Чалова Елена

Пустите меня в Рим

Елена Чалова

Пустите меня в Рим

Вот опять я купила новенькую тетрадочку и строчу дневник. Последний кончился месяц назад, и я просто соскучилась без собственного жизнеописания. Ну, у каждого свои недостатки. Я, например, обожаю все записывать. У меня есть отдельные тетрадочки для цитат, для рецептов, для списков важных дел. Я даже сама себе поставила диагноз: графоман. Это, к сожалению, не звучит гордо. Более того, это звучит глупо, потому что я – женщина, а не знаю, как образовать женский род от слова «графоман». Графоманка? Кажется, так и есть, но мне совершенно не нравится, как это слово выглядит. Подозрительно смахивает на нимфоманку. А я, между прочим, не такая. Я, прошу заметить, довольно положительная девушка с почти законченным средним образованием, постоянным молодым человеком и без большого количества темных пятен на биографии. Ну, если мы не будем считать прегрешения типа кражи варенья у соседки во время учебы в младшей и средней школе. Варенье мы таскали у подслеповатой бабульки каждый год, оправдывая себя тем, что бесплатно гуляем с ее собачкой и в магазин бегаем безотказно, когда бабе Шуре неможется. Бабулька ворчала, охала, что совсем плохая стала, что и не помнит, сколько банок сварила. И только когда мы стали старше, классе в десятом уже, проходя мимо двери соседки с наклеенными печатями – баба Шура как раз померла на прошлой неделе, – я вдруг подумала, что бабка варенье-то варила для нас, дураков. Куда ей было по пять банок клубничного, яблочного, сливового да еще вишню?

Юность блаженна тем, что события, которые в зрелой жизни дают лишь эмоции, переживания, в юности заставляют человека думать, принимать какие-то решения. Я сидела на коврике у двери бабы Шуры и плакала, внезапно осознав значение слова «поздно». Как же это нечестно – уже не сказать «спасибо», не улыбнуться лишний раз, не сходить в магазин. Домой вернулась с опухшими глазами и на испуганный вопрос мамы, не обидел ли кто в школе, привычно уже огрызнулась. Мама вздохнула и, покачав головой, пошла разогревать обед. А я вдруг испугалась. Что же это я делаю? А если меня завтра машина переедет? Про то, что с мамой может что-то случиться, я даже мысленно представить боялась... И что, я опять буду плакать на коврике? Не поверите – мне этого хватило. Я пошла за мамой и сначала долго ревела, оправдываясь тем, что жаль вдруг стало бабу Шуру, а потом помогала ей с обедом. Не скажу, что стала паинькой, но слышала, как через пару месяцев мама разговаривала с Настей, матерью моей лучшей подружки Светки. Та не знала, что делать, – Светка хамила, курила в открытую и мать ни во что не ставила.

– А твоя как? – спросила тетя Настя, поднимая сумку и собираясь двинуться дальше к дому.

– Да моя как-то одумалась, – осторожно, наверное, чтобы не спугнуть удачу, ответила мама. – Видно, миновал переходный возраст.

– Ну, да она у тебя девочка разумная, не то что моя шалава. – И, повздыхав, Настасья пошла к дому.

Несмотря на некоторую разность в протекании переходного возраста, мы со Светкой подружки неразлейвода. Она заводила, которую побаиваются даже ребята во дворе, а я олицетворяю разумное начало, и порой мне удается удержать подругу от безрассудств.

Наша компания совсем обычная, такие есть в каждом дворе: вечерами мы сидим на лавочках или под грибочком детской площадки, если дождь. Покуриваем, пьем что-нибудь вкусненькое из банок. Или пиво. Наркотой не балуемся – придурков нет. Мой Андрей – самый крутой в нашей компашке. Внешность у него довольно заурядная, как выразилась Светка – среднерусская. Я тогда обиделась даже. Вообще-то, говорю, это возвышенность есть такая, Среднерусская, а про внешность так не говорят. А она мне: да хоть как – вот же он, средний русский: чуть широковаты скулы, твердый подбородок, русые волосы и серые глаза. Не урод, не красавец. В школе он нормально успевал, хоть та же Светка и гудела: это потому, что мама его на всех собраниях и во всех комитетах, а папа... папа у Андрюши крутой. Но он и сам не дурак – учился как мог, в институт поступил. Мне все девчонки завидуют, что бы там Светка ни говорила. Он такой накачанный – любо-дорого посмотреть. Хотя Стас, конечно, симпатичный – такой жгучий брюнет с голубыми глазами. Он безнадежно влюблен в Светку, которая позволяет себя провожать и целовать, но я-то, как лучшая подружка, знаю, что это просто временный, проходной вариант.

– Должен же быть кто-то, – говорит Светка. – Что я, чучело какое, без мужика быть?

Само собой, она не чучело. Светка, между прочим, натуральная блондинка, с пепельными волосами и голубыми глазами. Что еще женщине нужно для счастья? Нет, ее послушать, так ей много чего надо: чтобы грудь была на два размера больше, губы – полнее, зубы – белее, кошелек на пару кило тяжелее... А каждый день жизни должен начинаться с приключения. Приключения на свою голову она ищет с завидной регулярностью. Если летом яблоки воровать с чьей-то дачи – Светка первая. Школу ночью из баллончиков раскрашивать – ура! Пирсинг в бровь сделать – первая в школе тоже Светка. Ну а уж мелкие шалости типа швыряния тортов в местных политиков, чем-то не угодивших «Гринпис»! Долгое время Светка гуляла с Артуром – он был старше нас, имел свой бизнес и навороченный «мерседес», но потом что-то у них там не сложилось, и Светка от него быстро свалила. Особо она ничего не рассказывала, просто заявила, что Артур – козел и она с ним больше не общается. А потом за ней стал ухаживать Стасик.

Мы с Андреем давно вместе, уже целый год. Я пошла в десятый, а он поступил в институт. На следующий год ему в армию, а мне – в институт. Я уже решила – пойду в горный, буду химиком-технологом. А что? У меня с математикой и физикой неплохо, а уж химия – самый интересный предмет в школьной программе. Ну, еще мне легко дается английский, но с ним куда? В пед? Скучно там небось. Теперь надо экзамены в школе сдать – и привет, свобода!

Ура, экзамены школьные позади. Все получилось так забавно – смехота просто. Я переживала только за сочинение, но написала на четыре, слава богу. Прикольнее всего получилось с химией. Ха! Я вытянула билет, ответила, благо знала материал хорошо, могла бы и не готовиться, но все равно делать было нечего, пока наша отличница выпендрюшка прыгала первой у доски. Химичка, чтобы не длить экзамен, кивнула и говорит:

– Молодец, Танечка, иди.

Ну, я за дверь вывалилась, народу рассказала, как все было, и собралась уже пойти на улицу покурить, как вдруг набегает наша завуч – глаза выпученные, рюшечки на блузке дыбом стоят. Рявкнула, чтобы мы в коридоре не толпились, – и в кабинет. Ну, мы переползли к окну на лестнице, а тут химичка выскакивает из кабинета и верещит таким задушенным шепотом:

– Семина! Иди сюда.

Я иду. И она мне начинает объяснять, что по школе ходит комиссия роно и они решили зайти на химию, а в классе – как назло – остались только лирики и каково это будет: вызвать Степу Миркина, чтобы он позорился перед комиссией из роно? Степа, конечно, человек по-своему талантливый, стихи пишет прекрасные, и вообще он милый, но... Лохмы у него, как у Незнайки, торчат в разные стороны, выражение голубых глаз абсолютно младенческое, и в химии он ни черта не понимает. Оставшиеся трое стихов не пишут, но тоже не Менделеевы, а отличница наша уже ускакала на улицу маму радовать. Да и примелькалась она комиссиям.

– Танечка, я тебя прошу – вернись в класс, я тебя спрошу еще раз, а потом, если они не уйдут, я Соню вызову. Она готовилась и на четверочку вытянет.

Приговаривая и уговаривая, химичка потянула меня в класс. Я очумело плелась следом. Это немножко походило на дурной сон: вроде все уже кончилось, а потом бац – ты снова в начале пути. Делать было нечего, я села на место и уткнулась в листочки с написанным ответом.

Тут двери распахнулись и в класс, широко улыбаясь, влетела наша Ракета Иванна. Вообще-то директрису зовут Раиса, но прическа в стиле «боеголовка ракеты «земля—воздух» и стремительность движений вызвали незлобивое прозвище. За ней вплыли два дядечки и одна одышливая тетка.

– Надежда Николаевна, вы не возражаете, мы немного у вас поприсутствуем? – сладким голосом спросила директриса, пропихивая крупногабаритных дядечек к задним партам.

– Пожалуйста-пожалуйста. – Химичка заулыбалась, словно была невероятно рада. Остальные члены экзаменационной комиссии – математик и физичка – закивали как болванчики. – Мы как раз собрались слушать Таню Семину. Итак, Танечка, ты готова?

Я кивнула и выползла к доске. Бросила быстрый взгляд в ту сторону, где скопились взрослые. Дядечки смотрели на меня сочувственно, тетка – хмуро, а директриса – с надеждой. Я старалась как могла, исписала полдоски, комиссия прям заслушалась. Когда по билету рассказывать было уже определенно нечего, химичка, вопросительно взглянув в сторону директрисы, пробормотала:

– Ну хорошо, Таня, иди... Теперь Соня. Прошу к доске.

Дядечки шумно завозились. Им явно было некомфортно в узком пространстве за партами и наверняка хотелось перейти непосредственно к «чаепитию» в директорском кабинете. Покидая кабинет, я видела, как они выдирались из-за парт, а тетка бубнила что-то про необходимость успеть как можно больше и «мы не будем вам мешать, продолжайте...».

Надо отдать должное родной школе – мне дали грамоту за успехи в химии, на физике ответ мой был встречен дружескими улыбками педсостава, и пятерка торжественно была объявлена чуть ли не сразу, как только я открыла рот.

Даже историчка сделала вид, что не заметила моих метаний в поисках места на карте, где мы разбирались со шведами в Северной войне.

Выпускной мы отгуляли как положено – с дискотекой и встречей рассвета, а потом уж и вступительные экзамены подкрались.

У нас с Андреем все нормально – он служит, я ему письма пишу и никого к себе не подпускаю, типа жду. Уж и его родители воспринимают меня как будущую жену. Хотя матушка Андрея от меня, по-моему, не в восторге. Ну, ее дело. В постели Андрей очень даже. Хотя, честно, сравнить не с чем. Светка нос морщит и все пристает: вот скажи, ты хочешь петь, когда с ним? Я говорю: ты рехнулась? Я если только рот открою – он сбежит моментально: у меня слуха нет, даже «В лесу родилась елочка» правильно воспроизвести не могу. Она мне – дура, я не про то. Мол, она где-то вычитала, что замуж надо выходить за такого мужчину, от которого у тебя внутри все поет и трепещет. И от всего этого хочется то ли петь, то ли плакать. Ну, я сначала вроде даже расстроилась: как-то ни петь, ни плакать Андрей у меня желания не вызывает. А потом, наоборот, думаю – оно и к лучшему, когда спокойно. А то вон у нас тетя Сима с мужем всю жизнь то поют, то плачут, то он ее бьет, то она его так завернула – Камасутру они осваивали, – что мужика потом скорая развязывала. Лучше уж чтобы как у нормальных людей, без особых эмоций. Моя мама к Андрюхе ровно относится – без восторга, но и не зудит. Сказала: тебе жить, ты сама смотри. Я и смотрю. Только не знаю куда. Он замуж зовет, а я тяну, хотя не знаю чего. Сказала – вот институт закончу, тогда. Так что время погулять еще есть.

Мамулька у меня в общем-то молодец. Мораль особо не читает и на мозги не давит. Советы, само собой, дает, но у нее это получается так... нормально, не занудно. Впрочем, если поразмыслить, я у нее тоже молодец. В том смысле, что бывают дети, от которых родители седеют быстро и не спят ночами. Я к этой категории беспокойной молодежи никогда не принадлежала. Наоборот, росла девочкой спокойной, домашней, школу закончила очень прилично – пятерок больше, чем четверок, в институт поступила. Мама, очередной раз выслушав историю одной из своих подруг или послушав про Светкины похождения, гладила меня по голове и говорила: «Детка, ты у меня просто золото».

Больше всего ее удивляет, что мы со Светкой дружим, хотя я по натуре тихоня, а Светка – очень даже наоборот. Ее собственная мать иначе как «оторвой» дочь не называет. Хотя, на мой взгляд, это грубо и нечестно. Светка просто натура увлекающаяся и упорная. Честно сказать, я ей всегда немножко завидовала. Ну нет во мне такого огня, не могу я вот так взять и за любимым рвануть в неизвестность. А Светка смогла. Сразу после школы она, как и я, отнесла документы в горный институт, только на бухгалтерский факультет. Сдала экзамены и затосковала.

– И что мы будем делать? – спрашивала она меня, пока я, поминутно сверяясь со сложной схемой, заплетала ей супермодные в том сезоне африканские косички, вплетая синтетические пряди, потому как «грива должна получиться, понимаешь? А у меня волос только на хвост облезлого пони. Так что вот, вплетай, будет гуще».

– Как что делать? Учиться. Ну, само собой, на дискотни ходить... сессии сдавать... что все студенты делают?

– Нет, я не про это. Надо что-то... не могу я так. Денег ни фига, скучно. Может, нам фирму открыть?

– Ты что? Какую фирму?

– Если б знала, уже открыла бы! Вот скажи, чем бы ты хотела заниматься? Или, вернее, как бы ты хотела жить?

– Светка, но мы же только поступили, учиться надо...

– Про надо я все знаю. А вот чего бы ты хотела? Сейчас или в будущем?

Я задумалась. Как ни странно, ответа как-то не возникало. Понятное дело, будучи безмозглой малявкой, я мечтала стать врачом, который изобретет лекарство от всего-всего. Мама чуть ли не до самого конца школы надеялась, что я пойду на медицинский. Но то были детские мечты, а как только я узнала на практике, что такое медицина: мама попала в больницу, и я за ней ухаживала, – поняла, что не хочу быть ни врачом, ни, не дай господи, пациентом.

А вот чего я хочу теперь? А черт его знает. Семью, детей... да, конечно. Славы? Нет, этого как-то не требуется. Карьеры? Неплохо было бы, но только вот я не очень инициативна. Скорее исполнитель, а такие карьеру быстро и звонко не делают. Так и не придумав ничего путного, ответила вопросом на вопрос:

– А ты? Ты знаешь, чего хочешь?

– А то! – Светка подпрыгнула и тряхнула головой. Косичка расплелась. Я вздохнула. Но подруга уже цапнула гитару и принялась с мечтательным выражением перебирать струны. – Любви хочу, огромной, чтобы так, знаешь... как в омут. И чтобы он был совершенно необыкновенный. И еще денег хочу. И бизнес свой.

– Какой бизнес? – ошалело спросила я, пытаясь сообразить, где она собирается эту самую необыкновенную любовь найти.

– Не знаю пока. – И, наклонив голову, изо всех сил подражая известной певице, Светка запела:

Когда б мы жили без затей,

Я нарожала бы детей

От всех, кого любила,

Всех видов и мастей...

Период у нее такой наступил – подсела девушка на авторскую песню. Честно сказать, я была только рада внимать философско-песенным откровениям каэспэшников, что не в пример легче, чем слушать тяжелый рок и смотреть, как подруга навешивает на шею и запястья утыканные железками кожаные ремешки. Теперь Светка одевалась проще и макияжа накладывала чуть-чуть.

Недели через две после этого знаменательного разговора события в нашей жизни как-то вдруг ускорились. Хотя ничто того не предвещало. Стоял август, город распластался на солнце, дни текли медленно, пахли горячим асфальтом и новой туалетной водой от Серджио Таччини. Я выпросила ее у мамы в качестве подарка на день рождения, потому что мне казалось, что она прохладная и пахнет свежестью. Так вот, Светка принеслась вытаращив глаза, выдернула меня, как репку, из-за стола с полезным завтраком – мюсли и молоко (у меня был один из приступов попытки вести здоровый образ жизни) – и потащила в центр. Город за ночь оклеили афишами «Концерт авторской песни» с длиннющим списком фамилий, среди которых большинство были абсолютно незнакомы ни мне, ни фанатке Светке. Лишь три-четыре имени звучали музыкой и вызывали у меня почтение, а у подружки – нервную дрожь. Пока мы прыгали у касс, дожидаясь открытия, я спросила Светку, пойдет ли она их встречать.

– Куда? В аэропорт или на вокзал? Ты сбрендила? Откуда я знаю рейсы и все остальное?

Действительно, глупо. Почему-то мне представлялось, что мастера авторской песни путешествуют по стране на поезде дружной и теплой компанией. Этакий вагон, битком набитый гитарами и людьми с задумчивыми лицами.

Как выяснилось, этот мой глупый вопрос заронил в Светкину голову еще более бредовую идею. Едва обзаведясь билетами (пятый ряд, потому что актер смотрит именно туда, черт ее знает, откуда моя подруга это вычитала, но она была в этом уверена на все сто), Светка выпала на улицу, чмокнула меня в щеку и заявила, что у нее дела, но вечером она зайдет. И смылась. Я побрела домой. Доела мюсли и пошла на работу. Чтобы летом я не болталась и для подзарабатывания денег на обновки к осени мама пристроила меня в городскую библиотеку. Администрация города, выполняя указ свыше, выделила деньги на образование, то есть решило компьютеризировать нашу славную городскую библиотеку. Само собой, компьютеры они сами купили, и не могу сказать, что это было последнее слово науки и техники, ну да все толк. Так вот, теперь предстояло запихать все каталоги и карточки в этот самый компьютер, то есть ввести. Когда заведующая библиотекой Альбина Сергеевна заикнулась, что у нее нет кандидатуры на положенную ставку программиста, поскольку коллектив у нее в основном пожилой и никакой электроники уже освоить не в состоянии – кроме чайника и телевизора, – то ей прозрачно намекнули, что работников можно и обновить, во главе с ней самой. Тогда Альбина быстро пошла на попятный и вспомнила, что у нее есть собственная племянница, молодой специалист, окончивший библиотечный факультет.

– Вот пусть племянница ваша и займется, – постановило начальство. – А мы через полгодика заглянем и проверим, что у вас там делается и как продвигается.

Альбина Сергеевна закивала, новую технику и счастливые лица сотрудников показали в новостях местного телевидения, и вопрос о том, что с этой самой техникой делать, встал ребром. Дело в том, что племянница у Альбины Сергеевны действительно закончила библиотечный факультет, но ни в одной библиотеке так ни дня и не работала, предпочитая ездить вместе с мужем в Турцию за вещами, которыми они потом дружно торговали на центральном рынке. Зарплату программиста, я думаю, забирала себе Альбина, стаж шел племяннице, а работали за нее все остальные. Начальству такая ситуация понравиться не могла, и тогда Альбина, потерзав телефонную книжку, вызвонила мою мать. Как бывшие однокурсницы, они иной раз встречались на днях рождения и прочих торжественно-официальных мероприятиях. Вот так и получилось, что мне предстояло провести лето за компьютером, вводя названия книг из каталогов в базу данных и создавая электронный алфавитный список читателей. Кроме того, мне вменялось в обязанность обучать тетушек из библиотеки компьютерной грамоте. За эти подвиги мне была обещана зарплата программиста за три месяца. Мама не растерялась и завела что-то про вредность компьютерного излучения – тогда заведующая пообещала еще и премию.

День тянулся и тянулся, как и все предыдущие. Подружкин ажиотаж по поводу предстоящего концерта я полностью разделить не могла, хоть и собиралась пойти вместе с ней, чтобы приобщиться к авторской песне. Но почему-то в голову постоянно лез тот вопрос, оставшийся без ответа: чего, собственно, мы с ней ждем от этой жизни? Получалось, что особо ничего: что дадут, то и ладно. Я всегда умела радоваться мелочам. Думаю, это качество досталось мне от мамы, которая даже на погоду никогда не жаловалась. Солнце – прекрасно, клубника нальется – так, вообще, можно представить себя на юге. Дождь? Замечательно – все вокруг посвежеет, а под его монотонные капли так чудесно читать, завернувшись в плед, или пить чай. Словом, я по натуре существо спокойное и удовлетворенное. Но тут меня что-то заело. Не то чтобы подвигов захотелось или мирской славы... но все же отсутствие высоких стремлений и честолюбивых помыслов почему-то показалось мне обидным.

Несколько следующих дней я подружку почти совсем не видела. Большую часть времени Светка проводила в Интернете, переписываясь с кем-то, кого я не знала.

Потом явилась довольная и заявила, что все узнала и теперь главное – как следует подготовиться.

– Что узнала-то?

– Он и правда приезжает поездом. Номер ему забронировали в гостинице «Центральная».

– Кто он, чучело?

– Сама такая! Ну ты у меня и тормоз! Да Летнев же!

Ах вот оно что! Светка, как всегда, сумела сосредоточиться на главном, отбросив все лишнее. Нет никакой возможности встретить любимую Долину или обожаемого Митяева, так будем ловить героя девичьих грез. Николай Летнев, бард из бардов, красавец и поэт, был Светкиным идолом и кумиром. В ее комнате висел большой портрет этого синеглазого красавца. Темные вьющиеся волосы, заразительная белозубая улыбка. На гитаре лежали красивые руки с длинными пальцами. Светка знала наизусть чуть ли не все его песни, не раз читала мне их как стихи и пела тоже. В принципе Летнев мне тоже нравился, но разделить подружкин восторг я не могла. Может, просто потому, что я не столь экзальтированная особа. Итак, мы стали ждать дня икс. Выяснилось, что приедет Летнев за день до концерта, и Светка вбила себе в голову, что сможет обязательно с ним познакомиться.

– Автограф возьму, – мечтательно бормотала она, перебирая струны гитары. – А вдруг он согласится мои стихи прочитать?

На вокзал мы прибыли за час до прихода поезда. Светка прыгала от нетерпения, посматривала на табло, на часы у платформы, на свои наручные часики. Время от времени она, воровато оглядываясь по сторонам, доставала из пачки тонкую сигарету и нервно курила. Я, маясь угрызениями совести оттого, что торчу тут на платформе, вместо того, чтобы деньги зарабатывать, озиралась по сторонам. Я не очень люблю вокзалы, наверное, потому, что в моем сознании они всегда связаны с тревогой: а вдруг опоздаешь на поезд? Мы с мамой пару раз ездили на юг и всегда ужасно нервничали. Ну и с классом мы тоже пару раз выезжали – в Питер и в Москву, мне понравилось, вот только как-то все бегом было.

И в то же время запах чего-то горелого (черт его знает, чем так всегда странно пахнет на вокзалах), шум, взволнованные лица, суета – все это вызывает острую охоту к перемене мест. Мне тоже немедленно захотелось собрать чемодан, спешить по перрону, таща его за собой, он такой прикольный, на колесиках! А на плечо я повесила бы коричневую кожаную сумочку. Рюкзачок, конечно, удобнее, но он за спиной, а я всегда беспокоюсь за деньги и документы – под мышкой как-то надежнее... А потом я бы забралась в купе и с нетерпением ждала соседей, чтобы выяснить, какая полка мне достанется. Потому что в билете, конечно, все написано, но часто бывает, что верх дают какой-нибудь тетеньке в годах и с таким весом, что я под ней все равно не засну от страха за свою жизнь – даже если на минутку поверить, что ей придет в голову туда лезть. А потом поезд тронется, и беспокойство сменится нетерпеливым предвкушением встречи с чем-то новым. И можно бесконечно долго смотреть в окно, наблюдать за сменой пейзажей. И читать. А еще я обожаю спать под стук колес поезда. Иногда просыпаюсь и с удовольствием смотрю на мелькнувшие в темном окне фонари полустанков. А в дорогу здорово взять пирожков и конфет и пить с ними чай. Есть, конечно, и минусы: туалеты, например. И попутчики тоже попадаются разные. Но все равно дорога – это чертовски здорово!

– Смотри, смотри! – Светка дергала меня за руку.

Пока я мысленно грузилась в мой вагончик и отбывала в неизвестном направлении, прибыл поезд, которого подруга ждала с таким нетерпением. Он уже подходил к платформе, гудя, пыхтя и распространяя вокруг себя тот самый дорожный запах. Мы приблизительно рассчитали, где должен остановиться четвертый вагон, и, соответственно, торчали именно на этом месте. Но тут выяснилось, что нумерация идет с другой стороны, то есть не с головы поезда, как мы думали, а с хвоста. И пришлось нам вприпрыжку нестись в конец платформы, огибая носильщиков, людей с сумками и чемоданами. Светка отчаянно крутила головой, вглядываясь в проходящих мимо пассажиров – боялась прозевать своего кумира. Мне же пришлось сосредоточиться на самом процессе передвижения, поскольку, пытаясь хоть как-то соответствовать торжественности момента и блеску подруги, которая одевалась и причесывалась чуть ли не сутки, я надела новые туфли на довольно высоких каблуках. Передвигалась я в них с некоторым трудом, и чем больше была скорость движения, тем менее уверенно я себя чувствовала. Еще через пару минут я попыталась вспомнить, есть ли у меня с собой пластырь, так как пятки ощутимо горели. А потом мы оказались у вагона и всматривались в людей, с разной степенью ловкости спускавшихся по ступенькам.

Проводница поглядывала на нас недовольно, но молчала. Когда она вдруг собралась вернуться в вагон, мы со Светкой осознали, что пассажиры, видимо, кончились, а Чацкого, то есть Летнева, все нет.

– Подождите! – Светка вцепилась в поручень, порываясь пойти за теткой. – А разве он не в вашем вагоне ехал? Место десятое...

– Синеглазый, с гитарой, – решила помочь я.

Проводница хмыкнула и решительно сообщила:

– Сбежал от вас синеглазый.

– Как?

– А так. Сошел на полустанке часа полтора назад.

Наше возвращение домой трудно было назвать триумфальным. Я, как могла, утешала Светку, потом торопливо заклеила ноги, сменила обувь и помчалась на службу, клятвенно пообещав подруге вечером к ней заглянуть.

Само собой, вечером обещание пришлось выполнять. Мы с мамой поужинали, я помыла посуду, натянула мои любимые джинсики со стразиками, курточку с бахромушками: да здравствует джинса! Даже если у тебя нет денег на настоящую фирму, все равно мастерство китайских производителей достигло таких высот, что ходишь – как все. А разве не это самое главное? В подростковом возрасте это одна из составляющих душевного комфорта.

– Ты куда это? – с дежурной настороженностью поинтересовалась мама.

– Во двор, там Светка, Наташка. Я не поздно.

– Иди. – Мать махнула рукой и взялась за очередной диплом какого-то балбеса.

Вся компания и впрямь гудела в дальнем конце двора. Тут образовался бестолковый и нелюбимый никем, кроме нас, пятачок, потому что под деревом стояли две скамейки, а рядом с ними располагалась автостоянка и проходила дорога. Пенсионеры, берегущие свое здоровье, ворчали на выхлопные газы и не ленились пройти до скверика. Мамашки с детенышами тусовались на детской площадке, а этот пятачок был наш. Мы его даже окультурили: сперли в центральном городском парке здоровую урну и поставили меж двух скамеек. И бутылки, банки, бычки кидали туда. Так что прям красота. Сейчас уже почти стемнело, мамашки с детишками разбежались, пенсионеры расползлись, и только собачники шныряли вокруг серыми тенями. Из детей присутствовал лишь Суслик – Светкин младший братец, прозванный так за выступающие передние зубы, закованные в скобки. Вообще-то ему полагалось быть уже дома и смотреть «Спокойной ночи, малыши», но их матери дома не было, а один в квартире пацан спать отказывался, и Светка тянула время, разрешив ему погулять.

Сначала пели под гитару, потом как-то устали, врубили магнитофон и просто сидели, каждый сам по себе. Андрея моего не было, Светка страдала, Пашка с Наташкой целовались – у них период такой – не оторваться. Остальные не знаю, чего делали, а я сидела на скамейке и дремала. Музыка волнами проходила по телу, навевая сон на усталые мозги, глаза потихоньку закрывались. Я думала о том, что надо все же найти время и поразмышлять о том, чего именно я хочу достичь в этой жизни, потому что как же иначе. Может, я хочу стать завбиблиотекой? Как Альбина Сергеевна... Сидеть в кабинете, пить чай с пирожками, высоко поднимать выщипанные брови, намекая на глупость подчиненных... Нет, это как-то скучно. Бизнес свой открыть… А что за бизнес? Пирожками торговать? Черт, дались мне эти пирожки, и ведь вроде ужинала... Вот хорошо Светке – у нее идей и стремлений не то что на двоих – на пятерых хватит. И до Летнева своего она наверняка завтра доберется и получит от героя все, что захочет... Светка – она такая – трактором не остановишь... А потом мне подумалось, что когда-нибудь найдется и мой герой, который увезет меня на какой-нибудь милой машинке, предпочтительно иномарке, хотя черт с ней, с машинкой, главное, чтобы человек был хороший и любил бы меня так... чтобы не испугаться дракона. Вот ведь какой бред в голову лезет – почему дракона? И тут я его увидела. Дракон наползал из переулки, блестя какими-то несимметричными глазами, и чувствовалось, что он большой и пахнет железом... Я лениво наблюдала, как он приближается к нашей улице, и думала: как же так? Дракон уже здесь, а героя у меня еще нет. Как же я без героя? Он же должен выйти навстречу чудищу с мечом... или топором?

Но в этот момент навстречу многоглазому чудищу метнулась по черному асфальту маленькая тень, и я хмыкнула вслух: вот тебе и герой – Светкин братец. Ни фига себе добрый молодец! Худющий, рост – метр с кепкой и скобки на зубах. Мальчишка полз по асфальту, толкая перед собой какую-то игрушку, и на дракона ему было плевать. Здесь я вдруг проснулась и сразу поняла, что пацан сейчас попадет под колеса, потому что это и не дракон вовсе, а мотоциклы, и еще неизвестно, увидят байкеры мальчишку или нет, так как улица-то изгибается, а он торчит как раз у стоянки и под углом к переулку.

Я спрыгнула с лавочки, что-то крикнула и побежала вперед. Суслик стоял неподвижно, вытаращив глаза на свет фар и приоткрыв рот. Я уже почти дотянулась до малыша, но тут моя нога в туфельке на каблуке зацепилась за проволоку, натянутую вдоль автостоянки и привязанную к колышкам. Я упала на асфальт, от боли нечем стало дышать, все поплыло перед глазами, и в этом мареве я увидела, как глаза дракона моргнули, а сам он стал отворачивать голову. Потом на меня обрушились звуки: крик, мат, скрежет и визг тормозов, плач напуганного, но невредимого Суслика. Первый мотоцикл стал тормозить. Позже байкер признался, что пацана не видел и среагировал, только когда я метнулась к дороге. Хорошо, что во дворах они двигались медленно. Он развернул мотоцикл, одновременно его заваливая, и второй, который вообще не понял, в чем дело, врезался в него. За спиной байкера сидел мужик, и удар мотоцикла пришелся ему прямо по ноге. Короче, в «скорую» нас грузили вдвоем. Последнее, что я видела, когда двери закрывались, – это белое лицо Светки, которая прижимала к себе брата, но смотрела почему-то не на меня, а на мужика, лежащего на соседних носилках. Честно сказать, я ревела от боли, и мне ужасно хотелось, чтобы мама поехала со мной, но ей сесть было уже некуда, и кто-то из соседей пообещал отвезти ее в больницу. И в этой тряской машине скорой мы ехали вдвоем с незнакомым мужиком, а врач, сидя на переднем сиденье, рядом с водителем, все время оглядывался и кричал нам, перекрывая гул мотора и завывания сирены:

– Ничего, потерпите, бойцы, сейчас доедем! Душманов нет, а значит, будем живы!

– При чем тут душманы? – спросил меня мужик. Он сидел на носилках и только немного морщился от боли, а я ревела, даже не думая о том, как кошмарно, наверное, выгляжу. К тому же меня начало трясти, и я, стуча зубами, с трудом проговорила:

– Это дядя Сережа, он в соседнем доме живет. Он хороший врач, но в молодости был где-то... в Афгане, кажется. И с тех пор, как вечерний выезд, все время про душманов вспоминает... по улице иногда бежит, словно обстрел...

Мужик сочувственно кивнул и, глядя на меня, с беспокойством спросил:

– Так плохо?

Я тоже кивнула, продолжая реветь и дрожать. Он, кривясь от боли, снял кожаную куртку и накрыл меня. Я хотела сказать «спасибо», но тут машину тряхнуло, в глазах потемнело от боли, я услышала крик и не сразу поняла, что это я сама кричу, а мужик гладит меня по голове и приговаривает:

– Ничего, ничего, потерпи, сейчас приедем, – а потом принялся матом орать на шофера, что он людей везет, а не картошку, и дядя Сережа подхватил:

– Точно, раненого везем, а ты что, чурка ты азиатская...

Наконец мы все же приехали, носилки закатили в приемный покой, вероятно, там бы и оставили, потому как врачей поблизости не наблюдалось, но мужик, который дохромал почти сам, лишь опираясь на плечо дяди Сережи, вцепился в него и принялся требовать немедленной медицинской помощи, голося, что он из Москвы, а завтра ему надо быть на сцене и он сейчас позвонит мэру и губернатору. Дядя Сережа, в привычной обстановке больницы пришедший в себя, моргнул кому-то из санитаров и вскоре в коридоре нарисовались два врача – мужчина и женщина. Мужик отпустил дядю Сережу и, уставившись на них немигающим взором, потребовал:

– Видите девушку на носилках? Она пострадала, спасая жизнь ребенку. Я хочу знать, что с ней, и быстро! И постарайтесь сделать все аккуратно, потому что ей очень больно. А я пока позвоню приятелю, он у меня ведет местную программу новостей, может, они не станут ждать утра, а прямо сейчас подъедут.

Короче, дальше вспоминать неинтересно, потому что, хоть меня и накололи обезболивающим, чувствовала я себя фигово. А самое смешное – я как-то про ногу и что там у меня внутри болит не очень думала, только все переживала за его кожаную куртку, которую кто-то из врачей бросил на стул в углу процедурной. Вдруг сопрут, думала я. Куртка дорогая, жалко. И так она пахла здорово. И когда в комнате появилась мама, я, не замечая ее побледневшего лица и расширенных от ужаса глаз, схватила ее за руку и зашептала:

– Мама, куртку возьми, а то украдут, а она чужая. Это мне парень дал, которого со мной вместе везли в машине.

Мать вопросительно взглянула на врача, тот пожал плечами, потом буркнул, что они вкололи мне много чего и сознание могло спутаться. Затем немного подумал и добавил что-то насчет невропатолога, которого надо будет пригласить с утра пораньше.

Но я все же добилась от мамы, чтобы она взяла куртку, и потом уже чувствовала себя телом, которое крутят, перекладывают со стола на стол и на кровать и вообще отключилась.

Проснулась я утром не знаю во сколько и увидела спящую на стуле маму. Попытка пошевелиться вызвала боль, заставила меня вскрикнуть. Мама сразу вскинулась, заплакала и принялась причитать, что я, слава богу, жива, а остальное до свадьбы заживет. Мне опять сделали укол обезболивания, и через некоторое время я выяснила, что у меня банальный закрытый перелом лодыжки, трещина ребра и ушибы всего остального. Я согласилась сесть и поесть, потому что после укола чувствовала себя не так уж плохо – лишь мешали повязки на ребрах, а нога, закованная в гипс, вроде и болела несильно. Еще болели вторая коленка, где обнаружилась здоровая ссадина, грудь и локоть правой руки. Но я была жива и полна оптимизма. Даже справилась с омлетом, хотя от кофе отказалась – гадость такая, что и порося пить не стали бы.

Едва ощутив запах больничной еды, мама сморщила нос, а увидев рацион, метнулась к двери, пообещав скоро вернуться. Само собой, мама сейчас накупит всего самого вкусного и будет меня пичкать как маленькую. Я почувствовала укол совести: если есть и лежать, я растолстею, да и бюджет наш, тщательно рассчитанный, не позволяет особых трат на глупости. Потом я вспомнила, на что были отложены деньги – на поездку на юг. И опять принялась реветь: вдруг перелом не позволит мне съездить на море. Наверняка не позволит, вот черт! Соседки по палате – две тетки неопределенного возраста и большого веса, мирно досыпавшие после завтрака, – заворочались и принялись ворчать.

Тут в окошко что-то стукнуло. Я приподнялась и уставилась на улицу. Там маячила Светка. За ее спиной возвышались два мужика в байкерских кожанках. Увидев мое лицо, они подошли к самой стенке, и подружка знаками велела мне открыть окно. Кое-как я дотянулась до шпингалета, и рама с готовностью и легким скрипом распахнулась. В ту же минуту один из парней сложил руки лодочкой, Светка наступила в них, встала ему на плечи и, опершись на подоконник, влезла в окно. Тетки заворчали, а Светка, услышав «холодно», только фыркнула: «Проветритесь».

Потом уставилась на меня огромными, какими-то шальными глазами, и я сразу поняла, что она не спала ночью, и что-то происходит.

– Ты как? – спросила Светка. – Я твою маму встретила, но она со мной разговаривать не стала. Только что не плюнула в мою сторону.

– Не обращай внимания. Мама есть мама, у нее работа такая – нервничать. У меня сломана нога, треснуто ребро, а остальное – фигня, заживет. Синяки просто.

– Ты не винишь меня?

– За что?

– Ну, это же мой брат был... Надо было сопляка уложить вовремя.

– Не говори глупостей! – Я произнесла это голосом моей мамы. Мы обе это поняли и рассмеялись. Потом Светка полезла меня обнимать, я зашипела, а она опять виновато произнесла:

– Прости.

– Ничего... слушай, что вчера было?

– Ужас, что было! Пока моя мамаша до дома дошла – ей человек пять рассказали о наезде. Она меня бить кинулась. Если бы я не смылась, у меня сейчас травм было бы не меньше, чем у тебя. – Светка облизала сухие губы, глаза ее лихорадочно блестели, и мне показалось, что у подруги жар. Она оглянулась на теток и понизила голос: – А потом я поехала в больницу, но меня сюда не пустили. Тогда я дождалась Николая...

– Кого?

– Ну, Летнева же. Ты что, его не узнала?

Я покачала головой. Светка придвинулась поближе и принялась рассказывать. Оказывается тот мужик, что ехал со мной в «скорой», – это и был тот самый Николай Летнев, бард из бардов и Светкина мечта. Он провел время у приятеля, который жил неподалеку от города, а потом вся хорошо гульнувшая гоп-компания взялась доставить его в город, чтобы он успел отдохнуть перед концертом. Вот и отдохнули. Светка встретила у больницы подтянувшихся байкеров, нашла среди них знакомого и вскоре уже прочно сидела на одной из машин, дожидаясь известий о Николае. Его отпустили в тот же вечер: рентген показал, что переломов нет, только сильный ушиб и растяжение. Эластичный бинт и пожелания провести несколько дней в покое – вот и все, что ему прописали. Все отправились отмечать спасение Летнева, и Светка тоже. Тут она стала совсем невнятной, но я так поняла, что моя подружка добралась-таки до своего кумира.

Увлеченные разговором, мы не прислушивались к происходящему вокруг до тех пор, пока одна из теток, присмиревших от Светкиного нахальства, не вякнула:

– Эй ты, шалава, выметайся. Обход идет.

Прислушавшись, я различила шарканье ног в коридоре и голоса. Светка метнулась к подоконнику и свалилась на руки байкерам. Я прикрыла окно – и в палату вошли дежурный врач и медсестра.

День в больнице тянулся невыносимо, несмотря на приход мамы с сумкой всяких вкусностей. Я знала, что Светка должна вернуться, да и маму было жалко, а я съела столько, сколько и в здоровом состоянии не ела: лишь бы доказать, что аппетит нормальный и чтобы мама успокоилась, ушла домой спать.

Само собой, я заснула, так и не дождавшись Светки. Но она все же пришла. Камушки и песок ударили в окно. Я очухалась, открыла раму, подруга опять оказалась на моей кровати, и я сразу поняла, что что-то еще случилось, потому что на глазах ее блестели слезы. Светка никогда не плачет. Ее даже мальчишки в детстве уважали за твердость и отсутствие нытья. Я – другое дело: у меня чуть что слезы ручьем. Увидев подругу в таком состоянии, я не на шутку перепугалась. Она взяла мою руку, дотянулась, осторожно поцеловала меня в щеку и зашептала:

– Прощай, Туська, я уезжаю. Не знаю когда, но увидимся. Ты точно на меня не в обиде?

– Нет, какая обида! А куда ты едешь?

– Сначала по маршруту гастролей, а потом в Москву.

Я захлопала глазами, не веря своим ушам, подружка торопливым шепотом пояснила, что мать ее простит невесть когда, а пока и видеть не может, трясется вся. Взрослое население двора, да и наша компания, винили в случившемся именно Светку, что меня в тот момент ужасно удивило. И подружка, встретив своего героя, решила заодно распрощаться с ополчившимися на нее родными и знакомыми.

– С Сусликом я попрощалась, он дурак, конечно, еще, но все равно братик. Ты присматривай за ним, ладно? – Я кивнула. – Я тебе напишу. Или позвоню.

– Светка, но как же ты... одна. К началу занятий в институте хоть вернешься?

Она пожала плечами. Потом, блестя глазами, ответила:

– Если все будет нормально – не вернусь... ну, только если в гости: тебя проведать и Суслика.

За окном раздался свист, и подружка дернулась:

– Мне пора. Прощай, Танька.

– Ты что... нельзя так! Скажи «до свидания».

– Ладно, пока, до встречи.

Она вылезла в окно, а я кое-как подвинулась и выглянула на улицу. Там стояли те же двое ребят, что и утром... а может, другие, в сумраках видно было плохо. И с ними Николай. Теперь, зная, что это он, я легко его узнала. Николай махнул мне рукой и негромко сказал:

– Выздоравливай, Татьяна.

– Куртка, у меня ваша куртка осталась!

– Черт с ней! Если понравилась – носи на здоровье. Главное – выздоравливай!

Светка уже стояла с ним рядом. Он оперся на ее плечо и захромал прочь. Когда они скрылись за углом детского корпуса, на улице взревели моторы мотоциклов. Я упала на подушку и долго смотрела в быстро темнеющее небо. Шумели и радовались птицы в больничном саду, а у меня из глаз текли слезы. Мне было жалко Светку, себя, Суслика, наших мам.

Из больницы меня выставили довольно быстро. На костылях я бодро прыгаю в библиотеку и, поудобнее устроив ногу, отсиживаю за компом. Пашка бросил Наташку и теперь каждый вечер провожает меня домой, но как-то это не радует. На юг мы не поехали.

Светкины гастроли с Николаем длились почти месяц. Потом она оказалась в Москве. Я хожу на занятия в институт. Масса новых впечатлений и знакомств немного притупили боль разлуки с подружкой, хотя иной раз я потихоньку реву – так мне ее не хватает! За Сусликом я стараюсь присматривать, как и обещала. Он вообще-то парень невредный, больше всего любит всякую живность, а из книжек – энциклопедии про животных. Правда, как-то раз я его засекла за школой со старшими пацанами, и, сдается мне, он курил. Я не поленилась, подстерегла малолетнего негодяя, когда он неспешно – нога за ногу – шел домой, прижала его на лестнице и принюхалась. Так и есть – воняло от него, как от скунса, и в том числе сигаретами. Дала ему подзатыльник. Суслик заморгал и заныл:

– Танька, ты чего? Чего дерешься-то?

– Того! Ты с кем сегодня торчал за школой? На наркоту сесть хочешь?

– Ты чё? Мы курили просто... А!

Второй подзатыльник получился покрепче первого, но, на мой взгляд, был абсолютно заслуженным.

– Я тебе покажу – курили! Думаешь, Светки нет, гулять можно и не оглядываться?

К моему удивлению, Суслик вдруг жалобно сморщился и захныкал, кусая обветренные губы.

– Ты чего? – растерялась я.

– Я без нее скучаю-ю-ю. Она со мной разговаривала, а мать... у нее всех слов: поел? уроки сделал? Спать иди – и все.

– Да? – И о чем с этим мелким грызуном можно разговаривать? – Ну, не реви. Давай так: захочешь поговорить или еще что – заходи. А с теми пацанами не вяжись, слышишь? Будут доставать – скажи мне, я сама с ними разберусь.

– Ладно. – Суслик потер грязной лапкой нос.

Я заметила на его руке едва подсохшие царапины.

– Это кто тебя так?

– Барс. Я ему занозу из лапы доставал.

Судя по царапинам, барс был дикий, хотя, наверное, это тот отвязный кот с бандитской мордой, что вечно сверкает глазами у помойки.

Пришлось тащить малолетнего Айболита домой, промывать ему раны и заливать зеленкой. Суслик жалобно повизгивал, но терпел и не дергался. Потом я сунула ему шоколадку и отправила домой.

Вечером рассказала маме про новую печаль. Само собой, она стала заступаться за тетку Настасью, которая работает как лошадь и все такое. А потом сказала:

– Знаешь, у нас ведь есть школа юннатов при университете. Я поговорю с педагогами, может, уговорю взять мальчишку. Он, конечно, мал еще, но если будет занят, хоть по улице болтаться времени не останется.

Через неделю я заставила Суслика вымыться, надеть чистую рубашку и отвела его в школу юннатов. На мой взгляд, там было так себе – грязновато, в нескольких комнатках полуподвального помещения ютились какие-то клетки, кто-то шуршал, на стенах висели несимпатичные плакаты с анатомическими подробностями. Но Суслик уже через несколько минут перестал судорожно цепляться за мою ладонь, глаза у него разбежались, и он стал хвостом ходит за очень серьезной толстенькой девочкой лет четырнадцати, которая, строго глядя на него сверху вниз, спрашивала:

– А по биологии у тебя какие отметки? А проходите вы что? Так не годится – вон в шкафу старые учебники, найди нужный, я тебе объясню тему. А когда разберешься – пойдем в сад, я покажу тебе экспериментальный муравейник.

Надо сказать, после того, как Суслик стал юннатом, жизнь его изменилась к лучшему – он перестал быть неприкаянным маленьким грызуном и теперь несется по двору из школы на крейсерской скорости, чтобы побыстрее сделать уроки и бежать к своим друзьям и муравьям. Иной раз останавливается поговорить со мной, или я заглядываю к ним после института, передаю ему приветы от Светки и расспрашиваю, как его мелкие дела. Не скажу, что мне они интересны, но раз обещала... К тому же это ненормально, когда человеку поговорить не с кем.

А потом Светка написала, что ждет ребенка, и я все думала, как это странно: я вот опять делаю уроки, хожу на дискотеку, а она скоро будет мамой. Встретив у подъезда тетю Настасью, Светкину мать, я заулыбалась и принялась ее поздравлять. Она некоторое время удивленно смотрела на меня, хлопая глазами, и я вдруг подумала, что выглядит она лучше, чем тогда, когда Светка жила дома, – вон и ресницы накрашены, и волосы уложены.

– Чего-то не пойму, Татьяна, ты о чем? Какая радость скоро будет?

– Ну как же, вы бабушкой станете. – Мне и в голову не пришло, что подруга матери могла не написать и не позвонить.

Настасья уронила сумку и вцепилась мне в плечо так, что я скривилась от боли.

– Как бабушкой? Ты что несешь?

Вот Светка зараза, подумала я. Но делать было нечего – пришлось вкратце пересказать письмо подруги: о том, что живут они с Николаем хорошо, что Светка учится на вечернем и ждет ребенка...

– Они расписаны? – прервала меня напряженно слушавшая женщина.

– Н-не знаю, она не написала.

– Значит, не расписаны! Живет как б...дь, – припечатала Настасья. Потом как-то искоса взглянула на меня, отвела глаза и быстро попросила: – Ты уж не рассказывай никому, Татьяна, сделай милость, не позорь меня.

– Хорошо... Если вы не хотите, я не буду. Я просто не думала, что...

– Что? Что я не хочу стать бабушкой? А вот представь себе – не хочу! Я, может, замуж скоро выйду, Славке (это Суслика Славкой зовут) отец нужен, а то отобьется от рук, как шалава эта... И напиши ей вот что – если хахаль ее выгонит, пусть не вздумает возвращаться: не пущу ни ее, ни отродье непонятно чье. Напиши, слышишь?

Я кивнула. Как-то мне неприятно стало. Тем вечером, сидя на лавочке и вполуха слушая разговоры, я все думала: а вот моя мама выгнала бы меня, если бы я, скажем, забеременела от Андрея, а он не захотел бы жениться? Или не от Андрея, а, например, от Анатолия – парня из нашей группы: он мне записочки пишет и на последней дискотеке подрался с каким-то приятелем Андрея, который полез ему указывать, что я, мол, девушка солдата. Я представила себе, как мама сядет на стул и будет на меня долго смотреть... а потом мы обе хором заревели бы... но она меня ни за что не выгнала бы. Думаю, и попрекать бы особо не стала.

Светке я все написала, она ответила в том смысле – пусть подавится своей свободой, и квартирой, и всем остальным. Потом позвонила, сказала, что родила девчонку, назвала Марией. Я так за нее счастлива...

Андрей вернулся из армии, и у нас все опять идет ни шатко ни валко. И я даже позавидовала Светке, которая вдруг позвонила и сообщила, что они с Николаем разошлись. Так я и не поняла, что там у них не сложилось – по этому поводу Светка была весьма невнятна. Но квартиру он ей и дочке оставил, потому домой к тетке Настасье Светка не вернулась.

Вот у человека жизнь кипит. А здесь? Андрей меня вчера до дома провожал, зашел, мама позвонила, сказала, что задерживается. По времени понятно – успеваем. Позанимались сексом. Потом он ушел, а я села смотреть «Римские каникулы». Каждый раз, вставляя в магнитофон кассету, я испытываю чувство стыда. Это единственная вещь, которую я украла. Наверное, с точки зрения морали и нравственности, или, если угодно, греха, не так важно, сколько этих вещей – одна или много. Все равно нехорошо. Но ведь она все равно пылилась бы на полке! Ее даже никто не хватился, честное слово!

Я опять вспомнила Нину Андреевну и всю историю, связанную с кассетами. Нина Андреевна преподавала у нас английский. Такая милая женщина: стройная, носила юбки, женственные блузочки и кофточки. Стрижка каре, темные волосы, карие глаза, большой рот и яркая помада. Цок-цок, каблучки по коридору, и все ждут – вот сейчас войдет Ниночка – никто ее иначе за глаза не называл. Она ужасалась, глядя в наши учебники для технических вузов.

– Боже, как скучно, – вздыхала Нина, переворачивая страницу так брезгливо, словно боялась найти в книжке паука. – На этом материале совершенно невозможно выучить язык. А уж о том, чтобы говорить, – и речи быть не может. Нужно слушать речь носителей языка, впитывать его мелодику, подражать – тогда все получится.

Потом она принесла нам свою статью, опубликованную в каком-то специальном сборнике для преподавателей. Там излагалась методика преподавания английского с использованием видеофильмов. Получив нашу горячую поддержку – кому охота долбить текст про переговоры, когда есть возможность кино смотреть, – Нина Андреевна отправилась к завкафедрой и предложила внедрить прогрессивную методику. Но завкафедрой была дама строгая, старых правил, к тому же учились мы именно по ее учебнику, а потому наша Ниночка получила от ворот полный поворот. И тогда она пошла к декану. Стратегически, как я теперь понимаю, это решение было ошибочным в корне. Декан наш, Николай Львович, мужчина видный и второй раз женатый, что не мешало студенткам порой краснеть под внимательным взглядом его серых глаз. Нина Андреевна понравилась ему чрезвычайно, и вскоре, к нашему и завкафедрой немалому удивлению, факультет выделил деньги на покупку видеодвойки и кассет. Завкафедрой получила распоряжение выделить часы на занятия разговорным языком.

Мы целый год наслаждались процессом. Честно сказать, смотреть кино оказалось не так легко, как все думали. Нина Андреевна подошла к делу серьезно, и перед тем, как смотреть очередную сцену, нам приходилось заучивать кучу слов, потом она давала всякие упражнения, мы отвечали на вопросы... То есть это реально были уроки, а не развлечение, как многие надеялись. Но потом все кончилось.

Студентам знать о происходящем было не положено, и большинство было не в курсе, но я дружила с дочкой замдекана и потому все знала. Оказывается, наш декан увлекся Ниночкой всерьез и стал, видимо, манкировать супружескими обязанностями. Или еще как-то жена узнала. А жена – его бывшая студентка, младше декана на 17 лет и как раз ждала второго ребенка. Она недолго думая явилась в институт, обошла все кабинеты, жалуясь на мужа и демонстративно поглаживая живот. Само собой, ей сочувствовали. Потом в кадрах кто-то разболтал ей адрес Ниночки. Жена декана заявилась к ней домой и устроила жуткий скандал, завершившийся вызовом «скорой помощи», на которой молодую женщину увезли в больницу. Декан, напуганный перспективой еще большего скандала и разрывом с тестем, который кто-то там в администрации города, каялся и посыпал голову пеплом, заваливая больничную палату цветами и подарками. В результате жена его простила, а Ниночке пришлось уволиться.

Кассеты остались, но их убрали в кабинете на полку, и никто ими больше не интересовался. Видеодвойка куда-то пропала. У меня знакомая работала лаборанткой на кафедре английского и давала мне кассеты смотреть. Я честно вернула все, кроме «Римских каникул». Я смотрела фильм столько раз, что теперь понимала все – от слова до слова, более того, часть диалогов почти выучила наизусть.

И вот чем больше я обо всем этом думаю – о моей Светке, о Ниночке и даже о принцессе из фильма, – тем больше понимаю, что мне не хватает в жизни сильного чувства. Нет, Андрей хороший и меня, наверное, любит. По крайней мере, жениться собирается. А вот я как-то не горю. Огня нет! Черт, это все Светка виновата – заразила меня своими бреднями.

Я закончила институт с красным дипломом. Не знаю уж, что на меня нашло. Мама, конечно, радовалась, а позвонившая Светка, узнав о моих успехах, спросила:

– Ну ты чего, Туська? Неужели больше заняться нечем?

Я честно ответила, что нечем. А вот сама Светка вышла замуж. Он прекрасный парень, и, короче, она снова беременна.

Как-то все в институте шло ровно и немного скучновато. Даже писать было особо не о чем, хотя, с другой стороны, и некогда. У меня был мой верный паладин Андрей, которого я периодически гоняла, про себя решив, что выйду за него замуж только в самом крайнем случае. Ну, должен же быть у девушки запасной аэродром. Пара молодых людей ухаживала за мной в институте, но как-то я ни с одним из них восторга не испытывала. Девчонки выскакивали замуж направо-налево, а я как-то все не могла найти, кто бы сгодился на роль суженого. Не то чтобы я заморачивалась этой темой, но покажите мне такую девушку, которая не начнет нервно озираться по сторонам, если получает приглашения на свадьбу раз в полтора-два месяца. Плюнув, я решила, что счастье найдет и за печкой или где там я буду работать. Ну, в общем, там и найдет. И с головой окунулась в учебу. Вообще-то я человек просто по природе своей добросовестный и, отучившись ровно первые три курса, дальше сложностей не испытывала, потому как все шло по накатанной – все преподаватели знали, что я иду на красный диплом. Летом я ездила на практику с институтом – вожатой в пионерлагерь. Это, надо сказать, отдельная повесть, которую я никогда не напишу... Потому что практика эта существенно обогатила мое знание человеческой натуры, в основном в плане проявления этой натурой всяких разных инстинктов.

Кстати, из-за лагеря произошла у нас с Андреем шикарная ссора, полная страстей и даже угроз. Он категорически запретил мне ехать вожатой. Я как-то не ожидала такого проявления деспотизма, а потому не сразу нашлась что ответить и только удивленно спросила:

– Почему?

И тут узнала о работе вожатого много интересного. Оказывается, все вожатые только и делают – по крайней мере, после отбоя, – что трахаются. Или квасят. Или совмещают одно с другим, а некоторые так еще и покуривают травку. И так он мне живописно все это рассказывал, что я начала судорожно вспоминать – а не работал ли мой Андрюша на этой ниве? Вроде нет. Тогда откуда такие глубокие знания по предмету? Этот вопрос я озвучила, и выяснилось, что вожатым работал Севка (знаю я его, трахает все, что не успевает убежать), а Андрюша со товарищи как-то ездил к нему в гости на пару дней. И вот там он насмотрелся.

– А может, и напробовался? – ехидно спросила я.

– Да, – с вызовом ответил мне новоявленный деспот. – И не хочу, чтобы ты пробовала то же самое.

– А кто ты такой, чтобы мне запрещать? – поинтересовалась я.

Выслушав очередную версию на тему «наше светлое совместное будущее», я спросила, как он собирается со мной жить, если настолько мне не доверяет. Вот как можно думать о браке с женщиной, которую ты заранее подозреваешь во всех смертных грехах?

Ответ мне не понравился. Если отбросить мычание и невнятные реплики, то он сводился к не новой мысли о том, что все женщины одинаковы: сластолюбивы и не очень умны.

Ну, тут я встала в позу и заявила, что раз он обо мне такого мнения, то ему за невестой надо в ближайший монастырь. А я лично еду вожатой в лагерь.

Съездила – не понравилось. Тяжкий труд, и нагрузка после отбоя тоже немалая. Думаю, кто-то за мной присматривал, потому как хоть Андрюша в гости и не приезжал, но после моего возвращения пришел мириться, и я поняла, что, по его сведениям, вела я себя достойно. А я так себя и вела... не считая пары частных уроков от физрука, которые, надо сказать, существенно обогатили мой скромный сексуальный опыт.

Вот ведь иной раз и не ждешь, а получаешь сюрприз – и от кого? От собственной мамы! Мама давно поглядывала на меня задумчиво и иной раз норовила вытащить в гости к подругам. Я стойко сопротивлялась, подозревая, что подруга притащит на буксире какого-нибудь молодого человека и вечер превратится в мучительные вопросы-ответы и неловкие молчания, которые неизбежно будут перемежаться дурацкими, с моей точки зрения, и трогательными, с точки зрения родителей, рассказами о детстве присутствующих чад. Один раз я так попала и с тех пор решительно отвергаю любые мамины попытки сводить меня в гости.

Еще она брала сверхурочные, все вздыхала, что жизнь так дорожает, так дорожает. А потом, после вручения диплома, вдруг пришла утром ко мне в комнату и положила на кровать пухлый конверт.

– Это что? – Я с трудом разлепила веки и зашарила по тумбочке в поисках заботливо приготовленной с вечера (вернее, сегодня с утра) водички. Праздновали мы накануне бурно, домой я вернулась даже не поздно, а скорее рано – часов в шесть, когда сил уже не осталось совсем. Попив водички и бросив на себя взгляд в зеркало, принялась стенать и жаловаться на головную боль, и на фига ты меня разбудила, и я бы до обеда хоть поспала...

– Опухнешь, – проворчала мама.

– Да я и так...

Мать смотрела на меня как-то странно, и я встревожилась:

– Мам, ты чего, случилось что?

– Нет, Тусечка, все хорошо. Просто думаю, какая ты у меня уже большая... Так время быстро летит. Вот и институт закончила.

– Ага, и все в девках сижу. Ты опять?

– Нет, нет... – Мама уже всхлипывала.

Понятно, настроение у нас сегодня не ругательное, а умилительное. Родители странные люди. Они ждут не дождутся, когда их дети вырастут, и охотно жалуются всем окружающим на недостатки собственного чада. Причем жалобы слышны начиная с момента, когда дите плохо спит по ночам, и не прекращаются, даже когда оно – дите – начинает покуривать. И вдруг оказывается, что ребеночек вырос. Тут родители принимаются об этом жалеть и ударяются в слезы. Обалдеть! Ну, это я сейчас так говорю, а тогда-то я, само собой, тоже разревелась. Мы обнялись с мамой и некоторое время плакали, вытирая носы и слезы моим пододеяльником (чур, не смеяться, это мой любимый комплект постельного белья – в розовых слонах).

Потом мама успокоилась, погладила меня по голове, поморщилась, потому что голова вчера была здорово залачена в попытке сохранить тщательно завитые локоны, а вечером, в смысле утром, я как-то до ванной не добрела. Повздыхав, мама отыскала под пододеяльником тот пухлый конверт, с которого все началось, и протянула его мне со словами:

– Это тебе от меня подарок. С окончанием института.

Я с любопытством сунула нос в светло-синий конверт. Там была куча каких-то бумажек. Вопросительно посмотрела на мать, но та упрямо молчала. Пришлось извлекать бумажки и читать. Только через пару долгих минут и дважды прочитанных листов до меня дошло, что это. Это была туристическая путевка в Италию. Три дня в Римини – пляжный отдых – и три дня в Риме. Рот у меня открылся, глаза вытаращились, а потом мы с мамой опять заплакали, и я говорила: «Спасибо, спасибо, спасибо». Конечно, сначала я расстроилась, что путевка одна и билет один. И даже немножко испугалась: как же одной? Потом вспомнила, что мне, черт, уже глубоко не шестнадцать – и обрадовалась. Хотя совесть мучила.

– Мамочка, а ты?

– Нет, мне это уже тяжеловато. Ближе к осени обещают дать профсоюзную путевку в Кисловодск, вот туда и съезжу. Водички попью, полечу мои кишки.

Я нашла дату на билете: вылет послезавтра. Послезавтра? Так что же я тут сижу? Надо перебрать вещи, одолжить у Андрюхи его чемодан на колесиках и купить все необходимое.

Два дня прошли в угаре стирок, глажек и сборов. За этот же недолгий срок я успела разругаться с Андреем, который почему-то был очень недоволен, что я собираюсь в Италию. Лично он думал, что я поеду с ним на дачу. Очень надо – каждый вечер шашлыки и выпивка, а каждый день – косые взгляды его мамы и бесконечные намеки, что огород не полот и огурцы надо полить. После того как он что-то пробубнил про Дуньку и Европу, я просто дверью хлопнула и ушла. Ну и пошел к черту – возьму мою старую сумку. Чего мне таскать-то? Тряпки и пару туфель. Кроссовки надену. Ну, косметика. А вот интересно, шампунь брать? Куплю в пакетиках. А лак возьму... Нет, не возьму. На фига мне там лак?

И вот я расцеловалась с мамой, забралась в такси. Ура! Черт, неужели я правда еду в Италию? Даже не верится. Я всегда мечтала путешествовать. И начать почему-то планировала всегда с Италии. Смешно, но я предпочитаю в сто двадцатый раз посмотреть «Римские каникулы», чем «Обитель зла».

Я уже знала, что рейс у меня не прямой и нужно лететь через Москву. Ну и что? Даже замечательно. Проеду через город, посмотрю. Мы как-то давно с классом ездили на экскурсию, и Москва мне понравилась.

К сожалению, в этот раз экскурсии не получилось. Ехала на автобусе от одного аэропорта до другого по кольцу. Не понравилось. Пробки и куча дурацкой рекламы по сторонам дороги.

Но вот и аэропорт, из которого самолет повезет меня в Италию. Ура!!! Конечно, я обошла весь дьюти-фри. Сначала не хотела тратить деньги, потому что тетя Лиля, мамина подружка, которая ездила в Италию, сказала, что там нужно покупать кожу и обувь. Духи тоже можно, но надо знать места. А в Москве дорого. Но потом я подумала: а вдруг мне не подвернется то, что я хочу, то есть шикарная сумка для меня и не менее шикарная для мамы? Не возвращаться же без подарка. И я купила флакончик «Сальвадор Дали», которого мы с мамой обожаем. А потом пошла бродить, смотреть, принюхиваться. В одном магазинчике набрела на такую классную штуку – там выстроились на полках пузыречки с чистыми маслами. Продавщица объяснила, что сейчас в моде индивидуальные запахи и многие берут флакончики, чтобы самостоятельно смешать неповторимый аромат. Или просто добавить к духам. В общем, что хочешь, то и делаешь. Само собой, если бы у меня было много денег, я купила бы несколько штук. А так – просто ходила и нюхала. Зато узнала, как пахнут пачули. Вот вы читаете рекламу духов: «Наш аромат воплотил в себе дерзкий и в то же время романтичный характер благодаря сочетанию цитрусовых ароматов лайма и резеды с нотками глицинии». Или «яркий и обольстительный аромат с главной темой пачулей, муската и свежими апельсиновыми нотками». Много понятно? Нет, красиво звучит, конечно, но смысл как-то ускользает. А теперь я точно знаю, что мне нравится запах пачулей и я хотела бы, чтобы мой мужчина пользовался одеколоном с этой составляющей. И запах резеды мне понравился. А от розового масла тут же разболелась голова. Когда я осторожно поднесла к носу флакон с иланг-илангом, объявили посадку на мой рейс. Я от испуга чуть не выронила пузырек. Продавщица взглянула на меня с укором, и я поспешила сбежать, сказав: «Большое-большое спасибо».

Кормили в самолете невкусно, и я не стала есть. Побоялась, что укачает, тошнить начнет, оно мне надо? Нас выгрузили в маленьком и жарком аэропорту курортного города Римини. Я довольно быстро прошла паспортный контроль, ни у кого не вызвав интереса, и, выпав в зал прилета, углядела мужика с табличкой. Название турфирмы было написано у меня на конверте с документами, так что забыть его я не могла при всем желании. Мужик тем не менее бдительно проверил содержимое конверта, записал меня в список и махнул рукой в сторону выхода.

– Идите налево, там стоянка. Автобус с названием турфирмы, гид вас встретит. Или, если хотите, подождите в здании, я встречу остальных, потом вас провожу.

Я понадеялась, что смогу отыскать автобус самостоятельно, и побрела на стоянку. И, пройдя буквально пару шагов, задумалась о том, что, может, мужик был прав, предлагая подождать в здании аэропорта. Там не было холодно, но на улице разливалось настоящее пекло. Тем не менее, решив не отступать так сразу, я нашла автобус и кучку разомлевших от жары соотечественников, коротавших время на краешке тротуара в тени автобуса. Водитель, черноглазый и коротконогий итальянец, пристально осмотрел меня сверху донизу и обратно, расплылся в улыбке и подошел взять сумку. Спрятав ее в нутро раскаленного автобуса, он начал что-то чирикать про белла синьорита, но я, торопливо улыбнувшись, пошла к своим в поисках гида.

Гида звали Наташа – миловидная женщина, само собой, блондинка, – думаю, это сильно помогает ей в общении с итальянскими мужчинами, – в речи которой забавно сочетались остатки украинского и первые признаки итальянского акцентов.

Выяснилось, что автобус отправится только через час-полтора, так как мы ждем еще один рейс. Вздохнув, я отползла в сторону, чтобы покурить и не слышать причитаний тетки, которая летела со мной от самого родного города. Она ворчала и причитала всю дорогу. Ей было в самолете жарко, душно, холодно, ноги устали, места мало, еда невкусная, таблетки от желудка запихнула в багаж... Стараясь выйти за пределы слышимости, я обошла автобус, спряталась в тени соседнего и потянула из сумки сигареты.

– Иди сюда.

На парапете сидел парень моего возраста, может, чуть старше, и курил. Он призывно похлопал по серому камню рядом с собой и предусмотрительно положил на него толстый рекламный журнал. Заметив, что с другой стороны стоянки мне призывно улыбается водитель, я быстро плюхнулась рядом с парнем.

Он поднес мне зажигалку и сказал, что его зовут Дмитрий, но все зовут коротко – Дим. Я представилась, и мы некоторое время сидели в дружественном молчании, глядя на деревья через дорогу. Похоже, там был очень неплохой парк. Вон лавочки и детская площадка.

– Слушай, – осенило меня, – а почему бы нам не подождать там, под деревьями? Может, в парке не так жарко.

– Точно, мысль здравая. Только я еще переоделся бы, а то в джинсах сдохнуть можно.

– Не то слово, – пробормотала я, потому как пятая точка чувствовала себя так, словно ее тушили на медленном огне.

– Давай я достану сумки, и мы по очереди переоденемся в автобусе?

Так мы и сделали, и я приобрела более-менее курортный вид в легком платьице и открытых босоножках. Парень облачился в шорты и сменил кроссовки на шлепки. Потом мы подошли к Наташе и предупредили, что мы в парк. Она закивала, заверила, что у нас точно есть полтора часа, и принялась всячески намекать ворчливой тетке, что той также будет лучше в парке.

Лично я была на все сто процентов уверена, что тетка ни за что не согласится выпустить автобус из поля зрения, но мне было плевать. Очень хотелось смыться со стоянки, где все время что-то большое и дымящее выхлопными газами то приезжало, то уезжало.

И мы рванули в парк. Этот первый увиденный мной итальянский парк показался мне чудесным, хотя потом, увидев сады виллы Боргезе, я осознала, что ничего особенного он собой не представлял. Но там были сосны и другие деревья и пахло нагретой солнцем смолой. По дорожкам и траве носились дети, а взрослые сидели на лавочках и газонах. Волна смолистого аромата сменялась запахом меда – цветы, наполнявшие газоны, были под завязку нагружены деловитыми пчелами и пахли просто фантастически. Ну и, конечно, там были розы. Парковые, цветущие, желтые и розовые, красных почему-то было мало. Я готова была лечь под какой-нибудь куст и остаться здесь, как Элли на поле с дурман-травой, но мужчина есть мужчина – Димон уже заметил в отдалении кафе и чрезвычайно оживился.

– Давай пойдем и съедим чего-нибудь, а? Я в самолете не стал, какую-то гадость дали. Только хлеб с маслом съел и все. И дома, в Москве, толком не позавтракал, потому что чуть не проспал.

Желудок, до этого подавленный жарой и впечатлениями, чрезвычайно оживился и голодно заурчал. Дим урчание уловил, ухмыльнулся и повлек меня в сторону кафе.

Мы сели не на открытой веранде, а внутри, так как там вовсю работал кондиционер. Меню, к моему разочарованию, было на итальянском. Попытка разговорить хозяина и выяснить, чем, собственно, он кормит народ, результатов не дала. Хозяин был улыбчив, доброжелателен, но ни по-английски, ни по-русски категорически не говорил. Тогда мы выбрали два блюда, которые удалось идентифицировать даже в итальянском написании. Первым – само собой – была пицца, а вторым – лазанья.

– Я буду лазанью, – заявил Дим. – Сто раз слышал, ни разу не пробовал.

– Да я тоже.

– Тогда давай возьмем одну пиццу и одну лазанью и поделим пополам. Каждому получится по два блюда, так интереснее. Если окажется мало, дозакажем.

– Посмотри вокруг, – сказала я. – Вот у соседей за столиком, я не вижу, что это, но оно свешивается с тарелки. И вон, видишь, тазик салата. Похоже, порции тут приличные, так что, думаю, наедимся.

Пока хозяин орал в окошечко за спиной, видимо давая указания кому-то на кухне, мы почтительно молчали, потом принялись болтать. Дим оказался программером. Я заулыбалась, Дим с готовностью расплылся, хотя я радовалась вовсе не ему, а собственной проницательности. Почему-то я так и подумала, что встреченный мной экземпляр смело можно классифицировать как программера обыкновенного. С одной стороны, это неплохо – определенный уровень интеллекта и отсутствие понтов в ежедневной жизни гарантированы. С другой стороны, черт его знает, что там в его программерской башке, если гений – то точно псих.

В целом башка мне понравилась – лобастая такая, упрямая. И вообще, для программера он был на удивление ладный – худощавый, с широкими плечами. Темные волосы, карие глаза. Красивые руки с длинными пальцами. Терпеть не могу короткие пальцы, как у нашего водилы, который так умильно на меня поглядывал.

В ходе разговора выяснилось, что за душой у Дима имеется ВМК, занятия легкой атлетикой и на настоящий момент – работа в приличной компьютерной компании кем-то (ни фига не поняла из этой части разговора). Я честно призналась, что не москвичка, но он вроде даже обрадовался и принялся с интересом расспрашивать о моем городе. Тем временем прибыл наш заказ. Дим быстро придвинул к себе тарелку с лазаньей, крепко так взялся за нож и вилку, отрезал немалый кусок. Жевал он его долго, и на лице его проступало разочарование.

– Не нравится? – с интересом спросила я. Пицца была вкусная.

– Как-то это... странно, – протянул Дим. – Тесто похоже на... макароны, что ли. Я вообще-то не люблю макароны.

– По-итальянски они называются паста, а не макароны. Ну-ка, дай сюда.

Я макароны обожаю, честно сказать. Все мое детство мама боролась с этой страстью, ибо на вопрос, что я хочу кушать – не важно, имелся в виду завтрак, обед, ужин, праздник или будни, я неизменно отвечала: «Макароны». Мама продержалась лет до восьми, кажется. Потом просто перестала спрашивать, и по установленному ею жесткому правилу я не должна была есть макароны чаще раза в день.

В целом мы неплохо перекусили: я съела лазанью, а Дим – пиццу. Впрочем, размер ее был таков, что он выделил и мне кусок. Потом мы заказали кофе. Я – капучино, он – двойной эспрессо. Кофе оказался крепким и вкусным, хотя я, честно сказать, человек сугубо чайный. Взглянув на часы, я подумала, что нам пора обратно. Надо же, как быстро прошло полтора часа. Мы расплатились и вернулись в автобус. Уже через каких-то минут десять к нам догрузили еще человек пятнадцать и всю компанию завезли в город, который находился от аэропорта минутах в десяти. Спрашивается – какого черта надо было парить всех полтора часа? Нельзя туда-обратно было съездить? Гостиница, возле которой выгрузили меня и еще пятерых, оказалась не на первой линии – чего я и не ждала, но вполне близко к морю. Диму предстояло ехать дальше, но он выскочил за мной из автобуса и сказал:

– Не уходи никуда, ладно? Я только вещи заброшу и приду за тобой. Пойдем осматривать город вместе. Подождешь?

Я кивнула и потащила сумку на ресепшн.

Комнатка оказалась маленькой, и весь отель явно не новым, но кругом было чисто, а это все, что требовалось. Я бросила вещи, посмотрела из окна: гостиницы и дома – или это тоже гостиницы? Моря не видно, а очень хотелось посмотреть, какое оно. Натянула купальник – красивый, выбирала черт-те сколько времени, сарафанчик сверху, удобные босоножки. Бросила в сумку полотенце и трусики. Кошелек с деньгами и документами на шею – мама специально купила на веревочке и велела не снимать – кругом жулики и все такое. А вот интересно, как я с ним плавать буду? Но в номере оставлять документы не хотелось, парень на ресепшн, за спиной которого виднелся сейф, не вызвал у меня доверия, так что я все же решила взять кошелек с собой. Итак, я готова к встрече с морем, и солнцем, и, само собой, итальянцами. Бросаю ручку, и вперед!

Я сбежала по лестнице, сделала ручкой итальянцу, который опять начал что-то лопотать про белла синьорита. Надо же, какие они здесь предсказуемые. Впрочем, местами это даже приятно – я в жизни не слышала столько комплиментов, должно быть, это сказывается расслабляющая курортная атмосфера.

Сразу за отелем нужно перейти дорогу, чтобы попасть на пляжи. Я торчала на светофоре, когда услышала, как кто-то зовет меня по имени. Было странно услышать здесь свое имя, и я даже не сразу обернулась. Дим несся ко мне на всех парах.

– Ты чего не подождала? – обиженно спросил он.

– Не знаю... думала, ты потом придешь.

– Когда потом? Завтра? Завтра я тоже приду. – Он хмыкнул. – Или ты хотела побыть одна? Если так, то скажи – я не хочу навязываться.

Я задумалась, разглядывая предполагаемого компаньона. Пожалуй, я не против, чтобы он меня сопровождал. Не то чтобы меня надобно водить за ручку – да ничего подобного! И вообще, я могу сама забить гвоздь, заработать деньги и при наличии подробной карты не потеряться в незнакомом городе. Но вот поди ж ты – в глубине души все равно живет некий атавизм, утверждающий, что с мужчиной спокойнее. Кроме того, в автобусе имелась пара девиц, которые откровенно строили Диму глазки. И расселяться они поехали, насколько я поняла, в его отель. Отдавать симпатичного программера на растерзание каким-то крашеным лахудрам не хотелось, и я решилась:

– Давай пошли вместе.

Дим, который терпеливо ждал, когда я приму решение, кивнул, взял меня за руку и повел через дорогу.

Римини оказался городом своеобразным. В этот первый день мы увидели только курортную его часть – вытянувшийся бесконечной лентой песчаный пляж, на котором в стройном порядке располагались ряды зонтиков и шезлонгов. Вот зажмурьтесь и представьте себе: от горизонта до горизонта – зонтики и шезлонги. Я восприняла это нормально, но Дим дико заозирался, и стало понятно, что ему здесь совершенно некомфортно.

– Ты чего?

– Как-то тут... инкубаторно. Хоть бы пальмы какие посадили. А лучше сосны.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что спутник мой был безнадежно избалован дикими красотами Крыма и Кавказа и местный ландшафт его категорически не устраивал. Лично я подумала, что, в отличие от Крыма и Кавказа, это место приспособлено к тому, чтобы здесь отдыхали люди. Зонтики и шезлонги наличествуют в таких количествах, что их точно хватит на всех. Есть дорожки, чтобы не вязнуть в песке. Мы брели вдоль пляжа, и я видела, что с завидной регулярностью попадаются детские площадки – огороженные, оборудованные всем, чем можно, полные ярких пластиковых горок и песочниц. Кабинки и душики тоже имеют место быть. Вообще, местная курортная география оказалась проста: море, пляж, полоса площадок, душиков и кабинок, дорога, а за ней – торговая улица, полная ресторанчиков, кафе и магазинов. Дальше сплошной полосой тянулись отели и гостиницы. По-моему, все, что нужно, для того, чтобы отдохнуть с толком.

Побродили вдоль берега и искупались. Потом пошли в кафе. Я настояла на том, что платить будем каждый за себя, Дим пожал плечами – как угодно. Я заказала рыбу, а он мясо, и мы оба остались довольны. За вином и болтовней подкрался вечер, и стало темнеть. Народ наполнял кафешки и прочие заведения, и торговая улица, пустоватая днем, оживилась чрезвычайно. Появились фокусники, акробаты, магазинчики ярко засияли всеми огнями радуги. Дим заметил, что я посматриваю на выставку туфель неподалеку от нашего ресторана, и спросил:

– Пойдешь шопинговать?

– Хотелось бы. Не знаю, хватит ли денег, но подарок маме надо купить.

– Не обидишься, если я тебя брошу? Терпеть не могу ходить по магазинам.

– Не обижусь, – честно пообещала я, заверила заботливого спутника, что отель найду, и он отбыл, а я побрела по магазинам.

Купила маме сумку.

Себе туфли.

И поклялась, что больше ничего не куплю – оставлю деньги на Рим. И еще ведь кушать что-то надо. Еле живая добрела до отеля и сейчас клюю носом безбожно. Какой чудесный день!

Мы не договаривались встретиться, но, когда я спустилась вниз после завтрака, Дим уже торчал в холле.

– Ты поел?

– Да. Я вообще-то рано встаю. Ты выспалась?

– Прекрасно.

– Дорога не мешала?

– Ни фига. Спала как сурок.

– Все деньги вчера просадила?

– Почти, папочка.

Он хрюкнул и больше не вязался.

– Куда пойдем?

– Пойдем искать Рубикон.

– Чего? – Он вытаращил глаза.

– Историю в школе проходил? Помнишь, был такой выдающийся человек, Юлий Цезарь. Так вот, он в свое время перешел реку Рубикон со словами «жребий брошен». И это имело большие последствия.

Дим взглянул на меня с уважением и спросил:

– А какие последствия?

– Ну, точно не помню, но вроде как он разбил Помпея, который защищал Рим по приказанию Сената, и захватил город. Сначала этот, а потом уж и Рим.

– Ты хочешь сказать, что этот город был построен еще во времена Цезаря?

– Если верить путеводителю, то еще раньше. Здесь должна быть историческая часть. Идем туда, а потом уж кого-нибудь спросим, где тот самый Рубикон.

Идти нам пришлось долго, но торопиться было некуда, и мы не спешили. Поплутали немного.

В конце концов мы все же нашли старую часть города – и мост Тиберия, и развалины римского форума – несколько плохо сохранившихся колонн. Здесь же теснились постройки времен Средневековья и Возрождения.

Подустав, мы сели за столик в очередном кафе. Дим пил кофе, а я заказала крошево льда, залитое апельсиновым соком. Потом мы покурили, поболтали, еще раз покурили и попросили счет. Официантка, обслуживавшая наш столик, оказалась украинкой, и мы, воспользовавшись случаем, спросили, где тут, собственно, Рубикон. Я поняла, что дело швах, как только дивчина свела соболиные брови и задумчиво протянула: «А чёй-то я не знаю такого магазина». Я не стала поминать Цезаря, побоявшись вызвать у девушки культурный шок, и просто пояснила, что это такая речка, должна быть где-то в окрестностях города. Дивчина про речку ничего не знала и позвала итальянку, пробегавшую мимо с чьей-то пиццей. Через пять минут весь обслуживающий персонал и половина посетителей размахивали руками и горячо спорили между собой. Мы, не понимая ровным счетом ни слова, сидели, переглядывались и улыбались. Выяснилось, что да, речка есть и вроде как даже недалеко – во-он там. Добраться до нее можно на автобусе. Он ходит от станции, нет, от мэрии, раз в два часа. Нет, три раза в день. Номер автобуса нам так и не удалось выяснить, и мы, улыбаясь, пожимая руки и кивая, смылись. Завернув за угол, принялись хохотать как ненормальные. Одним словом, Рубикон мы так и не нашли, но Старый город обошли почти весь. На Дима он большого впечатления не произвел, а мне больше всего понравился храм Малатесты.

На широких каменных ступенях храма размахивала руками темпераментная итальянка – гид тургруппы. Женщина была, наверное, лет сорока – сорока пяти, смуглая, с живыми глазами и черными, коротко стриженными волосами. Она походила на бойкую пеструю птичку, на запястьях ее звенели браслеты, яркий шелк платья блестел, как фантастическое оперение. На ее фоне туристы – скорее всего, американцы – выглядели как большие неповоротливые слоны или другие крупные животные.

– Какой-то он косенький, – удивленно протянул Дим, оглядывая храм.

– Тсс, он просто не достроен, – прошипела я, прислушиваясь к словам гида и втягиваясь в храм вслед за группой.

Итальянка говорила преувеличенно четко, я понимала практически все, и мне ужасно хотелось дослушать историю, которая показалась весьма любопытной. Зная, что в любой момент меня могут отшить, я старательно прикидывалась канделябром и ползала по храму за америкосами. Супружеская пара, до слез похожая на тюленей – гладкие, в круглых очках и в чем-то сером, с коротко стриженными седыми головами, – посмотрела на меня укоризненно. Мол, не платишь, а слушаешь. Я не стала связываться, ну не объяснять же им значение замечательного русского слова «халява». Кроме того, я же не плюшки у них таскаю, а приобщаюсь к культуре, которая, будучи ценностью духовной прежде всего, должна быть, по моему глубокому убеждению, общедоступна и бесплатна. Так вот, я улыбнулась как можно шире, хотя очень хотелось показать язык. И что вы себе думаете, оба механически улыбнулись в ответ и двинулись дальше – гладкие толстые резиновые тюлени, при этом тетка все время что-то писала в блокноте.

Потом группа американских ластоногих под предводительством итальянской птички покинула храм, и под темными сводами стало хорошо, даже просторно. Рядом нарисовался Дим и вытащил меня на улицу. Мы сели на нагретые солнцем ступени и, жмурясь, как два кота, принялись разглядывать прохожих.

Надо сказать, несмотря на южный темперамент, итальянцы удивили меня своей неспешностью. Они передвигались прогулочным шагом, сидели в кафешках, болтая друг с другом, со вкусом пили кофе и ели булочки.

– Эй, ты заснула? – Терпение моего друга программера лопнуло. – О чем хоть была экскурсия? Ты слушала гида открыв рот.

– Врешь, ничего я не открывала!

– Еще как открывала. Я все боялся, что тебе туда воробей влетит. Ладно, ладно, рассказывай давай.

Пришлось делиться сведениями. Как я поняла из рассказа птички, храм этот был построен по приказу правителя города Сигизмондо Малатесты для его возлюбленной (она же третья жена) Изотты. То есть это был вроде такой подарок. Почему церковь не достроили, я не поняла, но стало хотя бы понятно, чьи профили с таким упорством повторяются на продаваемой в окрестностях сувенирной продукции.

– Этот мужик – Малатеста – был что, Синяя Борода?

– С чего ты взял?

– Ну как, третья жена. Двух предыдущих он, видимо, извел.

– Э-э, я так поняла, что они сосуществовали во времени, жены эти. Похоже, правитель был тот еще ходок. По словам гида, он был покровителем поэтов и вообще людей искусства. Но при этом тот же человек был бессовестным и беспринципным тираном. Его даже отлучили от церкви.

– За это он и построил храм в подарок своей девушке? Во искупление грехов, так сказать?

Потом мы побрели дальше и ходили так, кругами, еще пару часов. Потом программер сказал, что если мы немедленно не вернемся к насущным нуждам его организма, то он съест первую же попавшуюся химеру. Мы наугад выбрали кафе и заказали рыбу. Черт ее знает, как она называлась, но вкусная была необыкновенно. Посмотрев на счет, я решила, что сегодня обойдусь без ужина. И вообще, у меня с собой печенье есть.

Потом мы вернулись на пляж и опять завалились на шезлонги, перемежая болтовню с барахтаньем в море.

Я хорошо умею слушать, и вскоре уже много чего узнала о программере. Он во время учебы в школе и в институте занимался спортом, но теперь времени хватает только изредка на волейбол с приятелями. Машины у него нет. Я так поняла, что это он таким образом охраняет свою личную свободу, потому что машина есть у мамы, которая, соответственно, и катается по магазинам да на дачу. А ему, программеру, так лучше. И выпить всегда можно. Этот пассаж мне не понравился, так как пьянь не выношу органически.

Следующий день оказался во многом повторением предыдущего, а потом уже настало время уезжать. Встать надо было в шесть утра, чтобы загрузиться в автобус. Телефон рядом с кроватью зазвонил ровно в шесть. Я сказала «мерси» (черт его знает почему) в трубку и собралась вставать. Честно. Следующее впечатление – стук в дверь, причем такой, что стекла в окнах зазвенели. Я ссыпалась с кровати, повернула ключ. На пороге стоял Дим.

– Ты офигел?

– Давай быстро, автобус отходит через пять минут.

Я схватила со столика часы. Ах ты, черт!

– Давай в ванную, – велел Дим, хватая мою сумку и быстро закидывая туда все лежащее на столике у кровати: часы, путеводитель, пачку печенья. Я цапнула лежащую на стуле одежду и нырнула в ванную комнату. Быстренько пописала на дорожку, плеснула в лицо холодной водички, натянула сарафан вместо майки, трусишки, собрала волосы в хвост и выскочила в комнату.

– Давай шлепки. – Он уже держал наготове сумку, но я же все-таки женщина! Я успела сунуть их в пакет и лишь потом кинула в сумку. Туда же майку, которая неубедительно притворялась ночной рубашкой. Быстро оглядела номер – пусто, он все собрал. Дим с нетерпением тянул меня за руку. Пролетая мимо портье, он кинул на стойку ключ от номера, я с угрызениями совести вспомнила, что не оставила чаевых, но копаться в сумочке времени не было. В автобус мы залезали под ворчание Наташи о некоторых неорганизованных товарищах, из-за которых мы все рискуем опоздать (я не поняла куда, Рим уйдет, что ли?). Ей вторила все та же недовольная всем дама, от которой я норовила держаться подальше еще в аэропорту. Водитель подмигнул мне и улыбнулся, и я решила, что мы все же прибудем вовремя, что бы это ни значило. Когда автобус наконец тронулся и Наташа завела свою литанию, рассказывая о старом и Вечном городе, куда мы все направлялись, Дим сунул мне в руки бутылку воды, круассан и яблоко.

– Это твой завтрак, – шепнул он, не обращая внимания на укоризненные взгляды Наташи. – Больше взять было нечего, йогурт в кувшинах, хлопья в мисках.

А потом наступил Рим – он именно наступил, – неизвестный и хорошо знакомый – по учебникам истории, книгам и фильмам. Он был жаркий, с палящим солнцем на площадях и льдом, звенящим в высоких стаканах. И был прохладным – в тени каменных улиц, уютных кафе и тенистых садах виллы Боргезе.

Этот город свят, ибо здесь находится Ватикан, и чудо Сикстинской капеллы, и собор Святого Петра. И он по-прежнему поклоняется радостям плоти, ибо тела святых и грешников полны жизни, и даже время не властно над их кровью, муками и радостями. Рим был совершенно незнаком и в то же время казался родным: как город, в котором жил в детстве, а потом надолго уехал, и вот теперь возвращение дарит радость смутного узнавания – то ли запах родной, то ли цвета так радуют глаз, то ли всплывает забытое с детства ощущение жизни как яркого и бесконечного праздника.

Римини совершенно не подготовил меня к Риму. Там, в курортном городе, все было просто и обычно. Здесь, в Риме, все казалось странным. Разноцветные дома, разной степени покрашенности и облезлости. Гладкие фасады. Дома слеплены вместе, они прижимаются друг к другу: двухэтажный к четырех-, а потом трехэтажный, но окна у всех на разных уровнях, и покрашены они в разные цвета, а на крыше двухэтажного домика виден садик. Окна гораздо больше похожи на глаза, чем наш шторно-тюлевый вариант. Может, это из-за ставен. Ставни – это совершенно необыкновенная вещь, очень итальянская, очень значимая. Они то подмигивают, прикрывая чью-то жизнь, то кокетливо отгибаются в сторону, словно ресницы, позволяя уловить нечто, уголок чьего-то бытия. Иной раз они подозрительно прищуриваются на прохожих неплотной вертикальной щелью. В сиесту ставни плотно закрыты, как глазки добропорядочного горожанина... однако вам только кажется, что все спят. Рим никогда не спит. Но особенно широко ставни распахиваются в вечерние часы – окна с любопытством взирают на текущий мимо людской поток.

Количество памятников истории и культуры на один квадратный метр площади города невыносимо плотно. Это вызывает своего рода культурный шок и состояние одурения. Но никто из итальянцев не переживает по этому поводу. Люди просто пользуются всем, что мы считаем достопримечательностями. Они ходят по памятникам, сидят на них, брызгаются водой из фонтанов, созданных Бернини, живут в палаццо. А что делать, если весь город – это история? Удивительно живая, имеющая запах и цвет, фактуру и нрав.

Я ходила по улицам, смотрела на невозможные сады на крышах, руины прошлого, знаки настоящего и чувствовала, что мне хорошо. Люди смеются и никуда не спешат, особенно мужчины. Они сидят в кофейнях, смуглые, черноволосые, с темными глазами, похожими на маслины, и насмешливым изгибом полных губ. Они смотрят на женщин и улыбаются. Глаза их блестят, и я знаю, что женщины чувствуют их взгляды, и я тоже не осталась к ним равнодушна. И мой спутник – его тоже словно согрел Рим. Прежде милый и превратившийся почти в товарища, он вдруг сделался беспокоен и настойчив, его глаза так же раздевали меня, как и глаза итальянцев, и я не могла отвести взгляд от его губ. Меж нами плелась паутина слов, взглядов и жестов, случайных прикосновений и дыхания, которое обжигало щеку.

Мне хотелось, чтобы воспоминание о Риме осталось ярким и осязаемым, как его цветущие олеандры и вкусное мороженое, как блеск золота в магазинчиках и твердость древних камней под ногами. Пусть только все получится, попросила я мысленно всех древних богов Рима, которые купались в его фонтанах и взирали на людей с фронтонов дворцов.

И боги были милостивы к нам. Все получилось, и небо Рима взорвалось нашим собственным фейерверком, и ночь, как в сказке, как в эротическом сне, была жаркой и долгой, а под утро мы пошли гулять, потому что заснуть все равно не могли, и я, пьяная от секса и выпитого за ночь вина, полезла в фонтан, а он меня спасал, и в результате мы оба свалились в воду. Прибежали двое полицейских, но мы уже сидели на бортике и целовались, и они поругали нас и погнали в отель, но не сердито, а смеясь, покачивая головой и понимающе глядя на нас.

Мы вернулись в отель, в мой маленький номер, где над кроватью висела акварель с Афродитой, выходящей из пены морской, и мокрая одежда полетела на пол, и было совершенно не важно, что мы пахли водой из фонтана и городом. Его кожа оказалась гладкой и горячей, и на вкус он был хорош – так хорош, что у меня слезы наворачивались на глаза, и я старалась не думать о том, что каникулы не бывают долгими.

Дим, наверное, об этом не думал, потому что я видела, что он спокоен и счастлив. И теперь, начиная с этой ночи, Рим стал наш общий, и, что бы там дальше ни было, этого уже нельзя ни отнять, ни забыть.

Времени теперь у нас было мало – кроме экскурсий, нужно выкраивать минутки на поцелуи, ночи – на занятия любовью, и хоть немного времени на то, чтобы поговорить.

Нас несло какой-то теплой и пряной волной, и мы просто двигались по течению, глядя вокруг восхищенными глазами. Вот улицы, вот автобус, и водитель Луиджи машет нам рукой на прощание. Уже поздно, и огромный аэропорт имени Леонардо да Винчи кажется призрачным, безлюдным. Мы идем через дьюти-фри, не замечая товаров и быстро снующих вокруг спиртного и парфюма соотечественников. Оказалось, что аэропорт так велик, что до посадочного терминала нужно ехать на шаттле – что-то вроде маленькой электрички с двумя вагонами, которая двигалась над землей. Вот и взлет. Мы держимся за руки и смотрим вниз – Дим сидит у окна, а я буквально распласталась у него на коленях. Я никогда прежде не видела ничего подобного. Внизу темнел черный бархат теплой южной ночи. Его пересекали муаровые ленты рек, и на этом богатом фоне переливалось свечение огней. Это было похоже... на драгоценности. Вот диадема из золота и желтых бриллиантов, она изогнулась, и некоторые из вершин ее шпилей переливаются красным, рубиновым светом. Вот небрежно брошенное щедрой рукой ожерелье, а та окружность поменьше – браслет. Или просто жемчуга и сверкающие камни россыпью. Мы смотрели в иллюминатор, друг на друга и улыбались как дураки, согретые теплым золотым светом, который мерцал там, внизу, и все не отпускал нас, длил счастье и чувство безопасности, беззаботности. Дядечка, сидевший третьим в ряду, пристроил под голову надувную подушку и велел нам не будить его, когда принесут еду. Мы покивали и все посматривали вниз, а потом целовались, и Дим никак не хотел отпускать мою руку, поглаживая ладонь и вызывая этим предательскую щекотку желания внизу живота.

Все кончилось в московском аэропорту. Дим словно только-только осознал, что вернулся домой, и стоял, растерянно оглядываясь по сторонам и будто первый раз видя гудящий зал Шереметьева. А мне нужно было в Домодедово, потому что мой дом еще ждал, ждал моего возвращения и слез восторга, разочарования. А пока мы оба пахли Римом, и я счастливо улыбалась. Он поехал провожать меня в Домодедово, заставил записать его адрес и телефон и записал мой.

Вот и все. Римские каникулы кончились, принцесса вернулась домой.

Есть ли жизнь после Рима?

Мне потребовалась неделя, чтобы понять, что нет. Я ревела всю дорогу в самолете, и мама встретила меня испуганным вопросом, не заболела ли я. Наверное, я заболела. Я лежала в моей любимой, заваленной игрушками, книгами и милыми пустячками комнате, обнимала толстого медведя – мамин подарок на мои десять лет – и плакала. Мама приносила мне чай, кормила вкусностями, вздыхала, качала головой и с надеждой бормотала что-то про акклиматизацию и культурный шок. На второй день она спросила, не нужно ли вызвать врача. Тогда мне стало стыдно. Что это я, в самом деле? Маму пугаю, а ведь это благодаря ее подарку со мной случился Рим. Я выбралась из кровати, умылась и положила на лицо холодный компресс с петрушкой. Потом распаковала чемодан и достала сувениры, купленные еще в Римини. Маме понравились и духи, и сумка.

– А себе ты что купила? – спросила она, заглядывая в быстро пустеющий чемодан.

– Себе туфли, ты видела, я в них приехала, и вот. – Я выпятила грудь.

Мама осторожно потрогала кулон и сказала, что красивый, а я задержала дыхание и завела глаза к потолку, чтобы не разреветься.

Я не покупала этот кулон, у меня рука не поднялась бы, – он был дорогой – золото и разноцветное венецианское стекло. Золотая веревочка с редко нанизанными разноцветными шариками охватывала шею, потом были два шарика побольше, а на конце – сердечко. Стекло было удивительным – гладкое на ощупь, оно имело глубину и тяжесть драгоценного камня. Где-то там, в загадочных разноцветных глубинах подвески и шариков, мелькали цветы олеандров и цвет зеленых ставен и розовых домов, блеск фонтанов и прохлада Пантеона. Дим принес его на следующий день после той ночи, когда мы купались в фонтане. После ужина я ждала его, но он пропал, и я уже расстроилась, и в голову полезли грустные мысли, а потом дверь номера открылась, и он сказал:

– Я принес тебе подарок. Сам не знал бы, что купить. Как-то в этих ваших побрякушках я не очень разбираюсь. Но я видел, как ты на него смотрела.

Подвеску я увидела в магазинчике на плацца Навона. Эта площадь – как и весь Рим – вмещает в себя слишком много всего: культурные слои, исторические события, легенды, красоту и уродство. Когда-то здесь был стадион, и поэтому она овальная. Вот храм Святой Агнессы. Легенда рассказывает о том, как тринадцатилетнюю девочку-христианку язычники выставили на поругание, сорвав с нее одежду. И в тот же миг по воле Бога волосы девочки выросли почти до пят, скрыв ее наготу и явив милость Божию. Есть правда масса примеров, когда Бог не был так добр, и не очень понятно, почему бы это такое расположение проявил к конкретной девушке? Но так или иначе, храм красив, а легенда о его святой трогательна. Хотя мысль о том, что там, в прохладной крипте под старыми сводами, хранится голова девочки, наводит на меня страх.

А посреди площади царствует фонтан Четырех рек великого Бернини. Я долго ходила вокруг него, разглядывая мощные, экспрессивные фигуры, любуясь шедевром подлинного гения. Струи воды порождали призрачную надежду на прохладу, толпы туристов заметно поредели, должно быть, сказывался полуденный зной. Мы посидели в кафе, а потом, оставив разморенного Дима дремать за столиком над бокалом холодного вина, я пошла бродить по магазинчикам, выходящим на площадь. И в одном из них увидела это ожерелье. Там было много стекла, из объяснений хозяина на ломаном английском я поняла, что стекло это – венецианское. Тяжелое и гладкое, оно поражало яркими красками и глубиной. Я долго и с удовольствием мерила колечки, сережки и подвески, но все, что нравилось, стоило слишком дорого для моих скромных финансовых возможностей.

Я как раз красовалась перед зеркалом в этом самом колье, начисто позабыв и про жару, и про Дима, когда сзади раздался насмешливый голос:

– Идешь, копуша?

Я торопливо распрощалась с хозяином, который, казалось, ничуть не расстроился, что я ничего не купила, и весело помахал нам рукой, и мы тогда пошли дальше – по горячему асфальту, мимо сонно прикрытых ставней, купили мороженое – вкусное невероятно...

А потом Дим принес то самое колье, застегнул цепочку, поцеловал кулон, который холодил кожу – он сразу согрелся, – и сказал:

– Ты такая красивая. А теперь давай снимем все остальное – оно лишнее.

Хоть мама, кажется, и подумала, что подвеска – бижутерия, видно было, что вещь недешевая, и она решила, что я вбухала в нее все деньги. А деньги, честно сказать, остались... немного, но я решила – пусть пока полежат. В голове моей бродили неясные мысли о том, что надо бы эмигрировать, что я хочу опять увидеть Рим и хоть оставшихся денег не хватит даже на билеты, но если подкопить...

Мама успокоилась, видя, что я пришла в себя, не реву больше белугой, и после обеда убежала на работу. А я занялась стиркой, роняя слезы в тазик, где мокли мои маечки.

Звонок раздался вечером, и по прерывистому сигналу стало ясно, что это межгород. Черт, наверное, тетя Нина из Ярославля, а мамы нет.

– Алло. Тетя Нина! Мамы нет! – закричала я в трубку, зная, что тетка глуховата.

Сначала она не ответила, и я уже набрала в легкие побольше воздуха, а потом услышала мужской голос:

– Что ж ты так орешь?

– Извините, а кто это?

Голос не был похож на голос дяди Паши, мужа тети Нины, и я растерялась.

– Это я. Не узнала?

И тогда я его узнала и растерялась еще больше. Разговор получился бестолковый. Как-то мы оба не очень знали, о чем говорить. В конце он спросил, нет ли у меня аськи, потому что писать удобнее и дешевле, а я сказала, что компа нет вообще, поэтому вопрос с аськой не актуален.

Мама вернулась и опять поджала губы, глядя на мои покрасневшие глаза, а я захлюпала носом и честно-честно сказала, что это меня, наверное, продуло, потому что из жары да в наше лето, которое еще не согрелось, вот и засопела.

Мама с готовностью поверила, и мы пошли ужинать.

На следующий день заявился мой Андрей со товарищи, и мы компанией пошли во двор отмечать мой приезд. Август навешал на березки золотые листочки – не сегодня завтра они полетят, и асфальт покроется золотыми кругляшками. Это такая валюта осени, очень устойчивая, – каждый год они падают, но никогда не кончаются. Меня знобило – то ли после римской жары, то ли еще от чего, я куталась в куртку и вяло рассказывала про поездку, вспоминая всякие дурацкие и смешные случаи, потому что не рассказывать же про архитектуру и Сикстинскую капеллу, решат, что я выпендриваюсь. И про Дима нельзя рассказать... Вот и пришлось травить байки, услышанные от экскурсовода. Потом Андрей шепнул мне, что соскучился и давай пойдем ко мне – предки на даче.

А я отказалась. Соврала, что у меня месячные, и ушла домой.

Дим позвонил через день, а потом еще через день, и теперь мы могли разговаривать, хоть и не без неловких пауз. А потом я разозлилась и, когда раздался звонок – межгород, – не взяла трубку. Нет меня дома, и все. Я смотрела на телефон, плакала и думала: зачем он это делает? Зачем каждый раз напоминает о том, чего у меня больше нет? Идут дни, и я могла бы уже успокоиться и начать думать о своем парне, который, обидевшись, умотал вчера на дачу, а девчонки мне рассказали по секрету, что он там гулял с Наташкой, пока меня не было. Подумаешь, с Наташкой – знаю я эту выдру крашеную! Да она мне в подметки не годится. Вот сейчас сяду на электричку и вечером же объясню ей, чей это парень. Да он сам назад прибежит, потому что я лучше Наташки! В запале я даже схватилась за сумку и покидала туда какие-то вещички, но потом одумалась. А ведь тогда мне сегодня же придется с ним спать. Почему-то эта мысль меня не радовала. Андрей неплохой парень и всегда помнил обо мне и старался, чтобы мне было хорошо, но... но теперь мне глупо и по-детски казалось, что я что-то испорчу, разрушу, если лягу с ним в постель. Стоп, это что же, я теперь буду как возлюбленная графа Резанова из «Юноны» и «Авось»? Как там ее звали? Что-то такое испанское – Мария Кончита... Но граф хоть обещал вернуться, а этот? Он мне ничего не обещал. Только вот звонит и рвет душу. И я слоняюсь по дому и жду его звонков, вместо того чтобы искать работу и думать о том, как жить дальше.

Мама застала меня в прихожей, сидящей на сумке и погруженной в глубокую задумчивость. Зазвонил телефон, я схватила трубку и ушла в свою комнату.

За ужином мама осторожно спросила, кто это был, и я, отведя глаза, ответила:

– Знакомый.

– Значит, вот почему ты так ревела, – подытожила мудрая мама. – И как его зовут?

– Дим. Дмитрий.

Мама вошла в роль Мюллера и принялась меня допрашивать. Я вяло отбрыкивалась. Чего тут рассказывать-то? Ну, подружились (мамины брови взлетели птичками, но сдержанность и уважение к моей взрослости – замечательная у меня мама – не позволили ей откомментировать этот милый детский глагол, хоть уши у меня все равно вспыхнули от стыда за собственную глупость.)

Я ускреблась к себе и вновь погрузилась в раздумья, которые были прерваны маминым приходом. Итогом их стал простой вывод: тоска моя проистекает не столько от разлуки с Римом, сколько от разлуки с Димом, который к тому же (гад) звонит и бередит душу. А значит, единственный способ от этой тоски вылечиться – оказаться рядом с ним и убедиться, что он мне совершенно не подходит. И тогда останется тоска по Риму, до которого опять же намного удобнее добираться из Москвы.

Не могу сказать, что мне прямо так полегчало, потому что маму было жалко – она расстроится, если я уеду. Еще было страшно – как я там буду. Но мысль, что я буду там, вызывала внутри веселую чесотку, от которой расхотелось плакать и захотелось действовать.

Я взяла телефон и позвонила подружке в Москву.

Трубку снял мужик, и я, бросив взгляд на часы, решила, что меня сейчас пошлют, но все же жалобно пролепетала, что если можно услышать Свету... К удивлению моему, мужик безропотно буркнул:

– Сейчас, – и в трубке захрюкало, а потом раздался голос Светки:

– Слушаю.

– Ты не спишь?

– Уже нет. Что случилось?

– Мне нужно приехать в Москву.

– Ты здорова?

– Да, но мне очень нужно.

– Мужик?

– Э-э, ну да.

– Ага. Жить у него будешь?

– Нет, он, понимаешь...

– Тогда у меня. Когда тебя встречать?

– Я пока не знаю...

– Тогда какого черта ты мне звонишь ночью, чучело? Я легла час назад и вставать мне через два. Позвони, как билет купишь. Все, целую.

Я люблю Светку, она всегда все понимает и не задает лишних вопросов. Успокоенная, я легко уснула, чуть ли не первый раз после возвращения из Рима.

И снился мне сон.

Я иду по Риму, конечно, где же еще я должна быть? Это самый чудесный город на свете, город-мечта, город-жизнь. Только вот почему я одна? Но во сне есть стойкое ощущение, что так надо и сейчас случится нечто, предназначенное для меня. Место кажется смутно знакомым, и вдруг я понимаю, что улица привела меня к церкви Санта-Мария. Я вздрогнула: когда мы с Димом гуляли, я заставила его тащиться по самой жаре, только чтобы найти это место. Здесь, под сводом церкви, находятся Уста истины. Помню, еще когда я смотрела фильм «Римские каникулы», эта штука заинтриговала меня чрезвычайно. И вот он снова перед глазами: старый, треснутый круг барельефа, лицо-маска и открытый рот, в который надо вложить ладонь и поклясться... или правдиво ответить на вопрос. Только правдиво, потому что, если солгать, уста сомкнутся и лжец или клятвопреступник останется без руки. К моему удивлению, подле церкви не было ни одного туриста – то ли от жары все попрятались, то ли место не так популярно, как Колизей, где не пропихнуться в любую погоду. Но мы с Димом торчали возле барельефа вдвоем, не спеша покидать относительно прохладный портик. Несуеверный программер сунул руку в отверстые уста и принялся подначивать меня: «Ну, давай спроси... ну?» А я как-то растерялась и не знала, что спрашивать. Единственный вопрос, пришедший мне в голову «Ты меня любишь?», я мудро решила не озвучивать – не время. А сама я почему-то испугалась, так и не вложила пальцы в темную щель. И вот теперь, во сне, я опять стою в прохладном портике, смотрю на незрячее лицо барельефа, и мне жутко, страшно, но нужно, нужно рискнуть, вот только не соврать бы, отвечая на вопрос... И тут до меня доходит: раз я одна, то кто же будет спрашивать? Некому. Расстроенная, я отворачиваюсь от несостоявшегося испытания и вхожу под своды церкви. Там очень красивые росписи, мы тогда толком не могли их осмотреть, потому что шла реставрация, но сейчас леса убраны, и я с восхищением смотрю на Богоматерь. Она так женственна и прекрасна. И вдруг краем глаза улавливаю движение где-то сбоку. Там сидит седой старик, наверное, кто-то из евангелистов. Он смотрит прямо на меня и укоризненно качает головой. А потом говорит:

– Как это некому спрашивать? Вот сама себя и спроси!

Я проснулась с чувством удивления и неудовлетворенности. Словно глупо получила двойку в школе. Ну и к чему бы это все, а?

Само собой, я уехала. Я девушка вообще упертая – если уж что задумаю, то обязательно добьюсь. Разговор с мамой – и не один – получился тяжелым. Я клятвенно заверила, что жить буду у Светки, пока не найду что-нибудь приличное, что за первую попавшуюся работу хвататься не стану, а поищу что-нибудь приличное и по специальности (прямо там меня ждут, с моей специальностью), что одеваться стану скромно и звонить буду часто. И если что не заладится – обязательно вернусь. Диму я ничего не сказала о том, что собираюсь в столицу. Накануне отъезда позвонила Светке, сообщила дату, номер вагона, место. Она сообщила, что сама приехать не сможет, но пришлет мужа, чтобы меня не сперли прямо с вокзала. Я фыркнула, но спорить не стала. Чемодан получился тяжеленный, да еще сумка, так что если мужик встретит – это хорошо. А вот кстати, мужика-то я этого ни разу не видела.

– Светка, а как я его узнаю?

– Узнаешь, не боись, – хмыкнула подруга. – Просто сиди на месте, не дергайся.

Я и сидела. Когда самые нетерпеливые пассажиры, чуть не за полчаса до прибытия поезда столпившиеся в узком коридоре, вывалились на платформу, в купе заглянул потрясающе красивый парень. Он оглядел меня с ног до головы, я невольно напряглась – во-первых, парень, несомненно, был кавказских кровей, а во-вторых, взгляд его был неожиданно внимательным и насмешливым.

– Вы Таня Семина? – спросил он наконец.

– Да, – удивленно протянула я, и только потом до меня дошло, кто это. – А вы Роман?

– Если честно, то я Ромиль, как вы, наверное, уже заметили. Но Светка посоветовала европеизированный вариант, и это, надо сказать, временами упрощает жизнь. Зовите, как вам больше нравится.

Я кивнула и встала. Он легко подхватил вещи, загрузил меня в смешной джип, у которого руль оказался не с той стороны, и доставил в их со Светкой квартиру. Первым делом я позвонила маме и доложила, что добралась и все у меня хорошо. Мы с ней договорились, что я буду звонить со своего мобильника на домашний, потому что у мамы сотового нет. Но Ромиль, увидев, что я достала сотовый, покачал головой и, усадив меня за компьютер, сказал:

– Не трать деньги, у меня тут ай-пи телефония, так что звони сколько и куда надо. – Должно быть, на моем лице отразилось нечто, потому что он хмыкнул и добавил: – Не заморачивайся. Вот, гарнитуру на голову, вот здесь набираешь, вот так отправляешь...

Под его руководством я освоила нехитрые операции и благополучно доложилась маме. Потом пошла на экскурсию по жилищу подруги.

Надо сказать, квартира у Светки шикарная – четыре большие комнаты и кухня, два балкона, два санузла. Само собой, я знала, что это не та площадь, которую оставил ей Николай. Она и Ромиль продали две свои отдельные квартиры, добавили денег и купили эту. От своего восточного красавца подружка успела родить еще двух девчоночек-двойняшек. Темноглазенькие и шустрые, они носились по квартире, под руководством Машки специализируясь в разных безобразиях – раскидывании вещей, выворачивании на пол содержимого ящиков и шкафов, швырянии друг в друга едой. Светка относилась к царящему в доме бардаку с философским спокойствием и умудрялась рулить не только своим сумасшедшим домом, но и каким-то мелким бизнесом. Дети приняли меня хорошо, и я стала чем-то вроде няньки. Не могу сказать, что была сильно против – я маленьких люблю. Мы строим башни из конструктора, раскладываем вещи по принципу «носочки сюда, трусишки туда», вместе варим кашу и играем в ладушки. На ночь я читаю им книжки.

Само собой, я не все время сижу дома. На следующий же после приезда день пошла гулять в центр. Вот и Москва, город хлебный. Не помню, из какого фильма или старой книжки приплыла эта фраза. Но потенциал здесь огромный и возможности тоже. Недаром народ, по большей части, несется куда-то вытаращив глаза и плохо замечает окружающих. Наверное, страх как боятся упустить те самые возможности. Мне город показался слишком шумным, после дождя – грязь немыслимая, и слишком много народу. Толкотня в Риме не раздражала, потому что очевидно было – сезон кончится, туристы уедут, и жители отдохнут, заживут спокойно. Но здесь понятно, что никто никуда не денется и пробки как на улице, так и в метро – явление не сезонное, а круглогодичное.

На дворе стоит сентябрь, практически лето еще, только утром прохладно, и березки уже роняют круглые золотые листочки. Поскольку всю мою жизнь я учусь, сначала в школе, а потом в институте, то привыкла, что сентябрь – это начало трудов. И сейчас так странно чувствовать себя не при делах, что мне как-то даже не по себе. Надо работу искать, и как можно быстрее.

Через пару дней оказалось, что подружка уже позаботилась о моем трудоустройстве.

– Ты будешь офис-менеджером. Муж как раз поменял работу, они там людей набрали, так что без тебя никак.

– Господи, а что делать-то надо?

– Быть завхозом и по совместительству мамкой-нянькой. Закупать канцтовары, хозтовары, следить за уборщицами, кто когда пришел и ушел. Место неплохое, чудиков не пугайся, программеры – они все с прибабахом.

Я вздрогнула и понадеялась, что это не так.

Я вышла на работу. Светка пересмотрела мое барахло, добавила кое-что из своих вещей и сказала: сойдет, пока не траться, вот будут новогодние распродажи – тогда закупимся. А пока копи деньги.

Первый раз меня на работу отвез Ромиль, а потом пришлось ездить самой – его утро чаще всего начинается со встреч с клиентами, поскольку трудится Светкин благоверный в маркетинге.

Офис произвел на меня двойственное впечатление. С одной стороны, все почти шикарно – новое помещение, стены и потолок, отделанные светлыми панелями, яркий свет, немаркое ковровое покрытие на полу, новая же мебель и стадо компьютеров, чье поголовье, по-моему, превосходит количество работающих человеков. Компы живут своей загадочной жизнью – они сияют экранами, подмигивают зелеными и красными огоньками мониторов и системных блоков, раскидывают свои хвосты – провода, так что по офису приходится перемещаться глядя под ноги, как по минному полю. Но даже электронное зверье можно отнести к плюсам, в конце концов, кормить его не надо, убирать за ним тоже. Ну, попискивает и хрюкает иногда. Но вот что меня пугает иной раз до мурашек – это народ. Какие-то они странные. Во-первых, работники контактируют между собой очень мало и весьма официально, неохотно. Частично это можно объяснить тем, что их – как и меня – наняли недавно в связи с расширением офиса. Как я поняла, хозяин срубил на чем-то приличные бабки и решил вложиться в расширение компании. Но все равно, как может человек, которого представили «нашим лучшим и старейшим сотрудником», смотреть на окружающих пустыми глазами и проливать кофе на ковер с такой регулярностью, что ковровое покрытие возле его рабочего места приобрело коричневый оттенок? И потом, если этот сотрудник – старейший, то сколько же лет фирме? Сотрудник, которого все зовут Ежиком, выглядит как пятнадцатилетний пацан. Я не поленилась залезть в папку «Кадры», которая была в свободном, между прочим, доступе, на том же компе, где мне полагается вести мою бухгалтерию, так что нечего мне пенять. Так вот, Ежику недавно исполнилось девятнадцать, и в документах у него имеется весьма интересный диагноз, в результате которого, видимо, парню армия не грозила. Что это – я не поняла, но слова «синдром» и «шизофрения» знаю даже я. Несколько дней я от нашего лучшего программиста шарахалась, потом подумала: а вот почему это Ежик не принимает никаких лекарств? Кофе он пьет ведрами, это я вижу. Проливает его – да. Ест тоже – хотя мало и нерегулярно, в основном полуфабрикаты. А лекарства? Набравшись наглости, я пристала с расспросами к начальству. Начальством у нас значится Борис – пронырливый мужичок лет сорока пяти, лысеющий блондин с тонкими губами. Он сам тоже вроде как программист, но выглядит вполне адекватно. Само собой, я не стала так прямо спрашивать, не набросится ли на кого-нибудь шизоидный Ежик, а промямлила что-то по поводу того, что ест он мало, уходит поздно и вообще – я беспокоюсь: есть ли кому за ним присматривать?

Боря кивнул и принялся живописать Ежиково житье-бытье. Он живет с мамой. Она, правда, художница и периодически тоже... э-э... впадает в творческий загул. То есть пишет картины и обо всем забывает. Но в целом они могут себя обслуживать, хмыкнул Боря. Потом подумал и взглянул на меня благосклонно:

– Но ты молодец. И раз уж твоя женская натура отягощена материнским инстинктом, то присматривай за парнем, ладно?

– Это в каком смысле?

– Чтобы он хоть ел каждый день. Специально для наших ненормальных держу морозилку и микроволновку. Покупай продукты, полуфабрикаты... среднее что-нибудь; дерьмо не бери, но и фуа-гра не надо. И следи, чтобы он ел. Он гениален, но живет в своем мире и поэтому иной раз забывает о насущном.

– А лекарства? – быстро спросила я. – Ему что-нибудь нужно?

– Да нет, я, честно сказать, когда его к себе брал – четыре года назад – и справку с диагнозом увидел, то не пожалел денег и пригласил профессора. Тот сказал, что мальчишке нужен только уход, питание и чтобы ему не мешали заниматься любимым делом – писать компьютерные игры, создавать свой мир. Вот это все я ему и обеспечиваю. И еще деньги плачу неплохие, на которые он с мамой живет, потому что сама она ни фига не зарабатывает – продается ее мазня плохо.

Так у меня появилось домашнее, то есть офисное, животное. Я прихожу в офис, кормлю его, критически оглядываю и иной раз отправляю домой со словами:

– Иди помойся и переоденься. Потом приходи.

Ежик никогда не спорит. Поправляет очки, грустно свешивает голову и уходит. Живет он, видимо, недалеко, потому что где-то через час возвращается посвежевший, в чистых джинсах и чистом, но неизменно дурацком и растянутом свитере. Остальные программеры получше, но все же во многом под стать Ежику. Единственные нормальные люди работают в отделе маркетинга, который и возглавляет Ромиль. Думаю, просто потому, что те, кто продает продукт и должен слупить за него деньги, не могут позволить себе быть гениями. То есть они регулярно моются, не ходят в рваных штанах, умеют улыбаться и вести приятные разговоры.

Мама, услышав, что я уже устроилась на работу, обрадовалась. Я, честно сказать, радовалась недолго. Как-то мне там не очень уютно, в этом офисе. Во-первых, мне отравляет жизнь Гена. Гена – шофер нашего шефа и к тому же шофер вообще. То есть он, например, ездит со мной в «Метро» для закупок всяких продуктов и прочего. Сначала он просто очень обрадовался, когда увидел меня. Пристроился покурить рядом на лестнице и начал активно интересоваться моей жизнью и строить глазки. Я отсмеивалась, но когда он пригласил меня после работы попить пивка, отказалась. На следующий день последовало приглашение в кино и шлепок по попе – такой дружеский жест. Потом он предложил подвезти меня после работы. Я устала как собака и согласилась – только до метро. Это, видимо, было ошибкой, потому что Гена моментально расслабился и принялся хватать меня за коленки и строить планы совместного проведения выходных. Я, как могла, популярно объяснила парню, что он не в моем вкусе. Тогда он обиделся, обозвал меня лимитой и высадил, не довезя до метро. А на следующий день мы должны были ехать вместе в «Метро» делать покупки для офиса.

Само собой, он оторвался по моему поводу – я первый раз попала в такой магазин и многого не знала, да и растерялась тоже. Я молчала. Но считать умею, и смогла заметить, что в офис товаров приехало меньше, чем мы пробивали на кассе. По моим наблюдениям, где-то по дороге рассосались упаковка губок для посуды, бутылка жидкого мыла, еще какое-то моющее средство в смешных желтеньких флакончиках, ну и пара упаковок полуфабрикатов, которыми на работе кормят сотрудников. Передо мной встал выбор: рассказать начальству об увиденном и заслужить ненависть Гены, получив призрачную надежду, что его выгонят, или промолчать? Я решила посоветоваться с Ромилем. Тот взъерошил волосы, поморщился, словно я рассказала пошлый анекдот или что-то несвежее ему предложила съесть, и сказал, что если дерьмо не трогать, то есть надежда, что оно не будет пахнуть. А Гена – какой-то дальний родственник начальства, поэтому пусть ворует.

Но Гена оказался не единственной причиной моего душевного дискомфорта. Я все гнала от себя мысли, что моя страсть к Диму была лишь вспышкой, вызванной романтической обстановкой и обстоятельствами. Кроме того, в офисе я увидела племя программеров с новой стороны: это очень странные люди, живущие в мире, который слишком тесно переплетен с виртуальной реальностью. А что, если и мой римский друг такой же? Мне расхотелось звонить Диму. Я и не звонила.

Через пару дней мама осторожно сказала:

– Детка, ты бы ему все-таки позвонила, а то как-то нехорошо.

– Кому?

– Своему молодому человеку. Или кто он там? Он ведь звонит каждый вечер. Я сначала просто сказала, что тебя нет дома. Потом он спросил, когда ты будешь, и пришлось мне признаться, что ты в Москве. Ты ведь не говорила, что это секрет. Он, мне кажется, удивился и обрадовался. Потом опять позвонил – вчера и спросил, не поменялся ли твой мобильник. Я говорю – нет, но она, наверное, экономит. Он спросил, как ты...

– А ты что?

– Сказала, что вроде бы нормально, живешь у подружки. Но адреса не дала.

– Спасибо, мам, я ему позвоню.

Мне стало стыдно. Разве не к Диму я ехала? Так что это меня взяла гордость – сначала устроюсь, работу найду, стрижку модную сделаю, а уж потом... Я быстренько набрала номер.

Как я и предполагала, звучал мой персональный программер холодно и обиженно. Пришлось подлизываться и извиняться. Но потом мы встретились, и я так была рада и видела, как он рад, что и все обидки быстро забылись. Встретились мы, само собой, после работы, а потому, пока поужинали в кафе, вспоминая Рим и местами переживая все же какие-то неловкие и недосказанные моменты, пока выбрались на улицу, уже почти стемнело. Он потащил меня в центр, и я впервые с момента приезда вдруг поняла, что не чужая в этом городе. Мы шли вдвоем, он обнимал меня за плечи, мимо текла толпа таких же парочек или просто людей, сияли огни витрин, город гудел, но теперь я вдруг почувствовала, что это мой муравейник, что мне не страшно и не одиноко. А ведь всего-то рядом шел Дим, что-то говорил, размахивая рукой, а потом вдруг чмокал меня в нос или, свернув в менее освещенный переулок, принимался жадно целовать, забирался ладонями мне под куртку.

Утром я присвистела в офис, как обычно, к девяти утра. Можно было бы и попозже – программеры приходят поздно, но я люблю приходить первой – тогда можно с уверенностью сказать, что все успею проверить и приготовить... а кроме того, не надо помогать Светке возиться с ее оглоедами, собирая старшую в садик, а младших отдирая от нее, от компьютера, от телевизора, от унитаза... и я стараюсь сбежать из дома до того, как начнется полный дурдом. Каждый раз иду пешком до метро и клянусь себе, что поищу жилье... и каждый раз, просмотрев пару газет, понимаю, что ничего подходящего – по деньгам и другим параметрам – нет, и опять все сначала. Поэтому я прихожу в тихое здание, здороваюсь с охранником, который только что сменил своего ночного коллегу, и поднимаюсь наверх. Так было и сегодня. Я открыла дверь своим ключом, бросила сумку в кресло в прихожей и пристально оглядела помещение. Ну-ка, в прошлый раз уборщица схалтурила, подоконники были грязные, и окна она не открыла. Та-ак, окна закрыты, жалюзи опущены, чистоту помещения определить затруднительно, потому что полутемно, но я не спешу включать свет. Куда торопиться-то? Сейчас чайничек поставлю, вот так, позавтракаю, а уж потом приступлю к обязанностям. Я разложила на столике в крошечной кухоньке купленную по дороге плюшку и коробочку с творожком, потом пошла открывать окна – не люблю этот затхлый запах. Хоть климатическая установка и работает, но проветрить иной раз не помешает. Я шла вдоль просторной шоу-рум – общей рабочей комнаты со столами, разделенными невысокими перегородочками: сидя, соседа не видать, но если встать, то вот он и его рабочее место, как на ладони. Комната тянулась, я одно за другим открывала окна и вдруг краем глаза заметила движение под столом.

Крыса! Кто еще может шевелиться под столом Ежика, где вечно валяются крошки и фантики? Ой, мама, как я боюсь крыс! Кто-то мне говорил, или я где-то читала, что крыса, если ее разозлить, может даже напасть на человека. А тут одни компы и провода, даже обороняться нечем. Не отрывая глаз от серой тьмы под столом, я попятилась к двери. Возле туалета есть чуланчик, там швабры и ведра. Так, вот она – я схватила швабру и на всякий случай ведро, но тут меня одолела малодушная слабость.

Я не боюсь мышей и пауков. Я нежно люблю лягушек и жаб. Когда идиот Колька, влюбившись в меня в третьем классе, сунул мне в портфель жабу, я ее поселила дома и честно ловила для нее мух. Потом, правда, выпустила – мухи практически перестали к нам залетать, и мама сказала, что жаба не сможет у нас перезимовать. Еще я всегда восхищалась красотой и грацией змей и скорпионов; может, потому, что ни разу не сталкивалась с ними непосредственно, так сказать. Но при всем при том я до дурноты боюсь крыс. Наверное, это что-то генетическое, или подсознательное, или уж не знаю какое. И тогда я решила, что мне нужна помощь. И позвонила вниз, охраннику. Сбивчивым шепотом объяснила, почему мне понадобилось присутствие мужественного секьюрити, но в ответ услышала не слишком вежливый отказ. Может, он тоже боится крыс?

Но мне-то что делать? Я не могу идти туда одна и не могу сидеть и ничего не делать. Надо ее хоть выгнать, пусть уйдет в нору, а уже днем я заставлю Борю вызвать санэпидемстанцию, или кто там ловит грызунов. Я набиралась мужества, стоя со шваброй наперевес в дверях. Ну чего ты боишься, уговаривала я свои мелко трясущиеся внутренности. Что такое крыса? Подумаешь, мелкий грызун, такой серо-бурый, с длинным голым хвостом... Мама! К горлу отчетливо подкатила тошнота. Ох, мне нужна помощь. И, не придумав ничего лучшего, я позвонила Диму. Пусть виртуально, как голос в трубке, но он будет со мной. Чтобы освободить руки, я нацепила на голову гарнитуру и, объясняя милому свое незавидное положение, начала потихоньку продвигаться в комнату.

Под столом что-то ворочалось и сопело. В полумраке я не могла определить, что это, но для крысы экземпляр был явно великоват. Может, собака? Услышав мой шепот и новую версию, Дим напряженным голосом сказал:

– Знаешь что, подруга, двигай-ка ты оттуда.

– Не могу, мне надо ее выгнать.

– Эй, не вздумай...

Но я уже ткнула под стол шваброй. Раздался жалобный визг, а потом громкий стук – животное подскочило и треснулось об столешницу головой. Издаваемые затем звуки могли принадлежать только хомо сапиенс, ибо только этот вид животных изобрел специальный язык для трудных и болезненных ситуаций. Подвывая и поругиваясь, из-под стола вылезла худенькая фигурка.

– Господи, Дим, это не крыса и не собака, это Ежик! – радостно завопила я. – Ежик, миленький, как ты меня напугал! Ох, кажется, он сильно головой треснулся, пойду лед принесу!

Я отключила телефон и побежала в кухоньку. Выгребла из морозилки кубики льда, завернула в салфетку и бегом вернулась назад. Присела на корточки рядом с корчащимся на полу гениальным программером.

– Ежичек, я не сильно тебя покалечила? Давай лед приложу.

Он послушно подставил колючую голову, я прижала к ней салфетку, и Ежик опять застонал и заругался.

– Не знала, что ты в курсе подобных выражений, – удивленно заметила я.

– Трудно остаться в полном неведении, если большая часть населения нашей страны изъясняется именно так. Кроме того, я до восьмого класса учился в школе. Успел образоваться.

– А что после восьмого?

– Дядя Боря меня перевел в экстернат и взял на работу, – буркнул он, держась за бок и за голову и напоминая фигурку мартышки, которая почесывается в разных местах.

– Больно? – сочувственно спросила я.

– Да...

Я знаю только одно средство борьбы с мужской неприветливостью и прочими проблемами. Точнее, средств-то два, но не применять же к этому горю луковому женские чары. Несмотря на то что видела его возраст, написанный черным по белому на экране компьютера, я все равно не могла воспринимать Ежика как взрослого, для меня это подросток, то есть практически ребенок. Попробуем второй, более универсальный метод задабривания мужских особей.

– Ежичек, а давай пойдем на кухню, я как раз завтракать собралась, посидим вместе. У меня такая плюшка вкусная есть...

Этот примитивный прием сработал. Ежик, кряхтя и кособочась, поднялся и побрел на кухню. Я устроила его у стеночки, налила сладкого чая, пожертвовала свою плюшку, а потом быстро разогрела в микроволновке блинчики из морозилки. Ежик, сопя и вздыхая, наворачивал завтрак.

Выяснилось, что вчера его посетило вдохновение и он ушел в работу, не особо реагируя на окружающих. Часов в двенадцать ночи глаза устали так, что чуть ли не вываливались на клавиатуру, а разобрать, что творится на экране, уже не было возможности. Вдохновение смылось, и тут выяснилось, что офис пуст и заперт. Все ушли, заперев Ежика как часть интерьера. Впрочем, мне показалось, что он не сильно расстроился по этому поводу. Ему не пришло в голову позвонить охраннику, у которого имелись ключи от всех дверей в здании, и потребовать, чтобы его выпустили. Он просто накрылся курткой и лег спать там, где не дуло, – у себя под столом.

За завтраком Ежик ворчал и бубнил вполне по-человечески, но потом его оживившаяся было мордашка опять приобрела задумчиво-отрешенное выражение. Видимо, вдохновение, обрадованное полным желудком и отдохнувшим видом хозяина, поспешило вернуться, и они на пару удалились к компьютеру, а я принялась убирать завтрак. Затренькал телефон – внутренняя связь.

– К вам посетитель, – сообщил охранник.

– Пустите, – попросила я, удивляясь, кого принесло в такую рань, да еще чужого.

Это оказался Дим. Он не смог скрыть облегчения, увидев меня живой-здоровой, но потом нахмурился и принялся ворчать по поводу того, что так не годится, что я его сорвала с места, он несся как ненормальный, думал, мало ли что. И вообще, как у меня с головой – то крысы, то собаки, то ежики под столами бегают. Пришлось спешно прибегать к умасливанию и этого представителя семейства недовольных мужиков и поить его кофе, кормить казенными блинчиками. Поев, Дим подобрел, но, в отличие от Ежика, его на сытый желудок посетило не вдохновение, а вожделение.

– Эй-эй, ты чего! Я на работе. И вообще, там человек в комнате.

– Он за стенкой, – пробубнил мой разошедшийся программер. – А если то, что ты про него рассказала, правда, то мы может трахаться непосредственно у его стола – ему все равно: он занят.

– Слушай, давай вечером.

– Ммм.

Стало ясно, что до вечера эта твердая штука, упорно мной ощущаемая, так как я уже некоторое время вертелась на коленях у милого, не доживет. Я вырвалась из цепких лап любимого, долетела до входной двери и быстро закрыла ее на ключ. Если вдруг кого принесет – подождут. Потом сбросила сапожки и стащила с себя колготки. Сознайтесь, что колготки – вещь удобная, ничего никуда не дует, и не сползают как чулки. Но снять их изящно и сексуально, а тем более когда времени мало, у меня лично вряд ли получилось бы. Я и пробовать не стала, сунула их в карман куртки, висевшей у двери, и вернулась на кухню. Дим встретил меня широкой улыбкой. Я взгромоздилась к нему на колени, лицом к лицу, про себя порадовалась, что тут имеется диванчик типа кухонный уголок, потому как на стуле нам было бы куда менее удобно. Дим извелся от нетерпения, и я предположила, что наши радости секса будут недолгими. Но ничего подобного – милый подошел к делу с душой, и, побуждаемая его руками, ртом и прочими частями тела, я скоро напрочь позабыла о времени и о том, где мы, собственно. Да здравствует импровизация, девочки! Вот почему так? Иной раз готовишься, стараешься: голову помоешь, свечи зажжешь, а получается все как-то не очень. А вот сейчас – на столе грязные чашки и остатки блинчиков, за стенкой Ежик и гул компьютеров, Дим примчался с работы. На мне не выходной, с кружавчиками, комплект белья, а самые простые черные трусики и гладкий трикотажный лифчик. А вот поди ж ты, нас так закрутило, что, без сил упав на грудь Дима и тяжело дыша, я слушала голоса, раздававшиеся из коридора, и даже не реагировала. Дим прочухался быстрее. Он ущипнул меня за попу и шепнул:

– Я думал, ты заперла дверь.

– Я и запирала. – Я с трудом сползла с него. – Ежик открыл, наверное.

После недолгой, но интенсивной скачки ноги болели, и вообще, в коленках ощущалась некоторая неустойчивость. Сейчас бы полежать, но где там. Дим уже застегнул штаны и был вроде как ни при чем. Понятно, одна я дура – ноги лаково блестят от бедер до колен, трусики мокрые, общий вид обалдевший. Я потрясла головой, цапнула со стола салфетки и кое-как вытерлась. Потом поправила одежду и пригладила волосы. Вопросительно взглянула на Дима, тот кивнул: мол, все нормально. Правда, глупо ухмыльнулся при этом, но я списала это на смущение. Должен же он его испытывать – все-таки трахаться в чужом офисе, да еще когда по нему кто-то ходит, это как-то... Взглянув на своего программера еще раз, я поняла, что ничего, кроме умиротворения и желания покурить, он не испытывает. Выскользнув из кухни, я убедилась, что Ежик размножился – у его компьютера торчали три кудлатых головы и что-то там себе бубнили. Пользуясь тем, что все внимание сотрудников поглощено решением производственных задач, я вытолкала Дима из офиса, отказалась с ним покурить на лестнице – не с голыми же ногами – и побежала в туалет приводить себя в порядок. Так, белье высохнет, колготки целые, надела, ура! Теперь морда лица. Я уставилась в зеркало над раковиной и тихо застонала. Ах он поганец! Так вот почему ухмылялся! Съеденная помада – фигня. Тушь чуток поплыла – подправим, но над самой ключицей красовался яркий и недвусмысленный засос. А у меня кофточка с круглым вырезом. И как я буду такая красивая? Затонировать – по опыту знаю, что фигня получится. Я как-то в институте замазывала подружке такую красоту. Ну, Дим, ну, погоди! Я привела себя в порядок, причесалась и тоскливо уставилась на засос. Так, пойду на кухню, там есть аптечка. Залеплю пластырем. Скажу – оцарапалась случайно. Ногтем. Или... или прыщик содрала.

В кухоньке обнаружилась Елизавета Сергеевна, единственная дама, работающая в отделе маркетинга, и единственное существо женского пола в нашей конторе, которое вообще можно назвать дамой. Две девицы отдела тестирования на такое почетное звание не тянут, во-первых, по причине молодости, а во-вторых, потому, что выглядят полными лахудрами. Елизавета, как всегда, сверкала аккуратным маникюром, симпатичным брючным костюмом и приветливой улыбкой.

Я бочком просочилась в кухню, неловко завозилась, пытаясь раскопать в шкафу аптечку и не поворачиваться к Елизавете Сергеевне засосом. Но та конечно же углядела.

– Не смущайтесь, Танечка, в вашем возрасте такие вещи смотрятся мило.

– Спасибо, но я чувствую себя неловко. Лучше все же заклеить.

– Подождите. – Она отставила в сторону кружку с чаем и поднялась. – Сейчас вернусь. Ничего пока не клейте.

Вернулась она с шелковым шейным платочком нежно-персикового цвета.

– Вот, Танечка, возьмите. Давайте-ка я вам сама повяжу. Идите посмотрите в зеркало, по-моему, ничего.

Я убежала в коридор и с удивлением обнаружила, что платочек не только закрыл следы моего грехопадения на рабочем месте, но и придал моей физиономии дополнительный шарм. Я принялась горячо благодарить Елизавету, клятвенно заверяя, что платочек завтра верну, но она покачала головой:

– Не нужно. Понимаете, купила его сама не знаю почему. Хотя абсолютно не мой цвет, я ношу только холодные оттенки. А вам действительно очень идет.

Прямо с ума сойти какой день сегодня – и секс на работе случился, и подарок обломился, а ведь еще не вечер, подумала я. И точно. Как в воду глядела. Вернувшись вечером домой, я застала семейство моих друзей в состоянии нездорового затишья.

Быстро оглядев детей, Светку и ее восточного красавца, я убедилась, что все выглядят вполне здоровыми. За поздним ужином Светка долго хмурилась и со стуком швыряла на стол тарелки. Потом все же раскололась. Оказывается, завтра вечером приезжают родственники мужа, которые, по славной восточной традиции, на гостиницы тратиться не будут, а хотят остановиться, как всегда, у Ромиля. Впрочем, зря я наехала на Светкиного красавца. При чем тут Восток? Найти в Москве недорогую и нормальную гостиницу нереально – проще отыскать призрак Иосифа Виссарионовича на Красной площади. Сама же Светка, когда я на второй день по приезде попыталась вякнуть, что не хочу их стеснять и что надо бы поискать гостиницу, хрюкнула и заявила, что в этом славном городе есть два типа отелей – «Мариотт», куда я смогу попасть, только если стану женой Абрамовича или, на худой конец, арабского шейха; и гостиница «Молодежная», которая являет собой притон с большим и постоянно проживающим населением и может служить иллюстрацией к учебнику по уголовному праву.

Пока Светка дулась на Ромиля, я залезла в его компьютер и углубилась в Интернет. Так, что тут у нас? Ага, сдаю квартиру... Сколько? Может, это в районе Тверской? Ах, Марьино... Что-то дороговато... Очень скоро я убедилась, что моих средств хватит только на комнату. Нет, если отдавать за жилье всю зарплату, то я смогу шиковать на отдельной площади, а если я имею привычку кушать минимум два раза в день, обожаю тряпочки и посиделки в кафе, то мой удел – комната. Ну что ж, ищем комнату. Вскоре мне подвернулся весьма неплохой вариант: сталинский дом, что гарантировало приличные потолки и некоторое количество воздуха, 14 квадратных метров, хорошая мебель (по этому поводу я не обманывалась, ну да там посмотрим). Милая хозяйка и божеская цена. Я позвонила по указанному номеру, хозяйка назвалась Марией Алексеевной и тщательно выспросила, кто я и откуда, и где работаю, и каковы мои планы на будущее. Честно сказать, я вовсе не возражала против допроса – он показался мне залогом того, что кого попало Мария Алексеевна к себе не пустит. В конце концов, заявив, что документы мои она проверит со всей тщательностью и, если что не так, выгонит с порога, хозяйка велела приезжать. Я вызвонила Дима, который согласился помочь с переездом, и отправилась с хорошей новостью к Светке.

Услышав мой полный энтузиазма лепет про комнату, Светка разъярилась пуще прежнего и заявила, что Ромиль меня отвезет и сам посмотрит, что это за хозяйка и что за место. Я уперлась и сказала, что поеду с Димом и, вообще, он уже в пути. Тут Светка в запале ляпнула, что «этот твой Дим вообще ни рыба ни мясо и толку с него…». Я использовала этот тактический промах подружки, чтобы обидеться, и поползла собирать сумки. Светка явилась через пять минут просить прощение. Признала, что Дим «ничего», и слезно канючила на нее не злиться, так как она, Светка, любит меня как сестру, особенно последнее время, потому что со мной и поболтать можно, и посуду я мыть не возражаю, и, вообще, в доме хоть нормальный человек был, с которым и поговорить интересно, а то эти – кивок в сторону двери, за которой затаилась семья, – только жрать им давай.

– А вот и неправда, – донесся из-за неплотно прикрытой двери возмущенный голос мужа. – Я, между прочим, билеты в театр на субботу купил. В Ленкоме премьера, но если ты не хочешь...

– Мамоська, мамоська, – завел мелкий голосок. – Мамоська хо-ошая!

Следом кто-то громко басом заревел.

Светка вздохнула.

– Иди жалей свой цирк. – Я толкнула ее к двери. – Ничего со мной не будет, не волнуйся. Звонить обещаю каждый день.

Я едва успела собраться, как на пороге уже топтался Дим. Он, видимо, понял, что особой популярностью у Светки не пользуется, так как быстренько подхватил сумки, меня и потопал к выходу. Однако я заметила, что с Ромилем они общались очень дружественно и Дим успел сунуть ему какой-то диск со словами:

– Это свежачок. Никаких шансов, что твои суслики прорвутся.

Тот благодарно заулыбался, и у меня просто дух захватило – парень словно сошел с картинки модного журнала. Благодаря смуглой коже, пристрастию к белым рубашкам и футболкам и постоянной легкой небритости, он немного напоминал мне рекламу Кельвина Кляйна – такой весь в черно-белых тонах, очень просто, неизменно стильно и сексуально.

– Удивляюсь, как тебя Светка раньше не выгнала, – хмыкнул Дим, когда мы шли к метро.

– Почему это она должна была меня выгнать?

– Ты бы видела, какими глазами ты таращилась на ее мужа! Только что слюни не текли.

– Хорош гнать! Ничего подобного!

– Хо-хо!

– Дурак ты, и все! Ромиль, между прочим, очень красивый парень, даже ты мог бы это заметить…

– Он не в моем вкусе, – буркнул негодяй.

– …поэтому смотреть на него приятно, не то что на некоторых.

– И кто же это у нас сегодня так неприятен для глазок твоих, с утра опухших?

– Ах ты... ты... Я плакала! Мы со Светкой расстроились, что мне придется съезжать! А ты чурбан бессердечный! И ботинки у тебя грязные! А на свитере петля поехала.

– Ну и что? Зато он теплый.

Некоторое время мы продвигались к цели в молчании, которое прерывалось только необходимыми репликами типа «не лезь под машину» и «достань у меня из кармана карточку на метро. Не в этом, в заднем».

– Кто носит карточки на метро в задних карманах джинсов?

– Я ношу. Они там меньше мнутся, чем в боковых.

– А в куртку нельзя положить?

– А где твоя карточка, тетенька воспитательница?

– В сумочке!

– Ага, значит, я могу пойти покурить.

– В смысле?

– Пока ты будешь там копаться, пройдет уйма времени.

И все в таком духе.

Кстати, в метро у меня случился некоторый шок. Пока я копалась в сумочке, у турникетов нарисовалась группа молодых людей хипповато-немытого вида: плетеные фенечки на руках и тощих шеях, длинные немытые волосы, гитара в рюкзаке у одного из парней. Они подошли к женщине в униформе и принялись канючить, что у них нет денег и не могла бы она их, Христа ради, пропустить просто так?

Тетка раннего пенсионного возраста с утра пребывала в настроении боевого слона, в субботу утром народу было немного, и она, видимо, решила оттянуться по полной. Поправив на голове вязаный берет, а на могучей груди значок, тетка завела:

– Ах вы, проходимцы, тунеядцы! Бесплатно они хотят ехать! Денег у них нет! Работать надо, а не таскаться по улицам с утра пораньше с гитаркой и девками.

Молодые люди смиренно молчали. Тот, что стоял первым, тощий, долговязый парень в низко надвинутой на лоб трикотажной шапочке и кожаной куртке со множеством значков, опять жалобно протянул:

– Христа ради...

– Они еще имя Божие всуе поминают, ироды! Вот вам отольется! Бог, он все видит.

– Да ладно вам, тетенька, мы люди праведные, и Боженька нас любит, – протянула одна из девчонок.

– То-то оно и видно, – ехидно ухмыльнулась бабка.

– Не верите? – спросил парень. – А вот смотрите.

Он сделал шаг вперед, сложил ладошки молитвенным жестом и, возведя очи горе, прочувствованно произнес:

– Господи, пропусти без билета. Пожалуйста, – и поклонился в пояс турникету.

Автомат вдруг мигнул красным кружком и переключился на зеленый. Парень вежливо сказал «спасибо» и спокойно прошел через турникет. Остальная компания тихонько просочилась на халяву за спиной тетки, которая впала в транс и, открыв рот, таращилась вслед парню. Потом она начала мелко креститься и шептать «Свят, свят»... Граждане, не озабоченные этическими и нравственными нормами, организовали за ее спиной небольшой ручеек, который мирно тек в метро абсолютно бесплатно. Дим, тихо похрюкивая от смеха, подхватил меня под руку, сунул в автомат свою карточку и пропихнул меня внутрь. Потом прошел сам. Уже на эскалаторе я подняла на него глаза и потрясенно спросила:

– Как это могло быть?

Веселящийся программер попытался втянуть щеки и придать лицу задумчивый вид.

– Ну, – начал он. – Говорят, если регулярно медитировать и поститься, а еще слушаться старших... Вот если ты меня станешь слушаться, я тебя тоже такому научу.

От такого хамства я несколько пришла в себя и, пользуясь тем, что руки милого заняты багажом, ущипнула его за живот. Дим задергался и зашипел. Тогда я, садистски улыбаясь, взялась за «молнию» на его джинсах.

– Эй, ты что, обалдела?

– Я хочу еще раз послушать тот пассаж про послушание.

– Ладно-ладно, перестань, я все скажу! Танька, прекрати!

Он с тоской смотрел на приближающийся конец эскалатора и понимал, что, если поставит сумки, они неминуемо попадут в зубцы и застопорят движение. Пальцы мои скользнули за «молнию», и программер замолчал, он только сопел и сверкал на меня глазами. Хмыкнув, я быстро застегнула все обратно. За время нашего недолгого путешествия вниз по лесенке-чудесенке и моих экзерсисов с «молнией» кое-что успело существенно увеличиться в размерах, поэтому, когда я дернула «молнию» вверх, Дим охнул, словно ему дали под дых, и в таком полусогнутом положении сполз с эскалатора. Оказавшись в вагоне, он быстро бросил чемодан на пол и сказал:

– Ну ты и зараза!

Я расслышала в голосе теплые нотки и улыбнулась. Потом вспомнила, с чего-таки все началось.

– Слушай, а как же тот парень прошел через турникет?

Дим хмыкнул:

– Угадай.

Ах ты, гад! Я нежно улыбнулась, придвинулась вплотную и опустила руку вниз. Сообразив, что я собираюсь повторить фокус с «молнией», Дим вжался в стенку и быстро отрапортовал:

– У него билет был за отворотом шапочки. Кланяясь, он просто поднес его к автомату.

Ну почему я такая дура? Видела ведь сто раз, как люди прикладывают к сенсору на турникете сумку или карман куртки. Но ведь все равно не сообразила. Наверное, во всем виновата женская готовность поверить в чудо.

К новому месту моего обитания мы прибыли уже вполне помирившимися. Дом оказался неподалеку от метро, подъезд с домофоном и довольно чистый. Мы поднялись на третий этаж, дверь открыла пожилая сухопарая тетка с крашеной химией и острым носом. На тетке красовался ярко-розовый халат и в тон ему тапки с помпонами.

– Мария Алексеевна? – спросила я.

– Да. А ты, стало быть, Таня? – Тетка торчала в дверях, не собираясь пускать нас в квартиру. – Вроде как ты одна жить собиралась.

– Так и есть. Это просто мой друг, он помог мне принести вещи.

– Да? Покажь документы.

Я достала паспорт. Тетка изучила его не спеша, потом вернула мне и сказала:

– Ну, проходи.

Просторный коридор был застелен светлым и чистым линолеумом. Из него расходилось несколько дверей. На каждой белел листочек формата А4, аккуратно приклеенный скотчем. Приоткрыв рот, я читала надписи: «Хозяйка», «Стасик», «Марина». Одна дверь была печально безымянна. В глубине коридора виднелись еще две двери поменьше, на них не было листочков, но зато имелись картинки. На правой – писающий мальчик. На левой – стыдливо прикрывшийся занавесочкой пупс в ванной. За поворотом коридора, как я поняла, должна находиться кухня. Мне вдруг мучительно захотелось узнать, есть ли и там на двери листочек с надписью «Кухня» или какая-нибудь картинка. И какая именно. Дим, оглядев особенности местного интерьера, спросил:

– Тут что, коммуналка?

– Зачем коммуналка? – Тетка уперла костлявые кулаки в розовые бока и неприязненно уставилась на моего спутника. – Это моя приватизированная жилплощадь, и я ее сдаю. Только приличным людям, между прочим. Не всяким там, с рынка. Я все проверяю, документы, кто пришел, чтобы ничего такого... А так у меня живут все люди молодые, веселые. Вот тут Марочка. – Тетка кивнула на соответствующую дверь. – Она сейчас на работе. Очень хорошая девушка и отличная массажистка, в дорогом салоне работает, постоянную клиентуру имеет. А тут Стасик. – Она стукнула в дверь: – Стасик!

Двойные створки распахнулись, и на пороге возник молодой человек. Был он брит наголо, одет в серо-сиреневый тренировочный костюм от «Пумы». Босые ноги стояли на приятного тона светло-бежевом ковровом покрытии. В ушах Стаса поблескивало штук пять сережек, а когда он приветственно помахал ручкой, я успела заметить на среднем пальце кольцо. Кроме того, ногти на босых ногах посверкивали свежим сиреневым лаком, а заинтересованно разглядывал он не меня, а моего спутника.

– О, у нас появились новые соседи. Очень приятно, я Стасик, фитодизайнер. Когда понадобится красивый букет – я к вашим услугам.

Я улыбнулась, подумав, что так даже лучше – к голубому соседу Дим ревновать не станет.

– А теперь иди посмотри твою комнату. – Мария Алексеевна распахнула безымянную дверь.

Дим вошел первым и остановился, осматриваясь. Я заглядывала ему через плечо. Комната была очень и очень приличная: окно, высоченные потолки с лепниной. Тахта, письменный стол в углу, гардероб – видимо, часть какой-то полированной стенки еще советских времен – и несколько стульев.

– Если хочешь, могу напрокат дать чайник и телевизор, – сказала хозяйка.

Я кивнула и хотела пройти в комнату, проверить, есть ли зеркало на внутренней дверце гардероба, но тетка крепко цапнула меня за руку костлявыми пальцами и негромко сказала:

– Слышь, девка, я тебя по-хорошему и сразу предупреждаю, чтобы потом разборок не было. Если один мужик все время ходить будет – оно и ладно, это ж я все понимаю, дело молодое, надо мужа искать... Но если разных водить станешь – плату подыму, потому как сама понимаешь... И чтоб не спорила, а то у меня тоже, между прочим, крыша есть, не хуже других.

Я быстро взглянула на Дима. Тот хмуро прислушивался, и челюсть его как-то угрожающе выдвинулась вперед.

– И что это за крыша? – поинтересовался он.

– Племянник мой, Лешка. Он, между прочим, не последний человек, капитан милиции.

– Понятно, – протянул Дим. – Хорошо устроились, бабуля, притон под крышей милиции.

– Что несешь, ирод? – В голосе тетки разом появились визгливые нотки. – Какая я тебе бабуля? Какой притон?

– Ну как, если с каждого мужика вам жилички отдают часть денег, то вы содержательница подпольного публичного дома, по-простому – притон.

– Дим, ты чего? – протянула я, понимая, что не видать мне четырнадцатиметровой комнаты как своих ушей.

– Ничего! Пошли отсюда. – Он подхватил мои вещи и пошел к двери, не обращая внимания на тетку, которая молола уже что-то несусветное про распустившуюся молодежь и наглых хмырей, которые девок-лимитчиц не знают куда приткнуть. Через пару минут мы оказались на улице.

Я молча шла к метро, ругая себя за то, что не вытащила из компьютера пару-тройку запасных вариантов. Ну не дура ли, надо было хоть телефон той комнаты списать, что сдавалась на остановку метро дальше. Полная грустных мыслей, я тащилась за моим грозно сопящим программером, не очень реагируя на окружающую действительность.

И только в метро, когда мы сели в вагон, вдруг поняла, что мы не туда едем.

– Эй, ты что, нам же надо было на красную ветку.

– Нет, нам сюда.

Я внимательно оглядела Дима. Он был явно зол, и мне почему-то казалось, что на меня.

– И куда мы едем? – поинтересовалась я, решив, что не позволю вытирать о себя ноги. Ишь, поросенок какой, тетка, между прочим, сказала, что если один бойфренд...

– Ко мне.

– Что?

– Ко мне едем.

– Тогда все равно не туда... И что скажет твоя мама, если я приду в гости с вещами?

С мамой Дима я имела удовольствие общаться только по телефону, но почему-то мне казалось, что она меня не любит.

– Идем, сейчас все объясню.

Но он так ничего и не объяснил, пока мы не выгрузились в Алтуфьево и не протопали минут десять до одного из типовых домов. Уже загрузившись в лифт, программер вдруг отмер и снизошел до объяснений:

– Это квартира моей бабушки. Я ее сдавал, а теперь делаю тут ремонт. Закончить немного не успел, но мы что-нибудь придумаем.

Квартира оказалась стандартной двушкой с шестиметровой кухней, маленькой прихожей и смешным балконом. Однако здесь была новая сантехника, простенький, но новенький кухонный гарнитур и одна комната целиком готовая – полы застелены ламинатом, стены поклеены светлыми обоями. Во второй комнате полы имелись, а вот обои лежали в рулонах и не хватало плинтусов. В обеих комнатах не было никакой мебели.

Я обошла Димовы владения и, остановившись посреди комнаты, уставилась на него с вопросом в глазах. Что-то я не очень понимаю, что, собственно, милый мой программер намерен мне предложить? Пристанище, пока я не найду съемную квартиру? Или еще что? Нет уж, пусть выскажется. Терпеть не могу эту мужскую привычку – молчать по поводу и без, мол, все само как-нибудь. Ни фига. Я стояла столбом и таращилась на Дима как баран. Тот повздыхал, помялся и все же разродился небольшой речью:

– Я все равно собирался съезжать от мамы, просто ремонт немного не успел закончить... Так что мы можем тут жить... вещи купим потихоньку. А матрас надувной возьмем у Сереги, сейчас прямо и съездим.

Я молчала. Тогда он обиженно засопел и закончил:

– Если тебе со мной жить не хочется или... не понравится, скажи. Найдешь себе что-нибудь.

– Значит, мы будем тут жить вдвоем?

– А ты хотела одна? – растерянно спросил он.

– Нет. Я... спасибо, Дим.

Я решила больше не наглеть, обняла моего спасителя и поцеловала, как положено. Думаю, дело поцелуями не ограничилось бы, но голый пол был все же не слишком чистым, а из мебели не имелось даже самого захудалого кухонного диванчика, так что мы все же отлепились друг от друга и отправились к Сереге за матрасом. По дороге Дим обзвонил массу народа, и когда мы, нагруженные матрасом и авоськами с ближайшего рынка, вернулись в квартиру, у порога уже маялись двое. Вернее, они сидели на табуреточках, которые, как выяснилось тут же, предназначались нам в подарок от щедрых друзей.

– А Петровы стол привезут, у них остался от старого кухонного гарнитура, – сказал один парень.

– А мы с тобой, Димыч, завтра за твоим барахлом съездим, идет? Сегодня я без колес, но завтра – клянусь – буду трезв, как пони, – пообещал второй.

Вот так и началось наше совместное житье.

Вот хожу я на работу, и чем больше хожу, тем отчетливее понимаю, что не моя это работа. На месте офис-менеджера должна трудиться женщина хозяйственная, спокойная, обладающая материнским инстинктом. А я и не особо хозяйственная. Вот наша с Димом квартира, например. То есть квартира-то его, но живем мы в ней вместе. Кое-какую мебель мы совместными усилиями купили, посуду он от мамы приволок, говорит, у нее все равно много. Комп тоже его и телевизор. Светка приехала с инспекцией, чтобы доложить моей маме как и что, привезла комплект шикарного постельного белья. Осмотрелась и заявила, что жить, конечно, можно, но вот уют… где уют, чучело? Хоть бы шторы повесила. Усовестившись, я отправилась в магазин и купила много органзы. Она легкая, не слишком плотная и не совсем прозрачная. Получаются вроде как еще не гардины, но уже не тюль, а такой промежуточный вариант, к тому же органза – чертовски красивый материал. А уж название так просто замечательное, даже Диму понравилось. Он, пока шторы вешал, несколько раз переспросил, как это называется, потом повторил, словно пробуя слово на вкус. И между прочим, эта самая органза, подшитая трудолюбивой Димовой мамашей, Людмилой Игоревной, пролежала две недели на полу в гостиной, потому как Диму некогда было повесить карнизы. Людмила высказалась в том духе, что я могла бы и сама, но я только фыркнула – еще чего. У каждого свое представление о женском труде и об уюте, кстати, тоже. У нее в доме, куда ни глянь, везде вазочки, салфеточки, какие-то шкатулочки. Нет, бродить мимо полок и полочек, шкафчиков и комодиков очень интересно – рассматриваешь все, как в музее. Но я так жить не смогла бы. Мне нравится, когда в помещении пустовато, много света и воздуха.

И в мамки-няньки я тоже не гожусь. Вместо желания обиходить наших нестандартных гениев у меня порой руки чешутся выпороть их как следует. Глядишь, дури поменьше стало бы. Ой, с ума сойти, вот брюзжу сейчас точно как моя собственная соседка тетя Галя. Она живет над нашей с мамой квартирой и вечером вечно высовывается из окна и начинает грозиться, ворчать:

– Молодежь какая пошла, одеты черт-те как, музыка дурацкая орет, тискаются, тьфу, хоть бы людей постеснялись. Вот выпороть бы вас!

Ходили вчера на ужин к маме Дима. Вот не могу сказать, как она ко мне относится. Впрочем, думаю, не нравлюсь я ей. Как интеллигентная дама, она мне улыбается, говорит о своей работе, интересуется моей... но при этом я постоянно чувствую себя несколько... глуповатой. Или не на своем месте? Вот она рассказывает о своей работе, а трудится Людмила Игоревна в кадрах какого-то министерства. И в речи ее сплетаются сюжеты о людях с должностями, деньгами, положением, создается впечатление, что она горит на каком-то жизненно важном участке. Потом приветливо смотрит на меня и вопрошает:

– Ну а как у вас на работе, Танечка? Что интересного?

И что я должна рассказывать? Как мы с Геной ездим за покупками в «Метро»? Как по недосмотру взяли пиццу с грибами и у одного из программеров начался отек Квинке? Это тоже своего рода впечатляющая история, но почему-то мне не хочется ее рассказывать Людмиле Игоревне. И ведь самое обидное, что сама-то она никакой важной должности не занимает – так, бумажки подшивает и личные дела заполняет. Потом Людмила Игоревна уговаривает съесть еще кусочек вот этого и еще штучку того и как бы между прочим говорит: «Знаю, что на полуфабрикатах сидите, так хоть здесь покушайте как следует». Или я ошибаюсь, или это намек, что я плохо забочусь о Диме? Пока я ходила мыть руки, она тревожилась, что мальчик похудел, плохо выглядит, и спросила, откуда он взял этот свитер. Ведь это синтетика, почему не шерсть? Ну не стану же я объяснять, что свитер куплен в приличном магазине и это, между прочим, полушерсть. Не стану – но про себя-то все равно объясняю, а потому такое впечатление, что весь вечер мысленно за что-то оправдываюсь.

Единственное утешение: мой толстокожий друг программер на все мамины выпады и намеки не реагирует совершенно, иной раз хмыкает и, когда она не видит, мне подмигивает. Так что будем считать, что он на моей стороне, а это главное.

Вот вчера я вернулась с работы усталая как собака и злая как черт, потому что наши гении такое учудили. Конец рабочего дня приближается, я с нетерпением поглядываю на часы, а тут звонит снизу охранник и говорит:

– К вам посетитель. К Борису Алексеевичу по личному вопросу.

Я к Борису (начальнику). Он глазами похлопал:

– Узнай, кто там.

Но не успела я снять трубку, как дверь распахнулась и в офис влетела дюжая дама. На ее плечах висел Николай Иванович – один из наших охранников, сухой и худющий, как осенний лист. Он мается язвой, печенью и еще чем-то, а потому справиться со здоровенной теткой у него не было никакой возможности.

– Я разгоню этот вертеп, – визжала тетка. – Я на вас милицию натравлю! По судам затаскаю!

Мы с Борисом, вытаращив глаза, смотрели на бушевавшую даму. Сотрудники, даже самые индифферентные к внешним раздражителям, потихоньку подтягивались в коридор, привлеченные скандалом. Борис смекнул, что выдворить тетку так просто не удастся, и церемонно сказал:

– Пройдите в мой кабинет. Не стоит отрывать людей от работы.

– От работы? Знаю я теперь, как вы тут работаете! Да я вас... – И она завела по новой про милицию, суды и прочее.

Борис, будучи мужиком крупным, подхватил скандалистку под локоть и потащил за собой. Я шла замыкающей. Видно, начальство решило, что в случае чего ему нужен свидетель, потому что, добуксировав тетку до кабинета, Борис кивнул мне:

– Иди сюда. – Он вернулся за стол, я села на диванчик у стены, а дама стояла посреди кабинета как памятник. – Садитесь, прошу вас. – Борис указал тетке на кресло для посетителей.

Кресло, надо сказать, кожаное, очень удобное – высокое и жесткое. Поэтому с него просто вставать даже самым неспортивным людям. И вообще, у нашего шефа очень приличный кабинет: темного дерева мебель, ковровое покрытие, стены крашеные, как во всем офисе, но на них какие-то фото в рамочках и пара акварелей. В общем, приличный офис. Тетка оглядела кресло, словно это был ящик на помойке. Потом все же осторожно присела. У меня создалось впечатление, что она боится лишний раз прикоснуться к чему-нибудь.

– Будьте добры, объясните мне, что именно случилось и в чем вы обвиняете нашу компанию, – попросил Борис.

– Это не компания – это вертеп! – выпалила тетка, напрягаясь и покрываясь некрасивыми красными пятнами.

– Вы так не нервничайте, иначе наш разговор вряд ли будет внятным и конструктивным, – спокойно произнес шеф. – Может быть, вам сделать чаю или кофе?

– Нет! – Баба буквально взвизгнула и испуганно оглянулась на меня, словно я уже готова была этот чай в нее насильно влить. Дура какая-то.

– Так в чем же дело?

– С виду приличная компания, все люди с высшим образованием и такое себе позволяете! – выпалила тетка. – И не думайте, что я мою девочку отпущу в какой-нибудь районный диспансер! Будете оплачивать лечение в частной клинике, и чтобы все анонимно!

Теперь уже Борис покрылся пятнами.

– Какую девочку? – рявкнул он. – Вы о ком?

– О Мурочке... Марина Вешкина... я-то думала, здесь приличные люди...

– Минутку. – Борис опять повысил голос. – Вы ее родственница?

– Я ее мать! И, как мать, я вам все скажу – это позор совращать детей и заниматься тут таким распутством!

Я сидела ни жива ни мертва. Судя по виду Бори, инфаркт был близок. Мужик стал красным аж в синеву.

– Я? Вы обвиняете меня в том, что я совратил вашу дочь?

– Ну, я не знаю кто. Но это не важно! Раз все заразились, то тут у вас оргии, наверное! Содомский грех! Надо было сразу в милицию... – Тетка заозиралась.

Борис сжал край стола так, что побелели костяшки на кулаках. Потом очень медленно спросил:

– Вы обвиняете нашу фирму в том, что мы здесь... занимаемся бог знает чем? На каком основании?

– Так если она заразилась!

– Ваша дочь подцепила... какую-то болячку?

– Вирус!

– И почему вы решили, что она заразилась на работе? Если не ошибаюсь, Марине двадцать шесть лет, она могла вести... активную жизнь и за пределами офиса. При чем здесь мы?

– Ну уж нет, вы у меня не отвертитесь! Я точно знаю, что это все здесь, здесь источник заразы!

– Почему?

– Да кто-то из ваших же звонил: у нас телефон с определителем. Мурочка мне сказала, что на работу к обеду пойдет, и уехала по делам... а тут звонит телефон. Я смотрю, номер офиса. Спросили Марину.

– Ну?

– Я говорю – ее нет, а он... он сказал: пусть как придет, сразу начинает лечиться, а то мы, мол, такую заразу все цепанули, что и вообще... что и помереть недолго. Смертельный вирус! А вы знаете, сколько лекарства от СПИДа стоят? У нас таких денег нет!

Некоторое время Борис смотрел на тетку открыв рот и хватал воздух, как рыба. Потом встал и вышел. Баба проводила его глазами и с ненавистью уставилась на меня. Я пожала плечами. Честно говоря, происходящее меня весьма удивило. Марина – одна из программисток-тестировщиц. Вобла сушеная в очках и с немытой головой. По моим наблюдениям, она ничем, кроме компов, и не интересовалась. Хотя говорят же, что в тихом омуте черти водятся.

Борис дверь не закрыл, и из шоу-рума донесся его громкий голос, перекрывший гудение голосов и гул техники:

– Кто сегодня звонил Марине Вешкиной?

Кто-то коротко вякнул, и Борис прорычал:

– Иди за мной.

Он привел в кабинет худого парня по имени Марат. Отличался Марат от Марины Вешкиной только жиденькой бороденкой, а так все то же самое: немытая голова, худой, в очках. Если и имелись другие половые различия, то прятались они под мешковатыми джинсами и свитером на размер больше, чем надо.

– По какому поводу ты звонил Вешкиной? – спросил Борис, прикрыв дверь.

– Так это... – Марат опасливо покосился на сопящую тетку и почесал голову. – Зараза у нас.

Тетка охнула, у Бориса дернулась щека, но он продолжал:

– Какая?

– Ну, вирус.

– Какой?

– Не знаю пока... новый какой-то.

– И сколько человек болеет? – просипел Борис.

– Ну, это... почти все. Ежик, Лада, я... да все, кто в Сети.

– Вот. – Тетка вскочила. – Сеть! Они, наверное, еще и колются!

– Минутку. – Борис моргал глазами, словно только что очнулся. – Все, кто в Сети?

– Ну да. – Марат испуганно косился на тетку, потом отодвинулся к двери и зачастил: – Да вы не переживайте, Борис Алексеевич, процесс идет, мы продукт догоняем на отдельных машинах. Такое ведь уже не в первый раз. К сроку все будет готово. А лекарство появится – американцы не сделают, так наши наваяют... мы тут уже смылились кое с кем, они работают.

Борис махнул ему рукой и сдавленным голосом сказал:

– Иди.

Маратик вылетел за дверь. Шеф трясся, закрыв лицо руками. Я зажала только рот, но смех неудержимо рвался наружу. Тетка смотрела на нас как на полоумных. Потом лицо ее опять пошло пятнами, и она открыла рот:

– Это что же делается! Это как же вы... Что же вы... Я в милицию! – Она рванулась с места.

– Сидеть! – рявкнул Борис, и тетка рухнула обратно. Кресло жалобно скрипнуло.

Мне было жаль мебель, поэтому я решила сама разъяснить недоразумение. Тем более что Борис опять лежал головой на столе и издавал булькающие звуки.

– Понимаете, – проговорила я, обходя кресло, чтобы тетке было меня видно. – Речь идет не о вирусе человека. У ребят заболели машины. Такое тоже бывает. Компьютер подхватывает вирус, и его приходится лечить. Писать или покупать специальную программу, которая позволит машине нормально работать.

– Но... – Тетка растерянно квакнула. – Но он сказал, что ей надо лечиться...

– Они все так говорят. Просто у программистов так принято. Вместо того чтобы сказать: «Мой компьютер подцепил вирус», они говорят: «Я подцепил».

Отсмеявшись, Борис сделался суров, вспомнил, что Марина на работу так и не пришла, и выпроводил тетку, мстительно пообещав ей вычесть деньги за прогул у ее дочери.

А я посмотрела на часы и поняла, что проторчала в офисе на сорок минут больше положенного, и еще у меня дико разболелась голова. Тетка была так искренна в своем гневе и страхе, что на какой-то ужасный момент я тоже подумала: а что, если в офисе и правда СПИД или еще что? Посуда-то у нас общая. Я чашки, само собой, с мылом мою, тарелки с вилками одноразовые, но все равно как-то неуютно стало.

– Наверное, у меня нет материнских инстинктов, – жаловалась я Диму, засыпая в воду пельмени, пока муж веселился по поводу услышанного. – Их надо жалеть, заботиться о них, как о детях, а мне порой хочется им пинков надавать.

Дим хихикал и в ответ на мой рассказ повествовал о своих коллегах.

Оказавшись в положении фактически гражданской жены, я обнаружила, что обязанностей у меня существенно прибавилось. Дим, привыкший жить с мамой, никогда не задумывался, откуда в доме берутся чистые носки и прочие вещи. Пришлось объяснить. В список предметов первой необходимости, который мы составляли после переезда, перед бокалами вписали стиральную машинку, а пока договорились, что каждый обслуживает себя сам. Это очень мило звучало в теории, но практически я все равно стираю его свитера (иначе пришлось бы покупать новые), зато его заставляю управляться с постельным бельем. А номером вторым в том самом списке, опять же потеснив бокалы, я лично вписала мясорубку. Оказалось, что Дим любит кушать плотно и чтобы мяса было побольше. Я-то сама к мясу равнодушна, мне лучше макароны или овощную запеканку какую-нибудь, а тут мясо подавай. Обнаружив, что с этим продуктом я знакома плохо, Дим иной раз готовил главное блюдо сам. С одной стороны, это вроде как неплохо, но с другой – мясо любимый предпочитает в жареном виде, и после того, как оно пошкварчит на сковородке, обдавая все вокруг маслом, мне приходится с завидной регулярностью отмывать кухню. О-ох, кто сказал, что быть хозяйкой легко? Я позвонила маме и попросила припомнить для меня какие-нибудь простые рецепты с мясом, но без жарки. Мама обогатила мой репертуар рагу, которое надо тушить, солянкой и различными идеями по поводу запекания. Все остальное, как то: блинчики с мясом, котлеты и прочее – требовало мясорубки.

А вообще-то я, не стесняясь, разнообразила наше меню полуфабрикатами, главное, чтобы не каждый день.

Так вот, пожаловалась я Диму на отсутствие у меня материнских инстинктов, к чему он отнесся беззаботно, так как предвкушал ужин, а потом совместные кувыркания на замечательном надувном матрасе. Я тоже, честно сказать, не сильно расстраивалась по этому поводу. Детей пока заводить все равно рано, да и некуда – не на надувной же матрас. И вот, как назло, как сглазила: через две недели раз – и задержка. Я впала в задумчивость, потом побежала в аптеку и купила тест. Тот показал «нет», но дни шли, а долгожданный женский праздник не торопился на порог. Я позвонила Светке.

– Тест на ранних сроках может ничего и не показать, жди.

– Чего?

– Ну как чего. Или рассосется, или нет.

– Не смешно.

– Да ладно тебе, Туська. Дети – это счастье.

В подтверждение ее слов на другом конце провода что-то грохнуло и со звоном разбилось. Послышался рык Ромиля и разноголосые детские вопли. Светка бросила трубку, оставив меня гадать, что именно ее счастье расколотили на этот раз.

Я села у телефона и пригорюнилась. А что делать, если «не рассосется»? Рожать? Мама дорогая, я же не готова... Я еще пожить хочу! В смысле – пожить свободно. Тогда аборт. Ох, как-то это... Я сжалась в комочек. Я же себя знаю – буду потом ходить по улицам, смотреть на детишек и думать: а моему было бы сейчас... А на кого он был бы похож... Значит, если залет, то выход один – рожать. И как, интересно, отнесется к этому Дим? Я подумала и поняла, что ответа на этот вопрос не знаю. Как он отнесется к возможности вот так вдруг стать папой? Живем мы вместе недолго, и меня он, наверное, по-своему любит. Но любит ли он детей, мне неизвестно. У его приятеля есть малявка. Мы иногда ходим к ним в гости, и если детеныш забирается к нему на коленки, Дим никаких особо отрицательных эмоций не выказывает, даже катает его «на лошадке». Потом ссаживает малыша и продолжает разговор. То есть совершенно неясно, захочет ли он связывать себя ребенком. И что, если нет? Ну, если не захочет, то выход один – возвращаться к маме. Ну и пусть, и вернусь! Воспитаем! Мама, конечно, поворчит, поплачет, но ребеночку будет рада. Потихоньку я заводилась и уже представляла себе, как Дим хмурится и на челе его читается глубокое раскаяние от того, что он со мной связался. А уж что его мама скажет – даже думать не хочу. Но наверняка и про то, что приютили лимиту, и про то, что у порядочных девушек не бывает залетов до похода в ЗАГС. Тут слезы мои, уже ручьями лившиеся из глаз, на некоторое время подсохли, потому как я вспомнила мою тетушку из Ярославля. У тетушки есть дочь, соответственно моя двоюродная сестра Лилия. Девушка она крупная и уже великовозрастная – лет тридцать. А замуж не торопится. И как-то я подслушала разговор, когда мама моя говорила тете:

– Что ж Лилька-то все одна?

– Да вот, – вздыхала тетушка и жаловалась в том смысле, что не так-то просто найти хорошего человека, а абы какой проходимец им не нужен, потому как их девочка (мама вскинула брови, но промолчала) разборчива и воспитана, по дворам не шастает и со школы под парнями не лежит.

Я, помню, намек поняла – про наши с Андреем отношения тетка знала. Так вот Лиля не такая! Но мама не оставляла надежды хоть как-то вразумить сестрицу и сказала:

– Ну, если замуж не получается, то хоть бы ребеночка завела себе, все же не одна, была бы радость в жизни и вам тоже.

– Что ты, Катерина! – Тетка, по-моему, чуть из тапочек не выпрыгнула. – Что ты такое говоришь-то? Как это ребенка? Она же не замужем!

– И что с того? Зато ей уже тридцатник минул! А дети появляются не от штампа в паспорте!

– И слушать не хочу! – рассердилась тетка. – Несешь невесть что! Мы уважаемые люди...

А мы, значит, будем не сильно уважаемые. Да уж, родня покуражится. Будут качать головой и жалеть. Но с другой стороны – мне-то что? Пусть там и качают, в своем Ярославле. А у меня и мамы будет маленький. И не нужен мне этот мерзкий программер, сама выращу!

Тут как раз с работы заявился «мерзкий программер» и, не подозревая о моих мыслях и страданиях, игриво ущипнул меня за бочок. Я взвилась над матрасом ракетой и от неожиданности и на нервной почве обхамила его по полной, а потом вдруг разревелась. Дим обалдело выслушал мою малоцензурную тираду, потом, когда я начала рыдать, сходил за водичкой, подержал стакан, по которому я стучала зубами в стиле трагического кинематографа, а после все же спросил: в чем, собственно, дело? Пришлось признаваться в задержке. Он помрачнел, и я расстроилась окончательно.

Не то чтобы я ожидала фанфар по поводу появления наследника, но так классически хмуриться и курить на балконе – это уж слишком. Он торчал на балконе как спутниковая антенна, я поплакала и пошла в кухню греть ужин. На запах Дим явился, но был молчалив, и я даже телик включила, чтобы не так заметна была угнетенная и напряженная тишина. После ужина я тоже поползла на балкон с сигареткой. Не успела я затянуться, как дверь распахнулась, и хмурый Дим отобрал у меня сигарету, покрутив пальцем у виска, и выпихнул меня с балкона, пробурчав, что холодно.

Потом, уже лежа в постели, сказал:

– Давай поженимся.

– Это из-за задержки?

– Ну... так ведь будет лучше.

– Давай подождем. Вдруг рассосется.

– А может?

– Не знаю я!

Через день я почувствовала знакомую тяжесть внизу живота, поскакала в туалет и вылетела оттуда радостная. Вечером я встречала Дима почти праздничным ужином и с порога объявила, что все хорошо и мы снова белые свободные люди. Он хмыкнул, а ночью, когда я уже засыпала, спросил:

– А что насчет свадьбы?

– Какая свадьба? Говорю же – процесс размножения Димов откладывается!

– И теперь ты не хочешь за меня замуж?

К такой постановке вопроса я как-то оказалась не готова.

– Но ведь ты это сказал потому, что думал, будто я беременна.

– Мало ли что я думал. Ты собираешься выходить за меня замуж или нет?

– То есть ты делаешь мне предложение? Просто так?

– Ну да.

– Но твоя мама...

– Слушай, при чем тут мама?

– Она меня не любит и скажет, что я выхожу за тебя из-за прописки и квартиры.

– Это моя квартира, полученная по дарственной до вступления в брак. И тебе ничего не светит... Если только ты не заставишь меня написать завещание, а потом не накормишь грибочками-поганочками... А если серьезно, то это квартира, куда я пропишу жену и ребенка, и никого спрашивать не стану, так что давай кончай дурака валять и ответь уже: ты пойдешь за меня замуж или нет?

Шмыгнув носом, я сказала, что пойду. Дим буркнул что-то в том духе, что рад это слышать, притянул меня поближе, как плюшевого мишку, и через пять минут уже мирно сопел. У меня, естественно, сна не было ни в одном глазу. Я высвободилась из его рук, села на край матраса и некоторое время таращилась в полумраке на его макушку с трогательно торчащими вихрами.

Ощущения мои были далеки от определенных. Вроде девушке, которой только что сделали предложение, полагается чувствовать себя счастливой? Я внимательно прислушалась к себе. Хотелось плакать. И вот почему это? Может, нет антуража? Где, черт бы взял этого программера, цветы? Шампанское? Кольцо? Ах нет, кольцо – это я в кино видела про красивую импортную жизнь. Там, когда мужчина делает предложение и женщина его принимает, принято дарить кольцо в знак помолвки. По-моему, очень хороший обычай. И колечко должно быть не абы каким. По неписаному, но уважаемому правилу, жених должен потратить на кольцо минимум две-три зарплаты. Так вот, где праздник, я вас спрашиваю? Хлюпнув носом, я умелась на кухню и, завернувшись в плед, потащилась на балкон плакать и курить. Маме, что ли, позвонить? Напугаю, ночь уже. Покурив и понемногу успокоившись, я поняла, что задело меня больше всего. Он не сказал, что любит. Не сказал. И это обидно. С другой стороны, я уже успела понять, что мой программер – человек сдержанный. Ну не любит он громких слов. А я… я люблю! Обожаю страсти и выяснения отношений! Вот мы с Андреем все время что-то выясняли, делили, устанавливали какие-то правила. Я хихикнула. Странно, но ведь тогда уже знала, что это не по-настоящему, что это как игра во взрослую жизнь. Положено иметь молодого человека – вот он. Не знаю, как Андрей, а я давно уже за него замуж не собиралась. А вот с Димом было совсем по-другому. Вспомнить хоть Рим – тогда я ведь сразу поняла, что вот оно – долгожданное счастье, случилось наконец. Так что же я торможу? Это мой мужчина, я знаю; так не все ли равно – сказал не сказал. Главное – сделал.

Честно говоря, я опасалась, что, сделав предложение, мой жених – или нареченный? или суженый? – сочтет свой долг выполненным, и дальше все ляжет на мои плечи. И сама с собой потихоньку договорилась это дело не форсировать. Однако программер, к моему немалому удивлению, развил просто-таки бурную деятельность. Он нашел время сходить в ЗАГС и отнести заявления. Дату нам назначили на 13 февраля. Я девушка несуеверная, поэтому согласилась. Потом он пристал ко мне с вопросом, какую машину я хочу: белый или розовый лимузин. Я смутно представляла себе, в какую сумму нам выльется это мероприятие, но даже эта неконкретная цифра пугала меня чрезвычайно. Когда я озвучила Диму свои опасения, он хмыкнул и заявил, что мое дело – платье и быть красивой. Еще составить список гостей и всем по имейлу отправить приглашения, а кто неграмотный – тем позвонить. Все остальное он берет на себя. И вообще, недовольно добавил он, может, я все же соизволю сообщить ему, чего именно жду от этого самого главного дня в моей жизни. Розовый лимузин? Ресторан «Седьмое небо»? Фейерверк? Поездку на Северный полюс? Я взяла тайм-аут и, завернувшись в плед, отправилась на балкон курить и размышлять.

Принято считать, что каждая девочка чуть ли не с детства мечтает о свадьбе. Наверное, я была неправильной девочкой, потому что мне как-то до сего дня не приходил в голову регламент данного мероприятия. И вообще, глупости все это насчет главного дня. Главное – то, что после этого будет. Но у нас тут на повестке дня есть вопрос, так что не будем, девушка, отвлекаться. Итак. Я вспомнила мои институтские будни и мой богатый опыт в качестве свидетельницы. Нужно сказать, что все бракосочетания, кои довелось посетить, запомнились мне суетой и какой-то натянутостью. Иной раз бывало весело: если попадалась хорошая компания, то и невесту украсть можно было, и погудеть потом неплохо. Но по большей части, сценарий был до слез стандартен, и меня, я помню, терзало тогда смутное ощущение, что все должно быть по-другому. Итак, чего бы я хотела от собственной свадьбы? Вдруг в памяти всплыла картинка, виденная, должно быть, в одном из рекламных журналов. Золотой песчаный пляж, синее море и на фоне светящегося теплыми огнями бунгало стоит красивая пара, держась за руки. Да, это было бы здорово. Пожениться где-нибудь на берегу и чтобы только мы вдвоем... но ведь это не по деньгам программеру и офис-менеджеру. Тогда отбрасываем международные амбиции. Что бы этакого можно было сотворить в пределах нашей славной родины? Катание на санях? Спуск с трамплина на Воробьевых горах? Розовый лимузин, в конце концов?

Я достала вторую сигарету и вспомнила, как мама, наводя порядок в шкафах, каждый раз говорила:

– Тусечка, вот здесь серебряные ложки – они остались еще от твоей бабушки. И шкатулочка с украшениями... сейчас такое молодежь не носит, но вдруг когда сгодится. И скатерть немецкая кружевная – она старинная, мне ее подарила наша завкафедрой давным-давно, я еще аспиранткой была и помогала ей тогда чем могла. Это твое приданое. Немного, но все же не голая-босая.

Пожалуй, вот для кого этот день будет действительно важным и долгожданным – для наших мам. И тогда, тогда придется отменить всякий экстрим и согласиться на то, что мне никогда не нравилось, – на нормальную традиционную свадьбу.

Я вылезла с балкона, приняла в закоченевшие ладошки чашку кофе и озвучила Диму ход моих мыслей. Будущий муж взглянул на меня с уважением и сказал, что я, пожалуй, права. А в качестве моральной компенсации за страдания он постарается раздобыть билеты куда-нибудь в теплые края. Я воспрянула духом, и дальше мы довольно бодро обсудили детали и выяснили, что нам не нужен розовый лимузин и вообще такси – это замечательно многофункциональная вещь. Что мы не будем стесняться и напишем список подарков, который вывесим на Димовой страничке в Интернете, пусть каждый столбит себе, что хочет и может. А внизу припишем – «можно деньгами» – и будем радоваться каждой сотне, потому что расходы – даже при нашей экономности и разумности – предстоят немалые. Самый большой вопрос: где именно мы будем праздновать? После составления даже предварительного списка гостей наша квартирка отпала сама собой. Может, наша компания и поместилась бы, но Димовы многочисленные родственники и подруги его мамы – уж никак.

Будущий муж – чудно звучит – почесал репу и пошел кому-то звонить, писать. После двух часов общения по компу и мобильнику он предложил мне на выбор два варианта: кафе у соседней станции метро за сумму, которая показалась мне немалой, и достроенный, но незаселенный коттедж у Кольцевой бесплатно. Подумав, мы представили себе, что в коттедж надо везти продукты, да и самих гостей как-то туда доставить, а потом и эвакуировать... и решили, что кафе обойдется дешевле.

– Спиртное сами купим, с них только стол и обслуживание.

– А так можно?

– Конечно! Все так делают – глупо переплачивать по ресторанным наценкам.

Итак, мы застолбили кафе, и я отчетливо поняла, что скоро стану замужней женщиной.

Новый год подкрался незаметно – как-то за всеми этими хлопотами и переживаниями я про него забыла. И оказалась совершенно не готова, когда однажды вечером раздался звонок по телефону и густой голос Платона поинтересовался:

– Танька, вы дома?

– Я да, а Дим едет.

– Мы скоро будем. Чайку поставь.

– А? Чайку поставлю, а в чем дело-то?

– Надо кое-что обмозговать, – изрек Платон и отключился.

Я пожала плечами и пошла выгребать на стол все, что есть в холодильнике. Чай чаем, но мужиков кормить надо. А вот кстати, сколько их едет? «Мы» – это кто? Платон со своей пассией – один разговор, потому что Кристина его питается святым духом, то есть исключительно вегетарианской пищей, а морковки у меня – полно. И капуста есть. А вот если Платон везет с собой мужскую часть компании, то надо готовиться к обороне как следует. Хотя что-нибудь они с собой наверняка привезут, но все равно, не мешает убедиться в наличии стратегических запасов.

Я уже обвыклась в разношерстной Димовой компании и чувствую себя своей. Ребята все разные, но в основном симпатичные. Больше всего мне нравится Платон: он добрый и обстоятельный, работает в серьезной компании на солидной должности, старше остальных года на три, разведен и один воспитывает сына. Мальчишке уже десять лет, и это вполне самостоятельный ребенок. Есть еще Никита – вихрастый, выглядит совсем пацаном, хотя моложе Дима всего на год, веселый и чудесно поет под гитару. Беззастенчиво использует этот свой талант, чтобы очаровывать девушек. Юрик и Света женаты уже года три, и у них годик дочке. И пара Лариса и Миша не жената, но Лариса, по-моему, надеется, что рано или поздно Мишаня дозреет. Есть еще несколько человек, которые появляются менее регулярно, среди них несколько девиц, которые мне не слишком симпатичны, потому как вешаются на шею чуть не всем подряд, оправдываясь дружескими чувствами.

Компания – Платон, Никита и Лариса с Мишаней – заявилась раньше, чем пришел Дим, и единогласно решила без него не начинать. Я погасила было сковородку, в которой грела ужин, но, как выяснилось, слова эти относились к «мозговому штурму», который они собирались провести, а насчет ужина прямо сейчас все были очень даже не против. Я разложила привезенную пиццу и салаты, от себя добавила колбасу, сыр и макароны по-флотски и некоторое время с умилением наблюдала за тем, как Платон, Никита и Мишаня наворачивают все подряд, заедая макароны пиццей. Лариса, вечно сидящая на диете, ограничилась салатом.

Потом пришел Дим, обрадовался, увидев народ, и втиснулся за стол. И тут выяснилось, что проблема, стоящая на повестке дня, – это празднование Нового года.

Решив по наивности, что народу негде собраться по причине детей и родственников, я щедро предложила:

– Можно у нас.

– Это будет запасной вариант, – кивнул Миша. – Но понимаешь, Танька, дома скучновато. Нет, если больше ничего не нарисуется, то пойдем гулять по городу, а потом в теплую квартирку квасить. Но хотелось бы разнообразия.

– И вот еще что, на природу бы, – протянул Платон.

Дальше посыпались прочие аргументы.

В этом году все были заняты, подготовку затянули, и в Подмосковье все черт знает как дорого. Если только поискать дачу чью-нибудь? Может, кто из знакомых согласится сдать? Если только они эту дачу очень не любят, подумала я.

Выяснилось, что обстоятельный Платон провел своего рода социологический опрос и выяснил предпочтения почтенной публики. Часть народа желала поехать в Египет – но это не всем по карману. А многим уже и Египет надоел. Экстрим? Ну... Нет, твердо заявила я. На Северный полюс и в прочие интересные места не поеду. Ладно-ладно, просто хотелось бы чего-то нового, неизведанного...

– А поедем все в гости к моей маме, – предложила я. – В моем городе вы еще не были, будет вам новое. Снега там – завались, не то что в Москве.

Народ уставился на меня задумчиво, и я забеспокоилась. Вообще-то это была шутка.

– А я тут с девушкой познакомился... – протянул Никита.

– Значит, есть надежда, что в этот Новый год ты не напьешься, как поросенок, и не станешь выпрыгивать из-под елки и пугать девушек, – сурово заметил Платон.

– Да ладно тебе, – поморщился Никита. – Ну, подумаешь, решил поприкалываться.

– Ага, а Сашкина жена чуть не родила с испугу!

– Кто знал, что она такая нервная! И вообще, чего вы ко мне пристали? Не родила же!

– А кто люстру уронил?..

– А вот этого не надо, меня там вообще не было! Вот Миша подтвердит.

– Подтверждаю, – отозвался Миша. – А что там с девушкой?

– Не трогал я ее! И вообще, просто комнату перепутал. Там, в этом дурацком доме отдыха, номера все стандартные, я ключ вставил, он вроде повернулся, дверь толкнул, зашел, свет зажигать не стал, я же не свинья какая приятеля будить... с кем я тогда номер делил, не помню. С Виталей? Ну, не важно. Короче, снял вещи, сложил все на стул, как мама учила, чтобы утром не выглядеть помятым... короче, лег я в кровать. А она как заорет: это кто? это что? Оказалось, что в койке кто-то уже есть, дурра малохольная какая-то. Я ей так вежливо сказал: девушка, если вам негде ночевать, вы ложитесь, я не против. И вообще, почему вы думаете, что это ваша кровать? На моей простыни тоже были белые. А она начала орать, и прибежала администрация... – Ник грустно замолчал.

Все таращились на него с огромным интересом, из чего я сделала вывод, что история еще не успела стать легендой.

– Так вот почему тебя выгнали из дома отдыха, – протянул Платон. – Понятненько, друг мой. Но вообще-то мы хотели узнать, что там с другой девушкой.

– С какой?

– С которой ты познакомился.

– Да, точно! – Надувшийся было Никита оживился чрезвычайно. – Так вот, она работает в турагентстве...

– Мы уже говорили, что Египет...

– Вы меня дослушаете или нет?! Эта фирма работает только по России, понятно? Наша природа, наши красоты, наша выпивка.

– И наши цены.

– А вот тут возможны варианты! Потому что если это будет не Москва, но что-то среднеудаленное и при этом цивилизованное...

– Питер?

– Не-ет, в Питере не дешевле, сто пудов. Давай-ка позвоним Верочке, ее Верочкой зовут, правда, необычно? – Никита цапнул с пояса мобильник, как пистолет, и быстро вызвонил свою пассию.

Как оказалось, девушка все еще горела на работе, потому как отмечала день рождения кого-то из коллег. Закатывая глаза и исполняя другие мимические упражнения, мы слушали, как Ник воркует по телефону и нагло напрашивается на «подъехать поучаствовать, а потом я тебя провожу... погуляем, можем в клуб завалиться какой-нибудь...».

– А потом и в койку, – шепнул Платон, ухмыляясь.

Ник сделал страшные глаза и перешел, наконец, к делу. Девушка довольно быстро поняла суть наших метаний и, обнаружив в лице Ника потенциального клиента, стала гораздо более приветливой. Она даже оторвалась от застолья, включила свой комп, и некоторое время мы слушали варианты типа Новгород... встреча Нового года в купеческих палатах, танцы с медведем, национальные блюда и напитки включены...

– Сколько? Да она что? За эти деньги можно в Египет съездить, да еще останется. – Такова была общая реакция на спецпредложение агентства.

Обиженная Верочка не то чтобы послала Никиту, но посоветовала ему обратиться в другую фирму – может, там что-то подберут.

Взяв тайм-аут, Никита сказал, что звонить будет минут через десять, а пока пусть уши отдохнут. За это время мы быстренько подсчитали, на какую среднюю сумму можем рассчитывать. Результат не впечатлял, но мы не теряли надежды. И похоже, кто-то – то ли Дед Мороз, то ли госпожа Удача – решил сделать нам подарочек. Никита своими отдохнувшими ушками услышал весьма заманчивое предложение: имелись билеты в Прагу в достаточном количестве и по божеским ценам. Перспективы поистине впечатляли: отель пять звезд в предместьях Праги, новогодний банкет («Я надену вечернее платье», – мечтательно вздохнула Лариса, а я испуганно подумала, что у меня нет ничего подходящего), поездом туда-обратно, нас встретят и проводят. Тридцатого уезжаем, тридцать первого там. Второго поздно вечером выезжаем обратно.

– Мы не попадем ни в один музей, – грустно покачал головой Платон.

– Зато город посмотрим, – откликнулся Дим.

Приветливая девочка из турагентства скинула нам на электронную почту картинки, и мы с восхищением разглядывали небольшой, но очень милый замок на склоне холма. Интерьеры были просто супер – рыцарские латы, готический зал с деревянным потолком и камином, роскошная бальная зала в стиле барокко: кругом позолота и зеркала, картины – ни дать ни взять музей.

Наверное, эти картинки и решили дело – в замке Новый год еще никто не встречал. Набралось нас десять человек. Я с Димом, Платон с подругой Кристиной, Никита со своей очередной девочкой, Лариса с Мишей и еще двое парней, которые оптимистично заявили, что в Праге девушек навалом.

До Нового года мы со Светкой успели смотаться на распродажу в крупный торговый центр на Киевской. Я очень быстро обалдела от шума и толкотни, купила половину того, что было надо, и заявила: все, больше не могу. Кто сказал, что женщины ходят по магазинам для развлечения? Это каторжный труд! Но случаются и светлые моменты. В данном конкретном походе таковых было два. Во-первых, я купила роскошные сапоги с пятидесятипроцентной скидкой. А во-вторых, мы уже сидели в кафе, жадно присосавшись к чаю со льдом, когда услышали объявление по громкой связи:

– Мужчина с бородой, в колпаке и на оленях. Вы забыли красные штаны в примерочной...

Первые три секунды никто не реагировал. Потом кто-то прыснул, кто-то расхохотался, мы со Светкой тихо кисли от смеха. А наши соседки – две толстые тетки с кучей пакетов – так и не догнали шутку и смотрели на нас как на ненормальных.

И вот мы едем-едем в далекие края! Все было именно так, как я мечтала, стоя когда-то давно – миллион лет назад – в родном городе на перроне вокзала. Я еду за границу праздновать Новый год! И не просто так, а с любимым человеком. И не куда-то в три звезды, а в замок! Вау! Супер! И у меня даже есть приличествующее случаю платье. Само собой, платьем меня снабдила Светка. Я заявилась к ней без звонка. Металась по кухне, спотыкаясь о детей и заламывая руки, вопрошала: где бы мне, черт возьми, взять вечернее платье? Хочу роскошное платье! Лариса уж постарается, она в лепешку разобьется, чтобы Мишаня видел, что она самая красивая! Платонова Кристина тоже девушка стильная, не хочу быть замарашкой в юбочке с кофточкой!

– Уймись, детей подавишь! – Светка выдернула кого-то из отпрысков из-под моих ног. Ромиль был в командировке, и выглядела подруга усталой. – Иди сюда.

В спальне она распахнула шкаф и сдернула с вешалки чехол. В нем оказалось два платья. Одно классическое черное, маленькое, при взгляде на него я сразу вспомнила мою любимую актрису Одри Хёпберн и решила, что надо прическу такую же – челку гладко набок и тяжелый узел на затылке. С тяжелым узлом, правда, проблемы, откуда столько волос взять? Ну да придумаем что-нибудь. Второе платье было небесно-голубым. Такое небо было в Риме – чуть дымчатое от жары. «Рваный» подол разной длины, щедрый вырез и «рваные» же рукава создавали ощущение полета и романтического непостоянства. Платье понравилось мне очень, но я точно знала, что туфель к нему у меня нет и Светка тут помочь не сможет – в ее тридцать девятом мой тридцать седьмой утонет.

Я примерила черное, потом голубое и вопросительно уставилась на подругу. Та быстро перебросила платья на дверцу шкафа, потому что малышня прыгала за голубыми лоскутками, норовя оторвать болтающиеся фрагменты.

– Мне нравится голубое, – твердо заявила Светка. – К тому же черное тебе мало.

– Ничего не мало!

– Ты не дышала!

– Неделя еще до отъезда, я пару килограмм легко сброшу! Делов-то! Не есть и пару раз клизму сделать! Но вообще-то мне тоже хочется голубое. Только вот туфли...

– М-да.

Мы в задумчивости уставились друг на друга.

– Они ведь не обязательно должны быть голубыми, – протянула я. – Серые тоже можно.

– Лучше серебряные.

Я судорожно подсчитывала, сколько денег я смогу потратить на туфли, а Светка обводила комнату задумчивым взглядом, словно надеясь углядеть на шкафу или под столом вожделенные туфли тридцать седьмого размера. Взгляд ее зацепился за компьютер и, хлопнув меня по голой коленке, подруга с торжествующим воплем рванулась к монитору. Через пару минут она уже влезла на какой-то чат или форум и быстро-быстро набивала послание.

– Сейчас, сейчас, – бормотала она. – Ничё, найдем тебе туфли, главное, что нас много... имя нам легион...

– Кого нас? – испуганно спросила я шепотом, раздумывая, уж не влезла ли подруга в секту какую.

– Кого? Да баб, кого же еще! Женщин! И мы должны хоть изредка помогать друг другу. А незнакомым это делать даже проще!

– Почему?

– Потому что незнакомые не встретятся в одной компании и добрая душа, ссудившая тебе туфли, не станет раскаиваться в содеянном. Потому как вы не сможете сравнить, кто выглядит лучше, поняла?

– Ага.

– Ну и умница. Так, что получилось? «Девчонки, выручайте! Срочно нужны туфли голубые или серебряные тридцать седьмого размера. Клянусь, надену один раз, в новогоднюю ночь – хочу быть самой красивой для моего любимого. Благодарность и торт гарантирую».

Дальше шел номер моего мобильника.

Самое смешное, что эта дурацкая затея сработала на все сто. Я получила около пятнадцати звонков, встретилась с шестью девушками в возрасте от пятнадцати до сорока пяти, и все готовы были мне помочь. Так что к моменту отъезда я была экипирована не только платьем, но и роскошными босоножками цвета сталь с серебром, украшенными голубыми стразами. Из украшений надену только то колье, что купил мне Дим в Риме.

И вот мы едем в поезде, стучат колеса, и проводница предлагает чай. Боже, здорово-то как! Правда, народ наш просто так сидеть не может, так что мы собираемся в то купе, которое наше полностью, – будем, как я понимаю, провожать старый год.

Встретили нас на вокзале, как и было обещано. Машинка типа маршрутного такси поглотила наши сумки-чемоданы и всю не слишком трезвую и потому шумную компанию. И вот мы едем по шоссе, с любопытством озираясь вокруг. Пейзаж, в смысле ландшафт, такой смешанный; понятно, что уже не Россия: слишком чисто и ухоженно, много частных домой, черепичные крыши, садики. С другой стороны, попадаются вехи социалистического прошлого в виде многоэтажек – до боли знакомых безликих коробок. Шофер прекратил попытки просветить нас на предмет расписания и порядка работы общественного транспорта и достопримечательностей и принялся объяснять, где ближайший от нашей гостиницы магазин. И вот уже показался замок, мы радостно галдели и даже сперва не поняли, почему это мы объезжаем кругом и останавливаемся у другого здания, гораздо более простого и незамысловатого по архитектуре. Нас встретили и быстренько прояснили умеренную цену путевок. Да, банкет ждет нас в замке, и мы столь же желанны, как другие гости. Но жить мы будем здесь: широкий жест, и мы с недоумением уставились на одноэтажный длинный дом, подозрительно смахивающий на коровник. Оказалось, ошиблась я не намного: низкое продолговатое здание строилось как конюшни, но то было очень давно, хозяин замка разводил лошадей. Сейчас это гостиница для водителей-дальнобойщиков, однако под Новый год ее освобождают для постояльцев.

Услышав про конюшни, мне стало грустно. Впрочем, все оказалось не так плохо: стандартные комнатки – шкафчик, кровати, столик. Чисто и непритязательно. Три звезды. Но! Дело не в звездах – черт с ними, в конце концов! В замок мы все равно попадем, а тут нам и ночевать-то один раз. Вот только комнаты рассчитаны на четверых! И в каждом номере четыре аккуратно застеленные пледами и безнадежно односпальные кровати. Мы обалдело таращились друг на друга, пока наши двое беспризорных приятелей умирали от хохота, тыкая в нас пальцами и обсуждая, кто и с кем образует групповуху. Делать было нечего, и мы написали на бумажках, вырванных из моей тетрадки: «Дим и Таня», «Миша и Лариса», «Платон и Кристина», «Никита и Маша» – и покидали их в чью-то шапку.

В результате нам выпало жить с Мишаней и Ларисой. Две другие пары заняли третий номер, а холостяки поселились в комнате с двумя немцами. Мужики предложили перекусить и поспать, чтобы отдохнуть перед праздником. Ребята притащили в наш номер еще один столик, мы достали припасы из дома и устроили обед. Хорошо, что русский человек запаслив. Кто пойдет в вагон-ресторан в поезде? Еще чего! Не-ет, наш человек возьмет с собой курочку и пирожки. Запасы оказались солидными, за дорогу мы их не одолели и теперь шустро подъедали сыр и бутерброды с колбасой, огурчики-помидорчики и ту самую частично уцелевшую курочку.

Потом все расползлись по комнатам, и, пока мы с Ларисой прибирали, Миша и Дим быстренько разделись, забрались в койки. Повздыхав, мы с ней тоже отправились спать.

К собственному удивлению, я заснула быстро и спала крепко, словно младенец. Наверное, сказались бурная ночь в поезде и свежий воздух.

Итак, мы проснулись, выгнали наших мужиков курить и гулять, а сами достали кипятильничек, сообразили по чайку и принялись болтать и жаловаться друг другу на столь неудачный вариант размещения. На самом деле – это надо же придумать – расселить парочки по две. И что нам теперь? Правда, что ли, групповуху устраивать? Как-то я не любительница. Лариса, хихикнув, вспомнила старый анекдот о том, что групповуха – прекрасный повод сачкануть, а потом вполне практично предложила пользоваться номером по очереди. Мы с ней бросили рубль, который я нашарила в кармане куртки. Я загадала орла, а она – решку. Выпала решка, и я отправилась на поиски наших мужчин, пока Лариса спешно прихорашивалась. Мальчики курили в холле, глядя в большой телевизор. Шли новости на английском.

– Миша, тебя Лара зовет, – сказала я, устраиваясь рядом с милым на диванчике.

– Зачем? – вяло поинтересовался Миша.

– Не знаю, но говорит: очень-очень надо.

Мишаня пожал могучими плечами, тем не менее поднялся и побрел по коридору в направлении номера. А минут через десять к нам присоединились Никита с Машей. Новости кончились, и мужики встали, чтобы сходить за пивом.

– Не сейчас! – воскликнули мы с Машей хором.

– Да ладно вам, – буркнул Никита. – До вечера еще полно времени, выветрится все.

– Нет-нет, посидите здесь. – Маша изо всех сил тянула приятеля обратно на диван.

– Может, погулять? – предложила я.

– Куртки в номере, – быстро напомнила Маша.

– Черт, ну ладно, подождем.

– Эй, я не понял. – Никита вздернул брови. – В чем дело-то? Почему это пива не дают и гулять не пускают?

Дим оказался более сообразительным. Он хмыкнул и взял дистанционник. Потом махнул насупленному приятелю:

– Садись, Ник. Я так понимаю, что девочки расписали очередь на комнаты, да? И нам выпал второй номер. Так что будем смотреть телик.

– Всухую! – горестно вздохнул Ник.

Потом наступила наша очередь, а потом все отправились на улицу. Погода радовала: лежал самый настоящий снег, и просматривались весьма живописные окрестности. Замок стоял на холме, возвышаясь над деревней, как и положено господскому дому. Внизу, у подножия, мы видели красные черепичные крыши аккуратных домиков и шпиль костела. Сквозь мягкие неспешные облака проглядывало солнышко, и картинка была прямо-таки пасторально-рождественская. Само собой, выпивший и отдохнувший народ потянуло на подвиги.

– Эх, жалко, лыж нет!

– И санок тоже нет...

– А может, у местных?

– Да где они, местные-то?

И правда, несмотря на торжественно прекрасную погоду, никто не спешил обживать склоны ближнего оврага, не видно было детей и собак, в Москве неизбежно собирающихся у каждого склона, который можно хоть как-то выдать за снежную горку.

Но что нам препятствия? Они лишь разжигают творческое воображение отдельных личностей. И вот уже личности задумчиво кружат возле какого-то аккуратного сарайчика, обсуждая возможность разобрать его... или вот ставни. Их же можно просто снять... А чего? Покатаемся чуток, а потом взад, то есть обратно повесим. Мишаня и Никита как раз пыхтели, пытаясь снять ставень, когда из кухни, углядев в окно разбой, выскочили местные. Несколько минут все махали руками и объясняли друг другу, чего хотят и ждут от этого вечера. Чехи – что их сарайчик переживет и этих русских, а наши – что им с горки, блин, кататься не на чем. Потом высокие стороны все же пришли к консенсусу, и через каких-то двадцать минут первый паровозик понесся вниз со склона оврага, оглашая окрестности визгом и радостными криками.

Ребята вспомнили детство и не мудрствуя лукаво разобрали на картонки пару коробок из-под вина, которые им выдал менеджер отеля, спасая ставни.

Сперва езда шла так себе, и через раз все летели кубарем, визжа и крича, но потом горка раскаталась, и дело пошло лучше.

К этому моменту на крики прибежали какие-то люди: частично постояльцы отеля, частично обслуга замка.

Из расположенной внизу деревни на склон тоже спешили несколько человек, и у двоих даже были санки, так что становилось ясно, что от желающих кататься скоро отбоя не будет. Увидев, что кое-кто из немцев рискнул присоединиться к народной забаве, шустрый менеджер отеля раздобыл где-то несколько здоровых пластиковых подносов и за небольшую плату выдал их гостям в качестве ледянок.

Дело пошло еще веселее, теперь народ периодически сталкивался на склонах, и пару раз кто-то хватал кого-то за грудки, мешая русский мат с немецкими вскриками и поощрительными возгласами чехов, которые сами не катались, зато с удовольствием наблюдали за творившимся на склонах безобразием.

Сумерки подкрались как-то неожиданно, и в деревенской церквушке зазвонил колокол. Разошедшийся народ принялся хвататься за часы, оказалось – шесть. Все побросали картонки и повалили в замок, где гостей ждал ужин – шведский стол, который должен помочь постояльцам дожить до новогоднего банкета.

После ужина все опять поползли отдыхать, потом прихорашивались перед банкетом. Впрочем, прихорашивались-то в основном девушки, мужики с таинственным видом куда-то смылись, и мы с девочками некоторое время переживали, что в сумке, которую они умыкнули с собой, были запасы пива либо чего покрепче. Однако, выглянув в окно, заметили, как ребята кружат вокруг замка, и успокоились. Кристина вспомнила, что Платон в поезде тщательно прятал самую большую сумку, надеясь, что пограничники до нее не доберутся – сумка была битком набита пиротехникой.

Честно сказать, мне всегда хотелось встретить Новый год так, как это показывают в старых фильмах. Вот, например, «Карнавальная ночь». Не в смысле с Гурченко и ударниками труда, а просто в обществе людей, с которыми хорошо. И чтобы было много знакомых и друзей. Большой светлый зал, и самодеятельность смешная, и серпантин, и танцы. Бабуля рассказывала, что они и правда раньше так жили. Она работала на каком-то оборонном заводе и фотографии мне показывала – костюмы они себе шили, номера придумывали, газеты рисовали, в походы ходили.

Наверное, тогда просто люди другие были.

Вот как я, среднестатистическая девушка, встречала этот праздник? Бывало, дома с мамой. Бывало, в компании или на дискотеке. Прошлый Новый год ходили с Андреем и его компанией в клуб. Ну и что? Дымно, громко, народ пьет ведрами, на эстраде кто-то прыгает типа Верки Сердючки или другого бесполого монстрика. Брр.

Но сегодня… сегодня я поняла – вот он, тот самый праздник, когда все так, как хотелось. Начать с того, что когда мы с девочками одевались, то выяснилось, что мы-то все в платьях, а вот мужики наши кто в чем! Только одна Лариса сообразила взять Мишане костюм. Я расстроилась. Как же мне в голову не пришло! Мы с Кристиной и Машей сидели с вытянувшимися физиономиями, и тут Платон позвонил на мобильник и велел нам идти в замок. Там в холле и встретимся, сказал. Ну, что делать-то? Мы куртки накинули, туфли с собой, и бегом.

Замок сверкал огнями, и каждая из нас почувствовала себя Золушкой на балу: парадная лестница сияла, а по бокам стояли ливрейные лакеи с канделябрами. К нам подошла хозяйка и, мило улыбаясь, показала специальную комнату, где можно раздеться и сменить обувь. Здесь же были зеркала и даже столики со всякими нужными вещами: пуховки для пудры, салфетки, минеральная водичка. Мы не спеша поправили волосы, надели туфельки и выплыли в холл. Вот тут нас ждал сюрприз! Наши мужики... Они были в смокингах! Я думала, просто описаюсь от удивления! Дим оказался так хорош, у меня даже глаза защипало, и только страх, что тушь потечет, помешал мне расплакаться. Просто удивительно, как одежда меняет человека. Я ведь всегда знала, что он обыкновенный. Ну вот видали программера в свитере и замызганных джинсах? И волосы чуть длиннее, чем надо. А теперь передо мной стоял смуглый красавец, и оказалось, что он и высок, и строен, и вообще – мечта, а не мужик. Я видела таких только на картинке: белая сорочка с таким смешным воротничком, бабочка, широкий пояс, черный смокинг и лаковые туфли. Он подал мне руку и, пока мы поднимались по лестнице, прошептал:

– Ты сегодня самая красивая. Я и не видел это платье.

Я холодно улыбнулась. Не объяснять же, что и платье, и туфли – на одну ночь. Да и какая разница! Я красивая – и это главное!

Это был самый чудесный новогодний вечер в моей жизни. Замок поразил меня блеском и великолепием; преобладал в нем стиль барокко: много зеркал в золоченых рамах с завитушками, мебель на гнутых ножках, обтянутая тканью и украшенная все той же позолотой и завитушками, камины, выложенные камнем, росписи на потолке – толстенькие амурчики и нимфы сменялись гроздьями винограда и фантастическими цветами, птицами. В огромном зале был сервирован стол, и перед каждым прибором стояла табличка с именем гостя. Традиционно-свадебное расположение стола буквой «П» позволило хозяевам рассадить гостей компактными группами по национальному признаку. Четко выделялись компании наша, немцев, чехов. Было еще несколько отдельных супружеских пар, которые разместились рядом и с большим удовольствием принялись между собой знакомиться. Блюда разносили слуги в ливреях. Один слуга – совсем еще мальчик, но преисполненный серьезности в связи с важностью своей миссии, – держал в руках поднос, на котором стоял серебряный колокольчик. Желающий сказать тост знаком подзывал к себе мальца, звонил в колокольчик, чтобы привлечь внимание, и уж затем толкал речь. Стол вытянулся в одной половине зала, а в другой было место для танцев. И вот в двенадцать часов все дружно выпили под здравицу хозяина замка (а может, он был управляющий, но играл роль хозяина), смысл его медленной речи сводился к вечному «за мир во всем мире», а потом хозяин, до смешного похожий на опереточного персонажа, – с закрученными черными усиками и напомаженными волосами, – подхватил свою даму, сверкавшую пышными оголенными плечами и большим количеством уж не знаю каких камней в колье, и закружил ее в вальсе. На хорах играл самый настоящий оркестр, и я с завистью смотрела на пары, кружащиеся по паркету.

– Идем. – Дим, неотразимый в смокинге и с роскошным галстуком-бабочкой, потянул меня на танцпол.

– Я не хочу.

– Да ладно, когда еще мы так потанцуем? Только если на серебряной свадьбе.

Мне стало обидно до слез.

– Я не умею вальс.

Он тряхнул головой и сказал:

– Я умею. Буду вести, а ты за мной. Давай, Туська, ты все можешь. В конце концов, у тебя прекрасное чувство ритма.

Я бросила взгляд в зал. Там было уже довольно много народу, и не все отличались лебединой грацией. Черт с ним со всем, в конце концов, я хочу танцевать!

И мы танцевали. Боже мой, после Рима это был самый счастливый момент в моей жизни: сияли люстры, кружились в танце элегантные и улыбающиеся люди, но я точно знала, что мы с мужем самые счастливые и красивые здесь. Я видела это в его глазах и чувствовала по тому, как нежно и крепко он обнимал меня за талию.

По мере того как убывало спиртное на столах, речи и тосты становились все короче и эмоциональнее. Никто ничего не переводил, но как-то практически все было и так понятно. Обнаружилась даже самодеятельность. Один из немцев показывал фокусы, чехи пели какую-то песенку, судя по хихиканью, что-то вроде частушек, а Ник и Маша станцевали классический рок-н-ролл, вызвав бурю аплодисментов. Оркестр, игравший первоначально вальсы и прочие замечательные танцы начала позапрошлого века, перешел на что-то в стиле «дискотека восьмидесятых» плюс Гленн Миллер и тому подобное. Не были забыты народные песни, и нам пришлось отплясывать под цыганочку. Потом пошли конкурсы типа «кто закатит апельсинчик партнерше в декольте без помощи рук». Часам к трем за столом остались только наши. Немцы и чехи отбыли баиньки. Осознав, что пить больше нечего, а есть не хочется, мы решили пойти погулять, тем более что мальчики пообещали нам сюрприз.

Правда, сперва пришлось сбегать переодеться, на улице оказалось весьма холодно, и гулять в вечерних платьях не хотелось. Мужики наши вымелись раньше, назначив нам таинственное свидание «у главного входа в замок».

Не прошло и получаса, как мы с девочками столпились на ступенях. Замок был темен и тих, все уже спали, утомленные танцами и празднованиями. Мы невольно понизили голоса и шепотом спрашивали друг у друга: где, черт возьми, наши оболтусы ходят? И вдруг раздался свист и взрыв – в небо взвилась ракета, потом еще одна. К нам подбежали Мишаня, Дим и Платон с бутылками шампанского, и мы, криками приветствуя каждую особенно роскошную вспышку, пили за Новый год и любовались фейерверком. Оказывается, в дело пошла та самая тяжеленная сумка со всякой пиротехникой. И вот теперь ракеты и петарды одна за другой взмывали в воздух, и в темном небе расцветали пальмы, цветы и разноцветные звездочки. В замке зажегся свет, и из окон выглядывали люди. Кто-то любовался халявным салютом с удовольствием, но были и недовольные лица. И вдруг что-то пошло не так (потом ребята – два бесхозных молодых человека – объяснили, что направляющая трубка одной из петард накренилась, а они не заметили вовремя – грелись, надо полагать). И заряды полетели в сторону замка. Увидев несущийся на нас золотистый шарик, мы с визгом посыпались с крыльца, а менеджер бросился вызывать скорую и пожарных. Столпившись в сторонке, мы со страхом наблюдали за происходящим. Эта конкретная хлопушка была сделана так, что каждый последующий заряд поднимался чуть выше – в нашем случае пролетал чуть дальше – остальных, а потом взрывался снопом разноцветных брызг. И вот мы смотрели, считали и с ужасом гадали – долетят ли заряды до замка. Шестой ба-бах!

Седьмой – еще ближе, у самых окон второго этажа. Восьмой снаряд разбил-таки окно – послышался звон стекла и негодующие, испуганные крики. А ведь снарядов десять, и что, если, влетев в разбитое окно, искры фейерверка вызовут пожар? Мы же не расплатимся никогда! И вдруг все увидели, что девятый снаряд пошел точно вверх, так, как и должен был, и его роскошная вспышка случилась на совершенно безопасной высоте. И десятый тоже разорвался в небе под наши ликующие крики. Позже, когда улеглась суета, выяснилось, что, пока все глазели, Платон и Дим добежали до места запуска и, отпихнув растерявшихся парней, подобрались к установке и выпрямили ее. Я так понимаю, что это дело опасное – хватать руками пиротехнику как раз в тот момент, когда из нее шарашат один за другим снаряды, но они это сделали. Приехавшие пожарные оказались не нужны, а скорая сделала пару успокоительных уколов особо нервным постояльцам. Оказалось, что комната, где разбилось окно, была чем-то вроде кладовой: там хранились мебельные балдахины, полотенца, постельное белье и прочие хорошо горящие вещи, так что слава богу, что все обошлось без пожара.

Уставшие и переполненные впечатлениями, мы побрели спать. Платон и Дим отправились улаживать проблему с управляющим. Когда Дим вернулся, я уже была в кровати. Мишаня храпел, но мы с Ларисой засыпали Дима вопросами:

– Ну что? Ну как? Дорого нам это будет стоить?

Дим сказал, что Платон расплатился за разбитое окно и купил ящик шампанского, приказав завтра утром доставить каждому, чьи окна выходили на парадное крыльцо, бутылку и коробку шоколада в качестве моральной компенсации за переживания и нервный стресс.

– Во сколько же это ему обойдется? – испуганно спросила я. – Может, все же скинуться?

– Платон сказал – не надо. Вообще-то он парень не бедный, просто не понтовый, – буркнул муж, забираясь в кровать.

Больше разузнать ничего не удалось, потому что Дим просто по-свински заснул.

До Праги мы добрались без проблем автобусом и пошли гулять. Мне очень понравился город. Первое, что мы увидели в современной его части, – это телевизионную башню. Башня ниже Останкинской, но зато по ней ползают толстенькие младенцы. Это совершенно фантастическое зрелище – вверх и вниз двигаются (не двигаются, конечно, но как будто), ползут детишки до годика, самого такого ползункового возраста – пухленькие, смешные. Допрошенный нами горожанин, мешая русские и английские слова, рассказал, что это проект какого-то художника – он сделал детишек для международной выставки как протест против абортов. А потом их поселили на башне. Надеюсь, ползунки улучшили демографическое положение в стране.

Старый город совершенно сказочный, особенно Йозефов квартал и переулочки в центре. И Град на горе, загадочной громадой возвышающийся на другом берегу реки. К нему приходится подниматься по ступеням, бесконечные лестницы – это как искус, как подготовка к той роскоши, что ждет внутри. Я с первого взгляда влюбилась в собор Святого Витта. Меня просто потрясли летящие ввысь каменные стены и арки и то, что камень собора серый, оптически увеличивает и без того немалое пространство. Витражи окон переливаются разноцветными сверкающими красками, пропуская в торжественное помещение столбы празднично радужного цвета. Мы залезли наверх, на одну из башен собора. Между прочим, 287 ступеней и ни одной площадочки, чтобы можно было хоть передохнуть, только узкая винтовая лестница. Но зато наверху располагается роскошная смотровая площадка, и мы, обходя ее по кругу, рассматривали лежащий внизу город.

Еще на соборе есть так называемые Золотые ворота – красивая вещь, но я не поняла, почему они ворота, если располагаются на высоте больше человеческого роста от земли? Может, там раньше еще лестница была? А вот справа от них роскошный портал, украшенный мозаикой; теплый, золотой фон и фигурки людей – все вместе производит потрясающее впечатление благодаря необычной цветовой гамме и сказочному материалу. Лариса, которая прежде бывала здесь на экскурсии, просвещала нас периодически. Так вот она сказала, что стеклышки для мозаики делались в Венеции.

Город Прага очаровывает, хочется ходить и бродить по нему, встречая рассветы на мосту через Влтаву, следя, как сумерки поглощают узкие улочки, читая местные сказки и легенды в теплых и вкусно пахнущих кофейнях за маленькими столиками.

Вот Златая улочка Пражского града. Маленькие смешные домики, где располагаются исключительно сувенирные лавки. Чувствуешь себя великаном, настолько малы тут домики. Говорят, раньше здесь жили алхимики и кому-то из них даже удалось превратить свинец в золото. Когда король попытался лишить мастера его открытия, тот вылил все золото в колодец, что в одной из башен. Башен здесь много, так что золото ищут до сих пор. А в конце улочки стоит заколдованный дом у последнего фонаря, видимый только в солнечные дни, да и то счастливцам. Днем на его месте лежит большой серый камень, а под ним клад. В это трудновато поверить, особенно когда толпа туристов сплошным потоком шествует по этой самой улочке и все домики как на ладони. И в то же время внутри живет уверенность, что если бы только оказаться здесь в туманный вечер или на рассвете, когда рассеивается утренняя дымка, то только мне удалось бы отыскать тот камень и увидеть заколдованный дом, и шаги глухо отдавались бы от стен, и чье-то дыхание пугающе слышалось за спиной. А фонарь покачивался бы на ветру и бросал неясные блики на серый камень... или серый дом... И что за клад может лежать в месте, к которому, по поверью, очень неравнодушен Сатана?

А в конце улочки стоит на четвереньках бронзовый человечек и на спине держит огромный череп. Ничего не могу сказать о значении этого памятника. Но туристы, преисполненные оптимизма, превратили его в очередной символ и радостно натирают человечку его мужское достоинство, уверяя друг друга, что это приносит удачу. Так что памятник коричнево-зеленоватый, а вот его меньшая часть сияет, отполированная множеством рук. Череп завистливо скалится.

Мы пили горячее вино на Староместской площади, где находятся знаменитые часы с фигурами (типа тех, что у нас на театре Образцова, только у нас зверюшки, а тут смерть с косой, купец, рыцарь). У них даже есть имя – часы зовут Орлой. Торговец, разливая пряное вино в стаканчики, хриплым шепотом посоветовал нам быть осторожнее: здесь, мол, бродит призрак мастера, который эти часы сделал. Мастера, как водится, ослепили, чтобы он не смог повторить шедевр, и теперь он периодически подкрадывается к людям, чтобы услышать, восхищаются ли они его творением. Мастера я не заметила, зато увидела карманников, действия которых были весьма очевидны и незатейливы. Один прыгал, радостно вскрикивая и размахивая руками, толкал локтями туристов, чтобы те разделили его восторг, второй в это время быстро извлекал бумажник из сумки или кармана зеваки.

Уже вечерело, когда мы пошли в Йозефов – еврейский квартал Праги. Здесь собраны синагоги, и даже есть очень старая, где читал Тору раввин Лев Бен Бецалель. Желая помочь жителям своего квартала, замученным работой, он создал глиняного человека – Голема. Голем был чем-то вроде робота: он следил за чистотой, таскал тяжести и так далее. Вечером раввин вынимал у него изо рта свиток с оживляющим заклинанием, и робот, то есть Голем, отключался. Но однажды один из учеников раввина, желая похвастаться, взялся оживить Голема. И все шло неплохо, пока не зашло солнце. Ночью Голем, у которого нерадивый ученик забыл вынуть блок питания, то есть свиток, сошел с ума и принялся крушить все вокруг. Пришлось звать Бен Бецалеля, и тот усмирил чудовище, но, опасаясь повторения прискорбного инцидента, сломал свое творение. Говорят, остатки Голема до сих пор хранятся в подвале одной из синагог.

Мы добрели до Старого еврейского кладбища, и, хоть мне и было страшно, я хотела сходить взглянуть на могилу раввина Лева, но Дим, увидев цену за вход, уперся.

– Пусть им кассу делают американские и израильские туристы, – буркнул он. – Что ты там не видела?

Мы препирались, и вдруг проходивший мимо дедок в котелке и с пейсами сказал:

– Ай, и почему вы ссоритесь? Хотите, чтобы настал конец времен?

Мы вытаращились на него. Он поманил нас за собой и буквально в нескольких шагах от кладбища показал нам дом и часы на нем. Часы были какие-то странные – вместо циферок непонятные буквы, да и время как-то не совпадало с настоящим. Сумерки сгущались, мы пытались изо всех сил разглядеть циферблат, а дедок, грозя нам узловатым пальцем, вещал:

– Не ссорьтесь, молодые люди, ибо ваша злость и печаль делает воздух темнее и приближает конец дней.

– Вот именно мы его и приближаем? – саркастически вопросил Дим.

Я ткнула его локтем в бок, мне не хотелось, чтобы он спугнул старика, тот был ужасно живописным и, вполне вероятно, немного сумасшедшим.

– Все мы в ответе за наш мир. Видите эти часы? Цифры написаны на иврите, ибо в священном языке цифра всегда еще и буква, а буква – всегда слово, а слово – это мысль, а мысль – это движение, а движения меняют мир. Эти часы идут назад.

– Назад? – Я разглядывала темный циферблат. Секундной стрелки не было, поэтому так сразу трудно понять, сочиняет дед или нет.

– Назад, назад, они идут к началу времен, и каждое наше действие ускоряет процесс. И однажды круг замкнется.

– И наступит конец? – спросил Дим.

– Наступит начало, – отозвался дед.

Мы недоверчиво разглядывали часы, а когда обернулись – старик куда-то пропал.

Муж непочтительно отозвался о нем как о старом сумасшедшем, а я думала: вдруг это кто-то мудрый, как раввин Лев?

Я сразу поняла, что сюда обязательно нужно вернуться, что это прекрасное, волшебное место. И когда мы проходили по Карлову мосту, незаметно нашарила в кармане монетку – рубль, честно сказать, – и бросила ее в воду. Дим, конечно, увидел, хмыкнул и покровительственно чмокнул меня в нос. Потом мы углубились в путаницу переулочков, пили горячее вино с пряностями, и я была уже пьяна, потому что, когда мы проходили мимо салона татуировок и Ник вдруг заявил, что он давно собирался себе сделать картинку, так почему бы не сейчас, я начала вязаться к Диму и требовать, чтобы он тоже сделал себе татуировку. А я хочу браслетик на предплечье, такой – с листочками и цветочками. Дим сперва смеялся, а потом, когда я стала настаивать, просто рявкнул на меня, и я обиделась, даже слезу пустила. Он покачал головой и через некоторое время, когда вино несколько вымерзло, мне даже стало стыдно за мою выходку. Хотя, если честно, я не понимаю, что тут такого. По-моему, хорошая татушка – это очень даже стильно. Я же не призываю его накалывать дурацкие лозунги или там черепа какие. Но вот дракончик небольшой – это мило. А имя любимой женщины – так даже лестно.

Бродя по городу, мы разделились. Пока целовались в каком-то уютном уголке – помирились. А возле Карлова моста опять набежали на Никиту с его девицей.

– Мы вам звоним, а вы не отвечаете! – возбужденно затарахтел Ник. – Пошли ужинать, мы тут такое местечко нашли – класс.

– Местная кухня? – осторожно спросил Дим, который вообще-то покушать любит очень.

– О да! Есть такое блюдо – баранья нога... а есть мясная тарелка, там и баранина, и свинина, и кролик...

Дим оживился и потянул меня за собой.

Ресторан оказался в подвале. Спустившись на немереное количество ступенек, мы оказались в зале с закопченным низким потолком. Горели свечи, их было великое множество, даже на краях ступеней. Они горели долго, и новые свечи втыкались в горку воска, оставшегося после сгоревшей ее предшественницы. Столы и лавки были грубо сколочены из тяжелых досок. Кроме того, здесь же имелись бочки в качестве маленьких столиков и бочонки пониже, на которых посетители сидели. Пока мужчины роняли слюни на обширное меню, я с любопытством озиралась. Официанты-мужчины носили что-то вроде живописных пиратских рубищ – узкие штаны и рубахи с широкими рукавами, широкие кожаные ремни и банданы на голове. Женщины были в юбках по колено и корсетах со шнуровкой, затянутой так, что даже самый скромный бюст казался весьма солидным. Кое-где в помещении стояли странного вида вещи, например большие металлические клетки и здоровенное колесо, вызвавшее в памяти неприятное слово «дыба». Что-то подобное я видела на картинке в учебнике истории или в кино. Я чувствовала, что есть мне уже не хочется, а потому заявила Диму, что буду пробовать из его тарелки. Народу набилось довольно много, наши тоже все подошли, привлеченные воплями Ника, который азартно орал в трубку:

– Мы уже ужинаем, тут такое мясо! А антураж!

Дым висел под потолком, народ курил, чадили бесчисленные свечи. Потом вдруг откуда-то понеслась музыка, и в помещение вломились трое ребят в костюмах палачей. По крайней мере, я так поняла, что это были именно они: кожаные штаны, голые торсы и капюшоны с прорезями для глаз. Они волокли двух полуголых девиц, которых без особых церемоний затолкали в клетки, где те и принялись извиваться под музыку. Дюжие молодцы застыли в проходах, время от времени вытягивая кнутом по прутьям клеток. Уж не знаю, доставал ли кнут до девиц, но визжали они очень натурально. Едва мы успели хоть немного свыкнуться с этим зрелищем, как в зале появились новые персонажи: горбунья, одетая в живописные лохмотья, и карлик в колпачке. Они предлагали всем желающим сыграть в кости. Рядом с нами гудела группа здоровых ребят, я так поняла, что это шведы или еще кто из северных народов. Горбунья долго жестами объясняла им, что ежели они выиграют, то смогут подойти к клетке с девушкой и сорвать с нее ту часть одежды, до какой дотянутся. А если проиграют – то будьте добры на дыбу. Один из шведов согласился. Зал замер, музыку сделали тише, и даже стук костей, выброшенных из кожаного стаканчика на стол, был слышен совершенно отчетливо. Швед проиграл. И палачи поволокли его на дыбу. Мужика привязали и принялись медленно вращать колесо. Думаю, боли он особой не чувствовал, но вряд ли ему было приятно крутиться вниз головой под свист друзей и остальных посетителей ресторана.

Пока палачи отвязывали невезучего игрока и вели его к столу, карлик нарисовался у нашего стола и принялся потрясать стаканчиком для костей.

– Нет-нет! – дружно воскликнули я, Маша и Лариса – получилось весьма громко.

– Да! Да! – завопили Мишаня и Ник.

В результате Ник отправился на дыбу, причем вырывался он самым натуральным образом, и ребятам пришлось с ним здорово повоевать. А Мишаня, плотоядно улыбаясь, обходил клетку, где от него шарахалась девица, завернутая в многочисленные лохмотья.

– Слева заходи! – вопили Дим и Платон, перебивая друг друга. – За юбку хватай!

Но хитрый Мишаня, сделав обманное движение, которое заставило девушку шарахнуться к прутьям, вспрыгнул на ближайшую скамью и, сунув руку сквозь решетку, рванул на себя бретельку, в результате чего девица оказалась топлес. Народ взревел и наградил умельца аплодисментами. Только я успела подумать, что наблюдается некий дисбаланс в интересах полов, как ту же мысль озвучила весьма солидного возраста фрау. Хлопнув пивной кружкой об стол, она принялась популярно объяснять горбунье, что девчонки в клетках ее интересуют мало, а вот палач, например, нравится ей гораздо больше.

Ведьма понятливо закивала, крикнула что-то палачам, и они приволокли немке весьма симпатичного молодого человека. Одет он был в набедренную повязку и кожаный ошейник. Не успела я удивиться – снимать с парня явно нечего, – как Платон перевел нам, что он будет прислуживать той, которая выиграет.

– В каком смысле? – поинтересовалась Лариса.

– Ну, не знаю. Вино там подавать, наверное.

Мы с любопытством таращились на немку, стукнувшую кружкой об стол. Она, само собой, выиграла и нашла молодому человеку весьма, на мой взгляд, странное применение – заставила его опуститься на четвереньки, поставила ему на спину пепельницу и кружку с пивом и осталась очень довольна таким необычным столиком.

На следующий день мы опять поехали в город, только сначала выписались из гостиницы. Думаю, хозяин был вполне удовлетворен суммой компенсации за битые стекла, потому что провожали нас душевно и звали приезжать еще. На вокзале мы закинули вещи в камеру хранения и пошли бродить по городу, на этот раз как-то естественно разделившись на парочки.

Должна сказать, что местное горячее вино – жутко коварная вещь. Я пила его за обедом, потом – еще стаканчик, а потом, кажется, еще. Оно вкусное и горячее, пьется просто как компот. Но по мозгам ударяет довольно сильно. Короче, пока Дим выбирал в лавке какие-то сувениры для своей мамочки, я углядела напротив очередной салончик, где предлагали сделать татушки, и опять начала к нему вязаться. Муж высказался в том смысле, что есть масса более интеллектуальных способов подчеркнуть свою индивидуальность. Вот хотя бы научиться программировать на простейшем уровне.

Я обиделась. Значит, я недостаточно интеллектуальна для его высочества? Да сам ты простейшее! Программер чокнутый! И подарки он, видишь ли, маме выбирает! Я, может, тоже хочу! Короче, я выкатилась из лавочки злая-презлая, продавцы и Дим с опаской смотрели мне вслед. Но не могла же я отступить. Я прямым ходом зарулила в салон и потребовала альбом с татуировками. Тут же нашелся милый мальчик, прилично говорящий по-русски. Он разливался соловьем, но у меня все же хватило ума ограничиться временной татушкой. Парни пожали плечами и сдали меня девице, которая по-нашему не понимала, но зато быстро и чисто нарисовала мне на коже предплечья браслетик с листочками и цветочками. Получился он, на мой взгляд, совершенно замечательный, прямо жалко было одеваться – так хотелось похвастаться. Однако, покинув салон, я обнаружила исчезновение гораздо более важного элемента – Дим куда-то ушел! Без меня! День просто померк. Ну что же это такое? Мне что, теперь ничего нельзя без предварительного согласования? Хоть бы позвонил и сказал что-нибудь! Где вот я теперь его искать буду? Я оглянулась. Так, кажется, это недалеко от еврейского квартала. Ну и куда бы мне податься? В принципе я и без мужа неплохо время проведу – пока еще не темно, схожу в синагогу – в жизни не была, интересно ведь.

Улица вдруг наполнилась шумом. Я торчала на тротуаре, жмурясь от низкого солнца и с интересом глядя в конец переулка. Вот выскочил человек, за ним еще, в руках у некоторых колыхались флаги, к моему несказанному удивлению – со свастикой. Открыв рот и не в силах вернуть челюсть на место, я смотрела, как на улицу вываливаются – словно пауки или скорпионы из перевернутой банки – крепкие молодые люди в черной одежде. Они что-то недружно скандировали и шли кто в лес, кто по дрова, потом вдруг начинали печатать шаг, и ладони взлетали вверх в хорошо знакомом по фильмам нацистском приветствии. Первой моей мыслью было, что это кино. Город – идеальная декорация, и какой-то энтузиаст-режиссер выгнал второго января на улицы массовку, чтобы отснять нужные сцены. Однако нигде не было видно машины с орущим в мегафон гением и кинокамер. Зато лица парней являли целую гамму чувств: от злобы до пьяноватого веселья. И тогда мне стало страшно.

– Туська! Танька!

Я закрутила головой – на другой стороне улицы маячил Дим. Я замахала ему рукой изо всех сил, но толпа уже разделила нас. Я вжалась спиной в стену дома, не зная, куда деваться от взглядов распаленных юнцов. Двое из них отделились от толпы и направилась ко мне. Я попыталась нырнуть обратно в салон, но двери были уже заперты, а когда оглянулась... впрочем, я поняла, что они уже за моей спиной, еще раньше – по их тяжелому дыханию, запаху спиртного и пота. Боже, от них разило, как от свиней! Я отмахивалась изо всех сил, не давая себя лапать, и вдруг за их спинами возник Дим. Как-то он все же переплыл реку черных пауков, текущую по улице. Дим схватил за плечо одного из уродов, которые меня доставали, и въехал ему в челюсть. Потом, не теряя времени, пнул по яйцам второго, схватил меня за руку и рванул бегом вперед по улице. Толпа взвыла, и я поняла, что сейчас нас будут убивать. Но из-за угла навстречу нам вынеслись юноши с палками и дубинками, кое у кого были смешные пейсы или кипы[1] на макушках. Мы проскочили мимо них, с облегчением слушая нарастающий вой полицейских сирен. Дим дернул дверь кафе, мимо которого мы пробегали, но оно тоже оказалось закрыто. За дверями, прижавшись к стеклу, стояли официантки и с интересом смотрели на нас. Только тут я поняла, что опять реву, но сделать ничего не могла. Я чувствовала, что толпа сзади, что немногочисленные еврейские мальчики не сдержат бритых бугаев, а полиция только разворачивается в близлежащих переулках. Дим коротко глянул через плечо, и я видела, что он тоже напуган безысходностью нашего положения. И тут дверь кафе распахнулась, высунувшаяся девица залопотала что-то по-чешски, призывно размахивая руками.

Дим втащил меня в кафе и потянул в глубь помещения. Тут оказалось немало посетителей: люди сидели за столиками с видом пассажиров, застрявших в аэропорту, пережидали суровые погодные и политические условия. Они немного на нас поглазели, но потом перестали, и я поревела от души, прижавшись к плечу Дима.

– Я так боялась, что они тебя убьют... они такие злые... – бормотала я.

– Ничего, ничего, Туська, все кончилось, сейчас чайку попьем. Или давай возьмем тебе горячего вина... – утешал меня Дим.

– Ох нет, вот вина, пожалуй, больше не надо. Я от него глупею. Рвану опять куда-нибудь самоутверждаться, а там, там... Голем вот вылезет. И придется тебе опять меня спасать.

Тут к нам подошла девушка – та, что открыла дверь. Посмотрела на меня, покачала головой:

– Пойдем ко мне. – Она говорила с акцентом и местами неправильно, но понять было можно. – Тебе нужно причесаться и умыться.

За стеклами витрин как раз развернулось сражение между полицией и неонацистами. Мне было страшно и не хотелось слушать крики, а потому мы последовали за девушкой в квартиру над кафе.

Руфь – так звали официантку – оказалась настоящей болтушкой. Она усадила Дима в гостиной и принялась хлопотать надо мной, не умолкая буквально ни на минуту. Через некоторое время мы уже знали, что она дочь хозяина кафе. Ее папа еврей, а мама была русской, поэтому она, Руфь, так замечательно говорит на нашем языке. А вот жених ее немец, и скоро она станет фрау. Ой, вы тоже жених и невеста? Как это здорово! А кольца уже купили? А жить где будете? Я не хочу оставлять папу одного, но Янош такой энтузиаст, он не сможет и не захочет работать в кафе. О! Янош! Он самый замечательный! Представляете – он историк! Они с папой прекрасно ладят друг с другом, потому что папа тоже обожает историю. По молодости даже мечтал стать вторым Шлиманом и ездил в Египет. Но ничего не нашел, хотя до сих пор мечтает раскопать хоть что-нибудь. Ну как? Может, все же вина? Нет? Тогда кофе!

Руфь с гордостью сообщила нам, что они с Яношем поедут в свадебное путешествие в Италию – по местам, описанным в модном романе «Ангелы и демоны». Тур так и называется – «Маршрут Дэна Брауна». А вы уже решили, куда поедете? Нет? Не хотите с нами? (Само собой, мы бы хотели, но деньги! Вернее, их отсутствие.) Ну, тогда в другой раз.

Мы пили кофе и болтали до тех пор, пока на улице все не успокоилось. Через час мне уже казалось, что я знаю Руфь сто лет, мы просто ненадолго расставались и теперь вот опять встретились. Она оказалась очень милой и доброй. На прощание мы обменялись телефонами, адресами электронной почты и клятвенными обещаниями звонить и писать.

Вот так мы съездили в Прагу. Перед отъездом даже в магазин успели – купили нам разноцветную стеклянную тарелку – на стену дома повешу, будет красота! Ой, а про татушку я только дома вспомнила – Дим сначала разозлился, но потом, когда я все же сказала, что она временная, дуться перестал.

Чего-то у меня начался предсвадебный мандраж. Утешаться я побежала, само собой, к Светке. Сидела на кухне и канючила:

– Ну, я чего-то не знаю... а вдруг мы торопимся? Согласись, все как-то очень быстро случилось. Встретились и чуть ли не с разбега женимся. Вот нормальные люди сначала некоторое время проверяют свои чувства...

– Ага, то-то ты прилетела в Москву как ненормальная.

– Ну... Вот я и говорю – может, это на меня затмение нашло?

– Туська, что ты мелешь? – Светка опасливо покосилась на пол спальни, где в художественном беспорядке дрыхли застигнутые послеобеденным сном дети, и понизила голос: – Какое затмение? Влюбилась ты, вот и все. И если ты себя ненормальной считаешь, то как же меня назвать? Вспомни, я за Николаем из дома ушла в чем была, никого не спрашивая.

– Ну да... но ведь не срослось у вас с Николаем.

– Это потом. А сперва... Ты не представляешь, Туська, какой это был полет, такой... И я не жалею, ни о чем не жалею... – Некоторое время Светка смотрела в окно и улыбалась, вспоминая, должно быть, то время. – Дим тебя любит, ты его тоже – чего еще-то?

– Ну...

– Баранки гну! Не хочешь – не ходи замуж. Кто тебя заставляет? Взрослая жизнь замечательна тем, что ты можешь делать все, что хочешь. А если не хочешь – вот тогда можно сослаться на обстоятельства и прочие объективные причины. Если есть такая цель – давай найдем объективные причины, почему тебе не надо замуж за Дима.

– Но-но. – Я даже отодвинулась от подруги немного. – Не надо мне причин. Я так... нервничаю что-то.

– А ты расслабься. Наша жизнь – это пазл. Она состоит из кусочков. Чем больше правильных, родных тебе фрагментов ты сумеешь поставить на место – тем счастливее станешь.

Я обдумала эту забавную метафору и решила, что Дим вполне на месте будет в мозаике моей жизни. Более того, он ее весьма оживит и украсит. Итак, решено – выхожу замуж!

Сегодня у меня произошла неожиданная встреча.

– Таня! Татьяна!

Я вздрогнула, вынырнула из своих мыслей и сфокусировала взгляд на серебристой иномарке, замершей у тротуара. Тонированное стекло скользнуло вниз, и на меня уставилось смутно знакомое лицо.

– Троллейбус идет, садитесь скорее!

Провожаемая завистливыми взглядами оставшихся мерзнуть на остановке граждан (я успела заметить, что это был не мой троллейбус), я плюхнулась на сиденье, ловко закинув сумку назад.

– Здравствуйте, Сева!

– Здравствуйте, милая Танечка. Куда же вы направляетесь в такой ненастный день?

– Да так, дела. – Я лучезарно улыбалась, лихорадочно соображая, что бы такое соврать. Дело в том, что направлялась я в спортзал – Светка договорилась с менеджером, что этот месяц по ее абонементу буду заниматься я. Черт ее знает, как подружке все удается, но она здорово меня выручила. Впрочем, сама Светка считала, что она проявила слабость, согласившись потакать моей дури. Наверное, на нервной почве перед скорой свадьбой меня одолел комплекс неполноценности. Я вдруг решила, что растолстела (если честно, то на полразмера да). И вообще мне не хватает тонуса.

– Какого тонуса тебе не хватает? – закатывала глаза подруга. – Я как вечером ни позвоню, ты либо вообще не подходишь, либо пыхтишь в трубку, как кролик, который сама знаешь чем занимается.

– Это другой тонус.

– Ну конечно! Именно он-то и есть самый лучший для фигуры и самочувствия.

Но я ныла и куксилась, и Светка выдала мне свой абонемент, заявив, что ей сейчас все равно некогда, а вот через пару месяцев они наймут няню и жить станет легче. На мой взгляд, жить ей станет легче, только если удача пошлет ей Мэри Поппинс, но я промолчала и с благодарностью взяла карточку. И вот теперь столько раз в неделю, сколько позволяли дела, я плавала и потела на кардиотренажерах. И должна отметить, чувствовала себя лучше. Но не рассказывать же все это мило улыбающемуся молодому человеку, с которым мы всего лишь шапочно знакомы. Более того, я испытывала весьма понятное смущение и скосила глаза, пытаясь разглядеть себя в зеркальце бокового вида – прилично ли выгляжу?

Ведь Сева не просто симпатичный – даже более чем – парень, он снимается в кино. Да, актер он начинающий, и в его послужном списке значатся пока лишь две рекламы и несколько эпизодических ролей в телесериалах. Но служит он в театре Калягина и вообще... Вот у вас много знакомых актеров? А молодых и дико сексуальных?

Он живет в том же доме, где раньше жил Дим (а теперь его мама), и они даже учились в одной школе – Сева на год старше. Он помогал Диму перевезти часть его вещей от мамы и даже презентовал новоселу милый торшерчик и комнатное растение в огромном горшке – подозреваю, что оно ему просто надоело. Поскольку избытком мебели мы не страдаем по сей день, растение спокойно заняло целый угол и, судя по роскошным зеленым листьям, отдаленно напоминающим кленовые, чувствует себя прекрасно.

– Так куда же вы едете, Танечка? – спросил мой любезный извозчик.

– Ну-у. – Что же это я торможу? У меня есть прекрасный предлог ехать в любую часть города! – Я хотела заехать в несколько салонов, присмотреть свадебное платье.

– О-о! Платье для невесты едва ли не самое важное. А вот кстати, тут неподалеку есть милый магазинчик. – Он свернул налево, явно направляясь по какому-то конкретному адресу.

– Ой, Сева, мне так неловко. Вы из-за меня потеряете время...

– Да я сейчас не особо занят, так почему не помочь невесте старого друга? – Сева мимолетно сверкнул на меня улыбкой и восхитительно-синими глазами, и я почувствовала предательскую дрожь в коленках. Но ничего тут стыдного нет! Естественная реакция молодой здоровой женщины на красивого мужика.

Между тем Сева припарковал машину в одном из переулков. Я замешкалась, застегивая куртку, а он галантно распахнул дверцу и подал мне руку:

– Прошу.

Магазинчик оказался ателье. Как я поняла из быстрых пояснений моего спутника, здесь одевается часть богемы, а также кое-что шьется для нужд кинематографа и рекламы.

– Сева, тут, наверное, очень дорого, – прошептала я.

– Никто не заставляет покупать. Но если вы померяете несколько вещей, то хотя бы поймете, что именно вам идет. Знаете, это очень важно – найти свое платье, а не просто белый чехольчик с рюшечками. Мастера видят фигуру и смогут вам помочь с выбором. Кстати, я тоже способен кое-что посоветовать – актер как-никак, а в нашей профессии платье – вещь далеко не последняя. И вот еще что, давай на «ты» – так проще, да и, представив тебя близкой подругой, я смогу выторговать приличную скидку, если ты все же решишься покупать. Ну что, Танечка, согласна?

Я благодарно кивнула, Сева обнял меня за плечи, и мы вошли в просторный зал, залитый светом. Через полчаса мне хотелось смыться отсюда и больше никогда не встречать Севу. Бедные актрисы и модели! Если им приходится выдерживать это каждый день, я готова трудиться офис-менеджером и дальше.

Две тетушки загнали меня в примерочную – просторную комнату со множеством зеркал, раздели до белья и, беззастенчиво комментируя имеющиеся и вымышленные недостатки моей внешности, принялись меня крутить и так и этак, что-то надевая, тут же снимая, даже не дав толком взглянуть в зеркало. Периодически в примерочную – слава богу, хоть Сева сюда не влез – заскакивал тщедушный дядечка в голубых джинсах с художественно выбритой щетиной, критически меня осматривал, тянул недовольно «Да-а» или что-то столь же неопределенное и убегал за новой порцией вещей. В конце концов меня засунули в какие-то кремового цвета кружева, затянули сзади шнуровку так, что я едва могла дышать, зачесали наверх волосы, и одна из тетушек попыталась напялить на меня шляпку. Я злобно зашипела, и она отступила. Потом меня вытолкнули за занавеску.

Я поискала глазами Севу, но его видно не было.

– А где Севочка? – заголосил выбежавший следом за мной тщедушный дядечка.

– В цех побежал, что-то ему в костюме к ролику не понравилось, – донесся откуда-то голосок.

– Ах! – Дядечка унесся прочь, а я подошла к зеркалам и принялась рассматривать себя любимую.

Платье было роскошным. Этого отрицать я не могла – кружева, мягкие линии. Но как-то я не так себе представляла мой свадебный наряд.

– Где-то я видела похожее платье, – пробормотала я.

– Рекламный ролик зефира, – произнес из ниоткуда тоненький голосок.

Я испуганно поозиралась, потом спросила:

– Вы сверчок?

– Чего?

– Ну, помните в сказке про Буратино – там был такой мудрый сверчок, он все знал, но был такой маленький, что Буратино долго не мог его разглядеть.

– Смешно, – печально констатировал голосок, и ближайшая вешалка с платьями отъехала в сторону. Там обнаружилась худенькая девушка. Она сидела на полу и что-то быстро и ловко то ли шила, то ли подшивала. Обрабатываемое изделие висело на вешалке.

– Простите, я вас правда не видела.

– Знаю. Меня Никой зовут.

– Таня. Какое у вас имя красивое.

– Вообще-то оно не мое. Я по паспорту Мария. Но здесь, знаете, старшие любят орать «Машка, туда!», «Манька, подай!». Чувствуешь себя крепостной. Вот я и сказала, что я Ника. Попробуйте из этого имени уменьшительное сделать.

– Вы тут работаете?

– Да. Я заканчиваю Легпром, а тут вроде как на практике... ну и приплачивают мне, поскольку работаю, как дизель в Заполярье.

– Значит, вы будете модельером?

– Надеюсь. Уж в актрисы не возьмут, как Севочку.

– А при чем тут Севочка?

– А вы не знаете? Его мамаша деканит в Легпроме, и сыночек там учился. А потом как-то пришли со студии девочек в массовку набирать, а выбрали мальчика. Сева потом уж поступил куда-то там на актерский. Еще не закончил, кстати. А здесь он как дома, потому что местные тетки кто учился у его мамаши, а кто с ней работал.

– Понятно. Значит, это платье из того рекламного ролика про зефир?

– Ну да. Оно неплохое, просто даже шикарное... но вам не такое нужно.

– А какое?

Ника отложила в сторону иглу, встала и обошла меня кругом. Она оказалась совсем маленького роста и выглядела ужасно худой – как девочка-подросток. Светлые пушистые волосики торчали на голове пухом.

– А какая будет свадьба?

– Ну, какая? Обыкновенная. На экстрим денег нет, да и родители хотят соблюсти традиции.

– Ясно.

Ника скользнула куда-то за портьеры, потом позвала меня в примерочную. Когда я с ее помощью вылезла из зефирного платья, она протянула мне вешалку:

– Надевай.

– Но оно же красное! – опешила я, разглядывая платье. Оно было не просто красным – яркий, торжествующий цвет, нежная шелковистая ткань. Я вдруг представила лестницу в ЗАГСе и как спускаюсь по ней – в этом платье. И все – а главное, Дим – смотрят на меня снизу вверх открыв рот. А я такая красивая... Глаза защипало.

– Надевай быстро, пока они не вернулись, – заторопила меня Ника. – Цвет – не главное, надо фасон понять. Давай же!

Я надела платье. Да, это было оно – мое свадебное платье. Вырез лифа сердечком, открытые плечи, гладкий лиф, подчеркивающий стройность фигуры, и от бедер вниз нежно падающая невесомыми лепестками юбка, неровная и прекрасная, как платья героинь сказочного анимэ.

– А может, и ничего в красном? – пробормотала я.

– Снимай!

Испуганная ее тоном, я быстро скинула платье, и Ника утянула его куда-то прочь. В примерочную заглянула тетка и пообещала, что мы продолжим минут через пять. Я мило заулыбалась и заверила ее, что не спешу.

Когда тетка сгинула, я оделась, вышла из примерочной и позвала:

– Ника! Вы где?

– Все там же. – Она опять сидела на полу, как ни в чем не бывало обметывая подол платья.

– Ника, сколько стоит это платье?

– Не продадут. Это для одной ведущей на какое-то очередное шоу. Если только потом. Но думаю, на него уже очередь.

Я расстроенно молчала.

– Не печалься, девица, – хмыкнула Ника. – Хочешь, сошью такое же?

– А ты сможешь?

– Чего же нет? Выкройки – вон они, да я сама их и делала. Ткань, конечно, купим белую и можно немного с муаровым рисунком, потому что на белом такой крой позволит дать теневой узор... богаче будет выглядеть. Размер твой. Так что сошью. Тебе когда надо?

– К тринадцатому февраля.

– Ну, успеем. Сколько денег на ткань дашь?

– Не знаю. А сколько ты возьмешь за работу?

– Столько же, сколько будет стоить ткань.

– Слушай, давай поговорим где-нибудь еще. – При мысли, что сейчас вернутся Сева и тетки и на меня опять будут что-то мерить, мне становилось дурно.

Ника кивнула, мы с ней обменялись номерами телефонов, и я, подхватив сумку, сбежала.

Ура, у меня будет красивое платье. Фату я покупать не буду, куплю заколки красивые или цветочки какие-нибудь в волосы.

На следующий день Сева позвонил чуть ли не с утра:

– Танечка! Куда же ты вчера пропала? Право, мне было так неудобно, Лидия Ивановна и Борис Никитич так старались, подобрали вам наряды, а Золушка наша убежала.

– Прости меня, Сева, я как-то не думала, что процесс так затянется. На работу нужно было срочно. И вообще.

– Может быть, сегодня повторим наш поход уже без спешки?

– Ой, спасибо, сегодня я не могу.

– Тогда давайте завтра.

– Сева, спасибо тебе большое, но мне, право, неловко. И еще я уже почти договорилась с подружкой, и она сказала, что сошьет мне платье.

– О, ну раз подружка... а знаете, у меня есть чудесный альбом свадебных нарядов. Хотите, принесу?

Отказаться было невозможно. Платье платьем, но ведь еще и на голову надо что-то стильное придумать. И вообще, альбом свадебных нарядов – это красиво и шикарно. Мне ужасно хочется, чтобы было красиво. И чтобы подготовка к свадьбе доставила мне удовольствие. Я довольно часто наблюдала за однокурсницами и подружками, которые ходили в невестах и готовились к свадьбе, и твердо уверилась, что, по большей части, это мероприятие приносит лишь многочисленные хлопоты и очень мало радостей.

Мы встретились в кафе в обеденный перерыв, и Сева уговорил меня заказать пирожное и капучино. Мило так поболтали, посидели. Все-таки он удивительно приятный человек. А уж внешность – я видела, как на него женщины в кафе смотрели. Если бы это был мой мужчина, я, наверное, извелась бы от ревности, а так даже приятно сознавать, что пребываю в компании такого роскошного экземпляра. Самое смешное, что альбом он забыл. Вернее, пакет принес, но, когда стал доставать, выяснилось, что это художественный альбом Врубеля. Сева долго сокрушался, что перепутал сумки, клялся позвонить и привезти альбом в ближайшее время. Я совершенно не чувствовала обиды или досады. Сказала, что буду ждать звонка, и побежала на работу. Там ко мне с ножом к горлу пристала Елизавета – с кем это я была. Оказывается, она забегала на кофеек в ту же кафешку, но я ее не заметила.

– Немудрено, – фыркнула коллега. – Ты смотрела только на своего красавца. И правда, роскошный мальчик, мне только кажется, что я его где-то видела.

Я сказала – знакомый. Начинающий актер.

– Знаем мы этих знакомых, – усмехнулась Елизавета. – Больно красив парень, просто картинка.

Ромиль, который быстро хомячил какой-то полуфабрикат, глянул на меня с прищуром, но ничего не сказал. За Ромилем вдруг обнаружился Ежик, который, вжавшись в уголок, дожидался своей очереди к микроволновке и решил почему-то поучаствовать в обсуждении моей личной жизни.

– Такой темноволосый, в черном пуховике? – спросил он с интересом.

– Нет, – удивленно отозвалась Елизавета.

– Значит, это не ее парень, – уверенно констатировал Ежик. – Ее хахаль (и где слов-то таких набрался, гений наш компьютерный) такой темный, кожа смуглая и без понтов... обыкновенный, в общем.

– А ты-то откуда знаешь? – спросил Ромиль.

– А я видел, он приходил как-то. Они на кухне трахались.

Ромиль подавился сандвичем, и покрасневшая, как девочка, Елизавета застучала по его широкой спине. Я покрутила пальцем у виска, многозначительно глядя на Ежика, а тот недоуменно пожал плечами и вопросил:

– А чего я сказал-то?

На Ежика я обиделась, Гена меня достал, Ромиль ухмылялся, встречаясь со мной в коридоре. Короче, существование стало абсолютно невыносимым, и я смылась с работы пораньше. Позвонила Нике, она велела приезжать в Дом ткани посмотреть материал. Ткань мне понравилась – муаровые разводы по нежно-белому шелку. Мы любовались цветом и фактурой, гладя отрез. Потом Ника принялась что-то подсчитывать, шевеля губами, а я покорно ждала приговора, соображая, сколько денег у меня на карточке и где тут банкомат, если наличных не хватит.

– Девочка, отойди отсюда! Небось руки дня два не мыла! – раздался за спиной визгливый голос.

Я обернулась. М-да, пережитки советского прошлого неуничтожимы. Наверное, оно кончится только тогда, когда умрет последний человек, заставший в сознательном возрасте жизнь в совке. Ох, не зря Моисей водил свой народ по пустыне, ожидая, пока вымрут все, помнившие рабство. Так и у нас – совковое хамство неуничтожимо, особенно в работниках торговли и всяких учреждений типа ЖЭКа, собеса. Светкина мать, Настасья, работала как раз в ЖЭКе. Помню, как она жаловалась моей маме:

– И что за народ у нас такой? Нет, ты представь: время без двадцати, я уж и губы накрасила, и сумки собрала, а он прется, козел какой-то, и еще счастливый такой: «Милая, я, – говорит, – успел! С работы пораньше убежал и поспел за справкой». А я ему – ни фига ты, дружок, не успел, потому как я сейф уже закрыла, все опечатала и ради тебя корячиться тут не стану. Так что ты думаешь? Скандал устроил! Начальство требовал.

Мать слушала молча, но я прекрасно знала, о чем она думает. И как Настасья не понимает, что и мы так же убегаем с работы, стараясь успеть, а нарываемся на таких, как она. Сочувствовать как-то не хотелось. И теперь здесь, в Москве, я встречаю тот же неистребимый совок. Ну вот сколько лет эта мегера здесь работает? Наверняка много. И всю жизнь разговаривает с покупателями голосом тетки, которая буквально сидит на дефиците. Вот что мы ей сделали? Выглядим непрезентабельно? Посмотрела бы она на нашего шефа, который иной раз приезжает на работу на мотоцикле, покрытый грязью и пылью. А ведь богатый, между прочим, человек. Я бы даже сказала – очень богатый. Может, мы с Никой миллионерши инкогнито. Я бросила взгляд на модель ера. Та сжалась, втянула голову в плечи и, по-моему, забыла не только о том, что она там считала, но и как ее зовут. Не-ет, так не пойдет. Мне нужно, чтобы Ника соображала при расчетах, а то купит ткань не на платье, а на купальник. Я разозлилась. Повернулась к тетке, сделала надменное лицо (копировала Елизавету, как-то видела, как она разговаривала с неугодным подчиненным):

– Позовите управляющего.

– Чего? – Тетка вытаращила глаза.

– Управляющего, – не повысив, а, наоборот, понизив голос, произнесла я, глядя на нее с плохо скрытым злорадством. – Мы из программы проверка качества, и наше задание – оценивать качество обслуживания в различных торговых предприятиях. Как я поняла, у вас тут и оценивать нечего, потому что качества нет. Мы сейчас это зафиксируем в протоколе, руководство подпишет, а через три недели программа пойдет в эфир по «Первому каналу». И знаете что? – Я наклонилась к тетке, глядя в ее расширенные глаза. – Эту программу нам заказали хозяева нескольких магазинов. Решили, что город должен по уровню обслуживания соответствовать Европе.

– Так что всех старых страшных дур уволят без выходного пособия и наймут молодых вежливых девочек, – запищал рядом тонкий голосок. – Зови старшего продавца, быстро!

Тетка хрюкнула и испарилась.

Ника взглянула на меня восхищенно:

– Ну ты даешь! Я тоже так хочу... но не получается. Стоит такой крысе начать на меня орать, как я просто не знаю, куда бы мне провалиться.

– Считай метры, пока эта тетка не вернулась с начальством, – велела я. – Да смотри не ошибись, лишних денег нет.

Ника закивала, и мы быстро купили нужное нам количество красивой ткани и выкатились из магазина, так и не дождавшись возвращения вредной тетки. Небось в подсобке сидит, хочет, чтобы кто-нибудь другой принес начальству приятную весть, решила Ника.

Я вернулась домой в радужном настроении и у самого подъезда столкнулась с Севой, который тащил в руках большой пакет.

– Танечка, – обрадовался он. – А я вот альбом привез.

Было как-то неудобно забрать у него альбом и отправить восвояси, и я предложила ему зайти попить чаю. Он охотно согласился, и мы поднялись в квартиру.

Чай и приятный разговор ни о чем были прерваны решительным звонком в дверь. Вернее, звонок был не просто решительный – кто-то трезвонил в дверь, словно торопился на пожар, – прерывистые звуки терзали слух, и я, улыбнувшись Севе, метнулась в прихожую.

Дальше все напоминало дурной спектакль.

Я распахнула дверь и увидела на пороге Светку с выводком. Одна из малолетних террористок жала на кнопку звонка – мама держала ее на руках, – и малявка жмурилась от удовольствия. Остальные двое малышей подпрыгивали на коврике у двери и голосили от возмущения и разочарования. И вдруг они стихли и уставились куда-то мне за спину. Повернувшись, я увидела Севу. Почему-то он был с обнаженным, то есть голым, торсом, и пояс джинсов был тоже этак художественно полурасстегнут, ну вроде как у Димы Билана в рекламе джинсов. Красивое тело и многообещающие перспективы заворожили решительно всех, и несколько секунд в квартире царила полная тишина. Потом одно дите крикнуло:

– Дядя!

– Дядя голый! – с восторгом подхватило другое.

– Голый, голый, дядя голый! – заголосили все трое.

Светка быстро впихнула всю компанию в квартиру и захлопнула за собой дверь. Вовремя, а то соседи тоже скоро присоединились бы.

– А почему дядя голый? – сурово спросила у меня подруга, опуская на пол малявку.

Стоя спиной к коридору, я с надеждой подумала, что, может, это был глюк. Такой предсвадебный эротический глюк.

Я оглянулась – дети висли на ногах у Севы, тот с ужасом смотрел вниз, двумя руками придерживая пояс джинсов.

– Я... у меня там этикетка... – залепетал он, встретившись со мной глазами.

И тут на тумбочке зазвонил телефон. Сева протянул руку, и я машинально вложила в нее красивую серебристую трубку сотового.

Едва в трубке что-то квакнуло, как Сева, бросив на нас испуганный взгляд, сказал:

– Я занят! Позже, дружище, позже, – сунул телефон мне обратно и попятился к двери в комнату, стараясь не наступить на детишек.

Когда он скрылся за дверью, Светка вытаращилась на меня и шепотом спросила:

– Это что за театр? Надо же, «позже, дружище, позже»! – передразнила она.

В голове у меня что-то щелкнуло. Театр? Театр! Повинуясь неясному, но мощному импульсу, я схватила серебряный телефончик, который успела пристроить обратно на столик. Так, где тут у нас – входящие, нет, принятые вызовы. Хо-хо. Так ведь и написано – «Людм. Игоревна» и время вызова – две минуты назад. Зуб даю, это моя будущая свекровь и есть. «Дружище»?

– Танька, он тебя клеит, – зашептала Светка, по-прежнему стоящая рядом. – А если бы это была не я с детьми, а Димка?

Сева нарисовался в коридоре уже одетый и уставился на свою трубку, которую я продолжала сжимать в руке. Глаза его забегали, и я поняла, что совесть актера действительно нечиста.

– Знаешь, Сева, – медленно проговорила я, – амплуа героя-любовника тебе не очень удается. Наверное, пора перейти на характерные роли. Для Павлика Морозова ты, пожалуй, староват... попробуй предателя в кино про белорусских партизан.

– Смотри только, чтобы бойцы не увлеклись, играя сцену казни, – подала голос Светка.

– Да, а то ведь внешность – это для актера важно, не правда ли?

– Танечка, милая, я, право же, не понимаю... – Сева бочком продвигался к двери.

Я вздохнула – ну не бить же его, хотя, видит бог, хотелось. Может, и надо следовать своим желаниям, тогда мы будем здоровее и счастливее, подумалось мне, и, должно быть, мысль эта отразилась на моем лице, потому что Сева метнулся к двери, выхватив из моих пальцев трубку, сдернул с крючка пижонский полушубок.

– Гуд-бай, май лав, – сказала Светка, когда дверь захлопнулась.

Через пару минут – не успели мы дойти до комнаты и отодрать детей от компа, опять раздался звонок. Оказалось, что это Дим, вернувшийся от мамы, которую возил по магазинам (то есть работал при ней грузчиком), и теперь удивленно интересовавшийся, какого черта Сева его чуть не снес на лестнице.

– Твоя мама попросила его завезти мне альбом свадебных платьев, так мило с ее стороны, – отозвалась я, старательно улыбаясь.

– Мама?

– Ну, альбом Севин, но идея была Людмилы Игоревны.

– Правда? И как, что-нибудь выбрала?

Я вздохнула. А ведь вчера я говорила ему, что заказала платье. Он кивал и даже издавал какие-то звуки, но теперь я поняла, что суженый ничего не слышал, потому как сидел за компом. Ну и ладно.

– Когда бы я успела – у меня гости. Потом посмотрю.

Нет, чувствую, не видать мне свадебного платья как своих ушей. Позвонила Ника и несчастным голосом спросила, нельзя ли шить у меня. Я растерялась и ответила: да можно, а что? А она – давай адрес, сейчас приеду. Я удивилась: «Ты чего, я на работе, дома никого, куда ты поедешь?» – «Ну, тогда, – заявила она, – вечером приеду». Я продиктовала адрес и побежала заниматься делами. После работы задерживаться не стала, отправилась прямо домой. Выхожу из лифта, а на лестнице сидит Ника. Рядом сложены сумки и футляр со швейной машинкой. Я вытаращила глаза, а Ника встала и, шмыгая носом, посмотрела на меня исподлобья. По покрасневшим и припухшим глазкам я поняла, что она плакала, и, видимо, долго.

– Ты чего с вещами?

– С квартиры выгнали.

– Понятно. Ну, давай заходи.

Я помогла девушке занести вещи. Футляр с машинкой буквально оттянул мне руку, и это за те тридцать секунд, что я его тащила.

– Слушай, а как же ты все это несла?

– Молча, – огрызнулась Ника, с завистью разглядывая нашу скудно меблированную жилплощадь.

– Даже не смотри. – Я решила поставить все точки над всеми гласными сразу. – Это не моя квартира, а моего мужика. И я ему даже еще не жена, помнишь?

– Я и не напрашиваюсь, – буркнула Ника.

– Ладно, не обижайся. Пошли чай пить и ужинать. И расскажи мне, что случилось-то?

История была грустная, но, насколько я понимаю, типичная. Ника родом из Подмосковья. Так называемый город-спутник был не далек, но в двухкомнатной квартире помимо Ники теснились мать с отчимом и бабка с дедом. Когда девушка поступила в институт, ей дали койку в общежитии, но существовать там оказалось неожиданно тяжело.

– Я не пью, не курю, – рассказывала Ника, с подозрением разглядывая пельмени, которые я посыпала укропом в надежде улучшить их вкус. – А девочки там отрываются по полной. Да еще ребят водят. Но это бы все ладно – так таскают все, что можно.

– В смысле? – Я осторожно попробовала пельмень. М-да. Надо было брать те пельмени, к которым привыкла, так нет, экспериментов захотелось. А может, их кетчупом?

– В смысле воруют, – вздохнула Ника. – Я всегда шила. Куклам, маме, подружкам. И привезла с собой деньги, которые мама и бабушка мне подарили. Купила хорошую машинку, на дерьме нормальную вещь не сошьешь, сейчас такие ткани текучие... так не поверишь – чуть не сперли на второй же день. Я так орала, сказала, что убью этих дур, если кто тронет машинку. Они пальцем у виска покрутили, но вроде отстали. А потом... Я заказы брала на шитье. Так у меня два раза ткань воровали. Чтобы вернуть – надо заплатить свои деньги. Ну, я стала снимать комнату. – Она отодвинула тарелку. – Можно мне чаю? Я вообще-то мясо не очень...

Я налила девушке чаю, нашла в холодильнике яблоко, а в шкафу печенье. Ника радостно закивала и захрустела яблоком.

– С комнатой мне повезло, – продолжала она. – Бабулька сдавала, такая добрая. Она почти слепая была, ну я и помогала ей. Баба Надя мне и деньги свои доверяла, чтобы я в магазин сходила, и плату-то брала мизерную. Ты, говорит, помогай мне, а денег-то на еду хватает. Ну, я и помогала: квартиру убирала, в магазин ходила, читала ей иногда. А на прошлой неделе она померла... – Ника захлюпала носом. – Я утром в ателье убежала, думала, она спит еще. А пришла – смотрю, завтрак не тронут и не отзывается она. Зашла в комнату, а она уж холодная совсем. – Теперь девчонка ревела в голос.

Я налила ей еще чаю и ждала, пока она успокоится. Немного отдышавшись, Ника закончила свою печальную повесть:

– А потом пришли ее родственники и сказали, чтобы я убиралась. Я говорю – мне некуда, а они – а нам насрать. Прихожу сегодня в обед, а вещи мои на лестнице. И еще машинку отдавать не хотели, гады! Больно дорогая, говорят, не твоя! Прикинь, я у бабы Нади два года жила и ни одного родственника в глаза не видела. А как она померла – тут как тут, словно воронье слетелись. Баба такая толстая и мужик, тоже с пузом, как медведь такой, косолапый. Как они на меня орали!.. Ну, я сказала, что милицию вызову и скажу, что они меня ограбили, потому что у меня чек есть и паспорт технический на машинку. Тогда отдали.

– М-да, не сладко. Значит, в общагу ты не хочешь?

– Нет. У меня денег на комнату хватит, но вот так сразу ее не найти.

– Ну, давай хоть начнем.

Когда пришел Дим, мы плотно сидели в Интернете и искали Нике комнату. Пока муж ел, я кратко изложила ему историю злоключений девушки, и он сочувственно покачал головой.

Как это ни смешно, самым подходящим вариантом оказалась комната у Марии Алексеевны. Я сразу узнала стиль объявления, да и адрес был знаком. Ника уцепилась за этот вариант, и я пересказала ей свою историю. Но Ника только посмеялась и решила позвонить хозяйке.

– Мужика у меня нет, – сказала она легко. – Так что с этой стороны проблем не будет. Сошью что-нибудь хозяйке задешево, вот и поладим.

Мы договорились, что она поедет смотреть комнату прямо сейчас, взяв самое необходимое. Если все сладится, то там же переночует, а с утра – до работы – Дим привезет ей вещи и швейную машинку. Я даже слышать не хотела, что девушка сама потащит такую тяжесть. Дим особо не возражал, спросил только, не хватит ли квартирную хозяйку удар, если она его увидит.

– Капюшон накинешь и не выступай – она и не узнает, – ответила я.

Ну вот, вроде у Ники все нормально. Вчера утром Дим отвез ей вещи, она позвонила и рассказала, что все в квартире прямо так, как я говорила: и двери с бумажками, и молодой человек, который работает флористом. Еще в той комнате, где было такое большое окно и куда я, помнится, пыталась вселиться, живут две женщины средних лет с Украины. А массажистка вышла замуж, и Ника получила ее комнату.

Черт, да что же это такое? Только было я успокоилась, что все хорошо, что Ника пристроена, как опять все пошло вкривь и вкось! Платье она скроила, только вот где его шить? Вчера поздно вечером раздался звонок. Я красила ногти, а Дим сидел в Интернете. Телефон звонил, но я решительно делала вид, что не слышу. Тогда он встал и, ворча, как старый пень, снял-таки трубку. Пару минут послушал, потом сунул телефон мне со словами:

– Это твоя портниха, что-то у нее опять стряслось, – и сел напротив, выжидательно глядя на меня.

Вот почему сам не может послушать, а? Можно подумать, моя портниха по-китайски разговаривает! Я схватила трубку, стараясь не порушить сложный двуцветный маникюр, который так аккуратно нарисовала уже на трех ногтях, и рявкнула:

– Да?

– Ой, Танечка. – Голосок в трубке был едва слышен, его заглушал какой-то шум. – Танечка, выручай.

– Что случилось?

– Там этот, капитан, он пьяный в ж...у и ломится ко мне...

– Какой капитан?

– Хозяйкин племянник. Он вчера приходил, спрашивал меня, кто я, откуда. Ну, несло от него перегаром, но так он ничего вроде был. А сегодня пришел никакой и ко мне в комнату ломится... Я заперлась, а хозяйка гудит под дверью – от тебя, мол, не убудет, человек пообщаться хочет. А я бою-юсь! Я не хочу!

– Сейчас приеду. – Я швырнула трубку и побежала в прихожую, где была поймана мужем.

– Куда?

– К Нике! Там этот, племянник, который крыша ментовская, в дверь к ней ломится. Изнасилует еще, я себе потом никогда не прощу.

– Очнись – мы в Алтуфьево, а она на Таганке! Пока ты доедешь, он ее успеет съесть целиком.

– Пусти! Все равно поеду.

– Подожди меня.

Пока мы бежали к метро, Дим набрал номер Мишани. Тот живет на Земляном Валу, и ему до Таганки оказалось ближе всех. Мишаня был краток и сказал, что уже идет.

– Он один не справится, – забеспокоилась я.

– Справится. Ты его не знаешь. Мишаня – самбист. У него даже титул какой-то есть. Это он с виду флегма такая, а вообще-то и убить может.

– А Ника? Она же его не знает! Испугается только хуже.

– Звони ей.

Но Нике мы не дозвонились до тех пор, пока не вывалились из метро на Таганке.

Мишаня сам позвонил Диму и сказал, что девушку он от пьяного племянника спас и они сидят в кафешке, ждут нас. Мы довольно быстро нашли нужное заведение, а в нем – невозмутимого Мишаню и зареванную Нику с неизбежной сумкой в руках.

– Ну ты как? – с тревогой спросила я.

– Ничего. – Губы ее опять дрожали. – Вот Миша пришел и спас меня. Он сказал, что ты его послала, и я сразу перестала бояться.

– Да ладно... – скромно буркнул Миша. – Этот мент лыка не вязал. Я его в ванну головой сунул, подержал маленько. Потом объяснил, что хоть он и мент, но башку ему – или что другое – можно оторвать так же, как любому другому. Потом подождал, пока девушка соберется, и мы пришли сюда.

– Я завтра вещи заберу, – прошептала Ника.

– И куда пойдешь?

– Найду что-нибудь.

– Ясно. – Я вздохнула. – Пьем кофе и едем к нам.

На следующее утро мы оставили Нику дома, взяв с нее клятвенное обещание, что она не поедет одна за вещами. Дим и Мишаня пообещали, что вечером после работы съездят с ней вместе. День Нике предстояло провести в Сети, подыскивая очередной вариант места жительства.

На работу я приползла никакая. Накануне мы довольно долго сидели в кафешке. Потом я сообразила, что спать-то у нас не на чем: сами на надувном матрасе, да и вся остальная жизнь, как у японцев, на полу. Стулья только на кухне, ни дивана, ни кресла нет. Мишаня хмыкнул и предложил спальный мешок. За неимением лучшего мы согласились и поехали к нему за мешком. Потом вернулись домой, опять пили чай, укладывались. Короче, легли часа в три. Утром, в спешке собираясь на работу, я углядела свои три покрашенные ногтя и быстро стерла все ацетоном. На работе, само собой, ползала как муха сонная.

– Ты чего? – обиженно спросил Ежик, когда я поставила перед ним холодные блинчики. Вот балда – разморозила, а погреть забыла.

– Прости, Ежичек, сейчас будут горячие.

Пока блинчики крутились в микроволновке, я рассказывала Ежику о моих вчерашних злоключениях. Вернее, злоключения-то у Ники, а я, слава богу, в норме. Вот только когда девчонка мне платье шить будет? Ежик дождался блинчиков и, жуя, облизывая пальцы, спросил:

– И где она теперь будет жить?

– Пока не знаю. Должна за сегодня что-нибудь найти.

– А давай ее к нам поселим. Ты сказала, что она готовила той бабушке. И убирала. Может, она и у нас будет?

– У кого это? В офисе, что ли? Тебе надоели блинчики?

– Нет. – Он на всякий случай поближе придвинул к себе тарелку. – Блинчики вкусные. Я про мой дом.

Видя, что я не понимаю, он вздохнул и неохотно принялся объяснять. Из его путаной речи сложилась такая картина. Живет Ежик с мамой. Мама художница. (Это я уже знала из разговора с Борей.) Большую часть дня мама проводит на чердаке, который над квартирой, – там у нее мастерская. Иногда она и ночью там остается. А квартира у них трехкомнатная. Одна комната Ежика, другая мамы и третья, где просто вещи, потому что она им не нужна. И вообще, вещей много, и они путаются под ногами, и мама ужасно раздражается, что их надо все время убирать. И в магазин она не любит ходить. Может, эта девушка могла бы готовить и разгребать вещи? «А денег нам не надо, – добавил Ежик серьезно, – я хорошо зарабатываю».

Я с сомнением разглядывала его, потом спросила, как они с мамой отнесутся к стуку швейной машинки. Он подумал и спросил, что такое швейная машинка. Я не стала вдаваться в подробности, сказала, что это такой станочек, на котором шьют платья, и он стучит.

– Громко?

– Нет, но все равно...

– Это фигня. Вот мама иногда поет, когда работает. А я включаю звук у компа. Тоже громко бывает, особенно если стрелялка идет.

Я опять впала в задумчивость, потом пошла к Борису. Тот выслушал, почесал репу и сказал, что, может, и неплохо, если кто-нибудь нормальный за творческими личностями присмотрит.

– Она нормальная, девчонка твоя?

– Да вроде да.

– Только давай-ка я сперва сам с ней поговорю.

Я пошла звонить Нике.

– Ты нашла что-нибудь?

– Пока нет, что-то все дорого... но я ищу, Танюша, ты не беспокойся, я сегодня...

– Слушай, давай-ка приезжай сейчас ко мне на работу, может, я нашла тебе вариант. Пиши адрес. Дверь закрой как следует.

Короче, Борис поговорил с Никой, потом отвел ее домой к Ежику, вернулись они вполне довольные друг другом, и Ника радостно заявила, что комната прекрасная, мама у Ежика – очень талантливая. А квартира так просто роскошная, хоть и запущенная. Самого Ежика я ей показала, но он был в виртуальной реальности и абсолютно некоммуникабелен.

В тот же вечер мы с Димом перевезли вещички Ники. Она открыла дверь своими ключами (Борис выдал), показала нам комнату, которую ей выделили. Квартира действительно оказалась роскошной: старый дом с высокими потолками и толстыми стенами. Огромные окна со сложными переплетами делали жилье светлым. Старая, но добротная мебель, некоторые вещи показались мне антикварными, например буфет. Он был большой и даже на вид очень тяжелый, со стеклянными дверцами и резной нижней частью, там, где ящики. На стенах висели полотна. Я решила, что все эти вещи не могут принадлежать одному художнику. Некоторые картины были светлыми: пейзажи, словно чуть размытые дождем, городские дома и улицы, где солнце играло на мокрой мостовой или в окнах зданий. Другие полотна показались мне гораздо менее интересными – кубы и прямоугольники, словно освещенные резким, безжалостным светом. Натюрморты с поблекшими, надломленными цветами.

– Кто это писал? – с интересом спросила я, разглядывая картины.

Ника равнодушно пожала плечами. Хозяев дома не было, и мне не удалось прояснить этот вопрос и спросить, сколько может стоить один из светлых пейзажей.

Честно сказать, еще пару дней я настороженно ждала звонка и опасалась, что у Ники опять что-то стрясется. Ежик про нее ничего не рассказывал, а спрашивать я боялась. Но Ника позвонила лишь для того, чтобы позвать меня на примерку. Ползая вокруг меня с булавками и жужжа какой-то мотивчик, портниха выглядела вполне довольной.

– Ну ты как тут? – осторожно спросила я.

– Нормально, – жизнерадостно ответила девушка, выплюнув булавки. – Они оба чудные, конечно, но безобидные. Как дети. Я буду за ними ухаживать и квартиру потихоньку разберу, а то как в чулане – все темно и в паутине. Давай приезжай послезавтра, еще разок примерим, и уж тогда окончательно сострочу все.

М-да. Вот не люблю попадать в дурацкие ситуации, так ведь обязательно там и оказываюсь. Сегодня в обед побежала к Нике на вторую примерку. И ведь она же мне позавчера сама сказала, во сколько прийти. Сказать сказала, а сама забыла. И я очень быстро поняла, почему у Ники снесло крышу. Дом, где обретается Ежик, а теперь и Ника, старый, без лифта. Я добрела до пятого этажа и остановилась, отдуваясь и глядя на массивные двери. Что значит высокие потолки! В современном этажеисчислении никак не меньше восьмого, а то и девятого. Позвонить я не успела. Что-то загремело за спиной, и я испуганно отскочила к лестнице. В углу площадки имелась металлическая лесенка, упиравшаяся в дверь чердака. Вот эта-то дверь и открывалась сейчас с натужным скрипом. Из-за двери показалась растрепанная светловолосая женщина, руки ее были заняты чем-то громоздким.

Увидев меня, она попросила:

– Вы мне не поможете?

Я поднялась на пару ступенек и приняла из ее рук полотно – довольно большое, но без рамы. Пока женщина запирала дверь на чердак, я разглядывала картину. Кубы и конусы сгрудились в углу, они жались друг к другу, норовя укрыться от безжалостного света, который падал откуда-то сверху. Свет был горячим, и контуры геометрических фигур уже начали таять и колебаться в знойном воздухе. Мне немедленно захотелось пить.

Женщина перешла от чердачной двери к квартире и опять долго возилась с замком. Я уже поняла, что это мама Ежика, которая художница.

– Вы ко мне? – спросила она, открыв дверь.

– К Нике, вашей жиличке, – робко ответила я. – Она, видите ли, шьет мне платье...

– Да, конечно, проходите.

Мы вошли в прихожую, женщина улыбнулась и забрала у меня картину. Потом вдруг спросила:

– Вам совсем не понравилось?

Я растерялась. Что сказать? Что-то есть в этой картине, настроение, что ли, вот вызвала же она у меня жажду. Но это не мое настроение, не хотела бы я иметь эту вещь дома.

Я попробовала объяснить мои впечатления, как можно осторожнее подбирая слова, чтобы не обидеть художницу. Потом торопливо добавила:

– Я видела другие картины в комнатах. Пейзажи. Вот те совсем другие – очень светлые. Чьи они?

– Мои. – Женщина грустно улыбнулась. – Не верите, да? Просто все мы пишем то, что внутри. Те картины я писала, пока была счастлива. А потом умер муж... И все словно сгорело...

Я растерянно молчала, не зная, что сказать. Она поманила меня за собой в комнату, поставила новое полотно лицом к стене и принялась рассказывать:

– Вот это Варварка – узнаете? Муж очень любил старую Москву, и я много тогда писала всякие улочки, переулочки. А вот это японский садик в Ботаническом саду.

Ух ты, а я и не знала, что в Ботаническом саду есть японский садик. Надо сходить.

– А вот Коктебель, мы тогда ездили втроем на море, и Сереженька все время собирал разноцветные камушки. Так смешно: в одну формочку белые, в другую – рыжие, в третью...

Я не сразу поняла, что Сереженька – это, должно быть, Ежик. А потом вдруг услышала в коридоре грохот. Стояла я у двери, а потому выглянула и увидела Мишаню с Никой. Он был уже у двери и случайно уронил со столика старый, тяжелый дисковый телефон – зацепился за провод. Я тупо уставилась на Мишу и сказала:

– Привет.

– Привет, – буркнул он. – Извини, спешу.

Дверь захлопнулась. Опаньки. Никак наш спаситель решил ежедневно проверять благополучие красной девицы? Мишаня был в брюках и рубашка расстегнута. Пиджак, галстук и куртку он держал в руках. Сейчас будет одеваться и приводить себя в порядок на лестнице, догадалась я. Взглянула на Нику. Та вздернула нос. Я лишь пожала плечами – взрослая она девочка, несмотря на малый рост. Будем надеяться, знает, что делает.

Я померила платье, после чего настроение мое несколько улучшилось – платье сидит великолепно, и я себе в нем нравлюсь чрезвычайно. Наш с Никой разговор звучал несколько натянуто, и в конце концов она не выдержала:

– Ты меня осуждаешь! Но ведь он не женат и... и... – Девушка смотрела на меня полными слез глазами. Кулачки прижаты к груди, тонкие светлые волосы взъерошены.

– Ника, успокойся. Я тебя не осуждаю. Мне стало неловко, потому что, мне кажется, вы не хотели, чтобы я об этом знала. Но как ты справедливо заметила, он не женат, вы взрослые люди, и это не мое дело. Так и порешим, хорошо?

– Да. – Она опустила плечи и робко мне улыбнулась. – Извини.

– Я просто... Я боюсь, что для тебя это окажется серьезно, а Миша... он известный ловелас. – Тут я знала, что говорила, потому как Миша и не скрывал никогда, что женщин любит много и разных. Лариса держалась вот уже год, и ребята в компании порой пытались даже заключать пари, сколько еще они пробудут вместе. И я весьма опасалась, что Мишаня, избалованный женским вниманием, разобьет сердце бедной девочки, даже не заметив этого.

– Это ничего. – Ника вдруг улыбнулась. – Я все понимаю. Пусть будет что будет.

Мальчишник? У моего будущего мужа будет мальчишник! Так он мне и объявил:

– Знаешь, у меня завтра мальчишник, так что вечером меня не будет. А ночую я у мамы.

Ну, про ночевку у мамы я поняла – мы ждем мою собственную маму, и Дим благородно предложил до свадьбы предоставить квартиру нам двоим.

Но вот, услышав про мальчишник, я несколько выпала в осадок. Вот почему на нашей расейской почве приживаются все худшие образчики западной культуры? Значит, как кольцо к помолвке дарить – так нет, не приживается этот буржуазный обычай. А как мальчишники устраивать – самое оно. Традиция пустила корни и цветет махровым цветом. Ну, подожди, я ведь тоже имею право на аналогичную акцию. Устрою себе девичник. Позову девчонок. На этом месте я забуксовала. И кого я, интересно, позову? Ну, кроме Светки? Не жен же и подружек Диминых ребят. А с работы как-то никого не хочется. Вот черт. Так, а если сходить куда-нибудь? Позвонила Светке и начала приставать, куда бы нам с ней пойти на девичник.

– Ну, правильное место – это «Дикая утка» или там «Красная шапочка».

– Ага. А там что?

– То! То, что нужно для девичника. Ну, например, мужской стриптиз.

– О!

– Но ни ты, ни я туда не пойдем.

– Почему?

– Потому что глупо платить деньги, если можешь сходить и посмотреть на собственного мужа в ванной. Брось, Туська, туда ходят недотраханные и богатые дамочки. Ни к одной из этих категорий мы не относимся. А чего это ты вдруг?

– Ну, мой собирается устраивать мальчишник...

– Ага, и ты решила ему типа алаверды. Интересный подход, но, повторюсь, не жизненный.

– И что же мне делать? Просто вот так дать ему развлекаться?

– А что там будет?

– Откуда я знаю! Меня, как ты понимаешь, не звали.

– А где это будет?

– Не знаю. – Я задумалась.

– Вот. – Светка выдержала паузу. – В этом направлении надо бы поработать.

Я повесила трубку, пошла готовить ужин. Пыталась одновременно не порезать ногти в салат и придумать, как бы выяснить, где именно собирается веселиться мой суженый... чтоб ему там было особенно весело!

Мыслительный процесс привел меня к компьютеру. Вообще-то я этот агрегат не очень люблю, но муж мой будущий считает его чем-то вроде части тела. А значит, и приглашал Дим ребят на это безобразие при помощи электронной почты. Вряд ли он снизошел до телефона. Так, где тут у нас... Ага, отправленные письма. Так и есть – приглашения! Ох, это на нашу свадьбу. Не совсем то.

Я сидела, барабанила пальцами по столу и думала: а вот сколько же он собирается заплатить за этот мальчишник? А еще говорил – денег мало, денег мало! Так, а это что? Входящие. Ну, посмотрим и сюда. Именно в этой папке и отыскались нужные мне сведения. «Димон! – гласило послание. – Мы решили устроить тебе мальчишник, чтобы финал холостяцкой жизни запомнился надолго. Ждем тебя – явка обязательна! – десятого февраля в девять часов в клубе «Зайка моя».

Под письмом стояли подписи всех ребят из Димовой компании.

Та-ак, понятно, значит, платит не Дим, а его компания. Ну, это уже хорошо. Но вот клуб «Зайка моя» – это как-то... Это черт знает что! Я закрыла почту и поскакала к телефону звонить Светке.

– «Зайка», значит, – протянула подруга. – Ну и что ты надумала?

– Я тоже туда пойду!

– И что? Скандал устроишь?

– Не знаю. В зависимости от заек, наверное.

– А если это чисто мужской клуб и тебя просто не пустят?

– Тогда переоденусь мужиком!

– Ты в зеркало давно смотрела? Грудь куда, интересно, денешь? Ладно, не парься раньше времени, я тут проведу разведку, а потом тебе позвоню.

Результатом Светкиных разведывательных действий, то есть копания в том же Интернете, как я поняла, стали следующие сведения: в клуб пускают как мужчин, так и женщин, его часто снимают под вечеринки, там два зала – один для дискотек, второй – с баром и стриптизом. Во-от оно как.

– Нам куда?

– Думаю, в бар. Трезвыми наши ребята танцуют редко.

– Светка, ты пойдешь со мной?

– А что делать? Ты, я так понимаю, попрешься туда в любом случае?

– Да.

– Ну, значит, и я с тобой.

– Спасибо...

– Эй, не реви раньше времени. И подумай, что надеть.

Я явилась к подруге в восемь часов и от двери была огорошена вопросом:

– Ты что, совсем дура?

– Наверное, а что такое-то?

– Я же сказала: подумай, что надеть.

– Что именно тебе не нравится? – Я даже обиделась. На мне было милое джинсовое платьице в обтяжку, короткое и высокие сапоги – холодно, конечно, потому как они, заразы, тонкие. Но красивые.

– Тебе надо, чтобы Дим тебя не узнал. Он ведь это платье видел. Снимай быстро. Давай же скорее, сейчас Ромиль придет.

– Так боишься, что он увидит меня голой? – съязвила я.

– Боюсь, до него дойдет, что мы замышляем что-то. И он стукнет твоему жениху. У мужиков чувство солидарности тоже временами проявляется.

Я поспешно натянула голубую кофточку с голой спиной и короткую юбку. Потом Светка заправила мои волосы под рыжий парик и выгнала на лестницу со словами:

– Спустись на этаж ниже и жди меня. Как только Ромиль придет, я тут же выйду.

Некоторое время я провела на подоконнике, разглядывая двор, но машину Ромиля все равно прозевала. Должно быть, Светка ждала его уже одетая, так как я услышала звонок, дверь распахнулась, и она быстро затараторила:

– Детей покормила, но если они оголодают, все на плите: там кашка и оладушки. А твой ужин в микроволновке. Все, чмок-чмок, я побежала.

– Эй, а когда вернешься?

– Не поздно.

Пробегая мимо меня, подруга приложила палец к губам, и мы с ней в молчании спустились до первого этажа. И только в метро, потея под рыжим париком и завидуя Светке, которой было прохладно, я сообразила спросить:

– Слушай, а если Дим тебя узнает?

– Не узнает. – Светка покачала перед моим носом сумкой. – Там у метро есть «Макдоналдс», заскочим, я тоже замаскируюсь.

В туалете «Макдоналдса» подруга из блондинки преобразилась в брюнетку, сделала соответствующий макияж, подкрасила меня и погуще начесала рыжий парик в сторону челки. В целом мне даже понравилось – я никогда еще не была рыжей. Только жарко.

– Ну, не передумала? – спросила Светка, когда мы уже подходили к дверям клуба, на которых светился зайчик, художественно выполненный из розовых лампочек. Лампочки мигали, и зайка игриво подмигивал.

С ненавистью взглянув на расшалившегося косого, я решительно толкнула дверь.

Охрана на входе оглядела нас с интересом, но возражать не стала, и мы просочились в гардероб. Потом Светка решительно повлекла меня к двери с надписью «Бар». Дискотека помещалась в подвале.

Мы оказались в полутемном помещении. Здесь было шумно и накурено. Пока я крутила головой, пытаясь отыскать Дима и компанию, Светка протащила меня к столику и плюхнулась на диванчик. Рядом мгновенно нарисовался официант.

– Меню, пожалуйста. – Он держал в руках раскрытые кожаные папочки.

– Не нужно меню. Принесите нам пока по бокалу шампанского и орешков, а там мы посмотрим, – протянула Светка. – Желательно брют.

Я обратила внимание, что, помимо этого молодого человека весьма ординарной наружности, в зале имеется пара официанток, одетых в стиле плейбоевских зайчиков, но с российским акцентом.

Девушки щеголяли в красных коротких юбочках в складочку, синих блестящих кофточках с открытыми плечами и глубоким вырезом, а на голове у них торчали пушистые заячьи ушки. Подождав, пока одна из них повернулась к нам спиной, я убедилась, что на попе присутствует заячий хвост – белый пушистый помпон.

Официант склонил голову и удалился. А я наконец смогла разглядеть, куда же нас, собственно, занесло. Шустрая Светка, чьи чувства не были так встрепаны, как мои, сориентировалась быстро и сумела занять весьма выгодную стратегическую позицию. Зальчик оказался невелик, и посреди него имелась небольшая пустая площадка, видимо для танцев. Справа и слева от нее толпились столики и диванчики, третью сторону зала занимала эстрада с двумя шестами и подиумом диджея, а с четвертой стороны помещался бар. Там же располагалась входная дверь. Мы сидели по одну сторону площадки, а объект нашего наблюдения – по другую.

Столик, вокруг которого кучковалась компания, был щедро заставлен напитками и, судя по громкому хохоту, «бойцы вспоминали минувшие дни».

Некоторое время мы курили и потягивали наш брют. Народ меж тем потихоньку прибывал и пару раз к нам подходили, предлагая разделить наше общество, скрасить одиночество и так далее. Мы со Светкой оборонялись. Потом музыка сменилась, стала громче, и, взглянув на эстраду, я увидела молодого человека в круглых очках и вязаной шапочке, который, подергиваясь в такт шумовым эффектам, что-то там крутил и нажимал на пульте. Надо полагать, это диджей. Вдруг, без всякого предисловия, к шестам выскочили девушки, и народ радостно заулюлюкал и повернулся смотреть. Девицы кружились весьма синхронно, и их скудные наряды, состоящие из газовых шарфов, накрученных в художественном беспорядке, живописно развевались и трогательно трепетали в дымном воздухе бара.

Потом девиц, которые смылись, так и не размотав шарфов, сменила стриптизерша.

– А теперь несравненная Марианна, – объявил диджей, прижав губы к микрофону.

Она танцевала на площадке без шеста, и, должна признать, мне понравилось. У девушки оказалось красивое тело – крепкое и спортивное. Выскочила она в каком-то подобии полицейской формы и некоторое время крутила РП – резиновую палку, которой вооружают стражей правопорядка, – так и этак, делая из нее недвусмысленный фаллический символ.

Потом этой же палкой были потыканы некоторые из посетителей, что вызвало у присутствующих бурный восторг. По ходу дела девушка раздевалась. Рывком – так, что полетели в разные стороны пуговицы, – распахнула коротенькую белую кофточку, потом с бедер упала юбка, и она осталась в красивых трусиках, бюстгальтере и с полицейской фуражкой на голове. Опять телодвижения с палкой. И восторженные крики зрителей.

Честно сказать, я на время позабыла про Дима и про то, что цель нашего со Светкой визита в данное заведение – слежка за моим женихом. До сего дня я видела только один действительно художественный стриптиз – в исполнении Ким Бейсингер в фильме «9 с половиной недель». Пару раз на глаза попадала какая-то порнушка, но там раздевание всегда было лишь предисловием и как-то совершенно не впечатляло. Пожалуй, я впервые поняла, что именно заводит в зрелище, которое мы привыкли презрительно называть низкопробным. Танцовщица двигалась совсем близко от зрителей, двигалась хорошо, кожа ее почти светилась в полумраке бара, и, выгибаясь под музыку, она позволяла желающим следить за игрой теней на всех изгибах своего красивого тела. Вот она подходит совсем близко к зрителям, и резиновая дубинка скользит по ногам какого-то парня, поднимаясь от лодыжки к колену, от колена выше и наконец упирается в критическую точку. Парень стоит с полуоткрытым ртом и остекленевшими глазами и с глупым, но, несомненно, счастливым выражением лица. Публика вокруг свистит и завистливо вздыхает. Еще несколько па, и танцовщица останавливается напротив девушки. Теперь дубинка начинает путешествие сверху вниз: скользит по груди, и даже мне видно (а может, это всего лишь игра воображения), что соски у девчонки напрягаются, палка спускается к животу, ниже и вдруг быстрым движением приподнимает юбку, так что мелькают белые трусики. Народ вопит, кто-то тянет к стриптизерше руки, но она ускользает на середину площадки, а рядом с расшалившимся посетителем мгновенно материализуется из воздуха официант.

Потом, кокетливо поглядывая на публику и скрестив руки на груди, девушка избавляется от бюстгальтера, еще несколько па, обход помещения по периметру – и она молниеносно срывает трусики, одновременно прикрывая низ живота фуражкой. Пятится к эстраде и быстро скрывается за дверью под восторженные крики зала.

Я вопросительно смотрю на Светку. Она пожимает плечами. Мы допиваем шампанское, подзываем одного из зайчиков и выясняем, что у Марианны три выхода за вечер. Последний в 12.00.

– Это поздно, – говорит Светка, склонившись к моему уху. – Ромиль меня убьет.

Я заколебалась. Не знаю, можно ли назвать увиденное искусством, но ничего криминального я здесь не усмотрела. Ну выпьют, ну посмотрят на красивую женщину, пусть и неодетую. Руками-то им трогать ее никто не даст.

– Ладно, пошли.

Мы уже проталкивались к выходу, когда ожил динамик и чей-то хриплый голос объявил:

– Сегодня, помимо обычной программы, у нас заказаны частные танцы. Встречайте Марианну и ее сегодняшнего гостя...

Я приросла к полу, потом развернулась и, работая локтями, пробралась в первый ряд. Кто-то из стоявших там людей попытался вякнуть, но я мрачно зыркнула из-под своих рыжих лохм, и жертва слиняла в полумрак.

– Итак, – надрывался диджей, – приветствуем нашу королеву и ее гостя! Игорь, с днем рождения!

Дальше последовали звуки, отдаленно напоминающие мелодию «Happy birthday to you». Народ подтягивал нестройным хором. Я отчаянно крутила головой, пытаясь понять, в чем дело. Ага, вот она, Марианна, и направляется она не к столику, где гужуются наши бойцы, а совсем в другой угол. Там тоже сидела компания, и теперь они решительно вытолкнули навстречу девушке высокого худощавого блондина. Возраст его в дымном полумраке определить было трудновато, но я решила, что мужику лет тридцать пять. Он показался мне довольно симпатичным: светловолосый, с большими глазами и чувственным ртом. Вот только рот этот не улыбался, а глаза хлопали как-то по-совиному, и выглядел мужик испуганным. Марианна шла к нему, одетая в ковбойские штаны с бахромой, сапожки и жилет. На голове сидела ковбойская же шляпа. В руках девушка держала кнут. Я взглянула на Дима. Он таращился на происходящее, и на лице его застыло почти такое же испуганное выражение, как у блондина. Платон, сидящий рядом, что-то нашептывал приятелю на ухо. Остальные ухмылялись, кто-то хлопал его по плечу. Ну, к доктору не ходи – мой следующий.

Меня несколько утешало только то, что Дим явно чувствовал себя не в своей тарелке. Это я могла точно сказать – у него на лице все написано. Так тебе и надо, злорадно подумала я.

Меж тем события в центре зала развивались ни шатко ни валко. Марианна выволокла блондина на серединку и теперь кружила вокруг него, щелкая кнутом. Она уже успела снять жилетку, но блондин не проявлял буквально никаких признаков жизни. Стоял, что называется, столбом. Тогда девушка быстренько расстегнула на нем рубашку – он лишь по-прежнему хлопал глазами. Марианна сбросила ковбойские штаны и осталась в сапогах, шляпе и трусиках. Покружив вокруг парня под восторженный гул зрителей, она опять приблизилась к своему гостю и взялась за пояс его брюк. Мужик вдруг ухватился за ремень, и несколько секунд они перетягивали его туда-сюда, но победила грубая мужская сила, помноженная на очевидный страх. Тогда девушка отвязалась от брюк и попыталась снять с блондина рубашку. Однако он вдруг очнулся, вырвался и убежал.

Народ проводил именинника свистом и улюлюканьем. Мне было парня жалко. Но и Марианну тоже. Она на мгновение замерла, опустив руки и даже плечи поникли, но потом очнулась, подхватила кнут и убежала. Одна из заек подобрала ковбойский костюм. Диджей меж тем гудел в микрофон:

– М-да, не случилось... Ну, с кем не бывает. Отдохните пока.

Зазвучала бодрая музыка, и народ двинулся на площадку разминаться. Я оглядела зал. Наш столик был уже занят. Димову компанию за спинами танцующих людей видно было плохо, поэтому я осталась стоять на месте, ожидая следующего танца. Светка, которая, оказывается, успела смотаться к бару, сунула мне в руку бокал с шампанским. Я почти залпом выпила холодный, дико шипучий брют и моментально начала икать. Следующие несколько минут я то не дышала, то дышала глубоко, то маленькими глотками пила Светкино шампанское. Ничего не помогало – я продолжала икать. Однако стоило мне услышать:

– А теперь попрошу освободить площадку, Марианна ждет гостя! – как икота мгновенно прошла и весь мой организм замер в полной неподвижности. Марианна была в черном длинном блестящем платье, на светлых волосах – черный котелок. В руках она держала розу – красную и на длинном стебле. Девушка направилась прямиком к Диму под радостный вопль диджея:

– Приветствуем Дмитрия!

Стриптизерша ухватила моего жениха за руку, и он, как барашек за пастухом, пошел за ней на середину зала. Она протянула ему розу, а затем подняла руки – и зазвучал медленный танец. Дим розу принял и растерянно замер – куда ее деть? Потом вдруг взял цветок в зубы и обнял девушку. Несколько па вальса – и она ловко стянула с него майку. Потом повернулась спиной, и он послушно расстегнул «молнию» на платье. Платье падало медленно-медленно, миллиметр за миллиметром обнажая ровную, гладкую кожу. Все замерли. Смуглая кожа Дима красиво контрастировала с белым телом девушки, и смотрелись они удивительно эротично. И вот танцовщица стоит, скрестив руки на груди, и выжидательно смотрит на Дима. Тот покачал головой. Тогда она развела руки – народ радостно заверещал, – соски были закрыты золотыми кружочками, и с них свисали красные шелковые кисточки. Еще из одежды имелись маленькие черные трусики, завязанные бантиками на боках. Зрители радостно зашумели. Дим усмехнулся и развел руки в стороны. Девушка опустилась перед ним на колени и медленно принялась расстегивать ремень на джинсах. Народ затаил дыхание, музыка стала тише. Дим смотрел сверху вниз и улыбался, на мой взгляд, несколько напряженно. Пальчики Марианны взялись за «молнию». Диджей имитировал на чем-то звук открывающейся застежки «молнии», и толпа радостно засвистела. В следующий миг стриптизерша дернула джинсы вниз. Поскольку ноги Дима стояли довольно широко, вниз штаны не упали, но до колен она их стянула. Быстрота реакции моего суженого лишила зрителей эффектного зрелища – он молниеносно сдернул с головы девушки черный котелок и прикрыл им самое интересное. Зал вопил и аплодировал. Дим скромно склонил голову и, придерживая котелок, поманил отскочившую было девушку. Она послушно сделала к нему пару шагов, и он ткнул пальцем в ее трусики. Марианна повернулась боком, и Дим потянул за одну из веревочек. Вторую она развязала сама и завертелась на сцене, размахивая черным лоскутком, как флагом. Зал ликовал так, словно только что случилось нечто сильно знаменательное.

Лично мне было очень интересно: каким образом этот плейбой чертов станет надевать штаны? Со шляпой в руках это весьма затруднительно. Я предвкушала момент смущения и дискомфорта, заранее злорадствуя – так ему и надо! А он, он просто отпустил руки, и шляпа осталась висеть! Она висела на месте, ну, то есть на его члене, как на вешалке, и, соответственно, прикрывала его! Зал словно сошел с ума: мужики орали что-то поощрительное, женщины визжали в полном экстазе. Дим медленно натянул джинсы и уже тогда повернулся спиной к залу и, отбросив шляпу, застегнул «молнию».

Что бы вы себе думали? Они устроили ему овацию! Когда Дим повернулся, на лице его играла уже вполне уверенная и искренняя улыбка. Более того, он сунул руку в карман джинсов и вытащил оттуда купюру. Видно было плохо, но мне показалось, что это доллары. Задумчиво оглядел девушку – наверное, вспомнил, что в кино в стрип-барах деньги засовывают за резиночки трусиков или в лифчик танцовщице. Тут засунуть было реально не за что, так что Дим поднял шляпу, положил туда купюру и с полупоклоном отдал ее стриптизерше. Марианна чмокнула его в щечку и убежала. Дим подобрал майку и пошел к столику, провожаемый аплодисментами и приветственными криками присутствующих.

Мы с подругой выбрались из бара, и я прямиком порулила в туалет. Там сняла парик и, несмотря на Светкины возражения, намылила руки, лицо и осталась совершенно без макияжа.

Подруга наблюдала за мной с опаской:

– Реветь будешь?

Я покачала головой. Чего реветь-то? Было бы лучше, если бы он зажался, струсил и сбежал, как тот смазливый блондин? Да ничего подобного! И вообще, затея-то была его приятелей. Наверное, он даже не знал, что его ждет. И получилось даже не очень пошло и почти красиво. Так что реветь я не буду. Но внутри все равно жила какая-то злость, не дававшая мне покоя. Распрощавшись со Светкой и доехав до дома, я глянула на себя в зеркало и поняла, что именно чувствую. Ревность – только она заставляет так прищуривать глаза, натягивает кожу на скулах и делает губы тоньше.

Я удивилась: вот глупость-то – ревновать к танцовщице, которая раздевается перед сотней человек. Это не угроза, это так... и, к моему облегчению, наконец, разревелась. Мысленно обозвала мужа всеми нехорошими словами, какие вспомнила, потом погордилась им немножко – такой он был красивый там, на сцене, с розой в зубах.

День своей свадьбы я не забуду никогда. И не потому, что нам удалось придумать нечто необычное и сногсшибательное. Мы с Димом сошлись на том, что надо этим традиционным актом прежде всего удовлетворить родителей, а мы... для нас главное – что мы вместе. К тому же ни он, ни я экстрима, что бы я там ни выдумывала, не любим. Так вот, день этот стал незабываемым, потому что он был долгим. Наверное, самый долгий день моей жизни. И часов с одиннадцати утра я страстно мечтала о том, чтобы день этот наконец кончился.

Мама приехала за три дня до свадьбы и поселилась со мной в квартире Дима. Будущий муж проявил такт и временно съехал к своей мамочке. В первый же вечер по приезде мама принялась допрашивать меня сурово: правда ли я люблю моего программера, или мне просто в Москву захотелось?

Я клялась и божилась и наконец спросила ее, неужели она не видит, какой Дим замечательный. Мама взглянула на нашу фотографию, где мы вдвоем сидели на краю римского фонтана и улыбались в объектив. Снимал нас какой-то дедок, и этот приветливый, но бестолковый итальянский божий одуванчик непостижимым образом умудрился на цифровом аппарате смазать фон. Я сперва хотела фото удалить, но, присмотревшись, распечатала и поставила на полку. На фото были только мы вдвоем с Димом, а все остальное – как хаос мироздания, просто калейдоскоп цветных пятен.

Так вот, некоторое время мама пристально разглядывала снимок, словно на нем должен был проступить список замечательных качеств моего будущего мужа, потом кивнула и как-то невнятно пробормотала, что Андрюша уж очень убивается. Я только передернула плечами. Андрюша был делом прошлым и мной уже позабытым. Честно сказать, еще до отъезда в Рим отношения между нами порядком охладели, причем по моей инициативе. Я поняла, что не смогу выйти за него замуж. Могу объяснить почему. Знаю, что это глупо и никто меня не понял бы, пальцем у виска даже мама покрутила бы. Но причиной моего отвращения к человеку, с которым мы женихались чуть не с детского сада, стал хомячок.

У Андрея была младшая сестренка Нинка – существо белобрысое, тощее и нежно любимое родителями, которые родили себе игрушку через пятнадцать лет после старшего сына. Нинке разрешалось все, и она этим беззастенчиво пользовалась. И в один прекрасный день ребенок решил, что ему нужен хомячок. Мама и папа торжественно отправились в зоомагазин и купили пушистенького тваренка. Андрею он категорически не понравился. Не знаю уж, чем его так достало бедное животное – у него и сестры отдельные комнаты, и хомяк обретался у Нинки. Может, просто банально ревновал, потому что ему в свое время никаких хомяков заводить не разрешали. Так вот он все бубнил, что тварь шуршит и пахнет, а потом радостно так объявил:

– Все, не шуршит больше наш хомяк! Вчера сопля его под кустиком хоронила, обрыдалась вся.

– Ой, да ты что? – Я расстроилась. Жалко было Нинку. Ну и хомяка, конечно. – И чего это он?

– Ну как чего. Того.

– Ты его убил? – с подозрением уставилась я на радостно ухмыляющегося приятеля.

– Больно надо, была охота мараться. – Андрей сплюнул. – Сама Нинка и виновата получилась.

– Как это?

– Ну, она корм купить забыла, прибежала спрашивать, можно ли ему хлеба. А я говорю – дай лучше макарон, они для хомяков вкуснее. Ну, он сухих-то макарон нажрался, они у него в желудке раздулись, и привет, откинул наш хомяк лапы.

– Ты это специально!

– А то. Нечего вонять!

Вот так – макаронами его, и вся недолга. Девочку, конечно, спросили, чем она кормила хомяка, и Нинка честно сказала, но никто не объяснил ей, что хомяк сдох после ужина и по причине именно ужина – зачем травмировать ребенка. А я прекрасно помнила, как мы еще детьми играли во дворе и соседский Мишка по прозвищу Кактус плакал, потому что он покормил своего хомяка макаронами, а нельзя было, и хомяк сдох на следующий день. Все окрестные подростки нашего с Андреем возраста эту историю знали, и вот мой бывший дружок применил знания из области зоологии на практике. Просто подлость сделал, да еще чужими руками.

Что из того, что это всего лишь хомяк. Я не смогла бы жить с человеком, который это сделал. Пусть называют дурой и твердят, что Андрюша такой замечательный жених, – мне все равно. И я о нем забыла – легко и быстро, просто теперь у меня другая жизнь, а детство осталось в родном городе.

Так вот, в день свадьбы я проснулась сама и рано, что для меня, мягко говоря, весьма нехарактерно. Посмотрела в сторону шкафа – на вешалке висит мое шикарное платье. И вдруг вспомнила, что у меня нет ничего голубого. Выскочила из кровати и побежала на кухню – мама варит кофе, и я всегда точно знаю, когда она завтракает.

– Мамочка, у меня нет ничего голубого!

Мамочка, естественно, испуганно вытаращила на меня глаза. Пришлось объяснять, что когда-то давно мы со Светкой вычитали про английскую традицию: невеста на свадьбу должна надеть что-то старое, что-то новое, что-то чужое, что-то голубое. Старое кольцо привезла мне мама, в качестве чужого я собиралась надеть купленные у Светкиной знакомой туфли – совершенно потрясающие и почти новые. Платье у меня новое, а вот голубое...

– Белье? – с надеждой спросила мама.

Я покачала головой. Сногсшибательный и неприлично дорогой комплект был безупречно бел и вызывающе эротичен – я собиралась порадовать мужа после всех тягот. Думала добавить к белым цветочкам в волосы пару голубых, но таковых не нашлось, а потом я про это вообще забыла. И колготки у меня одни, а это не есть хорошо, потому что маникюр праздничный, а если я и обычным рву пару в день, то уж сегодня... Мама поворчала, но собралась в магазин и ушла.

Через несколько минут в дверь позвонили – это оказался Ромиль. Взглянув в глазок, я распахнула дверь и удивленно воззрилась на большой сверток в руках.

– Ты чего? Подарки после свадьбы положено. Ну, то есть не с утра...

Он так ржал, что мне пришлось затащить его в квартиру – еще скандала с соседями не хватало.

– Насчет подарка, это ты, конечно, молодец, но предупреждаю – эта вещь дается тебе во временное пользование – на сегодня, чтобы ты была шикарной и не простудилась, поняла?

– А что это?

Он сдернул чехол, и я увидела сногсшибательную шубу – стриженая норка с отделкой из рыси.

– Ты что? – Я даже шаг назад сделала.

– Светка велела. Не вздумай ее на пол кидать или танцевать на ней, поняла? Она мне стоила таких денег – я готов был ту рысь загрызть лично, заразу пятнистую...

Он ушел, а я стояла в коридоре и гладила нежный пятнистый мех. В дверь снова позвонили. Наверное, Ромиль забыл что-то – я распахнула дверь не глядя. На пороге стоял Андрей.

Дальше начался кошмар. Я бегала от него по квартире, хватаясь то за одно, то за другое, а он ходил следом за мной, я чувствовала запах вчерашнего спиртного и с ужасом вспоминала, что, выпив, Андрей всегда делался мрачен и плохо управляем. Он уговаривал меня не выходить замуж. То есть совсем не призывал меня уйти в монастырь, о нет! Он, оказывается, просто мечтал все эти годы на мне жениться. Вот уж не знала, что его так заест. Чего он только не молол! И с Наташкой-то он встречался, чтобы вызвать во мне ревность, и маме моей помогал, и любит ее как родную, и вообще – как я могу его променять на какого-то тусклого программера, если он, Андрей, стопудово будет первым лицом в городе, он станет мэром, а может, и тем, кто руководит мэром. Я в это охотно поверила – папашка у него не простой человек, и дом у них всегда был полная чаша, и вообще, ходили слухи... Когда я двадцать пятый раз в максимально доступной форме отказалась стать первой леди родного города, он перешел к тому, что в постели ни с кем мне не будет так хорошо, как с ним. Боже, я и не знала, что у моего бывшего парня такое самомнение! А потом Андрей вдруг схватил меня, прижал к стенке и принялся целовать. Дурнота поднялась в горле, и я совершенно четко поняла, что меня сейчас изнасилуют.

И тут раздался спасительный звонок в дверь.

– Это мама! – крикнула я, отталкивая разошедшегося Андрея. – Прекрати, ты напугаешь ее!

В замке загремели ключи. Андрей отскочил от меня, потом рванулся в коридор. Мама, прижавшись к стенке, пробормотала удивленно:

– Андрюша?

Потом она отпаивала меня чаем, а я тряслась, завернувшись в одеяло. Про голубое и прочие глупости мы позабыли напрочь. Вот уж не думала, не гадала, что способна вызвать такую страсть. Или так ранить самолюбие. Мама что-то ворчала, качала головой, и я с удивлением услышала, как она ругает отца Андрея.

– А Максим Андреевич-то при чем?

– В него парень ревнив не в меру. Первая-то жена хоть милиция и подтвердила, что с собой покончила, а только люди твердят, что это он ее... приревновал, делить ни с кем не захотел.

– Какая первая жена?

– Мать Андрея – вторая жена Максима. Он женился через год после того, как похоронил первую. Да что мы с тобой не поймешь о чем... Ох, черт же принес. – Мама села на кровать. – Давай-ка я тебе дам успокаивающее и иди в душ. Нужно волосы уложить, одеться. Накраситься. Давай-давай, шевелись!

Понукаемая мамиными криками и наставлениями, я засуетилась и постепенно пришла в себя. Впрочем, нет, это подействовала темно-бордовая капсула, которую мама в меня всунула. Наверное, лекарство подействовало чересчур хорошо, потому что я вдруг перестала торопиться и еле-еле успела собраться к приезду жениха. Мне было так здорово – спокойно, я улыбалась.

Мама посматривала на меня с тревогой. Дим глядел удивленно, но присматриваться ему было некогда – надо быстро ехать в ЗАГС, кругом кто-то крутился с поздравлениями и коробками. Коробок оказалось много, и все они почему-то были перевязаны бантиками. Сезон бантиков, бормотала я, улыбаясь. Особенно тронула меня голубая ленточка на какой-то из коробок. Я ее сняла и попыталась пристроить себе на ногу как подвязку. Мама зашипела, чтобы я прекратила дурью маяться, а я принялась что-то лепетать про голубой цвет, про который мы забыли...

И вот на плечи мне накинули роскошную Светкину шубу, я села в машину – чей-то БМВ, сверкающий черным лаком. А вроде такси должно быть? Ну и ладно – БМВ шикарнее. Потом мы приехали в ЗАГС, и то ли от волнения, то ли действие лекарства закончилось, но я отошла, наконец, от своего счастливого дурмана и стала трезво воспринимать действительность.

В какой-то момент – мы ждали своей очереди, чтобы войти расписываться, – Дим ущипнул меня за бок. Я дернулась и сквозь зубы спросила:

– Ты что, любимый, сбрендил?

– Смотри-ка, невеста снова с нами! Аллилуйя! А я уж думал, что так и буду расписываться с коматозной куклой.

– Что, так плохо было?

– Ну почему плохо? Ты не ругалась, улыбчивая такая была все время.

Я аккуратно наступила ему шпилькой на ногу, и Дим, вытаращив глаза, просипел:

– Беру все свои слова назад!

– Все? Мне, может, пойти домой?

– Нет-нет, только про коматозную... ай, больно же!

Тут в дверях зальчика, где тусовались мы и еще несколько пар со свидетелями, показалась девица, смутно мне знакомая. Пошатываясь, она брела в нашу сторону и простирала руки, просто как Катерина из пьесы Островского или еще какого русского писателя, любившего патетические жесты.

– Димочка, ты этого не сделаешь! – взывала она.

Дим так и подскочил на месте, обернулся и уставился на нее очумевшими глазами. Окружающие замерли, разговоры смолкли, и все до единого человека таращились теперь на девицу. Тут я сообразила, кто это. Я видела ее несколько раз в компании. Как-то она здорово надралась и начала качать права, что-то доказывая Диму и его приятелю, я не поняла, в чем дело, а потом она быстро слиняла – то ли сама, то ли кто увел. Дим на мои вопросы презрительно обронил, что девушка ищет, где глубже, и очень обижается, когда ее прагматизм обижает людей. Я выкинула девицу из головы, хоть она, надо отдать должное, была красоткой: белокурые локоны и точеная фигурка. Но теперь она объявилась здесь, в ЗАГСе, на моей свадьбе, и я видела, что девушка расстаралась затмить меня, невесту! Небось специально обыграла контраст. Я была в белом – она в красном. Светлые волосы – крашеная ведь небось, выдра блондинистая! – подняты в высокий тяжелый узел на затылке, по бокам локоны обрамляют лицо. Я-то понимаю, что ей своих волос столько взять неоткуда, что это шиньон или нарощенные волосы, но ведь эффект не на меня рассчитан. Она простирала руки, украшенные звенящими браслетами. А я сняла все украшения, кроме маленьких золотых сережек в ушах. Даже кольцо бабушкино не надела. Мне хотелось быть естественной. Потому и с макияжем я решила не перебарщивать. А вот лицо бредущей к нам девицы было отштукатурено на совесть. Она подошла уже совсем близко и все стонала:

– Димочка, как ты можешь, Димочка, это дурной сон... я же здесь... я твоя...

Тут дверь распахнулась, и торжественный голос произнес:

– Брачующиеся Дмитрий и Татьяна Суровы.

Все отмерли. Девица завизжала и бросилась вперед – по скрюченным пальцам я поняла, что ко мне, но двинуться не могла, словно приросла к месту. Двое ребят из Димкиных приятелей рванули ей наперерез и, слава богу, поймали, а жених подхватил меня под руку и быстро поволок в зал расписываться.

Так мы и зашли буксирчиком. Уже встав перед теткой-регистраторшей – или как она называется, – я шепотом спросила:

– И что это было?

– Ничего. Все давно кончилось. Она просто пьяна.

– Как-то не выглядит она уверенной в вашем разрыве! – Я невольно повысила голос.

– Я же сказал, все давно закончилось. Если хочешь знать, еще до Рима!

– А знаешь, я очень даже хочу знать!

Мы стояли друг к другу лицом и орали уже в голос.

– Молодые! Вы что себе позволяете? Если вы не уверены в своем намерении. – Тетка, стоящая за столом, сердито смотрела на нас. Оркестр, наигрывавший какую-то нежную мелодию, смолк. Родители и свидетели жались у входа.

– Мы уверены! – Дим взял меня за руку и больно сжал пальцы.

Я молчала. Его хватка ослабла, и он провел пальцем по моей ладони. Все молчали и ждали чего-то. Вздохнув, я сказала:

– Да, уверены...

– Ура! – завопили вдруг свидетели, и дальше, собственно, все пошло хорошо и было даже весело. Я знала, что я самая красивая, я видела это в глазах Дима. А остальное, что было... У меня сегодня утром тоже случилась замечательная сцена – что ж теперь, замуж не выходить или рассказать жениху, что меня чуть не изнасиловали перед самой свадьбой? Пусть все, что было, останется в прошлом.

Потом мы приехали в кафе, где уже ломились накрытые столы, и нас посадили, как водится, во главе стола, и зазвучали тосты, и мамы плакали. Тамадой мы назначили одного из Димкиных приятелей, и не прогадали: парень нес жизнерадостную чушь и позволял гостям выступать с речами в должной последовательности. Я выпила немного шампанского, только вот есть ничего не могла – от волнения, наверное. Дим тоже сидел напряженный и все бубнил, что надо бы пойти покурить, но прерывать велеречивых родственников и друзей было неудобно, и мы так и сидели болванчиками, послушно поднимая бокалы и целуясь сухими губами под крики «горько!». А потом мне принесли свернутый лист бумаги – подал официант на тарелочке. Я, улыбаясь, развернула. Думала, поздравление. Записка была от Андрея.

«У меня поезд через два часа, – прочла я. – Прошу тебя, нет, я тебя умоляю, выйди на улицу. Просто хочу попрощаться по-человечески и попросить прощения».

Я сложила записку, сунула ее под тарелку и встала.

– На минутку, – объявила я Диму и пошла к двери. Накинула шубу и, как была в туфельках, выскочила на улицу.

Мама потом рассказала, что муж мой схватил записку сразу же, как я скрылась за дверью. Прочел, минуты две сидел, потом рванул следом. Надо сказать, успел он вовремя.

Во дворе стояла машина – такси, мотор работал, а Андрей курил у дверцы. Увидев меня, он замахал рукой, и я пошла к машине. Он бросил сигарету, сделал несколько шагов навстречу и, прежде чем я успела сообразить, что к чему, схватил меня за шубу, накинутую на плечи, завернул ее вокруг меня на манер смирительной рубашки и потащил в такси. Руки мои оказались прижатыми к бокам, ноги скользили по снегу, и я быстро оказалась внутри пропахшей бензином «Волги».

– Гони! – закричал Андрей, еще не захлопнув дверцу, и машина рванулась вперед.

Я увидела мелькнувшее мимо лицо Дима и принялась орать на своего бывшего, но он только ухмылялся, а потом зажал мне рот рукой.

Дим стоял на крыльце и сквозь вылетавшие клубы голубоватого выхлопного газа смотрел, как уносится прочь желтое такси, куда какой-то тип только что затолкал его Таньку, его жену. Он бросился обратно в дом, схватил за плечо парня, который был на машине, и своего свидетеля Никиту:

– Быстро, Таньку украли! Пошли!

– Да чего, Димон? Невесту крадут до свадьбы, – лениво протянул Платон. – Мы этой бодягой решили не заморачиваться, не понтово.

Дим рванул его к себе, и, увидев вблизи побелевшее лицо друга, Платон несколько забеспокоился. Они выбежали во двор, погрузились в тачку и поехали. Платон, в миру Сергей Степанович, работает начальником ИТ-отдела крупной компании, кличка его происходит от слова «плата» (деталь такая в компе, кто не знает). А еще он знатный стрит-рейсер. Эти больные на голову ребята ночами устраивают гонки на опустевших городских магистралях. Впрочем, должна признаться, определенный адреналин в этом есть – мы как-то ездили смотреть, как Платон катается. Смотреть – да, но сесть в машину, несущуюся сквозь ночь по узкому шоссе наперегонки, я ни за что не рискнула бы. Машинка у Платона соответствующая: «мерседес» с форсированным двигателем. Он довольно быстро нагнал такси, и вскоре машины неслись одна за другой по весьма неровной дороге меж каких-то гаражей, распугивая других автовладельцев.

– Прижми его, прижми, – азартно орал Никита.

– Куда я тебе его прижму, идиот? Это не кино! Вылетит в кювет на своей колымаге – и каюк молодой жене... – сквозь зубы отвечал Платон, держась вплотную за такси. Им повезло – впереди были рельсы трамвая, и водителю пришлось тормозить изо всех сил, потому что он вознамерился было проскочить, но потом понял, что порядком разогнавшийся трамвай остановиться не успеет, и вдавил тормоз в пол. Машину занесло, она закрутилась на дороге, автомобилей, слава богу, было немного – жигуленок, казалось вжавшийся в асфальт и сигналящий как бешеный, да КамАЗ, водитель которого наблюдал за происходящим с ленивым любопытством мамонта, следящего за играми сусликов. Уже остановившись, волгарь бессильно ткнулся бампером в его огромное колесо. Дим, Никита и Платон выскочили и рванули к «Волге». Они вытряхнули оттуда злобно сопротивляющегося Андрея, который несколько обалдел от маневра по дороге, и Дим успел пару раз съездить ему в морду, потом Андрей прочухался, и я испугалась, что Диму придется плохо, но они сцепились, к моему удивлению, на равных. К тому моменту, как я выпуталась из шубы и выбралась из машины, мой бывший и нынешний мужчины катались по грязному асфальту под крики зрителей и гудки собравшихся машин. Трамвай уже проехал, но никто никуда не спешил, все с интересом следили за дракой. Может, подсобрать деньжат, мелькнула мысль. А что, объявить ставки – спорим, окуплю свадьбу! Впрочем, я решила не рисковать, особенно вспомнив мамин рассказ про наследственно дурной нрав Андрюши и про его хвастовство – он как-то показывал мне выкидной нож, который, по его словам, всегда носил с собой. Короче, я начала орать, чтобы их разняли, и ребята неохотно растащили драчунов. Тут подъехали еще две машины с нашими, водителя из «Волги» тоже извлекли, тот оправдывался:

– А чего, он говорит, мол, решили по договоренности с невестой разыграть похищение. Мне-то что, я еду, раз уплачено.

Меня загрузили в машину к Ромилю, там сидела Светка, которая не нашла ничего лучшего, как сказать:

– Ну ты, чучело, даже замуж нормально выйти не можешь!

– Светка, шуба цела, я даже не крутилась, чтобы этот урод ее не порвал... – Зубы у меня стучали, и Светка, тихо отматерив меня и шубу, извлекла на свет уже знакомую мне темно-бордовую капсулу. Я замотала головой. Тогда она позвала Ромиля, и в следующую минуту мне в руку сунули початую бутылку коньяка. Я, не раздумывая, хлебнула. Кашляла я долго. Потом оказалось, что мы уже едем.

– А где Дим? – Я озиралась, но в машине, кроме Светки и Ромиля, никого не было.

– Он с ребятами в машине, не нервничай.

– А что они с Андреем сделали?

– Да ничего. По морде надавал ему твой Дим, и поделом, я бы и от себя добавила, – заявила Светка.

Потом я некоторое время приводила себя в порядок, Дим отмывался и менял безнадежно испорченный костюм на джинсы и свитер, извлеченные из багажника запасливого Платона. Костюм был, между прочим, не дешевый и мне очень нравился. А уж каких трудов стоило заставить Дима его купить! Он все сопротивлялся под девизом «на фига козе баян»? То есть зачем программеру костюм? Решающим аргументом оказалась фраза Никиты:

– Зря ты, Димыч, паришься – полезная вещь, между прочим. Главное – выбрать классику, тогда хватит надолго. Я лично в своем уже лет пять хожу на все свадьбы и похороны.

Сраженный таким прагматизмом, Дим позволил увлечь себя в магазин, и костюм – очень красивый, темно-серый в тонкую-тонкую классическую полоску – был куплен. А теперь вот испорчен. Жаль, если безнадежно.

Наконец все опять оказались за столами. Остаток вечера помнится мне смутно – я не очень хорошо переношу коньяк на пустой желудок. Впрочем, одна сцена врезалась в память довольно ярко: здорово подгулявший Сева стоит перед Димом, держа того за свитер, и произносит трогательную речь. Дело происходило в курилке, куда я лично выбралась подышать свежим воздухом, потому что в зале было душно. Судорожно затягиваясь сигаретой, я смотрела, как этот чертов красавец, пьяный в лоскуты Сева, тянет петлю на свитере и бормочет:

– Ты на меня не сердись за Таньку... глупая была идея (брови мужа вопросительно изогнулись)... Да и не хотел я ее отбивать, это все так (брови насупились, а глаза любимого уставились на меня весьма злобно)... если хочешь знать, это все ради тебя! Да! Мы же дружили с тобой столько лет, с самого детского садика. Помнишь, если меня обижали и я плакал, ты меня утешал. Так вот обнимал и утешал... – Он сделал попытку обвить шею Дима руками, и теперь уже я весьма вопросительно уставилась на мужа, потому как в голосе Севы отчетливо зазвучали такие нежные интонации, что вопросы так и запрыгали в моем разгоряченном трудным днем и алкоголем сознании.

Дим замотал головой и шарахнулся в сторону, впечатавшись плечами в стену. Сева покачнулся, не найдя желанной опоры, и тоже прислонился к стене. Мужа он из цепких пальчиков выпустил, а я, вздохнув с облегчением, прислушалась к его лепету с любопытством:

– Все из-за этой женщины... – бормотал Сева, глядя на меня с пьяной мрачностью. – Кому нужны все эти браки? Ну жили бы просто, многие так... Удобно даже, она готовит, стирает, то-се... Но я не хочу верить, что для нас все потеряно! – Он опять развернулся к Диму и судорожно начал искать опору, протягивая к нему руки. – Многие великие люди были женаты, но это не мешало им сохранять настоящие чувства к друзьям!

Дим слушал этот бред, глядя на друга детства остановившимся взглядом и забыв про сигарету. Табачное изделие не замедлило отомстить и обожгло ему пальцы. Выругавшись не слишком интеллигентными словами, Дим отшвырнул бычок, схватил меня за руку и потащил прочь из курилки.

Стараясь не слишком пошатываться на каблуках и одновременно контролировать выражение лица, я пробормотала:

– А вот что он, интересно, имел в виду, говоря о настоящей мужской дружбе?

– Не то, что ты подумала!

Больше инцидентов никаких, к счастью, не случилось. Гости пели, пили, танцевали, играли в дурацкие игры. Мишаня пришел с Ларисой, а Ника, которую я тоже пригласила на свадьбу, сидела тихонько в уголке и выглядела не особо веселой.

Домой мы отгрузились первыми, оставив гостей догуливать. И только оказавшись в знакомом тепле дома, я разревелась. Как-то удивительно, но раньше слезы даже близко не появлялись, хотя я всегда легко плачу. Зато теперь из меня буквально лило. Дим покачал головой. Помог мне раздеться (я и забыла про свое супербелье), уложил в кровать и напоил чаем. А потом просто баюкал, пока я не заснула, сжимая его руку и лепеча какую-то чушь про то, что предприятие, которое так скверно началось, должно дальше идти просто идеально, ведь так всегда говорят: если все неприятности случатся вначале, то потом все будет хорошо. Ведь правда же?

Примечания

1

Кипа – круглая еврейская шапочка.

Content

Чалова Елена Пустите меня в Рим

Елена Чалова Пустите меня в Рим

Примечания