Наталья Лукьянова

Негаданное счастье

Как много лет во мне любовь спала.

Мне это слово ни о чем не говорило.

Любовь таилась в глубине, она ждала.

И вдруг проснулась, и глаза свои открыла!

Теперь пою не я – любовь поет!

И эта песня в мире эхом отдается.

Любовь настала так, как утро настает.

Она одна во мне и плачет и смеется!

Р. Рождественский

Глава 1

В канун новогодней ночи Виктория Михайловна Плотникова находилась в состоянии меланхолии. Так всегда бывало в праздники, особенно последние семь лет. Жизнь превратилась в унылую и очень предсказуемую историю. Виктория Михайловна давным-давно рассталась с романтическими мечтаниями и трепетной верой в сказочные пророчества. А заодно перестала верить в приметы, предсказания и вещие сны. Жизнь внесла в судьбу довольно печальные коррективы, которые исключили из повседневного обихода всякого рода грезы и иллюзии. Мечтать давно было не о чем, личная жизнь не удалась, на пороге ничто не ожидало, кроме неизбежной и одинокой старости со всеми вытекающими из этого не очень приятного факта последствиями. Виктория Михайловна пока не чувствовала себя старухой, хотя паспорт с неизменным постоянством напоминал о том, что прошла не только первая молодость, но и все последующие. Зеркало, как ни странно, наоборот, убеждало в обратном. Она не пользовалась какими-то особенными кремами, не посещала салоны, природа-матушка сделала ей щедрый подарок от рождения. Кожа у нее светилась, как у молодой красавицы. Это факт. Ей никогда не приходилось прилагать особенных усилий, чтобы выглядеть хорошо. По молодости она принимала это за норму, а сегодня благодарила судьбу, что так получилось, причем без ее личного участия и лишних хлопот.

Нынче на пороге стояло торжество необычное, с волшебной начинкой – Новый год. И не важно, что тебе много лет, что ты давным-давно знаешь, что Деда Мороза не существует в природе, что ты перестала мечтать о чудесах в решете. Все равно настроение в это время и у самых твердокаменных пессимистов празднично-приподнятое. А тут и природа расстаралась не на шутку. Как по заказу, за окнами падает неторопливыми крупными хлопьями снег. В доме уютно пахнет елкой, мандаринами, свежеиспеченными пирогами и сказкой, как в далеком детстве.

Виктория Михайловна не ждала гостей. Дети разъехались кто куда на праздничные каникулы, приятельницы занялись решением собственных проблем. Большой беды в этом не было, она привыкла встречать праздники в гордом одиночестве. Главное, как к этому относиться и каким образом настроиться. Киснуть и жалеть себя глупо, это занятие бесперспективное и довольно бессмысленное, способное превратить человека в несчастного и озлобленного на весь белый свет ворчливого горемыку. Поэтому законы праздников Виктория Михайловна соблюдала свято. Вот и нынче она елочку небольшую прикупила, нарядила с любовью и праздничный ужин приготовила. Сколько лет ни прожито, под Новый год всегда кажется, что сбудутся особенные, сокровенные желания, произойдет что-то необыкновенное. Что именно, Виктория Михайловна и не пыталась сформулировать, но почему-то именно в эту ночь страстно хотелось, чтобы произошло что-нибудь такое, что изменило бы жизнь к лучшему, придало тягучим и однообразным дням хоть какой-нибудь смысл.

Викторию Михайловну, как женщину, давно пережившую катаклизмы развода и прочие жизненные неприятности, все устраивало на сегодняшний день. Неземные страсти давно улеглись, слезы были выплаканы, надежды на счастливую сказочную личную жизнь благополучно растаяли с годами. Она внутренне смирилась с таким положением вещей. Ничего не сделаешь, выше головы не прыгнешь. Так уж случилось, что ее предал самый, как она считала, близкий и родной человек. Банальная и довольно распространенная история, только когда это случается с тобой, все перестает иметь значение, не помогают никакие доводы, и каждый выбирается из этой проклятой ямы отчаяния сам. С того черного дня прошло целых семь лет. Она не могла утверждать, что ей уже не больно. Боль осталась, но где-то в самом дальнем уголке сердца, она уже не так активно мешала жить. Виктория Михайловна простила мужа. И это не простые слова. Ей много пришлось пролить горьких слез, передумать самых разных и нерадостных мыслей, пережить и справиться, казалось бы, с невыносимой обидой.

Дети выросли, у них своя взрослая жизнь, в которую ее уже не очень-то пускают. Путь туда не то чтобы заказан, но преграды определенного рода имеются. Это нормально и вполне естественно, но нельзя сказать, что справедливо. От мысли, что детвора уже не принадлежит тебе одной безраздельно, бывает иногда грустно и зябко. Ее, как мать, многое не устраивает в этом смысле. Но тут уж ничего не поделаешь. Свою голову никому не подаришь. Взрослые дети стали самостоятельными и независимыми. Они давно не нуждаются в родительской опеке и тем более советах. Дети гораздо современнее матери и иногда позволяют себе снисходительный тон по отношению к ней.

Это нормально и закономерно, она не обижается на своих любимых чад, если они иной раз бывают не очень корректными по отношению к ней в своих высказываниях. Потом, со временем они поймут все сами. Ведь законы жизни изменить задиристой риторикой, педагогическими нравоучениями или ревностными родительскими страданиями невозможно. Родители на то и родители, чтобы быть мудрыми, понимающими, не обижаться на глупые мелочи и прощать ошибки и заблуждения детей. Если ты овладел этой житейской наукой, считай, сдал самый главный экзамен своей жизни. И только ты знаешь, какого труда, любви и терпения стоит тривиальная удовлетворительная оценка. Это, пожалуй, важнее, чем сдать самый сложный институтский экзамен на «отлично».

Всему свое время. Только оно – великий врачеватель и мудрец – способно расставить все по своим местам. Викторию Михайловну, конечно, смущают многие вещи, но в силу характера она не смеет противостоять обстоятельствам и диктовать детям собственные правила игры или требовать от них невозможного. Она понимает, что ее время постепенно уходит, пора уступать дорогу следующим поколениям.

Сын, Никита, умница, лучший ученик в классе, без всяких проблем поступил после школы в институт. А потом неожиданно для всех родных и окружающих бросил на третьем курсе престижное учебное заведение. Она очень переживала тогда, и все доводы, которые приводил мальчик, ее не устраивали. Вера в диплом и статус высшего образования не давали смириться с мыслью, что ее сы́ночка останется недоучкой. Сколько она его просила, умоляла закончить учебу, а уж потом пускаться в свободное плавание, находила сотни веских аргументов, уговаривала. Куда там. Не помогло. Сын принял собственное решение. Виктории Михайловне тогда было очень больно. Она понимала, что Никита совершает страшную ошибку, которая может повлечь за собой печальные последствия и исковеркает мальчику судьбу. Но результат легкомысленного поступка воистину превзошел самые смелые ожидания.

Сын, оставив институт, с головой окунулся в бизнес и на сегодняшний день стал вполне успешным предпринимателем, организовал собственное дело и, кажется, совсем не нуждался в дипломе. Дела у него шли отлично. Вот и ломай голову, что первично – образование или все-таки жизненная смекалка и умение просчитать ситуацию своевременно и безбоязненно? Но все равно обидно, что ее Никита не закончил институт. Что-то скребет в душе. Как-то у нынешних, с виду благополучных и уверенных в себе, все не так, как надо. По крайней мере, на ее взгляд.

У Никиты замечательный брак, он счастлив в семейной жизни. Для нее, как матери, это очень важно. Жену Никитка выбрал прекрасную. Дашка умница, красавица, но что-то не видно искорок между молодыми, один сплошной рационализм, словно жизнь подчиняется математическим законам и правилам. Конечно, можно все свалить на неправильную точку зрения, но это будет неправдой. Не такая она и старуха. Всего-то сорок два годика стукнуло в этом году. По нынешним временам еще о-го-го! Далеко не бабулька-красотулька. Хотя с какой стороны посмотреть. Жизненная дорожка стелется не на ярмарку, совсем в обратном направлении. До пенсии далековато, примерно как до счастья, тем более что российскую пенсию счастьем назвать трудно, даже с большой натяжкой. Новую, так называемую личную жизнь устраивать поздновато. Учитывая прожитое и пережитое, она с полным правом может сказать, что кое-какой жизненный опыт у нее имеется. Она могла бы подсказать любимым деткам, что делать и как жить, только в ее рекомендациях никто не нуждается. Молодые в лучшем случае делают вид, что внимательно слушают, но она же еще не окончательная шизофреничка, понимает, что детки стараются соблюсти приличия исключительно из чувства такта, лишь бы маму не обидеть. Им легче притвориться, чем прислушаться, задуматься, понять.

Можно было бы жить да радоваться за молодых. Но слишком уж все неправильно. У Дарьи свои твердые понятия о жизненных приоритетах. Она современная, уверенная в себе, успешная молодая женщина, которая усиленно строит собственную карьеру. Амбиции очень крутые, все пока получается, но, на ее взгляд, у девчонки слишком завышенная самооценка. Им бы с Никитой детей нарожать да растить на радость себе и бабушкам, которые пребывают пока в силах и разуме, ан нет, не дождешься. У молодых и рьяных на первом месте карьерный рост и маниакальная потребность в зарабатывании денег. Другие ценности их не греют. Рвут душу и здоровье, практически не живут нормальной жизнью. Все у них как на соревнованиях. Бегут куда-то, пытаются доказать, что стоят дорогого. Только на этом пути теряют многое. Как бы потом банкротами не оказаться на финише. Усмехаются снисходительно, только не понимают одной простой истины – счастье не в количестве заработанных денег и высоком социальном статусе, а совсем в другом.

Виктория Михайловна очень хорошо относится к невестке, но, когда Дарья начинает рассуждать о перспективных планах на ближайшее десятилетие, у нее волосы дыбом встают. Она уже давно распрощалась с заветной мыслью повозиться с пухлощекими внуками и смирилась с тем, что карапузов ей от Никиты с Дашей не дождаться, по крайней мере в ближайшее время. Но когда Дарья начинает безапелляционным тоном декларировать, каких успехов она должна достигнуть и сколько заработать денег за год, два, три, у Виктории Михайловны возникает стойкое ощущение, что она превращается в героя фантастического триллера о не очень счастливом технократическом будущем.

В этом не очень веселом кино человеческая жизнь и судьба разложены по полочкам и соблюдается строгое расписание по всем направлениям движения. Бытие там замечательное, целиком и полностью рациональное, просчитанное и выверенное до мелочей. Только нет в этом замечательном и целесообразном обществе главного – счастья жизни, удовольствия от простых и понятных вещей, нет места друзьям и невинным глупостям, и самое страшное – нет места детям. Почему-то статья под наименованием «дети» находится в самой последней графе. Это, наверное, правильно, что нынешние молодые довольно серьезно относятся к проблеме деторождения. Ученые, помнится, и в ее время старательно пропагандировали теорию, гласящую, что дети должны быть желанными, прогнозируемыми, любимыми. Никто не спорит, родить и вырастить детей – ответственно. Но жизнь показала, что все эти заумные теории – бред сивой кобылы, и не более того. Если бы люди во все времена подходили к этой проблеме с рациональных позиций, жизнь на Земле давно бы закончилась. На взгляд Виктории Михайловны, в сегодняшней, крайне стремительной современной жизни молодые приобрели огромные возможности для самореализации, но вместе с тем потеряли что-то очень важное, что всегда было главным для рода человеческого, – любовь, безрассудство, в хорошем смысле этого слова, романтичность и некоторую бесшабашность.

Молодые – другие, они вписались в новую жизнь легко, значит, так тому и быть. Они умеют зарабатывать деньги, успешны, по-здоровому агрессивны, ставят перед собой задачи невиданной сложности и умудряются решать их с блеском. Хвала им и слава. Неожиданно выросло поколение, которое не знает сомнений, интеллигентских колебаний, решает житейские и рабочие проблемы с завидной легкостью. Они не умеют отдыхать. Их фетиш – работа, работа и еще раз работа. А после работы они, выпив чашку кофе, садятся за персональные компьютеры, и вопрос о внуках отпадает сам собой. От компьютеров дети, к сожалению, не рождаются.

Только все время мучает навязчивая мысль: «А чувствовать, страдать, любить они способны или им органы ощущений отрезали вместе с пуповиной еще в роддоме? Случайно, по недосмотру безответственной акушерки?» Честно говоря, боль от этого не проходит. Не так она представляла себе неуклонно надвигающуюся старость, если честно.

С дочкой тоже все ох как непросто. Вроде все неплохо у девочки складывается. Аллочка всегда была послушной, славной, неконфликтной девочкой. Она, в отличие от брата, закончила институт без всяких проблем, получила красный диплом, а это дорогого стоит. И половинку свою встретила. Только половинка не очень-то торопится вести ее девочку в ЗАГС. Виктория Михайловна сделала несколько несмелых попыток поговорить с дочерью по душам, но все ее старания разлетелись в пух и прах. Аллочка отмахнулась от матери, как от назойливой мухи, и ушла от разговоров на щекотливую тему.

А что такое на самом деле этот распространенный нынче пресловутый «гражданский брак»? Как в дразнилке или в старой песенке – и не то чтобы да, и не то чтобы нет. Гражданское сожительство – явление не только современной жизни, у этой традиции довольно давние корни. Когда-то принятие такого решения было смелым шагом, говорило о твердой позиции молодых людей, связанных сильными чувствами и общими идеями, явилось вызовом обществу. Молодые люди, разъединенные сословным неравенством, ради любви готовы были идти на такой смелый поступок. Но сегодня гражданский брак, по глубокому убеждению Виктории Михайловны, имеет исключительно пошлый характер. Она не ханжа и не синий чулок. Но никто ее не убедит в обратном. Называется это простым и довольно избитым словом: «безответственность». И что бы ни говорили психологи с мировыми именами, какие бы доводы ни приводили в пользу свободного сожительства, все их аргументы для родителей будут напрасными и неубедительными.

В первую очередь от такого союза страдает женщина, для которой статус замужней дамы много значит, будь она хоть самая рьяная «эмансипе». Как ни крути, как носом ни верти, от действительности не уйдешь. Мужчине всегда проще, особенно если его не связывают условности и законы. Он вечно в полете, он свободен от бытовых проблем, беременности, подгузников, первых соплей и прочих детских неожиданностей. Он имеет право сделать замечание своей женщине, что она выглядит не самым лучшим образом, хотя сам, небритый и немытый, смахивает в этот момент на вурдалака. Он легко предъявляет требования, но с большой неохотой берет на себя бремя ответственности.

Иногда в голову Виктории Михайловны приходили совершенно крамольные мысли о спасении дочери. Ей нравился ее неофициальный зять Виктор. Спору нет, современный, напористый, активный человек. Был бы он ее сыном, она, несомненно, гордилась бы таким умным и талантливым мальчиком. Но как женщина, прожившая жизнь и вырастившая двоих детей, она очень хорошо понимала, что эта партия ее доченьке счастья не принесет. Хорошо, когда человек талантлив, трудолюбив и знает, чего хочет. Только такому не стоит связывать жизнь с людьми, которые будут его самозабвенно любить и класть собственную жизнь на жертвенный алтарь этой самой любви. Лучше бы ее девочка вышла замуж за честного труженика без особых амбиций, пусть и не такого талантливого. Тогда бы, может быть, ее Аллочка была по-настоящему счастлива. Без изысков и современных выкрутасов. Но, как говорится, не судьба. Выпал ее девочке совсем другой жребий. Нянчится со своим непризнанным талантом, подчинила всю жизнь ему, единственному и неповторимому. Виктория Михайловна не спорила с дочерью и в принципе допускала мысль, что может ошибаться. Вполне возможно, что когда-нибудь, в далеком далеко, кто-нибудь сумеет по достоинству оценить роль в искусстве талантливого художника Виктора Бобылева. Но ей, как матери, невыносимо больно видеть, как ее девочка погибает за просто так.

Виктор официально нигде не работал. Писал картины, как горячо утверждала ее дочь, очень талантливые. Пытался выставляться, но пока безуспешно. Иногда ему удавалось продать кое-что из своих работ. Иностранные туристы довольно падки на картины современных российских художников. Но на это кое-что прожить практически невозможно. Аллочка преподавала английский в школе и занималась репетиторством. Совсем не щадила себя ради своего гения. Работала целыми днями без выходных и проходных, пока ее непризнанный художник творил, а чаще вообще ничего не делал. Подобное времяпрепровождение у него называлось вовсе не бездельем или тунеядством. Мастер находится в стадии накопления творческих идей. Вот такая красивая теория. А по-русски, если перевести на понятный язык, это означает, что он валяется целыми днями на диване, уставившись неземным взором в потолок.

Подводить итоги собственной жизни в новогоднюю ночь не хотелось, от этого становилось грустно, а волноваться по пустякам Виктория Михайловна не любила. Да и по большому счету у нее не было особенных причин винить судьбу за прожитые годы. У многих женщин не было и четверти того, что выпало на ее женскую долю. Все хорошо, все нормально. Нет ни малейших оснований лить слезы или биться в истерике. И наступающий Новый год совсем не повод для страданий. Ну и что, что в полночь наступит другой по счету год? Поменяются цифры на календаре? Так они каждый день меняются. Напрасно люди придают обыкновенному астрономическому событию глубокий и загадочный смысл. Все давно известно в этом мире. Не может измениться судьба только потому, что куранты отбарабанят свой привычный звон тридцать первого декабря в полночь.

Позвонили в дверь, кого-то принесло на ночь глядя. Виктория Михайловна вздрогнула от неожиданности. Слишком резким оказался звук, которого она не ждала. Сама виновата, давно пора поменять звонок на более мелодичный. От нынешнего вздрагиваешь и начинаешь непроизвольно дергаться. Уж больно резок. А чего бояться-то? На часах двенадцатый, но это сегодня ничего не значит. Нынче мало кто спит в это время. Странно… Кто бы это мог быть? Она никого не ждет. Дети отзвонились, поздравили с наступающим Новым годом. Сын – из Лондона, дочка – из подмосковного санатория. Нынче модно встречать Новый год не дома. Меняются времена и традиции, появляются новые обычаи. Хорошие дети, внимательные. Честь им и хвала, помнят о дорогой маме и о московском времени не забывают.

Так настойчиво и без лишних церемоний в ее дверь в любое время суток может звонить только один человек – соседка с первого этажа. Виктория Михайловна женщина спокойная, доброжелательная, которая относится терпимо к людям вообще и их слабостям в частности. Но иногда от общения с соседкой теряет не только дар речи – лишается душевного равновесия. Надежда Анатольевна человек совершенно неординарный во всех отношениях, точнее сказать, на удивление беспардонный и напористый. Она – очень активная женщина без особых признаков интеллекта, глубоко несчастная в семейной жизни, поскольку супруг пьет, как последняя дрянь. Супруг Надежды Анатольевны пил всегда, пил везде и сейчас продолжает осуществлять свою нехитрую программу с завидной настойчивостью и методичностью. В редкие минуты просветления он похож на человека. Конечно, и краны он починяет виртуозно, и о политике рассуждает с умным видом. Алкаши, они люди в принципе неплохие. Все понимают, очень правильно оценивают ситуацию, довольно самокритичны, разговорчивы, когда не пьют. Но есть одно маленькое но. Верить им нельзя ни при каких обстоятельствах. В момент просветления они молодцы, а подступит – и продадут за чекушку мать родную.

Леха, муж Надежды Анатольевны, частенько приходил к ней втихаря от жены за соточкой. Виктория Михайловна в силу своего слабого характера отказать мужчине не могла, хоть соседка наказала ей строго-настрого денег и водки мужу не давать ни под каким видом. Да как отказать? С одной стороны, она понимает, что этого делать нельзя, а с другой – не поднимается рука человека обидеть. Трезвый Леха – незаменимый мужик в хозяйстве. У него воистину золотые руки. Поменять прокладку, сменить батарейку, вбить гвоздь, в общем, все бытовые мелочи, с которыми не в состоянии справиться одинокая женщина, он решает за пять секунд и очень небольшие деньги. К тому же он исключительно порядочен. В каком бы состоянии он ни находился, всегда помнит, у кого и сколько занимал. Можно быть уверенной, очередной долг Леха вернет вовремя.

Люди бывают разными, но соседка ей досталась уникальная по всем параметрам. Это чудо природы помогло ей понять некую истину. Она за свою жизнь прочитала много книг, умных и разных. У нее давно сложилось убеждение, что такое добро и зло. Она долго не понимала одного – каким образом добрые и милые соседи умудрялись сдавать простых, ни в чем не повинных людей в кровожадные лапы НКВД в те страшные кровавые тридцатые – чтобы отхапать себе заветную жилплощадь?

Теперь, когда судьба подсуропила ей «милых» соседей, она поняла, с какой простотой и легкостью люди совершали злодейства. Надежда Анатольевна знала про нее все, впрочем, как и об остальных обитателях дома. Но Виктории Михайловне приходилось тяжелее остальных, поскольку она жила как раз над любопытной и неугомонной дамой. Словно наделенная необыкновенными экстрасенсорными способностями, Надежда Анатольевна слышала любой шорох в любое время дня и ночи и знала обо всем, что происходило в квартире Виктории Михайловны. Можно понять, когда речь идет о пылесосе или другой технике. Но когда соседка этажом ниже информировала с видом победителя, во сколько ты встала, в котором часу пошла в туалет, нажала на кнопку чайника – это слишком. И тем не менее! Создавалось ощущение, что Надежде больше делать нечего, как прислушиваться, что происходит в квартире, расположенной наверху. При этом она не стеснялась делиться своими впечатлениями. Ей было совершенно все равно, что при выслушивании милых подробностей Виктория Михайловна чувствовала себя виноватой во всех смертных грехах, хотя оргий не устраивала и посуду об пол с завидной регулярностью не била. Такое впечатление, что пожилой женщине не хватало остроты ощущений в собственной жизни. Казалось бы, в семье все ужасно. Муж – запойный алкоголик, дети получились тоже не очень-то благополучные. Живут в малогабаритной трешке аж три семьи, где уж там о поведении соседей судачить, контролировать всех подряд и быть в каждой бочке затычкой?

Ничего подобного. Надежда Анатольевна ведет себя, словно престарелая и до сей поры не угомонившаяся пионервожатая социалистической поры, которой до всего есть дело. Контролер местного значения. Ей бы в собственных проблемах разобраться, ан нет. Участвует в общественной жизни подъезда с необыкновенным энтузиазмом, забыв про собственные кастрюли и проблемы. Если, не дай бог, в соседней квартире молодежь устроила праздник, будьте уверены, дорогие граждане, милицейский наряд приедет ровно в одиннадцать.

Справиться с этой неугомонной теткой не способен никто. Да никому и в голову подобные крамольные мысли не приходят, потому что эта затея заранее обречена на провал. Надежда Анатольевна стоит на страже законности и нравственности, как тот цербер. Виктория Михайловна иногда с трудом сдерживает эмоции: возникает желание при встрече рекомендовать соседке потратить личное время на достижение более высоких целей. За часы, потраченные на бдение за нравственностью жителей подъезда, она могла бы вставить себе зубы. Или вскопать клумбы перед домом. Но у Надежды Анатольевны существует мания, и поделать с этим ничего невозможно. Народ терпит, но противостоять ей никто не в силах. Вот так и живет подъезд. Старшего по дому не выбирали, все безоговорочно подчиняются негласным законам, установленным строгой и бдительной Надеждой Анатольевной. Правда, надо отдать должное этой необыкновенной женщине, есть и некоторые положительные моменты от ее кипучей деятельности. Благодаря ее бурлящей энергии лампочки в подъезде их гнилой пятиэтажки всегда горят, а буйная и неуправляемая подъездная молодежь перекочевала по другим адресам, чтобы не связываться с неистовой бабой.

Виктория Михайловна до конца своих дней будет помнить курьезный случай, происшедший много лет назад. Она от доброты душевной и понимания трудной ситуации отдала ключи от квартиры двоюродной сестре на несколько часов. Сестра в ту пору устраивала свое нелегкое женское счастье, дело святое, надо было девочке помочь хотя бы такой малостью. Если бы она знала, во что выльется ее благородный жест, никогда в жизни не предложила бы свою помощь. Бдительная соседка просекла ситуацию мгновенно и с необыкновенным энтузиазмом организовала подъездную общественность на борьбу с грехом. Бедные влюбленные так и не успели согрешить. Им все время звонили в дверь. Подозрительно поинтересовались, куда делась хозяйка квартиры и почему они, собственно, тут находятся. Демарш подъездной общественности под руководством кипящей от праведного гнева Надежды Анатольевны закончился полной победой борцов за моральную чистоту. Любовь приказала долго жить. Что ж – в такой ситуации умерла бы не только любовь. Все живое вряд ли выдержало бы тотальную атаку старых завистниц-энтузиасток.

Поскольку по складу характера Виктория Михайловна женщина интеллигентная и лояльная к чужим слабостям, она, хоть и раздражается иногда, легко прощает сверхлюбознательную и удивительно бесцеремонную соседку. С соседями надо жить в мире и дружбе, это не обсуждается. Понятие сие является аксиомой. Пусть тебя раздражают и нервируют чужие и странные поступки. Все-таки худой мир лучше доброй войны. Жизнь – штука серьезная и довольно продолжительная. Никто не знает, что будет за очередным поворотом.

Дети увлечены собственной жизнью, мешать им не хочется. Тем более – беспокоить по житейским пустякам. Она понимает, что у них своих забот полон рот и вечно не хватает времени. А проблем набирается, особенно с годами, огромное количество. И в такой ситуации соседи становятся незаменимыми помощниками. Субсидию оформить надо? Конечно, этот вопрос не обсуждается. Жировки оплатить жизненно необходимо. Отпрашиваться с работы для Виктории Михайловны – равносильно катастрофе местного масштаба. Заведующая у них дама серьезная и довольно вредная. Она, конечно, отпустит, но запомнит день и час, когда ей удалось совершить благородный поступок, и при удобном случае не забудет тебе об этом напомнить. Поэтому Виктория Михайловна старается лишний раз не идти с протянутой рукой к грозной мадам. Тут на помощь приходит пусть вздорная, но в подобной ситуации незаменимая Надежда Анатольевна.

А иногда, как ни бодрись, случаются казусы в виде проклятого гриппа, когда ты валяешься в постели и прощаешься с жизнью, глядишь с тяжелой тоской на термометр, который с тупым равнодушием рапортует тебе, что жить осталось совсем недолго. Мелочь вроде бы, но выбивает из колеи капитально. И тогда, без вызова, как будто так и должно быть, приходит буйная и бесцеремонная Надежда, которую ты не очень любишь и уж тем более не слишком уважаешь. Но вот парадокс. Эта неистовая, сверхлюбознательная и неуправляемая тетка решает все твои проблемы, заваривает чай с малиной, бежит в аптеку и поднимает тебя на ноги. Ей совершенно не в тягость сходить за тебя в сберкассу и оплатить счета, она сидит у твоей постели, как дорогая мама. Удивительно, но факт. Иногда хочется убить соседку за излишнее любопытство и беспардонность, а иногда и голову склонить в благодарном поклоне. В такие моменты в голову приходят всякие умные философские мысли о многогранности и неординарности жизни.

Вот и сейчас, в новогоднюю ночь, видимо, решила неугомонная Надежда Анатольевна поделиться своими насущными проблемами. Наверняка опять муж напился или зять дебоширит, а ей поплакаться некому. Ну что ж, как говорится, судьба. Сделать вид, что никого нет дома, не удастся, потому как включен телевизор. Придется открыть дверь. Надежда все равно не успокоится. По настойчивости ей нет равных. Вон как трезвонит, будто случилась беда. Не откроешь, только хуже будет. Соседка поднимет на ноги не только весь подъезд, всю милицию.

Так, не волнуемся, надо быть добрее. В конце концов, появляется шанс встретить Новый год не в гордом одиночестве. Все слова и жалобы соседки известны и надоели до оскомины, но это не беда. Будет с кем выпить по бокалу шампанского. Не с елкой же чокаться, в конце концов. Несколько грустно встречать праздник одной, как бы ты ни изображала из себя женщину самостоятельную и независимую. А что делать? Приходится соответствовать обстоятельствам. Пусть хоть соседка поможет скрасить надоевшее до оскомины одиночество. Это хорошо, когда ты кому-то нужен. Хоть в виде жилетки или элементарного спонсора на день. У тебя самой денег не очень-то много, но Надежде, которая смиренно, но с завидным постоянством просит в долг совсем небольшую денежку, у тебя никогда не хватает совести отказать.

Вот и хорошо, вот и отлично. У тебя все не сбылось, и соседка исключительно несчастна. Между вами много общего. Отличная получается компания в новогоднюю ночь. Будет с кем ударить по шампанскому (зря, что ли, зеленая бутылка стоит на столе?), погоревать о своей бабской судьбе. Замечательный праздник получится. С Новым годом, дорогие женщины! Потом закончатся нудные и вынужденные зимние каникулы, ты опять придешь в свою библиотеку. И будешь там вкалывать за гроши с необыкновенным энтузиазмом и рвением, как положено, как будто тебе платят в евро за твое усердие и верность профессии.

Глава 2

Виктория Михайловна открыла дверь и испытала настоящий шок. Новый год – это всегда чудеса в решете и ряженые, спору нет. Говорят, в Новый год всякое может случиться. Но не до такой же степени. На пороге вместо несчастной агрессивной Надежды Анатольевны маячила странная и довольно одиозная мужская фигура. Мужчина был абсолютно пьян, что называется, в стельку. Это виделось сразу, невооруженным глазом, и обсуждению не подлежало. В таком состоянии немудрено ошибиться дверью. Но это было еще не самое смешное. Пьяница нацепил на себя костюм Деда Мороза, а это уж слишком. На могучем теле пьяного мужчины очень смешно топорщился красный халат, явно не рассчитанный на мощные плечи. Здоровяк был не молод, примерно ее возраста или чуть старше. Солидный мужчина, наверное, когда трезвый. Зато в данный момент несуразен и комичен до невозможности. Бутафорская взлохмаченная борода съехала набок. Одна белая ватная бровь находится на своем законном месте, другая – наполовину оторвалась и смешно свешивалась над глазом. Отклеилась, бедненькая, не вынесла пренебрежительного к себе отношения. Видно, непокорная бровь мешала мужчине страшно, он все время резким движением вскидывал голову. Нелепо до невозможности и очень похоже на нервный тик. На что надеялся, несчастный? Какие мысли бродили в его мутной голове? Что ватная бровь сама на место встанет или отпадет окончательно? Ночной незнакомец в маскарадном костюме так вошел в роль, что театры мира и все елки огромной страны отдыхали. Не успела Виктория Михайловна захлопнуть дверь перед носом незваного гостя, как неудавшийся герой зимней сказки довольно твердо и членораздельно произнес:

– Это сорок седьмая квартира? – и опять смешно дернул головой. Ватная бровь не поддалась. Она взлетела в очередной раз, подчиняясь движению головы, а потом вновь повисла над левым глазом. Дед Мороз недовольно поморщился и вновь дернулся. Бесполезно.

Виктория Михайловна растерялась окончательно. На дворе поздний вечер, все люди как люди, провожают старый год и готовятся к встрече нового, а ей неожиданным образом подвалило пьяное счастье в атласном халате довольно потрепанного вида в состоянии сильного алкогольного опьянения.

– Это сорок седьмая квартира, – честно ответила Виктория Михайловна и поняла, что все это просто так не закончится. От этой мысли на душе заскребли кошки. Ну, за что ей такое счастье, в самом деле? Дверей на площадке целых четыре, а залетный дедушка выбрал именно ее.

– Где Вовочка? – строго спросил пьяный Дед Мороз и покачнулся довольно сильно, так что Виктория Михайловна испугалась не на шутку. Но падения не произошло. Мужчина непостижимым образом сгруппировался и ухватился неверной рукой за притолоку. Спасибо, что не грохнулся ей под ноги. Она бы при всем желании не смогла выволочь его в подъезд. Великоват и грузноват мужик на вид, к тому же пьян, как биндюжник.

– Вас президент интересует или кто-нибудь попроще? – съязвила Виктория Михайловна, не удержавшись. Уж очень комично выглядел несчастный мужик, попавший в довольно обыкновенную, но не очень приятную ситуацию. Снегурочки рядом не наблюдалось, мешка с подарками тоже не было видно, всех и вся растерял, бедолага, на своем нелегком пути, не позавидуешь. С первого взгляда становилось ясно, что попал человек в нешуточную передрягу.

Виктория Михайловна не испугалась. Несмотря на очевидную неадекватность позднего визитера, ситуация выглядела довольно смешной и вполне предсказуемой. Подумаешь, неудачник актеришка вместо того, чтобы честно отработать денежки, напился в стельку, перепутал все на свете, затерялся на просторах большого города и попал не в ту квартиру под Новый год. Это происходит довольно часто. Пить надо меньше, господа. Совсем не страшный, наоборот, очень жалкий и несчастный Дед Мороз. И может быть, совсем неплохо, что он по пьяному делу забрел в ее квартиру и не попал к незнакомому маленькому мальчику Володе, который бы мгновенно разочаровался в чудесах при виде такого пугала в халате с бородой набок и перестал бы верить в сказки.

– У меня заказ. Я должен поздравить мальчика Вову с Новым годом. И ваши шутки, мадам, сейчас неуместны, – очень грустно, но с некоторой долей пафоса произнес пьяный Дед Мороз.

Видимо, по жизни, когда оставался трезв, этот странный тип был человеком ответственным. Но сейчас он был пьян в стельку. Ему бы домой поскорее попасть, лечь да выспаться хорошенько, а все равно не сдается. Пытается из последних сил довести начатое дело до конца. Упорный, не отступит ни за что, несмотря на свое плачевное состояние. Нет, не надо оправдывать алкоголика.

Скорее всего, его просто мучает навязчивая идея – и не более того. А ей, интересно, за какие грехи привалило такое счастье? Не хватает еще возиться с этим типом в красном халате! Мало того что праздник приходится встречать наедине с телевизором, теперь для полного счастья осталось приютить у себя пьяного мужика, потерявшегося во времени и пространстве.

Виктория Михайловна сделала слабую попытку закрыть дверь без лишних объяснений, но не тут-то было. Пьяный упрямец не сдался. Он довольно ловко подпер дверь ногой, и слабых женских сил не хватило для того, чтобы избавиться от неприятных неожиданностей. Ситуация вроде как и смехотворная, но начала понемногу раздражать. Бороться с невменяемым типом было бесполезно, да она физически с ним не справилась бы. Бросить его одного на пороге при открытой двери – тоже не вариант. Хороший получается праздник. Поднимаешь бокал традиционного шампанского под бой курантов и дрожишь от страха. Дверь нараспашку, в квартиру рвется незнакомый мужик в изрядном подпитии. Ну что заставляет этих идиотов напиваться до поросячьего визга? Неужели нельзя отложить кувырканье в сугробах на потом? Где-то не спит и плачет обиженный мальчик Вова, он так и не получит долгожданного подарка, а эта пьяная скотина мешает нормальным людям спокойно встретить Новый год. Гадость какая. Ну не в милицию же звонить, в самом деле. Насмешишь всю округу до колик. А то запросто вместо наряда милиции «скорую» из психушки пришлют. Что она им скажет после того, как наберет 02? Что к ней в квартиру рвется пьяный в стельку Дед Мороз? Можно легко представить, какую это вызовет реакцию у дежурного. Не хочется становиться героиней новогоднего анекдота.

– Слушай, – неожиданно сфамильярничал незваный гость, – мне что-то нехорошо. Я вижу, ты баба простая, незлобная. Помоги, а? – просительно произнес мужик и громко икнул. Это разозлило Викторию Михайловну еще больше.

– Я сейчас помогу, быстро милицию вызову. Будут тебе и помощь, и прочие услуги. Иди куда шел. Не мешай нормальным людям, прошу по-хорошему, – пригрозила Виктория Михайловна, у которой сердечко уже начало подрагивать нехорошо и тревожно. Предчувствия ее не обманули. Как только она увидела этого противного типа, сразу почуяла неладное. Ясно, отделаться от незваного гостя так просто не удастся. Надо проявить твердость характера.

– Ну и вызывай, – неожиданно легко согласился ночной гость. – Я хороший. Мне бы чашечку кофе. – Дед Мороз склонил свою подуставшую голову, вернее, она каким-то странным образом неожиданно у него поникла, словно шея устала от невыносимого груза, и продолжил: – Мне все равно. – Сказано это было с такой обреченностью, что поневоле становилось жалко прохиндея. Только этого не хватало. Ну что за характер такой, в самом деле! Этому артисту погорелого театра не жаль портить нормальным людям праздник, а у нее сердце должно болеть за всех дураков мира!

– Ногу убери, – железобетонным голосом произнесла Виктория Михайловна. Она твердо отдавала себе отчет, что спасения ждать неоткуда. Вся страна сидела за новогодним столом, и никому в мире не было дела до ее проблем. Избавляться от неожиданного гостя ей придется самостоятельно и чем быстрее, тем лучше. Надо быть жесткой, несговорчивой, непоколебимой, и никакой жалости! Ни в коем случае. Пусть идет своей дорогой, артистишка несостоявшийся. Она ему не знакомая и не родственница, нечего играть в благородство и проявлять сочувствие.

Мужик внезапно очень смешно и громко икнул во второй раз и в ту же секунду атласным кулем рухнул в маленькую прихожую Виктории Михайловны. Та еле успела отскочить поближе к двери комнаты, чтобы не погибнуть под повалившейся махиной. Выхода не осталось. То ли действительно нужно срочно звонить в органы, то ли пора звать на помощь соседей. Упал Дед Мороз опасно, лицом вниз, не успел даже выставить вперед руки.

Ноги упавшего Деда Мороза остались за порогом, блокируя дверь намертво в распахнутом состоянии. Вытащить это чудовище из квартиры у Виктории Михайловны не хватало сил. При ее весе в шестьдесят три килограмма сдвинуть безжизненную громадину не удалось бы ни за какие коврижки. Виктория Михайловна растерянно потопталась на месте. Делать нечего. Дверь в любом случае надо закрыть, не жить же с распахнутой дверью, пока этот подарок судьбы не придет в себя. Не май месяц на дворе, неуютно. Не говоря уже об элементарной безопасности. Виктория Михайловна нагнулась и осторожно похлопала Деда Мороза по плечу. Никакого шевеления в ответ. Легкое прикосновение не произвело на бесчувственное тело ни малейшего эффекта. От внезапной тревожной мысли о том, что у человека сердце не выдержало алкогольной перегрузки и он сейчас отдаст концы прямо в ее прихожей, Виктории Михайловне поплохело не на шутку. Бедная женщина отчаянно схватилась обеими руками за мощное плечо и стала трясти мужика изо всех сил. Ей не пришло в голову пощупать пульс или прислушаться к дыханию распростертого на полу. Она была перепугана до смерти. Страх за жизнь незнакомца победил разум и отключил логику. Вместо того чтобы вызвать «скорую», она зачем-то изо всех сил вцепилась в плечо незнакомца и пыталась таким нехитрым способом вернуть мужика к жизни. Ничего абсурднее нельзя было придумать.

Неожиданно алкоголик буркнул что-то невразумительное и… захрапел. Виктория Михайловна мгновенно выпрямилась и в следующий миг отступила на прежние позиции. Да что за напасть такая, в самом деле! Она с ума сходит от страха, а эта скотина и не собиралась умирать. Мы спим, видите ли. Нашел место. Это теперь надолго. Можно представить, сколько нужно было влить в себя спиртного, чтобы выбить из времени и пространства такое большое тело! Виктория Михайловна была готова кричать от гнева и растерянности. Занимая почти все пространство маленькой прихожей, бесчувственная туша храпела, выставив ноги наружу. Из открытой двери тянуло холодом и страхом. Надо было что-то делать. Для начала хотя бы попытаться закрыть входную дверь.

Пришлось, тихо скользя по стеночке, с замиранием сердца переступая через раскинутые в разные стороны чужие руки, пробраться к двери. Операция прошла успешно. Но закрыть дверь невозможно. Ноги мешают. Виктория Михайловна мысленно перекрестилась, схватилась обеими руками за одну ногу – и сделала попытку затолкнуть чужую конечность в квартиру.

Первая попытка не удалась. Мужик, к счастью, не сопротивляется, но ситуацию это не меняло. Сколько она боролась, чтобы закрыть дверь, Виктория Михайловна не запомнила, но то, что потрудиться ей пришлось основательно, – точно. Борьба стоила женщине огромных потерь. От праздничной прически остались одни воспоминания, она несколько раз принималась лить бессильные слезы и напрягалась так, как не напрягалась на любимой даче в разгар летнего сезона. В процессе борьбы с ногами незваного пришельца она краем уха услышала, как торжественно пробили полночь телевизионные куранты. Присущее ей чувство юмора проснулось мгновенно. Люди по-разному встречают праздники, это правда. Но ее вариант наверняка оказался самым оригинальным! Просто лидер новогоднего хит-парада!

Она постаралась успокоиться, но ей не удавалось взять себя в руки. Наконец в голову пришла идея, которая показалась вполне разумной. Виктория Михайловна ухватилась за обе ноги спящего, согнула их в коленях, потом, стараясь не выпускать из ладоней чужие ботинки, каким-то чудом сумела повернуться к Деду Морозу спиной. Ура, это было единственное правильное решение. Она отпустила ножищи и подперла собственной спиной согнутые конечности ночного гостя. Положение не из самых удобных, поза еще та. Ноги дрожат от напряжения, если вдруг этому деятелю придет в голову идея повернуться или подтянуть ноги, полетит она как раз спиной на мужика. Зато руки освободились. Дотянуться до двери было делом техники. Пусть пеняет на себя, пьяница проклятый, если ему неудобно лежать с ногами, поднятыми вверх, как у отдыхающего после трудного похода туриста.

Ее хитроумные маневры и неимоверные усилия завершились полной победой. Дверь была закрыта, обратный путь в комнату по спасительной стеночке проделан с успехом. Кроме горькой обиды и бессилия она не ощущала ничего. Ситуация выглядела абсурдной до крайности. То, что произошло, оказалось во сто крат хуже, чем перспектива встретить Новый год в обнимку с телевизором. Проклятая привычка открывать дверь всем подряд, не задавая элементарного вопроса «Кто там?»! Сколько раз дети корили ее за легкомыслие и просили повесить обыкновенную цепочку, чтобы застраховаться от неприятностей. Все посмеивалась про себя и думала, что не может случиться с ней казус, подобный сегодняшнему. Вот и досмеялась.

Итог новогодней был ночи потрясающий. Рассказать – никто не поверит в реальность происходящего. Только что наступил Новый год. Что там у нас со временем? Ага, совсем ничего, двенадцать часов тридцать пять минут. Сограждане пьют шампанское, танцуют, веселятся, запускают петарды, а у тебя в коридоре лежит пьяный в стельку незнакомый мужик с ватной бородой, в атласном халате. И ты никак не разберешься, что делать с этим новогодним подарком. То ли спать ложиться, то ли дежурить у сладко храпящего тела. Телу, кажется, совсем неплохо в твоей прихожей. Этот незваный гад лежит себе на коврике, выдает рулады и, кажется, чувствует себя вполне комфортно. Ему все равно, что происходит, он уже, наверное, видит десятый сон, а ей, женщине, лишенной праздника, что делать с таким сюрпризом?

Виктория Михайловна, сомневаясь в правильности своих решений, выключила телевизор и, соблюдая предельную осторожность, с опаской выглянула в прихожую. Ничего не изменилось. Кошмар не рассосался сам по себе, к ее большому сожалению. Молодчик-налетчик повернулся на бочок и сладенько так похрапывал на ее коврике, только борода взлетала при каждом новом выдохе, ножки, вернее, ножищи поджал совершенно по-детски, ладони под пьяную физиономию подложил – сам черт ему не брат.

Тяжело вздыхая и проклиная про себя все праздники мира, несчастная женщина, ругая себя последними словами за собственную мягкотелость, решительно сдернула любимую декоративную подушку с дивана, из шкафа достала теплый плед – и вышла в прихожую. Алкаш, конечно, но жалко по-человечески урода. Герой новогоднего времени. Дома, наверное, детишки плачут, жена скучает у телевизора, роняя слезы, тем более что все программы нынче выглядят как братья-близнецы. А он своих позывных передать не может, валяется в чужой прихожей и сладко похрапывает. Ему сейчас хорошо, ему в этот момент даже, может быть, сны замечательные снятся. А остальным-то каково? Хуже нет, когда отец семейства алкоголик.

Виктория Михайловна подложила под забубенную головушку неудавшегося сказочного героя любимую подушку и накрыла несчастного пледом. Хотя, если хорошенько подумать, неизвестно, кто несчастней. Или этот пьяница, который сладко почмокивает во сне, или она, совершенно непричастная к событиям, спокойная, порядочная женщина, которая вдруг ни с того ни с сего оказалась в совершенно нелепой ситуации.

Виктория Михайловна долго сидела в кресле, не снимая ладонь с телефонной трубки. На тот случай, если чудак проснется. Откуда она знает, что может произойти? А вдруг он вместо того, чтобы извиниться и покинуть ее дом, буянить начнет? И потребует продолжения банкета? Человек незнакомый, как он себя поведет, она не знает и знать не может. Уж тогда она быстренько наберет 02. Все-таки, как ни крути, ситуация странная, никто не может дать гарантий, что все закончится благополучно. Это вам, господа, не Америка, где запланированный хеппи-энд неизбежен. Хочется, конечно, надеяться на лучшее, но предугадать развитие событий не в силах самый главный волшебник. Равномерный храп из прихожей вгонял в сон, Виктория Михайловна и сама начала позевывать. Сказались нервное напряжение и усталость. И соседки, как назло, нет дома. А как могла пригодиться! Эх, Надежда Анатольевна, упустила ты шикарный шанс!

Почувствовав, что наваливается сон, Виктория Михайловна осторожно встала со своего кресла, быстро убрала посуду со стола – и вновь заняла прежнюю позицию. Рука вновь легла на телефонную трубку. Теперь уже сна не было ни в одном глазу. За окнами по-прежнему с жутким грохотом взрывались петарды. Шумно было не только от салюта, народ гулял и не скрывал своей радости. Но все звуки, даже самые мощные, перекрывали невероятные по силе и разнообразию рулады из прихожей. Все равно наступит утро, пьяный Дед Мороз придет в себя, что дальше? А вдруг он маньяк, убийца или насильник? Или вор-домушник? А она, как последняя дурочка, не только разрешила ему обосноваться в собственной прихожей, но еще с материнской заботливостью подложила под голову любимую подушку и накрыла мягким пледом.

С кем посоветоваться? Детей беспокоить не хочется. Да и не станет она этого делать ни за какие коврижки. Хороша она будет, если побеспокоит детей из-за какого-то алкоголика. Чем они могут ей помочь – один из заграничного, другая из подмосковного далека? Пусть отдыхают и не беспокоятся.

Вот и получается, что собственные проблемы ты должна решать сама. А проблема одна, но очень большая и слишком пьяная, чтобы с нею справиться немедленно. Да-а-а, дела. С Новым годом, дорогие товарищи, как говорится, и никаких гвоздей. Это ж надо было умудриться вляпаться в такую пошлую историю, когда пенсия уже практически превращается в реальность и сами мысли о ней не вызывают отторжения!

Виктория Михайловна промучилась без сна всю ночь. Давно ей не было так погано и тоскливо. А еще все время где-то под сердцем царапался противный подленький страх, который не давал заснуть. Кто знает, что ее ждет, когда сюрприз с отклеившейся бровью проснется?

Мысли текли все медленнее, бдительность испарялась, и Виктория Михайловна не заметила, как заснула. Рука ее сползла со спасительной телефонной трубки и безвольно повисла. Трубка обиженно отозвалась за такое бесцеремонное отношение к себе короткими гудками, но Виктория Михайловна этого уже не услышала.

Очнулась Виктория Михайловна, когда рассвело. Сначала она не сообразила, почему спит в кресле, а телефонная трубка снята. Потом, мгновенно вспомнив про вчерашнее, вновь перепугалась до смерти. Как она могла поступить так опрометчиво? Она сидела, сжавшись в кресле, хотя ноги затекли до невозможности, а все тело ломило. Но ничто не могло заставить ее поменять неудобной позы. Она внимательно и напряженно вслушивалась в тишину. Именно в тишину. Храпа не было! Значит, незваный гость проснулся, пока она дрыхла, и что теперь? Где он? Он может скрыться в ванной, в другой комнате, на кухне. Ничто не помешает ему напасть на нее. В квартире была абсолютная тишина.

Виктория Михайловна с предельной осторожностью, стараясь не издавать никаких звуков, медленно опустила ноги на пол, поднялась – и тут же с невообразимым грохотом грохнулась на пол. Затекшие ноги подвели. Казалось, сильнее уже бояться невозможно. От ужаса она прикрыла голову обеими руками, словно это могло помочь в случае настоящей опасности. Прошла минута, другая. Ничего не происходило. Насильник-маньяк-убийца не пытался совершить нападение, хотя момент для этого был самый что ни на есть удачный.

Наконец, Виктория Михайловна начала потихонечку соображать. Стыдно быть такой трусихой. Надо взять себя в руки, встать и дойти до прихожей. Нелепо умирать от страха в собственной квартире в первый день Нового года. Наверняка мужик проспится, очухается малость и ретируется по-английски, сгорая от стыда. А она навоображала себе невесть какие ужасы и страхи.

Легко сказать, только сделать как? Прошло довольно много времени, пока, наконец, Виктория Михайловна собрала остатки разума и мужества, призвала на помощь все силы небесные, поднялась и двинулась на негнущихся ногах в сторону прихожей. Свет горел, это уже хорошо, не так страшно, значит, картина сразу прояснится.

В прихожей было пусто. Ее любимая подушка лежала не на полу, а на туалетном столике, сверху благодарный гость положил аккуратно свернутый плед. Не веря своему счастью, она подошла на цыпочках к двери, толкнула ее – дверь была захлопнута. Теперь надо было проверить остальные помещения и успокоиться. После обхода квартиры, превратившегося в муку, Виктория Михайловна убедилась, что посторонних в доме нет. Обессилев от напряжения и до конца не веря, что так легко отделалась, она вновь пошла в прихожую. Взяла в руки постельные принадлежности, чтобы вернуть их на место, и охнула. Из-под подушки на пол полетели купюры. Пять стодолларовых зеленых бумажек. Час от часу не легче. Виктория Михайловна завороженно следила за причудливым полетом американских денежных знаков. Платежеспособный оказался гражданин, ничего не скажешь, и совестливый к тому же. И что теперь с этим богатством делать? У нее не гостиница, таксу за ночлег она не назначала. Скажите пожалуйста, какой щедрый алкоголик нынче пошел! Видимо, хорошо платят ряженым в праздничные дни.

А с другой стороны, она, наверное, слишком щепетильна. Кто и во сколько оценит степень пережитого ею страха и испорченный праздник? И все равно – этот аттракцион невиданной щедрости попахивает несколько дурно. Не нужны ей эти деньги. На что бы она их ни потратила, все будет напоминать о кошмарной ночи и пережитом ужасе. Виктория Михайловна осторожно положила постельные принадлежности обратно на столик, присела, собрала разлетевшиеся бумажки, отнесла их в спальню и убрала в шкатулку, в которую заглядывала крайне редко. Пусть лежат там, подальше от глаз. Сама она разыскивать щедрого дарителя не будет, слишком много чести. А появится этот чудак, – будет ясно, что делать.

Глава 3

Новогодние каникулы тянулись долго, и, если честно, порядком поднадоели. Виктория Михайловна старалась заполнить вынужденное безделье приятными маленькими радостями. На ее счастье, выставки были открыты, театры работали. Как хорошо жить в Москве, а не в занюханной провинции. Кто бы и что бы ни говорил, но в нашей счастливой и огромной стране жить полноценной жизнью можно только в столице. Так было всегда. Во времена войн и потрясений, в мутные годы перестройки и сейчас, когда все пытаются убедить тебя, что живут в демократическом государстве. Говорите что хотите, но за годы прожитой жизни Виктория Михайловна поняла одну простую истину: на самом деле, какие бы ни происходили государственные перевороты, какой бы строй ни объявляли на дворе, для простого человека это не имело ни малейшего значения. Неудобства возникали, это точно. А по сути своей больше ничего не менялось.

Можно было наверстать упущенное, и она с удовольствием это делала. Постепенно странные события новогодней ночи потускнели и перестали вызывать страх. В душе она уже не проклинала, а жалела неудачника актеришку, который испортил праздник и себе, и людям.

На работу она вышла в приподнятом настроении. Соскучилась, что там говорить. Виктория Михайловна очень любила свою работу. Ей не скучно было возиться с каталогами. Кто-то думает, что это рутинное и никому не нужное занятие. Глупости. За каждой новой карточкой она лично видела книгу, живую, в красивой обложке, от которой веяло непонятной смесью из клея, типографской краски и еще непонятно чего. Ее работа вообще имела особенный запах. Нигде не пахло так, как в библиотеке. И хотя ее все время пытались убедить, что библиотеки скоро больше будут похожи на компьютерные классы, а не на книгохранилища, ей не очень-то в это верилось. Так рассуждать могли не очень образованные, равнодушные или недалекие люди. Зачем тогда, скажите пожалуйста, до сих пор горстка сумасшедших энтузиастов ищет библиотеку Ивана Грозного? Какой в этом смысл? Но ведь ищут. И какое счастье, что в стране, измученной чужими ценностями, есть еще море энтузиастов и настоящих патриотов!

Коллеги делились впечатлениями после подзатянувшихся и порядком надоевших каникул. Виктория Михайловна тихонечко помалкивала про себя. Не было ни малейшего желания рассказывать родному коллективу о собственных приключениях. Ну, перепутал человек дом, или улицу, или корпус. Подумаешь, невидаль, такое происходит каждый Новый год и, наверное, в любом городе. Сколько юморесок об этом написано, фильмов снято! Тем более что в ее случае произошел обыкновенный житейский казус, который не имел и не мог иметь никакого продолжения – ни романтического, как в кино, ни трагического, что гораздо чаще бывает в жизни. Рассказывать не о чем. Единственное, что вызывало некоторый душевный дискомфорт и не давало окончательно забыть о происшествии, – пять зеленых американских бумажек.

Жизнь вынырнула из праздников без особых потерь и понеслась по накатанным рельсам, только успевай поворачиваться. Вернулись из заморских и загородных вояжей дети. Довольные, отдохнувшие, с массой прекрасных впечатлений. Налетели вихрем в гости к маме на три часа, вручили сувениры, похвастались фотографиями, поели по-человечески в кои-то веки – и умчались по своим неотложным делам. Смешные и любимые. Не нужны ей ни сувениры, ни все богатства мира, ей бы видеть их почаще. Телефон, конечно, изобретение замечательное. Только, когда разговариваешь по телефону, глаз не видно, да и не будешь болтать бесконечно. Но ничего, она мудрая мама. Она все понимает. Главное, что они здоровы и счастливы.

Все потихонечку вернулось на круги своя. Только новенькая дверная цепочка напоминала о неприятном случае в новогоднюю ночь. Довольно скоро Виктория Михайловна привыкла к ней и перестала ассоциировать утилитарную вещь с досадным и довольно комичным происшествием.

Вездесущая соседка Надежда Анатольевна осталась не в курсе событий – уезжала на праздники к родственникам в деревню. Вот уж не повезло женщине! От этой малости Виктория Михайловна при общении с бдительной и беспардонной теткой получала неизъяснимое удовольствие. Она уродилась вовсе не такая злорадная или мстительная, вовсе нет. Но сама мысль о том, что человек, который не стесняется контролировать каждый чужой шаг и вздох, пропустил событие эпохальной важности, вселяла в душу тихую радость.

На работе все шло по-прежнему. Библиотечные дамы сплетничали потихонечку, что, впрочем, совершенно не мешало им добросовестно исполнять служебные обязанности. Виктория Михайловна по характеру вовсе не являлась сторонником резких суждений, тем более строгих оценок чужих действий или поведения. Она впитывала в себя информацию, куда от этого денешься. Коллектив женский, надо понимать. А в дамском коллективе нейтральная позиция – лучшее лекарство от непрошеных бед. По крайней мере, не будет нужды выяснять отношения и участвовать в мелочных бабских разборках. И потом, какой из нее судья, когда собственная судьба давно пошла наперекосяк и неизвестно, чем вся эта веселая история под названием «жизнь» закончится. Теперь-то она твердо знает, что нельзя никого осуждать, тем более – учить, что правильно, а что нет. Ни один человек не застрахован от зигзагов судьбы. Ее личная история это подтверждает.

Виктория Михайловна в самом страшном сне не могла себе представить, что ее семейная жизнь, все, чем она жила, дышала, дорожила, разлетится стремительно вдребезги. Боль от этого не проходила уже почти семь лет. Ничто не предвещало беды, а та взяла и пришла в дом уверенной хозяйской поступью, не предупредив, не постучав. Виктория Михайловна могла теоретически допустить, что когда-нибудь наступит старость, начнут преследовать немощи и болезни, но что она потерпит крах в семейной жизни, не приходило в голову никогда и ни при каких обстоятельствах.

Семья у них была прекрасная, строилась по кирпичикам не один год. Кладка была неторопливой, надежной, как Великая Китайская стена.

Познакомились они с будущим мужем на первом курсе института. С первого дня знакомства потянулись друг к другу и стали неразлучны. Их так и прозвали в группе – Шерочка с Машерочкой. Нельзя сказать, что между ней и Аркадием случился бурный, страстный роман. Ни о какой обжигающей страсти, описанной в литературе, не было и речи. Отношения между ними с первого дня сложились ровные, скорее дружеские, чем любовные. Им это не мешало, скорее наоборот. Их объединила не любовная горячка, – общие интересы и одинаковые взгляды на многие вещи. Спокойные, доброжелательные отношения помогли избежать многих ошибок, которые свойственны влюбленным парам. Между ними не возникало беспричинных и глупых изматывающих ссор, их не терзали приступы бессмысленной ревности. Доверие и взаимопонимание были основой их взаимоотношений. Они шли по жизни вместе, смотрели в одном направлении и были вполне довольны друг другом.

Окружающие настолько привыкли видеть их вместе, что по отдельности и не воспринимали. Вокруг них кипели нешуточные студенческие страсти. Вика с Аркадием искренне недоумевали, как можно тратить время и силы на подобные глупости, когда жить само по себе интересно, здорово и нужно многое успеть. К чему портить жизнь слезами, дикими сценами с выяснениями отношений и взаимными упреками? Все это утомляет и не имеет никакого смысла.

Подружки плакались Вике в жилетку с завидной регулярностью. Она добросовестно выслушивала чужие откровения, утешала, жалела, но до конца не понимала. Да разве подвластно логике подобное поведение? Сегодня, например, несчастная девушка бьется в истерике и пытается демонстративно наложить на себя руки, потому как любимый оказался гадом, перестал замечать и откровенно ухлестывает за другой. Учеба побоку, жизнь не мила. Человек искренне и бурно страдает, за него становится по-настоящему страшно. Проходит неделя, другая, и куда все девалось! Появляется новый сердечный друг, девочка снова мчится навстречу новому счастью с широко раскрытыми глазами. Мысли о самоубийстве забыты, страдания задвинуты в пыльный угол. Человек счастлив в который раз, и при этом купается в своих эмоциях с таким энтузиазмом, что брызги разлетаются далеко вокруг. И такая дребедень без конца и начала происходит постоянно. Как будто в этом бесконечном хаосе и заключается смысл жизни.

Нечего скрывать, иногда спокойная и уравновешенная Вика задумывалась над тем, что эмоциональная сторона ее жизни отличается от непредсказуемого и рваного темпа страстей и переживаний ровесниц. В такие моменты она добросовестно старалась проанализировать ситуацию и понять, почему она умудряется сохранять олимпийское спокойствие? Наверное, это не совсем правильно. Не может один солдат идти в ногу, а вся рота не в ногу. Может быть, с ней что-то не так? Но такие мысли посещали девушку крайне редко.

После первой сессии они с Аркадием решили пожениться. Особым сюрпризом для окружающих это не стало. И родители, и друзья, и преподаватели давным-давно воспринимали их как единое целое. Наверняка сообщение о том, что они расстаются, произвело бы больший фурор. А к такому развитию событий были готовы абсолютно все. Это был вполне разумный шаг, логичное подведение итогов сложившихся и проверенных отношений. Денег у обоих не было, да и откуда им было взяться? Аркадий жил в общежитии, потому как приехал учиться в столицу из далекого сибирского села. Родители ему не помогали, кроме Аркадия в семье было еще трое детей. Подрабатывал, конечно, потому что на одну стипендию, даже повышенную, прожить было невозможно.

Виктория жила с мамой, папа умер, когда она училась в восьмом классе. Произошло все так скоропостижно, что до сих пор папина смерть не давала покоя. Обычным утром молодой и здоровый мужчина вышел из дома на работу, побежал, чтобы успеть на троллейбус. Ничего особенного, обыкновенная ситуация, от этого не умирают полные сил молодые мужчины. А папа умер. Обширный инфаркт. «Скорая», которую вызвали незнакомые люди, констатировала смерть. Папа никогда не жаловался на здоровье. Чем нелепее смерть, тем больше она порождает вопросов, на которые не находится ответов. Мама больше замуж не вышла. Вкалывала изо всех сил участковым врачом на полторы ставки, а по выходным дежурила в больнице. Все ради нее, единственной дочери. Чтобы Викуся не чувствовала себя в чем-то обделенной. У Виктории не хватило мужества ослушаться и поступить на вечерний или заочный факультет. Мама о такой учебе и слышать не желала. Так что семейные доходы были невелики. Мамина зарплата да ее стипендия. Особо не разгуляешься.

Свадьбы, в привычном понимании этого слова, у них не было. Гуляли по улицам, случайно проходили мимо ЗАГСа, увидели вывеску и решили зайти ради интереса. Зашли и подали заявление, не придав этому факту особого значения. Это было больше похоже на игру во взрослых, чем на обдуманное решение. За три дня до регистрации Аркадий будничным и ровным голосом, как бы между прочим, напомнил Виктории, что им надо найти свидетелей, и поинтересовался, не раздумала ли Вика выходить за него замуж. Девушка вдруг сообразила, что через три дня действительно истекает трехмесячный срок, который им дали в ЗАГСе на обдумывание своего решения. А она-то, растяпа, совсем забыла об этом. Может быть, потому, что после того, как они подали заявление, никогда не возникало разговоров о свадьбе, гостях, совместной жизни? Скорее, тот поступок напоминал шутку. И все же Виктория спросила себя: «А почему бы и нет?» И ответила согласием. Судьбоносный разговор происходил в студенческой столовой, ели сосиски с тушеной капустой. Они с Аркадием всегда брали одинаковые блюда. В кулинарных пристрастиях, как и в жизни, у них не было разногласий.

Свидетелей долго искать не пришлось, желающих было больше чем достаточно. Вчетвером, в повседневной одежде, балагуря и веселясь от души, зашли по тому же адресу, поставили подписи на бумагах, прослушали высокопарно-возвышенное минутное поздравление от работницы ЗАГСа и получили свидетельство о браке. Было очень смешно присутствовать на церемонии. Как будто они попали на ретроспективный показ старой советской киноленты двадцатилетней давности. Напыщенная тетка с вытравленными до цвета желтой соломы волосами, пышными формами и с широкой красной лентой через плечо выглядела ужасно и произносила громким напыщенным голосом всякие глупости. Виктория помнит, как она завороженно следила за лентой, которая топорщилась на мощной груди и ходила ходуном, словно живая.

Молодые, счастливые, беззаботные и веселые, они еле сдерживались от распирающих приступов смеха. Нахохотавшись вволю, распрощались со свидетелями, в ближайшем универсаме купили бутылку шампанского – и отправились домой. Мама, помнится, тогда переполошилась не на шутку, даже всплакнула от волнения. Но ничего, молодец, быстро взяла себя в руки, накрыла стол, достала из серванта хрустальные парадные фужеры. Так началась семья. Им не нужны были свадьба, фата, платье, золотые кольца.

Между ними с первого дня были ровные, честные, простые и понятные отношения. Сюсюканье, присущее многим влюбленным парам «солнышки», «зайки», «котики», «лапочки» и тому подобные глупости не засоряли их лексикон. Если порой и возникало недопонимание, они решали все вопросы мирно и цивилизованно. Садились вечерком на кухне, закрывали плотно дверь, чтобы не волновать маму по пустякам, спокойно разговаривали, выясняли причину, которая привела к ссоре, и больше не повторяли подобных ошибок. Их союз был идеален со всех сторон. Так она думала тогда, сейчас она понимает, что Аркадий использовал ее самым прозаическим способом. Он не любил ее никогда. Ему не нужна была любимая женщина, он не собирался строить семью. Она стала для него удобным инструментом для решения пресловутого квартирного вопроса. Благодаря женитьбе он осуществил заветную мечту – быстро и практически безболезненно стал стопроцентным столичным жителем.

Поначалу было ох как не просто. Быт, всякие ложки-вилки, диваны – это, конечно, все из области не очень высоких материй, но куда денешься? На полу спать не будешь, и руками есть не очень-то удобно.

Через год совместной жизни родился Никита, спустя два с небольшим года – Аллочка. Помогать молодой маме по-прежнему было некому. Бабушка продолжала работать. Очень трудное было время. Но учебу Виктория не бросила, правда, пришлось перевестись на заочное отделение. Так и разрывалась между детьми, мужем, домом и учебой. Одной рукой качала коляску, другой писала курсовые.

Сейчас, спустя много лет, она сама не понимает, как сумела выстоять. Крутилась как белка в колесе. Времени на сон не оставалось. Какой там сон, она дышать научилась через раз. Это с тех самых пор организм выработал привычку не тратить свободное время попусту. Спустя много лет она с необыкновенной легкостью засыпает в транспорте, в кресле перед телевизором, при каждом удобном случае. Ненадолго, минут на пятнадцать, но глубоко. Тот давнишний недосып научил ее мозг и тело отдыхать, как только появляется маломальская возможность. И все равно, несмотря на все трудности, бессонные ночи, детские болезни, вечную нехватку денег, она ощущала себя вполне счастливой женщиной. В детях она растворилась так же, как и в муже. Ей не нужны были золото, бриллианты, дубленки. У нее было высшее счастье – ее семья. Ради этого стоило жить и не жалеть себя.

После окончания института Аркадию предложили остаться работать на кафедре родного института. Глупо было отказываться от такого лестного предложения, он с радостью согласился и поступил в аспирантуру. Он, надо отдать ему должное, всегда очень много трудился. Ночами писал диссертацию и занимался параллельно переводами. Все домашние заботы Виктория взвалила на свои плечи добровольно и безропотно. Она была абсолютно уверена, что поступает правильно. Сейчас главное, чтобы Аркадий защитил кандидатскую. Это важнее, чем похвастаться перед подружками, что муж убрал посуду после ужина. Подумаешь, какая невидаль. Посуду каждый может помыть, а вот защитить диссертацию и сказать новое слово в науке не каждому дано. Она была безоговорочно уверена в таланте мужа и помогала ему всем, чем могла. У него были железный характер, воля к победе, а уж усердию и трудолюбию Аркадия мог позавидовать любой. Если он ставит перед собой цель, добьется результата непременно, каких бы усилий это ни потребовало. Пусть не сразу, но сделает это обязательно. А для достижения высокой цели можно пожертвовать какими-то мелочами, тем более что ей приятно это делать. Аркадий принимал ее жертвы как нечто само собой разумеющееся.

Помощи ждать было неоткуда. Родители Аркадия не принимали в судьбе сына ни малейшего участия. Они, видимо, считали родительский долг исполненным до конца. Сына родили, вырастили, в столицу отправили. И на том спасибо. Очень редко, обычно к праздникам, приходили коротенькие, безграмотные и маловразумительные письма от родителей Аркадия. На половинке неровно оторванного листка из школьной тетрадки в клеточку мелким, корявым почерком передавались приветы от многочисленной родни, описывалась погода и виды на урожай.

В этих странных записках издалека не было ни любви, ни страдания от разлуки, ни боли за ребенка, они были пусты, скупы и равнодушны. Аркадий начинал страшно нервничать при виде очередного конверта, Вика успокаивала мужа и добросовестно, по собственной инициативе, отвечала на каждое послание. Она не страдала оттого, что незнакома с родственниками мужа, не испытывала ни раздражения, ни дискомфорта. Наслушавшись житейских историй-страшилок, она понимала, что ей в этом отношении очень повезло. Ее ситуация гораздо выигрышнее, чем у многих сверстниц. Она не знает, что это такое, когда сварливая и вечно недовольная свекровь живет под боком или, не приведи господи, на одной территории. Сколько семей распалось просто из-за того, что свекровь бесцеремонно совала любопытный нос не в свои дела и без устали раздавала бесценные советы налево и направо.

Аркадий совершенно не скучал по своим далеким родственникам, словно их не существовало. Иногда ей казалось, что он отсек эту часть своей жизни без жалости и сожаления. Причины были неизвестны, муж не любил вспоминать свое детство. Был у него неистребимый пунктик – Аркадий стремился выглядеть стопроцентным москвичом. Он очень нервничал и злился, если ему вдруг ненароком напоминали о его происхождении. Вика мужа прекрасно понимала и не осуждала. Она твердо знала: если Аркадий так поступает, значит, это правильно. И потом, кому приятно кричать на весь свет, что он родился в деревне с названием Черные Грязи?

Через несколько лет, приложив неимоверные усилия, Аркадию удалось вступить в кооператив. Деньги собирали по рублику, да что там по рублику, по копеечке. Маме огромное спасибо, сама, не дожидаясь просьб, предложила довольно приличную сумму.

Собственная квартира. Это ли не настоящее счастье! Виктория была готова днем и ночью тереть, мыть, благоустраивать жилище. Это ни с чем не сравнимое ощущение. Она помнит, как доставала мебель по великому блату, как тащила через весь город торшер, купленный на улице Горького. Про каждую вещь в своей квартире она могла рассказать отдельную историю. Любая безделушка доставалась с огромным трудом, но приобретение нового предмета для дома приносило огромную радость. Когда детвора подросла, Виктория устроила детей в ясли-сад и пошла работать туда же – воспитательницей. Зарплата была смехотворной, но она находилась рядом со своими детками.

Потом, когда дети начали учиться, она перешла на работу в школу. В их, а вернее, в ее ситуации это был самый оптимальный вариант. У нее было минимальное количество часов без классного руководства. Завуч прекрасно понимала ее проблемы и всегда шла навстречу, дай ей Бог здоровья. Поэтому дети не страдали от недостатка внимания и заботы. Зарплата, конечно, была не ахти, но в тот момент эти рубли ох как пригодились. Время шло, дети подрастали и радовали своими успехами. Жизнь была не очень легкой, но понятной, ясной и счастливой.

И сын, и дочка учились хорошо, в меру шалили. Естественно, Аркадий дороги в школу не знал. Он подчас забывал, в какой класс переходят сын или дочка. Школа, родительские собрания, общение с учителями и друзьями детей, сборы и отправка в летние лагеря отдыха, разнообразные секции – все это было ее единоличной заботой. Муж тем временем защитился, начал преподавать и серьезно задумываться уже о докторской диссертации. Именно тогда Аркадий настоял, чтобы она уволилась с работы. Она, как всегда, не стала возражать, подчинилась его желанию.

Вспоминая о своей жизни, Виктория Михайловна ни о чем не жалела. Она не считала себя жертвой. Она и по сей день была твердо уверена, что главное предназначение женщины – создание семьи, рождение и воспитание детей. Это самое важное, и никто ее не переубедит в обратном. Семья – святое и вечное понятие. Жить интересами любимых людей, доставлять им радость, сохранять взаимопонимание, согревать их заботой и любовью стало смыслом ее жизни. Она бы и сегодня делала это с не меньшим энтузиазмом, только самые близкие, родные и любимые люди перестали в этом нуждаться.

Гром грянул, как всегда, неожиданно. Виктория Михайловна стала замечать, что Аркадий стал нервным и необыкновенно раздражительным. Возвращался домой поздно, не интересовался успехами детей, семейными новостями и проблемами. Поужинает, перекинется нехотя парой дежурных фраз, полистает газеты – и отправляется на боковую. Она оправдывала поведение мужа, сочувствовала ему. Как же, он так загружен, в институте обстановка нездоровая, постоянно плетутся интриги. Честному и бескомпромиссному человеку без связей и блата очень трудно выдержать. Дожалелась, что называется, допонималась.

Аркадий выбрал замечательный момент, чтобы нанести сокрушительный удар, наверное, долго готовился. В тот черный вечер детей не было дома. Муж дожевал ужин с недовольным видом и вместо того, чтобы залечь на диван с газетой, обронил: «Нам надо поговорить». Как она обрадовалась тогда. Думала, что снова, как в старые добрые времена, они допоздна просидят вдвоем на кухне, будут говорить о всяких важных и не очень делах. То, что она услышала, поставило крест на всей жизни, надеждах и мечтах.

– Видишь ли, – почему-то пряча глаза, произнес Аркадий, – нам с тобой необходимо развестись.

Виктория Михайловна ожидала услышать что угодно, только не эти слова. Она сначала решила, что ослышалась. Если честно, она не поняла, что вообще происходит. Развестись? Почему? Зачем? У них такая замечательная, практически идеальная семья. Они прожили восемнадцать лет в мире и согласии. А это, между прочим, не фунт изюма. Между ними не было ссор, недопонимания, истерик. У них уютный дом, прекрасные дети, идеальные взаимоотношения. О каком разводе может идти речь?

– Да, – твердо и решительно произнес Аркадий, не давая ей опомниться, – нам надо развестись.

Виктория Михайловна все равно не понимала, что происходит. Она даже заплакать не смогла от боли и леденящего ужаса, который сковал ее от этих страшных и непонятных слов. Что случилось с Аркадием? Что он такое говорит?

– Я знаю, я виноват. Но ты меня понимаешь, как никто другой. Тебе будет тяжело, но ты, как человек здравый и адекватный, должна понять одну простую вещь. – Аркадий продолжал говорить с преподавательскими нотками в голосе, но она уже потеряла нить разговора. Потрясение было настолько сильным, что Виктория Михайловна вдруг осознала, что испытывают люди после контузии. Она видела, как у мужа шевелятся губы, понимала, что он пытается ей что-то объяснить, но слов не слышала. Звуки, родные запахи, уютная кухня – все потеряло смысл и стало каким-то вторичным, почти нереальным. У нее неожиданно начался страшный приступ головной боли, и она окончательно перестала соображать.

Когда Виктория Михайловна очнулась, Аркадий, не обращая внимания на ее состояние, продолжал говорить. Она прежде не замечала за ним такой горячности. Отупевшим взором она смотрела на мужа и понимала одно – это конец всему. Все, что создавалось годами, за что она боролась, не щадя сил, чему она посвятила свою жизнь, ему не нужно. Она, по его понятиям, пошлая мещанка, утонувшая в бытовых проблемах. Она редко ходит в парикмахерскую, не следит за модой, превратилась типичную и недалекую домохозяйку. Какой халат? Она дома ходит в велюровом брючном костюме, вполне современном, летом в шортах и майке. А, это мы изъясняемся фигурально. Почему-то халат обидел тогда больше всего. На некоторое время чувство обиды помогло собраться с силами, но ненадолго. Из всего, что она услышала, она поняла одно – Аркадий встретил настоящую любовь и не собирается тратить остаток жизни на нее, безмозглую клушу, обабившуюся, стареющую тетку, утонувшую в борщах.

Все оказалось проще простого. Ее муж влюбился в молоденькую студентку. Это настолько перевернуло его взгляды и принципы, что он твердо решил одним махом изменить жизнь, вернуть молодость, а заодно отравить дальнейшее существование ей, безропотной и жертвенной. Утомила она его своей покорностью и готовностью к ежедневным подвигам. Захотелось мужику на старости лет неземных страстей. Не избежал искушения. Лучше бы это случилось в самом начале их совместной жизни. Но сейчас, на пороге сорокалетия, когда не было уже ни сил, ни желания выстраивать новые отношения, это оказалось катастрофой. Он бросил ее таким подлым образом, что подлее не бывает. Хорош, нечего сказать. Семнадцать лет сладко ел, мягко спал, занимался исключительно собой любимым, а теперь, выходит, надоело. Предательство в высшем его проявлении. А что будет с ней, он подумал? Как дети воспримут и переживут его поступок? Он говорил и говорил, и все его слова были только о собственных чувствах и желаниях. Ощущения и страдания остальных не имели ни малейшего значения.

Ни слова не говоря, Виктория Михайловна встала со стула, добрела до спальни и рухнула на свою половину кровати. Ей страстно хотелось одного – забыться, а потом, когда она откроет глаза, рядом будет лежать муж, ее понятный и любимый Аркашечка, которого она знает и чувствует до беспредельности, которому посвятила всю себя. Так не бывает. Нельзя разом предать все, что они пережили вместе. Ладно, он ее разлюбил. Так иногда бывает. Сердцу, как говорится, не прикажешь. Но ведь есть еще очень много других обстоятельств. Как можно отречься одним махом от воспоминаний молодости, стремлений, общих желаний, детей? Ей этого не понять никогда. «Ничего-ничего, – уговаривала себя Виктория Михайловна, – Аркадий просто устал. Так бывает. Наверняка у него был не самый удачный день, вот и попытался сорвать злость на самом близком человеке. Какая может быть необыкновенная любовь в их возрасте, когда безумные страсти давно отполыхали? Весь кошмар растает, останется там, во вчера, и окажется неудачной выходкой или дурной шуткой».

Чуда не произошло. Аркадий лег спать в гостиной, а утром, чуть свет, не позавтракав, не сказав ни слова, ушел из дома.

Потом началось страшное и невообразимое. У нее не было сил сопротивляться, доказывать собственную правоту и тем более бороться за то, чтобы Аркадий изменил свое решение. Когда расходятся двое, прожившие вместе целую и довольно благополучную жизнь, у окружающих возникает настоящий шок. Как так? Почему? Прекрасная пара, они так подходят друг другу, ничто не предвещало беды. Взрослые, замечательные дети, дом – полная чаша, дача, машина.

Но как бы ни объясняли свое решение бывшие супруги, какие бы аргументы и доводы ни приводили, все будет неправдой. Истинную причину знают только двое. Никакие словесные кружева не помогут посторонним людям разобраться в крахе семьи. Когда страсти поулеглись и к Виктории Михайловне вернулась способность соображать и анализировать, она многое поняла и сделала правильные выводы. Нельзя сказать, чтобы эти умозаключения сделали ее счастливой, но они помогли ей остаться на плаву, не сойти с ума, заставили ее по-новому взглянуть на многие вещи.

Итог был крайне неутешительный. Гордиться было нечем. Она осталась ни с чем. Дети выросли и в ее тотальной заботе больше не нуждались. Муж предал, ушел к другой женщине. Подруг, не считая Костроминой, она растеряла, поскольку была предана семье, и только ей одной. Кроме членов родительского комитета, она за последние лет пять ни с кем не общалась. Умирать было еще рано, а жить не хотелось. Страшное время. Сначала помогали держаться на плаву дети и забота о них. Но очень скоро дети стали по-настоящему взрослыми и отправились друг за другом в самостоятельное плавание. Сколько бессонных ночей она пережила, сколько пролила горючих слез! Дети на удивление легко восприняли папино решение. Никакой личностной трагедии. Они не встали в позу, не отреклись от отца. За это им огромное спасибо. А с другой стороны, такое отношение ранило очень больно, особенно поначалу.

Когда Аркадий решил радикальным способом изменить свою жизнь, поневоле пришлось задуматься о работе. В школу она возвращаться не хотела. В то время у нее не хватило бы сил для такой работы. Там надо гореть каждый день, отдавать себя полностью, без остатка, а отдавать было нечего. Она была опустошена, уничтожена, раздавлена, она не соображала, что делать и как жить дальше. Да и забыла многое за эти годы. В голову приходили мысли крамольного характера. То ли в няньки податься к нуворишам, то ли полы пойти мыть. Она не знала, что делать, каким образом найти достойную работу. Газеты пестрели заманчивыми объявлениями, которые в основном преследовали цель надуть и околпачить неискушенных граждан. Помог случай. Совсем рядом, через два дома от них, открыли новую библиотеку. Виктория Михайловна заглянула туда ради интереса – и осталась на долгие годы. С филологическим образованием ее с удовольствием приняли на должность библиотекаря-библиографа. Зарплата, конечно, не ахти. Зато рядом, можно прибежать домой в обеденный перерыв, детей накормить и проконтролировать.

Рухнули в одночасье все понятия и жизненные устои, ее загнали в угол с потрясающим цинизмом и подлостью. Спасибо, что у мужа хватило благородства, если это слово можно употребить по отношению к нему, не претендовать на жилье. Ушел красиво, по-джентльменски, с одним чемоданчиком. А чего ему было не джентльменить? Девочку он подобрал себе не из простых, и, как подозревала Виктория Михайловна, его поступок был замешан не на любовной, а исключительно на меркантильной основе. Уж больно честолюбив был ее Аркадий, ему всегда хотелось достичь всего и сразу. Он и повышенную стипендию в студенческие годы зарабатывал не из-за того, что жрать было нечего, а чтобы доказать всем, на что способен мальчик из далекой провинции. Он всегда стремился доказать москвичам, что он лучше, умнее, работоспособнее их.

Кроме молодости, у новой жены Аркадия много чего было. Папа – целый заместитель министра, мама – дочь знаменитого писателя. Когда-то, в далекой молодости, Аркадий сделал ставку на науку, чтобы добиться успеха и жить красиво. Но капризная судьба сыграла с ним довольно злую шутку. Наука отняла много сил и времени, требовала постоянной любви и внимания, а результат по нынешним временам оказался аховым. Нынче ученые не в цене и не в фаворе. Зарплата небольшая, госдачи не выделяются, персональные автомобили, как и Госпремии, налево и направо не раздаются. Гранты получают только очень талантливые или удачливые. А с талантом у Аркадия все оказалось не так просто. Никакого нового слова в науке он не сказал. Не заметили корифеи от науки стараний добросовестного провинциала. Женившись, он сделал очень грамотный ход. Убил всех зайцев разом. Его жажда жить красиво и широко осуществилась. А то, что за бортом остались первая жена и дети, никого не интересовало. Аркадия – в первую очередь.

Из ночи в ночь Виктория Михайловна терзалась разными мыслями, которые не давали заснуть. Она многое поняла за это время. Чем больше думала, как такое могло случиться, тем яснее виделись многие вещи, на которые она раньше не обращала внимания. Постепенно, не сразу, обида начала отступать, пелена спадала с глаз. В один прекрасный день, а вернее, ночь, она вдруг отчетливо поняла, что винить, кроме себя, в сложившейся ситуации некого. В этом выводе была беспощадная правда жизни, но умозаключение, рожденное бессонными ночами, помогло ей выжить семь лет назад.

Она растворилась в жизни любимых людей, подчинила себя полностью семье, отдалась процессу самозабвенно, без остатка. Это очень хорошо и правильно. Только она забыла одну простую вещь. Ее жизнь, лично ее, неповторима. Ее не научили любить себя, единственную. Ей внушали с рождения, что она должна. Должна хорошо учиться. Должна принести фантик от конфетки домой, если по пути на улице не попадется мусорная урна. Должна получить высшее образование. Должна создать семью, родить и воспитать детей. Должна ухаживать за мужем и детьми, должна оберегать свой дом. Мама, конечно, заблуждалась. Но ее-то голова садовая где была? Она – личность, неповторимая в своем роде. Да, она не написала симфонию и не стала звездой вселенского масштаба. У нее другое предназначение. Только вот какое? Она утратила память об этом в жизненной гонке. Ей казалось, что она все делает правильно. А это непростительно. Она прочитала огромное количество книг, общается с людьми, смотрит телевизор, в конце концов. Почему, ради чего она разрешила загнать себя в угол? Виктория Михайловна вдруг поняла, что и любви на самом-то деле в ее жизни не было никогда. Аркадий – первый и единственный мужчина. И что? Она никогда не парила в эмпиреях, не получала подарков, не купалась в неге и ласке. Супружеский долг ее муж исполнял исключительно ради собственного удовольствия. Она, прожив столько лет в браке, осталась неразбуженной и наивной, как до замужества.

Ей, конечно, попадались в руки всякие женские журналы, от коллег приходилось выслушивать необыкновенные по эмоциональному накалу страстей истории. Раньше, до того, как ее предали, она только снисходительно усмехалась в ответ. Виктория считала, что многие придают слишком большое значение такой довольно неувлекательной стороне отношений, как постель. Все, что касалось интимных отношений, для нее, матери двоих взрослых детей, осталось тайной за семью печатями. А теперь она все чаще стала задумываться о том, что женского счастья так и не познала.

Она воспринимала постель как необходимый атрибут семейной жизни. Ей, прожившей столько лет в счастливом, как она считала, браке, до сих пор было непонятно, почему люди ради такой глупости готовы свернуть горы. Она что-то пропустила в этой жизни. Поезд под названием «любовь» ушел давным-давно в неизвестном направлении без нее. Время прошло, и ни к чему на старости лет смешить людей. А сердце не подчинялось логике и ныло с завидным постоянством. Помнится, она даже к врачу сходила как-то раз по поводу болей в сердце. Кардиограмма оказалась прекрасной, и Виктория Михайловна перестала об этом думать.

Ему, бедному сердечку, не кардиолог был нужен в этот момент, ему просто-напросто не хватало любви. Обыкновенной любви, простой или сложной, не важно. Но сердце томилось, страдало и умирало без этой проклятой любви. Корвалол не помогал. А сверхпорядочная Виктория Михайловна не понимала, отчего так бьется сердце, когда она смотрит хороший фильм про любовь или читает книгу, в которой герои любят, страдают, ревнуют, совершают головокружительные глупости ради того, чтобы быть вместе, рядом и навсегда. Это было захватывающе, но словно в другой, сказочной жизни. Голливуд правильно назвали «фабрикой грез». У них там, за океаном, совсем другие проблемы. Ее история не вписывается в блистательный сценарий с хорошим концом. У нее все получилось как-то неправильно. Начало было отличным, а итог оказался неутешительным. Только выжженная пустыня вокруг. Песок забивает глаза, уши, не дает дышать, убивает безжалостно.

Книги и кино – это, конечно, здорово, можно и слезу пролить на досуге, но на самом деле существует жестокая действительность, в которой на зарплату библиотекарши надо ох как покрутиться, чтобы умудриться заплатить за квартиру и еще прикупить кое-чего на ужин. Жизнь превратилась в жесткий кроссворд под названием: «Изворачивайся, как сможешь». И Виктория Михайловна крутилась изо всех сил, не кляня жизнь и не жалуясь на судьбу.

Душа болела за детей. Она понимала, что не в состоянии помочь своим ласточкам материально, и эта мысль сводила ее с ума. К сожалению, настали на дворе такие времена, когда мудрые советы стали не очень надежным подспорьем. Формула проста: хочешь помочь – давай бабки. А с бабками как раз было не очень.

Она давно простила Аркадия. Понять не смогла, если честно, но простила. На сегодняшний день его предательство не являлось для нее самой большой бедой. Все уже давно отболело. Больше тревожила в ту пору мысль, что она оказалась несостоятельной материально как раз тогда, когда дети нуждались в конкретной помощи. Особенно тяжело было в первые одинокие годы. Когда она начинала об этом вспоминать, у нее портилось настроение. Она не меркантильна от рождения, но в такие минуты Виктории Михайловне хотелось быть богатой. Не для себя, для своих детей. Счастье великое, что ребята довольно быстро стали самостоятельными. Но пока это произошло, пришлось похлебать лиха. Аркадий не отказывал в помощи. Но каждый раз при встрече ей приходилось выслушивать длиннющие нотации и нравоучения, что она ни к чему не пригодна, не умеет жить, не способна правильно распоряжаться деньгами. Поэтому к бывшему мужу она обращалась только в крайнем случае. Всего-то два раза. И вспоминать об этом у нее не было ни малейшего желания.

Глава 4

Всем хороша работа в библиотеке, кроме рабочего графика и заработной платы. Когда нормальные люди, плотно поужинав, устраиваются перед телевизорами в своих уютных креслах, Виктория Михайловна только опечатывает фонд. Выходные тоже приходится проводить на работе, так уж много лет заведено неизвестно кем. Сидят потухшие библиотечные тетки в тоске по субботам и воскресеньям в книжном помещении в ожидании потенциальных читателей, которых с каждым годом становится все меньше и меньше. Есть, конечно, несколько умалишенных, которые с маниакальной настойчивостью бродят с видом инопланетян между стеллажей. Но это не тот читатель, который валил в библиотеки совсем недавно. У тех глаз горел, они не пропускали выхода в свет ни одного журнала, ни одной заслуживающей внимания статьи, с радостью вставали в добровольную очередь на дефицитную книгу.

Как все изменилось. Дефицита нет, и настоящий читатель ушел в никуда. Испарился, словно его и не было. Классика давно отпета и зарыта в глубину веков, никого эта рухлядь не волнует. Мир изменился до неузнаваемости.

Книга перестала быть дефицитом в самой читающей стране мира. Сегодня в библиотеку ходят женщины преклонного возраста, которых интересуют исключительно переводные любовные романы, и еще школьники, которым волей-неволей приходится тащиться в такое тухлое место, как библиотека, чтобы почитать не авторов, вовсе нет, а критиков, и написать сочинение на заданную тему.

Виктория Михайловна шла домой по протоптанной тропинке, удивляясь, какая снежная нынче выдалась зима. Несмотря на то что еще нет девяти часов, улицы пусты и безлюдны. До дома было пройти всего ничего. Виктория Михайловна наслаждалась вечерней прогулкой и ругала себя за то, что забросила лыжи. Это неправильно. Не такая она старуха, чтобы так наплевательски относиться к себе. На всякие новомодные фитнесы, может быть, и не стоит записываться, но что ей лично мешает взять абонемент в не очень дорогой бассейн? Пора задуматься о будущем. Она нужна детям, пока здорова и самостоятельна. Не хотят ее отпрыски размножаться, пока потенциальная бабушка еще вполне способна быть полезной, так что же? Сегодня не хотят, завтра передумают. Виктория Михайловна твердо решила, что не имеет права бесконечно хандрить и хоронить себя заживо. Пора привыкнуть к новым обстоятельствам и получать удовольствие от того, что ты жива и здорова. Снег поскрипывал под ногами, словно был солидарен с позитивным настроением женщины. Небольшой морозец бодрил и придавал сил. Даже в любимый дом не хотелось возвращаться. Так бы и гуляла по дорожке.

Батюшки, да она не одна такая. Навстречу двигались две фигуры. Издалека видно, что встречные молоды и бесшабашны. Дурачились, пуляли друг в друга снежками, хохотали во весь голос. Здорово. Она тоже с удовольствием прокатилась бы с горки на санках, да жизненный статус не позволяет. Виктория Михайловна разулыбалась, глядя на веселящуюся молодежь. Не успела порадоваться за подросшее поколение, как оказалась на узкой тропинке лицом к лицу с двумя пареньками. Сначала она не почувствовала опасности. Возраст людей, которые перегородили ей путь к дому, определить было довольно затруднительно, поскольку оба напялили на себя нелепые маски. И опять интуиция не просигналила, не предупредила, что нормальные люди не станут просто так, без веской причины, прятать свои лица. Виктория Михайловна порадовалась, насколько нынешняя молодежь раскрепощеннее и свободнее, чем были они в свое время. Хочется им дурачиться – они это делают и не оглядываются по сторонам. Нацепили маски, носятся по улицам, веселятся, для них продолжается праздник. Так и должно быть.

Тем временем два хохотунчика-весельчака встали на ее пути и, кажется, уступать дорогу не собирались. То ли им зрителей не хватало и надоело развлекаться самостоятельно, то ли что-то другое толкало на подвиги, но их решимость пообщаться с незнакомой дамой не вызывала сомнений. Виктория Михайловна остановилась и вдруг поняла, что, несмотря на не очень позднее время, вокруг, кроме общительных весельчаков, нет ни одной живой души. А что на уме у этих двух – совершенно непонятно. И самое главное, их намерения уже не вызывали умиления и доброй, материнской улыбки. Дорожка была узкая, разминуться никак невозможно. Не прыгать же в сугроб. Это не вариант. Двое фигляров, явно нетрезвых, перегородили ей дорогу и ерничали хуже ряженых. А уж какие слова произносили, то не дай бог услышать никому. Мат свободно и легко лился из-под масок, лишая способности соображать. То ли корить бедных детей за бездуховность, то ли взывать к разуму. Наверняка мальчики учились в школе, изучали русскую литературу и бессмертный великий язык. А тут – гоготали, словно умалишенные, кривлялись, скакали как одержимые. Нашли себе отличное развлечение – припугнуть одинокую женщину зимним вечером. Герои.

Не успела Виктория Михайловна призвать к порядку распоясавшихся молодых людей, как неожиданно почувствовала, что один из молодчиков самым нахальным образом пытается вырвать у нее из рук сумку. Только решила возмутиться наглостью и дать хороший отпор хулиганам, получила увесистый удар по голове. Норковая шапка не спасла, она предательски слетела с головы и закатилась в сугроб. Это было последнее, что запомнила несчастная женщина. Ей было страшно жалко шапку, на которую она копила деньги не один год. Виктория Михайловна испугалась не за свою жизнь и не за сумку, которую у нее к тому времени вырвали из рук. Почему-то последним отблеском сознания осталось сожаление от утраты шапки. И еще было очень жалко этих двоих уродов, которые вместо того, чтобы жить, учиться, работать, радоваться жизни, нападают в пьяном угаре на одиноких и беззащитных женщин, пряча лица под уродливыми масками. От этого было особенно грустно. Потом она потеряла сознание.

Очнулась Виктория Михайловна в больнице. Голова гудела, словно Царь-колокол, зрение фокусировалось на обычных предметах с огромным трудом, потолок разбегался сотнями трещин, сильно мутило. Ей пришлось минут пять соображать, где она и что происходит. То, что Виктория Михайловна в больнице, она поняла сразу. Палата была огромной. Она оглядывалась по сторонам и никак не могла прийти в себя. Память упорно не желала подсказывать, что произошло и каким образом она оказалась на больничной койке. От собственного бессилия и ужаса Виктория Михайловна невольно застонала.

– Девки, ура! Наша чокнутая очнулась! – услышала она радостный вопль молодой, довольно сдобной соседки. – Доктора, доктора позовите! – распорядилась крикливая толстуха.

В один миг Виктория Михайловна вспомнила тропинку, снежные заносы, скрип снега под сапогами, молодых людей в масках, собственную радость и безалаберность. Потом перед ее глазами покатилась в сугроб серая норковая шапка… И она опять ушла в небытие.

Потом приходил следователь с грустным взглядом, что вызвало в палате необыкновенный ажиотаж. А что она могла рассказать, какие дать показания? Лиц нападавших она не видела, возраст могла только предположить. Никакого заявления в милицию Виктория Михайловна писать не стала, чем вызвала у следователя нескрываемую радость. Сумка пропала безвозвратно. Зато, к великой радости Виктории Михайловны, шапка оказалась в целости и сохранности. Ей повезло. Она, естественно, не знала, сколько времени пролежала без сознания. Но по-видимому, не очень долго. По словам следователя, на нее наткнулась пожилая пара, совершавшая вечерний моцион. Старики оказались молодцами и сразу вызвали «скорую». Счастливый случай и участие людей помогли не замерзнуть насмерть в двух шагах от собственного дома.

Выздоравливала Виктория Михайловна долго и трудно. После того как очнулась и поняла, что произошло, впала в странный ступор. Словно депрессия, которую она узнала, когда муж предал ее, вновь вернулась и твердо обосновалась в ее теле. Травма оказалась не очень опасной, но что-то произошло в сознании. Ей не хотелось выздоравливать, возвращаться в обычную жизнь. Ее не радовали посетители. Словно в мутном сне, проплывали близкие и родные озабоченные лица. А ей хотелось одного – чтобы все оставили ее в покое. Удар, нанесенный уродом, попал не в голову, он ударил в необыкновенно болезненную точку и перекрыл желание жить дальше. Она общалась с сыном, снохой, дочкой, ее другом, с близкой подругой, коллегами. Но при этом что-то главное исчезло. Виктория Михайловна воспринимала действительность как сторонний и крайне вредный наблюдатель. Ее ничто не радовало, она вдруг поняла, что смерть – это не самое страшное, что может произойти с человеком.

У нее не было желания общаться с больными. Их бесконечные откровения о личной жизни и постоянные разговоры о болезнях раздражали. После того как ей разрешили вставать, она все время старалась проводить вне палаты. В больничном коридоре было несколько уголков, где можно было уединиться. Она выбрала себе местечко у разлапистого растения в небольшом холле. Пространство напоминало небольшой закуток, в котором стояло несколько кресел еще советского образца. Но зато здесь было тихо и безлюдно. Телевизор находился в другом конце коридора, поэтому неприметное местечко обычно пустовало. Единственными ее соседями были многочисленные цветы, которые на удивление хорошо чувствовали себя в этом заведении. Читать было трудно, буквы расплывались и с трудом складывались в слова. Поэтому Виктория Михайловна часами сидела в неудобном кресле, положив нераскрытую книгу на колени. И все думала, думала, думала…

В один из вечеров она, как всегда, заняла свое привычное место. Время посещений закончилось, можно было побыть наедине с собой. Больничный народ рассосался. Кто-то вернулся в палату, кто-то смотрел телевизор. За окном темнело. Уж очень рано наступает ночь в зимнее время. По опустевшему коридору прошел лечащий врач. Наверное, у него сегодня ночное дежурство. Внимательно глянул в ее сторону, улыбнулся приветливо и кивнул. Виктория Михайловна вежливо поздоровалась. Очень приятный человек. Ей нравились умные и профессиональные мужчины. А Александр Григорьевич был как раз из этой категории. Его появление в палате всегда вызывало легкий трепет у обитательниц. Ничего удивительного. Мужчина хоть и не красавец, но обаяния и уверенности в себе не занимать. В Александре Григорьевиче чувствовалось мощное мужское начало. К тому же с чувством юмора у доктора все было в порядке. А учитывая, что врач и больной находятся хоть и не в близких, но в какой-то мере довольно интимных отношениях, многие дамы проявляли недюжинный интерес к персоне Александра Григорьевича. Близкими отношения между больным и врачом назвать довольно сложно. Но надо учитывать, что в них есть определенная особенность: ты совершенно беззащитна перед мужским взглядом, руками, которые исследуют твое тело. Ты лежишь в постели в ночной рубашке и добросовестно отвечаешь на вопросы весьма интимного свойства. А в больнице все происходит в другом измерении. Ты послушно поднимаешь рубашку, дышишь или, наоборот, сдерживаешь дыхание. Исполняешь любые команды доктора. Это нормально. Но тем не менее вы все равно люди разнополые. Стыдливость и неловкость отступают, ты способна поведать врачу такие подробности о себе, о которых другим мужчинам не призналась бы и под пытками. Временами ты вспоминаешь, что выглядишь ужасно. На голове черт знает что, на лице только природная красота. От этой мысли становится неловко. Но это чувство довольно быстро проходит. Вот такие метаморфозы происходят, когда болезнь берет верх.

Разговоры о заведующем отделением и его личной жизни велись в палате бесконечно. Дамочки, включая пенсионерок, перемыли Александру Григорьевичу все косточки до белизны. Ушлым дамам непонятно из каких источников поступала довольно подробная информация о докторе. Виктория Михайловна считала, что все это выдумки и фантазии, которые порождает больничная скука, и не придавала глупым разговорам ни малейшего значения.

Виктория Михайловна взглянула на часы и невольно вздохнула. Скоро придется идти в палату, а спать совсем не хочется. За время болезни она отоспалась на несколько лет вперед. Хотя еще не факт, что ее турнут с кресла, в котором думается очень хорошо. Сегодня дежурит милая сестричка Леночка, которая еще не научилась быть строгой и грубой. Так что вполне вероятно, что она сможет нарушить пресловутый распорядок дня и ей не придется слушать глупые разговоры скучающих товарок. Нет, не судьба, видимо, придется возвращаться на свое место. Неугомонный Александр Григорьевич идет по коридору, теперь уже в обратную сторону. Ни к чему подводить милую девочку. Строгий заведующий наверняка испортит ей настроение. И чего бродит, словно привидение, весь в белом? Сидел бы, как все остальные, в ординаторской, отдыхал. Неймется ему. Хотя… она не права. Он заведующий, ему виднее, что делать.

Тем временем Александр Григорьевич неожиданно притормозил и, резко изменив маршрут, направился в сторону Виктории Михайловны. Сердечко неприятно екнуло. Она не испытывала трепета перед врачом, ей не хотелось, чтобы из-за ее поведения была наказана милая девочка. Доктор подошел вплотную и неожиданно улыбнулся дружелюбно.

– Не возражаете, Виктория Михайловна, если я вам компанию составлю? – спросил негромко и вежливо. Надо же, помнит ее имя и отчество.

Как приятно на самом деле. А при обходе ведь ни гугу и ни мур-мур. Всегда строг, официален, корректен и предельно отстранен. А тут вам здрасте, Виктория Михайловна. Удивлению нет конца.

– Пожалуйста, Александр Григорьевич. Дежурите? – вежливо ответила удивленная женщина.

– Дежурю. – Врач сел рядом и замолчал, Виктория Михайловна растерялась. Ситуация сложилась странная и довольно неординарная. – У меня для вас хорошая новость. На следующей неделе мы вас выпишем, – наконец нарушил молчание заведующий.

Виктория Михайловна обрадовалась. Это были слова, которые она мечтала услышать на каждом обходе. Ей надоела эта неприятная история с грабежом, сотрясением мозга, нервными страданиями и пребыванием на больничной койке.

– Огромное вам спасибо, Александр Григорьевич. Я очень благодарна за все. Вы замечательный врач. И очень внимательный человек, что, поверьте, не так часто встречается, – от всей души поблагодарила счастливая пациентка.

– Ну что вы! – Доктор широко и чуть снисходительно улыбнулся. – Вы немного преувеличиваете. Я самый обыкновенный трудяга, это мое главное качество. Вы переоцениваете мои заслуги. Это больничная обстановка и болезнь на вас так действуют.

Хоть доктор не сказал ничего обидного, Викторию Михайловну задели его слова. Она говорила что думала, от всей души, а не потому, что хорошо воспитана.

– Что читаете? – Александр Григорьевич с интересом взглянул на закрытую книгу.

– Не поверите, фантастику. Обожаю Стругацких, – довольно сухо ответила Виктория Михайловна. В конце концов, это не она подсела к нему, а совсем наоборот. Хотя… к чему нервничать. Ее никто не собирался обижать.

– Хороший выбор. А я вот совсем мало стал читать. То одно, то другое. Все руки не доходят. Совсем от жизни отстал, – пожаловался Александр Григорьевич.

– Запишитесь к нам в библиотеку. У нас очень хороший фонд, – посоветовала Виктория Михайловна и поняла, что сказала глупость. Ведет себя как последняя дурочка, нет, скорее как старая злобная дева.

– Отличная идея, – неожиданно обрадовался заведующий. – А вы мне по старой дружбе поможете?

– Записаться в библиотеку? – удивилась Виктория Михайловна.

– Нет, это я и сам смогу. С новинками разобраться, договорились?

Виктория Михайловна кивнула. Снова возникла длинная пауза. Виктория Михайловна не понимала, что делать. Скорее всего, надо было встать, откланяться и идти к себе в палату. Но с другой стороны, неудобно. Александр Григорьевич, кажется, покидать кресло не собирался. Вид у него был довольный и вполне благодушный.

– Виктория Михайловна, – нарушил затянувшееся молчание врач, – поймите меня правильно, пожалуйста. Это совсем не в моих правилах. Я не понимаю альянсов между больными и врачевателями и не одобряю их в принципе. Никогда в подобные отношения не верил. Но мне еще не приходилось встречать такую женщину, как вы.

Виктория Михайловна превратилась в немую статую. Мечта всех женщин отделения, и больных, и здоровых, произносит в ее адрес сомнительные комплименты. У нее же на голове – полный кавардак, волосы не мыты третью неделю, да еще частично вымазаны зеленкой, вдобавок под глазами сплошные круги и морщины, выглядит она хуже некуда, в конце концов, ей больше сорока. Неужели она своим поведением дала повод врачу разговаривать подобным образом?

Мужчины пытались оказывать ей внимание, не без этого. Многие говорили, что она похожа на принцессу из сказки, особенно лет двадцать назад. Акцентировали внимание на ее прекрасных светло-зеленых глазах и русых волосах. Но разве могла она серьезно относиться к праздничным разговорам и комплиментам после рюмочки? Она настолько была поглощена Аркадием, семьей, что ей ни разу в жизни не пришлось думать о таких вещах всерьез. Но это было давно, в молодости. Когда все собирались по праздникам за столом, веселились до упаду, плясали рок-н-ролл по два часа без перерыва. Под звуки оглушающей и пьянящей музыки разгоряченные мужчины сыпали комплиментами без остановки. Это приятно, конечно, и вполне органично в определенной ситуации. Но кто придает таким мелочам хоть маломальское значение?

В данный момент ситуация была вообще караул. Врач и пациент. Тем более что пациент находится в странном состоянии. И обидеть человека не хочется, и как себя вести, совершенно непонятно. Опыта нет, и это самое главное. Вот ее Людмила не растерялась бы. Схватила бы удачу в белом халате за хвост и поволокла бы в какую-нибудь заветную комнатку. А там – хоть трава не расти. Но подобный вариант ее никогда не прельщал, а сегодня для нее это была просто шоковая ситуация.

– Вы не расстраивайтесь, пожалуйста, Виктория Михайловна. Я не хотел вас обидеть, честное слово. Но мне кажется, что вы сами не понимаете, какое вы на самом деле сокровище, – выдохнул на одном дыхании, словно берег эти слова тысячу лет. Была бы помоложе, поверила.

Катастрофа. Полная катастрофа. Александр Григорьевич ей, конечно, нравился. Как специалист, как руководитель. Но с какого перепуга и к чему под раскидистым фикусом, в районной больнице, когда престарелая принцесса вся в повязках и без намеков на макияж, вести подобные разговоры? Виктория Михайловна замерла и напряглась в неприятном предчувствии. Теперь она поняла, что значит съежиться. У нее нет колючек. И это очень плохо. Доброму, нормальному человеку очень трудно в современной жизни без панциря или колючек. Да, она потерпела крах в личной жизни. Но об этом нет ни строчки в истории болезни. По какому праву ее лечащей врач несет непонятный и тревожащий душу вздор? Ей непонятно. И кстати, крайне неприятно. Она с огромным уважением относится к этому мужчине. И что в итоге? Смятение, непонимание ситуации, собственные многолетние комплексы мигом вылезли наружу. Она не в состоянии вести себя, как обычная женщина. Она к этому не привыкла. Не стреляет глазками, не ждет счастья. Не верит, что может элементарно нравиться мужикам. Хорошим мужикам. Она ждет пенсии, похоронила себя в библиотеке и за прожитое время не поняла, что бывает по-другому, например, как у ее подруги Людмилы.

– Виктория Михайловна, не беспокойтесь, пожалуйста. Тем более что вам волноваться вредно. – Александр Григорьевич доверительно положил свою ладонь на ее руку.

Виктория Михайловна повела себя как последняя городская сумасшедшая. Она дернулась от прикосновения мужской руки и переместилась с видом обиженной сиротки в угол совсем небольшого кресла. Чокнутая, к тому же престарелая, седеющая неврастеничка. Кто собирается тебя насиловать в обычной городской больнице? Неужели заведующий отделением? Ха-ха. Да у тебя, мать, мания величия. Видать, на тебя лекарства странным образом действуют. Возьми себя в руки. Доктор, он на то и доктор, чтобы лечить своих придурочных пациентов. И ты, как ни крути, из их числа. Он не просто так сел в кресло рядом с тобой. Ты ему как женщина на фиг не нужна. Ты для него как женщина и как личность не значишь ничего. Так, инфузория-туфелька под микроскопом, удобный объект для диссертации. Чего ты, старая, всполошилась? Веди себя как обычно, и все будет хорошо. Но найти правильных слов Виктория Михайловна не смогла, огорошенная неожиданным вниманием со стороны заведующего отделением. Сидела тихо, завороженно, как серая мышка под взглядом гипнотизера, затаив дыхание, не понимая толком, как себя вести. Вот уж не думала на старости лет, что после травмы, в обыкновенной больнице, найдет подобное сочувствие и понимание со стороны мужчины. Да еще вдобавок куча комплиментов сыплется – из уст кого? Местного светила. Надо будет Людмиле рассказать о таком славном приключении, пусть позавидует. Людмила – та бы не растерялась, не запаниковала, как она, неумелая и неискушенная.

– Виктория Михайловна, – услышала она из нереальности. – Я вас очень прошу. Составьте мне компанию. Попьем чайку, поговорим. Вы не возражаете? – В голосе Александра Григорьевича послышались просительные нотки.

Именно этот неверно выбранный тон уверенного в себе мужчины вернул Викторию Михайловну на грешную землю. Перспектива выпить хорошего чаю в ординаторской была великолепной, но она, как взрослая и здравомыслящая женщина, прекрасно понимала, что за этим последует. Товарки по палате ни за что в жизни не простят ей подобного предательства, и ее дальнейшее пребывание на больничной койке превратится в ад. Мало того что она почти не общалась с остальными больными и тем вызывала к себе неприязнь. Не хватало ей еще вызвать огонь на себя ночным чаепитием с мужчиной, которого обожают не только вполне востребованные, привыкшие к мужскому вниманию дамы, но и древние старухи.

– Извините, Александр Григорьевич, спасибо за предложение, но мне пора, – твердо, нисколько не сомневаясь в своей правоте, произнесла Виктория Михайловна.

– Ну, не желаете составить мне компанию, давайте просто так поболтаем. – Александр Григорьевич отнял руку. Дышать стало легче. – Мне все равно придется в больнице ночь коротать. А вам, я вижу, совсем спать не хочется, я прав? – Врач улыбался добродушно и понимающе, словно заранее знал ответ.

Виктория Михайловна вздохнула коротко, но с облегчением. Такой вариант ее вполне устраивал. Она так устала в больнице от глупых сплетен и никчемных разговоров, почему бы не поболтать с приятным человеком? Вполне нормальная ситуация. Практически – неожиданный сюрприз.

Они проболтали почти два часа. Александр Григорьевич оказался удивительным собеседником. Через пятнадцать минут Виктория Михайловна совершенно забыла обо всех опасениях и тревогах. У них оказалось столько общих тем для разговоров, столько точек соприкосновения… Это было удивительно, непонятно – и вместе с тем здорово. Виктория Михайловна словно вернулась в студенческую юность, когда ночи напролет дискутировали, пытались понять смысл бытия и искренне верили, что жизнь прекрасна и удивительна.

Они спорили, хохотали, как дети, в больничном коридоре, прикрывая рот ладонями, чтобы не спугнуть сон больных, соглашались друг с другом. Потом вновь не соглашались и опять спорили. Невероятно, так не бывает. Но Виктория Михайловна впервые за последнее время по-настоящему оттаяла. Ей было хорошо не потому, что ей оказал внимание мужчина, а потому, что она нашла в лице Александра Григорьевича достойного собеседника и соратника по духу.

Вернувшись в палату, на продавленной пружинной постели она с невероятной четкостью поняла, что жизнь – отличная штука. Она не устает преподносить сюрпризы, если ты даже не пошевелил для этого пальцем. Она все время зовет, обнадеживает, кричит, что именно тебе выпал шанс жить, дышать, чувствовать, думать, действовать, наконец. И никакие гады с предательскими намерениями не должны перекрыть тебе кислород. Это вторично. Пусть себе идут своей дорогой, как любит говорить ее сын, флаг им в руки, барабан на шею и электричку навстречу! Жизнь прекрасна, она продолжается. И это главное.

Утром, открыв глаза, Виктория Михайловна поняла, какие чувства и страдания испытывали диссиденты шестидесятых и всякие прочие изгои. Палата молчала и демонстративно не желала с ней общаться. Виктория Михайловна ощущала ненависть каждой клеточкой. Ей демонстративно не уступали место у раковины, она не могла умыться, это было слишком. Видимо, сарафанное радио разнесло новости в гипертрофированном виде. Объяснять ситуацию и оправдываться не было ни малейшего желания, слишком много чести. На душе стало противно и муторно. Оказалась бедная женщина без вины виноватой. В какой-то момент нервы начали сдавать, и Виктории Михайловне захотелось пасть ниц и покаяться. Только она знала, что каяться ей не в чем. Еле дожила до обхода.

Спасибо, Александр Григорьевич внес в настроение больных положительный момент. Он, как всегда, шутил, но с долей строгости в голосе, соблюдая профессиональные неписаные законы. Не сделал ни малейшего исключения при осмотре Виктории Михайловны, за которым все без исключения обитатели палаты наблюдали с ревностным вниманием. Строго, ровно, без излишних эмоций, почти равнодушно. Молодец, не подкопаешься. И не поймешь, что это было вчера? Вероятнее всего, доктор решил оказать психологическую помощь несчастной пациентке. Эксперимент, так сказать, во благо. А если допустить второй вариант и принять на веру комплименты, то остается думать, что сегодня врачебная этика явно взяла верх. Александр Григорьевич вел себя очень правильно. Разочаровал девчонок всех возрастов. Виктория Михайловна тихо улыбалась. Какие же бабы дуры. Практически все, без исключения. Можно подумать, что до того момента, как попали в больницу, мужских особей на их горизонте не наблюдалось. Вели себя странно, ревностно, активно, как исстрадавшиеся без мужского внимания амазонки. Те тоже были крайне агрессивными. Может, лечение, обстановка и лекарственные препараты так действуют? Но ощущение создавалось такое, что все без исключения впервые увидели нормального мужика.

После приятного, но довольно странного вечера Виктория Михайловна прекратила свои ежевечерние бдения под фикусом. Все было отлично, скоро ее выпишут, все вернется на свои места, и ей совершенно ни к чему больничные страсти местного значения. Поздновато играть в любовные игры.

На следующей неделе Викторию Михайловну выписали. Она вернулась в родной дом и выбросила из головы странное свидание у больничного фикуса.

Глава 5

В первый же вечер после выписки ее приехала навестить приятельница Людмила Костромина. Налетела как ураган, вывалила на голову Виктории Михайловны очередную сногсшибательную историю о собственной нелегкой судьбе, заставила мгновенно забыть больницу, доктора, а заодно и ни в чем не повинный фикус.

Людмила Ивановна Костромина – отдельная, крайне увлекательная история. Сколько прочитано книг, просмотрено кинофильмов, но такой занимательной биографии Виктория Михайловна не встречала даже в самых авантюрных романах. Многое потеряли сценаристы всех времен и народов оттого, что не знали обыкновенной на первой взгляд русской женщины. Познакомилась Виктория Михайловна с Людмилой случайно, очень давно, почти в незапамятные времена. В парикмахерской, недалеко от дома, она встретила совершенно уникальную женщину. Людмила была классной и довольно популярной маникюршей. Работала виртуозно. Единственным недостатком молодой и привлекательной девушки была ее необыкновенная болтливость. Любой клиентке со скоростью сто слов в минуту она сообщала все подробности собственной жизни. Она не искала сочувствия или понимания. Реакция слушательниц ее мало волновала. С неукротимым южным темпераментом она выкладывала обескураженным клиенткам подробности своей жизни, не смущаясь и, кажется, не догадываясь, что так делать нельзя и по большому счету неприлично. Ей необходимо было все время говорить. При этом рассказчик она была замечательный, но кого при походе в парикмахерскую интересуют подробности чужой жизни, даже если они занимательнее хитросюжетных перипетий самого увлекательного приключенческого романа?

Виктория Михайловна при первом знакомстве от этой парикмахерской Ниагары оглохла и решила больше не связываться с сумасшедшей ни при каких обстоятельствах. В силу воспитания она не могла пропустить весь бред мимо ушей. Приходилось время от времени кивать, реагировать и терпеть изо всех сил. Факты биографии приятной молодой женщины заставляли волосы вставать дыбом. Все откровения походили на криминальное чтиво. Случаев из ее жизни с лихвой хватило бы не на один десяток судеб.

Менять парикмахерскую из-за одной сумасшедшей болтушки не хотелось, тем более что посещала Виктория Михайловна сие заведение не очень часто. Парикмахерская находилась совсем рядом, в соседнем дворе. Не надо тратить лишнее время, все услуги под боком. Постепенно она привыкла и перестала остро реагировать на буйную и откровенную до невозможности маникюршу. Все люди разные. Если у девчонки рот не закрывается и она не понимает, что нельзя делиться интимными подробностями со всеми подряд, это ее личные проблемы. Маникюр она делает прекрасно, и это уже хорошо. А остальное ее не касается. Шли годы, постепенно Виктория Михайловна прониклась к девочке состраданием. А как могло быть иначе?

Жизнь у Людочки была не сахар. О спокойствии и стабильности не могло быть и речи. С ней вечно случалось что-то непостижимое и необыкновенное. Вся ее биография была чередой несчастных случаев, потрясений и лихих поворотов судьбы. На долю обыкновенного, рядового человека за долгую жизнь не выпадает и десятой доли страстей, выпавших на долю Людмилы. Учитывая, что собственная жизнь Виктории Михайловны не изобиловала выходящими из ряда вон событиями, она сначала с определенной долей недоверия, потом содрогания и, наконец, сочувственно выслушивала невероятные истории из чужой жизни.

Людмила не была коренной москвичкой и в принципе никогда не мечтала стать столичной жительницей. В Первопрестольную ее занесло по прихоти судьбы, а вовсе не потому, что она стремилась жить в столице. Родилась Людмила далеко от Москвы, у самого Черного моря, в шумном портовом городе. Выскочила замуж рано, сразу после школы, по большой и чистой любви. Недолго думая произвела на свет ребеночка. Муж, по ее словам, был в городе человеком уважаемым и имел определенный авторитет. Еврейский мальчик из хорошей семьи, сын известного и уважаемого антиквара, знаменитого на весь город. Антиквар благополучно и скоропостижно скончался и не успел научить наследника жизненной мудрости. Свекровь Людмилу не признавала с первого дня и в упор видеть не желала. Это не мешало счастью молодой семьи. Им и так было хорошо. Квартира у мужа была, в деньгах они не нуждались, жили на широкую ногу. Дочка родилась крепенькой, здоровой, уже в два годика было ясно, что вырастет настоящей красавицей. Людочка купалась в любви, была счастлива и ни на секунду не сомневалась, что так будет всегда.

Грянули девяностые, мальчик-муж решил, что он бог, царь и вершитель судеб, сгоряча вляпался в колоссальную аферу. Подробности Виктории Михайловне были неизвестны, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы представить себе, что произошло. Мальчику-мужу пришлось бросить все и самым пошлым образом спасать собственную шкуру. Ему ничего не оставалось, кроме как смыться из города в неизвестном направлении, оставив молодую жену и маленькую красавицу дочь практически без средств к существованию. И осталась Люда один на один с судьбою и с маленьким ребенком на руках. Муж пропал, не успев сказать последнее прости-прощай, родители от переживаний за дочь начали тяжело и долго болеть. Денег не было, жизни никакой, да еще стали регулярно раздаваться странные звонки угрожающего характера. Грубые голоса, которые не желали выслушивать никаких оправданий и доводов, требовали возвратить немыслимые долги и угрожали расправой, если она не вернет деньги. Ситуация оставляла желать лучшего. Бедная Людочка, которая до этой истории жила как в раю, не понимала, что происходит. Муж никогда не посвящал ее в свои дела, не делился проблемами. Он зарабатывал деньги, это было нормально и естественно, а она была хранительницей очага.

Выручила свекровь, дай ей Бог здоровья и долгих лет жизни. Мудрая еврейская женщина, переборов личную неприязнь к бестолковой и совершенно никчемной, с ее точки зрения, невестке, заявилась в дом без приглашения. Людмила была готова к тому времени в петлю влезть от безысходности и отчаяния. Ей не на что было купить молока для ребенка. Безысходность ситуации состояла еще в том, что Людочка совершенно не была готова к трудностям и страданиям. Несмотря на то что она уже сама была мамой, она плохо понимала, что происходит, и не отдавала себе отчета в том, что положение, в которое она попала не по своей вине, не просто тяжелое, а катастрофическое. Они с дочкой стали заложниками чужих амбиций и оказались в той самой мышеловке с бесплатным сыром, в которую должен был попасть совсем другой человек.

Свекровь сделала Людочке предложение странное и на первый взгляд неприемлемое, но с житейской точки зрения мудрое. А заключалось оно в следующем. Свекровь предложила молодой женщине отказаться от ребенка и отдать девочку ей. Она ее удочерит и уедет с малышкой в Израиль, подальше из этого города. При этом она не собирается прерывать родственные связи, если Людмила пожелает, то потом, в лучшей жизни, когда все встанет на свои места, она готова открыть девочке тайну ее рождения.

В первый раз гордая Людмила независимым, картинным жестом показала свекрови на дверь. Мудрая женщина, много чего повидавшая на своем веку, не дрогнула, обиды не показала, проронила: «До свидания» – и с достоинством покинула квартиру. В эту же ночь телефон словно сошел с ума. Если раньше угрожающие звонки раздавались с периодичностью раз-два в неделю, в эту проклятую ночь стали звонить ежечасно. Людмила отчетливо поняла, что все ее порывы, даже самые благородные, закончатся одним. Ее убьют, а потом лишат жизни ее ненаглядную кроху. В шесть часов утра она с ребенком на руках, непричесанная и убитая горем, позвонила в дверь свекрови. Та не стала охать и задавать лишних вопросов. В считаные дни оформила нужные бумаги, продала шикарную по местным меркам квартиру, вручила Людмиле энную денежную сумму и благополучно улетела в Москву с маленькой внучкой, которая волшебным образом превратилась в дочку. На прощание взяла с невестки слово, что та не останется в городе ни при каких обстоятельствах. Переписываться на первых порах решили сугубо по-шпионски, через главпочтамт, до востребования. Лишившись мужа и дочери, Людмила была вынуждена покинуть родину. Куда можно было в такой ситуации уехать, где лучше всего спрятаться от преследователей, раствориться и переждать кошмар? Само собой, в большой город, там легче затеряться и покончить с ужасами преследования.

Так Людмила оказалась в столице, жить в которой не мечтала никогда. Огни большого города никогда не казались ей привлекательными. Ее все устраивало в собственном городе, где она родилась, выросла, любила, всех знала. У девочки не было амбиций покорить страну и мир, ей хотелось обыкновенного, очень простого и незамысловатого семейного счастья.

Одна, практически без средств к существованию, не считая конвертика, в котором покоились купюры, подаренные дальновидной свекровью, раздавленная горем, не представляя толком, каким образом она будет жить дальше, Людмила покинула родной город и уехала в Москву. Муж по-прежнему не появлялся. Что с ним и жив ли он вообще, было неизвестно. Людмила ступила с трапа самолета на московскую землю, где ее никто не ждал. Города она не знала, о его законах имела довольно смутное представление. Куда идти, что делать, с чего начать?

Молодой женщине пришлось выживать в самом прямом смысле этого слова – ежеминутно и ежечасно. Образования никакого, профессии нет, жизненный опыт и хватка на нуле. Снять самую непритязательную квартиру в столице оказалось мечтой запредельной. Жить в гостинице было очень дорого. Деньги таяли с молниеносной быстротой. На работу не брали. Как только вставал вопрос о прописке, потенциальные работодатели теряли к ее персоне всякий интерес. Через неделю Людочка отчетливо поняла, что сгинет в столице ни за грош. И ни одна собака не вспомнит, что для чего-то родилась и прожила на свете двадцать лет отличная девчонка, которая мечтала о простых и понятных вещах, хотела быть любимой женой и матерью, любить, готовить мужу вкусные обеды, читать дочке добрые сказки на ночь, покупать новые наряды. Вместо этого она, благодаря непредусмотрительным поступкам зарвавшегося муженька, должна была скитаться в большом городе, как последняя бродяжка, совершая судорожные попытки выжить. Деньги кончились через месяц. Просить помощи у родителей-пенсионеров, которым средств на лекарства не хватало, она не могла.

Выхода не было, и Людочка, чтобы не умереть от голода, пришла на московский рынок обыкновенной подневольной торговкой. Она слышала, что на столичных рынках работают девчонки со всех регионов, и не очень ошиблась. Потный, толстый, стареющий армянин, плотоядно поглядывая на девочку своими глазами-маслинами, поставил ее работать в овощной ряд в тот же день и пообещал место-ночлежку в вагончике. Его, в отличие от остальных, не смутило отсутствие регистрации и образования. Людочка надела фартук рыночной рабыни и встала в овощной ряд. Унижение было страшное. Людочка превратилась в человека без лица и биографии.

Вокруг кипела бурная жизнь, столичные дамочки, фыркая и капризничая, выбирали фрукты, оскорбляли просто так, из любви к искусству. Для девочки, выросшей в южном городе, в холе, неге и любви, было унизительно потакать любым капризам избалованных москвичек, которые не жалели выбрасывать сумасшедшие деньги на всякую ерунду, но вожделенно, с хищным выражением лица ждали сдачи в тридцать копеек. Ее, как человека, выросшего в приморском городе, подобная мелочность сводила с ума. Но эти детали она бы смогла пережить, так же как и бесконечные оскорбительные намеки в свой адрес.

Бытовые условия были ужасные. Бесправные работники рынка жили в железнодорожном списанном вагончике по восемь человек в купе, без всякого намека на двери и удобства. Душ был мечтой из другой жизни, белье приходилось стирать в кастрюле. Сушили тут же, развесив на леске у окна. Соседи, как на подбор грязные, пьяные и буйные, сводили с ума своими выходками и непредсказуемым поведением. Все вокруг пили по-черному то ли от безысходности, то ли в силу отношения к жизни. Спать приходилось как в осаде, вполглаза. Вставать после тревожной ночи нужно было в пять часов утра. И снова на рынок. Разложи овощи и фрукты, придай товару вид, улыбайся покупателям, еще и зазывалой поработай по совместительству. Но и это можно было бы перетерпеть. Она была готова на все, чтобы пережить страшное время. Людочка могла бы побороть страхи, смириться с неудобствами и унижениями ради того, чтобы заработать немного денег, встать на ноги и вернуть себе дочь. Но обстоятельства оказались выше ее желаний.

Хозяин стал оказывать бесправной девушке недвусмысленные знаки внимания. Когда он подходил к ее точке, у Костроминой непроизвольно начинался рвотный спазм. Она ненавидела эту потную старую скотину всеми фибрами души. От его скользких комплиментов, недвусмысленных намеков и маслянистых, порочных глаз становилось нехорошо и очень страшно. Отправить куда подальше эту грязную похотливую сволочь хотелось до невозможности, высказать все, что она думает, гордо повернуться и уйти – было самым сильным желанием. Но она не могла себе этого позволить по очень простой причине. Ей некуда было идти. Заработок и кров, пусть очень сомнительного характера, сейчас были для нее спасительным поплавком. Она как могла отшучивалась, изворачивалась, пыталась уйти от проблемы, но армянский работодатель не собирался сдаваться. Разгоряченный несговорчивостью строптивой девчонки, южный мужик, не привыкший к сопротивлению, распалился не на шутку. Людмила поняла, что с рыночной торговлей пора завязывать, иначе будет беда. Костромина очень хорошо отдавала себе отчет, что рухнуть в бездну просто, выбраться и подняться очень трудно, а точнее, почти невозможно. Пришлось бросить прилавок, место в вагоне – и уйти в никуда.

Обреченная на неизвестность и сплошные несчастья, Людмила брела по огромному, безучастному к ней городу со спортивной сумкой на плече. Она уже готова была вернуться обратно в свой родной любимый южный город к маме и папе, а там – будь что будет. Взгляд тупо скользил по рекламным вывескам, шикарным витринам, лицам прохожих. Вокруг бурлила яркая столичная жизнь. По тротуарам шагали счастливые и благополучные люди, по дорогам неслись машины, стоимость которых составляла целое состояние. Мегаполису было совершенно наплевать на девчонку, которая запуталась и не понимает, что делать, как жить дальше и где она сегодня будет ночевать.

Жить не хотелось. Если бы не письма с красочными фотографиями доченьки Риточки из Израиля, которые она регулярно получала, можно было бы без лишних раздумий распрощаться с этим светом. Свекровь сдержала свое слово. Железобетонная женщина. В один год потеряла мужа, сына, из первой и уважаемой дамы города превратилась в беженку, но при этом нашла в себе силы жить дальше – и жить качественно. Свекровь стала матерью ее дочери. Такое в самом страшном сне не приснится. А для нее это было не ночным кошмаром, а явью. Людочка сходила с ума от безысходности. У нее отняли все. Неизвестно за какие грехи выплюнули в этот окаянный огромный город без малейшей поддержки и шанса на выживание. Ее ненависть сосредоточилась на этом городе, как будто именно он был виноват во всех напастях, свалившихся на ее несчастную голову.

Машинально и бездумно скользя, ее взгляд остановился на рекламе строительной фирмы. Телефон был очень простой, запоминался и укладывался на мотив «Чижика-пыжика». Все новые предприимчивые коммерсанты правильно выстраиваются. Зачем заморачиваться, искать неординарные формы, когда благодаря незатейливому мотиву песенки, знакомой с детства, можно, не задумываясь, запомнить цифры телефона, который может пригодиться.

День катился к вечеру, Людочка страшно устала от незапланированного променада. Но дело было не в этом. Впереди была ночь. И эту ночь как-то надо было пережить в блестящем и равнодушном городе, который любит и ласкает исключительно счастливчиков, сумевших поймать птицу удачи за хвост. Она была не из их числа. Значит, надо что-то делать. Возвращаться пораженкой, с низко опущенной головой, в вагончик бесправных гастарбайтеров на радость икающего от переедания шашлыков и шаурмы черноволосого, потного и похотливого хозяина было смерти подобно. Этим она подпишет себе приговор окончательный и бесповоротный. Лучше уж на помойку к бомжам, чем в эти волосатые руки.

Когда человек попадает в неординарную ситуацию, у него два выхода. Или безропотно пойти на условия, которые предлагают обстоятельства, или найти выход. Людочка нашла единственно правильное на тот момент решение. Она с независимым видом вошла в метро, доехала до станции «Комсомольская», решительным шагом прошла к вокзальным кассам, купила билет до города Н на шесть часов утра и села в кресло зала ожидания с чувством исполненного долга. Она не знала, что будет делать утром. Но до шести утра у нее было время подумать, как действовать дальше. В этот непонятный город Н, обозначенный в билете, она ехать не собиралась. Что ей там делать? Кто там будет ей рад? Тем более что единственная ниточка, которая связывала ее с дочкой, находилась совсем недалеко, на главпочтамте страны. Надо было обезопасить себя от пристального внимания вокзальной, крайне назойливой милиции. Придирчивые стражи порядка в милицейской форме не замечали бомжей и попрошаек, зато проявили повышенное внимание к молодой, симпатичной девушке. Хороши законнички, нечего сказать. Создавалось впечатление, что в транспортную милицию набирают мужиков, озабоченных сексуальными проблемами. Купленный заблаговременно билет пригодился. Прицепиться к привлекательной девушке очень хотелось, только облом по всем статьям вышел, господа менты. Паспорт гражданки другого государства в порядке, билет на скорый поезд до славного города Н в наличии. Как ни вились вокруг, как ни пускали слюну, как ни придирались, ничего не вышло.

Утром она ушла с вокзала. В голове было пусто после бессонной, изматывающей ночи. Позитивных мыслей не возникало в принципе, зато настойчиво преследовал незатейливый мотив назойливого «Чижика-пыжика». Людочка бездумно мерила шагами гладкие плитки тротуаров. Все очень плохо. День рано или поздно закончится. Все законопослушные граждане после плотного ужина займут уютные кресла перед телевизорами, а ей, ни в чем не виноватой, что делать? Ехать на другой вокзал? Мысль хорошая. Только денег в кошельке уже не хватит на билет в самый малоудаленный от столицы населенный пункт. Еще этот проклятый «Чижик» потрошит мозги. А что? Говорят, ничего просто так не бывает. Людмила, словно завороженная нехитрым мотивчиком, достала кошелек, пересчитала последние гроши. Ни секунды не колеблясь, купила в ближайшем киоске телефонную карту и направилась к телефонному автомату.

Равнодушный автоответчик сообщил ей казенным голосом, что строительная фирма нуждается в рабочих кадрах, продиктовал адрес, и на этом общение закончилось. Ни минуты не раздумывая, Людмила поехала по названному адресу. Терять ей было нечего. У нее была одна цель – зацепиться в столице хоть мизинчиком. Потому как возвращаться ей было некуда и потому, что каждую пятницу она получала на главпочтамте письмо с фотографиями своей дочечки из далекой восточной страны. Если бы не эти весточки издалека, она давно бы рассталась с жизнью, которую ей подарили из скуки или чтобы поиздеваться.

Строительную площадку на краю Москвы Людочка отыскала без особого труда. Добрые люди показали, где обретается прораб. Костромина вошла в бытовку, мужчина средних лет с уставшим обветренным лицом не очень-то обрадовался при виде красотки.

– Малярша? – грустно, ни на что не надеясь, спросил мужик Людочку. Видимо, давно разочаровался в людях, бедняга.

– Нет, – прошептала несчастная деваха. Врать сил не было. Больше всего хотелось помыться и приткнуться в теплый угол. К тому же от голода кружилась голова.

– Штукатуришь? – Вопрос прозвучал довольно меланхолично, без особенной заинтересованности, больше для проформы.

– Дяденька, – заголосила несчастная девчонка, – я ничего не понимаю в вашем строительстве. Только спасите меня, пожалуйста. Мне работа нужна и жилье. Хотите, я полы буду мыть. Я научусь красить, штукатурить, обои клеить. Что хотите. Только не выгоняйте меня. Мне идти некуда.

Мужик после эмоционального взрыва незнакомой девушки, свалившейся на его голову непонятно откуда, заметно приуныл. По виду он был дядька неплохой, добрый, но, видать, судьба давно заставила его делать правильный выбор при любых обстоятельствах. Хорош бы он был, если бы брал под крылышко всех неудачников, которые прутся в Москву как по заказу. Девку мужику было жалко. Он сам отец взрослых дочерей и знал что почем. Эта красавица вызывала сочувствие и жалость. Молодая, намыкалась, видать с первого взгляда, что без вины виноватая. Но что с ней делать? Видал он всякое и перевсякое. Возьмешь ее табельщицей, а через неделю мужики начнут гарцевать вокруг красавицы. Строители все сплошь из сопредельных государств. Без баб озверели. Присутствие молодой красивой девчонки создаст на стройке миллион ненужных проблем. А их, этих проблем, и так выше крыши. И девку жалко, но он же не сказочный волшебник, чтобы помочь всем несчастным. Девка-красавица хлюпала носом и уходить не собиралась, а прораб судорожно решал, где грань между добром и злом. Действие затягивалось. Пока прораб боролся со своими чувствами, жизнь, как всегда, все расставила по своим местам.

Дверь подсобки хлопнула совсем негромко, очень по-домашнему. Людочка внимания не обратила на этот судьбоносный момент. Только увидела, как седовласый мужик зашел в подсобку. Прораб нервно вздрогнул и привстал со своего стула. В принципе ничего не изменилось. Ну подумаешь, делов-то, в подсобку зашел холеный и рафинированный бобер, уверенный в себе. Сразу видно – хозяин не только по строительству зданий, но и по жизни, вон как прораб напрягся и выстроился в момент.

«Начальник, наверное, – тоскливо отметила про себя Людочка. – Ишь как дядька подхватился, старается».

– Здравствуйте, Леонид Данилович! – Прораб вытянулся по стойке «смирно».

– Работайте, работайте, – прозвучало снисходительно в ответ. – Я тут у вас немного посижу. Мне машину нужно подождать. Не обращайте на меня внимания.

Людмиле ситуация была, грубо говоря, по барабану. У нее не было выбора. Она растеряла последние силы и устала. Больше всего на свете хотелось помыться, выспаться, почувствовать себя человеком. Она знала одно – или сейчас она устроится на работу, зацепится за эту проклятую Москву, или тупо пойдет на вокзал и ляжет на рельсы, потому как смысла жить больше не было.

Седой бобер сел на старый, потрепанный годами венский стульчик и притворился старым добрым дядюшкой. Уходить из вагончика прораба Людмила не собиралась. Эта подсобка была ее последним спасением. Прораб что-то продолжал бубнить невразумительное, присутствие дядюшки его сильно смущало и заставляло дергаться. Но отчаявшуюся Людочку поведение заслуженного строителя волновало меньше всего. Она знала точно, что, если ее не возьмут на работу сегодня, сейчас, у нее не останется выбора. Она уйдет из этой проклятой и несправедливой жизни. И тогда все закончится. Боль от обиды, что тебя предали. Вся несостоявшаяся и искореженная жизнь, которая ей досталась. А в чем ее вина? В том, что она встретила и полюбила крутого парня местной величины, который обещал звезды с небес и счастливую сказку? Он успел совершить единственный красивый жест – сыграл шикарную свадьбу на родительские денежки, о которой будут судачить толстые кумушки в южном городе не один год. А потом потерял голову от больших бабок и попал в историю, при этом умудрился потащить всех в пропасть, за собой. Где ты есть, принц занюханный? Ты и сейчас спасаешь свою шкуру, а твоя дочь вынуждена жить на краю света и звать бабушку мамой, твоя единственная и горячо любимая жена должна выживать ежечасно, ежеминутно, просить помощи у незнакомых и равнодушных людей только потому, что собственная шкура тебе гораздо дороже, чем судьба близких людей. Людмила ни на секунду не допускала мысли, что ее муженька нет на белом свете. Она была уверена, что он затаился в тихом месте и живет себе припеваючи, когда остальные расплачиваются за его преступное легкомыслие.

Погруженная в собственные переживания, она упустила момент, когда дядюшка подошел к прорабу, шепнул ему пару слов, и тот испарился из бытовки. Она находилась на грани отчаяния и не очень хорошо соображала. Дядюшка отцовским жестом положил ладонь на ее плечо и мягко произнес:

– Девушка, не переживайте вы так. Все будет хорошо. И плакать не надо, особенно такой красивой и молодой девушке. От слез ранние морщинки появляются.

От участливых слов постороннего человека Людмилу словно прорвало. Она так давно перестала верить в хорошее, не общалась с приветливыми и адекватными людьми, не слышала обращенных в свой адрес простых и чутких слов. Ее существование превратилось в ад без малейшей надежды на перемены к лучшему. Слезы, которые она с неженским мужеством сдерживала многие месяцы, теперь уже градом брызнули из глаз. В этих рыданиях было все – горечь несбывшихся надежд, боль унижений, скитаний, одиночества, взрыв абсолютного отчаяния. Море невыплаканных слез было нескончаемым. Когда сил не осталось, девушка подняла голову и увидела напротив пожилого человека. Ее поразили чужие глаза. В них было столько сочуствия и понимания, что она поверила ему. Он, ни слова не говоря, взял ее за руку. Жест был естественным, как будто так и должно быть. Она послушно встала со стула. Они вышли на улицу, сели в машину. И вместо того чтобы заниматься тяжелой и грязной работой на стройке, она безропотно отправилась с незнакомым пожилым человеком в неизвестность. Великий господин случай смилостивился и спас Людмилу.

Старик, Леонид Данилович, оказался директором огромного строительного концерна. Он был одинок, богат и благороден, по крайней мере по отношению к ней. Вот таким образом Людочка оказалась в другой жизни и приобрела положение содержанки респектабельного человека, к которому никогда не стремилась. Костромина была слишком наивна и порядочна, ее нельзя было отнести к хищной дамской породе, представительницы которой готовы все отдать, чтобы захомутать богатенького мужика. Из нее получилась бы прекрасная жена, мать, хозяйка. Она бы с удовольствием варила борщи, вытирала носы и закручивала на зиму по сотне банок консервов. Но жизнь распорядилась по-своему и заставила взглянуть на многие вещи по-новому.

Людочка согласилась с предложенным без колебаний. Она слишком устала от страданий. Первое время она получала необыкновенное наслаждение от самых простых вещей, которых была лишена за время скитаний. В любое время она могла позвонить в Израиль, принять ванну, посмотреть фильм, съесть что-нибудь вкусненькое. Леонид Данилович ее обожал и баловал. Она чувствовала себя настоящей небожительницей. В стремлении отблагодарить своего спасителя она принялась варить, жарить, печь. Это вызывало у ее покровителя приступы необыкновенного веселья. Леонид Данилович предпочитал ужинать в ресторанах и не скучал по домашней пище. Он с удовольствием выводил Людочку в люди. Благодаря ему она познакомилась со многими влиятельными высокопоставленными персонами. Когда Людмила пришла в себя и заскучала от сытой жизни, Леонид Данилович сам предложил ей закончить какие-нибудь курсы. Людочка выбрала специальность маникюрши. Эта профессия очень подходила для ее характера. Работа непыльная, довольно прибыльная, если делать ее хорошо. Сама атмосфера парикмахерского салона притягательна для любой женщины. Здесь уютно, комфортно, похоже на закрытый дамский клуб. Хоть она и не нуждалась в деньгах на нынешний момент, профессия не помешает. И кто знает, может быть, так и прожила бы Костромина долгую и счастливую жизнь под покровительством Леонида Даниловича, но очень скоро все закончилось. Хоть и обладал ее престарелый любовник необыкновенной прытью и бодростью, годы не уговоришь щелкать в режиме обратного счета. Леонид Данилович умер скоропостижно, от инфаркта, за своим рабочим столом.

Пока безутешная Костромина плакала, горевала, хлопотала, хоронила, объявились какие-то дальние родственники покойного, о наличии которых она и не подозревала. Завещания Леонид Данилович, к сожалению, не оставил. Мудрый был старик, а важное дело проморгал. Не собирался умирать, не планировал. Осталась Костромина опять голее голого. Без денег, без квартиры, без богатого покровителя.

То ли на роду у нее было написано быть вечной содержанкой, то ли звезды так выстроились, долго ломать голову, как жить дальше, не пришлось. Все оказалось довольно просто. На место Леонида Даниловича нашлось довольно много желающих. И она, помня скитания, унижения, голод и безысходность, не стала изображать из себя неприступную крепость.

Новым Людочкиным любовником стал влиятельный телевизионный продюсер. Он купил ей небольшую, но очень уютную квартиру в центре столицы и навещал ее в уютном гнездышке время от времени. Продюсер был популярен и женат. Но, несмотря на свою вечную занятость и публичность, не забывал о любовнице целых четыре года.

Продюсера сменил какой-то нефтяник. Менялись мужчины, мотив не претерпевал серьезных изменений. Но язык не повернется назвать Людочку Костромину проституткой, стервозной хищницей или глупой и жадной содержанкой. Людмила, по мнению Виктории Михайловны, как бы это странно ни прозвучало, походила на чеховскую Душечку. Каждый раз, устраивая дамское благополучие и находя нового покровителя, она была ему верна и прилагала все усилия для того, чтобы сделать его по-настоящему счастливым. Людмила оставалась очень хороша собой, несмотря на то что молодость ушла, у нее был ровный, доброжелательный характер, по природе она была отличным слушателем, несмотря на собственную болтливость, и, что очень важно для мужской половины человечества, Людочка была способна остро и эмоционально сопереживать откровениям уставших, издерганных деловых людей. Ее открытость и сохранившаяся почти детская наивность располагали к ней мужскую половину человечества. С годами она приобрела особенный лоск, была в ней изюминка. Она сумела соединить в себе противоположные вещи – простоту маникюрши с южных окраин и холодный блеск светской львицы. Людочка вращалась в самых высоких кругах, ее с удовольствием приглашали на фестивали и презентации, кинофорумы и в посольства иностранных государств. Москва, которая едва не погубила в молодости, поместила ее в разряд баловней.

Вот такая непростая и очень неординарная история, от которой у добропорядочных и неискушенных граждан сносит голову. Виктория Михайловна знала одно, что добрее, душевнее и несчастнее Людочки Костроминой нет никого на свете. Она добросовестно изображала из себя фейерверк и вечный праздник, купалась в роскоши, ездила по экзотическим странам, вращалась в светских кругах. Для постороннего взгляда она была объектом зависти и нескончаемых сплетен. И никто не мог понять, что ее благополучие не самоцель, а маленькая ступенечка для достижения одной, почти нереальной мечты – воссоединиться когда-нибудь с родной дочерью. Никому, даже самому подлому врагу, не пожелаешь такой судьбы. Людмила никогда не жаловалась, не ныла, готова была прийти на помощь в любую минуту. При этом Костромина не стала бы ждать сигнала о бедствии или особого приглашения. Она сваливалась иногда внезапно, как снег на голову, тормошила, ругала, уговаривала, приводила в чувство, утешала. После таких встреч появлялось желание жить долго и счастливо. Собственные горе и неприятности на фоне бурной биографии подруги начинали казаться житейской ерундой и отступали на задний план. Вот такая она была, Людочка Костромина, приятельница, подаренная Виктории Михайловне Плотниковой судьбой.

Глава 6

Ничто не предвещало необычного и уж тем более крутого поворота жизненных событий. Накануне никакие черные кошки дорогу не перебегали, с утра траурные процессии на пути не встречались, вещие сны не снились. Все было как обычно. Тихо, спокойно, как в родном и уютном болоте. Приближалось время обеда. Обычно в обеденный перерыв Виктория Михайловна шла прогуляться. Если не было особенных причин и не надо было в магазин или сберкассу, она все равно заставляла себя встать с рабочего места и пройтись по шумным улицам любимого города. По крайней мере, там всегда бурлила и пенилась другая жизнь. Порой не очень интересная, вполне предсказуемая, иногда захватывающая, но это броуновское движение как-то стабилизировало ровность и предсказуемость ее собственного бытия. Правда, за последние годы улицы родного города, который она боготворила, становились все больше похожими на курортный берег Черного моря. Куда ни кинь взгляд, наткнешься на палатки с восточными лепешками, шаурмой, чебуреками и прочими восточными яствами. Из динамиков лились оглушительные песни про черные глаза и прочие восточные прелести. Загромождая тротуары, повсюду теснились лотки с овощами и фруктами. Смуглые и громкие продавцы вели себя уверенно, по-хозяйски. Если честно, она иногда терялась от изобилия переселенцев и не понимала, где находится. То ли в Москве, то ли на Черноморском побережье Кавказа. Она не помнила, чтобы лет десять назад на улицах ее города черноволосые и черноглазые ребятишки попадались чаще, чем курносые и русые. И гортанная, вызывающая некоторую оторопь речь не звучала столь по-хозяйски безапелляционно, зачастую перебивая и заглушая привычное аканье. Нет-нет, она вовсе не из числа русофобов и ярых националистов. Наверное, так и должно быть. Прогресс, миграция, интеграция… Отменили государственные мужи интернационализм волевым решением, а теперь он принимает очень странные формы.

День выдался солнечный. Так приятно вдыхались первые весенние запахи. Пусть под ногами еще хлюпали остатки снежной каши, все равно настоящая весна не за горами. Виктория Михайловна не удержалась, зашла в цветочную палатку и купила букетик голландских тюльпанов. Пусть весеннее настроение не исчезает. Обед закончился, день покатился дальше.

Библиотечную тишину потревожил резкий стук входной двери. Пружина там и вправду будь здоров. Кто поставил в свое время на дверь это произведение инженерного искусства, науке неизвестно. Но грохот и скрежет приходилось терпеть, сжав зубы и призвав на помощь выдержку. Постоянные посетители уже давно раскусили эту особенность и хлопот не доставляли. Закрывали за собой дверь аккуратно, старались не нарушать библиотечной тишины и лишний раз не трепать нервы работникам. Зато когда в библиотеку приходили новые посетители, первой об этом сигнализировала входная дверь. Кстати, отличная штука. Не нужны ни охрана, ни камеры видеонаблюдения. Жаль, что в их хранилище не водятся сокровища. Библиотека находилась в новом районе, сама по возрасту младенец, в запасниках дорогущих фолиантов не имелось. Надо эрмитажным идею подбросить. И пружины, подобные этой, подарить, чтобы не тратиться на дорогущую сигнализацию. Просто, дешево и надежно. Как только дверь грохнула – внимание! На территории чужой. Или вор, или проверка.

Как и любое не очень точное умозаключение, и это потерпело крах. В библиотеку впорхнуло существо неземного происхождения. У всех, кто находился рядом, дух перехватило. Одно дело видеть подобные создания на экранах телевизоров, на страницах глянцевых журналов. Но совсем другое – встретиться с нереальным фантомом в обыденной серой жизни. И самое смешное, когда встреча происходит в районной библиотеке. Это уже Феллини. То ли светская, пресыщенная дамочка сошла с ума и решила взять книжку, то ли еще что-то случилось, но все библиотечные мыши замерли при виде прекрасной незнакомки, толком не понимая, что происходит. Женщине любого возраста и положения можно десятками лет внушать, что главное не меха, бриллианты, полное ничегонеделание и красивая жизнь. Инфантильные мужики давно и с удовольствием переложили все житейские заботы на хрупкие женские плечи. От безысходности многие смирились с этими нехитрыми правилами, которые придумали несостоятельные мужчины, и делают вид, что для них гораздо важнее ценности моральные, чем материальные.

Но! Стоит появиться на горизонте женщине, которой выпала настоящая удача, у несчастных, обделенных и замученных жизненными проблемами библиотечных и не только барышень наступает шок. Они чувствуют на подкожном уровне, что жизнь прошла зря. Именно в такие моменты открывается грустная правда – их обманули. И чем старше и мудрее они становятся, тем тяжелее давит тоска о том, что не сбылось. Ими прочитаны тысячи книг, они по-настоящему интеллектуальны, образованны, они тонко чувствуют и способны на высокие отношения. А жизнь, в качестве неожиданного сюрприза, преподнесла им мужей в виде слесарей, шоферов, лифтеров без излишних изысков, которым кроме пива и футбола в принципе больше ничего не надо. Если бы вдруг случилось чудо и этой категории мужчин обломилось огромное наследство, то это была бы полная катастрофа. Они продолжали бы свой жизненный путь с такой же изнуряющей тоской. Может быть, сменилась бы марка пива и водка покупалась не за пятьдесят рублей. В обиход вошли бы такие категории, как виски и текила, но принципиально жизненная позиция не изменилась бы наверняка. Данная категория мужчин про высокие чувства не заморачивалась и бриллиантов с весомыми каратами на Восьмое марта своей любимой и единственной не дарила. Исключительно по поводу необыкновенного торжества, если донесет до дома, преподнесет траурную гвоздичку, в лучшем случае недорогие духи. И спасибо, если придет домой трезвым. Пока тетки очухаются, пока поймут, что к чему и как правильно выстраивать отношения, чтобы не зависеть от пролетарского быдла, жизнь проходит. Наступает старость, и снова некуда деваться. Опять капкан, причем пожизненный.

Сколько истинных красавиц и умниц пропадали за просто так в необъятной России, не подсчитано и не запротоколировано никем. Но баба, какой бы она ни была, пусть страшила стареющая или раздобревшая от родов молодка, всегда чует, как та гончая, откуда ветер дует. Пусть она не знает названия фирмы, не умеет правильно выговаривать иностранные буквы, но на непостижимом, почти генетическом уровне она отличит, где человек одевается – на Черкизовском рынке или в фирменном магазине.

Дама, впорхнувшая в библиотеку, выглядела великолепно. Возраст ухоженной прелестницы определить на первый взгляд было невозможно, но от нее веяло парижами, лондонами и спа-салонами всех мастей. Серая невесомая шуба из меха неизвестного животного была почти до пола, глаза сверкали уверенностью, в мочках ушей переливались бриллианты не советской измученной крошкой, а настоящими каратами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что не жизнь покорила даму, а она, именно она, единственная и неповторимая, является дирижером собственной судьбы. И не только волшебная палочка, врученная ей свыше, определяет, что будет дальше и каким образом все сложится. Нет, дело вовсе не в волшебной палочке. Эта дамочка сама вершила судьбу по собственному усмотрению.

И какой черт принес эту рафинированную и уверенную в себе красотку в районную библиотеку? Такие фифы в библиотеку не ходят. Они все больше мимо на лимузинах едут по своим неотложным делам. Их сфера – банки, казино, косметические салоны, богатые спонсоры, увлекательные путешествия. Посещение в выходной день районной библиотеки точно не входило в список неотложных дел для дам данной категории. Всю информацию они черпали из Интернета, книги для них были пустым звуком.

Бедная седенькая Валентина Никаноровна чуть не скончалась за своим абонементным столом от неожиданности. Кто бы мог подумать?

Никто не предупредил. Может, современная писательница пришла автографы читателям раздавать? Так вроде не ожидалось сегодня никаких мероприятий. План работы библиотеки был составлен заранее, утвержден заведующей в конце прошлого месяца. Неужели с проверкой мадам пожаловала? А что, бывали такие случаи, когда неожиданно сваливались на голову подобные неприятности. То представители местной управы в рамках какой-нибудь очередной кампании страстно желали проверить, как обстоят дела в библиотеке. То внезапно приехала комиссия из Министерства культуры. Переполох был нешуточный.

Шикарная дама не отреагировала на дверной грохот, даже глазом не моргнула, ни одна жилочка не дрогнула на холеном лице. Она уверенно процокола на своих двенадцатисантиметровых шпильках к абонементу и улыбнулась по-голливудски, в тридцать два фарфоровых зуба обомлевшей Валентине Никаноровне.

– Добрый день! – пропела леди.

Валентина Никаноровна осторожно кивнула.

– Мне очень нужна ваша помощь, – с обаятельной улыбкой зачастила дама. – Видите ли, моя племянница ходит на подготовительные курсы при колледже. Хорошая девочка, собирается поступать в довольно серьезное учебное заведение. Девочка умница, учится прекрасно. Но, как в любом деле, существует одна небольшая проблема. Не складывается у ребенка дружба с русским языком. Да-да, представьте себе такой парадокс. Ребенок знает все правила, старается, но природа наградила ее исключительно математическим складом ума. Вы представляете, она каким-то образом умудряется применять математическую логику по отношению к правилам русского языка и блестяще доказывает, что права. А на деле получается очень грустная картина.

У старой библиотекарши отлегло от сердца, хотя она пока еще не разобралась, чем она лично может помочь в такой ситуации безграмотному ребенку. Она знала один отличный способ борьбы с неграмотностью – надо читать побольше. Но, кажется, это не тот случай. Между тем дамочка продолжала тараторить без остановки:

– Нельзя, чтобы будущее ребенка было разрушено из-за какого-то диктанта. Вы со мной согласны?

Ошарашенная Валентина Никаноровна не успевала кивать в ответ. Чего только на свете не бывает. Но ее реакция дамочку не смущала.

– Видите ли, – доверительно пропела посетительница, – я нашла способ помочь ребенку. Я связалась с нужными людьми и узнала, что выпускной диктант они будут писать по рассказу Паустовского. У меня дома прекрасная библиотека, но, к большому сожалению, именно этого рассказа нет. Я уже обзвонила всех знакомых, смотрела по Интернету. Никакого результата, представляете? Помогите, пожалуйста. Вы моя последняя надежда.

– Сейчас посмотрим и постараемся помочь. Как называется рассказ? – У Валентины Никаноровны отлегло от сердца. Не совсем обычная ситуация, конечно, но чего только не бывает на белом свете!

– Сейчас, сию секунду. – Дама открыла кожаную сумочку и достала записную книжку.

В то время, когда происходил этот занимательный диалог, Виктория Михайловна решила сделать небольшой перерыв и позвонить подруге. Она вышла из кабинета и направилась в небольшую комнату отдыха, которая служила еще и раздевалкой. Там можно было поболтать по телефону, не мешая ни коллегам, ни читателям. Она миновала почти пустой читальный зал. Давно можно было понять, что работа по выходным бессмысленна. Обслуживающего персонала в библиотеке больше, чем читателей. Хотя нет, на абонементе жизнь не просто теплится, она бурлит и клокочет. Интересная дамочка в шикарной шубе без остановки, очень эмоционально что-то объясняла их заслуженной Никаноровне. Что-то слишком напориста дама. Чем ее могла так возбудить безобидная интеллигентная пенсионерка? Надо притормозить немного, вдруг Валентине Никаноровне помощь понадобится? Виктория Михайловна прошла к стеллажам и остановилась. Она ощутила смутное замешательство. Что-то неуловимо знакомое было в облике этой женщины. Природа наделила Викторию Михайловну прекрасной зрительной памятью. Кому-то это помогает в жизни, ей же эта способность чаще мешала. Встретив случайно человека, лицо которого казалось ей знакомым, она мучительно вспоминала, где и когда могла его видеть. Желание вспомнить превращалось в навязчивую идею. Так и маялась. Вот и сейчас та же история. Где-то она видела эту женщину.

Тем временем Валентина Никаноровна встала со стула, и они вместе с дамочкой двинулись в ее сторону. Кажется, даме нужен был Паустовский, а она как раз стояла у разделителя с буквой «П».

– Вам помощь не нужна, уважаемая Валентина Никаноровна? – улыбнулась Виктория Михайловна.

Дама застыла как вкопанная, уставилась на Викторию Михайловну, потом совсем не по-светски, скорее по-бабьи взмахнула обеими руками.

– Гладильникова, – еще не совсем уверенная в своей правоте, проговорила она, – ты, что ли? Ты что здесь делаешь?

Виктория Михайловна чуть не расхохоталась. Вопрос сам по себе глупый, но не в этом дело. Она теперь уже не сомневалась, что видит перед собой старую знакомую. Конечно, никаких сомнений, перед ней во всей своей красе стояла приятельница далекой молодости Наденька Добровольская.

Господи, каким ветром ее занесло в их тихую заводь? Когда-то они находились в очень хороших отношениях. Нельзя сказать, что они были близкими подружками, но у них было много точек соприкосновения. Учились в одном институте, но на разных факультетах. Надежда, кажется, была на курс или два старше. Но компания у них была общая. Вместе ходили в походы, сплетничали, делились нехитрыми тайнами у костра. После окончания учебы их дороги, как водится, разошлись. До Виктории Михайловны доходили слухи, что Добровольская очень удачно вышла замуж за иностранца и укатила из страны то ли в Германию, то ли во Францию. Это известие, помнится, нисколько не удивило Викторию Михайловну. Такой поступок был вполне в характере Надюшки. Она всегда была девушкой смелой и не боялась идти на самые дерзкие жизненные эксперименты. Поскольку Викторию Михайловну судьба наделила совершенно другим характером, ее очаровывала бесшабашность Добровольской, ее легкое отношение к жизни.

Они не виделись больше двадцати лет, но мгновенно узнали друг друга. Библиотечная тишина взорвалась эмоциями, охами, ахами. Надо же, как бывает. Оказывается, Надежда давным-давно вернулась на родину, с легкостью и без всякой жалости оставив в заграничном раю своего иностранного мужа. Не нашла она счастья за рубежом. Мало того, они жили с Викторией Михайловной в одном районе, совсем недалеко друг от друга, уже много лет. Чудеса, да и только.

– Вика, а ты что, действительно здесь работаешь? – вдоволь наохавшись, с некоторым удивлением и заметным сочувствием в голосе спросила Надежда.

Виктория Михайловна уже знала, что последует за этим невинным вопросом, и внутренне насторожилась. Ей много раз говорили в открытую, что она похоронила себя в библиотеке, что она должна изменить свою жизнь. Неприлично вести нищенское существование, когда можно получать достойную зарплату. В какой-то мере эти упреки были справедливы, наверное, поэтому довольно сильно нервировали. Но Виктория Михайловна с трудом представляла, каким образом можно выбраться из ситуации, да и стоит ли игра свеч? Что-то искать, ходить на собеседования, мотаться по всему городу с протянутой рукой. Нет, это не для нее. Библиотека находится рядом с домом, работу свою она любит, а то, что платят мало, так не одна она такая. Потребности у нее минимальные, в последнее время сын стал помогать. Ей вполне хватает на достойную жизнь.

– Слушай, Гладильникова, а ты не можешь отпроситься у своего библиотечного начальства? – неожиданно спросила Надежда. – Мы бы с тобой в кафе сходили, посидели, молодость вспомнили, поговорили по-человечески. Представляешь, какая встреча. Это же не просто так. Я сегодня совершенно свободна.

Виктория Михайловна беспомощно оглянулась вокруг. Предложение было очень заманчивым.

– И чего вы, Виктория Михайловна, раздумываете? – неожиданно вступила в разговор Валентина Никаноровна. – Идите, конечно идите. Заведующей все равно сегодня не будет. Подождет ваш каталог, ничего с ним не станется. Не каждый день такие встречи случаются, прямо как в кино, – умилилась старая библиотекарша.

– Все, слушать ничего не желаю, собирайся, – радостно затормошила Надежда Викторию Михайловну.

– Я не знаю, – растерянно произнесла та. Ее смущала другая ситуация: она была искренне рада увидеть приятельницу из далекой молодости, но ее беспокоила мысль, что в кошельке денег кот наплакал, и одета она довольно просто. В ресторанах и кафе она не бывала целую вечность, представить трудно, во сколько обойдется чашка кофе с пирожным.

– Может, мы ко мне? – нерешительно проговорила она.

– Отстань, Гладильникова. Кроме тебя – видеть и слышать никого не хочу. Начнут под ногами всякие родственники и домашние животные путаться. Я буду нервничать, ты будешь психовать, что гостье некомфортно. Начнешь суетиться, будешь пытаться угостить чем-нибудь вкусненьким, поговорить толком не удастся. Можно было бы ко мне пойти, я женщина свободная и практически одинокая. Но у меня в холодильнике мышь повесилась еще на прошлой неделе, в доме полный бардак, потому как домработница в отпуске. Так что прекращай выпендриваться. Я приглашаю тебя в кафе, и точка. Плачу тоже я, это не обсуждается.

Виктория Михайловна с трудом проглотила «домработницу». Ничего себе заявочки. У Добровольской домработница имеется, можно обалдеть. Изрядно удивленная и ошарашенная Виктория Михайловна быстренько оделась и попрощалась с добрейшей Валентиной Никаноровной.

Подходящее заведение нашлось довольно быстро. Кафе оказалось маленьким, но довольно уютным. Нижний зал был оформлен в стиле русского охотничьего домика. Тяжелые дубовые столы и массивные стулья навевали воспоминания о русских народных сказках. На декорированных под натуральный камень стенах висят шкуры животных, старинное оружие. Каждый стол стоял таким образом, что ты чувствовал себя защищенным. Несмотря на дневное время, народа за столиками сидело много. Видимо, местечко неплохое, коли пользуется такой популярностью.

Виктория Михайловна не могла налюбоваться на Надежду. Когда та с царской небрежностью скинула свою дорогущую шубу, стала еще краше. Серый деловой костюм сидел на точеной фигуре как влитой. Хороша. Обычно, когда неожиданно встречаешь своих ровесников, а особенно ровесниц, в голову приходят грустные мысли. В первую очередь вспоминаешь о собственном возрасте. Трудно оценить себя со стороны. Но вот ты столкнешься с другом или подругой юности – и сердце сжимается от ужаса, что ты такая же старая тетка, как эта седая и морщинистая женщина. От вида Надежды в душе пели скрипки. Такая красавица еще некоторым молодым фору даст. Ни морщинки, кожа светится здоровьем, глаза блестят, фигура как у двадцатилетней. Прическа идеальная. Виктория Михайловна невольно вздохнула про себя.

– Рассказывай, – распорядилась Надежда, как только сделала заказ, подперла щеку гладкой ладошкой с идеально отполированными ногтями и уставилась на Викторию Михайловну.

– Почему я? – улыбнулась Виктория Михайловна.

– Потому что я первая спросила. Съела? – Надежда расхохоталась заливисто, громко, молодо, не обращая внимания на окружающих. Молодец. Уверена в себе на все сто и цену себе знает, видно невооруженным глазом. Виктория Михайловна не уставала любоваться красавицей.

На рассказ о целой жизни ушло минут пятнадцать. Виктория Михайловна сама удивилась этому обстоятельству. Все ее мечты, желания, разочарования, рождение детей, годы счастливой семейной жизни, предательство мужа, развод, переживания, разбитые надежды – уместились в короткие минуты. Надежда внимательно слушала, не перебивала, только морщилась иногда недовольно.

Виктория Михайловна замолчала. На глазах ее навернулись невольные слезы. Разом вспомнились многие обиды и переживания! Нельзя, наверное, ворошить прошлое. Зря она это сделала. Она не видела Надежду много лет, а сейчас взяла и вывалила на нее все, что накопилось в душе за многие годы. Слишком много лет они не виделись, обе изменились и сидят сейчас не возле костра, молодые, красивые, полные радужных надежд и мечтаний, – проводят время в фешенебельном кафе двадцать с лишком лет спустя. И потом… может, у Надежды жизнь сложилась в тысячу раз труднее? И чего ее так разобрало?

– А теперь, Гладильникова, я буду говорить, не возражаешь? – закуривая тонкую, длинную сигарету, задумчиво проговорила Добровольская. – Только не обижайся. Есть у меня одно качество, которое многих не устраивает и, если честно, иногда мешает мне самой. Я привыкла говорить людям правду в глаза. Так уж я устроена, к тому же считаю, что такое право заслужила по жизни.

– Я тебе уже раз десять говорила, что у меня другая фамилия. Плотникова я, неужели трудно запомнить? – попыталась возразить Виктория Михайловна.

– Для меня ты была и останешься Гладильниковой. Кстати, если хочешь знать мое мнение, напрасно ты после развода не вернула девичью фамилию. Я, конечно, подозреваю, что тебе не хотелось возиться, документы переоформлять, по инстанциям ходить, но это твоя первая ошибка, хотя и не самая серьезная. Если рвешь с прошлым, надо это делать безжалостно и не оставлять никаких следов. Как хороший хирург – раз – и отрезал ненужное. Сначала больно, зато потом ничто не мешает.

– Я как-то об этом не думала, – тихо произнесла Виктория Михайловна.

– Я так и поняла. А теперь держись, Гладильникова, я тебе сейчас буду устраивать разбор полетов. Из твоего скорбного повествования я уяснила для себя две вещи. Во-первых, ты как была беспробудной дурой и идеалисткой в молодости, так ею и осталась. И не надо сверкать на меня своими прекрасными глазищами. Лучше салат попробуй, очень вкусно. Так оно и есть, и я тебе это докажу очень быстро. Во-вторых, твой Аркадий сволочь и подлая скотина. Я всегда это чувствовала, хоть хорош был гад в молодости, высок, плечист, волосы волнистые. Мало того что он женился на тебе из-за московской прописки, – это еще ничего. Такое часто встречается, но сей факт иногда не мешает выстроить в дальнейшем нормальные отношения. Эта гадина эксплуатировала тебя всю жизнь. Потом высосала и выбросила. Он тебя почти уничтожил. Вот смотрю я на тебя, и сердце кровью обливается. Молодая, красивая женщина. Ты сама до сих пор не поняла, какая внешность тебе дана от рождения. Даже несмотря на то, что ты приложила максимум усилий, чтобы скрыть свои достоинства, ты выглядишь как настоящая красавица. Только очень больная на голову красавица.

У Виктории Михайловны пропало всякое желание продолжать разговор. К чему все это? Ни с того ни с сего, в каком-то странном эмоциональном порыве она открыла душу чужому человеку.

В результате должна выслушивать упреки и наставления, словно провинившаяся школьница. Пусть с чужой точки зрения она профукала свою жизнь. Но это ее личное дело. Она сама знает про себя все и не нуждается в чужих советах.

– Надь, может, о себе расскажешь? – Виктория Михайловна сделала попытку перевести разговор на другие рельсы.

– Ой, Гладильникова, не морочь мне голову. Я по таким пустякам, которые для тебя выглядят катастрофой вселенского масштаба, даже не заморачиваюсь. Все эти охи, бабские страдания, переживания слюнявые меня не трогают. Я всегда считала и не ошиблась в результате, что эмоции – очень плохой спутник по жизни. Вот я тебя сейчас слушала, это же просто ужас какой-то! Посмотри на меня внимательно. Я выгляжу несчастной? Правильно, я смотрюсь исключительно успешной, стильной, здоровой и уверенной в себе женщиной, которая твердо знает, чего хочет, – и всего добивается. И не только смотрюсь, что очень важно, а именно так себя ощущаю. А за моими плечами, между нами, девочками, говоря, четыре развода. Четыре! Оценила? Вот я бы сопли каждый раз распускала, как некоторые. Да мне целой жизни не хватило бы на страдания.

– Ты всегда была сильной. Все люди разные, – пожала плечами Виктория Михайловна. Хорошо давать советы, когда у тебя все в порядке.

– Гладильникова, какой смысл плакать о прошлом? Что ты смакуешь собственную боль и обиды? Все равно ничего не изменишь, даже если будешь биться лбом о стену ежедневно. Все уже произошло, ты не в силах изменить ход событий. Они уже случились. Живи! Получай от процесса удовольствие. Вылези из своей скорлупы, найди себе дело по душе. Ноги тебе трамваем не отрезало, руки тоже на месте. Ты образованна, эрудированна, ты красавица, наконец. Жизнь скоро закончится, Вика. Осталось не так много лет, надо помнить об этом постоянно. Неужели опыт прошлого ничему тебя не научил? И от детей отстань. Они выросли, давно уже сами с усами. Все равно твоих мудрых советов ни один из них не послушает и уж тем более не возьмет на вооружение. Человек так устроен, что не способен учиться на чужих ошибках. Пусть они самостоятельно наступают на собственные грабли. И не надо изображать из себя встревоженную квочку по любому поводу и без. Вот если кто-то из них явится пред твои светлые очи и попросит о помощи, тогда дело другое.

Надежда бросала довольно обидные для Виктории Михайловны слова с предельной откровенностью и уверенностью в собственной правоте. От ее беспощадности коробило, было очень обидно и неуютно. Виктория Михайловна уже в десятый раз проклинала себя за то, что не отказалась от приглашения. Сидела бы сейчас на своем рабочем месте, копалась бы в каталоге и не корчилась от досады.

– Гладильникова, ау, ты где? О чем мечтаем? – словно издалека услышала она голос Добровольской. – Кофе пить будем? Ты какой предпочитаешь?

– Нет, спасибо, я сыта, – довольно холодно отозвалась Виктория Михайловна.

– Обиделась? Дурочка ты. Я ж не по злобе. И не для того, чтобы покрасоваться перед тобой. Жалко мне тебя, бестолочь стоеросовая. Ты сама не понимаешь, чего ты можешь добиться с твоими мозгами, работоспособностью и внешними данными. – Надежда продолжала горячиться.

– А если я не желаю добиваться. Вдруг меня все устраивает и я совершенно не страдаю оттого, что не принадлежу к финансовой элите? Такой вариант не приходит тебе в голову? Я вообще не понимаю, когда человека оценивают в зависимости от уровня заработной платы. – Виктория Михайловна сделала попытку объяснить самоуверенной институтской приятельнице, что ее правота – понятие довольно относительное.

– Дважды дурочка. Я так и знала, что ты меня не поймешь. Ты не обижайся на меня, Гладильникова. У меня тоже жизнь не сахар. Только у меня, в отличие от некоторых, по жизни имеются два девиза. Никогда не сдавайся и ничего никогда не поздно. Ты на досуге подумай над этими мудрыми изречениями, может, и просветлеют мозги. Мне твои страдания до одного места. И я легко переживу, если мои высказывания тебя обидят еще разок. У меня к тебе конкретное предложение.

– Давай валяй, хуже уже не будет. Хочешь, чтобы я наняла киллера и убила Аркадия?

– Мысль хорошая, но не очень позитивная. Тюрьма – это не мой профиль. У меня предложение несколько иного характера. Хочешь иметь нормальную работу и приличный заработок? Только прошу, отвечай сразу, четко и ясно, без всяких загогулин. Я этого терпеть не могу.

– Я не думала об этом.

– Когда тебе думать? Ты все время страдаешь. Ты же у нас самая несчастная. Даю тебе шанс. Если не воспользуешься, пеняй на себя.

– А работа, о которой ты говоришь, какого рода? – осторожно спросила Виктория Михайловна. Странный у них разговор получался. Она умудрилась душу наизнанку вывернуть, хотя не отличалась особенной склонностью делиться наболевшим с первым попавшимся человеком. Получила по полной программе. И это правильно. Нечего было устраивать вечер воспоминаний со слезами и страданиями. А Надежда о себе почти ничего не рассказала. Так, рваные фрагменты, которые сложить в целостную картину пока не удается.

– А такого же, как в твоей занюханной библиотеке. Только есть одна небольшая разница – платят прилично.

– Ты меня заинтриговала. Ты что, руководитель секты или международного концерна?

– Как ты меня утомила, Гладильникова. Куда мне. Я – человек маленький. Всего-навсего заместитель председателя коммерческого банка и скромный член совета директоров. Нынче у нас в главном офисе вакансия освобождается. Заведующего архивом на пенсию провожаем. Должность хорошая, непыльная, в штате всего пятнадцать человек. Ты справишься, никаких сомнений. Пойдешь?

– Я подумаю.

– Я тебе сейчас зарплату озвучу, не возражаешь? Первые три месяца тысяча, потом полторы, социальный пакет, детский лагерь. Хотя лагерь тебе ни к чему, дети выросли, а внуков пока не предвидится. Отличная и недорогая столовая. Корпоративные вечеринки, дом отдыха в ближайшем Подмосковье.

– Тысяча чего? – не веря собственным ушам, прошептала Виктория Михайловна. Тысячей рублей сейчас никого не удивишь. У нее зарплата пять тысяч восемьсот. А тысяча долларов – сумма абсолютно для нее запредельная и нереальная. Ей даже страшно представить, что такие деньжищи можно честно заработать.

– Долларов, конечно, краса моя, долларов. Счет в нашей стране давно идет не на деревянные. Да, еще забыла. Есть еще премии – ежемесячные, квартальные и выплата по итогам года, тринадцатая зарплата по-вашему. На круг выйдет не очень, конечно, но вполне достойно.

– Ты меня не видела тысячу лет, не знаешь, что я представляю собой как специалист, и с налету предлагаешь мне работу, ты не боишься? – изумилась Виктория Михайловна.

– Я ничего не боюсь. А для того, чтобы увидеть тебя насквозь, никакой рентген не нужен. Ты, без сомнения, баба отличная, но просчитать тебя можно за две минуты. Вся твоя беда в том, что не нашелся настоящий мужик для тебя по жизни. Вот ты вянешь и пропадаешь и ничего толком за столько лет про себя не поняла. Ты можешь честно ответить на один вопрос? – строго, по-учительски, спросила Добровольская.

– Конечно. – Виктория Михайловна улыбнулась.

– У тебя, кроме твоего Аркадия, были мужики?

Ничего себе вопросик. К чему? С какой стати? Виктория Михайловна растерялась.

– Я не понимаю, – несколько озадаченно ответила она. Да что она, на исповеди, что ли? Глупости какие. Надежда явно перегибала палку. Ей-то какое до этого дело, если разобраться. Да Виктории Михайловне подобные мысли никогда в голову не приходили. Для нее брак, семья – это понятия святые.

– Нет, Гладильникова, я ошиблась, ты не дура, ты супердура, последняя и единственная во всей вселенной. Призер всех невозможных номинаций для простофиль. Ты профукала свою жизнь, ты это понимаешь? Все, давить не буду. Но ты уникальный раритет. Хуже мохнатого мамонта. Я в восторге. Мне казалось, что такого уже не бывает. Ты меня убила наповал. Тебе твой Аркадий что дал по жизни? Что-то я не вижу бриллиантов в ушах и на пальцах. Ах да, прошу пардону. Бриллианты – это пошло, как я могла забыть? – Надежда картинно закатила глаза к небу. Потом выдержала театральную паузу и продолжила тоном наивного ребенка: – Вы, видимо, много вместе путешествовали, объехали половину земного шара? Нет? А-а-а, я догадалась, признайся, он был половым гигантом? Колись уже, Гладильникова, глазки-то не прячь. Ничего особенного. Нормальный житейский вопрос. По глазам вижу, что нет.

Предлагаю тебе на досуге подумать, что такого для тебя сделал Аркадий, кроме двоих детей? Что ты как женщина получила от него в этой жизни? Тебя использовали, жили на твоей территории, жрали твои борщи и котлеты, носили чистые рубашки, выстиранные и выглаженные твоими ручками. Ты сколько раз в жизни с мужем в кино сходила? Молчишь? Правильно, тебе нечего сказать. Этот гад выпил тебя до донышка и забыл, как тебя зовут. А ты все: «Аркадий, Аркадий». Забудь это имя. Нельзя, чтобы тень урода испортила тебе оставшиеся годы жизни. Если ты этого не сделаешь, помочь тебе не сможет никто, даже доктор Курпатов. Ты уже совершила единственно смелый поступок в своей жизни – развелась с этим козлом, помешанным на карьере. Господи, как он старался выглядеть настоящим москвичом, просто выпрыгивал из своих крестьянских штанов. Но, моя дорогая, я знаю точно, убеждалась по жизни не раз. От осины не родятся апельсины. Как был твой Аркадий сибирским колхозником по сути своей, так им и остался, только тебе испортил лучшие годы жизни, чтобы зацепиться за столицу. Ненавижу хомяков.

– Почему? Животные тут при чем? – искренне изумилась Виктория Михайловна. Она чуть не оглохла от Надежды. Натиск был настолько силен и агрессивен, что она не успевала отслеживать все эскапады.

– Ох, Гладильникова, какая же ты отсталая и темная. Совсем в своей библиотеке закисла. Представители животного мира тут совершенно ни при чем. Хомяки очень симпатичные зверьки, я к ним хорошо отношусь. А вот мужики-хомяки – это совершенно другая история. Набьют щеки про запас за чужой счет и хитрыми заплывшими глазенками так и шарят туда-сюда в надежде стибрить еще жратвы на халяву. Ненавижу отродье. Вот твой Аркадий как раз и есть самый яркий представитель этой щекастой породы. Говоришь, на молодке женился. Отлично. Давай, Гладильникова, выпьем за его нелегкое личное счастье. Что-то мне подсказывает, что эта девка ему отомстит с лихвой за твою несложившуюся жизнь. Теперь у него совершенно другая весовая категория. Мало ему не покажется, это я тебе точно говорю. Навряд ли эта красавица будет ему каждый день свежий бульончик варить, котлетки на пару готовить и таблеточки подавать в назначенный час.

– Да оставь ты в покое Аркадия. – Виктория Михайловна болезненно сомкнула на переносице брови. – Что было, то было. Все уже давно отболело. Я не держу зла на него, если честно. Надя, неужели нам больше не о чем поговорить? Мы столько лет не виделись, а оказывается, много лет живем рядом. О себе лучше расскажи. Как ты, я слышала, что ты уехала в Германию после окончания института.

– А, – беспечно махнула рукой Надежда. – Это было так давно, по молодости, по глупости. Тогда заграница казалась раем. Хотелось из совка свалить. Джинсы купить в магазине, а не у спекулянтов за баснословные деньги. Забыть про очередной съезд партии и пожить по-человечески. А вышло все странно. Честно тебе скажу, фигня все это счастье за границей, вымысел и сказки. Ничего интересного за кордоном нет. Меня только на полтора года хватило. Чуть не сдохла от тоски. Выхолощенные все, как на подбор. Все у них по расписанию, все время улыбаются, как жизнерадостные идиоты. У меня там скулы все время болели от напряжения. Куда ни ткнешься, кругом сплошной порядок и зеленая тоска. Чисто, стерильно, и все время зевать хочется. Ты пробовала жить в лубочном домике? Вот то-то же. Нельзя просто так, потому что загорелся олимпийский огонь, или душа праздника требует, запросто завалиться к соседям без предупреждения. Выпить, повисеть на люстре, песни попеть во весь голос, анекдот хороший рассказать.

Они этого не понимают. То ли устроены по-другому, то ли кровь у них другого состава. Вроде люди неплохие, но неживые какие-то. Три качества у нации – улыбаются, считают все время, как живые калькуляторы, и плотно кушают. Лопают вкусно и сытно, не вопрос. Но очень скоро начинаешь понимать, что счастье совсем не в этом.

Короче, к черту все воспоминания и ошибки молодости. Ошибки – это ерунда. Их все совершают. Только потом одни делают правильные выводы и достигают чего-то в этой жизни, а другие с маниакальной настойчивостью продолжают по сто раз наступать на одни и те же грабли. Вот и вся разница между людьми.

– Ты ничуть не изменилась.

– Конечно. – Надежда удивленно глянула на приятельницу. – А что, для тебя тайна великая, что люди практически не меняются с годами? Они, милая, только стареют и притворяются мудрыми. Игра такая. А на самом деле мало что меняется в этой жизни. Пожалуй, только груз ответственности. Ты, кстати, тоже почти не изменилась. Я тебя сразу узнала. Ну что, дернем по коктейльчику на десерт? Ты как?

– Я, Наденька, пас.

– Ну что ж, дорогая, хозяин, как говорится, барин. Тогда пойдем. Тем более что нам практически по пути.

Женщины вышли из кафе на улицу. Вечер встречи с юностью закончился.

Глава 7

Встреча с Надеждой произвела на Викторию Михайловну сильное впечатление, заставила о многом задуматься и некоторые собственные жизненные устои пересмотреть. Надежда, безусловно, была человеком неординарным, не женщина, а сплошной напор и натиск. Это немножечко коробило, потому что у нее были совсем другой характер и иное понимание жизни и вечных ценностей. С другой стороны, Добровольская выглядела отлично, была довольна собой и жизнью, носа не задирала, наоборот, пыталась протянуть руку помощи. Что толку, что она сама себя по жизни изводила и вечно находилась в состоянии самоедства? Кому от этого лучше?

Что она видела в жизни, кроме дома и библиотеки? А ведь мечтала когда-то много путешествовать. Сейчас уже не мечталось, забылось все, ушло в далекое далеко. А кто виноват? Только сама. Права Надежда, тысячу раз права. И нечего губы дуть. Или продолжай находиться в тихом состоянии спячки, или принимай решение. А почему бы и не изменить собственную жизнь? Чем она рискует? Да ничем. Муж бросил, дети давно не нуждаются в присмотре и уходе. Мама, несмотря на возраст, ведет очень активный образ жизни и по мелочам не донимает. Она, домашняя и заботливая, пришла к тому, что оказалась сама по себе, в состоянии полного и не очень счастливого одиночества. Спору нет, она окружена любовью и вниманием родственников. Когда приходит беда, рядом всегда родные и близкие. Но к счастью, кроме бед, в жизни бывают обычные, ничем не примечательные дни. Они бегут и бегут, с каждым годом все незаметнее и быстрее.

А дальше что? У нее судьба отняла не только мужа, она отняла у нее гораздо большее – ее неистребимое желание заботиться о ком-то, помогать, если надо, спасать, жить не для себя, а ради кого-то. Она осталась банкротом, несмотря на то что вкладывала в семью не только физические силы, но и всю душу без остатка. Заботиться в одночасье стало не о ком. Хоть канарейку веселенькую заводи или волнистого попугайчика, чтобы было с кем парой-другой слов перекинуться утром и вечером. Она какая-то неправильная и очень несовременная. Спасибо Людмиле, которая способна растормошить и вывести из заторможенного состояния. Но у Костроминой слишком сложная жизнь и запутанные отношения. Ей бы в своих проблемах разобраться. Хоть и обидно признавать, но она пораженка по состоянию души. Права беспощадная Добровольская, тысячу раз права.

Взять хотя бы эту странную и довольно запутанную историю под названием «Замечательный врач и прекрасный мужчина». Через неделю после того, как она выписалась из больницы, вечером раздался неожиданный телефонный звонок. Виктория Михайловна сначала не поняла, кто это ни с того ни с сего на ночь глядя интересуется, как она себя чувствует. Голос мужской, незнакомый. Мелькнула мысль, что человек ошибся номером. Позднее, когда Александр Григорьевич представился, легче не стало. Она почему-то решила, что открылись новые, неизвестные обстоятельства, и болезнь ее будет иметь неприятные последствия. Ведь так бывает. Человек выписывается из больницы в твердой уверенности, что его здоровье в полном порядке. А потом, через несколько дней, приходят результаты анализов и выяснятся, что счастливчик не совсем здоров. Вот поэтому лечащий врач и звонит. Она всегда с опаской относилась к повышенному врачебному вниманию. Это верный признак того, что твои дела не блестящи. Пока она искала логическое объяснение странному поведению доктора, Александр Григорьевич болтал с ней, как старый знакомый. Как будто это происходило не первый раз и ситуация в порядке вещей. Рассказывал новости, шутил и потом ненароком сообщил, что страшно скучает без нее. От такого пассажа Виктория Михайловна лишилась дара речи. Она ничего не понимала, а от этого ей стало крайне некомфортно. Кто себя чувствует плохо? Она или доктор? Хотя врач тоже человек и имеет право заболеть, как и прочие смертные. Виктория Михайловна, когда положила трубку, долго не могла прийти в себя. Она долго думала и пришла к выводу, что человеку, скорее всего, стало скучно на дежурстве. Вот и решил поболтать. Но на этом звонки не прекратились. Александр Григорьевич стал названивать регулярно. Виктория Михайловна сначала паниковала, потом привыкла и перестала испытывать неловкость от его повышенного внимания. Через месяц она уже с удовольствием болтала с доктором по телефону.

Это была не интрижка, моральные нормы не нарушались и вряд ли их милые беседы могли нанести кому-то урон. И может быть, их телефонный и довольно невинный роман длился бы долго, но Александр Григорьевич становился все настойчивее в своих стремлениях и откровеннее в признаниях. Он настаивал на встрече, просил, умолял. И Виктория Михайловна поддалась, согласилась пойти с доктором в театр. Она уговаривала себя, что не делает ничего такого, за что будет стыдно. Подумаешь, какое преступление, сходить с мужчиной, который тебе симпатизирует, в театр. А не преступление коротать одинокие вечера и чувствовать себя брошенной, несчастной и никому на этом свете не нужной? Ей было так одиноко, на работе случались мелкие неприятности, все собралось в одну кучу. Захотелось отвлечься, выйти в люди. И она ответила согласием. Тем более что театр этот она обожала и новую пьесу очень хотела увидеть. Столько шума в прессе, противоречивых мнений.

Только эта встреча ничего хорошего не принесла. Увидев сияющие глаза доктора, Виктория Михайловна поняла, что совершила ошибку. Нельзя было поддаваться сиюминутному настроению. Могла бы и одна сходить в театр, не барыня. Вечер был безнадежно испорчен. Следить за действием пьесы она толком не могла, потому что постоянно чувствовала на себе взгляд Александра Григорьевича. Он уже все решил и был уверен, что его спутница разделяет его мечты и надежды. Он ошибся. Виктория Михайловна не стала выяснять отношения, у нее не было на это сил, но для себя твердо решила, что пора ставить жирную точку. Заигрались взрослые люди не на шутку. Она настояла, чтобы он не провожал ее домой. Жалко, конечно, что не будет его телефонных звонков по вечерам. Она привыкла к ним. Но это не самое страшное в жизни. Весь следующий день промучилась. Ей не хотелось обижать хорошего человека, который ни в чем не виноват. Виктория Михайловна не стала составлять торжественную прощальную речь, она знала, что найдет нужные слова. Слова она нашла, только они не возымели никакого действия на Александра Григорьевича. То ли он не захотел ее понять, то ли его мужское самолюбие было уязвлено, то ли и впрямь мужик голову потерял, но доктор не сдался.

Звонки продолжались, несмотря на то что Виктория Михайловна расставила акценты без обиняков и жалости. Александр Григорьевич не слышал того, чего не желал слышать. Он не собирался сдаваться. Поначалу Виктория Михайловна решила – раз так, она просто не будет снимать трубку, и все. Но это проблемы не решило. После трехдневного затишья она с изумлением увидела доктора у своего подъезда. Это переходило все границы, и Виктория Михайловна решила, что от нее не убудет, если она пообщается с доктором по телефону.

Другая бы от счастья пела или извлекла какую-нибудь элементарную выгоду из знакомства. Мужик пороги обивает, цветы охапками носит, билеты покупает в филармонию, приглашает, как в американском кино, отужинать в ресторане. А ей это совершенно ни к чему и никакое пресловутое дамское самолюбие не греет. Александр Григорьевич человек замечательный и очень интересный. Но он женат, и этим все сказано. Как бы он ни был ей симпатичен, она не бросится сломя голову в любовный водоворот. Она сама пережила развод и прекрасно знает, каких потерь и страданий это стоит. Не нуждается она в счастье, которое разрушит чужие судьбы и превратит жизни нескольких людей в кошмар. Слишком высока цена. Такие игры не для нее.

Людмила ее ругала самыми последними словами. Пыталась объяснить, что она не от мира сего. Спасибо ей, конечно. Только она сама принимает решения. Она твердо знает одно: ни при каких условиях не способна на легкую любовную интрижку с женатым мужчиной.

Виктория Михайловна, потеряв сон и покой после встречи с Наденькой Добровольской, проанализировала всю свою жизнь и, наконец, приняла решение. А почему бы и не изменить что-то, раз появилась такая возможность? Чем она рискует? Ее никто не заставляет подписывать кабальный бессрочный договор до конца своих дней. Не понравится на новом месте, всегда можно будет вернуться в библиотеку. Когда она рассказала детям, что собирается поменять работу, те, словно сговорившись, в один голос одобрили ее решение. Людмилы в этот момент в Москве не было, укатила в очередной заморский вояж. Но Виктория Михайловна и так знала, что та одобрит ее поступок и проголосует за новую работу двумя руками.

Заявление об уходе по собственному желанию на всякий случай написала дома, чтобы не позволить себе отступить в последний момент. Когда она положила на стол заведующей заявление, та была ошарашена. Дама она была довольно скандальная и амбициозная, но далеко не дурочка и прекрасно понимала, что профессиональными кадрами, преданными библиотечному делу, не разбрасываются.

– Виктория Михайловна, это что? – Листок трепетал в пухлых пальцах с ярко-красным маникюром на накладных ногтях. Изумление заведующей зашкаливало. Откуда ей было знать, что тихая и неприметная женщина среднего возраста решила изменить свою жизнь. Заявление Виктории Михайловны об уходе с работы по собственному желанию она почему-то восприняла как личную обиду.

– Это заявление об уходе по собственному желанию, – спокойным голосом произнесла Виктория Михайловна. Она не ожидала такой бурной реакции.

– Я вас обидела чем-то? Была к вам несправедлива, придиралась по пустякам? – засуетилась заведующая. – К чему подобные демарши? Никогда не считала вас интриганкой. Я понимаю, что сейчас освободилось место главного библиографа. Так нет вопросов. Само собой, эта должность ваша.

– Дело совсем не в этом, – тихо, но очень уверенно ответила Виктория Михайловна. Заведующая неожиданным образом делала ей предложение, от которого, как та считала, невозможно отказаться. Вот смехотура. Плести интриги в библиотеке? Какой смысл? Чтобы занять должность, на которой зарплата выше на двести рублей? Среди книжных стеллажей и в читальном зале особенную карьеру сделать невозможно. Максимум станешь заведующей. В библиотеках карьеристы не работают.

– Тогда что случилось? Я могу вам чем-нибудь помочь?

Теперь была удивлена уже Виктория Михайловна. Она не ожидала от скандальной и напористой тетки подобного внимания. Ей казалось, что самое трудное – решиться самой. Ошибалась, впрочем, как всегда. Волновалась заведующая, не понимала толком, что происходит, и от этого беспокоилась еще больше. А ей-то каково выдерживать подобный натиск. Еще немного, и она останется в родной библиотеке. Но тут заведующая сделала неверный шаг, который помог растерявшейся Виктории Михайловне не сдать позиции.

– Я ли не шла вам навстречу? Не отпускала вас с работы?

Виктория Михайловна чуть не задохнулась от обиды. Уж ей ли не помнить, как приходилось унижаться в подобных случаях? Сомнения растаяли окончательно.

– Простите, пожалуйста. Подпишите мое заявление, – твердо ответила Виктория Михайловна. – У меня нет поводов обижаться на вас или кого-то еще. Просто у меня обстоятельства так сложились, семейные.

Девчонки, конечно, при таком известии от госпожи Плотниковой носы повесили и погрустнели. Но великолепный тортик, мороженое и бутылочка шампанского исправили грустную ситуацию. Коллеги от всей души пожелали Виктории Михайловне удачи, наговорили теплых и сердечных слов. Плотникова была тронута до слез. Хорошо с ними, тепло, просто…

Через две недели Виктория Михайловна отправилась в новую жизнь. Мандраж, конечно, присутствовал, коленки дрожали от волнения. Но все мосты были сожжены, и пути к отступлению отрезаны. Спасибо Надежде. Привела ее в отдел кадров, как несмышленую девочку, практически за ручку. Документы оформили на удивление быстро. Офис поразил своей грандиозностью и современностью. Все вокруг блестело и сверкало, здание было высоченное, кованая ограда, охрана, все по-взрослому. Куда там их библиотеке. Здесь в одних этажах заплутаешься и от сияния хрустальных люстр ослепнешь, не говоря уже о зеркальных лифтах.

Архив находился в полуподвальном помещении. Войдя в него, Виктория Михайловна испытала чувство облегчения. Роскошью и зеркальным шиком здесь не пахло. Все было почти как в ее родной библиотеке. Тот же запах, похожие стеллажи. Только вместо книг на полках стояли папки с документами. Объем, конечно, поменьше, чем в библиотеке. Первое впечатление оказалось на редкость позитивным. Коллектив собрался вполне доброжелательный и работоспособный. У нее, как у настоящего начальника, теперь имелся собственный кабинет. Небольшой, но очень уютный. Первые две недели знакомилась с коллективом и внимательно изучала многочисленные инструкции. Этого времени вполне хватило, чтобы войти в курс дела и сообразить, что к чему. От высокого начальства архивщики были далеко, делали свою работу честно, спокойно, с отдачей.

В архиве, кроме основных залов и ее собственного кабинета, имелось помещение, приспособленное под кухню. Все было предусмотрено до мелочей. Две микроволновые печи, чайник, кран с горячей и холодной водой, небольшая электрическая плита. Здесь, под этажами громадного офиса, располагалась территория обособленного, не шикарного, но вполне комфортного режима.

Виктория Михайловна ни на секунду не пожалела, что поменяла работу.

Надежда позвонила через полторы недели перед обедом, поинтересовалась, как идут дела, и пригласила встретиться в обеденный перерыв. Виктория Михайловна обрадовалась предложению, потому что пока не могла решить, как отблагодарить Добровольскую за помощь. Сама надоедать и тревожить пустяковыми звонками благодетельницу не хотела, но и оставаться в долгу тоже не желала.

Встретились приятельницы на центральной лестнице в условленное время. Пока приветствовали друг друга, обменивались впечатлениями и решали, где лучше пообедать, во двор въехало несколько иномарок. Машины остановились у центральной лестницы. Дверцы шикарных авто, как в кино, распахнулись почти синхронно, из кожаных салонов выскочили охранники, потом стали появляться хозяева жизни.

У Виктории Михайловны подкосились ноги и пропал дар речи. Из первой машины вышел мужчина, о котором лучше было бы не вспоминать никогда и ни при каких обстоятельствах. Дед Мороз, который основательно потрепал ей нервы четыре с небольшим месяца назад. Сейчас на нем не было атласного халата, бороды и бровей из ваты, но она узнала бы этого славного гражданина в любом обличье. Его пятьсот долларов до сих лежали у нее в шкатулке. Вот это встреча.

– Эй, Гладильникова, очнись! – услышала она голос Добровольской. – Тебе что, плохо? Что случилось-то? Может, объяснишь, в чем дело? Мы идем или не идем обедать, в конце концов? – Надежда недоумевала. Только что человек вел себя адекватно, общался – и вдруг без всяких видимых причин перестал реагировать на самые простые вещи.

– Это кто? – довольно тупо отреагировала Виктория Михайловна на возмущение Надежды. Она была в шоке. Невероятно. Так не бывает. Актер может находиться в самых разных местах – в театре, на съемочной площадке, на телевидении, красоваться на обложках журналов, но только не в банке. Это нонсенс.

Добровольская обернулась, не понимая, что происходит, но на всякий случай уточнила:

– Тебя, собственно, кто из этой компании интересует? Вообще-то руководство пожаловало практически в полном составе. Всех перечислять поименно – или пойдем выборочным путем? Вика, да что с тобой, в самом деле?

Виктория Михайловна, как маленький ребенок, направила указательный палец в сторону солидной группы мужчин, которая, не обращая внимания на окружающих, поднималась по лестнице в окружении охраны.

– Ну ты даешь, тихоня ты наша! А губа-то у тебя не дура. Этот скромный господин, в которого ты тычешь указательным пальчиком, всего-навсего президент нашего банка Балканский Геннадий Николаевич. Прошу любить и жаловать. Вдовец, между прочим, и по совместительству самый завидный жених в округе. Богат, относительно молод, свободен. Прямо как в сказке. – Надежда перестала тараторить и с удивлением уставилась на Викторию Михайловну, у которой было совершенно потерянное выражение лица. – Ничего, что я рядом стою? Может, тебе «скорую» вызвать? Что, неужели пересекались? Или у тебя любовь с первого взгляда? Какие страсти, однако, какой точный выстрел в яблочко. Поздравляю, мадам бывшая библиотекарша. Правильное выбрала направление. Действительно, какой смысл дергаться по пустякам? Надо сразу ставить перед собой глобальные задачи. Психологи говорят, что ничего невозможного не существует. Главное – четко сформулировать задачу и верить в успех.

– Надя, перестань. Я ошиблась. Мне просто показалось… – с трудом выдавила из себя Виктория Михайловна.

– Что показалось? – Отделаться от Надежды было трудно. Та была похожа на гончую, которая почуяла близкую и легкую добычу. – Какая бы ерунда тебе ни привиделась во сне или наяву, советую забыть о Балканском раз и навсегда. Тут многие пытались его приручить. Бесполезно. Непоколебим наш шеф, морально устойчив и в порочащих связях не замечен. Тверд как гранит. Истинный ариец.

– Да так, пустяки. Я действительно ошиблась.

Виктория Михайловна с огромным трудом сдерживала эмоции. Надежда тарахтела без остановки, задавала провокационные вопросы, а она никак не могла прийти в себя. Вот это встреча. Хотя встречей это можно было назвать условно. Дед Мороз был настолько занят собственными проблемами, что не удостоил их взглядом. Это ж надо! Фигура такой величины и значимости! А спал и храпел, как биндюжник, в ее маленькой прихожей. Совсем недавно. Пятьсот долларов за ночлег оставил. Вот чудеса. Нет, этого не может быть. Что-то не срастается. Надо точно узнать, может быть, у Балканского-банкира имеется никчемный брат-близнец, несостоявшийся актер и хронический алкоголик. И произошла элементарная ошибка. С какой стати президент солидного банка будет шляться в новогоднюю ночь по квартирам честных граждан с поздравлениями? Есть два варианта. Либо у Балканского действительно имеется брат-близнец, либо к ней приходил двойник. Этих двойников как грязи, по телевизору о подобных случаях часто рассказывают. Нынче даже шоу двойников существует. Наверняка она что-то перепутала. Хотя интуиция напоминала с противным упорством, что она обладает фотографической памятью.

Обед Викторию Михайловну уже мало интересовал. Аппетит пропал начисто и, кажется, надолго. Подозрительная Надежда своими бесконечными и назойливыми вопросами лишала покоя и не давала возможности подумать как следует. А что тут думать? Думай не думай, сто рублей не деньги. Если действительно представить на секунду, что в новогоднюю ночь в ее прихожую ввалился пьяный в стельку Балканский в костюме сказочного персонажа – это полная катастрофа. Причем ее личная. С дядьками такого уровня тягаться бесполезно. Она, конечно, не член совета директоров и на рабочие заседания регулярно являться не обязана. А если каким-нибудь образом их пути все-таки пересекутся и он ее узнает? Это будет крах. Если это действительно был Балканский, ей в своем архиве делать нечего, если она даже умудрится получить главную премию за свою работу имени какого-нибудь самого талантливого архивариуса в мире.

Собственного падения и личного позора такой мужик не простит. За километр видно, какой он важный, крутой, значимый. А тут такая неприглядная история, и свидетель под боком. Есть, конечно, зыбкая и очень малюсенькая надежда, что в силу определенных объективных причин он не успел запомнить, как она выглядит. Но это успокаивает плохо и оптимизма не прибавляет. В глубокой задумчивости Виктория Михайловна вернулась на свое рабочее место. На душе было тревожно.

Прошло несколько дней. Виктория Михайловна немного успокоилась. Подумаешь, беда. Будь что будет. Скорее всего, если рассуждать здраво, ничего не будет и быть не может. Можно всю жизнь проработать в этом небоскребе и больше ни разу не встретить Балканского. У президента много более важных дел, чем архивные проблемы. Ему это и в голову не придет. Для таких вопросов у него в штате сотни обученных черепашек. Так что нечего впадать в панику.

Скоро ситуация стала ей казаться комичной. А потом в голову пришла и вовсе дерзкая мысль – вот было бы интересно, если бы она записалась на прием к президенту по личному вопросу и, ни слова не говоря, вернула бы ему деньги. Каждый раз она придумывала новую концовку своей странной фантазии. Вариантов за три месяца работы в архиве накопилось пять. Эта странная игра увлекла ее не на шутку. Она подтрунивала над собой, понимала, что ведет себя довольно странно, но остановиться не могла. С таким воображением надо сценарии писать, а не архивом заведовать. Хотя одно другому не мешает.

Когда Виктория Михайловна окончательно успокоилась и перестала думать о чепухе, случилась настоящая беда. У нее прочно вошло в привычку задерживаться на работе допоздна. Спешить ей было некуда. Она любила минуты, когда наступала полная тишина. Можно было подвести итоги дня, закончить дела. Никто не дергал по пустякам, телефон молчал. Тем более что Виктория Михайловна очень любила порядок и старалась не оставлять на следующий день хвосты. Она спокойно работала, и вдруг неожиданно ей почудился странный запах. Поначалу она не придала этому значения, но через некоторое время подскочила со своего кресла. Пахло тем, чем в архиве пахнуть не должно было ни при каких обстоятельствах, – дымом. Противопожарное оборудование находилось в порядке, окурок никто оставить не мог, потому как курящих в их коллективе не имелось. Это было одно из главных условий при приеме на работу в их епархию.

Виктория Михайловна первым делом прошагала к кухонному помещению. Мало ли что? Потом начала обходить кабинеты. Запах усиливался. Ничего не понимая, Виктория Михайловна планомерно обходила помещения. Вдруг она услышала странное потрескивание где-то наверху, над стеллажами. Подняла голову и чуть не упала в обморок. Горела проводка, и противные голубоватые искорки летели как раз на крайний стеллаж с папками. Короткое замыкание. Два слова, как страшный приговор, мелькнули в голове. Виктория Михайловна тут же рванула к ближайшему телефону. Набрала 01, потом прозвонила в службу собственной безопасности банка и, не дожидаясь чужой помощи, принялась действовать. Ни в коем случае нельзя было допустить распространения огня. Огнетушители имелись, только она не помнила, можно ли ими пользоваться, когда электричество не отключено. Старая курица. Всю жизнь тебя учили, что и как делать в экстренных случаях, а ты все думала, что умнее всех, что подобные знания тебе никогда не пригодятся. Объясняли умные люди, какие огнетушители предназначены для открытого огня, а какие для того, чтобы гасить электрические провода. Читать, что написано на бирках, не было времени. Страха не было, скорее отчаяние от собственной неумелости. Виктория Михайловна, зажмурив глаза, сорвала пломбу на огнетушителе, потом решительно повернула ручку. На удивление у нее все получилось. Из красного баллона с жутким напором и шумом брызнула белопенная струя. Она еле удержала оживший, вмиг ставший непокорным и норовистым баллон. Почему никто не приходит на помощь? Собрав имеющиеся силы, она все-таки умудрилась направить струю в нужное место. В ту же секунду погас свет, что-то зашуршало у нее над головой, откуда-то сверху на несчастную голову перепуганной до смерти женщины полились потоки воды. Сработала защита. Только легче от этого не стало. Она все равно была одна в огромном помещении.

Громко хлопнула входная дверь, и Виктория Михайловна поняла, что спасена. В архив начали вбегать люди. Пена в огнетушителе давно закончилась, но она продолжала сжимать в руках железяку. Картина была сюрреалистическая. Пожарные в полной экипировке, в касках с зажженными фонариками влетали в темное помещение архива один за другим. Они были похожи то ли на космонавтов, то ли на шахтеров. Отсутствие света делало картину нереальной. Если бы не знакомые до боли слова русского мата, можно было бы с легкостью вообразить себя в какой-то иной реальности. Кто-то из мужчин неловко задел ее плечом, да потом еще и прикрикнул от всей души, чтобы не путалась. Это она-то путается под ногами? Ей сначала стало обидно, потом все равно. Она с ужасом думала, что сейчас на ее глазах погибнет архив. Потому что неизвестно, что в данной ситуации хуже для документов – огонь или вода. А отвечать придется за все случившееся ей одной. Она начальник, и никуда от этого не денешься.

Кошмар закончился довольно скоро. Пожарные легко справились с проблемой, отработали профессионально и отбыли восвояси. Охранники принесли фонари, но до восстановления нормального освещения трудно было представить объективную картину. Виктория Михайловна – мокрая, дрожащая – была в шоке. Как ее ни уговаривали, она решила домой не уходить. Если повезет и сумеют найти дежурного электрика, вполне вероятно, что он починит проводку сегодня.

Глава 8

Геннадий Николаевич Балканский подписывал документы, пытаясь убедить себя, что все хорошо. День как день, протекает в обычном рабочем режиме. С утра, конечно, обрадовали, доложили, что созданное им детище едва не сгорело за просто так. Судьба-индейка… Создаешь годами, кладешь на это душу, крутишься как окаянный. И вот тебе результат. Поневоле возникают крамольные мысли бросить почти непосильный груз и начать жить обыкновенным обывателем. А что? Идея отличная. Материально он независим от любых проблем. Он столько лет работал как вол, что вполне мог позволить себе всю оставшуюся жизнь греть косточки на фешенебельных курортах любого уровня. Только одна небольшая закавыка – он не умел отдыхать. На третий день ничегонеделания его начинала грызть тоска неземная. И никакие аниматоры ему помочь не могли. Так случилось – он был рожден для того, чтобы работать. Или он внушил себе эту мысль сам? А! Какая разница! Сейчас речь не об этом.

Сегодня ночью едва не сгорел головной офис банка. Предстояло в этом деле внимательно разобраться. Где, спрашивается, были начальник организационного отдела, охрана, служба безопасности, электрики? Почему несвоевременно сработала система противопожарной защиты? Вопросы, вопросы. И не очень внятные ответы. Судя по докладной, если бы не архивная тетка, не сидел бы он сейчас на своем четырнадцатом этаже. Вероятнее всего, размахивал бы своими мощными руками над грандиозным пепелищем. А между тем денежек система защиты пожирает ежегодно будь здоров. Одна архивная крыса сумела заменить все службы разом, службы, которые должны были заниматься подобными проблемами. Интересно. Может, уволить всех к чертовой матери, а тетке зарплату повысить в энное количество раз? Пусть бдит единолично, надежнее получится. От этой мысли Балканскому стало смешно, но ненадолго. Он раздраженно нажал на кнопку селектора.

– Татьяна, принеси мне, пожалуйста, из отдела кадров личное дело заведующей архивом. Срочно. И вызови ко мне начальника организационно-хозяйственного отдела.

Через десять минут тонкая картонная папка лежала перед Балканским. Личное дело заведующей архивом было больше похоже на замысловатую шифровку военных лет. Невнятная фотография, минимум информации, отличная характеристика с прежнего места работы и краткая автобиография, написанная каллиграфическим почерком. Ничего особенного. По крайней мере, по этому незамысловатому набору трудно было составить представление о человеке.

Пока Балканский листал личное дело главного архивариуса, начальник организационно-хозяйственного отдела маялся и потел напротив, переступая с ноги на ногу и вытирая лоб огромным платком. Геннадий Николаевич был настолько зол на этого старого таракана, что сознательно не предложил ему сесть. Ему даже разговаривать не хотелось с этим «начальником». Пусть потопчется, может, в мозгах и произойдет положительный сдвиг. Распустились до невозможности, страх потеряли, расслабились, бонзами себя почувствовали, забыли, за что им платят. Надоело иметь дело с дураками. Балканский не любил рубить сплеча. Ему всегда важнее было понять причины и разобраться в ситуации, чем шашкой махать. Но сегодня его разозлили по-настоящему. Подумать только, если бы сотрудница, которая работала в системе без году неделя, не осталась на своем рабочем месте после окончания трудового дня, а потом не повела бы себя как грамотный сотрудник службы спасения, он лично потерпел бы полный крах. При этом в докладной четко прописано, что системы оповещения и безопасности сработали хуже некуда. Это не его субъективное мнение, специалисты подтверждают актом. Разговаривать с потеющим от страха начальником сектора не было ни малейшего желания. Внезапно потерявший лоск и умирающий от страха подчиненный не вызывал никаких чувств, кроме брезгливости. Балканский поднял голову от серой папочки и произнес спокойным голосом:

– Хотелось бы услышать вашу версию ночного происшествия, Николай Иванович.

– Геннадий Николаевич, произошел несчастный случай. Своевременные меры приняты. Ситуация под контролем. На нынешний момент работе офиса ничто не угрожает, – доложил дребезжащим голосом потеющий от страха клерк. Не зря потеет. Понимает, что обкакался по полной программе.

– Кем приняты? Лично вами, надеюсь? – ласково спросил Балканский. Он сдерживал эмоции из последних сил. Скорее всего, он простил бы этого недотепу. Но когда тот стал нагло врать и изворачиваться, нервы не выдержали. Мало того что работать не умеют, еще и не в состоянии признать собственных ошибок.

– Все службы, подчиненные мне, сработали безупречно. Пожар ликвидирован в кратчайшие сроки, последствия устраняются. Несчастный случай, от этого никто не застрахован, – отбарабанил провинившийся и явно завравшийся Николай Иванович.

– Ты кому врешь? – взорвался Балканский. – Мне? Может, тебе медаль дать за отвагу на пожаре? Нет? Пошел вон. Видеть тебя больше не желаю. Пиши заявление по собственному желанию, пока я не уволил тебя по такой статье, что тебя и в сторожа гаражного кооператива не примут, отдашь секретарше. – Балканский готов был задушить потеющего от страха гоблина собственными руками. И ведь потеет не за дело, а за собственную шкуру, специалист гребаный. Хватит лояльничать с подлецами и недотепами. Очень дорого обходится подобная жалость. У него, в конце концов, не собес.

– Геннадий Николаевич, – униженно прошептал заведующий сектором.

Балканский не дал ему договорить. Не имеет права человек из его команды врать без зазрения совести, чтобы спасти собственную шкуру.

– Вон, я сказал. И не попадайся больше мне на глаза. – Геннадий Николаевич был вне себя от ярости.

Уничтоженный клерк вывалился из кабинета. Балканского не интересовало, что будет с ним дальше. У него три заместителя. Почему при наличии такой команды он должен вникать во все мелкие подробности лично? Его сегодня чуть не уничтожили просто потому, что тот, кто должен был делать свое дело, забыл про это. А спасла ситуацию простая русская баба, о существовании которой он и не подозревал до сего дня. Хороши дела. Нет сомнения, нужно встретиться с этой женщиной и выразить ей благодарность. Деньги – это еще не все. То, что она получит неплохую премию, не обсуждается. Но он должен поблагодарить ее лично.

Недолго думая Балканский поднялся с кресла, вышел из кабинета, предупредил мимоходом секретаршу, что отлучится минут на двадцать, вышел в коридор и нажал на кнопку лифта. Через несколько минут Геннадий Николаевич открыл дверь архива. Он никогда тут не был, но его приятно удивило, что ничто не напоминало о последствиях минувшей ночи. Обстановка в помещении была рабочая. Все на своих местах, каждый занимался своим делом. Никто из-за столов не вскочил, в струнку не вытянулся, только взглядом проводили. На вопрос: «Где кабинет заведующей?» – молоденький мальчик протянул руку в нужном направлении. Что ж, это нормально. Ты же не на презентации, в конце концов. Чаще надо общаться с народом. Это не их, это твои проблемы. Балканский стукнул один раз начальственно в нужную дверь и, не дожидаясь ответа, отворил ее. Так он себе все и представлял. Он редко ошибался. За столом сидела женщина довольно приятной наружности, в летах и далеко не красавица.

К тому же бессонная и тревожная ночь наверняка сделала свое черное дело. Вон какие круги под глазами. Но что-то в ней определенно было. Утонченность русской интеллигентки, что ли. И глаза необыкновенные. Огромные и цвета редкого. Он такие впервые видит. Светло-зеленые, но ясные и пронзительные, даже описать трудно. Что называется, редкой красоты.

– Добрый день, – деловито поздоровался Балканский.

– Здравствуйте, Геннадий Николаевич, – ответила тихо. Знает, кто в доме хозяин, уже приятно. Но это не главное. Правильно, что он подчинился порыву и спустился в архив. Страна должна знать своих героев, а герои имеют право на благодарность от начальства.

– Виктория Михайловна, я пришел сказать вам огромное спасибо за то, что вы сделали для банка.

Для Балканского не стоило особого труда произнести нужные слова, он был уверен, что заведующая архивом расплывется в благодарности и будет счастлива. Как же, сам фараон-солнце спустился с небес. Он не получал удовольствия от всеобщего подобострастия, но давно к этому привык.

Его поразила реакция этой далеко не молодой женщины. Она, в отличие от его многочисленных подчиненных, не стала из себя ничего изображать. Улыбнулась просто, с какой-то щемящей грустинкой, при этом на левой щеке обозначилась милая ямочка, и сказала тихое спасибо. Что-то смущало Балканского. Возникло подспудно ощущение, что они встречались где-то в другой жизни. Давно, когда мир был простой, ясный и предсказуемый. Когда он был счастлив. Что-то знакомое было в этом милом, ясном лице, в разрезе глаз, манере говорить и смотреть, в естественном, ненаигранном спокойствии. Он, как руководитель, сделал все возможное, ему больше не было нужды оставаться здесь, но Балканский поймал себя на мысли, что ему не хочется уходить из этого маленького кабинета.

– Кофе не угостите? – неожиданно для себя спросил он.

– Да-да, конечно, – торопливее, чем нужно, ответила ошарашенная неожиданным появлением президента Виктория Михайловна.

Она вышла из кабинета походкой куклы, у которой заело механизм, закрыла аккуратно дверь и обессиленно оперлась о стену. Постояла секунду, приходя в себя, и отправилась на кухню. Щелкнула кнопкой чайника, нашла чашки. Вот тебе и казус. Сколько раз она представляла себе встречу с этим человеком, фантазировала, придумывала разные варианты, а как все повернулось. В самых смелых мечтаниях она не могла себе представить, что Балканский собственной персоной появится в ее скромном кабинете да еще попросит напоить его кофе. Господи, она же не знает, какой кофе он предпочитает. С сахаром, без сахара, с молоком, без молока, растворимый? А чего так волноваться? Ничего на самом деле не происходит. Начальник пришел выразить благодарность, это его хорошо характеризует. Воспитывали мальчика правильно. Ведь если разобраться по большому счету, она оказала ему неоценимую услугу. Это нормальная реакция. Так себя ведут все цивилизованные люди. Отчего же безмятежное сердце колотится как сумасшедшее? Не надо преувеличивать внимания господина Балканского к собственной персоне и выдумывать всякие глупости. Во-первых, она пережила нешуточное потрясение. Одно укрощение огнетушителя чего стоило, во-вторых, у нее была бессонная и не самая лучшая в жизни ночь. Он кофе попросил, потому что захотел, а не потому что сражен неземной красотой и стремится наладить неформальные, так сказать, отношения.

– Виктория Михайловна, – помешивая горячий кофе, задумчиво спросил Балканский, – мы с вами нигде раньше не встречались? – И бросил на подчиненную колючий и внимательный взгляд.

– Нет, – чересчур поспешно и слишком горячо отозвалась Виктория Михайловна.

– А у меня стойкое ощущение, что я вас где-то видел. – Президент смотрел очень пристально и внимательно, не отводя глаз, словно искал ответ на мучительный вопрос. Виктория Михайловна внутренне съежилась. Уж больно строг. Она врать не умеет. Лучше отвести глаза, чтобы не сорваться.

– Да господь с вами, Геннадий Николаевич. Где вы могли меня видеть. У нас с вами слишком разное общественное положение. Вряд ли наши пути когда-нибудь пересекались. – Виктория Михайловна еле сдерживала себя, чтобы не рассмеяться. Она мысленно примеривала президенту ватные брови и бороду. Получалось очень смешно. Интересно, с чего ему в голову взбрела мысль изображать из себя Деда Мороза в ночь тридцать первого декабря и разносить детишкам подарки? Волнение ее улетучилось. Балканский ее не помнил, и это очень хорошо. Ее все устраивало. Увольнение ей точно не грозило, а это значило, что все ее опасения напрасны.

– Спасибо за кофе, Виктория Михайловна, мне пора, – проговорил Геннадий Николаевич. В словах не было ничего необычного, но прозвучали они недовольно.

– Вы даже кофе не попробовали, – растерялась Виктория Михайловна.

– В следующий раз. Не забудьте, пожалуйста, зайти в отдел кадров за приказом. – Балканский поднялся.

– За каким приказом? – У Виктории Михайловны екнуло сердце.

– Поощрительным, конечно. Чего вы так испугались? – Балканский улыбнулся.

– Да, да, конечно. Спасибо.

– Вам спасибо. Вы молодчина и очень отважная женщина. Честно признайтесь, было страшно?

– Очень, – искренне ответила Виктория Михайловна.

– Я так примерно и думал. Не провожайте. До свидания. – Балканский протянул руку.

Виктория Михайловна оторопела, но быстро пришла в себя. Правильно, она для него не женщина, а коллега. Вполне естественный жест. Она протянула правую руку навстречу, почему-то очень хотелось зажмуриться. Ее ладошка утонула в огромной ручище Геннадия Николаевича. Он осторожно потряс ее пальчики, отпустил, резко повернулся и направился к выходу.

– До свидания, всего хорошего. – Слова Виктории Михайловны были адресованы спине президента, потому что он сам уже почти скрылся за дверью.

Виктория Михайловна не могла прийти в себя очень долго. Чудеса, да и только. Сам президент не побрезговал выразить благодарность. Но это еще полбеды. Она теперь не сомневалась, что именно Геннадий Николаевич ввалился пьяным в ее прихожую в новогоднюю ночь. Ситуация была настолько странная и запутанная, что объяснить происходящее она не могла. И еще она знала одно: никогда в жизни она не испытывала такого необъяснимого волнения при виде мужчины. Да что там при виде. Если быть честной, в последние месяцы не проходило и дня, чтобы она не думала о нем. Только не хватало на старости лет влюбиться. Стыдобища.

Глава 9

Геннадий Николаевич Балканский, по общепринятым меркам, был настоящим баловнем судьбы. Ему повезло родиться в прекрасной семье, где царили взаимная любовь и полное взаимопонимание. Ко всему прочему, папа состоял на государственной службе и являлся крупным номенклатурным работником, что определяло прочный семейный достаток и жизненные привилегии. Мама Геночке досталась тоже непростая. Она была продолжательницей знаменитой актерской династии и блистала как драматическая актриса. Для маленького Гены было совершенно естественно общаться с людьми интересными и знаменитыми на всю страну, которых его сверстники видели только в кино, на обложках журналов или на телевизионных экранах.

Он был единственным и любимым ребенком в семье. Это, вопреки общепризнанному мнению, нисколько не испортило мальчика. Он прекрасно учился, гонял футбольный мяч, немного хулиганил и не чувствовал себя особенным. Время летело быстро, мальчик вырос. В отличие от многих сверстников он твердо знал, что его интересует. У него не было проблем с выбором профессии. С восьмого класса он начал серьезно увлекаться авиамоделизмом. Гена имел возможность поступить в любой вуз. Это была не проблема. Один папин звонок – и его принял бы в объятия любой, самый престижный институт столицы. Но Гена выбрал путь самостоятельно. Он отнес документы в Московский авиационный институт и прекрасно сдал вступительные экзамены. Учеба его не разочаровала. Студенческая жизнь была яркой, увлекательной. Он носил фамилию отца, и никто из его сокурсников не подозревал, что его мама знаменитость.

Потом пришла любовь, первая, настоящая, на всю жизнь. Они учились с Леночкой в одном институте, а познакомились на картошке. Поженились на четвертом курсе. Защищала Ленка диплом уже с огромным животом. Живот и впрямь был нереальным. Геннадий никак не мог постичь природу этого волшебства. Прикладывал с трепетом голову к животу жены и шептал: «Футболист будет». На что Леночка неизменно и уверенно отвечала: «Девочка». Не угадал никто. Родилась двойня. Два замечательных орущих розовых карапуза. Девочка и мальчик. Прохор и Маруся. Как же он был тогда счастлив! Он не допускал ни малейшей мысли, что может быть иначе.

Все было прекрасно. Он защитил кандидатскую, потом докторскую, работал по специальности. Дети росли. Любовь не кончалась. Она стала немного другой, не хуже и не лучше, более насыщенной, что ли. Геннадий Николаевич не сомневался, что так будет всегда, вечно, до конца дней.

Закончилась сказка в один страшный и непредсказуемый миг. Все начиналось обыденно, а обернулось трагедией. Леночка в ту страшную пятницу поехала с Прохором на дачу. Маруся чуть приболела, и ее оставили на выходные в городе с дедушкой и бабушкой. У него на носу висела сдача проекта, и он собирался приехать на дачу чуть позже. Сроки трещали по всем швам. Ничего особенного, обычная житейская ситуация. Не было никаких оснований для волнений. Леночка водила машину отлично. У нее была уверенная, мужская манера вождения. Несмотря на свою хрупкость, характером она обладала уникальным. Кто мог предугадать, что в то время, когда Леночка с сыном садятся в машину, деревенский мужик накачивает себя самогоном для того, чтобы потом сесть за руль разбитого грузовика, в пьяном угаре выехать на встречную полосу и убить себя, его жену и его сына?

Вспоминая то страшное время, Балканский до сих пор не понимал, как он выжил. Все потеряло смысл после гибели жены и сына. У него было два пути – или умереть, или попасть в психушку. Если бы не Маруся, так бы и произошло. На краю отчаяния, когда уже не оставалось сил жить, он увидел заплаканные, несчастные, как у испуганного до смерти зверька, глаза дочери. Это был миг, когда он очнулся и понял, что не имеет права упиваться собственным горем. Он потерял слишком много, но у него осталась дочь. И он обязан был взять себя в руки и сделать все возможное, чтобы она была счастливой. Геннадий Николаевич открывал утром глаза, а они не открывались. Ночью было лучше. У него оставалась надежда, что сегодня ему приснятся Леночка и Прохор. День не приносил радости. Когда ему на похоронах родственники и знакомые, словно сговорившись, твердили: «Надо жить дальше» – и еще: «Ты сильный, ты справишься», – ему хотелось убить всех без разбора. Что они понимают? Какую беспросветную чушь несут. Жить… А зачем? Какой в этом смысл? Для чего? Все потеряло смысл. Все, кроме Маруси.

Прошли годы, очень многое изменилось, а боль осталась. Она уже не сжигала до беспамятства, но не оставляла ни на минуту. Балканский после трагедии очень изменился. Из счастливого и веселого человека превратился в замкнутого, неулыбчивого нелюдима. Он способен был улыбаться только тогда, когда общался с дочерью. Маруся с годами из прелестного ребенка превратилась в очень красивую девушку. Она совсем не была похожа на Леночку. Как Геннадий Николаевич ни вглядывался в любимые черты, он не находил сходства.

Потом началась перестройка, благополучный номенклатурный папа не вписался в общий государственный ритм. Повезло еще, что отец успел уйти на пенсию вовремя. Видимые приличия были соблюдены, но Геннадий Николаевич очень хорошо понимал, какой отцу нанесен сокрушающий удар по самолюбию, а самое главное, по убеждениям. Для деятельного и активного отца пенсия была синонимом краха. Как человек энергичный, привыкший много работать и брать на себя ответственность, он очень страдал. Унижали старика с изощренным цинизмом. Для начала отобрали казенную дачу и машину с персональным водителем. Это бы еще ничего. Как говорится, нет должности, нет и привилегий. Можно было пережить житейские неудобства. Самое страшное, что полоскали его имя без зазрения совести, смешав в одну кучу и заслуги, и ошибки. Причем все, кому не лень – и прежние друзья, и новые враги. Иногда у Геннадия Николаевича складывалось впечатление, что во всех государственных и партийных грехах виноват один человек – его отец, который всю жизнь работал честно и самозабвенно.

Балканский оказался на распутье. Заниматься любимым делом и получать символическую зарплату ему стало не по карману. Надо было выбирать. Теперь он оказался единственной надеждой и опорой семьи. Он, конечно, не был нищим и никогда не считал рубли. Дело не в этом. Как настоящему нормальному мужику, ему нужны были полная финансовая независимость и стабильность для того, чтобы обеспечить будущее дочери и родительскую старость. Он это хорошо понимал. Пришлось пораскинуть мозгами, пройтись по старым связям и переквалифицироваться из конструктора в капиталиста. Так доктор технических наук превратился в довольно весомого финансового воротилу. Поскольку ума и связей было не занимать, да еще имелся кое-какой начальный капитал, все у него получилось. Не сказать, чтобы путь оказался очень простым, синяков, шишек и жизненного опыта сильно прибавилось, не без этого. Но удалось. Теперь он был стабилен и не боялся за своих близких.

Богатство и уверенность в завтрашнем дне не превратили его в счастливца. На свою беду он оказался однолюбом и не мог забыть Леночку. Когда Маруся выросла и уехала учиться за границу, ему опять стало невыносимо жить. Он сам настоял на отъезде дочери, прекрасно понимая, что это самый лучший вариант из всех возможных. Но с ее отъездом жизнь стала бесцветной и бессмысленной. Особенно тяжело было в праздники и выходные.

Вокруг мелькали прекрасные и умные женщины. Он же не круглый дурак, чтобы не замечать этого. Его внимания добивались и красавицы, и дурнушки. Он это видел и понимал ситуацию. Родители очень корили его за одиночество, даже Маруся, повзрослев, пыталась наставить на путь истинный. Бесполезно. Конечно, женщины у него были. Они приходили в его жизнь, потом тихо исчезали, не оставляя ощутимого следа ни в душе, ни в сердце. Он был благодарен им, но особой привязанности, а уж тем более любви не испытал.

Нельзя сказать, что жизнь, заполненная работой и заботой о родных, приносила огромную радость. Но Балканский давно понял одну грустную истину. Такая ему выпала судьба. И ничего с этим не поделаешь. Первое время после трагедии друзья не оставляли его без внимания, старались отвлечь, растормошить, вернуть к жизни. Но и они потихонечку не то чтобы уходили, нет. Они, конечно, остались. Но у каждого из них была своя жизнь, собственные проблемы и трудности. Не могли они все время быть рядом в качестве хлопотливых нянек.

Рауты и светские тусовки Геннадий Николаевич не любил. Свободное время проводил с родителями в загородном доме или, если становилось совсем невмоготу, летел на пару-тройку дней к своей любимой Марусе. Отец понемногу оправился от шока и нашел себе новое, весьма увлекательное занятие. Он начал писать мемуары и так увлекся процессом, что вновь обрел бодрость и, самое главное, цель. Его охотно печатали, чем тот очень гордится, хотя тщательно скрывал свои эмоции. Мама уже почти не играла, переключилась в основном на преподавательскую деятельность. Так что волноваться за родителей особенно не приходилось. Несмотря на годы, отец с матерью оставались людьми деятельными и энергичными, по-прежнему с удовольствием принимали многочисленных гостей, всегда были в курсе происходящих событий, летом путешествовали по разным заморским странам.

С годами все в семье постепенно устаканилось и определилось. В этот момент произошла странная штука – Балканский возненавидел всеми фибрами души праздники и вынужденное безделье. Как ни старался он придумать себе важные и неотложные дела, все не клеилось и валилось из рук в дни, когда не надо было работать с полной отдачей. Наваливалась такая нечеловеческая тоска, хоть волком вой. И побороть это состояние становилось все тяжелее. После выходных Геннадий Николаевич приходил на работу дерганым, недовольным и раздраженным. Подчиненные не знали причин, по которым шеф в понедельник выглядел мрачнее тучи, но эту особенность очень хорошо прочувствовали, поэтому старались президенту в первой половине понедельника на глаза лишний раз не попадаться. Балканский злился на себя за то, что срывается порой по пустякам на ни в чем не повинных людях, но сделать ничего не мог. Если бы не воскресная хандра, он считал бы свое существование вполне сносным и временами интересным. Воскресные депрессии довели Геннадия Николаевича, как говорится, до греха.

У него был старинный приятель, росли в одном дворе. Петька еще в детстве слыл человеком неугомонным и неординарным, на выдумки был пацан горазд феерические. Взрослая жизнь мало изменила его заполошный характер и тягу к фантазиям на вольную тему. Он и занятие-то себе придумал по жизни не абы какое, а особенное. Раньше по паркам массовики-затейники мыкались зазывалами, на разные тематические конкурсы людей заманивали, а нынче эта маловажная и суетливая работенка превратилась в отличный бизнес. Петька рассчитал все очень точно. Богатых в стране с каждым годом становилось все больше. Турция, Канары, Египет и прочие райские уголки планеты им за эти годы изрядно поднадоели. И развлечения в виде саун и ресторанов приелись до тошноты. Образовалось довольно большое количество скучающих богатых людей, пресыщенных стандартными радостями жизни. В Петиной умной голове еще в начале демократии поселилась очень мудрая мысль, и он открыл собственное дело – агентство, которое должно развлекать не только пресыщенные тела богачей, но и их души. Поначалу бизнес оказался не очень прибыльным, дела шли из рук вон плохо, но Петя держался из последних сил в твердой уверенности, что придет его светлое время. И Петина самоотверженность была вознаграждена. Сегодня он оказался лидером в сфере развлекательного бизнеса. Работал с изюминкой и по-крупному. При этом традиционные формы его мало интересовали. Парень оказался настолько горазд на выдумки, что народ к нему валом валил в поисках острых ощущений. Он мог организовать банкет или шикарную свадьбу, но сегодня он это делал в исключительных случаях и за очень большие деньги. Традиционные формы развлечений его мало интересовали, как истинного художника.

С Петром они пересеклись случайно, в канун Нового года, и оба очень обрадовались. Решили вместе пообедать. За обедом, естественно, разговорились о жизни, делах, вспомнили детство. Хорошая получилась встреча. А через два дня Петр позвонил и попросил Геннадия Николаевича приехать к нему по очень важному делу. Балканский был несколько удивлен, но он не привык отказывать хорошим знакомым и время для общения с другом детства выкроил, несмотря на то что конец и начало года были временем крайне горячим и нервным для банковского дела.

Петр огорошил его мгновенно, с первой фразы. Балканский по простоте душевной думал, что Петьке помощь нужна, а тот нес полный бред. Знал бы, зачем его пригласил Петр, ни за что бы не согласился приехать к нему в офис.

– Слушай, Гена, я очень много думал о тебе после нашей встречи и решил помочь старинному приятелю и другу. – Петр начал свою речь с места в карьер, соблюдая необыкновенную серьезность и значимость. Очень торжественное получилось обращение.

– Очень интересная мысль. И забавная. Чем ты можешь мне помочь, интересно, и каким образом ты это собираешься сделать? – Геннадия Николаевича удивили не Петькины слова, а его серьезный вид.

– Ты производишь впечатление очень уставшего человека. И выглядишь, кстати, не очень хорошо. Ты, Гена, не обижайся. Твои прихлебатели сроду не скажут таких слов, а я на правах старинного товарища и друга просто обязан это сделать. – Петр начал не на шутку волноваться. Геннадий Николаевич раздраженно посмотрел на часы. И так времени в обрез, а приходится его тратить на глупые и совершенно никчемные разговоры.

– А мне по подиуму не ходить. И в конкурсах красоты не участвовать. Меня все устраивает, – резко бросил Балканский, едва сдерживая раздражение.

– Вот! – торжествующе закричал Петр. – Я так и знал. Первая неправильная установка. Ты же молодой мужик. А посмотри, в кого ты превратился.

– И в кого же я превратился? – лениво поинтересовался Балканский.

– В старого и нудного брюзгу, который тащит свое бренное тело по жизни и не способен на радость или хотя бы маленькую глупость. Вот в кого. С этим срочно надо бороться, иначе лет через несколько ты станешь противен не только окружающим, но и себе. Это тупик, понимаешь? – Петр всегда отличался повышенной эмоциональностью, но сейчас он превзошел самого себя. Кричал, как будто его режут.

– Звук сделай потише. Пожалуйста. – Геннадий Николаевич недовольно поморщился. – Что, действительно я произвожу такое удручающее впечатление?

– Еще хуже. Просто из присущего мне от рождения гуманизма и по-приятельски я тебя пожалел. Так больше не должно продолжаться. Я придумал, что нужно сделать. – Петькин голос опять завибрировал и стал набирать обороты.

– Да, Петька, сразу чувствуется, что у тебя в штате полно сумасшедших психологов, у которых на все случаи жизни есть рецепты счастья. Только открою тебе маленькую тайну. Я не нуждаюсь в их помощи. Сам как-нибудь управлюсь.

– Я на больных не обижаюсь. Говори что хочешь. Но сначала, прошу, выслушай меня до конца. Я не таких клиентов из депрессий вытаскивал. Были у меня случаи и покруче. Ничего, сегодня благодарные клиенты с каждым праздником поздравляют и здравицы мне поют.

– Если я правильно понял, ты предлагаешь мне развлечение, которое мне обеспечат твои клерки и которое заставит меня сиять от счастья и тяжелый характер сделает легким.

– Смотришь в корень. Хватка и смекалка у тебя всегда были на уровне.

– Петя, прости. Но мне это ни к чему. У меня нет времени на глупости. Я не скучающий рантье. И сильные ощущения мне ни к чему.

– Да ты способен дослушать до конца или нет?

– С тобой лучше согласиться, чем попытаться что-то объяснить. Говори. Но учти, у тебя в запасе пятнадцать минут.

– Отлично. Начнем с простого вопроса. Вот как ты лично представляешь мой бизнес? Чем я, по-твоему, занимаюсь конкретно?

– Ну, свадьбы, организация юбилеев, выпускные вечера… – начал неуверенно перечислять Балканский.

– Я так и знал. Да что с тебя взять. Как там у Козьмы Пруткова? Узкий специалист подобен флюсу. Очень точно, словно про тебя. – Петр удовлетворенно потер руки и продолжил, видимо не желая отступать от намеченной цели: – Гена, милый, ты безнадежно отставший от жизни человек. Свадьбами я, конечно, занимаюсь, не без этого, но редко. И только самыми крутыми и именитыми. А основная фишка, которая обеспечивает мне нескончаемый золотой ручеек, состоит совсем в другом. Все уже давно наелись благ, пресытились развлечениями, а ощущений-то душа просит, особенно когда денежные знаки девать некуда. Я знаешь сколько ночей не спал, пока не понял, что нужно делать?

– Давай без лирики. Я конкретику люблю.

– А конкретика базируется на правде жизни. Когда ко мне приходит нувориш, желающий вспрыснуть адреналинчику в кровь, я могу, например, предложить ему на пару суток превратиться в обыкновенного бродяжку или попрошайку.

– Да ладно, – не поверил Геннадий Николаевич.

– Вот тебе и ладно. Гример лицо сотворит, костюмеры одежонку подходящую подберут. Подписываем договор, все чики-брики, по-честному и по-взрослому. Человек не берет с собой ни кредитки, ни телефона, ни кошелька, а в грязном, оборванном и – что немаловажно – дурно пахнущем виде идет выживать в катакомбы подземки. Мы, естественно, ведем наблюдение и неприкосновенность гарантируем. Но ненавязчиво и издалека. Стараемся не высовываться, чтобы у человека создалось впечатление, что, кроме как на себя, ему надеяться не на кого.

– Ты меня пугаешь. Что за странные фантазии? Неужели есть желающие развеяться подобным образом? – Балканский был удивлен по-настоящему.

– Ха, эта забава знаешь какой бешеной популярностью пользуется, особенно среди золотой молодежи! Они мне эту идею даже умудрились развить. Представляешь, собираются по нескольку человек, группами единомышленников, и устраивают соревнование, кто за сутки больше милостыни соберет. Бьются, как зубры в белорусской пуще во время брачного сезона. Как будто от этого их дальнейшая жизнь зависит. За бизнес, карьеру так не борются, как за сотню выпрошенных халявных рублей.

– Так ты мне предлагаешь в нищие сходить? – Балканский развеселился не на шутку. – Классная идея. Но мне не нравится.

– Да ну тебя. Это для молодежи. Примитив тебе не к лицу. У тебя другой уровень.

– И какие же предложения имеются для моей возрастной категории? За туалетные услуги деньги собирать или в зоопарке крокодилов кормить, а может, предложишь на спор переночевать в террариуме в обнимку с самым большим удавом? – съязвил Геннадий Николаевич.

– Ты до конца способен меня дослушать? Я представляю, какой ты деспот. Подчиненные, наверное, по струнке ходят и дружно тебя ненавидят, – огрызнулся Петр.

– Давай валяй, не отвлекайся. Время не дремлет. – Балканский махнул рукой.

– Скоро Новый год, если ты помнишь. А в этот праздник люди становятся намного добрее, живут в преддверии чуда, это торжество удивительным образом объединяет наших людей, не замечал? Ты где Новый год встречаешь? – невинно, словно невзначай, поинтересовался Петька.

– Я еще не думал об этом.

– Я не сомневался. Это из серии очевидного. Не хочешь поработать в новогоднюю ночь? И людям радость доставишь, и получишь ни с чем не сравнимое удовольствие. Опять же хандрить и скорбеть о себе несчастном времени не будет.

– В качестве кого ты мне предлагаешь поработать? Мне, если честно, подработка ни к чему. У меня и так все в шоколаде.

– Дедом Морозом, конечно. При чем тут деньги? Не все в жизни ими измеряется. Я помочь тебе хочу чисто по-дружески, как ты до сих пор понять этого не можешь? Умный, умный, а дурак. Чего ты ржешь? – Петька обиделся не на шутку. – Ты сначала взвесь все за и против, потом будешь ржать, как застоявшийся конь.

– Я уже взвесил.

– Твой ответ.

– Нет.

– Ты примитивный, бездушный калькулятор, а не человек, – обиделся Петька. – Видео хоть посмотри. Очень увлекательные, веселые картинки. В конце концов, хоть бы поинтересовался, чем приятель занимается и почему находится на гребне модной московской волны. Ты в курсе, что я самый востребованный в этой области? Ко мне звезды записываются в очередь, не хвалюсь, просто пытаюсь объяснить тебе ситуацию. Погряз в своих финансах по шейку, совсем от жизни отстал. Дебет, кредит, отчеты, налоги. Я бы от такой жизни добровольно влез в петлю. Сколько же у тебя терпения. Снимаю шляпу. Вот то ли дело у меня бизнес. Сплошной творческий процесс. Перечислить тебе фамилии клиентов? Обалдеешь, не вру. Политики, служители Мельпомены, олигархи – и так далее, до бесконечности, даже священнослужители обращаются иногда, – похвастался Петр.

– Ладно, черт с тобой. Давай крути свое кино, только чашку кофе налей, а то у меня с утра во рту маковой росинки не было, – согласился Балканский.

Видео произвело на Геннадия Николаевича двойственное впечатление. Это занимательное кино было явно из серии не для всех. Надо было видеть, какие изнеженные и крутые мальчики приходили в офис неординарных развлекательных услуг за острыми ощущениями. Костюмы от лучших дизайнеров, маникюр, педикюр, томный и скучный взор, галстук дороже жизни, мелирование. В глазах тоска и пресыщенность. Кажется, этих холеных богатеев удивить было ничем невозможно. Через трое суток невероятных приключений, за которыми не стоило далеко ходить, только спустись в подземку, это были уже совсем другие люди. Готовые жить, творить, действовать, двигаться дальше. Никакие родительские нотации и глубокомысленные сентенции не могли оказать столь действенный эффект.

Первая мысль у Геннадия Николаевича была, что Петька действительно не дурак и очень грамотно просек современную рыночную конъюнктуру. Через пятнадцать минут Балканский напрочь забыл о своих сомнениях. Стало действительно интересно. Выдумкам и фантазиям шоумена не было предела. Откуда только в Петькиной голове рождались столь неординарные идеи? Надо признать, что в далеком детстве он был во дворе первым заводилой и выдумщиком, но чтобы на детских фантазиях без начального капитала и поддержки сильных мира сего выстроить собственный бизнес… это дорогого стоит. За чашечкой кофе последовала вторая, потом рюмочка, уходить не хотелось.

В конце концов, расслабившись, Геннадий Николаевич неожиданно для себя принял предложение приятеля. Он, честно говоря, и сам не понял, каким образом это произошло. Взыграло ретивое, всколыхнулись воспоминания юности, возник простой вопрос: «А почему бы и нет?» Чем он рискует? Ему же не сто лет в обед, он далеко не старик. Ничего страшного. Прикольно, как говорят молодые, натянуть на себя новогодний наряд и поздравить народ с праздником. Пройдет еще десять лет, он станет богаче, постареет, но не станет счастливее. Почему бы не похулиганить немножко, пока судьба предоставляет ему такую возможность? Он столько лет жил схимником, что его примут в монастырь без всякой семинарии, если он изъявит желание. Потом… это же не с голыми бабами в сауне кувыркаться. Он поздравит детей и взрослых с самым лучшим праздником. За один вечер можно напитаться любовью и теплом многих счастливых семей и украсить им праздник. Отличная идея.

Маруся была далеко, к родителям ехать не очень хотелось. Там, за городом, соберется исключительно творческое пенсионное общество. Ему давно набили оскомину их воспоминания, которые он знает наизусть, а больше всего – личностные амбиции. Он назубок выучил все темы разговоров. Очередной вечер мемуаров неинтересен. Старики легко обойдутся в новогоднюю ночь без его присутствия. Им хорошо друг с другом, его отсутствия эти выдающиеся натуры попросту не заметят. Идти в компанию пресыщенных нуворишей на новогодний раут не было ни малейшего желания. Почему бы не послушаться Петьку? Вон как пыхтит, пытается помочь – не за деньги, от всей души. А за столько лет он и впрямь стал знатоком человеческих душ.

– Снегурка-то хоть приличная будет? – благодушно спросил Балканский.

– Лучшая из лучших, гарантирую. Высший сорт. Ты мое слово знаешь, – горячо отозвался Петр.

– Я мужчина строгий, мне интим ни к чему. Мне соратник нужен, если я соглашусь на эту подозрительную аферу.

– Боже упаси, Гена, – хохотнул Петр. – У меня персонал не по этому делу. Я им столько отстегиваю, что свои сексуальные фантазии они могут с легкостью реализовывать в свободное от работы время. У меня Снегурки все как на подбор, морально устойчивые. Монашки от зависти дохнут. Сам блуда не терплю на работе и другим не позволяю.

– Так уж и не терпишь, старый шалун? – недоверчиво спросил Балканский.

– У меня есть одно твердое правило, и я его строго соблюдаю. Я не против того, чтобы расслабиться и гульнуть на полную катушку. Но исключительно в свободное от работы время. Есть у тебя выходной, вот и проводи его так, как считаешь нужным. Хочешь – спи, хочешь – книжки читай или кино смотри, а если желается, зажигай по полной программе. И тогда девки голые в бане или любовь разная не помеха, все это исключительно положительные факторы для поднятия жизненного тонуса и отличного настроения. А на работе, будьте любезны, соблюдайте профессионализм и выдержку.

– И какие категории граждан я должен буду посетить? – Геннадий Николаевич сам не заметил, как втянулся в эту странную игру.

– Ничего особенного, детишки родителей, которые способны выложить определенную сумму. Так называемый средний класс.

– Я по особнякам не пойду, – категорически заявил Балканский.

– А кто тебя просит ходить по особнякам? Пойдешь в нормальные семьи, где царят любовь к детям и полное взаимопонимание. Никаких особняков, я же понимаю.

– Но мне надо будет говорить какие-то слова, это не для меня. Я точно не массовик-затейник. Для меня эти твои трали-вали – пустой звук.

– Это не твоя забота. Скажешь тупо басом по сигналу: «С Новым годом» – и все. Запомнишь? Потом достанешь из мешка подарки и вручишь счастливым деткам. Они тебе стихи прочитают, не гарантирую, что не матерные, и песенку споют. Потерпишь в умилении, изобразишь радость и похвалишь. Остальное дело рук, а вернее, языка моих профи. Они тебя проведут по празднику с легкостью. Получишь незабываемое удовольствие и нервную систему в порядок приведешь. И благодарить меня не надо. Должен будешь. – Петька с видимым удовольствием откинулся на спинку кресла. Он достиг поставленной цели и был доволен результатом.

И вот с такого элементарного развода на старости лет финансовый магнат и неприступный олигарх поперся очертя голову в Деды Морозы. Все начиналось отлично. Его нарядили в Петькиной гримерной в красный халат, наклеили белые усы, бороду, мохнатые брови, дали в руки расшитый звездами мешок с подарками и посох. Снегурка была просто прелесть. Петька не обманул. Красавица. Глаза в половину лица, натуральная коса до пояса. Где в наши времена можно было найти такую красавицу, совершенно непонятно. Ноги от ушей, голос тихий, речь ненавязчивая. Все подиумы мира должны были сдохнуть от зависти, а девка на утренниках подрабатывала. Женский идеал и точка, с какой стороны ни посмотри. А как ей шли голубая шапочка и костюм Снегурочки! Но при всей неземной красоте Снегурка оказалась девушкой трезвомыслящей и профессиональной. Тихим, но исключительно твердым голосом она корректировала поведение новоявленного Деда Мороза, неожиданно звонко пела праздничные песенки деткам всех возрастов и умудрялась виртуозно руководить ситуацией.

Все было хорошо, трогательно и празднично. Но только, как ни верти, традиции русского народонаселения посильнее любой красоты. Петька не обманул. Поздравлять пришлось самых обыкновенных деток. На третий заход Геннадий Николаевич вошел во вкус. Какое счастье, что на планете есть дети, которые верят в сказку. Какие у них счастливые глазенки! Это же настоящее чудо! Они верят в сказку, они с серьезным видом читают выученные по случаю стихи. А как они радуются подаркам! Вот оно, счастье. Ни одна удачно проведенная банковская операция не способна вызвать подобных эмоций. То ли дело, когда рыжий и ушастый, веснушчатый, забавный малыш ответственно и добросовестно, стоя на стуле, читает стихотворение и истово верит, что Дед Мороз самолично принес ему подарок. Дети, конечно, чудо судьбы и повод умиляться бесконечно. Но родители не уступят собственных позиций ни за какие коврижки. После обязательной программы в каждой квартире наступала программа произвольная.

Балканский, конечно, был мужик стойкий, не хлюпик тонкошеий, и держать удары привык. Но количество и качество тостов и стопок сыграли с ним злую шутку. После седьмого или восьмого поздравления он изрядно захмелел. И вдруг его обуяло необъяснимое хулиганство, как в далекой студенческой молодости. Всколыхнулось давно забытое, бесшабашное, юное. В голове Геннадия Николаевича созрел хитроумный и очень коварный план, который он решил воплотить в жизнь немедленно. Хмель ударил в голову, и Балканского стала страшно раздражать тотальная опека. В пять секунд, обманув охранников и профессионалку-Снегурочку, он сумел бросить всю эту порядком поднадоевшую и скучную компанию и отправился в свободный полет. Список поздравляемых был у него в кармане, и он твердо решил выполнить свою нелегкую, но крайне важную миссию единолично. Балканскому было страшно весело оттого, что он сумел так ловко сбежать. Еще больше его забавляло, что он сумел обвести вокруг пальца целых двух профессиональных охранников. Он хихикал, как проказливый мальчишка, давился от смеха, сидя в сугробе и наблюдая за метаниями двух здоровенных лбов, которые сначала умудрились его потерять, а потом не могли сообразить, что делать.

Все закончилось печально и, к его великому стыду, довольно позорно. Гремучая смесь крепких напитков сделала свое черное дело. Единственное, что ему удалось с блеском, – остаться в свободном и безнадзорном полете. Всего остального он почти не помнил. Было весело, это точно. Впервые за много лет ему было радостно и он был счастлив по-настоящему.

Потом он очнулся на полу в чужой и тесной прихожей. Какой-то добрый человек положил ему под голову подушку. Кому рассказать. Непоколебимый и грозный вершитель человеческих судеб напился, как последняя пьянь, и умудрился уснуть в чужой квартире на полу. А если учесть, что образовался стойкий провал в памяти и он не мог вспомнить, что творил в беспамятстве, этому не было ни названия, ни прощения. Он бежал из этой квартиры, как последний трус и подлец. Ну не мог он заставить себя посмотреть в глаза хозяевам, не хватило мужества, если честно. К тому же, плохо соображая, какой сейчас день и час на дворе, Геннадий Николаевич с ужасом обнаружил, что сотовый телефон он то ли подарил в порыве щедрости, то ли потерял. И не стоит забывать, что он был наряжен в идиотский костюм Деда Мороза. Полная засада.

Хорошо, что было первое января, день всеобщего единения и взаимопонимания. На попутной машине он добрался до дома, проклиная про себя последними словами Петьку, который заставил его ввязаться в аферу. Но странное дело, когда последний хмель выветрился из головы и комплекс вины отступил, Геннадий Николаевич почувствовал себя совершенно комфортно. Во-первых, Петька был совершенно ни при чем. Если уж на то пошло, он его предупреждал и предостерегал насчет алкоголя. А самое главное, сам виноват. Уже взрослый дядя, должен был контролировать ситуацию самолично. Главное, как это ни смешно звучит, Петькина терапия помогла. Настроение было приподнятое, никакой хандры. С таким лицом можно было и к родителям отправляться. Да что там к родителям! Ему впервые за последнее время захотелось, не предупреждая, закатиться к старым друзьям просто так, без всякой на то причины, для души.

Потом все завертелось, закрутилось в обычном режиме, и он перестал вспоминать об этом курьезном случае. Иногда, крайне редко, ему снилось лицо незнакомой женщины, которое непонятным образом было связано с тем вечером. Тогда совесть начинала царапаться где-то внутри, напоминая, что неплохо бы найти квартиру, в которой его приютили, и извиниться перед хозяевами. Но это чувство довольно быстро уступало перед натиском неотложных дел и ежедневных забот.

Глава 10

Вечером позвонила Людмила, рассказала очередную головокружительную историю. Виктория Михайловна поделилась собственными новостями. Нынче и ей было что рассказать Костроминой.

– Слушай, Вика, у меня есть гениальная идея. Я собираюсь в Испанию съездить дней на десять. Как было бы здорово, если бы ты составила мне компанию, – неожиданно предложила Людмила.

– Ты сумасшедшая. Как ты себе это представляешь? – Виктория Михайловна даже с кресла привстала от неожиданности.

– Очень просто. Ты нежданно-негаданно разбогатела, к тому же отличилась на пожаре. Я тобой горжусь, подруга. Это же надо. Слабая интеллигентная женщина бегает с огнетушителем и борется со стихией. Такое может присниться только в страшном сне. Я представляю, как тебе было страшно. Ты героиня, а каждый подвиг должен быть награжден. Почему бы тебе не потратить честно заработанные премиальные на маленькое удовольствие? К тому же путевку покупать не надо, жить будем в собственном доме. Поглазеем на достопримечательности, по ресторанчикам и магазинам походим, в море побултыхаемся. Отвлечемся, отдохнем, наболтаемся всласть. Знаешь, какая классная страна Испания! И люди там замечательные. Очень приветливые и гостеприимные. Представляешь, купальный сезон уже открыт, солнышко светит, кругом красота райская и никаких проблем. Раз уж начала новую жизнь, нельзя останавливаться. Надо двигаться вперед.

– Я не знаю, мне отпуск еще не положен, я работаю в банке совсем недавно. – Виктория Михайловна и мысли не допускала, что вот сейчас, в одну минуту, бросит все и полетит в солнечную Испанию. Нереально это, из области фантастики и мечтаний.

– Возьмешь отпуск за свой счет. Я уверена, тебе никто не откажет, особенно в свете последних событий. Соглашайся, хоть увидишь, как люди счастливо и красиво живут, отвлечешься от бытовухи. Ну что ты такая трусиха нерешительная. Ты же мечтала о путешествиях и дальних странах. – Людмила не собиралась сдаваться.

– Мечтала. Очень мечтала, – послушно согласилась с грустинкой в голосе Виктория Михайловна.

– Вот и начинай действовать. Сделай шаг к осуществлению мечты. Это просто. Риска никакого, потом еще меня благодарить будешь за приглашение. Там совсем другая жизнь. Никакого занудства, сплошной праздник. У тебя когда последний раз был праздник, можешь вспомнить?

Виктория Михайловна невольно поежилась. В ее жизни было почти все, за последнее время появилось еще многое, но похвастаться, что ее жизнь – праздник, она не могла. Из последних праздников запомнилась незабываемая встреча Нового года и явление пьяного в стельку Деда Мороза. Назвать торжеством это сомнительное приключение язык не поворачивался. А потом поехало, понеслось. Нападение подонков, больница, сотрясение мозга, Александр Григорьевич, смена работы, пожар, знакомство с Балканским… Интересно, чем вся эта занимательная история закончится? Год вроде не високосный, но за прошедшее время преподнес столько странных сюрпризов, что невольно начнешь верить в старинную примету – как Новый год встретишь, так его и проведешь. События развивались стремительно, образ жизни изменился кардинально в считаные месяцы. Самое смешное, что она не вольна была распоряжаться ситуацией и не знала, что будет завтра и в какую сторону занесет судьба.

– С праздниками как-то не очень получается, – вздохнула Виктория Михайловна, – все больше проза жизни одолевает.

– Вот, а я тебе о чем говорю? – обрадованно затараторила Людмила. – Да если ты сама себе радость не доставишь, кто еще доставит? Ты меня послушай. Жизнь моя тебе известна досконально. А ничего, держусь, и еще умудряюсь получать удовольствие от процесса.

– Ты мне лучше объясни, откуда у тебя дом в Испании? Такое событие, а я впервые слышу об этом. – Виктория Михайловна была настолько удивлена сногсшибательной новостью, что не дала подруге высказаться до конца.

– Да брось ты, подруга, изгаляться. Добрее надо быть. Дом не мой. Пока. Но это не имеет ни малейшего значения. Покровитель у меня богатенький. Ну ты знаешь, я тебе о нем говорила. Директор всех московских помоек. Должность, конечно, не слишком престижная, зато денежная – просто ужас. Жадноват, правда, малость, но старается, пузатик, пыжится изо всех сил. Время от времени делает красивые жесты. Так что будем жить, как леди. И повар будет личный, и дворецкий. У тебя когда-нибудь был дворецкий? – Людмила звонко расхохоталась. – А какой там бассейн! Я тебе первый выезд за рубеж гарантирую по высшему разряду. Никакой отель с полным набором всевозможных звезд не сравнится с этим райским местом. Получишь все тридцать три удовольствия. После такого отдыха и помирать не страшно.

– Все у тебя просто, – вздохнула Виктория Михайловна.

– Зато у тебя вечные страдания, сомнения и переживания. А толку от них – ноль без палочки. Легче надо к житейским трудностям относиться и не рефлексировать по малейшему поводу. Чем чаще ты будешь улыбаться жизни, тем скорее дождешься ответной улыбки. Вот нашла сложность. Ее, как человека, приглашают на недельку-другую отдохнуть в шикарных условиях в прекрасной стране, а у нее состояние истерическое, на грани обморока. Это вместо того, чтобы закричать от радости и начать паковать вещи. Чудная ты, Вика. Жить надо сегодня, сейчас, каждую минуточку, а не ждать, когда наступят вселенский порядок и покой. Нельзя жизнь откладывать на потом, потому что это потом может и не наступить. Что тебе мешает? Деньги появились, дети выросли. Ты абсолютно свободная, привлекательная молодая женщина.

– Ну это ты палку перегнула. Ты просто хорошо ко мне относишься. Молодая – это не про меня, – невольно улыбнувшись, возразила Виктория Михайловна.

– Перестань говорить глупости, терпеть этого не могу. У тебя, Викуля, очень низкая самооценка. А это неверно и несправедливо. И давно пора это дело переосмыслить и правильно относиться к себе. Ты красавица. И тебе вовсе не возраст мешает, а собственное самоощущение. Ведешь себя, как старая ханжа. А у тебя должен глаз гореть двадцать четыре часа в сутки.

– Еще чего придумаешь? Нашла хищницу.

– Не сомневайся, придумаю. Пора завязывать со спячкой. Оглянись, жизнь прекрасна и удивительна.

– Это правда. Настолько удивительна, что приходится постоянно вздрагивать и озираться по сторонам с опаской. Уже шея крутиться устала. Хоть дозорных нанимай.

– Так, нечего стрелки переводить. Обещай мне быстренько ехать со мной и начинай собирать вещи.

– А что нужно брать с собой? Как одеваться? Для меня же это темный лес. И потом, насколько я знаю, чтобы выехать в Испанию, нужно оформить визу. – Виктория Михайловна уцепилась за эту мысль, как за спасение. Правильно, у нее нет времени ходить по посольствам, и потом, визу наверняка откроют не через пару-тройку дней. Так что пусть подруга не пристает, у нее есть веская объективная причина отказаться от предложения.

– Это проще пареной репы. В Европе никто таким пустякам значения не придает. Народ одет по принципу – кто во что горазд. Лишь бы одежда была чистой и удобной. Так что никаких вечерних платьев и нарядов от знаменитых дизайнеров тебе не понадобится. Там все очень демократично. Вещей надо брать минимум, косметика и лекарства, которыми ты пользуешься. Я даже никогда в поездки чемодан не беру, обхожусь спортивной сумкой. Джинсы обязательно, несколько маек, ветровку на всякий случай, купальник… Про визу можешь забыть, я тебе завтра же привезу анкету, заполнишь, а остальное не твоего ума дела. Забыла, подруга, что у меня все схвачено?

– Люд, остановись, а? – жалобно попросила Виктория Михайловна. – Мне еще надо с отпуском решить, а тогда уже заниматься сборами.

– Вот и решай. Времени у тебя в обрез. Так что завтра ты должна лечь на амбразуру, но дней десять себе выбить. И не дергайся. У тебя все получится. Жду твоего звонка. Чмоки. – Людмила положила трубку, не дав Виктории Михайловне возможности возразить.

Викторию Михайловну обуревали противоречивые чувства. Людмила так ярко и красочно описала будущий отдых, что подмывало броситься в авантюру – а там будь что будет. Ей уже слышался звон кастаньет, перед глазами плескалось лазурное море. Захотелось в Испанию так сильно, будто это было мечтой жизни. Но про себя Виктория Михайловна твердо знала, что ни в какую распрекрасную Испанию она не поедет. Надо быть реалисткой. Она совсем недавно устроилась на новую работу. С какими глазами она понесет на подпись начальству заявление об отпуске за свой счет? Обманывать она не приучена с детства и не умеет этого делать в принципе. Наверняка надо будет объяснять ситуацию. И что она скажет? Устала, мол, от серости бытия и решила махнуть в солнечную Испанию на недельку? Хороша причина. Можно себе представить, какую это вызовет реакцию. А она новой работой дорожит. И нет смысла ради эфемерной недели-другой испанского счастья рисковать будущим. Это Людмила с необыкновенной легкостью меняет покровителей и жизненный уклад, как только на горизонте замаячит более выгодный вариант. Но у нее совсем другой характер. А Виктория Михайловна как раз из серии «семь раз отмерь». А может быть, даже и восемь. По молодости в аферы не бросалась, а уж сейчас и подавно не стоит себя ломать.

Виктория Михайловна пришла на работу, не думая о том, что недавний инцидент в архиве, пусть и неординарный, вызовет такой мощный резонанс. Более чем достаточно было того, что сам президент, сам фараон-солнце, не побрезговал спуститься с офисных небес в архив и выразить личную признательность и благодарность. А тут началась настоящая вакханалия. Телефон раскалился добела. Звонили все, кому не лень. И те, с кем она успела познакомиться лично, и совершенно незнакомые господа всех рангов. Пронюхали, видать, позицию Балканского, узнали, что он самолично выразил ей признательность, и давай дружить с новой заведующей архивом изо всех сил – на всякий случай. От всеобщего внимания Виктория Михайловна растерялась. Ей никогда в жизни не приходилось быть героем дня или находиться в центре всеобщего внимания. Ощущать себя звездой местного масштаба оказалось делом довольно сложным и предельно хлопотным.

Добровольская тоже не осталась в стороне от всеобщего ажиотажа. Позвонила с самого утра, натараторила сто комплиментов в минуту и взяла с Виктории Михайловны слово, что они вместе пообедают. При встрече Надежда вела себя как всегда. Не умолкала ни на минуту, осыпала обалдевшую от происходящего Викторию Михайловну лучшими характеристиками и хвалила изо всех сил.

– Надя, я тебя прошу, остынь, – взмолилась Виктория Михайловна.

– А чего, собственно, я должна остыть? Ты настоящая героиня.

– Какая я героиня? Я от страха чуть не умерла, – возразила Виктория Михайловна.

– Я понимаю, что ты у нас человек скромный, как и положено настоящим героям. Похвально. Но я лично представить не могу, как огнетушитель держать и за какую фигню дергать, чтобы хуже не сделать. Я как представлю себе – ты одна, в архиве пожар. Это же кошмар полный. А ты поступила настолько грамотно и профессионально, словно не в библиотеке раньше работала, а служила брандмейстером или посещала курсы добровольной пожарной дружины. То, что ты героиня и молодец, не обсуждается. Только одного понять не могу: чего ты такая грустная и растерянная? От славы устала или есть другие причины?

От Надеждиного взгляда не уйдешь. Ситуацию чувствует нервами. Если нет фактов, на одних ощущениях делает правильные выводы. А еще говорят, что женская интуиция лишена всякого смысла.

– Да понимаешь, вроде ничего особенного. Подруга приглашает на недельку съездить за границу отдохнуть. Навалилась на меня и не отстает, – с легким вздохом сообщила Виктория Михайловна.

– А в чем проблема? – В Надеждиных глазах сквозило неподдельное удивление.

– Надя, ты умная и деловая женщина, а задаешь такие странные вопросы. Я работаю в системе без году неделя. С какими глазами я принесу заявление на отпуск, пусть и за свой счет, в отдел кадров?

– Гладильникова, с ясными глазами. Ты у нас герой дня. И почему бы тебе не воспользоваться честно заработанной славой? Я умираю. Да если бы мне сделали такое предложение, я бы землю носом начала рыть, чтобы осуществить задуманное. Что случится с твоим архивом? От пожара ты его уже спасла. А бомба, как известно, в одну воронку два раза не падает. Вот и оторвись раз в жизни по-человечески. Поезжай за границу, отдохни, наберись сил, напитайся солнцем и положительными эмоциями. Почувствуй себя свободной и счастливой женщиной. Самое время.

– Мне как-то неудобно, – поежилась Виктория Михайловна.

– Я тебе уже говорила, что ты дура? – ехидно поинтересовалась Добровольская.

– Говорила, – вздохнула Виктория Михайловна.

– Ты еще раз с блеском подтверждаешь это высокое звание. Сейчас вернемся на работу. Через пятнадцать минут чтобы заявление было у меня на столе. Я сама его завизирую и отнесу в отдел кадров, для того чтобы ты не сомневалась, что есть справедливость на свете.

Совершенно волшебным образом все сомнения и преграды отпали сами собой, Виктория Михайловна и опомниться не успела, как очутилась в аэропорту с Людмилой. Потом все закружилось, как в суматошной круговерти. Самолет, вышколенные стюардессы, сервис, о котором она имела представление только при просмотре зарубежных фильмов. Она до конца не понимала, что это происходит именно с ней. Все походило на сказку. Еще год назад она и представить себе не могла, что будет сидеть в мягком кресле международного авиалайнера и изображать из себя леди, которая решила отдохнуть от мирских забот на берегу ласкового и очень далекого моря просто потому, что ей этого захотелось.

А потом началась солнечная сказочная испанская феерия, которая накрыла ее с головой и заставила пересмотреть отношение к жизни вообще и в частности. Ослепительное солнце еще на выходе из салона самолета подарило взрыв радости и надежду, что жизнь на самом деле уникальная и удивительная штука. Как только Виктория Михайловна сделала первый шаг по трапу, произошла непостижимая трансформация ее сознания. Женщину словно напитали счастьем и предчувствием чуда. А потом был сплошной Голливуд. К трапу подогнали машину невиданной красоты. Виктория Михайловна предположить не могла, что мечта автомобильной промышленности томится в ожидании их скромных персон. Что делать, не привыкли тихие библиотекарши к подобному шику. Шофер в красивой униформе открыл двери и терпеливо ждал, когда они займут свои места. Поездка до дома заняла не больше сорока минут. Всю дорогу Виктория Михайловна смотрела в окно. Какая вокруг красота. Аквамариновый цвет ясного неба вообще не поддавался описанию. Под таким небом невозможно быть несчастным. Не успела она опомниться, как прибыли на место. А жаль, она готова была ехать и ехать по этим дорогам, наблюдая с одной стороны горы, а с другой – бесконечное море.

Скромный испанский домик в городке с чудным названием Салоу оказался настоящей виллой со всеми вытекающими последствиями. Людмила чувствовала себя как рыба в воде, а вот Виктория Михайловна была ошарашена великолепием. Но к хорошему привыкаешь быстро. После легкого завтрака на открытой веранде приятельницы решили времени зря не терять и отправились на прогулку по городу.

Не зря люди ездят в другие страны, ох не зря. А она еще сопротивлялась изо всех сил, искала причины, чтобы не поехать. Совершенно справедливо ее Надежда дурочкой называла. Из-за своего пуританского характера и гипертрофированного чувства ответственности едва не лишила себя несказанного удовольствия. Ощущение праздника, легкости и свободы не оставляло. Виктория Михайловна получала необыкновенное удовольствие от любой мелочи. Странно, но ей все казалось до боли знакомым в этом маленьком и уютном городке, будто она была здесь когда-то, бродила по его мощеным улочкам и была знакома с его обитателями с рождения. Она не чувствовала себя гостьей. Народ, казалось, никуда не спешит и не работает в принципе. На каждом шагу располагались милые уличные кафе. Запах кофе и выпечки перемешивался с запахом моря. Счастье неземное! Людмила ее теребила без конца, пыталась развлечь, думала, что ей скучно. Ей было не скучно. Она была счастлива впервые за долгие годы, и только одна мысль мешала раствориться в бурных чувствах. Ей стало жалко, что отпуск закончится. И это сказочное небо, море, славный город перейдут в разряд воспоминаний. Подруги с утра нежились на пляже, после обеда бродили по магазинчикам. Виктория Михайловна и не думала никогда, что транжирить денежки на приятные мелочи – такое удовольствие.

На третий день отдыха, всласть нагулявшись по бутикам, приятельницы решили посидеть в кондитерской. Количество пирожных и тортов не поддавалось описанию. Их были не десятки, даже не тысячи, а мириады! Фантастическая картина. Перед ними была не кондитерская – пик гастрономического искусства. Такое сработать может не ремесленник, только истинный художник. Глаза разбегались, и хотелось попробовать все и сразу. Остановиться было невозможно. В прохладном и уютном помещении сладко пахло смесью кофе с шоколадом. Приятельницы заказали кофе, после долгой внутренней борьбы остановили выбор на пирожных. Не успела Виктория Михайловна сделать глоток, как дверь в заведение открылась, предупредительно звякнув мелодичным звонком, и в кафе собственной персоной вошел господин Балканский, да не один, а в сопровождении сногсшибательной платиновой блондинки, длинноногой, глазастой, лет двадцати от роду. У Виктории Михайловны случился приступ нешуточной паники. Первая мысль была – что у нее от морского воздуха и барской жизни произошло временное затмение рассудка.

То, что Москва – большая деревня и непредсказуемые, самые невероятные встречи происходят с удивительным постоянством, она давно знает и привыкла к этому факту. Но уехать в дальние дали и встретить в кафе человека, который странным образом ворвался в твою судьбу, перевернул все представления на свете, да еще вдобавок постоянно бередит воображение по ночам, – это уж слишком. Рука Виктории Михайловны дрогнула, прелестная и ни в чем не повинная чашечка с кофе обиженно звякнула о блюдце. Благородный напиток расплескался и залил стерильную поверхность стола. У Виктории Михайловны было одно желание – провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимкой. Она вжалась в спинку стула и превратилась в статую. Господи, какой позор. Так возбудилась, что кофе пролила. Предупредительный официант буквально через миг примчался, чтобы устранить катастрофу местного масштаба. Только ей сейчас не официант был нужен, а незамедлительная «скорая помощь».

Так все было хорошо, и вот вам здрасте пожалуйста. Судьба-злодейка. Принесло же Балканского именно в этот город, как будто на карте мира мало других населенных пунктов. А красотка-то какая рядом. Ослепнуть можно. Вот вам монах и схимник в одном лице. Это что получается? На исторической родине мы строим из себя вдовца, а развлекаться по заграницам ездим? С юными блондинками. А что вас, собственно, так задело, уважаемая Виктория Михайловна? Вам Балканский кем приходится? Сердечным другом? Смешно. Он мальчик очень взрослый и самостоятельный и имеет полное право развлекаться хоть с блондинками, хоть с брюнетками. Устроила грохот, спасибо, что посуду не побила, чуть в обморок не грохнулась, привлекла всеобщее внимание. Нет бы из укрытия понаблюдать, как события будут развиваться. Все испортила. Откуда в ваши годы подобная нервозность и бледность тургеневских девушек?

– Вика, с тобой все в порядке? – услышала она встревоженный голос приятельницы.

– Все хорошо, не волнуйся. – Виктория Михайловна старалась изо всех сил вернуться в привычное состояние. Получалось плохо. Странно, кружилась голова, руки дрожали. Что-то она совсем рассиропилась.

– Чего уж хорошего. Выглядишь так, как будто привидение увидела.

– Так примерно и есть. Видишь вон ту парочку? Мужик в летах и блондинка у барной стойки?

– И что? Пара как пара. Здесь таких сладких парочек хоть пруд пруди. Ничего особенного.

– Как раз чего. Этот, который в годах, мой шеф. И по совместительству Дед Мороз.

– Вот нашла повод для страданий. Ты в законном отпуске. Какие могут быть проблемы? Я не вижу повода для того, чтобы падать в обморок. Скажи дяде «здрасте», изобрази радость – и продолжай радоваться жизни. Или я чего-то недопонимаю? Откуда такой трепет и волнение нешуточное? Вика, я тебя сто лет знаю и в жизни не видела подобного волнения. Ты что-то от меня скрываешь. Давай-ка внеси ясность, а то я волнуюсь. При чем тут Дед Мороз? Ты не перегрелась на солнце? – Костромина заволновалась.

– Если бы я сама знала про эту ясность, будь она неладна. – Виктория Михайловна готова была разрыдаться от волнения и подозрений, которые заставили ее ощутить довольно странное, непривычное и очень болезненное чувство ревности.

– Виктория, ты меня пугаешь. – Костромина приложила ладошку ко лбу приятельницы. – Слушай, дорогая, у тебя, по-моему, температура. Ты вся горишь. Давай-ка на этом закончим сегодняшнюю культурную программу и отправимся домой.

– Не переживай, все хорошо, все под контролем.

– А ты в курсе, что этот дядька идет к нашему столику? Мне предпринять какие-то меры безопасности или ты будешь себя вести адекватно? – озабоченно поинтересовалась Людмила.

– Буду, – обреченно выдавила из себя Виктория Михайловна. Вот уж поистине пути Господни неисповедимы. Только она избавилась от странных и глупых мыслей, расслабилась, подставила тело солнцу, позволила душе отдохнуть и забыть о житейских неурядицах – и тебе сюрприз. По какому праву этот незнакомый и далекий мужчина врывается в ее жизнь в те моменты, когда она этого не желает и не ждет?

Геннадий Николаевич подошел к столику и засиял радостной улыбкой. Кому бы рассказать! Улыбающийся Балканский! Это из области фантастики. Надо же, как молодые красавицы положительно действуют на измученных проблемами строгих мужчин. Просто очевидное и невероятное.

– Добрый вечер, Виктория Михайловна. Какая встреча. Надеюсь, вы не станете отрицать, что мы знакомы? – Само обаяние и радушие. Светский лев!

– Здравствуйте, Геннадий Николаевич! – Виктория Михайловна порадовалась за себя. Тон правильный, выдержанный, почти равнодушный. Приятно, конечно, встретить земляка за границей. Но они не приятели, не любовники. У них совершенно определенные отношения. Он работодатель, она его подчиненная. Вот и весь расклад. Конечно, они все люди русские, с широкой натурой и открытой душой, особенно на отдыхе. Но ее участь соглядатая не устраивает. Она прекрасно понимает, что вновь прикоснулась к чужой тайне, и Геннадий Николаевич подошел к их столику вовсе не из-за того, что вдруг увидел ее, единственную и неповторимую, и обрадовался до невозможности, а чтобы убедиться, что у нее хватит мозгов не трезвонить по всей Москве о шикарной блондинке. Тут и молодая красавица не заставила себя ждать. Подошла вслед за Балканским к столу, улыбнулась улыбкой необыкновенной и ослепительной.

– Папа, ты не познакомишь меня с этими милыми женщинами?

Виктория Михайловна впала в ступор. Папа. Какое замечательное слово! Значит оно лишь то, что эта немыслимая красотка в платиновой гриве волос и с ногами от ушей – вовсе не любовница Балканского, доченька Геннадия Николаевича, какое счастье! Господи, дай терпения. Сейчас она упадет со стула и умрет в уютном кафе замечательного испанского городка. И никто никогда не узнает, что на старости лет Виктория Михайловна Плотникова, добропорядочная мать двоих детей и брошенная жена, умудрилась влюбиться в мужчину, до которого не дойти, не доехать, не доползти ни при каких обстоятельствах. Слишком разные весовые категории. Она далеко не молода, у нее миллион дурацких комплексов и богатый жизненный опыт. Она почти бабушка. Это не важно, что нет внуков, возраст-то никуда не денешь. Пусть у тебя душа молода, кого это волнует, когда у глаз грустной стайкой собираются морщинки? Между ними пропасть длиною в целую жизнь. Очень разные судьбы и биографии. Практически полярные. Только непонятно почему какой-то неведомой силой занесло этого мужчину в ее дом в новогоднюю ночь, и событие это перемешало все представления и понятия.

– Маруся, конечно, с огромным удовольствием. Прошу любить и жаловать. Вот эту милую женщину зовут Виктория Михайловна. Мы вместе работаем. – Виктория Михайловна, как робот, наклонила голову. Однако сколько такта. «Мы вместе работаем…» А сам дрых у нее на коврике. Но что с него взять. Был пьян-с, не помнит-с. Или все-таки делает вид, что у него амнезия? Вот в чем вопрос.

– А меня зовут Людмила. – Вечная девушка не растерялась. Повела себя легко и свободно. И за это спасибо, переключила внимание на себя. У Виктории Михайловны появилась минутка для передышки. Компания, радуясь встрече, объединилась за одним столом. Официанты, мгновенно смекнув, что пахнет хорошим кушем, стали виться у стола, как назойливая мошкара. Еще бы, русские гуляют.

Вечер удался на славу. Гуляли долго, широко, с истинно русским размахом. Все участники, кроме замороженной и обалдевшей от всего происходящего Виктории Михайловны, радовались, как дети, словно встретились после долгой и вынужденной разлуки. В кондитерской нашлись и ликеры, и коктейли. Ближе к ночи компания плавно перебралась в ночной ресторанчик. Виктория Михайловна подчинилась законам радостного и буйного сообщества. Она вроде бы и присутствовала, и слова какие-то говорила, но ощущала только одно – она старая, парализованная гусыня, придумавшая себе на старости лет несбыточную сказку. Но что самое поразительное, происходило такое, чего не случалось с ней целую жизнь. Странным и непостижимым образом судьба сводила ее с этим человеком, словно говоря: «Проснись, узнай, не бойся, сделай шаг навстречу».

Вовсе не от выпитого, а от переживаний и странного состояния, незнакомого, тревожного, будоражащего, страшно разболелась голова. Виктория Михайловна несколько раз делала слабые попытки уговорить Людмилу отправиться домой, да куда там! Та веселилась во всю ивановскую и без всякого зазрения совести откровенно флиртовала с Геннадием Николаевичем. Совершенно непонятным образом компания разрасталась в соответствии с правилами геометрической прогрессии. Казалось, что все русское население маленького прибрежного городка с удовольствием присоединилось к их развеселой компании. В конце буйного и неуправляемого вечера русского веселье в далекой Испании переросло мыслимые границы. Виктория Михайловна поняла одну простую вещь: с русскими все планетарное сообщество не справится никогда и ни при каких обстоятельствах. Их темпераменту и неуемной тяге к бесконечному гулянью, разудалой бесшабашности, способности к братанию позавидует всякий. Прочим такие страсти и не снились никогда.

После полуночи компания людей, которые два часа назад не подозревали о существовании друг друга, а теперь братались, клялись в вечной любви и дружбе и вместе пели песни про московские окна, неожиданно решила, что необходимо поплавать в море нагишом вдоль по лунной дорожке. Это было слишком смело. Виктория Михайловна решила, что достаточно испытывать судьбу. Ей подобные развлечения не по возрасту. Она не стала призывать разошедшуюся не на шутку подругу к разуму, а просто тихонечко сунула официанту купюру и произнесла международное слово «такси». Сработал иностранный сервис на «отлично», без сучка без задоринки. Через двадцать минут Виктория Михайловна спокойно, не привлекая общего внимания, вышла из-за стола, покинула летний ресторанчик и села в такси.

У нее не было сожалений, что она покинула развеселую компанию. Скорее она испытывала нешуточное смятение. Слишком много обрушилось на ее многострадальную голову. Неожиданная поездка за границу, встреча с Балканским, о которой она не могла мечтать в самых страшных фантазиях. Жизнь просто обезумела и преподносила сюрприз за сюрпризом, а она, совершенно обалдев от происходящего, уже не понимала, как на все реагировать.

Виктория Михайловна благополучно прикатила к славной вилле, в которую влюбилась с первого взгляда и навсегда, приняла душ и в белом махровом халате бухнулась в шикарную постель, словно голливудская красотка. Думать ни о чем не хотелось, не было сил. Не привыкла женщина к гламурной жизни, что с этим поделать? Спала она крепко, сладко, без сновидений, и наутро почувствовала себя необыкновенно бодрой, помолодевшей и готовой на любые приключения. Что-то маленькое, озорное и хулиганское пело в душе, напоминая, что жизнь еще не кончилась, что впереди ее ждет что-то такое, что навсегда изменит представление о порядке вещей. Виктория Михайловна чувствовала себя словно на пороге дня рождения. Какая прекрасная страна и как же все-таки хорошо жить безбедно. Она встала, прошла к бассейну, нырнула в голубую воду, вынырнула, вздохнула всей грудью. Какая красота. И ведь люди живут такой жизнью и не видят в этом ничего сверхъестественного!

Что-то подруги не было видно. Вернулась красавица домой или уплыла в коктейльной эйфории по лунной дорожке в неизвестность в компании сошедших с ума от испанского сладкого воздуха русских туристов? Надо было все-таки внести ясность в этот вопрос. Тем более что на сегодняшний день планировали поездку в Барселону, и менять планы ей бы не хотелось. Барселона – давнишняя и исключительно трепетная мечта. Она об этом городе знала больше, чем о себе. Но, видимо, в связи с непредвиденным кутежом мечту придется отодвинуть на денек-другой. А что делать? Собирались ехать вдвоем на машине. Она водить не умеет, предполагалось, что за рулем будет Людмила. А нынче сесть девушке за руль будет не только проблематично, но и небезопасно для жизни. Виктория Михайловна, наплававшись вдоволь, вышла из бассейна и отправилась к дому.

Она решила никого не беспокоить, тем более что не привыкла капризничать и командовать. И так в раю. Подумаешь, проблема, нажать на кнопку чайника и заварить себе чашку кофе. На кухне ее ждал приятный сюрприз. Вроде и людей вокруг не было видно, тишина полная и покой, а все происходит само собой, как в сказке про аленький цветочек. На столе, словно по мановению волшебной палочки, стояли чашка с дымящимся, явно свежесваренным кофе, бокал сока и тарелка с кучей маленьких бутербродиков, которым Виктория Михайловна не могла подобрать названия. Горка с гастрономическими изысками была больше похожа на причудливое архитектурное сооружение малых форм, чем на еду. Красоту страшно было разрушать. Но аппетит после утреннего бодрящего купания победил. Все клятвы про диету и похудение притаились до следующего приступа укоров неугомонной совести, рука непроизвольно потянулась к блюду. Какая вкуснотища необыкновенная. А кофе! Полный восторг.

Не успела Виктория Михайловна насладиться, как дверь кухни хлопнула, и на пороге нарисовалась Людмила собственной персоной. Вид у дамочки был не очень. Несмытая косметика, усталый вид и грустные глаза не предвещали ничего хорошего. Предчувствия Викторию Михайловну не обманули.

– Кофе хочешь? – участливо спросила она приятельницу.

– Нет, я балдею. – Людмила была настроена агрессивно, а лохматая голова делала ее похожей на отъявленную дебоширку, способную на любую хулиганскую выходку.

– Что-то случилось? – как можно мягче спросила Виктория Михайловна.

– Случилось. Ха! Она меня спрашивает, что случилось! Смылась вчера, как последняя тихушница. Слова не сказала. А мне пришлось отдуваться за двоих. После твоего волшебного исчезновения Балканский точно с ума сошел. Тоже мне, Золушка на пенсии. Договорилась бы уже со своим престарелым принцем. Вел себя, словно вы сто лет женаты – и вдруг неожиданно поссорились. «Где Вика, где Вика?» – очень смешно и удачно передразнила она Геннадия Николаевича. Я упарилась отбиваться. Нет, я одного не понимаю. Ты могла хотя бы мне сказать, что едешь домой? И можешь, кстати, мне больше не врать, что между вами нет амурных отношений. Я ничего не говорю про любовь, но то, что этот мужик тебе страшно симпатизирует, у меня лично сомнений не вызывает. – Людмила плюхнулась в плетеное кресло и капризно спросила: – И где мой кофе? Никто меня не любит, не жалеет.

– Я не хотела портить вам настроение. По-моему, всем и без меня было замечательно. Мое отсутствие вам не должно было испортить праздника жизни. Устала я, и спать очень хотелось. А про симпатии не надо, ладно? – почти жалобно попросила Виктория Михайловна. У нее напрочь отсутствовало желание делиться с Людмилой сокровенными мыслями. Тем более что эти мысли носили однобокий, почти ущербный характер и базировались исключительно на ее фантазиях.

– Кофе дай. Будь человеком. Хороший получился вечерок, безбашенный и в то же время ни к чему не обязывающий. Мне понравилось.

– Мне тоже понравилось. Только этот замечательный вечер встречи соотечественников нарушил все наши планы.

– Ну и наплевать. Подумаешь, какая печаль, у нас еще целая вечность впереди. Все успеем, везде побываем. Перенесем отъезд на завтра, а сегодня понежимся на пляже, отдохнем как следует.

– Как, опять? – ужаснулась Виктория Михайловна.

– Да ты меня неправильно поняла. Никаких загулов и встреч с соотечественниками. Хорошего помаленьку. Отпустим прислугу, проведем тихий вечерок дома или просто погуляем по вечернему городу. Ляжем пораньше спать, а завтра на рассвете – вперед и с песней. Отправимся покорять побережье, как планировали.

Так и сделали. Рано утром на следующий день женщины отправились в путешествие. Погода была прекрасная, настроение замечательное. Виктория Михайловна находилась в состоянии радостного возбуждения от всего происходящего. Хотелось улыбаться и петь от счастья. Две привлекательные женщины в шикарном авто совершали автомобильный круиз по побережью Средиземного моря. Это же сказка, мечта, ставшая реальностью. Она испытывала странное чувство. Именно она, а не кто-то другой, ехала по дороге, которую с одной стороны окаймляют воды лазурного цвета, а с другой горы необыкновенной красоты, покрытые невиданной растительностью. Ехала не в туристическом автобусе с группой людей, связанных друг с другом экскурсионным туром, сама по себе, без суеты и нудных речей экскурсовода.

Устали от езды – останавливайся в любом понравившемся месте. Пришло в голову искупаться – пожалуйста. Проголодались – нет проблем. Ресторанчиков здесь пруд пруди. Незнание языка не мешает. Улыбчивые и гостеприимные люди ни разу не обидели невниманием или высокомерием. И в городах и в деревнях встречают как знатных и долгожданных гостей. Цены вполне приемлемые. А уж про сервис и говорить нечего. В самом простом ресторанчике по пять вилок лежит у тарелки, не считая остальной ресторанной утвари. Все блестит и сверкает. Паниковать при виде такого великолепия вовсе не приходится. Все вполне демократично, никакого снобизма со стороны обслуживающего персонала, если ты даже делаешь грубые ошибки. А кухня! Это страна культовых гастрономических изысков. Один хамон чего стоит! Оторваться невозможно. А всего-навсего по-нашему – тривиальный окорок. Про морепродукты и блюда из даров щедрого моря можно целую книгу написать. Их в Испании насчитывается огромное количество. Она раньше и названий-то таких не слышала. Виктория Михайловна никогда не была так счастлива, а еще сопротивлялась, глупая. Не хотела ехать, боялась неизвестно чего. Людмила молодец, и подруга отличная. Если бы не ее напор и несгибаемая воля, сидела бы она сейчас дома, стирала, терла, и никогда в жизни не увидела бы воочию красоты, от которой дыхание захватывает и сердце бьется быстрее.

В голове с удивительным постоянством крутилась навязчивая мелодия про то, что «Коламбия Пикчерз» не представляет. Вот уж не думала, что мотив, который и не интересовал никогда, всплывет в памяти и станет гимном счастья. И чем, скажите, они с Людмилой не голливудские звезды на отдыхе? Красивые, свободные, в шикарном авто с откидным верхом. Мчатся, куда душа прикажет, не зависят от обстоятельств, могут себе позволить любые прихоти на фоне прекрасных гор, чудного моря и сияющего неба.

Виктория Михайловна не успевала фотографировать достопримечательности и восхищаться прекрасной, многоликой страной, в которой перемешалось столько культур и стилей, что картина получалась совершенно фантастическая. Дорога была довольно оживленной, они вовсе не были одиноки на загородной трассе. Подруги ехали около двух часов, перекусили в ресторанчике, немного отдохнули и отправились дальше. Культурная программа у них была обширная, нечего время терять понапрасну.

Ничто и никто не мог омрачить путешествие в мечту. Все получилось именно так, как они задумали, как мечталось и виделось. Находиться все время в состоянии эйфории нормальный человек не может, он просто не выдержит подобного напряжения. От счастья устать гораздо легче, чем кажется. Виктория Михайловна немного подустала от чувств, которые ее переполняли и захлестывали. Любой радости нужна передышка, так уж устроена человеческая натура. А то можно и не выдержать. Хотя умереть от счастья, наверное, лучше, чем от тяжелой и продолжительной болезни. Тоже вопрос спорный. Кому охота отдать концы, когда он счастлив? Обидно и несправедливо.

Не успела Виктория Михайловна удивиться, какие глупые и странные мысли приходят ей в голову и откуда она знает мелодию и слова современной песни, как машина остановилась в каком-то тревожном рывке, заставив Викторию Михайловну чуть ли не коснуться лбом лобового стекла. Сердце екнуло тревожно и жалобно. Непредвиденная остановка не предвещала ничего хорошего. Так оно и было. Пока она глазеет по сторонам на чудные пейзажи, на дороге случилась нешуточная беда. Перед колесами их шикарного автомобиля, буквально в двух метрах, лежал мотоциклист. Одного взгляда хватало, чтобы понять: с парнем случилась беда. Мотоцикл лежал отдельно от хозяина, у паренька правая рука вывернулась, шлем отлетел на обочину. И повсюду рядом с неподвижным телом жуткие кровавые следы. Вокруг несчастного суетились двое черноволосых парней. Господи, спаси и сохрани. Неужели Людмила умудрилась сбить незадачливого мотоциклиста? Виктория Михайловна с ужасом посмотрела на приятельницу. Та сидела неподвижно, судорожно вцепившись в руль и уставившись неподвижным взглядом на пострадавшего.

– Люд, – прошептала непослушными губами Виктория Михайловна. – Это мы мотоциклиста сбили?

– С ума сошла? – Людмила отпустила руль и чуть не подскочила от возмущения. – Кто-то до нас постарался и смылся, гад трусливый. Кажется, парню уже не помочь. Черт, – выругалась она от души. – Только не хватало с полицией объясняться. Что ж так не везет?

Виктория Михайловна облегченно вздохнула. Нет, не все так плохо. Хотя трасса опустела, как по заказу. Кроме них и этой совсем невеселой компании вокруг нет ни одной живой души.

Женщины, еще толком не опомнившись от шока, выскочили из машины и бросились к пострадавшему. Мысль о несчастье и экспансивная речь горячих парней мешали соображать. Испанцы кричали, махали руками, одним словом, вели себя неадекватно. И это вместо того, чтобы вызвать полицию и «скорую помощь». Странные какие-то люди. От шквала незнакомых слов и напора эмоций подруг заклинило. Само сознание того, что они в чужой стране, без знания языка и законов, – не прибавляло оптимизма. Людмила не была виновата в этом проклятом дорожно-транспортном происшествии. Но каким образом они сумеют доказать свою правоту? Свидетелей на загородной дороге нет, кроме суетливых и очень громких приятелей незадачливого гонщика. Местные законы для обеих – лес густой. Обе женщины склонились над телом пострадавшего. Может, не все так плохо? Виктория Михайловна протянула руку к шее мотоциклиста, но пощупать пульс не успела, получив по кисти руки увесистый шлепок от подруги.

– Ты что, окончательно чокнулась? – зашипела Людмила страшным шепотом.

Виктория Михайловна непонимающим взглядом уставилась на Людмилу.

– Не хватало еще, чтобы отпечатки твоих пальчиков обнаружили на теле, ты этого добиваешься? Да мы с тобой не отмоемся потом ни в жизнь. Пусть парню его друзья помогают. Я лично не желаю сидеть в тюрьме. Даже испанский вариант меня не прельщает. И тебе не советую. По-моему, самое разумное – делать отсюда ноги, и поскорее.

Пока подруги пытались разобраться в ситуации и соображали, что делать, горячие молодые люди времени не теряли. Не успели дамы прийти в чувство, как мертвый мотоциклист волшебным образом вернулся к жизни, с ловкостью отличного наездника оседлал своего железного коня и был таков. Даже вывернутая страшным образом рука не помешала. Дамы проводили изумленными взглядами удаляющегося на предельной скорости «мертвеца», который две минуты назад был распластан в немыслимой позе на асфальте и не подавал признаков жизни, и, словно по команде, повернулись к брошенной машине.

Всех участников автодорожного шоу словно ветром сдуло. То, что это представление оказалось хорошо организованным спектаклем, уже не вызывало ни малейших сомнений.

– А кровь? – изумленно пролепетала Виктория Михайловна. События развивались так стремительно, что она никак не могла осознать, что их самым подлым образом обманули.

Людмила недолго думая нагнулась, чиркнула пальцем по кровавому пятну, поднесла руку к носу и принюхалась.

– Кетчуп, элементарный кетчуп, подруга. Нас уделали, дорогая, как несмышленышей ясельного возраста. Ай да пройдохи, ай да гады! Быстро к машине. Весь спектакль был подстроен не для того, чтобы повеселиться. Ограбили нас, чует мое сердце, наверняка ограбили.

Женщины попали в беду, и размеры катастрофы еще предстояло уточнить. Их развели и ограбили самым элементарным способом. Все оказалось просто до тошноты. Неизвестно, когда их выследили местные мошенники, но итог оказался крайне неутешительным. Из машины сперли все, что можно. Кинокамера, фотоаппарат, куртки, дорожная сумка с вещами, магнитола варварским способом выдернута из гнезда. Но самое страшное открытие было впереди. По сравнению с ним все потери бледнели и отходили на сорок восьмой план. Шустрые испанские бандюги украли дамскую сумочку Виктории Михайловны, которую она впопыхах неосмотрительно оставила на сиденье. А там, кроме денег, находились все документы. Паспорт и билет на историческую родину.

Оказаться в чужой стране без паспорта – не катастрофа, это проклятие. До конца отпуска оставались считаные дни, и что делать в такой ситуации – было непонятно. Стало страшно. Счастье в один миг превратилось в беду. Без паспорта ты кто? А никто. Билет на самолет купить невозможно, пересечь границу, и не одну, – тем более. В мгновение ока все красоты и прелести потускнели, а дальнейшее существование потеряло смысл. Викторию Михайловну бросило сначала в жар, потом в холод, и только после этих трансформаций она, наконец, разрыдалась. Оставался один выход – утопиться в Средиземном море и избавить себя от мучений таким нехитрым способом.

– Не реви, – строго приказала Людмила. Она сама была расстроена до невозможности и понимала сложность положения, но надо было успокоить Вику. Слезы и тяжелая голова – плохие союзники. Надо было думать, что делать и каким образом действовать дальше, а не рыдать.

– Ты с ума сошла? Что мне делать? Куда идти? Кому жаловаться? Это же полная катастрофа. Я не смогу выехать из страны без паспорта, – сквозь безудержные рыдания еле-еле выговорила Виктория Михайловна.

– Ничего. С людьми и похуже ситуации происходили. Нечего рвать волосы на голове, надо думать и искать выход. Подумаешь, проблема. Поживешь как белый человек на вилле, пока документы не восстановишь.

– Тебе легко говорить. Ты не работаешь, а у меня положение хуже губернаторского. И на работе без году неделя, и защитников нет. Что мне делать?

– Вот за что я уважаю интеллигенцию? За способность мыслить логически, – расхохоталась Людмила. – Тебе само провидение предоставило защитника на блюдечке с голубой каемочкой. Ты просто слепая от рождения, потому не понимаешь, как тебя судьба балует. У тебя под боком господин Балканский собственной персоной. Во-первых, он фигура такой величины, что запросто поможет тебе решить все проблемы с документами. А во-вторых, он твой работодатель и начальник, что само по себе решает проблемы, связанные с твоим вынужденным отсутствием на работе. Мужик он вполне реальный. Неужели у него рука поднимется выгнать на улицу женщину, попавшую в такую ситуацию? А если поднимется, фиг с ним. Работа для женщины вообще полная фигня. Нашла о чем горевать. Новую найдешь, еще лучше.

Виктория Михайловна плакала взахлеб, как в детстве от глубокой обиды. Одна, не считая Людмилы, без документов и знания языка – в чужой стране… Врагу не пожелаешь. И при этом надо идти в полицию или непонятно куда, объяснять ситуацию, искать переводчика, отправляться на прием в посольство, снова все объяснять. Сколько это времени займет, чем закончится? И это не предел. Она тут вообще на птичьих правах. Хорошо, если ей позволят остаться в гостеприимном доме на энное количество времени, а если нет? Что тогда делать? Весь обратный путь Виктория Михайловна умывалась слезами. Откуда только что бралось. Выхода из создавшейся ситуации она не видела. Будущее представлялось страшным и непредсказуемым. Все Людмилины увещания не производили впечатления. Нынче она поняла, что такое шоковое состояние. Голова была пуста и гудела, словно колокол. Ни одной позитивной мысли на ум не приходило. Ужас и отчаяние сковывали тело, мешали думать. Она впала в полную прострацию, соображала с трудом. Оставаться вынужденной эмигранткой в Испании не было ни малейшего желания, домой ей путь был заказан на неопределенное время. Денег у нее осталось, как говорится, кот наплакал.

Дорога в обратную сторону показалась печальной до крайности. Доехали до первого населенного пункта. Людмила достала разговорник, припарковалась у какого-то магазинчика и попыталась выяснить у первого встречного, где находится полицейский участок. Разговор, а точнее, напрасные попытки объясниться результата не дали. Не помогла и оживленная, экспрессивная жестикуляция. Обалдевший испанский гражданин не мог взять в толк, чего от него пытается добиться разъяренная, неадекватная иностранка. Поначалу доброжелательное и внимательное выражение его загорелого лица постепенно менялось и в конце концов стало мрачным.

Разъяренная неудачной попыткой, Людмила вернулась в машину.

– Надо ехать домой. Здесь мы ничего не добьемся. Моя твоя не понимай.

– А там что изменится?

– А там у нас есть замечательный дворецкий Алекс, который живет в Испании много лет, свободно говорит на трех языках и сумеет в полиции членораздельно объяснить, что нас подло ограбили.

Глава 11

Начались хождения по мукам с испанским колоритом. Алекс, как только увидел женщин, вернувшихся из вояжа по побережью не вовремя, ситуацию понял сразу. После эмоционального рассказа о происшедших событиях не сказал ни слова, только вздохнул обреченно, но тактично не стал напоминать, как учил их держать нос по ветру, объяснял, что мошенников и прохиндеев здесь можно встретить пусть не на каждом шагу, но довольно часто. Скорбная троица отправилась в центральный городской участок национальной полиции. Мудрый дворецкий был уверен заранее, что дело швах. Девяносто девять процентов из ста, что грабителей не найдут, даже если будут искать. Но выхода не было, документы надо было восстанавливать, и неплохо было бы разобраться, каким образом это сделать. Встретили их в полицейской конторе вежливо, но особой радости не проявили. Прием вела женщина средних лет, довольно симпатичная и поначалу весьма доброжелательная, только форма удивительно не шла этой испанской матроне. Вся она была такая мягкая, домашняя, что походила на кого угодно, только не на стража закона. Чем дольше говорил Алекс, тем более скучным становилось лицо женщины в полицейской форме. Удивительно, у всех служителей Фемиды, независимо от страны и национальности, как только случается беда, лицо приобретает одинаковое выражение. Виктория Михайловна сразу вспомнила следователя, который приходил к ней в больницу. У него поначалу были такие же грустные глаза и обреченность во всем облике, как у этой испанки. После того как Алекс замолчал, матрона произнесла короткую фразу, встала из-за стола и вышла из комнаты.

– Алекс, не молчи. Что она сказала? – Поскольку Виктория Михайловна находилась в состоянии горюющей сомнамбулы, Людмила взяла ответственность за происходящее на себя. К тому же ей легче было общаться с дворецким, которого она знала много лет. Если честно, этого сдержанного и воспитанного человека Виктория Михайловна не понимала и чуток побаивалась. Но все равно, огромное ему спасибо за помощь. Что бы они делали без него? Алекс оказался неоценимым не только как дворецкий, он был еще и переводчиком, и представителем их интересов.

– Она сказала, что дело не в ее компетенции, пошла за начальником, – добросовестно доложил Алекс.

– И тут сплошная бюрократия, – возмутилась Людмила. – Ничего без начальства решить не могут. Вот уроды. В жизни не поверю, что наш случай единственный и неповторимый. Наверняка они сталкивались с подобными вещами.

На страстную тираду Алекс отреагировал просто – сделал удивленное лицо и развел руками. Виктория Михайловна не реагировала никак, потому что лишилась способности соображать и находилась в полной прострации от ужаса. Надо же было умудриться попасть в историю на старости лет!

Женщина-полицейский вернулась вместе с начальником довольно скоро. Опять Алексу пришлось повторять свой рассказ. Подруги сидели затаив дыхание. Начальник на протяжении повествования дворецкого недовольно качал головой, морщил нос, тяжело и часто вздыхал, хмурил брови и характерным жестом раздраженного человека потирал нос. И дураку было ясно, что человек страшно не доволен происходящим и вряд ли готов бросить свои дела и рвануть на помощь сумасшедшим туристкам, попавшим в беду. Виктория Михайловна поняла сразу, что здесь ей вряд ли помогут. Для этого не нужно было быть классным психологом или крутым физиономистом. Потом полицейский нехотя взял какую-то толстую книгу со стола, полистал, нашел нужную страницу, вооружился ручкой, что-то написал на листочке и протянул его Алексу. После этого, недовольно покряхтывая, вынул из ящика стола анкету, которую Алекс заполнил довольно быстро под диктовку Виктории Михайловны. На этом все процедуры завершились. Прием был окончен. Троица вышла на улицу.

– Алекс, что ты молчишь? Говори. Моя девушка сейчас в обморок упадет, ты что, не видишь, в каком она состоянии? – Людмила страшно волновалась, хотя пыталась скрыть переполняющие ее эмоции.

– Ситуация следующая, милые дамы. Для того чтобы восстановить паспорт, надо обращаться в российское посольство. Мне дали все адреса и телефоны. Посольство находится в Мадриде, есть еще российское консульство в Барселоне. Других вариантов нет. Барселона, конечно, ближе, но мне кажется, нужно ехать в Мадрид. Хотя для начала надо дозвониться в оба места.

– Вот спасибо, а то мы без них не знали, куда обращаться, – возмутилась Людмила. – А разбойников с большой дороги они собираются искать, или как? Между прочим, нас ограбили. Там видеокамера была, вещи фирменные, фотоаппарат. Это тоже кое-чего стоит, про документы и деньги я не говорю.

– Они объяснили, что это практически невозможно, – почти флегматично проронил Алекс.

– Что значит невозможно? Они тут за что зарплату получают? За красивые глаза? – Костромина разбушевалась не на шутку.

– Видите ли, Людмила. Происшествие произошло в другой провинции, это не их епархия. К тому же свидетелей у вас нет, приметы преступников слишком расплывчаты, время упущено. Эти молодцы уже наверняка очень далеко, может быть, за границей. Шансов отыскать грабителей практически никаких. В общем, говоря по-русски, дело «висяк» или «тухляк», как вам больше нравится.

– Все мне очень нравится. Европа, блин. А еще орут на каждом углу, что Испания самодостаточная и открытая страна. Такой же бардак, как у нас в России. Все глотку дерут. Не такие, как все. А как дело доходит до подробностей, так в кусты. Не их епархия. Я валяюсь. Демократы хреновы. А как нужно конкретно помочь человеку, все с удовольствием ныряют в кусты с доброй европейской улыбкой на устах.

Можно было бушевать, выкрикивать возмущенные и справедливые слова, топать ногами, ругаться, проклинать все на свете. Только смысла в этом не было никакого. Если только пар лишний выпустить. И сколько бы Людмила ни возмущалась бездеятельностью и равнодушием органов власти страны, изменить ситуацию этот маленький бунт был не в силах.

Виктория Михайловна прокляла тот день и час, когда согласилась изменить нормальный ход вещей. Что ее так на старости лет расшатало? Сидела бы тихохонько в своей библиотеке, составляла каталог новых поступлений и получала бы от процесса маленькое удовольствие. Она не сделала ничего из ряда вон выходящего, не нарушила закон, никого не убила и не ограбила, не увела мужика из семьи, она просто выехала на отдых за рубеж. Миллионы россиян ездят сегодня за границу, и для них такой поступок катастрофой не заканчивается. Видимо, вся проблема в ней. Не успела она себя почувствовать независимой и счастливой женщиной, как жизнь самым суровым способом намекнула, что подобный образ жизни не для нее. Поперлась со свиным рылом в калашный ряд. И получила по полной программе. Она во всем винила только себя. Не жила, как крутая новая русская, нечего было начинать. Мечтала бы дальше о дальних странах и необыкновенных путешествиях. Дешевле бы обошлось. А нынче, нарушив правила, столкнулась со страшной действительностью – и что? Счастлива? Да, была, но совсем недолго. Несколько дней. Неужели это справедливо? Прикоснуться к мечте – и сразу попасть в кошмарную ситуацию.

Надо ехать в Мадрид, идти на прием в российское посольство, объяснять, что она ни в чем не виновата. Спасибо Людмиле, что есть крыша над головой, но это не может продолжаться бесконечно. Сколько понадобится времени, чтобы восстановить документы? Неделя, две, месяц? А каким образом жить все это время в чужой стране?

Людмила болтала без остановки и с необыкновенным оптимизмом. С ней все понятно. Старается поддержать подругу в трудную минуту. Только от этого не становилось легче. Если разобраться, ее нынешнее положение хуже губернаторского, несмотря на то что она живет на прекрасной вилле и за ней ухаживает прислуга. Она на сегодняшний день заложница, и с этим ничего не поделать. Все летит к чертовой матери. Сколько угодно можно наслаждаться красотами Средиземноморья, нежиться под ласковым солнышком и получать утренний кофе в постель, но что ее ждет, когда она вернется домой? С работы попрут наверняка. И что делать дальше? Возвращаться в родную библиотеку? Думать об этом не хотелось. Все бодрые слова утешения пролетали мимо ушей. Людмиле было проще. Она человек другой формации, у нее свои взгляды на жизнь.

Оставшаяся часть дня прошла вяло и непонятно. Подруги каждые пять минут пытались дозвониться в российское посольство. В результате получили вежливый и крайне равнодушный ответ равнодушного клерка, что прием по подобным вопросам предусмотрен два раза в неделю. Несгибаемого функционера не смутили женские слезы и неординарность ситуации. Разговаривал он как работ и вел себя так же. К тому же это металлическое чудо сообщило, что для подтверждения личности потерпевшей необходимы определенные документы типа военного билета или водительских прав. В противном случае необходимы два свидетеля, которые смогут подтвердить личность пострадавшей. Хорошие законы, а главное, гуманные. Ни военного билета, ни водительских прав у Виктории Михайловны не водилось.

К счастью, была ксерокопия паспорта. Она не помнила, почему сделала ксерокс, но как выяснилось, поступила крайне предусмотрительно.

Умываясь горючими слезами, Виктория Михайловна отправилась в спальню. Сна не было ни в одном глазу. Она бы отдала все сокровища мира, чтобы перенестись из шикарной спальни в бело-розовых тонах в свою скромную квартиру на родной диванчик. Сумасшедший год. Как начался, так и продолжается. Жила всю жизнь скромно и тихо, а тут, начиная с первого дня, год преподносит подарок за подарком. При этом она ничего не желала, не загадывала и никаких усилий не прикладывала, пытаясь изменить собственную судьбу. На календаре всего лишь начало июня, а приключений на ее голову свалилось столько, – не сосчитать. В этот странный год жизнь напоминает фантастический многосерийный фильм, при этом совершенно непонятно, чем все приключения закончатся. Со стороны это может показаться довольно интересным и занимательным, но лично ей подобные катаклизмы удовольствия не доставляют. Она не привыкла жить сверхсильными ощущениями. Ей было необходимо, чтобы все было понятно, ясно и не сулило непредвиденных ситуаций, из которых приходится выкарабкиваться, сдирая кожу в кровь и сжигая последние нервы.

Наревевшись от души, она провалилась в тяжелый сон, но спасения это не принесло. Виктория Михайловна просыпалась каждый час. Снились сплошные кошмары. Самое удивительное, что кошмар не кончался, а продолжался, словно многосерийный фильм без конца и без начала, и непременно с того места, которым закончился до очередного пробуждения. Она все время бежала по шоссе, пытаясь скрыться от ужасного окровавленного Деда Мороза, который гнался за ней на мотоцикле. Умирая от жары, она еле двигала ногами, сердце выскакивало из груди, ужас сковывал тело. Она отдавала себе отчет, что все это полный бред и просто сон. Откуда взяться Деду Морозу в Испании, здесь уместнее был бы Санта-Клаус, но от этого страх не исчезал, а только становился сильнее, нарастал и сводил с ума. Спасения не было. С одной стороны дороги поднимались отвесные горы, на которые мог вскарабкаться только человек-паук, а с другой – был почти вертикальный обрыв. Дед Мороз хохотал так, что этот ужасный звук заглушал рев мотоцикла и парализовывал. Борода развевалась по ветру, со лба лилась кровь, перемешанная с кетчупом. Ужасный преследователь между приступами холодящего кровь хохота выкрикивал угрозы и слизывал жуткую ало-красную смесь с губ. Проснувшись от собственного крика в третий раз, Виктория Михайловна решила больше не рисковать. Пусть лучше будет бессонная ночь, чем такой сомнительный отдых. Одевшись, она тихонечко выскользнула из спальни, спустилась вниз, вышла из дома и села в плетеное кресло-качалку у бассейна. Как бы было здорово, если бы с ними не случилась эта скверная история. Теплая ночь, звездное небо, тишина, покой, благоухание цветов. В саду умиротворенно журчал декоративный фонтанчик. Птички ночные щебетали ласково и ненавязчиво. Жить бы и радоваться. Но, видать, не судьба.

Виктория Михайловна не услышала шагов, она была в полной уверенности, что в доме все спят и ее ночная вылазка никого не потревожит. Совершенно неожиданно, так что она даже не успела сообразить, как это произошло, рядом с ней появился Алекс. Он, ни слова не говоря, накрыл ее колени пледом и поставил на столик поднос, на котором поблескивали два бокала с коктейлем. Один из них Алекс протянул Виктории Михайловне, которая была вынуждена принять неожиданный подарок.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, – мягко проговорил он. – Хотите поговорить?

– Почему вы не спите? – удивилась Виктория Михайловна. Вопрос заботливого дворецкого немного шокировал. Хорошо, что вокруг была полная темнота и не видно ее заплаканного лица. Она не рассчитывала, что ей составят компанию. Тем более мужчина.

– Пустое, – махнул рукой Алекс. – На самом деле я часто не сплю по ночам. Это самое мое любимое время суток.

– Почему? – удивилась Виктория Михайловна.

– Думается хорошо, никто и ничто не мешает. Воздух ночью совсем другой, он словно пропитан тайной, вы не замечали?

– Алекс, а вы родом откуда?

– А почему вы спрашиваете об этом?

– Вы отлично говорите по-русски, по-испански, прекрасно владеете английским. С одной стороны, вы европеец и имя у вас такое, как бы это правильно сказать, интернациональное… С другой – совершенно русский характер. Вы человек загадочный.

– Да какие там загадки. Чем-чем, а уж тайнами моя биография не блещет. И происхождение вполне внятное. Из России я, конечно. Вернее, из Советского Союза. А если быть точным, родился и вырос в Ленинграде.

– И давно вы в Испании живете?

– Лет двадцать. Нет, если быть абсолютно точным, шестнадцать с половиной.

– Не жалеете?

– О чем? Вы, Виктория Михайловна, женщина совершенно очаровательная, но, как я понял, извините, довольно наивная. Не обижайтесь, это самый большой комплимент, на который я способен. О чем я могу жалеть? О том, что защитил диссертацию и вынужден был печатать свои работы под именем выживших из ума корифеев-долгожителей от науки? О том, что мой еврейский профиль возбуждал дураков и сволочей всех мастей? Мне не о чем жалеть. Я свободный человек. Поскольку я немножко поэт и философ, у меня появилась возможность жить так, как я хочу. У меня имеется чудесная возможность думать, писать, размышлять по ночам. Я один из немногих, кто может назвать себя по-настоящему счастливым человеком.

– А семья, дети, любовь?

– Это все понятия относительные.

– Вот тут я с вами могу поспорить.

– Давайте поспорим. Только я глубоко убежден, что человек по сути своей одинок. Он может себя тешить иллюзиями. Бороться за счастье, как он это понимает или каким образом ему внушили в детстве. Но на самом деле все это суета сует. Для того чтобы по-настоящему осознать свое предназначение в мире, не нужна любовь в том смысле слова, как ее трактуют люди. А дети, не спорю, – это, безусловно, прекрасно и замечательно. Только многие в родительском ажиотаже не понимают простой истины – как только ребенок родился, он уже личность. Особенная, единственная, неповторимая. Грудной ребенок, конечно, нуждается в определенном уходе. Но он все равно не ваша собственность. Он, еще не научившись самостоятельно питаться и не успев подружиться с горшком, уже личность. А родители в своем эгоизме не видят простых вещей и не понимают жизненных истин. Они диктуют свои правила, довлеют над неокрепшим сознанием и калечат таланты на корню. Хотя при этом ими движут самые искренние чувства и мысли. Я вижу, что вы со мной не согласны. Хотите, я приведу вам простой пример?

– Хочу.

– У вас сколько детей?

– Двое. Сын и дочка.

– Вспомните, Виктория Михайловна, ваши дети были похожи друг на друга с первого дня жизни? Я не имею в виду физическое сходство, характеры, поведение.

– Я, кажется, поняла, о чем вы говорите. Нет, дети были совершенно разные. Это правда.

– Вот, это очень важно, что вы согласились. Я в своей теории не сомневаюсь, и мне лично не нужны доказательства.

Алекс продолжал развивать теорию, Виктория Михайловна мысленно не соглашалась со многими вещами, но сказать, что собеседник неинтересный и ординарный, было бы несправедливо. Нынешней ночью все теории дворецкого и философа по совместительству отвлекли ее от мутных и тяжелых мыслей. Человек проявил невиданную заботу о женщине, попавшей в беду. За ней никогда в жизни никто так не ухаживал, не накрывал легким шерстяным пледом коленки, не приносил коктейль и кофе. Незаметно наступил рассвет. Речь Алекса, насыщенная стихами и философскими измышлениями, убаюкала Викторию Михайловну не хуже сладкой колыбельной. Она не заметила, как задремала.

Когда она проснулась, не сразу поняла, что же это было. То ли все ей приснилась, то ли она на самом деле провела остаток ночи у бассейна, коротая время в разговоре с приятным собеседником. Она лежала на своей кровати, отдохнувшая, полная сил, а на часах – батюшки-светы! – десять часов утра. Все ночные кошмары остались позади.

Но она точно помнит, как беседовала с Алексом. Это что получается? Она уснула, и совершенно чужой мужчина нес ее на руках в спальню? На второй этаж? Какой кошмар. Немного поборовшись с нахлынувшими на нее чувствами, она приказала себе думать, что все ее ночные приключения ей приснились, и не более того. С другой стороны, странно, что ее никто не беспокоил в довольно позднее время. Что-то было не так.

Виктория Михайловна встала в твердой уверенности, что страдать и киснуть в сложившейся ситуации – последнее дело. Надо было брать себя в руки и решать навалившиеся проблемы. Она поднялась с постели и отправилась в душ.

Через сорок минут спустилась вниз в полной боевой готовности. Контрастный душ, легкий макияж, осталось выпить чашку кофе. В гостиной ее ожидал сюрприз, от которого Виктория Михайловна чуть не свалилась с последней ступеньки шикарной винтовой лестницы: на уютном диванчике сидели двое и прихлебывали из чашечек черный кофе, от запаха которого кружилась голова. Она не удивилась, если бы собеседником ее приятельницы в столь раннее время оказался какой-нибудь местный полицейский чин. Это выглядело бы вполне закономерно. Но не тут-то было. Костромина, как всегда, пошла собственным путем. Ну что за характер у Людмилы? Оторви да выброси.

Пока Виктория Михайловна страдала, умирала и возрождалась, Людмила недолго думая связалась с самим господином Балканским и обратилась к нему за помощью. Виктория Михайловна вспылила. С какого перепугу финансовый магнат придет на помощь простым людям? Это вам не в прихожей валяться в новогоднюю ночь в пьяном виде. Ей совсем сейчас не нужен был этот странный господин, который поселил в ее душе беспокойство. Виктория Михайловна попыталась отступить, но было поздно, ее неуверенное топтание на ступеньках роскошной лестницы заметили все. Подняться наверх, словно ничего не случилось, было бы верхом глупости. Пришлось спуститься в гостиную. Хотя, видит бог, ей не нужна была чужая помощь. Она успокоилась и приняла решение ехать в Мадрид самостоятельно. Поезда ходят, ей не семнадцать лет. Ну, случилась беда – и что? Надо решать вопросы по мере их поступления. Ничего хорошего в сложившейся ситуации не было, но она женщина взрослая и способна сама разобраться с проблемами. Все решаемо. В конце концов, рядом всегда предупредительный Алекс.

– Доброе утро, здравствуйте, – тихо произнесла Виктория Михайловна, понимая, что отступать некуда.

Заговорщики, по-другому нельзя было назвать эту довольно странную парочку, встрепенулись и ответили в унисон: «Доброе утро». Как добросовестные пионеры на утренней линейке. Сговорились, не иначе. Впервые в жизни Виктория Михайловна разозлилась по-настоящему. Для этого не было особых причин. По жизни ее еще не так обижали и не просили прощения. Но почему-то сейчас ей не нужна была жалость Балканского. Что-то заклинило в голове, скорее всего от неожиданности, и Виктория Михайловна повела себя довольно странно. Призвав все силы небесные на помощь и внезапно вспомнив ночные комплименты Алекса-философа в свой адрес, она с независимым видом женщины, которая очень хорошо знает себе цену, прошла к креслу у журнального столика. Села в него по-светски красиво и небрежно, по крайней мере, ей так казалось, положила руки на мягкие подлокотники, переплела ноги замысловатым кренделем и произнесла капризным тоном, не узнавая себя: «Где мой кофе?» Словно она всю жизнь жила на вилле и не привыкла, чтобы ее прихоти не удовлетворялись. Она одна знала, чего ей стоило вести себя столь вызывающе. Сердце-предатель ухнуло куда-то вниз, как только она увидела Балканского, и возвращаться, кажется, не собиралось. Кофе прибыл через две секунды, но это не спасло ситуации. Людка обалдела от неадекватного поведения подруги, а Геннадий Николаевич расхохотался как сумасшедший. Актриса она была никакая. Хотела произвести впечатление светской львицы, а получилась комическая миниатюра. Виктория Михайловна решила не сдаваться, хоть на душе кошки скребли. Да, сошла с ума на старости лет. Решила, что имеет право изобразить из себя примадонну. Это самый большой грех, который она умудрилась сотворить в жизни. И никто не имеет права гоготать над ее глупым поступком. А ничего, что финансовый воротила дрых на ее думке в маленькой прихожей в новогоднюю ночь? Он, кстати, тоже кофе в тот вечер просил. Она это хорошо помнит. Какого черта Людмила пригласила его в дом? Предательница.

– Вика, с тобой все в порядке, ты хорошо себя чувствуешь? – Вопрос приятельницы прозвучал тихонечко, с мягкими интонациями, что произвело на Викторию Михайловну возбуждающий эффект. Неужели она выглядит таким образом, что с ней можно разговаривать, как с тяжелобольным человеком? Тоже мне, Армия спасения. Какого черта она приволокла на свою виллу Балканского? Его как раз и не хватало для счастья. Подруга называется. Могла хотя бы предупредить о своей тактике и стратегии. Она после душа, причесана небрежно, накрашена на скорую руку. Если у нее не было никаких шансов обратить на себя внимание Балканского, теперь мечтать стало вообще не о чем.

– Люд, может быть, объяснишь, что происходит? – Виктория Михайловна нервно забарабанила пальцами по подлокотникам кресла.

– Ты не обижайся, пожалуйста. Пока ты спала, возникли некоторые обстоятельства. – Странно, но голос приятельницы был просительным. Обычно она командовала безапелляционно, без тени сомнения, а тут словно оправдывалась. – Вика, все как-то странно получается. Одно к одному. Понимаешь, сегодня рано утром позвонила моя свекровь из Израиля. У нее обнаружили онкологическое заболевание. Ты же знаешь, она человек смелый и решительный. Так вот, она твердо уверена, что дальше медлить не имеет смысла, и считает, что пора рассказать Риточке, кто ее настоящие родители. – Людмила остановилась на секунду, вздохнула и умоляюще посмотрела на Викторию Михайловну. – В общем, ситуация такая, подруга моя дорогая. Свекровь везет Риточку в Москву, чтобы познакомить с родной матерью, то есть со мной. Человечек не виноват, что у него сумасшедшие родители. Девочка выросла и имеет право узнать, наконец, истину, потому как бабушка умирает. Это единственно правильное решение. Они прилетают послезавтра в Москву, и мне надо встретить их достойно. Ты слышишь меня?

Виктория Михайловна, погрязшая в собственных эмоциях и заботах, сразу не сообразила, что происходит. Она давно привыкла к тому, что у Людмилы нет неразрешимых проблем, женщина живет, как дышит, и устроила личное благополучие вопреки всем невзгодам и обстоятельствам. Да, ее лишили семейных радостей, отняли дочь, но это было так давно, что вся эта история превратилась в какую-то привычную реальность. И вот в самый неудачный момент, когда ей необходима помощь подруги, та ее покидает. Слов нет, Людмиле срочно нужно возвращаться в Россию. Это не обсуждается. Господи, неужели Костромина дождалась исполнения своей мечты?

А страшно-то как за подругу. Сумеют мать с дочерью понять друг друга и найти общие точки соприкосновения? Вопрос сложный.

– Людочка, милая моя. Как же я рада за тебя. Ты, главное, не волнуйся. Я уверена, все у тебя будет хорошо. Риточка тебя не осудит, она поймет, вот увидишь. И не думай обо мне. Раз уж все так получается, надо выбирать, что важнее. А я справлюсь. Честное слово, справлюсь. Тебе надо немедленно вылетать домой, – кивнула Виктория Михайловна.

– Ты не дрейфь, подруга. Алекс тебя в беде не оставит. И господин Балканский великодушно согласился помочь. Все будет хорошо. Ты представляешь, скоро я увижу Риточку? Невеста уже. – Что-то подозрительно заблестели глаза у счастливой матери. Еще бы, попробуй справиться с чувствами, когда грядет такое событие.

Потом начался сумасшедший дом. В течение трех часов Людмила умудрилась заказать билет на самолет, еще раз позвонила в посольство, собрала свои вещи и отбыла на родину. Виктория Михайловна осталась в полном одиночестве на чужой вилле в непонятном качестве и полной прострации. Пока рядом была неугомонная подруга, все казалось не так страшно. Теперь надеяться было не на кого. Балканский откланялся еще утром. Помолчал многозначительно и был таков. И то верно, какого рожна ему голову забивать чужими проблемами? Да и чем он может помочь? Он же не министр иностранных дел.

Наступил одинокий вечер, спать ложиться было страшно. Воспоминания о вчерашнем ночном кошмаре не давали покоя. На душе стало муторно, страх копошился глубоко внутри. Виктория Михайловна как сумасшедшая мерила ногами уютную спальню и разговаривала сама с собой. События разворачивались столь стремительно, что она не успевала на них реагировать. Завтра Алекс должен был отвезти ее в Мадрид, чтобы сдвинуть паспортную проблему с мертвой точки. Вторая бессонная ночь измотала совершенно. Виктория Михайловна не могла заставить себя лечь в постель. Остаться одной, без документов и денег – в чужой стране! Она ложилась, потом вскакивала, хваталась за телефон, но вовремя одергивала себя. Ну, позвонит она сейчас детям, и что? Сейчас ей одной плохо, а станет ли лучше, если дети потеряют покой из-за маминых проблем? Хотелось услышать теплое слово, почувствовать, что ты не одна, но разум все-таки брал верх, и она сдержалась, не стала звонить. Когда силы были на исходе, ожил мобильник. Виктория Михайловна глянула на экран. Она ожидала чего угодно. Ей сейчас нужна была поддержка. Было бы здорово, если бы именно в этот момент позвонили сын или дочка. У Людмилы тоже не самый простой случай. Ей свои чувства разделить не с кем. Кто из них? Виктория Михайловна схватилась за телефон, как за спасательный круг. Совершенно напрасно. Новый вызов. Что ж, это не страшно, можно и ответить. Скорее всего, кто-то ошибся номером. Она нажала на зеленую стрелку и произнесла короткое «да».

– Виктория Михайловна, добрый вечер. Надеюсь, вы еще не спите. – Голос Балканского она узнала сразу. Или она все-таки ошиблась, пытаясь выдать желаемое за действительное? Да, нервы – штука серьезная. Что за беспардонная манера начинать разговор, не представившись!

– Не сплю. С кем я говорю, извините? – На всякий случай Виктория Михайловна решила подстраховаться.

– Вас беспокоит Балканский.

– Слушаю вас, Геннадий Николаевич.

– Виктория Михайловна, вы не будете возражать, если я сейчас подъеду к вам?

– Не буду. Только я не очень хорошо понимаю зачем?

– Без красивых предисловий объясняю, не в моем характере бросать людей в беде. Посидим, поболтаем.

– Спасибо, но я не нуждаюсь в помощи. Я справлюсь сама, – твердо ответила Виктория Михайловна.

– Вы уверены? Или это от гордыни?

– Абсолютно уверена, Геннадий Николаевич. Спокойной ночи.

Стало хуже в тысячу раз, хотя до этого звонка казалось, что хуже быть не может. И чего из себя недотрогу строить, тем более что человек просто проявляет элементарное сочувствие? На роду написано чокнутой родиться и чокнутой помереть.

Стены душат. Открытые окна не спасают от духоты. Как назло, кондиционер неисправен, мастер приедет только завтра. Хотелось выйти на улицу. Но там наверняка через некоторое время появится предупредительный Алекс и начнет философствовать. А это точно не для слабонервных. Алекс прекрасный человек, обходителен, внимателен до трепетности, эрудит, полиглот, но уж очень нудный. Говорит, говорит, говорит без остановки. Надо иметь железные нервы, чтобы переносить его в больших дозах. Она сейчас точно не расположена выслушивать его заумные теории, оценивать остроту мышления и говорить комплименты. К тому же завтра они вместе поедут в Мадрид и проведут целый день. Без помощи Алекса она не обойдется. Ночь прошла кое-как, получилась рваной и неспокойной, спала Виктория Михайловна совсем мало и беспокойно.

Но, назло бедам и переживаниям, наступило чудное утро. Солнечное, праздничное, средиземноморское, курортное. Виктория Михайловна чувствовала себя совершенно разбитой. День предстоял не из легких, пора было вставать. Она приняла душ, привела себя в порядок и спустилась вниз. Виктория Михайловна не удивилась, встретив Алекса при полном параде. Он был свежевыбрит, бодр, свеж и, как всегда, предупредителен.

– Доброе утро, Виктория Михайловна, – жизнерадостно поздоровался Алекс. – Завтракать будете?

– Здравствуйте, Алекс, спасибо. Есть совсем не хочется. Я бы кофе выпила.

– Нет вопросов. Пожалуйста, ваш кофе.

– Вы словно волшебник, – улыбнулась Виктория Михайловна.

– Не понял.

– Не успею я сказать, чего желаю, – желание уже выполнено. Вот сейчас, например. Я еще до конца фразу не договорила, а вы уже мне кофе подали.

– А, ну это совсем не трудно, и ничего волшебного в этом нет. Это моя работа.

– Конечно, работа. – Голос Виктории Михайловны предательски дрогнул.

– Не переживайте вы так, Виктория Михайловна, – сочувственно произнес Алекс. – Все будет хорошо. Даже если вам придется пожить в этом доме какое-то время, должен сказать, Салоу – не самое плохое место на земле.

– Спасибо Алекс, я понимаю, только от этого не легче. Нам пора ехать? – Виктория Михайловна поставила кофе на стол.

– У нас еще есть минут двадцать, так что пейте кофе и не волнуйтесь.

Дорога до Мадрида заняла по большому счету не так уж много времени, но часы, проведенные в пути, показались Виктории Михайловне бесконечными. Ее очень волновала предстоящая миссия. Ни в российских, ни в иностранных посольствах ей бывать не приходилось. Так уж сложилось. И она смутно представляла себе, чем может закончиться их визит.

Вопреки опасениям, долго ждать не пришлось. Ее приняли довольно быстро, без лишних проволочек. Приятный молодой человек внимательно выслушал посетительницу, похвалил за предусмотрительно отснятую ксерокопию паспорта и пообещал помочь. Не успела Виктория Михайловна обрадоваться по-настоящему, как услышала слово, которое прозвучало приговором. Ей обещали восстановить паспорт в течение месяца! Непрошеные слезы мелкими противными каплями покатились из глаз по щекам. С трудом она заполнила положенные бумаги и покинула кабинет. Не видя ничего вокруг, прошла по дорожке, миновала калитку и направилась к машине. Хотелось зарыдать в голос, но нельзя было, вокруг же люди.

Навстречу уверенной походкой шагал не кто-нибудь, а сам господин Балканский. Поравнялся с Викторией Михайловной, кивнул вежливо, внимательно посмотрел на ее заплаканное лицо и прошел на территорию посольства. Да что же это делается? Она встречает этого господина в чужой стране чаще, чем в Москве. И при этом – в самое неподходящее время. Зареванная физиономия, красный нос. Красавица, да и только. И какого рожна он ходит за ней по пятам? Но это слишком сильно сказано. Вряд ли Геннадию Николаевичу придет в голову заниматься подобными глупостями. Скорее всего, у него здесь дела, а она со своими проблемами совсем ни при чем. Виктория Михайловна, расстроившись окончательно, села на заднее сиденье. Алекс проявил удивительную деликатность. За всю обратную дорогу лишнего слова не сказал, только посматривал иногда внимательно в зеркальце на грустную пассажирку.

По-хорошему, надо было воспользоваться ситуацией, поговорить с Балканским, объяснить ему, что ей поневоле придется жить в чужой стране целый месяц, а то и больше. Но сил не было. Слишком неожиданной оказалась встреча. И тем не менее поступила она крайне легкомысленно, потому что предупредить человека она была просто обязана.

Глава 12

Наступил тихий скучный вечер, первый из череды долгих одиноких вечеров длиною в месяц. За весь день после возвращения не произошло никаких интересных событий. Если бы не Людмилин звонок из Москвы, вспомнить было бы нечего. Виктория Михайловна от души порадовалась за приятельницу. Людмила, захлебываясь от радости, поведала, что она счастлива по-настоящему, несмотря на довольно печальные обстоятельства. Очень жалко свекровь. Но, видимо, в жизни все так и бывает. Горе и радость ходят рядышком. Наконец, через много лет, судьба смилостивилась над женщиной, лишенной самого дорогого в жизни, и воссоединила близких людей. Хоть Людмила по жизни хандрить не любила, больше хорохорилась и не уставала устраивать собственное благополучие, Виктория Михайловна очень хорошо знала, как та страдала от разлуки с дочерью. Даже не верилось в хеппи-энд, учитывая обстоятельства и сложности биографии. Дочка, как в сказке, оказалась умницей, красавицей, девушкой вполне реальной и исключительно благоразумной. Девочка с необыкновенным мужеством и олимпийским спокойствием выслушала и приняла запутанную историю собственной жизни. Она по-прежнему называла бабушку мамой, но это не имело значения, потому что настоящую маму приняла, поняла и простила. Поплакали втроем, не без этого. Но теперь все отлично. По словам Людмилы, они с дочкой, словно две подружки, не могут наговориться и надышаться друг на друга. Риточка получила юридическое образование, имеет неплохую практику в Израиле, несмотря на молодость. Одна беда – девочка категорически не желает оставаться в России, но Москва тем не менее ей очень нравится.

Какое счастье, что девочка не отвернулась от матери, загнанной в угол безжалостными обстоятельствами. Виктория Михайловна очень радовалась за Людмилу. Звонок помог немножечко отвлечься от собственных унылых мыслей. Чего она так нюни распустила? Вон что пришлось пережить Людмиле! Да по сравнению с ее приключениями и бедами сегодняшнее положение, которое она считала катастрофическим, яйца выеденного не стоит. Она, в конце концов, находится не в самой плачевной ситуации. Ей не приходится бродить по улицам в поисках крова, еды и работы. Она живет в прекрасном доме в одном из лучших курортных городов испанского Средиземноморья, как королева. Никто ее из рая земного не гонит. Прислуга предугадывает любое желание, старается угодить и успокоить расшатанные нервы гостьи. Когда-нибудь все благополучно закончится, она вернется домой. И нечего рвать на себе волосы. Бывает и похуже. Надо, наконец, набраться мужества, перестать страдать и взять себя в руки. Не девочка, чай, и нечего сходить с ума понапрасну. Надо попробовать подойти к вопросу философски. А если то, что она считает несчастьем, лишь другая сторона медали? Вдруг судьба расщедрилась и вознаградила ее столь неординарным способом за годы тусклой жизни? Как знать. Да, общение с Алексом даром не прошло. Так и тянет не в ту сторону.

Ничего-ничего, надо сесть, хорошенько подумать, как с пользой провести оставшиеся дни, – и жить строго по составленному плану. Тратить время понапрасну сродни преступлению. Страна вполне благополучная, спокойная. Ничто ей не мешает походить по музеям и познакомиться с достопримечательностями. Итак, решено. С утра у нее будет культурная программа. Днем, после обеда, – на пляж, она будет ходить в ту самую уютную бухточку, где они бывали с Людмилой. А вечера можно будет проводить в саду наедине с книжкой или в милых беседах с дворецким-философом.

Оставался один щекотливый момент. Необходимо было позвонить Балканскому, пока он не уехал, объяснить, что она не сможет в ближайшее время приступить к исполнению рабочих обязанностей. Но с этим она немного подождет. Ей необходимо успокоиться и собраться с силами. Мужества пока не хватало. Так уж получилось, что Геннадий Николаевич не просто ее начальник и работодатель. Пора было признаться хотя бы самой себе, что встреча с ним изменила многие ее представления о жизни и взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. А самое главное, он ей нравится так сильно, что страшно становилось. Она ничего не знала о нем. Все сведения сводились к отрывочным фрагментам, которые она собирала по крупицам. Но самое интересное – для нее совершенно не важно было, женат, например, Балканский или нет. Не важно было, заметил ли, запомнил ли он, что на свете существует немолодая, закомплексованная, несуразная женщина – Плотникова Виктория Михайловна. Как назло, обстоятельства сводят их диковинным образом как раз тогда, когда она выглядела ужасно или вела себя неадекватно. Виктория Михайловна неожиданно разозлилась на себя. Старая клуша. За всю жизнь кокетничать и строить глазки не научилась.

Потянулись долгие дни вынужденного безделья. Виктория Михайловна строго следовала пунктам своего плана. Она бросила все силы на изучение культуры страны, добросовестно посещала музеи, съездила на экскурсию. Душевное спокойствие от этого не восстанавливалось. Кому рассказать, не поверят и поднимут на смех. Во как бывает! Одна, свободная, здоровая, проживает на шикарной вилле испанского курорта, где ее обслуживают по высшему разряду и предупреждают любые ее желания. А в результате – глубоко одинока и столь же несчастна. И поделать с этим ничего нельзя, как ни старайся. Постоянно терзал один и тот же назойливый вопрос: «Что будет потом, когда она вернется домой?»

На третий вечер «счастливой» жизни она твердо решила: хватит трусить – и дала себе слово, что сегодня обязательно позвонит Балканскому. Пока она боролась со своей нерешительностью, раздался звонок. Не взглянув на дисплей, Виктория Михайловна ответила. Обычно в это время звонили или дети, или Людмила. Они молодцы, не давали ей хандрить, поддерживали изо всех сил. В трубке раздался голос, который Виктория Михайловна мечтала услышать больше всего на свете – и в то же время боялась. Батюшки, звонил господин Балканский, лично. Не ожидавшая подобного сюрприза, она оглохла, ослепла, онемела и перестала дышать. Некоторое время пребывала в полной прострации. Из полуобморочного состояния ее вывел голос Геннадия Николаевича, в котором прорезались озабоченные нотки. Слов она не понимала, но это ничего не значило. Он звонил сам, не важно зачем и почему. Главное, звонил. Тревожные интонации вернули ее к действительности. Виктория Михайловна сумела взять себя в руки, хотя по количеству затраченной нервной энергии простое действие можно было со всей объективностью приравнять с самому геройскому подвигу. Ей еще повезло, что она в этот момент сидела в уютном кресле-качалке. А то обморок был бы обеспечен.

– Виктория Михайловна, добрый вечер. Это вас Балканский беспокоит, узнали?

– Здравствуйте, Геннадий Николаевич, конечно узнала. Слушаю вас. – Виктория Михайловна соблюдала правила игры и произносила нужные слова машинально, по инерции, как хорошо обученный попугай. В голове бушевал ураган невиданной силы и мешал соображать. Еще спрашивает, узнала ли она его. Да она узнает его голос из тысячи!

– Я нахожусь недалеко от вашего дома. Вы не будете возражать, если я заскочу к вам ненадолго? Нанесу визит. – Вежливо, спокойно, без эмоций, на правах старинного знакомого. Как будто подобные разговоры между ними случались не раз.

– Да, конечно. – Виктория Михайловна была настолько ошарашена неожиданным звонком, что других слов у нее не нашлось.

– Что ж, отлично, минут через десять я буду. Предупредите, пожалуйста, охрану, чтобы меня пропустили, – попросил Геннадий Николаевич и отключился.

Виктория Михайловна запаниковала не на шутку. Сейчас, через несколько минут, сюда пожалует собственной персоной господин Балканский. Как ужаленная, сама не ожидая от себя подобной прыти, она вскочила с кресла, рассыпала рекламные журналы и брошюры и помчалась искать вездесущего дворецкого. Только Алекс со своими рассудительностью и истинным профессионализмом поможет сохранить спокойствие и примет гостя, как полагается. Алекс не заставил себя ждать. Она встретила его в коридоре.

– Алекс, у нас через несколько минут будут гости, вернее, гость, – исправилась Виктория Михайловна. – Скажу сразу, от этого человека зависит моя дальнейшая судьба.

– Я очень рад за вас, Виктория Михайловна, буду счастлив познакомиться с вашим женихом, – торжественно произнес дворецкий.

Виктория Михайловна превратилась на секунду в соляной столп, а потом широко улыбнулась, на душе стало легко-легко. Довела себя до такого состояния, что объяснить человеку ситуацию не может. Бедный Алекс, даже побледнел от волнения.

– Алекс, что вы! Вы меня неправильно поняли, или это я все запутала. Никакой он мне не жених. Это мой самый главный начальник, который может казнить, а может помиловать. Человек занимает значительный пост в Москве, вообще он очень серьезный, и я трушу, если честно. От его визита зависит моя дальнейшая профессиональная деятельность. У меня очень хорошая работа, и я ею дорожу. Мне совсем не хотелось бы потерять свое место из-за моих испанских неприятностей. Надо принять босса по высшему разряду.

– Виктория Михайловна, обижаете. Все будет на высшем уровне. – Алекс кивнул утвердительно и отправился отдавать распоряжения. Виктория Михайловна вернулась в гостиную, собрала с пола журналы и села на диван. В кресле-качалке, конечно, удобней и гораздо уютнее, но расслабленность и нега моменту не соответствуют. Ждать долго не пришлось.

Балканский вошел в гостиную, Виктория Михайловна встала навстречу высокому гостю. Обменялись приветствиями. Беседа началась по-светски сдержанно. Геннадий Николаевич вежливо поинтересовался у Виктории Михайловны, как обстоят дела, посочувствовал неприятным обстоятельствам и с необыкновенной легкостью согласился выпить коньяк, предложенный Алексом.

– Геннадий Николаевич, – завороженно глядя, с каким удивительным изяществом вертит бокал с янтарным напитком Балканский, решилась Виктория Михайловна. Ей показалось, что наступил очень благоприятный момент решить рабочие вопросы. Босс проявил внимание и человеколюбие, приехал навестить, интересуется ее делами, надо действовать.

– Да-да. – Геннадий Николаевич сделал небольшой глоток и изобразил из себя сплошное внимание.

– Понимаете, меня очень волнует один вопрос. Я ведь в силу известных вам обстоятельств не смогу вернуться на работу вовремя. На мое счастье, вы оказались рядом в такой сложный для меня момент. Может быть, мне, не откладывая дело в долгий ящик, сегодня написать заявление об уходе по собственному желанию? – Виктория Михайловна очень волновалась и старалась не смотреть на Балканского. Договорив фразу до конца, она вздохнула с облегчением и подняла глаза.

– Помилуйте, Виктория Михайловна. – Геннадий Николаевич осторожно поставил бокал на стол и уставился на женщину. – Вы не лукавите? Вот именно сейчас, в этот момент, у вас болит голова о работе? А-а-а, я понял. Вы решили пошутить.

– Да какие там шутки. Кому нужен такой работник, – огорченно пробормотала Виктория Михайловна.

– Какой, позвольте узнать? – Геннадий Николаевич нахмурил брови. Сердится, наверное. Так она и знала.

– Да вот такой, безалаберный, безответственный. На новом месте без году неделя. Вместо того чтобы работать, укатила за границу – и теперь неизвестно, когда вернется. Я же понимаю, что такой вариант не может радовать руководство. Кому это понравится!

– Мне, – твердо заявил Геннадий Николаевич.

– Не поняла. – Виктория Михайловна расстроилась не на шутку. Плохи ее дела.

– А ничего не надо понимать. Я еще сам многое не понял. Давайте не будем торопить события и создавать лишние проблемы, дорогая Виктория Михайловна. Примем все как есть. С одной стороны, произошло ограбление, и это не самое приятное, что может случиться. А с другой стороны, ничего просто так не бывает. Из-за этого досадного происшествия вы продлили отдых.

– Наверное, – прошептала Виктория Михайловна, – только подобная перспектива радости не вызывает, хотя я всю жизнь мечтала побывать за границей. Побывала.

– Так это что получается? Нынешняя поездка – первая? – Удивлению Геннадия Николаевича не было предела.

Конечно, все правильно, чего ему не удивляться. Для него съездить за границу не проблема, довольно привычное занятие. Он уже этой заграницей наелся до отвала и не видел в такой жизни ничего сверхъестественного или экзотического. Вот и домик прикупил не где-нибудь под Подольском или Серпуховом, а в одном из лучших курортных городов Испании вместе со всеми тридцатью тремя удовольствиями. Сытый голодного не разумеет! Ему, успешному банкиру, трудно представить, что рядовой человечек даже о Турции способен только мечтать. Или должен отказывать себе во всем целый год, чтобы отдохнуть неделю на море.

– Представьте себе. Первая и, скорее всего, последняя.

– Откуда такие пессимистические настроения? Отчего столь категорично? Последняя. Звучит как-то не очень.

– Да так, невезучая я какая-то оказалась.

– Зато очень отважная. Про заявление и прочую ерунду забудьте раз и навсегда. Я же не людоед какой-нибудь, хоть, говорят, с виду довольно грозен. К слову сказать, я не привык ценными кадрами разбрасываться. Подождет ваш архив, ничего с ним не случится. Команда у вас хорошая, коллектив работоспособный, дружный. Все будет хорошо. Так что спокойно решайте свои вопросы и возвращайтесь домой. А как только разберетесь с бюрократическими закавыками и вернетесь, отработаете. Я вам обещаю.

– Геннадий Николаевич… – Виктория Михайловна чуть не задохнулась в порыве благодарности. Она питала слабую надежду на то, что в лучшем случае договорится об отпуске без сохранения содержания, но сама слабо верила, что из этого выйдет что-нибудь путное. А тут такой широкий и благородный жест, что сразу не верится. Самая главная проблема была решена. Никто не собирался выгонять ее с работы. Ура! Можно было дышать ровно и не кручиниться по этому поводу. – Я вам так благодарна, вы не представляете. Спасибо вам громадное.

– Виктория Михайловна, я что сейчас должен сказать? – усмехнулся Балканский. – Что на моем месте так бы поступил каждый? Смешная вы, честное слово. Вся эта история с ограблением выбила вас из колеи, это понятно, по-другому и быть не может. Я ставлю иногда себя на ваше место, и знаете, что мне приходит в голову? Я человек взрослый и достаточно искушенный, но я не знаю, как бы повел себя в подобной ситуации. Вы молодец, очень храбрая и мужественная женщина. Испытать такой стресс, а потом столкнуться с несправедливостью правосудия и равнодушием чиновников – такое испытание не каждый выдержит. Я представляю, как вы страдаете и переживаете.

– Да, это правда.

– Виктория Михайловна, знаете что, у меня есть одно предложение, на мой взгляд вполне конструктивное. Дайте мне слово не отвергать мою помощь сразу. Не надо стесняться, я вас очень прошу. Понимаете, какая история получается. У меня сейчас неожиданно образовалась куча свободного времени. Завтра Маруся уезжает во Францию по своим делам, и я свободен, как вольный ветер. Мы знакомы совсем недавно, но это ничего не меняет. Люди, я уверен, должны помогать друг другу, особенно в трудную минуту. Не возражайте, пожалуйста. Мне это ничего не стоит. Наоборот, я с огромным удовольствием помогу милой и очаровательной соотечественнице скоротать время.

– Геннадий Николаевич, огромное спасибо вам за участие и заботу. Но поймите меня правильно, мне не хочется, чтобы из-за моих личных проблем вы меняли свои планы. Вы и так очень внимательны.

– Помилуйте, Виктория Михайловна, о каких планах вы говорите? Нет у меня никаких планов. Я приехал навестить дочь, и не более того. Вот и все мои планы. Я совершенно ничем не занят. А вдвоем, признайтесь, все-таки веселее. Вы слишком щепетильный человек и, как я понимаю, это вам частенько мешает.

Виктория Михайловна не стала комментировать последнее замечание Балканского. Ей почему-то стало немножечко обидно. Ясно даже и ежу, что она ему совершенно неинтересна, просто, как человек благородный и воспитанный, он предлагает ей помощь. А что вы, дамочка, ожидали услышать? Вопрос, как говорится, интересный. Перед тобой сидит порядочный человек, который искренне и бескорыстно предлагает помощь, так будь же счастлива на самом деле. Он же не в курсе того, что ты млеешь от одного упоминания его имени. Хотя имя так себе. Гена, Геночка, Геннадий. Следующая стадия филологической эволюции – Крокодил Гена. Других ассоциаций, к сожалению, имя Геннадий не вызывало. Опять дурацкие мысли в голову полезли не вовремя. Как только начнет думать о Балканском, глупеет мгновенно. А уж когда он рядом! Мозги вообще превращаются в жизнерадостный кисель и тают, тают… Состояние приятное, но выглядит она при этом полной идиоткой. А может, так и должно быть?

– Виктория Михайловна, вы не составите мне компанию?

– В смысле? – Вот уж неповторимый русский язык! Цены ему нет. Понимай и трактуй как заблагорассудится.

Мужчина делает недвусмысленное предложение. Она еще не знает, что у него на уме. Может, койка, а скорее всего, Геннадий Николаевич решил местный зоопарк на досуге посетить от скуки и избытка свободного времени. А чтобы не умереть от тоски перед клетками с приматами, приглашает ее для компании и душевной атмосферы. Ты уже сто и один раз готова крикнуть «да», но впаренный в подкорку сызмальства постулат про то, что «любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне», тормозит любую активную деятельность. Нет, не тормозит, парализует оба полушария одновременно.

– Почему бы нам с вами не использовать неожиданно свалившийся на вас отпуск продуктивно?

– Как это?

– Очень просто. Вы должны забыть про свои огорчения и понять, в какой чудесной стране оказались. С вами произошло досадное недоразумение, подумаешь, какая беда. Нельзя, находясь здесь, сидеть в четырех стенах и страдать. Надо с благодарностью использовать любую возможность узнать и увидеть как можно больше. Вы, конечно, легко обойдетесь и без моей помощи. Но тогда наверняка прогадаете. Я прекрасно знаю Испанию, ее культуру, традиции, маленькие тайны, очень люблю эту замечательную страну. Лучше меня гида вам не найти на всем побережье. Это я вам официально заявляю. Соглашайтесь.

– Вы будете ужинать, Геннадий Николаевич?

– Буду, с огромным удовольствием. Но вы уходите от ответа. А я этого не люблю.

Надо же, какие мы строгие и прямолинейные. Что-то не больно ее спрашивают о том, что она любит или не любит. Виктория Михайловна улыбнулась, встала со своего места и пригласила Балканского в столовую, там уже был накрыт ужин.

Алекс постарался. Правда, он не принял во внимание слова Виктории Михайловны, сместил акценты и сервировал стол по своему усмотрению, что ж, ему виднее, он в этом деле дока. Ужин был устроен расторопным дворецким исключительно в романтической манере и пышностью своей и интимностью не соответствовал статусу деловой или дружеской встречи. Виктория Михайловна, находясь в нешуточном смятении от неожиданного визита Балканского, этого попросту не заметила. Балканский, кажется, тоже не придал особого значения зажженным свечам, цветам, разнообразию приборов. Разговор между ними был приятным, ни к чему не обязывающим. Ничего личного, как говорится. Геннадий Николаевич увлеченно и очень интересно говорил об Испании. Ел с аппетитом, несколько раз похвалил повара. Вел себя настолько естественно и спокойно, что Виктория Михайловна и не заметила, как перестала дергаться. Она с удовольствием слушала Балканского и не замечала, как течет время.

Через пару часов Геннадий Николаевич откланялся и взял с Виктории Михайловны слово, что она будет готова завтра к семи утра.

Глава 13

В Барселону, если честно, ехать особенно не хотелось. Слишком живы и ярки были впечатления от неудавшейся поездки. Славный испанский город был ни в чем не виноват, но они с Людмилой планировали доехать именно до него. Как говорится, осадочек-то остался, и довольно неприятный. Но делать нечего, дал слово – держи. Некрасиво капризничать, когда человек искренне, от всей души предлагает помощь и поддержку. А потом, многоуважаемая Виктория Михайловна, сколько можно лицемерить? Ведь вы готовы поехать с этим человеком не только в Барселону, но и на край света.

Виктория Михайловна волновалась страшно и никак не могла поверить, что завтра сбудется мечта, которая казалась невозможной. Она проведет целый день с мужчиной, который заставил ее очнуться от многолетней спячки, понять, что она живая, что она способна чувствовать, строить воздушные замки, фантазировать и надеяться. Страдать, наконец, не из-за житейских неурядиц, а из-за чувства к другому человеку. Ей целую жизнь вбивали в голову, что все это пустяки, ненужные погремушки. Пусть погремушки, пусть ничего между ними никогда не произойдет, но она благодарна ему за то, что практически на склоне лет поняла, как может замирать в сладкой истоме сердце от одной мысли о любимом. Непостижимым образом чужой мужчина становился важнее и дороже всего на свете.

Виктория Михайловна убеждала себя, что ей нужно выбросить из головы разного рода глупости, перестать пребывать в состоянии щенячьего восторга и прежде всего выспаться. Да, успокоиться и хорошенько выспаться. Это становилось жизненной необходимостью. Иначе завтра она будет выглядеть как чучело огородное. Как она себя ни ругала, как ни уговаривала, сна не было ни в одном глазу. То ей казалось, что она неправильно подобрала одежду для путешествия. Она начинала перебирать вещи, ругая себя последними словами за несвойственное ей легкомыслие. Потом вдруг решала, что зря согласилась на предложение Геннадия Николаевича, и уже готова была ему звонить, чтобы отказаться ехать в Барселону под каким-нибудь благовидным предлогом. Спасибо, что разум одерживал верх над эмоциями. Позвонить человеку среди ночи, чтобы он еще раз убедился, какая она умница и красавица? Смело, ничего не скажешь. Неизвестно, сколько бы еще продолжались ее метания по комнате. От истерики спас негромкий стук в дверь. Неужели что-то опять случилось? Виктория Михайловна распахнула дверь и вздохнула с огромным облегчением. На пороге стоял Алекс. В руках у него блестел поднос, на подносе покачивался стакан. Виктория Михайловна подняла на невозмутимого дворецкого вопросительный взгляд. Господи, как хотелось, чтобы ее оставили в покое!

– Виктория Михайловна, ваше молоко, – произнес Алекс голосом противной старой няньки.

– Какое молоко, Алекс? Я ничего не просила. – Виктория Михайловна сдерживала эмоции из последних сил. Но назойливость крайне неприятная черта, даже если она скрывается под маской заботы.

– Теплое молоко с капелькой меда – лучшее средство от бессонницы, многоуважаемая Виктория Михайловна, – невозмутимо проинформировал Алекс.

– Вы так думаете? – озадаченно спросила Виктория Михайловна.

– Я не думаю, я знаю. Это именно то, что вам сейчас необходимо.

– Алекс, дорогой, я бесконечно тронута вашей заботой, но вы слишком много уделяете внимания моей скромной персоне.

– Молоко остынет. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Поздний визит заботливого дворецкого вернул Викторию Михайловну к реальности. Чего ей бояться? Все на самом деле складывалось прекрасно. Вокруг столько замечательных людей, готовых протянуть руку помощи, а она сходит с ума. Виктория Михайловна медленными глотками выпила молоко, постояла немного у окна и отправилась в постель. То ли потому, что средство, предложенное Алексом, оказалось на удивление действенным, то ли потому, что разговор с дворецким привел в чувство и заставил вернуться на грешную землю, но заснула она мгновенно.

Виктория Михайловна проснулась в отличном настроении и еще раз дала себе честное-пречестное слово больше не нервничать и не изображать из себя Джульетту на пенсии. Надо проще относиться к сюрпризам, которые не устает преподносить судьба. Подумаешь, какая невидаль. Да, мужчина, который пригласил на приятную прогулку, тебе очень нравится. И что с того? Вспомните, мадам, сколько вам лет и кто есть кто, и ведите себя прилично. Она с удовольствием выпила кофе, поболтала с Алексом, побросала в дорожную сумку вещички.

Балканский не заставил себя ждать. Как человек серьезный и обязательный, приехал рано утром. Виктория Михайловна тепло попрощалась с дворецким, тот в ответ кивнул, улыбнулся понимающе и многозначительно. Пусть улыбается, сколько ему угодно. Все равно Алекс ничего не знает, хоть личность он, надо признаться, неординарная. Поэт-романтик с философским уклоном. Такие мужские особи не каждый день встречаются.

Путешествие началось. Виктория Михайловна ни на секунду не пожалела, что поддалась на уговоры Балканского. Она вновь почувствовала себя счастливой, ничем не обремененной, почти легкомысленной искательницей приключений. Геннадий Николаевич вел машину уверенно и немножечко небрежно. Проскальзывала в жестах некоторая лихость. Это приятно щекотало нервы и вызывало уважение на грани обожания. Виктория Михайловна давно сделала один нехитрый вывод – узнать характер человека можно по тому, как он водит машину. Если человек нервный, дерганый, он и машину загонит, и орать будет за рулем как ненормальный по малейшему поводу. Если осторожен и пуглив по жизни, будет соблюдать правила дорожного движения со скрупулезностью, которая мешает остальным участникам движения и приводит к созданию аварийных ситуаций. По манере вождения Геннадий Николаевич, несмотря на свой серьезный вид, в душе был все-таки немножко хулиган. Виктория Михайловна улыбнулась про себя. На самом деле для нее лично это вовсе не открытие. Она, как говорится, в курсе. Новогоднюю ночь она помнила очень хорошо. А вот Балканский, судя по всему, не помнил вовсе или умел отлично притворяться, кто его знает.

Прекрасные пейзажи мелькали за окном, из приемника лилась приятная мелодия, рядом, только руку протяни, находился самый желанный мужчина в мире, и улыбался не кому-нибудь, а ей! Что еще нужно для счастья! Это правда, она никогда не была так счастлива. Только бы не умереть сейчас, а то будет очень обидно. Хотелось остановить этот миг, но было страшно интересно, что же ждет ее дальше. Виктория Михайловна боялась расплескать ощущение небывалого счастья, которое переполняло ее. Ехать бы так и ехать. Погруженная в собственные чувства, она не заметила, как задремала. Сказалась полубессонная ночь, будь она неладна.

Проснулась Виктория Михайловна оттого, что машина остановилась. Она почувствовала себя неловко. Вот умудрилась! Сколько они стоят, понять было совершенно невозможно, долго ли она проспала, тоже оставалось непонятно. Люди от счастья в обморок падают или стихи сочиняют, а она заснула. Геннадий Николаевич задумчиво смотрел на нее, как на диковину невиданную. Все правильно. Она так и знала, что обязательно опростоволосится.

– Простите, я задремала, кажется, – виновато произнесла Виктория Михайловна. От легкости и прекрасного, возвышенного настроения не осталось и следа.

– Это замечательно. – Геннадий Николаевич неожиданно рассмеялся, спасибо, что по-доброму, без сарказма. – А теперь самое время позавтракать, вы не находите?

– Нахожу, – буркнула Виктория Михайловна, готовая провалиться сквозь землю. Правильно, она задремала. А во сне человек абсолютно беззащитен и не отвечает за свой организм. А вдруг она сопела или, не дай бог, всхрапнула разок? Какой позор. Классный секрет обольщения. Можно со спокойной совестью возвращаться обратно, судя по довольному виду Балканского. И чему радуется?

Завтрак комом встал в горле. Виктория Михайловна превратилась в молчаливую и неповоротливую куклу с испорченным механизмом. Вдобавок ко всему умудрилась уронить вилку. Та упала на кафельный пол с таким звоном, что Виктория Михайловна на секунду оглохла и чуть не потеряла сознание от собственной неуклюжести. Казалось, все взгляды обслуги и немногочисленных посетителей кафе были устремлены в ее сторону. Вот так всегда. Как только рядом Балканский, неуклюжесть и скованность становятся ее основными характеристиками. Сначала разлитый кофе, теперь эта проклятая вилка.

Геннадий Николаевич тактично сделал вид, что ничего не происходит. Улыбался, что-то говорил, только она его не слышала. Ей было так плохо, что не сказать словами. Балканский наверняка уже проклял тот день и час, когда с ней связался. Страшно хотелось укрыться в каком-нибудь тайном уголочке и наплакаться от души. Да пропади пропадом эта любовь, если она превращает человека в робота, запрограммированного на глупости, страдания и перепады настроения. Никогда в жизни ее не бросало из стороны в сторону, жила ровно, спокойно, удивлялась страстям и непредсказуемым поступкам, которые совершали люди. Ее спокойный и ровный характер был образцом для подражания. Да, она, как и все, испытывала радость, переживала огорчения. Но она всегда, даже в самые трудные минуты, отдавала отчет своим действиям и умела держать себя в руках. А теперь что? Истеричка, настоящая психопатка, не умеющая себя вести и контролировать эмоции. Вместо того чтобы мечтать о несбыточном, пора ложиться в психиатрическую клинику и серьезно лечиться.

В отличие от нее, зажатой и абсолютно несчастной, Балканский чувствовал себя превосходно. Он с удовольствием завтракал и явно не страдал отсутствием аппетита. В любое время суток делал это сочно, с необыкновенным смаком и нескрываемым наслаждением. Можно позавидовать. Активен, разговорчив и к подвигам готов. Ему проще, его не мучают глупости. Он свободен от чувств, а она нет. Вот и вся разница. Кстати, процесс поглощения пищи не мешал ему с энтузиазмом рассказывать много интересного. Великое дело знать страну не по книгам, а изнутри.

После завтрака тронулись дальше. Потихонечку Виктория Михайловна начала приходить в чувство. Тем более что Балканский с неутомимостью энтузиаста и явным удовольствием продолжил свой рассказ о великом и неистовом Гауди. Викторию Михайловну удивили не энциклопедические знания Геннадия Николаевича, а эмоциональный накал, с каким он говорил об архитекторе. Кто бы мог подумать. Сколько страсти, любви, искренности и обожания было в его словах! Честно говоря, больше всего она боялась перед поездкой, что Балканский потащит ее на корриду. Но, судя по всему, банкира, по-настоящему влюбленного в страну и ее идолов, не интересовало кровавое и жестокое зрелище, чему она была очень рада.

После приезда в Барселону оставили машину на городской парковке и отправились гулять по городу. Виктория Михайловна забыла о своей неловкости и заторможенности. С первых шагов по улицам удивительного и приветливого средиземноморского города она почувствовала каждой жилочкой, что именно здесь хотела бы жить. Здесь невозможно было быть несчастной или чувствовать себя одинокой. Геннадий Николаевич сразу предложил посмотреть Барселону его глазами и отказаться от традиционных и скучных экскурсий. У Виктории Михайловны не возникло возражений. Всегда интереснее узнать новое изнутри. Тем более что у нее не было ни малейших оснований сомневаться в компетентности своего добровольного проводника и личного экскурсовода. Это вам не «посмотрите налево» – «посмотрите направо». Потом скороговорочная информация, имена, цифры, даты, стили – и в результате полный кавардак в голове. Все равно – от этого словесного потока почти ничего не останется. Ведь главное не это. Когда кто родился и умер, можно узнать и так, было бы желание. Самое важное, какие ты испытал ощущения и эмоции, почувствовал ты или нет ритм и характер города. Виктория Михайловна была на седьмом небе от счастья. Мало того что рядом с ней находился Балканский собственной персоной, что само по себе было потрясающе, он с каждой минутой открывался с новой стороны. И ни одна из этих сторон ее не раздражала и не нервировала, а очень даже наоборот. Если бы не его славянская внешность, своей страстностью и знанием города до мелочей сошел бы за местного жителя.

Геннадий Николаевич не повел ее на центральную площадь, они первым делом отправились в старый город и скоро из современной европейской суеты попали в сказочную атмосферу лабиринта средневековых тупиков. Это было не похоже ни на что. Такого в центре точно не увидишь. Здесь даже запах был особенный, из маленьких кафе тянуло удивительно знакомым шашлычным запахом жареной баранины.

– Как у нас на юге, только декорации другие, стиль готический, а так – закрой глаза, и будет полная иллюзия, что мы на Кавказе, – изумленно проговорила Виктория Михайловна и смешно сморщила нос.

– Все правильно, в этом районе живут в основном старики, бедняки и иммигранты. Район-то не парадный, рабочий. Докеры, рыбаки здесь истинные хозяева. Рабочая прослойка основательно разбавлена иммигрантской смесью выходцев с Филиппин и из Пакистана. Так что ничего удивительного, что пахнет бараниной, – улыбнулся Балканский.

Виктория Михайловна после первых дней пребывания в Испании уяснила для себя, что в этой солнечной стране никто не работает не только в часы сиесты. Для нее было великой тайной, чем, собственно, государство живет, и живет при этом совсем неплохо. На часах около шести часов вечера, а улицы полны праздного народа. И это в рабочем районе. Женщины всех возрастов, ребятня, старики вынесли из квартир, кажется, все имеющиеся стулья и сидят себе вольготно, подпирая стены жилищ, как будто это занятие – самое важное в их жизни. В маленьком открытом кафе компания мужчин азартно играет в карты, рядом пристроились доминошники. Вокруг роятся стайки сочувствующих советников. На узких улочках-катакомбах полно велосипедистов и молодежи на роликах. У фонтанчиков самозабвенно целуются влюбленные пары. Тут же довольно лениво, но уверенно фланируют жрицы любви и довольно подозрительные личности. Никто никому не мешает, броуновское движение молодых нисколько не раздражает развалившихся на стульях матрон и стариков. Они изредка перекидываются словечками, но без всякого осуждения и нервной истерии.

– Нравится? – с гордостью спросил Геннадий Николаевич, как будто он самолично, собственной волей и фантазией, создал эту многоликую, яркую картину.

– Очень, – искренне ответила Виктория Михайловна.

– Это еще только начало, скоро я вас познакомлю со старинными испанскими традициями. Такое в фешенебельных ресторанах сейчас редко встретишь. А здесь я знаю одно заведение, где все происходит, как много веков назад. По крайней мере, мне так кажется. Называется это чудо поррон. – Слово прозвучало как пароль, открывающий дверь в сказку.

– Поррон, – завороженно повторила Виктория Михайловна.

– Но сначала побродим по центру, вы еще не устали? Что ж, прекрасно, вы отличная спутница, я в вас не ошибся. Может, перекусим немного? – В голосе Геннадия Николаевича не было никакого подвоха. Это было самое обыкновенное предложение.

Виктория Михайловна вспомнила завтрак и почувствовала неловкость.

– Я не голодна, – соврала она без зазрения совести. Хорошо, что Балканский не заметил румянца, который мгновенно покрыл ее щеки. Вот до чего дошла. До вранья.

– Ну что ж, тогда вперед? – спросил Балканский и уверенным жестом взял Викторию Михайловну за руку.

– Вперед, – обомлев от этого невинного жеста, пролепетала бедная женщина.

Как молодые влюбленные, держась за руки, они шли по узким улочкам, пока не достигли границ нового города.

– Прошу любить и жаловать. Туристическая Мекка всех путешественников – знаменитый променад Рамбла у ваших ног, – торжественно и шутливо отрапортовал Геннадий Николаевич, не отпуская при этом руку женщины. Виктории Михайловне было и радостно, и страшновато. Голова кружилась от впечатлений и состояния щенячьего восторга. Вырвать свою руку из твердой ладони Балканского было неприлично, человек мог не понять ее дерганий и обидеться. Ей этого хотелось меньше всего. И в то же время чувствовать его пальцы она была не в состоянии. От них бил парализующий заряд такой мощности, что скоро у нее не осталось сил передвигать ноги. Смешно сказать, нынче даже пятиклассницы не млеют от подобных мелочей, а она, взрослая женщина, мать двоих детей, повела себя непозволительно глупо, или, точнее, по-идиотски. Лишь бы Балканский не понял ее состояния, а то она сгорит со стыда или утопится в море.

А между тем, не замечая отчаяния женщины, вокруг бурлила, пела и плясала удивительная и поразительная Барселона. Хорошо, что ситуация разрешилась естественным и вполне невинным образом. Геннадий Николаевич решил запечатлеть госпожу Плотникову на фоне городского фонтана. Виктория Михайловна, наконец, обрела способность дышать и соображать. Она даже попыталась изобразить счастливую улыбку непослушными губами. Хорошая получится фотография. Будет называться «Гримаса пожилой женщины у фонтана».

А вокруг творилось невообразимое. На каждом шагу, куда ни бросишь взгляд, артисты всех мастей и жанров выступали с оригинальными представлениями. Уличные музыканты, мимы, танцоры. Не город – сплошной праздник жизни. Уличных цветочных лотков было такое количество, что непонятно, каким образом хозяева умудрялись не разориться при такой жесткой конкуренции. Город великих мореплавателей превратился в огромный многоликий театр, в котором любой зевака мог почувствовать себя героем действа. Именно так себя и ощущала Виктория Михайловна, оперной, чуть подуставшей дивой на сцене, декорации для которой создал гениальный художник. Они долго бродили по городу, потом вышли на набережную.

Довольные, но уставшие путешественники решили, что на сегодня впечатлений достаточно. Наступил вечер, пора было немного подкрепиться. Это можно было сделать в любом кафе, на набережной их было великое множество. Но у Геннадия Николаевича имелась своя четкая программа. И отступать от намеченного плана он не собирался. Виктория Михайловна безропотно следовала за своим спутником и мысленно прикидывала, когда она попадет домой. Сейчас они поужинают и отправятся в обратный путь. Да, Алексу придется долго ждать возвращения дорогой гостьи. Наконец Геннадий Николаевич сделал выбор. Честно говоря, Виктории Михайловне было непонятно, почему он предпочел это заведение другим. Кафе как кафе. Она даже испытала легкое разочарование. Виктории Михайловне почему-то казалось, что Балканский пригласит ее в какой-нибудь фешенебельный ресторан.

Заказ, с согласия Виктории Михайловны, Балканский сделал сам. Кроме паэльи, с которой Виктория Михайловна была уже знакома и особого восторга от этого знакомства, помнится, не испытала, на стол поставили огромный стеклянный сосуд очень странной конфигурации. У него было два горлышка – одно широкое, посередине, как и положено, второе – узкое, сбоку! Примерно под углом в сорок пять градусов. Понять назначение причудливой конструкции без дополнительных объяснений было невозможно. Но когда Геннадий Николаевич, потирая ладони, сообщил, что внутри вино, Виктория Михайловна притихла. Она, конечно, привыкла за время пребывания в Испании к тому, что вино здесь принято подавать не бокалами, а бутылками. Но это произведение винодельческой мысли побило все рекорды по своим габаритам и оригинальности исполнения.

– Вот это и называется поррон. Кстати, дорогая Виктория Михайловна, паэлью я заказал не зря. Здесь ее готовят виртуозно, по старинным рецептам, без всяких современных новшеств. Надеюсь, вам понравится.

– Спасибо, Геннадий Николаевич. Я ни на секунду не сомневаюсь в вашем выборе. А два горлышка для чего? Странная какая-то конструкция. Предназначения не понять.

– Хороший вопрос. В этом и заключается вся прелесть. Что такое выпить бокал вина? Удовольствие или небольшое разочарование. А этот замечательный кувшинчик превращает рядовое занятие в искусство. Только покорив этот сосуд, вы поймете всю прелесть и колорит испанской жизни. Это как маленький экзамен. Оглянитесь вокруг, видите, как снисходительно улыбаются местные завсегдатаи? Они думают, что глупый турист сейчас опростоволосится. А теперь внимание! Я начинаю.

Балканский двумя руками обхватил сосуд за широкое горлышко, развернул кувшин узким горлом к себе, потом поднял поррон вверх и отпустил левую руку. Сосуд оказался на высоте вытянутой правой руки. Потом Геннадий Николаевич наклонил стеклянный кувшин таким образом, что струя вина, свободно вырвавшись из отверстия, описала плавную траекторию, которая закончилась во рту. Балканский пил вино, при этом ни одна капля не брызнула в сторону. Виктория Михайловна завороженно следила за происходящим. Вот это мастер-класс! Сколько же надо было тренироваться, чтобы научиться так виртуозно исполнять почти «смертельный» аттракцион! Струя все лилась, казалось, ей не будет конца. А Балканскому хоть бы что, только кадык безостановочно ходил туда-сюда. Неужели он должен выпить все до капельки? Тогда это конец. Мало того что существовала прямая угроза его здоровью, ведь так недолго и захлебнуться. Но если он допьет вино, возвращение на уютную виллу будет под большим вопросом. Виктория Михайловна занервничала. Ночевать в Барселоне не входило в ее планы. К тому же у нее было недостаточно денег, чтобы снять номер в гостинице. В это время Геннадий Николаевич почти неуловимым жестом обуздал сосуд, вино перестало литься. И вновь не было пролито ни капли напитка. С видом победителя Балканский поставил поррон на стол, вокруг раздались аплодисменты. Виктория Михайловна нервно вздрогнула и огляделась по сторонам. Все в кафе били в ладоши, улыбались и выкрикивали одобрительные слова.

Вот тебе, матушка, и поррон. Надо тщательнее изучать местные обычаи и традиции, чтобы не оказаться в дурацком положении. В этом слове ей послышалось что-то возвышенное, музейное или романтическое. А на самом деле все оказалось приземленным до невозможности. Аттракцион для любителей выпить, и не более того.

– А теперь вы. – Виктория Михайловна с ужасом увидела, что Балканский протягивает к ней оставшееся вино. – Она молча, но с таким остервенением замотала головой, что Геннадий Николаевич расхохотался.

– Да вы не бойтесь, это совсем не страшно. А для страховочки мы положим вам салфетку на грудь. – Он сложил матерчатую салфетку вчетверо и, не спрашивая разрешения, пристроил ее где-то между подбородком и грудью. – Ну, давайте, вы же смелая женщина, я знаю.

– Я не пью. – Виктория Михайловна защищалась из последних сил.

– Это не выпивка, это традиция. Я тоже не пью. Вы не бойтесь, это легкое домашнее вино, в нем градусов примерно столько же, сколько в кефире. Кефир, надеюсь, вы не опасаетесь употреблять? Виктория Михайловна, милая моя, не отказывайтесь от удовольствия.

«Милая моя» сразило Викторию Михайловну наповал, парализовало всякую волю к сопротивлению. Дрожащими руками она взяла поррон и, закрыв от страха глаза, попыталась повторить недавний трюк Балканского.

– Так, хорошо, руку вытягиваем, молодец. – Геннадий Николаевич превратился в строгого учителя и комментировал каждое движение. – А теперь открываем глаза. Очень хорошо. Ничего не боимся, у вас все получится. Медленно наклоняем сосуд, одновременно открываем рот. Отлично. Все, молодец!

Терпкая винная струя попала в горло, и Виктория Михайловна поняла, что она сейчас захлебнется и покроет свою несчастную голову несмываемым позором, теперь уже навсегда. Но странное дело, вино лилось в нее, как из крана, а она была еще жива. Наконец пытка кончилась. Это Балканский смилостивился и перехватил сосуд с вином из ее слабеющей руки.

– Пятерка с плюсом, вы талантливая ученица. Но для первого раза вполне достаточно.

Виктория Михайловна с удивлением поняла, что она только что умудрилась сделать невозможное. Конечно, не с таким шиком, как Балканский, но все-таки она укротила винную струю. Молодое вино ударило в голову сразу. Приятное головокружение расслабило напряженные нервы, и она поняла, что страшно голодна. Ее неловкость и зажатость пропали, она чувствовала себя молодой, счастливой, готовой на любые подвиги. Виктория Михайловна без лишнего стеснения взяла в руки огромный, с большую плоскую тарелку кусок хлеба, натертого спелым помидором с солью и сбрызнутый оливковым маслом и принялась за основное блюдо. Еще несколько минут назад она с ужасом взирала на этот громадный ломоть и твердо знала, что ни за что не станет есть «это». А сейчас ей казалось, что ничего вкуснее в жизни она не пробовала. После немыслимого по своей виртуозности и бесшабашности трюка Виктория Михайловна чувствовала себя супервумен. Какой денек выдался, однако. Не каждому дано пережить такое количество перевоплощений за день. Переживания, сомнения и рефлексия отступили на задний план. Она набросилась на еду с жадностью дикарки. Виктория Михайловна уплетала рис с кроликом, сдобренный шафраном, с таким смаком и самозабвением, словно ее не кормили несколько дней. И ей было все равно, что подумает Балканский, она распрощалась с предательской дрожью в руках и мыслями о вероломной вилке, выскользнувшей из ее рук утром и сделавшей ее несчастной на много часов. Все это была такая ерунда по сравнению с ощущениями, пережитыми сегодня, что и вспоминать об этом не имело ни малейшего смысла.

Покончив с увлекательным и исключительно приятным занятием, Виктория Михайловна не поняла, от чего она больше пьяна, от присутствия Геннадия Николаевича, от выпитого вина или от обильной, вкусной еды. Ее переполняла благодарность к Балканскому, причем ей непременно хотелось высказать признательность немедленно. Слова и чувства так и рвались наружу. Ее уже не терзали вопросы, когда и каким образом они покинут гостеприимный город и где придется ночевать. Было легко, приятно и бесшабашно на удивление. Ей очень хотелось немедленно объяснить Геннадию Николаевичу, какой он замечательный человек и как она хорошо к нему относится.

Не успела Виктория Михайловна открыть все шлюзы, как в кафе зазвучали гитары. Ритм музыки был зажигателен, страстен, невообразим. В тот же миг все посетители, словно только этого и ждали, бросились в центральную часть помещения, свободную от столиков, и начали танцевать. Они не были профессионалами фламенко, но делали это настолько искренне, самозабвенно, вкладывая в любое движение душу и собственное отношение к танцу, что усидеть на месте было невозможно. Виктория Михайловна поняла, что, если сию минуту она не присоединится к танцующим, не простит себе этого никогда в жизни. Каждая клеточка ныла от желания и просилась туда, где в зажигательном ритме двигались танцующие фигуры. Она нисколько не удивилась, когда увидела протянутую в приглашении к ней руку Балканского, с готовностью вскочила со своего места, и через несколько секунд они с Геннадием Николаевичем влились в общий ритм безумного и страстного танца. Сколько это танцевальное безумие продолжалось, Виктория Михайловна не запомнила. В душе остались чувство полета и абсолютной раскрепощенности. Музыка, движения, ритм словно были созданы для нее. Она не танцевала много лет и не очень задумывалась, хорошо это или не очень. Сейчас она словно брала реванш за годы серого и однообразного бытия. Она не думала, как выглядит со стороны. Она ощущала себя ловкой и замечательной ученицей, которой не нужны лишние репетиции и опытные педагоги. Ей удавалось все и сразу. Наверное, в другой жизни она все-таки жила в этой стране. Иначе откуда такое понимание всего, что дорого настоящему испанцу?

Отдышаться поклонники фламенко, натанцевавшись от души, отправились на берег моря. Но эту часть культурной программы Виктория Михайловна запомнила крайне плохо. Проснулась она в незнакомом месте, к тому же в чужой кровати, и, осознав, что события прошедшей ночи напрочь выпали из памяти, впала в панику. В голове мелькали обрывки то ли сна, то ли реальных событий. Кажется, они гуляли с Балканским по берегу моря, смеялись, потом пили холодное шампанское… На этом воспоминания заканчивались. Гарантировать, что воспоминания о ночной прогулке не плод ее больного воображения, она не могла. Восстановить общую картину не представлялось возможным в принципе. Где она? Каким образом попала в эту шикарную двуспальную кровать и почему она голая? Сама разделась или ей помогли? Какой позор на старости лет! Она просто сошла с ума, другого объяснения ее поступкам не имелось, так же как не было прощения сумасбродству. Какого черта она потащилась в эту Барселону? Куда делся Балканский? Неужели бросил ее на произвол судьбы в чужом городе? Нет, он не мог так поступить. Тогда, спрашивается, где его носит? Он что, не понимает, как ей муторно? Вторая половина кровати не смята, на ней никто не спал, это точно. Хоть этот факт немного успокаивает. Где ее вещи? Что делать? Мало того что она без паспорта, она точно не знает, в Барселоне ли она.

Виктория Михайловна долго не решалась подняться, ее парализовало от страха, она готова была накрыться с головой и принять смерть от удушья, только бы не думать о предстоящем позоре и дальнейших испытаниях. К тому же все тело болело и ныло, как будто ее накануне пытали или били. Виктория Михайловна, охая и чуть подвывая от ужаса, встала с кровати, обернула вокруг себя одеяло и начала исследовать помещение. Это, без сомнения, был гостиничный номер, не шикарный, но вполне приличный, состоящий из двух небольших комнат. Вид из окна не внес ни малейшей ясности, в каком городе находится гостиница. Кроме моря, горной гряды и шикарной растительности она ничего не увидела. Виктория Михайловна добрела до ванной. К великой радости, она обнаружила, что ее вещи целы и невредимы, к тому же аккуратнейшим образом сложены и лежат на видном месте. Белье выстирано и развешано. Она что, вчера еще и стирала?! Сама мысль о том, что это сделал Геннадий Николаевич, была настолько крамольной, что не хотелось об этом и думать. Если она не сойдет сегодня с ума, будет жить долго, счастливо и без потрясений. Если, конечно, выпутается из этого кошмара.

Легкий стук в дверь прозвучал как гром небесный. Не успела Виктория Михайловна натянуть на себя одежду и выбраться из ванной, как услышала, что входная дверь открылась, и кто-то идет в ее сторону. Горничная или управляющий? Наверняка ей сейчас предъявят счет, который она не в состоянии оплатить. Она бы сиганула из окна, чтобы покончить с позором раз и навсегда, но для этого надо было до этого проклятого окна добраться.

– Виктория Михайловна, Вика, ты где? – услышала она голос Геннадия Николаевича. Спасение пришло в лице Балканского, когда она уже его не ждала и готова была от отчаяния и безнадежности совершить любую глупость. Почему он обращался к ней на «ты»? Что она пропустила? Что же все-таки произошло этой ночью?

Несчастная женщина выскочила из ванной, споткнулась, зацепившись впопыхах о порог, – и оказалась в объятиях Геннадия Николаевича. Балканский подхватил ее очень своевременно и, судя по всему, отпускать не собирается. Обомлев от собственной смелости и оттого, что Балканский здесь, Виктория Михайловна уткнулась в мужское плечо и зарыдала.

– Вика, что случилось? Не надо плакать, – ласково произнес Балканский и принялся гладить ее по волосам, потом сделал легкую попытку оторвать лицо Виктории Михайловны от собственного плеча. От ласки Виктория Михайловна превратилась в сжатую пружину. Она знала одно – не сможет она ни при каких обстоятельствах посмотреть в глаза Геннадию Николаевичу, пока не разберется окончательно, что она натворила в состоянии алкогольного опьянения.

– Так и будем стоять? А как же наши планы? – Замечательная история. У них, оказывается, имелись общие планы на сегодняшний день. Что, опять? Колорит испанских традиций и так встал поперек горла. Из национальных развлечений осталась только коррида. Все остальное она уже испробовала. Причем в ее положении только и оставалось, что выйти на арену.

– Я не могу, Геннадий Николаевич, – прошептала Виктория Михайловна.

– Ты очень смешная девчонка, Вика-Виктория. Во-первых, ты можешь объяснить толком, чего ты не можешь? А потом, почему ты обращаешься ко мне столь высокопарно и официально? Мы же вчера на пляже пили шампанское на брудершафт, забыла? Кстати, инициатива была твоя. А еще Виктория. Кто только умудрился назвать тебя таким гордым и бесстрашным именем. Никакая ты не Победа.

Так, получается, они все-таки целовались. Значит, не приснилось. Только беда в том, что память эти счастливые моменты не зафиксировала. Никаких ощущений, кроме стыда, Виктория Михайловна не испытывала. Она осуществила свои тайные, несбыточные желания, только никакая она была не победительница, скорее настоящая идиотка, накачавшаяся вином до полного беспамятства в самый ответственный момент своей жизни. Мечтать о том, чтобы мужчина обратил на тебя внимание, решиться на смелый поступок и отправиться с ним в путешествие, а потом все разрушить собственными ручками. Позор, несмываемый и непростительный.

Стук в дверь заставил Викторию Михайловну вздрогнуть и оторваться наконец от спасительного плеча. Она вопросительно уставилась на улыбающегося до ушей, довольного жизнью Балканского.

– Кто это? – прошептала Виктория Михайловна.

– Дед Мороз, наверное, – легкомысленно бросил Балканский. И, увидев, что эти слова заставили Викторию Михайловну побледнеть, немедленно исправился: – Вика, приди в себя, наконец. Я завтрак в номер заказал. Я пошел дверь открывать, а ты отправляйся умываться, договорились?

Виктория Михайловна присела на краешек ванны. Это что получается? Почему Геннадий Николаевич вспомнил про Деда Мороза? Наверняка не просто так. Получается, что, не контролируя себя, она не только целовалась-обнималась, а, может быть, и еще что посмелее исполняла, но умудрилась выболтать Балканскому все, что можно и чего не стоило сообщать ни при каких обстоятельствах. Она все разрушила, все! И пусть это все было ненадежным и эфемерным, но теплилась в сердце малюсенькая надежда на счастье. А она взяла и убила надежду, а потом еще закопала ее в пляжный песок. Поздно рыдать и биться в конвульсиях. Вставай и иди. И черпай по полной программе из той самой посудины, которую наполнила собственной глупостью. Никогда в жизни не будет между ними никаких отношений, кроме дружеских. Это ясно как день. Счет сравнялся. Теперь между ними ничья.

Балканский терпеливо поджидал Викторию Михайловну за накрытым столом. Завтрак прошел вяло. Виктория Михайловна отмалчивалась, прятала виноватые глаза и ерзала на стуле. Геннадий Николаевич ел, как всегда, с аппетитом и особенно разговорами не донимал.

– Признайся, дорогая, готов поспорить, что ты танцевала этот зажигательный танец не в первый раз. Наверняка посещала занятия по фламенко в школе бальных танцев или бабушка была испанкой, – допивая кофе, нарушил затянувшееся молчание Балканский.

– Из Рязанской губернии была моя бабушка. А в школу танцев таких, как я, не принимают, – огрызнулась Виктория Михайловна. Он теперь будет издеваться над ней пожизненно?

– Позвольте узнать почему, – искренне удивился Геннадий Николаевич.

– По возрасту, – отрезала Виктория Михайловна. – Старовата я для школы танцев.

По-моему, это очевидно и не подлежит обсуждению.

– Не подозревал, что вы кокетка, – улыбнулся Балканский.

– Никакая я не кокетка. И нечего ехидно улыбаться. Вы человек взрослый и, надеюсь, глубоко порядочный, поэтому предлагаю вам забыть все, что произошло из-за содержимого этого проклятого поррона. Я не помню, что между нами было, это правда, хоть для меня очень обидная и горькая. Могу сказать больше, для меня это полная катастрофа. Но что бы ни случилось этой ночью, я прошу вас не обращать внимания на мои откровения и не придавать ни малейшего значения душераздирающим излияниям. Это говорила не я, это вино разговаривало. Извините меня, пожалуйста. Я вела себя непростительно, навязчиво и крайне легкомысленно.

– Вика, – попытался возразить Балканский. Счастливая улыбка медленно сползла с его лица. Он был явно озадачен ее демаршем. Виктория Михайловна предупредительно подняла руку, словно собираясь дать свидетельские показания в суде.

– Не перебивайте меня, пожалуйста, Геннадий Николаевич. Мне и так тяжело. Извините еще раз, я хочу вернуться домой немедленно, желательно отправиться в путь сразу после завтрака, если вы не возражаете. Теперь я сказала все.

– Я возражаю. Вы ни в чем не виноваты. – Балканский заметно заволновался. – Мы собирались провести здесь еще денек-другой. И я не вижу причин, по которым мы должны менять свои планы.

– Тогда я поеду автобусом, – твердо заявила Виктория Михайловна.

– Воля ваша, придется идти на свидание со Снежком одному, – притворно вздохнул Балканский.

– Снежок – это, простите, кто? – Виктория Михайловна попалась на провокацию на удивление легко.

– Снежок – это единственная в мире горилла-альбинос, живет в местном зоопарке. Мы же вчера решили обязательно сходить в зоопарк. Это удивительное место. Вам понравится. Есть на что полюбоваться – и отдохнуть можно с комфортом.

– Очень хорошо. Я уже отдохнула на всю оставшуюся жизнь. Передавайте Снежку привет. Пожелайте ему от меня долголетия и счастья. Не надо меня уговаривать, Геннадий Николаевич. И шутить не надо, пожалуйста. Что-то у меня сегодня плоховато с чувством юмора. Я все для себя решила, я возвращаюсь. Боюсь, что впечатлений мне и так хватит на долгие годы.

– Ты не смешная девчонка, я ошибся, ты вздорная самоедка. Что случилось, Вика, опомнись! Подумаешь! Да нормальные люди не придают значения таким мелочам. Выпила вина и потанцевала. Преступление, которое карается смертной казнью. Купалась ночью в море? Опять катастрофа. Ты ненормальная. Портишь жизнь по пустякам себе и людям. – Геннадий Николаевич заорал. Да какое право он имеет повышать на нее голос?

– Прекрати на меня орать, – выпалила Виктория Михайловна, не заметив в порыве, что беспардонно тыкнула в адрес своего кумира. – Да, я старая и глупая. Мне об этом уже говорили неоднократно. Но я такая, какая есть. И ничего менять не собираюсь, понятно? Даже ради внимания благородных и обходительных рыцарей. А если рыцари не готовы к такому повороту событий, пусть ищут прекрасных дам в другом месте. – Господи, что она несет? Хороша благородная дама. Точно не помнит, сама она приняла вчера душ или кое-кто помог соблюсти гигиену. Опять же милые подробности выясняются. Оказывается, она вчера ночью покоряла не только Балканского, но и Средиземное море.

Геннадий Николаевич с изумлением посмотрел в ее сторону, нахмурился, бросил на стол салфетку и поднялся.

– Хорошо, собирайся. Сейчас я решу кое-какие организационные моменты, и поедем, – недовольно буркнул он и вышел из номера.

На обратном пути не радовали ни пейзажи, ни солнышко, ни приятная музыка. Виктория Михайловна забилась на заднее сиденье, сидела там тихой мышкой и страдала изо всех сил всю дорогу. Балканский наверняка обиделся и решил больше не связываться с сумасшедшей бабой. Ни словечка, ни взгляда в ее сторону. Вцепился в руль и занялся исключительно дорогой. А чего удивляться? Она сделала все возможное и невозможное, чтобы довести человека до невменяемого состояния. Откуда в ней, спокойной, сдержанной, ни с того ни с сего прорезались истерические интонации? Амбиции дамские, которых сроду не было, поперли. Вела себя сначала как дура, а потом как хамка со стажем. Все было настолько глупо и безнадежно, что не хотелось жить. Организм, к великому счастью, оказался умнее головы. Виктория Михайловна не заметила, как уснула. Сработала защитная реакция. Очнулась несчастная оттого, что машина остановилась. Виктория Михайловна не сразу поняла, что путешествие закончено. Она решила, что Геннадий Николаевич задумал сделать небольшую остановку в пути. Поэтому ее особо не удивило, что он вышел из машины и открыл дверь с ее стороны. Остановка так остановка. Она человек подневольный. Спасибо, что не пришлось тащиться обратно на автобусе.

– Ау, на палубе! – Балканский нагнулся, заглянул внутрь и протянул Виктории Михайловне руку. – Просыпайся, соня, приехали.

Плохо соображая, Виктория Михайловна выбралась наружу. Машина стояла во дворе, только все вокруг было незнакомо. Она никогда здесь раньше не была, это совершенно точно.

– Геннадий Николаевич, вы куда меня привезли?

– Домой.

– Я не здесь живу.

– Я знаю. Только после сегодняшней ночи я считаю, что нам пора познакомиться поближе. Я же был у тебя в гостях, теперь твоя очередь нанести ответный визит.

У Виктории Михайловны подогнулись ноги. Балканский вел себя по-хозяйски уверенно, без капли сомнения и был непоколебим в своей правоте. Ее мнение не учитывалось, словно заранее между ними все было решено. Сумочку с вещами подхватил, уверенно своей ручищей обнял за плечи. Значит, все ее самые страшные опасения выросли не на пустом месте. Вот умница, вот красавица, все сумела, все успела сделать. Как себя вести? Строить из себя принципиальную, неприступную и порядочную даму поздно. Кроме насмешек и презрения такое поведение не вызовет ничего. А! Пропади все пропадом. Она не будет больше бунтовать и корчиться в нравственных муках. Пусть все идет своим чередом, а там будь что будет. Бессмысленно злиться на себя бесконечно. Что сделано, то сделано, невозможно вернуться назад и перечеркнуть то, что случилось, даже если она ничего не помнит.

Не успели они переступить порог дома, как Балканский бросил вещи и, ни слова не говоря, подхватил Викторию Михайловну на руки. Она не успела опомниться, как Геннадий Николаевич миновал холл и стал подниматься по лестнице на второй этаж. При этом выражение лица у него было напряженное, почти злое. Голова кружилась непонятно от чего, то ли от страха, то ли от счастья. Дыхание перехватило, а сердце замерло. Вот они на втором этаже, еще несколько шагов, – Балканский бьет ногой в дверь, та поддается, и они оказываются в спальне. Еще миг – и Виктория Михайловна на кровати, в крепких мужских объятиях. И – о небо! Еще секунду назад она была на грани отчаяния и решила, что между ними все кончилось. А сейчас обрадовалась так, что хотелось кричать или плакать. Никто никогда не целовал ее так нежно и страстно. Сердце захлебывалось от любви и нежности. А может быть, это снова был только сон? Нет, не сон. Его руки, губы, запах, ласки не давали опомниться. Только бы не потерять сознание, чтобы ничего не забыть! Не успела эта мысль сформироваться, как любовь своей бесконечной властью приказала не думать ни о чем и повела за собой в свою волшебную страну.

Возвращаться из сказочной страны грез не было ни малейшего желания. Виктория Михайловна поняла, что такое быть на седьмом небе от счастья. Она забыла про возраст, условности, неприятности, переживания, телефон. Прежняя жизнь, которая была у нее до эры Балканского, перестала иметь значение. Сейчас, в этот момент, не было ничего важней любимого. Нежность переполняла ее душу и тело. Как же это здорово – жить и дышать ради любимого! Прикосновение, дыхание, невольный вздох, который отзывается мгновенно в любящем сердце. И полное взаимопонимание – что может быть выше этого!

Они опомнились через много часов. Виктория Михайловна не понимала, какое сейчас число и сколько прошло времени. Неожиданно, нарушая безмятежную картину счастья, где-то под ложечкой зашевелился голос совести. Он противно и назойливо напоминал, что нельзя вести себя столь безрассудно в зрелом возрасте, что кроме страсти, любви и прочих вздохов в жизни имеются и другие обязательства, о которых она не имела права забывать просто потому, что она человек разумный.

– Гена, – прошептала счастливая Виктория Михайловна, ей так было приятно еще раз произнести это имя. Самое лучшее на земле. Балканский понял все и сразу.

– Девочка моя, не думай ни о чем. Тебе хорошо со мной? – Вопрос прозвучал слишком серьезно, чтобы можно было уйти от ответа или отшутиться.

– Мне кажется, что мы с тобой страшные эгоисты.

– Ты знаешь, я столько лет думал о других и решал чужие проблемы, что имею право побыть эгоистом хотя бы чуть-чуть. Думаю, что это в полной мере можно отнести и к тебе.

– Ну, совесть-то иметь надо в любом случае, – жалобно произнесла Виктория Михайловна. – Алексу надо позвонить. Он, наверное, совсем покой потерял. Он же ответственность за меня в некоторой степени несет и вообще, он просто хороший человек.

– Алексу я позвонил, как только ты в первый раз уснула, – добродушно хохотнул Балканский. – Кстати сказать, я и не думал, что ты такая страшная соня.

– Ах так. – Виктория Михайловна задохнулась от неожиданного выпада. – Смерть предателям! – Она выдернула подушку из-под головы и начала атаковать хихикающего Балканского.

Кто может описать состояние счастья? Нельзя простыми словами определить степень влюбленности и погружения людей друг в друга. Два взрослых, не очень счастливых по жизни человека встретили друг друга, почувствовали, что между ними есть тонкая грань взаимопонимания, симпатии, и их страшно влечет друг к другу, но это еще ничего не значит. Чтобы между ними заискрило так, что в один миг они, отбросив все, бросились в объятия друг друга, должна была поработать сверхъестественная сила. Но и это еще не все. Страсть – штука нешуточная. Если она настигнет, не позавидуешь этим избранным. Она изматывает, опустошает и возносит к небесам одновременно. Но насколько она сильна, настолько и разрушительна. Созидательна только истинная любовь.

Балканский знал точно, что за последние годы он счастлив по-настоящему впервые. И самое главное, он не чувствовал вины перед Леночкой. Он словно обрел свободу. Нет, он не стал меньше любить свою погибшую жену, но он понял, что, поскольку ему выпало счастье жить, дышать и топтать эту грешную землю, он не имеет права ставить крест на своей личной жизни. Она немного смешная, эта Вика, очень несовременная, с множеством комплексов и проблем, но она такая славная, светлая, чистая. Он знает, что любит второй раз в жизни, и твердо уверен, что это вовсе не грех и не предательство. Он сделает эту женщину счастливой. И это будет справедливо. Они будут счастливы по-настоящему.

Их медовый месяц длился целую неделю. За это время они не расставались ни на миг. Только на третьи сутки пребывания на вилле, наконец, выбрались в город прогуляться. Прогулка получилась недолгой. Им было неинтересно среди людей. Они не нуждались в общении. Им было хорошо вдвоем необыкновенно. У них был свой островок счастья, и ни ей, ни ему не нужен был никто. Генадий Николаевич, не спрашивая согласия, затащил Викторию Михайловну в сувенирную лавку и купил в подарок очень красивый браслет. Виктория Михайловна сопротивлялась и возражала, но все ее слова были бесполезны. Браслет был очень красивый и очень дорогой. После этого, не сговариваясь, они, как сумасшедшие, помчались в свое уютное гнездышко.

Виктория Михайловна знала одно: эта страна стала для нее синонимом счастья. Она только сейчас, на пятом десятке лет, поняла, что значит это заезженное и растиражированное слово – «любовь». Она просыпалась ночью и улыбалась, потому что знала, что рядом любимый, за которого она безоговорочно готова отдать жизнь немедленно, сию секунду, без лишних вопросов. Она не желала знать, что будет завтра, и не думала о будущем. Впервые в жизни она жила днем настоящим, впитывала его нюансы и запахи до самозабвения и наслаждалась.

Они вели себя, как дети, не знающие горя и не ведающие забот. Балканский отпустил прислугу, и они остались вдвоем в огромном доме. Они не соблюдали общепринятых правил. Спали, когда хотели, ели, если вспоминали о чувстве голода, плавали в бассейне наперегонки и любили друг друга.

Загоревший, влюбленный по уши в самую лучшую женщину на земле, Балканский был пьян от счастья, наблюдая за Викторией, которая самозабвенно, совершенно по-девчоночьи, плескалась в бассейне. Он, конечно, не собирался звонить о своей любви во все колокола, но знал совершенно точно, что с ним такого не случалось очень давно. Ему снова страстно хотелось жить, работать и видеть рядом с собой женщину, от которой он без ума. Словно кто-то снял с него многолетнее проклятие и вернул к жизни. Они обязательно поженятся. Балканский сидел в шезлонге, нежась под ласковыми лучами солнца, и мечтал о будущем. Он обязан поступить красиво, неординарно, празднично. Вот с кем бы еще посоветоваться и понять, каким образом это сделать. У него практический опыт в таких делах нулевой. Маруся далеко, с ней много не посекретничаешь, вечно куда-то спешит, занята постоянно, вся в отца, деловая до невозможности. Маму с папой пока радовать рановато. Сначала нужно получить от Вики согласие. А то с нее станется, может заартачиться в последний момент. Придумает очередную глупость, милая сумасбродка. Петька может дать дельный совет. Он в таких делах дока. В сладкие мечты о будущем ворвался телефонный звонок. Прогресс – вещь, конечно, замечательная, но иногда очень мешает. Балканский взял телефон и громко крикнул:

– Вика, твой телефон проснулся! Кажется, тебе пришло сообщение. Кто-то соскучился. Что делать? Потом посмотришь?

– Прочти, пожалуйста, – подплывая к бортику, выдохнула Виктория Михайловна. – Наверное, от детей или от Людмилы. – Она не ожидала подвоха. У нее не было тайн от любимого. За эти дни они рассказали друг другу о себе все. Между ними не существовало недоговоренностей. Они любили и доверяли друг другу безоговорочно.

Балканский глянул на телефон, и Виктория Михайловна поняла, что сказка кончилась. Сейчас, в эту минуту. Еще не зная, что произошло, Виктория Михайловна осознала, что рушится счастье, подаренное небом и судьбой. Она не кривила душой, не обманывала любимого и не вела двойную игру, но, не понимая до конца причины происходящего, ясно осознала, что наступил конец. Лицо Балканского в долю секунды стало жестким и чужим.

– «Сердце мое, – саркастическим, громким и чужим, почти издевательским голосом прочел он первые строчки сообщения. Поморщился недовольно и продолжил: – Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Я страшно скучаю и беспокоюсь. С нетерпением жду от тебя вестей. Надеюсь на скорую встречу, по-прежнему люблю. Твой навеки Александр».

Виктория Михайловна внутренне похолодела. Балканский не смотрит в ее сторону, только морщится как-то брезгливо и презрительно. Неугомонный Александр Григорьевич продолжал слать страстные послания! Как она могла забыть о своем горе-обожателе? Теперь придется объясняться с Геной. Это для нее ситуация выглядит досадным пустяком. А любимый явно расстроился. Кажется, она ничего не рассказывала ему о докторе, и не потому, что желала скрыть какие-то факты и подробности своей жизни, а по той простой причине, что настойчивые ухаживания Александра Григорьевича для нее не имели никакого значения. Она много раз пыталась объяснить это доктору, и не ее вина, что он отказывался принимать ее доводы. Сердце ее принадлежало Балканскому безраздельно, все остальные мужчины мира для нее не существовали. Нет, они наличествовали, конечно, на этой планете физически, это она перегнула палку. Просто, кроме Балканского, ей не был интересен ни один из них. Милый! Хмурится, нервничает из-за какого-то дурацкого сообщения. Неужели он ревнивец? Хотя какая разница? Она не кокетка ветреная и не будет давать ему поводов мучить себя понапрасну.

Виктория Михайловна вышла из воды, Балканский подал ей полотенце. Но не улыбался, как обычно, старательно отводил глаза в сторону.

– Ты обиделся, родной? Я тебе сейчас все объясню.

– Ничего не надо объяснять. Мы оба взрослые люди, и у каждого из нас до встречи была своя жизнь.

– Да не было у меня никакой своей жизни до тебя, неужели ты этого не чувствуешь? – взмолилась Вика.

– Я все понимаю, милая, мне странно, что ты так сильно нервничаешь. Давай не будем отравлять последние дни друг другу и выяснять отношения.

– Почему последние? – У Виктории Михайловны екнуло сердце.

– Я не хотел тебя огорчать раньше времени. Мне надо возвращаться домой.

– Когда?

– Послезавтра.

Виктория Михайловна понимала умом, что рано или поздно должно было случиться именно это, но одно дело понимать, а другое знать определенно, что счастье закончится через несколько суток. Балканский улетит домой, а она останется в чужой стране, пока не решатся проблемы с паспортом. А тут еще Александр Григорьевич очень своевременно внес свою лепту. Как она ни старалась, слезы все равно оказались тут как тут.

– Да ты что, с ума сошла? Придумала. Кто позволил сырость разводить на пустом месте? – притворно грозно спросил Балканский и нежно обнял Викторию Михайловну. – Я же не на войну ухожу, чудо мое. Ты скоро вернешься в Москву, а я обязательно, даже если у меня в этот день будет сто тысяч форс-мажоров, встречу тебя в аэропорту вот с такущим букетом. – Он показал величину под названием «такущий». На мгновение отпустил женщину и раскинул руки в обе стороны.

– Зачем мне столько? Они потом начнут умирать, а мне будет больно, – всхлипнула она.

– Н-у-у-у, совсем рассиропилась моя девчонка. Ты собираешься оставшееся время плакать и страдать? Глупости это. Будем наслаждаться жизнью и прожигать ее, договорились?

В ответ Виктория Михайловна кивнула.

Казалось, ничего не изменилось в их отношениях. По-прежнему они не могли надышаться друг другом и не расставались ни на минуту. Но Виктория Михайловна чувствовала совсем маленькую червоточинку, которая мешала обоим. Балканский часто уходил в себя, становился задумчивым и отстраненным. В такие моменты лицо его было чужим, и очень трудно оказывалось понять, о чем он думает. Она считала, что перепады в его настроении связаны с предстоящим расставанием. Ведь ей тоже становилось невыносимо больно от одной мысли, что скоро она останется без него.

А потом Геннадий Николаевич улетел. Он попросил Викторию Михайловну не ездить в аэропорт. Простились они дома. Восемь дней и ночей без него превратились в муку. Алекс, как мог, пытался вытащить ее из скорлупки. Балканский звонил по нескольку раз в день, и это стало главным, для чего имело смысл жить.

Глава 14

Первой реакцией Балканского, когда он прочел телефонное сообщение, было достать неизвестного воздыхателя хоть из-под земли и набить ему морду, грубо, жестко, чтоб было неповадно отравлять жизнь нормальным людям. Потом ярость улеглась, и пришло время сомнений. Мозги начали работать по заданной программе. Он и не подозревал, насколько ревнив. Еще меньше он знал о том, с какой силой терзает это разрушающее, черное чувство душу. Мозги отключались, в них не осталось места для других ощущений и мыслей. Ревность сначала подкралась, потом накатила с такой силой, что начало болеть и стонать все тело. Она не отпускала ни на секунду. Общался ли он с людьми, решал ли рабочие вопросы, шел, ел, спал, она всегда была с ним. Нет, она не с ним, в нем. Как безжалостный палач, ревность выкручивала, уничтожала, услужливо подсовывала воспоминания, рвущие на части жертву, разрушала и превращала в сумасшедшего. Эта гадина жила чужими страданиями, они для нее были благодатной почвой и подпиткой. Она разрасталась, она была везде, не только в нем, но и в воздухе, которым он уже дышал с трудом. Процесс изматывающий и бесконечный, от этого нет лекарства.

Геннадий Николаевич начал анализировать историю знакомства и развития взаимоотношений с Викой. Его временами охватывал нешуточный стыд. Как он мог поддаться на провокацию чистой воды! Но память услужливо подсовывала воспоминания. И он с горечью начинал понимать, что Вика не святая. И у нее имелось несколько скелетов в шкафу. Кое в чем этот «лыцарь» в белом халате преуспел, но шиш ему с маслом. Он не слепой, таких чистых и порядочных людей, как его Вика, не так уж и много. И тут же он начинал мучиться от страшных и нелепых подозрений. Когда они встретились в кондитерской, Виктория пролила кофе и устроила маленький переполох. Случайность, конечно. А если нет? Вдруг она сделала это специально, чтобы привлечь к себе его внимание? И чем больше Балканский думал, тем больше вспоминал мелочи, которым раньше не придавал значения.

Он никогда не думал о себе как о мешке с денежными знаками. Но это не значило, что окружающие думали как он. По сути, так оно и было. Завидный жених по нынешним временам, отличная партия. Ему частенько на этот факт намекали многие. Но в глазах и поступках Виктории было все, кроме меркантильности и холодного расчета. Он хорошо разбирался в людях. Но тут в игру вступало одно маленькое но. Он был влюблен и воспринимал любимую через призму своих чувств. А эти лучики преломлялись не по физическим законам. Они многим жизнь подпортили основательно.

В результате Геннадий Николаевич, петляя от любви к недоверию, терзаясь от ревности, потерял голову и начал совершать ошибку за ошибкой. Он не поехал встречать Викторию. Не нашел в себе сил. С одной стороны, он не смог бы ей врать, что подозревает ее во всех смертных грехах, она бы поняла сразу, что что-то произошло. Ему было стыдно за свои мысли. Он придумывал гадости, тут же корил себя и мысленно просил прощения у Вики. С другой стороны, он был влюблен и не способен трезво оценить ситуацию. Вместо того чтобы мчаться в аэропорт, он пошел в бар. Заказал спиртное и стал, как последний трус, накачивать себя алкоголем. Легче не стало, наоборот, демоны всех мастей устроили настоящую вакханалию. В результате он решил поделиться своими сомнениями с молодым барменом, который терпеливо выслушал его невнятные страдания и сочувственно посоветовал бросить эту стерву к чертовой матери. Советы постороннего легли на благодатную почву, и Геннадий Николаевич решил, что именно так поступить будет правильнее всего. Ночью его мучили кошмары, а утром он понял одну простую штуку. Он слишком торопится. Нельзя принимать скоропалительные решения. Необходимо все обдумать и кое в чем разобраться. Для того чтобы сохранить ясность ума, ему не стоит встречаться с Викторией какое-то время. Он потом ей все объяснит и попросит прощения за все. Да, он понимает, что это жестоко. Но нельзя по-другому. Он не имеет права на ошибку.

Она была дома. Какое счастье. Она так соскучилась по близким, по своей уютной квартирке. Теперь, когда у нее началась новая, прекрасная и очень счастливая жизнь, радовала и умиляла любая мелочь. Даже визит, который не преминула нанести соседка, услышав признаки жизни над головой, и ее болтовня ни капельки не утомили. Подумать только, еще совсем недавно она и представить себе не могла, как с ней обойдется судьба. Любовь воспринималась как понятие почти абстрактное. Да, она, конечно, есть, но, как говорится в известной пословице, не про вашу честь. Виктория Михайловна отдавала себе отчет, что не попала в число счастливчиков. И вдруг, словно в сказке, на нее свалилось счастье такого масштаба, что дух захватывало не только наяву, но и во сне. Она сошла с ума на старости лет. Но как же она была счастлива от этого! Немного беспокоила мысль, почему любимый не встретил ее в аэропорту. Если честно, не так она себе представляла возвращение домой. Она мечтала увидеть среди встречающих самое родное и обожаемое лицо на свете, но этого не произошло. В радостной суматохе от встречи с близкими она не стала показывать разочарование. Но вот сейчас, когда осталась одна, ей хотелось только одного – чтобы позвонил, а еще лучше – чтобы приехал. Она готова была забыть про усталость, перелет, домашние хлопоты. Это все мелочи по сравнению с тем, что они вновь рядом, скоро она увидит родные глаза и услышит его насмешливый голос с хрипотцой.

Телефон разрывался от звонков целый день. Виктория Михайловна каждый раз бросалась к аппарату, замирая в надежде. Напрасно. Балканский не звонил. Конечно, он человек крайне занятой, это многое объясняет, но было обидно до горечи. Вечером, когда пора уже было ложиться спать, Виктория Михайловна, не понимая, что происходит, позвонила сама. Телефон Балканского оказался заблокированным. Несмотря на усталость после довольно суетливого и напряженного дня, сон не приходил. Виктория Михайловна не допускала мысли, что все случившееся между ними в Испании – тривиальный курортный роман. Только вчера вечером Геннадий Николаевич говорил ей по телефону теплые и нежные слова о том, что с нетерпением ждет встречи, а сегодня происходит что-то непонятное и труднообъяснимое. Вдруг с ним случилось что-нибудь страшное? Конечно случилось. Других объяснений нет и быть не может. Конечно, если произошла беда, никто не догадается ей позвонить. Кто она Балканскому? Не сестра, не жена, не троюродная племянница. Невыносимо находиться в таком состоянии. Надо было что-то делать.

Промучившись целую ночь от нехороших предчувствий, Виктория Михайловна пришла на работу не в самой лучшей форме и сразу оказалась в центре всеобщего внимания. Пришлось отвечать на многочисленные вопросы и рассказать о своих приключениях. Хоть пресс-конференцию устраивай для желающих, честное слово. Еле отбилась от любопытных и сочувствующих. А ее сейчас совсем другое интересовало. Виктория Михайловна была уверена, что с утра услышит нехорошие новости про Балканского. Но странное дело, все шло как обычно, никто не ахал и не сплетничал. Странно, если бы что-то произошло с боссом, об этом гудели бы на всех этажах. Добравшись, наконец, до своего кабинета, она первым делом позвонила в приемную Геннадия Николаевича по внутреннему телефону. Поздоровалась вежливо с секретаршей, с облегчением узнала, что Балканский на месте, и попросила соединить ее с шефом. То, что она услышала в ответ, повергло Викторию Михайловну в шок. Равнодушно и отстраненно секретарша с противной ехидцей в голосе сообщила, что Геннадий Николаевич очень занят и просил его не беспокоить. Если это необходимо, пусть Виктория Михайловна запишется на прием к Балканскому по личным вопросам в обычном порядке.

Виктория Михайловна положила трубку и уставилась остановившимся взглядом в пространство. Что происходит? Гена ей говорил, что приказал секретарше соединять ее с ним немедленно в любой ситуации. Она не спала, мучилась всю ночь от страшных предчувствий, а он мало того что жив, здоров и невредим, так еще предлагает записаться на прием? И не встретил ее, не позвонил. Да, Виктория Михайловна, прекрасная сказка кончилась. Только не свадьбой, как положено по законам жанра, а элементарным предательством. Она оказалась тем самым героем, у которого по усам текло, а в рот не попало. Опомнился мужчина от испанской горячки и решил, что хорошего помаленьку. Конечно, все логично и естественно. Вернулся домой, подумал основательно и решил, что мезальянс ему ни к чему. А она-то, старая, глупая гусыня, уже поверила, что стала лебедью белой и будет счастлива до конца своих дней. Господи, за что? Почему он сам не нашел в себе мужества и не поговорил с ней, не объяснил, что происходит? Потому что такой же, как все мужики. Нет, еще хуже. И как это пережить, скажите на милость? И стоит ли после этого жить? Яснее ясного, что он не желает ее видеть. Он человек решительный, сильный, ему не нужны лишние слова и объяснения. Ее время кончилась, как только он сел в самолет. Он знал это с самого начала, а она как была наивной дурой, так ею и помрет.

Виктория Михайловна поняла, что, если она не предпримет хоть что-нибудь, непременно сорвется и наделает глупостей. Ясно было одно, оставаться здесь у нее нет сил. Она уничтожит себя. Плевать ей на высокую зарплату. Не жила богато, нечего и привыкать. Каждый день идти на работу и трястись от мысли, что случайно встретишь Балканского, – невыносимо. Существовал прекрасный выход. Немедленно написать заявление об уходе и вернуться в свою родную библиотеку. Там не кипят страсти, никто не ездит по заграницам, там все просто и понятно. Надо только собраться с силами, чтобы сделать этот шаг. А потом она забудет про банк, про Балканского, про надежды и страсти. Все проходит, только надо немножко потерпеть. Сжать зубы и потерпеть. Да, кстати. Надо вернуть Геночке долг, несчастные пятьсот баксов, которые до сих пор лежат в шкатулке с той новогодней ночи, и подаренный браслет, чтобы ничто не напоминало ей о любви и предательстве. Ей чужого не надо. Виктория Михайловна положила перед собой лист бумаги, решительно взяла ручку и твердой рукой, нисколько не сомневаясь, что поступает верно, написала заявление об уходе. Сегодня не стоило идти к начальству на прием, она поступит проще, положит заявление в почту. Это ничего не изменит. А деньги с браслетом она упакует в конверт без подписи и передаст секретарше Балканского.

Сомневаясь в душе и до конца не веря, что предана и брошена, Виктория Михайловна решила, что сожмет зубы и подождет еще сутки. Чуда не произошло. За эти проклятущие сутки ничего не изменилось. И она положила заявление в почту.

Потянулись черные, безрадостные дни. Наступило настоящее лето, но Виктория Михайловна ничего не замечала вокруг себя. Хорошо, что Надежда была в отпуске. Она бы не оставила ее в покое ни за что. Приятно делиться счастливыми новостями, а кому она нужна со своим нытьем? Вызвали в отдел кадров. Ничего, она приготовилась к разговору, это не самое страшное испытание в жизни. Очень сожалели, что Виктория Михайловна решила уволиться. Ей все равно. Слова, слова… Через месяц кадровики забудут, как она выглядит.

Виктория Михайловна не стала возвращаться в свою библиотеку, не было сил объяснять, в силу каких причин она оставила такое хлебное место. Она нашла работу чуть дальше от дома, что было совсем неплохо. Времени у нее было предостаточно, просто некуда было девать это проклятое время. От черной хандры и безысходности спасала работа на даче, которая вдруг перестала приносить удовольствие. Все приходилось делать через силу, уступая многолетней привычке.

Дачный сезон закончился. Людмилина дочка уехала в Израиль вместе с бабушкой, которую подлечили и подарили надежду на несколько лет жизни. Людмила, как всегда, была в своем репертуаре. А скоро засобирался в далекий Китай в долгосрочную командировку Никита. Жизнь продолжалась, все было хорошо, никто не умер ни от любви, ни от предательства. Так же тихо и незаметно, как лето, прошла осень. И вот – год на исходе. Скоро очередной Новый год, праздник, которого Виктория Михайловна не ждала и с некоторых пор ненавидела. В середине декабря все знакомые и близкие всполошились, стали обрывать телефон. Все как один страстно желали встретить праздник у Виктории Михайловны. Она понимала, что это заговор, но что плохого в том, что люди искренне хотели поддержать ее морально? Она не против на самом деле. Давно в ее доме не собирались шумные, счастливые компании. К тому же сынок любимый обещал прилететь на несколько дней. Пусть будет все как у людей. Дети, мама, друзья. Пусть будет шумно, суматошно, весело. Виктория Михайловна начала хлопотать заранее.

Тридцать первого декабря она с раннего утра навела порядок, потом принялась за салаты. Гости стали собираться к десяти часам. Шумные, радостные, любимые. Никита с Дашей, Аллочка с Виктором. Костромина, как всегда, умудрилась притащить с собой нового кавалера. Мама отказалась участвовать в шумном празднике, отправилась встречать Новый год к своим подружкам. Виктория Михайловна растворилась в гостях без остаточка. Господи, как хорошо. Проводили старый год, подурачились, нахохотались вдоволь, в результате чуть не пропустили главное, для чего собрались. Спасибо, Аллочка первая сообразила, что через пять минут наступит Новый год. Все засуетились, стали рассаживаться по своим местам, мужчины принялись открывать шампанское. Неожиданно раздался звонок в дверь. Виктория Михайловна ничего не почувствовала. Бояться сюрпризов было нечего, у нее за спиной защитников полный дом. Только что-то этот звонок сильно напоминал. А дежавю – не самое лучшее состояние на свете. Только новогодняя сказка не случается дважды. Открывать дверь отправился Виктор.

– Граждане, признавайтесь, кто виновник сюрприза? Вы не представляете, что происходит. К нам пришел самый настоящий Дед Мороз! – радостно завопил он из прихожей.

– За стол, за стол! Время не ждет. Тащи старика сюда, а то мы сейчас Новый год профукаем, – отозвался Никита.

В комнату за Виктором вошел Дед Мороз. Ему тут же подали стул, прибор. Тот послушно сел. При этом – не произнес ни слова.

– Ты Дед Мороз или где? Тост давай. – Виктор без церемоний толкнул в бок неизвестного.

– С Новым годом! – печально произнес гость.

К счастью, забили куранты, шампанское брызнуло в бокалы, все стали чокаться и желать друг другу счастья.

– Ты чего такой грустный, старик? Текст плохо выучил? Не горюй, импровизируй побольше, и все получится. – Виктор вновь дружески толкнул гостя в бок. Тот не отреагировал. – Признавайся, Снегурку потерял или пропил?

– Виктор, отстань от человека, – не выдержала Виктория Михайловна. – Не видишь, стеснительный попался дедушка.

– А я бы таких гнал из развлекательного бизнеса поганой метлой. Дед Мороз называется. Образец мировой скорби, а не веселый полупьяный старик. Так нечестно, – обиделся Виктор.

– Он был в прошлом году очень веселый. – Вика дерзко глянула на гостя. – Наверное, многое изменилось с тех пор. Устал, постарел, одумался. Чему обязана, Геннадий Николаевич? Не хотите объясниться? Незваный гость – сами понимаете хуже кого.

Дед Мороз сгорбился и почесал нахмуренные брови.

– Прости меня, Вика. Я тебя очень люблю и прошу при свидетелях твоей руки.

Людмила сделала страшное лицо и стала жестикулировать, как настоящий постовой, пытаясь объяснить остальным непонятливым, что им пора выйти на перекур. Она одна поняла, что происходит историческое событие. Возвращение блудного Деда Мороза, а тем более прилюдное покаяние – не каждому дано выдержать. Гости, наконец сообразив, что их присутствие вовсе не обязательно, дружно потянулись в сторону прихожей.

– Ты пришел добить меня окончательно? Тебе мало того, что я умерла еще тогда?

Балканский молча встал на колени и сдернул с себя колпак и бороду.

– Вика, что бы я сейчас ни сказал, ты мне не поверишь. Я это заслужил. Не прогоняй меня, я все равно не уйду. Я обещаю тебе, что никогда в жизни не обижу тебя. Я люблю тебя, Вика.

– Очень трогательно.

– Прости.

– У меня гости, ты не заметил?

– Я подожду.

– Ты с ума сошел? Или решил не нарушать традиций и примоститься на коврике в прихожей, как в прошлом году? Поднимайся немедленно. Ты выглядишь ужасно. Ты не похож на себя. – Виктория Михайловна говорила почти шепотом, а ей казалось, что она кричит.

– Ты простишь меня?

– Господи, конечно прощу, только встань с колен, я не могу видеть тебя уничтоженным, как ты не понимаешь?!

– Ты любишь меня?

– Люблю.

Балканский в одну секунду поднялся с колен, подхватил Викторию Михайловну на руки, как тогда, в Салоу, и закружил по комнате.

– Сумасшедший, отпусти меня немедленно.

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Я выйду куда угодно, только верни меня на место. У меня голова кружится, – взмолилась Виктория Михайловна.

– Я знал, что ты умница, – закричал Балканский и помчался на выход, не выпуская Викторию Михайловну из рук.

Они показались на лестничной площадке, где мирно беседовал выгнанный из квартиры народ. Немая сцена длилась недолго.

– Мама, – удивленно спросила Аллочка, – ты куда?

– В Лапландию, детка, – легкомысленно ответила первое, что пришло в голову, Виктория Михайловна, – в Лапландию.

Геннадий Николаевич бодро затопал вниз по лестнице. Последнее, что увидела Виктория Михайловна, – удивленные и озадаченные до невозможности лица родственников и Костромину, которая начала махать руками не хуже мельницы. На Людкином лице сияла счастливая и хитрющая улыбка. Ну, Людка, погоди! Виктория Михайловна глубоко вздохнула, обняла Балканского двумя руками за шею и уткнулась носом в свое вновь обретенное счастье.

Content

Наталья Лукьянова
Негаданное счастье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14