Вера КОЛОЧКОВА

МЫШИНАЯ ЛЮБОВЬ

Какой замечательный шел дождь! Будто кто-то на небесах резко дернул за веревочку, открывая неведомую преграду, и сплошным потоком обрушился на землю благодатный июньский ливень, отчаянный и шумный, ломающий тонкие стебли цветов, распирающий легкие озоном и наполняющий душу радостью дачного летнего бытия. Крупные тяжелые капли, будто заигрывая, норовили залететь на веранду, подбираясь все ближе и ближе, весело разбивались у ног, обдавая их мелкими колючими брызгами.

Запахло горелым. Маша нехотя оторвалась от созерцания разбушевавшейся уже не на шутку водной стихии, вернулась на кухню. Так и есть, котлеты можно выбрасывать... Придется снова размораживать фарш, лепить новые. Благо что время совсем раннее, все еще спят после вчерашних посиделок с шашлыками, водкой, ночным купанием в теплой мелкой речушке да пьяными разговорами обо всем на свете, а в общем ни о чем... Вот всегда так. Теперь проспят до полудня, а она, как обычно, будет мыть вчерашнюю посуду, готовить обед. А все потому, что алкоголя терпеть не может. Не умеет она, как Инна, красиво раскрепощаться, блестеть глазами, громко хохотать над своими же злыми и циничными шутками, направленными чаще всего в ее, Машину, сторону... Вот и приходится со своей ясной непохмельной головой вставать вместе с солнцем, и ждать, когда наконец проснутся Инна с Арсением, хозяева дачи, и ее муж Семен, и кормить их обедом, а там уже и домой собираться пора. Завтра на работу...

Она так вчера и не осмелилась спросить у Арсения, что с ним происходит в последнее время. За весь вечер он не сказал и двух слов, морщась, через силу пил водку, выплескивая остатки в траву, смотрел на Инну тяжелым отстраненным взглядом, двигал желваками, курил одну сигарету за другой. Что у него могло случиться? Дела на его фирме идут нормально, она в курсе всех событий. Недаром же проработала у него юристом больше пятнадцати лет, была правой рукой, доверенным лицом, другом и советчиком, а по совместительству и лучшей подругой его жены, самоуверенной и капризной красавицы Инны Ларионовой... Неужели все-таки влюбила его в себя эта юная стерва Алена, новая секретарша, длинноногая короткоюбочная блондинка? Да нет, это было бы уж слишком пошло, он не такой...

Маша вздрогнула от скрипа рассохшихся ступеней, обернулась. По лестнице тяжело спускался Семен, осторожно глядя под ноги, отвратительно громко скребя ногтями рыжую грудь. Удивительно, как это в человеке все может быть таким рыжим: и волосы, и кожа, сплошь покрытая веснушками, и ресницы, и даже цвет глаз – все было абсолютно рыжим, без единого бледного просвета. Даже трусы на нем были светло-коричневые, некрасиво съехавшие вниз с уже довольно выпуклого рыжего брюшка. Маша передернула плечами, снова принялась шинковать капусту для салата. «Вот, с мысли сбил... О чем же я думала? Ах да, об Алене...»

– Маш, может, домой поедем? Варька там одна...

– Ну и хорошо, что одна! Сидит, к экзамену готовится! Мы ей только мешать будем. Вечером поедем...

– Поедем, Маш... Надоело мне уже тут. И Сенька вчера злой сидел весь вечер... А может, он на нас злится?

– Какой он тебе Сенька? Его вообще так никто не зовет!

– Ну если он меня Семкой называет, то почему он не Сенька? Тоже мне, развели иерархию... Арсений – значит Сенька! И почему ты обед опять готовишь? В конце концов, это мы здесь гости, а не они! Пусть твоя подружка поднимет хоть раз свою задницу да сделает что-нибудь сама!

– Сема, прекрати! Я знаю, что делаю! Не зли меня! Скажи лучше, есть будешь?

– Да я-то что, мне ж за тебя обидно...

Семен вышел на веранду, постоял, раскинув руки в стороны. Сладко и с хрустом потянулся.

– Красота-то какая! Дождь прошел, клев хороший будет... Маш, я на речку! Ты не знаешь, где у Сеньки удочки?

– Иди-иди... В сарае какие-то удочки были, посмотри... И не смей называть его Сенькой, я сказала!

Ну что ж, вот и обед готов. Маша поставила в холодильник заправленный маслом салат, сняла с плиты сковородку с котлетами. Выйдя на веранду, увидела подъехавшую к воротам красную Ленкину «девятку», пошла навстречу по мокрой траве. Вот и накормить есть кого...

С Ленкой Найденовой Маша дружила уже двадцать лет, с тех самых пор, как поселилась с ней в одной комнате общежития юридического института. Господи, какими тогда смешными они были... Она, Маша, классическая провинциалка, по-деревенски неуклюжая, не умеющая ни модно одеться, ни накраситься, с мышиным серым хвостиком стянутых аптекарской резиночкой волос, и Ленка, детдомовский ребенок, вечно голодная, настороженная, готовая к стремительному нападению на любого обидчика, своего ли, Машиного ли – все равно. Потом довольно-таки странным образом в эту дружбу занесло и Инну, самую красивую девочку на их курсе. Инна жила тогда с папой и мамой, в хорошей городской квартире, была единственным и любимым ребенком, никогда ни в чем отказа не знающим. Она и в юридический-то захотела так, от фонаря, начитавшись детективов братьев Вайнеров, и поступила по блату, по папиному звонку, в отличие от Маши и Ленки, которым пришлось в те времена ой как поднапрячься, чтобы набрать проходной балл... Это сейчас юридического факультета не организовывает только ленивый декан любого вуза, а тогда, в их время, он давался либо упорным, либо родившимся, как Инна, с серебряной ложкой во рту.

– Привет, Мышь... – Ленка, чуть приобняв, прижалась щекой к Маше, изобразив красиво накрашенными губами поцелуй. – Как вы тут без меня? Ларионова опять напилась как свинья? Обижала тебя, Мышонок?

– Да ладно... – Маша махнула рукой в сторону дома. – Рассказывай, как свидание-то прошло?

– Погоди, давай Инку разбудим. Чего ж я буду два раза про одно и то же?

Пока Маша раскладывала по тарелкам салат и горячие еще котлеты, появилась Ленка, подталкивающая в спину хнычущую Инну, лохматую и бледную, в элегантной шелковой цвета теплых сливок пижаме, слегка попорченной пятнами от не смытой с вечера косметики.

– Мышь, чаю крепкого сделай... – капризно не то попросила, не то приказала Инна. – Ой, как мне плохо... Ленка, ну зачем ты меня разбудила!

– А хватит дрыхнуть! Пить меньше надо! У подруги судьба решается, прояви участие! И вообще, ты здесь хозяйка или Мышонок? Негоже больше гостей напиваться-то...

– Да Господи, Мышь все сделает... Чего ты ко мне привязалась? Давай рассказывай лучше, чего у тебя там... Стоящий хоть мужик?

– Да черт его знает... – задумчиво начала Ленка, принимаясь за салат. – Ничего вроде, только скучный очень! Вот объясните мне, девочки, почему так происходит? Вроде и не урод, и не дурак, и интеллектом не обижен, а пообщаешься, и такое чувство, будто ты овсянки без соли и сахара объелась! Тоска...

– Мышь, ну чай будет или нет, в конце-то концов?.. Я ведь умру сейчас! – капризно запричитала Инна, глядя куда-то в потолок. Откинув назад шикарные нарощенные белые локоны, сердито замолчала, всем своим видом показывая, как трудно дается ей это утреннее насилие над организмом, которому положено еще спать да спать, перерабатывая остатки противного похмелья. Потом, развернувшись всем корпусом к Лене, многозначительно произнесла: – А что? Овсянка, между прочим, штука полезная... Желудок здоровее будет. Да и вообще... Вот ты поживи-ка с моим Арсюшей каждый день, понервничай с мое! Это тебе не овсянка, а скорее сырокопченая колбаса! Очень вкусно, когда ешь, а потом кишки в трубочку сворачиваются... Нет, Ленка, овсянка – это очень даже неплохо! Правда, Мышь?

– Я не знаю...

– А чего это ты не знаешь? Твой-то Сема – классическая овсянка! Ну может, с хреном и перцем, а по сути – преснятина...

– Нет, Сема не овсянка! – тихо произнесла Маша. Так тихо, что никто ее и не услышал.

Ленка, уплетая уже третью котлету, обращаясь в основном к Инне, торопливо рассказывала:

– Вы ж знаете, у меня на сегодняшний день только два претендента на руку и сердце. Хотя вернее будет так: на сердце претендует вчерашний, который Овсянка... Господи, девки, из него ж любые веревки можно вить! Будет носки стирать и воду пить! Но каша есть каша, на третий день от одного вида затошнит... А другой – как ты, Инка, говоришь – чистая копченая колбаса! И вкусно, и вредно! И хочется, и колется! Только вот сердце мое ему и на фиг не нужно!

– Ленк, а чередовать их никак нельзя? Неделя – копченая колбаса, неделя – желудок лечим, а?

– Инка, ты о чем? Я вообще-то замуж хочу, чтобы и в горе, как говорится, и в радости... Чтоб семья настоящая была, муж настоящий! Моя Катька вот-вот замуж выскочит, и останусь я одна... Да и вообще фамилию сменить надо! Не хочу быть Найденовой! У нас в детдоме много Найденовых было. Кого на вокзале нашли, кого на крыльцо подбросили. Меня, например, из пригородной электрички принесли... Я ж в семье нормальной никогда не жила, вот и не знаю, что лучше: тоскливая жизнь с овсянкой или как у тебя, Ларионова, – красивая, но с постоянным дискомфортом в эпигастральной области...

– Не знаю... Я бы с Семой и дня не прожила! – Инна развернулась к стоящей у окна Маше, держа обеими руками большую красную кружку с зеленым чаем. – Мышь, а тебе не противно? У него ж вся кожа в веснушках...

Маша молчала, смотрела куда-то вдаль, поверх высокого забора, внимательно разглядывая кусок ярко-голубого неба, ограниченного пределами кухонного окна. Потом повернулась к Ленке, тихо сказала улыбаясь:

– Ленусь, а ты нас познакомь... И с Овсянкой, и с Колбасой, по очереди... Вот тогда и посоветуемся!

– Слушай, а это идея! Молодец, Мышонок!

– Все, договорились! – тут же подхватила Инна. – В следующий выходной вези сюда! Кому первому будем смотрины устраивать? Я лично предпочитаю колбасу, и чем сырокопченее, тем лучше...

– Нет, девочки! В следующий выходной мы втроем едем в деревню к Овсянке, он временно там с мамой живет. Вы, конечно, в наши планы не входите, но я скажу, что вы мои бедные родственницы, хотите в бане с мылом помыться...

Инна расхохоталась громко, с удовольствием, откинув назад красивую голову. Маша лишь улыбнулась сдержанно, опять отвернувшись к окну. Ленка подобрала с тарелки хлебным мякишем последние крошечки, поглаживая себя по животу, задумчиво посмотрела на большую сковородку с котлетами. Потом решительно отодвинула тарелку, встала из-за стола.

– Все, пошли купаться! После дождя вода теплая, мягкая, для кожи полезная!

– Ну ты ж еще не Овсянкина жена, чтоб о пользе думать!

– Ларионова, не рассуждать! Иди купальник надевай! Мышонок, ты идешь?

– Нет, я посуду помою...

– Инка, тебе не стыдно? Она что у тебя здесь, горничной служит? Или кухаркой?

– Да ладно тебе, Лен... – скривила ухмылкой губы Инна, глядя в Машину спину. – Ты ж знаешь, она пока своего начальника не накормит, с места не двинется! Преданный юрисконсульт Арсения Ларионова! И на службе, и в быту!

– Ну что ж, служи, Мышонок, служи...

Маша грустно проводила их глазами, пока они шли по двору, помахала рукой обернувшейся от ворот Ленке. «Служи, Мышонок, служи...» Она и служит, вот уже двадцать лет служит! С того самого дня, как Инка впервые привела к ним в общагу своего жениха Арсюшу, высокого улыбчивого парня с яркими серо-голубыми глазами, пронзительными и завораживающими. Странное что-то случилось с Машей в тот вечер их первого знакомства. Даже и влюбленностью это нельзя было назвать. Скорее, гипноз какой-то, ступор, полная блокировка... В присутствии этого парня она терялась совершенно, сама себе казалась похожей на желе, не управляла ни мыслями, ни желаниями своими, не видела, не замечала никого вокруг... А без него просто умирала. Он полностью проник в ее суть, занял собой все ее личное человеческое пространство. Потребность видеть его, слышать его голос со временем превратилась в зависимость сродни алкогольной или, хуже того, наркотической... Она не завидовала Инне, не ревновала и не злилась. И сделать с собой ничего не могла. Пробовала, конечно, освободиться, даже вот замуж за Семена вышла и Варьку родила...

Она и Иннину с ней бесцеремонность терпит только из-за необходимости терпеть. Куда ж денешься? Приходится называться подругой, хотя никакой дружбой тут никогда и не пахло! Тогда, двадцать лет назад, перепуганную насмерть Инну привела к ним в общежитие Ленка, отбив ее у компании сильно подвыпивших пятикурсников. Ночью, проходя по длинному коридору, услышала за одной из закрытых дверей возню, сопровождающуюся истерическими женскими криками, и не раздумывая с размаху вышибла ногой дверь, ворвалась вихрем, как заправская героиня крутого боевика, ничего не видя вокруг себя, работая отчаянно кулаками. И потом тоже все было как в кино: и восхищение спасенной от позора Инны, и пожизненная благодарность ее родителей, не без помощи которых детдомовке Ленке удалось попасть в коллегию адвокатов, и ужас протрезвевших пятикурсников... С тех пор и началась эта странная дружба: Ленка с удовольствием общалась с ними обеими, Маша терпела изо всех сил Инну... А Инна и разрешала ее терпеть, даже не давая себе труда скрывать свое раздражение. А что? Наверное, очень удобно всегда иметь под рукой девочку для битья, тихую серую мышь, выплескивать всю свою помойку, зная, что на тебя не обидятся...

От скрипа лестничных ступеней за спиной что-то бухнуло и дернулось у нее в голове, где-то между глаз, как бухает и дергается вот уже двадцать лет... Маша развернулась навстречу спускающемуся к ней со второго этажа Арсению, губы сами собой растянулись в счастливой глупой улыбке: зачесанные волной назад пшеничные волосы, острый как бритва взгляд ярких серо-голубых глаз, невозможной белизны рубашка с короткими рукавами, чуть кривоватые крепкие ноги, руки, как обычно, засунуты в карманы брюк, запах дорогого одеколона бьет в ноздри тугой волной...

– Ты завтракать будешь?

– Нет, Мышь, некогда мне...

– А кофе? – уже в спину ему отчаянно крикнула Маша.

– Все, Мышь, меня здесь нет! До завтра! – донеслось до нее уже с крыльца.

Он быстро заскочил в свой стоящий у ворот новенький синий «фольксваген», сорвался с места, оставив после себя легкое облачко пыли на уже просохшей от дождя дороге. Маша стояла, смотрела вслед, медленно приходя в себя, глядя отрешенно на возвращающихся после купания Инну и Ленку.

– Мышь, а куда это он так рванул? – спросила подошедшая Инна. – Сегодня же выходной...

– Не знаю. Ничего не сказал.

– Он вообще в последнее время не в себе... Сдается мне, бабу завел! Ты ничего не слышала такого на фирме?

– Нет, не слышала...

– Господи, никакого от тебя толку нет, Мышь! Не видела, не слышала, не знаю... Амеба! У тебя ж свой интерес должен быть!

– Какой? – испуганно спросила Маша.

– А такой! Вот не дай Бог свалит Арсюшка к другой бабе, молодой и красивой, и она быстренько уберет с фирмы всех подруг бывшей жены!

– Как это – свалит? Ты что, Инна?!

– Да шучу я, шучу! Не дам я ему свалить. Что я, дура, что ли? Костьми лягу... Я ж классическая бездельница, любительница копченой колбасы, и ни на какую овсянку мне уже никогда не пересесть... Фу, даже думать об этом не хочу! Чур меня...

– Мышонок, дай пожрать чего-нибудь! С голоду умираю! – заныла Ленка, заходя на кухню.

– Да ты ж недавно ела! – удивилась, как обычно, Маша.

– Ну и что! Ты ж знаешь, я всегда есть хочу...

Да, есть Ленка хотела всегда, в любое время суток, особыми вкусовыми пристрастиями не страдала, ела, как говорится, «все, что не приколочено», оставаясь при этом на удивление стройной. И красотой ее Бог тоже не обидел. Все было в ней пропорционально и правильно: и большие распахнутые глаза, и прямой носик, и классической формы губы милым бантиком... Не было в Ленке только женского обаяния, тонкого шарма, приятной ленивой грациозности, просто отсутствовало все это напрочь, выбито навсегда в детдомовских драках, уничтожено в борьбе за выживание, за кусок хлеба, за возможность жить той сытой и красивой жизнью, которая грезилась ей ночами в огромной интернатской спальне на двадцать железных коек... Зато всего этого было вдоволь в капризной балованной Инне – и шарма, и обаяния, и барской ленивости. «А меня почему-то природа ничем не наградила, – думала Маша, глядя на подруг. – Серая Мышь, она и в Африке Серая Мышь...»

Ей вдруг нестерпимо захотелось быстрее уехать отсюда в свою квартиру, где вот уже второй день хозяйничала Варька, их с Семеном дочь, готовясь к очередному экзамену. И вообще, скоро выпускной вечер, а у девчонки даже платья нет! И куда поступать, они еще не решили... Вот, кстати, и Семен показался во дворе...

– Семен, собирайся, поехали! – крикнула Маша в открытое окно кухни.

– Мышь, ты что, день только начинается! А кто баню будет топить? Мы ж вчера хотели! – возмутилась Инна неожиданным поворотом событий.

– Маш, не забудь, в следующий выходной едем к моему Овсянке! Я тебе позвоню!

– Мышь, в чем дело? Ты никуда не поедешь! Пусть Семен уезжает, тебя потом Ленка отвезет! – продолжала капризно требовать Инна.

Под ее причитания она быстро собралась, расцеловалась с Ленкой, махнула на прощание им обеим рукой и села в машину к сердитому Семену, которому не разрешила даже пообедать.

– Ничего, Сема, дома поешь... Не сердись!

– Да я не голодный... Просто непонятно, Маш, зачем мы сюда ездим. Не нравится мне... Давно тебе говорю – давай свою дачу купим! Эта стерва обращается с тобой как со служанкой, а ты терпишь! Почему? Ты же в сто раз умнее и красивее ее!

«Ну да, красивее... – усмехаясь, подумала Маша. – Я для тебя с первого класса всех красивее и лучше... Как сел со мной за одну парту, так и не отошел ни на шаг больше!» В их поселковой школе Семен Ильин слыл первым хулиганом и двоечником, всем своим видом полностью соответствуя классическому образу: рыжие вихры его торчали задорно в разные стороны, крупные рыжие веснушки горели яркими огоньками на облупленном носу, ворот рубахи помят и распахнут до неприличия ввиду отсутствия пуговиц, потерянных в отчаянных драках. «Кто к Машке Серовой близко подойдет – дам в глаз!» – предупредил Сема всех потенциальных соперников. Хотя никто на нее особо никогда и не покушался. Кому интересна тихая серая мышка-зубрилка, отличница-скромница, мамина дочка да бабушкина внучка?

«Машенька, а вдруг он и в самом деле не даст к тебе хорошему парню подойти?» – сокрушалась мама. «Да ладно тебе, Оля... – успокаивала ее бабушка. – Ильины семья справная, крепкая... Они все по молодости драчуны да вояки, а потом ничего, все в люди выходят... Дай Бог, и у Семки все образуется!» Оно и образовалось... Через месяц после Инниной свадьбы Маша, отпросившись в деканате на неделю «по семейным обстоятельствам», заявилась неожиданно в свой поселок. «Так ты жениться на мне будешь или нет?!» – ошарашила она в первый же вечер Семена, почти уже потерявшего надежду на Машины руку и сердце после ее поступления в институт. «Буду, конечно... А когда?» – «Завтра пойдем и распишемся... А свадьбу через два месяца сыграем, когда я на каникулы приеду!»

А потом были и свадьба, и белое платье, и крики «Горько!», и деревенское гулянье, растянувшееся на целую неделю. А семья у Семена действительно оказалась справной, права была бабушка. Сложились Ильины родители, братья и сестры, бабушки и дедушки, да и купили молодым квартиру в городе, чтоб не жить им порознь, пока Маша учится в своем таком хорошем престижном институте... И насчет Семена мудрая Машина бабушка не ошиблась. Он довольно быстро нашел в городе работу – его взяли слесарем в автосервис, со временем заимел он и свою постоянную клиентуру, стал зарабатывать прилично. А вскорости и Варька на свет появилась...

Живи да радуйся, Мышь Серая, чего тебе еще! Забудь про Копченую Колбасу, ешь себе Овсянку с хреном! Так нет, не получается... Ни себе счастья, ни Семену, ни Варьке...

Маша потянулась последний раз, выползла из-под одеяла, нехотя встала с постели. Почему по утрам бывает так тяжело на душе? Пробуждение ведь должно быть радостным, она, душа-то, петь должна во все горло, а вместо этого капризничает, хмурится, все ей не так... Может, гимнастику сделать? Или педали на тренажере покрутить? Нет, не хочу...

Маша долго стояла под прохладным душем, подставив лицо под упругие капли, смывала с себя остатки сна, где, как обычно, присутствовал он, и только он, Арсений, в разных вариациях, ситуациях, ипостасях и образах. Интересные ей иногда снились сны. Там была у нее другая жизнь, недоступная, почти фантастическая. Счастливая, одним словом. А жить-то, просыпаясь, надо этой жизнью, здесь и сейчас...

– Мам, ну сегодня-то пойдем платье покупать? Выпускной через неделю уже! – встретила ее вопросом Варька, сидя за кухонным столом и старательно намазывая тончайший слой масла на маленький кусочек бородинского хлеба. Маша подошла, поцеловала ее в рыжую макушку, села напротив.

– Доброе утро, дочь. Ну что ты мучаешься, возьми нормальный кусок, намажь хорошенько маслом! Ты ж этих малюсеньких кусочков все равно десяток за утро съешь! Только обманываешь себя... Кто тебе сказал, что ты толстая?

– Да твоя подруга драгоценная, тетя Инна Ларионова сказала!

Варька соскочила со стула, изогнулась в причудливой позе, пытаясь изобразить Инну, жеманным голосом произнесла:

– «Варюша, ты знаешь, в твоих веснушках что-то есть... Если б ты не была таким колобком, что-то из тебя и можно было б сотворить...»

Потом быстро села на место, отправила в рот свой миниатюрный бутерброд целиком. Прожевав, громко сказала:

– Все! Больше есть не буду!

– Варенька, так нельзя... Ты совсем не толстая, поверь мне! Просто у тебя кость широкая, как у папы, а жира лишнего ни грамма нет! Ты ж у нас сама по себе – яркая индивидуальность! Таких шикарных темно-рыжих волос ни у одной женщины на свете нет, уж поверь мне! И таких ярко-синих глаз ни у кого нет! А в сочетании с твоими веснушками знаешь как это смотрится? Улет! А если похудеешь, глаза будут голодными, злыми, несчастными... Да тетя Инна тебе просто завидует черной завистью, а ты и повелась, дурочка...

– Ну и ладно, ну и убедила!

Варька быстро намазала маслом большой кусок хлеба, положила сверху сыр, кусок колбасы, ломтик лимона и с упоением впилась зубами в толстый бутерброд, тихо рыча от удовольствия.

– Ты моя умница! – Маша, смеясь, допила кофе, уже на ходу чмокая дочь в веснушчатый носик. – Все, Варюша, меня здесь нет!

– А платье?!

– Позвони мне в конце дня, встретимся в городе!

Июньское утро встретило щебетом птиц, приятной прохладой. Как хорошо, что на работу можно ходить пешком! Целый час неторопливой ходьбы по утреннему городу – что может быть лучше! Да еще прибавить к этому удовольствию радостное предвкушение от того, что сейчас увидит его...

В общем, можно сказать, жизнь состоялась. Все замечательно, Серая Мышь, вперед!

В ее кабинете уже вовсю работал кондиционер, компьютер за Аркашиным столом был включен, и даже текст документа – его вчерашнего задания – был наполовину набран. Молодец мальчик! Поначалу, когда Арсений привел его, Аркашу, ей в помощники, она было возмутилась: сама не сильно загружена, да и не понравился он ей... Это потом выяснилось, что папа его – однокашник Арсения, друг детства, можно сказать. «Ну понимаешь, Мышь, не мог я ему отказать! Сейчас молодым на работу практически не устроиться, юристов знаешь сколько наштамповали! Плюнешь на улице – в юриста попадешь... – объяснял ей свой поступок Арсений. – Он смышленый мальчишка, пусть работает, опыта набирается... Может, когда и пригодится еще!» Аркаша действительно очень ей пригодился – оказался не просто смышленым мальчишкой, а и вполне интересным собеседником, обладающим тонким чувством юмора и забавной доморощенной склонностью к психоанализу.

А кстати, где он? Опять, наверное, около Алены сидит...

Маша прошла в приемную, открыла дверь. Так и есть. Парень сидел напротив секретарши, которая, положив одну красивую ногу на другую, медленно поворачивалась перед ним на крутящемся стуле, опираясь на высоченную шпильку. Белоснежная блузка, юбка почти по самое ничего... Красота! Белокурые волосы тщательно уложены в мудреную какую-то косу, которая, как маятник, раскачивается за спинкой стула в такт ее плавным движениям. «Ничто так не красит женщину, как перекись водорода!» – вспомнила Маша Аркашиного производства шутку в адрес Алены. Пухлые, чуть тронутые блеском губы девушки изогнулись в усмешке, красивые наглые глаза снисходительно прищурены... «Кокетка, мать твою! Моя Варька в сто раз тебя интереснее...» – вежливо улыбаясь, подумала Маша, подходя к Алениному столу.

– Доброе утро, молодые люди! Арсений Львович на месте?

Алена медленно повернулась к ней на своем крутящемся стуле, окинула оценивающим наглым взглядом. И ничего не успела ответить – дверь в кабинет Арсения резко открылась. Маша отпрянула, увидев его бледное злое лицо.

– Зайди! – рявкнул он ей. Тут же резко развернулся, пошел в глубь кабинета. – Почему он у тебя без дела шляется? – накинулся он на Машу, как только она закрыла дверь. – Уволю к чертовой матери! Ты что, без него не справляешься? Молокосос!

– Арсений, но ты же сам его привел... – растерянно залепетала Маша. – Он хороший мальчик и нигде не шляется... А что в приемной сидит – так он же интересный парень, и Алена ему нравится...

Лица его она не видела. Арсений стоял у окна, держа сжатые в кулаки руки в карманах брюк, покачивался с пятки на носок. Молчал. Потом неспешно произнес:

– Ладно, Мышь, иди к себе... Извини...

Маша вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Аркадия в приемной уже не было. Алена сидела в прежней своей позе. Чуть улыбаясь уголками рта, смотрела на Машу. От ее насмешливо-наглого взгляда стало не по себе, захотелось поскорее уйти. «Тоже мне, Шерон Стоун... И почему я всегда теряюсь, когда на меня так смотрят? Сбегаю с поля боя, побросав все знамена...» – с досадой думала Маша, медленно подходя к дверям своего кабинета.

Аркаша сидел за своим столом, близоруко уткнувшись носом в экран монитора, пальцы его проворно бегали по клавиатуре.

– Почему очки не носишь? – проходя мимо, бросила Маша. – Выпендриваешься все? Не видишь же ни фига...

– Что надо, увижу...

Маша прошла к подоконнику, нажала на кнопку чайника, достала из шкафчика банку с растворимым кофе, две большие одинаковые кружки.

– Давай кофейку дернем, Аркаш... Что-то мне плохо от твоей Алены. От нее волны какие-то агрессивные идут. Красивая девка, почему только злобная такая?

– Потому и злобная, что красивая.

Аркаша встал из-за стола, присел в низкое кресло за маленьким журнальным столиком.

– Какая связь? – удивленно уставилась на него Маша, наливая кипяток в кружки с кофе.

– Ну понимаете, Марь Владимировна, если женщине природа дала красоту, она, эта женщина, абсолютно искренне считает, что впридачу ей автоматом полагается абсолютно полный набор всяческих материальных благ. А если этих благ у нее на данном этапе нет, то в этом оказываются виноваты все окружающие, в том числе и вы...

– А чего ей не хватает? Говорят, она из хорошей семьи, и бабушка у нее генеральша какая-то...

– Да врет она все! Про семью не знаю, может, она у нее в родном Мухосранске и хорошая, а здесь у нее никого нет, комнату снимает где-то на окраине.

– Как комнату снимает? У нее ж местная прописка есть, я сама видела, когда документы проверяла!

– Так она купила прописку у той самой генеральши, которую за свою бабушку выдает. Без прописки даже на швейную фабрику сейчас не устроишься, не то что на приличную фирму. А ей непременно надо на приличную, чтоб и шеф был приличный, и состояние у него соответствующее, и сам из себя ничего, не совсем дряхлый старичонка... Вот наш Арсений Львович, например, полностью всем параметрам соответствует...

– Ты что, хочешь сказать, что она на него глаз положила?

– Ну вы даете... Все уже все знают, одна вы на белом облаке сидите... Хотя правильно, вы ж подруга его жены... А жены о таких вещах узнают, как всегда, последними. Она и меня-то разводит только для того, чтоб шефу досадить, ревность вызвать. Все белыми нитками шито.

– А зачем ты тогда ведешься, если все понимаешь? Сидишь около нее целыми днями? Нравится она тебе, что ли?

– А она всем нравится. От нее аромат стервозности идет одуряющий, на мужиков действует, как валерьянка на котов...

– А ты б на ней женился, Аркаша?

– Да на фиг я ей сдался, я ж параметрам не соответствую. У меня и фирмы своей пока нет...

Аркаша замолчал, понуро рассматривая пустое дно кружки. Маша тоже молчала, так и не притронувшись к своему кофе. Внутри у нее все окоченело от страха, даже горло сдавил сильный спазм, будто по нему провели чем-то холодным и шершавым. «Какая я слепая, Боже мой... Опасность созрела прямо на моих глазах, а я ничего и не заметила. Он же месяц уже хмурый ходит и злой. Я думала, он просто устал...»

Она заставила себя встать, села за свой стол, задумалась. Да нет, не может быть... Аркаша просто влюбился в эту красивую девчонку, вот и мерещатся ему счастливые соперники. А Арсений любит Инну, всегда любил, она видела, она это точно знает... Они вместе – Арсений и Инна – давно стали частью ее жизни, она приняла это для себя навсегда, привыкла к своей бедной однобокой любви, приспособилась, смирилась... И вот на тебе! Алену ей уже не пережить...

Она сидела, тупо уставившись в бумаги, прислушиваясь к нарастающей пульсирующей боли в затылке, переживая сильнейшее, настоящее по глубине эмоций предательство по отношению к себе. Предательство, которого нет... «Чего ты хочешь, Мышь Серая... – нашептывало ее собственное, поселившееся много лет назад и уже основательно в ней прижившееся унижение. – Насобачилась за столько лет прятать, скрывать свое чувство, греться своей однобокой мышиной любовью около чужого счастья, и хватит с тебя!»

Весь день она автоматически что-то делала, отвечала на звонки, подписывала не глядя какие-то бумаги, даже обедала, не понимая, что она ест и зачем вообще нужно есть, зачем улыбаться коллегам и что-то говорить и зачем вообще жить... К концу дня, поднеся к уху в очередной раз зазвонившую телефонную трубку, не сразу узнала голос дочери:

– Какое еще платье, Варя! Я на работе, не мешай мне... – И тут же, словно опомнившись, быстро затараторила, гася Варькино готовое прорваться слезами возмущение: – Ой, Варечка, все, бегу-бегу! Ты где? Все-все-все! Стой там, я быстро! Я уже почти с тобой! Сейчас отпрошусь только!

Маша быстро дошла до приемной, целенаправленно двигаясь в кабинет Арсения, отметив краем глаза пустующее Аленино кресло. Тихо открыла дверь и замерла на пороге. Арсений стоял к ней спиной, нежно и крепко обнимая Алену, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Красивая головка девушки, прижатая его большой рукой, уютно устроилась между его плечом и шеей. В этом его раскачивании было что-то совсем интимное, трогательное, будто он держал в руках любимого ребенка, которого надо успокоить, да пошептать на ушко всякую всячину, да подуть на ушибленное место...

Маша тихо закрыла дверь, медленно вернулась к себе. «Господи, какая она счастливая... Как я ей завидую, Боже мой! И даже не белой завистью, а самой настоящей, черной, жестокой, жгучей, едкой, как серная кислота...» Она рассеянно огляделась, ища сумочку, и, не попрощавшись с Аркашей, который удивленно на нее таращился, вышла на улицу, медленно побрела в сторону центра.

– Что-то случилось, мам? Все в порядке? – тревожно допытывалась у нее Варька. – У тебя такое лицо...

– Все хорошо, Варюша, просто устала очень. Пойдем, выберем тебе самое красивое платье.

Они долго ходили по магазинам, счастливая и возбужденная Варька примерила уже кучу нарядов. Модельной походкой выходя из очередной примерочной, крутилась перед Машей, требуя оценки и совета. От мелькания пестрых тряпочек, поясочков, шарфиков кружилась голова, рябило в глазах. Да и ценных советов дочери она не могла дать, потому как ей нравилось абсолютно все, что бы ни надела Варька. Сама Маша воспринимала одежду как некую жизненную необходимость, соответствующую случаю: в гардеробе надо иметь пару строгих костюмов для работы, выходное нарядное платье и комфортную спортивную одежду для прогулок и дачных уик-эндов. Она никогда не понимала Инну, которая, округлив от ужаса глаза, рассказывала ей о своем позоре, выразившемся в том, что ее видели в общественных местах дважды в одном платье. В чем состоит этот самый позор, до нее ну никак не доходило, хоть убей! Да и действительно, что с нее возьмешь, с Серой Мыши? Хватает ей для жизненного комфорта обычной серой шкурки, а большего, видимо, и не дано... Не развито в ней чувство вкуса к одежде, не привито в детстве ни мамой, ни бабушкой, сельскими учительницами, вырастившими ее в полном отсутствии в семье мужей и дедушек.

– Главные достоинства женщины – ее душа да умная голова, – говорила бабушка, наблюдая за Машей, подолгу разглядывающей свое отражение в зеркале. – Кто душу разглядит, тот и счастлив будет! А все остальное, внученька, так, мишура, сорочий обман...

– А вдруг мою душу никто не разглядит, бабушка? – пугалась Маша, надевая на школьный вечер свою обычную белую блузку со строгим воротничком и стягивая собранные на затылке волосы желтой аптекарской резиночкой.

– Не бойся! Кому суждено – тот разглядит! А кто как сорока на блестящее падок, тому и душа твоя без надобности...

– А почему тогда мамину душевную красоту никто не разглядел?

– Не судьба, значит... И мамину не разглядели, и мою тоже...

– А кто мой отец, бабушка?

– Не знаю. Не сказала мне мать твоя тогда ничего. Приехала на каникулы – уже беременная была, институт пришлось заочно заканчивать... Потом только призналась, что отец твой и не знает даже, что ты у него есть! Это она так решила: если не смог полюбить – пусть и про ребенка не знает! Грех-то какой на человеке... Любила она его сильно, Машенька. По-моему, и до сих пор любит... А твою красоту душевную разглядят, ты не сомневайся! Вон Семка Ильин – так и вьется вокруг! Сумеет разглядеть – счастлив будет, и тебе за его счастье воздастся, уж поверь мне...

– Мам, посмотри! – вывела ее из задумчивости Варька, остановившая наконец свой выбор на открытом легком платье нежного бирюзового цвета, который изумительно шел к ее рыжим волосам. Маша посмотрела на ценник, и брови ее от удивления автоматически поползли вверх. Ничего себе... Нет, для Варьки ей не жалко было абсолютно ничего, надо так надо... Просто странно осознавать, как это стоимость маленькой шелковой тряпочки может быть соизмерима с двумя ее месячными зарплатами. А платил ей Арсений очень щедро! Иногда даже неловко было получать эти деньги: ей казалось, что она их и не заработала вовсе...

Он вообще никогда не был ни жадным, ни расчетливым. Казалось, он вообще не считает денег. Любой сотрудник его фирмы мог запросто попросить у него и материальную помощь, и ссуду, и подарки Арсений всем любил дарить самые что ни на есть шикарные, неожиданные, причем делал это всегда с видимым удовольствием, радуясь, как мальчишка, неописуемым искренним восторгам одаряемого. «Нет, совсем не дура губа у этой провинциальной стервочки, нашла кого охмурить, – думала Маша, наблюдая за суетой продавщиц обувного магазина, где Варька примеряла уже десятую пару туфель. – Девочка сделала абсолютно правильный выбор...»

– Мам, я правильный выбор сделала, как ты думаешь? – услышала она голос дочери. Варька стояла перед ней, держа на весу изящные белые туфельки с открытой пяткой.

– Да, Варюша, ты сделала абсолютно правильный выбор, – улыбаясь отрешенно, сказала Маша.

Дома их уже поджидал Семен с горячим ужином, с бутылкой сухого красного вина. После ужина они сидели на диване, умильно и одинаково улыбались, глядя на свое рыжеволосое крутящееся перед зеркалом чадо в шикарном дорогом платье. «Вот оно, счастье... Руками потрогать можно. Живи, как говорится, и радуйся. А на душе не только кошки скребут, там еще и камни тяжелые ворочаются, и черный дождь вперемешку с пеплом шуршит не переставая...» – думала Маша, возвращаясь мысленно вновь и вновь в пережитое: вот она открывает дверь и видит раскачивающегося из стороны в сторону Арсения, баюкающего в руках Алену, прижимающего сильно и нежно ее голову к плечу...

– Маш, ты болеешь, что ли? – услышала она участливый голос Семена. – У тебя глаза какие-то сильно температурные. – Или устала? А может, давай в отпуск махнем? На недельку, а, Маш? Пока у Варьки вступительные экзамены не начались? А с Сенькой я сам договорюсь...

– Не смей никогда называть его Сенькой! Какой он тебе Сенька? Я же просила тебя! Я же как человека тебя просила!

Неожиданно для себя Маша истерически расплакалась и не могла остановиться, чувствуя, почти физически ощущая стыд от своих этих слез, от обескураженности мужа и дочери, растерянно застывших над ней в нелепых позах.

– Варька, валерьянку неси! – скомандовал наконец Семен.

Смешно подогнув колени и неловко ковыляя на высоченных каблуках, Варька бросилась в кухню, загремела попавшимся на пути стулом.

– Пап, да нет у нас никакой валерьянки! – испуганно орала она уже оттуда.

– Ну просто воды принеси!

Выхватив у подбежавшей дочери стакан, Семен набрал полный рот воды и, смешно вытаращив глаза, изо всех сил брызнул на Машу. Вздрогнув, она мгновенно перестала плакать, испуганно уставившись на мужа:

– Ты что, с ума сошел?

– Так растерялся я... Ты ж раньше никогда так не плакала... А водой нас с братьями в детстве бабушка лечила. Подойдет всегда неожиданно, да ка-а-ак брызнет!

– Ну не знаю как насчет лечения, а заикой на всю жизнь человека можно оставить! – уже со смехом сказала Варька, стряхивая с нового платья прилетевшие редкие брызги.

Они посмеялись еще втроем, потом попили вместе чаю с тортом, беззлобно переругиваясь на тему очередности мытья посуды. Вспомнив удачно и к месту про морской закон, Маша с Варькой быстро выскочили из-за стола, торжественно нацепили на Семена фартук и ушли спать.

Маша заснула в то же мгновение, как голова ее коснулась подушки. «Хорошее успокоительное придумала Семенова бабка... – успела подумать она засыпая. – Завтра трудный день, надо будет все рассказать Инне... А может, с Ленкой сначала посоветоваться? Ладно, утро вечера мудренее...»

Она уже не слышала, как в спальню вошел Семен, не видела, как долго смотрел на нее, спящую, как переливались в его рыжих глазах теплота, любовь, забота и тревога, вместе взятые...

– Мышонок, а может, тебе все-таки показалось? Ну подумаешь, приобнял шеф секретаршу... Да я тебе сколько угодно анекдотов расскажу на эту тему! – рассуждала Ленка, поедая уже третью отбивную подряд.

Они сидели втроем на Машиной кухне, пытаясь осмыслить сложившуюся критическую ситуацию. Инна курила одну сигарету за другой, ничего не ела, молчала отрешенно, как будто разговор касался не ее, а какой-то другой женщины.

– Вы знаете, девочки, я всю жизнь ждала чего-то подобного. И ждала, и не верила, что именно со мной это может произойти... – наконец заговорила она, потушив очередную докуренную до фильтра сигарету в переполненной окурками пепельнице.

– Да ладно, не впадай в панику! Ничего же еще не случилось! – оптимистично провозглашала с набитым ртом Ленка, жестикулируя ножом и вилкой.

– Конечно, не случилось! Когда случится, уже поздно будет боржоми пить! А сейчас-то что делать? – прикуривая дрожащими пальцами очередную сигарету, допытывалась Инна. – Истерику ему закатить? Алене этой волосенки повыдирать?

– Ты что, ни в коем случае! Она тебе только спасибо скажет! Он после этого уж точно к ней свалит, даже и не сомневайся... И так, наверное, надеется, что Мышь все тебе рассказала...

– А что, что тогда делать? – истерила Инна.

– Ничего не делать... Жить как прежде. Быть хрупкой и нежной, никчемной и бестолковой в житейских делах, постоянно мелькать у него перед глазами в образе живого укора совести...

– Так я и в самом деле никчемная и бестолковая в этих самых делах! Только и умею, что за собой следить, всю жизнь на это положила... Сколько я денег оставила в салонах да тренажерных залах! Нет чтоб дуре заначки делать на черный день...

– А кстати, поговорим-ка на всякий случай о вашем совместном имуществе. – Ленка отодвинула подальше совершенно чистую, как всегда, тарелку, освобождая около себя пространство. – Квартира ваша на чье имя оформлена?

– Ее Арсюше родители подарили, я там только прописана...

– Так... – задумчиво произнесла Ленка. – А дача?

– А дача по наследству ему досталась, вы ж помните, там раньше его родители жили, мы еще к ним в гости ездили... А машина моя на меня оформлена, я это точно знаю!

– Да что машина! – раздраженно произнесла Ленка. – Груда железа твоя машина! Ну и дура ты, Ларионова...

Помолчали. Инна лупила растерянно красиво накрашенными глазами, готовясь вот-вот расплакаться. Ленка прикурила сигарету, выдыхая дым, повернулась всем корпусом к Маше:

– Слушай, Мышь, а магазины у него как оформлены? На имя фирмы или на него?

– Были на него...

– То есть как это были?!

– А он их продал... Я недавно занималась оформлением бумаг, уже даже и свидетельство на право собственности покупатель получил... А площади мы теперь у того же покупателя арендуем...

– Ну а как он объяснил-то хоть это? Говорил тебе что-нибудь?

– Да я и не спрашивала. Он дал мне задание – я выполнила, и все...

– Ну молодец, исполнительная ты наша! Теперь у этой дуры вообще ничего нет! – выразительно вскинув руку в сторону Инны, провозгласила Ленка. – Все приберет к рукам твоя васнецовская Аленушка на камушке!

– Да подождите, девочки, паниковать... Ничего же страшного не случилось! Да и не может Арсений поступить подло, он не из таких... – тихо рассуждала Маша. – Вы знаете, мне что-то странное показалось в том, как он ее обнимал. Не как влюбленный мужчина обнимает женщину, а как-то по-другому... Как отец, что ли...

– Да что ж тут странного-то? – возмутилась Ленка. – Он на двадцать лет старше ее! Она для него во всех ипостасях существует – и как женщина, и как ребенок... Слушай, Инна, а это идея! Может, тебе срочно забеременеть?

– Ну да, вспомнила баба, як дивкой була! Он уже месяца три ко мне не притрагивался!

– Как это? – ужаснулась Ленка. – Ничего себе, как все запущено... А что ж ты раньше-то молчала?

– Да я думала, у нас такая гармония... Как в том анекдоте: ему не хочется, а мне и не надо...

– Вот двадцать лет тебя, Ларионова, знаю, а даже и предположить не могла, что ты такая наивная идиотка!

– Ой, Лен, хватит уже! Мне и так хреново, еще ты тут со своими оценками!

Инна наконец расплакалась, не сдерживая больше слез, размазывая черные потоки туши по щекам. Ленка виновато суетилась, совала ей в руки салфетку, что-то тихо приговаривая, гладя по плечам. Инна, капризно отмахиваясь от Ленкиных жалостливых причитаний, плакала еще горше, как будто та и была в этот момент ее главной обидчицей, недостойной ее, Инниного, прощения...

Маша молча сидела за столом, наблюдая за ними. Странное чувство овладело ею. Где-то было оно сродни обыкновенному злорадству, и в то же время она искренне, по-бабьи жалела эту женщину, с которой – кто знает – и не общалась бы никогда, не будь она женой Арсения. А может, это была злорадная жалость, если вообще такое чувство имеет место быть...

– Пойдем, умоемся...

Ленка обняла Инну за плечи, увела в ванную. В кухню заглянула любопытная Варька, шепотом спросила:

– Мам, что-то случилось? Какое у вашей королевны горе?

– Иди, Варь, к себе... И не вздумай подслушивать никогда! Не царское это дело, дочь!

– Да что я, маленькая, чтоб подслушивать? Я ж так, из женской солидарности, можно сказать... Да и интересно, отчего богатые тоже плачут...

– Варя!

– Все-все, ухожу-ухожу, меня здесь больше нет...

Инна вышла из ванной умытая, с опухшим от слез лицом.

– Мышь, дай косметику какую-нибудь... Пудру, тушь... Не могу же я в таком виде на улицу выйти!

– Инна, я же не крашусь...

– Что, вообще? – ужаснулась Инна, внимательно разглядывая Машино лицо. – Надо же, никогда не замечала...

«Ты вообще и меня-то никогда не замечала, смотрела всегда как на белую стену», – подумала Маша. Вслух же произнесла:

– Сейчас у Варьки попрошу... Варюша! – крикнула она в сторону комнаты, где сидела дочь. – Принеси тете Инне свою косметичку, пожалуйста!

Варька тут же появилась в дверях, держа в руке большую яркую сумочку с косметикой, с любопытством рассматривая Инну.

– Покажи, что у тебя там... – Инна брезгливо сморщила губы, начала рыться в Варькиной косметике. – Боже, барахло какое... Я надеюсь, ты не на китайском рынке это все покупала?

Маша увидела, как вспыхнули на Варькином лице и без того яркие веснушки, сделала ей злые и умоляющие глаза, прося взглядом не хамить.

Варька вдруг широко улыбнулась, показав великолепные ровные зубы, заморгала наивно рыжими ресницами:

– Ой, что это с вами, тетя Инна? Какая вы страшненькая, оказывается... Без слез и не взглянешь! А косметика у меня хорошая, французская, настоящая. Родители на мою красоту неземную не скупятся... Хотя зачем мне? Красоту, ее ведь никакой косметикой не испортишь... Да вы берите, не стесняйтесь, вам-то надо...

– В кого ты такая хамка выросла, Варвара? Вроде мать твоя тише воды, ниже травы... Про отца я вообще промолчу! – со злобой бросила ей Инна.

– А я за всех, по закону компенсации...

– Ладно, Варя, иди к себе! – вмешалась в этот опасный диалог Маша.

– Как ты ее плохо воспитала, Мышь! – не могла никак уняться Инна. – Она меня совсем не уважает! Тоже, подружку нашла!

– Ладно, хватит на ребенка бочку катить! – заступилась за Варьку Лена. – Ты ж сама первая начала! Думай лучше, что тебе дальше делать!

– А что мне делать? Я не знаю... – сникла Инна, вертя в руках коробочку с пудрой.

– Значит, так, – многозначительно помолчав, сказала Ленка. – Ведешь себя с ним как обычно. И никаких истерик, поняла? В глазах – только счастье и радость, и улыбайся пошире... Не спрашиваешь, куда пошел, откуда пришел, да почему так поздно... И всячески демонстрируешь свою женскую слабость и никчемность. Только не переиграй, знаю я тебя... Ни в коем случае не дай ему понять, что ты знаешь про эту Алену. И болезнь себе какую-нибудь придумай красивую, интеллигентную... Арсюша у нас мужик шибко порядочный, мы его за три рубля не отдадим! Самим пригодится... Я вот думаю, может, нам чуть-чуть ревности организовать? А, Мышонок, как ты думаешь?

– Как это, ревности? – удивленно уставилась на нее Маша.

– Ну как, как... Вот звоню я, например, к Ларионовым домой. Арсюша берет трубку, а я ее кладу. Я снова звоню, он снова берет, я опять кладу... А потом трубку берет Инка и разговаривает со мной, как с мужиком, – извините, мол, уважаемый, прекратите свои звонки, вы ж понимаете, я мужа люблю, и вообще, я не такая, я жду трамвая...

– Ну да, а вдруг он, наоборот, обрадуется возможности меня кому-то сплавить? Нет, Ленка, такие игры – не вариант...

– Ну, тогда я не знаю... – развела руками Ленка. – Не хочешь в игры играть – можно действовать и более жесткими методами.

– Это какими? – насторожилась Маша.

– Какими, какими... Есть у меня парочка крутых знакомых, еще с интернатской юности, из «общества синих», знаешь про такое? Так вот, эти ребята одним своим видом напугать могут, а если слегка прижмут – твоей Алене мало не покажется...

– Нет! И не думай даже! Нам еще Уголовного кодекса в этом деле не хватало! Сами справимся! – остудила Ленкин пыл Маша.

– Да ладно, сами так сами... Но ты мне все равно эту Алену покажи, мне даже интересно стало... Я на днях к тебе на работу заскочу, разведаю обстановку. И вообще, время уже позднее, засиделись мы у тебя, Мышь... Давай, Ларионова, надевай улыбку на рожу да поезжай домой, поджидай своего верного любящего мужа, как и договорились... А кстати, вы не забыли, голубушки? – вставая из-за стола и направляясь в прихожую, спросила Ленка. – В субботу едем в деревню к моему Овсянке, баба Нюра нас ждет, пироги печь будет!

– А может, без меня? – заныла Инна. – Сама же сказала, чтоб я дома была, верного мужа поджидала...

– Ничего-ничего, поедешь, развеешься. Ты ж не просто так, ты ж ради подруги... Арсюша такие вещи понимает и приветствует! Так что жди, в субботу утром я за тобой заеду!

Маша по традиции расцеловалась с Ленкой, улыбнулась вежливо на Иннино небрежное помахивание рукой, закрыла входную дверь, вернулась на кухню. Вскоре туда же притащилась Варька, села за кухонный стол, сложив ручки одна на другую, как прилежная первоклассница.

– Ругать будешь? – спросила тоном напроказившего ребенка, хлопая рыжими ресницами.

– Да нет, разве такую вежливую девочку можно ругать? – в тон ей ответила, улыбаясь, Маша.

– Вот объясни мне, мам, одну вещь... – заговорила Варька задумчиво. – Вот когда тебя тетя Лена Мышонком называет, это воспринимается просто как производное от твоего имени, по-дружески, тепло и ласково. А вот у тети Инны ее обращение Мышь звучит так, как будто ты и в самом деле противная серая мышь, на которую и смотреть-то неприятно, не то что с ней разговаривать...

– Не знаю, дочь... Я уже привыкла, не замечаю даже...

– Мам, а зачем к этому привыкать? Какая в этом необходимость? Что, если ты не будешь дружить с тетей Инной, дядя Арсений тебя выгонит с работы? Да даже если и выгонит, ты больше другой работы себе не найдешь? Вот не понимаю я! Просто не могу смотреть на вашу эту фоновую дружбу!

– Какую-какую дружбу, не поняла? – Маша развернулась к дочери от раковины, за которой мыла посуду, удивленно на нее уставилась.

– Ну, это когда вся дружба строится на том, что один для другого составляет выгодный фон... Тетя Инна на тебе на всю катушку отрывается, будто демонстрирует всем: смотрите, люди добрые, с кем мне, такой неземной красавице и умнице, приходится дружить... С серой мышью какой-то... Позор! Пожалейте меня, люди добрые!

– Ну, это уже преувеличение, дочь, аллегория... Ты просто фантазерка, мыслишь образами. Мы дружим втроем уже сто лет, привыкли друг к другу, да и поздно в моем возрасте друзей менять...

– Не знаю, мам, лукавишь ты что-то. Вот чувствую – лукавишь, а где собака зарыта – понять не могу!

Маша не успела ей ничего ответить, да, собственно, и не знала, что ответить дочери. Хлопнула входная дверь, Варька подскочила со своего стула, помчалась в прихожую. В кухню вошел улыбающийся Семен, неся ухватившую его за шею Варьку, ласково приговаривая:

– Смотри, Маш, скоро девку замуж отдавать пора, а она все на шее виснет...

– Да ну его, этот замуж, я с вами жить буду!

– Накорми лучше отца, чем глупости-то говорить, – улыбаясь, сказала Маша. – Устала я сегодня что-то... Пойду спать лягу.

Маша медленно развязала фартук, проходя мимо дочери, поцеловала в рыжую макушку. Уже лежа под одеялом, вспомнив Варькино «лукавишь, мам...», наконец дала волю слезам. «Хорошая моя, умненькая рыжая девочка! Прости свою неразумную мать! Прости, что место в моем сердце, целиком и по праву тебе принадлежащее, занято другим человеком, который об этом и не догадывается и ради которого я буду дружить с кем угодно, даже с чертом лысым...»

* * *

– Да как это вы не помните, я же рассказывала уже! – сердилась Ленка то ли на сидящих в машине Машу с Инной, то ли на выбоины и ямы на узкой проселочной дороге, которые безуспешно пыталась объехать. – Наш Овсянка – это сын бабы Нюры, нянечки из детдома! Она меня с ним и познакомила! Он бывший моряк, а теперь реставратором заделался, нынче всех на творчество потянуло... С женой развелся, живет теперь с бабой Нюрой, иконы реставрирует... Ну в общем, с большими тараканами мужик, конечно, тут уж ничего не поделаешь. Зато тихий и спокойный. Если ему перышки почистить, очень даже ничего смотреться будет!

– Ну да, конечно, – саркастически усмехнулась Инна. – Овсянку сколько ни украшай, она все равно овсянкой останется!

– Ладно, королева ты наша английская, не очень-то там выступай... И вообще, я тебя предупредить хочу: баба Нюра женщина простая и добрая, и не вздумай перед ней рожи презрительные корчить!

– А я ее помню, Ленка... – тихо сказала сидящая на заднем сиденье Маша. – Она к тебе в общагу приходила. Так она ведь и тогда уже в возрасте была, а сейчас, наверное, совсем старенькая стала... Она тогда так плакала, когда уходила, так тебя обнимала...

– А она ко многим ребятам ходила. И сейчас ходит. А к Димке Андрееву даже в колонию на свиданку ездила, я ей денег на дорогу да на продукты давала... Сейчас, Мышонок, таких баб Нюр уже нет... Так что считайте, девки, что у вас сегодня особенный день – с редким видом человека познакомитесь! Вымирающим, так сказать... Странно, да? Люди придумали заносить редкие виды животных и растений в Красную книгу, а про себя забыли! Да шучу я, шучу, Ларионова, не таращь так на меня свои прекрасные подведенные глаза! Лучше скажи, как там наш Арсюша?

– Да все так же... Приходит – молчит, уходит – молчит...

– Плохо... Мышонок, а на фирме как дела? Докладывай обстановку на фронте.

– Да чего там докладывать, мой генерал, на нашем фронте тоже все хреново! Вчера после обеда ни его, ни Алены уже и близко не наблюдалось, вместе свалили как пить дать! – на одном дыхании протараторила Маша, изо всех сил стараясь придать голосу хрипловатые Ленкины интонации.

– Ладно, Мышонок, один ноль в твою пользу! – грустно рассмеялась Ленка. – Потом поговорим... Сегодня у нас на повестке дня устройство моей личной жизни. Подъезжаем, девочки...

Ленка остановила машину у небольшого деревенского дома в три окна с палисадником, с высокими кустами сирени, видневшимися из-за забора, зазывно посигналила.

Потом первая выскочила из машины, открыла низкую калитку. От крыльца к ней уже торопливо, раскинув руки, ковыляла баба Нюра, с трудом переставляя тяжелые ноги в смешных остроносых резиновых калошах, седая, простоволосая, в длинной шерстяной кофте с вытянутыми карманами.

– Аленушка, красавица моя писаная, наконец-то собралась ко мне... – причитала старушка, обнимая и целуя Ленку.

– Надо же, Аленушка... – тихо пробормотала Инна, обращаясь к Маше. – Никуда от этих Аленушек не денешься, что за жизнь... Плюнь – непременно в Аленушку попадешь...

– Что ты там бормочешь, жаль моя? – со смехом обернулась к ней Ленка. – Познакомься лучше! Это, баба Нюра, Инна, а это Маша – мои подруги... Вот, приехали твоих знаменитых пирогов отведать.

– Ну скажешь тоже, доча... Какие такие мои пироги! – засмущалась старушка, ласково оглядывая Машу с Инной. – Проходите, девоньки, в избу, сейчас обедать будем... Саша! Дай гостям умыться с дороги!

Навстречу им по большому двору, сплошь поросшему кудрявой аптечной ромашкой, шел высокий худой мужчина в тренировочных штанах с лампасами, в клетчатой рубашке навыпуск. Длинные русые волосы его были забраны в жидкий хвостик, глаза улыбались приветливо.

– Здравствуй, Саш... Познакомься, подруги мои. Это Инна, а это Маша...

Рука у Саши была большой, сухой и теплой. Машина ладошка как-то сразу приятно утонула в этом тепле, ей даже показалось, что она уже видела этого Сашу, даже была когда-то знакома с ним. Это чувство преследовало ее и позже, когда они сели за стол и выпили по первой за знакомство и по второй за встречу... «Да нет, показалось, – убеждала она себя. – Просто энергетика от него добрая идет, вот и кажется, что сто лет знакомы...»

А пироги у бабы Нюры оказались действительно необыкновенными. Особенно поразил ее пирог с рыбой, который, оказывается, нельзя было резать ножом, а полагалось полностью снимать румяную верхнюю корку и брать на тарелку рыбу, запеченную внутри целиком, вместе с зеленым луком, перцем, лаврушкой... И заедать эту рыбу верхней и нижней корочкой, которую опять же полагалось не резать, а рвать руками, обжигаясь и вскрикивая. Вкусно...

Даже Инна, считавшая себя стопроцентной эстеткой, вовсю уплетала за обе щеки рваные руками корочки, облизывала пальцы, громко смеялась прибауткам бабы Нюры, раскрасневшейся от полрюмки водки и довольной своим триумфом стряпухи.

– Ешьте, девоньки, ешьте... В городе вашем никто таких пирогов не напечет... Сейчас еще шаньги со сметаной подойдут, у меня к ним молоко парное есть, у соседки утром взяла...

– Нет, шаньги я уже не осилю, баба Нюра... – откинувшись на спинку стула, засмеялась Инна. – Шаньги – это мы потом...

– Осилишь, девонька, осилишь! Вон ты худа кака, как коза моя, Манька! Негоже бабе без мяса жить, наедать надо, не то мужик разлюбит!

– Вот! – засмеялась громко Инна, с вызовом глядя на Лену с Машей. – Вот чего мне не хватает! А вы развели стратегию с тактикой, тоже мне... Все просто, оказывается!

– Ну так в чем проблема, подруга? Пробуй, экспериментируй... Все в твоих руках! – широко развела руками Ленка.

– А может, девочки, в этом и есть сермяжная правда, а? – перестав смеяться, грустно рассудила Инна. – Была б я толстой, старой, неухоженной, может, тогда бы он не посмел? Старых толстых жен, наоборот, жалеют, даже анекдот на эту тему есть. Как там, я забыла... Что-то про чемодан без ручки: и выбросить жалко, и использовать нельзя...

Саша понимающими грустными глазами смотрел на Инну, молчал, не участвуя в разговоре. «А ведь ему наверняка есть что сказать... – думала Маша, исподтишка наблюдая за ним. – И лицо у него умное очень, и совсем он на овсянку не похож...»

Постепенно у разморенных едой и выпивших немалое количество водки Ленки и Инны начали слипаться глаза.

– Баба Нюра, мы поспим немножко, ты не возражаешь? – вставая из-за стола, сказала Ленка.

– А и правда, девоньки, идите поспите...

«Ну вот, а мне, как обычно, придется посуду мыть, – обреченно подумала Маша, глядя на разоренный стол. – И когда я уже научусь эту водку наконец пить? Сейчас бы тоже спать завалилась...»

Неожиданно до нее донесся восторженный Иннин визг. Маша подскочила со стула, вместе с бабой Нюрой заторопилась в комнату. Инна барахталась в высокой мягкой перине, смеялась громко и весело:

– Что это? Я думала, это кровать... Легла и провалилась! Боже, как здорово!

– Это перина, девонька... У вас в городе, поди, уж и никто таких не держит... – глядя на нее, смеялась и баба Нюра. – Поспи сладко, может, жирок какой и завяжется...

С визгом запрыгнула на перину и Ленка, совсем утопив в ней смеющуюся Инну. Набарахтавшись вдоволь, они наконец заснули крепким здоровым сном. Маша под руководством бабы Нюры не торопясь мыла посуду, наблюдая в маленькое кухонное оконце за Сашей, таскающим на коромысле по двору тяжелые ведра с водой.

– Баньку для вас готовит... – проследив за ее взглядом, сказала баба Нюра. – Хороший он у меня, спокойный да работящий. Золото, а не мужик. Не пьет, не курит... А вот не пожилось чего-то с женой, ко мне приехал... Спрашивать начинаю – молчит... Может, с Аленушкой у них чего-то сладится, а? Как ты думаешь, девонька?

– Не знаю, баба Нюра... Может, и сладится...

Перемыв всю посуду, Маша вышла во двор, ступила босой ногой на кудрявую ромашку. Тихо прошла по узенькой тропинке в огород, огляделась.

Вокруг покосившейся изгороди гордо высились толстые стебли репейника вперемежку с подрастающим подсолнухом, дальняя полянка в конце огорода вся взялась желтой сурепкой да иван-чаем. Аккуратные высокие грядки сплошь заросли сорняками, давно уже требовали прополки. Маша наклонилась, раздвинула руками высокие стебли лебеды, разглядела хилые, вылезшие из земли аккуратные пушистые ряды ростков моркови, принялась освобождать их из плена. Прополола всю грядку, встала, полюбовалась. Красиво...

Склонившись над следующей грядкой, услышала сзади тихие шаги, обернулась. За ее спиной стоял улыбающийся Саша:

– Машенька, вы как Золушка... Пока мачеха спит, надо разобрать фасоль, отделив черную от белой, посадить семь розовых кустов...

– И подумать о смысле жизни, – смеясь, подхватила Маша. – Что ж вы, принц, огород-то так запустили? Ни одна Золушка не справится!

– Да, каюсь, запустил... – Саша присел на корточки напротив, стал полоть ту же грядку. – А вы, Маша, совсем не похожи на своих подруг. Молчунья.

– Ну вы тоже, я поняла, красноречием не страдаете.

– Да когда-то страдал. И красноречием, и карьеризмом, и желанием обязательно быть кем-то... Пыжился, суетился изо всех сил. Потом прошло.

– Почему? У вас что-то случилось? Извините, может, я бестактно спрашиваю...

– Да в общем, конечно, ничего особенного и не случилось. Наверное, скучно стало. Холодно и скучно...

– Депрессия?

– Нет, я бы так не сказал. Просто я философствовать много начал. А знаете, что является отличительной чертой несчастливого человека?

– Что? – с интересом спросила Маша, подняв на него глаза.

– Он начинает философствовать. Счастливые люди просто живут в своем бытии и ни о чем не думают, а несчастные начинают кропотливо заниматься анализом своей жизни, уходить в себя... Вы не замечали?

– Может быть... – задумчиво произнесла Маша.

– Я очень долго считал себя абсолютно счастливым человеком. Как же – у меня цель была... Хотел добиться любви женщины. Все силы на это положил, всю молодость. Суетился все чего-то перед ней, доказывал, что я личность, что и меня любить можно... Когда очень долгое время любишь одного человека, которому твое драгоценное чувство и не нужно совсем, силы из тебя быстро уходят. Вот тут-то пресловутый комплекс неполноценности и вцепляется в тебя намертво, и начинаешь себя критиковать и анализировать: что с тобой не так, почему тебя не любят... Опасная штука, я вам скажу. Никому такого не пожелаю.

– Но любовь без взаимности – это ведь тоже любовь... – робко попыталась вставить Маша.

– Нет! – с тихой какой-то яростью продолжил Саша. – Это вам так кажется, это в женских романах неразделенная любовь овеяна флером романтики, а на самом деле – обыкновенная бытовая мука, уж поверьте мне! Я ведь рано женился, глупым был совсем, несмышленышем. Встречались всего две недели... А когда моя девушка любимая с ходу согласилась выйти за меня замуж – в облаках летал от счастья, на руках носил... Это потом, позже уже понимать начал – не любит она меня, терпит изо всех сил. Вот и поставил себе великую цель – выслужить любовь своей необыкновенностью, значительностью...

– Выходит, не выслужили, раз сбежали?

– Не выслужил. Да и ей, наверное, вся эта моя суета не в радость была. Жила со мной, как черновик писала: вот-вот, и начнется все набело, по-настоящему... Всегда поверх моей головы кого-то выглядывала. А уходил – чуть в ноги не бросилась, умоляла остаться. Странные вы, женщины... Я ее до сих пор люблю...

– Саша, а как же Лена?

– Я очень хорошо к ней отношусь, я сделаю все, чтоб она была счастлива, ей ведь нелегко в жизни пришлось... Да вы и сами знаете, чего я вам объясняю.

– А как вы думаете, она-то вас любит?

– Да нет, конечно, Бог с вами... Просто так честнее получается, вам не кажется? Мы оба знаем, чего хотим...

– Не знаю, Саша... Я думаю, что иметь возможность постоянно находиться рядом с любимым человеком – это уже счастье.

– Нет, Машенька, к сожалению, это не так. Это счастье с годами в такую муку превращается, что не знаешь, как от нее избавиться! И бежишь, бросая знамена на поле боя...

– Вы знаете, огромное количество мужчин и женщин, тех, кто любит безответно, позавидовали бы вам... Честное слово! Да многие полжизни бы отдали за возможность жить с любимым! Потому что это же ваша любовь, это крест, Богом даденный, и нести его надо до конца, а не сбрасывать с плеч на полдороге!

– Я тоже думал об этом, Маша. Только смысла нет в такой жизни. Я лучше буду любить на расстоянии. Это ведь тоже крест, только он, пожалуй, еще тяжелее будет.

– Да, наверное, тяжелее... На расстоянии – это тяжелее, – грустно согласилась Маша, выпрямляясь во весь рост и рассматривая свои грязные руки.

– А насчет Лены вы не сомневайтесь. Я буду ей хорошим мужем. В ее понимании, конечно... Буду надежным тылом, верным другом, защитником... Она хочет построить свою семью, как строят новый дом, – все рассчитать, ничего не упустить, все спланировать правильно, не выбиться из графика сдачи объекта... Она все это получит. Многие семьи так живут, и ничего, не мучаются!

– Нет, Саша, не согласна я с вами. Не убедили вы меня...

– Да это потому, что у вас все хорошо. Не были вы в моей шкуре!

– Да откуда вы знаете?!

– Лена рассказывала мне и о вас, Маша, и об Инне. Она ведь вам обеим очень завидует. Ей все время кажется, что она ущербна. У вас есть мужья, а у нее нет. Так что любым способом, а она должна взять эту планку, и все тут! И никто ее в обратном не убедит! Так что наш брак будет абсолютно честным, не сомневайтесь!

– Где ж тут честность? Ее-то сердце свободно, а вы до сих пор свою жену любите!

– Ну вот она мне и поможет ее разлюбить!

– Ну дай Бог, чтобы так и было, Саша... Я ведь совсем не против. Скорее даже наоборот!

– Ой да ты моя девонька-помощница! – услышала Маша голос бабы Нюры за спиной. – Да ты мне все грядки прополола! Спасибо тебе, доча! А то мне уж совсем невмочь самой-то...

Они втроем вернулись во двор, где в тени большой яблони на столе из толстых, почерневших от времени досок стоял огромный старинный самовар.

– Он что, настоящий? – удивилась Маша.

– Ну а какой же еще! И самовар настоящий, доча, и вода ключевая, и чай с травами я заварила...

– У мамы здесь все настоящее, не то что у меня... – грустно усмехнулся Саша, садясь за стол. – Вот попьем чаю, а после я вам, Машенька, свои иконы покажу. Тоже настоящие, старинные... Мне их на реставрацию из всех окрестных деревень несут.

– Скоро девоньки проснутся, как раз и банька протопится! Ох уж я вас напарю! У меня свои секреты есть, выйдете из баньки молодешеньки, здоровешеньки! Пойду вот сейчас травы побольше запарю да меду из погреба достану...

Баба Нюра, тяжело переваливаясь, заковыляла в сторону дома.

– Старенькая совсем стала... – задумчиво проговорил ей вслед Саша. – Вижу, переживает из-за меня. А как ей объяснишь, почему я от жены сбежал? Не поймет. Она-то умеет всех любить одинаково, не требуя к себе любви ответной. Сколько она своим детдомовцам помогала, каждого облизать была готова. Последнее отдаст, если попросят... А вот никто, кроме Лены, и не вспоминает о ней. Хотя чего с детдомовца требовать? Для него эта любовь как дождевая капелька, без самого дождя ничего не значащая...

На крыльцо, потягиваясь, вышла заспанная Ленка. Потрясла головой, отгоняя дурман похмельного сна, медленно пошла по траве к столу с самоваром.

– Саш, налей мне чаю покрепче! Голова раскалывается.

– Ну да, кто ж пьет водку в такую жару! – наливая в чашку пахучую заварку и сочувственно глядя на Ленку, произнес Саша. – Ничего, сейчас в бане из тебя все выйдет!

– Не хочу я в баню! Принеси мне лучше мою сумку из дома, у меня там аспирин есть.

Саша безропотно поднялся со стула, пошел в дом.

– Мышь, ну как он тебе? – торопливо спросила Ленка.

– Ой, Лен, не знаю... Ты же с ним жить собралась, а не я...

– Ну первое-то впечатление какое? – не унималась Ленка.

– Да нормальное впечатление. Мужик как мужик, грядки полоть умеет...

– Какие грядки?

– А пока вы с Инной спали, мы с ним успели весь огород бабе Нюре прополоть!

– Ну ты, Мышь, даешь! – звонко расхохоталась Ленка. – Как всегда, в своем репертуаре... Везде себе занятие сыщешь, прямо семиделка какая-то!

Ленка взяла у возвратившегося Саши свою сумку, достала упаковку с аспирином. Запила таблетку чаем, посидела молча, прислушиваясь к себе.

– Ну как ты? – заботливо спросил ее Саша. – Может, и в самом деле лучше будет в бане попариться?

«Какая-то нарочитая забота, неестественная... – грустно думала Маша, глядя на них. – Нет, все-таки ничего нельзя в жизни устроить искусственно. А тем более семью... Вот так и будет бедный Саша изображать из себя заботливого мужа, а Ленка будет раздражаться, терпеть, злиться, обзывать его Овсянкой...»

А баня у бабы Нюры действительно оказалась необычной. Они втроем разместились на широком полке, и старушка, поддав хорошенько на каменку и ловко орудуя двумя пихтовыми вениками, под дружный их визг от души хлестала их от пяток до шеи, приговаривая:

– Терпите, терпите, девоньки, сейчас еще поддам... У меня пар хороший, с мятой, с душицей, чуете, какой дух идет?

Потом они отдыхали, развалившись на широченной скамье предбанника, обмазанные с головы до ног липовым медом, пили бабы Нюрин терпкий ядреный квас. И снова парились до одурения, с визгом обливали друг друга ключевой водой, балуясь и смеясь, как малые дети. Под конец, снова положив на полок, баба Нюра обложила их с головы до ног толстым слоем запаренной в большом чугунке травы, как живым одеялом, от которого шел такой здоровый дух природной силы и радости, что им казалось, будто и в самом деле они выйдут отсюда юными девчонками, гладкими и красивыми, без первых морщинок и лишних складочек, от которых в сорок лет уже никуда и не денешься...

Домой собрались уже затемно. Долго прощались с всплакнувшей бабой Нюрой, пытаясь отказаться от пакетов с пирогами, которые все же пришлось взять, чтоб не обидеть старушку, не дай Бог... Саша, отведя Ленку в сторону, трогательно целовал ее в щеки, в лоб, гладил по волосам, прижимая ее голову к груди, как будто перед ним была не циничный адвокат Найденова, а хрупкая женщина-цветочек, которую и на шаг от себя отпустить страшно. Ленка стояла, закрыв глаза, улыбалась блаженно. «Кто его знает, может, он и прав... – подумалось Маше. – Может, действительно так честнее. Каждый должен получить от другого то, чего ему не хватает. У Саши огромный запас нежности невостребованной, которую Ленка будет годами есть полной ложкой и никогда ею не насытится, как не может до конца наесться и вкусной домашней едой – все в нее влетает, как в прорву, образовавшуюся за долгие голодные детдомовские и интернатские годы...»

– Ну рассказывайте, как вам мой жених, – потребовала Ленка немедленного отчета, как только отъехали от дома. – Действительно овсянка без соли и сахара, или я ошибаюсь?

– Да нет, он не Овсянка, Лен, далеко не Овсянка... – тихо произнесла Маша с заднего сиденья в Ленкин затылок.

– Ой, а я и не поняла ничего! – спохватилась Инна. – Сначала напилась как идиотка, потом уснула, потом в бане парились... Но ты знаешь, если его одеть, причесать, кое-где кое-что слегка подкорректировать – вполне ничего получится!

– В том-то и дело, что вот это самое «ничего» и получится! – грустно констатировала Ленка. – Не для моей он закрученной жизни. Конечно, хорошо, когда приходишь домой, а там ждет живая душа с тапочками, с ужином, с лаской... Но это же женская функция, в конце концов!

– Так тебе ж такого и надо! Ты по природе добытчица, а он будет домашний очаг поддерживать! – не унималась Инна.

– Откуда ты знаешь про мою природу! Я про нее и сама-то ничего не знаю! Вон Катьке своей даже не могу путного совета дать: то ли ей замуж выходить, то ли модельную карьеру продолжать... Вроде девка в гору идет, контракт какой-то охренительный ей предложили, а жених ее – ни в какую! Или замуж, или карьера...

– А жених-то хоть стоящий?

– Хороший жених. Бизнесмен из нынешних. Из тех, которые на Западе выучиться успели и теперь сюда пачками едут с великими целями – как бы это им Россию обустроить получше...

– Тогда, конечно, замуж, чего тут думать-то! – развела руками Инна.

– Ну да, а в сорок лет вздрагивать по поводу каждой секретарши, как ты!

Инна грустно замолчала, отвернувшись к окну. Потом порылась в сумке, достала крохотный сотовый телефон, набрала номер, долго ждала ответа.

– Арсюша, это я... А мы с девочками уже домой едем! Ты дома?.. Как нет? А когда придешь? Да?.. Ну ладно...

Бросив телефон обратно в сумку, она прижала кулак к губам, снова отвернулась к окну, начала жалостно всхлипывать, как несправедливо обиженный ребенок.

– Да ладно, не дрейфь, Ларионова, прорвемся! – бодрым голосом успокоила ее Ленка. – Не отдадим нашего Арсюшу за три рубля малолетке, еще чего! Самим пригодится. Так ведь, Мышонок?

– Не отдадим, конечно! – поддержала ее Маша.

– Слышь, Мышонок, я к вам на фирму на неделе наведаюсь, как обещала... Посмотрю на все своими глазами, чего да как. С Аленой этой вашей пообщаюсь...

– Вы знаете, девочки, мне так хочется ему истерику закатить, навизжаться от души! Так хочется, если б вы знали! Прямо язык чешется!

– Ну да, и эта истерика будет для тебя последней, уж поверь мне! – объезжая очередную колдобину, медленно проговорила Ленка.

– А вдруг она от него забеременеет? – округлив глаза, с ужасом спросила Инна, отвернувшись от окна.

– Ну если она умная в отличие от тебя, то, конечно, забеременеет... Как нечего делать! И даже обязательно! Ты-то почему, дура, до сих пор этого не сделала?

– Да как-то мне и не надо было... Никакого материнского инстинкта во мне почему-то не проснулось. Арсюша ко мне всегда как к глупому ребенку относился, поэтому, наверное... Ну вы же помните, как он с первого дня меня опекал, заботился, как любил меня... Вот я и решила, что это навсегда. Так из роли маленькой капризульки и не выбралась...

– Ну, знаешь, сорокалетняя капризулька – это уже даже не смешно, это, скорее, очень даже грустно... Проворонила ты, Инка, нужный момент, чего уж там!

– Ну почему, бывает же, когда и до самой старости любят, и без детей...

– Бывает-то бывает, а свою голову на плечах иметь надо! – не унималась Ленка. – Вот посмотри на Мышонка – уж как Семен ее любит, чуть ли не с пеленок! А Варьку она быстренько родила, подсуетилась...

– Ой, ну чего ты сравниваешь! – вскинулась Инна. – Тоже мне, поставила в один ряд меня и Мышь, Арсения и Семена... Да я бы с Мышкиным мужем, простите, в те времена на одно поле нужду справить не села!

– Да? – повернувшись к ней, спросила Ленка, злобно сузив глаза. – Ну так скоро и останешься ни с чем, будешь десятый хрен глодать вприкуску с амбициями своими! А Машка будет жить припеваючи! Может, когда и тебя пустит на свое поле нужду справить...

– Лен, ну не надо так, зачем ты? Она ж не со зла... – вступилась Маша за Инну.

– А ты помолчи там, мать Тереза! За тебя же обидно...

– Девочки, ну чего мы ссоримся? – продолжала Маша. – Ладно вам... Лучше расскажи-ка нам, Ленка, про своего второго претендента на руку и сердце. Если у тебя Саша – овсянка, то кто есть, интересно, Копченая Колбаса?

– Да так, адвокат один знакомый... Вальяжный такой мужик, фактурный, цену себе знающий...

– А почему неженатый? – с интересом спросила Инна. – С ним что-то не в порядке?

– Да все у него в порядке! Просто долго с мамой жил, а ей все невесты не нравились. Вот он и скакал по бабам, и не там, и не здесь... А полгода назад мама умерла. Он и остался не при делах – глаз горит, постельного опыта хоть отбавляй, а семейного – никакого...

– Бабник, значит, – с уверенностью констатировала Инна.

– Ну конечно, есть у него такой недостаток... – рассуждала как будто сама с собой Ленка. – Зато тем для обсуждения у нас хоть отбавляй, прямо клуб по интересам... А на мелкие шалости можно и глаза закрыть! Вообще он очень интересный мужик, сами увидите!

– Так ты пригласи его в следующий выходной к нам на дачу! – оживилась Инна. – И Мышь с Семеном и с Варькой пусть приедут, и Катьку свою захвати! Тогда и Арсюша не посмеет к своей нимфетке удрать... А что? Хорошая идея!

– Там видно будет... – задумчиво произнесла Ленка, выруливая с проселочной дороги на трассу, ведущую в город.

Пошел мелкий холодный дождь. Маша закрыла окно, откинулась на спинку сиденья и тут же задремала. «Бедный Саша... – подумалось ей сквозь сон. – И не знает даже, что у него конкурент есть – Копченая Колбаса называется... И почему это среди стольких хороших людей нет ни одного счастливого человека? Прямо напасть какая-то...»

В среду Ленка фурией ворвалась в Машин кабинет, упала в кресло, обмахиваясь схваченным со стола и подписанным договором, над которым Маша старательно трудилась все утро.

– Фу, жара какая...

– Леночка, вот этот проспектик возьми, а договор дай мне сюда, пожалуйста...

– Да на, возьми свою бумажку, подумаешь!

Поворачиваясь всем корпусом к Маше, Ленка вдруг заметила сидящего тихо в своем углу и удивленно рассматривающего ее Аркадия.

– О! А кто этот юноша бледный со взором горящим?

– Познакомься. Это Аркадий, мой помощник... – церемонно представила Маша. – А это Елена Александровна, моя ближайшая подруга, очень хороший адвокат!

Аркадий чинно встал из-за стола, подошел к Ленке, взял ее лежащую на ручке кресла руку, наклонившись, поднес к губам:

– Очень приятно, Елена Александровна. Я рад знакомству. Визитку не оставите?

– О-о-о! Это для каких же целей? – игриво спросила Ленка.

– Для деловых, конечно! – стараясь ей подыграть, ответил Аркаша. – На другие цели рассчитывать не смею...

– Так будьте смелее, о юноша скромный! – резвилась вовсю Ленка, кокетливо заправляя за ухо упавшую на щеку прядь светлых волос.

– Лен, чай-кофе будешь? – спросила Маша, вставая из-за стола и подходя к чайнику.

– Нет, лучше сразу потанцуем. У меня времени в обрез... Арсюша на месте?

– Час назад был...

– Тогда пошли!

Ленка по-хозяйски открыла дверь в приемную, вошла, плюхнулась в кресло для посетителей. Не торопясь эффектно закинула ногу на ногу, уперлась локтем в колено и, красиво поддерживая рукой вздернутый подбородок, уставилась на Алену.

– Вы по какому вопросу? – холодно обратилась к ней девушка. – Арсений Львович очень занят и вряд ли вас примет...

– Да что вы говорите! Как интересно! Ну-ну...

– Это по вашему вопросу? – переведя взгляд на стоящую рядом с креслом Машу, спросила Алена. – Если так, то объясните человеку, что директор занят, мне не хочется повторять дважды!

– А вы все-таки повторите, девушка, – снисходительно посоветовала Ленка. – Нажмите вон на ту кнопочку и скажите своему ну очень занятому директору, что к нему адвокат Найденова собственной персоной...

После слова «адвокат» тень сомнения пробежала по красивому лицу Алены, она нехотя развернулась, нажала на кнопку селектора.

– Арсений Львович, к вам адвокат Найденова...

Через секунду дверь в кабинет открылась, улыбающийся во весь рот Арсений вышел в приемную.

– Ну здравствуй, дорогой... – Ленка, слегка приобняв, поцеловала его в щеку, стерла ладошкой помаду, посмотрела в глаза. – Плохо выглядишь... Работаешь много? Мне сказали, что ты сильно занят...

– Для адвоката Найденовой я всегда свободен, в любое время суток! Пойдемте, девочки, у меня «Хеннеси» есть...

– Мне, пожалуйста, кофе, – обратилась Ленка к Алене уже от двери кабинета, – только ни в коем случае не растворимый, обязательно со сливками и без сахара. Запомнили? Не с молоком, а со сливками!

– Ну что, рассказывай, адвокат Найденова, как жизнь? – разливая по маленьким рюмочкам коньяк, спросил Арсений. – Замуж не вышла?

– Так я как раз по этому вопросу, Арсюша! – воскликнула Ленка, доставая из сумки сигареты и зажигалку и ища взглядом пепельницу. – Что-то секретарша у тебя нерадивая какая попалась, даже пепельницы на столе нет... И злющая такая! Чего злиться-то теперь? Ну не дал Бог ни красоты природной, ни извилины стоящей, что ж поделаешь...

– Лен, ты по другому вопросу, сама сказала... – осторожно напомнил Арсений, ставя перед ней пустую пепельницу.

– А, ну да... Вот что, Арсюша... Хочу вас всех в воскресенье познакомить с претендентом, так сказать, на мои руку и сердце. Ты не против, если мы смотрины на вашей даче устроим? На нейтральной территории как-то проще... Он мужик крутой, известный в городе адвокат, со связями, и тебе такое знакомство полезно будет!

– Да ради Бога, Ленуся! Могла и не спрашивать! Лишь бы тебе хорошо было! Только учти, мы тебя за плохого не отдадим! Правда, Мышь?

– Правда... – улыбаясь, сказала Маша, вертя в руках так и не выпитую рюмку с коньяком.

В открывшуюся дверь кабинета тихо вплыла Алена с подносом, на котором стояли красивые кофейные чашки, сахарница, тонкий высокий кувшинчик со сливками, корзиночка с печеньем. Мило и приветливо улыбаясь, поставила перед Ленкой чашку с кофе, взяла в руки кувшинчик, наклонила над чашкой.

– Скажете, когда будет достаточно? – спросила ласково, тонкой струйкой наливая сливки в кофе.

– Спасибо, хватит... – так же мило улыбаясь, в тон ей ответила Ленка.

Еще раз радостно всем улыбнувшись, девушка медленно и красиво пошла к выходу. Длинная, строгая коса ее горделиво покачивалась маятником из стороны в сторону, стройные тоненькие ножки старательно, по-модельному искривляясь, ступали шаг в шаг. Выглядела она в этот момент совсем юной хрупкой девчушкой, которую действительно хочется защитить, и прижать к плечу, и по голове погладить...

«Надо же, а я ее такой и не видела, – подумала Маша. – Наверное, для Ленки спектакль... А для меня зачем его играть, для всех подряд не наиграешься...»

Они посидели у Арсения еще немного, потом Ленка, взглянув на большие настенные часы, резво соскочила со стула, заторопилась к выходу.

– Ну все, пока, Арсюша, до скорой встречи! Смотри не подведи меня, на воскресенье ничего больше не планируй!

– Я провожу... – остановила Маша собравшегося было за Ленкой Арсения.

– Ну как она тебе? – нетерпеливо спросила она Ленку, как только они вышли из приемной.

– Да ничего! Я думала, хуже... Это хорошо, что она играет. Вот если б искренняя да влюбленная девчушка на ее месте сидела, это было бы хуже. А раз играет, где-то все равно оступится как пить дать!

– Ну не скажи... У искренней да влюбленной только любовь на уме, а у этой, я так думаю, конечная цель есть – свою личную жизнь устроить. Она им скоро окончательно и бесповоротно завладеет, понимаешь? Он совсем, совсем другой стал...

– Да я что-то особых перемен в нем не заметила, – беззаботно сказала Ленка, подходя к своей «девятке». – Господи, когда ж я соберусь наконец машину поменять?

– Ты знаешь, он совсем общаться со мной перестал, как будто наглухо стеной отгородился, – продолжала Маша, будто не слыша. – Мы раньше часами могли говорить, ты ж знаешь... Он мне про все свои проблемы рассказывал... Помнишь, как он меня называл? Мой помойный контейнер...

– Мышонок, это уже самоуничижением попахивает... Чего это ты? Зачем тебе чужие помои? Если этот контейнер один на двоих, общий, – тогда еще понятно. А так – нет...

– Мы же друзья...

– Арсений – муж твоей подруги. И моей тоже, между прочим. Но мне в отличие от тебя его помои совершенно не нужны. А тебе, объясни, зачем?

– Ну как это зачем...

Маша замолчала. Смотрела на Ленку испуганно, будто ее уличили в чем-то постыдном. Ленка, продолжая смотреть вопросительно, достала из сумки занудно верещащий популярной мелодией телефон, откинула крышку, поднесла к уху:

– Да... – И тут же вскинулась испуганно, запричитала скороговоркой: – Да еду, еду, уже в пути... В пробке стою, черт бы ее побрал! Скоро буду!

Уже садясь в машину, обернулась к Маше:

– Пока, Мышонок! Прости, опаздываю, у меня процесс через полчаса... Вечером созвонимся!

Маша проводила глазами отъехавшую машину, подождала, когда Ленка свернет за угол. Потом медленно стала подниматься в офис, на лестнице столкнувшись со спешащей вниз по ступенькам Аленой. Девушка окинула ее с головы до ног летучим равнодушно-презрительным взглядом, отчего Маше, как обычно, стало не по себе. Уже на следующем лестничном пролете на нее налетел спешащий Арсений, подхватил за локти, расплылся в улыбке:

– Прости, Мышь, чуть тебя не сбил... Я по делам, пока... До завтра!

– До завтра... – в спину ему успела сказать Маша.

«Нет, Лен, ты не права... – грустно думала она, глядя из своего кабинета в окно на отъезжающую машину Арсения с Аленой на переднем сиденье. – С этим уже ничего сделать нельзя, этот процесс уже необратим...»

– Да не так, Варька, не так! Ну что ж ты такая тупая-то! – сердилась Катя на Варьку, гуляющую по бортику бассейна, лупя ее нещадно по голым ногам. – Шаг должен начинаться от бедра, а ты всем корпусом вперед вываливаешься!

– Да так же неудобно ходить! – не сдавалась Варька. – Такое чувство, что я палку проглотила!

– Так, давай все сначала! Вставай на исходную точку! – хорошо поставленным режиссерским голосом командовала Катя.

Уже битый час она безуспешно пыталась научить Варьку походке манекенщицы. Варька хохотала до изнеможения и все время «придуривалась», как выражалась Катя, обиженная таким несерьезным отношением к своей профессии. Инна, Маша, Лена и Филипп, импозантный мужчина с аккуратной ухоженной бородкой, представленный Леной подругам на обозрение нынешним чудным утром, сидя в шезлонгах у края небольшого бассейна, с удовольствием наблюдали за их упражнениями, давая советы.

– Катька, кончай нервничать! – кричала Инна, играя бокалом с отпитым наполовину шампанским. – Чему ты можешь Варьку научить? Коряга она и есть коряга...

– Почему коряга? – удивился Филипп. – Совсем даже нет... Она просто прелесть! Катенька, не надо мучить ребенка, если она не хочет!

– Почему же мучить? – встряла в разговор и Ленка. – Она ее не мучает, а учит...

– Потому что Варенька сама по себе хороша, зачем ей лишние штампы? – улыбаясь, повернулся к ней Филипп.

– А при чем тут штампы? – тут же взвилась Инна, допив до дна шампанское. – По-вашему, если женщина умеет правильно ходить, красиво одеваться, грамотно себя подать – это штампы?

– Конечно, а как же иначе? – все так же улыбаясь, спокойно рассуждал Филипп. – Чем дальше от человеческой, женской природы, тем больше штампов... Посмотрите только на эту девочку, как она хороша, Боже мой! Свежа, непосредственна... А научится правильно ходить, правильно себя подавать – и ее прелесть исчезнет навсегда, только ее и видели! В женщине всегда должен присутствовать некий потенциал красоты, закрытый для всех потаенный ларец, из которого только со временем она должна доставать свои сокровища, помаленьку и экономно их расходуя...

– Как это? – непонимающе и настороженно, будто ощущая некий подвох, спросила Инна.

– Ну например, если женщина чуть полновата – в нужный момент может похудеть, немодно одета – тоже очень хорошо: можно разом до неузнаваемости обновить гардероб, поразив окружающих своим новым образом. Если не пользуется косметикой – сделать себе совершенно новое красивое лицо, другой, так сказать, рисунок... А когда весь потенциал до капельки использован – уже неинтересно ни самой женщине, ни окружающим...

– А вы у нас, как оказалось, ценитель женщин? Так надо полагать? – с иронией, в которой присутствовали и нотки раздражения, спросила Инна.

– Не обижайтесь, Инночка, я ведь не имею вас в виду! Вы, по-моему, очень даже грамотно используете свой потенциал!

– Да, Инночка у нас всю сознательную жизнь только этим и занимается! – засмеялась Ленка, обнимая насупившуюся Инну.

– А вот скажите мне вы, Машенька, почему вы не пользуетесь косметикой? А ведь ваше лицо уже давно ее просит, ваш потенциал требует действий, без них он захиреет и умрет! А природа таких вещей не прощает, уж поверьте мне, старому бабнику!

Инна и Лена, перестав обниматься, как по команде уставились на смущенную Машу, словно пытаясь разглядеть ее хиреющий и умирающий прямо у них на глазах потенциал. А Филипп тем временем продолжал:

– У вас классически правильное лицо с прекрасным овалом, как чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать все, что угодно... Неужели не встретилось вам в жизни ни одного Пигмалиона, желающего превратить вас в Галатею, Машенька? Ни за что не поверю...

– А давай, Мышонок, мы с Инкой и правда тебя накрасим! И волосы уложим... – предложила Ленка.

– Нет! Не хочу! – твердо сказала Маша и даже вытянула руку ладонью вперед, словно защищаясь от их посягательств.

– Мышь, ну давай, чего ты, интересно же! – загорелась Инна. – Арсений с Семеном сейчас с рыбалки вернутся, а тут ты – другая до неузнаваемости! Сюрпри-и-и-из!

– Не хочу сюрпризов! Отстаньте! – слабо сопротивлялась Маша.

– Машенька, ну ради меня! Я гость, а желание гостя – закон...

– А давай правда, мам! – неожиданно поддержала их подошедшая незаметно Варька. – Пусть все увидят, какая ты красивая! А то все Мышь да Мышь, – стрельнула она глазами в Иннину сторону. – А ты никакая и не Мышь вовсе...

– Ну ладно, делайте что хотите, – наконец сдалась Маша. – Только одно условие – если мне не понравится – сразу умоюсь!

Оставив Филиппа на попечение Вари и Кати, они поднялась на второй этаж, в спальню, где находился Иннин туалетный столик, весь уставленный баночками и флакончиками, пузырьками и щеточками, кисточками и разнообразными коробочками всех цветов и размеров.

– Ну что, Мышонок, садись спиной к зеркалу, красавицу из тебя делать будем! – приступила к решительным действиям Ленка.

Маша покорно села на стул, закрыла глаза. Ленка начала колдовать над ее длинными волосами, больно вытягивая пряди плойкой. Инна, как заправский косметолог, начала процедуру с маски для лица.

– Вот так, вот так, – приговаривала она, накладывая маску толстым слоем. – Это очень хорошая штука, Мышь, после нее кожа прямо на глазах свежеет, подтягивается...

– Ну как вам Копченая Колбаса? – смеясь, обратилась к ним Ленка, вспомнив тайный псевдоним своего второго жениха.

– Да уж, колбаса ну о-о-очень копченая! – подхватила Инна, оторвавшись на секунду от своего занятия. – А тебе не кажется, Ленка, что он бабник первостатейный? Будешь потом всю жизнь из чужих постелей его вытаскивать...

– Кажется, кажется... – проворчала Ленка. – Конечно, кажется! Я ведь вас предупреждала... Зато он адвокат классный, высокооплачиваемый... А я вот возьму да ему ребеночка рожу! А что? Какие мои годы?

– Не знаю, не знаю... Мне кажется, не нужно тебе такое счастье! Измотает он тебя... А внешне он, конечно, классный мужик! Импозантный такой, харизматичный! Саша твой и рядом не стоял...

– Да, девочки, везде свои плюсы и минусы! Я, как гоголевская Агафья Тихоновна, разборчивая невеста, все хочу создать эдакий собирательный образ... Мышонок, а ты чего молчишь?

– Лицо щиплет...

– А ты как думала? Красота – она жертв требует! Вот так и мучаемся каждый день, да, Ленка? Потерпи, сейчас уже снимать буду...

Инна ловко подхватила под Машиным подбородком схватившуюся плотной пленкой маску, потянула вверх.

– Ой! Больно же! – взвыла от испуга Маша. Лицо ее горело огнем, ей казалось, что Инна содрала вместе с пленкой и кожу. – Ничего себе, пытки в застенках...

– Да ладно... – успокоила ее Инна. – Не вздрагивай. Сейчас кремиком хорошим намажем, вот так, вот так... Теперь спонжиком тон нанесем, потом пудру...

– Это что, ты каждое утро над собой так издеваешься? – удивлялась Маша, слушая Иннины комментарии.

– Ну почему издеваюсь? Я делаю это с удовольствием... Я же женщина, в конце концов, а не серая мышь... Так, теперь чуточку румян, потом подкрасим глазки... Ой, Лен, а что мы будем делать с бровями? Это же ужас что такое, тут работы на целый час!

– А что у меня с бровями? – обеспокоенно спросила Маша. – Какой работы на час?

– Тихо, Мышонок, не волнуйся! Доверься специалистам. Брови будем выравнивать.

– Больно? – спросила Маша.

– Потерпишь, Галатея ты наша ненаглядная! Другие ради красоты и не такое терпят... Помнишь, Инка, как в прошлом году тебе губы корректировали?

– Ой, лучше не вспоминай... Гель какой-то некачественный ввели, я думала, навеки уродом останусь...

– А зачем гель в губы? – спросила Маша, героически терпя экзекуцию по выравниванию бровей.

– Ну чтобы объем придать, пухлость... Да что я тебе объясняю! Все равно не поймешь!

– Действительно не пойму... Ой! Ну хватит уже! Больно...

– Все-все, заканчиваю! Последний штрих...

Инна долго еще колдовала над ее лицом, Ленка над прической. Потом обе они отошли в сторону, встали перед Машей с загадочными лицами, помолчали...

– Да... – задумчиво произнесла Инна. – А Копченая Колбаса, то бишь Филипп твой, прав, в чем-то определенно прав...

– Ну вставай, Галатея, смотри на себя! – разрешила Ленка.

– Стой! Не надо, подожди! – Инна опрометью кинулась к шкафу, начала выбрасывать на кровать надетую на плечики одежду. Наконец вытащила красивое шелковое платье нежного фисташкового цвета с большими красными цветами по полю, на тоненьких бретельках, с большим разрезом до бедра.

– Ой нет, я такое не надену... – сделала попытку к сопротивлению Маша.

– Да чего уж там, Мышонок... Раз пошла такая пьянка да разврат – иди уж до конца, совсем отдайся...

Вдвоем они помогли ей втиснуться в платье, которое оказалось еще и с корсетом, отчего грудь поднялась вверх, красиво расположившись в довольно откровенном вырезе.

– Отпад... Ну полный отпад, Мышонок... – завороженно повторяла Ленка. – Обернись к зеркалу, сама посмотри...

Маша долго всматривалась в свое отражение, не проявляя никаких эмоций по поводу увиденного. Странное у нее было чувство, некомфортное какое-то. Из зеркала на нее смотрела и вравду очень красивая женщина с искусно сделанным макияжем, модной прической с торчащими на затылке озорными хвостиками. Только чужая очень. Внутри было пусто, неприютно как-то, словно душа ее обиделась на новую оболочку, не хотела в нее входить, стояла где-то в сторонке, надувшись как мышь на крупу...

– Ну что ты молчишь? – не выдержала Инна. – Неужели не нравится? Тебя же сейчас не узнает никто! Действительно сюрприз получился...

– Почему, нравится, конечно. Только я так долго ходить не смогу! Непривычно очень...

– Ну, пойдем народ поражать! – взяла ее Ленка за руку. – А как ты думаешь, Инка, кому было приятнее, Пигмалиону или Галатее? По-моему, Пигмалиону...

– А то! – вскинулась Инна. – Сколько тут наших трудов положено! А косметики моей сколько ушло! А ей, видишь ли, непривычно очень... Хотя бы для приличия какую-нибудь эмоцию выдала! Мышь, она и в Африке мышь...

Маша медленно спустилась по лестнице, придерживая подол длинного платья. В сопровождении Инны и Ленки босыми ногами ступила на газон, медленно пошла в сторону бассейна, гордо неся голову и изо всех сил стараясь придать походке некую вальяжность, соответствующую, как ей казалось, своему новому образу. Увидев сидящего на траве Арсения, изумленно глядящего на нее, вдруг подумала: «А ведь только из-за него я согласилась на эту авантюру, похожую на всплеск отчаяния... Пусть меня запомнит такой! Хотя зачем ему меня помнить? Все равно, пусть...»

– Мышь, это ты или не ты? – недоверчиво произнес Арсений, вставая ей навстречу. – Что они с тобой сделали? Семен! А у тебя жена – подпольная красавица, оказывается... Столько лет скрывалась!

– Она и без помады красавица... – недовольно пробурчал Семен. – Вам все только чтоб поярче было, а женская красота – она изнутри светится, ее всем не видно...

– Браво, Семен! – захлопал в ладоши со своего шезлонга Филипп. – Вот, дорогая Инночка, вам яркий пример наличия женского потенциала! Теперь-то вы со мной согласны?

– Мамочка, какая ты красивая! Какая молодая! Катька, ну посмотри, что за прелесть! Отпад полный! – прыгала, хлопая в ладоши, вокруг Маши Варька.

– Я не понял, в этом доме гостей чем-нибудь кормить собираются? – громко спросил Семен. – Или мы весь день на красоту моей жены любоваться будем? Мы с Арсением с рыбалки шли, думали, прямо к столу придем!

– Ой... – растерянно забормотала Инна. – Мы же про все забыли! Даже углей для шашлыков нет...

– Так, все дружненько работаем, накрываем на стол! – мгновенно сориентировавшись в ситуации, взяла на себя обязанности хозяйки Ленка. – Мальчики жарят шашлык, девочки режут салатики! Семен, потом будешь водку пить!

Она действительно очень быстро организовала всех по местам, пристроив каждого к своему делу, и уже через час вся компания сидела за накрытым на большой поляне столом, весело выпивая и закусывая. Маша смотрела на всех, как обычно, трезвыми глазами, слушала льющиеся потоком в свой адрес комплименты, улыбалась равнодушно и вежливо.

– А для меня ты все равно Мышонок! – пьяно и громко кричал ей, размахивая вилкой, с другого конца стола Арсений. – Я тебя всякую люблю! Хотя, знаешь, ты мне в прежнем виде как-то роднее была...

– Почему была? – тихо спросила Маша, зная, что никто ее не услышит.

Инна с Ленкой уже с шумом вставали из-за стола, громко смеясь, тащили Филиппа к бассейну. Семен начал о чем-то отчаянно спорить с Арсением, Катя с Варей под шумок чокнулись и выпили водочки...

– Варюша! – строго сказала Маша, проходя мимо нее. – Чего это тебя вдруг обнесло? Это ж водка!

– Ой, мам, да ладно тебе! Надо все в жизни уметь делать! А вдруг пригодится? – уже вслед ей прохихикала Варька.

Маша не торопясь прошлась босиком по мягкой траве, села в шезлонг, вытянув ноги, закрыла глаза. «Я тебя всякую люблю...» – вспомнила она слова Арсения. «Любишь, конечно, любишь... Где ты еще найдешь более преданного друга, готового на все для тебя – и принимать твою душевную помойку, и дружить с твоей взбалмошной и капризной женой, и мыть за нее посуду на твоей даче, и думать о тебе целыми днями, и насобачиться ночами так плакать в подушку, чтобы муж не услышал...»

– А почему вы совсем не пьете, Машенька? Я наблюдал за вами, – услышала она над ухом тихий вкрадчивый голос Филиппа.

– Я вообще не пью.

– А зря... – с улыбкой проговорил, устраиваясь на стоящем рядом шезлонге, Филипп. – Немного вина всегда красит женщину, придает сексапильности, блеска глазам, раскрепощает... Вам бы это не повредило, уж поверьте мне!

– Мне кажется, это дело вкуса! – не отвечая на его улыбку, смотря прямо перед собой, ответила Маша.

– Машенька, а может, мы о вкусах поспорим в другом месте? Хотя, как известно, о них, о вкусах, вообще не спорят, но мы все же попробуем!

– В каком другом? – удивленно уставилась на него Маша. – Что вы имеете в виду?

– Давайте как-нибудь поужинаем вместе! В следующую пятницу, например. Я знаю удивительное место за городом...

– Это что же, вы меня на свидание приглашаете? – уставилась на него Маша.

– Да, конечно. А почему вы так этому удивились, Машенька?

– Ну как же, Филипп... Во-первых, Лена – моя подруга, а во-вторых, я все-таки замужем!

– И хорошо, что замужем. И прекрасно. Я ведь вам не руку и сердце предлагаю, а романтическое временное отступление от семейных хлопот. В длящемся годами браке это просто необходимо, спросите у любого психолога. Доверьтесь мне, Маша, вы не пожалеете... А насчет Лены можете не волноваться. Она поймет. Мы вообще с полуслова понимаем друг друга, тем и ценны наши отношения...

– Нет, Филипп, спасибо за предложение, – стараясь изо всех сил не рассердиться, сказала Маша. – Мне не в тягость мои семейные хлопоты, и я не хочу никакого отступления от них. И даже романтического.

– И все-таки я вам позвоню!

– Нет, не стоит.

– Машенька, если б я верил в это самое женское «нет», я б давно уже был трижды женат...

– О чем это вы так интимно шепчетесь? – услышала Маша над головой веселый Ленкин голос. – Уж не соблазняешь ли ты, Мышонок, моего жениха?

– О да, я еще та соблазнительница! – принимая ее игривый тон, ответила Маша, покачивая головой и закатив глаза. – Роковая женщина, ясный перец!

– А что? – продолжила тему Ленка, садясь перед ней на траву. – Может, так в роль вошла, что и выйти уже не можешь? Знаешь, как у актеров бывает? Уже и костюм снимут, и грим смоют, а они все еще в образе...

– Откуда ты знаешь, какой у меня образ? Может, я вот такая, как сегодня, и есть настоящая, а до этого играла роль Серого Мышонка?

– Ишь, разрезвилась, Инки на тебя нет... – уже без улыбки ответила Ленка. – Ты лучше за Семеном присмотри, а то они сейчас с Арсюшей порядочно наклюкаются!

– Это да, это ты права, подруга! У нас же во вторник Варькин выпускной, на завтра еще куча дел запланирована! – вставая с шезлонга и ища взглядом мужа, сказала Маша.

Семен сидел за разоренным столом, грустно подперев голову рукой. Пьяные глаза его в обрамлении рыжих стрелочек ресниц казались совсем детскими, доверчивыми. Он виновато и озорно улыбнулся подошедшей Маше, выставил вперед палец и, смешно им покачивая у самого своего носа, гордо произнес:

– Машенька, ты не права! Я совсем не пьяный! Я почти что трезвый! А вот Сенька сегодня напился... Ты ему завтра на работе выговор объяви! Смотри, как он вдоль забора блыкается... Приклеился ухом к телефону и бегает. Туда-сюда, туда-сюда... Слушай, Маш, а что, у Сеньки баба завелась? – вдруг, помолчав, ошарашил ее вопросом Семен.

– С чего ты взял?

– Да он целый день сегодня с телефоном не расстается... И не рыбалка у нас сегодня была, а переговорный пункт какой-то. Всю рыбу распугал... Звонит ему какая-то баба через каждые пятнадцать минут, а он того... Нет чтоб послать ее куда подальше, а вроде, наоборот, как бы извиняется перед ней... Прости, говорит, малыш, не могу гостей бросить... Дай мне, говорит, еще три дня... Вот чует мое сердце, Маш, не к добру это. Ой, не к добру!

– Сема, ты не пей больше. Надо засветло уехать, мне ж придется машину вести. А ты знаешь, какой из меня водитель... – рассеянно говорила Маша, наблюдая за Арсением, который действительно, как образно выразился Семен, «блыкал» вдоль забора, прижимая одной рукой трубку к уху, а другой яростно жестикулируя. Остановившись на мгновение, он опять принимался ходить туда-сюда, туда-сюда...

– Видишь, что с мужиком делается? – задумчиво тянул свою песню Семен. – А ты люби, как я, всю жизнь одну женщину, и никакие малыши-карандаши тебя не совьют в веревку. Любовь – она мужика крепким делает! Стойким оловянным солдатиком!

– Я что-то пока стойкого и оловянного солдатика тут не наблюдаю, – попыталась пошутить Маша. – А вот пьяного и рыжего вижу... До машины-то сможешь дойти?

– Обижаешь, мать...

– Пап, она что, опять тебя пилит? – спросила подлетевшая разгоряченная Варька. – Если что, ты мне жалуйся, краснокожие бледнолицых всегда сделают!

– Нет, Огненная Коса, бледнолицая женщина меня ничем не обидела!

– Хорошо, Рыжий Глаз, будь начеку!

Маша засмеялась. Как все странно! Все шиворот-навыворот! Из серой мыши она вдруг превратилась в принцессу, вместо приятного знакомства с женихом подруги получила приглашение на свидание, всю душу насквозь, до самого дна уже проскребли кошки, а она сидит и смеется вместе с мужем и дочерью! Слава Богу, хоть они остались неизменными в этом необычном, перевернутом наоборот дне – своими, близкими...

– Собирайтесь, краснокожие, поехали! Нас ждут великие дела, – сказала Маша, увидев краем глаза, как Арсений, засунув обе руки в карманы брюк и низко опустив голову, медленно идет по газону в их сторону.

Увидев бегущую навстречу ему Варьку, он наклонился, раскинул широко руки, подхватил ее, закружил, как обычно, как делал всегда все эти счастливые годы... Варька весело визжала, обняв его за шею и болтая ногами, рыжие волосы ее упали на лицо, одна босоножка сорвалась с ноги и улетела за изгородь, в высокие лопухи, дружной стеной охраняющие подступы к даче.

Наконец Арсений опустил ее на землю, придерживая за плечи, тихо спросил:

– Лисичка, тебе чего подарить на окончание школы?

– Ой, дядя Арсюша, я не знаю... Чего-нибудь взрослое уже, настоящее, а не ролики с велосипедом, как в прошлый раз!

– Варя! Тебе не стыдно? – сердито сказала Маша, прислушиваясь к их разговору. – Иди в машину, попрошайка несчастная!

– Мышонок, а ты в наши дела не вмешивайся! – заступился за Варьку Арсений. – У вас своя свадьба, у нас – своя...

– Слушай, у меня к тебе просьба... – посерьезнев, обратилась к нему Маша. – Ты отпусти меня на три дня в отгулы, у Варьки выпускной, а я в родительском комитете, сам понимаешь!

– Да без вопросов, Мышь! Для нашей рыжей лисицы я и сам готов поработать в родительском комитете, пусть только позовут! Счастливые вы, ребята...

– Машенька, что ж вы так рано уезжаете? Мы с вами не завершили наш давешний спор, помните? О причинах устойчивости семейных уз...

– Простите, я не помню... – холодно взглянув на подошедшего Филиппа, сказала Маша. – Совсем все забывать стала. Это возрастное, наверное.

– Про возрастное – это мы так кокетничаем, – засмеялась подошедшая вслед за Филиппом Ленка. – Что ж ты меня, Мышонок, бросаешь? Инка напилась, ты уезжаешь... Тоже мне, подруги!

– У тебя замечательные подруги, Леночка! Просто прелесть что за подруги! – стараясь поймать Машин взгляд, томно произнес Филипп.

– Да, это правда, – обнимая Машу, сказала Ленка. – Плохого не держим, сразу выбрасываем!

Маша с трудом оттащила от Арсения Семена, который пытался ему что-то объяснить напоследок, дождалась искавшую в лопухах свою босоножку Варьку, выехала наконец за ворота.

– Мам, мне так тетю Лену жалко... – вдруг повернулась к ней сидящая на переднем сиденье Варька.

– Почему, дочь? – насторожилась Маша.

– Ну этот жених ее... Он такой старый и противный! И взгляд у него козлиный какой-то, вонючий! Как она, бедненькая, жить-то с ним будет?!

– Какое, право, наказанье – быть взрослой дочери отцом! – смеясь, комментировала Маша ворчание Семена по поводу суеты, которая свалилась на них в эти дни перед Варькиным выпускным.

Все три дня бедный Семен не успевал даже перекусить – то Маша гнала его закупать подарки для учителей, то в последний момент выяснялось, что никто не заказал цветы, то Варьку надо было срочно везти в парикмахерскую...

– Легче тебя, наверное, замуж выдать, Огненная Коса, чем из школы выпустить! – ворчал он весело, не без удовольствия любуясь представшей перед ним во всем параде Варькой. – А намазалась-то, намазалась! В твоем классе ты и без косметики красивше всех будешь!

– Ой, пап, тебя послушать, так мы с мамой самые красивые королевны на всем белом свете!

– А что, так оно и есть. Разве нет? – удивленно моргал рыжими ресницами Семен.

Выпускной Варькин прошел весело, с цветами, слезами и песнями, смехом и шампанским, с ночными гуляниями выпускников по городу и бессонной ночью родителей, поджидающих под утро своих повзрослевших в одночасье детей к домашнему очагу.

В четверг Маша, невыспавшаяся, но довольная от сознания выполненного материнского долга, переступила порог своего рабочего кабинета.

– Привет, Аркаша! Как ты тут без меня? Не гонял тебя Арсений Львович?

– Доброе утро, Мария Владимировна... Как выпускной провели?

– Замечательно, Аркаша!

– А гонять меня некому было... Директора уже три дня на работе нет.

– Как нет? А где он? – оторопела Маша. – А что Алена говорит?

– Да ничего не говорит! Сидит, в компьютер уставилась и собачится со всеми по телефону. Если близко подойти – и укусить может! Вы там поосторожнее... – уже в спину выходящей из кабинета Маше проговорил Аркаша.

– Где Арсений Львович, Алена? Что с ним? – заходя в приемную, с порога набросилась на девушку Маша.

– Не знаю. Дома, наверное... – холодно ответила Алена, не отрывая взгляда от экрана компьютера.

– Почему дома? Он заболел? Что он говорит? – летели в Аленину спину тревожные Машины вопросы.

– Не знаю. Я его личную жизнь не отслеживаю. Это не входит в мои обязанности!

Маша вдруг почувствовала по ее выпрямленной спине, по старанию придать голосу холодное равнодушие, как сильно напряжена девушка, с каким огромным трудом сдерживает свое злобное отчаянное раздражение. «Ладно, сиди, сама все выясню...» – подумала Маша, выходя из приемной и медленно идя по коридору в сторону своего кабинета. Она долго набирала номера сотовых телефонов Арсения, Инны, Ленки, наконец... «Абонент выключил телефон или находится вне зоны обслуживания», – вежливо талдычил ей приятный женский голос. Домашний телефон Ларионовых тоже выдавал только бесконечные длинные гудки. «С ним что-то случилось... – с тоской подумала Маша, в очередной раз нажимая на кнопку отбоя. – Господи, пусть только не самое страшное, все остальное можно пережить...»

Она не успела выпустить из рук трубку, как телефон зазвонил сам.

– Да! – почти закричала Маша, надеясь услышать голос Арсения.

– Здравствуйте, Мария...

– Здравствуйте... – протянула она разочарованно, услышав совсем незнакомый ей мужской голос.

– Я так и думал, что вы меня не узнаете... Помните своего партнера по прополке грядок?

– Саша? Откуда у вас мой телефон? Что-то случилось с Леной?

– Нет, Маша, не волнуйтесь, с ней все в порядке, просто ей пришлось срочно вылететь в Питер, у ее клиента там проблемы какие-то... А номер телефона ваш я узнал у Лениной дочки, Катеньки. Мне очень нужно с вами поговорить, Маша. Вы не могли бы со мной встретиться?

– Саша, это так срочно? Я все-таки на работе...

– Срочно, Маша. Очень срочно. Может, мне подъехать к вам на фирму?

– Нет, лучше поступим так... Тут недалеко есть кафе уличное, около драмтеатра, знаете? Мне всего три минуты ходьбы...

– Я буду там через полчаса.

– Хорошо, до встречи...

«Господи, как некстати! – думала Маша, нервно постукивая телефонной трубкой по столу. – Чего это его повело на разговоры? Надо было отказаться!»

– Мария Владимировна, что-то случилось? – участливо спросил Аркаша.

– Почему?

– У вас такое лицо...

– Какое?

– Как у Алены, как будто перевернутое. Ну с ней-то все понятно...

– А что тебе про нее понятно, Аркаша? – вдруг улыбнулась ему Маша. – Слушай, мы с тобой даже кофе еще сегодня не пили! Давай посидим, посплетничаем! Так что тебе про Алену понятно?

– А что тут сложного? – пожал плечами парень, доставая из шкафчика свою кружку и включая чайник. – Девушка на карту все поставила. Ну не хочет она ни в любовницах ходить, ни ждать годами, когда на Аркадия Львовича снизойдет охота на ней жениться. Вот она и учуяла момент его наивысшей точки влюбленности, да и поставила условие: или сейчас, или никогда...

– Аркаша, но это же чудовищно! В ее-то возрасте надо влюбляться, делать глупости, жить, а не в карты играть!

– Ну что вы, Мария Владимировна, ее вполне можно понять. Куда ей с неземной красотой-то деваться? Раз природой дадено, обидно оставлять все это в родной Мордоплюевке. Вам этого не понять, у вас менталитет другой, другое поколение...

Маша задумалась. Действительно, ей трудно понять эту девочку... Но разве она сама захотела бы жить в своей деревне, где всю жизнь прожили ее мама и бабушка? Разве она не сидела дни и ночи напролет над учебниками, чтобы поступить в институт после школы? Она тоже, как и Алена, хотела жить в городе, своей, интересной жизнью, чего-то добиться, быть в этой жизни кем-то, а не просто так... Вот и выходит, что пути у них были разные, а цель одна...

– Грех красоту не использовать! – продолжал тем временем Аркаша. – Все в этой жизни что-то эксплуатируют – кто мозги свои, кто красоту...

– Ты знаешь, Аркаша, у нас во дворе девочка одна живет, Варькина подружка... Красоты неописуемой! Высокая, длинноногая, коса до пояса, а лицо – только иконы писать. Бедно живет, без родителей, с бабушкой-пенсионеркой, учится на втором курсе медицинского. Днем учится, а ночами работает санитаркой в доме престарелых, за старыми бабушками горшки выносит. Из одежды у нее – только джинсы с ковбойкой да белый халат с шапочкой. Но ты бы видел глаза этой девочки! Мороз по коже! Там такая духовность светится, такая силища! Смотришь на нее и думаешь – вот счастливый человек. А красота ее, выходит, и неиспользованной остается?

– Ну, это из другой оперы, Марь Владимирна! Вы мне еще про сестер милосердия расскажите... Способность к развитию духовности тоже не всем природой дана, только избранным! Вот у вашей девчонки она есть – слава Богу, это ее счастье. А что делать бедным Аленушкам, у которых вся духовность сводится к мечтаниям о норковой шубке, турецких пляжах да возможности красиво бездельничать целыми днями? Она, наша Алена, гораздо больше природой обделена, получается, чем ваша эта девочка! Ее за это пожалеть надо, а вы злитесь!

– Я не злюсь, Аркаша! Просто за Арсения Львовича обидно. Почему именно он должен стать жертвой?

– Да какая разница? Не он, так кто-то другой... Ну не повезло ему, что Аленина карта так пала... От судьбы не уйдешь! Значит, заслужил чем-то или обидел кого сильно, просто так в жизни ничего не бывает!

– А вы не по годам умны, юноша! Смотри, сам не наделай ошибок, адвокат ты наш, защитник бедных девушек!

– И куда ж я от них, от ошибок, денусь? Сам наделаю, сам и исправлю!

– Ну-ну...

Маша посмотрела на часы, допила остывший кофе. Открыла сумочку, мельком заглянула в маленькое зеркальце.

– Аркаша, я ненадолго отлучусь, меня человек ждет. Ты не уходи от телефона, ладно? Если меня будут искать – перезвони мне на сотовый...

– Понял, сделаю. Не дурак...

– Аркашенька, давай без фамильярностей! Это всего лишь деловое свидание!

– О чем речь, Мария Владимировна! – расплылся Аркаша в улыбке. – Я ни о чем таком и подумать не могу! Вы ж у нас категорически правильная!

– Замолчи, противный мальчишка! – улыбнулась так же широко ему в ответ уже в дверях Маша. – Уволю!

На улице стоял настоящий июньский зной. Тополиный пух нагло лез в глаза, кружился вихрем, подхваченный легким ветром, собирался белыми кучками у края тротуара. Пахло городом, раскаленным асфальтом, бензином. «Сейчас бы дождичка хорошего», – подумала Маша, подходя к зеленому тенту кафе, где за дальним столиком сидел Саша. Он поднялся ей навстречу, улыбнулся приветливо, галантно пододвинул стул.

– Вам что-нибудь заказать, Машенька?

– Нет, только минеральной воды, если можно... Так о чем вы хотели со мной поговорить, Саша?

– Даже не знаю, с чего начать...

– А вы начните с главного. Так всегда проще.

– Ну что ж, с главного, так с главного... В общем, смутил меня наш разговор, Маша, когда мы эту злосчастную грядку пололи. Я уж было думал, что все для себя решил бесповоротно и окончательно, да не тут-то было... Вы, наверное, правы: от своей любви, как от судьбы, убежать нельзя. Тяжелая ноша, да без нее еще хуже, пусто совсем, как себя ни убеждай в обратном. А тут еще письмо от жены получил. Пишет, плохо ей там совсем без меня, просит вернуться... Женское одиночество – штука очень коварная, даже социально опасная. Нужен я ей, понимаете?

– Все это я понимаю, Саша. Только объясните, при чем здесь я-то? Вам на эту тему с Леной надо разговаривать, а не со мной!

– Так в этом, собственно, и состоит моя к вам просьба, Машенька. Поговорите с Леной, объясните ей все, у вас это лучше получится, я знаю!

– Ну уж дудки! – захлебнулась возмущением Маша. – Тоже, нашли крайнего! Сами объясняйтесь! Вы делали предложение – вам самому его и назад забирать, без посредников. Это даже не по-мужски, в конце концов!

– Не могу, Маша, боюсь... Сволочью себя чувствую последней и все равно боюсь! Хотел вообще уйти по-английски, так это еще хуже получается. Маша, я вас очень прошу...

– Да не смогу я! Ну что я ей должна объяснить? Рассказать про вашу неземную любовь? Чтобы она всплакнула от умиления? Так это только в кино так бывает. Да и Ленка натура неромантичная, попадись ей под горячую руку – пошлет куда подальше! Хорошую же вы мне, Саша, роль отвели!

– Так ведь она мне еще согласия своего не давала, Маша. Я ж понимаю, что являюсь всего лишь вариантом, запасным аэродромом. Если никого лучше не найдет, тогда и я буду вроде рака на безрыбье...

– И тем не менее, Саша, вы должны это сделать сами, – твердо сказала Маша, отодвигая стакан с недопитой минералкой и беря в руки висящую на спинке стула сумочку. – Извините, у меня мало времени...

– А просто от моего имени попросить прощения вы можете? Если не хотите никаких объяснений?

– Да не нужны ей ваши просьбы о прощении, уж поверьте мне! Решили уезжать – уезжайте. Лена – женщина сильная, и не такое в жизни переживала, сами знаете...

– Ну хорошо, Маша. Простите, что отнял у вас время, – вставая вслед за ней из-за стола, грустно произнес Саша. – Прощайте, Машенька. Вы замечательный человек... И еще вот что... Не разрешайте никому называть вас Мышью! Вы вовсе не Мышь и даже не Мышонок. У вас замечательное имя – Мария. Простите еще раз за беспокойство...

Саша церемонно наклонился, целуя ее руку, еще раз улыбнулся своей грустной неуверенной улыбкой и торопливо пошел в сторону автобусной остановки. «Вот бедолага... – глядя на его удаляющуюся спину, подумала Маша. – А ведь не так уж Ленка и не права, называя его овсянкой. Ни рыба ни мясо, а именно овсянка без соли и без сахара. А каждый день есть овсянку – это не для Ленки, ой, не для Ленки! Пусть уж лучше копченой колбасой питается. Без гастрита тут не обойтись, конечно, но ничего, ко всему можно привыкнуть...»

– Аркаша, мне кто-нибудь звонил? – с ходу задала вопрос Маша, медленно выравнивая дыхание. В свой кабинет на пятый этаж она поднималась чуть ли не бегом, ругая свою проклятую уступчивость: «Не надо было ходить на эту дурацкую встречу! Нажила себе лишнюю головную боль. У меня ее и без Сашиных проблем хватает. Тоже мне, нашел Мату Хари...»

– Нет, Мария Владимировна, вам никто не звонил. Вас искала толстая такая тетка из бухгалтерии, все время забываю, как ее зовут... А еще приходили ребята-менеджеры, хотели спросить у вас про Арсения Львовича.

– А почему у меня?

– Ну вы ж друзья, все же знают... Его четвертый день на работе нет, а время народу зарплату платить. Святое дело. Арсений Львович в этих делах мужик принципиальный, за что и любим...

– Нет, Аркаша, я и сама, как видишь, не в курсе дел.

– Так вы к ним могли бы домой съездить. А вдруг что-нибудь случилось?

– Не пугай, Аркаша, я и сама боюсь, не знаю, что и думать. Слушай, а как Алена вела себя эти три дня, пока меня не было? Никуда не отлучалась? Ты ничего странного не заметил? Прости меня Господи, старую сплетницу...

– Как сплетник молодой отвечаю. Наша секретарша была напряжена до последнего предела, по-моему. Как будто ждала чего-то. Гавкала на всех, и валерьянкой в приемной часто попахивало... Вы думаете, она его убила, а труп под столом прячет?

– Мне не до шуток, Аркаша...

Зазвонил телефон. Услышав в трубке Иннин голос, Маша вздохнула с облегчением:

– Инна! Ну наконец-то! Что случилось? Где Арсений? Мы тут не знаем, что и думать...

– А вы у своей молодой сучки спросите, что случилось! У бедной несчастной Аленушки! Она в курсе дел!

– Да объясни толком, Инна!

– Слушай, Мышь, я по телефону не могу. Я тут близко, сейчас подъеду, спустись, пожалуйста, вниз. В машине поговорим...

– Что это у меня за день такой, все на выход требуют? Ни дела, ни работы... Только сную туда-сюда. Суета сплошная! – тихо проговорила Маша, внимательно разглядывая в окно подъезжающие к стоянке машины.

Увидев блестящую Иннину иномарку, мудреного названия которой она никак не могла запомнить, Маша почти бегом бросилась вниз, чуть не сломав каблук на лестнице. С ходу заскочила в уже открытую Инной дверцу машины, повернулась к ней, нетерпеливо спросила:

– Что случилось-то?

– Погоди, давай отъедем, чего мы будем под окнами стоять!

Инна припарковалась в небольшом дворике соседнего дома, занесенном тополиным пухом. Молча сняла черные очки, развязала белый платочек. Волосы ее упали некрасивыми скомканными кудельками на плечи, глаза были красными, воспаленными, смотрели из запавших глазниц загнанно и испуганно.

– Мышь, я не знаю, что делать... Он уходит все-таки к этой Алене, не успели мы ничего придумать!

– А где он сейчас-то? – задала дурацкий вопрос Маша.

– Да дома, где... В понедельник встал утром, собрал вещи да и объявил мне, что уходит. А сам не смог... Постоял с чемоданом у порога, послушал, как я вою на весь дом, и не смог.

– Так, выходит, остался?

– Да не знаю я! Эта сучка звонила ему все время... Он поговорит с ней, и опять одевается, и опять стоит у дверей. Пытка какая-то!

– Ну а тебе-то что он объясняет?

– О-о-о... Он много чего объясняет! Он мне всю ночь напролет объяснял, как он ее любит, как жить без нее не может, какая она нежная и хрупкая как ребенок, да как нуждается в его защите... А меня ему, видишь ли, жалко! Как тот чемодан без ручки, помнишь, как в анекдоте? Я ему объясняю, что его как лоха на нежность да хрупкость развели, а он психует!

– И что, уже четвертый день вы так объясняетесь? – не поверила Маша.

– Да нет, это все в первый день было... А потом он просто запил. Отключил все телефоны и пьет. Выспится и опять напивается, поспит – и опять... Когда это все кончится, я так больше не могу! – Инна заплакала, вытирая бледное сухое лицо дрожащими пальцами с облезшим маникюром, продолжая причитать: – Я так устала за эти дни, Мышь, ты не представляешь! Это такая пытка! И проклятый собранный чемодан в прихожей стоит, и Арсений ни туда и ни сюда, и никак... Ты знаешь, никогда не думала, что именно со мной может случиться что-то подобное. С другими – да, это понятно, а со мной – нет... Я ведь и тебе не до конца поверила, когда ты мне про эту Алену рассказала. Как же – не может глупая малолетка у меня мужа увести! А малолетка вцепилась как клещ – не отодрать! Видишь ли, она ему три дня дала на решение проблемы. Да еще и условие поставила: или он к ней уходит, или она рвет все отношения...

– Так три-то дня прошло...

– Ну и что? Она что, с работы уволилась? Исчезла?

– Нет, сидит...

– Мышь, я, собственно, чего приехала-то... – все еще всхлипывая, но уже переходя на деловой тон, заговорила Инна. – Ты поговори с ним!

– О чем я с ним должна поговорить? – опешила Маша.

– Ну понимаешь, он не от меня, а от других должен услышать правду! Ты ему объясни, что эта Алена его просто использует и никакой любви здесь и близко не стояло! Мне-то он не верит, конечно, я же, так сказать, лицо заинтересованное! А тебе поверит! Ты ж всегда для него авторитетом была, истиной в последней инстанции... Вы ж все время шептались подолгу, ты сумеешь его убедить, я знаю!

– Да когда это было, Инна! Он в последнее время закрыт так, что и не достучаться!

– Мышечка, я прошу тебя! Пожалуйста! Я очень тебя прошу!

– Ну хорошо, Инна, я попробую. Только что я ему скажу? Не бросай Инну? Не уходи к Алене? Бред какой-то...

– Давай так поступим... – решительно заговорила Инна, надевая на голову свой белый платочек и сосредоточенно завязывая его концы сзади на шее. – Ты сейчас берешь какие-нибудь бумаги, которые требуют его якобы срочной подписи, и я везу тебя к нему. Зайдешь, сама оценишь все, поговоришь... А я вечером приеду и как будто тебя впервые за эти дни вижу... Ладно? А потом я тебя домой отвезу!

– Хорошо, поехали, – окончательно сдалась Маша. – Тем более что бумаг на подпись и правда накопилось порядочно...

Она долго и упорно нажимала на кнопку звонка, прислушиваясь к тишине за дверью квартиры Ларионовых, от волнения с силой прижимая к груди тоненькую зеленую папочку с документами. Сердце само собой заколотилось и ухнуло в пятки от звука шаркающих по длинному коридору ларионовской квартиры шагов Арсения. Он долго шевелил рычажками не желающего открываться сложного замка, чертыхался злобно и тихо. Наконец дверь открылась, и Маша интуитивно отступила на шаг назад, вцепившись, как в щит, обеими руками в свою зеленую папочку. Таким Арсения она никогда не видела...

Он стоял перед ней босой, в небрежно запахнутом старом махровом халате, лохматый и злой. Трехдневная щетина на серых отечных щеках напрочь обезобразила его всегда холеное лицо, в глазах стояла мука злого и тяжелого похмелья. Он долго смотрел на Машу исподлобья, будто не узнавая, потом, слегка покачнувшись, резко развернулся и медленно пошел по длинному коридору в сторону кухни. Маша нерешительно вошла в прихожую, захлопнув за собой дверь. Минуту растерянно смотрела на мудреный замок, не зная, как к нему подступиться, не решаясь позвать Арсения. Наконец просто накинула цепочку и на цыпочках прошла на кухню.

Арсений сидел, откинувшись на спинку мягкого кожаного диванчика, сложив скрещенные голые ноги на придвинутом стуле. Наткнувшись взглядом на испуганное Машино лицо, неуклюже наклонился, приподняв упавшую полу халата. «Господи, да он пьян совсем, – догадалась Маша, вглядевшись в мутную голубизну его глаз. – Как я с ним говорить-то буду? Надо было отказаться! Тоже мне, прилетел голубь мира семью спасать...»

– Садись, чего стоишь? – сердито приказал Арсений. – Водку пить будешь?

– Нет. Ты же знаешь, я не пью совсем. Вообще-то я по делу...

– Мышь, выпей со мной!

– Нет, спасибо, я не хочу. Послушай меня, Арсений...

– Хоть раз в жизни ты можешь со мной выпить или нет? – вдруг заорал он, подавшись вперед со своего диванчика. – Ты будешь со мной пить, иначе разговора не будет!

Он резко поднялся на ноги, шагнул к холодильнику, вытащил початую запотевшую бутылку водки, водрузил ее на стол. Из заваленной грязной посудой мойки выдернул два больших граненых стакана черного стекла, сполоснул под струей воды. Маша испуганно следила за его передвижениями, втянув голову в плечи. Арсений сел за стол напротив нее, наполнил стаканы наполовину водкой.

– Пей...

Маша закрыла глаза, выдохнула из себя весь воздух и, через силу сделав большой глоток и резко передернувшись, поставила стакан на стол.

– Пей до конца!

– Мне же плохо будет, Арсений! – взмолилась Маша. – Ну хватит уже!

– От водки никому плохо не бывает, не бойся. Пей!

Отчаянно преодолев страх, Маша опрокинула в себя водку, поставила стакан на стол и, округлив от ужаса глаза, уставилась на Арсения, боясь вдохнуть воздух. Водка обожгла гортань, вылилась в сжавшийся легким спазмом желудок. «Я ж ничего еще сегодня не съела, и пообедать мне Инна не дала...» – успела подумать Маша, с шумом вдыхая наконец воздух и заедая водочную горечь засохшим кусочком сыра, одиноко лежащим на одной из тарелок, беспорядочно стоящих на кухонном столе.

– Дай чего-нибудь поесть-то, хозяин! – вдруг неожиданно для самой себя легко и непринужденно произнесла она, ощущая в себе странную приятную легкость. Захотелось распрямить спину, вдохнуть всей грудью побольше воздуха, как будто разом ушли сковывающие ее напряжение и страх, а на их место пришла простая физиологическая радость от ощущения зверски здорового голода. – Слышь, умираю, хозяин, есть хочу!

Арсений, казалось, не слышал ее совсем, сидел, уставившись мутным взглядом в окно, скрестив на груди руки. Потом медленно потянулся к бутылке, снова разлил водку по стаканам.

– Пей! – отдал он короткий приказ, следя взглядом за Машей, покорно взявшейся за стакан, уже без прежнего сопротивления выпившей все до капли. Брезгливо сморщив губы, выпил сам, с шумом шмякнул свой стакан на стол и снова сложил на груди руки, уставившись в окно.

«А ничего страшного... – расслабленно подумала Маша, прислушиваясь к своему организму. – В этом даже что-то есть... Вот сейчас напьюсь и все ему скажу! И пусть знает, как я мучаюсь вот уже двадцать лет... Стоп! Я же не за этим пришла... А зачем я пришла? Ах да, мне же про Инну сказать надо, про Алену...» Мысли ее беспорядочно путались, как в вязкой паутине, в голове приятно шумело. «Надо и правда что-нибудь съесть, иначе под стол свалюсь, если снова выпить заставит!» – уже совсем весело подумала она, вставая на нетвердых ногах из-за стола и подходя к холодильнику.

– Так, что тут у нас? Арсений, ты голодный? Давай чего-нибудь поедим... Я умираю, есть хочу! – по-хозяйски доставая и выкладывая на стол сыр, колбасу, открытую банку оливок, быстро тараторила она, стараясь держаться очень прямо.

– О! А вот и отбивные нашла... Тебе разогреть? А давай холодные съедим!

Маша плюхнула на стол кастрюльку с отбивными, схватила сразу две штуки и впилась в них зубами, закрыв от удовольствия глаза.

– Так о чем ты хотела со мной поговорить, Мышь? – неожиданно резко повернулся к ней Арсений, испугав ее так, что она поперхнулась и закашлялась. Наклонившись, он сильно постучал ладонью по ее спине и, так и не дав ей прийти в себя, продолжил:

– Хотя я и так знаю, о чем... Будешь мне сейчас описывать в красках, как плохо Инне, как она без меня погибнет и что мы в ответе за тех, кого приручили... Знаю я все это, милый Мышонок, и без тебя!

– Арсений, а ты помнишь вашу свадьбу? – хриплым слабым голосом, все еще держа руку на груди, спросила Маша. – Ты тогда был счастливым таким, глаз с Инны не сводил... Ты же любил ее, Арсений, всегда любил, это ж видно было! А любовь – она ж никуда не девается, не уходит в пустоту! Она в человеке все равно остается, только прячется где-то очень глубоко... Казалось бы, так просто: пришла новая любовь, а старая прошла. Да ничего подобного! Она не прошла, а спряталась, затаилась, скукожилась, испугавшись этой новой любви! Закрылась, как цветок на ночь...

– Мышонок, ты уже напилась, что ли? Несешь всякую чушь... – снова наливая в стаканы водки, грустно улыбнулся Арсений. – Тебе и правда пить-то нельзя!

– Это не чушь, Арсений, не чушь! – горячо заспорила Маша, уже сама протягивая руку к стакану. – Если чувство было настоящим, а не надуманным, оно никуда не уходит! А иначе ты бы встал и ушел легко, ни о чем не задумываясь... И не сидел бы сейчас здесь со мной, не напивался бы с горя...

– Да не люблю я ее больше, не люблю! – раздражаясь, громко заговорил Арсений. – Просто не могу я вот так взять и бросить ее одну, она и в самом деле не выживет без меня, сдохнет, как собака без хозяина!

– Лукавишь ты, Арсений Львович, ой, лукавишь! Не сдохнет без тебя твоя Инна, будет жить, как жила... Ты сам не хочешь уходить, страшно тебе, правда? Признайся, легче будет...

– Нет, Мышонок, я уйду. Я уже решил. Просто трудно очень, ты права... Я же в этом доме родился, здесь детство мое прошло, здесь я родителей похоронил... Я как будто сам сейчас умираю, как будто половину себя здесь оставляю, а она, эта половина, сопротивляется изо всех сил... И без Аленки уже жить не могу. Влюбился я, понимаешь? Второй раз в жизни так сильно влюбился! Вижу ее – и душа улетает, так же, как тогда, с Инкой... Ты знаешь, я ведь на работу мчусь по утрам на красные светофоры, чтобы поскорее ее увидеть! И внутри все двигается, переворачивается от счастья... Кстати, а как она там?

– Как, как... Как обычно! Сидит, будто палку проглотила, гавкает на всех подряд... Боится, бедная, что ты передумаешь! Она ж на тебя ставку сделала, ты для нее лакомый кусочек! Сразу раз – и все свои мордоплюевские проблемы решить можно!

– Какие проблемы? Не понял...

– Ну, это афоризм такой. Понимаешь, в деревне Мордоплюевке богатых бизнесменов не водится, там только, как правило, животноводы и механизаторы обитают. А с ними, как известно, красивой жизни не построишь!

– Ты что-то путаешь, Мышонок! Она в городе выросла, ее бабушка воспитала, генеральша какая-то...

– Ну да, сказки юного пекаря... Прямо «Москва слезам не верит»! Как тебя легко обмануть, Арсений...

– Мышь, а ты, оказывается, злая... Ты ж стерва настоящая, Мышь! Да Бог с ним, что она из деревни! Это ж ничего не меняет!

– Да не любит она тебя, неужели ты не понимаешь?! Тебе ж потом больно будет, когда сам увидишь...

– Вот когда увижу, тогда и поговорим!

– Да ради Бога, только поздно будет! И как ты со мной поговоришь, интересно? Или ты думаешь, что я с твоей Аленой дружить буду, как с Инной?

– При чем здесь Алена? Ты со мной будешь дружить... – неуверенно произнес Арсений, вставая из-за стола и доставая непочатую бутылку водки из холодильника. – Ведь будешь? – снова спросил он, разливая водку по стаканам.

– Арсений, ответь мне, только честно... – задумчиво беря в руки свой стакан, тихо сказала Маша. – Ты для чего магазины продал?

Арсений опять уставился в окно, замолчал надолго. Потом повернулся к Маше, посмотрел в глаза, заговорил раздраженно:

– Чего ты от меня хочешь, Мышь? Я ей оставляю эту квартиру и дачу, машина у нее своя есть. Я должен с чего-то начинать? Тем более что я собираюсь и дальше ее как-то содержать! Хотя, конечно, было бы лучше, если б она на работу устроилась... Не в материальном смысле, то бишь не в целях зарабатывания на хлеб, а чтоб с ума не сойти... Я ж ее знаю. Таких себе тараканов в голову нагонит!

– Ты знаешь, Арсений, любая женщина при таких обстоятельствах без тараканов в голове не обойдется, даже самая сильная!

– Ну что я могу сделать, Мышь, что? – опять сорвался на крик Арсений и тут же сник, тяжело опустив воспаленные веки. Помолчав, уже спокойно добавил: – Ты Инку одну первое время не оставляй, ладно? И на дачу с Семеном и Варькой приезжайте, как на свою, в любое время... Для вас всех, я думаю, с моим уходом ничего не изменится...

– Для всех все изменится, Арсений... А для меня, я думаю, изменится даже больше, чем для Инны...

Арсений удивленно уставился на Машу, смотрел молча, как она вертит в руках пустой стакан, не решаясь поднять на него глаза.

– Ну чего ты на меня так смотришь? – со слезами в голосе вдруг отчаянно крикнула она. – Наливай давай скорее своей водки!

От неожиданности он уронил ноги со стула на пол, схватил в руку бутылку и рассмеялся совсем по-мальчишески, как раньше:

– Ой, Мышь, ну ты даешь! Впервые слышу, чтоб ты на меня вот так кричала! Ты совсем пьяная, что ли?

– Да, я пьяная, я вот уже двадцать лет хожу пьяная, только внутри себя...

– Как это?

– А так... Люблю я тебя. С того самого дня, как увидела... Банально, да? И с женой твоей дружу только для того, чтоб с тобой рядом быть! Ношу в себе это мучение уже двадцать лет, и на работу на красный свет мчусь, как ты говоришь, уже двадцать лет, и Семена обманываю уже двадцать лет... Так что не говори мне, что я чушь несу! Я знаю, каково это – любить и не быть вместе, очень даже знаю, так что ты мне про свою Алену не рассказывай... У меня этого тяжкого опыта гораздо больше накоплено, чем у тебя!

Горячие сладкие слезы текли и текли по Машиным щекам, глаза заволокло пеленой, сквозь которую испуганное лицо Арсения расплывалось причудливо, как в кривом зеркале. Она давно уже не контролировала себя, слова вылетали сами собой, в отчаянном крике, независимо от сознания, как пулеметная расстрельная очередь:

– Это ты не Инну бросаешь, это ты меня бросаешь, понял? Предаешь, кидаешь, оставляешь – все меня! Разрушаешь – мою жизнь! Двадцать лет! Двадцать лет жизни я посвятила одной цели – быть по возможности рядом с тобой!

Маша захлебнулась слезами, криком, закашлялась надсадно. Арсений вскочил с дивана, трясущимися руками пытаясь налить в стакан минералку, выплескивая воду через края. Схватив наполненный наконец стакан, протянул его Маше, растерянно положил руку на ее плечо.

– Не трогай меня! – дернувшись от его руки, словно от удара током, закричала Маша. – Иди к своей Алене! Оставь меня в покое наконец! Я устала так жить, я не могу больше, не могу!

– Машенька, не надо, прошу тебя, успокойся...

Арсений с силой притянул за плечи рыдающую и дрожащую Машу, гладил ласково по плечам, по спине, целовал в макушку, вытирал слезы с ее лица. Сама от себя не ожидая, Маша в каком-то слепом и пьяном отчаянии закинула руки ему на шею, коснулась губами губ... Мир тут же завертелся вокруг нее с бешеной скоростью, она уже не чувствовала, как оторвалась от пола, подхваченная на руки Арсением, как оказалась опрокинутой на большую супружескую кровать Ларионовых со сбитыми шелковыми простынями и разбросанными подушками. Реальный мир с его комплексами, условностями и страхами отлетел куда-то в сторону, удивленно наблюдая, наверное, со стороны за этой странной парой, за их совместным полетом в пропасть, куда они бросились очертя голову, не думая в коротком забытьи о том, что упадут они не на устланную мягкими пахучими травами поляну, а на холодное каменное дно... Маша не слышала, а, скорее, ощущала всем телом рвущийся наружу свой животный крик, ее столько лет сдерживаемое чувство наконец обрело долгожданную свободу и овладело полностью ее телом, словно пленник, мстящий своему стражнику за многолетнее жестокое заточение и желающий насладиться этой местью сполна здесь и сейчас, потому как другой возможности это сделать у него не будет уже никогда...

Вынырнув из тяжелого полусна-полуобморока, она долго не решалась открыть глаза. Голова болела нестерпимо, болезненными толчками, будто кто-то пинал ее ногами, как пустую консервную банку. Лицо горело огнем, тела своего Маша не чувствовала вообще, как будто оно было растерзано на мелкие кусочки и потеряло всякую способность к жизнедеятельности. С трудом разлепив тяжелые веки, она долго разглядывала незнакомую люстру под потолком, обои на стенах, сумеречное окно в обрамлении тяжелых портьер. Тихонько пошевелив рукой, поднесла ладонь к глазам, внимательно ее рассматривая. Ладонь как ладонь, ее собственная, обычная... С трудом повернув на подушке голову, увидела прямо перед собой всклокоченный затылок Арсения, безмятежно и тихо спящего. И все вспомнила. От резкого осознания всего ужаса происшедшего захотелось сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю... «Это не я здесь лежу, это какая-то другая женщина валяется в чужой постели с мужем своей подруги... Кто угодно, только не я, Маша Ильина! Потому что с Машей Ильиной такого просто не могло произойти! – с ужасом убеждала она себя. – Почему мне так пусто и холодно? Вот она, рядом, любовь всей моей жизни, а я, кроме стыда, тошноты и головной боли, ничего не чувствую».

К звенящим толчкам головной боли примешался неожиданно какой-то посторонний звук, однообразно повторяющийся и вызывающий смутную тревогу. «Это же в дверь звонят, и уже долго... – вдруг догадалась Маша. – Боже, это же Инна вернулась... А дверь я на цепочку сама закрыла...»

Маша сползла с кровати, встала, с трудом распрямив дрожащие колени, собрала разбросанную по полу одежду. Проходя мимо Арсения, потрясла его за плечо, пробормотав:

– Иди открой дверь, там Инна пришла...

Он оторвал голову от подушки, непонимающе уставился на голую растрепанную Машу, прижимающую к груди ворох одежды.

– Иди открой дверь! – четко повторила ему Маша, скрываясь за дверью ванной комнаты.

В ванной она торопливо оделась, умылась, с трудом собрала распущенные волосы на затылке, скрепив их чудом застрявшей в волосах заколкой. Из зеркала на нее смотрело бледное испуганное лицо чужой женщины с огромными черными кругами под глазами, все тело сжимал судорогой холодный озноб, колени предательски дрожали, мерзкая тошнота все ближе подступала к горлу... «Нет, это не я в зеркале, это другая женщина, а Маша Ильина сидит сейчас дома, на своей уютной кухне, пьет горячий чай с мужем Семеном и дочерью Варварой!»

В коридоре уже слышался наигранный, нарочито веселый голос Инны:

– Ой, а у нас что, Мышонок в гостях, да? Вон сумка ее лежит, вон туфли... Мышонок, ты где? Ау-у-у...

– Да, это я в гостях... – выходя из ванной, столкнулась она нос к носу с Инной.

– Мышь, что это с тобой? – глядя на нее испуганно, спросила Инна, с ужасом округлив глаза. – Ты что, пила, что ли? Он заставил тебя выпить?

– Да, я выпила... А потом мне плохо стало... Ты же знаешь, я совсем не могу пить! – отводя глаза и держась за стену, бормотала Маша.

– Мышь, может, ты приляжешь пока?

– Нет, Инна, я домой поеду...

– Да куда домой, на тебе лица нет!

– Ничего, мне дома лучше будет.

– Да погоди, куда ты поедешь! – пыталась остановить ее Инна, глядя, как Маша старается изо всех сил попасть ногой в туфлю. – Сейчас я тебя отвезу, я же обещала!

– Нет, не надо, я машину поймаю... – уже в дверях пробормотала Маша не оборачиваясь.

Выйдя на улицу, она жадно глотнула свежего воздуха, но легче не стало. Вязкая и муторная тошнота не отпускала, все тело противно тряслось как в лихорадке. Она быстро поймала машину, назвала адрес, съежилась на заднем сиденье.

– Только поскорее, пожалуйста, если можно... – жалобно попросила она водителя, пожилого крепкого мужика в клетчатой старой рубахе.

– Плохо тебе, дочка? Может, в больницу отвезти? – озабоченно обернулся мужик, подозрительно вглядываясь в ее лицо.

– Нет-нет, все в порядке, просто я тороплюсь...

Открыв своим ключом дверь, Маша, не раздеваясь, прошла в ванную, не замечая удивленного Варькиного лица и не отвечая на ее вопросы. Долго лежала в горячей, пахнущей зеленым яблоком мыльной пене, закрыв глаза и впитывая в себя благодатное тепло. Странное дело: ей казалось, что чем больше согревается ее тело, тем больше мерзнет душа. Пусто было внутри и холодно, будто вытекло из нее что-то в ларионовской постели, оставив после себя не заполненное ничем пространство. «Это из меня любовь ушла... – вдруг подумала Маша. – Обиделась и ушла... А может, тоже свернулась в твердый холодный комочек и ждет своего часа, чтобы вновь раскрыться, наполнить душу прежней радостью... Скорее бы уж, иначе с этой пустотой мне долго не протянуть!»

– Мам, у тебя все в порядке? – осторожно постучав в дверь ванной, тихо спросила Варька. – Тебе ничего не нужно?

– Нет, Варюша, я сейчас выйду...

С трудом вытащив непослушное тело из приятного тепла, Маша вышла из ванной и, не снимая толстого махрового халата, с тюрбаном из полотенца на голове плюхнулась в постель, укрывшись двумя одеялами.

Ее снова знобило. Не помог принесенный испуганной Варькой обжигающий чай, не помогла и грелка, заботливо подсунутая ей под ноги дочерью. Пришел с работы припозднившийся Семен, постоял над ней растерянно, подоткнул одеяла, повздыхал сочувственно.

– Пап, может, «скорую» вызовем? Она вся дрожит как в лихорадке! Я боюсь!

– Нет, Варенька, не надо! Я простыла немного, завтра отлежусь, не пойду на работу, и все пройдет!

– Маш, у тебя что-то случилось? Неприятности, что ль, какие? – присев на корточки рядом с кроватью, спросил Семен.

– Потом, Сема, все потом... – только и успела сказать Маша, проваливаясь в глубокий обморочный сон.

– Во сколько она пришла с работы? – допрашивал Семен Варьку на кухне, вертя в руках кружку с остывшим чаем.

– Да поздно пришла, взбудораженная вся какая-то, целый час в ванной пробыла... – с тревогой докладывала ему Варька.

– Ты вот что, дочь... Я завтра рано на работу уйду, а ты сиди дома, никуда не уходи, пока мама не проснется. И пусть спит подольше. Будут звонить – все равно не буди. Болеет, мол, и все тут... Если что – мне звони на мобильный, я приеду. Поняла?

– Да, пап, все сделаю, ты не волнуйся...

Он долго не мог уснуть, ворочался на своей кровати, замирал, прислушиваясь к тихому Машиному дыханию. «Загуляла моя баба, наверное... – решил Семен, глядя в темный провал окна, грустно моргая рыжими ресницами. – Разглядел-таки кто-то ее красоту. Ну да и ничего, один-то раз и можно... Не понимает еще, что от добра добра не ищут... Ничего, все пройдет, все образуется...»

Маша проснулась от пляшущего по ее лицу яркого солнечного луча, просочившегося в комнату сквозь неплотно задернутые портьеры.

Открыла глаза, по привычке бросив взгляд на большие настенные часы.

«Уже половина двенадцатого... Я так долго никогда не спала», – подумала равнодушно, переворачиваясь на другой бок. Вставать не хотелось. Не хотелось думать, вспоминать, ворошить все произошедшее с ней накануне, даже жить не хотелось. Ощущение внутренней пустоты, казалось, выросло за ночь до огромных размеров, заполнило ее всю, вытеснило мысли и чувства, оставив лишь тоскливое равнодушие да невыносимую душевную маетность. «Лучше бы уж голова болела, как вчера, – подумала Маша. – Я бы хоть на боль отвлеклась...»

Полежав еще с полчаса с закрытыми глазами и поняв, что уснуть уже не удастся, Маша встала с постели, запахнув халат, тихо вышла на кухню. «Надо что-то делать, чем-то отвлечься, – уговаривала она себя, преодолевая головокружение. – Поесть, например, чаю попить...» На звук упавшей на пол крышки от сковородки на кухню тут же примчалась Варька, с ходу затараторила:

– Ой, мамочка, ты проснулась, как хорошо! Мы так вчера за тебя испугались... Папа сказал, чтобы я тебя не будила и к телефону не звала... Ты как себя чувствуешь?

– Ничего, Варюша, все хорошо, только слабость жуткая да голова кружится... А кто мне звонил, Варенька?

– Аркаша твой с работы звонил, и дядя Арсений тоже. Я им сказала, что ты болеешь и не придешь сегодня. Правильно?

– Правильно, Варя, правильно... Ты знаешь, я вообще с этой работы хочу уволиться. Устала я что-то. В отпуск спокойно съездим, потом посижу дома, буду вам с папой борщи варить...

– Еще тетя Инна звонила, требовала, чтоб я тебя разбудила. Ну, ты знаешь, как она умеет – капризно и по-хамски... Мам, ну почему она с тобой так обращается? Я этого видеть уже не могу...

– Я тоже, дочь... – грустно сказала Маша, следя за Варькиными передвижениями по кухне. – Я тоже больше этого ни видеть, ни слышать не могу... И не буду...

Варька обернулась от плиты, потянулась к лежащей на столе и подающей нежные сигналы телефонной трубке.

– Мам, ты все еще спишь? Что говорить?

– Я сама отвечу, Варенька, – улыбнулась ей Маша, беря в руки трубку. Услышав Аркашин голос, вздохнула облегченно: – Да, Аркаша, это я, здравствуй!

– Мария Владимировна, что случилось? Я звонил утром, мне Варя сказала, что вы заболели... Арсений Львович тут такой переполох поднял, уже десятый раз вас спрашивал, сердится...

– Он что, на работе? – равнодушно спросила Маша.

– Да, с самого утра уже здесь, успел всем разнос устроить и ведомости на зарплату подписал, сегодня деньги наконец дадут... Да, Мария Владимировна, у нас еще новость – Алена уволилась! С утра пришла, как обычно, села на свое место, делала что-то. Потом зашла к шефу – и все, только ее и видели... Девчонки из бухгалтерии говорили, что она плакала, когда расчет получала. Жалко девчонку... Не обломилось ей здесь ничего... А вы когда на работу выйдете? В понедельник?

– Нет, Аркаша, я вообще не выйду.

– Как это?

– Ну то есть приду, конечно, ненадолго, передам тебе все дела... Я решила уволиться, Аркаша.

– Да вы что!

– Ничего-ничего, ты уже большой мальчик и один справишься!

– Да не в этом дело... Просто я привык уже к вам, как-то привязался даже...

– Мне тоже с тобой было легко, Аркашенька! Ты очень интересный человек, умный, способный, у тебя блестящее будущее, поверь мне!

– Да ладно вам! Расстроили вы меня...

Аркаша положил трубку, даже не попрощавшись. Не успела Маша поднести ко рту чашку с горячим чаем, поставленную перед ней хлопотавшей по кухне Варькой, как телефон зазвонил снова. Маша взяла трубку и, услышав голос Арсения, напряглась, будто ее ударило током, поднялась со стула и быстро ушла в спальню, с силой прижимая трубку к уху и краснея, будто ее уличили в чем-то постыдном.

– Машенька, мне сказали, что ты болеешь. Что с тобой? Это из-за вчерашнего? Ты прости, так получилось все нелепо... Давай увидимся, поговорим?

– Нет, Арсений, мы не увидимся. Не могу.

– Я тебя все-таки обидел... Давай так: будем считать, что ничего не было! Вообще ничего. И ты мне ничего не говорила, и вообще я тебя вчера не видел! Забудем!

– Нет, не могу... Я правда не смогу, Арсений! В понедельник приду, напишу заявление об уходе, все дела Аркаше передам. Он справится, ты не сомневайся.

– Маша, не делай глупостей! Как ты можешь? Ты мне очень нужна, слышишь? Я не отпущу тебя! Устала – иди в отпуск!

– Нет, не хочу больше ничего!

– Эх ты, Мышонок... Ты знаешь, а я сегодня утром совсем другим человеком проснулся. Вся дурь из башки разом вылетела, как-то определилось все разом, разложилось по полочкам... Бывает же! Как будто перетрясли меня вчера с тобой, как пыльный мешок. Ты права, никуда я уходить не хочу, буду жить, как жил...

– Я рада за тебя, Арсений. Желаю вам счастья, – деревянным голосом, с трудом выговаривая слова, сказала Маша.

– Маш, я тебя прошу, не надо так переживать! Не делай из меня идиота, ради Бога! Ты думаешь, я тебя не понимаю? Все я понимаю... Давай забудем! Махнем в выходной, как обычно, на дачу, а? Баньку истопим, за жизнь с тобой поговорим! Я тебе таких шашлыков сделаю! Все уладится, все будет как прежде. А, Маш?

– Да не будет уже никогда, как прежде! Все уже другое, и мы другие!

– Может, ты и права... – помолчав, медленно произнес Арсений, – мы и правда теперь другие... Вот я говорю тебе – забудь, а мне совсем и не хочется, чтоб ты забыла! У меня такого не было никогда, честное слово, чтоб вот так, как в пропасть летел! Я чуть не умер, ей-богу! Переплюнула ты, выходит, Алену, раз меня так в обратную сторону развернуло... Как же я, идиот, не замечал ничего? Ты любила, а я не знал... Прости меня, Маша!

– Не надо, Арсений, ради Бога! Ничего не говори! Я не хочу тебя больше видеть! Прости, я плохо себя чувствую... И не звони мне больше, пожалуйста! – на одном выдохе протараторила Маша и торопливо нажала на кнопку отбоя.

Ее снова знобило. Укрывшись с головой одеялом, она зарылась в постель, свернулась клубочком и наконец заплакала, уткнув лицо в подушку и сотрясаясь всем телом. Лежащая на тумбочке телефонная трубка надрывно и жалобно снова звенела над ее ухом не переставая, и от этого плакалось почему-то еще горше. Тихо вошла в спальню Варька, постояла над ней, не решаясь заговорить, забрала умолкнувшую наконец трубку и так же тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

«А я ведь и правда не хочу его больше видеть, – вдруг подумала Маша, вдоволь наплакавшись. – Отпустило меня, кажется. Вот только пустота эта тоскливая осталась, будь она неладна! Как будто обросло все внутри железной ржавой чешуей, и ничего больше нет, только пустота и жуткий железный скрежет...»

Сквозь тяжелую дрему она услышала призывную трель дверного звонка, интуитивно зарылась поглубже в одеяло. Только гостей ей сейчас не хватает! Кого это черт принес?

– Варька, а ты знаешь пословицу про гору и Магомета? – услышала Маша нахальный Иннин голос. – Так я вот этот самый Магомет и есть!

– Да спит она, тетя Инна, я же вам объясняю! – изо всех сил защищалась Варька.

– Если спит – разбудим! Болеет – вылечим! Что за проблемы, противный ребенок?

Инна бесцеремонно ворвалась в спальню, резко сдернула одеяло с лежащей на кровати Маши.

– Вставай, Мышь, коньяк пить будем! Я «Хеннеси» купила! С меня ж магарыч причитается! Я теперь твой должник, Мышонок! Надо же, кто бы мог подумать...

– Ты же знаешь, я не пью... – тихо проговорила Маша, с трудом поднимаясь с кровати и плетясь за Инной на кухню.

– Да ладно, не пью! С Арсюшей водку пила, а со мной коньяк не хочешь? А вообще я тебе так благодарна... Как тебе удалось его уговорить-то? Я и не надеялась даже! Вот уж действительно, пути Господни неисповедимы! Кто ж мог подумать, что и Мышь когда-то пригодится?

Маша сидела на стуле, низко опустив голову, просунув руки в рукава халата. «Господи, да когда ж это кончится?» – думала она с тихим отчаянием, наблюдая за суетой Инны.

– Смотри, какая бутылка красивая! Самый дорогой взяла! Ты знаешь, Мышь, я в одночасье поняла, что такое счастье... Сегодня утром поняла, когда проснулась от Арсюшиного крика. Выбежала в прихожую, а он стоит весь выбритый, наглаженный и орет во все горло: «Почему такой бардак в прихожей? Это что, нельзя с дороги убрать? Сидишь дома целыми днями, не можешь порядок навести!» Оказывается, он за свой чемодан запнулся, который сам же и собирал... Боже, с каким облегчением я его разбирала, этот чемодан, ты не представляешь! Такое счастье...

– Я рада за тебя, Инна... – деревянным голосом произнесла Маша, пытаясь унять очередную волну озноба.

– Чего ты дрожишь-то? Болеешь, что ли? Давай лучше подсуетись, закуску сообрази какую-нибудь!

– Мне плохо, Инна, мне лечь надо...

– Да ладно, лечь ей надо! Я что, в такую даль ехала, чтобы у твоей постели посидеть? Ничего, сейчас коньячку накатим, быстро вылечишься!

– Нет, пить я не буду.

– Будешь! Чего я, зря коньяк покупала? Я ж не могу у тебя в долгу остаться! Ты ж мою семейную жизнь спасла как-никак! Эй, Варька! Где ты, противный ребенок? Сообрази-ка нам чего-нибудь пожевать! Что тут у вас есть?

Инна распахнула по-хозяйски дверцу холодильника, достала тарелку с нарезанной колбасой, пакет с овощами, выудила половинку лимона. Сложив все на стол, повернулась к стоящей в дверях кухни Варьке:

– Так, Варя, быстренько организуй овощной салатик, только без майонеза! У вас оливковое масло есть?

– Есть, тетя Инна, у нас все есть... – каким-то странным голосом тихо произнесла Варька, медленно подходя к столу. Так же медленно, плавными легкими движениями она закрутила пробку на коньячной бутылке, поставила ее обратно в коробку, тщательно запаковала сверху. Потом резким движением встряхнула лежащий на столе пакет, аккуратно сложила в него коробку с коньяком и плавно направилась к выходу.

– Ты что? С ума сошла? – растерянно спрашивала ошарашенная Инна, провожая ее глазами.

– Пойдемте, тетя Инна...

– Куда?

– В прихожую. Вам домой пора...

– Ты что себе позволяешь, дрянь такая? – наконец пришла в себя Инна. – Ты как со мной разговариваешь! Мышь, а ты чего молчишь, скажи ей!

– У моей мамы замечательное красивое имя, тетя Инна! Ее зовут Мария, а не Мышь... Пойдемте, тетя Инна, я вас провожу...

Маша смотрела во все глаза на Варьку, молчала. Потом тихо повернула голову в сторону Инны. Они долго и молча смотрели друг на друга, словно выдерживая невыносимо затянувшуюся театральную паузу, словно соревнуясь – кто дольше... Первой не выдержала Маша.

– Будь счастлива, Инна... – произнесла она чуть слышно, опустив глаза.

Инна, придав лицу презрительно-оскорбленное выражение, молча прошествовала в прихожую, толкнув по пути острым плечом Варьку. От грохота с силой захлопнувшейся двери Маша вздрогнула и неожиданно для себя вдруг глубоко вздохнула, будто освободилась наконец от тяжкой ноши.

– Ругать будешь? – осторожно садясь на стул напротив нее, робко спросила Варька. – Ну не выдержала я, прости...

– Ну за что такую умную рыжую девочку ругать? – улыбаясь, задумчиво проговорила Маша. – А если мне умная рыжая девочка еще и чаю нальет, так даже и похвалить ее можно будет...

– Ой, это мы мигом! – подскочила со стула Варька, взметнув своей рыжей гривой. – А может, съешь чего-нибудь? Салатик, например... Я тебе без майонеза сделаю, на настоящем оливковом масле...

– Да ладно тебе, Варька! Выставили человека за дверь, а теперь веселимся... Нехорошо!

– Конечно, нехорошо, мамочка! Кто ж говорит, что хорошо? Я бы, может, и не решилась...

Варька вдруг осеклась на полуслове и замолчала, быстро взглянув на мать.

– Ну? А почему решилась-то? Колись давай...

– Мам, ты прости меня, ради Бога... Я так больше никогда делать не буду, честное слово!

– Что не будешь?

– В общем, я подслушала ваш разговор с дядей Арсением... Ты так напряглась вся, когда он позвонил, и ушла в спальню... А я взяла трубку в своей комнате и слушала...

– Варя?!

– Мамочка, ну прости! Я ведь могла тебе и не говорить об этом! А раз сказала – прости! Просто я хотела тебе сказать...

– Варя! Я не буду это обсуждать! Как ты можешь?! – в ужасе закричала Маша, закрывая лицо руками.

– Я хотела тебе сказать, что я тебя понимаю! Вот и все! – тоже перешла на крик Варька. – Я тебя понимаю и уважаю! И горжусь тобой! Я бы на твоем месте так же поступила! – И неожиданно тихо добавила: – Хотя дядю Арсения мне жалко, я с ним дружила... А с тетей Инной твоей просто нельзя было поступить иначе... У меня уже терпения не хватило... Мам, а ты его и сейчас любишь?

– Нет, теперь уже нет... Пусто внутри, понимаешь? Пусто и холодно, оттого и трясусь как в лихорадке... Я пойду прилягу, ладно? Хватит с меня на сегодня...

Маша забралась в постель, снова свернулась клубочком под одеялом, закрыла глаза. «Как быстро меняется жизнь... – подумалось ей вдруг. – Еще вчера утром все было обычно и привычно, а сегодня отрываю от себя свое прошлое, как кожу сбрасываю...»

– А на тебя сегодня большой спрос! – проговорила Варька, заходя в спальню и держа в вытянутой руке трубку.

– Кто это? – не поднимая голову с подушки, спросила Маша.

– Да козел этот противный! Я его по мерзкому голосу узнала. Тети Ленин жених, помнишь, на даче познакомились? Филипп, кажется...

– Да, я слушаю... – поднесла трубку к уху Маша.

– А ваша дочка меня не жалует, Машенька! – услышала она веселый смех Филиппа. – Просто прелесть, что за девчонка! Чудо!

– Простите ее, Филипп...

– Да ладно, пустяки какие! Мы, старые козлы, вообще не обидчивые... Машенька, а вы не забыли про свое обещание?

– А что я вам обещала, Филипп?

– Как что? Поужинать со мной!

– Нет, Филипп, не могу. Во-первых, я вам ничего не обещала, а скорее даже наоборот, отказала напрочь. А во-вторых, я очень плохо себя чувствую, так что все равно пришлось бы отказать...

– Машенька, я вас очень прошу...

– Нет, Филипп, это не обсуждается.

– А я вас все равно буду сегодня ждать. Ресторан «Океан», это в центре, знаете? Я буду ждать вас там, пока не придете, Машенька...

Маша вдохнула побольше воздуха, собираясь отказать грубо и резко, и не успела – в трубке уже раздались короткие гудки отбоя.

«Бедная Ленка... – вдруг подумала Маша рассеянно. – Как же она с этим козлом жить-то будет! Это уже не копченая колбаса даже, а перец кайенский какой-то получается...»

И тут же услышала непрекращающийся требовательный дверной звонок. «Легка на помине... – подумала Маша. – Только она может так звонить, не отрывая пальца от кнопки, пока не откроют...»

– Привет, Варюха! Где мать? В спальне? Варь, поесть чего-нибудь сделай, ради Бога, умру сейчас от голода и слабости! – доносился из прихожей громкий Ленкин голос. – Принесешь мне сюда, ладно? – уже открывая дверь спальни, отдавала она последние распоряжения.

– Что случилось с моим Мышонком? Заболела? А что с тобой? А почему Инку выгнала? – забросала она вопросами Машу, плюхаясь животом на вторую кровать и сгибая в коленках ноги. – Она сейчас позвонила мне на сотовый, аж заикается вся от возмущения! Я так и не поняла, что у вас случилось-то?

– Долго рассказывать, Лен, да и не хочется... – слабым голосом произнесла Маша, устраиваясь повыше на подушках.

– А я и не тороплюсь никуда! Я еще ужинать буду, и кофе пить, и ванну, и какао с чаем... Ну? Что тут у вас?

– Да ничего особенного... Я больше не буду работать у Арсения, я больше не хочу общаться с Инной. Вот и все.

– Почему?

– Потому что мне тяжело. Потому что я устала. Устала от ее бесцеремонности, хамства, пренебрежения...

– Ну так сама виновата! Я тебе сколько раз говорила – ставь ее на место! Ты ж сама ее разбаловала своей покорностью! Если таким, как Инка, не научиться давать отпор – на шею сядут и погонять будут!

– Не хочу я ничему уже учиться! Поздно мне учиться...

– Ну ты не права, Мышонок! В нашем возрасте уже друзьями не разбрасываются, их бережно хранят, холят и лелеют!

– А мы с Инной разве дружили? Это она с тобой дружила, а на мне так, зубы точила... А я терпела изо всех сил...

– А зачем терпела-то?

– А затем... Я всю жизнь Арсения люблю, Ленка! Неужели ты никогда ничего не замечала?

– Нет... Не замечала... Ты же знаешь, я в этом смысле толстокожая, для меня все эти ваши «люблю – не люблю» вообще пустой звук... А Инка-то тут при чем?

– Мне хотелось просто побольше времени проводить с Арсением, вот я и разыгрывала из себя покладистую подругу, терпела ее, сколько было сил...

– А теперь, значит, терпеть уже не можешь? Или Арсюшу разлюбила?

– И то и другое... Переспала я с ним, Ленка...

– Иди ты! Когда?

– Вчера вечером... Она приехала ко мне на работу, тряслась вся от страха, что он уйдет, и попросила его уговорить. Вот я и уговорила...

– Ну ты даешь, Мышонок! Ай да молодец! Уговорила, значит! – расхохоталась Ленка, переворачиваясь с живота на спину. Отсмеявшись, весело хлопнула Машу по руке: – Так, значит, проблемы уже нет? Любовь прошла? Или ты зациклилась на своем грехопадении?

– Плохо мне, Ленка! Очень плохо! Трясет всю как в лихорадке, и внутри пусто...

– Да брось ты! Что случилось-то? Подумаешь, переспала с мужем подруги, вот проблема! Некоторые вообще всю жизнь этим занимаются, и ничего, от стыда не умерли! Ты знаешь, кто отец моей Катьки? Муж Кати Алешиной, моей интернатской подруги, они сейчас в Киеве живут... Да ты ее помнишь, наверное, она несколько раз к нам в институтскую общагу приходила! Я даже дочь таким же именем назвала, из уважения, так сказать... Так что я тебя с Инкой помирю, не переживай! А там уж сама смотри, не давай ей на голову садиться!

– Не хочу, Ленка! Зачем? Нет, не хочу!

– Зря ты так, Мышонок... Она по сути неплохая баба... И к тебе хорошо относится! У нее ведь никого нет, кроме нас! К тебе ж первой примчалась за помощью, когда совсем хвост прижало! А что так с тобой обращалась – так это от природного хамства, наверное! Ты прости ее!

– Да не обижаюсь я, Ленка! Просто, видимо, какой-то предел моего терпения вышел, я не знаю, как это назвать... И вообще, давай лучше о тебе поговорим! У меня для тебя есть привет от твоего Овсянки...

– От Саши? А где ты его видела?

– Он позвонил мне на работу, сказал, надо срочно поговорить...

– Ну ты у нас прямо роковая женщина, Мышь! Все успела! И с Арсюшей переспать, и с Сашей встретиться... И о чем был разговор?

– О тебе... Он уехал к жене, Ленка... Он ее любит всю жизнь. И просил тебя его простить... И объяснить тебе...

– Ладно, не напрягайся, Мышь! – холодно сказала Ленка, вставая с кровати и подходя к окну. – Не надо мне никаких объяснений! Бог с ним... Овсянка, он и в Африке Овсянка! Любовь, значит, у него пожизненная... Достали со своей любовью!

– И еще, Лен... Может, я зря тебе это говорю, но все-таки скажу... Твой Филипп тоже не вариант! Он мне звонил перед твоим приходом, звал поужинать... Сейчас сидит в «Океане», ждет... Почему-то уверен, что я приду!

– Вот сволочь... – сквозь зубы произнесла, как сплюнула, Ленка.

– Я сволочь? – растерянно спросила Маша.

– Да при чем тут ты! Ты у нас романтическая героиня! Все тебя хотят, звонят, приглашают! Куда уж нам с Инкой до тебя, циничным хамкам... Ладно, Мышь, я пошла! Счастья тебе! А с Инкой зря ты так! И со мной тоже...

Лена, гордо распрямив спину и не оборачиваясь, решительно открыла дверь в спальню, столкнувшись на пороге с Варькой, чуть не вышибив из ее рук поднос с едой. Маша грустно смотрела ей в спину, понимая, что видит подругу последний раз. Можно бы соскочить с кровати, не отпускать, объяснить, поговорить, да нет сил, одна пустота внутри...

– Тетя Лена, а поесть? – растерянно спросила Варька, протягивая руки с подносом вслед уходящей Ленке.

В ответ ей только сильно хлопнула дверь да зазвенела ложка в большой чашке с крепким чаем, с молоком и медом, любимым Ленкиным напитком. Варька постояла растерянно, хлопая глазами, развернулась, ушла с подносом на кухню.

– Мам, ну ты что? – вернувшись в спальню и увидев, как вздрагивают Машины плечи, протянула Варька. – Ну не надо, мам... Ну их всех, в самом деле! Мы с папой все равно тебя больше любим! – Она легла рядом с матерью, обняв, с силой прижала к себе, согревая своим молодым теплом. – Ну все же хорошо, мама! Сейчас папа придет, ужинать будем все вместе! Он звонил недавно, обещал торт клубничный купить, твой любимый, и шампанское...

Маша долго плакала в Варькино плечо, согреваясь и успокаиваясь от ее тихого бормотания. Пришедший с работы Семен так и застал их, обнявшихся, молча лег на свободное место с Машиной стороны, обхватив сильными рыжими руками их обеих.

– Слушайте, девчонки, а не махнуть ли нам на недельку на море? Ты куда хочешь, Варька?

– Давай в Турцию! Ой нет, лучше на Кипр! Мам, давай на Кипр, а?

Маша лежала, согреваясь их рыжим уютным теплом, как птенец в гнезде, впитывала его огромными порциями, чувствуя, как заполняется им внутренняя гулкая холодная пустота, как с благодарностью возвращается на место согретая этим родным рыжим теплом ее душа, не обремененная больше ни чувством вины, ни безнадежной любовью, ни мучительной дружбой. Не хотелось ни шевелиться, ни разговаривать – только бесконечно качаться в волнах этой искренней и преданной любви, ценнее которой нет ничего на свете.

От звука заверещавшей неожиданно телефонной трубки гулко забилось сердце, словно испугавшись за свой такой долгожданный покой. «Кто это? Зачем? Не хочу... – быстро промелькнуло в голове. – Оставьте меня, я не хочу к вам больше!»

Семен с сожалением оторвал от нее руку, потянулся к трубке.

– Привет, Сенька, привет... – услышала Маша его недовольный голос. – Нет, Сенька, не позову... И не ори на меня! – И после долгой паузы тихо добавил: – Да пошел ты, Сенька... – И снова его твердая надежная рука легла на нее и Варьку, обнимая и защищая, даря душе уютный покой и тепло. – Так о чем это мы, Варька? Ах да... Слушай, а может, в деревню махнем?

– Можно и в деревню...

Их голоса еще долго доносились до нее как будто издалека, как тихая и сладкая баюкающая мелодия, пока она не провалилась наконец в глубокий здоровый сон, каким спят только самые счастливые женщины.

* * *

Во дворе Машиного дома, сидя в своей красной «девятке», безвольно сложив руки на руль и уронив на них русую голову, горько плакала Ленка. Наплакавшись, решительно выпрямилась, откинув со лба прилипшую мокрую от слез прядь и приведя перед смотровым зеркалом в порядок лицо, быстро поехала в сторону центра, к ресторану «Океан» – бороться за свой кусок копченой колбасы...

Content

Вера КОЛОЧКОВА
МЫШИНАЯ ЛЮБОВЬ