела на нее Надежда, – только туфли свои модные сыми, замараешь. Чуни вон надень.

– Чуни? Это какие чуни?

Молча бросив ей под ноги глубокие резиновые галоши с острыми носами, Надежда стояла, смотрела сурово, как Анночка Васильевна осторожно и неуклюже сует в них ноги, потом произнесла строго:

– Только не шибко там охай. Испугаешь еще животину…

– Ой! Ой! Боже, какой хорошенький! Какой маленький! Какой красавчик! – тут же забыв все ее предостережения, громко воскликнула Анночка Васильевна, увидев в деревянной загородке лежащую на сене телочку. – Ой, мамочки, прелесть какая…

– Да тихо ты, оглашенная! – снова шикнула на нее Надежда. – Говорю же, не охай! Нельзя! Сглазишь еще! Глаз-то у тебя, гляжу, черный да урочливый… Да и не красавчик это вовсе, а красавица. Телка. Поняла?

– Поняла… А как ее зовут?

– Так не назвали еще… Хочешь, Анюткой назовем?

– Ой, а можно?

– Так отчего ж нельзя? Пусть Анюткой и живет свое время. Правда, потом колоть жалко будет…

– Как это – колоть? Куда колоть?

– На мясо, куда…

– Так она ж еще ребенок!

– Ничего, к зиме вырастет. К Новому году аккурат и заколем. Так что прошу к нам в гости на пельмени…

– Но… Подождите, как же… Что значит, вырастет? Она же все равно маленькая еще будет… Девушка совсем…

– Ну да. Эта девушка как раз молодой телятиной и называется. Чай, любишь в магазине молодую телятину покупать? Кто ж старое-то мясо есть любит?

– Боже… А я никогда об этом не думала… – грустно и тихо выдохнула Анночка Васильевна. – Так с вами здесь точно вегетарианкой станешь… И вообще… Расквасилась я у вас тут и душой, и телом…

– Так это хорошо, чего ж ты горюешь-то? – удивленно подняла на нее голову из-под Дуняшкиного живота Надежда.

Звонкие молочные струи упруго бились об оцинкованное дно подойника, ловкие сильные руки привычно делали свою ежевечернюю работу.

– Хорошо-то хорошо, да только ни к чему мне это, – грустно вздохнула Анночка Васильевна, осторожно оглаживая по боку Дуняшку. Потом, поднеся ладонь к носу, втянула в себя задержавшийся на ней коровий запах, задумчиво подняла глаза, продолжила: – Когда в городе живешь, Надь, в суете да в жестокости, такие вот лишние земные чувствования тебе ни к чему. Мешают только. Расслабляют. Там вся жизнь – борьба… И все бабы – стервы…

– И ты, что ль, стерва?

– Еще какая! Не будешь стервой – сразу под себя подомнут и звать как не спросят. Знаешь, с каким трудом я этого места добивалась, на котором сейчас сижу? Ой, да если рассказать…

– Так зато в люди вышла, зарплату, чай, высокую получаешь! И не надо тебе ни на земле, ни в доме горбатиться…

– Ну да. Это так. Но зато ни одной живой души рядом нет, чтоб в плечо поплакаться… И на работе тоже никому довериться нельзя. Кому доверишься, тот тебя и спихнуть норовит в первую очередь. Кругом одни интриганы! Вот и приходится все время оборону держать. Мне свои люди ой как нужны, ты даже не представляешь – как. Я вот как раз об этом и хотела с тобой потолковать, Надя…

– О чем – об этом? Говори прямо, не понимаю я твоих намеков.

– Да я про Марусю… Может, мне ее на работу в город забрать? А что? Девочка она очень толковая. Я видела, как она работает. Чего такому добру пропадать? А я бы ей помогла, и с карьерой тоже… У меня сейчас такие возможности есть. Правда, сейчас вакансий свободных у нас нет, но это же все организовать можно в принципе…

– Та-а-а-к… Разговор, конечно, интересный у нас пошел… – задумчиво произнесла Надежда. – Очень интересный… Только не в коровнике ж об этом толковать! Иди-ка ты в дом, да скажи там, пусть Маруська на стол накрывает… Посидим, обсудим…

Что ж, видно, так уж сложилось, чтоб меняли да определяли дальнейшую судьбу обитателям этого дома пришлые случайные люди. В свое время вор-рецидивист Сергей Климов в Надеждину судьбу вклинился, теперь вот и Анночка Васильевна таким пришлым случайным человеком оказалась…

– Вот так вот, Маруся… Девочка ты очень способная, толк из тебя будет. Сама видела. Считай, что ты в моем лице свой счастливый билет вытянула. Путевку в жизнь. – Сидя во главе стола и прямо, как в президиуме, держа спину, важно вещала Анна Васильевна. Слышались в ее голосе знакомые уже Марусе властные и жесткие нотки. Даже Надежда вдруг оробела от такой мгновенной метаморфозы, поглядывала на нее робко, исподлобья. – Думаю, ты надежды мои оправдаешь. Да и мне, знаешь, неплохо под боком своего человека иметь… Коллектив у нас ненадежный, сволочной, все только и думают, как бы кому пакость устроить… А на тебя я всегда положиться смогу. Ты мне своя. И еще ты… как бы это сказать? Ты очень комфортная, Марусь… На тебе глаз отдыхает. А в нашем сволочизме очень важно, чтоб на ком-то глаз отдыхал.

– Может, не надо, Анн Васильна? Как тут мама без меня на хозяйстве останется? Да и боюсь я, не справлюсь… – скромно сопротивлялась Маруся.

– Еще чего – не надо! Молчи уж! – строго перебила ее мать. – Тебе такой случай подвалил, а ты… Не слушай ее, Анночка Васильна, не слушай! Она и впрямь тебя не подведет! А в городе… В городе и возможностей вон всяких сколько много! Может, и судьбу свою найдет… А что, чем черт не шутит?

– Только я быстрого успеха тебе не обещаю, конечно. Да и чтоб место тебе освободить, надо мне подсуетиться, перестановку кадровую произвести. На это тоже какое-то время понадобится. А может, и убрать кое-кого. Ну, да это уж мои проблемы…

– Как это – убрать? Не надо из-за меня никого убирать… – встрепенулась Маруся.

– Да ладно, не пугайся. Я на своем месте сама разберусь. В общем, так. Примерно через месяц жди моего звонка. Надо же еще и с жильем решить… У нас при фирме общежитие есть малосемейное, я думаю, удастся туда тебя пристроить.

– Это всем скопом в одной комнате, что ль? – с сомнением спросила Надежда.

– Да нет! Ну что ты! Там квартирки такие маленькие: комнатка, кухня, туалет, ванная – все свое. Очень приличное жилье для начала, между прочим. Не каждому удается туда попасть вот так просто… Это еще похлопотать надо…

Через день Анночка Васильевна уехала, прихватив с собой всяких кисломолочных гостинцев и сердечно простившись с Надеждой. Марусе же велела – жди! Вот спросил бы кто ее в этот момент – рада она этому «жди» или нет? Она бы и не ответила. Вот если б, например, сказали ей, что Колька Дворкин через год освободится и домой придет… Жди его, мол… Она бы ждала… Точно бы ждала… А так… Чего ей в этом Анночкином Васильевном «жди»? Маета одна неизвестная…

Мать, наоборот, была рада. И вовсю строила планы на городскую Марусину жизнь. И каждый вечер давала советы:

– Ты там, главное, слушайся ее во всем, Марусь… Что скажет, то и делай. И старайся, старайся! Она хоть и видно, что стерва, а помочь и впрямь может. Оно даже и лучше, что стерва. Крепше на своем начальницком месте сидит, значит. Может, тебя потом на свое место и посадит… Ей вон уже сколько годочков-то! В городе-то, знаешь, не шибко старых баб в начальницах держать любят, все молодых поставить норовят… А тут – ты! Молодая, грамотная, ею же самой всему обученная. Эх, надо было тебе все ж таки в институт поступать! Да кто ж знал-то…

– Ну, мам, ты размечталась… Знаешь, там какая фирма огромная? Наш филиальчик по сравнению с ней мелочь пузатая…

– Ну так и что? Вовсе не боги горшки обжигают! Ты у меня девка умная, способная, она сама говорила…

А вот Марусина подружка Ленка Ларионова – та самая, что на психолога выучилась, – ее совсем не поддержала. Можно сказать, наоборот, категорически даже осудила:

– Нет, я не понимаю… Вот ты говоришь, она тебя комфортной назвала. А ты задумывалась, что за этим стоит, когда человека комфортным называют? И что такое имела в виду твоя начальница, называя тебя комфортной? Что ты ей в рот смотришь и своего мнения, как всегда, не имеешь? Что принимаешь слепо на веру все, что бы она ни сказала? Плывешь по ее течению? Так это, моя милая, никакая не комфортность, а конформизм чистой воды… Вот зачем, скажи, ты ее к себе домой притащила? Понравиться захотелось, да?

– Ну почему сразу понравиться… Вовсе нет… – слабо защищалась от Ленкиных нападок Маруся. – Просто жалко ее стало… Чисто по-человечески… В гостинице воды не было, даже помыться нельзя…

– Да брось! Жалко ей стало! Ты, Маруська, лица своего не имеешь – все по чужим мозгам да желаниям плаваешь. Надо же от себя отскакивать, самой свою судьбу строить! Как тебе хочется! А ты… Мать велела – Кольку забудь, ты и забыла… Ты ж вроде любила его сильно?

– Не надо, Лен…

– Что, что не надо? Нельзя жизнь прожить, делая только то, что другим нравится! Своей жизнью надо жить! Собственной!

– Как ты, что ль? Чужих мужиков из семьи уводить? – неожиданно встряла в разговор вошедшая в Марусину комнату Надежда. Встала в дверях, уперев крепкие руки в бока, выставилась сердито на Ленку: – И вообще, иди-ка ты отсюда, подруженька дорогая, не сбивай мою девку с толку! Ишь, рассуждает она тут… Словам умным выучилась, а толку нету! Свою лучше жизнь устрой, а в чужую не лезь!

– А я и устраиваю! – с вызовом усмехнулась ей Ленка. – А подслушивать за дверью, теть Надь, нехорошо…

– Да уж! Устраиваешь ты! – сердито махнула на нее рукой Надежда, пропустив мимо ушей последнее обстоятельство. – Свела Серегу Головина с ума, вот и все твое устройство… Жил-жил парень при жене да при матери, пока ты не явилась…

– Значит, плохо жил… – тихо произнесла Ленка, отвернувшись к окну. – Значит, ему со мной лучше, раз в никуда ушел… И мы за счастье свое до последнего бороться будем…

– Ага! Вы ж с ним не эти… Фу-ты, как его, черт… Не комфон… Не конфом…

– Не конформисты, – с готовностью подсказала ей Ленка. – Точно, теть Надь. Все правильно говорите. Мы с Серегой нормальные здоровые личности. И живем как нам надо. А не как все от нас хотят. Хоть и трудно живем, но счастливы, между прочим, вопреки всему…

Что ж, жили ребята, надо признать, действительно очень трудно. Отношения их завязались два года назад, поначалу тайные и греховные, поскольку Серега был женат, проживал с женой и маленькой дочкой вместе со своими родителями, в невестке и внучке души не чаявшими. Ленка особо на его уходе из семьи и не настаивала – он сам так решил. Мать Серегина, наплакавшись, указала сыну на порог, оставив в доме невестку, которой с ребенком на руках податься было совершенно некуда. Многие ее осудили, а многие, наоборот, за высший человеческий подвиг такой материнский поступок почли… Сереге с Ленкой особо тоже податься было некуда. Благо что досталась ему в наследство от бабки избушка-развалюшка в деревеньке недалеко от Кокуя, совсем уж никчемная. Вот и громоздили теперь Серега с Ленкой из своего шалаша рай, как умели… Летом еще ничего, можно до той деревеньки быстро на автобусе добраться, а весной да осенью – маета одна. Ни на чем не проедешь. Как они туда добирались, одному Богу да им известно было. Но жили. Держались за свою любовь обеими руками. Пальцы в кровь, а держались. Вот и пойми, где тут подвиг, а где счастье…

– Теть Надь… Сегодня Серега в ночную… Можно я у вас ночевать останусь? – резко сменила тему Ленка, просительно взглянув на Марусину мать.

– Да оставайся, чего уж… – махнула рукой Надежда, выходя из комнаты. – Только девку мою с пути не сбивай. Она и так вон истряслась вся – ехать не ехать… А может, ее там судьба ждет, в городе-то? Может, тоже счастье свое найдет да за него уцепится? Не ждать же ей в перестарках Кольку Дворкина столько лет, в самом деле…

– … А теперь – горько!

Красивый мужчина-тамада, похожий на эстрадного артиста, осушил одним махом бокал с шампанским, поднял его над головой и уставился весело-выжидательно на гостей, требуя поддержки.

– Горько! Горько! – вразнобой закричала красивая нарядная публика за столом, и Маруся с Никитой встали со своих мест и в который уже раз стали целоваться прилюдно.

– Раз, два, три, четыре, пять… – весело закричали гости, хлопая в ладоши.

Засмущавшись, Маруся уперлась руками в Никитины плечи, вывернулась из его объятий, быстро опустилась на стул. Какое, оказывается, наказание – вся эта шумная свадьба… Столько незнакомых лиц кругом, огромный банкетный зал ресторана, официанты в белых крахмальных рубашках – все это кружилось и мелькало калейдоскопом перед глазами, и голова тоже кружилась, и корсет нещадно давил на ребра, и лицо у нее, должно быть, совсем пунцовое от всего этого шумного чужого праздника. Хотя почему этого – чужого? Что это она… Ведь это же ее свадьба! Она столько раз представляла себе ее в мыслях, свою свадьбу, во всех подробностях, и даже ощущения свои при этом представляла… Правда, там, в мыслях-мечтаниях, они были совсем другими, эти ощущения. Они были теплыми, дрожащими и немного стыдливыми. И губы, ее целующие, были другими. И руки, ее обнимающие, тоже. Кольки Дворкина там были и руки, и губы…

Нет, Никита ей очень понравился, конечно. Еще бы не понравился! Он вообще был такой… необыкновенный. Она таких парней в своем Кокуе сроду не видела! Не было там таких парней, как Никита. Умный, вежливый, грустно-насмешливый, красивый до умопомрачения. И еще – очень загадочный. Так она эту загадку до свадьбы и не разгадала, чем же она, простушка деревенская, такого парня завлекла. А может, никакой загадки и нет? Может, просто понравилась, да и все? А что, бывает же… Ей и самой хотелось ему нравиться. Так хотелось, что голова болела от напряжения. А вдруг он посмотрит повнимательнее и поймет, что никакая она не красивая, да и не умная вовсе… Нет, совсем не просто было ей рядом с Никитой. Вот с Колькой было просто, а с Никитой – нет. Хотя что это она снова о Кольке…

– Марусь, ты поешь чего-нибудь… – наклонившись к ее уху, тихо-заботливо прошептал Никита. – И перестань так напрягаться, все же хорошо… Вот смотри, я тебе салат положил. Поешь! Попробуй, он очень вкусный, с королевскими креветками!

– Ага… – благодарно улыбнулась ему Маруся. – Сейчас попробую…

Вот Кольке бы она запросто сказала: «Не хочу я салат! Отстань! Я вообще салаты не ем, потому что не понимаю мешанины этой! Чего хорошего-то – продукты только переводить! Гораздо же вкуснее съесть все по отдельности. Чем проще, тем лучше». Ей казалось, что и сама жизнь так устроена должна быть – от простоты. Тогда в ней все понятно и прозрачно будет. И все видно. Если креветка, так она и есть креветка – деликатесный продукт. А помидор – он и есть помидор. Овощ, значит. А сыр он тоже сыр…

Вздохнув, она подцепила вилкой салат, принялась вежливо жевать. Что ж, придется отвыкать от прежних своих привычек, раз так жизнь сложилась. Чего ее гневить, жизнь-то. Она к ней вон каким благосклонным боком повернулась… И Анночку Васильевну к ней в дом направила, и Никиту вот подарком подсунула… Анночка Васильевна, например, как Никиту увидела, только руками всплеснула:

– Ну, ты даешь, Маруська! Только успела в городе нарисоваться, а уже такого мужика себе отхватила! Да еще из такой семьи! Значит, не зря я тебя из твоей дыры вытащила. Значит, судьба у тебя такая счастливая…

Поначалу Анночка Васильевна встретила ее очень сурово. Даже когда позвонила ей через месяц, голос в трубке звучал короткими сухими командами: собирайся, мол, приезжай. Жду. Пусть тебя уволят сразу, в один день. Здесь место освободилось, для тебя держу. Ну, она и встрепенулась, и собралась в один день, и заявилась утречком с поезда прямо к ней в головной офис…

– Так. Хорошо, что быстро приехала. Иди сейчас в отдел кадров, там тебя оформят. А потом – в общежитие. Комната для тебя тоже готова. Вещи отнесешь. Потом снова сюда, ко мне подойдешь, поняла? – быстро проговорила она, не поднимая озабоченного взгляда от разложенных по столу бумаг. – Иди, иди, Маруся, некогда мне пока с тобой… У меня совещание сейчас будет…

От такой холодной встречи Маруся поначалу оторопела. Но ведь Анночка Васильевна ее предупреждала, что так будет! Вздохнув и подхватив сумку, поплелась в отдел кадров, потом поехала в общежитие селиться… Комната ей понравилась. И впрямь, как маленькая игрушечная квартирка. Все под рукой. И все есть. И холодильник, и телевизор. Живи – не хочу. Однако рассматривать комнатку ей было некогда – тут же рванула обратно. Наверное, надо уже сегодня и к работе приступить! Зря, что ли, Анночка Васильевна для нее место держала…

Однако ни в тот день, ни в следующий приступить к новым обязанностям ей не пришлось.

– Эй! Эй! Новенькая! Как тебя там… Климова! – окликнула ее в коридоре строгая девчонка из кадровой службы. – Зайди-ка к нам еще раз! Ты направление на диспансеризацию взять забыла!

– Куда? Зачем мне на диспансеризацию? Это в больницу, что ли? Нет, мне незачем, наверное… Я совершенно здорова… Анна Васильевна сказала, что мне сегодня же к работе приступить надо…

– Ну, мало ли что сказала Анна Васильевна! У нас для всех правила одни! Полагается так! Мы всех новеньких сначала на диспансеризацию направляем!

Взяв направление, Маруся робко заглянула в кабинет к своей новоявленной начальнице, протянула ей бумагу:

– Тут вот… В кадрах дали…

– Что такое? – недовольно заглянула ей в руки Анна Васильевна. – А, ну да, ну да, поняла… Что ж, надо так надо. Иди в поликлинику, что ж… Пробегись там быстро по врачам, я думаю, в один день уложишься…

Куда там было – в один день! Список, который назывался «пробежаться по врачам», оказался не таким уж и маленьким. Да это еще ничего бы, если бы просто пробежаться! У каждого кабинета, куда ни сунься, очередь из таких же страждущих скопилась. Да еще и кабинеты эти расположены на разных этажах да в закоулках – поди разбери, где какой! Отоларинголог на первом этаже, окулист на четвертом, к невропатологу вообще с другого входа заходить надо, а уж кабинет гинеколога Маруся вообще никак не могла найти, сколько ни плутала по закоулкам большого здания поликлиники. Даже в глазах зарябило от четырехзначных номеров кабинетов. А вот вроде бы та самая дверь…

– Раздевайтесь! До пояса! – быстро скомандовал ей молодой врач в белоснежном халате, не отрываясь от бумаг на своем столе.

Пожав плечами, Маруся торопливо стянула с себя кофточку, потом долго расстегивала крючки лифчика нервно дрожащими пальцами, тихо про себя недоумевая: почему до пояса-то? Вроде у гинеколога наоборот надо…

– Ну что, разделись? Подойдите ко мне! – снова скомандовал врач.

Что ж, она подошла. И опять же тихо про себя удивилась, когда он, встав со своего места и наклонясь к ней, стал сосредоточенно мять пальцами ее грудь. И так и этак. Долго мял, она аж испариной от неудобства покрылась. Но терпела. Надо так надо. Странный какой-то гинеколог. И кресла у него специфического в кабинете нету… Может, у них тут, в большом городе, свои какие-то новомодные медицинские способы женские интимные места обследовать?

– Что ж, у вас все в полном порядке, можете не волноваться… Давайте ваш талон и карточку, я вам запись сделаю…

– А… У меня не карточка, у меня вот… Я на работу поступаю, мне просто расписаться надо, что я у вас была на диспансеризации…

– Как это – расписаться? Вы чего, девушка? – впервые посмотрел он ей в лицо. – Меня в списке осмотра на диспансеризацию нет, я же маммолог…

– Кто?!

– О господи… Маммолог! Врач такой… Вы, по всей видимости, меня с гинекологом перепутали!

– Простите… Ой, как неловко получилось… А я думала…

Вмиг почувствовав, как вспыхнули быстрым стыдом щеки, она автоматически скрестила на груди руки и попятилась от него к стулу, на спинке которого сиротливо пристроились лифчик и кофточка. Даже плакать захотелось от стыда.

– Ну чего вы так расстроились, девушка… – улыбнулся ей ободряюще врач. – Ничего же страшного не произошло! Зато теперь знать будете, что вы здоровы…

– Да, да, спасибо… – прошептала Маруся, с трудом попадая головой в горловину кофточки. – Извините меня…

Выскочив из его кабинета, она пулей промчалась по коридору, остановилась в холле у окна, прижала дрожащие ладошки к щекам. Господи, зачем она притащилась в этот проклятый город? Что ей в родном Кокуе не сиделось? Вот так теперь и будет позориться на каждом шагу… Одному мужику грудь за здорово живешь покажет, другому еще чего-нибудь… Фу, неудобно-то как…

– Что, все еще переживаете? – раздался у нее за спиной сочувственный и слегка насмешливый голос давешнего маммолога. – Девичий позор перенести не можете?

– Нет-нет, я просто… Я просто заблудилась тут у вас… – торопливо смахнув слезу, повернулась к нему от окна Маруся. – Не подскажете, где кабинет гинеколога?

– Подскажу. Пойдемте, я как раз туда иду. А хотите, я вас без очереди проведу? Так сказать, в компенсацию за девичий позор…

– Нет-нет, спасибо, я сама…

– Да ладно! Идемте, не вредничайте. Вы куда на работу поступаете?

– В «Стройсоюз»…

– Что ж, солидная организация. На слуху. А кем, если не секрет?

– Экономистом…

– О! И профессия у вас тоже солидная! А как вас зовут?

– Маруся. Ой, то есть Мария… Маша…

– А фамилия?

– Климова…

– Что ж, успехов вам, стыдливый экономист Маша-Маруся Климова… Подождите здесь, – остановился он у двери кабинета, – я скажу, чтоб вас без очереди вызвали…

Ее действительно вызвали без очереди – хоть в этом повезло. Но всех врачей по списку в тот день ей обойти так и не удалось. Расправилась она с этой проклятой диспансеризацией только на следующий день к обеду – вышла на крыльцо поликлиники совершенно этой процедурой изнуренная. И тут же наткнулась на вчерашнего своего знакомца, в самом прямом смысле слова наткнулась. Лбом прямо ему в грудь. Налетела с ходу, как на стену. Вот же неловкая какая, господи…

– Стоп, не падайте мне в объятия, я этого недостоин… – придержал он ее за плечи, весело заглянув в глаза сверху вниз. Она вдруг увидела, какие у него глаза – необыкновенно синие. Такие только у киношных артистов бывают. Синие, умные и немного грустные. И улыбка такая… насмешливая, но не обидная вовсе.

– Ой, здравствуйте! А я уже все, всех врачей пробежала! – поделилась она с ним своей радостью, тряхнув зажатой в руке бумажкой.

– Что ж, поздравляю… А вы сейчас куда идете? Может, мы посидим где-нибудь?

– Как это, посидим? Что вы… Мне сидеть некогда… Мне на работу надо…

– Да? Жаль. А я вот, наоборот, слишком рано приехал. У меня прием с трех часов. Можно было бы пообедать сходить…

– Так пообедать или посидеть? – удивленно моргнула ресницами Маруся, одновременно пожав плечами.

Он тоже уставился на нее несколько удивленно, словно она ляпнула что-то совсем уж несусветное. Хотя и впрямь, наверное, ляпнула. Похоже, у них тут «посидеть» и «пообедать» одно и то же обозначает.

– А знаете что? А давайте! – спешно пытаясь исправить свою ошибку, решительно произнесла Маруся. – Давайте… посидим! Я так проголодалась – сил нет… Утром даже не позавтракала! Не успела ничего купить с вечера. И спать легла голодной…

– Ну, вот и замечательно! Давайте посидим пообедаем! Пойдемте, вон там, за углом, замечательное летнее кафе есть… Меня, кстати, Никитой зовут. А вас Марусей. Я помню…

Так они и познакомились. А потом закрутилось все так быстро и непонятно, будто понесло ее куда-то сильным ветром, и ни опомниться, ни остановиться нельзя. Хотя, если честно, ей не особенно и хотелось опоминаться да останавливаться. Несет и несет. Тем более ей так до конца и не верилось, что этот ветер ее до свадьбы донесет. А может, Никита ей и не сделал бы предложения, если б не Ксения Львовна… Маруся помнит, как она эмоционально всплеснула ручками, когда Никита впервые привел ее к себе в дом:

– Ой, прелесть какая, Никитушка! Чудо, чудо природное! Какие конопушки, какие ямочки… Вот! Вот это именно то, что тебе надо!

– Мам, успокойся… Не смущай девушку. Иначе она испугается и убежит. Я ее знаю. Правда, Маруся?

– Н… нет… Я не убегу…

– А вас Маруся зовут, да? Какое чудное имя – Маруся… – снова плеснула в нее смешливым восхищением Ксения Львовна. – Ну проходите, Маруся, проходите! Вы меня извините, что я так бесцеремонно вами любуюсь! Просто такую вот девушку сейчас редко на улице встретишь. Такое солнышко первозданное. Вы знаете о том, что вы есть самая чистая прелесть, Маруся? У вас каждая веснушка на лице отдельным солнышком светит… А можно я к вам на ты буду обращаться?

– Можно… – робко улыбнулась ей Маруся, про себя удивляясь потоку этой странной экзальтации.

– Вот и замечательно! А меня зовут Ксения Львовна. Я Никитина матушка, как вы сами уже догадались, наверное… Витя! Витя! Иди познакомься с Никитушкиной девушкой! – крикнула она куда-то в глубину квартиры. – Иди быстрее, посмотри, какое Никитушка чудо к нам привел!

Никитин отец Виктор Николаевич, слава богу, оказал ей гораздо более сдержанный прием. Вышел в гостиную, расшаркался не то чтобы вяло, а как-то равнодушно даже. Склонился, ручку поцеловал. Потом улыбнулся одним уголком рта, взглянул коротко на жену, проговорил нарочито вежливо:

– Очень рад… Очень рад… Извиняюсь, конечно, но должен вас покинуть… Дела, знаете ли…

Был Виктор Николаевич очень похож на Никиту – такой же, наверное, в молодости красивый был. Да и сейчас он еще хорош. Немного напоминал барина, несущего на себе гнет поднадоевшей повседневности. Как раньше говорили – сплин. Если халат с кистями на него надеть – чисто барин. Бросались в глаза его особенная, вальяжная посадка головы, седой бобрик волос, отстраненный взгляд умных голубых глаз. Правда, глаза были не такими яркими, как у Никиты, поблекшими от времени, даже мутноватыми немного. Оттого, может, и выглядел Виктор Николаевич таким усталым.

– А ты что, разве обедать с нами не будешь, Виктóр? – спросила удивленно Ксения Львовна, делая ударение на последнем слоге в имени мужа и тем самым добавляя как бы последний штрих к его «барскому» портрету. – Надо же познакомиться с нашей гостьей поближе…

– Нет. Мне в клинику надо. Там Сергеев из Швейцарии новое оборудование привез, докладывать будет. Неудобно отсутствовать…

– Ну что ж, поезжай… – ласково махнула на него рукой Ксения Львовна. – Сергеев так Сергеев. За ним действительно приглядеть надо, за Сергеевым этим. Без тебя тут разберемся…

Из рассказов Никиты Маруся уже знала, что отец его, Виктор Николаевич Горский, руководил большой стоматологической клиникой. Это потом уж выяснилось, гораздо позже, что руководить-то он ею руководил, конечно, а только единоличной владелицей той клиники была его жена – Ксения Львовна Горская…

На следующий день Никита сделал Марусе официальное предложение. Ее так и подмывало спросить: мама, что ль, поторопила? Конечно же ничего такого она спрашивать не стала. Да и не похож он был на маменькиного сынка – вовсе даже не похож! Никита был такой… Она и сама не смогла бы в точности определить, какой он был, ее Никита. Ну, милый. Ну, добрый. Интеллигентный. И еще – будто отстраненный от всего, что происходило с ним рядом. Смотрел на нее всегда непонятно – будто любовался задумчиво. И улыбался – весело и грустно одновременно. Она что-нибудь рассказывает ему, а он улыбается и молчит, улыбается и молчит… На Кольку Дворкина, по крайней мере, он уж точно не походил. Да куда там! Их и рядом даже поставить нельзя было! И не в том дело, что Колька хуже был, просто… Интеллигентности вот этой Никитиной в Кольке отродясь не было. И мешанины из веселости и грусти тоже не было. Все в Кольке было понятно – где грусть, а где веселье…

Вообще, она к Никите за это короткое время очень привязалась. А как было не привязаться? Город большой, чужой, незнакомый. Враждебный даже. Ни родственников под боком, ни друзей-подруг мало-мальских. Приходи после работы в свою комнатку и плачь – ничего больше и не остается. И Анночка Васильевна ее не особо своим вниманием баловала. Наоборот, была с ней суха и строга, держала от себя на расстоянии, будто и не сидели они на одном полке в кокуйской бане. Если б не Никита – сбежала бы через месяц обратно как пить дать. Хотя и Никита тоже не очень старался, чтоб ее чем-то развлечь. Ни в кино не звал, ни на концерты, ни просто по бульварам прогуляться – не ухаживал то есть. И цветов с подарками не дарил. Просто приходил в гости, сидел молча, улыбался непонятно. Говорил – хорошо ему с ней. Вроде как тепло от нее идет, такое сильное, что можно его руками потрогать. Ей даже странно немного было – красивый парень, умный, а прилепился к ней, как бездомный ребенок… Так и до свадьбы дело дошло…

– Эй, рыжик, ты чего задумалась? Очнись! Слышишь, опять нам «горько» кричат…

Она вздрогнула от его тихого насмешливого шепотка ей на ухо.

– Сейчас опять гостей ублажать будем… Терпи, рыжик, еще немного осталось!

И впрямь народ уже вовсю заходился в требовании обязательного поцелуя, и пришлось встрепенуться и глянуть в калейдоскоп смеющихся хмельных лиц. Краем глаза она выхватила из калейдоскопа маму – лицо довольное, восхищенное, гордое. Даже немного торжествующее. Сбылась мамина мечта – вырвалась дочка в хорошую замужнюю жизнь. К хорошим людям попала. Вон они кругом какие – дамочки в гладких длинных платьях, с узкими лямочками на плечах, мужики все как один солидные, ладные, в строгих костюмах… Сама мама в своем блескучем старомодном турецком костюме с широкой складчатой юбкой выглядела в этом гламурном обществе как бедная случайная родственница на чужом празднике жизни. Да и Ленка тоже подкачала – не могла уж платье себе поприличнее купить… Свидетельница все-таки… Хотя откуда у нее деньги на дорогое платье? На хлебах психологических много денег не заработаешь, особенно в их родном Кокуе… А еще Маруся чувствовала, как Ленка сердилась: не нравилось ей все это гламурное застолье. Сидела рядом, фыркала потихонечку. Хорошо хоть молча фыркала, без комментариев. Хоть бы танцы поскорее тамада объявил, что ли… Сколько уже можно за столом сидеть? Странная какая-то свадьба. Вот у них в Кокуе свадьбы играют – ух! Чуть посидели за столом, поздравили молодых – и плясать! Весело! А тут… И молодежи за столом мало… Она, конечно, хотела девчонок с работы позвать, но Анночка Васильевна ей строго-настрого запретила. Зачем, говорит? Кто они тебе? Подружки, что ли? Потом только обсплетничают, и все. Да и вообще, говорит, особняком тебе от них надо держаться, потому как я тебя дальше продвигать начну, и дружба эта тебе только во вред будет…

Потом были и танцы, конечно. Появились на сцене музыканты, заиграли вальс, и они покружились с Никитой по залу довольно неуклюже. Корсет вовсю давил на ребра, и лица мелькали, слились в единую полосу круговертью, и внутри у нее сделалась какая-то странная истерика, будто собралось там все волнение в беспокойную кучку и лупит что есть силы по сердцу. В один момент даже показалось, что свалится сейчас Никите под ноги, опозорится перед гостями… Он вовремя ее удержал, обнял заботливо за талию, заглянул в лицо:

– Тебе плохо, Марусь? Может, воды?

– Да нет, ничего, просто голова закружилась… – слабо махнула она рукой в тонкой ажурной перчатке.

– Марусенька, что? Что? – тут же подскочила к ней и Ксения Львовна. – Что с тобой, моя девочка? Тебе плохо? Ты переволновалась, наверное?

– Да ты, сватьюшка, не волнуйся. Она у меня девка крепкая. Все выдюжит, – успокоила ее подошедшая мать.

– Как вы меня назвали? Сватьюшка? Ой, прелесть какая! – ласково тронув мать за руки, расхохоталась Ксения Львовна. – Какое замечательное, право, словечко – «сватьюшка»…

И правда смешно. В своем шикарном бледно-голубом атласном платье с открытыми плечами Ксения Львовна на «сватьюшку» уж никак не тянула. Но, надо отдать ей должное, с мамой держалась очень демократично. Может, даже слишком демократично. Старалась изо всех сил. Вон даже и под ручку ее не погнушалась взять, и знакомить повела с родственниками… А мама молодец – хорошо держится. Как будто всю жизнь свою провела не с Аксиньей да Дуняшкой в компании, а в этом блестящем обществе. Вон уже и танцует с каким-то господином в смокинге…

– Слушай, а они богатые, что ли, родственники твои нынешние? – язвительно спросила Ленка, вложив в свой вопрос хорошую порцию только что, видно, зародившейся классовой ненависти. – Свадьба в ресторане, все из себя тетки в бриллиантах…

– Да я не знаю… Наверное, Лен… – пожала плечами Маруся, испуганно оглянувшись на отошедшего на минуту Никиту. – У них своя клиника, по-моему… Стоматологическая… Никита говорил, самая известная в городе…

– Ну ты даешь, подруга! – насмешливо присвистнула Ленка. – Кто бы мог предполагать… Сидела в своем Кокуе, хвосты коровам крутила и вот – сразу козырную карту вытянула! Выходит, не зря Колька тебе дорогу освободил…

– Тише ты! – испуганно шикнула на нее Маруся, снова покосившись в сторону Никиты. – Не надо сейчас про Кольку…

– Ну понятно, что не надо! – не унималась Ленка. – У каждого свой путь, да? Любовь была одна на двоих, а теперь каждому – свое? Так получается? Пусть он там со своей любовью чалится от звонка до звонка, а ты будешь в стоматологическом богатстве жить? Эх ты, Маруся Климова, прости любимого…

Ну вот зачем, зачем она так? А еще подруга называется… Даже если и права, что она может сделать? Она ж не виновата, что так получилось… Что именно в Кокуй принесло на проверку Анночку Васильевну, что воды в гостинице не оказалось, что перепутала она в поликлинике гинеколога с маммологом, что… Да мало ли сколько их, этих самых «что»…

В общем, настроение ей Ленка испортила окончательно. Благо что его на усталость и волнение можно было списать. Да еще то благо, что отпустили молодых с гулянья пораньше – свою первую ночь они должны были провести на даче, за городом. Это Ксения Львовна так придумала – чтоб на даче. Чтоб не было кругом никого…

Проснулась Маруся поздно. В открытую балконную дверь сочился свежий аромат дачного утра, теплого и праздничного. И пели птицы. И занавеска полоскалась на ветру игриво, и солнечный луч уперся ей в щеку, гладил нежно и ласково – вставай… Осторожно, чтоб не разбудить Никиту, она выскользнула из-под одеяла, накинула халат, вышла на балкон, потянулась от души так, что даже пискнуло где-то внутри и пробежала по телу легкая истома-радость. Утро и впрямь было чудесное. Такое же утро, как дома, в родном Кокуе. Боже, как давно она вот так не просыпалась, чтоб можно было выйти на воздух, потянуться навстречу солнышку…

Хотя здесь, на даче, все было по-другому, конечно. Там, дома, балкон ее светелки выходил на огород, на грядки с луком и с морковкой да на теплицу, похожую на сказочный стеклянный домик. И любоваться долго на все это огородное хозяйство там было некогда. Надо было подхватываться да бежать, суетиться по хозяйству, поливать-полоть да выгонять коров на выгон за усадьбой. А здесь… Здесь торопиться совершенно некуда. Ни коров тебе, ни огорода. Внизу – аккуратный зеленый газончик с клумбами диковинных цветов. Они с матерью там, дома, цветы совсем не выращивали. Поднимались сами по себе неприхотливые мальвы под окошком, да куст сирени в палисаднике радовал весной буйным цветением. А здесь – красота… И флоксы тебе, и левкои, и еще какие-то цветочки беленькие да розовые. И даже бассейн маленький среди газона есть, выложенный цветными камушками.

Красиво, конечно. Жаль только, что земля зазря пропадает. Вполне можно было бы вон там, за домом, грядки соорудить. Хотя бы для свежей зелени к столу…

Она, помнится, так и сказала Ксении Львовне про эти грядки, когда впервые сюда приехала. А та только рассмеялась весело, запрокинув голову. И ущипнула ее за щеку. И проговорила что-то ласковое – вроде того, хозяюшка ты моя домовитая… Она вообще с ней очень ласкова была, Ксения Львовна. И наблюдала умильно, как Маруся ей все время по хозяйству помочь старалась. В тот день, когда они сюда впервые приехали, Маруся сразу воды в ведро набрала, тряпку нашла да давай пол на веранде намывать… А чего зря без дела сидеть? Не приучена она без дела сидеть. Это Ксения Львовна может целый день в плетеном кресле среди газона провести, прихлебывая кофе из чашечки да модный журнальчик листая. А у нее, хоть убей, не получается так вот красиво время проводить. Видно, на это дело свой талант нужен, чтоб от безделья удовольствие получать…

– Привет, родственница! Проснулась уже? – вздрогнула Маруся от мужского голоса, окликнувшего ее откуда-то снизу, и лихорадочно запахнула на себе халатик.

Перевесившись слегка через перила, она увидела идущего по дорожке к крыльцу лысоватого мужчину средних лет. Задрав голову, он улыбался ей, отчаянно щурясь на солнце. Потом, подставив ко лбу ладонь козырьком, спросил удивленно:

– Чего так смотришь подозрительно? Не узнала, что ли? Вчера вроде знакомились…

– Да, здравствуйте… – растерянно произнесла Маруся, виновато улыбнувшись. Она и впрямь не узнала его. Хотя лицо было смутно знакомым. Кто-то из родственников Никитиных, наверное. Их вчера много было на свадьбе, родственников этих. Проплыли лица чередой, всех сразу разве упомнишь…

– Привет, Пашка… – раздался у нее за спиной хриплый спросонья Никитин голос. – А я думаю, с кем это моя жена с утра тут здоровается… Ты чего в такую рань приперся? Нахально и бестактно нарушить покой молодоженов решил? Кто тебя только воспитывал, Пашка?

– Так маман наша, взаимно обожаемая, и воспитывала… В нахальности и в бестактности, стало быть, – хохотнул снизу Пашка, не убирая ладони ото лба. – Ты уж извини, дорогой братец. Просто подумалось, что не увижу тебя еще сто лет… Мне вечером обратно уезжать надо, Никитка. Домой, в Москву. Дела зовут, бизнес трепещет и требует присутствия. Вот мы и решили с Алькой вас потревожить…

– Что, и Алька с тобой приехала? А где она?

– Там, у ворот, в машине сидит. Мы уж давно, кстати, у ворот стоим. Как бедные бездомные родственники. Вторгнуться не смеем. Ждем, когда молодожены соизволят глаза продрать. А ты, сволочь, еще в нахальстве да в бестактности меня попрекать взялся! Хоть бы перед молодой женой стыд поимел!

– Ну, завелся… – довольно хохотнул Никита, подходя к Марусе и обнимая ее за плечи. – Веди давай свою жену, а то она там, в машине, с тоски помрет…

– Не помру, не дождешься! – весело прокричал звонкий девчачий голосок от ворот, и все головы дружно повернулись в его сторону.

Маруся улыбнулась, помахала рукой приветливо – вот девушку она узнала тут же. Вот ее она сразу заприметила вчера на свадьбе. Да ее и нельзя было не запомнить даже с первого раза – очень уж бросалась в глаза ее легкая мальчишеская длинноногость, хрупкие костистые плечики и длинная тонкая шея, слегка открывающаяся из-под светлых и прямых, будто проглаженных утюгом волос, рассыпающихся дождем по спине. С лица Алька была не то чтобы красива, но просто чертовски обаятельна. И видимо, распрекрасно осознавала в себе наличие этого угловато-подросткового обаяния, как начинают осознавать его, к примеру, юные модели после первых успешных снимков у дорогого фотографа. Было в ее походке, в пухлых надутых губках, в скользяще-летящем взгляде что-то уже заранее балованное и залюбленное, от чего трудно было оторвать глаз…

– А она кто? Дочка твоего брата, да? – тихо спросила она у Никиты, наклоняясь к самому его уху.

– Да какая дочка, ты что… – испуганно и торопливо прошептал он. – Ты хоть вслух не скажи – дочка… Жена это его вторая. Алька. Два года назад как развелся и снова женился…

– А-а-а… Хорошо хоть, что спросила… А то бы ляпнула… А этот Паша… Он твой родной брат?

– От первого маминого брака. Он в Москве живет, здесь вообще редко появляется. Занятой человек. Я когда родился, ему уже пятнадцать лет было. А потом он учиться уехал…

– Марусечка, здравствуй, солнышко! – весело запрыгала под балконом Алька. – Дай скорее кофе, умоляю! Этот изверг разбудил меня с утра, даже кофе не дал попить! И еще – я бы съела чего-нибудь на завтрак! Яичницу, например! Или йогурт!

– Сейчас-сейчас, иду! – встрепенулась заполошно Маруся. – Сейчас, умоюсь только! Ты иди пока на кухню, я спущусь…

В ванной она быстро встала под душ, начала плескаться торопливо, с недовольством разглядывая во вделанном в кафельную стену зеркале свою плотную, будто вылепленную из гипса фигуру. Ни дать ни взять девушка с веслом. Твердые круглые ноги, слегка выпуклый живот, пухлая большая грудь… И почему она не такая, как эта худосочная Алька, на которую только взглянешь, и дыхание от умиления прихватывает? Не идет по земле, а летит, как легкое перышко. Вот это милота так милота, настоящая, городская. С ее деревенской ямочной пухлощекостью и не сравнишь. И чего в ней Никита нашел, интересно? Ему только такая девушка и под стать, как эта Алька…

Завтрак их прошел очень весело. Выпили на четверых бутылку шампанского, припасенную для молодоженов, обсудили вчерашнее торжественное событие, потом отправили «мальчиков» еще за выпивкой в близлежащий поселковый магазинчик. Выглянув в окно гостиной и проводив их взглядом, Маруся в который уже раз поразилась их несхожести – встретишь на улице, и в голову не придет, что братья. Никита высокий, статный, этакий спортсмен-комсомолец-отличник, а Паша – тот совсем наоборот. Ростом маловат, полноват и лысоват. И Алька рядом с ним дочкой выглядит, а никакой не женой…

– Чего смотришь? Удивляешься, да? Думаешь, чего это я в нем нашла? – словно прочитав ее мысли, лукаво улыбнулась Алька, откинувшись гибко на спинку кресла.

– Нет, что ты… Я вовсе не…

– Да ладно, чего ты извиняешься! Все так думают, я знаю! И я уже давно никому и ничего не объясняю… Разве любовь объяснить можно, скажи? Как объяснишь, когда на нас все давно уже ярлык повесили? Вроде того – вторая жена по определению должна быть моложе и красивее первой… Вот ты же тоже вторая жена… Вот скажи…

– Погоди… – удивленно перебила поток Алькиных откровений Маруся. – Погоди… Как это я – вторая жена? Ты что?

– Ты… не знаешь разве? О господи… Извини, я не хотела…

– Нет уж, говори! Как это – вторая жена? Никита разве был женат?

– Ну да… Всего полгода как развелся… То-то я смотрю, Ксения тебя облизывает, как теленка новорожденного… Ты вообще с ней поосторожнее будь, с Ксенией этой. Та еще штучка-дрючка. Если ей поддашься, такую веревочку из тебя совьет, что не распутаешься. Мне Павлик рассказывал, с каким трудом он из-под ее деспотизма в свое время вырывался…

– А… почему он развелся? Кто она была, эта… первая жена? – ошарашенно проговорила Маруся, не узнавая своего голоса.

– Ну, кто… Обыкновенная была… Какая-то история у них там случилась… нехорошая. Вроде бросила она его. Хотя, я думаю, тут без мамашиного трогательного участия дело не обошлось. Ну, да мало ли, что я там думаю! Не знаю я подробностей. Не буду сплетничать. Захочешь – сама узнаешь. У них вообще очень странные взаимоотношения в семье. Долго рассказывать…

– В смысле – странные? Мне показалось, наоборот…

– Ну да! Наоборот! Ксения их всех знаешь как в кулаке держит? И Никиту, и мужа своего, Виктора Николаевича… Он, представляешь, моложе ее на целых десять лет! Ксения, когда вдовой осталась, сразу его к себе пристроила. И к себе, и к деньгам своим. Она ж далеко не бедной вдовушкой осталась! Паша рассказывал, что отец его бизнес какой-то нелегальный держал. Таких людей в те времена «цеховиками» называли. Слышала? Ну вот… А потом, в новые времена, наша вдовушка мужнины деньги очень даже удачно пристроила, клинику стоматологическую открыла. Пристроилась к специальности нового мужа. Виктор Николаевич уже тогда классным стоматологом слыл, к нему полгорода в очередь выстраивалось. Да она в этом смысле вообще гений, наша Ксенечка! Серый кардинал в юбке! А Виктор Николаевич у нее на побегушках… Нет, правда молодец! В свои шестьдесят так мужиком управлять, это ж уметь надо! Да еще мужиком, который моложе на десять лет!

– Кому шестьдесят? Ксении Львовне шестьдесят?! Не может быть…

– Так вот и я о том же! Та еще вампирка! Пьет чужую кровь и на глазах молодеет. И ты смотри в оба, а то и к тебе подкрадется. Вон ты какая… свеженькая! Кровь с молоком! Иль уже подобралась, опутала своей ласковой паутинкой?

– Алька, что ты говоришь такое… Ну тебя… – испуганно замахала руками Маруся и улыбнулась вымученно. – Ты, наверное, за что-то сердишься на нее, вот и наговариваешь…

– Ой, да чего ты так перепугалась, господи! Побледнела даже! Не обращай внимания на мою болтовню! А про вампирку – это так, аллегория… Ты и в самом деле для нее настоящий подарок. Все ж матери для сына хотят именно такую жену…

– Какую – такую?

– Ну, хорошую… Которая вечно будет мужа любить, ухаживать, сердечно о нем заботиться, в рот смотреть… Хотя это для нее, ты знаешь, не суть важно, как ты будешь ему в рот смотреть. Ей главное, чтобы ты в ее рот побольше заглядывала да во всем проявляла искреннюю любовь, привязанность и послушание. У тебя, Марусь, прямо на лбу так и написано: хорошая жена! А еще крупнее написано: хорошая невестка! Красными большими буквами! Да и облик твой весь этому соответствует. Из него, из облика, душевная чистота и сердечность так и прут…

– А та, первая… что, плохая жена и невестка была?

– Да нет, не плохая… Там другое… Ой, не буду я ничего тебе рассказывать! Меня Ксения убьет потом. Она и так меня не жалует, а я тут выбалтывать буду их семейные тайны…

– А что, есть какие-то тайны?

– Все, Марусь. Проехали. Не пытай меня больше. Вон, смотри, мужики наши идут…

После обеда, сердечно распрощавшись, гости уехали, оставив молодоженам гору немытой посуды. Вздохнув, Маруся принялась убирать со стола, стараясь устроить внутри себя полученную от Альки информацию. Никак не хотела эта информация вписываться, хоть убей. Не желала раскладываться по привычным полочкам. Вот же дурацкое у нее устройство какое – все надо в нужную табличку завести, и чтоб итоговая горизонталь с вертикалью сходилась, и сальдо высвечивалось правильное. А чуть что не так – все, полная сумятица в голове. Ну вот зачем, зачем ей эта информация о том, что Никита раньше женат был? Для чего она ей? Куда теперь ее впихнуть? И что с ней дальше делать? А может, вообще ее в расчет не брать, выкинуть из таблицы к чертовой матери?

– Марусь, что с тобой? Устала? Давай я посуду помою… – сунулся было к ней Никита с помощью, но она только задумчиво покачала головой – не надо, мол, – а потом неожиданно для себя спросила:

– Никит… А это правда, что ты был женат?

Как-то слишком уж странно дернулся он от ее вопроса. Как будто лицо мгновенной судорогой свело. Что это он? Ну, был женат… Ничего такого особенного она не спросила… Да и вообще, имеет право, между прочим…

– Да. Был женат. Но к тебе это не имеет абсолютно никакого отношения.

– Ну да… Ну да… Просто надо было раньше сказать…

– А что бы это изменило, Марусь? Ты что, замуж бы за меня не вышла?

– Ну почему? Просто я подумала сейчас, что ничего о тебе не знаю…

– Господи, Марусь… Зачем ты это сейчас говоришь? – загорячился он вдруг. Как-то неестественно загорячился, нервно очень. Она даже испугалась слегка.

– Успокойся, Никита. Ничего такого особенного я тебе не говорю.

– Да как это – ничего особенного? Что тебе такого надо обо мне знать? Вот он я, весь перед тобой. Сегодня и сейчас! Я, твой муж! А то, что было раньше, ушло! Все, нет его! Было и ушло! И надо жить сегодня и сейчас, а не копаться в прошлом!

– Да я и не копаюсь, Никит… Я просто спросила: почему ты мне раньше не сказал? Ну просто так, для информации? Просто чтоб я знала! Чтоб не попала в дурацкое положение!

– Да какое такое положение! Зачем, зачем это тебе?

Резким движением поднявшись из кресла, он круто развернулся, подошел к окну, стал пружинисто перекатываться с носка на пятку, засунув руки в карманы джинсов. Маруся, выходя из гостиной со стопкой тарелок в руках, оглянулась, и руки задрожали почему-то, и тарелки поехали вдруг в сторону – едва успела подхватить. Обиженное напряжение, идущее от Никитиной спины, передалось и ей, и задрожало что-то нервно в груди, забилось, требуя выхода. Чего это он с ней так? Ведь и впрямь – должен был сказать!

– Постой, Марусь… – глухо проговорил от окна Никита, не поворачивая к ней головы. – Давай мы с тобой раз и навсегда договоримся – никогда больше этой темы не заводить. Ни при каких обстоятельствах, ладно? Я сейчас тебе все скажу, и больше об этом вспоминать не будем…

– Да ладно… Можешь и не говорить… – также тихо произнесла Маруся, застряв в дверях со своими тарелками.

– Нет! Я скажу! Да, я был женат. Недолго совсем. Жена меня бросила. Понимаешь? Однажды взяла, собрала вещи и ушла. Навсегда ушла. И не спрашивай меня почему! Я и сам себе такого вопроса не задаю! Ушла и ушла! И все! Значит, и не было ее никогда! А раз для меня не было, значит, и для тебя не было…

– Ладно, Никит. Не было так не было.

Она дошла-таки со своими тарелками до мойки, включила горячую воду, выдавила моющее посудное средство на розовую губку – все как будто автоматически. Как заведенная кукла. И также автоматически принялась надраивать тарелки – одну за одной, одну за одной. Говорят, механическая работа плохие мысли глушит. Наверное, и правда глушит. Вода бежит из крана монотонно, тихо и деликатно позвякивает чистый фарфор, и красивые тонкие фужеры один за одним опрокинулись на чистое полотенце для просушки. Все. Надо пойти скатерть со стола в гостиной убрать…

Никиты в гостиной не было. Не было его и на втором этаже, и внизу, под балконом, тоже. Только вдали, за забором, на взгорке, меж терракотовых стволов сосен мелькнула его белая футболка. Пружиня на длинных сильных ногах, будто проверяя их на прочность, он медленно взбирался вверх, оскальзываясь на мягком от хвои подъеме. Там, за взгорком, Маруся знала, открывается чудесный вид на излучину реки, и слышно, как шумит ветер в сосновых кронах, и солнце бьет прямо в глаза, отражаясь от зеркальной глади воды. В прошлый раз вот так, хохоча, они вместе взбирались по этому склону, и он тащил ее за собой, крепко держа за руку. Интересно, а с той, с первой… тоже так же ее тащил? И смеялся так же? И… и все остальное – так же? Нет, лучше об этом не думать… Прав Никита – не было, не было ничего такого. Раз для него не было, то и для нее не было…

К вечеру приехали гости. То есть гости в свадебном смысле, конечно. Ксения Львовна обняла ее трогательно, назвала «милой доченькой», чем спровоцировала мамины сентиментальные короткие слезы, потом принялась отдавать короткие веселые команды: стол накрываем на веранде, шашлык жарим за домом, чтоб дым не мешал, невесту отправляем наверх, пусть приведет себя в порядок… В общем, получилась у них вечером еще одна маленькая свадьба, только более душевная. Даже песни у костра потом пели. О том, что «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Заодно и еще одно открытие она сделала в отношении своего мужа Никиты: как выяснилось, он замечательно играл на гитаре. И песни пел так душевно – прямо до слез. Слава богу, открытие это было приятным. Даже неуютность прежняя из души ушла и тревога тоже. Все встало на свои места. Вот он, ее муж. С ней. Здесь и сейчас. И всегда так будет. Когда гостей проводили, он притянул ее к себе, обнял большими сильными руками, прижался щекой к ее макушке, проговорил тихо:

– Ты не сердись на меня, рыжик, ладно? Все у нас с тобой хорошо. Все замечательно, лучше всех. Ты у меня такая… Живая, теплая… Мне с тобой очень хорошо…

– Комфортно, да? – тихо спросила Маруся сама не зная зачем.

– Ну да… Если хочешь, именно так… Именно комфортно… А это, знаешь, уже немало… Это очень даже хорошо, когда комфортно…

– Горская, зайди ко мне на минуту! – нарисовалась в дверях строгим сухим изваянием Анночка Васильевна, колко глянув на Марусю поверх очков.

Все уставились на Марусю выжидательно. Она и не поняла поначалу, что начальница обращается именно к ней. Забыла, что она теперь вовсе не Климова, а Горская. Надо же, как красиво звучит – Мария Горская… Как музыка. Это вам не Климова какая-нибудь, которая «прости любимого»… Встрепенувшись из-за компьютера, она быстро пошла к выходу, лавируя между столами. Комната у них вообще-то большая, зато и народу в ней сидит – как сельдей в бочке. И кому это в голову пришло так людей рассадить неудобно? Сидишь как на сцене, вся на виду. Хотя кругом такие же, как она, девчонки молоденькие, а все равно неприютно. Сердитые все какие-то. Гордые. Надменные. И как их только на работу подбирают? По какому такому принципу? Ну, по возрастному цензу «до тридцати», это понятно, это мода такая, сейчас везде так. Ну, стаж работы требуют не менее года. А остальные обстоятельства, выходит, от гордого и надменного вида пляшут? Так, что ли? Выходит, ее сюда, если бы пришла устраиваться просто так, с улицы, и не взяли бы никогда?

Зато у Анночки Васильевны кабинет – хоть в футбол играй. Светлый, просторный. Пока идешь до ее стола, десять раз сердце в пятки уйдет от страха.

– Я тут тебе новую зарплату выхлопотала. Будешь получать больше, чем другие экономисты. Только не распространяйся на эту тему, поняла? Считай, что это подарок к свадьбе.

– Спасибо, Анна Васильевна…

– Да ладно, чего там… И вообще, построже, построже себя держи. А то знаю я тебя…

– Да не умею я построже. Вы же знаете.

– Не умеешь – учись! Здесь тебе не кокуйский филиал, чтоб сопли распускать! Здесь чуть запнешься, тебя уже и в спину толкнут… Зачем в пятницу за Барышеву отчет делала?

– Так она не успевала…

– Мало ли что – не успевала! Ты мне эти штучки брось! Думаешь, она тебе спасибо скажет? А если бы ты ошиблась? Чтоб не было этого больше, поняла?

– Поняла…

– Все, иди работай, раз поняла. А Барышеву ко мне позови. Я сама с ней поговорю.

– Ой, не надо, Анн Васильна! Я ведь ей сама помощь предложила, она тут ни при чем… Ну, пожалуйста… Я больше так не буду, честное слово!

– Ладно, ладно, иди… Только учти на будущее…

Анну Васильевну Бритову, как Маруся сразу почувствовала, на фирме не любили. И боялись.

Видно, было за что. И называли за глаза Бритвой. Если по фамилии, то похоже, конечно. Марусе иногда очень обидно за нее было, так и хотелось заступиться – не знаете, мол, человека, а обзываете… Хотя, надо отметить, при Марусе редко кто из девчонок осмеливался вслух произнести это обидное прозвище. А если и проскакивало у кого, тут же спохватывались и косились в Марусину сторону испуганно. Что тоже, если честно, было обидно – что она, доносчица какая?

Вообще, девчонки с самого начала относились к ней очень уж настороженно. Не хамили, нет. Здесь вообще никто никому не хамил. Обстановка была такая… обезличенно-холодная. Ни смешка тебе лишнего, ни расслабленной позы, ни сплетен девчачьих в конце дня. Как говорила Анна Васильевна – ничего личного. Хотя кому самая чуточка этого «личного» на рабочем месте помешает? Может, человеку с грузом этого личного и податься больше некуда? Вот он и принес его с собой на работу… Если поговорит о наболевшем минут десять-пятнадцать, кому от этого плохо? Ну, выговорится и работать станет. И не будет уже весь день за собой этот личный груз таскать, как тяжелую котомку за спиной. Вот у них, в кокуйском филиале, все именно так и было, между прочим. Собирались все за утренним чаем, тащили на стол кто что из дома принес, прикладывались с утра душами друг к другу, а потом и работа лучше спорилась. А тут… Только проблемы себе создают этим отторжением личного! Куда ни посмотри – высокомерно-ревнивые взгляды, и прямые спины, и гордое выстукивание каблуками по проходу, и носы в компьютер… Нет, что-то перемудрили капиталисты с этим своим постулатом «ничего личного». Может, у них там он и более подходящ, а для русской природной простоты – сплошное душевное наказание. А если к нему прибавить еще и тесноту – так вообще… Куда ж это годится – десять человек в одной комнате! Экономисты вместе с бухгалтерами – все в одном флаконе. Плечо к плечу, нос к носу, никакого личного пространства. И на обед – по звонку. Даже обед этот в горло не лезет. Если б не загрузила ее работой Анночка Васильевна по самую маковку, с ума бы точно сошла. Иль от тоски взвыла. Ей-богу.

Хотя, пооглядевшись со временем, Маруся обнаружила, что происходит-таки в их молодо-зелено-женском коллективчике некое движение скрытых, но довольно теплых симпатий. Вроде дружбы тайно-масонской. Как говорила умная ее подружка-психологиня Ленка Ларионова, коллективное женское единение всегда стихийно направлено против общего неприятеля… Главное, мол, не как дружить, а против кого дружить. Это и объединят, и сплачивает, и дает пищу для обсуждений, для обмена информацией. Хотя информация в данном конкретном случае, надо полагать, была несколько однобокая – испуганная и обиженная. А какая она еще может быть? Ясно же, что против Анночки Васильевны они тут дружат. А потом поняла вдобавок, что и против нее существует такой же тайно-масонский заговор. Совершенно случайно поняла. В тот как раз день, когда отмечали день рождения Наташи Барышевой.

Отмечали – это, конечно, громко сказано, чего уж там… Никаких особенных отмечаний не было. Так, профанация одна. Рассаживались чинно вокруг стола, около каждой девицы чашка чайная с торчащим из нее хвостиком от разового пакетика да блюдце с треугольничком торта. Все чинно, благородно. Причесочки, строгие белые блузочки согласно требованиям дресскода, разговор какой-то мылкий, за уши притянутый. Господи, да разве так они в своем кокуйском филиале дни рождения справляли? Там же был майский всем день, именины сердца. И сравнить нельзя…

Так и в тот день было. Расселись все, начали чаек прихлебывать, тортик жевать. Вдруг дверь распахивается – девчонка какая-то залетает с цветами. Тут же все со своих мест повскакивали, заверещали восторженно, давай ее обнимать-целовать. Прямо люди как люди в один миг образовались! А тут и Анночку Васильевну ведьмой на метле принесло. Заглянула в раскрытую дверь, спросила грозно:

– Что здесь происходит? Почему шумим?

Потом глянула вполне даже убийственно, как она умеет, на пришедшую с цветами девчонку, помолчала с полминутки и говорит:

– А ты что здесь делаешь, Краснова? Тебя каким ветром сюда занесло?

– Во-первых, не ты, а вы! – звонко откликнулась девчонка, горделиво задрав голову. – А во-вторых, имею я право зайти подругу с днем рождения поздравить? Или вы и это собираетесь мне запретить?

– Ну-ну… Можешь, конечно… – обвела притихших девчонок бритвенным взором Анна Васильевна. – Но чтоб через пятнадцать минут тебя здесь не было. Тут серьезная фирма, а не дискотека. Тут люди работают, к твоему сведению.

– Да я в курсе, Анна Васильевна… – уже ей в спину проговорила девчонка.

У Маруси аж дух захватило от этой сцены. Не знала даже, от чего больше. То ли от смелости этой девчонки, которую, как потом выяснилось, Яной звали, то ли от неловкости за Анночку Васильевну… Ну зачем она так? Зачем обряжается в эту толстую броню, скрывает свою суть человеческую? Ведь есть, есть в ней она, эта суть, Маруся своими глазами видела там, в Кокуе… Тяжело ей, поди, в броне этой жить! Неужели, чтоб скинуть ее хотя бы на время, надо в бане попариться да около коровы Аксиньи в чунях постоять? Что ж это за жизнь у них тут такая тяжелая, господи, что без этой брони совсем существовать не могут?

– Ну и как вы тут без меня? Бритва на части режет, смотрю? Все так же членовредительствует? – смешком протараторила смелая Яна, как только за Анночкой Васильевной закрылась дверь.

– Тихо, Ян… – многозначительно проговорила Таня Валишевская, самая высокая и длинноногая бухгалтерша. И опустила глаза. Вроде того, поосторожнее давай. Враги, мол, среди нас.

– Ой, да ладно! Чего мне теперь бояться-то? Второй раз не уволюсь! – махнула в ее сторону рукой Яна. – А на мое место кого-нибудь уже приняли? За кого хоть я пострадала-то?

– Да. Приняли. Вот эту девушку, – показала в Марусину сторону Таня.

– Что ж. Очень хорошо, что приняли. Желаю вам всяческих успехов в труде… Как вас зовут?

– Мария… – торопливо представилась Маруся и улыбнулась виновато, будто и впрямь своим тут появлением перед Яной проштрафилась.

Быстро кивнув и демонстративно от Маруси отвернувшись, Яна принялась отвечать на любопытные расспросы девчонок. Звонко так отвечала, весело. Пожалуй, даже слишком звонко и весело. Даже разухабисто как-то. Так ведут себя люди, изо всех сил желающие продемонстрировать окружающим, что все у них в жизни хорошо.

Вот назло врагам-обидчикам хорошо, и все тут! И не надо даже хорошей психологиней быть, чтоб услышать за всем за этим разухабистым вызовом характерные нотки обиженного отчаяния, кричащие и хором, и сами по себе, что нет, совсем так не все на самом деле хорошо… Очень плохо даже…

– А чего это вы тут, чаек пьете? Да ну, бросьте! Наташка, тащи стаканы! Я шампанское принесла! – выудила Яна из пакета и бухнула на стол бутылку шампанского. – Ну, чего уставились? Кто открывать умеет?

– Ой, Ян… А если Бритва… то есть Анна Васильевна снова зайдет? – испуганно пролепетала именинница Наташа. – Ты представляешь, что будет?

– Ага! Прям катастрофа будет, господи! Землетрясение! – всплеснула руками Яна. – Успокойся, ничего страшного не случится! А если зайдет, мы ей тоже нальем! Не боись, Наташка… А тебе, как имениннице, вообще придется полный стакан опрокинуть! Давай-давай, неси стаканы…

Она и впрямь заставила ее выпить полный стакан шампанского. Девчонки поверещали одобрительно, чокнулись своим шампанским, но через пятнадцать минут послушно разбрелись по своим рабочим местам. Протест протестом, конечно, а своя рубашка, как говорится, к телу поближе будет. Вскорости и Анна Васильевна заглянула в их кабинет и, удостоверившись в полном послушании подчиненных, ушла к себе. Марусе же все не давали покоя оброненные Яной словечки о ее увольнении да связанном с ним почему-то страдании. Тихонько подъехав на своем стуле к Наташе, она спросила у нее полушепотом:

– Слушай… А что это ваша Яна так странно выразилась… Будто бы она из-за меня пострадала…

Наташа, пьяненько на нее взглянув, свела белесые бровки, улыбнулась размыто:

– Ой, а ты будто сама не врубаешься…

– Нет. Не врубаюсь. Извини… – растерянно пожала плечами Маруся.

– Да ладно… Неужели ты думаешь, что такое место только того и дожидалось, когда ты из своего Кокуя к нам изволишь пожаловать? Тут, между прочим, и без тебя желающих полно было его занять…

– Но… Но она же сама уволилась! Она так сказала, я слышала!

– Не уволилась, а уволили. Вернее, попросили уволиться. А здесь, когда о чем-то просят, то фиг воспротивишься. Никакой профком за тебя не заступится.

– А почему ее попросили? Неужели из-за меня?

– Ну, не так уж чтобы из-за тебя… Янка сама виновата – начала плетью обух перешибать…

Так впереди паровоза побежала, что пятки засверкали…

– Не поняла…

– Ну, в том смысле, что работала она хорошо. Она же очень умная, Янка… И хваткая…

– Да. Она действительно хорошо работала… – задумчиво пробормотала Маруся. – Я по документам вижу, что хорошо… Мне до нее далеко…

– Хм… Тебе-то, конечно, далеко! Потому тебя Бритва… ой, то есть Анна Васильевна сюда и притащила… Тебя-то небось не попросят… У нас тут, знаешь, увольняют не за плохое, а за хорошее. Нельзя быть умнее царевны, понимаешь? А Янку… Слишком уж ее Говоров в присутствии Анны Васильевны нахваливал…

– А кто это – Говоров?

– Ну ты даешь! Это же генеральный наш! Анна Васильевна как-то в отпуск укатила, а Янка за нее временно осталась… Ну и вот…

– Что – вот?

– Полный поворот, вот что! Ой, да чего я тебе объясняю! Тоже мне дурочкой прикинулась… Извини, мне работать надо!

Скукожившись розовым личиком и снова сдвинув бровки, Наташа преувеличенно внимательно уставилась в экран компьютера, чуть отъехав от Маруси на стуле. Вернувшись за свой стол и посидев минуту, Маруся хотела было еще раз подъехать к Наташе с очередным вопросом про Яну, и уже развернулась резко, но вдруг увидела, как, выпучив злые глаза в сторону Наташи, Таня Валишевская красноречиво вертит дырочку пальцем у себя на виске. И шепчет вдобавок что-то злое и сердитое. И подъезжать больше не стала. Сидела задумавшись, слепо рассматривая таблицу на экране монитора. Цифры прыгали у нее перед глазами, будто посмеиваясь. И на душе было нехорошо. В очередной раз пришла мысль: зачем только она сорвалась сюда из своего Кокуя, дурочка… Потом, вздохнув и резко встав с места, решительно направилась к выходу из кабинета. Не любила Маруся такой мешанины у себя в голове. Терпеть не могла. Там, в голове, всегда полный порядок должен быть – мысль к мысли, циферка к циферке…

– Господи, Марусь… Чем у тебя голова занята? Тебе отчет к концу дня сдавать, а ты дурацкие вопросы мне задаешь… Какая тебе разница, кто и по какой причине отсюда уволился? Тем более это до тебя было… – удивленно-сердито уставилась на нее Анна Васильевна. – Это Краснова тебе что-то такое наговорила, да?

– Нет. Ничего она мне не говорила. Я так, сама для себя спрашиваю. Она же вообще-то хорошим экономистом была… Я гораздо хуже ее соображаю…

– Да кто тебе сказал, что хуже? С чего ты взяла? Поверь, мне лучше знать, кто хуже, кто лучше! А эта Краснова… Вот дрянь какая! Ты успокойся давай, Маруся! Посмотри на себя, аж побледнела… Брось! Не стоит того Краснова! И вообще, давай начинай привыкать к новым условиям… Здесь на твоей природной доброжелательности да милой простоте далеко не уедешь…

Домой Маруся шла с тяжелым сердцем. Бог его знает откуда, но влетел в голову надрывный хриповатый мотивчик из известной песни Высоцкого «… нет, ребята, все не так, все не так, ребята…». Странно даже. Вовсе не была она из той породы людей, которые рьяно ищут во всем протеста. Наоборот, всегда довольна была своей жизнью. Если не считать той истории с Колькой, конечно. Кстати, это ж его любимая песня была… И голос в голове звучит сейчас не Высоцкого, а Колькин… Даже захотелось ему вдруг подпеть-поддакнуть – ага, мол, Колька, действительно все не так…

И дома было тоже не так. Если называть теперь ту шикарную квартиру, в которой она жила, домом. То есть, если смотреть внешне да чужим глазом, все было хорошо, конечно. Но… Хотя она и сама еще не поняла толком, в чем состояло это самое но. А все равно домой ноги плохо несли. Вот, например, вчера вечером взяла да и задала вопрос Никите… Самый ведь простой вопрос задала, на который, как молодая жена, полное законное право имеет…

– Никит… А ты меня любишь?

– Да, – ответил он, почему-то помолчав перед этим с полминуты. Потом, помолчав еще немного, добавил: – Люблю, конечно.

Была в этом «люблю, конечно» некая застывшая на грустной ноте обреченность. Именно так человек, опустив голову и помолчав, признает свою ошибку – виноват, мол, простите… Господи, да разве так ей Колька Дворкин в любви признавался?! У него ответ на этот вопрос, можно сказать, ловкой пружинкой выскакивал прямо оттуда, из души, из сердца! Ей даже захотелось переспросить Никиту по-глупому, по-детски, заглянув просительно в глаза: «А правда любишь?»

Только не стала она переспрашивать. Зря, наверное. Может, он бы уже по-другому ответил… А может, она и придумывает себе эти выкрутасы-сложности! Может, с жиру бесится! И вовсе он не должен ей отвечать, как Колька Дворкин… Никита – он вообще другой… Он сам по себе. Он задумчивый, спокойный, он… Он так хорошо всегда на нее смотрит! И уступает во всем, и не спорит, и даже не поссорились они ни разу! Вот с Колькой они, к примеру, все время ссорились. Так примутся орать друг на друга – перья летят! Все выскажут, что внутри накопилось! А потом долго и сладко мирятся… Они даже и в письмах, когда Колька в армии был, умудрялись ругаться и мириться. Мама еще смеялась над ними: бранятся, мол, милые, только тешатся…

А с Никитой – с ним не так. С Никитой они тихо-мирно живут, без ссор да брани. Нет, это хорошо, конечно, кто ж спорит? А только было что-то неестественное в этом тихо-мирном их существовании. В будние дни еще туда-сюда, некогда было всякими там ощущениями озадачиваться, а в выходные вдруг нападало на Марусю что-то вроде тоски да маетности. И Никита молчал, уткнувшись в книжку. А она в телевизор пялилась – смотрела все подряд, пока в глазах не зарябит. А однажды Никита, вдруг оторвавшись от книжки, спросил неожиданно раздраженно:

– Как ты это можешь смотреть, Марусь? Это же пошлость, лубочная яркая картинка… Неужели тебе это нравится? Сделай хотя бы звук потише, что ли…

Она опешила поначалу от ноток этой неожиданно прозвучавшей раздраженности, повернула к нему удивленное лицо и не нашлась сразу что сказать. Нормальная вроде передача… Чего это он? Сидят умные да красивые люди, как будто бы суд изображают… Усаживают на скамью подсудимых какую-нибудь плохо одетую да непричесанную тетку, и давай ее всяческим премудростям модным учить. А потом они эту тетку к стилистам посылают, и та выходит от них на подиум вся новенькая да чистенькая, будто с обложки журнала. Интересно же! И ведущий там такой доброжелательный, известный российский модельер… Чего это Никита так взъелся-то?

– А что тебе не нравится? – робко пожала она плечами, повернув к нему голову. – Интересная передача…

– Да чего в ней интересного, скажи? Пошлость же сплошная! Дурная режиссура на потребу людям, интеллектом не обремененным! Все причесано под красоту, словечко к словечку выверено, и эмоции на лицах сладкие – тоже в соответствии со сценарием! Смотреть противно…

– Ну и что, Никит? – обиженно распахнув глаза, уставилась она на него. – Ну да, причесано… Что с того? Разве это плохо? Раз люди смотрят, значит, им нравится! Чего ты злишься? Я и не думала, что ты можешь быть таким злым…

– Да я не злой, Марусь… – уже с досадой махнул он рукой, снова уткнувшись в книжку. Потом вдруг поднял голову и повторил насмешливо: – Я не злой! Это ты наивная, а я не злой… Неужели ты думаешь, что вот эту тетю-героиню взяли и привели с улицы и по доброте душевной облагодетельствовали, да? Там, знаешь ли, из таких теть на кастинге огромные очереди выстраиваются! И вовсе они не такие несчастные, просто кому-то в телевизор попасть сильно хочется, а кому-то банально подзаработать… А на ту, которую потом отберут для передачи, редакторы напяливают что поплоше и голову неделю мыть не разрешают, чтоб пожальче выглядела! И легенду ей тоже пожальче придумывают, чтоб у таких, как ты, сердечко посильнее пощипывало! В общем, сплошная эксплуатация наивной простодушности, спекуляция чужой искренностью… Даже обидно за твою эту искренность, ей-богу! Так и погибнет она под бременем глянцевой смотрибельности, читабельности и на слух воспринимабельности! Кругом уже бедный народ своей пошлостью повязали…

– Ну и пускай! А мне нравится! – упрямо дернула плечом Маруся.

– Да ладно, смотри… Я же не возражаю в принципе… – вдруг произнес он равнодушно, и будто сник сразу, и тут же уткнулся обратно в книжку, исчез из совместного их пространства. Был и исчез. Вспыхнул и погас. Хотя лучше бы уж говорил. Лучше бы уж сердился и называл ее дурочкой. Все лучше, чем это гулкое обидное равнодушие. У нее даже глаза защипало: ну зачем он так? И вопрос чуть с языка не сорвался: зачем женился тогда? Хорошо хоть Ксения Львовна в этот момент к ним ворвалась веселым ветром, плюхнулась рядом на диван, обняла за плечи:

– А чего это моя девочка губки надула? Кто это посмел обидеть мою девочку? Никитка посмел? Ух мы его, этого Никитку! За обедом без сладкого оставим! А что это у нас Никитка читает, давай-ка посмотрим! – Бесцеремонно выхватив у него из рук книжку, она произнесла насмешливо: – Марк Твен, «Письма с земли»… – Потом, полистав быстрыми пальчиками страницы, процитировала громко и слегка ерничая: – «… Нравственное чувство дает возможность человеку творить зло. И творить его тысячами различных способов. По сравнению с нравственным чувством бешенство – безобидная хворь. Следовательно, наличие нравственного чувства никого не может облагородить…» Боже, Никитушка, какую чушь ты читаешь! Не забивай себе голову, сынок! Идемте-ка лучше обедать, детки мои…

Потом Никита перед ней извинился, конечно, за свое неожиданно вспыхнувшее раздражение. Только осадок в душе все равно остался. Неуютно стало на душе, тревожно и маетно. И посоветоваться не с кем. Не с Ксенией же Львовной ей свои ощущения обсуждать! Уж совсем неловко мамке на сына жаловаться. Да и на что жаловаться? Вроде ничего особенного меж ними не произошло… Вот к матери надо съездить на выходные – это да! Мать плохого не посоветует…

Надежда приехавшей дочери очень обрадовалась. Правда, пожурила ее за то, что одна приехала, без мужа. Потом, приглядевшись повнимательнее, проговорила озабоченно:

– Что-то ты, девка, гляжу, будто с лица спала… Заболела, что ль? Иль свекровка обижать начала? Гляди, она мне обещалась… Если что не так, я мигом приеду разберусь…

– Да нет, мам, все хорошо! А Никита не смог со мной поехать, потому что у него в больнице дежурство ночное. Как хорошо у нас, мам… Давай я сама Дуняшку подою! Можно?

– Давай… Не разучилась еще в городе-то?

– Не-а! Не разучилась! Наоборот, соскучилась! А ты, мам, пока баню затопи, ладно? Ух, как париться хочу!

Только вечером, разомлев после бани и горячего чая на травах, она осторожно попыталась рассказать матери о своих тревогах-сомнениях. Правда, странный какой-то рассказ у нее получился, непутевый. Вроде как и пожаловаться ей особо не на что… Ну, помалкивает все Никита. Книжек много умных читает. Разговаривает с ней мало. Передачу вот телевизионную обругал. Все чепуха какая-то. Да и мать ее не поддержала, наоборот, взбеленилась ни с того ни с сего:

– А какого же тебе еще рожна в замужестве надо, Маруська? Ишь, муж у нее помалкивает… Да пусть себе помалкивает на здоровье! Эх ты, простота несмышленая… Не живала с плохим-то мужиком… Иль хочешь, как я, свою жизнь прожить, чтоб сплетнями была клята да мята, да кругом припозорена? Да не приведи тебе господь… Тебе хорошего мужика судьба послала, а ты недовольна!

– Да я довольна, мам… Ты не поняла меня…

– А и понимать не хочу! Все мы, бабы, так устроены! Все нам кажется, что у других жизнь слаще… А вот насчет свекровки – тут уж ты от меня ничего не скрывай, доченька. Поглядела я на нее на свадьбе-то – больно хитра лисица… Так и стелет, так и стелет хвостом! Правду мне скажи: точно не обижает?

– Нет, мам. Не обижает. Слова худого я от нее ни разу не слышала. Наоборот, скорее…

На Ксению Львовну ей и правда было грех жаловаться. И встречала, и провожала она ее улыбками да светлым сиянием глаз. Как близкая подружка. Та самая, которая все время стремится быть рядом, поделиться секретом, пошептать на ушко, иногда и хихикнуть втихомолку… Теперь, в домашних семейно-бытовых условиях, разглядела вдруг Маруся лицо своей свекрови в чистом и природном, так сказать, виде. Без парадного макияжа. Странное это было лицо. Лицо старой девочки-капризули. Все на нем читалось одновременно: и детское непосредственное лукавство, и гримаски короткого озлобления, и совершенная вдруг взрослая пронзительность. Так же по-детски упрямо-капризно настаивала она и на своем мнении, и казалось даже иногда, что вот-вот брыкнется на пол и начнет визжать да сучить ножками…

– Нет! Нет! Ни в коем случае! Марусенька, это совершенно неправильно ты сделала! – всплеснула она как-то ручками, зайдя к ним с Никитой в комнату и увидев затеянную Марусей перестановку. – Совершенно невозможно, чтобы кровать так стояла! Это совсем не по фэн-шуй! И зеркало неправильно висит, и картина…

– Мам… Оставь, пожалуйста, – вступился было за Марусю Никита. – Пусть она делает, как ей нравится.

– Нет, дорогой сынок, ты ничего не понимаешь! И вообще, не вмешивайся. Это наши женские дела. Иди, иди отсюда… Вон лучше с отцом ступай побеседуй, он сегодня приболел чего-то… Ох уж эти мужчины, как они любят поболеть, обратить на себя наше внимание! Правда, Марусенька?

Выставив за дверь Никиту, она смешком да ласкою заставила-таки Марусю сделать все, как было раньше. И зеркало сама перевесила. И картину. И все у нее это вышло… играючи будто. Как-то даже и стыдно было на своем настаивать. Вроде как и не принципиально… Нет, конечно же в самом деле не принципиально, но Маруся потом долго чувствовала себя так, будто ее одурачили в чем. Как Буратино-простофилю. Хотя и бог с ней, с этой перестановкой… Она и затеяла-то ее просто так, от воскресного ничегонеделания. Не привыкла она к этому праздному ничегонеделанию, дома-то и минутки свободной от большого хозяйства не было. А тут… Встали утром, кофею напились, а дальше что? Другие женщины начинают уборкой, стиркой да готовкой заниматься, а у них – домработница… С пятницы еще все переделано. И в квартире порядок, и белье стирано-глажено, и в холодильнике полный обед стоит, разогрей только. Даже посуду мыть не надо – сунь ее в машину, нажми кнопочку, она сама и помоется. Времени ленивого – завались… Никите – ему хорошо. Уткнется в книжку и сидит, как истукан. Она потом, правда, тоже читать пробовала, после того разговора дурацкого про телевизионную передачу, да только не получилось у нее ничего. Это ж с детства к чтению привычку иметь надо, особое рвение, которое во взрослой жизни вроде как в потребность уже переходит. А в ней другие привычки с того детства образовались – утром вставать да матери по хозяйству помогать… Правда, однажды она утром встала раньше всех, порскнула тихонько на кухню да пирог с луком и яйцами к завтраку испекла. Все ели, хвалили. И Виктор Николаевич, и Ксения Львовна. Правда, как-то очень уж снисходительно-удивленно хвалили, будто посмеиваясь над ее стараниями…

Хотя для Ксении Львовны, как потом Маруся поняла, эта праздность вовсе была не праздностью, а неким состоянием души, способом существования. Однажды приспичило Марусе заболеть – слегла с высокой гриппозной температурой, чего с ней отродясь раньше не случалось. И стала невольным свидетелем ее повседневного времяпрепровождения. Нет, вовсе не сидела Ксения Львовна сложа руки, ни минуты не маялась этим ничегонеделанием! Во-первых, на тренажерах пыхтела все утро до изнеможения. Во-вторых, перед зеркалом проводила часа два-три, не меньше. Нацепит на волосы красивую круглую тряпочку, и ну давай на лицо всякое косметическое хозяйство вбивать-намазывать. То жирным чем-то блестит, то маску наложит, которая, подсыхая, превращает ее в жуткое чудовище с пустыми глазницами, а то вдруг такие рожи начинает перед зеркалом корчить – аж неудобно за нее становится. Потом она ей объяснила, что это гимнастика для лица специальная такая. Подтягивающая. Хорошо, что объяснила. А то Маруся точно подумала бы, что свекровка ее немного не в себе…

Но все это, конечно, было для нее не главным занятием. Все эти косметически-гимнастические действа происходили как бы вторым планом, на фоне бесконечных телефонных переговоров. Хотя нет, переговорами это тоже не назовешь. Если судить по ее коротким и капризно-подгоняющим «так, так…» или «ну, ну, что дальше…», это походило на выслушивание чьих-то бесконечных телефонных отчетов, перемежаемых ее короткими решительными приказами, либо одобрительными – «хорошо, согласна», либо возмущенными, вроде того – «еще чего не хватало!». Иногда, редко, правда, она разражалась в трубку длительными жесткими монологами, и звучали в этих монологах разные имена-фамилии, и цифры, и суммы, и какие из этих сумм следует «показывать», а какие вовсе не стоит… Надо сказать, что суммы звучали довольно внушительные. Маруся из вежливости особо не прислушивалась, конечно, но уши тоже не заткнешь, правда? Да и Ксения Львовна особо от нее не скрывалась… Называлось это у нее – помогать мужу в работе. И вечерами она тоже ему «помогала», то есть вытягивала из Виктора Николаевича полный словесный отчет о делах руководимой им клиники, никакими сведениями не гнушаясь. И опять отдавала свои короткие приказы, которые обычно имели форму риторического вопроса: «А тебе не кажется, Витюша, что Сергеев немного зарвался? Может, ему месячную премию в два раза урезать, чтоб знал, во что ему лезть, а во что не лезть? Ты не беспокойся, я сама позвоню завтра главному бухгалтеру…» или «Тебя и в самом деле устраивает эта новенькая секретарша? Не слишком ли глупо-сексапильно для стоматологической клиники она выглядит? Я скажу завтра менеджеру по персоналу, чтоб другую подыскал? А эта пусть завтра же и уходит. Не нравится она мне. Я надеюсь, ты не против…»

И было невооруженным глазом видно, как в медлительном, послушно-равнодушном и безысходном кивании красивой головы Виктора Николаевича уже просматривалась дальнейшая судьба глупой сексапильной секретарши, а также нехорошая перспектива месячной премии для незадачливо-вездесущего Сергеева. Маруся поначалу жалела Виктора Николаевича – очень безысходно-обидными показались ей эти его ежевечерние перед женой отчеты. А потом и сама не заметила, как так же вот, придя с работы, сидит и рассказывает Ксении Львовне о своем прошедшем рабочем дне, причем во всех подробностях… Она-то зачем докладывает, господи? Что за напасть? Никакого же вроде прямого отношения ее строительная фирма к стоматологии не имеет! И тем не менее…

– А это у мамы принцип жизни такой, ты не удивляйся… – грустно усмехнулся Никита, когда она поделилась с ним своим наблюдением. – Отец однажды совершенно стихотворное этому принципу определение дал – «благих намерений короткий поводок…».

– А почему благих намерений? Ведь это же вообще-то плохо – чувствовать себя на коротком поводке?

– Ну почему же – плохо? Мама считает, что все, что идет во благо единения семьи, не может быть плохо. Ты же сама вечером перед ней душу наизнанку выворачиваешь, ведь правда? Вон она, мол, я, в чистом виде, ничего больше за мной нет, никаких недосказанностей…

– Ну да… Получается, что так… – задумчиво проговорила Маруся. – И даже получается, что плохого в этом ничего нет… А только…

– Что – только? – с интересом и каким-то болезненным любопытством уставился на нее Никита.

– Не знаю, Никит… – снова задумчиво подняла она на него глаза. – Мне, конечно, и скрывать-то особо нечего, действительно можно всю себя на тарелочке выложить, жалко, что ли… Но…

– Марусенька! – тут же прозвучал после короткого стука в открывшуюся дверь их комнаты веселый голосок Ксении Львовны. – Ты не забыла, солнышко, что у нас с тобой на завтра большой шопинг запланирован?

Вздрогнув, Маруся повернулась к ней быстро и виновато, будто ее уличили в чем. Будто могла слышать этот их диалог с Никитой Ксения Львовна. Но ведь не могла же, в самом деле… Не будет она под дверью подслушивать…

– Нет, не забыла, Ксения Львовна. А что будем покупать? – внутренне встряхнувшись, спросила она как ни в чем не бывало.

– Как это – что? Одевать тебя будем! Во всякие модные тряпочки!

– Ой… Так недавно же столько всего купили… Я и надеть-то все еще не успела…

– А почему не успела? Ты же каждый день на работу ходишь! Вот и меняй наряды каждый день! Это же так, должно быть, приятно…

И вовсе Маруся не находила в этом ничего приятного. Появляясь на работе в чем-то новом и изысканно-модном, с тщательностью подобранном для нее свекровкой на этих самых шопингах, тут же ощущала она на себе оценивающие взгляды девчонок. Хоть и незаметные, хоть и исподволь в ее сторону направленные. Проглядывала в них, как ей казалось, вместе с оценкой дорогого наряда и откровенная, даже злая иногда насмешка – ну и вырядилась наша деревня… А вот там, дома, в Кокуе, когда, бывало, приходил кто в обновке, тут же и окружали, и хвалили, и критиковали откровенно, и языками цокали, и трогали-щупали…

– Не надо, Ксения Львовна! Правда – не надо! Не привыкла я так, чтоб каждый день разное носить… – замотала головой Маруся. – Не умею я этого…

– Ой… ой… Что это у нас тут за бунт на корабле… – смешливо стянув губы бантиком, ласково просюсюкала Ксения Львовна, обняв ее за плечи и слегка встряхнув. – На нашем семейном корабле бунты не приветствуются, Марусечка… Можно сказать, в корне подавляются… Тем более на нашем семейном корабле все женщины должны выглядеть принцессами, модно и дорого одетыми… Ты ведь на нашем корабле теперь плывешь? Правда?

– Ну… да… правда… – растерянно закивала Маруся.

– Умница! Завтра тебе костюмчик новый купим. Я уже придумала – какой… Брючки широкие, строгие, с завышенной талией, с коротким пиджачком и белой блузкой…

– Ну что, не удался протест? – грустно усмехнулся Никита, когда Ксения Львовна вышла из их комнаты. – Вот тебе пожалуйста – яркая иллюстрация к твоему давешнему вопросу о поводке и благих намерениях. Хочешь ты этого или не хочешь, а будешь делать то, что маме потребно.

Ей ведь только хорошее потребно, не так ли? Как тут запротестуешь?

– Ну да. Все так, конечно. А только… только… Ведь и впрямь неудобно же отказать! Получается, человек для тебя старается, а ты морду от добра воротишь? Она действительно как лучше хочет…

– Ну да. Конечно же как лучше, – грустно усмехнулся Никита. – Руководствуясь исключительно самыми высокими благими намерениями. И с рубашкой твоей тоже так получилось, помнишь? Тоже из благих намерений…

Вот зря он напомнил ей про это недавнее недоразумение с рубашкой. Совсем зря! Она уж и забыть успела про ту историю с рубашкой. А он напомнил… Зачем? Она ж тогда хотела себя с лучшей стороны проявить, от чистой души помчалась после зарплаты в магазин, чтоб Никите новую рубашку выбрать. Хотя у него и так этих рубашек – завались, но ей тоже хотелось как-то проявить свою женскую заботу, подарок сделать… Купила самую дорогую, немецкую, голубенькую. Примчалась домой радостно возбужденная, тут же заставила примерить…

– Марусенька, это что такое? – нарисовалась в дверях их комнаты свекровь в тот как раз момент, когда Никита стоял в этой злосчастной рубашке перед зеркалом. – Что это, я тебя спрашиваю?

– Так рубашка… Новая… – удивленно повернулась к ней Маруся, не расслышав поначалу в голосе Ксении Львовны угрожающих ноток.

– Я вижу, что рубашка. Но что это значит, Марусенька?

– Как – что значит? – непонимающе пожала она плечами. – Зашла вот в магазин, купила мужу обновку с зарплаты…

– Ты считаешь, что твой муж нуждается в обновках? Ты считаешь, что у него рубашек нет?

– Мам, прекрати… – с досадой развернулся от зеркала Никита. – Ну купила и купила, чего ты…

– Помолчи, Никита! Я не с тобой разговариваю! – обиженно проговорила Ксения Львовна. И тут же слезная тень пробежала по ее лицу, и губы поджались тонкой ниточкой, будто нанесли ей только что смертельную обиду. Резко развернувшись, она быстро вышла из комнаты, даже не взглянув на стоящую столбом удивленную Марусю.

– Чего это она, Никит? – переспросила Маруся робко, когда за Ксенией Львовной закрылась дверь. – Чем я ее обидела? Может, рубашка плохая? Но мне в магазине сказали, что она из всех самая хорошая и модная, самого лучшего качества… Ой, как неловко получилось… Пойду спрошу, что это она так разобиделась…

– Не надо, Марусь. Не ходи, – усмехнувшись, тихо проговорил Никита, кидая снятую рубашку на спинку кресла. – Ты все равно маминых претензий не поймешь, я думаю.

– Да что я, совсем глупая, что ли? – обиженно подняла она на него глаза. – Как это – не пойму? Нет, надо выяснить…

Ксению Львовну она застала в гостиной. Та сидела с отсутствующим видом перед телевизором, тупо уставившись в экран. Но наличие внутренней обиды никаким отсутствующим видом не прикроешь. Тем более, когда очень хочется, чтоб обиду эту заметили, и тем более, чтоб еще и сильно виновато ею озадачились.

– Ксения Львовна, я так и не поняла… – присела с ней рядом на краешек дивана Маруся. – Вы на что обиделись-то?

– Марусенька, давай с тобой договоримся сразу, на берегу… – продолжая бесцельно нажимать на кнопки пульта и не поворачивая к ней головы, настороженно-ласково проговорила свекровь, – ты никогда больше не станешь этого делать…

– Да чего, чего делать-то? – в отчаянии развела руками Маруся. – Что я такого сделала?

– Ты пойми, Марусенька, я вас с Никитой очень, очень люблю! – вдруг резко повернулась к ней Ксения Львовна, прижав ладони к груди. Глаза у нее при этом были такими отчаянными, что Марусе тут же захотелось сделать все так, как ей хочется. Только вот что ей хочется, так и оставалось непонятным. – Позволь мне самой заботиться о вас, Марусенька… Ну согласись, ведь это же не так и плохо, когда кто-то очень хочет о тебе заботиться! Ведь мы же одной семьей живем, правда? И ничего в том страшного нет, когда тебя в этой семье кормят, любят, одевают, ублажают… Семья – это единый и монолитный организм. Ведь так?

– Ну да… Наверное… – растерянно подтвердила Маруся. – Организм, конечно… А при чем тут рубашка-то?

– Да я сама, сама вам обоим куплю все, что надо, Марусенька! И даже больше! Поверь, вы ни в чем не станете нуждаться, пока я жива. И ты всегда будешь одета, как куколка…

– Но как же, Ксения Львовна… Я ведь тоже зарабатываю… Я и сама могу…

– То, что вы с Никитой вдвоем зарабатываете, можете оставить себе на карманные расходы, – вдруг снисходительно усмехнулась она, зло сверкнув глазами. – И вообще, не надо сейчас, Марусенька, о материальном… Ты бы лучше озаботилась тем, чтоб забеременеть побыстрее! А все остальные проблемы, в том числе и материальные, пусть тебя не волнуют. Я очень надеюсь, ты сейчас все поняла правильно… Ведь поняла?

– Не знаю, Ксения Львовна… Как-то странно все это…

– Чего тебе странно?

– Не знаю. Не могу объяснить…

Так и не смогла она тогда выразить словами чувство появившейся внутри смутной неудовлетворенности. Помычала бестолково и замолчала.

Вот же незадача – чувство неудовлетворенности было, а имени ему не находилось. Было только ощущение некое, будто засасывает ее в себя эта странная приторно-халявная жизнь. Лишает воли, сил липучей свекровкиной ласковостью, Никитиным смиренным спокойствием и – даже страшно сказать – равнодушием, а еще – праздными выходными, вкусной едой, красивыми нарядами… Хотя, если подумать, что плохого во вкусной еде, свекровкиной ласке и красивых нарядах? Ничего плохого вроде и нет. Живи да радуйся. Но если б знала она тогда, во что потом выльется эта ее смутная неудовлетворенность…

Осень подступила к городу незаметно, исподволь. Выйдя как-то утром из дому и ступив на желтый опавший кленовый лист, Маруся подумала: через месяц картошку копать надо… Вот никак не искоренялись из нее привычки прежней жизни, хоть плачь! Идет мимо булочной, например, и остановится как вкопанная, и потянет носом… Свежеиспеченным калачом пахнет! Иль мимо газона идет, который только что дворник скосил. Так свежим травным духом и шибанет…

Конечно, на дачу они всем семейством часто выезжали, но что такое эта дача… Те же дорожки, тот же газон. Молока парного не попьешь и огурчика с грядки своими руками из шершавых листьев не вытащишь. Не отдыхалось ей как-то на даче. Потому и запросилась у Ксении Львовны на выходные домой. И причину придумала: надо маме картошку помочь выкопать. Хотя и не пришел вовсе срок для картошки – начало сентября всего! Благо что Ксения Львовна об этих сроках понятия не имеет.

– Что ж, поезжай, Марусенька, – покивала Ксения Львовна, задумчиво разглядывая пространство перед собой. – Маме кланяйся…

Маруся взглянула на нее удивленно – сроду она не наблюдала за Ксенией Львовной такой отрешенной задумчивости. Даже лицо ее будто стекло вниз, и губы сжались в скобочку, и обозначились резко носогубные глубокие складки, как им и положено по природе давно уже обозначиться на лице женщины, перешагнувшей за шестой десяток. Нет, они, конечно, и раньше на ее лице присутствовали, эти коварные складочки-морщинки, во всех положенных им местах, но как-то незаметно отходили на второй план, не позволяли себе такого коварного акцента. Вернее, Ксения Львовна им этого не позволяла. А тут…

– Что-нибудь случилось, Ксения Львовна? – обеспокоенно спросила Маруся. – Вы плохо себя чувствуете?

– Да нет. Со мной-то как раз все в порядке. Меня Виктор в последнее время беспокоит. Что-то с ним нехорошее происходит…

– А что такое?

– Да не знаю я, Маруся! Если б знала! Но я же вижу – он будто весь в себя ушел. Начинаешь о чем-то спрашивать – молчит, будто не слышит… И выглядит в последнее время ужасно. А сегодня на совещании ему плохо стало. Хотели скорую вызвать, да своими силами обошлись. Мне Леня Сергеев позвонил, рассказал. Что делать, ума не приложу… Так все это не ко времени, боже ты мой! Из Швеции новое оборудование привезли, надо устанавливать, специалистов приглашать… Столько хлопот! Придется Ковалева завтра на ужин приглашать…

– А кто это – Ковалев?

– Ну как же, Марусенька… Ты разве не помнишь? Андрей Петрович, профессор, доктор наук, народный врач… Он же был у вас на свадьбе! Седой такой, высокий. Надо, чтоб он Виктора посмотрел… Ах, как не вовремя все это, как не вовремя!

– Так, может, мне не ехать? Может, с ужином вам помочь?

– Нет, Марусенька. Ты поезжай, поезжай. А с ужином Валентина, домработница, разберется. Мы уж по-стариковски тут посидим. И Никита как раз на дежурстве будет… А то Виктор при вас и откровенничать с Ковалевым не захочет!

Всю дорогу Маруся терзалась этим с Ксенией Львовной разговором. Да и в обеспокоенной памяти периодически возникало лицо свекра – и в самом деле выглядел он не очень хорошо. Она тогда, при первом еще знакомстве, это для себя отметила – при всей его барской наружности не походил он на человека удачливого и в жизни состоявшегося. Будто текли из его голубых мутноватых глаз в собеседника болезненные тоскливость и несчастье, похожие на тяжелую перемогу скрученного недугом человека. Хотя и видела его Маруся за время своего замужества довольно редко – Виктор Николаевич днями и вечерами пропадал в клинике, домой заявлялся поздно, часам к девяти. Может, просто устал человек? Перенапрягся? Может, ему просто отдохнуть надо?

Вдруг огорошила ее своим наблюдением мать, когда она рассказала ей о своих тревогах.

– А я сразу подумала, еще там, на свадьбе, – совсем не жилец мужик! Только взглянула, и сразу в глаза как-то, знаешь, бросилось… Совсем, видать, в нем жизни мало осталось. Гляделки еще глядят, а жизни нет.

– Мам, ну что ты такое говоришь…

– Что есть, то и говорю. Первая мысль – она всегда правильная бывает, дочка. Вот так иногда на человека глянешь – и будто пронзит тебя. Да он и сам, этот твой Виктор Николаевич, все про себя давно уж знает. Вот помяни мое слово…

Маруся даже обиделась на нее за такую неожиданно прозорливую жестокость. Даже пожалела – не надо было и рассказывать… Потом, вздохнув, махнула на мать рукой – ну что с нее возьмешь? Всю жизнь что думает, то и говорит. Нельзя же так. Хотя и сама-то она премудрости этой – паузу между мыслью и словом держать – совсем недавно выучилась…

Никита встретил ее на вокзале, принял из рук сумки с гостинцами. Мать, как Маруся ни отказывалась, нагрузила ее основательно – не докажешь же ей, что маслом, сметаной да домашним сыром никого из ее нового семейства не удивишь…

– Ну как, Никит? Что сказал профессор, которого Ксения Львовна звала? Ты ж мне ничего по телефону не стал говорить… – забегая вперед и заглядывая ему в лицо, быстро затараторила Маруся.

– Потом, потом, Марусь… Давай хоть в машину сядем… – недовольно пробурчал Никита, вышагивая по перрону и глядя прямо перед собой.

Лицо его показалось ей сердитым и немного растерянным, и нехорошее предчувствие сразу обдало волной. Все плохо, значит. Обычно он улыбался ей навстречу, звонко чмокал в щеку, шутил насчет деревенских гостинцев… Пытаясь подстроиться под его широкий шаг, она засеменила рядом, неуклюже втянув голову в плечи.

– Ну что тебе сказать… – вздохнув, тихо проговорил Никита, когда они вырулили с привокзальной площади. – Ничего хорошего… Нет, отец, отец-то каков, а? Неужели он не знал, не понимал ничего?

– Да что случилось, говори толком?! – сердито повернулась к нему Маруся. – Чего ты все издалека да намеками? Говори все прямо, как есть!

– Ну, прямо так прямо. Похоже, онкология у него, Марусь. Ковалев говорит, даже уже пальпируется. Да и по всем остальным признакам… Нет, я-то этого как не увидел, скажи? Вот уж воистину – сапожник без сапог! Семья медиков, мать твою… И отец молчал, как партизан на допросе… Терпел жуткую боль и молчал… Зачем? Не понимаю…

– И… что теперь? – убито спросила Маруся, с трудом переваривая горестную информацию.

– Что-что… Завтра с утра в больницу ложится. Ковалев его определил в онкоцентр, там все анализы возьмут. Может, еще ничего страшного? Хотя… Надо же, угасал отец на глазах, а я не видел…

В квартире, когда вошли, была тишина. Нехорошая такая тишина, напряженная. Никто не встретил их в прихожей, лишь чуть приоткрылась потом дверь спальни, явив им бледное, перепуганное лицо Ксении Львовны.

– Никита, завтра утром отвезешь отца в больницу. У него, кажется, опять приступ был. Я ему обезболивающее дала, он все равно стонал во сне… – проговорила она быстрым шепотом, обращаясь исключительно к сыну.

Маруси будто рядом с ним и не было. Не поздоровалась даже. Да Маруся и не обиделась. Глупо в такой ситуации на человека обижаться.

– А когда отвезешь, сразу ко мне, сюда! – продолжила она коротким приказом, будто плетью щелкнула. – У нас с тобой серьезный разговор будет, Никита! Ты понял? Очень, очень серьезный!

– Хорошо, мама, – отчего-то очень сдержанно и глухо проговорил Никита, отведя глаза в сторону. – Конечно, поговорим…

На работу утром Маруся не пошла. Из семейной солидарности. Позвонила Анночке Васильевне, сказалась больной. Та погудела в трубку что-то явно неодобрительное, но прогулять разрешила. В конце концов, надо же хоть раз воспользоваться положением фаворитки, раз все ее таковой считают… Ничего, обойдутся. И Анночка Васильевна один день без нее не помрет.

Проводив мужа и сына, Ксения Львовна тут же схватилась за телефон. Сидела в кресле, поджав ноги, со сна косматая, морщила и без того помятое бледное лицо, приставала с утра все к тому же Сергееву. Видно было, что делала она это через силу, да и Сергеев, судя по всему, к этому утреннему разговору не особо был расположен. Лицо ее, кроме помятой бледности, было еще и странно отечным, под глазами провисли дряблые некрасивые мешочки, и голос был совсем ей не свойственным – просящим, капризным и даже немного плачущим:

– Ну Леня! Ну что ты, как маленький, в самом деле! Ну, заболел… Ну, не будет его какое-то время… Делай все, как обычно! Собирай к девяти оперативку… Откуда я знаю, сколько он болеть будет? Не знаю я… Ну да, неделю… Нет, что ты, больше, конечно… Нет, и даже не месяц… Да не паникуй ты! Ну ладно, Леня, ладно… Хорошо, прибавлю я тебе зарплату… Сколько скажешь, столько и прибавлю… Что?! А тебе не кажется это наглостью? Да ты понимаешь, что я тебя хоть завтра за порог могу выставить с волчьим билетом? Да тебя ни одна клиника никогда больше не примет! Нахал!

Нажав на кнопку отбоя и уставившись негодующим взором на вошедшую в гостиную Марусю, будто она и была тем самым наглым Леней Сергеевым, Ксения Львовна разразилась гневливым монологом, сея меж слов все возрастающей паникой:

– Нет, каков подлец, а? Не хочет он, видишь ли, на прежних условиях… Да кто он такой вообще? Торгуется, как на базаре… Почувствовал мою слабость и диктует сидит! Кому? Мне! Да я его завтра же под зад ногой… Мальчишка! Дрянь! Он мне условия свои выдвигает, видишь ли!

– Ксения Львовна, успокойтесь… Все будет хорошо, Ксения Львовна… – испуганно лепетала Маруся, сжимая на груди бахрому роскошного дарёного пеньюара. – Может, ничего страшного и нет еще… Вот обследуют Виктора Николаевича, и выяснится, что все хорошо…

– Да ну… – обреченно махнула в ее сторону рукой Ксения Львовна. – Чего уж там выяснится… И так уже все ясно в принципе… Нет, почему он молчал, скажи? Ведь наверняка понимал, что с ним происходит! Это что, метод самоубийства такой, что ли? Боже, за что мне такие испытания, за что?

Сложив маленькие ладошки под остреньким подбородком, она подняла глаза к потолку, минуту рассматривала свернутую модерновой загогулиной люстру, потом снова перевела взгляд на Марусю:

– Нет, не понимаю… Все ж у нас было хорошо… Семья как семья, все вместе, никто не разбежался… Ты бы нам внуков нарожала… Господи, что теперь с клиникой будет, ума не приложу?

Снова схватив телефон, нервно подрагивающими пальчиками она набрала номер и с силой вжала трубку в ухо, собрав лицо в маленький грозный комочек. Однако, услышав на другом конце провода нужного ей абонента, вдруг отпустила лицо обратно, тут же изобразив на нем совсем другие эмоции. Вмиг это лицо стало снисходительным и очень доброжелательным; Маруся только ойкнула про себя, удивленно наблюдая за всеми этими метаморфозами.

– Леня… Послушай, Леня… Ну давай не будем с тобой ссориться и горячку пороть, чего ты, в самом деле… Ты пойми мое состояние… У меня муж серьезно болен, а ты… Да, да, конечно… Да, я понимаю… Хорошо, Лень. Созывай всех как обычно, только про Виктора Николаевича ничего пока не говори. Ну… не надо. Не надо, чтоб его зря беспокоили. Ну что он может оттуда, из больницы? Скажи, что он уехал… По семейным делам… Что скоро будет… Если что – сразу мне звони! Все, до связи…

Отбросив от себя трубку и словно обессилев от лицедейства, она долго сидела с закрытыми глазами, и лишь желваки слегка подрагивали на скулах, обнажая ее внутреннее гневливое состояние. Потом, чуть приподняв со спинки кресла голову, проговорила слабым капризным голоском больного ребенка:

– Сделай-ка мне кофейку, Марусь… Только не очень крепкого, а то сосуды разорвутся…

– Ага! Я сейчас, Ксения Львовна! – метнулась Маруся на кухню, обрадовавшись хоть какой-то своей необходимости. – А может, вам завтрак горячий сделать?

– Нет, есть я не хочу. Что это Никита так долго? Тут ехать – два квартала…

Словно испугавшись ее недовольства, тут же хлопнула дверь в прихожей. Маруся выглянула из кухни, спросила вошедшего в гостиную мужа:

– Ты кофе будешь? На тебя варить?

Никита странно дернул головой, будто вздрогнул. И ничего не ответил. Сидел напротив матери в кресле, смотрел исподлобья. Ксения Львовна тоже будто подобралась вся, как перед тяжким долгим разговором. Маруся, пожав плечами, вернулась на кухню, уставилась на ползущую медленно-коварно вверх кофейную пенку в турке. Странные они какие-то, мать с сыном… Вместо того чтоб поддержать друг друга в семейном горе, сидят, друг друга глазами сверлят… Даже неловко как-то за них…

Задумавшись, она проворонила-таки кофе. Убежал. Но на одну чашку для Ксении Львовны наберется. Так. Сахару добавим, сливок, на красивую тарелочку – бутерброд… Однако донести все это хозяйство в целости и сохранности до Ксении Львовны ей так и не удалось. От нервно-надрывного, на горловом спазме крика свекрови, заставшего ее аккурат на выходе из кухни, руки предательски дрогнули, и чашка торопливо съехала на край подноса, выплескав на него половину своего горячего содержимого. Так и застыла она в дверях кухни, выпучив глаза от испуга и забыв выдохнуть. Стояла, слушала растерянно этот надрывный крик, не веря своим ушам и боясь войти…

– Ты не имеешь права! Ты не имеешь никакого морального права вообще о чем-либо рассуждать в данной ситуации! Да как ты можешь, Никита? Твой отец смертельно болен, а ты?! – колотился о стены возмущенный крик Ксении Львовны.

Потом она закашлялась истерически и взахлеб – видно, связки надорвала. Маруся все стояла как громом пораженная. Ей даже захотелось в гостиную заглянуть: а может, это вовсе и не Ксения Львовна так надрывается… Ей казалось, что она и кричать-то вообще не умеет…

– Да при чем тут отец, мама… – услышала она наконец слабый голос Никиты. Хотя не таким уж он и слабым был. Тихим, скорее.

– Как это – при чем? – поскрипела, уже чуть отдышавшись, Ксения Львовна. – Ты же его сын, ты просто обязан… Ты права не имеешь…

«Интересно, чего она от него хочет? – мелькнула в голове у Маруси первая любопытная мысль. – Чего вообще можно хотеть от сына в такой ситуации? Любви? Жалости? Понимания? Так вроде он как раз и любит, и жалеет, и понимает… Отец все-таки…»

– Мама, я не пойду туда. Не настаивай, пожалуйста. Не пойду, и все. Я же не стоматолог, в конце концов… И потом, я ничего не понимаю в этих административных делах! Ну какой из меня руководитель клиники? Ну сама подумай!

– Нет. Ты пойдешь. Ты обязательно пойдешь. Ты должен, просто обязан заменить на этом месте отца.

– Мама, пойми…

– Да не хочу я ничего понимать! И хватит уже об этом! Все, вопрос решен! Я не хочу, чтобы посторонние люди мне диктовали свои условия! И вообще, я никому не верю… Не заставляй меня ссориться с тобой, Никита! Пойми, у нас нет другого выхода…

– У нас? У нас нет выхода? Или у тебя нет выхода? – тихо, но достаточно жестко переспросил Никита.

– У нас, милый! Как раз таки у нас! Или ты думаешь, что ты вот так распрекрасно и дальше будешь жить на зарплату рядового врача? Что все жизненные удовольствия тебе должны валиться на голову просто так, потому что ты наш сын? Да, мы с папой уступили тебе в свое время, когда ты захотел выбрать специализацию самостоятельно… Вот жаль, что уступили! Если б ты нас не шантажировал тогда своим уходом из дома…

– Не надо, мама. Прошу тебя, не надо! Мне не нравится этот разговор!

– А жить хорошо тебе нравится? А получать под нос все, что ни пожелаешь, тебе нравится? Надо за все платить, мой милый! Надо идти и дело делать, и деньги зарабатывать, и содержать семью… Ты не забыл, что у тебя теперь семья есть?

Маруся снова дернулась, будто последние свекровкины слова стукнули ее по затылку, и многострадальная чашка снова поехала на край подноса, чуть не опрокинувшись с него совсем. Медленно повернувшись, она попятилась на кухню, плюхнула поднос на стол, огляделась растерянно. Потом, схватив турку, сполоснула ее под струей воды, насыпала в нее кофе, включила газ… Глядя, как синие язычки пламени весело и вхолостую пляшут перед глазами, долго соображала, что же надо делать дальше. Ах да. Воду в турку налить. И поставить ее на конфорку. И смотреть. Смотреть внимательно. Не прислушиваться больше к голосам, идущим из гостиной. Даже уши можно заткнуть. Ничего она не слышала и слышать не желает. Главное – чтоб кофе не убежал… А остальное… Нет, остального не может быть… Конечно, не может быть… Это ж надо… Виктор Николаевич, ее муж, родной человек, помирает, а она – деньги, деньги… Еще и ее зачем-то приплела…

Изо всей силы хлопнула входная дверь. Вздрогнув, Маруся ринулась в прихожую, забыв про кофе. Никого… Заглянув в гостиную, увидела скрючившуюся в кресле и икающую короткими всхлипами на одном выдохе Ксению Львовну. Так плачут зашедшиеся в апогее истерики дети, когда получают шлепок от потерявшего последнее терпение родителя. Никиты не было. Ушел, значит, хлопнув дверью. Тоже нашел время…

– Ксения Львовна, успокойтесь… – засуетилась вокруг нее заполошно Маруся. – Я сейчас, я водички… А еще бы валерьянки… Где у вас валерьянка, Ксения Львовна…

– Не… не надо… ничего… не надо… – отмахнулась от нее Ксения Львовна. – Я успокоюсь сейчас…

И впрямь она успокоилась достаточно быстро, дважды глубоко вздохнув. Маруся только подивилась этому ее скорому переходу в нормальное состояние. Будто и не было никакой истерики. Распрямившись в кресле, уже через минуту она произнесла совершенно нормальным голосом:

– Нет, ну что это за упрямство такое, в самом деле? Ты ведь все слышала, Маруся, да? Ну вот скажи мне, в чем я не права? – Она уставилась на Марусю холодно и выжидательно, словно примериваясь к ней издалека. Потом схватила ее цепко за руку, притянула поближе, указала пальцем на кресло напротив, в котором недавно сидел Никита: – Сядь!

– Ой, а у меня там кофе… Убежал уже, наверное… – дернулась в сторону кухни Маруся. – Я сейчас… Я быстро…

– Да бог с ним, с кофе! – досадливо крикнула ей в спину свекровь. – Не надо ничего, сядь, говорю!

Торопливо сдернув с огня турку и вернувшись в гостиную, Маруся послушно уселась напротив свекрови, сложила на коленях ускользающие полы пеньюара, взглянула на нее робко. И снова удивилась. Выражение лица Ксении Львовны было именно таким, к которому она уже успела привыкнуть – ласковым и немного снисходительным. Она даже улыбалась слегка – одними уголками губ. И голос был уже прежний – мягкий, легкий, немного вкрадчивый… Именно тот самый голос, которому в ответ хочется поддакивать, ни о чем не думая…

– Испугали мы тебя своими криками, да? Не бойся, моя девочка. В каждой семье всякое бывает. Видишь, какой тебе муж достался… упрямый. Ведь знает, что надо уступить, а на своем стоит до последнего! Ну к чему это странное упрямство, скажи? Если другого выхода все равно у нас нет…

– А может, не надо его заставлять, Ксения Львовна? – робко промямлила Маруся, опуская глаза и сильно натягивая на коленях полы пеньюара. – Ну, раз не хочет…

– Что значит не хочет, милая? – чуть придав голосу удивленного холода, переспросила Ксения Львовна. – Мало ли что он хочет, чего не хочет… Так надо, и все! Детские игры в протест кончились! Наступила большая серьезная жизнь! Ведь не думал же он, что всегда будет прятаться за должностью рядового врачишки в районной поликлинике…

– Почему рядового врачишки… Я думала… Он же хороший врач… Он маммолог…

– Не важно, что ты думала, Маруся. Он в свое время, конечно, проявил большое упрямство, настоял на своем. Сначала сам определился в специализацию, потом сам интернатуру себе нашел… Но все это были наши небольшие уступки, не более того! Это Виктор меня тогда уговорил ему уступить… Кто ж знал, что эти игры в самостоятельность так ему понравятся? Я думала, это так, возрастное… Детский глупый протест против родительского якобы деспотизма, затянувшийся пубертатный период… Ну вот скажи, в чем, в чем тут родительский деспотизм?

– Я не знаю, Ксения Львовна… Вот когда я после школы поступать хотела, мама мне вообще никаких советов не давала. Тебе, говорит, жить, ты сама и выбирай специальность по душе…

Ксения Львовна вдруг уставилась на нее так, будто упоминание о Марусиной маме оскорбило ее до глубины души. Вроде того – ну и сравнила, дурочка… Потом будто спохватилась, усмехнулась снисходительно и едва заметно, одними глазами, произнесла ласково:

– Ну да, ну да, конечно, Марусенька. Ты права. Кто ж спорит? Специальность надо действительно по душе выбирать. Но в нашем случае, согласись, разве не честнее Никите признать, что мать права? Нельзя же оставлять клинику на чужих людей, в самом деле…

– Но раз он не хочет! – снова тихо проговорила Маруся, робко подняв на свекровь глаза. – Зачем заставлять…

– А его никто и не заставляет… Это его прямая обязанность, понимаешь? И вообще, хватит ему уступать. Лимит на уступки закончился. Один раз это «не хочу» уже было, и хватит. Он тогда меня припугнул уходом из дома и даже вещи собрал… Каюсь, дала слабину. Не надо было. Никуда б он не делся. Все равно бы пришел.

– А если бы не пришел?

– А ты не говори так, девочка! – строго и одновременно вкрадчиво произнесла Ксения Львовна, дотронувшись ладонью до ее руки. – Никогда так не говори! И даже мысли в голове такой не держи! Я без своего сына просто жить не смогу, это исключено!

– Но… Он же все равно от вас никуда бы не делся… В принципе… Многие дети уходят от родителей, живут самостоятельно, и ничего…

– Вот многие пусть и живут! А тебе я еще раз говорю – даже мысли такой не держи! Потому что мы – одна семья! И запомни: вы всегда будете жить со мной, что бы ни случилось. Ты слышишь меня? Всегда! Семья Горских – это единый и монолитный организм, любящий и счастливый. Мы как сросшиеся корнями и стволами деревья, и если их начать отрывать друг от друга, то погибнут все… Но деревья эти надо еще и поливать, и кормить, и удобрять, чтоб они в целостности своей не зачахли! Теперь эту функцию должен взять на себя Никита. И он ее возьмет на себя обязательно! А ты ему поможешь!

– Я? Как?

– Поговори с ним, Маруся! Убеди его! Ты ж ему жена, не кто-нибудь! Поговори, приласкай по-женски… Исхитрись как-нибудь… Как там говорится, про ночную кукушку? Я забыла…

– Ночная кукушка всегда дневную перекукует… – автоматически воспроизвела Маруся народную мудрость.

– Вот-вот! Я это и имела в виду! Ну подумай сама, ведь я в самом деле права… Я вас обоих так люблю… Ты даже не представляешь, как я вас люблю…

Она всхлипнула очень жалобно и ткнулась лицом Марусе в колени, и заплакала, и затрясла жалко плечиками. Маруся сидела как истукан, удивленно разглядывая ее затылок и не зная, как себя следует повести, по голове ее погладить, что ли? Иль сказать надо чего? Попробуй сообрази, когда с ней такие разнообразные и слезливые метаморфозы ежеминутно приключаются…

– Хорошо, Ксения Львовна… – выдавила она из себя наконец. – Я поговорю с ним… Вот он придет домой, и поговорю…

– Умница, Марусенька… Я знала, что ты меня поймешь… – подняла голову Ксения Львовна. Протянув руку, она ласково ущипнула ее за щечку, тут же проговорив капризно: – Помнится, ты грозилась меня завтраком накормить… И кофе сделать…

– Да! Это я сейчас! Я сварю! – быстро встала Маруся с кресла. – Ой, а может, мне сейчас тесто поставить? Я к вечеру пироги испеку для Виктора Николаевича… С луком, с яйцами… Он любит, я помню! Мы же поедем к нему вечером? Я и сметану домашнюю привезла, он тоже любит…

– Вечером? В больницу? – вскинула на нее вмиг ставшие отрешенными глаза Ксения Львовна. – А… Ну да… В больницу… Хотя… Я думаю, не стоит Виктору надоедать…

– Как это? – снова осела в кресло Маруся. – Как это – не стоит надоедать?

– Ну… Понимаешь… Мне кажется, что ему самому будет комфортнее одному побыть, никого не видеть какое-то время… У него палата отдельная, со всеми удобствами, и кормят там замечательно…

– Да вы что, Ксения Львовна! – тихо и отчаянно прошептала Маруся, чуть не заплакав. – Как это – одному комфортно?! Да он же болеет, ему, наоборот, хочется, чтоб мы рядом были!

– Ну да… Ну да… Конечно… Чего ты разволновалась так? Иди, пеки свои пироги! Потом Никита их отнесет… Только кофе не забудь сварить! Иди, Маруся. Мне Сергееву позвонить надо. У них там, наверное, оперативка уже закончилась…

Только ближе к полуночи Маруся услышала из своей комнаты, как деликатно хлопнула входная дверь. Пришел, значит. Действительно – куда ему деться-то. Тут же начала она лихорадочно воспроизводить в голове все те хорошие и дельные, как ей казалось, доводы, предназначавшиеся для предстоящего с Никитой разговора. Она и сама себя постаралась убедить, конечно, что они дельные. А что ей оставалось еще? В спор вступать с Ксенией Львовной? Иль вредничать начать? Так им сейчас вообще-то не до этого…

На цыпочках выскользнув из комнаты, она ветром пронеслась через гостиную, потом через широкий холл, отметив про себя, что в спальне Ксении Львовны горит бра над кроватью – не спит, значит, – и с разбегу ткнулась лицом Никите в грудь, сплела руки сзади на его спине. И сразу почувствовала, как он продрог. От куртки его пахло улицей, стылым ночным дождем, осенью и немножко пряным лиственным дымом, и дорогим парфюмом, и горьким настроем на прежнее непоколебимое упрямство. Бог его знает, какой у этого упрямства был запах, но он точно был, шибал в ноздри – Маруся сразу учуяла. Подняв к нему лицо, выдохнула тихо и виновато:

– Пойдем на кухню, я тебя покормлю… Ты где был так долго?

– Да так… В больницу к отцу ездил, потом просто по улицам шатался. Домой не хотелось. Мама спит?

– Нет, по-моему.

– Тогда пойдем к себе…

– А ужинать?

– Я не хочу, Марусь. Я в кафе заходил… И ел, и пил…

От него и впрямь шел легкий, едва уловимый запах хорошего алкоголя. Виски, наверное. Или коньяк. Вообще-то он почти не пил, как сам выражался, – не прилипла к нему такая потребность. В студенческие годы, мол, в молодежной компании всякое было, а все равно не прилипла. Говорил – просто с организмом повезло…

– Ну, тогда чаю. Хочешь, я горячего чая сделаю? – не унималась Маруся, помогая ему стащить за рукава влажную от дождя куртку. – Ты иди в комнату, я туда тебе принесу…

Вскоре, поставив на журнальный столик большую кружку чаю и устроившись рядом с ним на маленьком диванчике, она затихла. Сидела молча, подогнув под себя ноги и мучаясь необходимостью исполнить данное свекрови обещание. И вовсе ей не хотелось его исполнять. Но ведь обещала же…

– Как там Виктор Николаевич? – повернула она к нему голову. – Что говорит?

– Да ничего не говорит. Молчит.

Никита отхлебнул чаю, прикрыл глаза и чуть откинул голову, как большая неуклюжая птица. Маруся смотрела, как ходит по его жесткой худой шее острый кадык, и увиделось ей четко и ясно, как он долго и неприкаянно бродит по холодным осенним улицам… Вот заходит в бар, вот сидит над стаканом своей дорогой выпивки, смотрит в шумное и дымное людское пространство. В одиночку, молча пережевывает свое горе. Как же так получилось, что в одиночку? А она-то что? Она ж жена ему все-таки, не кто-нибудь… Черт бы побрал эту Ксению Львовну с ее дурацкой просьбой! Черт бы побрал и ее самое с даденным так торопливо обещанием поговорить, ублажить, убедить, покуковать ночною кукушкою…

– Никит… Я все-таки не понимаю, почему ты не хочешь матери уступить… – ласково прикоснулась она ладошкой к его заросшей щеке. – Неужели это так принципиально? Ну, поработаешь в клинике, пока Виктор Николаевич болеет… Это же ненадолго, наверное? Ведь он поправится, правда?

– Марусь, не надо, прошу тебя, – нервно отдернул он голову от ее руки. – Не надо. Не лезь в это дело. Ты же не понимаешь ничего. Или… или тебя мать попросила со мной поговорить?

– Нет, почему… Ну, то есть… Ой, да какая разница… – залепетала она что-то совсем уж невразумительное, потом махнула рукой и замолчала, уперев подбородок в подтянутые коленки.

– Понятно. Обработала тебя, значит, Ксения Львовна. Ну да это в ее духе. Для этого духа все средства хороши…

– Никит! Чего ты так о матери-то!

– Как – так?

– Ну… неуважительно…

– Нет, Марусь. Я на самом деле очень ее люблю. Но если от этой любви немного абстрагироваться, посмотреть со стороны… Очень трудно смотреть на свою жизнь со стороны, Маруся! Но иногда, знаешь, никуда не денешься. Иногда приходится. И становится очень страшно, невыносимо страшно…

– Да чего страшно-то? Не понимаю я… Ладно бы кто-то другой говорил… У тебя же все и всегда было! И жизнь хорошая, сытная, и дом, и родители любящие, и учеба… Отчего страшно-то?

– Ну да. Тебе непонятно, наверное. Ты же только оболочку видишь. Благополучную, глянцевую. Перед тобой образцовая семья Горских, все хорошо, все правильно, как на лубочной картинке. А что держится эта семья не на любви вовсе, ты и не видишь. Да это и не твоя вина, Марусь. Ты просто немного из другой жизни пришла, тебе и в голову не приходит…

– О господи… А на чем она, по-твоему, держится?

– На маминой жажде… Нет, не так! Правильнее будет – на жадности. И тут вовсе не материальная жадность имеет место быть, ты не думай… Хотя и она тоже присутствует, куда ж без нее. У нас тут жажда духовная первична. Маме надо владеть нами полностью и без условий, целиком, понимаешь? Отцом, мной… Ты знаешь, когда Пашка решил поехать учиться в Москву, тут такое было! Ее же наизнанку выворачивало в самом буквальном смысле слова! Физически! До нервного истощения дело дошло, до клиники…

– Да ну! Что ты такое говоришь, Никит… – недоверчиво покосилась на него Маруся. – Ты, наверное, преувеличиваешь… Сердишься на мать за что-то и выдумываешь всякие страсти!

– Нет, Марусь. Не преувеличиваю. А самое страшное знаешь что? Самое страшное, что она сама себя совершенно не понимает… Не слышит, не видит себя со стороны! В этой своей властной жадности она совершенно искренна и естественна, как бывают искренни и естественны малые дети. Вот она я, вся перед вами! Вспыльчивая, циничная – но заботливая же! Жестокая, черствая – но при этом сильно любящая! А любовь – она ж вроде все оправдывает, любые поступки. Ребенок же тоже свои игрушки любит – попробуй отбери…

– Никит… Но ведь все матери такие… Кто как умеет, тот так и любит…

– … Нет, она, конечно, подсознательно понимает, что свою некрасивую жадность нельзя выставлять напоказ… – не слыша ее, продолжал быстро говорить Никита, – и дитя понимает, что надо при взрослых быть добрым и щедрым, иначе не получишь за обедом сладкого! Поэтому надо изо всех сил выглядеть авторитетной, идеальной, ровной, смешливой, иногда даже наивной, мечтательной… Да ты сама видела, как ловко это она умеет делать! Страшно быть объектом чужой властной жадности, понимаешь? Пусть даже и материнской! Материнская-то еще и пострашнее будет, пожалуй. Из ее ласковых объятий вырваться труднее!

– И поэтому ты и не хочешь идти работать в клинику?

– Да. Поэтому и не хочу. Я с огромным трудом отвоевал себе этот кусок самостоятельности! Пусть я рядовой, самый обыкновенный врач, но у меня за этими стенами своя жизнь, свой коллектив, свои трудности! Нет, не хочу я на поводок любви-жадности. Не хо-чу! И отец, кстати, меня сегодня прекрасно понял… Знаешь, что он мне в больнице сказал?

– Что, Никит?

– Чтоб я хватал тебя в охапку и бежал из дома куда глаза глядят… Он никогда мне раньше ничего подобного не говорил! А теперь сам сказал…

– А может, он прав, Никита? Может, мы и в самом деле квартиру снимем? Попробуем сами… Все же так живут, и ничего! Вот мне лично много не надо, я в быту вообще неприхотливая…

– Ну да. Можно, конечно, и уйти. Можно перешагнуть через мать. Пусть ее тут колбасит, пусть опять дело до психушки дойдет, как с Пашкиным уходом было… А как потом с этим жить?

Есть, спать, гулять, заниматься сексом… Жить и жить дальше, не испытывая к себе отвращения? Я же сын, я люблю свою мать, я физически не могу сделать ей плохо. Мне совестно, понимаешь? Я постоянно буду ощущать себя виноватым, зная, как она мучается своей жаждой. Хотя, может, это чувство вины и прошло бы со временем, кто знает…

– Нет, все-таки странные вы люди… – вздохнув, поднялась с дивана Маруся. Подойдя к окну, сплела под грудью руки по-бабьи, стала смотреть, как чертит дождь на темном стекле косые едва заметные крапинки. – У вас отец да муж помирает, а вы… Одна про клинику, другой про властную жажду… Каждый о своем талдычит, а о любви уже и не говорит никто. Вроде как списала уже Ксения Львовна со счетов своего мужа за ненадобностью. Вот и вся любовь. Нет, правда странные…

– Да. Странные. Ты права, – устало подтвердил Никита. Ей даже показалось, что он зевнул у нее за спиной. Помолчав, тихо добавил: – Так что не надо меня больше ни в чем убеждать, Марусь… Не старайся, ладно? Я надеюсь, ты поняла из нашего разговора, что мама меня к клинике пристраивает вовсе не из боязни подступающих материальных трудностей? Просто случай подходящий выпал – почему бы и не воспользоваться? Почему не посадить на поводок, чтоб окончательно, чтоб бесповоротно. А клиника как работала, так и будет работать дальше. И без моего директорства обойдется. А я уж как-нибудь сам со своей жизнью определюсь…

От рывка резко распахнувшейся двери Маруся вздрогнула, будто внутри оборвалось что-то. Прижав ладошки к груди, развернулась, присела без сил на подлокотник дивана. В дверях фурией стояла Ксения Львовна, смотрела на Никиту так, будто пыталась испепелить исходившей из нее задохнувшейся гневливостью. Волна материнского возмущения, по всей видимости, застряла где-то на полпути к выходу, клокотала глухо в горле, и она лишь мотала медленно головой из стороны в сторону. Страшно было на нее смотреть. Хотелось подойти и поддать легонько по спине, чтоб теснящие ее гневные слова выскочили наконец наружу. Вскоре они действительно выскочили, и без посторонней помощи…

– Сам?! Ты сам определишься со своей жизнью? Да что ты вообще можешь сам хоть каким-то образом определить? Это что, свою копеечную зарплату ты называешь самоопределением? Или твоя проститутка Наташа являлась для тебя самоопределением? Что, что ты сделал в этой жизни сам? Да если бы не я… Да если бы… Да я же всю жизнь только и делаю, что бегаю за тобой, чтоб соломки подстелить… А ты – сам! Привел ничтожную девку в дом…

– Мама! Прекрати! Пожалуйста! Я тебя прошу! – попытался пробиться сквозь поток материнского гнева Никита. – И не смей ее унижать! У тебя нет никакого права ее унижать!

– Это у меня нет права? Я тебе мать! А она кто? Да если бы я ее вовремя не разглядела…

– Прекрати! – схватившись за голову, снова закричал Никита. Нехорошо закричал, с надрывом.

Маруся даже хотела броситься к нему, обнять, чтоб защитить инстинктивно от потока материнской брани, но ноги отчего-то не послушались. А может, на нее такой маленький паралич напал. Вроде детского испуга. Так и сидела, выпучив глаза да приложив ладошки к груди.

А Ксения Львовна все продолжала выплескивать ярость, и остановиться не могла, будто зашлась в надрывном кашле. Марусе вдруг вспомнилось совсем некстати, как кричала иногда на них с матерью из-за забора соседка Клава Ляпишева – так же яростно и взахлеб. Правда, Клава и выраженьица употребляла более чем занозистые да крепкие… К выразительно-литературной речи Ксении Львовны эти Клавины базарные матюки, конечно, и близко не приставишь, но, как Марусе вдруг подумалось в этот момент о своей свекрови – ну чисто Клава Ляпишева… Даже выражение лица то же самое было! Не присутствовала в нем больше смешливая интеллигентность, пропала куда-то. Одна только горячая злость присутствовала. Хамская. Простая. Сермяжная. И в который уже раз за длинный день, глядя в это новое лицо, сдвинулось что-то у Маруси в груди, оборвалось удивлением – надо же, ну прям театр настоящий, ни дать ни взять…

Даже Никита больше не пытался остановить мать. Сидел, смотрел в одну точку, подняв глаза к потолку и изображая лицом безмерное терпеливое смирение. Руки его безвольно свесились с колен, и лишь по нервному напряженному дрожанию пальцев Маруся поняла, как не хорошо у него внутри, как вовсе у него там не терпеливо и не смиренно. Слава богу, Ксения Львовна выдохлась, пустила горькую обиженную слезу напоследок и, махнув обреченно рукой, ушла к себе. Вскоре из открытой двери ее спальни раздался слабый и болезненный зов о помощи:

– Марусенька… Поди сюда, деточка… Накапай мне валерьянки, пожалуйста…

Изысканно-тяжелый запах духов окутал Марусю с ног до головы, как только она вошла к свекрови. Казалось, запах этот лишал воли, пугал, заставлял улыбаться глупо и заискивающе. Ксения Львовна лежала поперек широкой кровати, сложив руки на груди, как покойница, постанывала тихонько. Маруся присела на краешек, протянула ей стакан с мутной разбавленной жидкостью. Подумалось тут же – надо бы уйти скорее отсюда… Вдруг она опять просить начнет о разговоре с Никитой? Ну что, что она может ей пообещать? Ничего и не может… Она и разговаривать-то теперь с ней боится! Вдруг она опять в истерику впадет?

– Ты прости меня, Марусь, что я не сдержалась. Зачем-то заговорила при тебе про эту Наташу, про эту дрянь… Ты не бери в голову, ладно?

Ксения Львовна приподнялась на локотке, одним глотком осушила содержимое стакана, содрогнулась коротко:

– Фу, гадость какая…

– А эта Наташа… Она что, и впрямь такая была? – робко спросила Маруся.

– Какая? Что ты имеешь в виду? – осторожно спросила Ксения Львовна, подавая ей пустой стакан.

– Ну, вы сами говорили… Что проститутка…

– Да нет, конечно, это я сгоряча сказала. Хотя… Уж лучше бы она ею была, чем так…

– Как – так?

– Даже не знаю, как тебе это объяснить, девочка… Да и стоит ли?

– Стоит. Мне же надо знать. Никита, в конце концов, мой муж, и…

– А он что, тебе ничего о ней не рассказывал?

– Нет.

– Что ж, на него это похоже. Хотя он и не знает всех щекотливых подробностей…

– Каких подробностей?

Ксения Львовна улеглась в прежнюю позу, помолчала немного, словно собираясь с духом. Потом заговорила тихо:

– Понимаешь, он нас с Виктором тогда, можно сказать, перед фактом поставил. Привел ее в дом и объявил, что вот, мол, знакомьтесь, жена моя, Наташа. Официальная, через ЗАГС оформленная. Даже ни словом не обмолвился, что жениться собирается! Представляешь? Самостоятельность свою в очередной раз проявил…

Последнюю фразу она произнесла с нервной, даже изысканной какой-то горечью. Чувствовалось, что за горечью этой стояла давняя черная обида на сына. Да оно и понятно – любая бы мать на ее месте обиделась. Вот если б Маруся, например, так же поступила, то и ее бы мама, наверное, смертельно на нее обиделась…

– Что нам оставалось делать? Вот скажи? Конечно, приняли мы ее. А как не примешь? Он же заявил, что они могут и отдельно жить, если мы против… Можно сказать, на прямой шантаж пошел. Я же не могла его потерять, сама понимаешь… Мы даже свадьбу им скромную задним числом сыграли. А только у меня, знаешь, сразу к ней душа не легла! Вот не легла, и все! Ничего не могла с собой поделать! Странная она какая-то была… Я к ней и так и этак, и подружиться как-то пыталась, а она будто тебя не слышит, не видит. Я сначала подумала – девушка не от мира сего. Человек творческий, думаю, в облаках витает…

– А чем она занималась?

– Она реставратор. Росписи на стенах в храмах восстанавливает, фрески. Она и комнату постепенно в реставрационную мастерскую превратила! Что-то все рисовала, наброски какие-то бесконечные делала… Нет, я, конечно, ничего против творчества не имею, но должен же человек помнить, что он не один тут живет! Надо же еще и с семьей считаться! А не так, чтоб сама по себе. Это уж потом до меня дошло, что у нее просто внешняя оболочка такая… обманчивая. Когда увидела, просто глазам своим не поверила!

– А… что вы увидели?

– Марусенька… Ты уверена, что тебе надо об этом знать?

– Да. Уверена.

– Ну… Как бы тебе это сказать, чтоб не выругаться… В общем, положила она глаз на Виктора Николаевича. Представляешь?

– В каком смысле?

– Да в самом что ни на есть прямом! Смотрю на своего мужа и не узнаю его! Будто подменили. Так у него глаз загорел, знаешь… Смотрит на нее и весь светится!

– Да ну… Может, вам показалось?

– Нет, девочка, не показалось. Меня в этих делах обмануть трудно. Он и со мной-то так себя стал вести… Как чужой… Смотрит и не видит. Слушает и не слышит. Ну, я и не стерпела, закатила ей скандал…

– И что?

– Да ничего. Слава богу, хватило ей ума уйти из дома по-тихому. Никите письмо написала, вещи собрала и ушла. Я потом почитала то письмо, даже и благодарна ей по большому счету осталась.

– А что она ему написала?

– Да так, в общем, ничего особенного… Общие фразы… Прости, мол, ухожу. Не могу с тобой жить. На развод сама подам. Слава богу, что хоть забеременеть не успела…

– А Никита? Он переживал потом?

– Ну да. Переживал, конечно. Еще как. Он тоже, знаешь, гордый… Но, как видишь, все, что ни делается, все к лучшему! Когда он тебя к нам в гости привел – помнишь? – я сразу ему сказала: вот это как раз то, что тебе нужно! И чуть ли не силой заставила его на тебе жениться! Ой, прости… Тебе, наверное, неприятно, что я так говорю… Но ты мне так понравилась, Маруся! Я тогда подумала, что такая, как ты, никогда меня не предаст. Ой, что это я говорю… То есть Никиту… Конечно же Никиту, при чем тут я… Ну чего, чего ты так грустно задумалась, Марусенька? Зря я тебе все это рассказала, наверное…

– Да ладно, ничего, – через силу улыбнулась Маруся. – Вы ложитесь спать, Ксения Львовна. И я тоже пойду. Мне завтра на работу вставать рано.

– Хорошо. Иди, Марусенька. Успокой там как-нибудь этого идеалиста несчастного, ладно? Ну вот чего брыкается так, господи? Все равно ж уступит в конце концов. Я знаю, что уступит. Самостоятельный он, как же… С ума мать сведет своей самостоятельностью. Я же ему только добра хочу… Чтоб все хорошо было, чтоб одной дружной семьей, чтоб все в одном общем деле… Кстати, и тебя бы надо в нашу клинику как-то пристроить…

– У меня специальность другая, Ксения Львовна.

– Да какая разница, Марусь? Главное, чтоб вместе!

«Ага, вместе… – неожиданно для себя вдруг неприязненно подумала Маруся, закрывая за собой дверь спальни. – Еще скажи – чтоб всегда под рукой, на одном общем и вместительном поводке, так правильнее будет. Да уж, можно Никиту понять в его стремлении хотя бы к минимальной, но все же самостоятельности…»

Работа с утра у Маруси не задалась. Никак не определялось в голове нужное сосредоточенное состояние, сколько она ни старалась. И головой трясла, и мысли посторонние от себя отгоняла – никакого толку. Да и не назовешь их уже посторонними, эти мысли. Как ни пытайся. Никуда от них, видно, не денешься. Вот и в аналитическую таблицу, над которой она трудилась с утра, они успели нагло вклиниться и внести свою дезорганизацию в четкие стройные ряды цифр. Оттого и заплясали-задрыгались все нужные экономические показатели у нее перед глазами, и получилась в итоге сущая ерунда…

Нет, все-таки за работу надо садиться с чистой головой. Вот выговориться бы кому-то, да только кому? Где здесь найти благодарного слушателя? Каждый сам по себе здесь существует, строго придерживаясь дурацкого принципа – ничего личного…

Вздохнув, она встала из-за стола, тихо прошла по проходу к двери. В белом безликом коридоре, освещенном мертвым светом люминесцентных ламп, ей стало еще хуже. Даже заплакать захотелось. Медленно добредя до кабинета Анночки Васильевны, она постучалась, приоткрыла дверь, заглянула робко:

– К вам можно, Анн Васильна?

– Заходи, заходи, Маруся! Чего ты у дверей жмешься? Проходи… Случилось что? – неожиданно приветливо встретила ее начальница. – Я смотрю, какая-то ты сегодня вялая… С мужем, что ль, поругалась?

– Нет. Не поругалась. Мы с ним ни разу еще серьезно поругаться не успели.

– Ну, а чего тогда? Неприятности какие?

– Ага. Неприятности, Анн Васильна. У нас Виктор Николаевич заболел. В больницу вчера положили.

– Виктор Николаевич – это кто?

– Да свекор мой…

– А! Помню, помню! Очень импозантный мужчина! Видела его на твоей свадьбе… Если мне память не изменяет, он же бизнесом каким-то медицинским занимается?

– Ну да. У него своя стоматологическая клиника. Вернее, не у него, а у Ксении Львовны…

– И что с ним такое?

– Ой, Анночка Васильевна! Даже и говорить боюсь! – присаживаясь перед ней в кресло, грустно проговорила Маруся. – Вроде как онкология у него… Профессор один его осматривал, сказал, что все очень серьезно…

– Ага. Понятно. А ты, значит, все это очень болезненно переживаешь. Я так предполагаю, даже больше, чем все остальные твои родственники.

– Ну почему – больше…

– Да потому! Что, я тебя не знаю, что ли? И тебя знаю, и свекровь твою тоже имела счастье наблюдать на свадьбе… Ты посмотри, посмотри на себя в зеркало! Глаза запали, взгляд совсем безумный… Здесь так нельзя, Марусь. Здесь переживания свои экономить надо, они здесь на каждом шагу тебя подстерегать будут. Здесь жестче надо быть, равнодушней, что ли… Ты давай как-то бери себя в руки.

– Не получается у меня, Анночка Васильевна! Да и вообще… Как-то все у них не так… Неправильно все как-то…

– У кого – у них?

– Ну, у Никиты с Ксенией Львовной. Переругались все… Виктор Николаевич в больнице, а они ругаются… Ксения Львовна все о своей клинике беспокоится. Хочет, чтоб Никита отцовское место там занял…

– Что ж, оно и понятно. Одним болеть, а другим жить надо. Жизнь, ее ж не отменишь. А ты не встревай. Поверь, это не жестокость, это норма такая. Стереотип поведения. Сиди себе в сторонке, помалкивай. И помни, что ты для них – всего лишь обласканная простолюдинка, не более того. Не забывай свое место в доме. Слишком у тебя стаж для невестки маленький, чтоб иметь право голоса. Вот пообживешься, присмотришься, вот тогда уже и покажешь, на что ты способна…

– Ой, да не то это все, Анн Васильна, не то! При чем тут встревай не встревай… Я и не встреваю, я же вообще говорю! Понимаете, мне в принципе все непонятно! Ксения Львовна даже вот идти в больницу к мужу не хочет… Как это так? Я не понимаю… Говорит, ему там одному лучше… Как это – лучше? Вот мама моя когда в больницу в прошлом году попала, так я там у нее и дневала, и ночевала, все хозяйство забросила…

– Ну, ты сравнила свое молочное хозяйство со стоматологической клиникой!

– Да какая разница, Анн Васильна… Я же о человеке говорю, а не о клинике! Разницы-то никакой…

– А ты, Марусь, не говори не подумав. И не удивляйся ничему. Просто здесь жизнь такая. Другая, понимаешь? Здесь жизнь человека по-своему переделывает, обтесывает с него сентиментальную рыхлую корочку да полирует до блеска. Здесь с ней, с корочкой, и не проживешь, пожалуй… Эх, Маруся, вот смотрю иногда на тебя и каюсь, что с места твоего тебя сдернула. Может, и не надо было… Да ладно, чего уж теперь. Ничего уже обратно не повернешь… Кто ж знал, что ты так скоропостижно замуж выскочишь! Теперь терпи, сама приспосабливайся как-то…

Давно с ней так хорошо Анночка Васильевна не говорила. Можно сказать, с первого дня ее здесь появления так не говорила. И даже человеческое что-то в ее лице высветилось сквозь макияж да модные очки. Хотя и ненадолго. В следующую уже секунду встрепенувшись, она подобралась в кресле, откинула прямые плечи назад, поправила высокий воротничок белой блузки. Потом произнесла деловито:

– Ну хорошо, раз так. Раз ты у нас такая впечатлительная, то иди, я тебя отпускаю.

– Куда? – подняла на нее удивленные глаза Маруся.

– Как – куда? К свекру своему в больницу! Чем других судить, возьми да и сходи сама! Фруктов купи, воды минеральной… Иди, Марусь. Все равно толку от тебя никакого сегодня не будет.

– Что, правда?

– Правда, правда. Иди. Всем объяви, что я тебя в управление статистики с отчетом отправила. Ну все, Маруся, мне работать надо…

Она тут же, поправив очки, уставилась в бумаги, будто Маруси здесь и не было. Схватив трубку зазвонившего телефона и поворачиваясь в крутящемся кресле, стала строго-задумчиво выслушивать то, что ей говорил неведомый собеседник. Видимо, что-то не совсем приятное говорил, потому как тут же поджались узкой скобкой и без того тонкие ее губы, и очки остро блеснули линзами, как глаза у хищной ночной птицы. Маруся тихо поднялась, на цыпочках пошла к выходу из кабинета, вздрогнув напоследок от резкого, направленного в трубку голоса начальницы:

– Нет! Нет и еще раз нет! Вы меня этим не разжалобите! И предупреждаю вас, что этот вопрос я вынесу на совещание в пятницу! Это, в конце концов, недопустимо, чтобы…

Что там такого было «недопустимого», Маруся уже не успела услышать. Быстро собравшись и объявив в равнодушное девчачье пространство, что уходит в управление статистики, простучала каблуками к выходу. И только на крыльце спохватилась, что и не знает даже, как ехать в ту больницу. Впрочем, можно Ксении Львовне домой позвонить… Нет, лучше Никите…

Прижав к уху маленькое тельце мобильника, она долго слушала нудные длинные гудки и совсем было отчаялась дождаться ответа, как голос Никиты прорезался вдруг резко и испуганно:

– Что случилось, Марусь?

– Ничего не случилось. А почему ты испугался так?

– Да просто ты никогда мне сама не звонишь…

– Ну да. Не звоню. А чего зря время занимать? Все равно ж дома увидимся…

А ведь и правда, не звонит. Мысль эта мелькнула в голове и тут же исчезла, оставив после себя некую досаду. А чего, в самом деле, звонить-то? Им и вечерами, бывает, особо сказать друг другу нечего. Вот почему бы ему, например, не поговорить с ней раньше так же, как вчера? Неужели для этого надо, чтоб произошло несчастье с Виктором Николаевичем, чтоб затеялся этот откровенный разговор про непростые их семейные взаимоотношения? Странно, странно все это…

Никита ее желанию съездить к отцу в больницу несколько удивился. По голосу было слышно. Но адрес больницы дал. Быстро свернув разговор, Маруся нажала на кнопку отбоя, запихнула телефон подальше, на самое дно сумки. Не полюбила она это чудо техники. И сама не поняла почему. Может, к этому привычку надо иметь, чтоб выбрасывать слова в пространство, глаз собеседника не видя… Да и беседы по мобильнику получались какие-то… однобокие. А уж эти короткие сообщения, силой впихнутые в маленькое окошечко, вообще были похожи на призывы о спасении. Стояла за ними какая-то нечеловеческая и словами необъяснимая душевная немощь…

В большом супермаркете она купила сок, фрукты, минералку без газа. И еще – кефир, почему-то обезжиренный. Совсем не знала, что купить. Вот когда мама в больнице лежала, она ей и молоко туда носила, и котлеты домашние, и пироги с творогом. И суп в баночке. А тут и не знаешь, чего такого купить…

Перед входом в красивое здание она заволновалась – слишком уж безысходной показалась табличка на дверях: «Областной онкологический центр». Заволнуешься тут. От одного названия под ложечкой холодеет. Представилось ей, как она войдет сейчас в палату, как увидит Виктора Николаевича на узкой железной кровати под серым байковым больничным одеялом…

К счастью, никакой узкой кровати и серого одеяла она не увидела. Хотя и нехорошо, наверное, так говорить в данной ситуации – к счастью. Уж какое тут может быть счастье. Беда одна. Но беда эта была обставлена очень, как оказалось, комфортабельно! Улыбчивая чистенькая девчонка вежливо проводила ее до самой палаты, даже дверь перед ней сама открыла. Да и сама палата произвела на нее достойное впечатление. Она такие больничные палаты только в заграничном кино видела. Все беленько, чистенько, культурненько. Жалюзи на окне. Пальма примостилась в уголочке. Холодильник, телевизор, ноутбук на тумбочке. И кровать вовсе никакая не узкая. Совершенно нормальная кровать, заправленная розовым стеганым атласным покрывалом. Виктор Николаевич встал ей навстречу из кресла, оторвавшись от созерцания спортивной передачи…

– О-о-о! Кто это ко мне пожаловал? Привет от Василия Макарыча?

– От какого Василия Макарыча? – растерянно произнесла Маруся, остановившись в дверях как вкопанная.

– Ну как это – от какого? От Шукшина, конечно! Ты ж, Марусенька, у нас чисто шукшинский персонаж, ни дать ни взять…

– Ой, да ну вас, Виктор Николаевич… Чего вы меня смущаете? И никакой я вовсе не персонаж…

– Да ладно, не обижайся. Проходи давай. Я рад. Вот сюда садись, в кресло. А я на кровать сяду. Чаю хочешь, Марусь?

– Что ж, давайте…

Он суетливо извлек откуда-то из встроенного в стену шкафа маленький тефалевский чайник, белые чашки с блюдцами, коробку с одноразовым «пиквиком», сахарницу, расставил все это на маленьком журнальном столике.

– Ой, а может, ты зеленый любишь? У меня и зеленый есть…

– Не. Я тот зеленый, который в магазине продается, не люблю. Мы с мамой дома сами себе зеленый чай делаем. Напарим мяты, душицы, листа смородинового да вишневого, ромашки – вот и чай… Особенно после бани хорошо… Вот когда вас отсюда отпустят, обязательно к моей маме в гости съездим! И в баню нашу сходите, и чаю напьетесь, и молока парного…

– Спасибо, Марусь. Наверное, это было бы замечательно – в бане от души попариться. Жаль, что не успел я до твоей мамы доехать. Да и возможность у меня такая вряд ли представилась бы. А жаль…

– Ой, да будет еще у вас такая возможность, Виктор Николаевич! Сто раз будет! Вот выздоровеете, и сразу поедем! Чего уж вы так… А что врачи говорят, кстати? Анализы уже сделали?

– Ну да. Некоторые уже сделали, но не все еще. Плохи у меня дела, Марусь. Сказали, к срочной операции надо готовиться.

– Да вы что?! – ахнула Маруся, горестно выпучив глаза и прижав ладошки к пухлым щекам. Видно, слишком уж горестно это у нее получилось, потому что Виктор Николаевич взглянул на нее довольно странно – будто не поверил в искренность первой ее эмоции. Она даже растерялась несколько от этого его странного взгляда. Опустила руки, поникла стыдливо: – Ой… Я, кажется… Наверное, не надо так было…

– Ну почему не надо, Марусь… – тихо улыбаясь, тронул он ее за руку. – Никогда не думай, как надо, а как не надо… Будь такой вот, какая ты есть…

– Ой, так, может, это и хорошо, что вам операцию назначили? Вырежут все нехорошее, и дело с концом! И снова здоровы будете! А? Как вы думаете?

– Не знаю, Марусь. Честно тебе скажу – и сам не знаю. У меня такое ощущение, что я будто уже и нажился на этом свете. Вдосталь. Устал будто. Странное такое ощущение, давно уже сложившееся. Ни с кем об этом не говорил, а с тобой могу. У тебя природа такая чистая, искренняя, ты меня по-бабьи и поймешь, и пожалеешь, правда? Иногда так хочется простой обыкновенной жалости, ты себе не представляешь, Марусенька! Если я не переживу операцию, ты уж поплачь обо мне…

– Ой, да как вам не стыдно даже думать про такое! – задохнувшись от возмущения и сердито хлопнув себя по коленкам, громко возмутилась она его откровениям. – Ишь, нажился уже он на этом свете! Сам так решил! Ощущения у него, видите ли! Да мало ли какие в жизни бывают ощущения! Мне вот тоже в детстве жить не хотелось, когда меня все кругом Муркой дразнили, и что с того? Тоже было ощущение, хоть в петлю лезь…

– Муркой? А почему Муркой?

– Да ну… Долго рассказывать… Да мы и не об этом сейчас речь ведем. Вы вот что… Вы эти ваши ощущения бросьте, Виктор Николаевич…

– Ну хорошо, хорошо… – рассмеялся он грустно, откинув седую голову. – Какая ты все-таки славная, Маруся… Жаль, если Ксения тебя в своих жерновах перемелет…

– А вот не перемелет! Зубы сломает! – сама удивившись твердости своего заявления, решительно проговорила Маруся. – И меня не перемелет, и Никиту я в обиду не дам!

– Ого! Это что? Вызов? – уставился он на нее весело-удивленно.

– Ну да, если хотите. Пусть будет вызов.

– Что ж. Дай тебе Бог, девочка. Дай Бог. Может, именно тебе как раз и удастся то, чего нам с сыном не удалось… Я ведь очень виноват перед ним, перед Никитой…

– Это вы о Наташе? – помолчав, уточнила Маруся и робко подняла на него глаза. И тут же их опустила, ругнув себя последним словом – может, не надо было…

– А откуда ты знаешь про Наташу? Кто тебе рассказал? В нашей семье это вообще-то запретная тема. Исключительное табу… – так же тихо и осторожно переспросил Виктор Николаевич, пытаясь заглянуть ей в лицо.

– Мне Ксения Львовна вчера рассказала…

– Ага. Понятно. Представляю себе, что она тебе могла рассказать.

– Да ничего, в общем, особенного… Сказала, что Наташа эта сама от Никиты ушла. Собрала вещи, написала письмо и ушла. Что он переживал потом очень, места себе не находил. Она ведь правда сама ушла, Виктор Николаевич? Разлюбила, да? Или…

– Не знаю, Марусенька… – вздохнул он грустно, подняв на нее виноватые глаза. – Но если тебе так проще, пусть будет именно так. Я понимаю тебя, конечно, – женское самолюбие и все такое прочее… Пусть будет – сама, и никто ни в чем не виноват.

– Ну зачем вы так, Виктор Николаевич? – взглянула она на него сердито. – И нисколько мне не легче! Я не совсем уж дурочка деревенская, чтобы… Я всю правду знать хочу! Скажите, а Никита очень ее любил, эту Наташу?

– Да. Любил. Я думаю, что и сейчас любит. Извини – ты сама просила правды, Марусенька.

Сжавшись испуганно, она взглянула на него исподлобья и замолчала, пытаясь проглотить оскомину этой его откровенности. Противная такая оскомина – застряла колючкой в горле, и ни туда ни сюда. В самом деле – что ж это у нас теперь получается? Какую-то там Наташу, бывшую свою жену, Никита любит, а ее, законную, настоящую, выходит, нет? А зачем было жениться тогда? Никто его в ЗАГС на веревочке не тащил! Хотя чего это – не тащил… Как раз Ксения Львовна и тащила, сама вчера призналась…

– Ты, Марусенька, на меня не обижайся, пожалуйста, – виновато-просительно проговорил Виктор Николаевич, наблюдая за ее молчаливым смятением. – Конечно, не надо было тебе вот так, в лоб. Просто, знаешь, надоело все время лгать, лгать… Всю жизнь свою только и делал, что лгал! И себе, и другим… Когда женился на Ксении – себе лгал, что женюсь именно на ней, а не на ее деньгах. И Ксении тоже всю жизнь лгал, что люблю ее безумно. Ложь, она имеет коварное свойство со временем в привычку перерастать, а потом вдруг предел наступает, критическая точка, и ты уже не можешь ее перебороть… И жить во лжи больше не можешь. Вот такой я хронический оказался лгун, Маруся. Получается, даже и жалости твоей чистой недостоин.

– Ну что вы, Виктор Николаевич, не надо! – будто защищаясь от его обнаженной откровенности, выставила она впереди себя ладошку. – Вы просто сами на себя сейчас наговариваете! Не надо, Виктор Николаевич!

– Так ведь это правда, Марусь. Ты знаешь, я со вчерашнего дня решил себе и другим говорить только правду. Пусть в моей жизни хоть немного побудет время… без вранья. Хотя бы чуть-чуть, самую малость. Ровно столько, сколько мне осталось.

– Ой, ну зачем вы…

– Не перебивай меня, Марусь! Не надо. Я и сам собьюсь… Ты знаешь, волнуюсь сейчас, как мальчишка! Так трудно, оказывается, вслух проговаривать то, что внутри давно уже кипит и покою не дает! И это очень хорошо, что именно ты ко мне пришла… Сама пришла! Это большая для меня удача…

Он замолчал, откинув голову, потом задышал отрывисто, болезненно перемогаясь. Тут же лоб его покрылся испариной, и серая крахмальная бледность побежала по чуть отвисшим щекам к вискам, и нервно напряглись крылья носа, с жадностью втягивая в себя воздух.

– Виктор Николаевич! Что с вами? – заполошно подскочила из кресла Маруся и застыла как вкопанная на секунду. Потом, опомнившись, бросилась было к двери, чтоб позвать на помощь, но была остановлена его слабым окриком в спину:

– Постой, Маруся! Постой… Не беги никуда, не надо. Это пройдет. Это сейчас пройдет, я знаю… Настоящий приступ не так начинается… Сядь, Маруся, прошу тебя…

Послушно развернувшись, она сделала три вкрадчивых шага в его сторону, внимательно и осторожно к нему приглядываясь. Он уже улыбался ей навстречу, с трудом растягивая бледные губы. Лицо его, однако, оставалось все еще серым, но глаза смотрели с прежней грустной смешинкой. Махнув досадливо рукой – оставь, мол, – он указал ей на кресло. Она села, сглотнув в себя испуганное напряжение, снова оглянулась на дверь.

– Не бойся, Маруся. Честное слово, отпустило. Послушай лучше, что я хочу тебе сказать… Только ты не удивляйся моей просьбе, ладно? И не обижайся. Дай слово, что не обидишься!

– Даю, Виктор Николаевич, – с пионерской торжественной готовностью произнесла Маруся, глядя ему в глаза. – Даю вам слово, что не обижусь, чего бы вы мне сейчас ни сказали.

– Спасибо. Спасибо тебе, славная девочка. Но и впрямь – так уж получилось, что мне некого больше об этом попросить… Хотя просить об этом тебя – это верх всякой бестактности, конечно…

– Я слушаю вас, Виктор Николаевич. Говорите! Не волнуйтесь, пожалуйста, я все сделаю! О чем вы хотели меня попросить?

– Найди, пожалуйста, Наташу… Да, да, ту самую Наташу, первую жену Никиты. Я и сам бы ее нашел, конечно, но не могу. Мне очень, очень надо… Мне просто необходимо ее еще раз увидеть! Что ж ты не спрашиваешь – зачем?

– Ну, разве об этом спрашивают? – грустно улыбнувшись, пожала плечами Маруся. – Раз просите, значит, и в самом деле надо.

– Ты умница, Марусь. Я так и предполагал, что ты очень большая умница. Конечно, то, что я сейчас скажу, прозвучит для тебя несколько странно, но… Я очень ее люблю, эту девушку… Тебя не шокирует такое признание?

– Ну… Как вам сказать… – неловко отвела она глаза в сторону. – Не буду же я вас тут судить, в самом деле…

– Нет, ты не подумай ничего такого… плохого! Нет, не то, не то… Как бы это выразиться, чтоб ты поняла меня правильно… Это была моя, моя собственная любовь, и все! Сама Наташа как Никитина жена к ней не имела никакого отношения! Она и не знала ничего. Ну, может, догадывалась… Она была для меня как… Как образ любви, что ли… Ну, или как живое ее воплощение… Я не знаю, как сказать. Не смогу объяснить. Я ж не поэт, я всего лишь старательный стоматолог-администратор, преданный муж, хороший отец… – Он усмехнулся будто вовнутрь себя, потом поднял на Марусю загоревшиеся живым голубым огнем глаза, продолжил торопливо: – Ты знаешь, со мной впервые в жизни такое произошло! Помню, зайдет она в комнату – и я дышать начинаю по-другому, смотреть вокруг начинаю по-другому, даже жить начинаю по-другому! Сердце будто в музыке нежной бьется, заходится от счастья, как у мальчишки. Мне и не надо было больше ничего, кроме ее присутствия в доме… Вот старый дурак, да?

– Нет, почему же…

– Ты пойми, у меня и мысли ни одной грешной в голове ни разу даже не прорезалось! Ни напрямую, ни исподволь. Одна только нежная чистота в душе была. Просто я жил, дышал…

– Ну, видно, слишком уж вы громко дышали, раз Ксения Львовна сразу все поняла, – тихо проворчала Маруся, прервав поток его откровений. – Такие перемены в близком человеке, наверное, сразу в глаза бросаются?

– Да, ты права… Ксения вообще очень чутка на такие вещи, как лисица-охотница. Она физически не может переносить чужой свободы, даже если это таких безобидных на первый взгляд чувств касается…

– Так она же ваша жена, Виктор Николаевич! Как это – безобидных? Вы что? Конечно, ей обидно было! Она же, наверное, любит вас!

– Да что ты, девочка… Ксения – любит? Нет, что ты… Это не любовь, это просто форма такая слепой безоглядной алчности… Мои близкие – моя собственность, и все тут. Может, это жестоко по отношению к моей жене звучит, но тем не менее это так. Сейчас я могу об этом говорить! В конце концов, имею право хотя бы сейчас… И ты это тоже должна понимать, кстати. Ты не подумай, что я тебя предостерегаю. Нет… Ты девочка самобытная, чистый шукшинский персонаж! Твоя природа во всех этих наших семейных закорючках сама по себе разберется. Жаль только, что Ксения втянула тебя во всю эту историю, и я не нашел в себе сил, чтоб помешать…

– Все-таки зря вы о ней так, Виктор Николаевич… Она же ваша жена… – осуждающе покачала головой Маруся. – Даже слышать мне такое неприятно…

– Да какая там жена, Марусь! – махнул он вяло ладонью в ее сторону. – Мы давно уже просто партнеры по бизнесу. Вернее, и не партнеры даже. Разве всадника и лошадь можно назвать партнерами? Конечно, вместе они, может, и составляют единый летящий организм, на который чужой глаз любуется, но от этого ничего ж не меняется! Лошадь остается лошадью, а всадник – всадником, натягивающим поводок изо всей силы. Да еще и плетью охаживающим, пока бедная взмыленная коняга не свалится в придорожную пыль… Так скакать можно очень долго, Маруся. Всю жизнь. Пока однажды не придет свое откровение. Нельзя коняге запах свободы чуять, наверное. Потому что узда для нее хуже смерти становится. Просто сил нет. И жить не хочется.

– А эта Наташа, выходит, была вроде того… Как вы сами сказали – запахом свободы была? Да? То есть Ксения Львовна вся такая приземленная да материальная, а Наташа, выходит, другая была? Не от мира сего? – пытаясь подавить свое ревнивое любопытство, спросила Маруся.

– Ну да. Это ты правильно сказала. Не от мира сего, – задумчиво улыбнулся Виктор Николаевич. – Знаешь, все эти Ксенины штучки от нее будто сами отскакивали. Ни обаяние ее доброе обманчивое, ни нарочитая холодность, ни другие воспитательные хитрые заманухи не имели к ней никакого отношения. Такая она была, Наташа… Вещь в себе… Уж как Ксения ни старалась…

Он замолчал, смотрел на нее так, будто и не видел вовсе. Марусе даже не по себе стало от этого отсутствующего взгляда. И в горле пересохло. Захотелось съежиться, исчезнуть или, наоборот, напомнить о себе как-то. Глотнув из чашки остывший чай, она выпрямилась в кресле, спросила нарочито громко:

– А как я ее найду, Виктор Николаевич? Надо у Никиты спросить, где она живет?

– Нет. У Никиты не надо, – тут же встрепенулся он. – И Ксении, пожалуйста, ничего не говори… Зачем? Я ведь ничего особенного и не хочу, просто посмотреть на нее перед… операцией. Мало ли… Да и попрощаться нужно на всякий случай… Может, уже не увижу никогда…

– Ну не надо так говорить, Виктор Николаевич! Ну что вы… Опять вы… – ноющим голосом проговорила Маруся, сама ощущая в себе эту противную вежливую фальшивость. Вот не умеет она все-таки сказать ничего умного! Только и горазда, что ныть, да охать, да глаза пучить по-деревенски жалостливо.

– Ладно. Не буду больше, – поморщился он, досадливо мотнув головой. – А Никите и Ксении о моей просьбе действительно говорить не надо.

– Хорошо, я не скажу.

– Ну, тогда вот что… Она живет на улице Чехова, дом двадцать семь. Дом приметный такой, очень старой постройки, с башенкой наверху. Подъезд первый с краю, вход со двора. Там еще рядом кафе есть… А напротив дома – кинотеатр «Современник».

– А номер квартиры какой?

– Не знаю, Марусь. В том доме моя мама когда-то жила. Там Никитка с Наташей и познакомился, когда бабушку навещал. В отрочестве еще. Вообще, мы с ним редко ее навещали – теперь каюсь, конечно, да назад уже ничего не вернешь. Ксения нас от этого родства отстранила. И мать мою за родственницу не признала. Она со всеми так поступала, кто хоть как-то посягал на ее собственность. Вот, знаешь, в последнее время меня эта мысль грызет и грызет: как так у нее это получалось всегда ловко? Вроде ничего особенного она при этом и не делала… А я? Я-то где был?

– А фамилия у Наташи сейчас какая? Она ее поменяла, когда разводилась?

– Я не знаю, Марусь. Нет, наверное.

– Она одна живет?

– Нет, с мамой. У них квартира, по-моему, однокомнатная.

– А как маму зовут?

– Мария Александровна, кажется. Точно не помню. Ксения с ее матерью тоже не подружилась. Не сочла нужным впустить в круг своих близких. Она даже в гостях у нас ни разу не была.

– А телефон ее у вас есть?

– Нет. Номера ее телефонного я не знаю. Наташа же совсем неожиданно от нас ушла. Я пришел вечером из клиники – ее уже не было. И ничего у меня больше, выходит, не было. Как будто свет внутри меня взяли и выключили. Такое вот случается в жизни несчастье, девочка… Да не бойся, ты ее быстро найдешь, ничего страшного! Дом старый, там все друг друга знают…

– А вы ее потом не искали?

– Нет. Не искал. Зачем? Что я ей скажу? Что люблю ее? Смешно…

– Хорошо, Виктор Николаевич. Конечно, я вашу Наташу найду. А что ей сказать?

– Скажи, чтобы сюда, ко мне, пришла. Ненадолго. Скажи, что попрощаться, мол, человек хочет.

– Виктор Николаевич! Я вас прошу, не говорите так! Ну что это такое – попрощаться? Слышать этого не могу!

– Все, все, не буду… Ты когда к ней пойдешь?

– Так сегодня и пойду. Меня с работы как раз отпустили.

– Это хорошо, что сегодня. Значит, я успею… Еще раз прости, что именно тебя об этом попросил. Больше, понимаешь, некого. Иди, иди, Маруся, поторопись… Ко мне сейчас с капельницей придут…

Закрыв за собой дверь палаты, Маруся постояла еще немного, прильнув к ней спиной и глотая набежавшие слезы. Ей и самой непонятно было, отчего так сильно хочется плакать. То ли от жалости к Виктору Николаевичу, то ли от задетой за живое женской своей ревности… Нет, плакать здесь нехорошо, наверное. Надо хоть на улицу выйти…

На улице было солнце. Еще час назад мокрый сентябрьский город, казалось, смирился напрочь с наступившей осенней безысходностью, и вот вам, пожалуйста. Серое небо раздвинулось, нехотя пропуская меж облаков веселые, будто застоявшиеся в безделье солнечные лучи, и они лихо отплясывали на холодной глади маленьких лужиц, лизали теплыми языками влажные от дождя скамейки в больничном скверике. Даже плакать вмиг расхотелось. Да и некогда. Надо же еще эту Наташу как-то измудриться найти…

Торопливо вышагивая к автобусной остановке, Маруся вдруг поймала себя на мысли, что и сама тоже не прочь увидеть эту самую Наташу. Нет, не из ревности, конечно, а просто… просто… Хотя чего уж там – просто? Чего самой-то себе врать? Или не врать, а лгать, как интеллигентно выразился давеча Виктор Николаевич? Не будет она сама себе… лгать. Конечно же из ревности хочет она на нее посмотреть. Куда ж от него денешься, от этого проклятого чувства? Хотя, если уж совсем честной быть и… не лгать, то оно, это чувство, все-таки на обыкновенное и чисто женское любопытство больше смахивает…

Улица Чехова оказалась на другом конце города. Старый автобус, дрожа металлическими боками, обреченно тащился по длинным одинаковым улицам, послушно выстаивал в пробках, собирал в себя и выплевывал на остановках озабоченных дневной суетой людей. Вроде и время урочное, а народу – больше чем в часы пик. Ехали уже долго, почти сорок минут. Сердобольная пожилая женщина, стоящая рядом в проходе и сердито посматривающая на сидящую внизу молодую парочку, обещала подсказать ей, когда придет пора пробираться к выходу. Да Маруся и сама принялась бодро работать локотками, услышав, как водитель объявил в микрофон: «Следующая – кинотеатр «Современник»…

Город Маруся знала плохо. А в этом спальном районе вообще оказалась первый раз. Интересный такой район, несовременный. Массивные дома сталинской постройки величаво выстроились вдоль улицы, хвалясь меж собой архитектурными кудрявыми излишествами. Вон там колонночки белые на входе приспособились, а там балконы с чугунными витыми решетками каслинского, не меньше, литья, а вот и башенка прямо на крыше большого серого дома показалась, если голову вверх задрать. И впрямь приметная какая. Стало быть, это и есть Наташин дом. А вот и кафе, о котором Виктор Николаевич поминал…

Дверь в первый подъезд оказалась запертой. Пока Маруся растерянно пялилась в кнопочки домофонного устройства, кто-то подошел сзади, проговорил вежливо:

– Разрешите, я пройду…

Заполошно оглянувшись и отступив в сторону, она пропустила к двери моложавую строгую даму с ключом и совсем было пристроилась за ней, чтоб прошмыгнуть в открытую железную дверь, как дама остановилась резко, взглянула на нее подозрительно:

– А вы к кому, собственно, идете?

– Я? Я к Наташе…

– К какой Наташе? Номер квартиры вы можете назвать?

– Нет, не могу, извините… Я и не знаю, какой у нее номер квартиры…

– Так-так… Не знаете, значит? – продолжала строго допрашивать ее женщина, сжимая лихорадочно свою сумочку под мышкой. – А как же вы тогда идете, раз квартиры не знаете?

– Так мне как раз найти ее нужно, эту Наташу…

– Как это – найти? А если я сейчас милицию вызову?

– Зачем? – оторопело уставилась на нее Маруся. – Вы что? Вы меня за воровку приняли, что ли? Ну ничего себе…

Видимо, лицо у нее сделалось совсем уж несчастное и обиженное, поскольку женщина вдруг неожиданно смягчилась и даже улыбнулась виновато, оглядев Марусю с головы до ног.

– Ну да, на воровку вы вроде как не похожи… Просто на третьем этаже квартиру недавно обокрали, вот мы и присматриваемся ко всем подозрительно. Как говорят, на воду дуем. А фамилия вашей Наташи как? Может, я вам чем-то полезна буду?

– Ой, я не знаю, какая в девушках у нее фамилия была, а сейчас она, наверное, Горская. Она с мамой живет. Ее, кажется, Марией Александровной зовут. А больше я ничего не знаю… Ой! Вот еще что! Эта Наташа по специальности – реставратор! Как же это я сразу забыла сказать…

– Да поняла я, поняла, о ком вы говорите! Конечно же я Наташеньку прекрасно знаю. Она живет на четвертом этаже, квартира первая направо. Только, знаете, я очень давно ее не видела. А маму ее вчера видела! Вы к ней по делу какому или просто в гости?

– По делу. Конечно же по делу. Спасибо вам большое, – заторопилась Маруся вверх по лестнице, обгоняя любопытную Наташину соседку. Вот же, знать ей все надо! По делу не по делу… Прямо как у них на поселковой кокуйской окраине! Как увидят нового человека, сразу и знать надо, к кому он идет да что в сумке несет…

Старая деревянная дверь после ее звонка открылась сначала маленькой щелочкой, звякнув натянутой металлической цепью. Осторожный женский голос из-за двери тоже, как ей показалось, отозвался холодным металлом:

– Вам кого, собственно?

– Здравствуйте! – вежливо произнесла Маруся и отступила на шаг в сторону, чтобы совсем показаться женщине на глаза. – Я вообще-то к Наташе… Она дома, да? А вы ее мама? Мария Александровна?

– Погодите, я сейчас… – уже более миролюбиво прозвучал голос из-за двери. Резко захлопнувшись, она снова открылась, явив Марусе саму Марию Александровну, маленькую женщину лет пятидесяти, неприкрыто седую и худенькую. Как ни странно, седина шла ей просто абсолютно. Жесткие серебристые волосы поднимались лихим вихорком надо лбом, уходили короткими волнами-прядями куда-то назад, к затылку. И глаза были этой седине под стать – ярко-синие, хоть чуть и поблекшие к возрасту. Веселые глаза. Добрые. Умные.

Маруся и сама не заметила, как расплылась в улыбке навстречу этой синей веселости, заставив Наташину мать улыбнуться ей в ответ.

– Здравствуйте. Вы к Наташе, значит? А ее нет… Она давно уже уехала… – произнесла она низким, хрипловатым голосом, продолжая улыбаться. – Да вы проходите, проходите! Чего ж мы в дверях-то? Проходите сразу на кухню, у меня там кофе сейчас убежит. Только дверь за собой закройте, пожалуйста! Извините, что поначалу вас так встретила – у нас тут квартиру в подъезде третьего дня обокрали. Страшно теперь и дверь открывать, приходится обижать людей подозрением…

По-девичьи быстро развернувшись, она застучала каблучками домашних туфель по коридору и быстро скрылась из вида, оставив Марусю одну в прихожей. Странная это была прихожая. Скорее это пространство походило на библиотеку, чем на прихожую. На стенах, вместо положенных хозяйских шкафчиков и других всяких нужных в быту приспособлений, по-хозяйски расположились огромные стеллажи с книгами, сколоченные из грубых толстых досок. Причем стеллажи эти были довольно широкие – для человеческого среди них прохода оставалось совсем лишь узенькое местечко, и то надо было очень приноровиться, чтоб пройти по нему, не задев доску плечом. Маруся тоже приноровилась – прошла бочком и оказалась сразу в просторной кухне, тоже странноватой, кстати. В том смысле, что не было здесь глазу привычного гарнитура, чтоб столы рядком да шкафчики сверху. Маруся даже плечами пожала от неожиданности – надо же, гарнитура нет… Они с матерью в своем деревянном доме и то умудрились на кухню белый лаковый гарнитур впихнуть, а тут… Вроде городская квартира, и места довольно много…

– Садитесь к столу, пожалуйста! – обернулась к ней от плиты Мария Александровна. – Не стесняйтесь! Кофе будете? Я как раз собралась перекусить, а тут звонок в дверь… Вы как насчет яичницы с беконом? Не возражаете?

– Нет… Не возражаю… – сглотнув голодную слюну, проговорила Маруся, удивившись своей неожиданной наглости. Конечно наглости! Ворвалась в дом к незнакомым, можно сказать, людям, да еще и кормите ее яичницей с беконом… Надо было отказаться вежливо, как поступают в таких ситуациях приличные и воспитанные люди, но отчего-то язык не повернулся в сторону подобающей случаю интеллигентности. Может, обстановка на этой кухне такая была, к особым реверансам не располагающая? Негарнитурная какая-то обстановка. Совершенно особенная. Хотя и уютной ее тоже не назовешь. Вон на окне даже занавесок нет. Только стеклышки расписные поверху глаз притягивают – красные, зеленые, синие. Большой круглый стол под белой льняной скатертью в центре. Кисти у скатерти тяжелые, большие, до самого пола достают. Так и хочется подтянуть к себе одну из них, потрогать…

– Нравится? – снова обернулась к ней от плиты Мария Александровна. – Это мне из Малороссии прислали, подарок такой… Чистый лен, грубое старинное плетение. Сто лет, говорят, в сундуке пролежала. Красиво, правда?

– Ага, красиво… – подтвердила Маруся, перебирая в руках толстые нити кисти. – Ой, а какой абажур у вас интересный! – подняв голову кверху, снова удивилась она. – Сейчас уж таких и нету ни у кого, наверное…

– Совершенно правильно говорите. Таких точно ни у кого нет, – подтвердила хозяйка, деловито разбивая ножом очередное яйцо и выпуская его содержимое на сковородку. – Я, знаете, обожаю всяческую старину, от нее такая живая энергия идет… Раньше люди жили намного проще, относились друг к другу искреннее и в вещи вкладывали чувства земные, теплые, настоящие. Не было этой ужасающей во всем одинаковости… Ну вот… Яичница наша готова… Вы руки мыть будете? Советую вам помыть их здесь, на кухне, в ванной у меня кран почему-то капризничает…

Яичницу Маруся уплела с большим аппетитом. Даже не постеснялась собрать хлебной корочкой остатки растекшегося по тарелке желтка. И вообще, вдруг почувствовала себя абсолютно в своей тарелке. Даже показалось ей на минуту, что она сто раз уже тут бывала, на этой странной кухне, и ела яичницу с беконом, и пила кофе, и болтала с хозяйкой просто так, ни о чем…

– Маруся, а вам, собственно, по какому поводу Наташа нужна? У вас к ней дело какое-то? – убрав со стола посуду, снова присела напротив нее Мария Александровна. – Вы расскажите мне о вашем деле, я передам…

– Так я и не знаю даже… – задумчиво уставилась на нее Маруся. – Не знаю, можно ли вам это все говорить… А она где сама-то? Скоро придет?

– Нет. Не скоро. Совсем не скоро. Ее вообще в городе нет.

– Ой, что вы… Как жаль… А когда она приедет?

– Да если б я знала, Марусь! Я и сама никак не могу ее домой дозваться! Она сейчас в Оптиной пустыни работает, так увлеклась, что никакими клещами ее оттуда не вытащишь!

– А где это – Оптина пустынь? Это город такой, да?

– Нет, не город… – удивленно и довольно странно уставилась на нее Мария Александровна. – Это вообще-то монастырь в Калужской области…

– Что? Монастырь? Как монастырь? – улыбнулась Маруся совершенно по-дурацки, чувствуя, как своим незнанием повергла хозяйку в легкий шок.

– Ну да… – пожала та весело плечами. – Наташа там сейчас работает… Она очень хотела туда поехать, среди реставраторов даже конкурс был, она строгий отбор прошла… Я звонила ей вчера, так она так упирается, негодница! Никак не могу заставить ее домой вернуться! Ей по срокам уже рожать скоро, а она там по стремянкам прыгает…

– Что? Что ей скоро? Рожать? – удивленно вытаращила на нее глаза Маруся. – Она что, беременная?

– Ну, раз рожать собралась, значит, совершенно точно беременная, – легко хохотнула Мария Александровна. – Восемь месяцев уже моему внуку от роду, представляете? Так что я почти уже бабка! А вы что, не знали?

– Нет… Я не знала… – медленно покачала головой Маруся. – Я совсем не знала… А скажите… – дернулась было она к ней с готовым уже прорваться вопросом, но тут же и передумала. Испугалась будто. Так и сидела, уставившись немо и отчаянно в лицо своей неожиданной собеседницы.

– Что? Что вы хотите спросить, Маруся? Да вы спрашивайте, не стесняйтесь… У нас ни от кого секретов нет… – пожала плечами Мария Александровна, улыбнувшись. – Странная вы какая, ей-богу…

– А… когда она все-таки приедет? Наверное, скоро уже должна, раз ей рожать пора? Что она сама говорит?

– Да ничего толкового не говорит! Вот закончу, говорит, необходимую работу и приеду… Без меня, говорит, никто ее не сделает. Вот же самоуверенная какая! Хотя я ее где-то и понимаю… Когда слишком увлекаешься, оторваться практически невозможно, только с кровью и с мясом… Творческие люди – они все такие! Любители вкусного. А тут – Оптина пустынь… Конечно, я ее понимаю! Но что делать? Рожать тоже надо! Вы знаете, что она мне заявила, когда я с ней разговаривала вчера?

– Что? – автоматически переспросила Маруся, слушая ее вполуха.

– Будто бы мой внук дает ей знаки, что он вовсе и не против, чтоб она до самого конца там оставалась! Будто бы ему там очень все нравится! И что он даже помогает ей духовными советами…

– А вы что?

– А что я? Посмеялась, конечно… Но думаю, через неделю она все равно домой приедет. Максимум – через десять дней. Духовные советы – это хорошо, конечно, но роды в нормальной больнице никто еще не отменял. Правда?

– Ну да. Правда, – медленно кивнула Маруся. – Через десять дней, значит… Что ж, понятно… Тогда я к вам приду еще раз через десять дней, хорошо? Мне с Наташей очень поговорить надо… Вернее, просьбу передать…

– Какую просьбу? Вы скажите, я передам.

– Нет-нет… Я сама должна… Спасибо вам за угощение, Мария Александровна! Пойду я, пожалуй…

– Ну что ж, не буду вас задерживать, Маруся! Очень приятно было с вами поболтать, отвлечься от своего одиночества. Я, знаете, дома работаю, людей мало вижу.

– А вы что, тоже реставратор?

– Нет. Я переводчик. Тоже, можно сказать, человек увлекающийся. Дочь вся в меня.

– Ну да. А я всего лишь экономист по профессии. Но и я, бывает, увлекаюсь…

– А что это вы будто извиняетесь за свою профессию? Дело вовсе не в профессии, а в самом человеке! Любой человек может увлекаться чем угодно потому только, что он по природе этим своим увлечением счастлив…

– Ну да. Наверное. Всего вам доброго, Мария Александровна… Ой, и вот еще что… Вы мне свой телефон домашний не дадите? Ну, чтоб узнать, когда Наташа приедет?

– Да-да, конечно… Записывайте…

Потом она так же, бочком, протиснулась сквозь книжные стеллажи в прихожей, вышла в открытую хозяйкой дверь, улыбнулась ей на прощание. На улице снова накрапывал дождь, от короткого солнечного праздника не осталось и следа. Серые небеса, сомкнувшись плотно, сердито смотрели на город, будто жалея о давешнем случайном подарке. На душе у Маруси тоже было нехорошо, серо как-то. Полученная только что информация беспокойно шевелилась внутри, никак не могла найти себе нужного места. И вытолкнуть ее из себя тоже не получалось, как Маруся ни старалась. Вот в самом деле, зачем ей это знать? Ну, будет у бывшей Никитиной жены ребенок… Что с того? Пусть себе будет, ей никакого дела до этого нет…

Заскочив в подошедший автобус, она плюхнулась на удачно освободившееся место у окна, стала смотреть, как уплывает за окном приготовившийся к вечеру город. Уже зажглись окна в домах, народ деловито выходил из магазинов с пакетами, и лица у всех такие усталые, озабоченные прошедшим трудовым днем. Сейчас домой к себе придут, станут ужин готовить, телевизор смотреть… Боже, как ей тоже домой хочется, если б кто из них знал! Нет, не туда, не в хорошо обустроенную квартиру Горских, а к себе домой, где Дуняшкино молоко, вырвавшись из-под ловких материнских рук, звенит первыми струями об оцинкованное дно подойника, где поникла на огороде почерневшая от ранних заморозков картофельная ботва, где травный и сырой воздух входит в легкие вместе с прилетевшим с дальних полей ветром, и вкуснее этого воздуха нет ничего на свете…

Вздохнув, она чуть не расплакалась. Чтобы отогнать набежавшую неожиданно тоску, принялась перебирать в памяти недавно случившийся разговор. Все равно от него не убежишь, от разговора этого. И от полученной информации не убежишь. Так что лучше заглянуть правде в глаза, нечего от нее прятаться. Надо распределить все имеющиеся показатели по нужным клеточкам, подбить итоги, посмотреть, что получится… Итак! Может ли этот неродившийся пока ребенок быть Никитиным? Теоретически может, конечно. Хотя… Сколько она за Никитой замужем? Три месяца? А Наташиной беременности – восемь месяцев. Так. Так… А когда же Наташа от него сбежала? А правда – когда? Она и не знает… Надо бы у Никиты уточнить… Нет, лучше у Виктора Николаевича… Завтра она пойдет к нему с докладом о своих поисках и спросит осторожненько…

Не успела она у него ничего спросить. Виктор Николаевич умер ночью, так и не дождавшись спасительной операции. Хотя, как потом пояснили медики, и операция его бы не спасла. Так, продлила бы жизнь на полгода, в лучшем случае – на год…

Похороны Ксения Львовна организовала по высшему классу, если вообще в данной ситуации уместна такая оценка. Даже на отпевании настояла, хоть и не был покойный при жизни свято верующим. Сказала, что сейчас так принято, чтобы всех отпевали. Да никто особо ей и не возражал. Не было в ее окружении вообще таких – возражающих. И даже свое мнение открыто высказывающих тоже не было.

Отпевать повезли в Ивановскую церковь. Ксения Львовна стояла на полшага впереди жмущихся друг к другу родственников, знакомых, сослуживцев. Маленькая, прямая, строгая, в черной кокетливой шапочке с вуалькой, прикладывала к сухим щекам красный платочек с аккуратной черной бахромой по краю. Ни слез, ни вдовьей истерики. Сплошная железная выдержка, присущая так называемым сильным натурам. Никита же, наоборот, Маруся чувствовала, едва на ногах держался. Стоял с опущенной головой, вздыхал нервно и слезно, изо всех сил пытаясь не расплакаться. Потом все-таки его прорвало – закрыл лицо руками, взвыл тихо и тоненько, как слабый ребенок, – все оглянулись на него не то чтобы удивленно, а с досадой будто. Лишь Маруся дернулась к мужу, обняла, уткнулась мокрым лицом в плечо. С другого бока Павел его поддержал, специально на похороны отчима из Москвы примчавшийся. Алька почему-то не приехала – никто и не спросил почему…

И на кладбище Ксения Львовна осталась верна своей выдержке: отдавала через плечо едва слышные короткие приказы вездесущему Сергееву, шустрому, как оказалось, малому с цепкими глазками и уважительно-скорбным лицом. Марусе даже показалась несколько неприличной эта его шустрость – слишком уж старательно как-то человек суетился, прямо из штанов выпрыгивал. Ранняя его лысина мелькала то там, то тут, и на поминках он все не мог сесть за стол – так и бегал из кухни в гостиную и обратно, будто без него и пирог вовремя не подадут, и рюмки водкой до краев не наполнят. А уходя, припал вдруг преданно к ручке Ксении Львовны, заглянул ей в глаза искательно. Хотел что-то сказать напоследок, да она только махнула рукой небрежно:

– Иди, Леня, иди… Завтра обо всем поговорим…

Закрыв за ним дверь, она тут же возвела глаза к потолку, помотала головой устало – надоел, мол. Потом бросила через плечо пробегающей мимо с горой грязной посуды в руках Марусе:

– Устала, не могу больше… Я пойду к себе, Марусь, ты проследи тут, чтоб все нормально было…

– Да, конечно, Ксения Львовна, идите… Мы и без вас справимся…

– Только лишнего ничего не болтай при них, – мотнула она головой в сторону кухни, где стояли у мойки две сотрудницы из клиники, оставшиеся помочь, как и подобает прискорбному случаю. Женщины интеллигентные и вежливые, но все-таки взглядывающие на Ксению Львовну с робким потаенным любопытством.

Никита тоже ушел к себе. Заглянув мимоходом в комнату, Маруся увидела, как он лежит на диване, заложив руки за голову, рассматривает потолок пустыми глазами. Очень не понравились ей его глаза – отчаянные какие-то. Пустые и в то же время отчаянные. Хотела было зайти, сесть рядом, но окликнули из кухни. Решила – потом, попозже.

Когда за добровольными помощницами закрылась дверь, она постояла еще немного в прихожей, вслушиваясь в квартирную тягучую тишину. Отчего-то вдруг совсем не по себе стало. Даже через гостиную страшно было идти. Показалось, выглянет на нее сбоку из кресла Виктор Николаевич, спросит грустно: «Чего ж ты, Маруся, не успела мою последнюю просьбу выполнить?» Вот и живи теперь с этим долгом на душе…

Никита так и лежал на диване в прежней позе – глаза в потолок. Даже на Марусю их не опустил, когда она тихо вошла в комнату. И опять она не успела ничего ему сказать – тут же открылась дверь, и Ксения Львовна, держась за ручку двери, резко и громко обратилась к сыну:

– Ну? Ты, надеюсь, видел этого Сергеева? И что теперь скажешь? Можно ему доверить клинику?

Вопрос неловко повис в воздухе, словно вместе со словами выбросилась в пространство огромная порция невыносимой и циничной сверхтребовательности. Такой невыносимой и для этого дня неуместной, что Маруся даже зажмурилась на секунду. А открыв глаза, уставилась на Никиту в ожидании. Вот сейчас он вскочит с дивана, и устыдит мать, и начнется прежняя их жестокая перепалка…

Никита, однако, вовсе с дивана не вскочил. Наоборот, даже глаз от потолка не оторвал. И не моргнул даже. Лишь пробежала по лицу серая дрожь да дернулись желваками скулы, смыкая еще больше бледные губы.

– Что ты молчишь, Никита? Ты меня слышишь или нет? Я же с тобой разговариваю! – напористо продолжила Ксения Львовна. – Ты пойми, я не могу, не могу верить этому Сергееву! Я его не чувствую, он абсолютно скользкий, он чужой… Он хитрый, в конце концов! Он себе на уме! Ну что, что ты молчишь?! Хочешь сказать, что тебе нечего на это ответить? – повышая голос почти до крика, снова стегнула она вопросом, как плетью.

Именно стегнула, потому что Марусе тут же пришла в голову давешняя аллегория Виктора Николаевича про всадника и конягу. Если сейчас еще и поводья натянет, это же совсем станет невыносимо!

– Так. Молчишь, значит. Ну что ж, молчи. Может, это и к лучшему. Я тоже не в состоянии разводить лишнюю полемику, знаешь ли. Ситуация не та. А только завтра, будь добр, подай в своей поликлинике заявление об уходе. И приступай наконец к своим прямым обязанностям. Извини, я больше не могу позволить тебе прежних юношеских рефлексий. Ты уже большой мальчик, Никита. Надо отвечать за свою семью, надо продолжать дело отца.

– Ой, мам, вот только этого не надо, пожалуйста. Не надо пафоса, ладно? При чем тут отец? Иди к себе, мам. Будем считать, что я тебя услышал.

– Что значит – услышал? Я хочу знать…

– Иди, мама! Пожалуйста! – резко сел он на диване, выставив впереди себя широкие ладони, словно пытаясь от нее защититься. – Иди, не надо сейчас! Оставь меня именно сейчас в покое, прошу тебя! – Вздохнув резко, он будто подавился воздухом и закашлялся надрывно. И непонятно было, то ли кашляет он, то ли плачет так.

– Нет, не понимаю… – глядя на сына грустно и чуть снисходительно, медленно проговорила Ксения Львовна. – Зачем устраивать истерику по такому простому поводу? Согласись, это глупо, Никита. Прекрати немедленно.

– И правда, Ксения Львовна… Может, потом… – робко, но в то же время отчаянно проговорила Маруся, прижимая ладони к груди. – Вы же видите, ему плохо… Он же отца сегодня похоронил, Ксения Львовна!

Свекровь высоко подняла брови, потом медленно перевела глаза на Марусю, стала разглядывать ее удивленно, словно только что обнаружила ее присутствие в комнате. Маруся поежилась под этим долгим взглядом, опустила глаза в пол. Что-то екнуло у нее под сердцем и оборвалось, прокатилось по организму холодным колючим комочком. Даже коленки нехорошо задрожали и ослабли, как от сильного испуга. Странно. Вроде чего ее бояться, не накинулась же она на нее с кулаками… И не сказала ничего для нее оскорбительного… Вообще ничего не сказала…

– Ложись спать, Никита. Поздно уже, – через минуту произнесла Ксения Львовна ровным металлическим голосом, не удостоив Марусю словесным ответом. И вышла, аккуратно закрыв за собой дверь.

– Господи, ну почему, почему она так, Никита… – всхлипнув, тихо заплакала Маруся, подходя к нему и садясь рядом на диван. – Зачем она так… Только что Виктора Николаевича похоронили, а она… Ведь горе такое у всех, неужели надо сейчас о делах говорить? Нет, не понимаю, не понимаю…

– А не надо понимать. Ты просто привыкай, а понимать не надо, – произнес он тихим и ровным голосом, от которого у Маруси мороз пробежал по коже. Она даже плакать перестала, уставилась на него удивленно.

– Как это – привыкай? К чему мне надо привыкать, Никит?

– Как это – к чему? К поводку. Ты что, так ничего до сих пор и не поняла? Я ж уже объяснял тебе, Марусь… Ты, наверное, думаешь, мама так уж своей клиникой озабочена? Да ничего подобного. С делами клиники и Леня Сергеев прекрасно справится. Ей я нужен, понимаешь? Я! Целиком и полностью. Вместе со всеми потрохами. Что делать – она иначе не может. Не умеет просто. Это не каприз, это… состояние ее психики, понимаешь? Называется – или мое, или никак. Пусть лучше это «мое» исчезнет, умрет, чем на свободу вырвется. Это жестоко звучит, но это так. Я думаю, она и сама порой этому состоянию не рада… К сожалению, ничего уже тут поделать нельзя…

– Как это – нельзя? Ты что говоришь, Никит? Неужели ты хочешь сказать, что ты ей уступишь?

– А что, у меня есть другой выход? – поднял он на нее совершенно больные глаза. – Ты что, видишь его, этот выход?

– Ну… Давай уйдем от нее! Снимем квартиру, будем жить самостоятельно!

– Нет, Марусь. Мы уже говорили с тобой на эту тему. Она моя мать, понимаешь? А я – ее сын. Я не смогу взять и перешагнуть через нее. Как я буду жить, зная, что она тут одна мучается?

– Ну, знаешь! – вдруг задохнулась возмущением Маруся, и даже подскочила с дивана, и фыркнула, как взнузданная кобылица, широко раздув ноздри. – Ну, знаешь! Ты просто боишься жить самостоятельно, боишься материальных трудностей, так и скажи… Сколько молодых пар живут сами по себе, снимают жилье, и ничего, с голоду не помирают!

– Да не в этом дело, Марусь. Никаких таких трудностей я не боюсь. Да и жилье у меня есть, кстати. Не в этом дело!

– Как это – жилье есть? Где? Откуда? – удивленно уставилась на него Маруся.

– Мне бабушка, папина мама, квартиру свою оставила. Еще при жизни на меня дарственную оформила. Но я не могу там жить, потому что… В общем, это не важно почему…

– Это та квартира, что в доме на улице Чехова? Напротив кинотеатра «Современник»? – осторожно переспросила Маруся.

– Ну да… Улица Чехова, дом двадцать семь, квартира семьдесят семь… А откуда ты знаешь?

– Да так, случайно… А она сейчас пустая стоит?

– Нет. Не пустая. Ее две студентки снимают, мать сама их нашла. Дерет с них за аренду по полной программе. Но сейчас, по-моему, она ее продавать собралась…

– Как это – продавать? Ты что? Твою квартиру – и продавать? Документы же на тебя оформлены!

– Все, хватит, Марусь. Не надо! Ну что ты меня мучаешь? Говорю же – все это бесполезно. Замкнутый круг какой-то…

– Нет! Нет уж! Ничего не бесполезно! Да ты пойми, Никита, что ты своими уступками сам свою шею под поводок подставляешь! Надо же хоть раз попробовать показать зубы, ты что?

– Кому показать зубы? Родной матери? – поднял он на нее переполненные болью глаза.

Протест вдруг вспыхнул в ней так неожиданно и сильно, как вспыхивает костер, получивший щедрую порцию горючей жидкости. Даже грудь начало распирать от этого рвущегося наружу протеста, и она забегала заполошно по комнате, пыхтя и упираясь кулаками в круглые бедра.

– Да! Именно так! Именно родной матери! А что делать, если у тебя другого выхода нет? – остановилась она напротив него, размахивая руками. – И что с того, что она – твоя мать? Тебе теперь самому не жить, что ли? Принести себя в жертву этому… как ты говоришь… состоянию психики?

– Ну чего ты развоевалась, дурочка… Сядь, успокойся… – горестно усмехнулся он, потянув ее за руку. – Ты еще и не столкнулась с этим состоянием вплотную, а уже развоевалась… Да она тебя одним пальцем прижмет, и мокрого места не останется. Иди сюда, глупенькая…

Он снова с силой потянул ее к себе, но Маруся, вырвавшись, разъяренной кошкой отскочила в сторону, проговорила звонко:

– А это мы еще посмотрим, кто кого пальцем прижмет! Мне ведь бояться, учти, нечего, у меня родственных комплексов не имеется! Выходит, и терять мне нечего!

– Ну-ну… – удивленно усмехнувшись, взглянул на нее коротко Никита. – Ишь, какой волчище в сером зайчике проснулся… Посмотрим, на сколько хватит твоего приступа смелости! Может, ты и матери моей все это в лицо скажешь?

– А что? И скажу! Прямо сейчас и скажу!

Она пулей вылетела из комнаты, пробежала через гостиную, решительно распахнула дверь в спальню Ксении Львовны. Та подняла голову от подушки, посмотрела на Марусю с нескрываемой досадой:

– О господи, как ты меня напугала… Чего тебе, Марусь? Говори быстрее, у меня голова раскалывается…

Голос ее и в самом деле звучал болезненно. Маруся выдохнула из груди воздух, заправила за ухо выбившуюся непослушную прядь, потом снова вдохнула, проговорила решительно:

– Ксения Львовна! Я хочу вам сказать, что я… То есть мы, конечно… В общем, мы решили жить отдельно от вас! Завтра я съезжу, посмотрю Никитину квартиру, и…

– Ты знаешь, Маруся, мне кажется, что ты очень сильно поправилась за последнее время… – будто не слыша, медленно и насмешливо проговорила Ксения Львовна, критически разглядывая ее с ног до головы.

– Что? – тут же опешила Маруся. – Не поняла, что вы сказали?

– Растолстела ты, говорю, сильно за эти три месяца! – садясь на постели, снова повторила свекровь и будто бы даже плечами передернула, словно Марусин вид вызвал у нее легкое отвращение. – Вот подойди к зеркалу, посмотри на себя сама… Что это такое, скажи? Талии никакой нет, бока висят… Фу, Маруся! Что ж ты так, милая! Надо же как-то следить за собой все-таки…

– Так я… Нет, что вы… Я и всегда такая была… – растерянно залепетала Маруся, вмиг растерявшись.

– Подойди, говорю, к зеркалу! – снова насмешливо-ласково приказала свекровь. – Чего ты выстроилась в дверях, как пышная натурщица Рубенса? Ну же!

Совершенно сбитая с толку, Маруся автоматически сдвинулась с места, на деревянных ногах тяжело протопала к модерновому, в красивой витой раме зеркалу, вделанному в стену спальни. Зеркало ей выдало обычную, впрочем, картину: да, не модель, конечно, но и не изменилось в ней ничего так уж особенно… Какая была, такая и есть… Ну да, талия полновата, конечно… Но бока вовсе и не висят…

– А лицо! Маруся, ты совершенно не следишь за своим лицом! – не дала ей опомниться Ксения Львовна. – Ты, когда нервничаешь, становишься похожей на карикатурный персонаж глупой дочки из сказки «Морозко»! – хохотнула она коротко, устраивая поудобнее подушку за спиной. – Помнишь, как там злая мачеха свою глупую дочку свеклой по щекам охаживала, чтоб яркий румянец получить? Ты, говорит, дочка, у меня прынцесса… А потом подумала и добавила: нет, дочка, не прынцесса! Ты у меня королевной будешь! – Хмыкнув, она откинулась на подушки, проговорила тихо через едва сдерживаемый смех, глядя в потолок: – Эх ты, Маруся… – Потом, махнув рукой, вздохнула еще раз нарочито-обреченно, повернулась к ней лицом. Только не было на нем больше и следа прежней насмешливости. Наоборот, было в нем столько ядовитого холода, что Маруся поежилась невольно, отступая к двери. – Запомни, девочка, раз и навсегда, – жестко произнесла она, разделяя слова короткими паузами, как прутьями железной решетки, – ты попала в нормальный дом, в нормальную семью, а не в пьяный коммунальный барак. И потому простонародные свои привычки забудь. Всему есть предел, Маруся. Научись ценить свой счастливый билет, который я помогла тебе вытянуть. Считай, что я твой добрый ангел… По крайней мере, будь хотя бы благодарна…

– Я не понимаю, Ксения Львовна… Я же и так… – снова залопотала Маруся, все отступая к двери.

– И еще запомни: я вовсе не хочу ни сыну своему, ни тебе плохого, – сложив перед лицом пальцы щепотью, четко и монотонно, будто вбивая ей слова в голову, проговорила свекровь. – Я. Хочу. Как. Лучше. Я знаю, как лучше. – В следующую секунду, будто устав от воспитательного процесса, она уже улыбнулась довольно миролюбиво, без сил откинувшись на подушки: – Иди к себе, Марусь… Приласкай там мужа своего, а то он совсем расклеился… У меня, между прочим, тоже горе, но ведь я держусь как-то…

На ватных ногах Маруся приплелась к себе в комнату, ничего толком перед собой не видя, бухнулась на постель, натянула на себя одеяло, закутавшись с головой. И заплакала. Тело крупно сотрясалось от рыданий, подушка моментально намокла от слез, но плакать хотелось все больше и больше, будто скопившиеся в ней слезы решили вырваться на свободу всем скопом. Никита подошел, погладил ее по голове через одеяло, но она дернулась из-под его руки и зашлась в рыданиях того больше. Никогда в жизни она так горько не плакала. Даже после суда над Колькой Дворкиным так не плакала…

Голова болела нестерпимо. А еще говорят, что слезы душу человеку облегчают… Зря говорят. Врут все. Наоборот, надламывется от них душа, кровоточит свежей трещиной, отдается слезной болью от каждого вдоха-выдоха. Ничего не помогает, даже любимая работа впрок не идет. Цифры так и вьются в глазах, экран расплывается волнами, и пальцы цепляются за компьютерную мышь, словно нервным холодом парализованные, и не знаешь, как дожить до конца рабочего дня…

Впрочем, и после рабочего дня нисколько у Маруси на душе не полегчало. Внутренняя убитость-приниженность выходила наружу приливами мелкой противной дрожи, а от мысли, что надо сейчас ехать домой, вообще накатывала необъяснимая паника. Страшно хотелось в другой дом. К маме. Хоть на минуту, хоть на полчасика. Просто походить по двору, молока попить, меж мокрых грядок пройтись, вдохнуть тихого вечернего воздуха…

Сидя на автобусной остановке, она все пыталась внутренне взбодрить себя: чего она боится, в самом деле? Вон три автобуса уже пропустила! Съест ее Ксения Львовна, что ли? По голове кулаком ударит? Иль на улицу выгонит? Да если даже и выгонит – тоже не велика беда! Нет-нет, она никуда не уйдет без Никиты, чего это она, в самом деле… Нельзя ей оставлять его матери на растерзание – несмотря ни на что, сидела в ней эта уверенность. Правда, забилась куда-то в уголок, сильно зажатая, как выразилась бы подруга Ленка, ее конформизмом да комфортностью, но сидела же! Надо что-то делать, надо срочно что-то делать! Надо, только сил нет. Внутри все дрожит, ну да это ничего, с собой-то уж она как-нибудь управится. Нельзя сиднем сидеть, все равно ничего не высидишь!

Эх, прислониться бы сейчас душой к какому доброму человеку, совета спросить… Да где ж тут его найдешь, человека этого? К Никите, что ль, в больницу рвануть, у него сегодня ночное дежурство… Вот все время у него эти ночные дежурства! Наверное, подменяет всех, кто ни попросит, только чтоб домой не идти… Она его понимает, конечно. Сама бы с удовольствием сейчас где-нибудь приткнулась-подежурила, если б выпала такая возможность…

Нет, к Никите она не поедет, конечно. Тут надо по-другому действовать. Надо на улицу Чехова ехать. Посмотреть хоть, что там у Никиты за квартира такая. Как говорится, разобраться на месте. Да и к Марии Александровне надо заскочить, может, от ее дочки какие вести есть… Хотя – теперь-то уж зачем? Теперь, получается, бессмысленно ей просьбу Виктора Николаевича передавать. Ладно, там видно будет…

Она решительно встала с холодной скамьи, вышла к кромке тротуара, подняла призывно руку, голосуя. Тут же, взвизгнув тормозами, остановилась перед ней старенькая вишневая «девятка». Водитель услужливо распахнул дверь и только кивнул молча, когда она назвала адрес. Ловко пристроившись в нужный ряд, успел даже и проскочить на желтый сигнал светофора. Маруся вздохнула уже посвободнее – и впрямь нельзя сиднем сидеть, надо делать хоть что-то. А там, глядишь, и слабость эта дурацкая из души сама по себе уйдет, прихватив с собой комфортность вместе с конформизмом…

Квартира семьдесят семь в доме на улице Чехова оказалась для нее недоступной. Сколько ни нажимала на кнопку звонка, дверь так никто и не открыл. Маруся вышла во двор, постояла в нерешительности. Потом медленно поплелась к первому подъезду. Железная тяжелая его дверь, как на заказ, тут же перед ней и распахнулась – вывалилась на улицу, гогоча, молодая парочка. Что ж, судьба, видно. Она поднялась на четвертый этаж, нажала на кнопку звонка, заранее улыбаясь приветливо. И эта дверь тут же открылась, не заставив ждать…

Только в прихожей стояла вовсе не Мария Александровна. Маруся даже отступила на шаг назад, растерянно разглядывая молодую женщину-девочку с большим, кругло выпирающим вперед пузом. Опомнившись, она уже открыла было рот, чтоб поздороваться, но та вдруг затараторила быстро, сама хватая ее за руку и втаскивая за собой в прихожую:

– Ой, ну наконец-то! Как хорошо, что вы пришли! Я целый день вас жду!

– Меня? Ждете? – удивленно моргнула Маруся.

– Ну да… Пойдемте, пойдемте в комнату, я вам сейчас все покажу!

Неуклюже развернувшись, она торопливо пошла меж стеллажей с книгами, придерживая руками живот. Марусе не оставалось ничего иного, как поплестись за ней растерянно.

В комнате она огляделась мельком – здесь тоже кругом были книги, громоздились какие-то большие папки на полках, большой письменный стол завален листами бумаги, и лишь две узкие тахты под клетчатыми пледами напоминали о назначении этого помещения для человеческого жилья. Впрочем, жилье это не производило впечатления захламленности. Напротив, было здесь достаточно уютно – непонятно совсем отчего. Уютность эта шла будто из самого воздуха комнаты, исходила от стен, от окна, от старинных икон в углу, от самой хозяйки с ее пузом, от торопливого звонкого ее говорка:

– Сюда, сюда, пожалуйста! Подойдите к столу! Вот, смотрите, я вам сейчас все покажу… Вот здесь, в алтарной части храма Марии Египетской, мы только начали… Видите? Я специально сфотографировала, чтобы вам показать! Там еще работы очень много! И вот… Это уже территория Иоанно-Предтеченского скита… Там пока гостиницу паломническую разместили, но тоже скоро начнутся работы… Только мой вам совет – как приедете, сразу не приступайте! Поживите просто так несколько дней, вживитесь душой! Иначе ничего не получится. Как жаль, что мне пришлось бросить все в самом начале! Но что делать… А вы когда собираетесь ехать?

– Я? Что вы, я никуда не поеду… Простите, вы меня, наверное, перепутали с кем-то…

– Как? Вас разве не Варварой зовут? Вы не Евсеева разве?

– Нет, я не Варвара, не Евсеева… А вы, наверное, Наташа? Да?

– Да… Я Наташа…

Она подняла удивленное лицо, потом рассмеялась тихо, запрокинув голову. Приложив ладонь к груди, улыбнулась виновато:

– Ой, простите… Простите, ради бога! Мне с утра позвонили, сказали, что придет женщина, которую мне на замену в Оптину пустынь посылают, зовут Варварой… Совсем я рассеянная стала! И раньше-то не была сильно внимательной, а сейчас…

– Да ничего, бывает… – улыбнулась Маруся, исподволь ее разглядывая. Так и стояла, чувствуя на своем лице эту дурацкую любопытную улыбку. Да уж, теперь-то она Виктора Николаевича понимала…

Было, было в этой девочке-женщине и впрямь что-то до крайности трогательное. А лучше сказать – достойно-трогательное. Не было в ней, как в Марусе, румяной и свежей милоты, что называется в народе «кровь с молоком», скорее, была она ее полной противоположностью. Худая, смуглая, с черной короткой стрижкой-ежиком на голове, сидящей на длинной шее природною гордою посадкой. На лице – ни грамма косметики.

Скорее всего, там и не бывало ее никогда, косметики этой. Не нужна она была, как не нужна бывает целлофановая хрустящая обертка нежному полевому цветку. Лицо ее не было красивым в общепринятом смысле, но сразу притягивало к себе взгляд. Оленьи глаза в чуть припухших веках смотрели открыто, смело и в то же время немного отстраненно, к себе так уж панибратски не подпуская. Сразу чувствовалось, что трогательность эта была достаточно своей хозяйкой защищена – не так, как защищается нежная роза шипами, а защищена именно этой отстраненностью. Вроде того – я вас не трогаю, но и вы, уж будьте добры, не смейте ко мне лезть с обидами… Про таких говорят – рука не поднимется. Не из жалости, а просто не поднимется, и все тут. Не захочет. Не сможет. В голову ей такое не придет. Иногда в людях сразу выходит наружу скрытое их достоинство. Во взгляде, в улыбке, в повороте головы, в особенной спокойной стати-осанке, напрочь лишенной нервной напыженности… Самое удивительное, что даже беременность эту Наташину стать не портила. Было такое чувство, что живот к ее худому и маленькому телу просто взяли и прилепили, как временную декорацию, и он живет и живет сам по себе, нисколько ей не мешая и в то же время совершенно гармонично с ее обликом сочетаясь.

– Вы, наверное, к моей маме пришли, да? – вздрогнула Маруся от ее звонкого и приветливого голоска. – Ее сейчас дома нет, к сожалению. Она в издательство уехала. Хотите, я вас чаем напою? Вы не очень торопитесь?

– Нет… нет, я не к маме… – с сожалением покачала головой Маруся. – Хотя я с ней уже успела познакомиться! Я была тут у вас пять дней назад… А вы, Наташа, когда приехали? Мама так о вас беспокоилась!

– Да знаю я, все знаю о ее беспокойстве… – легко усмехнувшись, махнула рукой Наташа. – Я поэтому ей и врала, что мне рожать еще через месяц! Ой, если б она правду узнала, она б с ума сошла…

– Какую правду?

– Какую? Так у меня срок – вот-вот уже… Может, через три дня, может, через четыре. А может, и завтра все начнется!

– Ой, ну как же вы так неосторожно! Нельзя же! Да и ребенку, наверное, тяжело…

– Нет. Нисколько ему не тяжело! Он, наоборот, меня очень поддерживал… – ласково огладила она рукой выпирающую верхушку живота. – Он все-все уже понимает! Да там, в Оптиной пустыни, вся обстановка такая, знаете… к духовному родству располагающая. А вчера он мне сам знак подал – пора, мол. Ну, я собралась и приехала… Так чаю хотите? Как вас зовут, кстати?

– Меня? Мария. Хотя все меня просто Марусей зовут… А фамилия моя… Горская…

Наташа чуть дернулась лицом, уставилась на нее удивленно. Оленьи глаза смотрели открыто и самую малость настороженно, хотя и не промелькнуло в этой настороженности ни капли обидной досады. Потом, улыбнувшись, тихо спросила:

– Вы, наверное, новая жена Никиты? Да?

– Да. Я его новая жена, – отчего-то опустив глаза, подтвердила Маруся.

– Ну что ж, Маруся… Тогда тем более – пойдемте пить чай! Вы ведь, наверное, о чем-то поговорить со мной хотите, правда? Не просто так пришли?

– Да… да, я хотела поговорить… Вернее, хотела выполнить просьбу… Только теперь уже поздно, наверное… – лепетала она ей в спину, идя следом по коридору на кухню.

– Так. Просьбу, значит, – становясь к плите, весело проговорила Наташа. Чиркнув спичкой, она ловко зажгла газ, поставила на огонь круглый металлический чайник. Потом обернулась к Марусе, пояснила зачем-то: – Мы с мамой не любим всяческих этих новомодных штук вроде самовскипающих чайников… Странные женщины, правда? Так о чем Никита меня хотел попросить? Говорите, я слушаю… Это он вас ко мне прислал?

– Нет, это не Никита! Никита и не знает вовсе, что я сюда, к вам… Меня Виктор Николаевич просил, чтобы я вас нашла. Он… он хотел с вами попрощаться…

– Что значит – попрощаться? Не понимаю… – неуклюже развернулась она к ней от плиты.

– Дело в том, что Виктор Николаевич пять дней назад умер в больнице. Он хотел, чтобы вы к нему пришли. Он попрощаться хотел. Он любил вас, Наташа…

– О боже, как жаль… – приложив ладошки к смуглым щекам, тихо проговорила она, уставившись куда-то поверх Марусиной головы. Потом повернулась, медленно подошла к окну, постояла молча минуту.

Маруся смотрела, как подрагивает ее тонкая спина, молчала, не решаясь ее тревожить. Да и надо ли что-то сейчас говорить? Не надо, наверное. Наташа меж тем снова прошелестела едва слышно:

– Господи, если б вы знали, как мне его жаль… И его, и Никиту… Вы уж простите, что я так говорю про вашего мужа, Маруся… А где его похоронили?

– На Ивановском кладбище. Недалеко от входа, там легко можно найти.

– Да. Я потом схожу к нему. Обязательно схожу… О боже, как жаль…

– Он очень, очень хотел вас увидеть, Наташа. Он любил вас! – выделила Маруся особняком последнюю фразу, будто испугавшись, что она так и не дойдет до Наташиного сознания.

– Да. Я знаю. Любил. Да…

– Знаете? Вы говорите, знаете? Он что, говорил вам об этом?

– Нет. Не говорил. Никогда вслух ничего подобного не проговаривал. Но я ж не слепая, хоть и рассеянная не в меру. Такими вещами ни одна женщина обмануться не может. Когда человек испытывает искреннее чувство, оно образуется в некую энергию, и хочешь ты этого или не хочешь, а все равно увидишь. Другое дело, что не можешь принять ее… Но и уничтожить ее тоже не в твоих силах. Тут может быть только один выход…

– Какой выход? Уйти?

– Ну да. Правильно. Уйти. Я и ушла. Вернее, это Ксения Львовна потребовала, чтобы я ушла. Согласитесь, ее можно было понять.

– Но как же так, Наташа? А Никита? Почему вы ему ничего не объяснили? Вы что, не любили его совсем?

– Почему? Любила. Я его и сейчас люблю. Но я ж вам объясняю: у меня не было другого выхода.

– Да как же это не было? Выход всегда есть! Почему вы бороться за свою любовь не стали? Надо же было бороться как-то!

– Как – бороться? С Ксенией Львовной бороться – все равно что на ветряные мельницы с копьем лететь… Вот вы – можете с ней бороться? Честно признайтесь!

– Так не обо мне сейчас речь… И вообще… Выходит, вы самоустранились, а на Никиту плюнули… Так нельзя было с ним поступать, нельзя! Надо было вместе с ним уходить…

– Да, я потом думала об этом, конечно. И себя обвиняла. А только все равно бы она его не отпустила… Никогда бы не отпустила…

– Да вы даже и не пытались его увести!

Слишком уж отчаянно у нее прозвучало это обвинение в адрес бывшей Никитиной жены. И еще – будто от постороннего человека оно прозвучало. Будто сама она и не женой вовсе Никите была, а так… Просто подругой, в его счастье заинтересованной. Наташа обернулась к ней от окна, посмотрела, словно недоумевая, потом хмыкнула тихонько, пожав плечами:

– Странный у нас с вами разговор получается… Вы не находите?

– Да ничего не странный… – разглаживая ладонями льняную скатерть, пробурчала себе под нос Маруся, – просто не понимаю я вас…

– Ой, да чего тут понимать, скажите? Неужели вы свою свекровь так и не разглядели? Она никогда – вы слышите? – никогда не отпустит от себя сына! Умрет, но не отпустит! А если уж и вступать с ней в борьбу, то надо на это столько сил положить, что про себя забыть. Отдать себя этой борьбе полностью, как заклятая революционерка… Но я, к сожалению, не Клара Цеткин и не Роза Люксембург. Не захотела я бороться, понимаете? Взяла и не захотела.

– Почему? – никак не могла остановить себя Маруся. – Почему не захотели?

– Ну, во-первых, потому, что у меня есть любимое дело, которому я себя с удовольствием посвящаю. Наверное, мне достаточно. Я слишком им увлечена. И поэтому, наверное, пожалела тратить силы на эту борьбу. И душевные, и физические. Не захотела всю себя отдать. Подсознание так сработало, решило силы для других нужных дел сэкономить. А во-вторых, мне показалось, Никита и сам не хочет, чтоб за него кто-то в яростную борьбу вступал. Страдает, но не хочет…

– Нет, он хочет! Он очень хочет! Просто он запутался. Его понять надо. Согласитесь – вам-то легче было… Вы пришли в его семью ненадолго, увидели, как там Ксения Львовна над мужем да над сыном изгаляется, и сбежали потихоньку. А он в этом всю сознательную жизнь барахтается! И сопротивляется, как может. По мелочам, но сопротивляется! Его ж поддержать надо было! А вы сбежали… Вам так удобнее было, потому что…

Наташа подняла на нее глаза, усмехнулась чуть-чуть, одними уголками губ, будто умиляясь Марусиной непосредственности. А может, так оно и было. Потом произнесла миролюбиво:

– Ну что ж, дорогая Маруся, может, вы и правы… А только к чему все это теперь? Как сложилось, так сложилось. Борьба за мужчину – это не моя стезя. Да, это достойно осуждения, наверное. Если хотите, осудите меня. Гордыня, мол, смертный грех и все такое прочее. И тем не менее… Не много ли мы на себя этим разговором берем, дорогая Маруся? Может, они сами, без нашего трогательного вмешательства в своих взаимоотношениях разберутся? Они семья, а мы чужие люди…

– Нет. Не чужие. По крайней мере, я себя чужой Никите не считаю.

– Ну, дай вам бог…

– А… скажите, Наташа… Ребенок… Это Никиты ребенок, да? – пытаясь унять трепыхнувшееся вмиг сердце, тихо спросила Маруся, не поднимая головы.

– Да. Это ребенок Никиты, – спокойно подтвердила Наташа, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном, не стоящем дополнительных эмоциональных всплесков. И так же спокойно-равнодушно добавила, положив руку на живот, будто защищая его от Марусиного любопытства: – Только не вздумайте этим обстоятельством как-то озаботиться, очень вас прошу! Вас это абсолютно не коснется. Я сама его рожу, сама прокормлю, сама воспитаю. Мне это не тяжело. Мне это в радость. Ой, мама! – тут же вскрикнула она весело-испуганно, снова схватившись руками за живот, и засмеялась счастливо. – Видите, ножкой дрыгнул… Согласен со мной, значит…

– Откуда вы знаете, что согласен? – грустно усмехнувшись, тихо спросила Маруся. – Может, вовсе и не согласен, раз дрыгнул. Может, хотел вам сказать, что это по отношению к нему нечестно. И к отцу его тоже…

– Нет, все-таки странная вы, Маруся! – снова удивленно-весело хохотнула Наташа, продолжая обнимать руками живот. – По сюжету нашей с вами истории это ж вы на меня нападать должны! Вы нынешняя жена, а я всего лишь бывшая… Да еще и от вашего мужа на сносях, как выяснилось! А получается все наоборот…

– Ну что я, совсем, что ли, дурочка – нападать… – пробурчала себе под нос Маруся, глянув на Наташу сердито. – Вот еще – нападать… Я ж по совести хочу…

– Да успокойтесь, Маруся, ей-богу! Какая такая тут может быть совесть? Говорю же вам – я совершенно всем довольна. Можно сказать, счастлива даже. Ничего страшного и впрямь не происходит. Я и одна его воспитаю замечательно. Меня вон мама тоже одна воспитывала, и ничего… Живем и радуемся…

– И все равно это нечестно. Нечестно! По отношению к Никите нечестно! – упрямо повторила Маруся.

Встав из-за стола, она решительно подошла к плите, отключила огонь под напрочь выкипающим чайником, вложив в это немудреное, в общем, действие все клокочущее внутри возмущение. Она и впрямь на себя сердилась. Вот же незадача – совсем не умеет она ничего и никому доказать! Внутри так много всего скопилось – наружу так и прет нетерпением, а только в слова умные да к случаю нужные образоваться никак не умеет, не получается у нее выразить в словах то, что внутри… И никогда толком не получалось…

– О господи, мы ж хотели чай пить, я совсем забыла! Извините! – заторопилась от окна к плите Наташа, виновато улыбаясь. – Видите, какая я рассеянная? Ужас просто! Вы садитесь, садитесь, я сейчас все сделаю! Не беспокойтесь, пожалуйста. И за Никиту тоже не беспокойтесь. Вы ему другого ребенка родите! И вот еще что… Вы не говорите ему ничего, ладно? Пусть все остается так, как есть. Не надо ему жизнь усложнять, она и без того у него сложная. И ему, и вам, и мне проще будет… Я его знаю, он сразу казниться начнет. И вас изведет этой казнью. Он же такой у нас… тонко чувствующий…

Она так и сказала – «у нас». И сама не заметила. Маруся только усмехнулась про себя сердито, наблюдая, как Наташа хлопочет у плиты. Надо сказать, хлопотала она тоже по-особенному, так, словно оказалась на своей родной кухне впервые. Ополоснув заварочный чайник кипятком, долго в него смотрела, будто соображая, что же надо делать дальше. Потом подняла глаза на полку, стала рассматривать там всевозможные баночки и коробочки, странно пожимая плечами. Марусю так и подмывало сказать: да вон, вон же коробка с чаем стоит, господи… На ней же написано крупными буквами – «чай»… Нет, точно не от мира сего девушка. И тем не менее раздражения она своей неуклюжестью вовсе у нее не вызывала. Наоборот, хотелось на нее смотреть и смотреть, и жалеть по-бабьи…

– … Я его с детства знаю… – продолжала меж тем быстро говорить Наташа. – Он всегда такой был… впечатлительный… Хотел казаться мужественным, спортом себя изнурял, а внутри – как нежный цветок орхидея. Знаете, их еще в коробочках продают? Беленькие такие? Достанешь его из коробочки, он и завянет тут же. Вот я и подумала: может, ему и правда лучше жить вот так, в коробочке…

– Нет. Не лучше. Нисколько не лучше, – тихо проговорила Маруся, но Наташа ее не услышала, продолжала рассказывать торопливо:

– Мы с ним во дворе нашем познакомились, он к бабушке в гости приезжал. У него в нашем дворе бабушка раньше жила…

– Да, знаю, – качнув головой, подтвердила Маруся. – В квартире семьдесят семь.

– … Нас бабушка его и познакомила – случайно вышло. По-соседски. Потом здороваться начали, улыбаться издалека. Он, знаете, все не решался ко мне подойти, заговорить… Приедет и стоит во дворе, и на окна наши глазеет. А я за ним из-за штор подглядываю… Вот идиоты были оба! Зато уж потом как вцепились друг в друга… Ну, в общем, это долгая история. Да вам и не интересно, наверное…

Запнувшись, она замолчала, осторожно взглянула на Марусю, будто сболтнула лишнего. Даже губу прикусила от досады. Заварив наконец чай, разлила по чашкам, поставила одну из них перед Марусей, села напротив. Долгая неловкая пауза тут же повисла меж ними, противно позвякивая чайными ложками по стенкам чашек. Интересно, почему во время тягучих пауз так сильно фальшивят все звуки? Будто кричат. Будто по нервам бьют. И все равно – говорить ничего не хочется. Из опаски, что враньем все прозвучит, трепыхаясь нарочитой ненужностью фраз. И даже обида Марусина внутри будто бы успокоилась и перестала дергаться, хотя и обманчиво успокоилась, конечно. Просто затаилась в неловкости этой паузы.

– Да вы не переживайте так, Маруся… – первая нарушила молчание Наташа, вскинув на нее умные оленьи глаза. – На вас прямо лица нет. Живите себе, как живете. Вы-то сами с Ксенией ладите, я надеюсь? Мне кажется, что именно вы должны с ней поладить.

– Да я даже не знаю, как сказать, – задумчиво пожала плечами Маруся. – Поначалу да, ладила. А потом… потом будто переломало меня всю. Так тяжело стало! Не знаю, что мне теперь делать. Запуталась я совсем…

Она вдруг неожиданно для себя всхлипнула и закусила губу, чувствуя, что расплачется вот-вот, и замахала перед лицом руками, как будто махание это способно было каким-то образом сдержать готовые пролиться слезы. Впрочем, слезы – это еще полбеды. Вместе со слезами прорвались на свободу и торопливые, взахлеб, слова – будто мутной волной выплеснулось наружу все ночью недоплаканное. Тайное, откровенное, то самое, что сама себе проговорить опасалась. Вот же черт… Когда не надо, так они, эти слова, и находятся, и прорываются на свободу! Не к месту и не ко времени! И как их, оказывается, много внутри накопилось, леший их разбери! Вот же неловко получилось. Наташе-то зачем нужны эти ее откровения? Что ей с ними делать? Как она сама давеча выразилась – совсем не по сюжету истории…

Заикаясь, шмыгая носом и сбиваясь, она вдруг принялась вываливать на голову странной собеседнице всю свою незатейливую судьбину: и про маму, и про Кокуй, и про Аксинью с Дуняшкой, и про Анночку Васильевну, и про Кольку Дворкина… Слезы текли и текли по щекам, она будто и не замечала их. Лишь изредка смахивала ладошкой, как досадное недоразумение. И говорила, говорила без умолку. Торопилась так, будто боялась, что вот-вот Наташа перебьет этот рвущийся наружу поток, выставит грубо за дверь. А что, могла бы. И правда – ей-то это зачем…

Однако Наташа молчала, слушала ее очень внимательно, сложив руки под подбородком. Так слушают добрые люди случайного попутчика в ночном купе поезда – молча и деликатно, понимая, что человеку крайне необходимо излить душу. В какой-то момент Маруся вдруг вздохнула сильно и замолчала на полуслове, чувствуя, как сквозь ее словесную торопливость разом прорвалось и оформилось неожиданное для самой себя открытие: сколько же места, оказывается, принадлежит в ее бессознательных откровениях давно забытому Кольке Дворкину… Да что там – места! Получалось, что она только о нем и говорит без умолку! И про первую драку Наташе рассказала, и про армию Колькину, и про то, как ждала его верно. А потом и про суд рассказала, и про то, как послушалась маму да не стала отвечать на Колькины письма из колонии…

– … Вот, видите… – всхлипнув горько и подняв на Наташу мокрые глаза, улыбнулась виновато, – вас укорила в том, что за любимого мужика бороться не стали, а сама-то нисколько не лучше… Взяла и уступила маме, и на письма его отвечать не стала… А теперь еще и ваше место рядом с Никитой заняла, выходит. Кругом я виноватая…

– Ну зачем вы так, Марусь… – ласково погладила ее по руке Наташа. – Ничуть вы моего места не заняли, успокойтесь. Каждому, наверное, судьба сама свое место определяет. Вы успокойтесь, Маруся…

– Ага, сейчас… – последний раз всхлипнув на вдохе, улыбнулась ей Маруся. – Извините, неловко как получилось… Я и не хотела у вас тут реветь вовсе… Не за тем сюда шла…

– Умыться хотите?

– Нет-нет, спасибо, – замотала она головой. – Все, я уже успокоилась…

Вздохнув еще раз, она и впрямь почувствовала, как в груди отпустило. Не ощущалось там больше прежней тоски и душевной гнилой маетности, словно промылось все дочиста. Звонко было на душе, правдиво и честно.

– А если все-таки Никита вас до сих пор любит, Наташа? Что мне тогда делать? Да я и уверена, что он вас любит! А меня – нет. Просто я, как все говорят, комфортная. Он сам так говорил. Вот и ошибся. Может, мы…

– Не надо, Маруся. Не надо ничего, что вы… – устало, но решительно перебила ее Наташа. – И вообще, прекратите себя этим терзать. Живите себе дальше. И ничего не вздумайте в отношении меня предпринимать. Судьба за нас все уже предприняла и распорядилась, кому что дать. Вы извините, что-то устала я… Ночь протряслась в поезде, спина жутко болит… Очень лечь хочется.

– Да-да, конечно… – засуетилась Маруся, торопливо поднимаясь со стула. – Я пойду, извините. Спасибо за чай, Наташа. И за разговор… А можно я потом вам позвоню? Ну… просто так? Узнаю, как вы тут…

– А зачем звонить? Я думаю, не надо вам ничего про меня узнавать… Зачем? Но если вам так хочется, то пожалуйста, звоните, конечно, – устало улыбнулась Наташа, с трудом поднимаясь из-за стола. – Я вас провожать не пойду, вы сами за собой дверь захлопните. Что-то нехорошо мне…

– Ой… А может, скорую вызвать?

– Да нет, что вы! Я посплю немного, и пройдет… Идите, Маруся, всего вам доброго…

Выйдя на улицу, Маруся постояла немного, вдыхая влажный холодный воздух, потом, порывшись в сумке, достала пудреницу, оглядела в зеркальце свое зареванное лицо. И ругнула себя с запозданием: вот же неуклюжая деревня! Заявилась незваной гостьей, еще и разоткровенничалась не в меру. Давно надо было этой Наташе ее прогнать! Бросив с досадой пудреницу обратно в сумку, побрела к остановке автобуса. Время позднее – надо домой ехать…

Однако домой не хотелось. Вот убей как не хотелось возвращаться туда, где встретит ее у порога Ксения Львовна. И саму Ксению Львовну видеть не хотелось. Надо что-то ей говорить, отвечать на ее вопросы… А может, вообще туда не ходить? А куда идти в таком случае? Идти-то некуда… Разве что брести бесцельно вдоль по улице, обходя дождевые лужи да заглядывая в озабоченные лица прохожих. И думать, думать… Хотя то, что происходило у нее внутри, и думами-то вряд ли назовешь. Настоящая внутри у нее образовалась суматоха. Даже мысль вдруг отчаянная промелькнула: поехать на вокзал, купить билет до Кокуя, бросить все это замужество к чертовой матери… А что, можно и так сделать. Позвонить Никите – уезжаю, мол. А ты иди к своей Наташе, и люби ее дальше, и будь с ней счастлив. Если тебе мама твоя, уважаемая Ксения Львовна, это счастье позволит, конечно. Нет, сходить-то он к ней, может, и сходит, а вот насчет дальнейшего счастья – это вопрос спорный. Права Наташа: никогда Ксения Львовна от себя сыночка не отпустит…

От запаха свежеиспеченного хлеба, выплеснувшегося из дверей булочной, голодным спазмом свело желудок. И еще сильнее захотелось домой – мать сейчас, наверное, калач на под бросила… Сглотнув голодную слюну, Маруся огляделась: куда забрела? Место было совершенно незнакомое. Какая-то улица с низкими старыми домами, в окнах желтый свет, звуки телевизионных сериальных голосов из открытых форточек… Надо бы перекусить. Голод, положенный на внутреннее смятение, совсем уж штука опасная. В таком состоянии люди и совершают, наверное, самые серьезные свои ошибки, о которых потом жалеют всю жизнь. О, а вон и супермаркет впереди. Хоть булку с молоком съесть, что ли, присев где-нибудь на скамеечке. Как бомжихе какой…

Вздохнув, она зашла в магазин, побрела с корзиной мимо продуктовых рядов. Но даже вид аппетитно призывных колбасных нарезок и сдобных булочек, аккуратно закатанных в тонкий целлофан, не отвлек ее от грустных мыслей. Их же так просто из головы не выкинешь. Очень уж хотелось их как-то упорядочить в голове, свести в единую логическую таблицу. Чтоб глянуть потом на нее – и все понятно стало. Ох уж эта ее привычка к правильной экономической скрупулезности – все-то ей надо по строчкам да по столбцам разложить! Смешно, ей-богу…

Вот, к примеру, взять хотя бы ее мужа Никиту да эту беременную Наташу. Что мы здесь имеем? А имеем мы те исходные данные, что Наташа любит Никиту, сама в этом давеча призналась. Ну, не призналась, оговорилась – какая разница… Факт фактом остается. А Никита, стало быть, тоже любит Наташу. Наверняка любит. Просто он гордый очень, хоть и впечатлительный, как эта Наташа выразилась. Раз ушла, то и ладно. И развод, значит. Обиделся. Но это же ничего не меняет, раз у них любовь, правда? Ее ж никуда не денешь, любовь-то. Значит, они вдвоем, рядышком должны в одной строке поместиться. Чтобы правильный итог был. Она даже мысленно представила их рядом, и даже неверный показатель меж ними в лице Ксении Львовны поместила. Вот если этот показатель как-то из ряда убрать, то итог точно будет правильный. Без обмана. А только как его уберешь, этот показатель? Он же впился в них цепкими лапками, как налог на добавленную итоговую стоимость… Говоря сухим да экономическим языком, присутствует «в том числе». И никуда от него, стало быть, не денешься. Не вычленишь за просто так Ксению Львовну из этого итога. В другую клеточку не внесешь. Можно, конечно, и вычленить, но что делать – Никита не может, а Наташа не хочет… Слишком уж сложной эта задача получается. А ей тоже этим заниматься вроде как не с руки, потому что она вообще в другой строке находится, если уж следовать этой жестокой параллели-метафоре. В той как раз строке и находится, где Колька Дворкин прописан. Жаль только, что строки такой в таблице вообще нет… Нехорошая эта строка, нормальной человеческой законопослушной жизнью не предусмотренная…

Маруся хмыкнула, оглянулась боязливо, словно кто-то мог прочитать ее дурацкие мысли-выкладки. Нет, и правда, придет же такая ерунда в голову! Жизнь – она ж не таблица сводных показателей, не так в ней все просто. А жаль, между прочим. Хотя, может, и в самом деле все просто, если вдуматься… Раз люди сами не могут свои правильные итоги свести, почему бы…

– Олежка, ну что ты делаешь! Отдай! Постой, куда ты…

Вздрогнув, Маруся удивленно повернула голову в сторону отчаянного и громкого женского восклицания, направленного в спину убегающему по проходу мальцу. Голос был до боли знакомым – хотя откуда… Откуда у нее здесь, на этой окраине города, возьмутся знакомые? Показалось, наверное…

– Сынок, ну постой! Постой, пожалуйста! Это нельзя брать, это мама тебе не может купить… – За мальчишкой бежала молодая женщина, пытаясь выхватить из его маленькой ручонки большое яйцо киндер-сюрприза в яркой упаковке. А догнав, только рукой махнула и произнесла убито: – Ну вот, помял уже… Теперь покупать придется…

Присмотревшись, Маруся вдруг узнала ее. Да и отчего не узнать – девушка видная, хоть и не такая веселая, какой была там, на дне рождения своей сослуживицы Наташи Барышевой…

– Яна! Краснова! Здравствуйте, Яна! Вы не узнали меня? – радостно бросилась она к ней. – Я Маруся, помните? Ну, вы еще пожелали мне успехов всяческих, когда на бывшую работу заходили! Узнали?

– А… Да-да, конечно… Добрый вечер… – холодно поздоровалась с ней Яна, взглянув мельком и как-то очень уж досадливо. Помолчав, снова повернула к ней голову, проговорила со злой ехидцей: – Ну и как они, успехи? Имеют место быть, надеюсь?

– Да как вам сказать… – растерянно пожала плечами Маруся, огорошенная ее холодностью. – Не то чтобы очень… А у вас как дела?

– Как сажа бела… – тихо проговорила Яна, вертя в руках помятый киндер-сюрприз. Потом, всплеснув руками, снова набросилась на приготовившегося заплакать сынишку: – Ну вот кто, кто тебя просил его хватать, скажи?

– Ой, да вы на место положите, и все… Никто ж не видел… – угодливо предложила Маруся, заражаясь ее досадой.

– Ну да, не видел… – уныло кивнула в сторону Яна. Проследив за ее взглядом, Маруся тут же наткнулась на строгий унтер-пришибеевский взгляд продавщицы в синей униформе, со страстью за ними наблюдающей. – Вон, засекли уже…

– Ой, а давайте я вашего сыночка этим яичком угощу! Можно? Давайте кладите в мою корзину…

– Нет уж, не надо нам ваших угощений! Обойдемся как-нибудь! – гордо вскинула на нее сердитые глаза Яна. – Знаем мы таких вот щедрых… Сначала с места выгоняют, а потом шоколадками задобрить норовят! Пропустите, нам идти надо!

Она демонстративно устроила яйцо в своей пустой корзине, и оно покатилось по ее дну жалобно и неприкаянно, будто виновато было в чем. Пожав плечами, Маруся отошла в сторонку, давая ей путь. Потом тихо проговорила уже в пустоту:

– Так я вас и не выгоняла ниоткуда… Вернее, это не я вовсе…

Взяв упаковку колбасной нарезки, пакет молока и пару булочек-слоек, она грустно пристроилась в хвост небольшой очереди в кассу, чувствуя себя совсем уж несчастной. И снова услышала знакомый Янин голос, виновато оправдывающийся перед кассиршей:

– Ой, извините, пожалуйста… У меня тут мелочи не хватает, я кошелек утром дома забыла… Можно я завтра занесу? Я тут, в соседнем доме живу…

– Ну, знаете! Если каждый будет к нам без кошельков ходить, мы в трубу вылетим! У вас не хватает, у другого не хватает, а я из зарплаты своей плати? Вы что себе позволяете, девушка? – взвинченным тенорком задребезжала уставшая кассирша. – Или платите, или оставляйте продукты на кассе! Ходят тут, мелочи у них не хватает…

– Я заплачу! С меня вычтите, пожалуйста! – подняв руку, громко обозначила себя перед кассиршей Маруся. – Отпустите ее, пожалуйста!

Из магазина вышли вместе. Яна сухо поблагодарила за помощь, потом пошла молча рядом, крепко держа сына за руку и вглядываясь в сиреневые влажные сумерки. Потом спросила уже более приветливо:

– А ты где-то недалеко живешь, что ли?

– Нет, я случайно здесь оказалась. Гуляю просто.

– А-а… Понятно. Это ничего, что я на ты?

– Да нормально. Слушай, давай присядем где-нибудь на скамеечку! Есть хочу, прямо умираю…

– А что, дома не кормят?

– Ну почему, кормят… Просто… так получилось…

– Да ладно, можешь не рассказывать. Я понимаю. Бывает. Я и сама на сегодняшний вечер бездомная.

– Как это – бездомная? Ты ж с ребенком!

– Да тоже – так получилось… – вздохнула Яна грустно. – Пойдем, что ли, в наш двор, нам с Олежкой все равно там на скамеечке долго сидеть придется… Вот и ты посидишь с нами за компанию…

– А почему на скамеечке?

– Да понимаешь, к Нинке сегодня ее парень приехал… Она меня к себе пожить пустила, пока я квартиру новую не сниму, вот мы с Олежкой и перемогаемся на улице, пока он от нее не свалит…

– Хм… А если он всю ночь от твоей Нинки не свалит? Что, так на скамейке ночевать и будете?

– Не. Он должен скоро уехать. Он женатый. Нинка так с ним, для здоровья тусуется. Мы с ней из одного поселка, вот она и пустила меня пожить по-землячески. Даже денег не берет, представляешь? Да мне и заплатить ей на сегодняшний день нечем. Работу никак не могу найти.

– А до этого ты где жила? Ну, в смысле, до увольнения…

– Так в малосемейке стройсоюзовской и жила. Я как сюда приехала, думала – вот повезло с работой! И жилье дали, и прописку, и детсад, и зарплата хорошая… А потом – бац! – и все прахом пошло. Так теперь и маюсь. На работу не берут без прописки, деньги кончились, продукты даже купить не на что. Да ты сама видела в магазине…

– А домой вернуться не хочешь?

– Нет. Не хочу. Совсем не хочу! Коровам хвосты крутить…

– А что, у вас дома хозяйство? – встрепенувшись, повернулась к ней Маруся. – Большое, да?

– Ну да… Мать с отцом корову держат, свиней… А только я терпеть этого всего не могу! Лучше здесь умру под забором, а не поеду! Ненавижу все это, понимаешь? Запах этот навозный, куры под ногами… Фу!

– Ненавидишь, значит? – осторожно переспросила Маруся, глядя на нее исподлобья. – Надо же… А мне, наоборот, нравилось… Мы с мамой тоже и коров, и кур держали…

– А чего тогда сюда приперлась, раз тебе все это нравилось? – сердито усмехнулась Яна. – Вот бы и сидела там, около коров и кур… Взяла и приперлась, заняла мое место…

– Да я его не занимала, Ян! Я ж не знала, что Анна Васильевна тут с тобой так сурово обошлась…

– А если б знала, не поехала бы?

– Ну, я не знаю… Нет, наверное…

– Да ладно, не парься. Ты тут действительно ни при чем. Это я так, на судьбу злюсь. Сама виновата. Не надо было мне сверх меры из штанов выпрыгивать, надо было сидеть себе потихоньку, шажок за шажком наверх ползти. А я решила одним махом – и сразу в дамки. Сама виновата…

Так, за разговорами, они вошли в тенистый старый двор, уселись на хлипкую скамеечку перед дощатым черным столом. Такие приспособления – скамеечки со столами – чудом еще сохранились в старых дворах. Их деревянная, почерневшая от дождей и снегов память бережно хранит и забавы летних вечерних доминошников, и дворовые наивные песни патлатых юнцов под плохо настроенную гитару, и первые робкие поцелуи школьных парочек, вспугнутые строгим призывом из родительского окна. Годы идут, доминошники те давно уже вымерли, и юнцы певуны превратились в солидных дяденек, и парочки раскидала злодейка-судьба в разные стороны, а почерневшее от времени приспособление до сих пор несет свою грустную службу, с удивлением прислушиваясь к озверелому мату местных подростков, надувшихся дешевым пивом и песен больше не поющих. И тихо удивляется про себя: куда ж подевались, в какую Лету сгинули эти милые дворовые песни про то, как «понял он, что лучше Тани нету, только Таня замужем уже…».

Выложив из сумки съестные припасы на стол, Маруся легко уговорила и Яну с Олежкой отужинать вместе с ней. Олежка моментально умял булку, потом принялся за колбасу, запихивая ее в рот целыми кружочками, чем вызвал стыдли– вое неудовольствие матери:

– Э, сынок, ты чего это… Я ж тебя ужином вообще-то кормила! Ешь вон свое яйцо шоколадное, раз выпросил…

– А я не хочу твою овсянку! Я колбасу хочу! – с набитым ртом проговорил Олежка и потянулся за новым кружочком. – Тетенька, можно мне еще?

– Ой, да конечно! Ешь, конечно! – торопливо придвинула к нему пластиковую подложку Маруся, жалея, что не догадалась купить чего-нибудь повкуснее. – Ешь, я не хочу! Я вот булку с молоком…

– Господи, стыдоба какая… – глядя на сына, почти сквозь слезы произнесла Яна и втянула голову в плечи. Потом тихо пробормотала себе под нос: – Ну что, что мне делать, ума не приложу… А если я так и не найду себе работу? Прописка – это еще полбеды… Как узнают на собеседовании, что у меня ребенок маленький, сразу мордами киснут…

– А родители? Они не хотят взять внука к себе? Ну, на время хотя бы? Пока ты работу найдешь?

– Ага, размечталась… – грустно усмехнулась Яна. – Они только того и ждут, чтобы я, так вот поскитавшись, домой вернулась… А я не хочу, не хочу!

– Да уж… – тихо вздохнула Маруся, допивая молоко из пакета. – Как странно жизнь устроена, правда? Мне вот здесь, в городе, очень плохо, я бы с удовольствием к себе в Кокуй уехала, к своим коровам… А тебе, выходит, наоборот…

– Ну да. И правда, странно жизнь устроена, – покачала головой Яна. – А почему тебе, кстати, здесь, в городе, плохо?

– Не знаю… Как-то жестоко все здесь, не по-людски…

– Да. Ты права. Город жесток. Но я-то согласна с его жестокостью, вот в чем дело! Я ее принимаю и понимаю, я хочу этой жестокости, я хочу здесь карьеру делать! Пусть меня переломает, как тростинку на ветру, все равно хочу! Квартиру хочу, машину… Пусть не сразу, но мне сам этот путь по душе, сам процесс. Да я и встала уже на этот путь, и пошла по нему! Да если б не твоя Бритва… С-с-ука завистливая…

– А я вот совсем не хочу… – грустно вздохнула Маруся. – Не для меня все это…

– Ну так и вали тогда в свой Кокуй! Чего ты тут вздыхаешь сидишь? Только на нервы действуешь! Ведь никогда же не свалишь! Будешь страдать, а все равно сидеть и за эту жизнь цепляться! Что, не так?

– Не сердись, Ян… Я же перед тобой ни в чем не виновата… – дотронулась Маруся до ее плеча. – И не ругайся, ребенка испугаешь… Слушай, а давай я тебе денег взаймы дам, а? У меня есть! Давай?

– Ну давай… – неуверенно произнесла Яна, покосившись на притихшего Олежку. – Только я не знаю, когда сумею отдать…

– Ой, да ладно… Когда сможешь, тогда и отдашь! – засуетилась Маруся, доставая из сумки кошелек. – Вот у меня тут пятнадцать тысяч есть… Сегодня как раз аванс на карточку перечислили, я сняла…

– Ладно. Давай тогда телефонами хоть обменяемся, что ли… Запиши себе мой мобильный… Только сама звони, у меня входящие бесплатные!

Во дворе между тем совсем стемнело. Старые тополя неприветливо шумели высокими кронами, налетевший ветер подхватил и понес со стола пустой картонный пакет из-под молока, несколько тяжелых капель плюхнулось на черные доски, предвещая скорый ночной дождь. Яна поежилась, натянула на голову Олежке капюшон, с тоской посмотрела вверх на темные окна:

– Ну, что-то наша тетя Нина затрахалась сегодня напрочь…

– Ой, ну чего ты такое при ребенке! – всполошилась испуганно Маруся.

– Да ладно! Пусть жизни с самой изнанки учится, раз без серебряной ложки во рту родился! И город жесток, и жизнь жестокая… О! Ну наконец-то! Все, Олежка, скоро домой пойдем! – воскликнула она тут же радостно. – Свет на кухне зажегся! Сейчас наш приходящий хахаль кофею испьет и домой к себе свалит…

– Ну, слава богу… – вместе с ней обрадовалась Маруся. – Тогда и я пойду, пожалуй. Где здесь автобусная остановка?

– Да вон там, за углом, направо! Там и на троллейбус можно сесть. Тебе куда ехать-то?

– Да мне далеко… На другой конец города.

– А… Ну иди тогда. Спасибо тебе, Марусь! Хорошая ты девчонка оказалась… И не обижайся на меня, ладно?

Расстались они почти подругами. Даже расцеловались на прощание. Маруся быстро побежала на остановку автобуса, решая на ходу, не поймать ли ей машину. Вон и дождь совсем уже разошелся… Однако голосовать все-таки не решилась – поздно уже. Боязно. Такие страсти рассказывают про этих городских таксистов-бомбил, ну их к лешему… Лучше уж на автобусе, ближе к народу…

Так и предстала она перед Ксенией Львовной – промокшая и насквозь продрогшая. Правда, и от свекрови исходил холод не меньший – так на нее взглянула, будто стакан колодезной воды в лицо выплеснула. Потом проговорила, протыкая каждое слово ледяными иголками:

– Ты что это себе позволяешь, дорогая?

– А что я себе позволяю, Ксения Львовна? – удивленно подняла на нее глаза Маруся, пытаясь проскочить мимо нее через гостиную. – Ну, погуляла немного… У меня дела были…

– Что значит – дела? Какие у тебя вообще могут быть дела? Что это за отношение ко мне такое, не понимаю?

– Да нормальное отношение, что вы…

– Нет, не нормальное! Может, у тебя с твоей мамой и были такие вот отношения… безалаберные, а со мной я этого тебе не позволю!

– Не было у меня с мамой, как вы говорите, безалаберных отношений. Мы с ней очень хорошо жили, с мамой моей. И вообще, я не понимаю… Я лучше к себе пойду, Ксения Львовна, можно?

– Нет, нельзя! И сядь, пожалуйста, не стой столбом! Когда я сочту наш разговор законченным, тогда и пойдешь! – прежним менторским тоном повторила Ксения Львовна, указав ей пальчиком на кресло. И прикрыла глаза устало, словно уговаривая себя перетерпеть свой праведный гнев и не волноваться. Потом и впрямь заговорила более спокойно, ласково даже. Однако явно проскакивали за этой ласковостью нотки едва сдерживаемого раздражения, будто говорила она сейчас не с невесткой, а с чужим дефективным ребенком, которому надо долго и терпеливо втолковывать очевидные, в общем, вещи: – Послушай меня внимательно, Марусечка, деточка… Ты не должна забывать ни на минуту, в какую семью ты попала! Ты попала в очень хорошую семью, Маруся. И тебе надо как-то начинать уже учиться правилам, установленным в этой семье. Здесь мать уважают, здесь с матерью считаются…

– … И во всем ее слушаются, и ежеминутно докладывают ей о каждом своем шаге? – смело продолжила ее монолог Маруся.

Ксения Львовна удивленно распахнула на нее прикрытые веками глаза, помолчала немного, потом повела головой в сторону:

– Ну, знаешь ли… Я вовсе не претендую на ежеминутные, как ты изволила выразиться, доклады, но ты должна все-таки уяснить для себя некоторые элементарные вещи. Например, надо сообщать заранее о своих передвижениях. Это же так просто, это элементарно просто можно сделать…

– Я уяснила, Ксения Львовна, – снова перебила ее Маруся. – Все, что надо, я давно уже уяснила.

– … Да! Это элементарно просто, повторяю еще раз! – снова громко заговорила свекровь, будто ее не слыша. – Ты попала в хорошую, вполне благополучную семью! И должна это ценить, в конце концов. Научись правильно оценивать мое отношение к тебе… И быть благодарной по меньшей мере. Благодарной, понимаешь?

– За что, Ксения Львовна? – чуть дрогнув лицом, тихо перебила ее Маруся. – За что я должна быть вам благодарной?

– Как это – за что? За любовь, моя милая! Где ты еще видела, чтоб свекровь к своей невестке так относилась? Да еще к такой невестке… Ты ведь у нас не дочь олигарха и не представительница дворянского рода, правда? Ты обыкновенная девочка-провинциалка, миленькая, простенькая, ничем особенным не выдающаяся… А я стараюсь любить тебя так же, как люблю своего сына, как любила своего мужа! Любовь, милая моя, нынче очень дорого ценится! Можно сказать, ей и цены-то настоящей нет. Так что благодарность – это вполне естественное в твоем случае чувство. Нет, я все понимаю конечно же… Я понимаю, что ты не получила должного воспитания в семье, бедная девочка, выросла в простоте, и чувство подлинной благодарности тебе, скорее всего, неведомо… Но все это не так страшно, все это можно исправить, если постараться…

– У меня была нормальная семья, Ксения Львовна! Вы слышите? Нормальная! – звонко и с обидой проговорила Маруся. – Хватит уже про мою семью… И вообще, можно я пойду? Не хочу я в таком тоне разговаривать!

– Не хами мне, Маруся. Не терплю хамства. Я же вовсе не хочу тебя обидеть. Хотя чего там говорить… И хамство твое – это тоже результат воспитания в неполной семье! У тебя ведь отца никогда не было, да? Правильно я поняла?

– При чем тут мой отец? – привычно-пугливо дернулась от ее слов Маруся, но в ту же секунду и собралась, готовясь к защите. Потому что не надо, не надо было свекрови поминать про отца! Оно понятно, конечно, что Ксения Львовна очень уж старалась поставить ее на место, то есть сбить с толку так же, как вчера у нее получилось, но вот про отца – это уж точно не надо было. Не предполагала Ксения Львовна, что тема эта для Маруси слишком уж болезненно-непредсказуемая. Иного человека долго можно стыдить, пугать, унижать – он все покорно терпит. И даже на то место встанет, которого так желает стыдящий, пугающий и унижающий. Но стоит задеть невзначай больную тему – все старания насмарку пойдут… – Не смейте никогда плохо отзываться о моих родителях, Ксения Львовна! – тихо, но очень твердо произнесла Маруся, выпрямляясь в кресле и гордо вскидывая голову. Мокрые желтые кудряшки взлетели над ее лбом, и глаза сверкнули маленькой парочкой голубых молний, полетевших прямиком в разбаловавшуюся своими властно-воспитательными экзерсисами свекровь. – Пусть я буду плохая и невоспитанная, а о родителях – не смейте! Понятно? Какие есть, такие и есть! И вообще, хватит меня допрашивать, поздно уже! В том смысле, что время позднее, я спать хочу…

Видно почуяв в ее голосе что-то для себя нехорошее, Ксения Львовна пожала плечами, усмехнулась опасливо, потом протянула настороженно, но уже довольно покладисто:

– Ну что ты, девочка… Да иди, иди, конечно… Кто ж тебя держит? Но рациональное зерно из нашего разговора, будь добра, извлеки – каждый должен дорожить своим местом. Тем более дорожить, если это место ему судьбой было вовсе не предназначено и никогда бы так благополучно не устроилось, если бы…

– Да ладно вам, Ксения Львовна. Хватит уже. Не надо повторяться, я вас прекрасно поняла. Вы хотите сказать, что это вы Никите меня в жены выбрали. Так ведь? И я теперь вам обязана. Нет, обязана – это не то слово… Я теперь ваша, полностью ваша, да? Вот она я, вся на тарелочке, со всеми потрохами? Ведь так? Куда пошла, с кем пошла, что говорила, что весь день делала, какие у меня мысли сейчас в голове… Господи, да зачем вам это все, Ксения Львовна?!

– А ты не пытайся юродствовать, Марусенька. Тебе это не идет, знаешь ли. Не твой стиль. А то, что я всегда и все должна знать о своих близких – это вполне нормально, ничего тут циничного нет. Я всегда, например, знала, как проходит каждая минута жизни моего мужа, и знаю, что сейчас делает мой сын… И даже какие мысли у него в голове бродят, тоже знаю. Что здесь такого? Это нормально, деточка… Кстати, почему ты на мои звонки не отвечала? Я тебе звонила на мобильный каждые пять минут…

– Извините, я не слышала… – пожала плечами Маруся. – Правда не слышала. Он в сумке был…

– Что значит – в сумке? Из-за тебя я провела жуткий вечер, Маруся! Ну как ты этого не поймешь, господи! Ты же… Ты же живешь рядом со мной, в моем доме… Ты же не чужая мне! Да я места себе не могла найти! Ты не понимаешь, как это жестоко – оставить человека без информации…

Она вдруг закрыла лицо руками и содрогнулась, будто прошел по ней сильный электрический разряд. Потом отняла руки и резко подалась корпусом к Марусе, пытаясь заглянуть ей в глаза.

– Никогда! Слышишь, никогда не поступай со мной подобным образом! – проговорила она дрожащим от напряжения голосом так, что Маруся поневоле шарахнулась от нее в сторону, прижав руки к груди, и пропищала первое, что пришло в голову:

– Ну что вы, Ксения Львовна… Успокойтесь… Чего уж вы так близко к сердцу…

– Обещай, что больше никогда так не сделаешь!

– Хорошо… Только вы успокойтесь, пожалуйста…

Казалось бы – что уж тут, в самом деле, пугаться-то? Ну, переволновалась свекровь по поводу ее долгого отсутствия… Однако за слезно-страстным волнением этим, Маруся чувствовала, стояло еще что-то, отчего мороз пробежал по коже и сдавило горло противным сухим спазмом. Да и не похоже было это «что-то» на обычное заботливое волнение. Тут и впрямь безоглядной алчностью пахло. Алчностью полного обладания близким человеком. Прав был Виктор Николаевич там, в больнице… Выходит, и она, Маруся, кусочка этой алчности тоже удостоилась…

Даже согревшись под одеялом, она долго не могла уснуть в эту ночь. Только под утро забылась коротким сном, в котором привиделась ей странная картина, похожая на давешнюю придуманную таблицу, в которой вместо цифр в клеточках – люди… Вот встали в одну строку, взявшись за руки, Наташа с Никитой, вот Анночка Васильевна косит сердитый взгляд на стоящую рядом с ней победно улыбающуюся Яну, а вот и ее, Марусино, местечко освободилось – рядом с мамой, с жалобно зовущими к себе Аксиньей и Дуняшкой… Надо только закрыть глаза, собраться с духом, разбежаться и прыгнуть в нужную клеточку. Разбежаться и впрыгнуть… И вся таблица выстроится так, как надо, и все сложится так, как надо, и вертикаль с горизонталью сойдется, потому что Ксения Львовна права: каждому свое место должно быть судьбой определено и предназначено, несмотря на всякие там чужеродные нервные страсти да прихоти, которые судьбы людские путают…

Утро свое Маруся проспала. Забыла с вечера будильник завести. Соскочила с кровати, заметалась по комнате, как заполошная курица, натягивая на себя одежду. Но голова, как ни странно, была ясной. Такой бывает по утрам голова у человека, который принял для себя наконец единственно важное и нужное ему решение. Простое и ясное, как белый день. Арифметически четкое. И экономически самое оптимальное. Хотя и трудное, конечно, что там говорить…

– Ты почему опаздываешь? – сердито подняла на нее голову, блеснув линзами очков, Анночка Васильевна, когда она ворвалась к ней в кабинет. – Учти, ты не можешь себе этого позволить! Я тебя сюда привела, и я за тебя отвечаю! Ты видела хоть раз, чтобы я на работу опоздала?

– Ой, извините, Анна Васильна, не ругайтесь на меня… – плюхнулась Маруся в кресло перед ее столом. – Я и без того боюсь, что вы сейчас на меня сердиться будете!

– А что такое? – сразу насторожилась начальница, сведя брови к переносице. – Ты что, ошиблась где-то, да? Говори быстрее!

– Ну да… Ошиблась, если можно так сказать… По большому счету конечно же – ошиблась…

– Ладно, хватит мне тут загадки загадывать! Что у тебя стряслось?

– Ну, в общем… Не могу я так больше, Анна Васильевна! Хоть убейте, а не могу!

– Чего ты не можешь?

– Да место чужое занимать не могу! Не мое это место!

– А чье оно, по-твоему?

– Яны Красновой… Я вчера ее случайно встретила, она так себе другую работу и не нашла…

– О господи… – сдергивая очки и откидываясь на спинку кресла, только и произнесла Анна Васильевна, глядя на нее снисходительно. – Как же ты мне надоела, Маруся, со своими деревенскими штучками… Ну вот скажи: какое тебе вообще дело до этой Красновой? Кто она тебе? Сестра, подруга?

– Да никто, в общем… Но Анночка Васильевна! Родненькая! Я вас очень прошу! Возьмите ее обратно, пожалуйста! Все же говорят, что она очень хорошо работала! Гораздо лучше меня! И она это… не будет больше вперед вас выпрыгивать… Она все осознала и поняла…

– Что-о-о? – обиженно протянула начальница, глядя на Марусю во все глаза. – Что ты сейчас сказала? Так ты тоже считаешь, что я ее уволила из каких-то своих меркантильных соображений?

– Ну да… А разве не так?

– Марусь… Я не пойму, ты совсем глупая, или это от наивности твоей деревенской идет? Ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь, простота ты моя человеческая?

– Ну возьмите ее, Анн Васильна… – просительно протянула Маруся. Видно, рожица у нее в этот момент очень уж забавная была, потому что Анна Васильевна вдруг расхохоталась от души, запрокинув голову. Странным был этот смех – похожим на сердитый птичий клекот. Марусе даже показалось, что вот сейчас она просмеется, мотнет головой да и клюнет ее в самое темечко. Даже голову в плечи втянула на всякий случай…

Не клюнула, слава богу. Отерев пальчиками выступившие из уголков глаз слезинки, махнула рукой:

– Иди давай работай, сердобольная ты моя! А про Краснову забудь. Куда я ее возьму? Я ж на ее место тебя посадила, вакансий свободных больше нет…

– Ой, так я же могу уволиться, Анна Васильевна! Раз такое дело… – с готовностью зачастила Маруся. – Прямо сейчас могу уволиться!

– Ну все, хватит! – сердито шлепнула по столу ладонью начальница и поморщилась то ли от боли, то ли от досады. – Пошутили, и хватит! Никогда здесь Красновой больше не будет, заруби это на своем конопатом носу! Не нужна она мне здесь! И вообще, не лезь не в свое дело! Пришла тут, жизни меня учить будет, неблагодарная девчонка… Я ее из навоза вытащила, а она мне – уволюсь… Никакой благодарности…

– Да нет, что вы… Я вам очень, конечно, благодарна, но…

– Иди, Маруся! – уже на полуистерике замотала головой Анна Васильевна, водружая на законное место очки. – Разговор окончен! Мне работать надо, а я сижу, глупости твои выслушиваю! Иди принеси мне отчет по себестоимости за второй квартал… Ну? Быстро! Одна нога здесь, другая там!

Вздохнув, Маруся медленно поплелась к двери, проигнорировав приказ начальницы относительно быстроты своих передвижений. И даже более того – остановилась в коридоре как вкопанная. Так и стояла еще минуты три соляным столбиком, поджав губы и упрямо набычившись, уперлась взглядом в стену. Потом резко развернулась и, махнув рукой – будь что будет! – решительно пошла по коридору в противоположную от своего кабинета сторону. В другое крыло пошла, где размещалась приемная генерального директора фирмы «Стройсоюз». Открыв тяжелую дубовую дверь, просунула голову внутрь, потом и сама скользнула осторожненько, пытаясь унять разыгравшуюся внутри пугливую дрожь.

– Слушаю вас… – развернулась к ней от компьютера хорошенькая блондинистая секретарша, окинула ее быстрым профессиональным взором оценщика на ярмарке человеческого тщеславия. Видно, дорогой Марусин костюмчик все же впечатление на секретаршу произвел, вызвав на ее лице гримаску завистливого презрения, и она повторила уже более приветливо: – Говорите, слушаю вас…

– А мне бы, знаете, к директору попасть… – робко подошла к ее столу Маруся.

– Хм… А по какому вопросу? Виталий Петрович вообще-то занят…

– По личному! Мне надо по личному вопросу…

– Прием по личным вопросам будет в следующий вторник, с четырех до шести! – отчеканила секретарша, вновь отворачиваясь к экрану компьютера. – Если хотите, я вас запишу…

– Ой, да как же во вторник… Мне сегодня, мне сейчас надо! Пожалуйста, девушка… Очень надо… А я вам потом шоколадку принесу… Большую…

– Ага… Прям разбогатею я от вашей шоколадки… – хмыкнула секретарша, вновь поднимая к Марусе накрашенное личико. – Ладно, подождите… Сейчас узнаю… Как вас хоть представить-то?

– Так Климова я… Мария… Ой, фу-ты, господи… Горская, Горская, конечно! Из экономической службы…

– Так вы у Бритовой работаете? Как же, наслышана про вашу начальницу… Уж не жаловаться ли на нее пришли?

– Нет, что вы…

Легко поднявшись с места, секретарша плавно двинулась по просторной приемной, на ходу поправляя пышную челку. Проходя мимо большого зеркала, выгнулась причудливо гибким модельным станом, через плечо глянув на свою аккуратненькую, обтянутую узкой юбочкой попку. Маруся даже тихо подивилась про себя этому ее жесту – вроде люди сначала в зеркало на лицо свое смотреть стараются… Видно, у девушки этой свое представление сложилось о том, что в ее облике первично, а что вторично. Впрочем, секретарша и про лицо не забыла. Вытянув пухлые губки, она постаралась придать им выражение умеренной серьезности, и только потом потянула на себя тяжелую дверь с табличкой «Генеральный директор Говоров В. П.». Маруся осталась в приемной, войдя в состояние трепетного боязливого ожидания и тихо удивляясь про себя: как это у нее наглости хватило сюда припереться? Чудеса, да и только! Сроду не подозревала в себе такой решительности…

– Заходите! – выплыла вскоре в приемную секретарша и даже царственно протянула руку в открытую дверь. – У вас есть десять минут!

Маруся вошла в эту дверь, безуспешно пытаясь унять сильно бьющееся, будто застрявшее в горле сердце, пошла, не чуя ног, по мягкому ворсистому покрытию в сторону грандиозного сооружения – то ли стола такого большого, то ли кафедры с притулившимся к ней маленьким длинным дополнительным столиком. Робко отодвинув стул, села на самый краешек и только потом решилась поднять глаза…

Как оказалось, ничего страшного Говоров Виталий Петрович собой не представлял. Мужик как мужик. Чернявый, худой, смуглый, глаза усталые. На отца Кольки Дворкина похож немного. Белая рубашка с галстуком, пиджак на спинке кресла висит. И она, видно, ему в симпатию пришлась – вон как улыбнулся хорошо навстречу. Наверное, опять ее веснушки да ямочки свое умильное дело сделали. Спасибо, пригодились…

– Ну? И какое же у вас ко мне срочное дело? – с умильной смешинкой в голосе проговорил директор. – Выкладывайте, не стесняйтесь…

– Да это, скорее, и не мое дело-то… – сглотнув застрявшее в горле сердце, заторопилась Маруся. – Я вообще-то по делу Яны Красновой к вам пришла… Помните такую?

– Краснова, Краснова… – быстро повторил за ней Виталий Петрович, нахмурив смуглый лоб. – А! Ну да, была такая сотрудница, помню, как же… Хваткая такая девчонка, умница! Молодая, а хваткая! Но она же уволилась, насколько я знаю… По собственному желанию…

– Да в том-то и дело, что не по собственному! – загорячилась Маруся, уже смелее распахнув на него глаза. – Это Анна Васильевна заставила ее написать заявление!

– Бритова? Анна Васильевна? А зачем?

– Ну, я не знаю… Не могу вам сказать… – заерзала Маруся на стуле. – Да это, в общем, не так и важно… Я просто хочу попросить вас – возьмите ее обратно! Она сейчас без работы бедствует, а у нее ребенок маленький, ей жить негде! Возьмите ее обратно, пожалуйста!

– Да, помню, толковая девчонка была… Как же…

– Ну конечно толковая! Так возьмете?

– Вообще-то я, знаете ли, подбором кадров не занимаюсь… Да и в епархию Бритовой не лезу. Она сама себе кадры подбирает… И вообще – как вы себе это представляете? Вызову ее и скажу – найди Краснову и приведи ее обратно?

– Ну да… Так и скажете… Вы же тут самый главный…

– Хм… А чего это вы вдруг принялись хлопотать за эту Краснову? Странно… Насколько я знаю, экономическая служба сотрудниками полностью укомплектована…

– Ну да, укомплектована. Краснову убрали, а меня на ее место взяли. Вот и вся комплектация. А она теперь ходит без работы… А меня вы можете уволить, я хоть сейчас заявление напишу, освобожу для нее место! Это ж ее место было!

– Даже так? – удивленно поднял на нее брови директор. – Странно, странно… И отчего вдруг в вас такое самопожертвование прорезалось? С какой это стати?

– Не знаю… Само собой так получилось…

– Хм… Вы уж меня извините, милая девушка, но в подобное благородство я давно уже не верю. Вы вообще хорошо подумали, прежде чем вот так, с ходу, от места отказываться? Бывает, знаете ли, нападает на человека приступ дурной экзальтации… Особенно у впечатлительных девушек это часто случается. Начинаются романов всяких иль сериалов насмотрятся, а потом экспериментировать сами с собой начинают. Многие потом раскаиваются…

– Нет. Я не начиталась. И сериалы не смотрю. Да и благородства, если честно, никакого у меня нет.

– А в чем тогда причина такого самопожертвования? Говорите уж как на духу. Мне, знаете ли, очень интересно стало… В наше время не часто с таким сталкиваешься. Ну-ну… Говорите, слушаю!

Оттолкнувшись, он чуть отъехал на своем похожем на черный кожаный трон кресле в сторону, вытянул сигарету из пачки, щелкнул шикарной, тускло блеснувшей в свете настольной лампы зажигалкой, резко втянул в себя сигаретный дым, обозначив высокие скулы. Потом так же резко выдохнул, закинул ногу на ногу, уставился на Марусю в веселом нетерпеливом ожидании.

– Понимаете, Виталий Петрович, тут такое дело… Если оставить все как есть, то в таблице итоги не сойдутся…

– В какой таблице? При чем тут таблица? Не понимаю…

– Ой, только вы надо мной не смейтесь, ладно?

– Да ничуть…

– Ну, тогда я объясню. У меня, знаете, в голове как-то странно все устроено… Ну, вроде того, что я все пытаюсь на правильный итог выйти. Я ж экономист по специальности! Так вот… Если, допустим, составляешь отчет какой важный и наврешь хоть в одном показателе, то и весь итог получается неверный, липовый… А самое обидное, что ты же знаешь, что он липовый! И где неверная цифра в строке сидит, тоже знаешь… Можно, конечно, рукой на это махнуть, да на себя-то рукой не махнешь, правда? Хочется ведь себя… уважать как-то… Вот так же и в жизни все получается. Один раз смолчишь, наврешь, проглотишь, и все остальные итоги кувырком идут…

– Хотите сказать, что маленький обман рождает уже обман большой?

– Ну да… Это же очевидно… – пожала плечами Маруся и опустила голову под его пристальным насмешливым взглядом. И добавила совсем тихо: – Я вас очень прошу, верните Краснову на ее место… Не хочу быть липовым показателем…

– Хм… Странная вы какая… Простите, не спросил, как вас зовут?

– Мария Горская.

– Странная вы девушка, Мария Горская. И откуда вы такая взялись? Уж не с небес ли упали конопатым ангелом на нас, грешных?

– Не, я не с небес… Я из Кокуя. Анна Васильевна была у нас в командировке и пригласила меня сюда. И ради меня Краснову уволила…

– Ага! А вы, значит, своей благодетельнице теперь под дых дали! Нехорошо как-то получается, а? Как вы считаете?

Не было по-настоящему совестливого упрека в его голосе – Маруся это сразу почувствовала. Легкая смешинка была, а упрека не было. Потому она смело подняла на него глаза, улыбнулась лукаво, продемонстрировав ямочки на золотистых от веснушек щеках, проговорила с веселым вызовом:

– Ага! Выходит, дала под дых! А что было делать? Вы же, наверное, тоже своим подчиненным под дых даете, когда они в отчетах приписки делают? Они ж не помирают от этого…

– Ишь ты! Выкрутилась! Ну что ж, молодец, Мария Горская… Молодец…

Он задумчиво крутанулся чуть вправо, чуть влево, с удивлением ее рассматривая, потом, оторвавшись от спинки кресла и приминая в пепельнице окурок, спросил вдруг ни с того ни с сего, застав Марусю врасплох:

– А как у вас, Мария Горская, с личной жизнью? Вы девушка свободная или как?

– Да замужем я… – удивленно подняла она на него глаза. – Уж четвертый месяц пошел, как замужем…

– Ну что ж, жаль. А то бы вас со своим сыном обязательно познакомил. Такой обормот вырос… Одни сплошные неверные показатели выдает, поганец, а итогов от жизни требует больших и хороших… Ну что ж, счастья тебе, Мария Горская! Жаль, что решила из нашей таблицы уйти… А может, останешься? А Красновой твоей другое место найдем?

– Нет, Виталий Петрович, спасибо. Так вы поговорите с Анной Васильевной, да?

– Хорошо. Поговорю. Примем обратно твою Краснову, слово даю. Иди. Удачи тебе, Мария Горская…

Уже подходя к двери, она услышала, как прошелестел в селекторе услужливый голос секретарши, как резко прозвучал начальственный строгий приказ из уст генерального директора фирмы «Стройсоюз» Виталия Петровича Говорова:

– Наташа! Бритову ко мне, срочно!

Прошмыгнув мимо озабоченно нажимающей на какие-то кнопки секретарши, Маруся вылетела в коридор, приложила ладошки к пылающим щекам, вздохнула с облегчением: слава богу, дело сделано! А дальше – будь что будет…

Из-за коридорного поворота выскочила ей навстречу Анна Васильевна и, чуть не сбив с ног, проговорила досадливо:

– О господи… А ты-то что здесь делаешь? Я тебя еще полчаса назад просила отчет принести…

– Да… Я сейчас принесу… – виновато пролепетала Маруся, опуская глаза в пол.

– Да не надо сейчас! Меня зачем-то Говоров вызывает… Как от него приду, тогда и принесешь…

Последнюю фразу она произнесла уже на ходу, скрывшись за дверями приемной. Маруся грустно посмотрела ей вслед, вздохнула и поплелась в сторону отдела кадров – писать заявление об увольнении по собственному дурному желанию. А как его еще назовешь? Конечно, дурное! Приспичило ж ей озаботиться неправильными показателями! Взяла и подставила свою благодетельницу под раздачу… А с другой стороны – не бывает, наверное, простой и кругленькой правды, чтоб без колючек, чтоб всем кругом от этой правды было хорошо. Исправление ошибок – вообще дело нелегкое…

Придя к себе, она молча принялась собираться, складывать в сумку свои немудреные пожитки из ящика стола. Потом поднялась, оглядела сосредоточенные лица молоденьких сослуживиц, произнесла тихо:

– Прощайте, девочки. Уволилась я…

– Как – уволилась? – первой пришла в себя Наташа Барышева. – Ты чего это, Горская? С дуба рухнула? Прямо сама пошла и уволилась?

– А я думаю, что не сама… – тут же поднялась со своего места и подошла к ней длинноногая Таня Валишевская. – Я думаю, что тебя Бритва заставила… Помните, девочки, как с Янкой Красновой все было? Утром пришла и не думала даже увольняться, а ближе к обеду – бац! – и уволилась…

– Точно! Это все она, Бритва! Точно Бритва! – зашумели девчонки, окружая Марусю плотным кольцом.

Ей даже неловко как-то было и разубеждать их в обратном, настолько теплым и искренним оказалось коллективное сочувствие. Стало быть, попала она к ним на тайную вечерю. Хоть под конец, но попала. Стало быть, права психологиня Ленка Ларионова – женская корпоративная дружба питается злобным отношением вышестоящего… Но ведь у них, в кокуйском филиале, вовсе не так было! Они там дружили просто так, по потребности…

– Нет, девочки, Анна Васильевна тут вообще ни при чем. Я сама. Правда сама! И вы на нее не злитесь. Она вовсе не такая… Она… хорошая…

– Кто хорошая? Бритва хорошая? – округлила глаза Наташа. – С ума сошла, что ли?

– Нет, честное слово, она хорошая! Она только с виду такая! А на самом деле добрая, я знаю… Только боится эту доброту показать…

– А кого она берет на твое место?

– Яну Краснову…

– Иди ты! – махнула недоверчиво рукой Таня. – Что, правда?

– Правда.

– Во дела…

От звука резко распахнувшейся двери все вздрогнули, повернули удивленные лица – Анна Васильевна застыла в проеме грозной статуей Командора.

– Горская! Зайди ко мне! – сухо выкрикнула она куда-то в сторону окна, не глядя на столпившихся вокруг Маруси девчонок, и тут же захлопнула за собой дверь.

Сердце у Маруси подпрыгнуло и забилось в виноватой запоздалой панике, и голова трусливо втянулась в плечи. Вот оно! Наделала делов – отвечай теперь за свою преступную неблагодарность.

Под жалостливыми взглядами девчонок она перекинула собранную сумку через плечо, достала из шкафа куртку, еще раз обернулась от двери, будто вспоминая что-то. Порывшись в сумке, достала мобильник и, быстро порывшись в его памяти, обратилась к стоящей поближе к ней Наташе Барышевой:

– Наташ, запиши Янин телефон, пожалуйста. И позвони ей прямо сейчас, пусть она приходит… Там, в кадрах, ее уже ждут, наверное…

Продиктовав цифры телефона и еще раз улыбнувшись напоследок, она шагнула за дверь, пошла по коридору в сторону кабинета Анны Васильевны. Перед дверью постояла, собираясь с духом. Потом решительно дернула ручку на себя…

Анна Васильевна стояла у окна полубоком, уперев бедро в подоконник. На вошедшую Марусю даже не обернулась, будто и не слышала, как она топчется на пороге. Смотрела внимательно туда, на исходящий сентябрьской моросью городской пейзаж, будто видела за ним что-то свое, былое, не имеющее к сегодняшнему дню никакого отношения.

– Ты знаешь, я ведь тоже когда-то из маленького городка сюда приехала… – вдруг тихо произнесла она, так и не повернув к Марусе головы. – Сама приехала, никто меня не ждал, не звал… И добилась всего, что сейчас имею, тоже сама… Работала на стройке штукатуром, на вечернем отделении училась… Мне все это трудно далось – физической усталостью, безденежьем, бессонными ночами, общагой, слезами в подушку… А еще – лестью, наглостью, хамством, крайним порой унижением, если хочешь. А как иначе? Иначе нам, провинциалам, нельзя. А теперь вот спрашиваю себя: зачем? Для чего все это? Для чего надо было карабкаться на верхушку? Чтобы пришла такая же наглая да до цели охочая шустрая девчонка и скинула тебя обратно? Это же всего лишь борьба, Маруся. Борьба за выживание. А ты не поняла…

– Простите меня, Анна Васильевна. Так получилось.

– Да ладно, чего уж там… Ты сегодня хороший урок мне преподала. Нет, не в том смысле, что не делай добра – не получишь зла, а в смысле истинной сути вещей… Нет, это ж надо! Вот так живешь себе и живешь, и стоишь крепко на своей правде, а придет такая вот Маруся Климова – и здрасте вам… Выясняется, что никакой своей правды у тебя и нету…

– Анна Васильевна, я не хотела! Просто так получилось… Я по-другому не смогла…

– Не оправдывайся, Маруся. Ты молодец, наверное. Не знаю, я не поняла еще. Ты иди, иди, Марусь… Прощай, счастья тебе. Ткнула меня носом в дерьмо, и спасибо…

Она всхлипнула вдруг, сорвала с себя очки, сдавила виски тонкими нервными пальцами. Маруся дернулась было к ней с виноватым сочувствием, но она махнула на нее рукой досадливо:

– Иди! Иди отсюда, Маруся! Иди, я дверь на ключ закрою… Не хватало, чтоб кто-то сейчас увидел, как я тут рыдаю…

– Простите… Простите, Анна Васильевна… – уже выходя из двери кабинета, снова повторила Маруся едва слышно. – Так получилось, Анна Васильевна…

Выйдя на улицу, она постояла под моросящим дождем, закрыв глаза и чувствуя, как заполняется понемногу слезная виноватая пустота внутри. Потом, вздохнув, достала зонт из сумки, решительно пошагала в сторону автобусной остановки. Некогда виноватостью исходить, на сегодня еще дел по горло…

Дверь квартиры семьдесят семь на улице Чехова открылась на сей раз тут же, после первого же звонка. Молоденькая рыжая девчонка с бутербродом в руке уставилась на нее озадаченно:

– Ой… А я думала, это Маринка пришла… Вам кого, девушка? Вы, наверное, дверью ошиблись?

– Нет. Я не ошиблась. Я к вам по делу пришла. Можно я войду? Вы ведь эту квартиру снимаете, да?

– Ну да… Снимаем, на двоих… А в чем дело?

– Видите ли… Даже не знаю, как говорится в таких случаях… – замялась неловко Маруся. – В общем, придется вам подыскать себе другое жилье…

– А вы кто, собственно? Мы не у вас квартиру снимали…

– Да я знаю, знаю. Вам сдала эту квартиру моя свекровь, Ксения Львовна. А по документам она принадлежит моему мужу, Никите. А нам самим жить негде, понимаете? Так что…

– А… Понятно, понятно… – закивала девчонка, по ходу дела вонзаясь в свой бутерброд остренькими зубками. – А только ваша свекровка еще три дня назад звонила и тоже сказала, чтоб мы себе другое жилье подыскивали. Сказала, что квартиру продавать будет. Мы с Маринкой, кстати, уже и переезжаем. Вон вещи собрали, видите? Она как раз пошла машину ловить…

– То есть сегодня к вечеру вы уже съедете отсюда, да? – радостно подняла на нее глаза Маруся.

– Ну почему – к вечеру. Сейчас Маринка придет – и освободим. Вы не думайте, мы все за собой убрали, и мусор лишний вынесли, и помыли-почистили все, и даже холодильник разморозили. Хотите посмотреть?

– Да не надо. Я вам верю, – махнула небрежно рукой Маруся, быстро обходя Никитины владения. Квартира по планировке была точно такой же, как и Наташина, – тот же длинный коридор, ведущий в достаточно просторную кухню, та же комната окнами на юг. Самое то для молодой семьи. Хоть и старенькая, требующая ремонта, но квартира же! Живи себе – не хочу…

Вздохнув грустно, она повернулась к девчонке, спросила деловито:

– А ключи где? Ключи вы мне отдадите?

– Да конечно, пожалуйста… – бросилась в прихожую девчонка. – Хозяйка велела их в почтовый ящик бросить, но так даже лучше. Всетаки из рук в руки. А там уж сами меж собой по-родственному разберетесь…

– Ну ладно, пойду я, – заторопилась уходить Маруся, бросив ключи в сумку. – Счастливо вам…

– И вам того же! – вежливо-равнодушно покивала девчонка, запихивая в рот остатки бутерброда и озабоченно оглядываясь на кучу сумок в углу. – Куда это Маринка с машиной запропастилась, интересно… Говорила ей – проще такси вызвать…

Выйдя из подъезда, Маруся тут же столкнулась нос к носу с проходящей мимо Марией Александровной, окликнула ее радостно. Та подняла голову, уставилась на нее, вспоминая, потом радостно замахала руками:

– Ой! Это ж Маруся! Долго жить будете – не узнала я вас! Да я вообще сегодня от счастья никого не вижу, все плывет перед глазами! Прямо обалдела бабка, так внуку рада!

– Погодите… Какому внуку? Что, Наташа родила?!

– Ну да! Сегодня ночью увезли на «скорой», а к утру родила! Мальчик, здоровенький, крепенький! Росту пятьдесят семь сантиметров, весу три с половиной килограмма. Сказали – завтра уже выпишут, раз никаких осложнений нет.

– Поздравляю вас, Мария Александровна! От души поздравляю! – радостно затрясла ее за плечи Маруся. – Ну вот, видите, а вы за дочку боялись!

– Ой, и не говорите, Маруся… Это ж надо – до последнего дня практически доработала, и все на ногах… Боже, счастье какое… Вы извините, Маруся, мне и поговорить-то с вами некогда! В магазин спешу, надо ж приданое покупать… У нас и не готово еще ничего!

– Да-да, конечно, Мария Александровна! Счастья вам! Ой, погодите… – вдруг спохватилась она, окликая ее уже в спину. – А в какой роддом ее увезли?

– Так в наш, в районный… Это на перекрестке Опалихинской и Тургенева, знаете? – обернулась она к ней на ходу.

– А… Да-да, спасибо, Мария Александровна! Спасибо, еще раз поздравляю…

Сев в такси и назвав домашний адрес, она откинулась на мягкую спинку сиденья, устало прикрыла глаза. Устанешь тут – столько событий за один день… Да еще и новость такая на голову свалилась – у Никиты сын родился! Стало быть, все идет своим чередом, и не остановишь уже никак эти события. Да и надо ли? По всему выходит, что и ей надо действовать. Сегодня, сейчас. Собраться с силами и действовать, чтобы столкнуть с места то самое главное событие, которое давно уже созрело в ее голове и которое надо было взять за руку и переместить в нужную для него клеточку. Так надо. Потому что, кроме нее, получается, и не сдвинет его с места никто.

Открыв своим ключом дверь квартиры, она решительно переступила порог, внутренне перекрестившись. Ну что ж, помоги господи, как говорится. Ксении Львовны, судя по всему, дома не было. Уже хорошо. Можно сказать, повезло…

Никита спал. Раскинулся по большому дивану, уткнувшись лицом в подушку. Она потрясла его за плечо, проговорила громко:

– Эй, хватит спать! Вставай! Так всю жизнь проспишь!

– Ты чего, Марусь? – поднял он на нее удивленное помятое лицо. – Я же с ночного дежурства… Который сейчас час?

– Ничего, потом выспишься! Вставай, говорю! Разговор есть!

Она сдернула с него одеяло, потянула за руку, поднимая с постели. Он послушно опустил ноги на пол, потряс убито головой, потер лицо руками. Потом уставился на нее с тоской:

– Ну что случилось, Марусь? Объясни толком…

– Нет, это ты мне объясни, драгоценный мой муж Никита, – ты долго еще собираешься под маминой юбкой жить? Всю жизнь, да? Сознавать тоскливо, что на поводке ходишь, и ни разу не попытаться этот поводок перегрызть?

– А ты что, только для этого меня разбудила, да? – усмехнулся он грустно. – Могла бы и попозже свои риторические вопросы задать, если уж приспичило…

– И вовсе они не риторические! Я вполне серьезно тебя спрашиваю!

– Отстань, Марусь… Чего это на тебя нашло такое?

– Нет, Никит, не отстану. Не отстану! Я тут подумала – нельзя так жить… Конечно, я понимаю, Ксения Львовна тебе мать, и ты чувствуешь себя в ответе за все, и даже за это ее сумасбродство… Но ведь ты тоже человек! Тебе же тоже надо жить как-то! А ты не живешь, мучаешься и служишь ее надуманным психозам, служишь и мучаешься…

Она говорила громко, горячо и страстно, то отступая от него на шаг, то приставляя к самому его лицу пухленькую ладошку, и сама удивлялась невесть откуда взявшемуся в ней красноречию. Прямо как по писаному шпарит! И слова выскакивали такие нужные, четкие, емкие…

– … Ведь ты хочешь освободиться от этого поводка, я знаю, что хочешь! Не отвоевывать себе маленькие послабления, а жить так, как тебе самому нужно! Так возьми и сделай это! Прямо сегодня! Прямо сейчас!

– Как это – сейчас? Ты что задумала, Марусь? – взглянул он на нее с робкой надеждой.

– А вот я что задумала! – Как ловкий фокусник, она вытащила из кармана ключи и побренчала ими перед его носом. – Это ключи от твоей квартиры, Никита! Которую тебе бабушка оставила! Или ты будешь послушно ждать, когда мамочка продаст ее? Сожжет твой последний мост в другую жизнь? Подсунет тебе генеральную доверенность, ты ее и подпишешь… Ну, посопротивляешься, может, для собственного утешения, а потом все равно подпишешь…

– Так ты предлагаешь…

– Нет, я не предлагаю, Никит. Я категорически настаиваю. Сейчас мы соберем вещи и уйдем отсюда.

– Вот прямо сейчас? Сию секунду?

– А чего откладывать? Да, сейчас! Вставай, одевайся! Или всю жизнь так и будешь мучиться? Ведь ты хочешь уйти? Ну? Говори – хочешь?

– Да. Хочу. Я очень хочу, – помолчав немного, проворил он тихо. – Ты права, нельзя мне больше барахтаться в этой своей горестной зацикленности. Никак нельзя. Не могу больше. Но… Как же мама, Марусь? Она тут с ума сойдет…

– Не сойдет! Ну, помучается маленько, конечно. А потом привыкнет. Прихоть у нее не смертельная, просто вы ее сами вырастили, гуляя на поводке. Ничего-ничего, со временем привыкнет. Или других желающих на поводок заманит, если уж совсем невтерпеж станет… Вставай, уходим! Я вещи соберу… Где у вас чемоданы, Никита?

– Там, в кладовке, в прихожей…

– Так неси, чего стоишь!

– Ага… Сейчас…

Он ринулся в прихожую с такой резвостью, что Маруся только диву далась. И впрямь – как не хватает, бывает, человеку обыкновенного толчка в спину… Ведь нормальный, совершенно нормальный мужик, господи! И маменькиным сынком в полном смысле слова его не назовешь, а вот поди ж ты… Вздохнув, она принялась выкладывать на постель свои вещи из шкафа, отсортировывая их по ходу. Так… Все, что куплено Ксенией Львовной, она вообще не возьмет, здесь оставит… Все равно носить не будет! Чужое оно, дорогое и надменной ценой кричащее. У нее, между прочим, и свои вещи есть неплохие! Не зря ж они с матерью готовились, когда она сюда ехать собиралась, – все в лучших кокуйских магазинах было куплено, между прочим… Да и что вообще такое – эти вещи? Тряпочки, одежки всего лишь. Чего уж по ним так убиваться? А вот с Никитиными вещами как быть? Надо взять самое необходимое, что ему на первых порах понадобится, а потом купит… Нет, не купит, а они потом вместе купят… Вдвоем с Наташей…

Мысль эта резанула под дых прежней обидой, но она прогнала ее прочь. Потом, потом она эту обиду переживет. Сейчас главное – уйти отсюда…

– Ну чего ты копаешься, Никит! – с досадой окликнула она мужа, выплеснув заодно в этой досаде и свое короткое замешательство. – Давай складывай в чемодан вот это… И это…

Через полчаса они уже были готовы. Вынесли чемоданы в прихожую, натянули куртки… Лицо Никиты было напряженным и в то же время очень решительным. Вырвав из висящего на стене большого декоративного блокнота толстый глянцевый листок, он стал писать на нем что-то размашисто. Потом поднял на Марусю глаза, проговорил торопливо:

– Ой, чуть не забыл… Тебе же письмо пришло! На кухне лежит, на столе…

– Какое письмо? От кого письмо? – удивленно моргнула Маруся.

– Не знаю… От твоей мамы, кажется…

– От мамы? Да она сроду мне писем не писала… Мы ж недавно виделись…

Пройдя на кухню, она взяла в руки лежащий на видном месте конверт, подписанный и впрямь корявым материнским почерком. Хм, странно… Ладно, читать сейчас некогда… О-о-о… А вот и ключи во входной двери зашуршали… Ксения Львовна идет! Не успели, не успели… Ничего, это, наверное, и к лучшему! Лучше уж так, чем тайком сбегать…

Торопливо сунув конверт в карман плаща, она поспешила в прихожую, на ходу проговаривая громко и решительно:

– Ксения Львовна, вы только не удивляйтесь! Мы с Никитой решили уйти, раз так удачно его квартира освободилась!

Ткнувшись взглядом в лицо свекрови, она остановилась посреди прихожей, как будто налетела с разбегу на лезвие ножа. Но тут же заставила себя встрепенуться, затараторила с новой силой, не давая ей опомниться:

– … Как устроимся на новом месте, мы сразу вас в гости пригласим на чай с пирогами! Вы какие пироги больше любите? С луком и с яйцами? Или с капустой? А мы там ремонт сделаем, сами постепенно все купим и сделаем… И обои новые наклеим, и плитку в ванную… Я тут заходила в один магазин, так такие обои красивые! Голубенькие такие, в цветочек!

Пустые никчемные слова так и лились из нее потоком, разбавляя сгустившееся в прихожей пространство. Ксения Львовна смотрела на нее с ужасом, хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и не могла вставить в этот поток ни слова – слишком уж громко и напористо несла свою чушь Маруся. Хотя, если разобраться, какая же это чушь? Вовсе и не чушь… И в самом деле можно было и пирогов к приезду свекрови напечь, и ремонт с голубыми цветочками затеять при других нормальных жизненных обстоятельствах… Как все люди делают…

– Ники… Никита… Что это… Что она говорит? – прохрипела наконец Ксения Львовна, тыча в лицо Марусе пальцем, как слепая. – Останови ее, Никита…

– Мам… Ты, главное, не волнуйся, ладно? Я так решил, мама, – достаточно твердо проговорил Никита, чего от него Маруся даже и не ожидала. – Так нужно, мам. И тебе, и мне нужно. Не обижайся. Я буду тебе звонить… И ты к нам в гости приедешь…

– В гости? Я – в гости? К тебе? – медленно повернулась она к сыну. – Ты что говоришь, Никита? Опомнись… Ты пьян, что ли? Я – и в гости…

– Ой, а что тут такого-то? – снова встряла меж ними Маруся, потихоньку оттирая Никиту к раскрытой двери. – Все матери к сыновьям да к невесткам в гости ходят! И ничего! И живут себе распрекрасно! И вы к нам будете в гости приходить, как все… Пойдем мы, Ксения Львовна! Уж простите меня, коли что не так делала…

Наклонившись, она подхватила один из чемоданов, сунула Никите в руку и подтолкнула его к порогу, тут же шустро потянувшись за другим. Но распрямиться она не успела – Ксения Львовна что есть силы оттолкнула ее к стене, и, не удержавшись на ногах, Маруся пребольно въехала плечом в острый угол стоящего в углу прихожей витого чугунного столика – непонятно для какой цели вообще предназначенного.

– Нет! Нет, Никита! Ты не посмеешь! Ты же знаешь, я не смогу… Ты же знаешь, я сразу умру, Никита! – тут же мертвой хваткой вцепилась Ксения Львовна в рукав сыновней куртки. – Я никуда тебя не пущу! Я умру, умру…

– Мама! Успокойся, пожалуйста! Я решил, я уйду сегодня, мама! – отчаянно попытался освободить свою руку Никита, глядя на нее со смесью любви, жалости и сыновнего искреннего отчаяния. – Ну прошу тебя, успокойся, не мучь меня, мама…

– Да это же ты, ты меня мучаешь, сынок! Я и впрямь умру, если ты уйдешь!

– Ой, да не помрете вы раньше времени, Ксения Львовна… – с досадой проговорила Маруся, морщась и потирая ушибленное место. – Хватит помирать-то… Десять раз уж пообещали – все умру да умру… Отпустите его, пойдем мы…

– Уходи! Ты уходи, ради бога, куда хочешь, а он никуда не пойдет! – визгливо закричала Ксения Львовна в сторону Маруси, оседая всем телом на Никитиной руке. – Уходи, неблагодарная ублюдочная девка! Не смей трогать моего сына! Никита… Мне плохо… Я умру сейчас…

Она и впрямь стала задыхаться и бледнеть, и даже что-то хрипло забулькало у нее внутри, как булькает уставший кипеть на плите чайник. Маруся смотрела на нее во все глаза не узнавая – та ли это милейшая Ксения Львовна, которая всего три месяца назад шаловливо-нежно всплеснула ручками, встречая ее в дверях ласковыми словами: ах, прелесть какая… Вздохнув и поведя ушибленным плечом – которое, надо сказать, болело изрядно, – Маруся шагнула к ней и стала решительно отдирать сухие пальцы, вцепившиеся мертвой хваткой в сыновнюю руку. Она, между прочим, тоже не из слабеньких… Уж силушки природной ей не занимать, если на то пошло! Чтобы вымя коровье тягать, сила в пальцах большая требуется. Это тебе не кнопочками телефонными забавляться… Так… Ты сопротивляешься, а мы тоже поборемся… Зубы сожмем, летящие изо рта вместе с брызгами слюны оскорбления выслушаем, но поборемся…

Извернувшись, она освободила-таки Никитину руку от мертвой материнской хватки, вытолкнула его боком на лестничную площадку и, успев подхватить чемодан, захлопнула дверь перед самым лицом Ксении Львовны. Потом, подхватившись, торопливо побежала вслед за мужем вниз по лестнице. Машину они поймали на выходе со двора – бежевая старенькая «шестерка» остановилась на Марусино призывное голосование, шустрый мужичок подскочил со своего водительского места, услужливо распахнул багажник. И только усевшись рядом с Никитой на заднее продавленное сиденье, она почувствовала, как сотрясает его крупная нервная дрожь. Взяв его большую руку в свои ладошки, она сжала ее сильно, потом осторожно глянула ему в лицо. Было оно бледным, глаза смотрели куда-то вдаль и вперед, не мигая.

– Ну как ты, Никит? Плохо тебе, да? – спросила она осторожно.

– Да нет, ничего. Помолчи, Марусь. Пожалуйста. Вытащи лучше мобильник из моего кармана, звонит кто-то…

Ну кто еще мог звонить ему на мобильник? Конечно же светящееся голубое окошечко выдало один только призывный знак – «мама»… Нажав на кнопку отключения, она пропихнула аппарат обратно в карман его куртки, откинулась в уголочек, стала смотреть на косые тоненькие пунктиры дождя на стекле. Вот тебе, Маруся, и вся благодарность… Помолчи, главное… А она что, она и помолчит… Подумаешь! Хотя и не обижалась она конечно же по большому счету. Так, поворчала немного внутри себя. Погоди, мол, еще и не то сейчас от меня услышишь…

– Ты что, обиделась? – вскоре тронул Никита ее за плечо. – Не обижайся, Марусь. Ты пойми…

– Ой, да ладно! Все я понимаю! И вовсе даже не обиделась, еще чего…

– Нет, я правда тебе благодарен! Очень благодарен, поверь! Сам бы я точно не смог… Вот понимаю, что по-другому нельзя было, а только мать все равно жалко…

– Ну, так это и нормально, что жалко, – не поворачивая от окна головы, грустно произнесла Маруся. – Матерей надо любить и жалеть в любом случае… На то ты и есть ей родной сын, чтобы любить и жалеть! – пожала она плечами, продолжая вглядываться в мокрое от дождя окно. – Я тоже свою маму люблю и жалею. Смотри, как быстро доехали! Сейчас повернем направо и во двор уже въедем…

– А кстати… Как ты узнала, что квартира освободилась? Ты там была, что ли? И ключи уже у тебя…

– Потом расскажу, Никит! Как-нибудь потом, если вообще получится… – грустно усмехнулась она, выходя из машины. – Забирай вещи, пошли в новую жизнь, в самостоятельную…

Квартира встретила их настороженно, будто присматриваясь к новым своим хозяевам. Было слышно, как звонко разбиваются капли воды из крана о железную раковину на кухне, как скрипят дощатые старые половицы под ногами.

– Да… Как давно я здесь не был… Целую вечность… – тихо проговорил Никита, останавливаясь посреди комнаты. – Здесь все как тогда, при бабушке, было… И даже мебель та же…

Вздохнув и оглядевшись грустно, он уже более уверенно прошел на кухню, попытался закрутить кран, но он и не подумал поддаться его хозяйской руке, продолжая звенеть режущей слух капелью.

– Сантехнику менять надо, – произнес он деловито, оборачиваясь через плечо к стоящей в кухонном проеме Марусе. – Завтра же зайду в магазин, присмотрю что-нибудь. И ремонт надо делать… А окно какое пыльное, посмотри! Как же они тут жили, даже окно не удосужились помыть… Ничего, это мы все сделаем, все устроим! Правда, Марусь? – снова обернулся он к ней, радостно улыбаясь. – Господи, даже не верится…

Развернувшись, он так же деловито прошел по коридору в сторону совмещенного, по всей видимости, санузла, и, застыв в проеме, долго рассматривал его содержимое, и покачивал головой сосредоточенно, будто прикидывая что-то в уме. Потом пробормотал себе под нос:

– И тут надо все менять, конечно… Надо завтра же бригаду найти… Хотя новую плитку я и сам положу…

Потом, шагнув широко к Марусе, он неожиданно встряхнул ее за плечи так, что голова ее мотнулась назад, проговорил радостно:

– Маруська… Я же поверить не могу! Если б ты понимала до конца, что сейчас со мной сотворила! Знаешь, будто в груди старый нарыв лопнул – так легко стало… Слушай, а давай музыку включим! Здесь есть какая-нибудь музыка? Жить, жить хочу, Маруська! Сам, своей собственной жизнью, своим собственным временем… Ты хоть догадываешься вообще, какая это драгоценность – собственное время? Нет, не догадываешься…

– Да где уж мне… – тихо усмехнулась Маруся.

– Слушай, а давай чего-нибудь поесть приготовим, а? На меня такой голод зверский напал… Я сейчас в магазин сбегаю. И вина выпьем! Надо ж отметить начало новой жизни! Чего купить, говори быстрее!

– Погоди, Никит. Мне с тобой поговорить надо.

– Поговорим! Обязательно поговорим! Потом! Ну что ты стоишь, как неродная? Снимай куртку, разберись тут пока по-хозяйски…

– Нет, Никита. Не буду я куртку снимать. Я сейчас уйду. Пойдем в комнату, присядем ненадолго.

– Куда? Куда ты уйдешь? Не понял…

– Пойдем сядем, говорю! – грустно улыбаясь, подтолкнула она его в спину в сторону комнаты. – Не слышишь, что ли? Совсем уже обалдел от счастья…

– Ну, давай говори, что у тебя там… – Никита послушно присел на краешек старого большого кресла, глядя на нее нетерпеливо. По всему было видно, что не хочется ему ни сидеть, ни разговоры разговаривать, а хочется срочно что-то делать, куда-то бежать, действовать, жить…

– Вот, возьми, – протянула Маруся ему ключи на ладошке. – Возьми, они твои. А я сейчас уйду. Только ты не удивляйся, ладно? Конечно, надо было тебе все с самого начала рассказать… Но я думала, что так правильнее будет, чтоб потом…

– Что? Что рассказать? У тебя что-нибудь случилось, Марусь?

Она только вздохнула, садясь напротив него на такой же старенький, как и кресло, диван, потянула юбку на круглых коленях, как прилежная девочка-скромница, взглянула исподлобья. Потом, еще раз вздохнув, выпалила решительно:

– У меня ничего не случилось, Никит! Это у тебя случилось! У тебя сегодня ночью сын родился!

– Марусь, ты чего говоришь? – уставился он на нее обалдело. – Какой… Какой сын?

– Обыкновенный, маленький… Росту пятьдесят семь сантиметров, весу три с половиной килограмма. Наташин и твой сын. Я ее видела вчера, Никита. И говорила с ней. Наташа любит тебя…

Она сбивчиво принялась рассказывать ему обо всем: и о странной просьбе умирающего Виктора Николаевича, и о своем визите сначала к Марии Александровне, а потом и к самой Наташе, и о долгом их разговоре… Он смотрел на нее и будто не видел и не слышал вовсе. Будто укатали его лицо в прозрачную и непроницаемую маску-пленку, потушили свет в глазах, перехватили удавкой дыхание. Маруся даже испугалась, на него внимательно глянув, потом тронула слегка за плечо:

– Эй, ты чего… С тобой все в порядке? Ты слушаешь меня, Никит?

– Да. Слушаю. Говори, – прошелестел он бледными губами, продолжая глядеть куда-то сквозь нее.

– Вот правильно про тебя Наташа сказала, что слишком уж ты тонкий да впечатлительный, как нежный цветок орхидея! А от себя я по-другому скажу: никакая ты не орхидея, а обыкновенный дурак! Идиот из идиотов! Гордый такой, видишь ли, оказался, прямо куда с добром! Обиделся, что жена ушла… Нет чтобы за ней побежать да выяснить, что к чему! И она тоже хороша… Тоже гордая! Ей свекровка на дверь указала, она и ушла…

– Как это – на дверь указала? Мама? На дверь? – Никита поднял на нее отчаянные глаза. – Не может быть…

– А то ты свою маму хуже меня знаешь! – всплеснула сердито ручками Маруся. – Удивляется он, главное! Да твоя мама и не такое еще может сказать, если ей приспичит! Ну да ладно, Бог ей судья… Сейчас не о ней речь…

Уронив голову в ладони, Никита сжал с силой лицо, стал качаться в кресле тихо и размеренно, как китайский болванчик. Плечи его судорожно подергивались, будто вылетающие из Маруси слова отскакивали от них твердыми камешками. Она же все говорила и говорила – слишком уж выболела обидой у нее внутри эта Никитина история с его первой женитьбой.

– … Конечно, оба вы дураки! И ты, и твоя Наташа! Вам любовь одна на двоих выпала, и никто вашему счастью не мешал, а вы что натворили? Думаете, каждому так везет, что ли? Ничего такого уж между вами серьезного не стояло… И она не захотела тебя у матери отвоевать, и ты в дурную гордость ударился! Подумаешь – жена ушла! Бросили его, плюнули в любящую душу! Сами взяли да выскочили добровольно из своих клеточек, чтоб потом всю жизнь друг без друга маяться…

– Каких клеточек? – отняв руки от лица, взглянул он на нее удивленно и непонимающе.

– Да так, это одна фантазия моя такая… Долго рассказывать. Мы же с тобой, Никитушка, вообще о себе друг другу немного чего рассказывали… Ведь правда? Жили рядом и молчали, и каждый свою думу думал…

Он распрямился, посмотрел на нее пристально, будто увидел впервые. И даже удивился будто, как удивился, наверное, Иван-дурак из сказки, обнаружив вместо жены-лягушки прекрасную царевну.

– Маруся, я…

– Да ладно, не надо сейчас ничего говорить, Никита! – торопливо перебила она его. – Так и было, что об этом говорить… Будем считать, что мы с тобой тоже – оба дураки…

– Ну да… Выходит, я дважды дураком оказался… И с тобой, и с Наташей… Ты прости меня, Марусь! И впрямь – дурак…

– Хорошо. Будем считать, что простила уже. Ты оставайся тут, я пойду.

– Постой! Куда ты пойдешь? Нет, подожди! Как это – пойдешь? Я же знаю, некуда тебе идти!

– А вот об этом ты не волнуйся, Никитушка. Я не пропаду. У меня тоже свой дом есть. Я и вещи наши уже по разным чемоданам разложила, еще там, у Ксении Львовны. Сейчас на вокзал поеду, аккурат к вечернему поезду успею. Скажи, Никит… А если Ксения Львовна сегодня сюда заявится, ты не струсишь?

– Да нет, что ты, Марусь! Об этом и речи нет. И вообще, спасибо тебе за все… И прости меня! Прости… О господи, даже не знаю, что тебе говорить теперь… И как говорить…

– Да ладно. Не говори ничего. И не провожай, не надо! Сиди, я сама уйду, – решительно поднялась она с дивана. Дойдя до дверного проема, остановилась вдруг, будто что-то припоминая, развернулась к нему вполоборота, произнесла обыденно: – Да, вот еще что… Чуть не забыла… Наташу из роддома прямо завтра забирать надо! Мария Александровна сказала, что это где-то здесь, недалеко, на углу улиц, как их, господи… – потерла она дрожащими пальцами лоб, – а, вспомнила! На углу Опалихинской и Тургенева! Утром позвонишь туда, все узнаешь… И цветы не забудь купить! А еще там полагается, по-моему, конфеты акушеркам дарить… Разберешься, в общем. И на развод наш сам документы подай, ладно? Я потом приеду, распишусь, где надо… Пока, Никит! Прощай! Спасибо тебе за все!

– Господи, да мне-то за что… Это тебе спасибо… – прошелестел он ей в спину очень тихо. И вздрогнул слегка, когда за Марусей захлопнулась дверь. И закрыл глаза. И сидел еще долго, вслушиваясь в наступившую тишину и в самого себя. Потом вздохнул, потер лоб, будто что-то припоминая, притянул к себе старый телефонный аппарат за шнур. Протыкая пальцем допотопный его крутящийся диск, набрал всплывший таки в памяти номер, произнес виновато в трубку:

– Здравствуйте, Мария Александровна. Это Никита Горский… Вы меня узнали? Спасибо…

Вечерний трудяга-автобус медленно тащился по городу, дрожа боками и лязгая на частых остановках дверными створками. Люди входили, потряхивая мокрыми крыльями торопливо сложенных зонтов, распределялись в проходе поудобнее, готовясь к нудному ежевечернему путешествию по городским пробкам. «Интересно, отчего это они так любят на автобусе ездить, – с тоской подумала Маруся, отводя от окна взгляд. – В городе ж метро есть! Ездили бы себе на метро…» С ней-то как раз понятно все, она просто до ужаса боится под землю спускаться, непривычно ей это, а они-то ж городские… Вот было бы меньше народу, она, может, поплакала бы! Отвернулась к окну и наплакалась бы вволю…

Заманчивая эта мысль тут же, не спрашивая разрешения, начала делать свое черное дело, и защипало в носу, и глаза моментально наполнились горячей влагой. Стоящая в проходе женщина взглянула на нее мельком и с жалостью и тактично отвела глаза. Шмыгнув, Маруся полезла в карман за платком. Рука наткнулась на что-то незнакомое… О боже, письмо! Она же забыла прочитать мамино письмо! Да и не мудрено – забудешь тут за всеми этими событиями…

Торопливо надорвав конверт, она достала сложенный пополам тетрадный листочек в клеточку, развернула, принялась читать, с трудом разбирая корявый материнский почерк. Вскоре и слезы сами по себе высохли от изумления…

«Здравствуй, Марусенька, доча моя ненаглядная!» – прочитала она первые строчки и улыбнулась, удивившись такому непривычно ласковому обращению. Нет, не была никогда мать излишне суровой, но и «ненаглядной» ее вроде ни разу не называла…

«Ты уж не удивляйся, что пишу тебе это письмо. Сроду никаких писем не писала, да вот пришлось. А по телефону такого и не расскажешь, доча. Ты только не суди меня строго за то, что привалило мне счастье на старости лет. Вчера пришел ко мне твой отец, Марусенька. Пришел мой Сереженька – всю жизнь его, проклятущего, ждала. Вот и дождалась. Не суди, доченька! Пришел, повинился, больной совсем, несчастный. А мне и такой мил. На покой ко мне пришел. А я, дура, и приняла его. А как же не принять-то? Люблю ведь его, ирода, и всю жизнь помнила да любила, хоть и клята была людской молвой. Вот хоть в конце жизни мне выпало его пожалеть да около себя пригреть, и за то я Богу благодарна. И ты на меня не серчай, если можешь. Он ведь отец тебе. Уж позволь мне дожить с ним рядом, доченька, не разлучай нас упреком. У тебя жизнь, слава богу, хорошо складывается, и дай тебе Бог. Всю ноченьку эту я проплакала, и сейчас вот пишу да слезы рекой лью. И Сережа, как твою фотокарточку на стене увидел – ту, школьную, помнишь? – так тоже заплакал… Спасибо тебе, говорит, что дочке мою фамилию дала. А я ему говорю: она уж и не Климова теперь, а вовсе даже другая у нее фамилия… Ты приезжай поскорее к нам в гости, доченька! Очень уж отец хочет тебя повидать…»

Оторвавшись от письма, Маруся уставилась в окно, за которым плыл в быстро сгустившихся сумерках городской пейзаж, задумалась грустно. Надо же – отец ее вдруг объявился… Слово-то какое для слуха непривычное – «отец»! Уголовник, вор-рецидивист…

Когда-то давно, в раннем сопливом еще возрасте, видела она по телевизору кино про Жана Вальжана и бедную девочку Козетту. Никому тогда в том не призналась, но отец потом так и стал ей представляться – с лицом сурового Жана Вальжана. Там, в кино, он ведь тоже тюремщиком был… Интересно, а на самом деле какой он, ее отец? И как они встретятся, интересно? О господи, как боязно-то… Ну да ладно – мать счастлива, и то хорошо. Нет худа без добра…

– Следующая остановка – вокзал!

Она вздрогнула, услышав усталое объявление водителя в микрофон, и встрепенулась с места, торопливо сунув недочитанное письмо в карман. Задумалась, чуть остановку свою не проехала…

Народу в билетной кассе было немного. Пристроившись в конец хилой очереди, она тут же достала письмо, с интересом принялась дочитывать последние строчки. И снова будто провалилась в свои домашние удивительные события, не замечая ничего вокруг…

«… Хочу перед тобой еще и повиниться, доченька, – писала дальше мать. – Если уж так в моей жизни все повернулось, то и перед тобой я вину чувствую за твоего Кольку. Теперь-то уж можно, раз у тебя все хорошо в жизни сложилось. Он ведь все писал тебе, писал… А я, дура старая, все его письма в печку совала. Каюсь – читала я их перед тем, как сжечь-то. Любит он тебя, Марусенька, очень любит… Ты прости меня, что я так с твоей судьбой посвоевольничала. Я ж тебе мать все-таки. Не захотела тебе своей судьбы. А она, смотри, судьба-то, взяла вон и на порог вчера ко мне заявилась… Потому и каюсь перед тобой за Кольку. Третьего дня тоже письмо от него приходило. Пишет, на поселение его перевели раньше срока за хорошее поведение. Там же где-то, недалеко от колонии. Деревня Синьково, Прилукского района. Пишет, ничего, жить можно. К себе уж не зовет – знает, наверное, что не приедешь. Мать-то ему отписала, чай, что ты замуж в городе за хорошего человека вышла…»

– Девушка! Билет будем покупать или письма читать? – недовольно пробурчал у нее над ухом сердитый мужской голос. – Ваша очередь подошла!

– А… Да-да, извините… – вынырнула Маруся из своего письма и улыбнулась виновато усталому взгляду билетной кассирши. – Мне билет, пожалуйста…

– Куда? – требовательно переспросила кассирша, глядя на нее удивленно. – Куда билет-то, девушка? Чего вы застыли, господи? Ну же, говорите!

– А… Так до Воркуты… – хлопнув ресницами, неожиданно для себя вдруг произнесла Маруся. Страшное это слово легло на язык легко и просто, будто просила она билет вовсе и не в горестную эту Воркуту, которую раньше и в мыслях-то держать было больно, а куда-нибудь в Сочи, ну или в Краснодар по меньшей мере. – Ну да! До Воркуты! – произнесла она уже более уверенно, виновато улыбаясь кассирше. – Извините, задумалась я… До Воркуты, конечно…

Разлепив глаза, Маруся потянулась всем выспавшимся молодым телом, заложила руки за голову и снова отдалась баюкающему этому укачиванию – и впрямь, как хорошо под него спится-то! Давно так крепко не спала, хоть и на верхней полке… Еще день проехать, еще ночь – и Воркута. Интересно, а далеко от Воркуты этот Прилукский район с деревней Синьково? Хотя какая разница… Где бы ни был – все равно теперь она доберется! Теперь-то уж точно доберется. Господи, неужели она увидит Кольку Дворкина совсем скоро! Вот он удивится…

Снова закрыв глаза и растянув губы в счастливой улыбке, она принялась рисовать в голове картину этого «удивления» и даже хихикнула тихонечко, чем привлекла к себе внимание сидящего внизу сивого дедка с маленькими ясными глазками.

– Ты чего там смеесся, девонька? Выспалась уже, что ль? Смеется себе, главное… Слазь давай со своей верхотуры, будем чай пить…

– Ага… Сейчас, дедушка… А где остальные соседи? Нету никого?

– Так вышли на своей станции под утро… Вдвоем с тобой пока поедем. Не возражаешь?

– Не-а! Чего мне возражать-то? А только у меня к чаю ничего нет, дедушка. Не успела купить. Надо бы до буфета дойти.

– Да зачем до буфета? У меня вот тут сальцо есть, яйца, хлеб, лук… Не побрезговаешь? – принялся он доставать из сумки и разворачивать аккуратно свернутые целлофановые пакеты.

– Спасибо, дедушка… С удовольствием… – сглотнула она голодную слюну. – А вы до какой станции едете?

– Так до конечной, до Воркуты… До нее, родимой…

– И я до Воркуты! Ой, а вы там прямо и живете, да? – с интересом спросила Маруся.

– Так отчего ж не жить? Люди везде живут, доченька… А ты по каким таким надобностям в наши края подалась?

– Так жених у меня там на поселении живет… К жениху еду, дедушка. А вот скажите мне… Поселение – это что такое?

– Да обыкновенная деревня, как везде…

– А что, и корову там держать можно?

– Так отчего ж нельзя? Можно, наверное, коль охота будет.

– Корову – это хорошо! Обязательно себе заведу корову! Аксиньей назову. Иль Дуняшкой…

– Вообще-то, если честно, жизнь там не сахар, края наши суровые… А не забоисся в такой деревне жить-то? Среди лихих людей?

– Нет! Не забоюсь, дедушка! Нисколько не забоюсь! Когда любишь, ничего уже не боишься. Я теперь этому уже ученая, дедушка…

– Ишь ты! Ученая, говоришь! И какой такой науке ты в свои года успела выучиться?

– Да уж такой вот науке… – вздохнув и по-бабьи махнув ладошкой, проговорила Маруся. – Взяла да и увидела, что хорошее – оно не такое уж и хорошее, а плохое – не такое и плохое, если оно твое… Даже пусть оно самое что ни на есть плохое! А лихих людей мне и впрямь не пристало бояться. Скажу вам по секрету: я ведь и сама воровская дочка… – лукаво улыбнувшись, наклонилась она к нему, прихватывая со стола черный ломоть хлеба с толстым куском сала и впиваясь в него зубами.

– Да ну! – поднял он на нее острые голубые глазки. – Врешь, поди!

– Не-а! Не вру! У меня даже имечко подходящее, как в той воровской песне поется… – промычала она с набитым ртом. – Маруся Климова! Слышали такую песню? Сейчас спою, прожую только…

Сверкнув в попутчика хитрым счастливым глазом и выставив на обозрение все свои солнечно-рыжие ямочки, она запела громко, весело и залихватски, прихлопывая в такт ладошками по столешнице:

Мурка! Ты мой Муреночек!

Мурка! Ты мой котеночек!

Мурка, Маруся Климова,

Прости люби-и-мо-о-го-о!

Звонко расхохотавшись, она еще немного постучала ладошками по столешнице, стараясь попасть в такт привычной дорожной песне колес. Показалось ей, что скорый поезд, везущий ее в суровый город Воркуту, тоже одобрил этот незамысловатый дурацкий мотивчик и прибавил скорости, чтоб быстрее домчать ее к трудному счастью. Очень трудному, но счастью же, с какой стороны на него ни посмотри!

Content

Вера Александровна Колочкова
Марусина любовь
Роман