Каменный Пояс, 1986.

Литературно-художественный и общественно-политический сборник, подготовленный Оренбургской, Челябинской и Курганской писательскими организациями. Включает повести, рассказы, очерки, статьи, раскрывающие тему современности. Большую часть сборника составляют произведения молодых авторов.

Константин Скворцов

КУРЧАТОВ

Драматическая поэма (главы)

Творчество известного уральского поэта и драматурга Константина Скворцова обсуждалось в июне 1985 года на заседании секретариата Союза писателей СССР и получило высокую оценку. Новая драматическая поэма К. Скворцова «Курчатов» принята к постановке несколькими театрами нашей страны. Герой ее выдающийся советский ученый, уроженец города Сима И. В. Курчатов.

Великая Отечественная война. Перед 39-летним малоизвестным в ту пору профессором Курчатовым ставится сверхважная государственная задача. Путь к выполнению ее проходит через споры, нравственные сомнения, искания... И вот неожиданное известие — над Хиросимой взорвана бомба.

Лаборатория № 2.

Кабинет Курчатова. Утро.

Курчатов у окна. Входит секретарь.

К у р ч а т о в

Ты всех позвал?

С е к р е т а р ь

Да.

К у р ч а т о в

Молодец, Митяй!

С е к р е т а р ь

Сегодня, между прочим, воскресенье.

К у р ч а т о в

Так что же?

С е к р е т а р ь

Так... Для уточненья даты.

К у р ч а т о в

Спасибо!

(Подает ему графин.)

Мне воды. Похолодней.

Еще есть пять минуток.

С е к р е т а р ь

Позвоните

Домой.

(Уходит.)

К у р ч а т о в

Уже звоню...

(Набирает номер.)

Марина, я!..

Физкульт-привет!.. Прости, что не заехал.

События... К обеду?.. Нет, не жди!..

Целую. (Кладет трубку. Секретарь приносит воду.)

А холодная?..

С е к р е т а р ь

Как лед!..

К у р ч а т о в

Вот это хорошо!.. А ты свободен.

(Секретарь уходит.

Курчатов льет воду на голову.)

Нет ничего прекраснее воды.

(Причесывается, напевая)

Если хочешь быть здоров, закаляйся!..

(Входят физики.)

Прошу, входите!.. Всем физкульт-привет!

Как настроение?

(Все молчат.)

Понятно. Я

Вам поломал все планы.

(инженеру)

Эй, Иэс,

Что это у тебя за трость?

(Тот прячет удочку.)

Прости,

Ты на рыбалку шел?

И н ж е н е р

Да я лет пять

Не брал удилищ в руки. Вот... собрался...

К у р ч а т о в

Я вижу... Значит, вам известно?..

3 - й  у ч е н ы й

Да.

К у р ч а т о в

Кто сообщил?

3 - й  у ч е н ы й

У нас свои каналы.

К у р ч а т о в (теоретику)

Взорвали вопреки твоим прогнозам!

Т е о р е т и к

Да... В принципе, конечно, там имелась

Возможность... Но я думал, что они

Откажутся и от самой идеи.

Война окончена. И, вдруг, такое!..

К у р ч а т о в

Конец одной — всегда другой начало.

Мы, как солдаты...

И н ж е н е р

Но на фронте легче:

Там были передышки...

3 - й  у ч е н ы й

Одичали.

Читаем только формулы. При всем

Великом уважении к тебе,

Ты согласись, что это мало!

К у р ч а т о в

Так!..

Решили, значит, отдохнуть?..

И н ж е н е р

Но мы

Им проиграли все равно.

К у р ч а т о в

Игра

Лишь начинается...

3 - й  у ч е н ы й

Опять бежать

За кем-то вслед... Кого-то догонять!..

Я ж не бегун — ученый!..

И н ж е н е р

Бомба есть,

Но у союзника — не у врага!..

Я не политик, я не знаю...

К у р ч а т о в

Да,

Куда б они ни сбросили ее,

Земли не миновать!

3 - й  у ч е н ы й

Да ты о чем?!

Что ты такое говоришь?

Т е о р е т и к

Очнись!

Как мы в глаза глядеть друг другу будем?!.

К у р ч а т о в

Кто — мы?

Т е о р е т и к

Ученые.

3 - й  у ч е н ы й

Есть результат

И подтверждение, что цепь возможна.

А взрыв — не больше чем эксперимент.

К у р ч а т о в

Да, мы теперь узнали: цепь — не миф,

Она реальна... Но эксперимент

Эксперименту рознь. Они могли

Спустить корабль — они ж взорвали бомбу!..

(теоретику)

Я проиграл!.. Ты прав был!..

(Дает ему ножницы.)

На!.. Стриги!..

Смелей!..

Т е о р е т и к

А если все-таки взорвется

И наша?..

К у р ч а т о в

Наша... Вы уже сдались!..

Пошли на отдых. Молодцы!.. Плутоний

Мы удочкой не выловим...

И н ж е н е р

Прости.

Пойми и нас!..

К у р ч а т о в

Я понимаю. Но

Есть сроки напряженные...

3 - й  у ч е н ы й

Сейчас

О сроках говорить, прости, нелепо.

Ведь в новом деле...

К у р ч а т о в

Новом лишь для нас.

Не для науки.

3 - й  у ч е н ы й

Это не награда!..

К у р ч а т о в

Простите за дидактику, но «надо!»...

Да, надо, надо!.. И не лично мне,

Как кто-то здесь подумал, а стране.

Их взрыв, я думаю, непросто вызрел...

Победа Разума?.. Да!.. Но и вызов

Всему живому...

(Входит секретарь.)

Что случилось?

С е к р е т а р ь

В Кремль

Немедленно явиться просят.

К у р ч а т о в

Еду.

Свободны. И прошу до трех часов

Пересмотреть все сроки. Отдыхайте!..

(Курчатов уходит.

Все остаются в лаборатории.)

А в т о р

(Берет книгу, читает.)

«Наш следующий враг — Россия... Нам нужны базы, расположенные по всему миру так, чтобы мы могли с них достичь любого объекта в России, который нам прикажут поразить...»

Г.  А р н о л ь д, Командующий ВВС США

(.  .  .)

2.6

Атомный полигон.

Бункер.

Курчатов и военпред.

К у р ч а т о в

Я понимаю, Вы — военный, но...

В о е н п р е д

(прерывая)

Я с Вами говорю, как представитель

Правительства.

К у р ч а т о в

Но мне подчинены

Все службы полигона, и прошу,

Пока я здесь...

В о е н п р е д

Вы изменили час

Начала испытаний?

К у р ч а т о в

Изменил.

В о е н п р е д

Но он был согласован...

К у р ч а т о в

Мы должны

Заснять на пленку, а метеослужба

Дает окно на семь часов!

В о е н п р е д

Заснять,

Что, для истории?

К у р ч а т о в

Нет, для науки.

В о е н п р е д

А вдруг осечка?

К у р ч а т о в

Вдруг — исключено.

Но результат любой — есть результат.

В о е н п р е д

Я удивляюсь: при таком уме

Ведете Вы себя, мой дорогой,

Как несерьезный человек... Скажу

По долгу службы... Я не верю в Ваш

Успех.

К у р ч а т о в

Что так?

В о е н п р е д

У каждого из нас

Свое, ему порученное дело.

Я бы хотел, чтобы судьба и Вас

Оберегала... Но ведь никто сейчас

Не застрахован от... От неудач

И необдуманных решений...

Я Приказываю Вам!..

К у р ч а т о в

Ах, вот Вы как?

Тогда держите!.. Вот вам ключ от бомбы!..

Командуйте!.. Прошу!..

В о е н п р е д

Не горячитесь!

Но я обязан доложить...

(Уходит.)

К у р ч а т о в (вслед ему)

Но в семь,

Как я назначил, мы взорвем...

(Остается один.)

Взорвем?.. А вдруг получится хлопок,

На что мы не рассчитываем, или,

Наоборот... Как знать?

(Смотрит на часы.)

Огромный город выстроен в степи,

Чтоб обернуться грудою развалин...

(Где-то проблескивают молнии.)

Гуляет в темных улицах луна,

Высвечивая призраков... Должно быть,

Они сейчас справляют новоселье,

Безумствуя от радости... Еще бы,

Там нету ни одной живой души!..

Построены колонны танков, им

Стать спичечными коробками... Да...

Ни самолеты не взлетят, ни птицы!..

Все обескрылит завтра на заре.

Безумство?.. Да!.. Необходимость?.. Да!..

Великий парадокс — как могут люди

Так презирать друг друга... Ведь любой

Имеет право жить!.. И потому

Нельзя нам поступать иначе... Я

В спасители Отечества не метил,

А выполнял свой долг перед землей,

Мне давшей разум. Как же мне не быть

Ей благодарным за ее труды.

(Появляется Мефистофель.)

Иль, Мефистофель, я не прав?.. Скажи.

М е ф и с т о ф е л ь

Ты сделал шаг к той пропасти, где я

Жду твоего прихода.

К у р ч а т о в

Долго ждать

Тебе придется.

М е ф и с т о ф е л ь

Долго для тебя,

А для меня столетия — не время!

Я был всегда... Бессмертные живут

День каждый, как последний. Те, что смертны,

Не ценят времени, как будто им

Отпущены века, а не мгновенья!..

К у р ч а т о в

Но и мгновенье можно так прожить,

Как вечность, если смочь в него вместить

Всю жизнь свою!..

М е ф и с т о ф е л ь

Всю жизнь!.. Ты говоришь

О жизни так, как будто что-то знаешь

О ней такое, что не знаю я.

Жизнь — лестница!.. Одни идут наверх,

Другие — вниз.

Но мир — такая сфера,

Что все пути ведут сюда, ко мне,

Где свет становится кромешной тьмою,

Тьма светом адовым. Спеши ловить

Мгновенья, пока в пути... Лишь радость

Дает вам ощущенье бессмертья,

Пусть ложное!.. Но ты цени ее!

Ведь главное — жить естеством,

Не зная

Насилия над Разумом.

К у р ч а т о в

Ты — бес!..

Ты как известная лишь нам частица

Ядра вселенского — одновременно:

И всюду и НИГДЕ!

М е ф и с т о ф е л ь

Нигде и ВСЮДУ!.. —

Вот так точнее. Нас определить

Пытаются великие умы,

Все бесполезно... Им нас не найти.

Мы нематериальны, но мы есть

В сознании материи!.. Ха-ха!..

Мы вам мутим умы!.. Мы насылаем

Хвостатые кометы, словно псов,

На вашу землю, головы вам дурим

Тарелками и блюдцами — все это

Вам с нашего стола!.. Пируйте, люди!..

Вы все придете мне служить!..

К у р ч а т о в

Не все!

Есть и добра великий Разум!..

М е ф и с т о ф е л ь

Что?!..

Добра великий Разум?.. Кто из вас

Безгрешен не в словах своих, а в деле?..

Кто прожил вашу жизнь без искушений

Богатством, славой, женщинами?.. Кто

Прожил, не прейдя черты, где гений

Становится злодеем!..

К у р ч а т о в

Есть такие!..

М е ф и с т о ф е л ь

Пусть скажет — я!.. И я рассыплюсь прахом

И превращусь в НИЧТО!..

К у р ч а т о в

Но мы в пути

По сфере мира!..

М е ф и с т о ф е л ь

Только потому

Я и решил помочь тебе!

(Дает ему пистолет.)

Держи.

Надеюсь, ты мужчина.

К у р ч а т о в

Он мне, бес,

Не пригодится.

М е ф и с т о ф е л ь

Я от всей души,

Из уважения...

К у р ч а т о в

Оставь себе!..

М е ф и с т о ф е л ь

Опять бросаешь вызов?..

К у р ч а т о в

Да!.. Бросаю!..

М е ф и с т о ф е л ь

Рискуешь, брат!.. Я выберу оружье,

Проверенное временем... Никто

Не увернулся, брат, от этой шпаги!..

К у р ч а т о в

У каждого свое понятье долга

И каждый прав по-своему... Когда

Ты слишком занят делом, о тебе

Заботятся другие и хотят

Все что-то выиграть... А человек

Не может жить без доброго участья

Других людей в своей судьбе... Пришел

И словно душу вынул из меня...

(Бьют часы)

Забыть, забыть!.. Мгновенье — все решит!

Уснуть?.. Нет, не получится уже...

Что жизнь моя?.. Мне кажется, судьба

Смеется надо мною... мир не знал

Еще нелепей шутки... Я удачлив

Во всем, за что ни брался... Но никто

Не знает, что мне стоят те удачи,

Какою кровью я плачу за них!..

Нет на земле удачников, а есть

Счастливые рабы своих наитий,

Страстей и одержимости... Они

Предмет досужей зависти коллег,

Объект для сплетен. Но любой из нас

Сменял б свои тяжелые венцы

«Избранников» на звонкую беспечность

Людей, не ведающих ни о чем,

Спокойно спящих, если бы не Долг

И не осознанность, что у тебя,

В твоих руках сейчас спасенье мира!..

(Бьют часы.)

М е ф и с т о ф е л ь

Спасенье ли?

К у р ч а т о в

Спасенье, бес!.. Да, да!..

По нашим судьбам сверятся эпохи,

И удивится Человек безумству

И гению, в нас слитых воедино...

(Появляются физики.

Мефистофель исчезает.)

1 - й  у ч е н ы й

Вы здесь уже?!.

К у р ч а т о в

Физкульт-привет!

1 - й  у ч е н ы й

Привет!

К у р ч а т о в

И как спалось?

1 - й  у ч е н ы й

Глаз не сомкнули!..

К у р ч а т о в

Сон —

Работа над собой. Рекомендую!..

(вошедшему генералу)

Проверьте стереотрубу!

Г е н е р а л

Сейчас!..

(Смотрит в трубу.)

В порядке.

К у р ч а т о в (1-му ученому)

У тебя?

1 - й  у ч е н ы й

Готовность — ноль!

К у р ч а т о в

Сверяем время!.. Что у нас?..

Г о л о с

Шесть тридцать.

К у р ч а т о в

Всем спрятаться в укрытья.

Г е н е р а л (в микрофон.)

По местам!..

(Появляются члены Государственной комиссии.)

В о е н п р е д

Докладывайте.

К у р ч а т о в

Мы — готовы!..

В о е н п р е д

Что ж...

Извольте расписаться в исполненьи

Эксперимента.

Г е н е р а л (раскрывая папку)

Здесь.

(Курчатов расписывается.)

В о е н п р е д

И начинайте.

К у р ч а т о в

Вы без очков?..

В о е н п р е д

С такого расстоянья...

Вы думаете?.. Это же смешно!..

(Глядит в окно.)

К у р ч а т о в (полковнику)

Окно землей засыпать!..

(Генерал в нерешительности.)

Выполняйте!

Скорее!

Г е н е р а л

Слушаюсь!..

(Выбегает. Окно забрасывается землей).

К у р ч а т о в (в микрофон.)

Как там кино?

Г о л о с

Стоят на точках.

К у р ч а т о в

Молодцы!..

(Смотрит на часы.)

Так... Время!

(Достает ключ. Вставляет его в крышку небольшого лючка.

Крышка отбрасывается.)

Включаю автоматику. Прошу

Всех быть предельно собранными.

(На пульте вспыхивает красная лампочка.)

Все!..

Приборы?

Г о л о с

В норме.

3 - й  у ч е н ы й (у стереотрубы)

Ветер стих.

И н ж е н е р

Он стих.

Но видимость могла бы быть и лучше!

К у р ч а т о в

Чего, чего, а света хватит всем!

(Курчатов ходит по бункеру.)

В о е н п р е д

(Курчатову)

Вы в чем-то неуверены?

К у р ч а т о в

Пока

Нет оснований.

В о е н п р е д

Если что не так,

Я разрешаю все остановить!

К у р ч а т о в

Что сделано, то сделано!.. Теперь

Не переделать ничего. Все там —

В изделии.

Г о л о с

Осталось пять минут.

В о е н п р е д

А знаете, мне кажется, у вас

Не выйдет ничего!..

К у р ч а т о в

Ну, что вы так?!..

Все будет в лучшем виде!..

А сейчас,

Простите!..

(в микрофон)

Юра!

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Слушаю!

К у р ч а т о в

Как фон

Спонтанного деления?

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Пока

В пределах.

К у р ч а т о в

Если станет нарастать,

Немедленно...

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Я понял.

К у р ч а т о в

Ну, держись.

Все от него сейчас зависит... Все!

Г о л о с

Осталось две минуты.

К у р ч а т о в

Юра, что?

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Приблизился к расчетному.

К у р ч а т о в

Понятно.

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Стал нарастать!

К у р ч а т о в

Да, сколько, черт возьми,

Минута может длиться...

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Фон нарастает!!

Решение?..

К у р ч а т о в

Следить!

Г о л о с

Одна минута.

(Слышен метроном.)

Г о л о с  М е ф и с т о ф е л я

Одна минута... Для решенья, брат,

Отведены секунды... Как долга

Минута... Нужно все остановить,

Чтобы не быть освистанным. Актер

Тебя сейчас бы понял... Бури ждать,

А услыхать единственный хлопок,

Из вежливости посланный из зала

Поклонницею сердобольной... Он,

Как приговор!.. Несправедливый, да!..

Обжалованью он не подлежит.

Нельзя заставить восторгаться тем,

Что не несет энергии в себе,

Мир потрясающей... И пусть другой

Взойдет на зыбкие подмостки жизни.

Быть может, он удачливее будет.

Ты сделал все, что мог, и даже то,

Чего не мог, — ты делал!..

Г о л о с  1 - г о  у ч е н о г о

Фон растет!!!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Нет!.. Доиграть во что бы то ни стало!..

И выиграть!.. Другого не дано.

Как больно бьют секунды... Я не знал,

Что время осязаемо... Оно

Виски сдавило тяжестью... Но кто,

Кто может время оценить и взвесить?!.

Весы все лгут!.. Нет точности в них...

Г о л о с

ДЕСЯТЬ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

О чем я это?.. Надо что-то делать?..

Остановить еще не поздно!..

Г о л о с

ДЕВЯТЬ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Остановить?.. Но сам я вызов бросил.

Уверенность — моя надежда!

Г о л о с

ВОСЕМЬ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Быть может, я сошел с ума совсем?..

Уверенность — не есть победа!..

Г о л о с

СЕМЬ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Казнить меня!.. И голову — на шест!..

Как трудно жить!.. Уйти так просто!..

Г о л о с

ШЕСТЬ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

А я хотел весь этот мир объять

Теплом и светом... Что со мною?..

Г о л о с

ПЯТЬ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Что может быть загадочнее в мире

Цветов, смеющихся в лугах?..

Г о л о с

ЧЕТЫРЕ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Глянь в зеркало свое и рассмотри —

Кем был ты раньше и кем станешь?..

Г о л о с

ТРИ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Орлом на скалах?.. Рыбою на дне

Иль человеком.. Мыслящим ли?..

Г о л о с

ДВЕ!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Но если Разум дан и цель видна

И благородна, так дерзай!..

Г о л о с

ОДНА!

Г о л о с  К у р ч а т о в а

Коль я не прав, наитие, позволь

Мне повиниться пред тобою...

Г о л о с

НОЛЬ!

(Белый свет заливает бункер.)

К у р ч а т о в

Она!.. Она!..

(Выбегает в дверь.)

1 - й  у ч е н ы й

Куда он?!

Г е н е р а л

Всем стоять!..

1 - й  у ч е н ы й

(бросается за Курчатовым.)

Ну, Борода! Вернуть его!

(Выбегает.)

Г е н е р а л

Куда?!.

Г о л о с

Внимание!.. Идет волна!..

Г е н е р а л

Вот, черт!..

Да где ж они?..

(1-й ученый втаскивает Курчатова,

закрывает дверь бункера.)

К у р ч а т о в

Спасибо, друг... Я сам...

В о е н п р е д

Ну?..

К у р ч а т о в

Вышло!..

1 - й  у ч е н ы й

Получилось!..

(Доносится нарастающий гул взрыва.

Бункер вздрагивает.

Начинается землетрясение,

раскачивающее висящую под потолком лампочку.)

К у р ч а т о в (показывая на 1-го ученого)

Это — он!..

(обнимая физиков)

И — он!.. И — он!.. И — он!.. Спасибо всем!..

Я поздравляю вас!..

(Вдруг замолчал, как бы обмякнув.)

Г о л о с а

Ура!.. Ура!..

(Все поздравляют друг друга.)

— А не пора ль взглянуть глазами?

— Рано!..

— Пусть поостынет!.. Безопасней будет.

— Скорей бы!

В о е н п р е д (растерянно)

Это надо посмотреть.

Проверить и неоднократно...

К у р ч а т о в (рассеянно)

Есть

Щит... атомный...

В о е н п р е д

Вас люди ждут!..

К у р ч а т о в (собравшись с силами)

Сейчас!..

Г о л о с  К у р ч а т о в а

(звучащий, как выступление с большой трибуны, прерывающийся аплодисментами)

...Мы выполнили свой суровый долг

Пред нашей Родиной... Что может быть

Почетнее?.. Мы создали, друзья,

Ужасное оружие!.. К тому

Принудили нас недруги... Они

Уверовали в то, что только им

Доступно это страшное оружье.

У них и мысли нет сейчас, что мы

Уже имеем бомбу!.. Через час,

Когда их самолеты обнаружат

Осколки ядер в воздухе, они

В бессильной злобе согласятся с тем,

Что с нами так шутить нельзя. Что Русь

Неистребима!.. Что мы, русские, всегда

Найдем, чем нашим недругам ответить,

Каких бы нам ни ставила задач

История. Так было. И так будет.

А в т ор (читая)

«25 сентября 1949 года появилось сообщение ТАСС, которое в тот же день было перепечатано всеми крупными газетами мира. Это сообщение вызвало столько комментариев и разъяснений, толкований и кривотолков, официальных речей и тайных консультаций... Мир... долго гудел и спорил, нетерпеливо рылся в старых газетах и нетерпеливо ждал новых...»

.  .  .

День сегодняшний

Лев Борисов

«...ЗОВУ ЛЮБИТЬ ЗЕМЛЮ»

В 1934 году писатель Алексей Максимович Горький готовил к изданию первый номер нового журнала «Колхозник», и редколлегия обратилась в областные земельные отделы за помощью.

Область в то время нашу, Челябинскую, только что организовали, было в ней 64 района, две с половиной тысячи колхозов, и взяли колхозники повсеместно линию, как тогда говорили, «на переход от огульного расширения площадей к улучшению обработки земли, к внедрению правильного севооборота и пара, к поднятию урожайности зерновых культур...»

Челябинский облземотдел рекомендовал журналу «Колхозник» статью 38-летнего полевода-опытника из глубинки Терентия Мальцева — самого беспокойного колхозника сельхозартели «Заветы Ленина», что за Шадринском.

Очевидцы вспоминают, что внимание Горького сразу привлекли эта рукопись, которая начиналась так: «Взглянув на карту СССР, вы легко найдете в Челябинской области — в долинах тех речушек, которые впадают в реку Тобол — Шадринский район. Здесь я и занимаюсь опытной работой...»

Статья малоизвестного тогда опытника-самоучки из деревни Мальцево Челябинской области была о внедрении в практику колхозов достижений науки, о развитии массового опытничества, о необходимости колхозникам самим проявлять инициативу «в смысле изыскания не известных пока науке способов повышения урожайности», о делах, планах и замыслах. «И вижу я результаты своей работы в сроках выполнения хлебопоставок, — писал Мальцев, — в завоевании добавочного урожая, в каждом снопе вижу плоды своих трудов, в зерне каждом — урожай моих мыслей...»

Рукопись той первой статьи челябинского колхозника Терентия Мальцева тогда, в 1934 году, пошла в типографский набор с необычной резолюцией Горького: «Вот как растут у нас люди, полезные Родине!»

Полвека спустя он скажет приехавшим к нему молодым агрономам Челябинской области:

Т.  С.  М а л ь ц е в: Никаких ядохимикатов у нас не было раньше, когда вот я работал полеводом, а ведь приезжали со всей страны люди любоваться посевом, чистотой. Не было ни овсюга, не было осота, и ядохимикатов не было.

Что было? Забота, товарищи, была — заботушка о том, чтобы поля были чистыми. Так вот, в парах осот, который мы уничтожаем гербицидами, можно на 100 процентов уничтожить за лето, если его уничтожать тщательно.

Теперь появились ядохимикаты добавочные, пестициды импортные при возделывании пшеницы. Зачем? Если гербицидами мы уничтожали все, что живет на поверхности, а этим заражаем почву, почву заражаем. Нет необходимости никаких ядохимикатов в борьбе с овсюгом, а есть способы абсолютно верные: агротехнические способы, и надо их всеми силами применять и не осыпать овсюг, не возобновлять его больше.

А сколько он отнимает у нас хлеба!

Развели овсюг оттого, что рано сеяли бобовые, заовсюженные теперь поля у нас. Можно сказать вообще 100 процентов пашни, перенасыщенной семенами овсюга, к большому сожалению, товарищи.

Поэтому давайте продумаем хорошие способы уничтожения сорной растительности, без ядохимикатов. Агроному следует тоже ведь подумать о безопасных для всего живого методах защиты растений. Все-таки в конце-то концов я думаю, что ядохимикаты будут запрещены. Поэтому-то и надо сейчас разрабатывать на ваших полях такую систему обработки почвы, которая была бы хорошей без ядохимикатов.

...Сколько вот я живу — я чувствую, что в основе нашего земледелия должен быть положен в первую очередь хороший пар — в достаточном количестве. Потому что бывают, товарищи, годы, что все лето совсем без осадков.

Так вот я часто вспоминаю 1958 год. В 1958 году на полях нашего колхоза от посева до уборки выпало всего 9 миллиметров осадков, то есть не было ни одного дождя, а вот на парах мы получили тогда урожай 18—20 центнеров.

Без капли дождя — на парах. В этих условиях раньше крестьяне совсем ничего не получали и семян не получали. Так вот урожай 18—20 центнеров к лету, когда не было осадков и не было никаких удобрений, можно считать добрым урожаем.

А если 25 центнеров урожая при благоприятных условиях — разве это высокий урожай, товарищи? При благоприятных условиях мы имеем возможность, если будем хорошо обрабатывать свою землю, вести культурную обработку — 40—50 центнеров, а в отдельных случаях и 60 можно получить. Поэтому главная у агронома заботушка должна стать такая, чтобы у нас средние урожая с каждым годом возрастали.

А вот у нас беда-то в чем? Что мы всегда живем сегодняшним днем. Сегодняшним, лишь бы сегодня «сорвать», а завтра, а послезавтра? Не думаем. А пшеница, товарищи, у нас основная культура нашего зауральского земледелия. Самая ценная, самая надежная и самая нужная для страны...

Всенародное признание к Мальцеву пришло в тридцатые еще, довоенные годы, и это тоже было связано с нашим областным центром, с Челябинском.

В феврале 1935 года в Москве открывался Второй Всесоюзный съезд колхозников-ударников и решено было, что делегацию Челябинской области представят на съезде 37 передовиков колхозного производства, по одному на 80 коллективных хозяйств.

Среди делегатов съезда были верхнеуральские колхозники Василий Косинов и Сафа Мусин, брединская трактористка Татьяна Прапорщикова, рядовая колхозница из Нагайбакского района Аксинья Платонова, аргаяшский кузнец Вайс Мансуров, а колхозники Шадринского района (который входил тогда в состав Челябинской области) избрали своим делегатом колхозного полевода Терентия Семеновича Мальцева.

Управление только что созданной самостоятельной Южно-Уральской железной дороги выделило челябинским колхозникам отдельный вагон. Товарищи с ЧТЗ послали с делегатами съезда лучшего своего гармониста.

Надо сказать, что с заводом нашим тракторным у Мальцева всегда была хорошая дружба. Очень ему помог завод в тяжелые для Мальцева времена повсеместного навязывания ранних сроков сева пшеницы. В мае 1948 года приезжал он на ЧТЗ за блоком двигателя трактора «С-80»; и двигатель заводчане ему сразу дали, и пары он свои спас, не дал их трогать, никого на них так и не пустил. Ранние посевы тогда пожухли, а мальцевские делянки — эти «делянки правды», дали в засуху в четыре почти раза больше, чем с остальных участков.

Но это было позднее, после войны, а тогда, зимой 35-го, — вспоминает Мальцев, — дали нам челябинцы хороший плацкартный вагон и приставили для проведения в дороге культурно-массовых мероприятий паренька, заведующего клубом Челябинского тракторного завода. Люди были разные, мало знакомые между собой — он сроднил нас. Он мог и слово сказать — и задушевное, веселое, и политическое, и на гармошке сыграть, и сплясать — и все мы благодаря ему чувствовали себя родными.

Это было время коренной ломки устоев прежней деревенской жизни и возникновения новых, подлинно человечных отношений между людьми. Если раньше крестьянин мог лишь мечтать о справедливости, об осмысленном труде, дающем радость и достаток, то теперь мечта эта становилась действительностью, воплощалась она и в делах южноуральских колхозников, в приобщении одаренных и способных женщин-колхозниц к активной хозяйственно-политической деятельности в колхозах.

345 женщин Челябинской области последовали примеру Прасковьи Ангелиной — работали они в 1934 году штурвальными, комбайнерками, шоферами грузовиков, машинистами сложных молотилок. 20 женщин были избраны председателями правлений колхозов, 125 женщин работали бригадирами, 310 — помощниками бригадиров и заместителями председателей колхозных правлений. Было, одним словом, о чем рассказать челябинским делегатам в Большом Кремлевском дворце на Втором Всесоюзном съезде колхозников-ударников.

Решено было, что в Москве будут выступать — поделятся своими раздумьями о первых успехах, достигнутых на колхозных полях, о большом значении женского труда в сельскохозяйственном производстве, о внедрении в колхозную практику научных достижений — Татьяна Семеновна Прапорщикова — трактористка Брединской МТС и он — Терентий Семенович Мальцев, колхозный новатор, полевод-опытник, естествоиспытатель-экспериментатор из колхоза «Заветы Ленина».

Когда полвека спустя мы сказали Мальцеву о фотографии делегатов Второго Всесоюзного съезда колхозников-ударников, которую бережно хранят ветераны колхоза «Красный партизан» в музее села Кирса Верхнеуральского района, Терентий Семенович вспомнил всех колхозных делегатов от нашей области поименно. А потом заговорил Мальцев о том, что волновало и волнует его многие годы после того, Кремлевского съезда, — о том, что сама природа учит хлебороба уму-разуму, искусству маневра, тактике, хозяйскому к земле отношению.

Именно поэтому каждому агроному и надо постоянно экспериментировать — только так и учатся хлеборобы принимать оптимальные решения, приспосабливать посевы к наиболее выгодному использованию погодных режимов. А какой здесь простор агрономическому творчеству — для механизаторов сельских, для специалистов хозяйств — смотреть вперед, действовать в строгом соответствии с законами и явлениями природы.

Т.  С.  М а л ь ц е в: Хорошо знаю у вас в Челябинске краснокаменное здание по улице Борьбы, 28, где долгие годы находился Челябоблземотдел. Приходилось мне там бывать неоднократно в 30—50-е годы, с агрономами встречаться, на вопросы отвечать.

Говорил я и челябинцам про доколхозные еще времена, вспоминал и про случай с велосипедом. В конце 20-х годов, еще единоличные хозяйства были, когда сберкасса Шадринская объявила прием вкладов под велосипеды. Ну я года 3—4 так это помаленьку вносил и в 1931 году получил этот велосипед.

А ездить-то и не знал как, в ямку да в ямку все заезжаю, а тут кто-то приехал из города и говорит: «Мальцев, ты ведь неправильно ездишь» — «А что?» — «Так ты смотришь под колесо, ты смотри, — говорит, — вперед. И тогда в ямки не будешь заезжать». Я потом стал вперед смотреть и не стал в ямки заезжать.

Это для любого дела очень важно, в любом деле надо смотреть дальше и особенно, товарищи, у нас, в нашем земледелии — тем более в зауральском земледелии. Надо ко всему быть готовыми. От души надо работать, от души. Болеть за землю. Я вот с детства привык к ней, вот до старости дожил, а болею о ней.

Ведь мы недобираем хлеба, недобираем. Заботушку с нас сняли, что если мы недоработаем, так вот потом этими перекроем ядохимикатами, да удобрения, знаете ли, еще положим — выйдем из положения. А об агротехнике-то мы забыли.

Агроному и инженер должен помочь, ведь нужно сейчас не агротехнику приспосабливать к машинам, а машины конструировать применительно к нашей агротехнике.

Еще Энгельгардт говорил когда-то: «Не тот, — говорит, — пахарь, который хорошо пашет, а тот, который любуется своей пашней». Это ко всему относится, в том числе и к парам.

А взять если орудия для предпосевной обработки паровых полей: лапчатые бороны — самое пока лучшее орудие для предпосевной обработки паров. Металла там требуется немного, глубину дает такую, какую нужно, верхний слой сухой остается, сухим наверху. Сорняки обрезает прекрасно. Если два круга дать — все, культивация и бороньба, идеальная обработка.

Так вот я сейчас решил настаивать, чтобы возобновить выпуск этих борон. Многие за это дело берутся, да не у всех получается, мастера, что ли, перевелись, которые не могут полюбоваться своей работой?

Я вот вспоминаю 1950 год, когда по нашей просьбе лапчатые бороны сделали нашему колхозу рабочие челябинского завода имени С. Орджоникидзе. Тридцать уже с лишним лет прошло, а, мы все еще ими работаем, и таких хороших лапчатых борон и с ножевидным зубом никто теперь, к сожалению, не производит.

А взять в 1985 году мы были в Целинограде на совещании — там была на полях Всесоюзная выставка разных орудий для обработки почвы, предпосевной в том числе. Столько металла, тяжелые, грубые, понимаете ли. А эти лапчатые бороны — металла требуют мало и обработка идеальная.

Почему я, товарищи, об этом говорю? Да потому, что когда я сейчас объезжаю свои поля — у меня сердце болит. Жалко полей-то, ведь сколько мы недополучаем хлеба тем, что живем только сегодняшним днем и не думаем о завтрашнем дне!..

В начале пятидесятых годов в период освоения целинных и залежных земель в Брединском районе застрельщицей соревнования механизаторов была трактористка Андреевского совхоза кавалер ордена Трудового Красного Знамени А. В. Полякова.

— В 1956 году областная партийная организация послала меня своим делегатом на XX съезд КПСС, — вспоминает Александра Васильевна. — Хорошо помню тот февральский день, когда на утреннем заседании слово предоставили Мальцеву. Он говорил о разработке новой тогда почвозащитной системы обработки почвы, проводимой им у себя в колхозе «Заветы Ленина», о взаимосвязи агрономической науки с философией, о том, что экономисты-аграрники оторваны пока от жизни и наблюдают за всем издалека.

В перерыве к Мальцеву трудно было пробиться, насколько высок был его авторитет у делегатов съезда. Сфотографировался он с челябинцами на память, и глядя на эту фотографию, трудно даже себе представить, какое большое оно теперь, мальцевское поле его последователей: 52 миллиона гектаров — и в Нечерноземье, и на Украине, и в Поволжье, и у нас в Брединском районе, в совхозе «Восточный», на землях близ поселка Андреевский.

По бесчисленным семейным альбомам сельских жителей нашей области разбросаны бесхитростные фотографии, хранятся на книжных полках счастливчиков книжки, подписанные им, всегда почти с неизменной надписью «На добрую память. Терентий Мальцев...»

Вот любительский снимок группы челябинских агрономов возле самого обычного крестьянского дома под номером 51 в деревне Мальцево. На левом венце дома табличка: «Здесь живет депутат Верховного Совета РСФСР дважды Герой Социалистического Труда Терентий Семенович Мальцев».

Стоит он в центре, а рядом совсем еще молодые товарищи и с опытом — двадцать наших главных агрономов из Чебаркульского, Аргаяшского, Красноармейского, Каслинского и Кунашакского районов, представляющих на той встрече более пятидесяти колхозов и совхозов северной зоны области.

— Приехали мы той весной к Мальцеву с вопросами очень непростыми, — вспоминает чебаркульский агроном Георгий Степанович Казанцев. — Сложной была весна и хотелось узнать мнение великого российского землепашца, что делать в этих условиях, сопоставить свой опыт с его знаниями и житейской мудростью.

Принял он нас на опытной станции, беседа наша длилась очень долго, ни один вопрос наш не остался без ответа, а на прощанье упросили мы Терентия Семеновича принять от наших агрономов (на память о встрече) карманные часы Челябинского часового завода с дарственной гравировкой. «Марку эту отлично знаю, — улыбнулся Мальцев. — Хорошие часы когда-то челябинские мастера делали, добрая мне память о Челябинске».

В канун 80-летия Мальцева в клубе юного техника поселка Тимирязевский Чебаркульского района изготовили ребята модель мальцевского безотвального плуга. Маленький такой плужок на гранитном постаменте вручили Терентию Семеновичу на научно-практической конференции в Кургане.

В 1975 году поздней осенью, когда Мальцеву исполнилось 80 лет, подарили ему южноуральцы памятный сувенир — топорик из Златоустовской стали, который хранится сейчас в квартире-библиотеке Терентия Семеновича в деревне Мальцево. Надпись на том сувенире тоже о многом гостям рассказывает: «Верному поборнику защиты природы от челябинских земледельцев».

...Письма, книги, сувениры, фотографии. На одной из них дата — 16 марта 1977 года. Мальцев беседует с главными агрономами совхозов Кизильского, Аргаяшского, Троицкого районов.

Было это в театре ЧТЗ, когда Мальцев приезжал на областное агрономическое совещание. Два часа выступал без единой бумажки, многих тогда наших агрономов мыслями обогатил, да еще полчаса отвечал на записки из зала. Слушали его очень внимательно, а это внимание людское надо ведь еще и заслужить.

Т.  С.  М а л ь ц е в: Вот мне тут записочку подал один товарищ. «Уважаемый Терентий Семенович! Каким бы вы хотели видеть специалиста сельскохозяйственного производства конца XX столетия?»

Я вам скажу, что не только завтра, но и сегодня, всегда земле нужен хозяин, и хозяин преданный — пашня всегда должна находиться в крепких и надежных руках.

Есть у нас много агрономов, в том числе и в вашей Челябинской области, которые имеют собственный огонь, горят, понимаете ли. Так вот этим агрономам надо помогать, помогать им, этим людям, надо, помогать. Огонек-то у другого не горит, но его можно зажечь, он поддается зажиганию, загорается, а загорится — этот огонек поддерживать надо в нем.

Но к большому сожалению, товарищи, есть у нас агрономы, которые как будто построены из «негорючего» материала. Как бы его ни поджигал — не горит и все тут. А ведь у нас агрономов сколько сейчас — учим, учим, учим, а хлеб все возим из другой страны.

И вот многие ведь, бывает, просятся в отпуск агрономы — в летний период. Ну как это уехать от поля, где растет урожай нынешний, и готовится будущий урожай? Ну как это поле покинешь не только летом, но и зимой, от земли-то уехать? Агроном хозяйство должен знать, товарищи, знать должен: в каком состоянии каждый клочок у него земли? И мне кажется, если бы мы такую инициативу взяли, чтобы равнение держать не на 17—18 центнеров среднего урожая. Давайте возьмем на 25 центнеров и подумаем: как эти 25 получить? Надо подумать о чистоте полей. Что главное: чистота полей, трезвость общества, сохранность природы, вот это наша, товарищи агрономы, главная забота. И на сегодня, и на завтра, и на XXI век...

О Терентии Семеновиче Мальцеве принято вспоминать не только по весне, когда каждый день взрослого человека в деревне наполнен делами и заботами о новой посевной, о новом урожае. Велико желание людское постоянно сверять свою тактику с мудростью великого хлебопашца, которому в ноябре прошлого года исполнилось 90 лет, с душевными его помыслами и устремлениями.

Великого российского земледельца нашего, народного академика всегда волновала и нравственная сторона нашего бытия. Волнует и сегодня, потому что знает он: даже идеальная система земледелия совсем не даст желаемого эффекта, если исполнять замысел агронома будет человек, до общего дела равнодушный, собственному слову — не хозяин.

Более четверти века назад в пятьдесят девятом еще году с трибуны XXI партийного съезда Мальцев обратился к делегатам, ко всему народу с призывом бороться с пьянством, с пагубными его последствиями, низкой трудовой дисциплиной и семейными разладами. Терентий Семенович говорил о том, что пьянство портит нашу жизнь, об излишней снисходительности и снижении требовательности, о том, что либерализм наш по отношению к пьяницам на нас же самих, на здоровье народа отражается.

Учат не только сказом, но и показом. Сам человек непьющий, Мальцев детей и внуков своих трезвыми вырастил, и пьянства на дух не приемлет. Всерьез обеспокоенный нравственным состоянием людей, работающих на земле, Мальцев и сегодня с болью и горечью говорит о корыстолюбии людском, когда без копейки — ни шагу, когда за любую услугу — бутылку, что пьянство заразительно для некрепких волей, что опьянение притупляет сознание, губит таланты, и что нет явления более отвратительного, чем пьянство.

Ему и сегодня много приходит писем, в которых люди с негодованием говорят об этом общественном зле, в горе и отчаянии пишут матери, жены, дети с просьбой помочь оградить семьи от пьяниц, ведь пьянство — это попустительство, равнодушие, прогулы, разрушенные и несчастные семьи.

«Полностью поддерживаем вас в борьбе против пьянства, — пишут ему совсем незнакомые люди, — пока позволяют силы, выступайте перед людьми: вы и ваши мысли очень нужны...» Пишут студенты и педагоги, рабочие и колхозники, ветераны войны и труда, агрономы, военнослужащие, учителя.

Т.  С.  М а л ь ц е в: Как будто бы агроному до пьянства никакого дела нет. Нет, товарищи, есть! Я вот работал с трезвыми людьми, а сейчас чувствую, что с пьяными-то труднее работать.

Недавно в «Крокодиле» была такая картинка. Пришел рабочий к проходной на завод, пьяный, а вахтер говорит: «Я узнаю, если мастер трезвый, то скажу ему, что ты опять пьяный пришел».

А на селе такая же история, товарищи. Или временно трезвый бригадир управляет пьяными, или пьяный — временно трезвыми. Временно, он все находится под наркозом.

Вот многие пьют из начальников разного рода. Тихонько, дома пьют, их алкоголиками не считают, их не видели пьяными, ни разу. Да, но сам-то он себя не считает алкоголиком, а он не может терпеть ему надо все время пить. Придет домой — пить, пить, он иначе уже не может.

Как же ему бороться с пьянством), а с пьянством бороться тоже надо не по должности, товарищи, а от души. Если мы от души будем бороться с пьянством, то этим мы поможем Центральному Комитету партии в этом большом деле. А начать надо с себя. Каждому — с себя. Борьбу с пьянством начать с себя: не пить!

...Комментирует очерк «...Зову любить землю» депутат Верховного Совета РСФСР, первый заместитель председателя исполкома Челябинского областного Совета народных депутатов, председатель областного агропромышленного комитета Николай Петрович Лаврентьев.

Н.  П.  Л а в р е н т ь е в: 10 ноября прошлого года общественность нашей страны, курганцы, оренбуржцы и челябинцы в том числе, отметили 90-летие со дня рождения Терентия Семеновича Мальцева — величайшего человека и специалиста, плодотворно работающего на земле многие десятилетия своей жизни.

И вот только что познакомившись с отдельными фрагментами его выступлений перед южноуральцами, невольно задаешься мыслью, что это не просто Специалист, что это не просто Человек, который заботится о хлебе, но это великий Ученый, который разработал новое направление в агрономической науке.

Закону об убывающем плодородии почвы Мальцев смело противопоставил закон повышения урожайной силы земли, закон нарастающего плодородия. И я бы сказал, что он просто и убедительно обосновал новую земледельческую систему, основы философии современного земледелия.

Мне многие годы приходилось встречаться с Терентием Семеновичем: и у него бывать в колхозе «Заветы Ленина», и он у нас в области не раз бывал, и в Москве доводилось встречаться на сессиях Верховного Совета РСФСР, и всегда речь у нас шла о земле.

У нас на Южном Урале почвозащитной системой земледелия Мальцева, перед которой преклоняются теперь земледельцы многих регионов нашей страны, и даже зарубежные земледельцы, широко пользуются многие агрономы.

В какой-то мере это помогло, например, хлеборобам нашей области в прошлом году выполнить социалистические обязательства по продаже зерна государству. В закрома Родины было засыпано 1360 тысяч тонн южноуральского хлеба, заготовлено более 540 тысяч тонн пшеницы сильных, твердых и ценных сортов при задании 260 тысяч тонн.

Особенно организованно провели хлебозаготовки 1985 года земледельцы Сосновского, Аргаяшского, Еткульского, Увельского районов, а наибольший вклад в достижение высоких рубежей завершающего года пятилетки внесли труженики Октябрьского, Троицкого, Чесменского, Верхнеуральского, Чебаркульского и Уйского районов, у которых хлебный каравай был особенно весом.

Агрономы Челябинской области всегда внимательно изучали научно-производственный опыт Терентия Семеновича Мальцева, при этом многие творчески переносили мальцевскую систему обработки почвы в свои хозяйства, на свои поля, и на базе этого решали самые сложные задачи по увеличению производства зерна.

Вот, взять, к примеру, агрономов Октябрьского района, у которых с Терентием Семеновичем почти тридцатилетняя дружба. Все эти годы они применяют мальцевские методы у себя на полях, а район этот, я бы сказал, по почвенному плодородию не из лучших. И вот в прошлом году октябрьские хлеборобы получили, как Терентий Семенович говорит, «добрый урожай»: собрали около 20 центнеров с каждого гектара и продали свыше 150 тысяч тонн зерна государству.

А всего, если говорить в целом по нашей области, то сегодня почвозащитная система земледелия находит применение на площади 800—900 тысяч гектаров. Я думаю, что мы и впредь будем заниматься повышением отдачи этих земель, развитием той системы земледелия, основоположником которой стал Терентий Семенович Мальцев.

Агроном без творчества — в лучшем случае обыкновенный исполнитель, способный лишь следовать чужим мнениям и указаниям. Надо самим экспериментировать, вести наблюдения, анализировать результаты и все положительное смелее внедрять в практику. Иметь в каждом хозяйстве хоть небольшое, но свое опытное поле — как вот поступает у нас заслуженный агроном РСФСР Н. Ф. Николаев — главный агроном ОПХ «Троицкое», который на протяжении 20 лет экспериментирует на своем опытном поле, так же как и многие другие наши агрономы практически во всех сельских районах нашей области.

...В одном из своих недавних выступлений Терентий Семенович Мальцев говорил: «Велика наша Родина, обширны ее поля, на все случаи, для всех зон одинаковых рецептов нет и быть не может. Одно бесспорно: гектар тому щедрее платит, кто трезво, критически мыслит, терпеливо учится у земли, ведет исследовательскую работу, умеет отстаивать свое мнение и не боится брать на себя ответственность!» К сказанному Мальцевым трудно что-либо добавить...

Поэзия

Александр Филатов

* * *

Сверстник мой,

далекий друг,

товарищ,

Встань над миром — посмотри:

вдали

Горячо и чадно

от пожарищ...

Задохнулись в небе

журавли —

До родимых мест не долетели,

И до боли жалко

бедных птиц.

Но больнее —

песню не допели

Дети,

опрокинутые ниц!

Но страшнее —

в пропасти пожарищ

Гибнут люди,

жизнь свою кляня!

Сверстник мой,

далекий друг,

товарищ,

Встань до звезд

и выслушай меня...

Верю я:

борьбою осененный

Самый

удивительный

рассвет

Вспыхнет над планетой,

возмущенной

Своенравством

ядерных ракет,

Встанет и согреет все народы

Дружбой,

лаской,

солнечным теплом.

И Тысячелетие Свободы

Пустит все оружие

на слом!

Валентин Чистяков

* * *

Шелестели заросли

Черемух

И бурлил песчинками

Родник,

Где устроен был

За крайним домом

Наших игр мальчишеских

Тайник.

Трактора окопы завалили, —

Десять лет,

Как кончилась война,

А братва сопливая

дурила,

У отцов воруя

Ордена.

Кто менял,

А кто дарил их скопом,

Кто себе привешивал на грудь, —

Лучшие награды

Всей Европы,

К нам в село

Проделавшие путь.

Колыхались

За окошком травы

И качалась каска

На штыке, —

Сколько ж

Умещалось русской славы

В нашем

Неказистом тайнике?!

Но теперь

Мне часто душу ранит,

Выглаженный ветром

Светлых снов,

Френч отцовский,

Что висел в чулане,

Френч отца,

Лишенный орденов.

* * *

Я скоро в деревню приеду,

В родную свою сторону,

Откланяюсь бабке и деду,

Приветствие дому шепну.

Но что-то обдаст, словно стужа.

Кольнет отчужденностью быт,

Как будто я больше не нужен,

Как будто я здесь позабыт.

Разъехались дети и внуки, —

Покинули эти края...

И тянет озябшие руки

В пространство

Деревня моя.

ОТМОЮСЬ Я ОТ ПЫЛИ

Осточертеет иногда работа.

И торопясь,

Под хлесткою водой,

Отмоюсь я от пыли

И от пота,

И — только ветер

Вслед из проходной.

Я доберусь

До голубой поляны,

Раскинусь, словно в детстве,

На траве,

И пусть язвят,

Мол, он, наверно, пьяный, —

Когда такая

Трезвость в голове!

Когда ударит рядом

Гимн сорочий

Живому

Первозданному всему...

И ничего не надо

Делать срочно,

А по порядку все

И по уму.

Василий Уланов

* * *

Мне и верится и не верится,

вспоминается, как в бреду:

Сорок третий...

Гудит метелица,

над поселком шахтерским стелется,

я в ночную в забой иду.

Зябко...

Мысли сквозят печальные,

черти блазнятся, хоть кричи.

Вдалеке огоньки сигнальные

над копрами горят в ночи.

Нынче кажется удивительным:

как тогда я в тринадцать лет

добегал до огней спасительных?

И сейчас все спешу на свет...

* * *

Обезумев от женского ига

и домашних забот и труда,

он дождался счастливого мига

и ушел, сам не зная куда.

Время грубо его целовало,

били ливни его и пурга.

В пятьдесят поглядел с перевала —

нет ни друга нигде, ни врага.

Он зашелся в махорочном дыме

и почувствовал: с донца души

поднималось забытое имя

и манило раздумьем в тиши.

Не поверил он образу яви

и протянутым молниям рук.

И опять забродил по державе,

не заметив, что жизнь — это круг,

что туманны дорожные нити,

и всему есть жестокий предел.

...У истлевшей избы, на граните,

он, вернувшийся, сгорбясь, сидел.

УТРЕННИК

Первый зимний утренник, как праздник.

Вышел: снег лежит

и своей неопытностью дразнит,

как цветок во ржи.

Холодит дыхание немного,

это — хорошо!

Первозданно все вокруг и строго

и в груди — свежо!

Поброжу задумчиво вдоль речки,

посижу в саду,

где стоят березки, словно свечки,

сердцем отойду.

Юрий Седов

ГОРШЕЧНАЯ УЛИЦА

Не стало улицы Горшечной.

Еще лет пять назад была

на этой стороне заречной.

Вся вышла. В прошлое ушла.

Она от церковки брала

разбег, пускаясь в путь недлинный...

Помянут ли ее руины

ее гончарные дела?

Здесь птицы хоров не поют,

не слышно ведер у колонки.

Одни грохочут в перепонки —

стальные каблучки минут.

Да шепчет тополь-инвалид

листком сверкающим, беспечным

о том, как в жилах вновь кипит

весна, бушует соком млечным...

Но не всесилен дней поток:

вдруг за полынью, как мосток,

поманит вкось тоской дощечной

завалинки приют извечный.

Душа закусит удила.

Взовьется вихрь грозы, сминая

людские судьбы и дела.

Распорют темень факела,

и рыкнет гром, зевак пугая:

— Вот эта ссадина земная,

я помню, улицей была...

ВЕЧНОЕ ЛЕТО

Сверкает и плавится лето,

жужжащие множа миры.

О пиршество ветра и света!

Томленье реки разогретой

и звон благодатной жары!

Высокое солнце. Отвага

ныряльщиков. Радуг разлет.

Шагни — и за пропастью шага

начнется твой первый полет...

С того улетевшего лета,

меня настигая везде,

не гаснет улыбка привета —

не тают круги на воде.

Валерий Тряпша

* * *

Никогда здесь не станут мертвыми

Ни леса, ни туман в логу.

Молодицы, качая ведрами,

Вскинут брови на берегу.

В дремной сини года заплещутся

И всколышут память мою.

Незабвенная, свет мой, женщина,

До сих пор я тебя люблю.

Ты к резному крыльцу не выйдешь,

Ковш узорчатый не подашь.

Ты забыла меня, не видишь,

Светень милый, где берег наш?

Там на зореньке волны плещутся

В лодку утлую у косы.

Там весна твоя не расплещется,

Не забудет былой красы.

И, наверно, закаты узкие

Просочатся в твое окно.

Стянет радуга тучи тусклые.

Как все было давным-давно...

Лилия Кулешова

* * *

Унесло ветром

Брошенные зерна,

Оттого и не было всходов.

Унесло ветром

Нежное слово,

А в душе остались побеги.

Унесло ветром

Честное слово...

Больше ничего не народится.

НА ПТИЧЬИХ ПРАВАХ

Все случилось помимо меня,

Одиночеством данная сила

Вознесла на чужого коня

И чужой высотой подкосила.

Эта радость на птичьих правах,

Эти крылья с веселым размахом

Уносили тревогу и страх,

А точнее, парили над страхом.

Эта радость была не игрой,

Глубиной твоих глаз голубиных,

Хоть и шли мы дорогой одной —

Я по краю —

А ты серединой...

* * *

Дарить любовь нужней, чем брать,

На воле сердце стосковалось.

Я не из твоего ребра —

С тобою рядом оказалась.

Я не из твоего гнезда,

И стаи разные несхожи,

Но нас отметила звезда

И одарила светом божьим.

На том и держимся с тобой,

Что тянет в разные стихии,

Не нужен мне никто другой,

И не нужны тебе другие.

Зуб мудрости еще растет,

А мудрость уж лукавит с нами...

Кто бросил нас в один костер

И кто поддерживает пламя?

Александр Куницын

ЧЕРНЫЙ ТРУД

А если поглядеть пошире,

И сам я верю в те года,

Когда уже не будет в мире

Вовеки черного труда.

Не всякий труд назвать любимым

Душа позволит — что грешить!

Но все ж трудом с огнем

И дымом,

Я знаю, можно дорожить.

И сам бывал я прокопченным.

И опален был у огня.

И, может, труд вот этот черный

И сделал что-то из меня.

СЛОВО

Нет, не мякина,

Не полова,

Коль по уму словечко взято.

Да что!

Наверняка и слово

Неисчерпаемо,

Как атом...

Михаил Шанбатуев

ПОЛЕ ПАМЯТИ

То поле ветер не измерит

И снег его не заметет.

На нем не рожь,

А дума зреет,

Печаль, а не полынь растет.

Оно со мною, где б я ни был,

Не оторвать, как говорят,

Над ним,

Как звезды в темном небе,

Вопросы вечные горят.

Мне стыдно за свои седины,

За то,

Что много лет в пути...

О, хоть бы на вопрос единый,

Земля моя, ответ найти.

* * *

Все же это, наверное, роскошь:

После длительной суеты

На скрипучую снежную россыпь,

Словно штемпели, ставить следы.

Обжигающий воздух глотая,

Слушать веток игольчатый звон,

Ощущать, как в тебя проникает

Отсвет белых берез

С двух сторон.

Салисэ Гараева

* * *

Встаешь ты снова на моем пути.

Ты ищешь наших рук прикосновенье.

Не смея отвернуться и уйти,

глаза я поднимаю на мгновенье.

В них ожиданье счастья, но оно, —

прости меня, не связано с тобою.

Любви мольбой добиться не дано,

любовь, как крепость, не берется с бою.

Так не гляди ж с тоской в мои глаза,

и не следи за мной с немым упреком.

Прошу, уйди, чтоб жалости слеза

тебя не оскорбила ненароком.

Перевела с татарского А. Турусова

Евгений Батраченко

ПРОЩАНИЕ С ЧЕЛЯБИНСКОМ

Закрою дверь,

Задерну шторы

И занавески на окне,

Но долго будет этот

Город

Хрипеть

И мучиться во мне.

За то,

Что близко мы знакомы,

За то,

Что я любил его,

Он подступает

К горлу комом

По праву друга моего.

Летят года,

Огнями тают!

Но вот ведь штука,

Вот беда:

Измен, как прежде,

Не прощают

Ни женщины,

Ни города...

Я по щеке слезу

Размажу,

И что забыл его —

Солгу.

И, может быть, забуду даже.

А вот проститься

Не смогу.

* * *

По вензелям заветной

Стежки

Задумчивый

Один иду.

Вновь осень.

И звенят сережки

На тонких веточках

Во льду,

Но далеки еще метели...

И повисает надо мной

Паук в прозрачной

Колыбели

На тонкой нити ледяной.

Мне хорошо.

И я не слышу,

Как над застывшею водой,

Со стаей уходя все выше,

Кричит последний

Козодой.

НАЧАЛО

Едва ли сознавая

Конъюнктуру,

Без всякого влияния извне,

Послереволюционную фактуру

Безгрешно малевали

По стене.

Лихой рысак

И командир в кубанке

И, как непостижимое уму:

В кудряшках,

Словно стружках

От рубанка, —

Красавица,

Спешащая к нему...

Усердствуя с завидным

Неуменьем,

Эстетов не пытались

Ублажить.

И это было

Высшим откровеньем

Народа, начинающего жить.

Владимир Максимцов

* * *

Утро. Редкая тишина.

На столе блестит апельсин.

Поливает цветы жена,

Сладко спят еще дочь и сын.

Смотрю на холсты и краски,

На бумагу, на свет в окне.

Пытаюсь припомнить сказки,

Что вчера сочинял в полусне.

Но едва ли, пожалуй, вспомню,

Просто некогда вспоминать.

Так когда-то и мне с любовью

По ночам тихо пела мать.

Много пела, да позабыла.

Только я забыть не могу,

Что луна сквозь туман светилась,

Как большой апельсин на снегу.

* * *

На дьявольской скорости мчался состав.

Был шум его тела подобием стона.

Отчаянно руки свои распластав,

Лежал я на крыше стального вагона.

Почти забывая мелькавшие дни,

Прижавшись к летящему в бурю железу,

Шептал в никуда: догони, догони,

Сорви с моих глаз дымовую завесу!

И мчался состав, и по ветру слова

Летели в гудящем подобии стона.

А тонкие руки держались едва,

Боясь оторваться от плоти вагона.

ЭЛЕКТРИЧКА

Мигает в электричке желтый свет.

За окнами — махровые туманы.

И машинисты, словно капитаны,

Но кроме этой им дороги нет.

Сидит глазастый мальчик у окна

И робко в золотую даль вагона

Шлет пылкий взгляд. Безмолвна, как икона,

В платке пуховом там сидит Она...

Интеллигентный гражданин в очках

Серьезно книгу толстую читает.

Наверное, он тоже понимает,

Что мы плывем в особых облаках

И ничего не будет на пути

Проникновенней этого тумана.

В блестящий мир большого океана

С железных рельс не всем дано сойти.

А большеглазый мальчик у окна

Все так же робко в золото вагона

Шлет пылкий взгляд. Безмолвна, как икона,

В платке пуховом там сидит Она...

Рамазан Шагалеев

ПОДСНЕЖНИК

Стряхнув снежинки

И раскрыв глаза,

Подснежник белый

Смотрит в небеса.

Ознобно тянет холодом

Из тучи,

А он ничем не защищен

На круче!

И, словно всю опасность

Сознавая,

Трепещет на ветру

Душа живая.

* * *

Он с силой камень бросил в море

И ждал, под выкрики толпы,

Когда на всем его просторе

Взовьются волны на дыбы.

Не вздулось море, не взбурлило,

Не хлынуло из берегов, —

Оно спокойствие хранило

И свет глубинных жемчугов.

* * *

Ты, море старое, подолгу

Лелеешь жемчуг в скорлупе.

Каков твой возраст, море?

Сколько

Лет исполняется тебе?

И море молвило спокойно:

«Ты сам узнаешь, сколько мне,

Когда мои сочтешь все волны

И все жемчужины на дне».

Перевел с башкирского Атилла Садыков

Николай Година

КОМАНДИРОВКА

Чиновник, тусклый индивид,

Лицо подняв от протокола,

Демократично молвил: «Коля,

Смотри какой в окошке вид!

Абсурдно даль не замечать

И хвойный мир за этой далью...»

И неврученною медалью

Блеснула в ящике печать.

И я махнул на Крым рукой,

Подался в сторону Запсиба,

Сказав чиновнику спасибо

За то, что мудрый он такой.

* * *

Карьер похож на сад камней,

Настроенный на созерцанье.

Мы, скучась под ковшом тесней,

Хрустим активно огурцами.

Звенит отзывчивый металл

И жжет, как будто только с пылу.

Покапал дождь и перестал,

Еще сильней запахло пылью.

Рассказы

Виктор Петров

ЗАПИСЬ ДЛЯ ДЕДА

Артем Балакин ехал из родного города в глухой край записать на магнитофон для деда, как токуют глухари.

В купе он сразу залез на верхнюю полку, закрыл уши ладонями — создал себе тихий мир. Смотрел и смотрел на незнакомые места, в которых побывает, когда станет взрослым, то есть свободным. Мальчик впервые путешествовал один, без матери. Поезд плутал в сырых лесах, на полустанках исхудалые коровы щипали горькие подснежники. Стремительно наплыл обелиск «Азия — Европа», Артем приник лицом к окну, но не успел разглядеть границы между континентами.

Контролеры, их мальчик ждал, не появились до самого Златоуста, и он сокрушенно корил себя за взятый билет. Было ему двенадцать лет, денег на поездку скопил от школьных завтраков, а портативный магнитофон выпросил на три дня у одноклассника.

В Златоусте Артем узнал, что автобусы до деревни Веселухи не ходят, паводок на реке Ай расшатал ветхий мост. Однако не за тем будущий мужчина целый месяц готовился к путешествию, чтобы из-за ничтожных двадцати километров отказаться от цели, — пешком так пешком!

Он шагал по дороге и сочувствовал пластам дряхлого снега в окрестных ельниках — жгучее майское солнце испаряло пот и с его лица. Зеленоватый змеевик в щебне по обочинам он принимал за малахит, отчего рюкзак тяжелел и тяжелел. Косяки гольянов, снующих над грязным брюхом затонувшей льдины, счел за легендарных хариусов. От мелькания рыб закружило голову, ослабели ноги. Тогда Артем поел на берегу Ая, сразу ощутил прилив сил и поверил, что консервы не зря названы «Завтрак туриста».

Пустую банку, клочья газеты прилежно закопал, как учила мать, — пусть незнакомый путник тоже испытает радость первопроходца! Потом с опаской зашел на мост. Настил под ногами вздрагивал: река ревела, тащила бревна с верховий, и те на скорости таранили опоры моста — щепки рикошетили о перила. Блеснула кровью и упала в пену умирать раздавленная рыбина. Мириады брызг зажгли радугу, пахнуло свежим снегом. Артем с воплем радости сделал сальто в воздухе, он впервые видел вольную реку, а не болото в гранитных берегах.

Юркое бревно торпедой выбило из опоры валун, еще один, опора просела, мост затрещал. Удар от скорости зависит! — озарило Артема. Он придирчиво осмотрел сухие кулаки, тотчас вспомнил об отце. Отца, наверное, труднее обмануть, чем мать, уж отец не отпустил бы его одного в опасное путешествие...

Сразу за мостом мальчик повстречал шесть девушек-туристок. Им надоела жизнь бродяг, и они возвращались домой — учиться на медсестер. Красивые медсестры заклеили ему мозоль на пятке, охотно отдали свою карту, пилу, тяжелый топор. Предложили переписываться. Артем густо покраснел, сочинения на вольную тему он писал с ошибками.

Как объяснили девушки, слева от дороги холмятся увалы Урал-Тау. Сердце путешественника сладостно обмерло, он читал: водораздельный Урал-Тау не просто тянется с севера на юг, а делит материк на Азию и Европу! Готовый душой к открытиям, Артем жадно вглядывался в березовые склоны. Почка на березах, каждая в отдельности незримая, окрашивала увалы сплошной лиловой дымкой. Из малого неуловимо рождалось большое, это поразило Артема.

С правой стороны дорогу теснила поднебесная цепь Уреньги. На вырубках по склонам лесорубы сжигали сучья, молочно-белый от свежей хвои дым широким веером расползался к дороге — будоражил воображение ароматом охотничьего костра. Артем вспомнил, что у него нет собаки и всего один друг. Скучно водить дружбу с одноклассниками, если у тех не сходят с языка рассказы про отцов.

Дорога круто приняла вверх на седловину, которая закрыла обзор местности. Артем не сбавил шаг, как следовало, а побежал, обливаясь едким потом. Рюкзак с камнями мотал мальчика из стороны в сторону. Он порвал кед, расшиб колено — неизвестная страна за седловиной ждала его... Далекий самолет оставил в небе след цвета старинного серебра, и снова стало тихо в лесах, только сердце стучало. И в этой тишине из-за седловины внезапно вырос хребет ошеломляющей высоты, за ним проступали и вовсе гигантские кряжи с девственными снегами по склонам. С каждым шагом родина становилась для Артема шире и шире...

Объятый восторгом, он настрочил — наколол на сук записку незнакомому путнику с домашним адресом и приглашением в гости. Запел захлебывающимся голосом любимую песню деда:

— Мы кузнецы и дух наш молод...

Во время привала мальчика догнала телега с мешками, от них исходил хлебный дух. Парень-возница в шляпе с неоторванной этикеткой спросил озабоченно.

— Выиграю или нет? Сразу, не гадай: да или нет?

Удивленный Артем поспешно кивнул — да, глаза у парня были цвета кипящей смолы. На впалой груди поверх мятой рубахи без пуговиц висела на леске настоящая подкова. Леска терла шею, и парень то и дело поводил головой. Неукротимо захохотал, прочитав вопрос на лице мальчика, мотнул головой.

— А и буду таскать, пока не выиграю! Лотерейных огреб на всю получку, куда теперь деться? Грудь в крестах или голова в кустах, порода наша такая — запомнил?! Подсаживайся, в горку пехом. Чихает Варяг в горку, бензин не тот...

— Корми лучше... — назидательно молвила пожилая женщина в кургузом детском пиджачке. Отломила Артему корку пахучего хлеба.

— Конечно, конь тоже любит поесть! — задорно поддержал Артем женщину (корка пахла руками матери).

Возница залихватски подмигнул ему, обернулся к женщине.

— Ух, шило в масло — корми! Кризис энергетический по свету, а ей — корми! Из своево кармана, может, из твоево? Скучная вы девушка, Елена Серафимовна! Продавщица и без фантазий однако. Я с вами нынче незнаком...

Женщина задумчиво помяла поля шляпы на вознице, приблизила к глазам этикетку.

— Зря ты, фетр лучше велюра, фетру износа нет. В Веселуху, малец? — обратилась она к Артему.

— Ага, я в Веселуху. Четыре часа иду пешком. Один, представляете? Тайга нравится — просто прелесть! — доверил Артем свою радость. Но сидящие на телеге не оценили трудности похода по тайге, и мальчик обескураженно умолк, покраснел.

— Где она приснилась тебе — тайга? Околышки одни остались. Не дорубят никак окаянную..., — с ненавистью процедила женщина. Спрятала под платок прядку седых волос: — Приспичило в Веселуху?

— Да, — сухо в тон ответил Артем. — Нужен проводник до глухариного тока. Хочу записать на магнитофон, как токуют.

Про деда мальчик не добавил, не по-мужски добиваться участия к себе за счет жалости к слепому деду...

Возница заложил этикетку за ухо, усмехнулся краешками губ.

— К Жиганову если только, к батьке моему. Батька у нас скиталец по лесам... Елена Серафимовна, тебя, пардон, он по молодости не водил под березку? Шепчется народ, ох, шепчется...

Возница лениво потянулся — продемонстрировал мужскую власть. Артем зажмурил глаза, полагая, что женщина сей миг отвесит ему оплеуху.

— Ты свечку нам держал? Не лютуй, Гошенька... Суббота нынче, праздник... — жалобно попросила Елена Серафимовна. — Завтра таблица лотерейная, потерпи до завтра. Не выиграешь по лотерее, свой дом продам дачникам — едино куплю тебе. В одном исподнем останусь, а куплю тебе «Урал» с люлькой...

Она суетливо убрала жука с шляпы возницы. Тот брезгливо мотнул головой, запел вдруг строго и печально. Одичалые глаза повлажнели.

— Когда-а-а б имел златы-ые го-оры...

Женщина стрельнула стыдливым взглядом на мальчика, зажала вознице рот, но ослабела от бережного поцелуя в ладонь, хрипло подхватила.

— И ре-еки по-олные вина...

Артем растерялся. А парень уж бросил ему вожжи, сам положил голову на колени продавщицы, уставился в небо. По бледным бескровным скулам потекли слезы. Елена Серафимовна отрешенно пела и не обращала внимания на его вялые ласки. Стянула с головы платок — седая коса тяжело обвисла на плече.

Неизвестное чувство захлестнуло Артема, как волна. Он запрыгнул на телегу, со всей силой дернул вожжи, еле устоял на ногах — телегу занесло. Так и правил до деревни по-разбойничьи лихо, с молодецким посвистом, заслоняя грудью от встречного ветра двух беззащитных взрослых...

Жиганов, отец возницы, поразил Артема ростом великана. Взрослый сын едва доставал ему до плеча и выглядел неудачно ощипанным куренком перед лебедем. Артем подумал о себе: не зря он каждое утро висит на турнике: поставил целью обогнать отца ростом к своему шестнадцатилетию. Ведь тот захочет украдкой взглянуть на него в день, когда Артему вручат паспорт.

Возница Гоша чванно поклонился Жиганову, прижав шляпу к груди.

— Здоровеньки, батяня, не ожидал? А я и не хотел заходить, я человече из гордых, ты меня знаешь... Дело есть на сто тысяч!

Артем притулился к косяку ворот, возница враз стал ему неприятен. Великан кивнул мальчику, будто старому знакомому. Обреченно покачал головой.

— Эйх, сынок... Вроде мухи ты навозной: сначала дерьма из бутылок налижешься, потом к людям липнешь...

Огромной ладонью он отнял у Гоши шляпу и, близоруко щурясь, прочел вслух по слогам цену на этикетке. Громко присвистнул и теперь уже с почтением возвратил шляпу сыну.

— Гоша, а если баньку истоплю, а? Мигом! Нельзя энтакую вещь на грязный волос. Дома и заночуешь, а?

В голосе великана прозвучали заискивающие нотки. Артем жадно ловил каждое слова отца и сына...

— Ага, в баньку, ворожбу смыть святой водичкой? — сатанински расхохотался возница. — Да не колдунья она, зачем выдумали? Ой, темнота, ой, выдумщики-и...

Гоша улучил момент и подмигнул мальчику. Артем отвернулся.

— Гони пьянь взашей, много чести алкашам — баню для них топить! — вышла из хлева женщина низкого роста в сапогах, испачканных навозом, с вилами в руках. — Ей че? Коза седая прожила век с порожним брюхом, так ей и трын-трава! Отольются ей мои слезы...

Гоша взахлеб пошел в атаку, тонкая шея побагровела.

— Вам ли, маманя, пардон, гудеть на меня? Если я ульи вам не вывезу на пасеку, завыкобениваюсь, тыщами понесете убыток! Съели? Кто из шоферни согласится? Нынче за пятерку не повезут!

— Свои считай... Шляпу тоже она, поди, купила? — задрожал голос матери.

Артем решительно шагнул к распахнутым воротам, но возница Гоша выставил руку. Присутствие постороннего будто вдохновляло Гошу на склоку (значение слова «кураж» мальчик пока не знал).

— Братаны мои много вам напомогались? Внучат в каком году видели последний раз? Мне двадцать шесть в июле стукнет, я спелый мужик! Да начихайте вы на сплетни-пересуды, а, батяня?

Великан жестко оборвал сына.

— Не маши крыльями. Точка. Зачем пожаловал, раз мы с матерью тебе поперек дороги?

Гоша враз повеселел, удовлетворенно хмыкнул и кивнул на мальчика.

— Артемке помочь треба. Ему позарез записать глухарей на магнитофон. Учти, сегодня в ночь, завтра ему домой. С меня проси взамен — что хошь!

Жиганов вздохнул надсадно, потер ладонью грудь. На смуглых скулах одеревенели желваки. Он равнодушно посмотрел на покрасневшего Артема, перевел взгляд на сына.

— И чем прикажешь родному батьке поживиться с тебя, а? Хорошо, сынок... Сегодня договорись с кем-нибудь из шоферов и завтра привези с юракской кузницы рамы для теплицы. Уголок в Юраке доставал, там и варил. Провода бы еще доброго метров пятьдесят... Эйх, что тебе, сученку, толковать, пуговицы на ширинке и те видно пропил... — махнул Жиганов на сына.

— А хошь, и сейчас привезу?! — с хвастливой удалью выкрикнул Гоша.

— Сейчас надобности нет. Покорми пацана в леспромхозовской столовой, пока собираюсь. И запомни: раз начал с батькой — дашь на дашь! — вези рамы. Из-под земли достану, если обманешь...

Условие, которое поставил Жиганов сыну, ошеломило Артема. Мальчик снова подумал о встрече с отцом, ведь состоится она рано или поздно...

Едва вышли со двора на улицу, лицо Гоши расцвело в мстительной улыбке.

— Здорово я им, ага? Гора с плеч... Я тако-ой, с меня взятки гладки, третий сын — всегда дурак! Тебе спасибо — дал повод зайти. Во-он столовая... Я к Ленке побежал — петь будем! — горячечно зашептал Гоша. — Петь не с кем, понимаешь? А она поет, зараза, аж иглой под шкуру...

Гоша шутливо толкнул мальчика кулачищем в грудь, кулаки у него как у отца, пудовые, и побрел по пустынной улице. Затянул пронзительно-печальным, неукротимым голосом:

— Он упал возле ног вороно-ого коня

и закрыл свои-и карие очи-и-и...

Просеменила одинокая дворняга. На фонарном столбе раскачивался колокол с позеленевшим языком. Артем вспомнил: возница Гоша совершенно трезв! На телеге от него приторно пахло одеколоном, но не водкой. Потом вместе разгружали мешки с хлебом, вместе отводили коня в леспромхозовскую конюшню. — когда ему выпить? Артем обернулся: мать Гоши плакала, навалясь на добротные, без единой щелочки, тесовые ворота.

Столовая не работала, и мальчик почти час просидел на бревнах, зорко наблюдая за домом Жиганова. Постучать в неприступные ворота и напомнить о себе ему мешала гордость, вернее то, что он считал гордостью.

Из той же самой гордости Артем не просил Жиганова идти помедленней. Великан уверенно ступал болотными сапогами по талой воде, бушующей вдоль просеки, в то время как Артем в мокрых кедах прыгал с камня на камень — терял силу. Ему было непостижимо, как можно молчать в тяжелую для спутника минуту — не подбодрить забавной историей, не подать руки! Горечь вытеснила из души восторг за прожитый день. Однако Артем пересилил себя и настроился на доброту к Жиганову: обида омрачит будущую радость от достигнутой цели.

Мать педантично внушала мальчику: обидчивость худший из пороков, ее нужно «выжигать из себя каленым железом!» Раз Артем спросил мать про отца — обидчив ли он? Мать оглушительно хлопнула дверью и не пожелала спокойной ночи, как обычно...

В лесу стемнело, когда Жиганов вывел мальчика на поляну, хотя и влажную, но без талой воды. Артем догадался, почему проводник столь беспощадно спешил — удобней места для ночлега в темноте не найти. Пространство поляны сыро дымилось, дышало зимним холодом. Зримо догнивали валежины — испускали терпкий земляной запах. Словно лунный кратер, поляну окаймляли скалистые гребни, заросшие сосновым подлеском. На более высоком гребне заманчиво чернела триангуляционная вышка, но у Артема едва хватило сил стянуть кеды с бесчувственных ног (в городе снег сошел давно, и он не взял сапоги). Мальчик представил себя бредущим босиком по раскаленной пустыне, все знаменитые географы умели лечиться самовнушением.

Сумрак леса, жуткий, как колодец изнутри, взбудоражил фантазию Артема. Он не умел отличать мох от лишайника, но что-то пепельно-зеленое, клочковатое обильными лохмами свисало со скал, подсвеченных костром. Вон та залитая водой квадратная яма, наверняка, шурф золотоискателей. На скале дрожит тень от сосенки с юбочкой ветвей — вот-вот перерисуется в силуэт знакомой девочки.

Однажды эта девочка поцеловала Артема во сне. Утром мальчик не мог поднять глаз на мать. Пылко убеждал, как крепко любит он ее и ни за что на свете не бросит, став взрослым мужчиной. А на следующую ночь девочка снова явилась к нему — нашептывала с укоризной: «Ты предал меня, предал меня...» Артем стал оправдываться, разбудил плачем мать, но про девочку ей уже не сказал. Солгал. Он назло лгал матери, если та запрещала деду курить сигареты «Лайка» (по словам деда, отец курил только «Лайку»).

Мать никогда не покупала к Новому году настоящую елку и сына убеждала — «варварский обычай!» — ставили разборную, пластмассовую. Сейчас же Артем с ужасом вслушивался, как великан сопит от азарта — рубит сосны детского роста...

Жиганов выносил из тьмы охапки лапника и стелил из них постель. Напряженное молчание мальчика он истолковал по-своему.

— Эй, страшок напал?

— Прохор Андреевич, скажите мне только честно: неужели каждый-каждый охотник рубит по столько деревцев?

— Хе-хе, паря, на деляну тебя — разучишься жалеть... Чай, не купленные рублю. Застудишь почки на сырой земле — кому тогда нужен с честностью? Знаю человечью породу...

Артем основательно подумал, ответил твердо.

— Рубите, пожалуйста, для себя. Я переночую на сухих сучьях. У меня крепкое здоровье, я стометровку бегаю быстрее всех в классе!

— Дело хозяйское. Тоже не уважаю, когда силком... — степенно согласился великан. — После ужина напластаешь сучьев, а пока уважь старика — испробуй перину!

Артем благодарно улыбнулся и сел на пышную хвойную постель. Ледяные пятки обратил к огню. Жиганов ненароком накинул ему на плечи свою телогрейку. Вынул из берестяного пестеря газетный сверток, спросил с почтением, без тени улыбки:

— Есть как будем: в пай или по углам?

Артем сглотнул слюну в горло, но достоинства не потерял.

— Пожалуйста, не обращайте на меня внимания, я не хочу.

— Ежели святым духом сыт, как угодно... Наше дело предложить, ваше отказаться...

— Я хотел в деревне закупить провиант, а в магазине очередь за дрожжами...

— О, и я о том! Не люблю голытьбу! — разделил Жиганов содержимое свертка на равные части. — Жевани яичко, пофорсил и будя. Соседку спрашиваю: раз я такой-сякой, зачем к такому-сякому прешься за масличком и медом? И начнет нудить: «Разучились держать скотину. Ты, Прохор Андреевич, после войны лес не валил — особняком норовил от нас — охотствовал, а мы обезручились, отламываются рученьки...» Пьянствовать, сплетничать, воровать — не отламываются! Надо же, пошло, овцу со двора не выпусти...

Артем вспомнил злые слова о тайге продавщицы Елены: «Не дорубят никак окаянную...» Сейчас великан начнет ругать и седую продавщицу и хилого сына Гошу...

Но Жиганов сдул с чая хвоинки и пепел, подал кружку мальчику.

— Стало быть, для деда токовище. Обещать не буду, не стало птицы. Деда как кличут?

— Моего дедушку зовут Проклом, — сдержанно ответил мальчик.

— О, на «пэ», почти как меня. Сколь лет ему?

— В ноябре исполнится шестьдесят пять.

— Врешь поди, Гошка подучил? И я ноябрьский, шестьдесят шесть стукнет! Девятого ноября? — с надеждой спросил Жиганов.

— Угадали, девятого! — солгал Артем с легким сердцем. Стыдно разочаровывать хорошего человека...

— Це дела-а-а... Здесь у деда не болит? — ткнул Жиганов пальцем в голень левой ноги.

— У него осколок здесь, он даже прихрамывает в дождливую погоду... — снова обманул Артем (дед прихрамывал на правую ногу и осколок сидел в бедре).

Жиганов судорожно закатал кальсонину выше колена. Артем поежился, пожалел, что солгал: от колена до пальцев ногу обезображивал лоснящийся рубеж ожога.

— Корову вывел с пожара — у беженки... Шесть ртов, куда ей без коровы, в петлю разве? Ай-я-яй, совсем братки мы с ним. Кем батька работает?

— Он не живет с нами, — уклонился Артем от ответа.

— Дед по матери?

— Нет, папкин папа. Он ослеп, мама перевезла его из деревни к нам в город. Заставила меня написать об этом папке...

— Врешь, врешь... — тихо, как заклинание, повторил великан. — Батька бросил вас и она свекра-слепца приютила? Не верю... Может, сберкнижка у него?

Мальчик ответил не сразу.

— Я правильно понял вопрос... У дедушки нет сберкнижки. Мама занимала пятьсот рублей — возила дедушку к глазным врачам в Москву. Об этом она тоже велела написать папке — пусть знает наших!

— Це дела-а-а-а... Пишет батька?

— Мама запретила, плохо помню его. Адреса у него нет, мы живем в новой квартире. Привезли дедушку из деревни и через год нам дали двухкомнатную квартиру. Дедушке, как инвалиду, полагается отдельная комната.

— Це дела-а-а... И ты, язви тя в душу, ради деда утек из дома? Что ж, он — охотник?

— Нет, кузнец. Он говорит: чтобы не оглохнуть, надо слушать глухарей. Пока жил в деревне, мы с мамой приезжали весной, и он водил нас на токовище — слушали песню...

Оба надолго замолчали. Артем надел шерстяные носки, высохшие кеды. Затолкал ноги в рюкзак и лег лицом к огню. Вспомнил о границе между Азией и Европой (для уютных минут перед сном всегда имел в запасе приятные мысли). Кто ее придумал и зачем, если нет колючей проволоки и распаханной полосы?

По дороге сюда он два раза видел в чаще покосившиеся обомшелые столбы с фанерным указателем «Азия — Европа». Что за человек установил эти столбы и как определил нужное место? Почему не левее на километр или правее? И через километр и через десять те же самые ели, буреломины с комьями земли на корнях, россыпи студеных валунов, дряхлые сугробы, муравейники, развороченные голодным медведем... Тайга, тайга снилась Артему...

Жиганов развел возле ног мальчика костер-нодью, по молодости и губят ноги. Плотней укутал его телогрейкой, сщелкнул искру с плеча.

— Стало быть, песней прикупил вас с матушкой... Я ведь сынов своих тоже сызмальства таскал на глухарей. Кадушками их солили...

Показалось Артему, будто он и вообще не спал. По-прежнему горел костер, лишь золы добавилось, по-прежнему ночь, жутковато, а спросонья еще и очень холодно.

Они обогнули дикий гребень, на котором смутно чернела вышка, и пошли сначала сквозь чащобный сосновый молодняк, потом среди редких колоннадных сосен — вверх по склону, и уж восход забрезжил за их спинами, а они все вверх, вверх... Туда, где на уступах скал вдосталь прошлогодней брусники, а еще мелкая птичья галька, а еще сочная хвоя на сосенках-перволетках...

А кто вообще знает, отчего и почему рождается песня? Жиганов матюкнулся, но с острасткой, опасаясь мальчика. Здравым разумом он сознавал:

«Чушь, понятно, не за птичье бурухтанье приютила невестка свекра-слепца... Просто фарт подвалил мужику на старости лет: невестка — золото, ну и пацаненок, ясно дело, в матку... Коль откровенничать, как на духу, да мыслил он разве, что сыны передерутся между собой, лишь бы не платить алименты родному отцу?! И какие-то плюгавые выросли, ни один не вымахал в его рост. Кровь жены перебила детям стать, сильней оказалась... Может, и впрямь сглупил в свое время — не женился на Ленке Анфаловой? Она, колдунья, и мстит за то, Гошку прибрала к рукам... Но ведь и у слепца сын хорош кобелина: уйти от этакой жалостливой бабы, пацаненочка предать... Сам, подлец, поди, не сиротствовал после войны... Остричь мужское добро прямо ножницами — эх, побесится! На коленях елозить станет — примите обратно в семью, ан, нет, дулю тебе!» — злорадно рассуждал Жиганов. Мысль о том, что отец мальчика еще хуже его сыновей, успокаивала старика.

После первых вздыбленных складок склон стал положе, путники вышли на обширное плато. В карликовых елях затрещал зверь, в темноте невидимый, крупный, очевидно. У Прохора Жиганова комок подкатил к горлу: мальчик цепко ухватился за его ладонь, давно равнодушную к порезам и ожогам...

Вчера вечером, наблюдая, как Артем пошатывается от усталости, он испытывал жалость к нему и одновременно сладостное удовлетворение. «Ишь, блажь нашла, глухарь для деда!» Взмолись Артем о передышке — ни секунды не колебался бы, попер на загривке пока хватило сил! Но чем дольше проявлял Артем упорство, тем энергичней шел и Жиганов. И причину этой жестокости без труда разгадает любой житель Веселухи: вместо внучат водит чужого мальчишку — дожил! Великан всхлипнул...

Когда задумаешься, какую жизнь создал себе к сегодняшнему дню, то очень трудно расплести тугой клубок — отделить следствие от причины. Пойми, попробуй, когда удача действительно изменяла тебе, потому и жизнь шла в сторону, а где, не лукавь, сам оплошал, ленился или сподличал, оттого и пожинаешь... Но если удача справедлива и дается в руки достойным ее, то кому, как не Артему, суждено услыхать любовную песнь петуха? Последнего на току, который в былые времена кипел страстями.

Просторную тишину нарушил первый слабый «щелчок» птицы. Далекая песнь звучала робко, с долгими перерывами. Не сила страсти клокотала в ней, а как бы вопрос к соплеменникам: тэк-тэк, кто еще жив? Тэк-тэк, тошно одному...

Жиганов замер с поднятой ногой. У Артема захолонуло сердце, он ослабел в суровом ночном походе и мучительном томлении по глухарям.

В тумане, наползающем на плато с горячих болот, проступали карликовые ели, гнутые ветром в одну сторону. За ними зыбкими силуэтами высились одиночные скалы-останцы, они и порождали эхо. Артем огляделся. Скорей всего петух сидел не на земле, а на вершине скалы, иначе песнь звучала бы глухо. Мальчик бесшумно собрал из картонных выкроек раструб, похожий на трубу граммофона. Закрепил в горловине раструба микрофон магнитофона и покрался вслед за Жигановым.

Невидимое солнце высветлило плотный туман. Мир для зрячего в такие минуты предстает цельными силуэтами и контурами — как бы самой сутью, очищенной от подробностей и красок...

Пожалуй, за всю жизнь Прохор Жиганов не скрадывал птицу с такой страстью, как сейчас. Сорвись затея, не удайся чужому мальчишке записать глухаря, он заплачет с горя, как ребенок. На пергаментных щеках великана полыхал румянец, колючим агатовым глазам вернулся доверчивый блеск. Или слух обострился до музыкального, или воображение проснулась в нем, «проишачившем» всю жизнь до седьмого пота, но он явственно слышал предсмертную тоску в песне последнего петуха.

Так, бывает, пень по весне щедро дарит людям зеленый побег, прежде чем окончательно превратиться в труху...

Плато в тумане обрывалось стремительным склоном, из которого вертикальной иглой торчала скала. На ее макушке и токовал петух. Скала была приметной, наверное, поэтому неизвестный человек сложил на уступе из камней тур «Азия — Европа». Туман скрадывал краски, виден был лишь силуэт птицы. Глухарь токовал, вытягивая шею, то в небо Азии, то в небо Европы. Великан замирал с поднятой ногой, гадая, куда сделать следующий шаг. Он знаком показал Артему — ближе нельзя! Оба залегли, однако не вытерпели и подползли к краю обрыва — по воздуху до птицы оставалось совсем немного.

В момент, когда глухарь умолкал, скалы-останцы гоняли эхо. И он, считая, наверное, что это забияки-петухи отвечают на вызов, начинал чертить крыльями вокруг мнимых соперников. Со скалы летели вниз камешки и трухлявые сучки.

Все славные мысли Артема, чувства его слились сейчас только в слух: две песни, три песни, шесть песен — есть запись!

«В ладоши хлопнуть, вспугнуть!» — мелькнула у мальчика шалая мысль. И он, уже насытившийся, радостно умиротворенный, мечтал, как прокрутит запись слепому деду в день рождения.

Солнечный луч прошил распадок, соединил цепь отдельных скал золотым жгутом. Ослепленная птица взмахнула крыльями и тяжело полетела вниз — на дно распадка, где еще клубился туман.

— А ну, — кивнул Жиганов на магнитофон. Артем включил. Великан приложил ладонь к уху, нагнулся, будто подслушивал у чужих дверей.

— Тэк-тыэк, — звучала отчетливая, но тихая песнь, гораздо тише, чем наяву.

Великан сидел на мокром мху и ненасытно курил, широко расставив согнутые в коленях ноги, устало сутулясь. Исчез румянец со щек, потухли глаза. Артема обескуражила мгновенная перемена во взрослом человеке. Он даже подумал, а найдет ли проводник обратную дорогу?

Обратно до деревни они дошли гораздо быстрей, или так показалось Артему — знакомый путь всегда короче. Почти не разговаривали: Жиганов мрачно думал о своем, Артем же был счастлив удачей. У околицы Жиганов скомкал пустую папиросную пачку и спросил его, будет ли взрослым курить? Не стоит, пакостное дело!

Жиганов вдруг остановился на середине улицы.

— Погодь, должник ведь мне Гошка! — желчно процедил он. — Ну-ка, слетаем!

Артем из последних сил ковылял за великаном к дому продавщицы Елены, счастье переутомило мальчика. Жиганов пнул калитку, а через минуту вышел обратно, грязно ругаясь. Левую щеку дергал нервный тик.

— Ай, голытьба, ай, порода, жены порода! Паря, скажи, как жить с ними? Попросил меня по-человечески — я ему сделал! Плати добром в ответ, нет же... Ни рам мне, ни спасибо! Гужует в Сатке, «Урал» с люлькой выиграл! Гробину себе выиграл, чистый гроб!

Он крикнул в распахнутое окно.

— Ленка? Ты завезла сюда безотцовщину? Пусть и ночует у тебя! — и ушел, не сказав мальчику ни слова.

Это было так неожиданно, что слезы сами выступили у Артема на глазах. Он стоял в растерянности, пока продавщица не вышла и не увела его за руку в дом.

Пока она жарила картошку, Артем смотрел телевизор. Он не знал, о чем разговаривать с седой женщиной, чувствовал себя неуютно, прятал от нее глаза — и зачем она ловит его взгляд?

— Бросит теперь меня... — уронила голову на руки, заплакала навзрыд седая продавщица. — Выкупит «Урал» и бросит... Я ж его за кулаки люблю, с дыню кулак — потрогаешь и маешь вещь в руках... У них, Жигановых, у всей породы кулаки... Я ж и отца его привечала за кулаки, через него и бездетной осталась, специально в город увез в больницу, чтоб шито-крыто все... Я не мщу ему, я в Гошке его люблю, Гошка вылитый отец... Бросит он меня теперь, не осуждай меня, мальчик...

Продолжая жалобно всхлипывать, продавщица постелила мальчику на печи. Он слышал сквозь сон, как ночью вернулся Гошка, на цыпочках прошел в комнату к седой женщине. Вскоре из-за двери раздалось тихое стройное пение.

— По диким степям Забайкалья, где зо-о-олото роют в го-орах...

— Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах... — подпевал женский голос.

Они пели почти до утра, а рано утром продавщица Елена разбудила мальчика. Он старательно умывался перед дорогой, а одинокая Елена разглядывала ленок на худенькой детской шее и покусывала губы.

На улице Артема поджидал Жиганов.

— Артемка, не серчай, нервы у меня после контузии... Припадок бил ночью, ты бы не выспался... На-ка, деду твоему! — великан дрожащими руками затолкал в карманы, за пазуху мальчику черные куски, похожие на сухари. — Чага, Артемка, авось поможет деду от глаз... Заваривайте и пейте вместе... Они ведь дурачье, водку лижут, я чагу пью... Нас, стариков, кроха осталась, вместе должны держаться... — бормотал великан. — Чага, Артемка, авось поможет...

Продавщица Елена задернула занавеску окна.

«Нашел, чем одарить, нет чтоб меду бидон...»

За ночь грязную дорогу надежно подморозило, Артем шагал, как дышал, легко и неутомимо. Он решил идти до Златоуста без привалов, радость достигнутой цели умножала силы. Хорошо, что пересилил себя и не обиделся на Жиганова раньше времени. Он добрый и Гоша добрый, почему они не помирятся?

В тумане увалы Урал-Тау выглядели девственно-непроходимыми — ни просек, ни вырубок. Там, в соснах и тумане, пролегла граница между Азией и Европой. Бывают, оказывается, невидимые границы без колючей и нейтральной полосы. Кто вкопал столбы-указатели и как определил нужное место? Так и он придумает границу, где захочет...

Лужи на дороге блестели радужными пятнами бензина. Из памяти всплыло давнее-давнее...

...Вечер, дождь, неоновые огни, в носу щекотно от выхлопных газов машин. Он сидит у отца на плечах, точно, отец всегда носил его из яслей на плечах. Мать держит над ними зонт, сама без плаща, промокла. Отец рассказывает о золотых рыбках, которые живут и в лужах и в реках — от них и радужные пятна на воде, когда рыбки играют. Мать возразила, да сразу вспылила: не выдумывай, а крепче держи ребенка, цветные пятна от бензина и солярки!

Артем понял, что простит отца при встрече. Уже простил.

Солнце испарило туман с хребтов, и мальчик пристально всматривался в склоны Урал-Тау — душа жаждала открытий.

Владимир Харьковский

ПРОФИЛАКТИКА

На Патракова не обратили внимания, хотя он поздоровался и даже кашлянул деликатно, как бы напоминая, что он посторонний и пришел по делу. Лишь одна женщина в строгом черном платье из вельвета, писавшая что-то торопливым бисерным почерком за журнальным столиком, поморщилась, ощутив непривычные запахи машинного масла и бензина, которые принес он из гаража.

Неподалеку от двери за таким же столиком сидела девушка в белой гипюровой кофточке и медленно выводила крупные печатные буквы на блестящем листе ватманской бумаги. На шее у девушки был пионерский галстук.

Патраков стоял молча и неподвижно, и запах машин быстро растворился в комнате, где пахло бумагами, мелом, плакатной краской, духами — удивительно нежными и пронзительными, хорошим табаком, влажной землей из цветочных горшочков и еще чем-то деловым, канцелярским.

В одном из мужчин, сидевших за шахматной доской, он узнал автолюбителя Бобкова, приезжавшего в гараж ремонтировать «Москвич». У машины тогда потек радиатор, вспомнил Патраков и подумал, что теперь-то и ему Бобков поможет, и даже улыбнулся с облегчением.

Но автолюбитель делал вид, что занят шахматами, и не поднимал головы.

Патраков затосковал вновь, не зная, кому рассказать о своем деле. Взгляд его обратился к женщине в черном платье. Она на миг подняла глаза, убедившись, что смотрят на нее и, должно быть, ждут помощи (Да, но ведь у нее тоже дело!), дописала предложение до конца и уже после этого повернулась к Патракову:

— Ну, так что же вы молчите?

Это было одолжение — маленькое, человеческое, и Патраков заспешил, засуетился и оттого сразу же запутался, задохнулся. Женщина терпеливо ждала.

— Насчет сына, — произнес наконец он, стесняясь своего огрубевшего, простуженного голоса, привыкшего к общению в грохоте железа. — Понимаете, меня вызывали...

— Фамилия? — Она нетерпеливо постучала ручкой по столу. — Как фамилия вашего сына?

— Патраков Михаил...

— Товарищ, в самом-то деле! — Женщина смягчилась. — В каком он классе? Думаете, мы тут всех по именам знаем? В такой массе...

— В седьмом, вроде бы... — ответил Патраков, неосторожно прибавив для связки совсем ненужное выражение, хотя знал все точно.

— Вроде бы! — хмыкнул кто-то в глубине комнаты и прокомментировал. — Хороши родители пошли!

Лицо Патракова налилось жаром. Он опустил глаза, старательно рассматривая пол, выложенный из светло-коричневых брусочков. В комнате пошептались и наконец решили:

— Это у Лидии Сергеевны.

Патракову нашли стул, и он с облегчением сел, опустив крутые плечи, словно хотел слиться со стулом, чтобы меньше занимать места среди незнакомых людей. Ему сейчас казалось, что люди рассматривают его грубую рабочую спецовку и большие красные руки в темных заусеницах от постоянного общения с металлом.

И так сидел он, обхватив ладонями колени, боясь пошевелиться и вновь привлечь внимание людей. Но все быстро привыкли к тому, что среди них посторонний, и разговаривали так же свободно, как и прежде.

...Утром они виделись. Патраков помнил, что сын был в меру разговорчив, оживлен, хотя и не успел выспаться: накануне долго просидели у телевизора. Ну и что из этого? Если сыну нравится смотреть телевизор, то почему же Патраков должен был запрещать это?

Что же касается его родительских обязанностей... Но как тут судить человеку о самом себе? Вот он, например, покупает сыну одежду — не хуже, чем у других, но и не балует особенно, кормит, следит за тем, чтобы мальчик выполнял установленный распорядок — вовремя вставал, ходил в школу, не гулял допоздна, помогал матери...

Этот порядок Патраков поддерживал силой воли, которую проявлял своим суровым взглядом, а иногда и резким словом... Но тогда на лице сына он угадывал страх и понимал, что это плохо, что так не нужно, но другого выхода не видел. Его этому не учили. Впрочем, иногда он угадывал этот новый, неожиданный выход.

Находило на Патракова что-то. Душа обмякала, и ему хотелось поиграть с сыном, испытать его растущую мужскую силу, и тогда он видел, что в глазах мальчика появляется доверие к нему, жажда ласки... Но не любил Патраков этой мягкотелости. Жизнь уже достаточно обкатала его: чем лучше к человеку относишься, чем больше с ним по-доброму говоришь — тем труднее работать. Доброе слово твое человек начинает принимать как нечто необязательное... Конечно, сын не подчиненный, это ведь совсем другое дело, но он будущий мужчина и поэтому нужно воспитывать его в строгости: говорят, в первую очередь пропадают нежные и хлипкие. Парню нужно быть суровым, бойким и, может быть, жестоким...

И он старался быть строгим, даже имя сына произносил не так, как жена. «Михаил» звучало серьезно, строго, официально. Патраков чувствовал, что оно кажется чужим мальчику. Сын настораживался, словно за ним была провинность и пришла пора отвечать за нее...

Часто возвращался Патраков из гаража с уставшей, воспаленной душой, и, хотя дома все было так, как всегда, — какие-то пустяки волновали, раздражали его. Все силы вытягивали из него коленчатые валы, карданы, вкладыши... Не мог он раздвоиться, оставить половину своей души там, в гараже, чтобы объявиться дома другим человеком — любящим мужем, внимательным, заботливым семьянином. Все свое он носил с собой и поэтому страдал и после работы и чувствовал, что близкие тоже страдают от его неумения перестроиться, измениться. Лишь ночью, в постели, когда все спали, а его мысль торопливо обегала по извилистому пути прожитого дня, он думал о том, что все-таки строг с сыном и что следует держать себя иначе с парнем, ведь он мал еще, ребенок... И Патраков загадывал на завтра — все будет иначе. Он сядет вместе с ним на диван, поговорит, попытается выведать у него что-нибудь сокровенное, спросит — не обижают ли его товарищи, о чем мечтает, кем хотел бы стать?.. Утро наступало, и вновь что-то складывалось не так, как думал с вечера. То в гараже заводили до кипения, то дома жена пустыми кастрюлями гремела громче обычного... Так шло и тянулось так. И теперь вот, в учительской, он неожиданно понял, что упустил какую-то очень важную часть жизни собственного сына...

Наконец пришли они. В темных настороженных глазах мальчика была нескрываемая досада. Еще бы! Оторвали от перемены, товарищей... Он мельком осмотрел людей в учительской и остановил взгляд на отце, словно вопрошая: «Зачем он здесь?»

Патраков близко увидел разгоряченное лицо сына с бледными розовыми пятнами на щеках, белый шрам от давно зажившей царапины над верхней губой. Серый в мелкую светлую клетку пиджак сына был испачкан мелом, на черных неглаженых брюках — едва заметное масляное пятно, на носках ботинок — следы извести...

Патраков вздохнул и нахмурился: «Ему уже тринадцать лет. И почему я должен постоянно с ним нянчиться, опекать на каждом шагу?»

Патракова никто особенно не наставлял. Отец-фронтовик с головой ушел в работу, словно наверстывая пробелы войны. И поговорить-то по душам им не пришлось. Все дела, дела, все потом, потом... Когда вдруг стал взрослым Патраков, у него свои интересы открылись, и получилось так, что и говорить им особенно-то с отцом и не о чем. Потом пошел в армию, и здесь уже, на втором году службы, телеграмма: «Отец умер». Вот и все... Выходило, что он просто жил под молчаливой опекой отца, и все, что он делал, все, чего достиг в жизни, — это его, а отец лишь безмолвно стоял рядом... И все же, все же...

Он впервые видел новую классную руководительницу сына. Это была худенькая, подвижная девушка с короткими русыми волосами. «Студентка», — подумал Патраков, поймав ее мягкий, ободряющий взгляд.

Лидия Сергеевна поздоровалась, и тут же ее тоненькие каблучки застучали по светлому паркету в глубине комнаты. Патраков следил за каблучками до тех пор, пока они не остановились у дальнего столика, где были свободные стулья, поднял глаза и встретил насмешливый взгляд молодого мужчины, должно быть, учителя пения, который сидел, опершись подбородком о большой темно-красный аккордеон, смутился и спросил негромко:

— Ну что, сын? Достукались?

Мальчик, заметив суровое выражение на лице отца, съежился и засопел.

Вопрос Патракову не понравился. Он сорвался с языка случайно, словно ему нужно было что-то сказать и он сказал первое, что пришло в голову. В его душе зажглось раздражение, и он сказал сыну почти грубо:

— Ну, так молчишь?

— Я ничего такого не сделал, — ответил тот, глядя в пол.

— Тогда почему же я тут? Если ты ничего не сделал... И подними голову, когда разговариваешь!

Сын распрямил плечи, вздернул подбородок, но тут подошла Лидия Сергеевна, решительно поставила рядом с мальчиком стул и легко, почти бесшумно, села, опершись ладонями о края сиденья. Напористый, звонкий голос учительницы отвлек Патракова от мрачных мыслей, быстро, неудержимо повлек за собой...

...Вот пришел он, Патраков, отец этого мальчика в школу. Не сам, конечно, пришел, через администрацию вызвали, и теперь думает невесть что. А дело в том, что она будет работать с родителями в новом учебном году иначе. Индивидуально. Станет для профилактики приглашать в школу отцов. Сегодня очередь товарища Патракова. Но, так уж сошлось, им есть о чем поговорить. Случай тут самый простой, самый заурядный, можно сказать, случай, но ведь из них-то в жизни все и складывается, образуется. Об этом, собственно, она и хотела сегодня побеседовать с уважаемым товарищем Патраковым. И о том, например, что Миша и его товарищи сейчас в сложном, переломном возрасте, но все же это не снимает с них ответственности за собственные поступки (Выразительный взгляд в сторону мальчика). Однако некоторые ребята в классе считают себя по-прежнему малыми детьми и думают, что им все дозволено...

«Короче, ничего нового, — решил про себя Патраков. — Должно быть, подрался, бездельник...»

Начало разговора успокаивало, усыпляло. В этом возрасте все бывает... Может, и хорошо, что его вызвали, будет знать, по крайней мере, что здесь и как... Ну, а если вина сына не так уж и велика, то и тогда он не без пользы здесь. Что ж такая девчушка сделает с ними одна? Давно следовало прийти сюда, а то уперся в свой гараж и забыл, что тут жизнь — самая настоящая, и она требует его вмешательства, но уже как человека, а не специалиста по машинам...

В глубинах школьного коридора прозвучал электрический звонок. Мимо Патракова один за другим пошли учителя. На него смотрели с интересом, насмешкой и так, словно не он здесь, а пустое место. Стремительно пролетел к выходу Бобков, так и не узнавший его. Впрочем, решил Патраков, он, должно быть, расстроился тем, что проиграл партию. Уж слишком шумно и небрежно складывал Бобков шахматные фигурки в коробку...

Услышав звонок, мальчик насторожился, поднял голову и посмотрел на Лидию Сергеевну. Она поняла этот безмолвный выразительный взгляд и заговорила еще строже и громче. Мальчик вздохнул и безнадежно уронил подбородок на грудь.

В комнате остались они трое и пионервожатая, старательно работавшая плакатным пером. От напряжения девушка даже закусила губу.

— Обстановка в нашем классе сложная! — с воодушевлением говорила Лидия Сергеевна, и на миг в ее глазах мелькнул отчужденный металлический блеск. — Видно, я к ним привыкнуть не могу, что ли? Но это так, кстати... Я всегда считала Мишу добрым, воспитанным мальчиком... У меня, знаете, с детства чутье на хороших людей... А тут... тут я даже растерялась...

Она перевела дыхание. На ее белом личике, где был тщательно запудрен прыщик, появилось искреннее огорчение. Патраков напрягся.

— В классе учинили бойкот Гуцалюку, понимаете? — доверительно сообщила она и жалобно глянула в глаза Патракову. — Представляете? Целую неделю с мальчиком никто не разговаривал! Целую неделю!

Он рассмотрел, как тоненькие голубые ободки окружают глубокие черные зрачки, от которых расходятся золотые лучики. «А глаза у нее рыжие», — подумал Патраков, и в его душе что-то дрогнуло. Давно уже не смотрел он в глаза девушкам, в гараже не до того, да и нет там девушек — одни мужики и техничка тетя Лида...

— И вы представляете? — продолжала между тем Лидия Сергеевна. — Среди главных зачинщиков этого дела — Миша!

Он знал об этом. Мать Гуцалюка приходила к ним домой — шумела, плакала, жаловалась, но он набрался сил и выслушал ее спокойно, внимательно, а потом в одиночестве терпеливо расспросил сына. «Гуцалюк двуличный, — объяснил тот. — Таких у нас не любят».

Патраков не осуждал сына. Не все бывает плохо, за что ругают. Но подсказал: как бы ни был тяжел проступок товарища, наказание за него не должно быть вечным — вина искупается наказанием...

Итак, когда она сказала «И вы представляете?» — мальчик выжидательно посмотрел на отца: ведь между ними это было уже решено. Патраков смолчал.

Лидия Сергеевна смешалась, замолкла. В томительной паузе было слышно, как в коридоре мокрой шваброй протирают пол да пионервожатая в комнате поскрипывает плакатным пером на листе ватмана.

Медленно и как-то устало Лидия Сергеевна повернулась к мальчику, так что натянулось платье, плотно облегавшее ее грудь, и сказала обиженно:

— И вот теперь, заметьте себе, они совершили подлость... Исподтишка испортили мне новый костюм. Облили чернилами для фломастера. Я еще не знаю, кто это сделал... Но... но мы найдем вредителя, не так ли, Миша?

Это было главное, из-за чего вызвали сегодня Патракова. Но его так долго готовили к нему, что Патраков остался вялым и равнодушным. Лидия Сергеевна ведь не сказала точно — кто испортил платье.

— Ты, Миша, знаешь, кто это сделал? — все так же спокойно и уверенно продолжала учительница, а потом улыбнулась обворожительно и грустно. — Не понимаю: мы вас учим, не жалеем для вас ничего... Откуда эта черная неблагодарность?

Патраков подумал, что для него сейчас одно главное: виновен ли сын? И новая мысль запоздало подтолкнула его: да, сын виновен, иначе зачем же он здесь сидит уже полчаса... Распрямившись на стуле, он спросил резко и грубо:

— Ну?! Говори! Ты?

Пионервожатая вздрогнула, уронила с пера каплю туши на чистый лист и сердито глянула на Патракова. Мальчик вздохнул и поднял глаза, в которых было недоумение и тоска:

— Не я.

Лидия Сергеевна с выражением посмотрела на Патракова. И он все понял и смущенно кашлянул.

— Миша! — ласково сказала учительница. — Я знаю тебя как умного, честного и отзывчивого мальчика...

Она поверила, что Патраков — старший ее союзник, ободрилась.

— Ответь на один вопрос, только честно, договорились? Хорошо они сделали?

Выделяя человека словами «честный», «умный», «отзывчивый» из серого и безликого «они», люди тем самым определяют ему цену. И хотя подчас расчета на месте не требуется, но плата все же подразумевается. Мальчик, выслушав настороженно учительницу, посмотрел на отца. Патраков сидел нахмурившись и молчал. Он знал: сын не лгал ему и, может быть, поэтому успокоился, заскучал, полагая, что теперь-то и разговору конец, а учительница продолжает говорить так — по инерции. Нельзя же, в конце концов, чтобы все это кончилось вот так сразу...

Однако новый вопрос Лидии Сергеевны насторожил его, хотя он и не мог еще разгадать, что за ним.

— Голову подними! — заметил Патраков. Он сказал это, чтобы заполнить паузу в разговоре, ведь ему следовало сейчас тоже что-то говорить. Его для этого и вызвали.

— Но ты пойми, пойми! Всякий проступок должен быть наказан! — с воодушевлением говорила учительница. — Сегодня они меня облили, завтра обольют директора, послезавтра...

— А почему вы меня спрашиваете? — с вызовом вскинул голову мальчик, дерзко глянув на учительницу, потом на отца, и смутился. — Спрашивайте того, кто это сделал...

— Как ты разговариваешь!? — повысил голос Патраков и со смешанным чувством удивления и горечи понял, что сын прав в чем-то более главном, чем он со своими призывами к приличию и уважению старших. Неясная тревога появилась в его душе. Но он чувствовал в то же время, что не может сейчас ничего сделать, потому что главное в сегодняшнем разговоре началось и теперь, казалось, оно не зависит от его воли и желания...

— Какой он у нас ершистый! — весело сказала Лидия Сергеевна, совершенно не обидевшись на тон, которым ответил ей ученик.

Она сказала «у нас», и это особенно тронуло Патракова, он даже сам не заметил, что поддался обаянию ее голоса (Надо же: кто-то заботится о его ребенке больше, чем он сам!), — и согласно закивал головой.

— Вы, конечно, знаете случай с Гуцалюком! — утвердительно сказала Лидия Сергеевна. — Так вот. Вызвали мы наших мальчиков в эту комнату... Всех, кроме вашего! — Мягко уточнила она, увидев, что Патраков нахмурился. — Так вот. Они тут, рыдая и плача, на разные голоса раскаивались... И знаете, кто главный зачинщик? — Лидия Сергеевна выжидающе смолкла, а потом резко повернулась к его сыну так, что стул скрипнул под ее легким телом. — Ты, Миша, ты! Дружки тебя совершенно не выгораживали, все на тебя свалили...

— Неправда! — с тихим отчаянием отозвался мальчик, и его губы дрогнули, словно он собирался заплакать. — Я был, как все... Они все врут. Боятся, что им достанется, вот и врут. Это все само получилось, понимаете, само!

— Естественно! — как-то развязно усмехнулась Лидия Сергеевна, и эта усмешка впервые за сегодняшнюю встречу не понравилась Патракову. — Так я им и поверила. Я, Миша, убеждена в твоей порядочности... Поэтому-то тебя и в учительскую не вызывали. Но сейчас я просто в недоумении: ты знаешь вредителя и скрываешь от нас его имя... Своего мнимого друга...

Мальчик спустил голову и нахмурился. Патраков догадался, что в душе сына борются сложные противоречивые чувства. Он был удручен тем, что сказала учительница, и в то же время тонкая мстительная усмешка играла на его губах. Мысль о том, что друзья предали, оболгали, — разжигала в нем чувство обиды, звала к мести...

Патраков вдруг понял, что ему нужно что-то сделать сейчас, вмешаться в разговор. Но он не знал, как это сделать, — и только в беспокойстве пошевелился на стуле.

— Ну? Так что же ты их жалеешь? — Лидия Сергеевна вновь приступила к мальчику. — Стоит ли их жалеть после того, как они обошлись с тобой?.. И со мной тоже, — прибавила она тихо.

Мальчик обреченно, с мольбой и надеждой, взглянул на отца. Тот сидел молча, сцепив пальцы в замок. Взгляды их на миг встретились, и Патраков почувствовал, как нервное, напряженное возбуждение сына болезненно отразилось в его душе.

И было еще не поздно все поправить...

Но Патраков не знал, что нужно делать, и поэтому лишь вздохнул и тупо уставился в пол, не в силах больше смотреть ни на сына, ни на его учительницу. «Ерунда какая-то, — подумал он. — Целый час об одном и том же говорим...»

— Так кто же это? — методично и вкрадчиво прозвучал вопрос.

Мальчик молчал, словно набираясь духу перед прыжком в холодную воду. И вот, когда тишина в комнате стала особенно невыносимой, когда он почувствовал, что и вожатая перестала писать, ожидая от него чего-то, мальчик понял — время на раздумья истекло, и тогда он криво усмехнулся и, глядя куда-то вбок, ответил.

— Впрочем, я так и думала! — быстро сказала Лидия Сергеевна. — Этот мальчик мне с самого начала не внушал доверия... А ты, Миша, ты... — Она устало откинулась на спинку стула, подыскивая в голове слова. — Ты поступил как настоящий пионер. Ступай. Хотя нет, постой... Чтобы на тебя не пало подозрение, я вызову еще кое-кого...

Мальчик ушел, а она стала говорить Патракову о важности отцовского влияния в семье, о необходимости твердой воли в воспитании. Но говорила как-то заученно и холодно, и, должно быть, поэтому мысль ее была такой же заученной и холодной и скользила мимо, мимо... Он все время старался сосредоточиться, но в голове его стоял опустошительный звон, словно он только что пришел с улицы, где стоял невыносимый зной, где у открытого стенда испытывают автомобильные моторы...

В углу комнаты ожил телефон. Лидия Сергеевна с облегчением встала со стула и пошла на его призывный голос. Простилась она с Патраковым очень ласково. В свою очередь, Патраков сказал «до свидания» пионервожатой, стирающей кляксу с листа ватмана, но она ничего не ответила, лишь улыбнулась как-то злорадно.

Он вышел из учительской, ощущая непривычную слабость в ногах. Редко когда удавалось ему просидеть столь долго с утра. В коридоре было пусто и тихо. Все еще шел урок. Пугаясь отзвуков собственных шагов, он дошел до раздевалки, взял у технички телогрейку и шапку.

— Ну, что? Отчитался? — участливо спросила техничка, с пониманием глядя в его расстроенное лицо.

— Отчитался, — хмуро отозвался Патраков, на ходу стараясь попасть в рукав телогрейки.

Осень в этом году была солнечная, теплая и тихая. Деревья с голыми ветвями бросали слабую бледно-сиреневую тень на серый бетонированный тротуар, на котором четко, ясно и немного гулко отпечатывался каждый шаг.

Патраков думал, что на улице он развеется, но и здесь его душа или то, что под ней подразумевается, продолжала ныть, как будто совсем без причины, словно мир, в котором он жил беспокойно и озабоченно, раскололся на множество мелких осколков, которые теперь ни за что ни собрать, ни склеить воедино.

Сергей Черепанов

В ГЛУХОМ ПЕРЕУЛКЕ

Ссоры всегда начинались в субботу под вечер. Вся неделя проходила мирно, недовольство только накапливалось, разбухало и созревало, а накануне воскресного дня Мария Петровна с утра гремела посудой, появлялась в ее голосе резкость, и Максим Ионыч уходил в огород, тоже хмурый и раздраженный.

Их одинокий домик стоял в переулке, на усторонье, втиснутый между огородами, и потому громы и молнии во время ссоры не достигали соседей.

Потом, оба доведенные до крайности, они не ложились спать на общую постель. Мария Петровна залезала на печь, Максим Ионыч устраивался у порога на сундуке. До рассвета не смыкали глаз, но уже не от злости, а из сожаления, что не могут сговориться. Под утро Максим Ионыч, как и следовало достойному мужчине, — покорялся.

— Ну, ладно, Марья, ладно уж! Сделай милость, прости! Эка, черт меня дергает за язык! Лучше смолчать бы...

Провели они жизнь скучную, изо дня в день одинаковую. Не было у них иных дорог, кроме единственной: между жильем и производством.

Из-за бездетности еще в молодости хотели они развестись, но очень уж любили друг друга.

В первые годы совместной жизни у обоих пылало желание подкопить денег, обзавестись мебелью и приличной одеждой, но постепенно привыкли обходиться старьем, не вылазили из рабочих спецовок, а сберкнижка стала, как икона в святом углу. Зачем экономили? Для чего? Не ответили бы! Просто так. Девать было некуда. Оба приросли к месту, оба смирились с узостью и никчемностью, что заполонила их тут. И даже свой домишко, отстоявший в переулке уже лет шестьдесят, скособоченный, с ветхой крышей, тоже давно примелькался.

— Обойдемся, — решил Максим Ионыч.

Каждый новый вклад доставлял ему прежде душевное удовлетворение, создавал очень даже приятное чувство прочности и богатства, а вот теперь, с годами, из-за него весь раздор. Оба вышли на пенсию. Отпали заботы о заработке, о производстве, уже и не надо на собрания ходить и вообще посреди людей время свое занимать. Всего-то дел осталось: во дворе под яблоней посидеть, в огороде на грядках траву прополоть и, как говорится, «пень колотить да день проводить». Скука. Томление. Не дай бог никому! Как из чертовой пропасти, начали являться разные обиды, досады и озлобления. Уже и покрикивать начал Максим Ионыч на Марию Петровну, чего прежде никогда не случалось. Уже и она со слезами кидалась на лавку, а не то хватала в руки ухват и поднимала на мужа.

— Сам по-людски не жил и меня туда же увел. Вот теперь доставай сберкнижку, любуйся, молись и, хоть лоб разбей, не порадуешься! Все уже позади, а оглянешься — и вспомнить-то нечего. Я ни одного нарядного платья не износила, никуда дальше города ногой не ступала.

— Врешь ведь! Грешишь на меня! — возражал Максим Ионыч. — Шибко у тебя зад чугунный! Я сколь раз предлагал: давай в Москву съездим или к Черному морю. Уперлась — расход большой! А обнову купить кто запрещал? Опять же сама.

— На словах ты не запрещал, зато своим видом показывал...

— Сберкнижка всегда у тебя. Чего еще надо?

— Я не хозяйка.

— Так и я не единоличный хозяин! Не сломался бы язык подсказать, по-семейному обсудить, где и как от трудов отдохнуть. В Москву, так в Москву, к морю, так к морю. А еще бы я в Сибирь понаведался, по реке Енисею на пароходе до студеного моря спустился...

— И ты не облысеешь, хоть один раз куда-то позвать!

Под конец неуважительно, с подхлестом брошенный упрек вызывал у Максима Ионыча настоящий гнев:

— Я этикетам не обучался, а ты, Марья, не дамочка, не мадамочка, в благородных не числилась!

В более мирный час оба недоумевали:

— Все ж таки надо бы поиметь от наших денег хоть какой-нибудь толк, — заговаривала Мария Петровна. — Может, собраться и в заграницу съездить? Какая она такая, та заграница? Мы ведь живых-то буржуев сроду не видывали.

— Толстобрюхих и у нас хватает. А потому ехать туда желающих много, чтобы по приезде домой себе значения прибавить. Экая важность, если я подыму нос кверху и почну изображать из себя! Не то в заграничных штанах щеголять. Проще уж пропить, прогулять надо все, сколь накопили, как поступила вдова свата Митрофана Евсеича. Она, эта тихая, неприметная Акулина Фоминична, за одно лето потратила на угощения знакомых и малознакомых пять тысяч рублей. Каждый день, в будни и в праздники, накрывала в своем доме столы, ставила коньяки, шампанские и красные вина разных сортов, зазывала гостей; лишь горьких пьяниц на порог не пускала. «А куда деньги девать, если они мне спать не дают? — поясняла она тем, кому это казалось чудно. — Я сыта, обута, одета, на мой век пензии хватит. Зато звон сколь уж публики у меня побывало, с каждым хоть словом, но перемолвилась!»

Мария Петровна не согласилась, даже осудила необычный поступок Акулины Фоминичны, но и сама ничего не придумала. Не сговорилась она с мужем и о приобретении хорошей квартиры в кооперативном доме со всеми удобствами. Условия жизни в двух комнатах с отдельной кухней, с балконом, с ванной, с канализацией, когда уже не понадобится топить печь, носить ведрами воду, заготовлять топливо к зиме, были весьма соблазнительными, но испугало безделье, самое страшное после сорока лет трудов.

Однажды в понедельник утром, как обычно помирившись с женой, Максим Ионыч хлопнул себя по затылку ладонью и весело рассмеялся:

— Во! Кажись, поймал птицу за хвост!

— С какой это радости развеселился? — тоже умиротворенная после ссоры, удивилась Мария Петровна. — Какую птицу?

— Автомашину купим! «Волгу»! Голубого цвета.

— Ох, господи помилуй! Ошалел мужик! — отшатнулась Мария Петровна. — Не дури!

— А разве мы с тобой хуже людей? — авторитетно заявил Максим Ионыч. — Теперь такая мода пошла — свою машину иметь. Иной недоест, недопьет, может, при случае и совестью попустится, лишь бы охотку потешить. Эвон, нашито соседи, Ефимовы, с той поры, как автомашину приобрели, дома не сидят. По всему белому свету мотаются. В воскресный день в лес на отдых. Ягоды собирают. Грузди ломают. Как отпуск, айда в дальние края. И до деревенской родни им теперь всего час езды. Вечор повстречался я с ним, с Ефимовым-то. Он передо мной такой важный. Полагает, наверно, про нас, что мы неимущие, век прожили — ничего не нажили...

— Пусть думает!

— Обидно! Кабы мы в самом деле были беднее.

— Так и сказал бы ему.

— Словом никак не докажешь. А вот купим «Волгу», тогда и утрем его по губам. Пусть сам Ефимов разинет рот и глаза протрет, как выложим за машину столько-то тысяч...

Марии Петровне превосходство Ефимовых тоже показалось обидным, и она не стала отговаривать мужа.

Вскоре он записался в очередь на «Волгу», а покуда очередь двигалась, построил в огороде обширный кирпичный гараж, с железными воротами, с бетонной мостовой через весь двор до ворот. Не посчитался с затратами, делал по найму и по дорогой цене. Его не огорчало и то, что, по сравнению с гаражом, ветхий домишко совсем одряхлел и осунулся, словно сам себя застыдился.

— Мы с Марией хоть в сарайке чаю напьемся и заночуем, а машина требует ухода и уважения, — обходился Максим Ионыч шутливым ответом. — Она ведь, как барыня-полюбовница: сначала ей то подай, это поднеси, другое подари, а уж целоваться потом...

Наконец очередь подошла. Получил Максим Ионыч согласно своему желанию «Волгу» ярко-голубого цвета и ничуточки не пожалел, что отвалил за нее уйму денег. И Мария Петровна признала: дескать, вещь приобретена важная и обиходить ее труд не в труд.

Из магазина пригнал машину во двор знакомый шофер, предварительно прокатив хозяев по главным улицам города. Очень им эта поездка понравилась: не выходя из машины, ездили бы хоть до скончания века, и спали бы в ней, и обедали бы, да вот беда — без шофера автомобиль одинаково, как простая игрушка. Максима Ионыча из-за слабого зрения на курсы водителей не допустили. Близких родственников нет, нанимать кого-нибудь за отдельную плату для каждой поездки оказалось очень накладно. Шикарная «Волга» как въехала в гараж, так и встала там на прикол. Однако ни у Максима Ионыча, ни у Марии Петровны даже мысли не возникало, будто навязали они себе на шею такое ярмо, схлопотали обузу не по силам-возможностям. Ефимовы приходили любоваться гаражом и машиной, тщеславие Максима Ионыча было полностью удовлетворено. Деньги, обратившись в «Волгу», перестали вносить раздор. Кончились субботние ссоры. Вместо них появилось нечто торжественное, как церковный обряд, по окончании которого наступало тихое, блаженное просветление.

Всю неделю машина стояла в гараже под охраной трех замков и задвижек, а в субботу, днем, Максим Ионыч и Мария Петровна дружно выталкивали ее во двор по бетонкой дорожке, мыли чистой колодезной водой, протирали белыми тряпками не только салон и кузов, но и колеса, и мотор, и весь задний мост. Затем Максим Ионыч садился на место шофера, брался за руль, а Мария Петровна умещалась с ним рядом. Так, не двигаясь с места, они «ехали» в воображаемое «куда-то» часа два, иногда и больше — сколько хотелось.

Впоследствии Максим Ионыч накупил книжек с картинками про разные города, местности и страны.

Когда наступала очередная суббота, исполнив обряд, он спрашивал у жены:

— Ну, подруга, куда же сегодня спутешествуем? Где мы еще не бывали, чего не видали?

Со стороны, на холодный взгляд, их увлечение казалось чудачеством, необъяснимой странностью, но люди ведь разные: одним надо много, а другим хватает и крохотной радости.

Александр Герасимов

МОСТ

Тесно прижимаясь друг к другу, выстроились тополя. Тут же снуют стрижи, живущие в глубоких норах крутого берега, который за лето зарастает зеленым крепким вьюнком и темно-зеленой пахучей полынью.

У моста, почти в воде, одинокая ива, очень толстая, с крепкой морщинистой корой, с нежными отростками молоденьких веток.

Мост добротный, со всеми приспособлениями, надстройками: большой ледокол на стрежне, в четыре метра перила.

В летнюю пору, бывало, у моста гам, смех, крик, купанье с утра до вечера. Когда солнышко упадет за горы, посиневшая от купанья детвора натягивает на пупырышную кожу нехитрую свою одежонку и, сломя голову, бежит по домам, голодная, застуженная.

А к вечеру ближе молодежь подваливает. Цыкает на запоздалых купальщиков:

— А ну, кончай полоскаться, шелупонь! Крапивой бы вас, чертей!

Другой раз всерьез пугнут:

— Соли, ребята, соли их, соплячьи души!

Зазевавшегося купальщика хватали и тут же огородным черноземом «солили».

Грязный, перепуганный малец, размазывая по лицу слезы, снова лез в воду и, вырвавшись наконец, хватал рубашку, штаны и, отбежав порядочно от обидчиков, кричал бранно с обидой:

— Женихи несчастные, девишники лупоглазые, табашники, хлызды!

Забегал в крапиву, одевался и, почесывая ужаленные места, бежал дальше, к дому.

На мосту мели устоявшуюся пыль девчата и парни, пела с придыхом старая, в скольких местах клеенная гармонь.

Мост не только место для гулянья. Его не минуешь в любом случае, потому что он соединяет Нижний Конец, Верхнюю улицу, Козловский переулок, Новый и Старый Свет.

С утра через мост идут в магазин женщины, дети. На мосту все остановку делают, хоть на минуту, а остановятся, смотрят с такой высотищи на голубоватую реку, что в легкой дымке течет на восход, к солнышку, на ивняк, густо растущий по всему острову, который огибает река. На острове колхозный огород. По зеркалу воды то там, то тут возникают круги: играет голавль.

У моста своя история, свой резон. Довоенный мост со сказкой был больше схож. Не одними сваями он держался над водой, а шутками да песнями, да бойким кружалом колхозной страды.

Катится по настилу моста тарантас на железном ходу, позванивая. Сивой масти жеребец, выгнув шею, косит глазом на водную гладь реки, озорно фыркает, отбивает чечетку кованым копытом. Следом целый обоз. Смех, визг. На каждой телеге по пять-шесть цветастых кофточек. Молодняк. Что на гулянье, что на работу, им все смех да шутки. Едут по мосту с песней, шальные, белозубые, черемные косы под косынки спрятали.

Вилы, грабли уложены на последней подводе. Бригадир, Алеша Бабкин, сидит на них, как на возу дров, картуз набекрень: прячет бригадир то место, где уху положено быть. В гражданскую еще схлестнулся с беляком. Лишился уха. Прячь, не прячь, а в народе давно ходит: корноухий да корноухий. С этим прозвищем и в бригадиры выбрали. Ладно. Спасибо.

— Но, заоглядывалась, чертополошная! — вдруг взъярился Алеша на маленькую кобылу, которая тащила его воз размеренно, никуда, вроде, и не смотрела по сторонам. Да уж так получилось. Не ко времени вспомнил про ухо. А так ничего. Жену взял хорошую. Да вон она на предпоследней подводе лицом смешливым к нему сидит, болтает полными ногами, дразнит его, словно девка.

Запели о молодом буденновце, о лихих конниках. Подводы покосников уже взбирались на Часовенную гору, а на мосту все еще жила песня, словно каждая тесина излучала то, о чем не допели девчата.

По мосту в гражданскую войну, спустившись с гор, проходили отряды Каширина, по новому тогда еще настилу цокали подковами партизанские кони, грохали колесами полевых пушек, и впервые на все село играл духовой оркестр. Неделю тогда пробыли каширинцы, а после чуть не из каждой третьей избы провожало село добровольцев.

У жизни свои законы, у каждого свой мост: одни шли по нему к славе, к бессмертию, другие — к проклятию, к позору.

Разное бывало ка этом мосту. Да хоть бы взять случай с девчонкой. Купалась пониже моста, совсем не на глубоком месте, и стала тонуть. На ее крик примчался на велосипеде колхозный агроном Гундорин Дмитрий, бросился на помощь, девчонку спас, а сам на берегу рухнул, сердце не выдержало. Похоронная процессия прошла по мосту, и долго еловые ветки лежали там, излучая смолистый запах урмана.

А весной, в ледоход! Места на мосту на всех не хватает, но людям охота поглядеть, как борется со стихией извечный человеческий мост, каких усилий и воли требуется для того, чтобы огромную массу льда расколоть, обезвредить. И это делают большой и малый ледоколы, а им помогают шестами подоспевшие мужики. Огромные осколки льда потоком одичалой воды несет на сваи моста. Мост то и дело вздрагивает, но стоит крепко. Каждый год так, каждую весну. После ледохода понизу заусеницами возьмутся отдельные опорины, щербинами да царапинами. А так ничего, стоит мост, служит людям.

С сорок первого года по мосту каждый день, считай, все на войну провожали. Плач над рекой был такой, что до сих пор по коже мороз. Другая баба-недотепа взбеленится душой, уцепится в своего и ну на всю-то ивановскую:

— Не пущу, не пущу!

Усовестят, успокоят, надежду вселят в побитое сердце солдатки:

— Возвернется, чего ты так-то сразу и хоронишь. Возвернется...

Мост соединял тогда фронт и тыл, живых и мертвых.

Топ-топ-топ. Бежит по мостовинам девчонка, сама от горшка два вершка, а сумка почтальонская полным-полна письмами к залеткам, к мужьям, братьям:

«А пишу я тебе, мой родненький, что страдания нам выпали немалые, да не в том корень... Бейте вы их, поганых, да возвращайтесь домой!»

Это на почту, в центр, для отправки. И такая же ноша обратно, только куда тяжелее: кому-то весточка в самый раз, а кому-то и похоронка.

И хочется ей, не по годам изболевшей душе, совершить зло: взять все похоронки — и ну их с размаха, с моста да в воду: «Плывите до самого моря-океана, в невидаль, в незнание!» Не заходилось бы тогда женское сердце до останову. Ведь другая и плакать-то не может, рухнет — и вся недолга.

Но идет по мосту почтальонша, шебаршит босыми ногами, гнется от тяжести сумки ли, горя ли.

А бывали и радости нашим односельчанам. Случалось, с какой-нито попуткой оказии соскочит на Козловском переулке, супротив моста, служивый, щелкнет костылями и так это бойко замарширует под горку, что медали на его груди: звень-звень, звень-звень. Взойдет на мост, остановится, костыли в одну руку и, опершись на перила другой, стоит солдат, смотрит на воду, улыбается, радуется, как маленький, аж до слез, непутевый.

А сарафанное радио сработало: бегут сродственники, соседи, только стукоток стоит. Схватят чуть не в охапку, каждому хочется обнять, обласкать. А он горделиво так, даром что об одной ноге, вышагивает потом переулками, а встречь — огородная поросль, вся в медовом настое подсолнечного цвета. Ух, ты!

Ребятишки вперед набегают и взадпятки, взадпятки, не насмотрятся на солдата, на медали его, на костыли.

Проводят так того фронтовика наши бабы до его дома, порадуются чужой радости, а сами к себе: отплакиваться, отгоревываться.

Вот и сегодня показался на берегу Ташинки со стороны села служивый при погонах. Остановился, опираясь на палку. По левой косице темная повязка. Смотрит единственным глазом на остров, где колхозные бабы, впрягшись в постромки, плуг на себе тянут, топчут босыми ногами влажную черную землю, готовят пахоту под огурцы, капусту. Подолы юбок подоткнуты высоко, худые их ноги ласкает поднявшееся чуть свет майское солнце. Головные платки надвинуты на глаза, не угадаешь сразу, кто из них моложе, а кто старше.

Дед Калистрат старательно держится за ручки плуга, направляет его по аккуратно улегшейся борозде. У него хватает еще духу прикрикивать на баб, началить их:

— Эть, матанечки вы мои! Веселея, мать вашу так! Где наша не пропадала!

Бабам не обидны его слова. Пусть ругнет раз-другой, их не убудет, не перешибет, зато голос мужской так и влезает в души, что становится от него радостно и горестно. И тянут бабы плуг еще бойчее, посмеиваясь над коноводом своим, седеньким, хиленьким, в портках, закатанных выше коленок.

Остановились передохнуть в тени размашистых ив, обтереться от обильно выступившего пота, отдышаться. Только сдернули с голов платки, Огруня Плотникова остроглазее всех оказалась:

— Гляньте-ко, бабы, да ведь это, никак, Саша Осетров?!

Уставились все на тот берег, где служивый приостановился и, не сговариваясь, ринулись, толкая друг друга, через переходы, на ту сторону речки. Бегут, не одернув юбок, мельтешат ногами.

— Матушки мои! Верно, что Сашка Осетров! Вроде он, вроде и нет!

Остановились шагах в пяти, смотрят изучающе, в глазах немой вопрос и радостная жалость.

Старшему лейтенанту Осетрову от их немоты не по себе, улыбнулся сквозь темную щетину бороды, сверкнул единственным глазом:

— Ну что вы, родные, не признаете?

И загалдели вдруг разом, заулыбались ответно, заодергивали подолы, здороваться начали, кто стеснительно руку лодочкой тянет, кто постарше, обнимать, целовать начали его, будто с неба упавшего. Старались это сделать аккуратно, чтобы раненому не повредить: еле на ногах держался парень, дорога не близкая, да все на перекладных.

Дедушка Калистрат так и сказал:

— Буде вам, мать вашу так, издыху дайте герою!

И, верно, отступились маленько от парня, освободили дорогу, а сами со слезами, с жалобами к старшему лейтенанту:

— Колюшку-то мово помнишь поди? Убили под Киевом-городом! — это Елена Кузнецова, многодетная колхозница, обжигая горячим дыханием рядом стоящих подруг, изливалась перед Осетровым.

Анна-топтушка, прозванная так за то, что была бойка на ногу, бежит, бывало, по улице, одна нога в калош сунута, другая в сандалии, или еще смешнее: одна обута, а другая нога голая, — топчется вокруг сгрудившихся баб, заладила, как сорока:

— Дайте мне посмотреть-то, бабоньки, на него, я ведь его крапивой, никак, понужала!

Когда двинулся Саша Осетров по берегу, опираясь на совсем еще новую палку, с искусно вырезанной ручкой, бабы следом пошли, кружат вокруг да около, как пораненные птицы у теплого людского жилья, жмутся изболевшими думами к фронтовику, ломают в себе сердечную боль, крепятся духом.

В душе, может, завидовали ему, что вернулся живым, но въявь не высказывались: обидеть недолго. Вскликнула было Таисья Каменева, что вот де, мол, ты пришел, а моего Мишки нету, бабы, посуровев, так на нее глянули, что у той язык к небу прилип: не у одной у нее так-то!

Сашке Осетрову тяжело идти, останавливается часто, бабы его рассматривают, дивуются. Офицером стал, орденов да медалей полна грудь, возмужалый, в темной удали курчавых волос броские нити седины. Жалеют: без глаза парень остался, без ноги, а ведь ему и двадцати трех нету. Эхма! Сладко ли потом будет, с годами?! Пока, может, и доволен, что живой вернулся, матери в счастье, братишкам, сестренкам в радость.

Проводили бабы старшего лейтенанта до моста, наревелись досыта, нарадовались за других, а потом повернули обратно, к острову, под власть дедушки Калистрата, пашню заканчивать, на житье промышлять.

Александр Герасимов

ГОНЧАРКА

Мама Варя телом крупная, белолица, черноглаза. Волосы подстрижены коротко, с ранней паутиной седины. Как проводила папаньку на войну, работать устроилась в гончарную мастерскую.

Мастерская почти у самого Пьяного Лога, прозванного так за свой буйный характер в паводки, в распутицу. Приткнулась на отшибе села к Больничной горе окошками и стоит вот уже много лет, попыхивая дымом в лазурное небо из сушильной печи да беленых труб отопительных голландок. Летом здесь хорошо: травостои, ягодник и дикоцветье аж до самого старого кладбища. Полынный дух мешался с запахом горных цветов и, подгоняемый ветром, катился колобком по лысине Больничной горы до высоких сельских огородов и там, ожегшись о крапиву, вскидывался по переулкам в улицы, в просторные дворы.

Зимой мастерская горбится под тяжестью снежных сугробов, дрожит от ветра и холода. Далеко видно в ночи пять окошек, освещенных керосиновой семилинейной лампой. Мама Варя готовит к дневной смене глину. За день надолбит ее, мерзлую, натаскает, а уж ноченьку всю топчет ногами. Ходит по кругу от краев к середине, мнет посиневшими от холода пятками неподатливый пласт, старается, чтоб не пропустить камешек или там галечку какую, чтоб мастер потом не выговорил, чего доброго.

К тому, верно, и мяли босыми ногами эту глину, чтобы учуять ненужную примесь.

Ходит мама Варя по кругу, а следом, не отставая, — маленький, купленный этим летом, козленок, он взбрыкивает ножками и на ходу острыми зубами хватает потеплевшую и влажную глину.

Ночь на дворе звездная, с покосившейся набок луной, с ковшами Малой и Большой Медведицы. По-нашему — ночь баская. Но тяжело на душе у мамы Вари. Где-то идет война, и в село накатывает горе в виде листков-похоронок или писем от друзей-товарищей.

Маме Варе только тридцать этой зимой исполнилось, а высохла так, что годов на десять-пятнадцать выглядит старше. Да и одна ли она так-то...

А круг глины расплывается под ногами вширь. Он занимает уже всю вторую половину избы. Еще немного, и мама Варя закроет готовый сырец влажным половиком, чтобы не засох к смене, и начинает новый замес.

На исходе ночи, с клубами зимнего холода, в избу входит Егор Минеев, старший над гончарным производством. Он в латаном-перелатанном полушубке, в новых, поскрипывающих на морозе лаптях, портянки намотаны до самых коленок, толсто. Оборки крест-накрест аккуратно идут вокруг ноги в обхват, надежно. Рыжая бородка его в толстом слое инея, карие глаза добрые, с располагающей лукавинкой.

Перво-наперво голичком по новеньким лаптям пройдется, не торопясь, ласково, будто хром первосортный протрет, сбросит одежину и уж только потом в горницу, к маме Варе здороваться идет.

— Ну, здравствуй, Петровна, — скажет, и по ручкам, — все топчешься, значит? — Жалел маму Варю и уважал за безотказность в работе и веселый нрав. Да и собой она ладна же была, холера черноокая! Старый мастер пошаливал немало в молодости, да что было, то прошло. Эхма!

Вскорости приходили остальные мастера: маленький, плюгавый Петя Лобачев, с большой дынеобразной головой, Матвей Грязнов, старик за семьдесят, с упругим взглядом зеленых глаз, весь в волосьях, большой, могутный. Приходила и Тоня-Сухоня, тощая, как лутошка, мастеровое дело переняла от отца, лучшего гончара района.

Так в восемь рук начиналась работа. Садились за гончарный круг затемно, когда луна, скатившись с горы Варяжки, дотлевала у крайней избы и лишь волчий вой нарушал ташинский сон.

Налаживая первый колобок глины на заласканный руками гончарный круг, Егор Минеев как-то с надрывом охнул:

— Ох уж эти волчищи, бес знает, откуда и приперло их. В колхозе «Новый Свет» прошлой-то ночью голов с полста нарушили. Додумались ведь, ироды, окошко на ферме разбить. Через него и влезли. Ишь, выводят с обжорства-то.

Егор глянул напряженно в темное окно и будто нехотя начал оглаживать кусок глины смоченными в воде руками, вращая ногою гончарный круг.

Изделия Егора отличались веселой затейливостью, песенностью. А петушков глиняных он лепил таких, что ребятишки Ташино прохода не давали: «Подари да подари, дедушка, петушка!» И он раздавал нехитрую ребячью отраду мокроносым своим поклонникам, а те, получив подарок, взахлеб дули воздух в петушиную гуздку. И оглашалась улица веселым пеньем. Довольнехонькие крестники убирали из-под носа вылезшие от старания пузыри, прятали в глубокие карманы мамкиных и тятькиных одежин подарки и бежали по домам радостные. Его руки создавали то, что радовало, какой-то веселый смысл был вложен в то или иное его изделие, в роспись, в закалку.

Когда вскрывают сушильную печь, мастер каждой посудинки ноготком коснется. И звенит тогда по Пьяному Логу музыка, не похожая ни на одну в мире. Услышав ее, поражаешься, как это они, ташинские мастера, сумели все это, как одолели сердцем. А ведь им нелегко, у каждого не по одному горю на плечах повисло. Егор потерял сына, единственного, еще в первый год войны, Матвей Грязнов сразу двух сынов в сорок втором. Вот оно, дело-то.

Только Тоне да Пете Лобачеву терять было некого. Тоня жила одна, бобылкой. По молодости невестилась, ухажеров заводила, гадала бесчисленно, да так и не вышла замуж. Сиро и одиноко жила в маленькой, глиной мазанной по пазам, избушке.

У Пети мать умерла, когда ему и года не было. Отец, пьяница, заморил мальчонку. Так рахитиком и рос. В тридцать восьмом, кажись, году, отец за похабную частушку в адрес председателя сельсовета угодил на Соловки и там сгинул, оставив сыну рубленую высокую избу да хвастливый балалаечный характер. Петю так и звали: «балалайка».

За долгий рабочий день, от темна до темна, дивно посуды разной делали: кринки, пиалы, жаровни, корчажки, кувшины. Все это ставили на выстой в сенях, на сквозняк, чтобы в тени недельку-другую постояли, а потом только уж в печь, на обжиг.

Много делалось, но мало говорилось.

— Слышь, дядя Матвей, — это Петя Лобачев, — хошь, сказку скажу?

Матвей не слышит, вытягивает стенки кувшина, ладит повыше, повеселее его сообразить, как у Егорши, но это ему не удается. Как-то грузно все получалось, но и устойчиво. Если, бывало, вывалится из рук оплошавшей бабы кринка с молоком, ни в жизнь не разобьется, хоть бы на камни упала. Помянет тогда Матвея бабенка добрым словом. Но легкость, веселость ему не давались.

Матвей не слышит Петю. Руки его, в крепких рыжих волосах, наводят фасон на кувшине, полируют водицей.

— Присказку, говорю, скажу, — ощеривается Петя гнилозубым ртом в ухо Матвею.

Тот, будто не расслышав, косит глубокие глаза на Петю недобро. Петя обижается:

— К нему, понимаешь, с добром, а он, понимаешь, с дерьмом!

Высморкавшись в холстяной фартук, Петя останавливает круг, снимает изделие тонкой ниткой под самое основание, ставит готовую пиалу на общий топчан.

В мастерской тепло. Мастера за день упревали. У Тони по щекам даже румянец возьмется. Она в серой кофте с пуговичками-кнопками, по вороту кружевная каемочка, на плоской груди ее топырится фартук, волосы туго затянуты в узел, глаза разные: один светло-карий, другой — зеленый. Пальцы рук с какой-то величественностью тянут, распрямляют послушную глину, которая приобретает конкретные очертания. Тоня ласково, как ребенка, обихаживает свое творение, зоркими разномастными глазами оценивает. И загораются в глазах ее яркие весенние звезды, что тихо, без звона, тонут в проталинах речек, в оттаявших ташинских лужах. Мастер она хороший, и в минуты удачи вся светится и радуется...

В темных лохматках паутины, что повыше окошек свил невидимый мизгирь, вдруг однотонно забунила муха. Все смотрят туда удивленно:

— Ха! — выкрикнул Петя Лобачев.

— Мотри-ка, — хохотнул Егор Минеев.

— Живехонькая! — удивилась Тоня.

А круги гончарные вращаются, мелкие капельки красноватой воды моросью ложатся на столы, стены.

Мама Варя утирается, сидя на лавке.

— К теплу, видать, запела, к весне, — это она о мухе.

И сразу поднялось настроение. С весной связывали надежду, ждали конца войне, ждали перемен. С этого дня солнце плашмя, всем телом своим, ложилось на угорье. Таяли пропахшие лесом и травой улежалые снега, появлялись в негустой легкой дымке желтоватые проплешины. Готовилась к великому буйству природа.

По весне галчатами прилетали от бабки в мастерскую ребятишки. Мама Варя рада-радешенька. Все вместе, все не врозь. Старшенький — помощник. Иной раз заменяет главную топтальщицу: проворно мнет глину, за ним и младшенькие тянутся. «Брысь!» — гонит он их, а они тошней того давят скользкую глину ножонками. Ничего, получается. За ними козленок вприпрыжку.

Мастерам по душе ребячье присутствие. Кому картошку печеную заместо гостинца, кому корочку хлеба — от души, не в обиду. Война. Голод. Ребятишкам отрадно, ластятся к мастерам.

Какой уж оборот делает гончарный круг, может, миллионный, а может, и того больше. Сельповский магазин завален глиняной посудой. Расписную кое-как разбирают, а простую ни-ни. Какой уж месяц не получают мастера зарплаты. Привыкли, не сетуют.

Весной оживали. Тянулись ранним утром по хрупкому, шумному насту к прошлогодним стогам и уметам, шевелили солому, выбирали необмолоченные колосья. Потом их сушили, толкли в ступе. Спасались. А то — беда.

...Приткнувшись пятью окнами к Больничной горе, живет гончарная мастерская. Ласковый песенный звон готовой, уже обожженной, посуды от легкого прикосновения мастеров плывет по Пьяному Логу, врывается в дома через открытые створки окон...

Ирина Корниенко

ГЛАЗА

Ленка узнала, что не похожа на других людей, как раз перед самой школой, в тот августовский большой день, когда мама купила ей первую школьную форму.

Нет, она и раньше замечала, что не все носят очки с заляпанным пластырем правым глазом, как она, но особой разницы между собой и другими не видела: ей-богу, точно так же прыгала с качелей на ходу, если не лучше, ловко, если не виртуозно, играла в «прятки» и дралась, отстаивая идейную правоту, как лев... Воспитатель же на прощальном детсадовском звонке мягким прощающим голосом сказала ее маме: «...намучается с ней школа, вот увидите!»

О, школа! Это казалось недостижимым — с таким же правом, как соседская красавица Лидия, второклассница и задавака, надеть черное платье с кружевным белоснежным воротником и белым же, в душистых воланах, фартуком... «Банта не получится!» — сокрушалась в тот август Ленка, пытаясь собрать копну жестких коротких волос в «хвосты». Но мама пообещала, что придумает хитроумные банты на резинках и два-то пучка из копны наберет!

В тот большой день Ленка поднялась с первыми петухами (так почему-то всегда говорила бабушка про папу).

Мама этого поначалу не одобрила. Она открыла один глаз и, пробубнив что-то насчет «не в очередь за книгами стоять будем...», повернулась на другой бок. Полежав минут пять, вдруг вскочила и внимательно, совсем не сонно, посмотрела Ленке в глаза. «Ладно, — сказала, — понимаю... Извини. Давай приготовим красивый завтрак!»

Бабушка чуть не слегла от умиления: впервые за три года, как она поселилась в доме сына, не она подавала завтрак, а ей.

— Значит, уже чувствуешь зов школы? — туманно спросил у Ленки отец.

— Форму идем покупать... — пожала та плечами на его бестактность. Форму! — хотелось крикнуть ей на всю ивановскую (так тоже говорила бабушка, но уже о поведении внучки). Ленка себя сдержала. С детскими шалостями покончено. Первоклассница — это тебе не приготовишка!

Мама, что случалось с ней очень редко, согласилась на Ленкино предложение идти до магазина пешком. Семь троллейбусных остановок за здорово живешь! Но на этот раз Ленка так готовно подпрыгивала ка каждом шагу и в какой-то момент так трогательно вцепилась в материнскую руку, что Ленина мама дала себе слово каждый день подниматься пораньше, чтобы делать зарядку, самой готовить завтрак и до работы ходить пешком.

На выставке-продаже школьных товаров в «Детском мире» Ленка по просьбе мамы перемерила три новеньких формы, и все три ей мгновенно понравились. И формы, и кабинка для примерки, и продавец, и магазин, и все-все... Ленка становилась левым боком к зеркалу и, скашивая глаз на себя, такую же красивую и умную, как Лидия, спрашивала:

— С той стороны так же хорошо?

— Так же. И еще лучше, — несколько раз повторяла мама. И Ленка сдержанно поцеловала ее, а потом порывисто обняла.

Из магазина они вышли развеселые. Развесело и без очереди купили по эскимо, развесело перебежали дорогу на красный свет и устроились в аллее на скамейке.

— Ты сходи хоть к фонтану, если хочешь, а я пока перекурю, — предложила мама и Ленка отправилась. Она этот фонтан прямо обожала. У него были такие тоненькие, просто прозрачные трубочки разной длины, он так весело разбрасывал цветные радужные струйки, что Ленке казалось, будто они достают до самых облаков, а уж оттуда возвращаются серебристыми, легкими змейками... Вот когда-нибудь и она побывает на облаке и все сама разузнает про этот самый круговорот, уж скоро, наверное, не зря ведь она становится ученицей!

У фонтана гуляло немало людей, но Ленка так увлеклась и раскрылась навстречу воде, что ничего не замечала и не слышала, кроме шума воды. Вдруг вода заговорила плаксивым голосом:

— Мама, а что это у девочки болит?

— Глазик... — перешла вода на вкрадчивый женский голос.

— Но это же так некрасиво, фу... — запыхтела вода по-мальчишьи.

— Будешь дурно себя вести, — сказала вода еще вкрадчивей, — таким же станешь...

Разбились прозрачные трубочки в Ленкиной голове. Она резко, левым боком (правый глаз был залеплен непроницаемым стеклом в очках) и скосив глаз на миловидную женщину и ее миловидного сына, двинулась им навстречу. Ей было смертельно жаль чего-то, и разбитые трубки звенели в ушах, потому и не слышала она, как заверещал пацан, а за ним визгливо его мамаша, отдирая Ленку от мягких, гладко лежавших секунду назад, сыновьих волос.

Мама примчалась вовремя. Ленка еще тяжело дышала, но пацан уже скулил. Миловидная женщина, покрывшись пятнами, что-то орала. Мама, повернувшись к ней левым боком (она, когда волновалась, то неосознанно копировала дочь), спокойно сказала: «Дура» и, взяв Ленку за руку, повела прочь. Та поначалу шла. Что-то в услышанном настолько поразило ее, что она могла бы и бежать, и ползти, и лететь... Все равно. Потом стала переставлять ноги. Потом не стала. И мама заплакала. — Цветик мой ясный, — жарко зашептала она Ленке в ухо, опустившись перед нею прямо в ноги прохожих, — ягодка ты моя единственная! Ты посмотри — солнышко светит... видишь его? Посмотри, какая глупая у тебя мама, — видишь? Ты же все видишь! И все понимаешь. И поймешь еще больше. Ты только расти поскорее, голубка моя, этот мальчик еще в ногах твоих валяться будет, любви просить... — тут уж она совсем понесла околесицу и больно прижала к себе дочь.

— Мама, — строго спросила Ленка и губы ее запеклись, — когда больно — это некрасиво?

— Мышонок мой глупый, больно — это больно... Но ни один человек еще не становился безобразным от боли... наоборот чаще бывает...

— А этот мальчик был красивым, нарядным, — упорствовала дочь.

— Да просто ты в глаза ему не взглянула...

Молодые голоса. Проза

Олег Шатков родился в 1946 году. Закончил приборостроительный факультет ЧПИ, работает руководителем группы в одном из Челябинских НИИ.

Рассказ «Пещера» — его первая публикация.

Олег Шатков

ПЕЩЕРА

Этой пещере далеко до знаменитых. Здесь нет «хрустальных» залов, прозрачных глубоких озер, бурных водопадов. Всего несколько коридоров и комнат в каменной толще горы. И все же это самая настоящая пещера с таинственной темнотой за первым же поворотом, настораживающей прохладой и сыростью древних стен и сводов.

По местному преданию, некогда здесь скрывался от царских отрядов товарищ Пугачева Сугомак, здесь же он и прятал часть казны пугачевского войска. Историки уже давно выяснили, что не было у Пугачева сподвижника под именем Сугомак, а значит, легенда о нем — небылица. Однако предание живет и волнует до сих пор воображение местных мальчишек.

Вот и мои ребята разволновались. Поправку на историков они пропускают мимо ушей. Ромка даже проскакивает вызывающе торчащий из травы подберезовик.

— Папа, а казна — это что? Деньги?

— Не только. Это могут быть слитки золота, серебра.

— Алмазы, — вставляет Ярошка.

— Да, драгоценные камни. Это и оружие может быть.

— Какое оружие? — настораживается Ромка.

— Ну, кинжалы, сабли украшенные.

— Ого! — Ребята восторженно и понимающе переглядываются друг с другом.

Дорога к пещере идет вверх по некрутому, заросшему крепенькими прямыми соснами уклону. Пахнет прокалившимися на солнце иголками сосен, порывы ветра доносят свежий рыбный запах озера, оставшегося чуть в стороне от нашего пути. Неподалеку — небольшие каменные выработки. Машины ходят редко, но колея накатанная, ровная. Вдоль нее белеют пунктиры вывалившейся из грузовиков известняковой породы. Приятно и легко идти по такой колее, загребать босыми ногами белесоватую теплую пыль. В замусоренной сучками и корой деревьев траве между колеями нет-нет покажется бордовая, как бы подплавленная солнцем, земляничная ягода, распластается желтая шляпка коровника, а то и подберезовик обрадует.

Ребята то шныряют в лес, то отстают, а то уносятся вперед по дороге. Тогда ягод мне почти не перепадает, но зато я легко нахожу гриб — возле него воткнут в землю сучок — и имею возможность читать начертанные Ярославом на пыльной колее надписи. Эти надписи часто устилают пройденный нами путь. Они не отличаются разнообразием, всего два слова: польза и вред. Система ясная. Напротив придорожных кустов малины, выделяющегося своими габаритами гриба и других приятных неожиданностей Ярослав пишет — польза. Там, где встречаются заросли крапивы, кусты волчьих ягод, наехавший на дорогу валун, вычерчивается — вред.

Последнее время у сына определилась потребность резко разграничивать действия и окружающие предметы на полезные и вредные. Его рисунки пестрят табличками: пляшут два зайца — польза, за елкой спрятался бородатый зубатый мужик с ружьем — вред, солнце светит — польза, на поляне гриб — вред — значит, поганка.

— Ярошка! Польза! — верещит где-то впереди за поворотом Ромка.

— Да ну тебя, — Ярослав увлечен выскабливанием очередной надписи против встретившейся на дороге колдобины.

— Ну, Яроха! Иди скорее! Здесь такая польза!

Ярослав не выдерживает, обрывает на середине слово и стремглав спешит на голос.

Ромка с удовольствием принимает участие в игре брата, выискивает любопытное и необычное на дороге, но в то же время внимательно следит за Ярошкой. Тот в азарте пытается иногда воспроизвести свою подвижническую надпись на стволе дерева или камке.

— Яроха! Не оскверняй природу! — звонким и негодующим голоском сдерживает он в этом случае Ярослава, чем доставляет ему большие неудобства и неудовольствия.

Прошлым летом Ромка увидел плакат: суровая, обезображенная порубами и надписями береза оплела своими надломленными ветвями страшно напуганного небритого дядю. Плакат вместе с поучающей надписью: «Не оскверняй природу» произвел на сына потрясающее впечатление. С тех пор я не могу себе позволить выбросить на улице даже ненужный трамвайный билет. Если же такое, ненароком, случится, я знаю, Ромка оглянется по сторонам — не заметил ли кто, быстро поднимет выброшенную бумажку, а меня приглушенным голосом предупредит: «Папа, оскверняешь».

— Яроха! — доносится уже откуда-то сбоку требовательный голосок.

— Да ну тебя! — и затравленный Ярошка выскакивает на дорогу.

У меня подозрение, что старший сын вкладывает в свои слова нечто большее, чем сведения о полезности вещи. У меня тоже было подобное в его возрасте. Только я вычерчивал слова: война и мир и был твердо уверен в магическом действии написанных мною слов. Надпись «война» должна напугать моих недругов, заставить плохих людей бежать долой с хороших и добрых глаз; слово «мир» — возбудить у людей радость и ликование, веселые улыбки и смех.

— Папа! А катер можно на казну купить? — подскакивает ко мне Ромка.

— Катер. Чего уж катер! Корабль можно купить.

— Яроха! — взвизгивает Ромка. — Корабль можно купить.

Ярошка взбирается на привалившуюся к обочине корягу и объявляет:

— Я — Сугомак! Кто со мной?

— Я! — прыгает Ромка вокруг коряги.

— Я, — говорю я, проходя мимо.

— Лево-наверх! Норд-вест-румб-аксель! — вытряхивает Ярошка из себя все морские, почерпнутые из Житкова, термины. — Абордаж!

— Норд-ваксель! Кого дашь! — восторженно вторит Ромка.

— Свободу Чили! Руки прочь от Занзибара! — это уже из телевизора и Чуковского.

— Прочь от... — непонятное и трудное слово младший сын заменяет набором неупорядоченных «з».

Обстановка накаляется до предела. Ребята размахивают сосновыми палками, бросаются в заросли кустарника, что-то там ожесточенно крушат и, довольные, возвращаются назад.

— Ярошка! Видал, я как дал, а он как грохнется! Голова вон туда полетела.

— Ага! А ты видел, я того, который с дерево, с одного раза — бац!

— Ага! Ярошка... Ну, погоди! А я как... Ну, Яроха...

Пацаны подпрыгивают, почесывают ноги. На ногах явные крапивные следы. Видимо, «те» без боя не сдаются. Но я спокоен. Главное, найденные сегодня сокровища будут использованы прогрессивно.

Лес расступается — и перед нами открывается площадка, упирающаяся в каменное обнажение горы с зияющим у земли черным провалом.

— Ниче себе! МАЗ может въехать, — уважительно говорит Ромка и жмется к моей ноге.

— Въехать-то въедет, да только не выберется, — в тон ему уточняет Ярошка, беря меня за руку.

Пещера действительно производит внушительное впечатление. Хмурое нагромождение серых плит и валунов уходит в глубь земли, чувствуется, что наружу выглядывает только краешек цельных монолитов, перед огромностью и необъятностью которых спасует не один МАЗ.

— Пап, а ты говорил — оскверняли, — смотрит на меня Ромка.

Да, говорил. Что-что, а это сын запомнил. В моей памяти пещера осталась разноцветно-лубочной, испещренной снаружи фамилиями, инициалами, краткими изречениями.

— Время съело, наверное, — отвечаю я.

— Как это?

— А так. Дожди, ветры, снег — убрали, стерли все.

— А почему сейчас не пишут?

— Почему, почему! — сердится Ярошка. — Ты один, что ли, свои плакаты читаешь?

Увязавшийся за нами настырный слепень делает вираж, нацеливается на кого-то, промахивается и врезается в темную пасть пещеры, откуда тут же пулей вылетает обратно и уносится прочь. От пещеры веет зимней стужей и сумраком.

— Пап, вред? — кивает Ромка на пещеру.

Я пожимаю плечами:

— Ярослава спроси, он специалист.

— Ярошка?

Ярослав колеблется:

— Н-не знаю. Если казна есть, тогда...

— Тогда, конечно, польза, — уверенно заканчивает за брата Ромка.

— Пошли, — нетерпеливо дергают меня ребята.

— Подождите, казнокрады.

Вести сразу двоих я не могу. Надо соблюдать технику безопасности. Чтобы не было обидно, считаю считалочку. Первому идти Яроше. Ромка сопит, но все было по справедливости. К тому же сторожить сумку и держать конец страховочной бечевки тоже необходимо и почетно.

Он подтаскивает к сумке несколько камней, берет в одну руку палку, в другую — бечевку. Клубок ее лежит в кармане моих брюк.

— Яроха, помни, — заговорщицки напутствует Ромка брата.

— Ладно, — снисходительно кивает Ярослав. За поясом его вместо сосновой веточки заткнута уже ржавая железка.

Мы вступаем под своды пещеры. Пол круто уходит вниз, переходя в небольшую, шага три-четыре в поперечнике, площадку. Сбегаем на нее и тут окончательно понимаем, что оделись не по-пещерному. Но поворачивать назад уже поздно, нельзя. Я снимаю с себя штормовку и подаю Яроше.

— Одевай.

Яроша, ворча, напяливает на себя неуклюжее одеяние, цепляется за камень рукой и тут же отдергивает ее.

— Вот черт!

— Яроха, ты чего? — беспокоится наблюдающий за нами Ромка.

— Да вот, — показывает сын черную ладошку. — Грязь.

Это сажа. Толстый ее слой плотно прикрыл окружающие нас камни. В свое время сюда ходили с факелами. Да и сейчас мало кто пользуется фонариком. Зачем, когда вокруг завалы смолистых сосновых веток.

— Ну, пока, Ромка.

Я беру Ярошку за руку, и мы проваливаемся в черноту уходящей в скалу щели. Мы идем по узкому коридору. Мои плечи временами касаются одновременно его стен. Чувствую, как в кармане прыгает «живой» клубок. Коридор делает крутой поворот и сразу же исчезают даже признаки солнечного дня. Сильный луч китайского фонарика беспомощно вязнет в прокопченых стенах, высвечивая на них бледное маленькое пятно. Камни под ногами округлые, склизкие, беспорядочно громоздятся друг на друга. Спотыкаясь и оскальзываясь, мы медленно, почти на ощупь, продвигаемся вперед-вниз.

— Я понял, — говорит вдруг Ярошка.

— Что понял?

— Я понял, почему он здесь прятался.

— Кто?

— Да Сугомак. В таком коридоре одному можно целое войско задержать.

Вот тебе и мои исторические пояснения, но я не опровергаю предположения сына.

Внезапно пятнышко света на стене исчезает, я приглядываюсь и вижу его уже значительно пополневшим, но еще более тусклым где-то далеко впереди.

— Первая комната, — почему-то шепотом объявляю я.

— Ага, — тоже шепотом соглашается сын.

Я вожу фонариком по стенам. Луч высвечивает нагромождение черных валунов потолка пещеры. Комната просторная, высокая, но пространства не ощущается. Темнота сдавливает каждое наше движение. Кажется, вот-вот коснешься плечом липкой стены или врежешься лбом в нависший уступ.

Луч растворяется в неровном овальном, чуть больше моего роста отверстии, и скоро мы оказываемся в следующей комнате. Она мало чем отличается от первой, но зато здесь есть колодец. Он неглубок — полтора-два человеческих роста. А там — дно, или следующая, и последняя, комната пещеры, точнее пятачок каменной породы, подтопленный с одного края водой подземного озерца, если такое название подходит к лужице, которую можно, не разбегаясь, перепрыгнуть. Но туда мы сегодня не собираемся. Чтобы спуститься в колодец, нужна веревка. Ее я умышленно не захватил с собой — подальше от соблазна. Рано.

Ярошка дергает меня за руку.

— Здесь поет кто-то, папа.

— Не может быть. Здесь никого нет.

— Нет, ты послушай, поет.

Мы замираем. Сначала я ничего не слышу, только в ушах звенит от напряжения. Затем тишину начинает разрывать чуть слышный ритмичный говор, как будто где-то далеко за каменными стенами распевают песню. Стены скрадывают высокие звуки, а сюда проникают лишь низкие ритмовые ноты.

— Действительно. Откуда это?

— Не знаю.

— Сейчас посмотрим.

Мы идем на звук и выходим к колодцу — узкому, уходящему под стенку почти вертикально ходу.

— Смотри, Ярошка.

Тонюсенькая струйка воды не то сочится, не то быстро капает по камням стены. Вблизи явно слышно, как струйка звенит.

— Капельки поют.

По голосу определяю: Ярошка улыбается.

— А это что?

— Колодец.

Луч света прыгает по камням и выхватывает на дне краешек воды. Озерцо. Когда я мальчишкой первый раз попал на дно колодца и стоял на краю воды с факелом, коптящий свет которого не пробивал тьму даже на расстоянии вытянутой руки, это озерцо казалось мне бескрайним и глубоким. Там, за черной водой, начинается другая, моя пещера, другой и загадочный мир. Некогда я строил грандиозные планы разведывания заозерных пространств, где таились голубые сталактитовые залы, текли полноводные бурные реки. Я не верил, что воды в пещерной лужице по колено.

— Папа, а что за озерцом?

— Говорят, стена.

— А если под стену поднырнуть?

— Не знаю.

— Надо узнать.

— Обязательно надо, Яроша.

Чувствую, как у меня зуб на зуб не попадает, рядом пощелкивает зубами и Ярошка. В кармане дергается клубок — Ромка торопит. Пора назад. Мы спешим обратно, впопыхах в коридорах бьемся несколько раз головами о стены и вскоре выныриваем наверх.

— Ого! Теплынь-то какая! Как под одеялом, — восхищается Ярошка.

Ромка встречает нас так, будто мы, по меньшей мере, вернулись из космоса, восторженно прыгает вокруг, задает сразу столько вопросов, что мы вдвоем не успеваем отвечать.

— Ярош, а в озере рыба есть?

— Пап, если тебе на плечи Ярошка встанет, а я — ему, потолок можно достать?

— Ярошка, а может, казну в колодце спрятали? Ниче себе! Яроха, ты где такую шишку набил?

— Папа, смотри, брюки порвал. Там что, колючки есть?

Глаза осваиваются. После темноты все вокруг: небо, зелень леса, чумазое лицо Ярошки, даже хмурые камни пещеры — кажется приветливым, солнечным, ярким.

— Ну, папа! Ну, пошли! — через вопрос дергает меня Ромка.

— Дай же отогреться!

Но хорошо отогреться не приходится — мои брюки рискуют остаться без карманов, и вскоре я повторяю пройденный путь, но с одним изменением: Ромку беру на руки. Волочащиеся по земле полы штормовки не позволяют ему уверенно передвигаться в подземных коридорах. Поднимая сына, замечаю, что ржавая железка перекочевала уже ему за пояс.

И вновь меня облапливает темнота, мы пробираемся, как слепые, вперед, слушаем разговор подземного ручейка, гадаем — что же там за озером, и затем, как ошпаренные, выскакиваем в июльский день.

— Яроха! — с ходу выпаливает Ромка. — Там такая темнота! Ручеек песенку поет. Есть озеро, но мы там не были. А еще...

— Знаю, знаю, — снисходительно обрывает брата Ярослав. — Ты лучше скажи: казну нашел?

— Какую казну? — Ромка недоуменно хлопает глазами. — Да нет там никакой казны. А у тебя уже вторая шишка выросла.

— Ха, а у тебя тоже шишка и усы до ушей. Вот такие!

Ребята смеются. Я же обнаруживаю вдруг, что в пещере никто из мальчишек не вспомнил о сокровищах, не вытащил из-за пояса ржавую железку.

Мы собираемся уходить к озеру обедать. Можно было бы и здесь, конечно, но такими руками прикасаться к хлебу никак нельзя. Уходя, Ромка похлопывает ладошкой по скале и ласково говорит:

— Пещера.

— Что «пещера», — поперечничает Ярослав. — Во-первых — измазала, во-вторых — заморозила, в-третьих — шишек понаставила.

— Пещерочка, — не принимает тона брата Ромка и вдруг останавливается как вкопанный, дергает меня за руку и трагическим голосом извещает:

— Папа, смотри! Осквернили!

Я оглядываюсь — действительно.

— Чем писал? — спрашиваю Ярошку, заинтересовавшегося ни с того ни с сего обыкновенным муравьем.

— Чем-чем, вот, — он достает из кармана белый кусок и, продолжая рассматривать ползущее насекомое, протягивает мне..

Я беру камень — обыкновенный известняк с карьера.

— Ничего, Ромка, это известняк. До первого дождика.

— А я приду и еще напишу! — Ярошка вскакивает, толкает Ромку и вдруг что есть силы вопит. — Казнокрад, казнокрад клад нашел и очень рад!

— Пап! — выставляется удивленно на меня Ромка.

— Ну это ты уж сам разбирайся.

— Ах, ты не такой, Ярошка! — взвизгивает Ромка, подпрыгивает и через мгновение по лесной дороге мчатся друг за другом два пыльных облачка.

Я еще раз оглядываюсь на пещеру. На верхнем самом большом ее уступе крупными белыми буквами начертано: ПОЛЬЗА.

Анна Зинченко

ФРОСЯ

Она сбрасывала с крыши снег, когда вернулся дед.

— Ой, дед! А мы только к завтрему тебя ждали.

Фрося со смехом стала выбираться из сугроба, куда скатилась с крыши.

— Дак... это самое... к завтрему-то уж велено там быть.

— Как... к завтрему? — У нее вдруг перехватило дыхание. — Уже? Так быстро? Как так?

— Да вот...

Собрались быстро. Пока Фрося бегала на ферму отпрашиваться, мать сварила десяток яиц, насыпала в спичечный коробок соли. Достала новую нательную рубаху, все уложила в сумку.

До райцентра добрались на попутке, а там долго ждали автобуса. Часа два простояли на морозе да еще долго тряслись в холодном автобусе до станции.

В поезде было тепло, даже душно, но они не сняли шуб, так намерзлись, и теперь Фрося потела, часто вытирала красное лицо кончиком праздничной пуховой шали.

— Ты поешь, дед! Еще когда приедем. Садись-ко к столику. Вот, возьми яичко.

Яйцо хрустнуло в жилистых руках старика и залило желтком и столик, и шубу. Дед ругнулся, кое-как счистил скорлупу, круто посолил и снова забрызгал жидким желтком бороду.

Фрося вытащила из сумки полотенце с красными петушками по краям, вытерла ему рот, воротник шубы, вытащила из бороды скорлупу. Дед опять ругнулся.

— Не буду больше, — он сердито отодвинул еду. — Попить бы.

Взял предложенную соседкой по купе кружку с кипятком, но руки его дрожали, вода не остыла, он пить не стал и вышел из купе.

— Ах ты, горе, — вздохнула Фрося. — Переживает-то как. Не ждали мы, что так скоро. В старческий дом везу его. Ах ты, господи, да че же он так переживает? Ведь сам просился.

Дед вернулся скоро, и она тронула его за рукав:

— В мае отпуск возьму, приеду. Скоро уж... А ты покурил? Табак-то не просыпал?

Но старик не слушал ее. Присел было, но поворочался на лавке и снова ушел.

— Видели, как руки сцепил? Ох, да за что мне это наказание?! Сердце у меня разрывается. — Женщина заплакала, никого не стесняясь. Слезы по ее тугим щекам скатывались быстро, она не успевала смахивать их и виновато заглядывала в глаза соседке. — Нельзя с ним стало жить — такой ругливый! А как мамку ударил, так она и отказала ему. Говорит, иди в старческий дом, раз даже родные дочери от тебя отказались. Они и вправду, как не родные ему. Одна недалеко живет, а нет, чтобы проведать когда. Ко второй возили, так он быстрехонько нам отписал: не могу, говорит, жить в городе, воздуху здесь нету, хочу домой. До-о-омой, — она снова заплакала, но появился дед, и Фрося отвернулась к окну.

Старик тоже смотрел в окно. Мелькали стволы березок. Летом, видно, здесь прошел пожар и теперь березки стояли черные, жалкие. У деда тоже счернело лицо, он вздыхал громко, слышно, и тогда молодая женщина вздрагивала и глазами указывала соседке на деда.

— Нет, возверну я его, обязательно возверну, — говорила она, когда дед снова ушел в тамбур. — Вот поживет маленько один, и поеду за ним. Не думала я, что так жалко его станет. Не родной он мне, отчим, а сердце болит. Я уж говорила ему: «Не ездий, дед, живи по-хорошему. Не ругайся только, у меня ведь робенок растет, услышит матерки, запомнит». Дак он че — шипит, а свое правит. Отступилась. А то еще боюсь: укорять станет. Он тоже один раз мамку побил, она его и выгнала. Я пришла с фермы — нет его. Где дед? Села на лавку, заревела, а потом побежала догонять. В соседней деревне уж нагнала. Дак ведь как потом укорял, зачем, мол, возвернула меня? И сейчас вот только уговори — укоров не оберешься. А не привыкнет он там, не привыкнет. Ты смотри, какой он еще крепкий, он дома все по хозяйству робил, а в городе зачахнет. Ой, да что же и делать-то?

Дед возвратился, сидел молча, только все дергал рукав шубы. Глаза Фроси набухли слезами, она тихонько смаргивала их и отворачивалась к окну.

— Долго еще? — Старик выталкивал слова хрипло, сердито.

А голос Фроси звучал лаской, утешением: «Да уж поди скоро...»

— Скорей бы уж, — старик не выдержал, сдрожал голосом, и Фросю будто подбросило на лавке.

— А ну-ко, дед, собирайся живо, — вдруг бодро скомандовала Фрося. — Давай, давай поскорее, сейчас будет станция, как раз на обратный поезд поспеем.

— Ты че, ты че, а? Фроська, ты че надумала-то? — говорил дед, а голос уже был совсем другой. Он суетливо толкал в сумку яйца, рукавицы, полотенце, коробок с солью и, опережая Фросю, потрусил по проходу к выходу.

Поезд подходил к станции.

Анна Зинченко

КАК ЗВАТЬ ТЕБЯ, ЛОШАДЬ?

Она подошла к дому в ранних сумерках, постояла секунду неподвижно, тряхнула гривой и принялась щипать траву.

— Смотрите-ка: лошадь, — изумился Павел. Домашние тоже посмотрели в окно и равнодушно ответили:

— Да, чья-то лошадь пасется под окном.

Павел отрезал от ржаной круглой булки большой кусок и вышел на улицу. Погладил лошадь, протянул ей хлеб, но лошадь и не думала его есть.

— Ты что, дикая? Хлеба не хочешь?! — удивился Павел. Он положил кусок на траву, рядом с мордой. Она шумно вдохнула мягкой мокрой ноздрей запах хлеба, как-то нехотя втянула кусок в рот, начала жевать его вместе с травой. — Ну вот и хорошо, а то хлеба не есть! Ну и чья же ты, лошадь, как звать тебя? — Павел говорил, поглаживая нервную шею, слушая, как вздрагивают под рукой молодые сильные жилы...

Ночью ему приснилась Яшма. Она косила на него голубым глазом, вскидывала белоснежную морду, била копытом землю. Павел удивился, что Яшма еще жива, ведь прошло сорок лет с тех пор, как он возил на ней волокушу. Яшма была племенной кобылой «царских» кровей, но в то военное лето и ей пришлось повозить сено. Старший конюх Антип Федотыч очень жалел Яшму, баловал ее, чем мог, гордился ее родословной, словно своей собственной, и радовался, что работает на ней Павлик.

— Ты малец добрый, — говорил он ему, — лошадь это чует, а ты смотри, не обижай ее зря. Вот кончится война, и Яшма себя еще покажет...

А Павлик даже немножко робел перед этой красавицей, прекрасной альбиноской. Ночью, когда в теплой мелкой речонке купали коней, ему казалось, что от белого крупа его Яшмы восходит сияние. Через год Павел ушел на фронт добровольцем, после войны в родные места не вернулся, забыл он и об Яшме и вспомнил вот сейчас, во сне...

На следующий вечер каурая лошадка снова пришла к дому Павла, она словно подгадывала, когда он вернется с работы и вынесет ей кусок хлеба. Павел спрашивал соседей, домочадцев, не знают ли они, чья это лошадь, но все пожимали плечами. А Павлу почему-то очень важно было узнать, как зовут молодую кобылку. Его сердце замирало при мысли, что он может услышать знакомое имя. А вдруг, чего не бывает на свете! Может, совсем не случайно пришла эта сивка-бурка к его дому, может, хочет вызвать что-то в его памяти, в его сердце, например, забытое уже теперь детство.

Однажды к лошадке подъехал мальчонка на велосипеде, похлопал ее по холке, но та не сдвинулась с места.

— Иди, иди домой, — говорил мальчик, и Павел бросился к нему, начал расспрашивать, но мальчишка ничего не хотел говорить.

— Да как звать-то ее?

— А никак, лошадь, и все... — Ну, а тебя как звать?

И, уже оседлав велосипед, стукнув еще раз лошадку, малец, уезжая, издали что-то крикнул, и Павлу послышалось «Па-а-шка я...»

И опять Павлу долго не спалось. Снова кружило мысли вокруг Яшмы, детства на конезаводе, ухода на фронт. Он то и дело переворачивал холодной стороной подушку, вставал пить воду, вздыхал. Так много было пережито за эти сорок лет, что приходилось словно из чащобы выбираться к далекой юности. И так потянуло в родные края, такая тоска взяла!

Несколько раз, проезжая по городу в служебной машине, он встречал свою знакомую. Она спокойно, неторопко шла по обочине дороги и не обращала никакого внимания ни на машины, ни на сочную зелень газонов. Было удивительно не только то, что она шла сама по себе, каким-то своим путем, но что прохожие, даже дети, не обращали на нее никакого внимания, будто такое обычное дело — гуляющая в городе лошадь. Павел даже шофера своего спросил: «Серега, ты эту лошадь видишь?» — «Ага, идет куда-то...»

Вечерами он ждал, когда придет лошадь, будет жевать конотопку или тереться шеей о ствол клена. Павел разговаривал с ней, гладил гривку, выбирал из хвоста колючки репья. Но лошадь знала свой дом и с наступлением темноты уходила. Он еще шел ей вслед, потом возвращался, присаживался на скамейку к соседкам, слушая их байки. Рассказы в эти вечера все вились вокруг деревенской жизни, ранней молодости. Вспоминали, как весело катались на масленице в кошевах, как ездили на худых клячонках на дровозаготовки, как стоял в войну в их городе кавалерийский полк. Павел понимал, что в этих рассказах повинна лошадь, которая только что была здесь, что это красивое гордое животное осветило укромные уголки памяти, что чихающим рядом машинам никогда бы этих воспоминаний не вызвать...

Уходило лето, блекла трава, и однажды вечером лошадка не пришла. Соседки ни с того ни с сего повздорили. Павел ушел с улицы в дом, но дело не шло в руки, и перед телевизором не хотелось торчать. Он то и дело подходил к окнам, но жена скоро закрыла их ставнями, и сердитый Павел улегся спать.

Мало-помалу воспоминания улеглись, успокоилась совесть, что совсем забыл отчий край, улеглась и грусть, и только осталось сожаление, что он так и не узнал, как зовут лошадь.

На нашей вклейке

Челябинский областной клуб любителей фотографии существует с марта 1983 года. Организовал его Владимир Богдановский. Кто захочет, тот сделает...

ОНМЦ, областной научно-методический центр, сразу взял клуб под свою опеку: выделил просторный выставочный зал, помещения для лабораторий. Результаты не замедлили сказаться: на сегодня в клубе более пятидесяти членов — инженеры, врачи, рабочие, пенсионеры и школьники. Многие из них живут в районных центрах и селах области. Раз в месяц приезжают на общее собрание, после которого обязательно проводится мини-конкурс снимков для отбора их на выставку. В обсуждении снимков принимают участие все желающие, даже прохожий, заглянувший на огонек. Никакой кастовости, никакого деления на бронзовых мэтров и зеленых дилетантов. Стать членом может каждый, ведь назначение клуба — пропаганда фотоискусства в области.

В клубе сильна группа пейзажистов; однако мало кому из них удалось превзойти в своих работах Анатолия Щербакова и Юрия Горохова. Два молчаливых, одаренных человека много лет подряд фотографируют одни и те же скалы на хребте Таганай. Предвкушая удовольствие, они целую неделю готовятся к съемке. В субботний день едут на электричке до Златоуста, потом шагают по тайге добрый десяток километров с тяжелыми рюкзаками за спиной. Летом коротают ночь в палатке, зимой у костра — с нетерпением ждут утренний рисующий свет и мягкую дымку. Но утром зарядит дождь или снег, и они возвращаются домой, не сделав ни одного кадра.

В хаосе диких, обомшелых скал они ищут гармонию, созвучную душе, и находят ее. Им в радость мглистый март без солнца: после оттепелей на скалах нарастает иней, пейзаж напоминает гравюру на платиновой пластине. Разглядывая их великолепные работы, с грустью думаешь, что и сам бы охотно снимал Таганай, да вечно не хватает времени. А может, терпения, а может, и чего-то другого. Таганай их необъятный космос...

Ремесло — подножие искусства. Эту истину прочно усвоил Юрий Ермолин, студент ленинградского института киноинженеров. Первый жгучий азарт любительства Юрий пережил и уже не торопится выставлять на мини-конкурсах клуба «сырые» работы. Сюжет будущего снимка придумывает, как правило, заранее, не надеясь на озарение и репортерскую удачу. Очень долго ищет нужный по замыслу типаж, продумывает фон, освещение, рисует эскизы. В его записной книжке каллиграфическим почерком записаны названия челябинских улиц, где есть выразительные фактуры для задуманных снимков: гранитная стена купеческого амбара, резные наличники, дверная бронзовая ручка старинной работы. Так обстоятельный умелец-пенсионер годами конструирует диковинный автомобиль из подобранных на свалке деталей.

Казалось бы, печать холодноватой рассудочности неизбежно должна метить работы Юрия. Ан нет, и доказательство тому — его первая удача, снимок «Парное молочко». В том и загадка...

Трудно поверить, что элегантный постановочный снимок «Ретро» и снимок из цикла «Ильменский заповедник» сделаны одним автором — Сергеем Феофилактовым. Большое удовольствие наблюдать, как Сергей фотографирует. Вот он пружинисто подошел к натурщице, неуловимо поправил на ней шляпку, шепнул ей на ухо нечто забавное, сам расхохотался, аж стекла задрожали. И тотчас играючи, словно снайпер птицу на лету, поймал натурщицу в кадр, она и спозировать не успела. Представляю, сколь нелегким трудом дался ему этот артистизм профессионала...

Однажды старший коллега-фотограф упрекнул Сергея, мол, эстетством, брат, грешишь. Дескать, с твоим-то дарованием взял бы и отбабахал «актуалку» про сегодняшний день. Куда как больше пользы, глядишь, и в газете напечатают, а то и в журнале. Увы, живуч еще утилитарный подход к искусству фотографии. Еще путают всевозможные критики (и авторы!) два разных понятия: мне полезно и мне дорого для души... Не оттого ли, как две капли воды похожи «подлакированные» портреты сталеваров, строителей, доярок?

Пришел черед сказать и об успехах клуба — они весомы. Клуб и десять его авторов — лауреаты Всесоюзного смотра самодеятельного художественного творчества, посвященного 40-летию Победы. Клуб — участник выставки «Родина моя», проводившейся на ВДНХ. За обширную серию «Танкоградцы» Юрий Горохов, Петр Зайнулин и Аркадий Ходов представлены к бронзовым медалям ВДНХ. Редкий успех! Девять авторов клуба экспонировали свои лучшие работы на выставке «Объектив и жизнь» в центральном выставочном зале города Москвы. За два года клуб организовал две выставки фотолюбителей области. Одна из этих выставок путешествовала с агитпоездом по городам области. Есть первые награды с международных выставок.

Юрий Горохов. «Утро в горах»

Юрий Горохов. «Апрель»

Геннадий Дудин. «Дедушкины сказки»

Сергей Феофилактов. «Из цикла «Ильменский заповедник»

Юрий Ермолин. «Парное молочко»

Владимир Богдановский. «Челябинский музей»

Сергей Феофилактов. «Ретро»

Юрий Горохов. «Первый снег»

Поэзия. Литературные новинки

У Валентина Сорокина вышло 25 сборников стихов и поэм. Его стихи выходили на языках народов СССР, в Болгарии, в Венгрии. За книгу поэм «Огонь» он был удостоен премии Ленинского комсомола. В связи с 50-летием Союза писателей СССР правительство наградило его орденом «Знак Почета». «Горячий, железный труд в мартеновском цехе, — вспоминает поэт, — бессонный труд над книгой Пушкина и Некрасова, долгий и терпеливый труд над собственным словом — главные зарубки в моей памяти. И пусть не ухмыляется респектабельный «умник-эстет», мне — действительно! — все давалось, как на войне: каждая малая высотка — яростью и кровью!» Поэт давно уже живет в Москве, но не забывает земляков. Челябинские литераторы постоянно ощущают на себе его внимание и поддержку. В издательстве «Современник» готовится к изданию книга, где, помимо статей о самых разных советских поэтах, ее автор, Валентин Сорокин, поместил свои раздумья о творчестве Бориса Ручьева, Людмилы Татьяничевой, Михаила Львова, Владилена Машковцева и Вячеслава Богданова. Эта книга как бы его попытка заглянуть в многогранный мир художника слова. «Слово», — говорит Валентин Сорокин, — живое и очень умное существо... Слово — дух человека, стать нации...» «Мое поколение, — объясняет поэт, — послевоенное. В середине пятидесятых годов мы распахнули двери проходных, надели грубые куртки и накрепко «припаялись» к станкам и домнам. Земля прадедов помогала нам в минуты усталости, а краснозвездное время наше обучало грамоте и навыкам».

Не так давно Валентин Сорокин завершил работу над драматической поэмой «Бессмертный маршал», на создание которой ушло у него почти десять лет. «Когда я писал поэму, мне все время казалось, что прохожу по трассе обелисков — от Урала до Берлина...»

В год 50-летия поэта мы рады поздравить его от всех земляков со славной датой и пожелать ему творческих успехов.

Валентин Сорокин

БЕССМЕРТНЫЙ МАРШАЛ

Пролог и фрагменты из поэмы

Пролог

1

Беда, звезду земли заволокло

Похмельное коричневое зло:

Смрад понавис — полмира охватил

Холодный страх надежд и предсказаний,

Смертей,

Предательств,

Казней

И терзаний,

Кружится пепел и гремит тротил.

На площадях Европы черный флаг.

И Минск, и Харьков кинуты во прах.

«Рабы — славяне,

Русские — рабы,

Им, холуям, варить, стирать и строить!..»

И никому

Расистов не устроить —

Существовать без маршей и борьбы.

Земля моя, насильники твои

Из той одной неандертальской школы, —

И шоколад жующие моголы

Бросаются

В бои,

В бои,

В бои!

Земля моя, а сколько, сколько ж к нам

Им жаловать,

Нас унижать, сытея?

Доверчивость — глупейшая затея,

Безвольное движенье по волнам!

2

Земля моя, ты — нежная душа,

Земля моя, ты — умная опора,

Ты — правды клич,

Она ль не грянет скоро?

Мы дружно распрямляемся — круша.

Земля моя, ты — матери слеза,

Мгновенный вздох несчастной полонянки.

Куда мне деть повинные глаза?

Простите,

Ростовчанки,

Киевлянки,

Простите, деды,

Недруг на порог

Насел.

Густы трагические мифы...

В курган, в курган стучит его сапог,

В курган, где грозно отдыхают скифы!

Разноязыкий движется народ.

Как шторм, и свирепеет, и мятется,

И ждет, готовый к жесту полководца,

И замирает у родных широт.

Земля моя, ты — храбрая стезя,

И нас не испугают перегрузки

Труда,

Борьбы, —

Лишь забывать нельзя

Вести себя с достоинством, по-русски!

Земля моя, ты — избавленья меч,

Ты — жизнь,

Ты — совесть высшая на свете,

Ты — русская чарующая речь,

Мы за тебя,

Мы, русские, в ответе.

Мы за тебя привычно постоим,

Наперекор страданиям и мукам,

И впредь стоять незыблемо своим

Мы повелим

И сыновьям,

И внукам!

3

Вам, карлики, вам,черти, маклера

Промышленностей, банков шулера,

Вам, фюреры, конфликтов повара,

В обязанность вменяю перемену

И говорю: — Не суйтесь на арену!

И говорю: — А Родина моя

Меня просила рассказать о павших,

Замученных

И без вести пропавших.

Расстрелянный,

Убитый,

Это — я.

Страдой мобилизован тыловой,

Полуодетый

И полуголодный,

Но внутренне, как динамит, свободный,

Не сник я перед вами головой!..

Чудовища, подвальные цари,

Крысиные, шакальи чингисханы,

Вы прячетесь,

Ныряете в туманы

От первой, робкой взрывчатой зари,

Меня остерегаетесь — поэт,

Терновы укоризненные верви.

Вы извиваетесь,

Как в банке черви,

Едва коснется вас гуманный свет.

Да, я иду вам память бередить:

Показывать,

Доказывать,

Судить!

...А на холмах под Вязьмой

Пушки,

Пушки

И танки наши в гари и в пыли.

И древнее рыдание кукушки,

Как будто плачет чья-то мать вдали.

А на холмах под Вязьмой густо, густо

Лежат солдаты в мураве-траве.

И — тишина.

И — в мире страшном пусто,

Лишь крик кукушки тает в синеве.

Лежат бойцы недвижно на опушке.

Свежит цветы кровавая роса.

И древнее рыдание кукушки.

И древние над Русью небеса.

...Звенит, звенит заиндевелый бор,

Звенит с утра и до утра,

Металлом

Набухли реки и распадки гор, —

Седой Урал в сиянье небывалом.

Здесь поднимал Ермак охранный меч

Над рваною кучумовой ордою.

Урал, он призван Родину сберечь,

Какой его испепелишь бедою?

Здесь Пугачев распахивал кафтан,

Огнем свободу смерда возвышая.

И, зорями насыщенный туман,

Багряно плыл,

Глядеть на мир мешая.

Здесь по степи метельной горячо

Летел в кибитке Пушкин вдохновенный,

И вился у него через плечо,

Распластываясь,

Шарфик дерзновенный.

Отцовский край,

Прапрадедовский край,

Вставай, уже фашисты под Москвою,

Незваных,

Наглых,

Диких покарай

Тоскующей по битве булавою!

В печах мартенов пламенеет месть,

Клокочет и, захлебываясь яро,

Она поет одну и ту же песнь —

Святую радость скорого удара.

Ручьи,

Потоки,

За рекой река

Расплавленно бежит, не умолкая.

Броня России, вот она какая,

И танки,

Танки,

Поле утыкая

Собой,

Рванулись —

Пали облака!

...А над уральским пасмурным простором

Клубилась мгла железа,

И во мгле

Гудел огонь,

Бросая свет на горы,

И колотил крылами по земле.

Бушующий,

С орлиною повадкой,

Он затмевал равнины и холмы.

А где-то молодуха над кроваткой

Приплакивала голосом зимы.

А где-то брат

Тянулся ближе к брату,

Сестра к сестре,

Изболевалась мать.

Война,война,твою печаль и правду

Живому невозможно понимать!

И Танкоград за горной синевою

Все гнал

И гнал,

И сплачивал в ряды

И танки, и «катюши» под Москвою, —

Урал не стерпит чуждого конвоя,

Не потеряет ратные черты!

...Но не тираны вечны, а победа,

И солнышко, и облаков гульба.

Порой у полководца и поэта

Трагически похожая судьба.

Свет Родины сжигает полководца,

Свет Родины поэта пепелит.

Россия, Русь,

Не о тебе ли рвется,

Не о тебе ли сердце так болит?

Не о тебе ли плакали метели

И ливни задыхались неспроста,

И сам за верность отчей колыбели

Готов принять распятие Христа?

Мой дальний хутор на Урале грозном,

А где же ты и что с тобой, скажи.

Кресты, кресты,

По луговинам росным

Порхают одичалые стрижи.

Кресты, кресты,

Куда ни повернусь я,

Кресты, кресты,

И — муторно окрест.

Но не поставил ворог крест над Русью,

А Русь над ним переломила крест!

К нам замышляли недруги не тропы,

А трассы пробуравливать в поля.

Не взять России — и не взять Европы,

И мир не взять,

О, русская земля.

И — проклят тот,

Кто жуткий день вчерашний

Упрячет в омузеенный гранит,

Кто русский дух

И русское бесстрашье

Не приумножит и не сохранит.

Москва, Москва,

Работа и бои.

Лишь позови — в любую непогоду

Опять пройдут через огонь и воду

Сыны твои

И дочери твои!

Очерк и публицистика

Николай Егоров

РЕКИ ИЗ КАПЕЛЬ

Заметки по случаю

Капля камень точит. Поэтому, наверно, и появился как-то и ненадолго на дверях одного из домов в центре Челябинска такой вот самодельный плакатик: фанера, на фанеру наклеен кусок географической карты с миллионным городом, раздвоенным голубой прожилкой, над символом — черный силуэт обыкновенного бытового водопроводного крана в натуральную величину, капающая из крана сиротливо подсиненная капля и ниже подпись: «Так исчезают реки, товарищи жильцы».

Кстати, и возникали они так же: из капель. И выходят из берегов из-за них же. И даже среди современных арабов до сих пор бытует поверье, что каждый разлив Нила начинается с одной-единственной капли-слезы, упавшей в него...

Сходство по мысли, конечно, поразительное, хотя можно судить и спорить, где четче и глубже, и где образней и конкретней выражена эта самая «капельная» философия: в египетском варианте или в трех словах челябинского слесаря-сантехника, которого допекли-таки жалобы на перебои с подачей воды. Но можно и не спорить, а просто задуматься над тем, что египетскому варианту — тысячелетия, а челябинскому — какой-нибудь год.

Да и речь дальше пойдет не о законах развития природы и даже не о гидрологии и проблемах разумного использования водных ресурсов, такие разговоры ведутся теперь, и довольно часто, но так и не изобретен снова деревенский рукомойник хотя бы, из которого лилась вода, пока пригоршню под ним держали. В пассажирских вагонах, правда, есть какая-то его модификация, но люди большую часть жизни сидят дома, чем ездят в поездах, и реки продолжают исчезать. И реки, и озера. И гораздо быстрее, чем тогда, когда человек знал только материнское молоко и природную воду, и все беды и радости его, как, впрочем, и сама жизнь вообще на земле, были связаны долгое время и зависели от нее лишь, пока не откопал он нефть и не потекли реки горючего, иссякая тоже по каплям и становясь причиной стихийного бедствия. Но если засуха или наводнения случаются временами, то с горючим это происходит чуть ли не ежегодно. И последствия такого явления, а точнее сказать — проявления бездумности, бесконтрольности и бесхозяйственности, куда более серьезные и многочисленные, чем может показаться. И не только потому, что на долю автомобильного транспорта приходится основная масса грузовых перевозок и составляет в целом по стране более шести миллиардов тонн в год. От работы автомобильного транспорта, то есть от того самого горючего, зависит еще и плодородие земли, и продуктивность животноводства, и снабжение городов. Зависит все и вся.

Выгрузили на станции Троицк пять тысяч тонн удобрений. К случаю молвить, не выгрузили — вывалили. Целый эшелон. Под открытое небо. В снег. Посреди населенного пункта. И ненадолго, надо полагать, потому что разгружать и хранить удобрения рекомендуется в местах, недоступных для детей и животных. И выгрузили в снег и под открытое небо тоже не с легким сердцем и не в спешном аврале абы куда, а просто нет у нас еще пока на станциях для выгрузки химикатов и удобрений ни крытых железнодорожных тупиков, ни бункеров, ни бетонированных траншей с откидными навесами. Не в каждом хозяйстве есть специальные помещения для более длительного хранения так называемого «залога» будущего урожая. Да что там говорить о помещениях под какой-то «залог», когда под реальный урожай не всегда находятся стены под кровлей, а крытые тока совсем редкость, если они вообще существуют где-то. И что самое грустное во всем этом — все без исключения специалисты на местах и в центрах считают крытые тока первой необходимостью в условиях взбалмошной уральской осени, этой до того ветреной особы с постоянно подмоченной репутацией, которая только то и делает, что преподносит хлеборобам в «мокром подоле» если не сюрприз, так «презент». Считают и даже приводят цифры, во сколько бы обошлось такое строительство, и называют сроки окупаемости затрат и суммы последующих прибылей, но... Вернемся в Троицк. И почему там выгрузили удобрения? И почему в конце года, ни преж, ни после? И какие трудности возникли в колхозах и совхозах от того, что в конце года, хотя оно, казалось бы, и вполне удобное время для всех: для поставщиков, для железной дороги и для потребителя тем паче? Следствия без причин не живут.

Троицк, может быть, и не географический центр Челябинской области, но золотая середина, пожалуй, наверняка. Возникший вначале как крепость на Уйской сторожевой линии, он скоро очутился на перекрестке торговых путей с Азией, а позднее и сам начал приторговывать хлебом и мясом, и поэтому даже грунтовые дороги там и сейчас лучше, чем где-либо. Сохранилась же в Италии Аппиева дорога от Рима до Капуи протяженностью в триста пятьдесят километров, проложенная еще при цензоре Аппии Клавдии в 312 году до нашей эры.

Деревня Мамаево Сосновского района в каких-нибудь полутора километрах от шоссе, но эти полторы версты настолько непреодолимы для всех видов транспорта, кроме гусеничного и вертолетов, что веснами, осенями и в летние дни после маломальских дождичков жители ее ходят за хлебом и спичками в соседние деревни. И тропятся тропки и тропы по краям посевов. И небольшой лесок на увалистом взлобке обочь насыпного глинистого своротка на Мамаево по той же причине превращен в свалку химикатов, на упаковке которых синеют предостерегающие штампы: «Хранить в местах, недоступных для детей и животных».

Нет, начало зимы и конец года — самое то время для поставки удобрений: корма завезены, хлеб вывезен, автомобильный парк высвободился, на проселках вместо грязи по колен снежку по щиколотку, и вдруг обнаруживается, что фонды горючего не только просто израсходованы, а еще и перебраны за два месяца до конца их действия. И это, пожалуй, единственный пункт хозяйственной деятельности, который так усердно и так регулярно перевыполняется досрочно.

Допустим, удобрения могут и полежать, они пить-есть не просят и над ними не каплет: зима. В конце концов, это забота агрономов и до весны довольно далеко. Но в каком положении оказались соответствующие специалисты областного управления сельского хозяйства, которые должны были организовать и обеспечить доставку кормов из благополучных в этом отношении северных и центральных районов области в пострадавшие от засухи в прошлом году районы южные? Коровке не скажешь:

— Полежи, матушка, с месячишко, а там новые фонды спустят на горючее.

И фонды немалые. Уж кого-кого, а колхозы и совхозы горючим снабжают, не надо сетовать и обижаться, щедро снабжают: хочешь пей, хочешь лей. И все равно обижаются и сетуют. Придешь, жалуются, с технологической картой на утверждение, а там, — и палец кверху, — говорят: вот этот, этот и этот пункты — вычеркнуть! Потому и не хватает. А потому ли? А может быть, просто-напросто нет никакого контроля за расходованием топлива и учет ведется формально или вообще не ведется? Это в городе люди не скажут и плечами пожмут на вопрос, кто в соседней квартире живет, а деревня — это клубок, который не вдруг размотаешь: все свои, все родственники, не брат — так кум или сват, или от девятой коровы последний удой, и тот худой, а свой своему поневоле друг, и для друга не жалко.

— Ну, это капля в море, — снисходительно ухмыляются агрономы и механики, когда им доводится еще и слышать о таких фактах, до того мелких и повседневных, что смех разбирает.

А капля довольно крупная. Потому что в расходных нормах на топливо прикинуто на бездорожье, на тяжелые и зыбкие пахотные почвы, на перевозку сверхплановых урожаев и еще великое множество других сверхнорм выдумывается при составлении годовых технологических карт да плюс (отрицательный плюс) к этому излишеству зябь остается невспаханной, солома невывезенной, по весне плуги побывали не везде, где должны были побывать, по шесть центнеров с гектара получено вместо планируемых восемнадцати, и урожай при перевозках уместился в одном кузове, а не в трех, но в емкостях на складах ГСМ все равно сухо досрочно. И во рту от такой неожиданности тоже сухо. И начинаются звонки, докладные, объяснительные, проверки, которые лучше было бы делать до того, но и после все это, как в доброй русской сказке, заканчивается чудесным превращением горючих слез в горючее: не погибать же голодной смертью коровам в пострадавших от засухи районах. Благо, есть еще у нас Тюменский Север с его подземным черным морем, куда не впадает ни одной реки, а вытекают сотни. И реки эти образуются тоже из капель по сравнению с тем же Тюменским Севером.

Слово капля в русском языке часто, если не чаще, употребляется еще и в значении чего-то самого малого, незначительного по сравнению с чем-либо огромным или множественным. Топлива у нас действительно много, и во время уборочной особенно оно просто почти самотеком идет в деревни и села, но в ту пору там соответствующие специалисты, главные и не очень, так заняты делом, что работать некогда, не только заниматься контролем, во что, кому, для чего и как отпускается оно. Горючего у них тогда как у дурака махорки, есть такая пословица. А к осени оказываются в положении героя известного кинофильма, прекрасно сыгранного Юрием Никулиным, который, приехав в деревню, вначале угощал всех подряд дорогими папиросами, а потом сам стал стрелять на закрутку самосада.

В «Челябинском рабочем» за 15 марта 1982 года в критической статье по материалам рейдовой бригады «Почему буксует Ольховка?» наряду с прочими фактами расточительства и мелких хищений и бесконтрольности со стороны специалистов среднего звена упомянулось и о наличии в частном пользовании тракторной тележки, так вот тележка эта тракторная тоже оказалась каплей: буквально через полтора месяца после публикации статьи органами внутренних дел Карталинского района из частного пользования в той же самой Ольховке было изъято девять тракторов различных марок и систем от ДТ-54 до Т-16. Пусть не девять, пусть меньше, но и то, фактическое количество тракторов не на пьедесталах стояло памятниками бесконтрольности и безразличию к тому, что происходит и творится. Эти тракторы тоже годами работали, и работали в основном на владельцев: пахали за мзду частные огороды, вывозили свое сено, свои дрова и прочее, что не свое, но плохо лежало. На государственном топливе: ни тракторы, ни дизельное горючее к ним в магазинах и киосках хозтоваров пока не продается, не налажена еще такая торговля.

Слов нет, хорошо деревня живет. Ковры — это уже не показатель зажиточности, коврами летом щели в сенях от комаров завешивают. И мотоциклы теперь что-то вроде ребячьей игрушки наподобие недавнего самоката: на одной ноге едешь, на другой идешь. Самокаты — анахронизм. Да и не для деревенского «асфальта» они. И вот сынок еще, господи благослови, должен бы только из четвертого класса в пятый перейти, акселерат, а ему за это уже тоже личный транспорт подавай. И подают: чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакалось на родителей, а то ведь люди невесть что могут подумать. Могут подумать: ну и живут... «Иж», «Планету», «Сатурн» или несчастный «Юпитер» единственному ребенку денег нету купить. И гоняют по деревне эти единственные в несметном количестве, сняв глушители для пущего шумового эффекта и доводя тихих стариков и старух до совсем тихих. А на каком бензине гоняют? Да на таком же, на каком и папаша.

Хорошо деревня живет. Во дворе каждого уважающего себя хозяина кроме детской погремушки-мотоцикла еще и «Жигуль», не меньше, баня и персональный колодец, в котором не солярка или бензин. Вода в колодце. И лишнее ведерко этой воды он уж не достанет, что ты, что ты... Ущерб. А лишнее ведро бензина где-то достает. Но что такое ведро для государства? Капля. И не жалко ни капли тому, кто дает не свое, и не стыдно ни капли тому, кто берет. А там, где не дают, достают. Нет, он не скажет: украл. Достал. И если еще совсем недавно говорили «были бы деньги — все достать можно», то теперь обходятся без первой половины этой формулы, а достают даже большее. Трактора достают. Вчера конфисковали у ольховского лесника Щелокова один «Минский тракторный завод», смотрят — сегодня он на другом «заводе» катит и в комплекте с тракторной тележкой.

Достают всё, достают все. Ты у меня боковое зеркальце отоварил, я у тебя — фару. За скалочку — гуску. Ты у меня, я у тебя. На всякий случай, запас карман не трет. И вот когда приходят новые комбайны с их зеркалами и мощными фарами, с их никелированной фурнитурой и набором инструментов, грустнеют и задумываются механизаторы:

— Да, теперь вовсе спать ложись — и его под подушку клади.

И сельский механизатор, измучась и отчаявшись изобретать замки и секреты к дверкам кабин и горловинам топливных баков сам от себя, предпочитает держать казенный транспорт в личном дворе или под окнами, если во двор уже некуда, своего добра полно. Да и ворота у многих, старожилов особенно, ставлены были по древним меркам с расчетом на лошадку, и гораздить через них такую махину, как трактор К-700, например, — все равно, что верблюда сквозь игольное ушко протаскивать. Куда проще: собаку к колесу привяжи и лежи.

И становится тот транспорт персональным: неужели у воды сидеть — и пить просить? Ездят к родне на праздники в другой район, за бутылкой вина из Татищево в Париж, за пачкой сигарет в магазин и даже куда царь пешком ходил, механизатор теперь пешком не ходит: зазорно. Он лучше час потратит на кружной путь в родительский день, добираясь до кладбища в кабине самоходного комбайна, лишь бы не на своих двоих, они у него аж подкашиваются, если когда и скажут:

— Ты что, не мог напрямую через лесок двести метров прогуляться помянуть усопших?

— Я?! Еще чего не придумаешь ли...

Если бы раньше в деревне увидели какого-то мужичка, поехавшего пусть не на тройке, пусть верхом на лошади корову из табуна встречать — ему бы насмешек не обобраться, а теперь такие встречи на тракторах марки К-700 или 701 считаются в порядке вещей. А ведь в этом «К» около трехсот лошадиных сил.

А кто бы занялся да вдумался, сколько сгорает впустую калорий из-за неисправных или вовсе отсутствующих пусковых двигателей и стартеров. Мало того, что транспортные средства работают на излишней подаче горючего во время стоянок, чтобы не захлебнулся мотор и не заглох, заглохнет — где буксир искать бегать с высунутым языком, они и в обеденные перерывы и в перекуры часами молотят на средних оборотах, на малых опять же чем черт не шутит.

— Фу, это капли датского короля, — опять снисходительно посмеиваются товарищи, сидящие у тысячекубовых емкостей.

И переводятся на самообслуживание заправочные станции в совхозах, и заправляют этим делом кое-где ночные сторожа. В Великопетровке оный так назаправлялся, что за последним клиентом вентиль не закрыл, тут же уснул. Не так уж и много воды с тех пор утекло, но солярки тогда утекло много. Солярку списали, сторож остался: местный, свой, дефицитный.

А заметил ли кто-нибудь из тех же великопетровских руководителей такую каплю? На втором отделении этого совхоза кормов для скота в тот год заготовили столько, что и ленивых соседей выручили, поделились по-братски, и свою животину кормили до отвала, и март уже греет бока, а сена в скирдах — до нового не стравить. Прикинули на глазок и сделали вывод, что тонны по две на двор еще и личным хозяйствам можно ссудить за наличный расчет, кому нужно. Всем нужно. Про запас.

И в этот же день сломались весы. Сами. И никаких следов, не считая отпечатков протектора колеса в полметра шириной, а такие галоши пятнадцатитонный «Кировец» носит, весишки — десятитонные, старенькие, побитые молью, и никто никогда под них не заглядывал посмотреть, да какой ладан они дышут. Ну и не выдержали, сломались. Сами. Маленькие весы сломались, под большие снегу намело за зиму, люковину какая-то разиня увела. Не оказалось никаких весов. Грузи на глаз. И сена не оказалось. На глаз да наобум кукушки только гадают, сколько тебе жить осталось, но там никакого риска: ку-ку или не ку-ку, а все равно все они мои, как поет Алла Пугачева, а кто скажет, что в «коломбине» не две тонны — все четыре... И выгнали общественный скот на подножный корм в начале апреля по первым проталинам, частный — в середине мая на спорый свежетравок.

Маленький наоборот получился.

К чести заместителя директора совхоза Ю. А. Ненашева надо сказать, что новые весы он раздобыл сразу, но этим все и кончилось: пока не горит. Потом началась посевная, и об установке новых весов вовсе забыли и вспомнили, когда приспела заготовка кормов, но к той поре оттаяли большегрузные весы, а что они в полутора километрах от сенобазы и все покосы и посевы многолетних трав и силосных культур по ту сторону кормоцеха, так это пустяк: полтора километра туда-сюда.

Совсем пустячок: по скромным подсчетам за период заготовки кормов тридцати тысяч тонн сделано девяносто тысяч тонно-километров лишних грузоперевозок, сожжено семь тонн топлива, потеряно шестьсот человеко-часов рабочего времени в такую пору, не считая времени, потерянного на ожидание очередности взвешивания, когда пошел еще и хлеб, и плюс (и опять отрицательный плюс) — изношено до стельки, как сапожники говорят, два автомобиля.

Ладно, это горючее и машины как бы то ни было в конечном итоге работали на государство, а на кого работала машина-полуприцеп шофера стройцеха опытно-производственного хозяйства «Челябинское»? Машина стоит, мотор выключен — жужжит что-то отдаленное-отдаленное, будто в Африке где-то слон мухе на ногу наступил. А циферки за стеколком спидометра ползут, ползут... Что за диво? А никакого дива: шофер Миша перерасходовал налево полторы тонны горючего и, чтобы нагнать соответствующее количество километров, приспособил от аккумулятора электромоторчик с луковицу, бросил на него рукавицу, и все шито-крыто. Шито белыми нитками и крыто по-банному, но и этого никто не заметил. И шофер Миша довольно ухмыляется и потирает руки:

— Порядочек. А из своего кармана платить бы за полторы тонны бензина — это бы о-е-ей...

И вернемся в Троицк: только на этих «каплях» вывезли бы оттуда все пять тысяч тонн удобрений.

Капля камень точит. И капля здесь как что-то самое малое, а камень — вся экономика.

Виталий Понуров

МЕЧТА ДИРЕКТОРА

Челябинский ордена Ленина электролитный цинковый завод — передовое в отрасли предприятие. 60 кварталов подряд он выходит победителем в социалистическом соревновании среди родственных заводов. Этому некогда одному из самых дымных, непопулярных по условиям труда заводов присуждено звание «Предприятие высокой культуры производства».

Двенадцать лет директором завода работает Рем Салимович Гузаиров. В 1956 году, окончив Ленинградский горный институт, прибыл на этот завод и с тех пор, как сам говорит, ходит в одну проходную: мастером... начальником цеха... начальником отдела... директором.

Деятельность любого современного руководителя многогранна, каждая из ее сторон может быть предметом исследования, темой для очерка. Р. С. Гузаиров — депутат Челябинского городского Совета, председатель совета директоров Калининского района, член президиума обкома профсоюза рабочих металлургической промышленности... Необычного в этом нет. Скорее, такая многосторонность характерна для многих директоров. Но за этой внешней стороной дела кроется то, что представляет особый интерес и практическую ценность, — стиль работы руководителя, его «инструмент» руководства коллективом.

Первые слова, которые я услышал от Р. С. Гузаирова, признаться, были неожиданными: «Очерки о руководителях, которые мне приходится читать в разных газетах, бесполезны, потому что в них ноль информации. Ничего такого, что можно использовать, повторить... Ценность представляет четкое и ясное описание опыта: первое, второе, третье...»

Не соглашаясь в целом с излишней категоричностью такой оценки, хочу все же по возможности последовать совету Рема Салимовича. Дело в том, что его стиль работы, по моему убеждению, несет в себе практическую полезность: это реально, этому можно научиться и получить эффект. Сузив тему, постараюсь рассказать о том, что характерно именно для Гузаирова-директора, первое, второе, третье...

Первое — это, конечно, стратегическая линия. Сам Рем Салимович ее определяет как создание здорового настроения коллектива, воспитание гордости за свой завод.

«Однажды в троллейбусе случайно слышу, как кто-то из наших «хвастается»: какие на заводе условия для лечения, какие помидоры в заводских теплицах — «не то, что магазинные». Мне эти слова, что елей на душу», — рассказывает он.

Одну из первых своих оперативок с начальниками цехов новый директор электролитного цинкового проводил на улице. В центре завода стояли... в болотных сапогах. И никто не придавал этому значения: люди привыкли и к сапогам, и к тому, что мимо цинкового даже в трамваях проезжали, зажав носы.

«Если так будет продолжаться, — сказал тогда Гузаиров начальникам цехов, — через несколько лет мы останемся один на один с оборудованием, без рабочих. Отныне наша главнейшая задача такая: люди должны работать в хороших условиях, а отдыхать — в комфортных, чтобы у них было отличное настроение и желание трудиться на своем заводе».

Но одно дело — сказать, а другое — сделать. Какую настойчивость, верность задуманному надо проявить руководителю, чтобы из года в год вопреки «текучке» проводить намеченную линию. Зато теперь уже можно говорить о замечательных результатах. Подчеркнем, замечательных, потому что немного найдется предприятий, где столько сделано для удобства, создания доброго настроения людей.

Пройдемся по территории завода. Обращаешь внимание на ее ухоженность: аккуратные дорожки, асфальтированные площадки, газоны. На цинковом заводе растут деревья, цветы. Что особенного? Но ведь здесь вообще ничто не росло и не могло расти. Завод сейчас практически не загрязняет атмосферу, потому что действует безотходная технология.

Предмет особой заботы директора — оздоровительный комплекс. Он уже создан и действует: профилакторий, лечебно-восстановительный центр с водолечебным залом, комнаты отдыха и психофизиологической разгрузки в каждом цехе. Полная диспансеризация работающих. По сравнению с 1980 годом заболеваемость на заводе снижена на 30 процентов. Все это отвоеванное у болезней время стало временем созидательной работы. Так же, как и время, сбереженное комплексом бытового обслуживания работников завода. За заводской проходной можно побывать в кафетерии-кулинарии, парикмахерской, отремонтировать обувь. Даже мастерская по подгонке спецодежды создана.

— Добиваюсь, чтобы ни один комплект спецодежды без подгонки по фигуре не выдавался, — сказал Р. С. Гузаиров.

Стиль работы должен быть деловым, а не бумажным, говорим мы при случае. И это правильно. Только не следует понимать эту истину слишком буквально: дескать, долой вообще все бумаги и всю писанину. Деловой стиль предполагает прежде всего скрупулезный учет и последующий контроль.

Это небольшое отступление необходимо для того, чтобы перейти ко второй характерной особенности стиля работы директора Р. С. Гузаирова. Кратко ее можно представить так: личная инициатива в рамках пожеланий заводского коллектива, прежде всего рабочих.

По инициативе Р. С. Гузаирова на заводе сложилась такая система учета предложений, при которой ни одно из них не может «потеряться», но каждое может стать пунктом перспективного плана.

Где можно услышать дельное предложение?

Прежде всего, на рабочем собрании. В школах коммунистического труда. На приеме у руководителя. В любой личной беседе с рабочим. Несколько дней назад, например, на заводе вышел приказ директора о выполнении предложений, высказанных на бригадных собраниях по итогам квартала. Указано, кому и что надо сделать, к какому сроку. Точно такие же приказы выходят, скажем, по итогам обсуждения коллективного договора.

А нереальные предложения? Их перечень тоже обнародуется, указывается причина, по которой предложение отклонено.

Участие в управлении заводом — это и широкая информированность о заводской жизни. За проходной предприятия для этой цели установлен информационный стенд. Есть редакция, оформляющая его. На стенде — все, чем живет коллектив. Тексты иллюстрируются фотографиями.

Значительная часть предложений трудящихся в приказы попадает непосредственно от директора. На заводе все знают: он ничего не забывает, и это — особая тема.

«Прием трудящихся для нашего директора — святое дело, — рассказывает секретарь парткома завода Александр Константинович Марченко. — Не было случая, чтобы он отменил прием по своей прихоти или прервал его из-за того, что кончилось время».

«Прийти к директору с разговором? Ничего сложного в этом нет. Если, например, в приемную пришел катодчик, он все отложит, вне очереди его выслушает и скажет, что будет сделано», — поясняет катодчик Леонид Васильевич Уланов.

«Видишь, что директор идет по цеху, можешь к нему подойти, поговорить, пожаловаться. У нас как-то цех выщелачивания стал хлор пропускать — это для работы крайне неприятно. Мы директору доложили. Он тут же пригласил начальника цеха выщелачивания и сказал ему, что отныне его проходная — через наш, катодный цех. Теперь так и пошло: утром начальник того цеха всегда спрашивает, как у нас дышится. И рабочие из цехов выщелачивания тоже приходят, говорят: если мы еще хлор пропустим, зовите нас, будем с вами одним воздухом дышать, — включается в разговор катодчик Геннадий Андреевич Третьяков. — Что дельное скажешь директору, он тут же — на карандаш. Есть у него бумажки для памяти, о них весь завод знает».

Действительно, на столе у директора, прямо перед ним шесть стопок бумажек размером с записную книжку.

«На память не жалуюсь, но предпочитаю все записывать. Делаю обход завода — записываю. Обратятся рабочие — делаю пометку. Даже ночью у меня с давних пор всегда под рукой карандаш: мало ли какая интересная мысль мелькнет. У каждой из этих стопок бумажек — свое назначение. На одних — перспектива, другие — оперативные дела. По этим бумажкам устраиваю «дни воспоминаний». Приглашаю начальников цехов и отделов, листаю бумажки и вспоминаем, кому и что я говорил и что сделано. Ни одно мое замечание таким образом не забывается, и люди это знают».

Так мы подошли к третьей стороне стиля работы Р. С. Гузаирова. Это — строгий и четкий контроль за выполнением всего намеченного.

«Что касается государственного плана, то тут никакие отговорки и объяснения директор не принимает. Только предложения по его реализации. План должен быть выполнен — это закон», — поясняет заместитель начальника производственно-технического отдела В. М. Рубинчик.

Но, бывает, подводят поставщики...

«Бывает, к сожалению, такое и у нас. Летом, например, остались мы без реагента для улучшения качества очистки раствора. Что делать? Ждать? Срывать план? Было принято решение: готовить временно эту соль в заводской лаборатории. Так и вышли из положения, хотя нелегко пришлось».

С начальником гидрометаллургического цеха М. А. Чаплыгиным коснулись в разговоре вопроса о резерве кадров руководителей.

— Есть специальный приказ по заводу. Что, например, в нашем цехе надо сделать? Вот, здесь указано... — и Михаил Алексеевич из картотеки достал карточку. — Бюро контроля нам такие высылает и следит, чтобы в срок было исполнено.

Бюро контроля подчиняется только директору. На учет оно берет приказы, все резолюции директора на деловых письмах, материалах из периодической печати — словом, все распоряжения.

— Бюро появилось потому, что много было различных «проколов», вызванных элементарной неисполнительностью, — говорит Р. С. Гузаиров. — Но его не следует рассматривать в отрыве: бюро лишь частица в системе оценки качества работы. Каждую неделю я получаю от бюро список и карточки неисполненных документов. Раз в месяц — такой же отчет, но более подробный. Разбираюсь и делаю выводы. Иногда переношу срок исполнения, если он установлен мной, но есть ведь сроки, не зависящие от меня... В конечном итоге каждому руководящему работнику выводится коэффициент исполнения, который входит в общий коэффициент качества работы и влияет на размер премии.

В бюро контроля есть отдельная картотека — картотека опыта. Это результат работы директора с периодической печатью. Я видел массу вырезок из газет с его резолюциями. Некоторые очень конкретны: «Тов... (имярек). Необходимо вылететь и изучить на месте. Доложить».

Полистал папку с бумагами, касающимися производства товаров народного потребления. Пока это слабая сторона в деятельности завода. Но планы уже есть: проектируется цех по производству товаров массового спроса. Мне было интересно проследить по резолюциям на газетных вырезках, как директор настойчиво формировал замысел проекта. Вот вырезка из «Правды». В корреспонденции рукой Р. С. Гузаирова подчеркнуты слова о том, что на заводе «Таджиксельмаш» освоено производство посуды для чабанских нужд — литье под давлением. Резолюция директора: «Взять на заметку. Изучить при проектировании...» В корреспонденции из «Социалистической индустрии», в которой рассказывалось об опыте производства детских игрушек, директор выделил слова о процессе литья из пластмасс. В другой статье им вновь подчеркнуты слова о том, что на Уралмаше организован цех литья из пластмасс. Десятки вырезок, но неизменно директора интересует в них только то, что касается тепловой формовки, литья, штамповки пластмасс.

Думаю, что в будущем цехе товаров народного потребления будет организовано производство, связанное с пластмассами. Может быть, это будут игрушки, может, детали. Главное, что ставка делается на гибкую технологию: появятся литьевые машины, и отливать можно будет что угодно.

В свое время в картотеку опыта попала вырезка из «Литературной газеты», в которой рассказывалось о практике завода «Курганприбор» по улучшению условий труда и быта работников предприятия. Это стало началом дела огромной важности. Вот как об этом рассказывает Рем Салимович:

— Написал я письмо директору «Курганприбора» Евгению Васильевичу Таранову с просьбой принять нашу делегацию, показать и рассказать, как удалось заводу провести такую работу. Получил согласие. Приготовились мы к поездке, я и все начальники цехов, и вдруг сообщение с завода: Евгений Васильевич улетел, просил перенести поездку, потому что хотелось бы лично все показать челябинцам. И действительно, потом он с нами с 11 часов до 18 пробыл, ответил на все вопросы. То, что мы увидели на «Курганприборе», было лучшей агитацией за наши планы. И мы небесполезно съездили тогда, многому научились.

Такие поездки за опытом стали на заводе традиционными. Они бывают во второй день ежегодного семинара начальников цехов. В первый день происходит как бы внутренний обмен опытом: начальники цехов рассказывают о своей работе по определенной теме. А потом — поездка. Были уже в госплемзаводе «Россия», на трубопрокатном заводе, электрометаллургическом комбинате, у машиностроителей Копейского завода имени Кирова.

Есть на заводе самодельная толстая книга. В ней сотни страниц, и «издается» она каждый год. Называется она скучновато — «Комплексный план мероприятий завода». В книгу включена вся перспектива развития предприятия. Многие пункты в нее перекочевали с «бумажек» директора. В книге — семь разделов: техническое совершенствование производства, экономия и эффективное использование ресурсов, благоустройство и озеленение, массово-политическая работа, улучшение социальных и культурно-бытовых условий трудящихся... Контроль выполнения — ежеквартальный. Но не это сейчас хотелось бы подчеркнуть.

— Это наш путеводитель, как бы программа-максимум, — сказал Р. С. Гузаиров. — Мы заведомо включаем сюда немало невыполнимых пока пунктов, они — как ориентир.

Я заметил в разговоре, что эта книга должна бы называться «Мечта директора», но Рем Салимович поправил: мол, точнее, «Мечта коллектива».

И все-таки мечта. Без этого не может расти ни человек, ни завод. О чем сейчас мечтают на заводе?

— О чем вы мечтаете, Леонид Васильевич? — спрашиваю катодчика Уланова.

— Все-таки наш труд пока нелегок... Все больше ветеранов цеха уходят на отдых, а желающих прийти им на смену не так много. Настоящих катодчиков готовят годами, из десяти начинающих, может, только один закрепляется. И всего-то нашего брата во всей стране человек 500—600, не больше. Ну, может, больше и не надо, потому что уже есть цехи, где все механизировано, где сам труд катодчика уже не тот. Так что мы все мечтаем о таком цехе. Причем не просто мечтаем. Такой цех, как нам объясняют, на заводе скоро построят, уже начали копать котлован на месте бывших отвалов.

— А вы поделитесь мечтой, Геннадий Андреевич? — обращаюсь к катодчику Третьякову.

— Моя мечта может показаться несерьезной, но я хочу, чтоб у нас вновь был хор. Такой, как прежде, а может быть, и лучше. Помню, как в 1958 году Рем Салимович, он тогда только начинал на заводе работать, создавал хор. Никто в это не верил, не до хора всем было. А он до чего настойчив был: пой, и все тут. И какой хор получился! 50 мужчин, как запоем — красота слушать! На всех конкурсах были победителями, в Москву ездили. Рем Салимович скуку нашу тогда разогнал и расшевелил коллектив. Двадцать лет хор пел, сейчас заглох. Только фотографии и остались. А чего, спрашивается, не хватает? Хор должен быть, я сам хочу в нем попеть, и все мои друзья-катодчики, особенно «старички», не откажутся.

Все эти штрихи рисуют далеко не полный портрет директора Гузаирова. Но его совершенно нельзя представить в отрыве от партийной организации завода, потому что он — коммунист, член партийного комитета завода. Что выделить в этой безграничной самостоятельной теме? Глубину партийности директора прежде всего характеризует его настойчивость и принципиальность в проведении политики партии в вопросах интенсификации производства, повышении культуры труда и быта. Об этом мы уже говорили.

А его взаимоотношения с партийным комитетом, с секретарем парткома?

— Наши отношения очень деловые, — говорит секретарь парткома А. К. Марченко. — Если директор хочет со мной посоветоваться, он позвонит, спросит, не занят ли я, есть ли у меня люди, потом зайдет, и мы обсуждаем вопрос; если мне надо что-то обсудить с директором, я поступлю точно так же.

Рассказали о таком недавнем случае. На заседании парткома разбиралось персональное дело коммуниста, и, когда встал вопрос о наказании, мнения разделились: четыре члена парткома, в том числе и секретарь, голосовали за одно предложение, четверо, в том числе и директор, — за другое.

— Попробуем голосовать повторно, — предложил секретарь.

Проголосовали. Картина та же. Тогда коммунист Гузаиров сказал, что он снимает свое предложение и соглашается с мнением секретаря парткома.

Уверяют, что не так уж мало рабочих завода директор знает по имени и отчеству. Директора же знают все, и с кем бы ни приходилось говорить, подчеркивают, как высок его авторитет. Он обусловлен многими факторами, и, что ни встреча, вскрываются новые. В гидрометаллургическом цехе показали отделение, где извлекают редкие металлы. При этом обязательно напоминают, что это детище Гузаирова: вся технология разработана лично им. Это воплощение диссертации кандидата технических наук Р. С. Гузаирова.

— Подобной технологии нет больше нигде. У нас самый высокий процент извлечения редких металлов. Система надежна, безотказно действует уже двадцать лет, — говорит начальник этого цеха М. А. Чаплыгин.

Есть у директора Р. С. Гузаирова мечта видеть свой завод самым лучшим, самым привлекательным для людей. Этой мечте он отдает весь свой организаторский талант, всю свою жизнь.

В литературных объединениях

«Наш литературный «Мартен» из писательского сырья будет плавить писательскую смену». Эта программа, выдвинутая первыми членами литературного объединения в 1927 году, и до сей поры остается главной для златоустовцев, пробующих свои силы в прозе, поэзии, других жанрах творчества. И поэтому, не уповая на достижения наших предшественников (а мы гордимся, что к старинному уральскому городу имели самое непосредственное отношение известные писатели и поэты Юрий Либединский, Михаил Львов, Борис Ручьев, первый руководитель объединения Николай Куштум, Павел Петунин, Виктор Губарев и многие другие), предъявляем самый строгий спрос с сегодняшних «мартеновцев». Поэтому-то так бурно проходят литературные «среды» в редакции «Златоустовского рабочего», где авторы отстаивают каждую свою строчку, где оппоненты «цепляются» к каждому слову не потому, что их раньше тоже «били», а ради истины, которая рождается в споре.

Иль на трамвае я приеду,

Иль просто так пешком приду,

но попаду я в эту среду

в литературную среду.

Минуя лестницу крутую

(путь на Парнас издревле крут),

привычно в этот дом войду я

и вновь стихи услышу тут.

Стихи о радости и грусти,

и о любви, и о весне,

стихи о нашем Златоусте,

таком единственном в стране.

Эти строки из стихотворения Петра Серебрякова (кстати, товарищи по литобъединению поздравили его с вышедшим в издательстве «Советский писатель» поэтическим сборником «Наяву») как нельзя более точно отражают и атмосферу занятий, и основную направленность творчества златоустовцев. Впрочем, круг тем златоустовских литераторов довольно обширен, но волей-неволей в поэтических строчках, в изысканиях краеведов главенствует Город — люди и их чувства, уникальная природа и, конечно, труд. Оно и понятно, ведь большинство «мартеновцев» вышло из рабочего класса, закалившись в рабочих буднях. Железнодорожник В. Бухарцев и металлурги В. Курбатов, В. Макаров, машиностроитель В. Баранов и строитель А. Либерман. И пусть некоторые сменили род своей деятельности, но рабочая наука оставила свой след в жизни каждого.

Скоро литературному объединению «Мартен» исполнится 60 лет. И мы рады, что подходим к нему не с пустыми руками. Стихи «мартеновцев» в последнее время публиковались в коллективных сборниках «Утро», «Гроздья рябины» (издательство «Современник»), «Окна», «Рабочее созвездие» (Южно-Уральское книжное издательство).

Наши ветераны Л. Забалуева и В. Бухарцев были представлены в прошлогоднем выпуске «Каменного Пояса». Хорошие отзывы критики получила книга Н. Верзакова «Звенышко». Мы радуемся и успехам членов литературного объединения, которые сейчас, хоть и не живут в Златоусте, но поддерживают с ним самые тесные связи: Петра Серебрякова, Владимира Суслова, Светланы Соложенкиной.

Словом, курс выбран верный, и подтверждением этому заседание постоянной комиссии горисполкома по культуре, где был отмечен большой вклад литературного объединения в воспитание тружеников города.

Ю. Зыков

Николай Верзаков

ГОРЬКАЯ ПОВЕСТЬ

Лицо его в глубоких складках, испещренное морщинами, словно бы вначале долго размачивалось, а потом сушилось на огне и оттого скоробилось. Седые клочки — остатки некогда густых волнистых волос — навешивались на уши, края которых были неровны и красны (следы обморожений). Глаза водянисты. Сухие пальцы с утолщениями в суставах заканчивались уродливыми остатками ногтей. Обнаженный насмешливой улыбкой рот обнаруживал крупную недостачу зубов. Наконец, сутулость, словно держал непомерный груз на плечах, как бы ломала фигуру. И только смех воскрешал в нем ненадолго того человека, которого я знал на протяжении нескольких лет.

— Ты видишь, что от меня осталось, — говорил с улыбкой человека много думавшего, привыкшего смотреть на себя со стороны, без жалости и рисовки, — а ведь мне совсем немного за сорок.

Старик, когда же мы с тобой последний раз виделись? Вот именно, когда расстались. Да-да, в августе двадцать лет назад. Двадцать лет! Помнишь, какими мы были счастливыми? Разбежались по заводам двигать вперед технический прогресс!

Помню, как начал мастерить. Осваивали новый сложный механизм — дело не шло. Обычные в таком положении суета и нервозность. Полетел штамп, который отлаживали трое суток, не выходя из цеха. Отправил его в лабораторию на анализ и заключение. Идут сутки, другие, третьи — штампа нет. План горит, живые люди вокруг, им заработать надо. А мастеру услужливая мысль стучит в черепную коробку: таковы обстоятельства, у тебя есть причина...

Причина!

Не дали нам, видишь ли, главного наши добрые учителя, пусть спокойной будет их старость, — не научили, как мастеру быть мастером на своем месте, а не подмастерьем. Так и пошло — срыв плана, поиск причин для оправдания. А кому от них легче? Выговор, второй...

— Плюнь, — хлопал по плечу начальник диспетчерского бюро Алексей Сергеевич, добрейший старик, — у меня выговоров сто штук!

Эти «сто штук» никак не влияли на его неизбывное жизнелюбие, он их ставил себе даже в заслугу и заметно гордился. — Заскочи ко мне, — подмигивал и снова приятельски хлопал.

После смены я «заскакивал». Он доставал из стола стакан, артистически наполненный наполовину спиртом, и подвигал графин с водой.

— А ну, хвати-ка, хе-хе, того, что под тын кладет. Не трусь, малыш, я его цистерну потребил и, видит бог, жив-здоров.

Я в цехе заменил практика. Тот сидел еще со времен войны. У него было четыре класса, и он давал план, у меня — диплом техника, и я никак не мог дать плана. Он не знал законов механики, но знал людей. У меня по механике пятерка и нуль по психологии. Преодолевая отвращение, я пил разбавленный спирт.

Милый Алексей Сергеевич... Его хватил сердечный удар. Он свел счеты с жизнью, оставив в рабочем столе початую бутылку, а на столе графин с водой. О его смерти я узнал два года спустя, когда был в отпуске курсантом авиационного технического училища.

Это было лучшее время в моей жизни. То, над чем бились другие, мне с техническим образованием не составляло труда. Для усвоения материала хватало лекций. В свободное время пристрастился к специальным журналам. Списался с научно-техническим обществом и предложил свою схему размещения блоков радиолокационной станции в фюзеляже истребителя-перехватчика. Мне заказали статью. Ее напечатали с комментарием и лестным для меня отзывом.

Успех, слава и выпуск из училища по первому разряду. Возможности казались неограниченными.

Не куришь? Бросил, значит. А я и, не пытаюсь, что толку в пятаке, если промотано состояние.

В боевом полку я попал в хороший экипаж и полез круто в гору. На армейском совещании по обслуживанию полетов в сложных метеорологических условиях удачно выступил, был замечен командующим и, очевидно, не без генеральского вмешательства получил направление в академию Жуковского. Но тут случилось «ЧП».

Шли ночные полеты. Командир экипажа, капитан Рублев, отличный летчик и превосходный человек, зарулив на заправочную полосу, заметил мне, что на большой высоте в кабине холодновато. Пока заправляли самолет горючкой, я осмотрел систему подогрева, запустил и погонял двигатель на разных оборотах, проверил подачу горячего воздуха в кабину. В одном месте заметил сорванную проволочную контровку, достал плоскогубцы и стал менять ее. В это время подошел командир и сказал, что ему дали неплановый вылет. Я свернулся по-быстрому, уступил место в кабине, и через три минуты он был в воздухе. А я направился к стартовому домику, чтобы обогреться, провести там время, и ощутил вдруг беспокойство от недоброго предчувствия, какое бывает, когда человек уходит из дома, оставив включенным утюг или незавернутым водопроводный кран. Хлоп по карману — нет плоскогубцев. Они остались в кабине самолета! И сразу вспомнились классические случаи, когда плоскогубцы, отвертки, портсигары, книжки попадали в рычаги управления, заклинивали рули и приводили к катастрофам. Хотя современная кабина и защищена от попадания предметов в рычаги и тяги, но ведь плоскогубцы могли попасть под педаль и помешать в критический момент...

Я посмотрел на часы — было четыре минуты первого. Оставалось тридцать пять минут до посадки капитана и почти два часа до конца полетов.

Бросило в жар. Вместо того, чтобы идти в стартовый домик, где остывал мой ночной завтрак, я направился к КП, откуда слышались команды руководителя полетов и ответы летающих экипажей. Услышал голос своего командира, он передал высоту и курс. Потом кто-то запросил вход в круг, кто-то на посадку. И вдруг: «Сто двадцать третий, сто двадцать третий, что случилось? Сто двадцать третий, как слышите?.. Всем бортам работать на прием. Сто двадцать третий...»

Стало тихо, словно небо вмиг опустело. Самолеты получили команду возвращаться, и через четверть часа сел последний. Моего не было.

Вести о «ЧП» в летном городке распространяются мгновенно. Когда я вернулся в гарнизонную гостиницу, где занимал с женой номер в ожидании квартиры, там о происшествии уже знали. К счастью, Анюты не было — уехала в город к родственникам. Только переступил порог, как вошел из соседнего номера знакомый механик с транспортника.

— Э-э, да на тебе лица нет, — вытянул губы в трубку, вышел и тут же вернулся с фляжкой, налил полстакана и подвинул.

Я выпил, но не почувствовал облегчения и налил еще.

Через час из штаба полка за мной прибежал посыльный.

В штабе оказались командир дивизии, с лицом, стянутым ужасными шрамами (горел во время войны в воздухе), командир полка, его заместитель по летной подготовке, командир эскадрильи и несколько офицеров из технической службы. Я доложил, что прибыл.

— На вашем самолете отказал двигатель и нарушилась связь, — сказал командир дивизии. — Капитан Рублев сел благополучно на соседнем аэродроме. Мы пригласили вас, чтобы вы могли спокойно выспаться.

Ноги мои подогнулись, и я мгновенно почувствовал себя пьяным, как говорят, в дым. Кто-то спросил: «Что с ним?» Кто-то нагнулся и ответил: «Он пьян». — «Отвезите его на гауптвахту!» Помнится, я никак не отреагировал на это распоряжение. Там я много раз перебрал в памяти каждое свое движение в кабине. Когда я спускался по стремянке, меня окликнул летчик. Точно помню, что в это время в руке были плоскогубцы. Выслушав командира, я слез, убрал стремянку, а плоскогубцы, должно быть, остались на крыле.

Так и было. От сотрясения плоскогубцы упали, их сдуло струей от двигателя за бетонку, где я их и нашел впоследствии.

Потом началась проработка меня по служебной лесенке, и в самом начале ее я взял неверный тон, полез в амбицию, чего не следовало делать. Затем началась подготовка полка к большим учениям, потом еще что-то, а я, отстраненный от обслуживания самолетов, ходил в наряды. Когда становилось очень не по себе, завертывал в «Ручеек», где буфетчик, отлично знающий свое дело и еще лучше — своих посетителей, выхватывал пару сарделек из кипятка, ставил кружку пенистого пива, а затем стакан, на три четверти наполненный водкой. Вначале визиты к нему были не часты, потом каждый день, и бывали случаи, когда я напивался и мучился наутро всеми известными муками.

О чем я тогда думал? Думал, вот-вот что-то такое завтра случится, повернется как-нибудь по-хорошему и опять все пойдет, как надо.

Особенно невыносимыми были вечера после дежурства. Представь себе такой пейзаж: строгие сосны, обомшелые валуны, песчаный берег залива, крик чаек в бледненьком небе, чуть алая вода от заката как несмелый вызов общему серому тону — все угнетало.

Я не пытался объяснить причину тоски, совершенно незнакомой мне ранее, и только через много лет понял — она была первым звонком приближающейся беды. Но психологическое вскрытие тогда мне было совершенно чуждо, я шел в «Ручеек».

Начались упущения по службе, которая как-то вдруг стала тягостной, взыскания по восходящей, наконец, суд офицерской чести и увольнение. Может быть, пожалели семью, может, искренне желали мне стать твердо на ноги — выдали пособие, на которое можно было бы прожить скромно год, чтобы получить специальность или усовершенствоваться в той, которую имел. Но я был уязвлен, хотя не показывал виду и утешал жену:

— Анюта, гражданская жизнь имеет свои неоспоримые преимущества. Я — технарь, и не все ли равно, где крутить гайки? В цехе даже лучше, чем на аэродроме, где гайку иногда приходится приморозить к пальцу, а уж потом наживить на болт. Я уеду к родителям, устроюсь на завод, найду жилье — и вы приедете с Петькой. Там ты устроишься по специальности...

До отхода поезда оставалось три часа. Я вышел к заливу. Под ногами скрипел песок. Была белая ночь.

В белых ночах есть что-то неопределенное, размягчающее душу. Словно неоновый свет, подболтанный белым туманом, сочится отовсюду, скрадывая привычные краски, и окружающий мир кажется ненастоящим. И мысли приходят ненастоящие. Я даже вздрогнул, когда неподалеку раздался приглушенный и тоже как будто ненастоящий смех.

Смеялась девушка. Она сидела на валуне за полосой песка, среди сосен, за которыми виднелся яркий свет вечернего кафе. Девушка, видимо, заметила, что я вздрогнул, и смех повторился.

Если бывают встречи трагические, то такой для меня стала эта встреча.

— Вы что ищете? — пролился опять ее ненастоящий смех.

— Чего не потерял, — хохотнул я в ответ. — У меня три часа свободного времени.

— Если вы покушаетесь на их жизнь, то возьмите меня в заговорщики, вдвоем мы с ними расправимся живо.

— Может быть, мы их пристукнем в кафе бутылкой шампанского?

Она училась в Тимирязевке, а теперь тут в заливе собирала какой-то планктон, жила у дяди (не то дипломата, не то журналиста-международника), который предоставил в ее распоряжение дачу, а сам уехал в длительную командировку. После первого тоста перешли на ты.

Вика в меру болтала, мило смеялась и мало пила. Я же выпил одну за другой три стопки, стараясь подавить угрызения совести: не успел оторваться от семьи и пожалуйте — женщина. После, кажется, пятой рюмки появилась необыкновенная ясность ума, мысли отливались в словесные формулы, я сыпал афоризмами, был остроумен, весел и нравился себе. Досадно было только то, что приходилось покидать этот милый приют — кафе закрывалось.

Тут бы по трезвому размышлению взять да и разойтись, но надо же проводить женщину. Я попросил официанта завернуть бутылку коньяка, сунул ему трешку, и мы вышли к заливу. Она заметила, что я напрасно трачу много денег. Я ответил, что у меня ими набит полон карман, что деньги — это сор и вообще мелочи жизни и что существуют они именно для того, чтобы человек мог их тратить, иначе они ничем не будут отличаться от песка, который хрустит под ногами.

Она не нашлась, что ответить, и пожелала мне приятного путешествия.

— А как же коньяк?

— Пригодится в дороге, — ответила она.

Мне показалось крайне неприличным уносить бутылку.

— Нет, лучше я полью коньяком цветы.

— В таком случае, заходи, я дам стакан.

Минут через двадцать она заметила:

— Ты не опоздаешь?

Я посмотрел на часы:

— Уже опоздал.

— А как же билет?

— Что? Билет? Мне сейчас хорошо, зачем я сломя голову полечу на вокзал, где мне так хорошо уже не будет? Не из таких ли минут складывается быстротечное человеческое счастье?

Пробудился от внутреннего толчка с чувством, будто накануне убил человека. Голова болела, словно воткнули в нее вязальную спицу и ею там помешивали. Захотелось бежать без оглядки, все равно куда, только дальше. Не будь ее, я, наверное, так бы и сделал. Она стояла ко мне спиной и смотрела в окно на залив. Я, вероятно, скрипнул зубами, потому что она обернулась и несколько секунд смотрела на меня внимательно.

— Пойди и выкупайся в заливе, это освежит.

Я сделал попытку встать, она предупредительно вышла. На столе стояла бутылка с остатками коньяка. Выпил, и боль в голове утихла.

Купание в заливе вернуло бодрость.

Вернувшись, я застал Вику одетую в легкое непритязательное платье, изящно сидящее на ней, с приколотым цветком на груди, еще мокрым от росы.

— Я тебя оставила вчера потому, что ты мог наделать в дороге глупостей. Вот мусор, который так поносил, — и выложила на стол деньги.

Мне было как-то неловко взять их сразу, и они остались на столе.

— Если не возражаешь, я могу проводить тебя на вокзал и ты уедешь ближайшим поездом, — сказала она.

— Разумеется! — обрадовался я, предчувствуя скорый и благополучный конец истории, без упреков и стенаний, и от избытка нахлынувшей нежности вдруг добавил: — Вика, ты просто прелесть!

— Я это знаю, — рассмеялась она, чем еще более расположила к себе, — может, мы выпьем по чашечке кофе?

— Думаю, для нас уже открыли кафе.

— Давай на прощание прокатимся по заливу, — предложила она, когда проходили мимо пристани прогулочных катеров, — там можно и позавтракать.

Это маленькое путешествие было обставлено необходимым комфортом. Ресторанчик предлагал несколько столиков, меню содержало закуски, большой выбор десерта и вин, неназойливо, в меру, играла музыка. Мы устроились в уголке за столиком на двоих, не спеша завтракали и предавались радостному ощущению морского простора и свободы.

Маленькие пассажиры прилипли к бортам, отщипывали от булок кусочки и кидали, а чайки на лету подхватывали их.

Прошел самолет, я поднял голову — и кольнуло в сердце: моя «семерка». Я заключил это по темному пятнышку на фюзеляже у правой плоскости — это был щиток, прикрывающий правое колесо в убранном положении. Щиток когда-то поставил сам взамен помятого, и он немного отличался по цвету. Мне представился капитан Рублев со строгим лицом, стянутым шлемофоном и кислородной маской, приборная панель, подрагивание стрелок и техник Азат Айбулатов, провожающий и встречающий уже не мой теперь самолет...

— Ты куда? — спросила она.

— Принесу мороженого.

В буфете я выпил водки, а ей купил мороженого с орехами. «Что, собственно, случилось? — думал я несколько спустя, — люди даже и не заметили пролетевшего самолета, а если и заметили, то тут же и забыли, и уж во всяком случае не чувствуют себя несчастными. Пусть Азат Айбулатов отправляет самолет и заглядывает потом в небо, а я буду пользоваться свободой, раз все равно ничего изменить нельзя».

— О чем ты думаешь? — спросила Вика, поддевая ложечкой крошечные порции.

— О том, что у меня впереди уйма времени и, наверное, ничего не случится, если я поеду не сегодня, а завтра или через два-три дня, если ты не возражаешь.

Она не возражала.

Теперь, по прошествии многих лет, думается: на берегу того залива со мной произошло нечто большее, чем дорожное приключение, ибо никогда полностью мне так и не удалось преодолеть раздвоения чувства. Моей случайной спутнице наша встреча, наверное, тоже принесла мало счастья.

...Дома объяснил отцу свое положение без излишних, необязательных для него подробностей. Не откладывая, на другое утро пошел в отдел кадров завода, твердо решив начать строгую жизнь.

— Куда? — остановила в приемной секретарша. — Владимир Георгиевич заняты.

Пришлось ждать. Я не знаю, чем «были заняты» кадровик. От него никто за час, что я сидел в приемной, не вышел. Когда, потеряв терпение, я открыл дверь, то увидел большой стол, за ним большого человека, похожего на каменного истукана с острова Пасхи. Я представился, сказал, что хочу работать на заводе, и положил перед ним трудовую книжку. После долгого, молчаливого и как бы застывшего на единственной записи взгляда он спросил:

— Где столько бегал?

Во мне поднимался протест:

— Я не бегал, я служил.

— Вижу, как ты служил. В теплосиловой сантехником.

Показалось, что я ослышался. Он повторил.

Два диплома вселяли лучшие надежды на применение моих способностей, что я и высказал не слишком вежливо. Ха-ха! Сантехником, — думал я, оказавшись на улице, — оторвать бы тебя от кресла, старый чурбак, да самого сунуть в канализационный колодец с разводным ключом. Я возмущался — и возмущался зря. Главное было в том, чтобы попасть на завод, а там всегда представился бы случай перейти на работу по способностям и желанию. Так я думаю теперь, а тогда, как видишь, сзывал все кары на голову «истукана с острова Пасхи». Сокрушать его гневными остротами мне никто не мешал, но устраиваться все-таки надо было, и немедленно.

Родители мои самые заурядные люди в городе. Мать работает поварихой в заводской столовой, отец на железной дороге. Ходит он на станцию через гору ровно двадцать пять лет и точно знает, что дорога вмещает в себя четыре тысячи девятьсот шагов. Это девять восемьсот каждый день. За двадцать пять лет он не опоздал ни разу — это он себе ставит в заслугу, когда бывает навеселе по большим праздникам. В другое время он не пьет, как и его брат, дядя Ваня. Дядина жена, тетка Ульяна, большая мастерица топить бани, солить капусту и удивляться самым обыкновенным вещам, особенно не нравилась Анюте. Ульяна ни разу не выезжала из города и однажды спросила, горят ли свечи в вагонах по ночам, хотя почти каждый день ходила через железнодорожный переезд.

Никто из родни никуда не выезжал надолго, кроме меня, и я считался человеком, повидавшим свет.

Тут мне встретился однокурсник.

— Ты ведь, кажется, любил чертить, — вспомнил он, — иди к нам, у нас только что организовалось экспериментальное конструкторское бюро по механизации производства.

Это меня устраивало, конструктор все-таки кое-что. По такому случаю и пропустить было не грех.

Часа два мы просидели в ресторане, повспоминали старое. После расставания во мне обострились родственные чувства, и я пошел навестить дядю Ваню. Его дома не оказалось, зато тетка Ульяна меня встретила радушно.

— В отпуск? — уставила она добрые, детски наивные глаза. — Совсем, выходит, ишь ты какое дело. И лучше, да. Там, вверху-то, ненадежно, а на земле покрепче (она не разбирала разницы между летчиком и техником).

Я относился теперь к дальним гостям и, стало быть, редким, и меня по кодексу родственных приличий следовало угощать. Тетка достала из тайных недр подполья, из святая святых, бутылку, заткнутую резиновой пробкой и обвязанную сверху тряпочкой (повод для острот Анюте).

— Ты скажи-ка мне, — села она напротив и подперла щеку кулаком, — почему за самолетом белое тянется? Должно, в топке в это время кочергой мешают? Или вот тоже спутник — выстрелят его туда, ну, покувыркается он, а падать все равно надо — вдруг в голову угодит или на крышу свалится, пробьет ведь, нечистый дух!..

Я недооценил таланта тетки Ульяны — самогон оказался крепче, чем можно было предположить. Помню, как вышел от нее за ворота, помню, как земля становилась дыбом, а я стремился удержать,ее в прежнем положении, потом случился провал в памяти. Проснулся в вытрезвителе и долго не мог сообразить, где нахожусь, а когда понял, стало не по себе: докатился.

Капитан, начальник вытрезвителя, человек тихий и обходительный, побеседовал со мной, пожалел, что мое приобщение к гражданской жизни началось с освоения вверенного ему заведения, и отпустил с пожеланием никогда более там не встречаться. Я сказал, что исключения из правила не так уж редки и что один раз я мог попасть даже по закону вероятностей.

Я пошел в отдел кадров, куда по рекомендации моего однокурсника должен был позвонить начальник экспериментального бюро, и тогда меня должны были непременно принять конструктором. Но у меня в кармане не оказалось трудовой книжки. Подумалось, что она выпала как-нибудь у тетки Ульяны, пришлось завернуть прежде к ней. Дядя Ваня на сей раз оказался дома и искренне обрадовался моему появлению.

— Племяш пожаловал! Рассказывай, — радушно потряс он мою руку. Тетка Ульяна напустилась на него:

— Ты не суетись, видишь, парень не в себе, головешка небось трещит после вчерашнего. — И ко мне: — А я тебя оставить хотела, да где там, несговорчивый шибко — ушел. Иван, ты что сидишь пень-пнем, поправить человека надо, не зря говорится: не жалей битого-грабленого, жалей похмельного.

«Поправить» человека, страдающего похмельем, считалось в родне делом обязательным.

Опять из темных глубин подполья появилась бутылка с обвязанным горлышком. После этой бутылки я открыл в себе одну черту, приведшую меня впоследствии ко многим неожиданным случаям, а именно: после какой-то рюмки меня неудержимо тянуло на «подвиги». Я не принадлежал к числу тех, кто чуть живой может ехать в трамвае, встав в уголок, и быть незамеченным. «Подвиги» были самого разнообразного свойства. Так, например, однажды мне показалась очень остроумной мысль явиться ровно в полночь к приятелю, который жил в другом городе. Сел в поезд и проснулся в совершенно незнакомом месте и без копейки в кармане. Из приличных вещей на мне были только ботинки стоимостью в сорок рублей. Я их продал за пятерку, купил бутылку водки и билет до ближайшей станции, чтобы только попасть в вагон. Вначале боялся, что меня высадят, но случилось так, что уснул и проехал свою остановку. А когда все же вернулся и вышел на перрон, попал под проливной дождь, и пришлось шлепать в носках по лужам.

Но это случилось через несколько лет, когда я числился уже записным алкоголиком.

...Возвращаясь от дяди Вани, попал на поминки по случаю кончины Агафьи Матвеевны Масленкиной, обладающей многими доблестями, по словам провожающих, и мне незнакомой, что не мешало проникнуться к ней уважением. Проснулся я опять в вытрезвителе.

— Исключительно редкий случай, — заключил капитан, искренне удивляясь моему невезению.

— Хватит, Михаил, — сказал отец, — чирьем ты на моей шее сидишь, берись за ум.

Мать всю беду видела в том, что я плохо ем. «Закусывать надо крепче, — глядела с тревогой, — другие и больше пьют, да ничего им, а ты совсем не ешь, как тут не спьянеть», — и старалась подложить кусок получше.

Меня самого удивляли последствия моих поступков, но именно последствия, а не причина. Если бы кто-то сказал в то время, что я становлюсь пьяницей, я бы рассмеялся тому в лицо. Какой же я пьяница — хочу пью, хочу не пью. Вот поступлю на работу, и питью конец. И всегда-то мужики в простое время бражничали.

Когда началось пьянство? Когда перешло в болезнь? Я часто задавал себе этот вопрос впоследствии и не мог точно на него ответить.

Извини, я непоследователен — мысль петляет и делает скидки, как заяц перед лежкой, — это следствие моей болезни, и тут уж ничего не поделаешь. Я забуду, может быть, к вечеру подробности нашего разговора, но отлично буду помнить, что было в прошлом, до большого угара, о котором теперь не могу вспомнить без содрогания.

История человечества хранит бездну примеров самого гнусного содержания и самого низменного свойства, порожденных пьянством. Казалось бы, что проще? Учти примеры эти, слушайся добрых советов — и все. Но в том-то и закавыка — каждый желает поступать, исходя из собственного опыта, а когда наберет его, бывает уже поздно.

Прислушайся, сколько говорится умных речей, пишется трактатов и ученых опусов о том, что пить вредно. Так отчего же толку нет? Отчего люди не возьмут да и не бросят пить вдруг раз и навсегда, если так вредно? А потому, друг мой, что из пропагандистов трезвости мало кто сам верит в то, что говорит. То есть верит, конечно, в безусловный вред горького пьянства — тут нет защитников, — а в начало начал его, во вред первой рюмки — никто, даже поощряют. Кто осудил первую? И литературных примеров тут тьма. Возьми-ка, братец, Омара Хайяма: «Вино запрещено, но есть четыре «но»: где, кто, когда и в меру ль пьет вино...» То есть и тысячу лет назад, и раньше люди оставляли себе лазейку. Из этих четырех «но» такой пролом получается в теории трезвости, что идет туда человек и обратно уж не возвращается. Кроме иноземной мудрости у нас и своей хоть пруд пруди: «Пьян да умен — два угодья в нем». То есть выпил три стакана да выстоял — молодец и герой, упал на четвертом — дурак из дураков, забулдыга и сукин сын. Слишком уж тонка прослойка между молодцом и дураком и, главное, не там поставлена. Отодвинуть бы ее надо в самое начало, перед первой рюмкой поставить. Сколько бы толку вышло тогда без лишних речей и трактатов, без неистовых страстей и напрасных слез! А так — воду в ступе толочь. Трезвого удержит (так он и без того не пьет), а нашего брата — нет. Пропьет последнюю копейку, украдет, обманет друга, если бы мог продать свою жизнь, так и ее пропил бы. Да и пропивает в рассрочку, расплачиваясь здоровьем, да если бы только своим...

Говорят, любовь сильнее жизни, ибо ради любви часто человек жертвует жизнью. Алкогольная страсть убивает все, даже любовь. Трагедия моей любви, выражаясь высоким слогом, не была слишком долгой. Закончилась она в какие-нибудь два года после приезда в город. Я поступил в экспериментальное бюро конструктором, посидел на деталировке, потом на узлы перешел, даже выдал один несложный проектец. С этого времени могла бы начаться серьезная творческая жизнь, но кончилась не начинаясь.

Наше бюро соревновалось с соседним, ребята не на шутку рвались вперед, дрались за первое место, а я не испытывал желания оказаться впереди, их порывы мне не были близкими, — все свободное время проводил в иной компании. Приходил на работу иногда с тяжелейшего похмелья, день казался мучительно долгим, и все мысли сводились к одному: скорей бы за проходную да опохмелиться. Некоторое время мне все сходило с рук, однако затем стал получать вначале мягкие замечания, потом выговоры и предупреждения один строже другого. Прикрепили ко мне шефа для индивидуального воздействия. Это был безотказный работяга, способный конструктор одних со мной лет, но несравненно ниже по развитию, что я и не замедлил подчеркнуть. Задал ему вопрос по ходу дела из гидродинамики, он не мог точно ответить. Тогда я прочел часовую лекцию. Дело было в перерыв, и половина бюро оказалась слушателями. Мой шеф был посрамлен, а в мой адрес кто-то отвесил: «Какая голова дураку досталась». После этого надо было или бросить пить, или уйти. Ушел в отдел снабжения, поработал в технической информации, учителем военного дела в ПТУ — где месяц, где два, а где только до первой получки.

Анюта вначале взывала к совести, пыталась оторвать от «друзей»; поняв тщету усилий, бросила и замкнулась в себе, но только до тех пор, пока я мог обходиться своими деньгами. Когда же запустил руку в ее карман, начались скандалы. Чтобы избежать их, я уходил утром, возвращался поздно и сразу ложился, если недобирал той порции, после которой тянуло на подвиги или к философским обобщениям. Тогда усаживал на колени Петьку и заводил с ним разговор: «Скажи, Петруша, хороший у тебя папа? Хороший. А мать говорит — плохой. А почему? Хочет тебе другого отца завести. Тебе надо другого? Тебе не надо, а она молчит, значит, ей надо, потому что молчание, Петька, знак согласия». Подобные рассуждения обычно кончались тем, что Анюта брала сына и уходила с ним из дому.

Мне стало казаться, что у Анюты и в самом деле есть на стороне мужчина, встречи с которым она тщательно скрывает от меня, прибегая к различным уловкам и сатанинской хитрости.

Вначале я гнал эту вздорную и недостойную мысль, но она все чаще преследовала, стала неотступной и навязчивой.

Анюта работала в отделе технолога. В то время завод переходил на новую модель машины и отделы спешили выдать техническую документацию. Ей приходилось задерживаться, а иногда прихватывать выходной. Мне объяснения о задержках казались пустой отговоркой, чтобы скрыть истинную причину отлучки.

В это время можно было еще поправить дело, сохранить семью, но тут я сделал то, после чего нормальные отношения между нами стали невозможными. Я продал ее кофту из какой-то редкой шерсти — мой подарок ей в годовщину свадьбы. «Теперь не будет ходить в ней на свидания, — думал я, ослепленный ревностью, — смеются там надо мной».

После этого случая Анюта унесла к подруге те немногие вещи, которые можно было унести и которые что-то стоили. С этого момента началось мое безудержное падение, хотя и пытался еще ухватиться и задержать его, но слишком большое было набрано ускорение.

Помню, меня выгнали из пожарки — последнего прибежища — за прогул после получки. Началась беспорядочная жизнь. Я редко показывался дома, выбирая для этого время, когда жена находилась на работе.

А теперь представь мое новое окружение. Тут были все бывшие. Бывший экономист, бывший учитель, бывший поэт и все в том же роде. И еще представь полуподвал, где в самом живописном беспорядке и в самом непринужденном положении все эти бывшие просыпаются среди обшарпанной мебели, пустых бутылок и объедков, окурков на заплеванном полу и воздуха, от которого свежему человеку тут же обнесет голову. Стон, рык, стенания.

Эти рожи мне невыносимо противны, но без них уже не могу, от них зависим — пью с ними и должен по тем понятиям чести вносить свою долю в это общество. Тут я был мало удачлив. Прошел все заводы, фабрики, мастерские, артели, меня там знают и нигде не берут, считая (и совершенно обоснованно), что я удержусь только до первой получки. Остается случайный заработок: погрузить, снять с машины мебель, занести в квартиру, зайти в магазин с черного хода, пользуясь правом грузчика, достать желаемое покупателю без очереди и — получить три или пять рублей. Но все это очень неопределенно, будет или нет, а если будет, то когда? Внутри же горит, требует плеснуть в пекло немедленно, чтобы встать, чтобы появилась хоть какая-то мысль.

День, как назло, сер, сверху сыплется мразь, под ногами хлипко. Удручающая тоска, одно желание: «плеснуть на каменку» — и одна мысль: где достать? Господи, неужели ты не видишь муки мученические? Если пугают верующих адом и если он есть, то теперь-то что со мной? Неужели же бывает хуже? Люди умирают иногда мгновенно, иногда осмысленно, с сознанием, — значит, не мучаются. Что же со мной-то теперь? Это ведь хуже смерти.

По канаве течет мутный поток, обтекает бутылку. Останавливаюсь на мгновение, оглядываюсь воровато, достаю бутылку, прямо с водой сую в карман и иду. Стыдно, я еще не опускался до собирания бутылок. О, черт, даже пот выступил. Хорошо, что вокруг никого. Больше так низко падать не буду, только сегодня. Надо же выйти из кризиса, иначе сойдешь с ума. Вон что-то тускло поблескивает... ага, опять бутылка! Еще бы одну — и кружка пива. Нет, пора завязывать, так нельзя. Вот бы увидела Анюта, или вдруг кто-то бы приехал из полка, к примеру, мой командир капитан Рублев. Здравствуйте! Что с вами?.. Нет, все что хотите, только не это. Неужели я так пал? Впрочем, уже сказал, что не буду. Вот только кружку пива... Конечно, придется нелегко, но я преодолею, хватит силы воли. К черту бывших поэтов, учителей и экономистов. Я сам себе учитель и кое-что еще значу, сбрасывать со счета меня нельзя...

В пивном зале подаю нагретую в кулаке мелочь. Буфетчица явно недоливает до положенной отметки, и пес с ней — пусть захлебнется глотком принадлежащего мне пива. Отхожу в сторонку, пиво плещется — рука дрожит. Не сдувая пены, делаю два судорожных глотка, потом еще два и чувствую, как чудотворным бальзамом оно прошло будто по ошпаренной поверхности, утишая боль. Закрываю глаза, стараюсь не пропустить секунды блаженства, ради которых претерпел столько мук. Не спешу, знаю, оно продлится недолго, и стараюсь растянуть.

Ну вот, теперь, по крайней мере, могу соображать, что к чему. Иду к горсправке, там можно посмотреть, куда требуются рабочие. Возьму завербуюсь в Сибирь на стройку — и конец беспутству. Сибирь, Север почему-то всегда привлекали меня своей романтической стороной еще в детстве, и в минуты крайностей мне начинало казаться бегство в те края искуплением, способным покрыть мои грехи.

В горсправке получил всю информацию о стройках, жаждущих моих мускулистых рук. Худосочием я никогда не отличался и, если помнишь, в дни юности двухпудовой гирей забавлялся, как мячиком. Из всех мест я выбрал район вечной мерзлоты — чем суровей, тем лучше, — Север живо вышибет дурь.

Решение принято, а это главное. Теперь только добыть бы денег и угостить на прощание моих ненаглядных собутыльников, да и себе устранить девиацию, то есть ввести поправку в показания компаса, чтобы не уклониться от курса. Дома у меня кое-что еще есть, не потащу же с собой на кулички. Да к тому же потом у меня будут деньги и обзаведусь необходимым, иначе зачем ехать?

Отправился домой с твердым намерением начать новую жизнь. Анюта достаточно умна, чтобы понять и оценить мой шаг. У меня хватит решимости выйти из крутого пике боевым разворотом и занять господствующую высоту. И тогда жизнь у нас с ней впереди без сучка и задоринки, а над нами — ни облачка.

В это время дома никого не бывало — она в своем отделе корпела над технологией какого-то грейдера, а Петька находился в садике. Я намеревался продать костюм, который надевал раз пять и который в связи с предстоящей поездкой потерял для меня всякое значение. В самом деле, зачем напрасно вводить в искушение моль во время моего отсутствия?

Открыл шкаф, костюма там не оказалось, впрочем, не оказалось еще двух-трех моих вещей, имеющих какую-то ценность. Спрятала? Ну, погоди же! Во мне закипел гнев. Тем хуже для тебя, — думал я, сильно мучимый желанием выпить. Значит, так ты со мной поступаешь. Ладно. Но ты ошибаешься, голуба, если считаешь, что мне можно безнаказанно наступать на хвост. И тут меня осенила мысль, от которой вначале вздрогнул. Потом подошел к столу, открыл шкатулку, взял из нее желтый кружочек и быстро вышел, уже искусственно подогревая в себе гнев, чтобы не дать пикнуть совести и не повернуть обратно.

Через пару часов мы с бывшим поэтом сидели в небольшом ресторанчике на берегу реки. Поэт горячо одобрял мое решение поехать на стройку. После второй стопки руки его перестали трястись, в глазах появился признак жизни, он с чувством продекламировал:

Любовь есть сон, а сон — одно мгновенье,

И рано ль, поздно ль пробуждение,

А должен наконец проснуться человек...

— Хорошие стихи: должен проснуться человек. Верно! — похвалил я, проникаясь к нему под действием нахлынувшей вдруг теплой волны дружеским чувством.

— Не мои, нет, — движением руки он словно бы отринул стихи от себя, — продукт гения!

— Все равно хороши. Давай еще по одной, а?

— Идет! А у меня, Миша, тоже есть кое-что, только ходу не дают. А почему зажимают? Издай мои стихи, так все наши поэты сразу мне по плечо окажутся, да-а! А тебя люблю, ты едешь писать историю делом. Слушай, давай вместе, а?

— Конечно! С таким как ты — милое дело, и вообще вдвоем всегда лучше, чем одному.

Мы обнялись и выпили на брудершафт. Еще через полчаса поэт, не в силах преодолеть приступ красноречия, восклицал:

— А ты — дрянь! Пропить у жены золотую медаль — это, прости, скотство... Все, что хочешь, но святыню...

Мои кулаки сжались.

— Милая девочка зубрила ночами: через любую точку плоскости проходит один, и только один перпендикуляр к данной прямой. Ха-ха-ха-ха!

Ресторанная прислуга пришла в движение. Маленький дебош грозил перерасти в большой скандал. Я уже был достаточно опытен по этой части и знал, что надо немедленно убираться. Бросил деньги на стол, улыбнулся, как мог, официантке:

— Извините, вышло недоразумение.

Поднял за ворот поэта и выволок на свежий воздух. Там я отбил ему охоту к критическому разбору моих семейных отношений, и он покорно побрел за мной. Уличная прохлада благотворно повлияла на него.

— За что ты меня так, а? — он подвигал рукою челюсть, — ведь это я — дрянь, — и заплакал: — Эх, Миша, я — настоящая дрянь и дерьмо. Думаешь, издадут мой сборник? Знаю, что нет, а признаться горько...

Мы помирились, наскребли еще на пару бутылок и отправились восвояси.

Все оказались «дома» и в том состоянии, когда до полного счастья не хватало чуть-чуть, поэтому наше появление с парой «пузырей» было встречено с восторгом.

Мне хотелось угостить этих людей. Они и сами не скупились и умели поставить ребром последнюю копейку, лишь бы она завелась в кармане. Они меня научили ни во что ставить деньги, если они не представляли собой эквивалент выпивки. Вообще, под хмелем я был страшным транжирой. Отчего?

Война захватила мое детство. В любой день и час я мог ответить утвердительно на вопрос: «Хочешь ли есть?» Тогда мы мечтали о хлебе как о высшем возможном благе. По всем канонам, если я не умер от голода, из меня должен был выйти бережливый и вполне порядочный с житейской точки зрения человек, но у пьющего свое мерило ценностей.

— Он едет завтра на Север, — сообщил обо мне поэт. Мое решение было воспринято самым доброжелательным образом.

Меня поздравили от души. Все приободрились, словно мое решение как-то влияло и на их жизни.

— Им, букварям, доказываю, что хозрасчет на данном этапе производства — абсурд, — возобновил свой разговор экономист, и учитель кивал ему головой, думая о чем-то своем.

Верилось в математические способности экономиста, В будущую книгу поэта, в диссертацию учителя и в себя. Завтра утром кое-какие формальности, скорый поезд — и прощай, прошлое.

Никуда я не уехал. Беспрерывное пьянство, жилище, не содержащее чистого воздуха, и, главное, бездеятельность начали перемалывать мое «чугунолитейное» здоровье. Минуты просветления случались все реже и реже.

Это мое бродяжничество, эта жалкая вольница были, разумеется, постыдны, но тогда я так не думал. Во-первых, потому, что все еще пьянство считал делом временным, только на сегодня, в крайнем случае на завтра, но эти сегодня-завтра складывались в долгие недели и месяцы; во-вторых, отвык постепенно от работы и, что хуже всего, безделье начинало нравиться.

Я опускался все ниже и ниже и перестал реагировать на мнение окружающих. Когда какая-нибудь, как казалось мне, благоразумная посредственность кидала вслед обидные слова, я думал: лучше захлебнуться водкой, чем морить окружающих скукой, какую распространяла эта посредственность, боящаяся более всего промочить ноги и застудить горло. Мне казалось, чрезмерное благоразумие всегда держало таких людей в обозе, и они не способны кинуться первыми в бой, рваться в штыковую атаку.

Окружение было нисколько не лучше меня. Все пьют, — думал я, видя перед собой только пьющих. Со временем я столько накуролесил, что угрызения совести и стыд не дали бы житья, если бы я не гасил их очередной попойкой.

Больничные койки, врачи-наркологи на время вырывали из беспросветного пьянства, вносили вспышку во тьму — я становился как бы нормальным человеком, а потом начиналось все сначала, усугубляя положение. Я шел, как и подобные мне, по нисходящей спирали, опускаясь с каждым витком ее все ниже и ниже, пока не оказался на самом дне.

Вот тут, на самой последней черте, когда некуда больше падать, пьющий вдруг осознает, что он такое есть, и положение ему кажется таким страшным, таким непоправимо трагическим и так парализует, что он теряет всякую надежду когда-нибудь подняться, выбраться из воронки и впадает — по крайней мере так было со мной — в паническое состояние. Это не паника здорового человека, который при всем смятении чувств все-таки пытается найти выход, — это тупой страх падающего в пропасть.

Сильный преодолевает трудности, для пьющего, лишенного силы воли, такой ход невозможен, и он озлобляется на окружающих, словно бы они виноваты в его несчастье — его друзья, родственники, прохожие; обижается на все человечество, вообще на жизнь. Обидчивая озлобленность иногда переходит в гнев, вспышки черной ярости, резко обостряет больное воображение, затмевает сознание.

Бедная мама столько выстрадала, наблюдая мое падение и не уставая находить причины для его оправдания. Она чувствовала мое бедственное состояние, понимала боль и муки, которыми мучился я. Сокрушалась по-прежнему, что я плохо ел, и выставляла припасенный втайне от отца стаканчик, чтобы я не лег на пустой желудок. Я привык к стаканчику и приспособился лукавить — мешал ложкой в тарелке, не приступая к еде, пока, скорбно качая головой, она не ставила допинг, без которого я уже не мог обойтись.

Однажды стаканчика у нее не оказалось. Я вернулся в том состоянии, когда алкоголь переставал действовать. Надвигалась бредовая кошмарная ночь, бесконечности которой до жути боялся. Я не брал в расчет никаких доводов и стал требовать.

— И хватит бы, Миша, пора одуматься, — робко возразила она, — и на человека-то не похож стал, ишь до чего довел себя.

Учить меня? Поздно, родимая!

— Давай! — я стукнул по столешнице кулаком так, что из тарелки выплеснулся суп на скатерть. Копившаяся целый день злость, как догоревший до взрывчатки бикфордов шнур, закончилась взрывом ярости. Наступило удушье. Не помня себя, стащил скатерть со стола, опрокинул стол и принялся крушить все, что попадало на пути. Приступ буйства продолжался с минуту, после чего я рухнул на пол и более ничего не помню.

Что помогло опуститься так скоро, спиться в несколько лет? Безответственность ничем не наказуемая, в моем понимании. Меня нельзя было уволить с работы, потому что я не работал, нельзя оскорбить, потому что не было таких оскорблений, которые бы могли серьезно задеть меня, и главное — доступность спиртного и безволие — я не мог устоять перед этой доступностью. На пустую бутылку я покупал полбулки хлеба, и его мне хватало на два дня. Все остальное внимание направлялось на то, как бы выпить. И находил. То подвертывались собутыльники, то вдруг встречался старый знакомый, у которого уже занимал и делал вид, что только и думал о том, как вернуть долг, но вот как раз теперь нечем, и просил еще, чтоб уж вернуть все сразу. Как ни странно, старый приятель раскошеливался. Весь расчет тут основан на нелогичности, на том, как никогда бы не поступил человек непьющий. Несколько спустя, приятель поймет, что плакали его денежки, да будет поздно. Иногда подвертывалась случайная, не требующая большого напряжения работа.

На меня все махнули рукой, и только мама, способная заблуждаться, как заблуждаются только матери, видела еще во мне человеческие признаки. Но и она постепенно разуверилась во мне. В тот вечер она смертельно перепугалась, полагая, что ее несчастному Мишке пришел неминуемый конец. Со мной же случился приступ обыкновенной белой горячки, с чем и попал в психиатричку.

Врачам наш брат не верит: давай, мол, заливай, ты за это деньги получаешь. Мне пришлось убедиться, что не все работают только за деньги, есть и за идею.

Именно такой служитель идее попался мне. Это был здоровенный добродушный мужик малоинтеллигентного вида. У нас получилось даже нечто похожее на дружбу, насколько возможно, конечно, в подобной обстановке. А поводом послужила его близорукость — он обознался, предположив во мне товарища детства. Мы с его товарищем случайно оказались однофамильцами и тезками.

— Мишка, что с тобой произошло? — спросил он на другой день, когда я вошел в память.

Ошибка выяснилась, но, так или иначе, знакомство состоялось, и мы перешли на ты.

— Ты видишь, что это такое? — подсел он к моей кровати.

— Кардиограмма, — ответил я.

— Нет, это удушливый крик твоего сердца. А это? — и протянул результаты анализов. — С кровью — дрянь дело. А почки? А селезенка? Вообще, с внутренним своим заведением ты распорядился, как поджигатель.

Он прописывал какую-то пакость глотать, что-то вводил в мышцы, отчего в организме происходила встряска. Я ругал, как мог, «товарища детства», но постепенно стал оживать, возвращаться в нормальное состояние, хотя временами испытывал накаты страшной тоски. Алкоголь за годы пьянства проник в каждый закоулок тела, в каждую его клетку, вошел в кровь, в обмен веществ. Организм сопротивлялся лечению и требовал своего. Получив, на время успокоился бы, но единственный путь к спасению — не пить, другого пока никто не придумал.

Когда входил эскулап, я отворачивался, а он добродушно спрашивал, словно не замечал моего нежелания видеть его.

— Тоска? — и сам же отвечал: — Тоска. Убежать бы куда-нибудь и скрыться от людей, так? А еще усталость, томление тела и духа и желание стряхнуть их. Ничего, пройдет, и снова будешь человеком.

— А зачем? — не выдерживал я, — чтобы жить в доброй памяти потомков?

— Став пропойным, что ты приобрел, кроме потрясений, разрушений в теле да белой горячки? А потерял: семью, друзей, работу, способность логически поступать и мыслить. Что ты прочел за время пьянства? Какую премьеру посмотрел? Какой художник потряс тебя?

— А зачем мне забивать голову химерами сумасшедших со знаком плюс?

— Ничего ты не приобрел, а забыл даже то, что и знал.

— Откуда это тебе известно, доктор?

— Скажи, что может произойти с самолетом, когда он идет на закритических углах? Ты ведь, кажется, авиатор?

— Ну и пусть идет, — буркнул я.

— Может свалиться в штопор от неосторожного движения рулями. А ты ведь давно штопоришь. Пора выходить, Миша, может не хватить высоты.

Этот лукавый доктор был не так прост, каким казался, — подбирал ко мне отмычку и, узнав, что я служил в авиации, просмотрел кучу специальной литературы, пытаясь пробудить во мне злость против меня самого и, надо сказать, преуспел. Он раскопал то, что казалось навсегда погребенным. В изветшавшей памяти мало-помалу стали всплывать символы, положения, обрывки формул из механики, физики, аэродинамики. Все это напоминало свалку, где части целого валялись в беспорядке. Я извлекал их, сортировал и раскладывал по кучкам. И маховик памяти сдвинулся с мертвой точки, раскручивался, хотя и медленно, но все-таки набивал обороты. Погоди, очкарик, хотя я и не знаю формулы инсулина, которым ты меня пичкаешь, но в авиационной теории ты младенец!

Доктор под разными предлогами держал меня, и я вышел за стены лечебницы только через полтора месяца. За все эти сорок пять дней я не выпил ни капли, и это был самый длинный трезвый период за десять лет. Решил не брать больше хмельного в рот. Доктор дал на прощание номер телефона на случай, если явится вдруг необходимость ему позвонить.

Оглядываясь назад и видя, из какой ямы меня вытащил этот мужиковатый чудотворец, я испугался. Страх же родил желание не прикасаться больше к спиртному. Но не пить в городе, где каждая бездомная собака знакома со мною лично по моим ночевкам в канавах и под лестницами, нечего было и думать. Встречусь с собутыльниками и не выдержу. Поэтому, прибавив к доброму напутствию все, что могла дать мне моя бедная мама от своих сбережений, я в тот же вечер сел в вагон поезда.

Я по-прежнему считал, что только суровые испытания могут выбить дурь, если вообще я на Севере выдержу. А не выдержу, так один конец — хуже, чем было со мной, быть не может.

А теперь представь себе длинную зиму, длинную ночь, северное сияние, несколько приземистых домов и веревки от них к столовой, чтобы не сбиться с пути во время пурги. Народ — смесь языков и наречий: со средней полосы, с нижней Волги, из Казахстана, орочи из Хабаровского края и даже один цыган, — приехавшие, чтобы осесть здесь или только до окончания стройки, заработать; кто-то до открытия навигации, чтобы затем уйти «на рыбу», просто любопытные — посмотреть белый свет, и любители приключений, которым до полного счастья всегда не хватает остроты ощущений и без которых не обходится ни одно великое дело.

Бригада монтажников, куда я попал, работала аккордно, стараясь поспеть к сроку, пренебрегая выходными. Первые мои дни там были ужасны. Через два-три часа работы мои одрябшие мышцы начинали болеть. Но в бригаде, где все подчинены одному ритму, не сядешь, когда тебе вздумается. С трудом я дотягивал до перерыва, съедал обед, валился в угол бытовки за печкой, втягивал голову в полушубок и засыпал. Отдыха хватало на пару часов, а потом начиналось мучение. Бригадир Рустам, коренастый татарин, крепкий, как кедровый стланик, и красивый, как аллах, вонзал раскосые глаза: «Шайтан, нада немношка скарей». Я шевелился «немношка скарей». После работы тело словно нарывало. Я съедал ужин, не разбирая, что подавали, добирался до кровати и засыпал, порой не успев раздеться.

Однако потом пошло лучше, и через месяц втянулся настолько, что Рустам к шайтану прибавил: «Ничива, пайдет», а еще через месяц: «Мишка, будешь Чишма гулять, гости хади».

В бригаде не пили. За все время Рустам приносил раза три или четыре спирт и, сам разлив каждому, подвигал стакан. В первый раз я покачал головой. Он посмотрел на меня внимательно, должно быть, понял причину отказа и убрал стакан. Если бы настаивали, не выдержал. Но меня без лишних слов оставили в покое. Это был крепкий, здоровый народ, и пить мне в их окружении не хотелось, если не считать двух или трех раз, когда, как говорят, накатывало. Но такие минуты прошли без последствий, и я благодарил судьбу за то, что кинула она меня к этим работящим парням.

Я огрубел, окреп, мне было тридцать три года, и жизнь снова оборачивалась ко мне светлой стороной. Я пробыл там восемь месяцев и не пил. Если прибавить дни лечения, выходило двести восемьдесят три дня — и ни маковой росинки. Как только что обращенный в новую веру, я стал яростным противником пьянства и распланировал тщательно свою дальнейшую жизнь. В ней не было места заблуждениям. Перво-наперво, работа, все равно какая. Север убедил: нет ни плохих, ни хороших профессий, есть работники, выполняющие обязанности хорошо или плохо. Престижность — всего лишь мода в сфере человеческой деятельности. Бездушный сантехник также никому не нужен, как и дрянной композитор.

Второе — поступить заочно на экономический факультет, то есть к моим двум дипломам поставить серьезную подпорку. И третье — самое главное — найти Анюту с Петькой. Все эти годы я не знал, где они. Мои мечты были хорошо подкреплены материально. В левом кармане пиджака лежали восемь тысяч, завернутые в целлофан и перетянутые изоляционной лентой. Вернусь домой и оденусь с иголочки. Тысячу сразу дам матери, затем поеду к теще и спрошу об Анюте и Петьке. Я подкачу таким франтом, что теща, конечно же, не скроет и скажет правду. Если Анюта вышла замуж, остальные деньги, тысяч пять или шесть, вышлю от имени ее родных, чтобы не вышло скандала. Она все поймет и, может, простит в душе. А для Петьки пусть я останусь погибшим в дорожной катастрофе, как, вероятно, она ответила сыну на вставший перед ним когда-то вопрос. И пусть Петька говорит своим друзьям в классе, что если бы не несчастный случай, то его отец-авиатор теперь был бы большим человеком. Так я убеждал себя, но где-то в закоулке души, под темной лесенкой притаилась и приглушенно дышала надежда, что я их найду вдвоем, и все устроится самым благоприятным образом...

Было начало мая. Снег отмяк. Чуялось дыхание северной весны. В небольшом аэропорту я ждал самолет, который доставил бы меня в Иркутск, а потом на поезде — одно удовольствие. Я сидел, подогреваемый светлыми надеждами. В дверь портового ресторана «Северное сияние» входили и выходили пассажиры. Между ними промелькнуло несколько лиц, знакомых по стройке.

Сколько денег спустят, пока доберутся, — думал я, жалел людей и их деньги, доставшиеся так нелегко. Впрочем, им теперь хорошо, и каждый волен поступать, как хочет. Что касается меня, то я лучше умру от жажды, чем решусь выпить глоток пива. Нет-нет, мне даже думать нельзя об этом. Время ожидания истекло, вот-вот должны были объявить посадку.

На скамейку ко мне подсел парень и попросил закурить. Я достал пачку «Шипки» и спички. С другой стороны подошел, видимо, его друг и улыбнулся: «Позвольте и мне сигаретку». — «Угощайтесь...» И тут первый схватил мою правую руку в запястье, второй сделал то же самое с левой, и я оказался как бы распятый на скамье. Сзади сбоку мелькнула рука третьего и, прежде чем я успел сообразить, что к чему, перед глазами промелькнул целлофановый сверток. Я рванулся в бешенстве, но стряхнуть грабителей не мог. Тогда рывком назад опрокинул скамью. Они кинулись в разные стороны. Меня занимал третий, он как раз уходил за угол аэровокзала. Я бросился преследовать. За вокзалом удалось увидеть, как грабитель уходил к стоящим в некотором отдалении домам. Расстояние между нами сокращалось, я его настигал. От первого дома он наискосок срезал ко второму и скрылся в крайнем подъезде. Я прыгал по лестничным маршам через четыре ступени, добежал до последнего этажа, но никого не обнаружил. Люк на чердак оказался на замке, следовательно, туда проникнуть было нельзя. Тогда я принялся стучать в двери. Но все, кто ни открывал, удивленно пожимали плечами и не понимали, чего я хотел. Потом я кинулся к дежурному по вокзалу. Он сделал какие-то распоряжения, попросил написать заявление и подождать. Через два часа сообщил, что никого подозрительного в том доме, на который я указал, не обнаружено.

Я ощутил вдруг слабость и почувствовал смертельную усталость. Вывернул карманы, денег оказалось девятнадцать рублей и семьдесят три копейки. Зашел в буфет, попросил налить сто пятьдесят водки. Я не почувствовал ее вкуса, помню только стук зубов о стакан.

Наутро, проснувшись в отделении милиции, узнал, что надебоширил в вокзале. Рассказал о себе все, как есть, не смягчая и не усиливая, и попросил позвонить по номеру, который дал мне на всякий случай доктор.

...И опять все покатилось по наезженной колее. От Севера остались лишь воспоминания, обмороженные уши да пальцы.

До этого я считал: ниже той отметки, где находился, пасть нельзя, однако следующие три года убедили — можно. Пока я ездил, не стало мамы, моей единственной заступницы. Отец сказал прямо: «Это ты укоротил ей жизнь». Ни увещевания, ни лечебницы — ничто уже не останавливало меня. Порой казалось — умираю, но умираю не как все, а медленно, в затяжной агонии. И тогда пришла мысль ускорить ее. Я бросился в воду с мостков купальни, предварительно положив в карманы по булыжнику. Меня вытащили и откачали. Через неделю кинулся на рельсы, и меня успели выдернуть из-под колес. Даже этого не могу, — стал сам себе противен и совершенно поник от полного безволия. Бродил по городу как грязная тень. Дети меня пугались, а взрослые считали сумасшедшим.

Но я не был им. Иногда по ночам наступали минуты прозрения, пронзительной ясности, и тогда спрашивал себя: «Зачем явился на белый свет? Для какой надобности?» Вокруг меня люди что-то строят, открывают, добывают, пашут, воспитывают, борются, в том числе и за меня. Значит, все это им надо. И я им нужен, но нужен не такой, как теперь, а другой, способный к чему-то. И люди негодуют, что я им мешаю. Не просто существую бесполезно — уж черт бы меня дери, — а мешаю. Стало быть, я вреден, враг здоровому, светлому и хорошему. Но они не хотят видеть во мне врага, тащат за собой, а я упираюсь, мешаю им идти. Они упрямо гнут свое, стараясь ради добра, и только я один хочу себе зла. Значит, я враг сам себе.

Придя к этой мысли, я отнюдь не бросил пить, но стал глядеть на себя глазами постороннего и не оправдывал.

Обычная отговорка пьющего: пью на свои — чистейшая ложь, ибо сам он со всем «своим» завязан в узел сложных отношений и подобен звену в цепи. Если ржавчина разъедает звено — разрывается цепь. Я тоже, как звено, выпал из цепи человеческих отношений, чувствовал постоянно апатию, вялость, болезненное состояние, если только не удавалось выпить. Даже после небольшой дозы наступало состояние тупой отрешенности. Потеряв все, я более теперь ни о чем не жалел.

И тут со мной произошло нечто такое, что я не уверен до сих пор — случилось ли оно в самом деле или было галлюцинацией. Я шел, сильно покачиваясь, хватив тройного одеколона, и вдруг в толпе встретился глазами с Анютой. Рядом с ней шел Петька. Она подалась вперед, заслоняя его собой от меня, но этого ей не удалось в полной мере — Петька был выше ее ростом. Я понял этот ее порыв и сделал вид, что не узнал. Несколько спустя, оглянулся, но уже не различал их в толпе. Вероятно, до Анюты донеслись слухи о моей северной одиссее, но знала она ее без печального конца и, возможно, решила посмотреть, что я теперь из себя представляю.

Снова меня подобрали люди, и снова, в который раз, я попал к «товарищу детства». И снова он стал вытаскивать меня из ямы. Я не сопротивлялся и не помогал — во мне почти все сознательное отключилось, и в этом смысле я не был полностью живым человеком. Медицинский факир сделал все, что мог, и передал меня с рук на руки в лечебно-трудовой профилакторий.

Я не пью пять лет. Современная медицина, дружеское участие людей и работа сделали свое. Вначале я сколачивал ящики, потом рубил на прессе шайбы из стальной полосы, потом приняли на завод, и работаю теперь на расточном станке. Недавно получил благодарность, а для человека в моем положении это немало. Постепенно ощущение пустоты рассеивалось. Угнетало свободное время. Его было так много, что не знал, куда девать. Два выходных дня казались бесконечными. Мало-помалу научился ходить в кино и не пропускаю новых фильмов, смотрю премьеры в театре, сижу в библиотеке.

Самый частый вопрос, который задают те, кто меня знал раньше: «А не хочется пить?» Говорю откровенно: «Иногда хочется, и очень сильно».

Тогда из дома я иду на перекресток, где с одной стороны сдают пустую посуду, а с другой — торгуют спиртным. Там всегда маячат двое-трое «бывших».

Стою минут десять и возвращаюсь домой.

Юрий Зыков

БОЛЕРО

Уже оставлено ситро

И пироги доели.

Взмах дирижера — «Болеро» —

Не чье-нибудь, Равеля.

Рукоплескал концертный зал,

А в нем моя бригада.

Дружок поерзал и сказал:

«Красиво, это ж надо!»

Потом меж сосен и берез

Возвышенно и ново

Электропоезд всех нас вез

Из центра областного.

Смотрели мы во все глаза

На край наш каменистый,

На разноцветные леса

В рябиновом монисто.

Хотелось кланяться горам,

И было жаль немного,

Что разойдемся по домам,

Что кончилась дорога,

Что малый срок на отдых дай,

Что песню не допели,

Что завтра жать

квартальный план

Ему не до Равеля.

Бронислав Самойлов

УСМЕШКА

Если ложь к себе заманит,

Закружится голова —

Тут как тут усмешка встанет,

Неприметная сперва.

И порою

С той усмешки —

Лучше б вдоль спины бичом!

Девка щелкает орешки,

Усмехается —

О чем?

Или в праздничном застолье

Мужичонка —

Сам не свой —

Запоет и глянет болью,

Болью все еще живой.

То ли вы ему не любы,

То ли горе велико?

Усмехнется,

Вытрет губы,

И пошлет... недалеко.

Виктор Баранов

МАЛЕВКА

Заколочены окон глазницы,

В лопухах и бурьяне сады,

Во дворах ни коровы, ни птицы,

Только плесень густой лебеды.

Было время — Малевка гудела

На лугах, на полях и токах,

Залихватски плясала и пела

После солнышка — в полный размах.

У плотины спасительной лодкой,

Благодатью, надеждой села,

В лихолетье — кормилицей кроткой

Чудо-мельница раньше была.

А теперь здесь пустырь и суглинок...

Но не это меня привело.

За оградой, под сенью лозинок,

Спит ушедшее наше село.

Но и там, на пустынном отшибе,

Не нашел я того, что искал:

Даты с именем светлым на глыбе,

Что для мамы отец высекал.

Эх, отец! Привечает добротно,

Для него я плохая родня.

Он горюет со мной неохотно,

Будто путает с кем-то меня.

Лариса Надымова

ГЛАЗА-ХРИЗОЛИТЫ

Сказ

Не больно-то я мастерица сказки-то сказывать. Они ведь, как вышивание доброй работы, узорочьем всяким должны пленить или, что терема расписные, — маковками да вырезными коньками тронуть. Это я, конечно, о сокровенных словах намекаю, о золотом семени, что внутри каждого хранилось бы. Да уж ладно. Как сумею.

Давным-давно в нашем краю, где текли светлые речки, будто песни, а притоки, что припевочки, в краю, где каждое дерево не листвой, а сказкой-пословицей шумело, средь белоствольных берез селение было. Радостное, чистое. Жители его, бывало, все в белых рубахах ходили. От старого до малого. Дружно жили люди. Кучно, как деревья в лесу.

Пришла как-то в это селение на житье старуха хромая, с медным обручем на голове. Да нелюдимая такая! Ни имени своего, ни роду не назвала. И поселилась за большим оврагом у Синеусова кургана. Жизнь кругом шумная, веселая. Лишь у этой пришлой хромой ни песен, ни басен тамотко. И стали все ее Колчедыхой прозывать. Не безымянной же ей быть! Даже шутку выдумали: «У нас, говорили, даже кочет не ку-ка-ре-ку кричит, а Кол-че-ды-ха!»

Ну смеялись люди. Спроста, конечно, незлобиво. Только когда до самой Колчедыхи дошла эта присказулька, она в сердцах выругалась. А потом почти все селение — мужики зубами, а бабы поясницей — маялось. Разом дотумкали, кто такая Колчедыха! Переможились кое-как, но в ножки кланяться не стали.

Жизнь своей колеюшкой пошла. Никто бы больше о Колчедыхе и не вспомнил, да случай вот такой вышел!

Жили там две подружки — Ксюша и Нюша. Ксюша — хоть с лица воду пей, красивенькая была. А Нюшу судьба обидела. И вот полюбили они разом одного парня. А тот, ясно, выбрал Ксюшу. И родители уже сговорились — вот-вот свадьбе быть. А Нюша сохнет. Все ей кажется, что парень-то предназначен ей с рождения. И сердце, мол, чует, и сны о том же подсказывают. Да не сбываются ее думки тайные.

И надумала она к Колчедыхе сходить: дескать, сжалится та, присоветует чего-нибудь. Говорят, знающая шибко. Отправилась ночью. Вот и дом ее. В чертополохе да в репье. Сама, что ли, сеет? Стукнула Нюша в окошко. Выглянула хозяйка, зайти велела. А голос какой-то болезный. Пожаловалась Нюше: «Как месяц народится, спать не могу, хвораю».

Зашла Нюша в избу. Хмельной теплый дух ударил в голову. В большом чане, на очаге, варились диковинные травы, корешки. Усадила Колчедыха гостью. А та совсем оробела, но держит себя — обратного пути нет. Потом, осмотревшись, стала наблюдать потихоньку за старухой, что к оконцу подошла. Видит — протянула та свой костлявый перст и манит с неба месяц. Колдует и не стесняется чужой девчонки! А месяц светлый, как живой, упирается, но плывет нехотя к ней, безвольный. Приплыл прямо в ладони к старухе. Уложила она его в люлечку и в подпол спрятала. Рассыпались по половицам черным узенькие золотые стежки. Подошла ведунья к Нюше. А наша девка и рот забыла закрыть, глядя на ее проделки.

Рассмеялась колдовка, довольная собой, и говорит: «Я еще маленькая была, когда взглядом своим лягушку со змеей расцепила. А то как сошлись гады, а оторваться глазами не могут... Я им и помогла... Ну, сказывай, зачем пришла?»

Тут Нюша потупилась. А Колчедыхе и так все видно, на лице девушки, как на белой бересте, написано. «Все вижу», — молвила колдунья, щеку ладошкой подперла, ну как простая баба! Горюет вроде. Сочувствует Нюше. Потом вышла в другую комнату-сердовушку. Принесла мешочек. Раскрыла его и высыпала на стол камешки самоцветные. Никогда не видывала их Нюша. Загляделась даже. Разные они были: и голубые, и синие, и алые, как рябина в огне. И тут-то шепчет Колчедыха Нюше: «Что девке, мол, надо? В первую очередь, глаза! Да такие, чтобы ух!»

Испугалась поначалу Нюша, а потом обмякла, развеселилась. То ли пары от ядовитых кореньев подействовали, не знаю... А камешки светятся, мигают, будто глаза девичьи. Опять шепчет Колчедыха: «Ну, давай, девонька, свои глазоньки! Мне, подслеповатой старухе, сгодятся, а ты бери вот эти, хризолитовые, с золотой искоркой. До глубокой старости служить будут: и молодость в них, и краса вечная».

Зажмурилась на миг Нюша, а потом и подставила глаза свои живые колдунье...

Что же дальше было? Добилась своего девушка. Счастье близкой подруги вспять повернула. И парень-то в толк не возьмет! Как же он раньше глаза Нюши не замечал? Зеленые, с золотым, будто солнышком, огоньком. Как же красоту такую обошел? Полюбил ее крепко. О свадьбе твердит. Однако до венчального дня вдруг занедужил. Лежит, тулово поднять не может. А сам, люди сказывали, так и глядит на Нюшу... Так и зацепенел...

Поняла девушка, какую погибель принесли ее глаза-хризолиты, да поздно. Нельзя, видно, мертвый камень любить.

Юрий Морковкин

МЯТЛИЦА

Рано утром глянул на небо, — лишь местами белые бороздки — следы от самолетов. Едем в лес! Это известие мои ребятишки восприняли с восторгом, даже пес Боргес привстал на толстых лапах. Но его не возьмем: вид страшный, может напугать невзначай.

А дети уже со двора коляску на улицу волокут. Миша, ему два года, усаживается на деревянное дно. Коля постарше — он будет ехать стоя.

На крутом берегу Громатухи, в густом ольховнике, под елкой выбрали место. Миша копошится рядом, а вот Коля — не удрал бы куда с поляны! Кружится над ним желтая бабочка. Мятлица! Как давно это было...

Перышко Вовка, Костыль Валерка, Алька, Ленька... Нам было тогда по шесть. Мы убегали на Сож. Наш Сож впадал в Днепр, а Днепр в Черное море, рассказывал Колька Котляр, есть матрос Кошка и адмирал Нахимов. Они уж Гитлера косого точно поймают. Мамки кричали: «Не убегайте далеко, война ведь!» Но мы убегали к мельнице, на луг. Там в высокой траве играли. Бабочек на лугу тьма, но все мигом разлетались. А одна, покрупнее других, всегда играла с нами. Правда, никого близко не подпускала, только Кольке Котляру садилась на плечо.

Котляр нам сказал, что это бабочка-мятлица. В тот день мятлица завела нас далеко, на Сорокину Яму, где купались только взрослые. Вода в том месте была темная-темная и все кругами бродила. Если подползти с обрыва посмотреть, в воде можно увидеть толстеньких, словно бревна, щук или сомов. Мы сидели на траве и говорили о войне.

— Мотоциклетки! — вдруг заорал Котляр. Крик сорвал нас с места, и мы понеслись по дороге.

— Это немцы, — и Котляр бросил в мотоцикл камень. Мы тоже стали искать камни, но сзади под обрывом грохнуло. Мы полетели на землю. А когда поднялись, то стали пленными. Немцы хохотали. У одного была в руках граната.

Колька Котляр побежал, за ним летела мятлица. Немец с гранатой догнал Кольку и пнул его. Мятлица метнулась к нам, но нас похватали и бросили в коляски мотоциклов. А там сидели огромные овчарки.

В поселок мы въехали с шумом и треском. Наши мамки чуть не умерли со страху.

Больше на Сож не бегали — фрицы заняли поселок. Нас выгнали из хат, но никто далеко не пошел. На огородах вырыли ямы, закрыли сверху жердями и лапками от елок, насыпали земли. В таких землянках начали жить.

Мы уже не играли в «немцев» и «наших». Наши были — мы, немцами — немцы, которые перебили палками всех кур в поселке и перестреляли свиней. Мы тоже стреляли в фашистов, но невзаправду, из палки, и никого не убили. Но одного прищучили в уборной у комендатуры и подперли дрыном дверь. Эх, стучался! Другому, когда он сидел на турнике, набили в ботинки камней.

Презирали полицаев. Каждый день мечтали залезть в сад к старосте Шванде. И залезли. И обобрали бы все сливы. Но Колька Котляр вдруг увидел в саду мятлицу. Она играла с Сашкой, сынком старосты. Сашка жрал шоколад, хохотал и прыгал на одной ноге. Колька Котляр перемахнул через колючую проволоку, подскочил к Сашке и хватил его кулаком. Другой рукой поймал мятлицу, раздавил ее и бросил прямо в лицо Сашке. Тот завопил на весь сад. Два полицая поймали Кольку, уволокли в дом.

Больше он к нам не пришел.

Как-то ночью мамка растормошила нас: «Скорее одевайтесь, сыночки, уходим!» Мы выползли из землянки. Наверху собралось много людей, все подались в сторону леса.

Под утро в каждую землянку немцы бросали гранаты. А мы ушли из поселка километров за тридцать. Никто не знал, куда и зачем. А тут вдруг завыли снаряды и бомбы — задрожала земля, завопили бабы.

Мамка собрала нас троих в кучу, накрыла собой: «Господи, если попадет снаряд, так уж всех сразу!»

Вовка Перышко спрятаться не успел, он вдруг увидел мятлицу и побежал за ней. Но тут снова грохнуло, все скрылось в черном дыму...

Установилась тишина, и люди стали выбираться из-под болотных кочек. Вовка ревел во весь голос. В его руках мы увидели осколок. Мятлица лежала на нем, прилипнув желтенькими крылышками, и половины туловища у ней не было. Мы выкопали ямку, положили туда осколок и нашу мятлицу.

Кусты вдруг зашуршали, мы перепугались и чуть не дали деру. Нас взяли в кольцо люди с автоматами, на головах пилотки, а на пилотках красные звездочки.

— Наши, наши! — завопили мы как оглашенные. Радости не было конца — три года неволи кончились!

Красноармейцы отдали нашей «армии» сухари, сахар, мыло, соль, вывели всех на большак — и пошли вперед, туда, где стоял наш поселок, где были немцы. Закрою глаза и вижу этих бойцов. Узнал бы сейчас каждого. Но ни имени своего, ни фамилии тогда никто не назвал.

Вскоре мы вернулись в поселок. Хат не было, их спалили фашисты. Теперь мы с утра и до вечера играли на большаке. На Сож нас не пускали: все подходы к реке были заминированы. По большаку на запад шли бойцы, танки, катились пушки.

Когда проходила кухня, то обязательно останавливалась, нас кормили вкусной кашей и горячим гороховым супом.

Однажды в одной из колонн мы увидели маленького солдатика — Колька Котляр!

Колька выскочил из колонны. Был он с автоматом, на гимнастерке медаль.

— Коль, тебе домой надо, айда, — стали тянуть мы его.

— Нет, мне надо туда, — показал он в ту сторону, куда уходил его стрелковый полк. — Я вернусь, вот увидите!

Перед глазами, как наяву, стоит тот день, тринадцатилетний Колька Котляр и пылающее зарево на западе, куда он ушел.

Сергей Журавлев

* * *

Блестит твердеющая гладь,

На солнце утреннем дымится,

А электрод мой, будто спица,

Которым можно сталь вязать.

Порой, нещадно день браня,

Пинаем зло свои детали,

Слетают корочки окалин,

Огня дыхание храня.

И вечер громом восстает,

И день за днем в глазах искрится,

А время дышит прямо в лица

И передышки не дает.

Владимир Курбатов

СОСЕД

Он мне понятен, я ему неведом.

Так впредь и будет, как он ни ловчит.

Я не могу здороваться с соседом —

глаза не смотрят, а язык молчит.

И он, и я — мы оба из народа.

Он или я на вираже отстал?

Его портрет у проходной завода

аж засиял, когда мой взгляд поймал.

Его портрет поди-ка сбрось со счета.

Ему почет — он к этому привык.

А я привык к отсутствию почета —

не я, а он из нас передовик.

И эта мысль засела, как заноза.

Мне от нее никак не убежать.

Поддаться, что ли, общему гипнозу

и тоже вдруг его зауважать?

Но я смотрю на эти вещи шире,

забыть не в силах, как ни поверни,

что он семью гоняет по квартире

по выходным и в праздничные дни.

Его жена потом привычно плачет,

и рвется в двери жалкий детский крик...

У нас добро под маскою не прячут.

Я «раскусил» тебя, «передовик»!

* * *

Забудешься и побредешь рассеянно,

как будто бы в завесе дымовой,

по той тропе, которая засеяна

давным-давно травою-муравой.

И вот она почти по пояс выросла,

и тщетно бьется, тщетно бьется в ней,

шарахаясь меж правдою и вымыслом,

прохладный ветер памяти моей.

Нет ничего щемящего, знакомого.

Споткнусь и догадаюсь: не к добру.

Услышу песню — не пойму, о ком она,

поскольку слов никак не разберу.

Но ничего, я не поддамся панике.

Пускай уходят годы, как вода,

но никогда я в жизни не был маленьким

и здесь я не был тоже никогда.

Зачем прохладным ветром снова дунуло?

Здесь даже пыль тяжелая, как ртуть.

...Быть может, детство мы себе придумываем?

Придумываем, чтоб передохнуть?..

* * *

Листву продавливаю весом...

Она, пожухлая, сыра,

как будто пролили над лесом

заварку чайную вчера.

Лес пахнет добрым и давнишним,

какой-то горестно-живой.

И если где-нибудь я лишний,

то этой осени я свой.

Рву паутиновые сети

и слышу выросших птенцов...

И никаких на мне отметин!

И никаких на мне рубцов!

И душу робкий нежит ветер,

и о серьезном думать лень...

Смешна моя в закатном свете

сверхреспектабельная тень.

Минниахмет Гатауллин

ЧУДО ВЕКА

Сейчас начнется концерт по телевидению. Зная, что бабушка очень любит смотреть телевизор, позвал ее. Только она уселась, дикторша, приятно улыбаясь, произнесла: «Добрый вечер!»

— Вежливая девушка, первая поздоровалась, — прокомментировала бабуля.

Никогда не поймешь этих пожилых людей, когда они говорят серьезно, когда шутят. Прошлым летом я жил у бабушки. Дядя Саша привез телевизор из районного культмага, первый в деревне. Целый день устанавливали антенну, а вечером тетя Даша пригласила нас на «премьеру».

Как раз в этот день передавали концерт Северного русского хора. Дикторша, как всегда, поздоровалась и объявила программу. Бабуля тоже поздоровалась с ней, но мы подумали, что она шутит. Когда концерт кончился, бабушка, обращаясь ко всем, спросила:

— Их так много, где же они ночевать будут?

Тетя Настя, первая заводила в деревне, подначила:

— У кого дом попросторнее — тем побольше гостей дадут. Я вот пятерых взяла. Если уж всех не разместят, тебе тоже придется кое-кого взять.

— А что, мы с внуком и на печи уместимся. Почитай, весь дом пустует, пожалуйста, с хлебом-солью встретим, — и она торопливо засобиралась домой...

Утром, разбудив меня, пожаловалась:

— Не пришли ведь артисты, в тесноте, чай, несподручно было ночевать.

— Да что ты, бабуля! Это же Москва передает, — сказал я, — с помощью радиоволн.

Я умылся и прошел в горницу. Стол, лавки были завалены пирогами, шаньгами и всякой стряпней — угощением для артистов.

Вечером бабушка сама повела меня к дяде Саше. Как только включили телевизор, вчерашняя дикторша после приветствия сообщила программу, а бабуся поздоровалась с ней и, сияя от счастья, воскликнула: «Надо же, узнала ведь меня!»...

РАЙ НА ЗЕМЛЕ

Бабушка с удивлением оглядывала квартиру. Не спеша обошла все комнаты. Каждый предмет немецкого гарнитура ощупала, осмотрела со всех сторон. Ковры и дорожки гладила, отворачивая их, осмотрела обратную сторону. Не оставила без внимания и постели.

...После ужина бабуля засуетилась и, подозвав меня, тихо спросила: «Далеко у вас отхожее место?»

— Что это? — спросил я.

Не совсем вразумительно она начала объяснять, но я понял и, открыв дверь туалета, сказал, что это здесь.

Она внимательно ощупала все приспособления, а затем, серьезно посмотрев на меня, нетерпеливо проговорила:

— Ты не шути, а то ведь я могу и опоздать.

— Да, бабушка, честное пионерское, вот сюда, — показал я на унитаз, — а потом вот так — смывать.

— Ты что, дружок, разве можно такую посудину поганить, чай, разыгрываешь меня?

И только тут я сообразил, что бабушка, возможно, впервые в благоустроенной квартире.

Она еще раз недоверчиво все оглядела, трогая цепочку сливного бачка, и сказала отрешенно:

— Ладно, закрой дверь...

Ванную она тоже долго осматривала. Наконец, глубоко вздохнув, изрекла: «Какая благодать, аллах еще не совсем отвернулся от нас!»

Искусство, культура

Олег Широков

ДЕНЬ С ДОЖДЕМ

Моросил дождь. По крутой деревянной лестнице я поднялся на монастырскую стену с внутренней стороны. Уже не в первый раз смотрю я отсюда на город Далматово, на монастырь — великолепный памятник архитектуры XVIII века, который находится в самом центре и виден из любой точки городка.

Далматово — архитектурный феномен. Он мало изучен и редко кого интересует, поскольку сам памятник находится в запущенном состоянии. Однако нетрудно признать Далматовский Успенский монастырь выдающимся историко-архитектурным явлением на Урале. Для этого нужно всего лишь один раз побывать в старинном городе Далматово, который находится в Курганской области, неподалеку от города Шадринска.

Сейчас старый Далматов монастырь жемчужно-серый. Смоченные дождем древние сторожевые башни и зубчатые монастырские стены, часовня, собор, церковь удивительных пропорций находятся в окружении влажной зелени кленов и берез: свежий аромат весны и мягкий шум дождя — все это будто ведет меня к желанной встрече с чем-то родным, таким далеким и таким близким.

Я, конечно, не боюсь показаться вам смешным и скажу, что монастырь стал для меня уже чем-то живым и одухотворенным. Я приезжаю сюда, как к старому другу, живу и работаю с ним вместе, и прощаюсь, чтобы снова вернуться.

Живу и работаю с ним вместе, — это почти на самом деле так и есть.

На территории монастыря в настоящее время находится машиностроительный завод, организованный летом 1945 года. Стены архитектурного памятника стали естественной промышленной оградой, монастырские кельи — крышей сборочному цеху. Успенский собор с колокольней реконструирован в инструментальный участок, в церкви Всех Скорбящих расположен центральный заводской склад. Доступ туристов на территорию завода запрещен, но с внешней стороны все-таки можно рассмотреть стены монастыря и парк, живописно окружающий крыши собора и церкви. Верхние части собора, колокольни и церкви утрачены. Их разобрали при строительстве завода. Кирпич был «драгоценностью»; полученный таким хитроумным способом, пошел на строительство энергоцеха, котельной, заводской трубы и водонапорной башни. Они «присоединились» к силуэту монастыря. Может быть, это и к лучшему — существующая котельная и энергоцех дают сейчас тепло и свет центральным районам города...

Я не успел сказать вам, я занимаюсь реконструкцией монастыря, а теперь уже завода по выпуску изделий для молочной промышленности, под историко-архитектурный заповедник республиканского значения. К этой работе я шел мучительно долго, сомневался в ее результатах, давно начал, будучи студентом третьего курса архитектурного института.

Наш проректор по научной работе Геннадий Сергеевич Заикин внедрял в процесс обучения студентов архитектурному ремеслу совершенно новые принципы. Его программа охватывала исторические и архитектурные памятники в городах Урала и называлась «Каменный Пояс». Мы начали изучать не абстрактные модели городов из книг, а уральский материал, можно сказать, свой «Суздаль», с той лишь разницей, что «Суздаль» — явление достаточно ухоженное и защищенное. Всегда для этого человека на первом месте была сама архитектура, а потом результат, успех или провал.

Мой плащ промок до нитки. Я спустился вниз с монастырской стены, прошел мимо площадки, на ней стояла готовая продукция завода — алюминиевые цистерны для молока. Успенский собор остался справа — колокольня стоит не обвенчанная. Я подошел к юго-восточной сторожевой башне, открыл старинным ключом дверь.

Здесь находится моя мастерская. Внизу я клею макеты, занимаюсь обмерными чертежами, рисую, читаю рукописные монастырские летописи. На втором ярусе отдыхаю и принимаю гостей. Эта башня «восьмерик» на «четверике». Она завершена огромным восьмигранным кирпичным шатром с «кокошниками» для водоотвода, обрамлена затейливым орнаментом. На оголовке шатра окна для вентиляции со свинцовыми «дверьками». Одна из них открыта, и видно серое небо. На каждой грани стены бойницы, около стоят пушки, изъеденные ржавчиной. В бойницу залетели голуби и сели на растяжки, которые гасят распор в стенах. Тихо воркуют.

Когда смотришь вниз на город, видишь монастырь, крепостной вал, образованный оврагом, излучину реки, людей, спешащих по делам и уходящих в дождь, вспоминаешь добрую примету: дело, начатое в дождь, будет счастливым.

Может быть, вот так же, думаю я, стоял здесь в дозоре монах или стрелец.

* * *

В системе городов-крепостей, охранявших восточные границы государства Российского, существовала Северная оборонительная линия. Она проходила по городам Тобольск, Далматово, Оренбург.

В 1644 году на урочище Белое Городище пришел из Невьянского монастыря «преподобный инок», монах Далмат — Дмитрий Иванович Мокринский (1595—1697 гг.). Он построил в глубине оврага у ключа часовню и основал здесь монастырь, обитель особо набожных людей, посвятивших себя посту и молитвам.

Белое Городище принадлежало богатому татарскому мурзе Илигею, который отдавал его в аренду русским жителям-ирбитцам Королеву и Шипицыным. Они промышляли охотой и рыбалкой, уступая часть добычи мурзе. Благодаря хитрости и упорству Далмата, Белое Городище с окрестными землями было отдано монастырю. В постоянных кровавых стычках с мурзой строилась Слобода Служняя, в центре которой стояла Никольская церковь. В 1659 году «грамотой» царя Алексея были утверждены права монастыря на владение землей. С тех пор Далматов монастырь стал полным и безраздельным собственником громадной территории на 60 верст в длину и 30 верст в ширину. На монастырских землях были прекрасные леса, плодородные черноземные участки, сенокосные, хмелевые и другие угодья. Их обрабатывали крестьяне. Но рабочих рук не хватало. Слухи о новом монастыре проникли далеко за Урал. По глухим лесным тропам, рискуя попасть в плен к кочевникам, которые обменивали русский люд на меха и скот, шли сюда крестьяне-переселенцы, в основном с севера Европейской части России. Эти люди искали здесь ту свободу, которая грезилась им на неизведанной земле. Некоторые из них оставались здесь, заключали с монахами так называемые «рядные записи», своеобразную экономическую и морально-нравственную повинность.

Вот, например, выдержка из «рядной записи» 1695 года крестьянина Антона Важенина, найденной в архиве города Свердловска:

«Жити мне, Антону, у них — старцев — на их вотчинной земле с женою и детьми своими вечно без выезду; а дали они, старцы — игумен Исаак с братиею, на два года льготы, а после тех двух льготных годов делать мне, Антону, всякое монастырское здилье, ставить березовых веснодильных дров по две сажени на год, а ставить дров во вся году в ограду, да со всякой коровы давать по безмену масла летняго, да светлому христову воскресению по 20 яиц с венца, да со всякого хлеба после тех двух льготных годов выделять пятым снопом; а тот выделенный хлеб измолотить мне, Антону, привезти в ограду — в житницу, а охоботье и мякины во дворец.

Жити мне, Антону, у них, старцев игумена Исаака с братиею, ни какова бунтовства и крамолы на них, старцев, и меж своею братиею не поднимать, и ни каким воровством не воровать, и подвозных вин в дом не принимать, а самому вина не курить, и зернью в карты не играть, и с воровскими людьми не знаться. В том им, старцам, на себя вечную запись дал и на детей своих».

В «рядной записи» крестьянин ставил «крест-подпись» собственной кровью. Однако не следует забываться: в то время господствующей идеологией было православное христианство, — свобода вероисповедования часто воспринималась человеком как осознанная личная свобода и смысл жизни. Поэтому, работая у старцев-монахов, крестьяне считали, что они работают «на божье благо». Выходцы из Слободы Служней расселились по живописной долине реки Исети и ее притокам.

Вот содержание легенды о Далмате. Как гласит монастырская летопись, Далмат «пришел в мир, дабы до конца дней своих видеть высокое небо и солнце в нем». Это был не только мудрый старец-монах, но и отважный воин. От него отскакивали стрелы, что приводило татар в панический ужас. Они считали его «святым», им и в голову не приходило, что Далмат всю жизнь под монастырской рясой носил кольчугу, а шапкой скрывал на голове боевой шлем. Однажды Далмат получил ранение стрелой и умер в возрасте 102 лет. Считали, что в гибели его виновата кольчуга — проржавела. В то самое место и попала стрела.

При жизни монашеская братия чтила Далмата бессмертным, потому что в старости он выглядел все таким же высоким и крепким, с ясновидящим взором. При смерти Далмата «причислили к лику святых» и написали «образ» в соборе. После смерти старцы стали приписывать «чудесные свойства» кольчуге Далмата, будто бы сила духа и крепость тела перешла в кольчугу. Они одевали ее на утреннюю службу, молились, а затем катались в ней по росе.

...Я видел старинную фотографию: на стене написан «лик святого», рядом усыпальница, на ней лежала кольчуга, поврежденная в одном месте.

После смерти Далмата в XVII веке и в начале XVIII века на монастырь очень часто делали набеги кочевые племена родственников мурзы Илигея. Им не давала покоя выстроенная деревянная ограда вокруг монастыря, которая в конце XVII столетия была заменена рубленым городом с башнями. Деревянная крепость монастыря просуществовала недолго. В результате двух походов 1707 и 1708 гг. она была полностью уничтожена. Не осталось даже обгорелого пня, к которому можно было бы привязать коня.

Племенная знать мурзы злорадствовала недолго. В 1707 году началось строительство Успенского собора «в устранение огненного запаления» в честь почитаемой иконы «Успение Богоматери», которую привозили на «освящение монастыря» из Киева. Полностью строительство этого двухэтажного собора с колокольней было закончено в 1719 году. В стилевом решении орнамента и пропорций архитектура Успенского собора и всех других сооружений монастыря относится к уникальному периоду в каменном зодчестве России — «московскому барокко», испытавшему влияние киевской строительной школы.

Все постройки производились по указанию и под надзором талантливого мастера Ивана Борисова, прозванного в народе лукаво-любовно Сорока. Ему помогали смекалистые и добрые каменщики, соликамские жители: Емельян Гульков, Антон Зубов, Миней Полескин, Михаил Цаплин, Сысой Агафонов, Данила и Роман Громыхаловы, другие местные и пришлые люди. Соликамская земля дала России много мастеров, в том числе здесь родился и обучался ремеслу зодчего знаменитый русский архитектор Воронихин под покровительством «миллионщика» Строганова. Соликамские мастера считались лучшими мастерами и умельцами на Урале. Они строили Верхотурье, Пермь, Тобольск, Усолье, Далматово, Екатеринбург, Кунгур и другие города.

В 1682 году далматовские монахи создают первый в Зауралье и второй на Урале, после Невьянского, железоделательный завод. В 1699 году указом Петра I было предложено тобольскому воеводе Черкасскому испытать железную руду. Присланный в Москву образец оказался прекрасным. Тогда завод был передан казне и стал называться Каменским, что положило качало городу Каменску-Уральскому.

Строительство каменной монастырской стены, которая имела пропорции и силуэт кремлевской стены в Москве, уступая ей лишь по высоте, началось в 1713 году. Пока воздвигали Успенский собор, сооружение крепости и сторожевых башен шло медленно, с перерывами. Основной рабочей силой были, конечно, монастырские крестьяне. К этому времени выросли собственные мастера. Так, в 1722 году делал кирпич «сея обитель Николаевского села житель Никита Федоров сын Чижиков — 30 тысяч добротным мастерством»! Из того же села кирпич делали Петр Андреев — 20 тысяч, Гаврило Антипин — 20 тысяч, Артем Чечельник — 30 тысяч штук. Бутовый камень для фундамента сплавляли по реке Тече из села Першино монастырские крестьяне. Они добывали глину, изготавливали кирпич, подвозили его к монастырю.

Необычен тот факт, что перед началом строительства Успенского собора и церкви Всех Скорбящих в Далматовский монастырь «выписали из Москвы и Киева особо чтимых старцев». Они должны были выбрать точное место для строительства «храма божьего». Считалось также, что эти люди улавливают «нутром своим внутренние силы земли», которые будто бы существуют в природе. Старцы ходили босиком по земле и определяли те места, в коих они «чуяли небесный подъем». Искали до тех пор, пока не найдут.

Потом строили.

...Может быть, это иллюзия, но когда я заходил в Успенский собор, то действительно испытывал чудесную легкость во всем теле. Более того, сейчас в соборе находится инструментальный участок, который на заводе дает самое высокое перевыполнение производственного плана уже 39 лет.

Крепость монастыря в плане представляет неправильный шестиугольник площадью 4,5 га. Композиционной особенностью поселения крестьян около монастыря была радиальная кольцевая структура улиц, ориентированная на угловые башни. Это обеспечивало быстрый сбор крестьян на защиту монастыря-крепости, можно с башен вести прицельный огонь из пушек вдоль улиц и по короткому пути доставлять воду в случае пожара. Длина кварталов застройки соответствовала размерам монастыря. У северо-западной стены ежегодно осенью проводилась ярмарка. По всей южной и западной стене монастыря располагались в один-два этажа жилье и бытовые помещения монашеской братии. Поэтому с внешней стороны половина монастырской ограды выглядела как сплошной фасад зданий, прерываемый воротами и башнями. Монастырские стены так широки, что по ним, за зубцами, можно было проехать на телеге. С внутренней стороны в стенах сделаны бойницы, в отверстия которых стреляли из пушек и пищалей. Для ружейной стрельбы на стенах выложены зубцы, придавшие стене гребнеобразный вид. Стрелок вставал под защиту зубца и стрелял по неприятелю. На юго-западном и юго-восточном углах крепостной стены возведены башни, сохранившиеся до наших дней без изменений. Внутри них стояли пушки, направленные во все стороны.

Строилась крепость отдельными участками, частями. Сотни крестьян в течение полувека воздвигали кирпичную стену, которая стала для них щитом от пожаров и стрел кочевников, причиной восторга и ликования, а для многих могилой.

В летописи упоминается имя Лаврентьевны — «бабы, жизнь творящей тем, когда носит воду из святого ключа на часовне для мастеров-каменщиков, и для сего благословенна Богом, когда она чиста сердцем и душой, когда она мать добрая и жена добродетельная». Пятьдесят лет каждый день, в зной и мороз, к полдню она приносила ключевую воду для строителей крепости. Мастера считали ее «славным знамением», которое духа прибавляет. Только после окончания строительных дел Лаврентьевна умерла. Ее похоронили на территории монастыря в парке. Это был первый на Урале дендрологический парк — шедевр садово-парковой архитектуры с реликтовыми растениями. Зеленые кроны деревьев выглядывали из-за стен и придавали силуэту монастыря неповторимую тонкую гармонию.

Вспомните, если вам приходилось бывать в Далматовском музее, старинную цветную гравюру с видом города. Словно бело-золоченый венец, одетый на высокий лоб зеленого угора, стоит монастырь. Ничто глазу не мешает. Пронзительно чисто и благо в душе, и еще тихо, и вдруг слышен малиновый звон колоколов; и снова испытываешь гордость за русский мастеровой люд, который сочинил такую златозарную красоту.

Не один раз стены крепости Далматова монастыря были свидетелями крестьянских восстаний. То, что крестьяне больше жизни любили, больше всего и ненавидели. Обтесанные народным гневом монастырские стены, политая кровью и слезами монастырская земля. Все в один слишком сложный клубок сплетено. Где любовь начинается, там уже и ненависть гнездится полная, там, как росток, и любовь прорастает. Нет единого измерения и однозначности в истории Далматова монастыря.

В 1762—1764 гг. произошло восстание далматовских монастырских крестьян, названное «дубинщиной». Причиной восстания было усиление экономического гнета монастырем, в свою очередь вызванное отсталостью крепостнической России, которой правила Екатерина II. Это восстание было одним из самых массовых выступлений крестьян Зауралья. Работный люд вооружился дубинками, косами, вилами, кистенями. В течение двух лет они держали в осаде монастырь. Для подавления восстания из Оренбурга прибыл хорошо вооруженный полк драгун.

Далматовские крестьяне приняли самое активное участие в Крестьянской войне под предводительством Е. И. Пугачева. Более 5 тысяч пугачевцев осаждали крепость Далматовского монастыря с 11 февраля по 2 марта 1774 года, но взять ее приступом не смогли. Мощные стены крепости выдержали массированный обстрел пугачевских пушек.

Наступление царских войск под командованием генерала Деколонга заставило пугачевцев снять осаду монастыря и отступить. Бросив в бой конницу и артиллерию, Деколонгу удалось разбить повстанческое войско. Поле брани было усеяно убитыми и ранеными. Погибло около тысячи крестьян, в плен было взято 158 человек.

Генерал Деколонг зверски расправился с пленными: «27 человек было повешено, 49 наказано «нещадно плетьми», 4 человека — батогами, 7 человек умерло во время следствия, не выдержав истязаний, и лишь 14 человек отпущено без наказания замаливать грехи в церковь». Государственная власть использовала монастырь местом «пожизненного затворения в келье» лишних при дворе людей. Сюда были насильно «пострижены в монахи» генерал Апраксин Петр Васильевич, претендентка на престол княжна Юсупова Прасковья Григорьевна.

В 1781 году монастырская слобода Никольская была сделана городом, и первым городничим Далматова был секунд-майор Сергей Воинов. А в 1783 году был утвержден герб Далматова, сделанный гарольд-мейстером Волковым. В описании герба говорилось: «На голубом поле три золотые колокола, поставленные пирамидою, с надписью на них 7152 год, означающие, что сие место славно было построенному в оном году Далматовским Успенским монастырем. Дата 7152 означает основание монастыря от сотворения мира и соответствует 1644 году от рождества Христова». В XVIII столетии Успенский монастырь стоял во главе Далматовского «заказу», в который входило 42 церкви. В 1719 году в монастыре была открыта цифирная школа, где преподавались духовные и светские науки. 12 марта 1816 года при монастыре основано двухгодичное училище для детей.

Это были первые школы Зауралья. Многие видные деятели науки и культуры получили первоначальное образование в училище и школе Далматовского монастыря. Здесь учились: Зырянов А. Н. — известный уральский краевед; Носилов Д. К. — полярный путешественник; Ладыжников И. П. — соратник В. И. Ленина; Попов А. С. — изобретатель радио.

Сегодня архитектурный ансамбль Далматовского Успенского монастыря признан памятником русского зодчества XVIII века. Далматово — чрезвычайное и, может быть, единственное явление в истории Урала. Архитектура мне иногда представляется увеличительным стеклом, которое показывает наши достижения и, увы, наши промахи. Вместе с очевидным прогрессом в архитектуре новых жилых районов утрачивается своеобразие старых уральских городов. А не создать ли новый градостроительный стиль, где бы памятники культуры и архитектуры: старые уральские заводы, плотины, торговые ряды, особняки, монастыри, церкви — продолжали свое активное существование, придавая неповторимость уральскому городу? Ведь можно не только сохранить памятники физически и хитроумно устроить в них заводы, — необходимо открыть замыслы древних зодчих, созданные ими образы русской архитектуры сделать достоянием художественной и градостроительной культуры Урала. Всегда найдутся люди, в противоположность первым, которые с тем же упорством и изобретательностью воскресят утраченную красоту.

Типичным явлением стало сейчас обращение «архитектурной молодежи» к старому уральскому зодчеству, которое во все времена своей истории было редко самобытным и народным.

Что скрывать, приходилось часто совершать «большие петли» ложных поисков по «западным образцам». Молодые архитекторы, одержимые желанием скорее «построиться», находясь в плену «западного архитектурного индивидуализма», вдруг увидели — под ногами гибнет «святая русская красота», с какой любовью она создавалась и как много утрачено безвозвратно.

Архитектурное наследие оказывает неоценимое воспитательное значение на подрастающее поколение, поскольку ощущение Родины рождается в гармонии природы и строений. Образ Родины формируется в самом нежном возрасте, в таких знакомых понятиях — мой дом, двор, улица, мой город, моя страна. Оказывается, архитектура — спокойный, терпеливый и забавный воспитатель; в этом — исключительная ценность традиций. И сегодня актуальным становится сохранение культурной среды, созданной поколениями предков. Без этого немыслима наша духовная, нравственная жизнь, привязанность к родным местам!

Старые уральские мастера, как никто, умели создать неповторимый ансамбль для каждого города. Со всей возможной полнотой и совершенством они выразили в зданиях красоту, мощь и смысл наших родных образов — нашей русской природы и человека, нашего прошлого в связи с настоящим, наши грезы, мечты, наши духовные идеалы.

...Я вышел за монастырскую стену и направился по скользкой тропинке вдоль крепостного вала к месту, где впервые Далмат построил часовню. Я уже видел раньше, как сюда сбрасывали отходы шлака из котельной завода. Дождь не прекращался. Вода стекала со стен, мимо которых я проходил, образовывала ручейки и тем самым подмывала фундамент. Возможно, в какой-нибудь ливень стена рухнет, потому что уже сейчас был заметен легкий крен. Может быть, и устоит, ведь простояла же триста лет...

Спускаться с вала было легко, я скользил как на лыжах; дождь умыл мне лицо, вода падала с волос за шиворот. Я подошел к ключу, здесь по проекту будут строить памятник основателю города, и увидел старушку. Она наливала деревянным ковшом в бидон воду. Увидев меня, она неторопливо зачерпнула воду из ключа, протянула мне.

— Здравствуйте... — неуверенно начал я.

— Здравствуй, сынок, — благодушно улыбнулась она. — Испей водицы.

Неужели я где-то видел ее? Я выпил воду, такой воды я нигде не пил, она освежала...

И снова, в который раз, когда работаю в Далматово на выезде, я задаю себе единственный вопрос: хватит ли мне мужества и обыкновенной порядочности признаться самому себе в том, что восстановление памятника возможно?!

Сейчас основное производство завода находится на новой площадке за чертой города. Тем не менее, на территории памятника продолжают выпускать продукцию. Работа идет полным ходом. Никто не думает производство переносить на новую площадку.

Лев Леонов

«АРИЭЛЬ»-86, ИЛИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Артистов еще нет на сцене, но их инструменты, аппаратура уже как будто что-то говорят зрителям. Груды черных звуковых колонок по обеим сторонам сцены. Каждая колонка точно полуоткрытый рот с черными губами. Мерцают красные и белые лампочки на пульте звукорежиссера Игоря Федорова. Около сотни рычажков и ручек на этом пульте. Пока они поставлены так, что инструменты лишены голоса. И сейчас если, допустим, упадет со стула гитара-соло Сергея Антонова, она не загудит, подобно обычной акустической гитаре, — услышим только бряканье деревяшки. Ни звука не издадут черные «губы» колонок, если «пройдемся» по клавишам синтезаторов Сергея Шарикова или клавинета Ростислава Геппа, по струнам бас-гитары Валерия Ярушина или гитары-соло Льва Гурова. Энергия этих «цивилизованных» инструментов скрыта не в них, а в электрических розетках, к которым они подключены. На сцене только барабаны и «тарелки» Бориса Каплуна еще сохраняют связь с живой музыкой. Чутко отзываются они и на легкие удары пальцев, и на жесткое подстегивание деревянных палочек. Этот «последний из могикан», еще не подключенный к розетке музыкальный агрегат вызывает у меня особую симпатию. Он, как человек, по-настоящему тратится, отдает частицу души и тела, в прямом смысле, когда звучит. Шрамы и заплатки все прибывают на нем, в то время, как его соседи по сцене лишь перегоняют электрическую энергию в звуковую.

Прислушаемся, о чем в эту минуту шепчутся инструменты.

— Честно говоря, вся современная музыка без нас немыслима, — звякает гитара Антонова. — Не представляю, как может «семиструнка» озвучить Дворец спорта или стадион. А помните, как в Западном Берлине наши ребята работали на объединенной «электромузыке» ансамбля «Пудис» из ГДР и польского ансамбля «Меч»? Слышно было за несколько километров.

— Вот-вот! — буркнул «том», один из средних барабанов. — Недавно проходили тут две сотрудницы концертного зала. «Как перевести «Ариэль»? — спрашивает одна. «Ари... больше — вот и будешь «Ариэль»...» Нашли, чем хвастать.

— Наши ребята не орут, — сухо заметил синтезатор звука «Профит» Шарикова. — Но, говоря научно, динамические возможности аппаратуры вызвали новое качество музыки. Техника посягнула на эмоции. Слабые ансамбли этим воспользовались и отсутствие таланта компенсировали техническими средствами — прямым психофизическим воздействием оглушающей музыки. Это не искусство, это медицина. Например, известно, что так называемая резонансная частота колебаний сердца составляет семь герц, и сердце может разрушиться, если воздействовать на него даже слабыми колебаниями этой частоты.

— Мы тебе, барабан, говорим это в назидание, — заметил клавинет Геппа, — чтобы ты полнее ощутил возможности современных инструментов. Ты вот только громыхаешь. А на «Профите» можно синтезировать любой звук. Хоть мяуканье. Мы только по форме еще чем-то напоминаем традиционные инструменты: у меня и «Профита» клавиатура, как у рояля, а у гитары остался гриф. Но мы им не родня, мы из будущего.

— Я думаю, нам и люди будут скоро не нужны, — чуть картавя, синтезированным голосом Шарикова вставил «Профит». — Я слышал, что в Японии музыкант Томита один выступает за целый оркестр. Ему помогает электронно-вычислительная машина. Да и мой Шариков, думаете, ноты рисует, когда музыку записывает? Ничего подобного — какие-то дроби, цифры, таблицы. Математика!

— Рано вы нас хороните, — отрубил большой барабан. — Слыхали мы о таком концерте. Стоит маленькая коробочка, из нее вылетает «Болеро» Равеля, а рядом сидит мумия без всяких эмоций на лице и передвигает рычажки. Больше часа на эту мумию смотреть невозможно — нервов не хватает. А нашего Бориса Каплуна со сцены не отпускают, хоть десять раз пой про Бабу-Ягу. Вам, иностранцам, не понять, что русского человека эффектами не поразишь. Ей-богу, говорить с вами не хочется. Вот ты, «Профит». Ведь ты американец и по-русски тебя надо звать «Пророк». Ну кого ты на Руси своим мяуканьем удивишь?.. Рок, пророк — слов-то к нам каких натащили!

Стоп! Вот тут я вмешаюсь в спор инструментов.

Действительно, стилю «рок» не повезло с названием. В русском языке давным-давно существовало это слово — рок, от общеславянского «ректи», что значит «говорить». Оно обозначало судьбу, обычно злую, грозящую несчастьями. «Рок завистливый бедою угрожает снова мне» — у Пушкина есть такая строчка, помните? И когда в начале 60-х годов на эстраду пришел стиль рок-музыки с его обостренным, прихотливым ритмом, специфическим звукоизвлечением, броским сценическим поведением артистов, многие не приняли его, потому что слово «рок» настраивало на что-то ужасное, чуждое. Потом разобрались. Оказывается, музыка в этом стиле может быть и ритмичная и мелодичная, сливаться с симфонической музыкой (классик-рок, симфо-рок), и с народной мелодией (фольк-рок), украшаться восточным орнаментом (рага-рок, реггей) и наполняться как бы отголосками космических катаклизмов (хэви-рок, или тяжелый рок)...

А название... Ну, что же, кто открывает новое явление, тот его и называет на своем языке. Во все языки вошло же русское слово «спутник». А русский язык спокойно принял «кредит», «гарантию» и другие иностранные новинки. Только вот «рок» многих продолжает все-таки смущать.

Рок-группа? Не годится. Назовем скромнее: вокально-инструментальный ансамбль.

На этот счет у конферансье «Ариэля» Владимира Царькова есть забавная реплика. Рассказывая об инструментах ансамбля, он показывает на одну детальку и объясняет: «По-английски она называется «вау-вау», по-французски — «уа-уа», по-японски — «гу-гу». А по-русски — важно и мудрено: «Педаль автоматическая ножная для гитары электрической ручной».

Смешно? Пожалуй. Но, увы, так бывает не всегда. И в истории «Ариэля» — а у него уже есть своя история, ведь ансамблю исполнилось 15 лет — бывали минуты, когда смеяться не хотелось... Тем более, что «Ариэль» никогда не открещивался от своих истоков. «Своим учителем считаю ансамбль «Битлз», — не раз заявлял Валерий Ярушин. — Мы многое взяли у него. Приверженность к крупной форме, манеру пения «белыми» голосами, то есть на открытом звуке, как, кстати, поют Уральский и Оренбургский народные хоры».

«Битлз» и Уральский русский народный хор... Такая параллель не случайна. «Битлз» первый из авангардистов обратился к народной музыке и попытался создать для нее современную форму. Об этом, кстати, многие забывают. «Покуда «Битлз» не указал ей на первоисточник, американская белая молодежь вообще ничего не знала о нашем искусстве», — говорил негритянский музыкант М. Уотерс.

То, что «Битлз» обратился к народным песням, помогло коллективу удержаться на эстраде дольше ансамблей, возникших одновременно с ним. И в нашей стране рок-группы, опирающиеся на фольклор, оказались самыми жизнестойкими — белорусские «Песняры», узбекский ансамбль «Ялла», русский «Ариэль». Все они, в том числе и челябинцы, предприняли попытку возродить современное бытование народной песни. Может быть, ближе других к этой цели подошел «Ариэль», которому, как писала газета «Кельнише рундшау» (ФРГ), «удалось слияние жесткого стиля рок с фольклором, чего не добилась ни одна наша группа в этом направлении».

...Артисты выходят на сцену. Как всегда двое — Ярушин и Гуров — выдвинуты вперед, четверо — сзади.

Программа «Ариэля» открывается песней московского композитора Игоря Якушенко «Время мое»:

Верю я, что потомки не смогут представить

Без меня это время —

Время мое...

Я сижу рядом со звукорежиссером Игорем Федоровым и вижу, как он буквально изо всех сил борется с «паразитным» фоном, который вдруг «полез» через синтезатор «Корг», на котором играет Ростислав Гепп. Вот они, капризы техники. А неподключенный к розетке барабан рокочет и подгоняет: «Время, время мое...»

Крупным планом: Лев Гуров

От Гурова идет сердечность в композициях ансамбля. Голос у него искренний, интонации порой просто бытовые, и это подкупает. У него открытая улыбка, располагающая к себе внешность. Не обладая специальным музыкальным образованием, получил от природы прекрасную музыкальную память. Первые песни, которые сочинял, заучивал наизусть, потому что нотами записать не мог, чтобы показать ребятам. Так, кстати, родилась и известная его песня «Тишина», которая перешагнула рубежи нашей страны.

«Я участник Великой Отечественной войны, — отзывается о «Тишине» челябинец Антипенко, — и честно говоря, не очень люблю так называемые ВИА. Но вот мой сын, студент, подарил мне ко Дню Победы пластинку и поставил на проигрыватель одну из песен. Когда прозвучали первые аккорды и молодой голос запел: «Соловьи, не пойте больше песен, соловьи. В минуту скорби пусть звучит орган, поет о тех, кого сегодня нет, скорбит о тех, кого сегодня нет, с нами нет...», что-то во мне перевернулось и слезы под ступили к глазам».

Всего Львом Гуровым написано около 60 песен.

— Говорят, что многое зависит от среды. А я считаю, что всегда должен быть пример перед глазами и конкретный человек, который тебя увлечет, — утверждает он. — Таким человеком стал для меня отец. Он сам прекрасно пел, и вокруг него в областной больнице, где он работал хирургом, собрались неравнодушные к музыке люди. Так я еще пацаном вошел в музыкальную среду, подпевал...

Двадцать лет назад при областной больнице стали создаваться первые в Челябинске молодежные ансамбли а ля «Битлз». Приобретались инструменты. В 1966 году появился и предшественник нынешнего «Ариэля», который также назывался «Ариэль». В нем играли и пели в основном дети врачей, которым было по 15—17 лет.

Незабываемой осталась в памяти Льва Гурова первая гастрольная поездка. Он только что закончил школу и по предложению одного артиста филармонии месяц пел на летних танцевальных вечерах в Пласте, в городском саду.

— Мы были бессребреники, — вспоминает Гуров, — выступали бесплатно и репетировали по ночам с огромным увлечением. Помню наши первые сольные концерты в медицинском институте. Аппаратура хрипит, слов не разобрать. Но как принимали!

К 1970 году, когда из трех ансамблей Челябинска — «Ариэля-66», «Аллегро» и «Пилигримы» — сложился новый «Ариэль», Лев Гуров стал его первым бесспорным лидером. «На него» писались песни. Молодому слушателю нравилась его джентльменская корректность, подкупало откровение, с которым он доносил до слушателя песню. Ему хотелось подпевать.

У молодежи он пользовался огромной популярностью. Казалось, он весь пропитался стихией «Битлз», и его копии «Битлз» были, что называется, один к одному. Однако сам, несколько флегматичный от природы, не терял головы. «Ну, как концерт?» — спрашивали бывало домашние. «Нормально, — коротко бросал он. — Аншлаг».

— Наш конферансье Владимир Царьков объясняет зрителям, что имя «Ариэль» можно встретить в произведениях Шекспира, Гете. Так называется и один из спутников Урана, — вспоминает Гуров о происхождении названия ансамбля. — Но это все поздние домыслы. Мы такими познаниями двадцать лет назад не обладали. Авторство принадлежит одному почитателю ансамбля из ЧПИ. Он нам подарил это красивое слово. Скорее всего, позаимствовал из книги писателя Беляева о фантастическом летающем человеке Ариэле...

Можно ли представить себе музей ВИА? Не склад экспонатов, говорящих о том, что уже ушло из нашей жизни, а реликвии, рассказывающие о становлении жанра?

Да, через двадцать лет после создания первых советских профессиональных ансамблей (а ими стали в 1966 году ленинградские «Поющие гитары» и московский ансамбль «Веселые ребята») речь пошла о музейной пыли на ВИА. Ну, что ж, продержаться 20 лет на гребне популярности, да еще у переменчивой молодежной аудитории — это достойно. Но стоит присмотреться, что умирает естественным путем, а что мы торопимся похоронить. Объектом наблюдений для выводов, видимо, должен стать ансамбль, наиболее типичный, повторяющий в своей судьбе изгибы биографии жанра. Таков «Ариэль».

Немногие из ансамблей, возникших на заре ВИА, дожили до сегодняшнего дня. А те, что сохранились, в сущности, пережили смену поколений и сейчас предстают фактически другими коллективами под старыми названиями. И может быть, лишь «Ариэль» сохранился в неизменном составе с неизменным творческим кредо, а потому может стать предметом серьезного изучения для выводов о судьбе жанра.

Достойны, например, внимания те средства, которые коллектив использовал для внутреннего обновления. Другие ансамбли в поисках новых красок, новых творческих возможностей шли по пути обновления состава солистов, инструментария. «Ариэль» же перестраивался, все время как бы меняя кожу, открывая внутри себя возможности для перемен.

Ансамбль неоднократно терял слушательскую популярность, но снова и снова обретал ее. Можно отметить цикличность: примерно раз в четыре года наблюдалось падение интереса к ансамблю и его новый подъем. Вот эти взлеты:

1970—1971 годы. Первые успехи на телевизионном конкурсе «Алло, мы ищем таланты!» и на горьковском фестивале «Серебряные струны».

1974 год. Победа на пятом Всесоюзном конкурсе артистов эстрады.

1978 год. Из «всегда вторых» «Ариэль» выходит на первое место в популярности у слушателей, оттеснив «Песняров». В этом году чехословацкий журнал «Мелодия», сравнивая «Песняров» и «Ариэль», писал: «„Песняры“ — борона, „Ариэль“ — плуг». Одни только очищают почву народной песни от сорняков и камней, другие ее вспахивают.

1981—1982 годы. Серия успешных зарубежных поездок — ФРГ, ГДР, Чехословакия, встреча с американской молодежью в Иркутске. «Ариэлю» доверяют представлять нашу молодежь на международном уровне.

И наконец, 1985 год. «Ариэль» вновь активизировал творческий поиск, создал новое широкое музыкально-сценическое полотно «За землю русскую».

Примечательно, что каждый взлет ансамбля отмечен какой-то крупной творческой работой. Или это рок-опера «Сказание о Емельяне Пугачеве» в 1978 году, или рок-оратория «Мастера» в 1981 году и рок-сюита «Утро планеты» в 1982 году. Хотя эти произведения крупных форм сами по себе сложны для восприятия и, наверное, по популярности не могли бы соперничать с песнями «Ариэля», но их роль несомненно важна в «разрыхлении почвы», в создании атмосферы творческого вдохновения и удовлетворения.

Они как бы закрепляют достигнутое.

Закономерно, видимо, и то, что популярность ансамбля, с годами распространяясь вширь, «географически», никогда уже не была такой «взрывной», как в первые годы. В памяти артистов, как яркий миг, запечатлелся не зарубежный «круг почета», и даже не творческий марафон 1974 года, принесший им звание лауреатов Всесоюзного конкурса, а скромный, с точки зрения сегодняшних достижений, успех на мало кому известном фестивале «Серебряные струны» в Горьком в 1971 году.

Сегодня хорошо видно, что это был один из важнейших рубежей в жизни ансамбля. Именно после горьковского фестиваля «Ариэль» стал таким, каков он есть.

Взять, например, достижение «Ариэля» — новаторское отношение к русскому фольклору. Вначале ведь это направление появилось из чисто тактических соображений. Предложение Ярушина спеть на областном телевизионном конкурсе русские народные песни «Ой, мороз-мороз» и «Ничто в полюшке не колышется» вызвало бурную реакцию коллег. Кто-то язвительно заметил: не лучше ли начать сразу с «Шумел камыш»?

В Челябинске эти песни прошли успешно. Но в Свердловске на полуфинале конкурса «Алло, мы ищем таланты!» случилось неожиданное — челябинцев «обошел» ташкентский ансамбль «Ялла». И судьба фольклорных аранжировок повисла на волоске.

Вообще это был самый сложный период в жизни ансамбля. С нарушением, как говорится, «спортивного режима». Расшаталась дисциплина. Из ансамбля ушел один из основателей «Ариэля-66», автор идеи объединения трех челябинских ансамблей Л. Фидельман.

И в это же время судьба подарила надежду — горьковчане пригласили ансамбль на свой фестиваль.

«Ходьба» за аппаратурой привела тогда «Ариэль» во Дворец культуры челябинских трубопрокатчиков. Здесь появился усилитель «Регент» с немыслимой тогда мощностью 60 ватт. Во Дворце ЧТПЗ ансамблю сшили костюмы в русском стиле, и началась подготовка к фестивалю «Серебряные струны».

В четырех песнях решили показать разные грани своего творчества. Ярушин снова предложил обработку народной песни «Отставала лебедушка». Именно к горьковскому фестивалю Гуров написал свою «Тишину», песню гражданственной тематики. Была также в репертуаре молодежная тема — первая вообще песня, родившаяся в «Ариэле», — «Принцесса» В. Колесникова, а также «Золотые сны» из репертуара «Битлз».

Но жюри и слушатели были покорены прежде всего русской народной песней. Ребята вспоминают, что таких слушательских эмоций они больше уже не встречали. Жюри аплодировало «Ариэлю» стоя.

Первые интервью, которые давали дрожащими голосами... А через две недели — так оперативно! — по Всесоюзному радио в популярной передаче «Запишите на ваши магнитофоны» прозвучала «Лебедушка». Домой вернулись «королями».

Судьба фольклорных аранжировок была решена окончательно. Именно они принесли победу «Ариэлю» и на пятом Всесоюзном конкурсе артистов эстрады, стали тем открытием, которое сделал коллектив в современной эстрадной музыке.

Но «Ариэль» по-прежнему оставался самодеятельным ансамблем, хотя и состоявшим из профессионально высокообразованных музыкантов. Самодеятельный статус накладывал ограничения. Так, осталась нереализованной идея Р. Паулса записать после успеха коллектива на фестивале «Янтарь Лиепаи-72» первый диск. Запись состоялась в Риге, но пластинка не вышла. Вставали и другие проблемы.

К началу 1974 года в коллективе остаются трое — Ярушин, Гуров и Антонов. Казалось, все кончено и ансамбль распался. Но тут Ярушин принимает важное решение: выбирает путь профессиональной эстрады. Это решение поддержал художественный руководитель Челябинской филармонии В. Д. Стрельцов. И с 1974 года «Ариэль» становится коллективом Челябинской филармонии.

Однако наивно было бы полагать, что у ансамбля началась здесь легкая жизнь. На смену одним трудностям пришли другие.

Как в гастрольной круговерти нарабатывать репертуар? Как не превратиться в контору по прокату песен? Как не потерять живого контакта со слушателями (ведь тем и сильны любительские ансамбли, что они — как бы часть слушателей и прекрасно ориентируются в колебаниях музыкального спроса)? Со всей остротой на передний план выдвинулись вопросы творческие. Оказалось, что удержаться в профессионалах на достойном уровне ох как не просто! Многие ВИА, ярко вспыхнув, пропадали в небытие, выходя в открытый и безбрежный «космос» профессиональной эстрады. В тот период только в Москве работало около пяти тысяч ВИА. Кто их теперь помнит?

«Многие люди, — писал в одной из статей Р. Паулс, — даже профессионально образованные, имеют весьма смутное представление о том, как тяжел и сложен труд музыканта ВИА». «Они режимные ребята», — говорил об артистах первый директор «Ариэля» В. Колтунов.

Действительно, жизнь артиста ВИА регламентируется жестким ритмом. На гастролях болен ты или здоров не имеет значения — твое место на сцене. По два концерта в день с полной отдачей — не редкость. Да еще нужно репетировать, чтобы дома максимально выкроить время для семьи, для детей. Но и дома репетиции — каждый день, ведь встают все новые и новые творческие задачи.

В таких условиях «выживает» только сплоченный коллектив, у которого есть крепкий лидер. Он и профессиональный музыкант, сочинитель и аранжировщик, а также худрук, заботящийся об общем «классе» артистов, и менеджер.

«Ариэль», как и другие ансамбли, — вот еще доказательство в защиту этой модели для музея ВИА — не мог долго задержаться на стадии коллективного руководства. Все больше и больше выделялся в нем общепризнанный лидер — Валерий Ярушин.

Крупным планом: Валерий Ярушин

В семье Ярушиных особых музыкальных талантов не было. Отец, правда, играл на гармошке-хромке. Научил и Валерия. В детском саду тот был первый гармонист, и вся группа отправлялась из садика в школу под специально разученный им марш на мелодию «Провожала Ваньку мать во солдаты».

После смерти отца материальное положение семьи ухудшилось (кроме Валерия, мать воспитывала еще двух дочерей). Было нелегко, но музыкальную школу мальчик не бросил. Заметим, что приняли его туда с испытательным сроком после долгих уговоров матери — музыкального слуха у Валерия почему-то не обнаружили.

Однако свою первую получку — 14 рублей — он заработал не как музыкант, а как актер пионерского театра при Челябинской студии телевидения, за участие в одном из телевизионных спектаклей. Долгое время он даже раздумывал: выбрать ли ему театральную сцену или музыку?

Судьба с ранних лет приучила его к самостоятельности. Он рано начал обеспечивать себя материально и помогать семье — подрабатывал в разных музыкальных ансамблях Челябинска и Копейска. Кстати, в Копейске в ВИА «Поющие сердца» впервые встретился с электромузыкальными инструментами и сделал первую в жизни аранжировку песни «Спасибо, сердце» из репертуара Л. Утесова.

В 1967 году, учась в Челябинском музыкальном училище, организовал инструментальный ансамбль «Джаз-балалайка». Через год во Дворце культуры завода им. Колющенко возглавил вокально-инструментальный ансамбль, которому дал имя «Аллегро».

А в это время в Челябинске уже гремит «Ариэль-66» с Львом Гуровым и репертуаром «под Битлз». В репертуаре же «Аллегро» сразу установилась традиция — исполнять только песни советских композиторов. На шутливых соревнованиях этих групп жюри всегда отдавало предпочтение группе «Аллегро», симпатии же зрителей чаще были на стороне «Ариэля». И всегда существовала третья точка зрения, почти по Гоголю: вот если бы идейную направленность «Аллегро» да соединить с эмоциональностью «Ариэля»... Это удалось осуществить в начале 70-х годов, когда родился новый «Ариэль».

Тем временем Ярушин учился уже в институте культуры. Много работал. Учился у педагогов, учился у жизни, использовал все возможности. Летом со своим баяном ходил по деревенским свадьбам. Много раз смотрел и музыкальные кинофильмы «Шербурские зонтики», «Девушки из Рошфора», перекладывал на ноты музыку фильмов — магнитофона у него не было. «Кавказскую пленницу» смотрел 53 раза. Присматривался, когда возникает смех, что его вызывает. И новая музыка входила в репертуар его ансамблей.

Работа в «Аллегро», а потом в новом «Ариэле» привлекает его не в последнюю очередь материальной стороной. Но после первых успехов русских народных песен в его обработках он начал смотреть на «Ариэль» как на дело всей жизни. Именно композиторское творчество утвердило его в «Ариэле» как бесспорного лидера и открыло путь творческого восхождения, пик которого, можно надеяться, еще впереди.

Ярушин — человек больших творческих планов, высоких отдаленных целей. Он не любит раскрывать их, неохотно пускает в свою творческую лабораторию. Но всегда чувствуется, что он не живет одним днем, хорошо видит перспективу ансамбля и умело приближает к ней коллектив. За годы в «Ариэле» он выковал в себе и качество организатора, объединив и сцементировав в творчестве удивительно разные личности своих коллег. Вызывает огромное уважение тот черновой труд, который позволил ему подняться над не очень благоприятными для формирования его культурного уровня житейскими обстоятельствами, его умение взять от общения с народом самое ценное — глубинное понимание народного творчества.

В конце 1984 года «Ариэль» выступал во втором отделении большого эстрадного представления в московском Дворце спорта в Лужниках. Подстраиваясь к ходу концерта, который продолжался уже полтора часа, челябинские артисты решили выступить перед подуставшим слушателем с облегченным репертуаром: некоторыми русскими народными песнями, а также особо популярными в их исполнении — «Комната смеха», «Баба-Яга», «В краю магнолий»...

На этом концерте присутствовала государственная комиссия, оценивавшая программы с точки зрения их соответствия сегодняшним задачам. «Ариэлю», допустившему тактическую ошибку, было высказано много серьезных замечаний. Прозвучало даже такое: «Если бы это был не «Ариэль», мы бы немедленно поставили вопрос о расформировании коллектива».

Ансамбль точно попал под холодный душ. О своем творчестве привыкли слышать чаще хорошие и даже лестные слова. Но вдруг такое! И вот назначен специальный концерт, на котором перед госкомиссией нужно не просто подтвердить свою репутацию, а, пожалуй, отстоять право на свое существование. Было от чего заволноваться.

Репетиции новой программы проходили неровно. Взяли в репертуар новые песни: «Россия помнит» Р. Геппа и «Это Южный Урал» В. Ярушина, песни военных лет — «Днем и ночью» Н. Богословского, «Партизанская борода» Л. Бакалова. Из старых программ подняли «Тишину» Л. Гурова, рок-сюиту А. Морозова «Утро планеты». Вошла в программу и песня Е. Гудкова «Танкоград». Эти песни обогатили первое отделение концерта, придали ему актуальность. Впервые в программе так четко обозначились «географические» приметы ансамбля, что он — коллектив уральский.

Существенные добавления получил цикл русских народных песен. В него вошли лирические песни — старые «Как из бору-борочку», «На горе, на гороньке» и новая — «Дубровушка». Традиционные для «Ариэля» шутливые русские народные песни пополнились еще одной аранжировкой — «Пчелочка златая».

На репетициях не только совершенствовалось исполнение песен, добавлялись новые краски, но очень трудно, медленно выстраивалась программа в целом.

С чего открывать концерт? Куда вставить неудобную, трудно сочетаемую с другими произведениями рок-сюиту «Утро планеты»? Чем завершить концерт? Эти вопросы вплоть до самого важного отчетного концерта не находили ответа.

Никак не получалось — просто сесть за стол и «вычислить» концерт. Слушатели своими эмоциями постоянно вносили коррективы. Таким образом, программы «Ариэля» — это отчасти и творчество слушателей.

...Как один концерт не похож на другой, так не похожи друг на друга и репетиции. Бывают добродушно-вольготные (это поначалу), бывают деловые, когда все удается с первого раза. Бывают и резкие, нервные в конце репетиционного периода перед сдачей программы областной комиссии.

Но все репетиции начинаются одинаково.

Раньше всех на пустой сцене концертного зала появляется рабочая группа. Устанавливается аппаратура. Ритуал этот отработан до мельчайших подробностей. Имеют значение и несущественные на первый взгляд детали. Например, Борис Каплун по всей стране и за границу таскает за собой красную тряпицу, которую аккуратно на каждой репетиции или на концерте стелет на стульчик. Без нее Каплун начинает нервничать. Гепп не расстается с какой-то обшарпанной подставкой в форме мениска.

Взрослые люди! Казалось бы, какая ерунда лежит в основе творческой уверенности. Но это детали из артистического мира, наполненного за долгие годы совместной работы своими мифами и не всегда открывающегося для непосвященного.

Лет шесть назад ленинградские социологи попробовали выяснить, из чего складывается микроклимат ансамбля. Удивленные фактом редкого для ВИА долгожительства коллектива в одном составе, они провели, по словам Сергея Антонова, «перепись взглядов населения». И похоже, уехали ни с чем. По крайней мере, вразумительно сказать о «секрете» «Ариэля» не смогли.

А секрета никакого нет. Есть незначительные, казалось бы, детали, принципы общения и главное, по-моему, уважение к внутреннему миру коллеги, если даже этот мир проявляется в таких чудачествах, как красная тряпица Каплуна.

В этом ключе разработаны, а точнее сказать, выявились со временем свои, ариэлевские методы воздействия друг на друга.

Например, юмор. Это важное средство поддержания в «боевом состоянии» внимания на репетициях. Оно всегда под рукой, используется «против» всех без исключения.

Репетируют фрагмент песни «Партизанская борода».

— Послушай, — обращается Ярушин к Геппу, который в этой песне солирует. — Что ты там поешь? «То ли девка, то ли детка...»

— Не, — серьезно поясняет Гепп, — тут, понимаешь, действует молодой бородатый партизан, а в тексте написано «то ли детка (он показывает рукой от пола росточек), то ли дедка».

— Песню надо петь понятно, — назидательно замечает Каплун, — чтобы она шла от самого что ни на есть... души.

И дальше следуют мгновенные экспромты по поводу этого «детки-дедки» пока, наконец, к общему удовольствию не выводят: «Итак, поем: то ли Геппка, то ли дедка».

Минута расслабления — и дальше в путь. Но решается и важная задача — добиться четкости слова, образа.

С юмором преодолевается и барьер неприятия.

Все замечания здесь стараются смягчить юмором, что, похоже, действует сильнее.

— В «Танкограде» ты вяло поешь, — бросает, например, Ярушин Гурову.

— Я же на репетиции, — оправдывается Гуров.

— Ах, на репетиции ты не можешь, как на концерте, — с деланным пониманием и сочувствием говорит художественный руководитель...

Гепп забыл мелодию.

— Ты гвоздиком нацарапай ноты на «Корге»... за шесть тысяч рублей, — подсказывает Ярушин.

Каплун добавляет:

— А лучше кнопочками выложи.

В такой форме здесь критикуют.

Бригада каменщиков, которая строит дом, не может себе позволить разбросать кирпичи и пытаться возводить здание во второй, в третий раз. Мы видим дом, как он сложился сразу. А на репетиции каждый раз, образно говоря, возникает все новое и новое здание будущего концерта. Не все находки можно повторить и порой становится грустно от невозвратимости счастливого открытия.

Однако потому-то мы и говорим о профессионализме, что раз за разом все глубже уясняют себе музыканты главное в песне, стараются это главное зафиксировать «намертво». На репетициях порой не замечаешь постепенности этой кропотливой работы, кажутся несущественными мельчайшие изменения в оттенках. И требовательность Ярушина, который хочет добиться именно такого тембра или оттенка, а не другого, кажется чрезмерной. И только после нескольких репетиций, когда микронами снимаемая шероховатость обнажает благородную основу песни, становится понятно, к чему стремились музыканты.

Ярушин четко видит, приближается ли к цели «Ариэль» или топчется на месте. И другие видят. Но он и зорче и требовательнее. Авторитет его как музыканта, как художественного руководителя непререкаем. Поэтому на первых порах создается даже впечатление, что какая-либо импровизационность, творческий поиск на репетиции отсутствуют. Просто Ярушин высказывает, что бы он хотел услышать, и артисты стараются выполнить его пожелания без всяких сомнений и вопросов: «А может, попробовать по-другому?»

Удовлетворяет ли такая жесткость музыкантов? Все-таки в природе жанра — импровизационная стихия, по меньшей мере, свобода высказывания. Однако «Ариэль» тем и отличается от других ансамблей, что здесь разрабатывается очень богатая полифония, сложный и прихотливый рисунок, в создании которого участвуют все инструменты, все голоса, и какая-либо вольность в этом процессе может разрушить найденное с большим трудом целое.

Это целое собирается на репетициях по крупицам, по крохам. Тут нет рецептов, нет формул. Никто не знает, каким таинственным образом музыка воздействует на людей. «Музыка — это стенография чувств», — говорил Лев Толстой. Но какие символы в этой стенографической азбуке главные, как узнать?

Почему одна песня у «Ариэля» получается, а другая не получается, а третья вообще всеми воспринимается как «не наша»? Задайте этот вопрос артистам, и никто не ответит. Это тайна, которая отделяет искусство от ремесла. Вот почему снова и снова на репетициях идет поиск единственно возможного тембра, темпа, аккорда.

В неудачно сложенном доме все-таки можно жить, тогда как неудачно сложенный «музыкальный дом» не нужен никому.

Особую стоимость в связи с этим приобретают отношения людей, сама атмосфера репетиции.

Я это понял не сразу. Во дворе филармонии хорошо слышно, как где-то на втором этаже выводит вокализ певица на своей репетиции, или торопливо, сглатывая звуки, «выдает» музыкальную фразу рояль. Но когда начинает репетировать «Ариэль», все звуки эти тонут в солидном звучании электромузыкальных инструментов. Поэтому на первых порах меня смешило загорающееся у входа на сцену красное табло: «Тихо! Идет репетиция!» Мне все казалось, что это табло надо бы повесить с другой стороны двери, перед глазами артистов «Ариэля», чтобы они не забывали о певице и о пианисте. Но потом я понял, как капризна вообще творческая атмосфера, как пугливо вдохновение, как недостижима ускользнувшая музыкальная фраза — отблеск мимолетного чувства.

Репетиция похожа на движение в фантастическом мире сновидений, когда лишь смутно чувствуешь притяжение далекой цели и идешь к ней на ощупь.

Иногда Ярушин сообщает название исполняемого произведения шепотом: «Дубро-овушка», давая как бы настройку, необходимую лирическую ноту. А иногда на репетиции больше, чем слова, помогают жесты. Вот вижу, как Гуров широким полетом ладони объясняет, каким ему видится развитие мелодии.

Стихия репетиции...

Заканчивается она у «Ариэля», как правило, «концертом по заявкам». Исполняются «любимые песни», то есть нетвердо кем-нибудь выученные. И если во время исполнения ошибется другой музыкант, восторженно кричит тот, кто заявлял:

— Так это наша любимая песня, старичок!

В такой момент Ярушин иногда останавливает репетицию и спрашивает:

— Кто играет без нот, поднимите руки. Так, Гепп, Антонов, Гуров...

— Одни и те же, одни и те же играют без нот, — вздыхает Каплун и добавляет страдальчески: — И так плохо...

Крупным планом: Борис Каплун

Смею утверждать: Каплун — самый счастливый из ариэлевцев. У него как будто нет никаких проблем. Он любит все песни. Для него концерты не работа, но жизнь и, возможно, в лучшей своей части.

Вот он с азартом раскрывает перед нами образ одинокой, заневестившейся и несчастной Бабы-Яги. В неожиданном ракурсе мы видим традиционный персонаж русских народных сказок: Баба-Яга наделена узнаваемыми чертами измученной бездельем пенсионерки. Ей не с кем пообщаться, не с кем «чай с малиновым вареньем похлебать». Каплун так красочно, с такими яркими деталями создает образ, что многие угадывают по короткой сценке не только сегодняшний день Яги, но и ее прошлое и даже будущее. Некоторые даже предлагали написать продолжение «Бабы-Яги», может быть, даже целый цикл. Например, рассказать о сказочном клубе «Для тех, кому за двести тридцать». И такое продолжение появилось.

Вот другой образ, в «Дубровушке» — невесты Катеньки. Другой характер, другие отношения. Горькие и даже драматические минуты прощания с детством, с матушкой, предчувствия разлуки. «А разлучит нас с тобой молодой Ванечка»...

И для каждой песни Каплун находит в себе материал для создания запоминающегося образа. Его любовь ко всем песням объясняется не какой-то неразборчивостью, а напротив, — профессиональным артистизмом, который побуждает овладевать любым материалом.

Борис Каплун считает, что специфика артиста ВИА — это выражение его человеческой сущности. «Какой ты пришел из жизни — такой ты и интересен зрителю, а не другой человек, не человек в чьей-то маске», — говорит он. Однако сам он часто прибегает к актерскому перевоплощению. И не только на сцене. На репетициях это прорывается в розыгрышах и шутках, в общении с людьми — в душевной открытости и в умении после двух слов стать лучшим другом первого встречного.

Один из немногих в «Ариэле», кто не пишет музыку (есть еще такой — Антонов). Не пишет потому, что не чувствует внутренней потребности. «Мое призвание, — говорит он, — пережить, перечувствовать музыку, которую создает композитор, так глубоко, что она становится как будто моей». И в этом проявляется его душа актера.

Прекрасно владея скрипкой, он в «Ариэле» играет на инструменте далеко не родственном ей. Барабан его любимый инструмент. «Подходит мне по темпераменту, — говорит Каплун. — Есть куда вложить энергию. Хочется еще доказать, что в барабан можно не только лупить, но и выводить на нем мелодию. Разве это не слышно?»

Когда в 1969 году он пришел проситься в «Аллегро», его, красивого раскудрявого студента-скрипача, всерьез сначала не приняли. Ярушин попросил прийти в другой раз. В другой раз Каплун аккуратно снова пришел и снова высказал свою просьбу. «Садись за ударные!» — отмахнулся Ярушин. Каплун сел — и выдал! Такого ударника тут еще не слыхивали. Ну, а когда Ярушин предложил спеть что-нибудь и Каплун забрался на такие верха, что дух захватило, «участь» его была решена.

С той поры судьбы этих музыкантов тесно переплелись. Когда потом Каплуна как классного ударника пригласили в новый «Ариэль», он заявил, что без Ярушина даже выслушивать подобные предложения отказывается.

В новом «Ариэле» Каплун стал душой коллектива. Ребята едва дождались, когда после службы в армии он займет свое место. А парень, который исполнял партии ударных в его отсутствие, так и остался в истории ансамбля как «другой ударник».

Каплун:

— Любимые песни? Симфонии Бетховена.

Москва в судьбе «Ариэля» занимает особое место. Отсюда пришло всесоюзное признание. Здесь на площадке парка культуры им. Горького прошли первые гастроли коллектива. Здесь состоялась первая запись музыки для кино — к фильму «Между небом и землей» с А. Пугачевой, которую тогда еще никто не знал. Здесь после одного концерта во Дворце спорта в Лужниках челябинцы познакомились с московским режиссером, одним из создателей ансамбля «Песняры» Валерием Яшкиным, который потом работал с «Ариэлем» над «Сказанием о Емельяне Пугачеве» и «Мастерами». Здесь, в этом же Дворце спорта ансамбль впервые серьезно споткнулся, ощутил сбой в накатанной и, в целом, удачной музыкально-сценической деятельности. Здесь же, в концертном зале «Измайлово», ребята сдавали в прошлом году новый творческий экзамен: программу «Ариэля» принимала госкомиссия, возглавляемая начальником Главного управления музыкальных учреждений Министерства культуры РСФСР А. И. Баевым. «Ариэль» подтвердил тогда свою высокую репутацию. Вот авторитетное мнение членов госкомиссии:

— Я очень рад возможности послушать одну из наиболее чистых наших рок-групп, — сказал московский композитор Игорь Якушенко. — Я услышал у «Ариэля» слово-смысл, а не просто акустическое, увидел хорошо проработанную мысль аранжировщика, композитора. Путь «Ариэля» — кардинальный, именно по этому пути, мне кажется, должна развиваться популярная музыка. Мы часто хвалим наши национальные ансамбли — «Песняров», «Яллу», «Иверию» за их опору на национальный фольклор, и порой не замечаем, что у нас в России, на русском фольклоре за пятнадцать лет вырос до очень крупного явления ансамбль «Ариэль». Мне нравится, что Ярушин делает точный отбор фольклорного материала, ограничивает поиски наигрышами, припевками, то есть произведениями, которые позволяют использовать современный ритмический язык. Однако в исполнении ансамбля прозвучали и потрясли меня лирические песни, которые показывают, что «Ариэлю» доступна и другая стихия народных чувств.

Художественный руководитель ВИА «Добры молодцы» А. Киселев высказал мнение, тем более интересное, что исходило оно от, так сказать, «конкурирующей фирмы»:

— Сегодня я увидел, что людям на сцене было интересно делать то, что они делают. В советской эстраде «Ариэль» коллектив уникальный, его всячески нужно беречь, Мы видели настоящий столичный уровень, пережили массу положительных эмоций.

— Я рад, что в республике есть такой коллектив, — подвел итоги обсуждению А. И. Баев. — Наша комиссия прослушала 56 ансамблей, и надо сказать, что выступление «Ариэля» произвело очень благоприятное впечатление. Самое дорогое у него — цикл русских песен...

Как-то мы с ариэлевцами разговорились о русских народных песнях. Когда на заседании госкомиссии я слышал высокие слова о фольклорных аранжировках ансамбля, я думал, что это, между прочим, и его миссия. Кроме «Ариэля» и лучше его пока такую работу с русскими песнями не ведет ни один ВИА.

Каплун заметил, что «На горе, на гороньке» и «Дубровушка» вернули лирику в репертуар ансамбля. Ее в свое время как-то постепенно вытеснил юмор, шоу-манера. С наслаждением артисты снова начали петь лирические песни, произведения большого философского содержания.

Я снова и снова восхищался «Дубровушкой».

Были на Руси такие «плакальщицы». Была профессия — подбором мелодии и текста заставить человека сопереживать горю. В «Дубровушке» удалось артистам не только вызвать сочувствие конкретному горю. В этой песне сталкивается народная мелодия и космические мотивы «электронной музыки», точно отражая удивительную связь трагических коллизий в человеческой душе с трагическими коллизиями мироздания. В судьбе человека выбран единственный в своем роде момент: когда он прощается с детством и вступает во взрослую жизнь, когда «молодой Ванечка разлучает Катеньку с матушкой». И вот она уходит из-под теплого материнского крыла, и ей радостно и страшно, а матери радостно и горько.

Одна душа «мать — дочь» делится на две. Удивительно это состояние выражено в музыке. Звучат интонации колыбельной. Мать пытается использовать старое средство — убаюкать, усыпить дочь. Во сне пройдут все твои страхи... И опять все будет хорошо... А вдруг получится? Когда-то ведь лечила мать колыбельной все болячки дочери.

Но — не срабатывает старое средство. И доля матери — разлука, а неизбежное для дочери — встреча с любовью.

Песня не была «на слуху». Так же, как и многие другие песни «Ариэля», она радовала новизной, незаигранностью. На эту сторону репертуара ансамбля обратил внимание еще композитор Н. Богословский, когда писал о третьем диске-гиганте ансамбля: «Записаны на нем обработки русских народных песен, причем доселе почти не известных не только широким кругам любителей музыки, но и профессионалам. Честь и хвала ариэлевцам за то, что они разыскали и вернули к жизни эти жемчужины народного творчества».

Захотелось приоткрыть тайну «Дубровушки», и я попросил Валерия Ярушина рассказать о судьбе хотя бы нескольких народных песен. Как они появились в ансамбле?

— Меня самого порой удивляет эффект фольклорных аранжировок, — ответил Валерий Иванович. — Вдруг звонят балетмейстеры и просят фонограммы песен, на которые они хотят поставить хореографические произведения. До сих пор приходят письма, в которых благодарят за одну из первых обработок — «Отдавали молоду». А с «Порушкой-Параней» вообще происходят чудеса. С одной стороны, на концертах нам настойчиво присылают записки, написанные не очень грамотно, видимо, пожилыми людьми, с просьбами «исполнить нашу любимую в вашем исполнении песню про Параню». С другой стороны, эта песня вошла в репертуар дискотек, под нее молодежь танцует в современных ритмах.

«Порушку-Параню» мы взяли с пластинки фольклорного ансамбля института им. Гнесиных. «На горе, на гороньке» я лет десять назад услышал в исполнении Уральского народного хора. Я вообще слушаю много фольклорных записей. В поисках их мне часто помогает преподаватель Челябинского института культуры Лира Шутова.

— Ну, а «Дубровушка»?

— Рискую разочаровать, но эту песню написал я.

После такого признания остается только развести руками. Какое проникновение в стихию народного творчества!

История «Дубровушки» примечательна. Челябинский музыковед В. Вольфович предложил Ярушину написать кантату «Русская свадьба» на народные слова. Замысел этот пока полностью не реализован, но «Дубровушка» — фрагмент этой кантаты. И подумалось: как много интересных людей у нас на Южном Урале без лишнего шума делают большое дело, вносят свой вклад в развитие культуры.

Вот упоминалось имя Лиры Шутовой, и я вспомнил: сколько теплых слов говорила о ней известная в Челябинской области самодеятельная певица Валентина Уткина из Уйского района. Лира Шутова помогла ей подобрать репертуар для участия в первом Всесоюзном фестивале самодеятельного художественного творчества трудящихся, и Валя Уткина стала лауреатом. Не выражается ли в подобных фактах истинная, трогательная любовь наших современников к русской народной песне? Любовь, не ждущая награды.

Крупным планом: Ростислав Гепп

На одном из концертов я спросил нескольких молодых слушательниц: кто им кажется наиболее интересным артистом в ансамбле? Ответили — все. Тогда пришлось несколько видоизменить вопрос. Допустим, что по болезни выбыл из ансамбля один из артистов. Кого будет особенно недоставать? Снова по очереди перебрали всех артистов. Но многие начинали этот счет с Геппа.

Другими словами, он сам или его сценический образ в глазах юных любителей музыки выглядит наиболее современным. Чем-то им близок этот на вид замкнутый и строгий артист со спортивной фигурой. Может быть, именно таким и представляется собирательный образ молодого современника: это не пустой легковесный красавчик, а сосредоточенный человек с большой внутренней духовной энергией. Не случайно именно Геппу доверена центральная сольная партия в антивоенной рок-сюите «Утро планеты» — «Монолог падающей бомбы». В исполнении Геппа «высказывания» бомбы звучат страшно, обвинения людям, ее создавшим, тяжелы, а нарисованные перспективы атомной бойни вызывают активное негодование всех честных людей — чувство, которое и стремился выразить артист.

Геппа редко увидишь улыбающимся. Лишь тень улыбки иногда слегка приподнимает краешки его опущенных губ. Однако при всей своей внешней «однокрасочности», внутренне он очень артистичен, музыкален, самобытен. Когда слушаешь музыку, сочиненную им, она удивительно не совпадает с его внешним сценическим образом. Она лирична, мягка, тяготеет к простой выразительной мелодике, порою немного меланхолична. Именно его музыка, мне кажется, лучше всего передает его внутреннюю сущность, его внутренний мир, который он всячески пытается скрыть за внешней серьезностью и даже суровостью. Заглянуть в этот мир отчасти позволяют и репетиции. После непродолжительной разминки он дает увлечь себя музыке, и вот уже видишь, как он начинает пластически отвечать в такт ей, ее настроению, движению, целиком погружаясь в ее стихию. Можно заметить, что он испытывает при музицировании огромное удовлетворение.

Кроме песен, Гепп испытывает тяготение к композициям в крупных формах. Он автор музыки к спектаклю «Божественная комедия» театра кукол и актера Челябинской филармонии. Одна из ранних композиций, «Аленушка», вошла в сюиту «Русские картинки» — самый, пожалуй, необычный диск «Ариэля». Вместе с В. Ярушиным он стал автором аранжировки «Утра планеты». Словом, композиторские его устремления и достижения довольно основательны.

Он самый молодой ариэлевец. Пришел в коллектив в 1974 году, после службы в армии. До этого работал немного в одном из клубов в Златоусте, создал и руководил ансамблем «Импульс» при Дворце культуры челябинских трубопрокатчиков. Играя сразу на двух музыкальных инструментах — клавинете и синтезаторе, он несет большую музыкальную нагрузку в ансамбле. Но с каждым годом все ярче раскрывается его талант солиста. Такие песни, как «В краю магнолий», «Баба-Яга», но особенно рок-опера «Пугачев» и рок-оратория «Мастера», помогли ему найти свой образ.

— Бывает так, что песни рождаются как бы сами собой, — говорит Валерий Ярушин, — как будто они давно существовали, а мы их лишь «припомнили». Например, «Тишина» Гурова. Такие песни сразу находят свою форму и решение. Мы мало обращаемся к творчеству профессиональных композиторов. Они не знают наши голоса, наши возможности. Когда я сочиняю, я вижу, кто поет, кто перебирает клавиши, я знаю оттенки голоса Гурова, знаю, где его голос может «вскочить» на верха...

По-видимому, секрет творческого успеха «Ариэля» заключается еще и в этом характере «семейного» сочинения, в том, что многие произведения становятся своими, любимыми для каждого. Может быть, это и помогло ансамблю успешно соединить стилистику русских песен с требованиями стиля «рок» и таким образом разрешить все сомнения в правомерности переноса русского фольклора в рок, как в свое время И. Дунаевский своей «Русской рапсодией» оборвал споры об использовании русского фольклора в джазе.

Самоцветам фольклора можно найти любую оправу.

Фольклор общечеловечен. Не случайно лучшие произведения литературы и искусства разных народов ООН считает достижениями всех наций. Так, в прошлом году широко отмечалось 800-летие великого памятника русской литературы «Слова о полку Игореве», в котором рассказывается о походе на половцев в XII веке новгород-северского князя Игоря, о любви к родине, что лежит в основе всех славных деяний народа.

Кому, как не «Ариэлю» было попытаться воплотить в музыкально-сценических образах проблематику «Слова»? Здесь Русь, русская земля, образ Родины, здесь тонкие душевные переживания людей, здесь поэтическая стихия русской речи. Материал самый «ариэлевский». И потому предложение московского режиссера Валерия Яшкина создать произведение на основе «Слова» было встречено с интересом. Дума о полку — так определили жанр этой новой крупной работы ансамбля, которая имеет название «За землю русскую».

Сценическое оформление было создано портативным, чтобы ставить «думу о полку» на любой площадке. Однако в музыкальном плане это широко развернутое полотно. Ярушин стремился к симфоническому звучанию, большей театрализации, чем в прошлых крупных работах.

Практика выявила в рок-постановках особую форму условности, бо́льшую, чем в опере. Ведь было такое: традиционные «оперники», посмотрев рок-оперу «Пугачев», серьезно укоряли: «А почему у вас Пугачев без бороды?» В новом крупном сочинении Ярушин и Яшкин еще больше отошли от традиционного сценического действия, заменяя его все больше действием внутренним, перенося драматические коллизии в музыку и слово.

Новая крупная работа, как это бывало уже не раз, точно свежую кровь влила в ансамбль, сплотила всех. Да, может быть, самая большая радость от встреч с «Ариэлем» лично для меня заключалась в том, что я открыл для себя не только великолепных артистов, но и прекрасных людей, объединенных, сдруженных большим интересным делом. Между тем они во многом даже полярно разные люди: по личному опыту, симпатиям, вкусам, наконец.

Если применить футбольную терминологию, «команду» «Ариэля» можно представить как систему «2+2+2». Внутри этих «двоек» более тесные контакты, более схожие характеры. Но, конечно, каждый знает себе цену и по-своему оценивает свой вклад в общее дело. И это общее дело поважнее личных отношений, оно ставит проблемы, которые могут быть решены только совместно.

Сейчас, например, самые сложные отношения с «Ариэлем» у Гурова. Его сценическая жизнь как бы отражает судьбу ансамбля, но с некоторым опережением. Те проблемы, с которыми он столкнулся сейчас, ожидают и коллектив в целом.

Я говорю о неизбежных возрастных изменениях. Сценический образ соловья-лирика, с которым Гуров начинал на эстраде, сейчас, через двадцать лет в общем-то поблек. Это, видимо, очень беспокоит артиста, сковывает его. А ведь трагедии тут нет никакой. Нужно только найти новый сценический образ, может быть, уйти от лирики к юмору, гротеску...

У Гурова прекрасные возможности. Он неподражаемо импровизирует на сцене в общении с партнерами и зрительным залом. Когда он раскрепощен, концерт приобретает какое-то необыкновенное очарование. Вот бы с ним поработать толковому режиссеру, выработать основу будущего сценического образа! Но такой задачи, видимо, ни артист, ни те, кто должен ему помочь, не ставили. А ведь время рано или поздно поставит этот вопрос и перед другими артистами и перед коллективом в целом. Так же, как уже сейчас оно поставило безотлагательную проблему о творческой неудовлетворенности артистов. Что это значит?

В ансамбле музыку пишут четверо. И песни Гурова, Геппа, Шарикова раньше входили в концертные программы, записывались на пластинки. Но Гуров последнюю песню написал три года назад и бросил это дело. Продолжают писать Гепп и Шариков, но почти без надежды на исполнение.

«Ариэль» сузил для себя мир мелодий до аранжировок и композиций Валерия Ярушина. С одной стороны, это вроде бы хорошо, так как способствует выработке стилистической однородности программ. Но, с другой стороны, именно творческое удовлетворение позволяло ариэлевцам в первые годы репетировать по 10—12 часов ежедневно и чуть ли не каждый месяц менять программу. Этот ритм нужен был прежде всего им самим, чтобы успеть высказать все, что хотелось высказать слушателям. Сейчас они не легко поднимаются даже на четырехчасовую репетицию.

Удлиняется срок «проката» песен. Если раньше в репертуаре редко встречалась песня, которая исполнялась бы больше года, то сейчас есть произведения с трех-, пятилетним стажем.

«Ариэль» порой буксует...

Мы можем только обозначить проблемы. Как раскрепостить ариэлевцев, как вернуть творческую радость, как вплести песни и композиции Гурова, Геппа, Шарикова в программу, не разрушая ее стилистического единства, — вопросы эти может решить только художественный руководитель.

Все, конечно, не так просто. Вот, например, Ростислав Гепп. Для него творческая жизнь осложняется еще и тем, что по темпераменту и симпатиям он тяготеет больше к джаз-року, а не фольк-року «Ариэля». «Получается так, — говорит он, — что я с большим удовольствием слушаю совсем другую музыку из своей домашней фонотеки, чем та, которую играю».

А такой непростой вопрос, как поиски «ключика» к песням советских композиторов? Если ансамбль преподносит русские народные как единый цикл, то такого единства в блоке песен советских композиторов достичь пока не удается. Тем более трудно добиться стилистического единства всего концерта, хотя «Ариэль», может быть, ближе других ансамблей подошел к решению этой задачи. Невольно появляется музыка на все вкусы. Как ограничить выбор?

Много вопросов стоит перед Валерием Ярушиным. А есть и такие проблемы, которые видны лишь со стороны.

Например, Валерий Иванович как-то говорил, что видит причину распада многих ансамблей в том, что в них появляются лидеры, зараженные «звездной» болезнью, и аутсайдеры, и что в «Ариэле» он стремится сохранить равенство музыкантов, предоставляя каждому возможность наиболее полно реализовать свои творческие способности. И эта большая работа художественного руководителя видна, заслуживает высокой оценки. В то же время Валерий Иванович не видит, как он сам все больше выделяется из «созвездия» «Ариэля» и превращается в одинокую «звезду».

Этот процесс в ансамбле протекает сам собой и отражает различие творческих возможностей его участников. Но и многое другое сложилось в ансамбле само собой, «куда кривая вывела». И если в чем-то на творческий процесс нельзя было повлиять, то кое-что на самотек пускать было нельзя.

Думается, тот же Валерий Иванович не отказался бы выслушать совет или получить консультацию специалиста, скажем, в режиссуре или вокале, или в сценической речи. А ведь специализированные репетиции или широкое обсуждение «стратегических» вопросов жизни «Ариэля» — дело чрезвычайно редкое, если не сказать, что такого не было никогда.

«Ариэль» «варится в собственном соку». Разве нормально, что серьезный экзамен он сдает раз в десять лет: в 1974 году на Всесоюзном конкурсе, да вот перед госкомиссией в Москве в прошлом году?

Да, о многом сейчас приходится думать художественному руководителю «Ариэля». Сложность его положения заключается еще и в том, что Ярушин остался одним из немногих, если можно провести такую параллель, «играющих тренеров». Другие руководители ВИА, кроме разве лишь упорного В. Мулявина из «Песняров», давно уже сами на сцену не выходят...

Крупным планом: Сергей Шариков

Учился два года в ЧПИ на автотракторном факультете. Но потом решительно порывает с техникой и переходит в Челябинский институт культуры. Еще в ЧПИ он организовал ансамбль «Пилигримы» и тогда же начал писать песни. Несколько его песен есть на дисках «Ариэля». Однако главный его вклад в дело «Ариэля» заключается в той музыкальной, инструментальной нагрузке, которую он несет. Ярушин старается свои аранжировки строить так, чтобы максимально высвободить ведущих вокальную партию. Естественно, для этого нужны люди, на которых можно переложить музыкальную ношу. Одним из таких надежных, чрезвычайно работоспособных людей в «Ариэле» и стал Шариков.

Он играет на двух синтезаторах — «Квартете» и «Профите». «Квартет» может звучать за четыре инструмента. Второй синтезатор может воспроизвести огромное количество звуков и шумов. Фактически в руках у Шарикова целый оркестр. Однако оркестр этот очень капризен. Плоская жестяная коробка «Профита», начиненная микросхемами, однажды не вынесла «аэрофлотского сервиса». У «Профита», как говорится, начисто отшибло память. Он «забыл» те несколько десятков тембров, которые с таким трудом были подобраны на репетициях.

Целыми днями просиживал Шариков с «Профитом», «учил» его, как малое дитя, «говорить» заново. Можно представить, какая это была работа: нужный тембр — вот он, «на слуху», а повторить его, вращая многочисленные ручки «Профита», никак не удается.

И что удивительно! Специалистов, которые могут «вылечить» этот электромузыкальный инструмент и помочь подобрать по сложным осциллограммам нужный тембр, раз-два и обчелся. И Шариков в чужом городе, дело было в Москве, бегает, ищет этого специалиста, но в нужный момент инструмент отлажен, и звучание «Ариэля» получает нужные краски.

В этом эпизоде — весь Шариков. Он надежен, пунктуален и обязателен.

Его музыкальные симпатии лежат скорее в сфере классической музыки. Госэкзамены в институте культуры он сдавал, работая с академической хоровой капеллой «Металлург» Дворца культуры челябинских металлургов и, говорят, строгую систему академического пения постиг в совершенстве. Однако это не мешает ему иметь широкие музыкальные интересы: в его домашней фонотеке есть и записи музыкантов-авангардистов, а в своем творчестве он испытывает тяготение к сложной музыкальной фразе, к прихотливой разработке музыкальной мысли.

Из всех ариэлевцев он отличается тем, что видно, как он именно работает на сцене. Надежно, высокопрофессионально и много, но все-таки работает, а не радуется вместе с нами, зрителями, той музыке, которая рождается на наших глазах. Пишу это вовсе не в укор ему. Это его стиль, его сценический образ. Может быть, не столь открытый, а более эгоцентричный, чем свойственно русскому артисту. Однако делу своему он служит искренне и честно.

Видимо, в свойстве его характера и умение увидеть закономерность, связь различных явлений, умение логически стройно построить доказательство, убедительно аргументированно спорить, широкая эрудиция. Поэтому всегда доверяют ему представлять коллектив в дискуссиях. Так было, например, на гастролях в Португалии на фестивале «Дайте миру шанс!», когда Шариков достойно принимал участие в беседах по самым разным вопросам.

Мы любим «Ариэль», мы гордимся «Ариэлем», и когда заглядываем в его творческую лабораторию, ищем не закулисных тайн, а хотим лишь лучше понять артистов.

Как, например, они учитывают наш с вами слушательский спрос? Ведь он меняется с нашим возрастом. «Ариэль» же предпринял отчаянную попытку не потерять ни одного человека, чье сердце привлек когда-то в юности. Удалось ли ему это?

Едва вступив во второе десятилетие, «Ариэль» почувствовал некоторую тревогу поклонников первой, что ли, волны. Так, еще в 1980 году один из слушателей-челябинцев высказал в прессе мнение: «Ариэль» потерял свое творческое лицо и стал невероятно скучен... Сегодняшний «Ариэль» с точки зрения его давнего поклонника однообразен, инертен и даже банален».

Через три года некий рассерженный свердловчанин, который видел, по его словам, «Ариэль» более двадцати раз, писал в местной газете: «Уже не так держит внимание происходящее на сцене, местами становится откровенно скучно, временами появляется и легкое раздражение. Прикрыв глаза, я попытался определить истинное звучание ансамбля. Услышал я многое... Не было только «Ариэля», не было оригинального звучания, которое когда-то полюбилось мне».

Да, нужно признать, что изменения симпатий слушателей «первой волны» с годами оказались более значительными, чем коррективы, сделанные в творчестве «Ариэля». Ровесники ариэлевцев сожалеют, что коллектив не изменялся вместе с ними и вроде бы их «предал». Это мнение очень огорчает артистов, которые не хотели бы терять старых друзей.

Но за эти же годы ансамбль получил и нового, молодого слушателя. Надо учитывать и его запросы, удовлетворять им. Вот письмо В. Ярушину от школьницы Люды Кирилловой из Москвы: «Мы с братом являемся большими любителями грамзаписи. Пластинки у нас находятся в шкафу, а ваши стоят в моей комнате на видном месте. Я иногда с вами «разговариваю». Или про школу расскажу, или пожалуюсь на кого-нибудь. Недавно мне делали операцию. Было страшновато, конечно. Но я про себя начала петь вашу песню «Зимы и весны», вспомнила вас и успокоилась».

Как поладить со всеми? Вначале «Ариэль» выбрал самый простой путь: немножко пели для Люды Кирилловой, немножко для «рассерженного слушателя», немножко для людей среднего возраста. Концерт разваливался на части. «В вашей программе нет единой линии, — прозвучало в одном критическом отзыве. — Народные обработки и блок песен Т. Ефимова, шуточные сценки и песня Д. Леннона «О, моя любовь»... Не беспокоит ли ансамбль то, что подготовленные в профессиональном отношении слушатели, выйдя из концертного зала, скажут не без иронии: «Сегодня нам предложили довольно милую «солянку» — всего лишь»?

Думается, тот путь, которым «Ариэль» идет сейчас — то есть поиск стилистически однородной программы из произведений высоких идейно-художественных достоинств, — путь более правильный. Надо только, чтобы этот поиск шел не интуитивно, методом проб и ошибок, а целенаправленно. И тут помочь «Ариэлю» могли бы челябинские музыковеды своими исследованиями.

Вообще, внимание к «Ариэлю» — деловое, повседневное — не повредило бы ансамблю. «Ариэль», как и все челябинцы, «выдает» челябинскую продукцию, и она высоко котируется, так же, как сталь или самые разные машины. Ансамбль не подводит земляков. Но почему тысячи людей заботятся о том, какими должны быть сталь, трактор, а о продукции «Ариэля» думают лишь сами артисты да еще, может быть, пять-шесть человек? Я говорю не о том, чтобы голосованием решать, в какой тональности делать аранжировку, а о том, чтобы позаботиться об ансамбле там, где это нужно.

Многие, например, имеют весьма поверхностное представление об экономике ВИА. Спрашивают: сколько процентов от выручки каждого концерта получают артисты? Нисколько. 24 рубля — заработок с сольного концерта в двух отделениях. Норма «Ариэля» — тринадцать концертов в месяц. Нетрудно подсчитать, что артист какого-нибудь ресторанного оркестра зарабатывает не меньше солиста «Ариэля». А ведь такому музработнику вовсе не нужно ездить в Москву утверждать программу. Не меньше зарабатывает и токарь высокой квалификации. Но вот многие бытовые вопросы токарю, пожалуй, решить легче, чем артисту «Ариэля».

Токарь, который устраивается на работу, не покупает себе станок. Ему его предоставляют. Самый лучший, с числовым программным управлением. А артисты «Ариэля» купили хорошие инструменты за свой счет. За свой счет артисты порой и ремонтируют инструменты. Удивляет не то, почему у нас в стране так долго не могут наладить выпуск качественной аппаратуры для ВИА, и даже не то, почему Антонов может купить японскую гитару, а филармония не может. Удивляет, как эти импортные гитары и другие инструменты попадают в нашу страну частным образом в таких количествах, что на них играют во всех более-менее популярных ВИА, и почему они не могут попасть в таких же количествах нормальным путем, чтобы их могли приобрести нормальным путем учреждения искусства?

...За свою сценическую жизнь «Ариэль» подготовил уже более 20 программ. Исполнил более 500 произведений. В том числе подарил слушателям около пятидесяти прекрасных обработок русских народных песен. Многие произведения уже принадлежат истории, их не повторить. Слушаешь сейчас, например, запись «Тишины» Гурова, сделанную в Риге сразу после фестиваля «Янтарь Лиепаи-72», сравниваешь с сегодняшним исполнением в концерте и видишь, как изменились со временем краски этой песни.

Она, к счастью, осталась на пластинке. Остались «Отдавали молоду», «Порушка-Параня» и несколько других аранжировок народных песен. Но записано-то менее десятой части того, что исполнял ансамбль.

Да и то посмотреть — как записано? Из пяти больших дисков «Ариэля» лишь один — «Русские картинки» представляется не случайным по своему построению, по-настоящему ариэлевским. Ансамбль сейчас имеет в программе отличный цикл народных песен — законченный цикл. Но получат ли его в свою домашнюю фонотеку почитатели «Ариэля»? Неизвестно.

Справедливо писалось в журнале «Смена» несколько лет назад в материалах дискуссии «Смоки» против Есенина» о том, что фирма грамзаписи «Мелодия» активно пропагандирует западные ансамбли, тогда как подлинные новаторы нашей эстрады ждут своей очереди на выпуск дисков по нескольку лет, в том числе «Ариэль». Его поклонники уже не один год дожидаются выхода очередной пластинки этой группы. Высказывались нарекания, что ни первой советской рок-оперы «Орфей и Евридика», ни песняровской «Доли», ни ариэлевского «Сказания о Емельяне Пугачеве» любители грамзаписи так и не дождались. Теперь можно пополнить этот список и «Мастерами», и «За землю русскую».

Инициатива любителей значительно опережает усилия чиновников. Едва ли не в каждом крупном городе страны можно встретить дискотеку по произведениям «Ариэля». Первый разговор об ансамбле любители музыки нашей области начали еще в 1980 году. Тогда в программе дискотеки «Панорама» Челябинского производственного объединения «Полет» появился «Вернисаж «Ариэля». Эту программу с успехом показывали на фестивале дискотек в Новосибирске. Вспоминается и программа по «Мастерам», которую показывал магнитогорский дискоклуб «Орбита». Новую дискотеку недавно подготовил дискоклуб челябинских политехников «Контакт». Разве это не отражает стойкого внимания молодежи к деятельности ансамбля?

И подумал я о наших местных фабриках. Они порой мучаются, не зная, чем бы украсить свою продукцию широкого потребления. В областных газетах не раз писалось о хозяйственных сумках с «Бони М» и «Брижит Бардо» на видном месте, о другой рекламе западных «звезд» на продукции местных предприятий. Писали газеты и о проблеме уральского сувенира, отсутствии в нем наших уральских примет. Неужели нельзя использовать для этой продукции тему «Ариэля»?

За 15 лет «Ариэль» воспитал два-три поколения слушателей, которые научились отличать хорошее от плохого на эстраде. Меня, например, очень радует холодная порой реакция публики на иных эстрадных концертах в челябинском Дворце спорта «Юность». Да, челябинцы любят эстраду и с надеждой приходят на каждое новое имя. Зал в «Юности» не пустует. Но они не всеядны, у них есть четкие критерии. И большая в том заслуга, между прочим, «Ариэля».

Общественная значимость работы ансамбля с каждым годом растет. Не случайно он был удостоен областной комсомольской премии «Орленок». Так давайте же беречь «Ариэль» и нашей горячей заинтересованностью в нем способствовать упрочению его будущего.

Будущее... А каким оно представляется?

Крупным планом: Сергей Антонов

Антонов — самый «закрытый» для понимания человек в «Ариэле». За редким исключением он не выходит один на один к зрителям, если не считать сольных инструментальных фрагментов, когда «высказывается» его гитара.

На сцене он не поет. Правда, отсутствие вокальных данных неплохо обыгрывается в программе. В русской народной песне «В амбар за мукой» он однажды прорывается к микрофону и приводит зал в полнейший восторг своим абсолютно диким голосом. «Запел» он сравнительно недавно, и репертуар его пока невелик, но своеобразен. Первый выход к микрофону был, например, у него в песне С. Шарикова «Взгляды домашних животных», где в финале он исполнял свое немыслимое — «гав!»

Словом, он дает мало информации для анализа. Я долго не мог его понять. Мне виделась какая-то отстраненность Антонова от других ариэлевцев. Я склонен был приписать это его молодости, робости и очень уважительному отношению к старшим и лучше образованным коллегам. Но так кажется лишь на первый взгляд.

В действительности Антонов — глубоко и оригинально мыслящий человек. Хотя он часто для иллюстрации своей мысли приводит образные сравнения, мышление его скорее конкретное, логическое, чем образное. К каждому явлению он подходит диалектически. «Все имеет две стороны — и плохую и хорошую. Вот дыра в перекрытии. Для соседа снизу она неприятна — дует через нее. Для соседа сверху она благодать: когда моешь пол, вода в дыру стекает». Такой отстраненно-философский подход в известной мере блокирует чувства, но с другой стороны, помогает трезво смотреть на вещи, критически оценивать свое творчество. Порой его суждения о себе отрезвляюще прямолинейны, лишены всяких иллюзий. «Не могу же я всю жизнь сетовать на плохой инструмент или на недостаточное количество репетиций, когда вижу, что не все мне удается, как хотелось бы, — говорит он. — Раньше, когда был пионерский восторг от творчества, я, недовольный какой-нибудь музыкальной фразой, мог сказать себе: ничего, ночью порепетирую часа два и все будет в порядке. Или думал: был бы у меня хороший инструмент, эх, и заиграл бы! Может быть, если бы у меня уже в то время была хорошая гитара, скорей бы, наверное, понял, как плохо еще играю, как много нужно еще работать, чтобы приблизиться к совершенству. Другими словами, раньше я не понимал, что значит играть хорошо, а теперь понимаю».

Не сковывает ли такая жесткая самооценка творческие силы? Возможно, сковывает. Но такова диалектика профессионализма: с ростом его все отдаляются минуты счастья, когда ты видишь, что тебе удается задуманное, потому что цели вырастают стремительнее, чем возможности их достижения.

В общем, Антонов не так прост. Он много размышляет, у него, наверняка, есть сокровенные мысли о будущем ансамбля и своя программа на будущее. И теперь, когда я вижу, что Антонов уклоняется от принципиальных на этот счет споров, разговоров, я склонен считать, что это происходит потому, что он в принципе на многие вещи смотрит иначе, чем другие в «Ариэле». А при такой позиции трудно состояться диалогу.

В «Ариэль» Антонов пришел в 1973 году сразу после окончания школы. И хотя у него нет музыкального образования, он самообразованием достиг многого. Прекрасно, например, читает ноты с листа. А еще он любит всякую техническую работу, серьезно осваивает искусство настройки музыкальных инструментов.

Сергей Антонов сказал бы, наверное, так: «Будущее части зависит от того, что ждет целое». А целое, жанр ВИА, переживает сейчас не лучшую пору. Бросается в глаза бесцветность и однообразие большинства ансамблей, будто одни и те же люди, но под разными фамилиями, выходят на эстраду. Такое впечатление, что поиски себя исчерпали, даже в фольклоре. Одна песня аранжируется чуть лучше, другая — чуть хуже. Суть не меняется, принципиальной новизны нет. Нужны новые формы, а главное — новые идеи.

Но так как альтернативы ВИА пока нет, то перспективы пока вроде бы не вызывают тревоги. По крайней мере у самих артистов ВИА, среди которых бытует мнение, что кризис жанра создан искусственно. Поощряются, мол, те модификации рока, которые уводят жанр в сторону от эталона, в результате чего, возможно, и возникнет какая-то новая форма, но это будет уже не рок.

— Есть два пути, — считает Сергей Антонов. — Можно ухватиться за лучшие находки и, разобравшись в них, поднять на более высокую ступень ВИА. А можно просто нас прикрыть. Первый путь подразумевает, как минимум, хотя бы желание понять нас, квалифицированный подход к проблеме. Во втором случае никакой квалификации не требуется.

Думается, именно по первому пути развивается сейчас ВИА. Проводившаяся в последнее время аттестация ансамблей преследовала цель очистить жанр от разного мусора. Квалифицированно ли это делается? Пример «Ариэля» подтверждает: достается при аттестации только халтурщикам. Пусть будет меньше ансамблей, но хороших.

Однако нас интересует все-таки будущее конкретно «Ариэля». Вот такие на этот счет прогнозы.

Борис Каплун: «Я думаю, что пять-семь лет в запасе у «Ариэля» есть. Что лимитирует жизнь ансамбля? Если подходить философски — ничто не вечно. Мы постарели. А ВИА хорош, когда гибок, задорен, боевит. Этого у нас поубавилось. Отчасти и по внутренним причинам — оттого, что мы не тянем все в одну сторону. О своем будущем ничего не могу сказать — «Ариэль» вошел в плоть и кровь».

Ростислав Гепп: «Будущее «Ариэля» начинает беспокоить. О своем будущем не думал, хотя и другого дела для себя не вижу. А снова начинать с ВИА — трудно...

Валерий Ярушин: «Прежде всего мне кажется, что нас ждет возврат к естественному звучанию. «Синтетику», по-видимому, ждет крах — она надоела самим музыкантам. Я это ощущаю уже сейчас, и моя забота — следить за пропорциями, чувством меры в «синтетике». Все должно быть подчинено идее, а не только красоте звучания. Хотя надо признать, что вновь растет интерес к «Битлз», необычайно быстро утвердились в лидерах на эстраде итальянцы — это говорит о том, что возникла потребность в мелодике.

Потенции «Ариэля» очень велики. В нас многие видят актеров на сцене, видят театр. Работа над крупной формой, такой, как Дума о полку, позволяет максимально «высказаться» артистам. Это не мода, хотя некоторые утверждают, что все крупные спектакли ВИА были неудачны. Но ведь ничего сразу не дается. Это были опыты. Думаю, что будущее — за крупной формой.

Говорят, что нас надо списать, что появилась новая волна ВИА. Мы хотим в своем стиле дать альтернативу этой «новой волне». Не надо укорять «Песняров» или «Ариэль» в том, что мы не поем песенки о любви. Процесс необратим, и возраст заставляет думать. Сказать, что мы продержимся еще лет пять, значит, ничего не сказать. Аппетит у «Ариэля» хороший, но многое зависит от внешних факторов. Например, от семей».

Владимир Царьков — конферансье «Ариэля»: «Будущее ансамбля вижу в театре, в крупных театральных формах. Ребята и сами тяготеют к ним. Но, по-видимому, это должен быть театр какого-то нового качества — нечто среднее между эстрадой и театром».

Валерий Стрельцов — заслуженный работник культуры РСФСР: «Будущее ансамбля вижу в камерном жанре, в своеобразной музыкальной лаборатории, где будут разрабатываться открытия «Ариэля» в русской народной песне».

Валерий Яшкин — режиссер: «Перспективы ансамбля — обращение к крупным формам. Возросшее мастерство позволяет ставить немыслимые пятнадцать лет назад задачи, такие, как Дума о полку. Считаю, что песенные дивертисменты будут и впредь, но, конечно, по строгому отбору. Счастье «Ариэля», что он опирается на фольклор. Тут возраст не помеха. Скорее наоборот».

Итак, большинство сходятся в мысли о том, что «Ариэлю» надо бы развиваться в сторону театрализации своих программ. Ну, что ж, можно уже сейчас говорить о театре «Ариэля» и даже не столько в связи с его крупными работами, но и по песням. Ансамбль применил опыт работы над рок-оперой и рок-ораторией в песне и получился неожиданный эффект: «разыгранная в лицах» песня приобрела глубину, своеобразную сценическую стереоскопичность.

Особенно благотворно это сказалось на фольклорных аранжировках. «Мы драматизировали сюжет песни, — говорит Валерий Ярушин, — и в этом суть нашего отличия от «Песняров».

Будущее... Если бы знать! Одно можно утверждать: оно создается уже сегодня. Оно во многом будет зависеть от активности стратегической мысли коллектива, активности творческого поиска, словом, от коллективных усилий. Вот почему все помыслы Валерия Ярушина, направленные на сплочение коллектива, как бы приближают и формируют будущее, все диссонирующие явления — отдаляют и размывают его.

...Помню, как мы улетали из Москвы в Челябинск ранним холодным утром. Шел снег. У страшной дыры грузового люка «Ту» суетился бригадир «Ариэля» Владимир Семенов — рабочие грузили в самолет ящики с аппаратурой.

Потом, в самолете, когда мы расселись среди пассажиров кто где устроился и на взлете включили запись «В краю магнолий», уставший и озябший Володя Семенов чуть заметно тепло улыбнулся: «Наши поют».

Песня эта вышла из концертного зала. Она летает в самолетах, плывет на кораблях, ходит в туристические походы. Песня эта — воспоминание, запечатлела незабываемое время первых послевоенных радостей. Песня, которая помогла нам понять, что и это время — уже история.

К первому послевоенному поколению принадлежат и ариэлевцы. Хрипловатый голос Геппа поет и о них:

Вот так же когда-то

Сюда мы бегали, ребята,

Глаза блестели, как агаты,

И на щеках играла кровь...

Да, танцы в теплые летние вечера... Молодые ребята на эстраде... Юные голоса и пионерский восторг... Это уже история. «Ариэль» принадлежит ей, принадлежит нашему времени и, смею надеяться, станет принадлежать будущему.

...Как-то незаметно начал писать «мы», отождествляя себя с ребятами из ансамбля. Ну, что ж. Они мои ровесники. Я полюбил их. Поэтому все, что написано в этом очерке, пронизано, конечно, глубоко личным отношением, может быть, пристрастным, может, не до конца точным в оценках.

Но тот, кто любит «Ариэль», меня поймет...

Критика, библиография, мемуары

Людмила Шепелева

В МИРЕ ГЕРОЕВ ЗОИ ПРОКОПЬЕВОЙ

К юбилею писательницы

В первых книгах З. Прокопьевой не было никаких исключительных событий или характеров. Самая обычная будничная жизнь рабочего поселка, рабочего барака или общежития.

О чем мечтают дети рабочего барака? Скорее вырасти и начать работу, взять в руки молоток или литовку, чтобы помочь «мамке», только мамке, так как у большинства детей отцы либо воюют, либо погибли на войне. Это дети своего времени. А время — война или тяжелые первые послевоенные годы. Время, среда, которая сформировала Зою Прокопьеву и ее героев, в чьих судьбах обобщена биография целого поколения тех, кто начинал в «сороковые-роковые» и пятидесятые.

Многочисленные детали барачного быта (щи из крапивы и лебеды, обрат вместо молока, с малолетства забота о куске хлеба) не заслоняют главного — потребности стать со взрослыми наравне, потребности трудиться.

Эта мысль выражена в первой книге Зои Прокопьевой «Лиюшка», изданной в Южно-Уральском книжном издательстве в 1971 году.

Книга открывается портретом Зои Егоровны Прокопьевой. Светлые волнистые волосы струятся по плечам, лучистая добрая улыбка, открытый взгляд. Удивительное сходство с ее героинями, несущими людям доброту своего сердца.

...«Лии открылся новый мир. Она с радостью бегала по цехам, смотрела, узнавала людей, подолгу простаивала на разливочной площадке в мартеновском цехе, когда шла разливка стали, и завидовала сталеварам, их красивой работе, думала о себе, что как только подрастет, пойдет к тете Груне в бригаду подручной каменщика, станет помогать людям строить печь мартеновскую, чтобы каждый день рассыпались в цехе звезды и жилось всем добро и радостно...»

Такое же чувство благодарности к людям и у Нюры («Такая длинная ночь», ЮУКИ, 1973 г.), ставшей на ноги и получившей профессию благодаря помощи рабочего коллектива. Какие все они разные, эти женщины, с кем начинали работать Лиюшка и Нюра, порою вздорные, порою усталые, но всегда готовые помочь друг другу.

Это о них говорит парторг, поддержавший Нюрину кандидатуру на должность мастера: «Жить тебя научат. У каждой своя судьба, свой мир. Свое горе и радости... Ничего, бабы хорошие, справишься». И Нюре везет на добрых людей. Отчаянная бригадирша Люська, звонкая и веселая, всегда готова вести бригаду на самый трудный участок, помочь отстающим. Такая же и Дуся Золотухина, выдвинутая за рабочую сноровку бригадиром.

Тяжелым трудом занимаются женщины, вручную выгружают кирпич из вагонов, убирают мусор с пути, бывает, что и ссорятся друг с другом. Писательница без идеализации и натяжки пишет о труде разнорабочих, не упускает главного: трудолюбия, ловкости, готовности на самоотдачу рабочего человека.

Барачный быт горек и неустроен. Но и здесь оказались люди, сумевшие вывести Нюру в люди, делившиеся с сиротой последним куском хлеба.

Тема рабочего коллектива, его взаимоотношений, конфликтов и формирования личности составляет главный мотив книги Зои Прокопьевой. Критерий нравственности у Прокопьевой — это отношение человека к труду. Безнравственны те люди, у которых нет потребности работать, которые могут и хотят пожить потребителями. На вершине лестницы среди таких людей стоит инженер Олег Кураев («Такая длинная ночь»), неслучайно предавший Нюру, духовные потребности которой ему чужды. На нижней ступени — компания «Соловья» из повести «Под гитару».

Основу повести «Такая длинная ночь» составляет нравственный конфликт между начальником цеха Пеговым и инженером Кураевым.

Пегов живет в ногу со временем. Он из тех рабочих людей, на чьих плечах держится производство. Внешне незаметный, даже неказистый, он преображается на работе, умеет сплотить людей вокруг большого дела. Подкупает в нем демократизм, подлинная народность, не выставляемая напоказ.

Пегову предлагают место его начальника, человека технически неграмотного, но с большой амбицией. С другой стороны, заместитель Пегова явно подсиживает его. Но Пегов далек от всей этой суеты, он живет совсем иными нравственными категориями. Он ли останется начальником, или кто-то другой займет его место, не столь важно, лишь бы не пострадало дело и люди, — вот логика поступков Пегова.

Подлинная заинтересованность делом сочетается у Пегова с глубоким, внимательным отношением к человеку. Кураев ценит лишь самого себя. Он относится к той категории «узких» специалистов, у которых не развита духовная культура. Отсюда — бездушие, цинизм и презрение к подчиненным, кичливость своими познаниями. Кураев понял ценность знания, на работе с ним считаются как с человеком, технически сведущим, специалистом своего дела. Однако он является только потребителем духовных ценностей, ибо знания рассматривает лишь как средство продвижения по служебной лестнице.

Естественно, что и в быт, в отношения со своей семьей Кураев добра не вносит. В спор с Кураевым отважно вступает влюбленная в него девушка: «Ты на работе «от» и «до», а Пегов почти всегда уходит в потемках». Горячо и самозабвенно пытается Нюра доказать Кураеву его неправоту в оценке рабочих.

Пейзажные зарисовки составляют лучшие страницы повести, рисующей неповторимую и величественную красоту уральского края с его синими озерами, высокими соснами, отраженными в зеркале озер, и горами, устремленными вдаль.

Композиция повести «Такая длинная ночь» необычна. Главы названы так: «Километр первый», «Километр второй». Километры, которые одолевает девушка в кромешной тьме к своему возлюбленному, ожидающему ее у далекого озера. В воспоминаниях Нюры предстает перед нами вся ее жизнь. Такое построение обусловлено стремлением исследовать характер изнутри.

Эта тенденция находит развитие в повести «Под гитару» (В кн. «Белая мель», М.: Современник, 1976 г.), выделяющейся среди других произведений динамическим сюжетом, острым социальным конфликтом, темой откола человека от мира и гибелью его на пути возрождения.

Но не детективная сторона в первую очередь интересует писательницу, а судьба рабочего парня, становление его характера под влиянием коллектива, мотивы поступков.

Что заставило солдата-охранника, рискуя жизнью, спасать Зубакина, увязнувшего в трясине, и бороться за его будущее? Каким чувством руководствовался Зубакин, принимая удар на себя? Почему один из монтажников, не раздумывая, бросился защищать Виктора, а другой смалодушничал и остался в стороне?

На высокой лирической ноте звучит в повести тема матери. Вот после десятилетней разлуки с домом приходит Зубакин на пустырь, оставшийся от поселка. Всю дорогу мечтал он, как обнимет мать за худенькие плечи и подарит ей шаль. Стайка искривленных березок у материнского дома, память о матери, ушедшей из жизни, так и не дождавшись единственного сына, — вот что постоянно тревожит совесть Зубакина.

В последний миг жизни Виктору привиделся солнечный день, «как идут они с Моховым по цветистому прилужью Тобола, как вдруг широко открывается вид на взгорок, на розовую кипень цветущего сада. А навстречу бегут маленькая светловолосая девочка и большая серая собака. У девочки круглые синие глаза. Она бежит по лугу, по белым ромашкам и звонко смеется».

Заветная тема Прокопьевой — тема последствий войны. Это тот жизненный материал, который дает человечность и доброту, это те впечатления детских лет, которые не забудутся никогда.

Рассказы «Гостья», «Доски для баньки», повесть «Звереныш» правдиво передают приметы послевоенного быта.

Емкий и мобильный жанр рассказа позволяет через одно событие, одну острую ситуацию раскрыть жизнь человека в ее прошлом, настоящем и будущем. В этом убеждает рассказ «Гостья». Он лаконичен, конфликтен, подкупает нерецептурным, недосказанным финалом, дающим простор для домысливания.

Действие развертывается на берегу озера, где смутно вырисовываются очертания синих гор. Когда-то Костя Телегин рыбачил здесь с отцом, сейчас пребывание на озере стало его единственной радостью и утешением. Ситуация взята исключительная: инвалида войны с двумя маленькими детьми бросила жена. О военной жизни героя говорится очень скупо, но обращает на себя внимание такая деталь: Костя не бросил пулемет, выходя из окружения, а волок его с собой. Умение выстоять, не поддаваться угрозам трудных обстоятельств сохранил в себе бывший фронтовик на всю жизнь.

К Косте Телегину, теперь уже деду, приезжает жена, уставшая от легкой жизни.

Смысл рассказа в том, что физически искалеченный войной человек оказывается способным вернуть нравственные силы той, которая растеряла себя в жизни.

Но в рассказе нет идиллического конца. «Наездилась, нажилась», — сама о себе с презрением говорит «гостья». Может быть, она поняла, насколько низко пала в глазах людей, и остаться с Костей значило для нее — остаться наедине со своей больной совестью. Уж лучше было не видеть постоянного укора в глазах безногого мужа и дочери, которая никогда не простит матери измены. И «гостья» решает во второй раз покинуть родной дом, надеясь убежать теперь от самой себя.

Проникновение в женский характер — стихия Прокопьевой. Если Лиюшка, Нюра сдают экзамен на зрелость в обстановке мирного труда рабочего коллектива, то в повести «Звереныш» женский характер проверяется испытаниями военных лет.

Женщина и война. Детство и война. Более несовместимых понятий не может быть. Такова авторская мысль, направляющая развитие сюжета.

Одна из тяжелых примет военного времени — дети, лишенные детства, их раннее повзросление. Прокопьева создает психологически правдивый образ девочки Лидки, только еще вступающей в жизнь. Один из лучших эпизодов повести — сцена с литовкой. Лидке сосед сделал литовку по ее росту, и вот она, как взрослая, спешит накосить свой стожок сена для любимицы семьи — Маруськи и ее теленочка. Косит неумело, но с самозабвением, по-хозяйски, как взрослая, а на косьбу с завистью смотрят двое соседских малышей, которые и литовку-то в руках еще не могут удержать.

Подобная сцена традиционна в современной литературе. Достаточно вспомнить роман Ф. Абрамова «Пряслины», где вместе с кормильцем Михаилом впервые выходят на покос, как на праздник, младшие братья и сестры. И тем не менее в повести Прокопьевой строки эти воспринимаются свежо, жизненно. В них отчетливо отражается народная основа характера.

Лейтмотивом проходит в «Звереныше» тема доброты, взаимной помощи. Именно эта взаимная духовная поддержка помогла Лидкиной матери и ее соседкам выстоять в годы войны.

На пути Лидки встречаются и такие, как «счетоводиха», оклеветавшая их, и падкий на солдатских вдов Герасим, отказавший в помощи в трудную минуту, и «тетенька» из района, которая так больно ранила детскую душу. Но не они определяли течение жизни. Им оказывали противодействие все понимающая многострадальная «мамка», учительница Мария Кондратьевна, соседка Палаша и многие другие.

События в «Звереныше» даются в восприятии Лидки, вместе с тем автор постоянно вносит свои коррективы в оценки действительности. Даны в меру и оправданы характером просторечья, свидетельствующие о знании Прокопьевой народного языка, умении отобрать наиболее необходимые речевые средства. Очень точно передает Прокопьева раннее повзросление девочки, почти ребенка. Лидка рассуждает как умудренная жизнью старушка, вместе с тем в эти взрослые речи постоянно врываются непосредственные детские интонации.

«— Здрасьте, Мария Кондратьевна! А я уже туто-ка, — с готовностью говорит Лидка. — Я вашу Лучинушку тоже пригоню, вы не беспокойтесь. Мамка мне сказала, что у вас женское недомогание и что вас надо беречь...

— Спасибо, Лида, спасибо... Ну, а ты как живешь?

— Ой, и не говорите, — всплеснула рукой Лидка. — Без слез и не расскажешь...

— Да что так?

— Как что: Маруська, паразитка, не обгулялась, Фекле хвост собака отцапнула, у мамки то и дело ноги болят, а тут сена дадут ли косить — прямо беда. Да еще стайка у Маруськи разваливается, как бы зимой волки не задавили нашу кормилицу...»

Еще приведем одну характерную сцену. В ней подробно рассказывается о том, как голодные ребятишки во главе с самой отчаянной из них — Лидкой стащили бидончик сгущенного молока со склада завода и припрятали его в вересковой яме. А когда пришли за своим сокровищем, оказалось, что сгущенку раскопали и съели собаки. И что же дети? Один, самый маленький, замахнулся камнем, но Лидка останавливает его и говорит: «Не тронь собак. Они тоже есть хочут».

В повести «Белая мель» (М.: Современник, 1976 г.) снова современная жизнь. Но герой ее — начальник цеха Петунин не повторяет Пегова («Такая длинная ночь»). Вот как Петунин реагировал на трагическое известие о каменщике Веревкине, получившем серьезную травму. Первая мысль «сколько ж у них детей?» долго не задержалась в его сознании. Он стал в свое оправдание утомительно думать о том, как разбирать причину аварии, как объясняться с женой Веревкина. Характерно, что и друг Петунина Спирин, о котором сообщается как о перспективном мастере-рационализаторе, хладнокровно бросает в утешение: «Травма? Ну, так и что, такая наша работа...» И ни слова о человеке. Ни слова о самом деле. Все воспринимается с точки зрения собственного благополучия. В тридцать лет — такое равнодушие, такая усталость от жизни!

Забвение друзья находят в ресторане. Именно здесь-то, в папиросном дыму, Петунин приходит к оправдывающей себя мысли: «Есть простые сизари».

Да, он звезд с неба не хватает, хотя когда-то и претендовал на нечто исключительное, когда-то подавал большие надежды.

Посмотрим, как герой ведет себя по отношению к женщине (традиционная черта всей нашей литературы, своеобразный нравственный критерий). И здесь то же самое. Он оправдывает только себя.

Вот Петунин с любящей его женщиной Юлей на озере, в воскресный день. Смотрит на Юлю холодным изучающим взглядом, сопоставляет с прежней женой: «Я — идиот, я приехал с ней на охоту, а думаю о Елене. Когда я думаю о Елене, я не могу прикоснуться к этой... Чепуха какая, я не могу от нее освободиться. Я не могу забыть ту... Елена, эта красивее тебя, но я не могу от тебя освободиться... Неужели так будет всегда?» И далее, насладившись приготовленными Юлией утками в опятном соусе, снова оценивающе, но уже мягче (повлиял сытный ужин с коньяком) «посмотрел на Юлю, высокую, стройную в спортивном синем костюме, и остался доволен».

Интересен такой факт. В механическом цехе Челябинского трубопрокатного завода состоялась читательская конференция по книге Прокопьевой «Белая мель». Рабочие очень точно уловили и отвергли главную черту характера Петунина: его половинчатость, эгоистичность. Они осудили Петунина за пассивность по отношению к жизни, к работе.

Прокопьева видит сложность и противоречивость жизни. Казалось бы, все ясно с Петуниным: ушел из цеха, сбежал от ответственности, стал снабженцем, хотя способен на большее, наконец-то обрел покой и свободное время. Но все не так просто. Стоило новому начальнику цеха позвонить и попросить нужные материалы, Петунин встрепенулся, заволновался, стал давать советы о ремонте своего родного детища.

Когда же он случайно узнал о конфликте между начальником и рабочими, об уходе лучших рабочих с завода, то и совсем затосковал, так как понял, как прирос душой к прежней беспокойной работе, куда вложено было много сил, понял, что совершил ошибку, бросив дорогое ему дело, понял также, что ошибку эту надо исправлять.

И хочется верить, что Петунин найдет в себе силы повернуть судьбу.

Нестандартна и Юлия, его возлюбленная. Ее характер и сродни другим женским образам, созданным Прокопьевой, и в то же время есть в нем новые грани. Новое в Юлии — ее интеллектуальность, это натура размышляющая, и размышления ее выходят за рамки быта и повседневности, ей свойственно умение понять человека и простить его, так простила она мать, покинувшую ее в детстве, так прощает Петунину эгоизм и душевную раздвоенность. Юлия, как и другие герои Прокопьевой, живет глубокой эмоциональной жизнью.

Конфликт переносится в сферу нравственных отношений. Синее озеро. Синие глаза Юлии, ждущие счастья. Беспомощный щенок, уткнувший холодный нос в ладонь хозяина. В отличие от Петунина, Юлия, как все женщины Прокопьевой, — цельная и чистая натура. Героиня хочет понять, можно ли в жизни положиться на Петунина, доверить ему себя, или все, что происходит у них, недолговечно? Не случайно привязался к ней мотив услышанной песни:

«Есть только миг между прошлым и будущим,

И этот миг называется — жизнь!»

В этой горькой неуверенности в любимом человеке, что постоянно гнетет Юлю, хотя она мужественно не показывает своего душевного состояния, и содержится авторская оценка Петунину. Оценка неназойливая, не бьющая в лоб, но отчетливо слышимая.

«Лиюшка», «Гостья», «Доски для баньки», «Под гитару», «Такая длинная ночь», «Белая мель» — такие разные по сюжету повести и рассказы содержат единый нравственный стержень и единый подход к герою — великому труженику. Рабочий человек Прокопьевой привязан к Уралу либо Зауралью, это его родина. Здесь его «три березы» у отчего дома, возле которых он ищет пристани после долгих скитаний; здесь его озера, сосновые боры, скалистые кручи. Он знает птичьи и рыбьи повадки, понимает толк в рыбалке и охоте, ему покорна лодка и яхта, суровый ветер веселит его душу.

Герои разных книг близки по духу и памятью о своем голодном детстве, о барачном быте, и любовью к заводскому труду, и тем, что умеют хранить верность своим «корням» и истокам, и тем, что не пройдут мимо обездоленного ребенка, приголубят все живое, будь это заброшенный щенок, старенькая кошка или строптивая корова.

Свой юбилей Зоя Егоровна Прокопьева встречает в неустанном поиске новых средств изображения действительности. Юбилей для каждого человека, а для художника в особенности, — это, прежде всего, повод для подведения предварительных итогов на определенном этапе своего творческого пути.

У Прокопьевой этапным стал поворот от рассказов и повестей к эпосу — она закончила первую книгу многопланового романа «Своим чередом». И хотя это произведение еще не опубликовано, было бы несправедливо о нем не сказать читателям в год юбилея писательницы. Ведь посвящают же литературоведы целые главы неопубликованным рукописям, ибо без этого представление о творческом пути было бы не полным.

Итак, о романе. Читателю, знакомому с книгами Прокопьевой, придется как бы перестроить свое восприятие на новую волну. Была у Прокопьевой традиция бытового правдоподобия в изложении событий. Был психологический анализ как главное средство раскрытия внутреннего мира героев. В новой книге есть элементы и того и другого. Но все это подчиняется иной стилевой манере, властно заявившей о себе в современной советской литературе.

Речь идет о притче, мифе, легенде, которая становится способом раскрытия народного мировосприятия. Эпичность — вот главная черта книги Прокопьевой.

«В этой деревне были странно украшены дома — ворота резные с витыми столбами, наличники кружевные, крылечки у домов резные, полотенца с коньков крыш причудливые. Над трубами печей жестяное кружево с флюгерами. У каждого дома светелка с овальным окном с витражами, даже у амбаров и бань тоже кружевные свесы, но самое дивное чудо в этом селе была церковь — высокая, с бревенчатыми стенами, со стрельчатыми окнами, с двадцатью двумя маковками, крытыми резной дощечкой, будто чешуей рыбной».

Живут в деревне мастера резьбы по дереву и камню, чьи искусные изделия расходятся по всей округе. Эти люди близки природе, знают тайны птиц, зверей и трав.

Взаимоотношения человека и природы — проблема нравственная и, вместе с тем, социальная. Вековая мечта народа о жизни, похожей на цветущий сад, воплощена здесь в символическом образе цветущего розового куста, лепестки которого лечат от душевного недуга, опадают в годы лихолетья, оживают вновь. Мотив этот варьируется на протяжении всей книги.

Мотив предвидения, пророчества, слитности с природой сопровождает многие образы героев. Символичен образ глухого таежного леса, куда переселятся жители деревни Истошное и создадут там своими руками новые жилища с такой же нарядной резьбой, а оставленное ими село зарастет лесом.

Условность образов органично сочетается в романе с конкретно-историческими событиями 30—40-х годов: коллективизацией, строительством тракторного завода на Урале (он условно назван «Гигантом»), Великой Отечественной войной (подвиг народа в тылу, выпуск танков на заводе «Гигант»).

Автор не проходит мимо острых углов и противоречий этого сложного времени, но главное внимание свое сосредоточивает на движении времени, на стойкости и мужестве народа, вынесшего нелегкие испытания и сохранившего себя и своих детей. Эпический образ народа глубокое выражение находит в характере главного героя Нила Краюхина.

Образ этот конкретен, индивидуален и вместе с тем выдержан в приемах реалистической условности. Именно в Ниле сосредоточен разум народа, его мастерство, его способность побеждать трудные обстоятельства жизни, сноровку, могучую силу духа.

Нил проходит сложный путь от помощника кузнеца, землекопа, строителя до крупного организатора производства, награжденного тремя орденами В. И. Ленина. И этот путь исторически закономерен.

Нельзя без волнения читать те главы романа, где идет речь о работе подростков на заводе «Гигант», об их барачном быте. Здесь тоже были свои заводилы. Главный из них — сын Нила — Нил-младший, парнишка 13 лет, сплотивший вокруг себя беспризорных детей. Нил ничего не знает о своем отце, мать он потерял, и теперь сам заботится о себе и своих товарищах.

«Детские эпизоды» написаны с таким глубоким знанием барачного быта, что, читая их, целиком уходишь в эти, ранящие душу, разговоры детей, напоминающих умудренных жизнью старичков.

Тема, начатая в «Звереныше», нашла в романе свое достойное продолжение. Подростки, спящие после рабочей смены на бетонном полу, так как уже не оставалось сил добраться до барака. Подростки, работающие наравне со взрослыми, подростки, мечтающие попасть на фронт, забота старших о детях, — все это реальные приметы быта тыла в годы войны.

Тяжелой ценой ковалась победа над врагом, и только морально-политическое единство народа дало возможность выстоять и победить. Этой мысли подчинена вся образная система романа.

Еще одна особенность этого романа состоит в том, что жизнь представлена, если можно так выразиться, в буйстве страстей; человек раскрывается в минуты душевного и физического подъема, когда проявляется вся полнота его чувств.

Щедрой размашистой кистью нарисованы взаимоотношения Ульяны, Катерины, Устиньи с Нилом Краюхиным. Ульяна проносит свою любовь к Нилу через всю жизнь и является поддержать в его последний смертный час.

Страстность Катерины, нежность и преданность Устиньи — все это в избытке достается Нилу, воплотившему в себе мужественность и красоту, силу и духовность своего народа.

В романе много массовых сцен, в них народ веселится, плачет, строит, митингует; в монологах, диалогах, многоголосии создается образ динамичный, изменяющийся во времени и отражающий это время.

Первая книга романа «Своим чередом» завершается событиями военных лет. В эпилоге мы узнаем о том, кем стал Нил Краюхин через 40 лет после войны. Он выполнил свой долг, завершил свое дело.

Новое поколение даст и нового героя. Но об этом еще предстоит написать. Хочется пожелать Зое Егоровне Прокопьевой нового творческого взлета в дальнейшем освоении проблем нашей современности.

Лидия Гальцева

«ЯИК, ЯИК, ТЫ ЗВАЛ МЕНЯ...»

(Сергей Есенин и Урал литературный)

«Своеобразно талантливым и законченно русским поэтом» назвал А. М. Горький Сергея Есенина, поэта, кровно связанного со своей Родиной, с духовной жизнью родного народа.

«Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к родине. Чувство родины — основное в моем творчестве», — признавался поэт. Есенинские юбилейные торжества, которые в прошедшем году отмечала наша страна, вылились в грандиозный праздник, который еще раз подтвердил, как глубока любовь народа к своему национальному гению, как проникновенно входит в сердца и души советских людей исполненная патриотизма и гуманистического пафоса есенинская крылатая муза. В эти дни особенно рельефно и значительно, ярко и весомо предстало перед нами художественное наследие поэта. Оно прочно вошло в сокровищницу не только отечественной, но и мировой культуры.

«Сергей Есенин как поэт не мог не родиться. Без него наше представление о времени революции было бы далеко не полным. Он, как и Маяковский, пришел в поэзию не по капризу тщеславия, а был мобилизован и призван Революцией», — писал поэт Василий Федоров. Судьба Родины и народа, особенно многомиллионной армии русского крестьянства в бурную революционную эпоху — вот что определяет идейный пафос и общественное значение поэзии Есенина, признававшегося в автобиографии, что он «в годы революции был всецело на стороне Октября». Революционная эпоха внесла в его стихи пафос и воодушевление.

«Да здравствует революция

На земле и на небесах!» —

провозгласил С. Есенин в стихотворении 1918 года «Небесный барабанщик». Дальнейшее развитие эта тема получит в таких зрелых произведениях поэта, как «Русь Советская», «Письмо к деду», «Ответ», поэма «Анна Снегина». О том, что поэтическое освещение революции было в центре внимания поэта, свидетельствуют даже названия его книг «О России и Революции», «Русь Советская», «Страна Советская» и других, увидевших свет в первые годы Советской власти.

Творческое влияние Есенина на поэтов-современников, а также на все последующие поколения советских поэтов ощутимо и плодотворно. Это влияние испытали А. Твардовский, М. Исаковский, А. Прокофьев, Б. Корнилов, П. Васильев, В. Наседкин, Д. Семеновский. Есенину обязаны своим поэтическим возмужанием и уральские поэты: Б. Ручьев, В. Губарев, В. Макаров, М. Люгарин, А. Исетский, В. Сорокин, В. Богданов, Г. Суздалев, А. Павлов.

Урал в творческой судьбе Сергея Есенина занимал особое место. С нашим краем связаны бунтарские, вольнолюбивые мотивы дооктябрьской лирики поэта. Урал — место царской каторги и ссылки — предстает в поэзии Есенина синонимом свободолюбия и непокорного бунтарского духа нашего народа:

О, сторона ковыльной кущи,

Ты сердцу ровностью близка,

Но и в твоей таится гуще

Солончаковая тоска.

. . . . . . . . . . .

Но и тебе из синей шири

Пугливо кажет темнота

И кандалы твоей Сибири,

И горб Уральского хребта.

Образ Урала не случайно возникает в этом стихотворении, написанном в 1916 году. Из писем Есенина к другу юности Г. Панфилову известно, что поэт в 1913—1914 годах принимал деятельное участие в революционном движении рабочих московской типографии Сытина. Недавно исследователи обнаружили новые документы, подтверждающие причастность Есенина к этим событиям. В Центральном государственном архиве Октябрьской революции в Москве хранится дело, заведенное на Есенина Московским охранным отделением. В картотеке охранки поэт значился под кличкой «Набор». За ним была установлена слежка, осенью 1913 года на квартире поэта был произведен обыск.

Аресты организаторов демонстраций и забастовок типографских рабочих, полицейские репрессии, обыски и слежка шпионов — глубоко возмутили Есенина:

Сбейте мне цепи, скиньте оковы!

Тяжко и больно в железе ходить,

Дайте мне волю, желанную волю,

Я научу вас свободу любить.

Этими словами начиналось письмо поэта Панфилову. «...Здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении всякие зародыши правды, стискивает свои ледяные объятия и несет их бог весть куда в далекие края, откуда никто не приходит», — писал Есенин другу. Политический смысл этих иносказаний вполне ясен.

На Южный Урал, в Оренбург, под надзор полиции был выслан из Москвы один из близких друзей поэта, профессиональный революционер, член РСДРП, П. А. Кобозев. Его в 1914 (по другим сведениям — в 1915) году посетил Сергей Есенин. Во время своего первого приезда на Урал поэт заходил в редакции местных газет, в одной из них — «Оренбургская жизнь» — он оставил тетрадь своих стихотворений. Что это были за стихи и какова судьба есенинской тетради, к сожалению, до сих пор неизвестно. Несомненно одно, что уральская тематика в творчестве Есенина этих лет возникла под непосредственным впечатлением поэта от поездки в наш край.

Интерес к Уралу вновь дал себя знать в период работы Есенина над историко-революционной поэмой «Пугачев». Уже в конце 1920 года поэт был озабочен поисками «материалов по Пугачевскому бунту». Он перечитал «Историю Пугачева» и «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина. «Я несколько лет изучал материалы, — рассказывал он одному из своих знакомых, — и убедился, что Пушкин во многом был не прав». В частности, Есенина не удовлетворил тот факт, что у Пушкина почти не упоминаются имена бунтовщиков. Ему хотелось дать более полнокровным образ Пугачева: «Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами».

«Пугачев», свидетельствовала Н. Грацианская, был написан «в окружении эрудитных томов». В. Вольпин, посетивший квартиру Есенина в Богословском переулке, видел на рабочем столе поэта несколько книжек о Пугачеве. Достаточно напомнить, что среди действующих лиц поэмы встречается только одна вымышленная фамилия — казака Крямина, предателя, погибшего от руки Пугачева. Остальные герои сохраняют подлинные фамилии сподвижников Пугачева: Кирпичников, Караваев, Оболяев, Зарубин, Хлопуша, Подуров, Шигаев, Торнов, Чумаков, Бурнов, Творогов. Зловещая фигура предателя Крямина, «выдуманного» поэтом, не нарушает тактичности Есенина в обращении с историческими фактами.

Исследователи предполагают, что Есенину было известно и о работе В. Г. Короленко над историческим романом о Емельяне Пугачеве «Набеглый царь» (в 900-е годы Короленко, изучая исторические источники, длительное время жил в Уральске).

Не удовлетворившись только изучением документов и знакомством с опытом своих предшественников, Есенин весной 1921 года предпринимает поездку в киргизские степи и на Волгу, чтобы проделать тот исторический путь, которым шел Пугачев со своим войском. Путь этот проходил по маршруту: Москва — Самара — Оренбург — Ташкент.

Поезд шел медленно, подолгу задерживаясь на больших станциях. В Самаре он стоял несколько суток. «Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые едем-едем, а оглянешься в окно — как заколдованное место проклятая Самара, — писал Есенин с дороги. — За поездом у нас опять бежала лошадь (не жеребенок), но я теперь говорю: «Природа, ты подражаешь Есенину...»

Еще не отгремела гражданская война. Время было голодное и холодное. Не хватало хлеба, не хватало топлива, не хватало бумаги. В Оренбурге, где остановился поезд, гуляла холера. На заборах висели плакаты, призывающие к борьбе с эпидемией. Война, разруха, голод, болезни — этим темам были посвящены полосы выходящих в то время в Оренбурге газет «Степная правда» и «Коммунар». Санчасть 1-й Армии издавала журналы «Красные зори» и «Санпросвет», вокруг которых группировались оренбургские поэты: Постников, Васильев, Батрак, Шибаев, Корсаков. Активно действовал кружок пролетарских писателей, руководимый П. И. Заякиным-Уральским (умер в 1920 году).

Есть косвенное свидетельство (книга А. Мариенгофа «Роман без вранья»), что Есенин во время своего вторичного пребывания в Оренбурге вновь побывал в редакциях местных газет, выступал перед поэтами. Поэт бродил по городу, беседовал со старожилами уральского края, купался в реке Урал. Его интересовало буквально все: оренбургские казачьи песни и предания уральской старины, приметы нового в жизни, суровые очертания природы.

Возвращаясь в вагон, Есенин работал над рукописью поэмы «Пугачев». По мере накопления впечатлений в черновиках все чаще и чаще проскальзывают названия уральских городов, рек, местечек: Черемшан, Яик, Иргис, Сакмара, Оренбург, Уфа, Сарепта, Гурьев, Челябинск:

«От Сакмары проползло на Иргис»;

«Оттого шлет нам каждую неделю

Приказы свои Оренбург»;

«Задремал буйный Яик»;

«Оренбургская заря красношерстной верблюдицей»;

«Видали, как тянулись за Чусовой» и т. д.

Более того, за каждым эпизодом «Пугачева» стоит реальное событие, описанное в научной литературе. Вспомним хотя бы страстный поэтический монолог казака Шигаева, за которым стоит подлинный факт:

Не дрожим мы, ничуть не дрожим!

Наша кровь —

не башкирские хляби.

Сам ты не знаешь ведь,

чьи ножи

Пробивали дорогу

в Челябинск...

Или монолог Зарубина, тоже имеющий фактическую основу:

Двадцать крепостей мы забрали у неприятеля,

И еще тысячи возьмем крепостей,

И в Казани, и в Перми, и в Саратове

Точит чернь топоры на властей.

Рукопись поэмы с первоначальным заглавием «Поэма о великом походе Емельяна Пугачева» отражает процесс работы поэта. Такая, казалось бы, простая строка, как «Яик, Яик, ты звал меня», имела более десяти редакций. (Напомним читателям, что Яик — старинное название реки Урал.) В целом, как подсчитали исследователи, количество вариантов вчетверо превышает основной текст. Поездка, продолжавшаяся-около двух месяцев, оказалась весьма продуктивной в творческом отношении. На обратном пути Есенин уже заканчивал работу над поэмой. На последней странице черновика, хранящегося в Центральном государственном архиве литературы и искусства, рукой Есенина обозначено время непосредственной работы над поэмой: «1921, старый стиль: февраль-август, новый: март-август». Поэму «Пугачев» сам поэт охарактеризовал как «действительно революционную вещь».

В период работы над поэмой «Пугачев» Есенин, по словам его сестры Е. А. Есениной-Наседкиной, собирался также посетить Башкирию. О ней ему много рассказывал его близкий друг, поэт Василий Федорович Наседкин, с которым Есенин близко сошелся в период учебы в университете Шанявского. Поэтов сближали возраст, общность поэтических биографий, размышления о судьбах русского и башкирского крестьянина, о путях перестройки деревни. Однокурсник Есенина и Наседкина Б. А. Сорокин рассказывал о Наседкине: «Он приехал из Башкирии. Пишет стихи. В них много солнца, ветра, тихой грусти к людям бедных деревень, разбросанных в неоглядных просторах пахучих степей».

Есенина тянуло к Наседкину, который с грустью простился с патриархальной деревней и, не колеблясь, принял новую, которую утверждал и отстаивал семь лет с винтовкой в руках. «Твои стихи близки мне, — признавался Есенин, — но у тебя степи, а у меня приокский край, мещерская глухомань, березы и рябины. У вас в Башкирии и ветел-то, должно, нет? А у нас без ветел не обходится ни одно село...» Однако Есенин на этот раз ошибся. Вот какой предстает в стихах Василия Наседкина его родная башкирская деревня Веровка, приютившаяся на речке Сухайле:

Ветер тише — темный, дальний, древний.

Я иду обратно. Мне приветно

Машут ветлы над глухой деревней,

Очень низкой и едва заметной,

Словно вся она объята дремой

Под истлевшей выцветшей соломой.

Я смотрю и чувствую — унижен

Этим видом азиатских хижин...

Конечно, В. Наседкин долгое время находился под влиянием С. Есенина, которого считал «величайшим лириком наших дней», и в его стихах — не редкость есенинские интонации. Но было и обратное влияние. Сестра Есенина, Екатерина Александровна, рассказывала о встрече двух поэтов после длительной разлуки в начале 1924 года в редакции журнала «Красная Новь»: «...Сергей сидел, опустив низко голову, чтобы не смущать товарища, и хвалил стихи Наседкина, особенно стихотворение «Гнедые стихи»... Есенин почти три года не был в своей деревне. «Я последний поэт деревни» — было его прощальное стихотворение. Но, черт возьми, деревня-то жива! Встреча с Наседкиным очень обрадовала Есенина, и одна из первых работ после встречи с Наседкиным называлась «Письмо к матери»: «Ты жива еще, моя старушка?..» Форма писем в стихах Есенина навеяна Наседкиным».

В. Наседкин обладал красивым голосом, знал множество народных песен. Есенин не однажды был слушателем старинных казачьих песен, исполняемых его другом. Особенно восхищала его песня «День тоскую, ночь горюю».

«Знатоки и любители народной песни находились и среди наших гостей. Среди них выделялся своим глуховатым тенором Василий Наседкин, — вспоминала А. А. Есенина. — Как сейчас вижу его, подперевшего щеку рукой, полузакрывшего глаза. И как сейчас слышу негромкую, протяжную песню оренбургских казаков «День тоскую, ночь горюю».

Сергей Есенин, и сам знавший много произведений русского народного песенного творчества, сплошь и рядом пользовался в своих стихах народно-поэтическими средствами художественной выразительности. А многие его произведения построены по образцу и подобию песен: «Подражание песне», «Песня», «Песнь о собаке», «Песнь о хлебе» и т. д. В лирике Есенина отразился особый «лад» русской поэзии, ее национальный характер. «Мне мил стихов российских жар», — признавался он.

И это высказывание относится не только к устному народному творчеству. Есенин был превосходным знатоком поэзии Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Некрасова. С поразительной чуткостью он реагировал на яркое поэтическое слово, поддерживал начинающих талантливых поэтов.

В 1960 году литературовед Ю. Прокушев опубликовал не известные ранее критические статьи поэта. Одна из них — отзыв Есенина на «Сборник пролетарских поэтов», вышедший в 1918 году в издательстве «Парус» под редакцией А. М. Горького, — особо привлекла наше внимание. Сочувственно в целом оценивая творчество начинающих пролетарских писателей, как первые шаги ребенка, «когда этот ребенок, неуверенно и робко ступая, качается во все стороны и ищет инстинктивно опоры в воздухе», Есенин едва сдерживает снисходительную улыбку. Безжалостно критикует печально известные строки поэта Кириллова: «Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля, растопчем искусства цветы», называя их «довольно громкими, но пустыми». А в стихах Ивана Морозова отмечает «шаткость строк, похожую на сосну корнями вверх». «Но узоры у некоторых, — пишет далее Есенин, — как, например, у Кондратия Худякова, попадаются иногда довольно красивые и свежестью своей не уступают вырисовке многих современных мастеров». Речь здесь идет о стихах уральского поэта-самоучки Кондратия Худякова, который в 10—20-х годах жил в Кургане, печатался в «Народной газете» и «Курганском вестнике», был близок Ивану Малютину и Всеволоду Иванову, при участии которого издал в 1916 году свой первый поэтический сборник «Сибирь». Стихи К. Худякова были проникнуты общественными мотивами. В них слышались боль и сочувствие угнетенному человеку, звучал гневный протест против произвола и насилия, раздавались призывы к борьбе за свободу и счастье народа. В стихотворении «Сибирь» он писал:

Страна колодников, я верю, ты воспрянешь

И сбросишь гнет томительного сна!

Моих надежд ты, верю, не обманешь:

Из края изгнанных — избранных краем станешь,

Моих отцов суровая страна.

Стихотворения К. Худякова «Осчастливлен наследием дедовым» и «Ночь», опубликованные в «Сборнике пролетарских поэтов», — свидетельство идейной близости поэта «буревестнику революции» М. Горькому и несомненного поэтического мастерства, отмеченного С. Есениным. К. Худяков — один из немногих уральских поэтов-современников Есенина, заслуживших столь высокую оценку своего творчества.

В годы, когда молодая Советская литература делала свои первые шаги, когда необычайно оживилась тяга к художественному творчеству рабочих и крестьян, завоевавших великое право овладеть суммой «всех тех богатств, которые выработало человечество», имя Сергея Есенина было популярно и любимо повсюду в стране. Урал в этом отношении не был исключением. Произведения С. Есенина публикуются в начале 20-х годов на страницах уральских газет и журналов «Маховик», «Колос», «Товарищ Терентий» рядом с произведениями В. Маяковского, Н. Асеева, В. Каменского, С. Клычкова, С. Обрадовича, А. Пришельца, Н. Павлович и других. К этому времени относится близкое знакомство С. Есенина с уральскими писателями Ю. Либединским, В. Правдухиным, Л. Сейфуллиной.

Неизвестно, какими путями проникла на Урал маленькая поэма Есенина «Товарищ», в которой он приветствует Октябрь, предвосхищая некоторые образы поэмы А. Блока «Двенадцать», но уральские литераторы познакомились с этой вещью сразу же, как только она увидела свет. «Поэма мне понравилась, — вспоминал Юрий Либединский о первом прочтении «Товарища» в начале 1918 года. — Но выражение «Железное слово «Рре-эс-пу-у-ублика!» — так кончается поэма — больше чем понравилось: именно таким, могучим, железным воспринимался тот новый советский строй, который возникал в огне и грохоте Октябрьского пожара». Ю. Н. Либединский заканчивал в это время челябинское реальное училище и опубликовал свой первый рассказ «Лесные чары» под псевдонимом Ю. Логан. В 1923 году, когда автор «Недели» и «Комиссаров» переехал в Москву, он близко сошелся и подружился с Есениным. Последний не раз выносил на товарищеский совет Либединского свои творческие замыслы.

В 1918—1921 годах жили в Челябинске и делали первые шаги в литературе, увлеченно и самоотверженно занимались культурно-просветительной работой будущая известная писательница Л. Н. Сейфуллина и ее муж, критик В. П. Правдухин. В эти годы они были еще только активными читателями Есенина. Но, начиная с 1922 года и вплоть до кончины поэта, В. П. Правдухин регулярно-выступает в уральской, сибирской и центральной прессе со статьями о Есенине, критическими заметками и эссе. «Есенин на распутье», — сказал В. П. Правдухин в 1922 году. А уже в следующем году критик отметит, что «Есенин вновь обрел себя, словно снова родился». В посмертном очерке «Сергей Есенин» (1926) Правдухин назовет поэта «частицей истории нашей эпохи», «Стихи Есенина зовут нас призывно и нежно, как звала его мать к родному дому, к братству, дружбе, любви, которыми мы обязаны будем после Есенина до краев наполнить наше существование», — напишет он в этом же очерке. В 1927 году, отстаивая Есенина от нападок вульгарно-социологической критики, В. П. Правдухин уверенно скажет о том, что наследие большого русского поэта необходимо знать последующим поколениям, потому что Есенин «дает такой подъем и размах доподлинных человеческих чувств, нравственного напряжения, что после его строк хочется быть участником большого человеческого искусства...»

Позднее, живя уже в Москве, Л. Н. Сейфуллина и В. П. Правдухин входят в круг близких друзей С. Есенина и его семьи. Лидия Николаевна воссоздала впоследствии облик поэта в своих мемуарах.

Январская книжка журнала. «Колос» (издавался в Свердловске) за 1926 год вышла с портретом Сергея Есенина и помещенным под ним некрологом. «Есенин — выходец из маленькой деревни Рязанской губернии, — сообщал журнал. — Стихи начал писать еще в ранней юности. За свою недолгую жизнь (умер 30 лет от роду) Есенин написал много книжек стихов: «Трерядница», «Голубень», «Пугачев», «Москва кабацкая»... Смерть Есенина — большая потеря для советской литературы».

А в следующем номере под рубрикой «Что читать крестьянину» журнал «Колос» рекомендовал выпущенную Госиздатом в 1925 году отдельным изданием «Песнь о великом походе» С. Есенина. Здесь же была опубликована рецензия на это произведение, в которой приветствовался революционный пафос поэмы, ее связь с современностью:

За один удел

Бьется эта рать,

Чтоб владеть землей

Да весь век пахать.

Чтоб шумела рожь

И овес звенел,

Чтобы каждый калач

С пирогами ел.

В 20-е годы имя Сергея Есенина было популярно не только среди молодых «крестьянских» поэтов — ему подражали, у него учились «пролетарские» поэты, участники многочисленных литературных кружков, действовавших на крупнейших новостройках Урала.

Влияние Есенина заметно проявилось в творчестве свердловского поэта Василия Макарова, члена литературной группы «На смену!» Лирический герой его стихов так же, как и герой Есенина, крестьянин по происхождению, оказавшись в городе, многого не понимает и недооценивает, живет воспоминаниями о родной деревне, о материнском доме. В стихотворении «Я вернусь» Макаров писал:

Да, в моих родимых селах

Не устали говорить,

Что вернусь я к славным долам

В блеске утренней зари.

Что зеленою долиной

Отшумит табун коров

И что ждет родного сына

Материнский светлый кров.

А в стихотворении «В дороге» Макаров любовно запечатлел лирически взволнованное состояние своего героя, возвращающегося в родные края, где все ему дорого и близко. В полном союзе с человеком выступает природа, ликующая и одухотворенная:

Я снова еду мимо пашен

В телеге тряской в отчий дом,

Мне степь серебряная машет

Своим широким рукавом.

Бежит порывисто навстречу

Моя ликующая быль,

И на мои худые плечи

Ложится золотая пыль.

. . . . . . . . . . .

Мне любо в сладком ожиданье

Мечтать с дорожною сосной

О скором радостном свиданье

С моей родимой стороной.

Ярослав Смеляков, побывавший в конце 1932 года на Урале, познакомился с творчеством Василия Макарова, который к тому времени успел выпустить сборник своих стихов «Огни соревнования», стал признанным вожаком молодых уральских поэтов и возглавил литкружок «Буксир» в Магнитогорске. В журнале «За Магнитострой литературы» Смеляков опубликовал «Письмо поэту Макарову», в котором содержалась дружеская и вместе с тем взыскательная оценка его творчества. Характеризуя стихи Макарова 1926—1928 годов, он находит этот период творчества «наиболее полнокровным», несмотря на сильное влияние Светлова и Уткина. «Еще чаще в твоих стихах прорывается Есенин, — писал Смеляков. — Но поэты эти взяты у тебя не воровато. Это честное, прямое влияние хороших поэтов... Влияние, которое ты признавал. И то, что у тебя было несколько учителей, у которых ты брал все лучшее, при помощи которых ты несомненно рос, — сделало тебя на какой-то период одним из первых поэтов Урала».

Но наряду с такими стихами Макарова, как «Уральская песня», «Мечта», «Я вернусь», «В дороге», в которых чувствовалось подражание Есенину, уральская критика 30-х годов отмечала «самобытность» поэта, умение нащупать оригинальные пути творчества». Они со всей очевидностью проявились в стихотворениях «Победа», «Мост» и ряде других, где поэт поэтически воспроизвел приметы нового, проникающие в жизнь и быт уральской деревни, показал, как рушатся старозаветные устои. Так, в стихотворении «Мост» он дает лирическую зарисовку субботника как нового явления деревенской жизни, которое вызвано колоссальными сдвигами, происшедшими в сознании сельского труженика:

К речке зачарованной

Льнет молодой народ.

Дорогами неровными

В живой мирской поре

Скрипят телеги с бревнами,

Как песни на заре.

Со смертью Есенина, которую тяжело переживал Макаров, в его стихи проникают не свойственные ему ранее мотивы тоски, уныния, разочарования — явление, в какой-то мере показательное для молодой поэзии 20-х годов и закрепленное в понятии «есенинщина». Но эти мотивы не стали определяющими для лирики Макарова. В ответ на справедливую критику он выступил со стихотворением, ставшим для него программным на новом этапе:

Не пора ли ответом достойным

Слова горькой правды сказать, —

Что и дико, и непристойно

Нам во всем

Дурака валять.

Надо только прислушаться к зову

Наших дней,

Наших весен и зим,

И тогда мы уже коровой

Опечаленной не загрустим.

Как видим, в этом стихотворении Макаров открещивается не от Есенина, а от тех чуждых и наносных явлений в его поэзии, от которых сам Есенин впоследствии отказался.

Творческое влияние Сергея Есенина испытали также Борис Ручьев и Михаил Люгарин. Следы подражания несут на себе уже первые стихи четырнадцатилетнего Бориса Ручьева (Кривощекова), опубликованные в 1928 году в газете «Красный Курган»:

Покачнулася хата на взгорье

В камышовых ресницах озер,

Утром ясным вишневые зори

Вышивают на окнах узор.

Ранние стихи Ручьева буквально пронизывают есенинские интонации, мотивы и образы. Вспоминая период зарождающейся с Борисом Ручьевым дружбы, Михаил Люгарин рассказывал, что дружба эта питалась любовью к поэзии. «Борис познакомил меня с творчеством Сергея Есенина, Александра Жарова, Иосифа Уткина... Стихи Есенина мне нравились больше всех. Нравились они и Борису. Мы сами подбирали мелодии к стихам Есенина и распевали их на все лады. Пели их, бродя по улицам, уходили на луга, за реку», — писал Люгарин.

Сестра Б. А. Ручьева, Г. А. Шумкова, в своих воспоминаниях «О брате» подтверждает эту увлеченность поэзией Есенина молодыми крестьянскими парнями: «Молодежь собиралась обычно в роще, на краю села. Боря и Миша с увлечением декламировали стихи Маяковского, Есенина, Жарова... а то и все распевали под гитару «Ты жива еще, моя старушка», «Вечер темные брови насопил» и другие стихи на собственные мелодии».

Одноклассники, по словам писательницы Н. Кондратковской, «называли его (Ручьева. — Л. Г.) «Есениным» и прочили славу».

Предрекали большое поэтическое будущее и Люгарину его друзья и родные.

«Жаль мне мать, Семеновну, старушку,

Нет ее в живых,

И нет сестер:

«Ты для нас

Есенин наш и Пушкин» —

Слышу голоса их до сих пор», —

писал Михаил Люгарин, будучи уже зрелым и признанным стихотворцем.

В ранних своих стихах Люгарин верно и по-есенински точно охарактеризовал мироощущение крестьянина, который, приехав из «деревенской сони» в «столицу металлургии», тоскует по привычному сельскому труду, зеленым разливам полей и с предельной откровенностью, свойственной искренним натурам,заявляет:

Скучно мне бывает,

крестьянину, —

До души в свою деревню врос.

Бросить бы бетонную плотину

Да пойти в колхоз.

Даже сама образная система Люгарина подтверждала, что перед нами человек, оторванный от деревни и еще не нашедший своего места в городе:

Курю папиросы из пачки,

Но часто в крестьянском бреду

Толкаю с цементом тачку —

А вроде б за плугом иду.

Найденные поэтом образы объединяют человека и природу: «камни с гор, как вспугнутые птицы, под облака отчаянно летят»; «запестрели васильками гвозди»; первый паровоз — «на скале, как грач»; и даже старый трактор похож на плавающего черного лебедя.

Герой Люгарина добр, как и герой Есенина, ко всему живому. И природа в его стихах, многокрасочная и многозвучная, приближена к психологии и восприятию сельского жителя: «березы распускают косы», «выбегают сосны на пригорок», «в косынке легкого тумана весна шагает по полям», «у берез такие же веснушки, как когда-то были у меня».

Лирические циклы Бориса Ручьева 30-х годов «Проводы Валентины», «Соловьиная пора», «Девушки-подружки» также написаны под сильным влиянием Сергея Есенина. В беседе с критиком А. Власенко Ручьев признавался, что в его душе в эти годы чудесно совмещалась любовь к творчеству Есенина и Маяковского. Им обоим, считал поэт, он обязан тем, что пристрастился к творчеству и стал стихотворцем.

Но не только ранние произведения Ручьева, а и зрелое творчество поэта несет следы творческого усвоения поэтических принципов Есенина. Можно, например, установить типологические связи поэмы Ручьева «Любава» и есенинской «Анны Снегиной».

В одной из бесед с автором этой статьи поэт рассказывал, как создавалась им неопубликованная поэма «Полюс». Она написана в интонационном ключе стихотворения Есенина «В том краю, где желтая крапива», в ней переосмысляются на новом материале известные есенинские мотивы.

Начав от подражаний Есенину в ранний период творчества, органически усвоив его поэтические традиции в зрелом возрасте, Борис Ручьев, можно сказать, не расставался с поэзией Есенина всю жизнь. Его стихами он бредил в юности; они приходили на память, помогали ему стойко вынести нравственные испытания в суровое и трудное для него время, когда он жил и трудился на Крайнем Севере; Ручьев вспоминал Есенина в последние дни своей жизни. Уже будучи тяжело больным, незадолго до смерти, Ручьев записал в своем дневнике: «Вчера я очень явственно увидел во сне слова Есенина... Был какой-то мимолетный сон, и откуда-то не то прозвучали, не то молчаливо, но сильно отпечатавшиеся, вернее возникшие в мозгу, эти слова:

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь...

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло процвесть и умереть.

Все вертится в мозгу своим очень оживленным глубинным смыслом».

Самыми дорогими качествами поэзии Сергея Есенина являются ее глубокая человечность, неподдельная искренность, сила и глубина чувств. Эти чувства были обращены к родной стране и народу. «На примере Есенина, — писал Борис Ручьев, — должны научиться все более или менее крупные советские поэты тому, каким должен быть народный поэт России, любящий по-есенински Родину».

Александр Шмаков

НОВОЕ О ЛИДИИ СЕЙФУЛЛИНОЙ

Ленин

«Имя «Ленин» вошло в мою жизнь, как воздух в духоту долгой тьмы, как свежий воздух в духоту темницы. Чтобы понять всю искренность этого утверждения, надо знать, в каких условиях жили мы, сельские работники народного образования, в царской России. Я заведовала земской районной библиотекой в селе. До ближайшей железнодорожной станции было двести верст, до уездного города сто пятьдесят. Оренбургские бураны и весенняя распутица делали совсем непроезжими прежние скверные россейские дороги. В эту глушь, в это бездорожье своевременно являлись только призыв на войну за императорскую державу да становой пристав за недоимками. Теперь в этом самом Орском уезде взрыты его богатые земные недра, возникли в степной глухоте мощные заводы, железнодорожная магистраль соединяет его с великим сибирским путем. И страшной сказкой кажется уездная дооктябрьская россейская быль.

Далеко, в столицах, в больших городах жили образованные люди, писатели, поэты, мыслители, ученые, политические вожди. У нас не было с ними связи, и наша культурная работа казалась одинокой, бесплодной и ничтожной. Бодрость, веру в плодотворность нашего труда вдохнул в нас Ленин. Наша республика была еще бедна, окружена недоверием и враждой, вела борьбу с врагами на многих фронтах, но именно в эти тяжелые для государства годы был созван 1-й Всероссийский съезд по внешкольному образованию.

Из глухих своих захолустий мы были вызваны в столицу, в Москву, и глава правительства пришел сам сказать нам об огромной важности нашего труда для страны. С того дня прошло больше двадцати лет, но в благодарной памяти и сейчас встает передо мной Ленин, как живой, в его простом величии.

С трибуны говорила Александра Коллонтай. Она — прекрасный оратор. Участники съезда слушали ее с большим вниманием. Но в конце ее речи, совершенно необъяснимыми путями, в аудиторию дошел слух, что приехал Владимир Ильич. В зале, в рядах, началось затаенное движение, послышалось взволнованное дыхание и шепот, похожий на шум волн в нарастающем прибое. Коллонтай поспешила сказать заключительную фразу и уйти с трибуны. Тогда в дверях смежной с залом заседания комнаты на возвышении для президиума показалась невысокая, но хорошо и крепко сложенная фигура Владимира Ильича. Быстро, очень легким шагом, он шел к трибуне. Волнение аудитории разразилось в шквал аплодисментов.

Ленин окинул взглядом весь зал, слегка приподнял левую руку, значительно взглянул на часы, надетые у кисти этой руки, и снова серьезно, почти строго посмотрел на аплодирующих участников съезда. И аплодисменты разом прекратились. Безмолвное приказание не тратить времени на приветствия на лице Владимира Ильича было выражено властно, непререкаемо. И вот эта особенная внутренняя убежденность человека в том, что его слова и действия абсолютно целесообразны, необходимы в данный момент и предельно точны, мне кажется, и были основной силой речей Ленина, Позднее слышала я, что у Владимира Ильича глаза не были черными. Но тогда показались мне эти проницательные с острым блеском глаза совсем черными. К основной сущности своего выступления Ленин приступил сразу, без обычных вводных фраз. Он сказал, что на заседании в Малом Совнаркоме был против переименования отделов внешкольного образования в политпросветы, потому что образование бывает в школе и вне школы, аполитичного образования не существует, но на своем мнении он не настаивал, так как дело не в названии. И дальше, в словах очень простых, в скупых словах, он развил перед нами такую грандиозную задачу нашей просветительной работы, так четко обрисовал необходимость и ответственность ее в мощном творчески, многомиллионном, но культурно отсталом народе, что высоким волнением, подлинным вдохновением преисполнилась душа каждого из нас. Каждый почувствовал себя единицей в миллионах, и перестали быть страшными для нас глушь, бездорожье, культурная разъединенность.

Когда мы вернулись в свои села, мы иными глазами увидели тот народ, которому служили. В самых глухих деревнях уже громко звучало имя Ильича. О нем создавались легенды и сказки, прекрасные, образные, сильные художественным обобщением народные сказания. И красоту этих сказаний только теперь мы оценили вполне, потому что взглянули на русский народ ленинскими глазами.

Еще раз я видела Ильича ровно двадцать лет тому назад. Закрыты навеки были его глаза, о которых так я и не узнала, какого они цвета. Дорогие яркие человеческие глаза. Стояли страшные морозы. На улицах Москвы разложили костры, чтобы длинная, длинная вереница людей, идущих поклониться усопшему Ленину, могла обогреться у этих костров. Яркий свет и тепло этих костров мне кажется символом того, что принес Ленин моей Родине.

Лидия  С е й ф у л л и н а».

Очерк Л. Сейфуллиной о В. И. Ленине сжат и краток[1]. Образ Ильича предстает живо, ярко. Он дан объемно во времени и в поэтическом восприятии автора, пронизан, как солнечными лучами, теплотой и покоряющим чувством любви. Литые строки очерка точно передают переживания Сейфуллиной и захватывают с первой фразы, откровенной и доверительной.

Именно с таким ощущением я читал листы, исписанные фиолетовыми химическими чернилами. Знакомый почерк — крупный, разборчивый, волновал меня не меньше, чем волновал бы живой разговор с автором. Мне будто слышался в этот момент глуховатый голос Лидии Николаевны.

Автограф Л. Н. Сейфуллиной хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства в фонде писателя Н. Я. Москвина. На первой странице его в левом углу пометка: «Машбюро. Москвину 2 экз.». На обороте шестого листа сейфуллинской рукой: «Совинформбюро, тов. Москвину».

Указаны крайние даты: 1942—1944, установленные работниками архива не совсем точно. Николай Яковлевич Москвин работал в отделе печати Совинформбюро с весны 1942 по лето 1943 года, а после Великой Отечественной — в Литературном институте имени А. М. Горького.

Очерк «Ленин» не единственное произведение Л. Сейфуллиной о Ленине. К образу Владимира Ильича писательница возвращалась неоднократно. Она старалась найти самые простые слова и емкие фразы, чтобы передать впечатление, какое оставила первая встреча с Владимиром Ильичей 25 февраля 1920 года на третьем Всероссийском совещании заведующих внешкольным подотделом губернских отделов народного образования, проходившем в Доме съездов Наркомпроса. На это совещание Л. Н. Сейфуллину делегировал Челябинский губернский отдел народного образования.

Впервые облик Владимира Ильича писательница попыталась нарисовать в «Мужицком сказе о Ленине».

К этому времени образ В. И. Ленина уже захватил поэта революции В. Маяковского. Он возник в стихотворении «Владимир Ильич», написанном в 1920 году, когда Коммунистическая партия и весь советский народ отметили 50-летие со дня рождения вождя, но в печати оно появилось лишь в 1922 году. Потом ленинская тема в поэзии Маяковского прозвучит как отклик на болезнь В. И. Ленина «Мы не верим» (1923) и, наконец, полностью созреет в поэме «Владимир Ильич Ленин», законченной в октябре 1924-го, но только на следующий год изданной отдельной книгой.

Слышала ли Л. Сейфуллина публичные выступления поэта с чтением стихов о Ленине, сказать трудно: свидетельств писательница не оставила. Но можно предположить другое: стихи о Ленине, появившиеся в печати, как и всенародное горе утраты вождя, ускорили работу Лидии Николаевны над «Мужицким сказом о Ленине». В том же 1924-м году появился отдельной книгой «Мужицкий сказ о Ленине», а в однодневной литературной газете «Ленин» было напечатано еще одно произведение Л. Сейфуллиной на ленинскую тему — стихотворение в прозе «Верность», посвященное Н. К. Крупской. Писательницей высказаны заветные думы о Ленине — человеке и вожде, получившие более углубленное развитие в ее позднейших очерках.

И вот, в тяжелые дни для страны, охваченной огнем жестокой войны, начатой фашистской Германией в 1941 году, Сейфуллина снова возвращается к образу В. И. Ленина.

Совинформовский очерк «Ленин» — это не пересказ написанного, а вполне самостоятельное произведение в Лениниане Л. Н. Сейфуллиной, где вновь слышатся уральские отзвуки о вожде.

Секретарь губернского уполномоченного ВЦИК

Кажется, все сказано о творчестве и общественной деятельности Л. Н. Сейфуллиной, стоявшей у истоков советской литературы. Критики и литературоведы писали об ее произведениях по горячим следам, писали страстно, иногда запальчиво и несправедливо, но писательница оставалась верна себе и своему таланту. Она прокладывала мужественно свой торный след, как пахарь, поднимающий первую борозду. Может быть, поэтому книги ее и теперь социально значимы по содержанию, неповторимы по языку и стилю.

Еще не было поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин» и «Хорошо», фурмановского «Чапаева» и фадеевского «Разгрома», а Сейфуллину читали и изучали в школах. Очень хорошо о писательнице сказал Ираклий Андроников в предисловии ее собрания сочинений, вышедшего в 1968 году.

«Очень скоро имя ее стало народным именем и воспринималось как символ — как следствие Октябрьской революции в литературе, как художественное олицетворение революционных преобразований в стране».

Писательница многое не успела сделать в жизни и литературе, но то, что сделано и написано Лидией Николаевной, обеспечило ее бессмертие. Да, о творчестве и общественной деятельности Л. Сейфуллиной написано много, но сказано далеко не все. Найденные документы обогащают наше представление о деятельности Л. Сейфуллиной в пору становления Советской власти, говорят об ее духовной щедрости и таланте организатора, неутомимости этой маленькой, но энергичнейшей женщины, названной М. Горьким «человечицей, влюбленной в литературу».

В частных и государственных архивах еще хранятся неопубликованные ее произведения, служебные бумаги, сотни отзывов на рукописи молодых литераторов, наконец, ее письма к родным и друзьям, которые просто неоценимы для глубокого изучения этой разносторонней и одаренной личности. Библиотечный работник и политпросветчик, просвещенец, наконец, секретарь редакции журнала «Сибирские огни», на страницах которого читатель познакомился с первыми произведениями писательницы — «Четыре главы» и «Правонарушители». Они принесли ей широкую популярность и определили место в молодой советской литературе.

У меня давняя дружба с архивными работниками. Однажды из госархива позвонили и сообщили, что при просмотре дел Челябинского губисполкома обнаружена бумага, в которой упоминается о Л. Н. Сейфуллиной и В. Н. Правдухине.

— Любопытный документ. Приезжайте, посмотрите...

И вот я знакомлюсь с этим «любопытным документом» — запиской технического секретаря Ларионова от 25 декабря 1920 года № 5210. В ней пересказывается резолюция зам. предгубисполкома тов. Жирякова и содержание заявления зав. губполитпросветом губнаробраза Правдухина и зав. губернской библиотечной секцией Сейфуллиной с просьбой: «...сохранить минимум прав на оставление им занимаемой комнаты на углу ул. К. Маркса и Васенко № 78 хотя бы сроком на один месяц для подыскания квартиры».

На заявлении поставлена резолюция зам. предгубисполкома тов. Жирякова в горуездный исполком тов. Новикову-Лебедеву: «Сделать распоряжение о приостановлении выселения, так как надо навсегда разрешить и упорядочить этот нелепый вопрос».

Записка техсекретаря интересна во многом: во-первых, уточняются должности В. Правдухина и Л. Сейфуллиной, которые они занимали в конце 1920 года, работая в губернских учреждениях Челябинска. Во-вторых, что очень важно, указывается адрес, по которому сейчас можно безошибочно установить дом, где они жили. (К сожалению, дом этот не уцелел.) В-третьих, подчеркивается личная скромность Правдухина и Сейфуллиной и внимательное отношение к ним как сотрудникам со стороны зам. губисполкома тов. Жирякова.

Было бы очень важно познакомиться с личным заявлением, но поиски не увенчались успехом. Зато удалось найти неизвестные служебные бумаги, собственноручно написанные Лидией Николаевной. Это докладная записка в президиум губисполкома об ухудшении снабжения продуктами питания детских учреждений и о принятии срочных мер по его улучшению. Записка эта подписана Л. Н. Сейфуллиной как секретарем губернского уполномоченного ВЦИК по улучшению жизни детей в Челябинской губернии.

По документам, найденным здесь ранее и обнародованным, было известно, что Лидия Николаевна, будучи работником губнаробраза, проводила большую работу по борьбе с беспризорностью и была активным организатором Тургоякской детской колонии и детских домов в губернии. Найденный документ подчеркивает, сколь важный пост она занимала в ту пору, уточняет ее высокие полномочия.

Записка помечена 17 июня 1921 года, а с нею в деле хранится еще одна бумага, подписанная Л. Сейфуллиной, — копия циркулярного предписания всем губпродкомам о неуклонном исполнении директивы о снабжении больных и призреваемых детей, которое «производить вне всякой очереди, преимущественно перед всеми остальными группами потребителей».

Характер этих документов дополняет общественный облик Л. Сейфуллиной, раскрывает перед нами дисциплинированного и болеющего за свое дело сотрудника молодого советского учреждения.

После того, как Л. Сейфуллина вместе с В. Правдухиным переехала в Москву, она не забывала Урал и часто бывала в Свердловске, Челябинске и Магнитогорске. Здесь ее интересовали молодые литературные силы, за которыми она пристально следила и оказывала им помощь.

В ноябре 1932 года Л. Сейфуллина побывала в Свердловске. Она выступала на стройках ГоспромУрала, в клубах Профинтерн, Деловом клубе строителей. Ее выступления предварял В. Правдухин докладом о творчестве писательницы.

После 20 ноября она была в Челябинске, а затем состоялись встречи с магнитогорцами. Здесь она ознакомилась с историей литературного движения на Магнитострое, отметила огромный рост творческих сил, особо подчеркнула большую положительную роль товарищеской критики литературных произведений авторов, работающих здесь, и выразила сожаление, что оргкомитет охватил не все творческие силы Магнитостроя, не развернул как следует работу по призыву рабочих-ударников в литературу.

Л. Сейфуллина ознакомилась со стихами Б. Ручьева, М. Люгарина, высказала пожелание о том, чтобы магнитогорские писатели уделяли больше внимания созданию хороших пьес. Много позднее Л. Сейфуллина, следя за уральскими молодыми авторами, горячо поддерживала прозаика С. Мелешина.

В годы Великой Отечественной войны, несмотря на свою болезнь, Л. Сейфуллина не могла стоять в стороне от происходящих событий. Она отказалась от эвакуации в тыл и добилась выезда в действующую армию. Сохранилось заявление Лидии Николаевны в управление милиции г. Москвы от 29 октября 1943 года с просьбой разрешить ей, члену президиума Союза советских писателей СССР, выехать на фронт в подшефную 39-ю армию генерал-лейтенанта Берзарина Николая Эрастовича. Это была ее очередная поездка к фронтовикам. Впервые Сейфуллина в действующей армии была в 1942 году. По Всесоюзному радио передавались ее материалы о героизме солдат и офицеров, в газетах печатались очерки и корреспонденции. Журналистская активная деятельность по заслугам была оценена командованием армии. В День Советской Армии в 1943 году ее наградили гвардейским значком. Этим значком Лидия Николаевна очень гордилась и, когда шла на какое-либо выступление или официальный вечер, — как утверждала ее сестра З. Сейфуллина, то всегда прикалывала его рядом с орденом Трудового Красного Знамени.

«Поедем, Ясынька...»

Прочитана стопка неопубликованных писем Лидии Николаевны к Ларисе Михайловне Рейснер, которой в мае 1985 года исполнилось бы 90 лет.

Пытаюсь вникнуть в их удивительно нежную дружбу, разных по характеру людей, оставивших в молодой советской литературе неизгладимый след. Их роднит богатая внутренняя культура русских интеллигентов, воспитанных на лучших семейных и общественных традициях, где высоко ценили не только отечественную словесность, но и хорошо знали европейскую литературу.

Это были женщины разного склада. Одна — смелая и решительная в действиях и поступках, скорее мужественная, способная совершить подвиг, не боявшаяся никаких превратностей судьбы, но остававшаяся поразительно женственной, красивой, обаятельной. Другая — тоже душевно смелая, но по-женски хрупкая, более ранимая, сердечно привязанная к человеку и остро чувствующая его невзгоды, горячо ратовавшая за то, чтобы ему, человеку труда, жилось вольготно и хорошо.

Несмотря на их явное различие, обе щедро отдавали унаследованную интеллигентность своему народу, служили ему верой и правдой, жертвовали всем лучшим, и обе были счастливы своим литературным призванием.

Когда же проросло их благодатное зерно дружбы, какие корни питали их бескорыстное человеческое чувство? Ответить, значит, глубже понять суть их взаимного уважения и любви друг к другу. Я вижу ответ в привязанности к той малой земле, где прошли их детство и юность: то были Сибирь и Урал. Они полюбили эти края с малых лет, сохранили горячую верность и в зрелую пору. Та и другая — хорошо знали сибирские просторы и уральские горы, подметили самое главное в людях труда, занятых на шахтах и заводах, занимающихся крестьянством.

Они познакомились, когда Лидия Николаевна находилась на волне творческого подъема и имя ее было популярно у читателя. За ее плечами были повести «Правонарушители», «Перегной», изданные в Москве, Новониколаевске, Екатеринбурге, и напряженная, плодотворная работа в редакции журнала «Сибирские огни».

Лариса Рейснер уверенно вошла в литературу с книгой «Фронт», составленной из ее корреспонденции участника гражданской войны на Восточном фронте. Были и обжигающие правдой очерки «Уголь, железо и живые люди».

Их сблизила не только житейская дружба, взаимопонимание, но и литературные симпатии. Обе жаждали открытий на творческом пути. В их произведениях поднимались целинные темы молодой советской литературы — глубоко и широко показывалась народная жизнь.

Если неопубликованные письма Л. Сейфуллиной еще не раскрывают всех этих причин, не затрагивают проблем, связанных с литературным процессом, то свидетельствуют о теплых, дружеских отношениях, приоткрывают их истоки, показывают, сколь эмоционально высоки и искренни были их чувства друг к другу. Самое же главное, письма эти помогают спустя десятилетия проникнуть в душевный мир двух талантливейших женщин, начинавших творческий путь и получивших признание, когда только закладывались первые камни в фундамент литературы, рожденной Великим Октябрем.

Письма Лидии Николаевны хранятся в отделе рукописей Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина в фонде Л. М. Рейснер. Вот письмо от 11-го октября 1925 года. Тогда Сейфуллина жила в Ленинграде, Лариса Михайловна — в Москве, где работала в «Известиях».

«Лариса Михайловна!

Где вы, неподобная и бесподобная женщина? Жажду поглядеть на Вас, послушать Вас... Так как я «попутчица» с путаной идеологией, то думаю, что в общем и целом Вы — ангел, и я Вас по-прежнему люблю. Черкните... хоть пару слов о себе. А лучше всего приезжайте к нам на день, посмотреть на нас, проживающих ныне в бельэтаже и распространенности на целых 4 комнаты с кухней и теплыми удобствами, в соответствующей стильной обстановке. Передайте привет К. Р. Я с ним тщилась поговорить по телефону, но телефон заупрямился. Очевидно, заподозрил меня в эротических устремленьях К. Р. Этого не было, хотя и помирала, так он мне глянется, правда, очень его люблю. Позвонила я, чтобы узнать, где Вы. Так и не узнала. Пребываю в горестном неведении до сих пор, извлеките из него.

Ваша, конечно, только душой, ибо тело мое Вам никак ни к чему.

Л.  С е й ф у л л и н а».

Николай Смирнов, тогда очеркист «Известий», позднее писатель и критик, в воспоминаниях о Л. Рейснер, говорит: «Мне, кроме редакции «Известий», не раз приходилось встречаться с Л. М. в квартире В. П. Правдухина и Л. Н. Сейфуллиной, где в 1924 году часто собирались московские писатели. Здесь можно было увидеть и молодого крестьянского поэта, писавшего «гнедые стихи» о башкирских кобылицах, и солидную, похожую на институтскую классную даму Ольгу Форш, читавшую мужским баритоном антологические стихотворения, и цыгански смуглого М. М. Пришвина... а иногда звонкого Виктора Шкловского, самовлюбленно ронявшего свои «бисерные» афоризмы...

Ларису Михайловну можно было узнать по звонку — во всяком случае, Л. Н. Сейфуллина различала ее звонок безошибочно.

— Это Лариса, — говорила она, идя открывать дверь.

Лариса Михайловна и здесь, как всегда и везде, не могла сидеть спокойно: с кресла пересаживалась на диван, с дивана — к письменному столу, на котором лежала рукопись «Виринеи», написанная учительски строгим, широким сейфуллинским почерком».

Это была та естественная атмосфера, в которой рождалась и крепла дружба этих женщин, так характерно выразившаяся в письме от 12 января 1926 года.

«Бесценная моя Лариса Михайловна!

Я по-прежнему пламенею к Вам. Не отвечала на письмо, пребывала в состоянии небывалой тягчайшей хандры, навалившейся на меня нежданно. Все объяснилось «материалистически»: дурной обмен веществ. У меня началась сильная одышка, сердцебиенье и головные боли, ужасающая ночная тоска, после которой вставал тягостный день. Попала к умному врачу. Никаких лекарств, но изменить в первую очередь питанье. Есть ежедневно мясо, как питалась я по азиатской склонности к маханине, может разрешить себе только человек тяжелого физического труда. А при моих занятьях, вечном сиденье, невозможно — мясо, мясо и две чайных ложки никотина в день. После всяческих исследований доктор и назначил минеральную воду, определенное питанье, ходьбу, только десять папирос в день и запретил алкоголь. Я послушалась, и сейчас свежа, как «утро мая». Мне опять весело жить, хочу ездить, видеть друзей и врагов, шуметь и двигаться. И предложенье Харькова мне и Валерьяну приехать к ним — как нельзя кстати.

А когда я узнала, что возможно соединиться с Вами, то весьма легко для моего веса запрыгала. Так поднимает восторг! Поедем, Ясынька. Ведь мы же собирались вместе ездить. Поедем вместе. Срок от 7-го февраля до 15-го. Нам лучше к 4-му быть в Харькове. До этого, в начале февраля, мы будем в Москве. И двинемся в Харьков, вероятно, прямо из Москвы. Поедем, Лариса Михайловна, а? За последние три дня я острее обычного вспоминаю Вас и еще больше люблю. Приехала из Москвы Лашевич, расспрашивала о Вас, я разгорелась своими рассказами, и почти, каждый вечер в большом обществе о Вас декламирую. Мужики гибнут по-заочке, сохнут, бабы желтеют от зависти, ей-богу. И не подумайте, что мои рассказы вызывают одни плотские страсти, я не только о Вашей красоте, а больше о таланте распространяюсь.

Целую крепко, надеюсь, что поедем вместе в Харьков. Пожалуйста, айда! Привет Ек.(атерине) Алек.(сандровне) и всем Вашим, а К. Р. особо, с наскоком или с захлебом.

Л.  С е й ф у л л и н а».

В конце письма приписка, сделанная рукой В. Правдухина: «Привет и от меня и — зов «пламенеющий и жаркий». Едем, товарищ!»

Такие письма не сочиняются, а выплескиваются сердцем. И чем горячее оно, тем жарче любовь человеческая, дружба — искренняя и неутолимая, всегда красивая и счастливая.

Но это было последнее письмо, которое держала Л. Рейснер в руках, сопротивляясь тяжелой болезни, сковывавшей эту волевую женщину. И может быть, оно, это письмо, продлило на какое-то время жизнь человека, умевшего быть стойким даже в преддверии смерти. Жить ей оставалось меньше месяца.

9 февраля 1926 года Л. Рейснер не стало. Мятущаяся Сейфуллина не находила себе покоя и утешения. Она не могла смириться со смертью Ларисы Михайловны. Открывая потрепанный семейный альбом, где в беспорядке хранились фотографии, подолгу рассматривала то домашний снимок Рейснер за работой, то другую ее фотографию с сияющим лицом, какое видела на прогулке или в дружеской беседе. Не верилось, что нет рядом дорогого не только сознанию, но сердцу человека. Лидия Николаевна тасовала в памяти воспоминания, которые преследовали ее долго, пока в годовщину смерти они не вылились в очерк «Лариса Рейснер», очерк по тональности своей похожий на реквием. «Она была очень хороша собой и всегда казалась нарядно одетой, потому что не выносила неряшливости и безвкусья ни в чем. Она говорила: «Надо уважать людей и стараться для них».

После письма от 12 января были другие письма, написанные сейфуллинским размашистым, крупным почерком. Не получив ответа от Ларисы Михайловны, встревоженная доходившими до нее слухами о прогрессирующей болезни Рейснер, Лидия Николаевна 2 февраля пишет:

«Уважаемый товарищ!

Я написала такое, уже официальное обращенье, и мне самой сделалось холодно от него. Но я не могу вспомнить Вашего отчества и нехорошо от этого на душе, точно обижаю Ларису Михайловну, она так Вас любит. Не сердитесь на меня, и, пожалуйста, пришлите поскорее ответ. В газете я прочитала о тяжелой болезни Л. Mux., Екат. Алекс, и Вашего сына. Я взволнована так же, как если б получила известье о болезни кого-либо из ближайших кровных моих родных. Я очень люблю Ларису Mux. От частого употребления этого слова всуе, мне даже кажется что мало сказать «люблю». Она мне дорога, очень дорога, священно дорога, как тоска о красоте. Сейчас некогда расписывать. Первой моей мыслью было немедленно выехать в Москву. Но потом я поняла, что мне даже увидеть ее едва ли удастся. Если б я могла ходить за ней, непосредственно помочь ей, я бы немедленно выехала. Прошу Вас, напишите мне о состояньи ее здоровья, могу ли я, не помешав ей, не повредив, приехать повидаться с ней, и о состоянии Екат. Алекс, и брата Ларисы. Поверьте, что в нашем суровом бытии бывает исключительная нежность человека к человеку, и простите, что я беспокою Вас просьбой об ответе в такие печальные для Вас дни.

Если только найдется хоть малейшая возможность, не оставьте моего письма без ответа.

Адрес мой: Ленинград, ул. Халтурина, д. 27, кв. 27, Л. Н. Сейфуллиной.

Я никогда не видела Вас, но слышала, что Вы — чуткий, хороший человек, и надеюсь, поймете, что мое обращенье к Вам продиктовано, действительно, тоской и беспокойством. Крепко жму Вашу руку.

Л.  С е й ф у л л и н а».

Было еще одно письмо, в котором Лидия Николаевна делилась горем о смерти Л. Рейснер, готовая жить в эти тяжко-печальные дни вместе с ее семьей. Оно не обнаружено, как и краткие ответы Михаила Андреевича Рейснер на запросы Сейфуллиной.

И вот Лидия Николаевна 11 апреля 1926 года снова пишет:

«От Вас все нет ответа. Неужели Вы рассердились на меня? Это мне больно. Я беспокоюсь о Ваших дорогих больных, но недавно бывший у нас Свирский обрадовал меня, сообщил, что Екат. Алекс, и Игорь Mux. уже поправились, оба с Вами дома. Я утешилась мысленно, что Вам пока просто не до меня.

Относительно того, что я написала Вам о невозможности все лето прожить около Вас, я не сомневаюсь, что это не могло обидеть Вас. Напишите мне хоть несколько строк. Я бы поехала в Москву повидаться со всей Вашей семьей, но у меня нехорошее душевное состоянье. Для Вас мое посещенье не было бы сейчас благодетельным. У меня разладились нервы. Я всем домашним стала в тягость. Возможно, что это от большой душевной усталости. Весь текущий год тяжело идет, и я никак не встряхнусь...

Собиралась в Оренбург к сестре, сегодня написала, что не приеду. Простите мне это унылое письмо. Я не имею права так писать Вам, но иначе не могу. Я не умею притворяться, хотя бы для того, что Вас не обеспокоить, не раздражить. Но пишу потому, что мне тяжело, что Вы не ответили на мое письмо.

Крепко поцелуйте за меня Екатерину Александровну и дорогие ее рученьки, передайте душевный истый привет Игорю Михайловичу. Я о Вас всех никогда не буду думать иначе, как с большой любовью.

Л.  С е й ф у л л и н а.

P. S. Вал. Пав. просит передать Вам его большой привет всей Вашей семье».

Когда писались эти строки, Л. Н. Сейфуллиной не было и сорока лет. Ссылаясь на нездоровье, она не преувеличивала, действительно, физическое состояние ее было неважное, видимо, сказывалась огромная нервная и психологическая перегрузка, связанная с творческой работой. В эту пору Сейфуллина была охвачена бурным потоком страстей героев своих произведений, мучилась одним чувством — предельно искренне показать беспощадную правду жизни, не замутив светлых сторон новой советской действительности. Годы эти для писательницы, как и для всей русской литературы, особенно для ее молодой прозы, были урожайными. А. Серафимович дал «Железный поток», К. Федин — «Города и годы», Л. Леонов — «Барсуков», А. Фадеев — «Разгром», Л. Сейфуллина — повесть «Виринею», одно из своих лучших творений.

Сказывались и душевные потрясения, пережитые январскими днями 1924 года, когда вся страна, объятая трауром, провожала в последний путь В. И. Ленина. Смерть Владимира Ильича казалась невосполнимой утратой. Л. Рейснер 27 января опубликовала в «Известиях» статью «Завтра надо жить — сегодня горе». Голос ее прозвучал трубно, как голос бойца. Удивительно то, что внимание ее так же, как Л. Сейфуллиной в стихотворении в прозе «Верность», сосредоточилось на Н. К. Крупской. Именно к ней Л. Рейснер адресовала проникновенные слова: «Милая Надежда Константиновна, вернейший друг, любимейшая, неизменная жена — и она не могла прийти ему на помощь — только поднимала его своей верой в выздоровление, своей надеждой». Поразительно сходны мысли, выраженные Сейфуллиной и Рейснер. Не с этими ли задушевно-искренними словами, написанными в минуты неизбывного горя, зародились и их взаимные симпатии? Свидетельств этому нет в бумагах Л. Рейснер и Л. Сейфуллиной, но вполне логично предположить именно такой вывод.

Лидия Николаевна вместе с В. Инбер стояла в почетном карауле у гроба Ларисы Михайловны. Дни эти прошли как во сне. Похоронили Рейснер на площадке Коммунаров, воздав ей заслуженные почести.

Лидия Николаевна не могла собраться с мыслями, а не отозваться на утрату дорогого ей человека тоже не могла. В квартире 78, в 5-м Доме Советов, где жила Лариса Михайловна, остался 12-летний мальчик Алексей Макаров, спасенный Рейснер. За плечами его была большая история прожитых лет маленького правонарушителя.

В те тяжелые и скорбные дни под пером Лидии Николаевны родился очерк-рассказ «Алеша» — о сыне уральского рабочего, партизана, погибшего в бою, — лучший памятник Сейфуллиной на свежую могилу Рейснер. В очерке рассказывалось, как мать Алеши, оставшаяся с семерыми детьми на руках, жестоко преследовалась белыми, как голодал мальчик, скитаясь по детским домам, наконец, после скитаний беспризорника, возвратился в Екатеринбург к матери — поломойке в Уралпромбюро.

В очерке Л. Сейфуллина приводит письмо Алеши, описавшего, свою жизнь. Оно органично вплетено в канву всего рассказа. Его нельзя читать без содрогания.

«Тов. Сулимов говорит маме: «Клавдия Ерофеевна, сегодня сюда приедет товарищ Рейснер». Он сказал: «Лариса Михайловна», а я не мог выговорить и подумал, что ее зовут «Бориса». Мама говорит: «Наколи, Леша, дров и, когда будет кто стучаться, то спрашивай». Я все сделал и сижу на заднем дворе, собаку кормлю. Вдруг кто-то стучится, я привязал собаку, иду. Я говорю: «Это Бориса Михайловна». Я открыл, смотрю: загорелое лицо, в белом во всем и корзина, и мама тут подоспела, взяла все. Она устала и уснула. Потом на скрипке играла, я иду со двора, она подкралась на лестницу, слушает...»

Незатейливое мальчишеское письмо, а сколько в нем душевного и человеческого, трогающего и теперь. Л. Сейфуллина, продолжая свой рассказ о том, как много сделала для Алеши случайно встретившаяся с ним на жизненном перекрестке «Бориса», прекрасная большая женщина, неизменно мужественная и в бою, и в труде, и в деле милосердия, заключает: «Эта последняя строчка, самая скорбная из всех, написанных на смерть Ларисы Рейснер», и добавляет из письма Алеши: «Сколько она возилась с моей головой, и в больнице лечила, и дома. Стригущий лишай у меня на голове был. Мне теперь жить очень хорошо. Ночью мне так жалко стало, зачем-то Лариса Михайловна померла».

«Она была столь красива, что всегда казалась слишком богатой и праздничной для тягостных мелких жизненных забот. И немногие знали, что она мало зарабатывает, трудолюбива, слишком боязлива в оценке своих достижений и безбоязненно добра. Не убоявшись ни лишений, ни грязного прошлого мальчика, обреченного на беспризорность, она взяла его к себе. Не рассчитывая, хватит ли у нее заработка на содержание приемыша, не оробев перед трудностями перевоспитания бродяжки и вора, она протянула ему руку. И мальчик... доверчиво принял протянутую руку, и сам доверия Ларисы Рейснер не обманул». (Л. Сейфуллина, рассказ «Алеша».)

Немного таких примеров самопожертвования и душевного мужества, с избытком и щедростью принадлежавших одному человеку, можно привести. И хотя то, что рассказано в очерке «Алеша», лежит за строчками писем Л. Сейфуллиной к Ларисе Михайловне, но посвящено только ей и навеяно, вплетено в венок ее надгробия.

В следующих письмах, адресованных семье Рейснер, бьется все та же живая струя прежней любви Сейфуллиной к Ларисе Михайловне.

«Дорогая семья, Екатерина Александровна, Михаил Андреевич и Игорь Михайлович.

Я всегда напоминаю Вам о себе, как библейский блудный сын. Пишу только тогда, когда истреплюсь с чужими неласковыми людьми... И начинаю стенать: есть дом, который люблю, есть люди дорогие, есть на свете семья чудесного моего друга незабываемой Ларисы. Не сердитесь на меня за это. Иначе я не умею. Так и отцу своему писала, всегда в порыве любви, а потом молчала месяцами...

Самое главное, совершенно не работаю, мало читаю, часто болтаюсь на каких-либо зряшных собраниях, веду праздную пустую жизнь. Когда ложусь спать, часто бывает на душе нехорошо. Начинаю трусливо себя успокаивать: завтра непременно начну работать. Завтра наступает, проходит, и опять «непоправимо белая страница». Оправданием мне может служить только одно, что я бессильна побороть свое бессилье. Надеюсь, что это временно. А может быть, и законное это состояние. С 22-го года я написала ведь уже пять томов...

Так что не сердитесь и не отвергайте меня и такую, какова я. Вспомните меня и черкните хоть открытку... Крепко целую Ваши глаза, все лицо и милые занетужившие руки. Как дело с леченьем, помогло ли хоть немного? Вам, Михаил Андреевич, на днях пошлют предложенье прочитать здесь лекцию. Сегодня мне об этом сообщили. Дом Просвещения и Дом Ученых хотят просить Вас приехать. У меня спрашивали адрес. Я забыла № квартиры, но, думаю, что найдет письмо. А книжки у меня с собой с адресом не было.

Крепко Вас обоих целую, жму руку Игорю Михайловичу. Привет Нине Итиной.

Лидия  С е й ф у л л и н а».

В первом номере «Журналиста» за 1926 год была опубликована последняя прижизненная статья Рейснер «Против литературного бандитизма». В ней Лариса Михайловна защищала Л. Сейфуллину от несправедливых нападок вульгарной критики, обвинявшей писательницу в натурализме.

«Сейфуллину защищать не приходится. Ее большой талант только что вступил в эпоху своего цветения, и нам когда-нибудь придется краснеть за то, что на страницах серьезного журнала могли появиться инсинуации, против нее направленные...

Нам казалось, что сила таланта писателей, как Сейфуллиной, в том, что они бесстрашными глазами умели видеть мрак, ужас, жестокость и мерзость старой, дореволюционной деревни, во всем своем старом рубище, перешагнувшей в новую эпоху, и то великое и революционное, что поднялось из мрака и мерзости по зову революции».

Мужественный голос Л. Рейснер предупредил дальнейшие нападки критики на Лидию Николаевну и сыграл положительную роль в новом творческом подъеме писательницы. Вслед за смертью Ларисы Михайловны, на старшего Рейснера обрушился еще один удар — 19 января 1927 года внезапно оборвалась жизнь Екатерины Александровны. Это сообщение Л. Сейфуллина восприняла как утрату своего родного человека.

«Дорогие, родные мои, я не послала телеграммы, тяжело. Душой с Вами, Вы это знаете. 7-го ночью не ложилась, писала о Ней для «Ленинградской правды» и плакала. Писать не хотела, еще трудно. Но редакция поздно спохватилась и просила дать материал. Шлю Вам его и давно написанного «Алешу».

Двадцатого января я пришла к Вам, мне сообщили, что Вы уехали провожать в крематорий то, что осталось от Екатерины Александровны. Не хочется назвать «труп», смешная, жалкая боязнь слов. Я чувствовала себя нехорошо, меня лихорадило, и я проехала прямо в 1-й Басманный к родне. Там отдыхала до отъезда на вокзал. Дозвониться к Вам не удалось, да и что же было звонить? Отъезд мой все откладывался из-за получения виз. Представитель «Красной газеты» в Москве присылает анкеты, на днях заполнила их 16 штук (французские, немецкие, польские и чешские). Успокаивает сообщеньем, что скоро, скоро. А что это значит, скоро, я уж не могу сообразить: еще недели или месяцы ждать. Чувствую себя, как может чувствовать пассажир на пересадке в ожидании запоздавшегося поезда. Работа не ладится. Я не умею в таком состоянии работать. Но все же настроение не было плохим... Нового не написала еще ничего, а за старое меня все что-то поругивают в газетах. Жизнь наша с мужем немножко входит в норму... Дня своего отъезда я все еще не знаю.

Черкните мне, пожалуйста, хоть открытку о себе. Крепко целую уцелевших, и Вас, Михаил Андреевич, и Игоря Михайловича, а также и нового члена дорогой семьи, имени которого не умею не сказать, не написать, товарища Фиалку. Целую также Алешу. Для него шлю отдельный экземпляр «Алеша».

Валерьян Павлович шлет Вам свои приветы.

Ваша Лидия  С е й ф у л л и н а».

Азриэль Либерман

ДЕЛО О СПОРНОМ КИАЛИМСКОМ МЕСТЕ

В петровские времена тульские ремесленники-оружейники выдвинули из своих рядов крупных уральских металлозаводчиков. Среди них были Никита Демидов и Максим Мосолов.

Судьбе было угодно сделать их потомков соседями на уральской земле. Демидовы уже построили на Южном Урале Кыштымские и Каслинский заводы и получили разрешение на постройку еще двух заводов: Киалимского и Азять-Уфимского. Однако строить их не спешили, а леса, отведенные под них, рубили на дрова и уголь для Кыштымских и Каслинского заводов.

В 1751 году тульские купцы Мосоловы заключили с Оренбургской губернской канцелярией контракт на постройку Златоустовского железоделательного завода на речках Сатка и Куваш. Но реки были маловодными, и Мосоловы выбрали новое, более подходящее место на реке Ай, 16 верст севернее.

По именному указу 1739 года заводам отводились на дрова и уголь леса, которые заводчики должны были купить у их владельцев башкир. Покупку потом утвердила Оренбургская канцелярия. По определению Берг-коллегии от 1744 года, леса отводились от завода на 30 верст по окружности, сроком на 60 лет.

Горные чиновники шихтмейстер Степанов и геодезии ученик Зубрильский, командированные для отвода Мосоловым земель, отмерили от реки Ай во все стороны 30 верст, но не по кругу, как полагалось, а четырехугольником. А поскольку завод был передвинут на 16 верст ближе к демидовским владениям, отвод Мосоловых наложился на земли Демидовых.

Первые годы соседи и не заметили оплошности. Но уже в 1760 и в 1761 годах Мосолов жаловался горному начальству на Демидова о том, что тот хочет завладеть его лесами до 15 верст в глубину. По предписанию Берг-коллегии оренбургскому начальству, для разбора дела были посланы унтер-шихтмейстеры Метенев и Бортников. На этот раз было признано право Златоустовского завода.

В 1780 году уже Демидов жаловался на своего нового соседа Лариона Лугинина, купившего завод у Мосоловых, что он перекупил у башкир землю, принадлежащую ему, Демидову. Исетская провинциальная канцелярия подтвердила право Демидова на владение лесами. Дело не дошло до большого.

24 августа 1781 года Ларион Лугинин писал Демидову:

«Милостивый государь, Никита Никитыч!

От 12 августа Ваше приятное писание, с истинным моим почтением, имел честь получить; к Ахметову от меня точно писано, чтобы за речку Киалим числить грани полторы и о том прикащикам вашего благородия объявить о миролюбивом нашем положении, а ныне и вторично о том же писать непременно буду; я же прибуду с истинным моим почтением Вашего благородия милостивого государя, покорный слуга Ларион Лугинин».

Таким образом, на этот раз дело кончилось полюбовно. Время шло. Заводы Демидова перешли во владение купца Расторгуева. В 1794 году произошло событие, резко обострившее отношения соседей. В официальной переписке оно выглядело так:

«В 1794 году Кыштымского завода дворянина Никиты Демидова (ныне купца Расторгуева), заводскою конторою, на месте, называемом Киалимским, назначен был на годовое заводское действие дровосек и нарублены Демидова иждивением дрова, а Златоустовского завода Лугининых контора, почитав сие место и леса принадлежащими тому заводу, увезла из нарубленных дров из складенных куч обыкновенной заводской меры более 4000 коробов угля, отчего от одной стороны на другую жалобы».

В 1801 году новый владелец Златоустовского завода именитый московский купец Андрей Кнауф подал прошение в Берг-коллегию с жалобой, признавшей право на Киалимский участок за Кыштымским заводом. В ответ Берг-коллегия определила:

«Показанное спорное место в 120 квадратных верстах, значащееся в плане под литерою А, заключающее все пространство от горы Миасса по речкам Большому и Малому Киалиму по устье, где Киалим впала в реку Миасс, выключа из Златоустовского четырехугольника, оставить принадлежащим к Кыштымским заводам».

В 1815 году Оренбургская межевая контора, рассматривая разные споры о земле, рассмотрела и вопрос о Киалимском спорном участке и снова утвердила его к Кыштымским и Каслинскому заводам.

В 1826 году поверенный наследник Расторгуева купец Гурия Суетин жалуется в межевой департамент сената на казенные Златоустовские заводы, продолжающие присваивать спорный Киалимский участок. Департамент Горных и Соляных дел, с утверждением министра финансов, решил:

«Вышесказанный спор, как неосновательный, уничтожить, спорные земли по крайней надобности в оных представить во владение Златоустовских заводов».

В 1840 году в споре появилась новая сторона. В том году злополучный Киалимский участок был отдан башкирами, и не ведавшими о споре между заводами, в аренду на 12 лет челябинскому купцу Степану Попову для добычи жерновых и точильных камней и для разработки золота и других металлов и драгоценных камней. Оформив по всем правилам арендованный участок, Попов приступил к разведке шурфами, получив шнуровую книгу для записи золота в Уральском Горном Правлении. В 1841 году Попов устроил нужные заведения для помещения людей, припасов, провианта, фуража, поставил промывальную фабрику, или так называемый вашгерд, и начал промывку золотосодержащих песков на двух разрезах-приисках: Аннинском и Степановском.

Последовала жалоба на Попова со стороны Кыштымских и Златоустовских заводов. Горное правление прислало исправника Пономарева, который, совместно с чиновником от Златоустовских заводов Ивановым, остановили производство работ на промыслах Попова, силою отняли у Попова добытого золота «7 ф. 69 зол. с поломкой замков и печатей» и задержали самого Попова как преступника. Заведения Попова были разгромлены кыштымскими работными людьми.

По доносу Златоустовского завода выяснилось, что само Кыштымское заводоуправление еще с 1823 года незаконно вывозило золотоносные пески со спорного участка на Саймоновские прииски, где их промывали, посылали крестьян своих на Киалимскую землю старателями с ручными промывальными машинами с тем, чтобы они сами добывали и промывали золотоносные пески на месте и доставляли заводоуправлению золото.

Судебное дело о Киалимском месте росло, обрастая копиями контрактов и купчих, рапортами стряпчих и поверенных, заключениями и запросами, прошениями и мнениями, доверенностями и распоряжениями, возражениями и предложениями. При слушании дела в департаментах Правительствующего сената сенаторы не сходились мнениями, и разбирательство продолжалось.

Беспрецедентное по продолжительности судебное разбирательство, длившееся 86 лет, в течение которого не раз принимались прямо противоположные решения и определения, окончилось в 1846 году и получило название «Дело о спорном Киалимском месте».

Под этим названием в 1846 году была издана «Записка», историческая ценность которой состоит в том, что в ней в копиях собран богатый документальный материал, освещающий возникновение на Южном Урале ряда железоделательных заводов, в том числе Златоустовского.

Великая Октябрьская социалистическая революция положила конец тяжбам между заводчиками.

Сатира и юмор. Рассказы

Александр Петрин

СУДЬБА-ЗЛОДЕЙКА

Недавно на керамическом заводе один неквалифицированный специалист, Вяткин по фамилии, в людях разочаровался! Вообще-то он и раньше их не особенно долюбливал, считал как бы за брянских волков, а теперь и вовсе разлюбил.

Через них Вяткина с работы выгнали по собственному желанию — будто он облицовочных плиток хотел упереть сверхнормативно, да не вышло, благодаря нечестности некоторых людей. И даже в честь него дружеский шарж вывесили под названием «Несун», изобразив в искаженном виде со смешным уклоном, наподобие капиталиста. А, между прочим, все знают, что у Вяткина капитала никогда не скапливалось больше, чем рупь восемьдесят, и даже у последнего пиджака на днях кореш весь воротник выдрал с подкладкой, придя в сильное возбуждение за праздничным столом.

Через кореша все дело вышло. А также через международную студенческую игру, которую неизвестные личности по почте распространяют.

Вяткин плитку носил, прямо сказать, бескорыстно, как друг, товарищ и брат этого самого кореша, который решил свой санузел новой плиткой обложить — для эстетики и чтоб люди завидовали!

Со своей стороны кореш каждый раз сервировал Вяткину праздничный стол в виде денатурки, доставая по блату данный дефицитный напиток в магазине «Бытовая химия», где сотрудничал продавцом.

Кроме того, в целях материальной заинтересованности он стимулировал Вяткина небольшим авансом, с которым Вяткин пошел отдыхать и оздоровляться у каждого куста в ПКиО и там сильно вышел из сметы, даже не хватило расчесться полностью за культобслуживание в MB, хотя ему оказали уважение как старому клиенту, поверив в долг.

Но, занимая невысокий пост по сколачиванию деревянной тары, Вяткин никаким государственным транспортом для личных нужд не располагал. Поэтому ему приходилось реализовать плитку незначительными партиями — сколько влезет за пазуху.

А кореш сгоряча всю старую плитку уже ободрал и загнал по коммерческим расценкам. Теперь он, понятно, сильно расстраивался, видя, что санузел из очага культуры и хранения пищевых запасов превратился в объект бесхозяйственности и разгильдяйства, как любят выражаться сотрудники редакций. Сам же он был не то чтоб сильно скупой, но являлся принципиальным любителем мордобоя, хотя временно воздерживался.

И только раз за праздничным столом сделал Вяткину строгое предупреждение, поставив на вид:

— Ты, Девяткин, заруби! Мошенства я не уважаю!.. А кругом одни мошенники пошли: никому довериться нельзя! Недавно вот у меня рупь слизали, и концов не найдешь!

Вяткин, конечно, сильно удивился и даже слегка не поверил, что у кореша могли рупь слизать.

— Через игру все вышло, — уточнил кореш. — Международная такая студенческая игра... Получил я письменное приглашение... Мол, эта игра в шестой раз опоясывает земной шар... Вышлите по приложенному адресу рупь и еще пятерых сагитируйте на игру, а те пускай еще пятерых сагитируют, так и пойдет... взаимообмен такой, понял? А как дойдет до меня очередь, так две тыщи человек должны будут по рублю на мой адрес выслать. Там все крепко рассчитано! Я хоть студентом никогда не был, но вижу — смысл есть рублем рискнуть. Посылаю рупь по адресу в город Кусу, жду... И вот уже поболе года прошло — никакого толку! Хоть бы трояк прислали... для смеха! Я сперва на жинку думал: может, она втихаря вынимает, есть у нее такая привычка. Установил дежурство у почтового ящика — ни хрена... Мне, понимаешь, не так за свой рупь обидно, как доверие они, гадюки, подрывают, люди должны быть доверчивыми друг к другу, а они что! Через это у меня сердце закаменело, и я ко всем без разбору доверие потерял...

— Неужто, и ко мне потерял? — навел справку Вяткин, а кореш подумал и говорит:

— Нет, к тебе, Шестеркин, я покуда не совсем потерял. Но чую, в скором времени должен потерять... Через неделю потеряю! Потому как через неделю один экспедитор сулился меня на своем рефрижераторе в Кусу подкинуть, там я этого студента найду и рупь свой с потрохами из него выну!.. А ты к тому дню плитку представь целиком и полностью. Иначе тебе, Двойкин, я кол меж рог врублю... А то этого экспедитора скоро выгоняют — по недоверию и по пьянке... А я как гляну на санузел свой, да еще про рупь вспомню, могу от инфаркта помереть! Однако раньше, чем помру, я кой-кому предварительно пасть порву, если он будет мне волынку тянуть!

Вяткин данный намек понял и решил ускорить технический прогресс с плиткой. В обеденный перерыв он нанес дружественный визит в закуток, где шофер Колька-солдат со своим конопатым напарником занимались распитием молочных напитков. Предложение быть третьим Вяткин со всей решительностью отверг, так как к молоку относился отрицательно, считая его вредным для своего здоровья и боясь заболеть холерой.

И он этим водителям транспорта внес такое рацпредложение:

— Молоко, ребятки, ежели им систематически злоупотреблять, может подорвать ваши молодые неокрепшие организмы: в нем нынче большой процент ДДТ содержится, а молочный жир способствует антисклерозу мозгового вещества — по телевизору зачитывали! Зато вы свободно могли бы по бутылке чистейшей денатурки на рыло иметь, если б одно общественное дело провернули... Сами знаете, какая сейчас огромная стройка развернулась — особенно в частном секторе. И государство не управляется полностью удовлетворять всю потребность в смысле, скажем, левой плитки. А подкинули бы вы на своей бандуре пару-тройку левых ящиков, то и строителям подмогнули и кой-какой навар имели бы с этого дела, как говорится, для дома, для семьи... А вам потому оказал такое доверие, что вижу — вы ребята молодые, совесть имеете...

Колька-солдат пошептался в стороне со своим конопатым напарником и сказал, что результат будет налицо завтра.

Кореш с радости, хоть сильно скрипя зубами, выдал Вяткину-Девяткину для стимулирования Кольки-солдата дополнительный аванс, которым Вяткин, идя через ПКиО, расчелся за прошлые услуги MB и обратно задолжал по новому кругу.

А утром, явившись со свежими силами на завод, увидел тот самый дружеский шарж, который вполне мог шестеркинский авторитет подорвать, особенно, если учесть шестой привод к начальнику охраны с гвоздями и прочим мелким инвентарем.

А кореш не только не выразил соболезнование, но вовсе озверел и частично исполнил свое суровое обещание, для первого раза ограничившись отрывом воротника и легкими телесными повреждениями средней тяжести.

Конечно, другой за свои кровные деньги и напрасно затраченную денатурку как минимум голову оторвал бы, не говоря уж о воротнике, но кореш проявил гуманизм и отпустил Вяткина в практически живом виде, тем более, что убивать его до смерти было нерентабельно, не заведя другого блата на керамическом заводе.

Через эти переживания Вяткин слегка помешался в уме и от расстройства допустил превышение нормы естественного выноса, подготовив три ящика экспортной плитки к экспорту через забор. В этот текущий момент и был застукан Колькой-солдатом, оказавшимся подпольным дружинником и привыкшим у себя на границе к поимке различных нарушителей.

Таким путем Вяткин очутился безработный, но с оторванным воротником, как американец, хотя и без шляпы, которой у него сроду не было.

Вдобавок ему пришлось срочно перейти на нелегальное положение, заперевшись изнутри в своей комнатушке, потому что кореш понял, что шансы довести свой санузел до уровня мировых стандартов ослабли. Кореш по нескольку раз в день сильно желал повидаться со своим «Шестеркиным-Двойкиным», но тот, питаясь одной вермишелью, проявил стойкость и выдержку, мужественно отсидел в своей комнатушке, затаившись, как мышка, покуда кореш не уехал в Кусу выручать свой рупь. Там их с экспедитором, чуть не доезжая до места, поймали в связи с излишками мясопродукции, которыми они за полцены спекулировали в розницу среди жителей колхозного села.

И теперь только в один вопрос не внесено достаточной ясности: продолжает ли опоясывать земной шар международная студенческая игра и не вышло ли в ней какой заминки в связи с выбытием одного игрока.

А вполне возможно, что она и вовсе приостановилась (по причине отдельных случаев нечуткого отношения к личной собственности граждан).

ТАЙНА БЕРМУДСКОГО ТРЕУГОЛЬНИКА

По следам сенсации

Из газетной статьи

В последнее время печать и телевидение уделяют много внимания так называемому Бермудскому треугольнику, где будто бы таинственно исчезают суда и самолеты. Трагедии приписывают действию некоей непознанной силы. Иногда с борта будто бы исчезает вся команда, после чего безлюдный корабль одиноко носится по волнам. По-видимому, американец Сандерсон первый разделил всю поверхность земного шара на треугольники и объявил определенные из них таинственными. Он же привел «факты», когда, по крайней мере в Бермудском треугольнике, самолеты на некоторое время покидали наше пространство и время, а потом благополучно возвращались. Это происходило совершенно незаметно для экипажей, для наземных же служб самолеты исчезали в «никуда», а затем появлялись вновь. Бортовые часы потом оказывались отставшими по отношению к земным как раз на время, в течение которого самолет находился в небытии. Выдвигаются различные гипотезы.

ТЕЛЕГРАММА-МОЛНИЯ

В АКАДЕМИЮ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАУК СРОЧНО ПРОШУ ЗАСТОЛБИТЬ ЗА МНОЙ ПРИОРИТЕТ ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЯ СУХОПУТНОГО БЕРМУДСКОГО ТРЕУГОЛЬНИКА ТЕРРИТОРИИ НАШЕГО РАЙОНА ПОДРОБНОСТИ ЗАКАЗНЫМ ПИСЬМОМ ДОЛБАКОВ АЛЬФРЕД ЕГОРОВИЧ.

Письмо

Уважаемые товарищи академики! Пишет Вам автор телеграммы о первооткрытии мной загадочного явления — сухопутный Бермудский треугольник. Сообщаю координаты и параметры. К сожалению, у этого треугольника мне удалось измерить только один координат — широту, которая примерно 10—12 км, а насколько он тянется в долготу, пока неизвестно, однако это легко будет установить, если Вы подкинете члена-корреспондента с новейшими измерительными приборами. Примерный параметр этого треугольника расположен между нашим райцентром и деревней Макулевкой на шоссе. На данном отрезке случилась таинственная и бесследная пропажа двух автомашин «ЗИЛ» с прицепами и народом, командированным для оказания помощи свеклоробам на уборке моркови. Согласно наведенным справкам, из райцентра они выбыли в 7.00, но в Макулевку не прибыли. Других населенных пунктов там нет, свернуть некуда, поверхность земли равнистая без природных катаклизмов: рек, оврагов, пропастей и т. п. По сведениям ГАИ, выдающихся автокатостроф за этот период не наблюдалось. На следующий день был послан на розыск тов. Гетманец, который тоже исчез безвозвратно. По его следу направлены тов. Панюкова и тов. Вьюнов с тем же плачевным результатом.

В чем суть подобного явления, Вы можете понять из прилагаемой газетной вырезки, поясняющей вопрос Бермудского треугольника.

Думаю, что этого достаточно для присуждения мне научной степени, согласен даже на простого кандидата, если без защиты диссертации (признаться, не люблю писанины!). Тут один малый остепенился даже на тыквенных семечках, а первооткрытие отечественного Бермудского треугольника, по-моему, куда важнее! Для начала пока пришлите хотя бы нагрудный значок с Вашими инициалами.

С дружеским приветом

Д о л б а к о в Альфред Егорович.

Неоконченное письмо

Здравствуй, Верочка, с приветом к тебе Альфред! Решил черкануть пару слов, чтоб поздравить с законным браком и заодно сообщить, что мы здесь тоже не лаптем щи хлебаем, а совместно с Академией нахожусь сейчас на пороге величайшего научного открытия века, какого — пока секрет, а вот как защитю диссертацию да прикачу в наши места на своем личном «Жигуле», ты горячо пожалеешь о неудачно сделанном выборе пресловутого Валеры и тогда увидишь, который из нас все ж таки дурее...

ТЕЛЕГРАММА-МОЛНИЯ

В АКАДЕМИЮ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ НАУК ВЫСЫЛКУ ЧЛЕНА КОРРЕСПОНДЕНТА РАЙОН СУХОПУТНОГО БЕРМУДСКОГО ТРЕУГОЛЬНИКА ПРОШУ СРОЧНО ОТМЕНИТЬ ТЧК ПРОПАВШИЕ МАШИНЫ ВКЛЮЧАЯ РОЗЫСКНИКА ГЕТМАНЦА НАЙДЕНЫ БЛИЗ НОВОГО АВТОКЕМПИНГА РУССКОМ СТИЛЕ ВЫВЕСКОЙ ИЗБА ЕРМАКА ГДЕ ДЛЯ ПЛАНА ТОРГУЮТ РАЗЛИВ МЕСТНЫМ НАПИТКОМ ОСОБОЙ ДЕШЕВИЗНЫ КРЕПОСТИ НАРОДНОЕ НАЗВАНИЕ ГАМЫРА ТЧК ВСЕ ЖИВЫ ХОТЯ СИЛЬНО ПОБИТЫ ДРУЖЕСКОЙ ОБОЮДНОЙ ПОТАСОВКЕ ТЕХНИКА НЕ ПОСТРАДАЛА ДОЛБАКОВ.

Черновик письма

В Академию медицинских наук.

Прошу срочно командировать члена-корреспондента для расследования вопиющего факта медленного отравления людей неочищенным от вредных примесей напитком «Гамыра» выработки местного райпромкомбината. Произведя научный эксперимент на себе, я обнаружил, что напиток, выпитый в количестве более 1,5 литра, производит действие, схожее с болезнью «Шизофрения»: невроз, агрессию, пропажу памяти. При дальнейшем питье...

Приказ, § 13

Калькулятора Долбакова А. Е. за систематическое неисполнение служебных обязанностей — безобразное пьянство в автокемпинге «Изба Ермака» и рассылку за государственный счет личных телеграмм уволить по собственному желанию.

А НУ-КА, МОЛОДЫЕ!

Свадебный обряд подходил к концу.

— А теперь припомним народные традиции! — провозгласил штатный загсовский распорядитель. — Ну-ка, женишок, ясен сокол, добрый молодец, покажь силушку богатырскую да удаль молодецкую!

Он приволок толстое суковатое полено и топор.

«Добрый молодец», залившись девичьим румянцем, тряхнул длинными лондотоновыми локонами, оправил на груди бижутерию, подтянул браслетку, тюкнул. Топор отпрыгнул, а полено осталось невредимым.

— Слаб в коленках! — констатировала невеста, широкоплечая, со значком первого разряда по самбо и в импортном вельветовом костюме, в который чудом влезла ее могучая боксерская фигура.

— Эх, молодежь! — воскликнул женихов отец, выхватил у сына топор и, молодецки размахнувшись, ахнул полено так, что оно вмиг разлетелось на две половинки.

— Где им уметь, — оправдывался он, возвращая топор распорядителю. — Все физики пошли да лирики. Опять же кругом благоустройство. Батарею топить не надо.

Женихова мать добавила:

— А чего ему руки уродовать? Хватит, мы помучались. Он ведь у нас в музыкальной школе восемь групп закончил по классу пианины.

Тем временем распорядитель выложил на стол пеленку и большую куклу-голыша:

— А ну-ка, невестушка, белая лебедушка, запеленай ребеночка!

Невеста, едва не выскочив из вельвета, подошла к столу и, схватив одной рукой куклу поперек живота, другой начала резко передвигать ей ноги взад-вперед, будто пробуя заевший рычаг переключателя скоростей.

Невестина мать отняла куклу и стала умело пеленать, приговаривая:

— Откуда ей знать? Мы ее так не воспитывали! Она у нас и слова-то не знает такого — «ребенок». Она все больше по этому, как его, спорту. А пеленки что? Сейчас, почитай, с пеленок в чемпионки.

Невеста подмигнула друзьям и раскатисто засмеялась. Те дружно поддержали. Особенно развеселилась лучшая невестина подружка — сухопарая девица в потрясном импортном свитере с изображением цирковой клоунады. От восторга она чуть не подавилась куском жевательной резинки.

Последним номером распорядитель выставил длинную бутылку с продавленной внутрь пробкой:

— А ну-ка извлеки!

Бутылку взял женихов отец и с помощью перочинного ножика пытался, поворачивая его так и этак, зацепить пробку лезвием.

Тут жених решительно выступил вперед, отобрал у отца бутылку и начал оглядываться по сторонам.

— Вот, годится, — сказала невеста, вынимая из кармана штанов обрезок провода.

— А не короток? — усомнился жених.

— В самый раз! Тупой! — заверила невеста.

Сноровисто свернув провод петлей, жених запустил его в горлышко и взглянул сквозь бутылку на свет, как химик, наблюдающий в колбе привычную реакцию.

— А ее и доставать нечего, — сказал кто-то из зрителей. — Такие длинные бутылки все равно нигде не берут!

Друзья заволновались. Раздались оживленные голоса:

— На Вокзальной берут!

— Там — только отечественные, а импортные — шиш!

— Васька в «Стеклотаре» берет!

— Ваську выгнали, сейчас там закрыто!

Жених ловко подцепил пробку петлей, дернул, и пробка с поцелуйным чмоканьем выскочила из бутылки.

Он победоносно вернулся на свое место и сообщил:.

— Плебеи! Во дворе гастронома новый ларек открыли, там теть Маша всякие берет: гривенник — тебе, остальные — ей на лапу.

— А клевый у тебя старик, — сказала жениху невеста.

— Старик — моща! — согласился жених.

— Значит, так, — решила невеста. — Будем жить у твоего старика, а когда родится Катька, отдадим моей маме.

— Когда родится Максим, — застенчиво поправил жених. — Его можно и моей.

— Но! Без лажи! — сурово одернула его невеста, и жених, робко взмахнув длинными ресницами, умолк.

Подружка в клоунском свитере толкнула его в спину:

— А импортные теть Маша берет?

— Когда под газами — берет.

Динамик захрипел марш Мендельсона в переложении для балалаек, невеста дернула жениха за руку и повела к выходу — к новой самостоятельной жизни.

ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

Из серии юмористических рассказов о Гвоздикове

Вася Гвоздиков по натуре человек стеснительный и робкий, зато новый начальник цеха с первого же дня успел показать себя руководителем суровым, непреклонным и даже, по мнению некоторых, невоспитанным. Поэтому Вася, прежде чем идти к начальнику с заявлением об отпуске на один день «по семейным обстоятельствам» (нести к ветеринару кошку для укола, чтоб котов не смущала), тоскливо слонялся между столами и вздыхал.

— Да не робей, Вася, — утешал его нормировщик Кондрашин. — Не съест же он тебя! У нас, между прочим, каждый человек имеет право взять за свой счет отпуск по семейным обстоятельствам! Почитай законодательство!

— Читал я, — вздохнул Гвоздиков. — Только вот не умею я с начальством разговаривать, столько лет работаю, а не научился. С детства эта боязнь. Бывало, взглянет на меня учитель — сразу душа в пятки. Через это в школе страдал и высшего образования не имею...

— Будь развязней! — советовал Кондрашин. — Что тут такого! Постучи: стук-стук! Войди... Скажи: здравствуйте... Так, мол, и так. Главное, жми на законодательство!

— Очень он считается с трудовым законодательством! — тряхнула малиновыми волосами табельщица Валентина Дмитриевна, с величайшим вниманием следившая за беседой. — Он просто невоспитанный человек, хам, больше ничего! Представьте, вчера я выхожу на минутку покурить в коридоре — имею я на это право по тому же законодательству! Встречаю там Зойку, она, бедняжка, стала мне рассказывать жуткую историю про своего муженька, как он пытается скрыть от нее свою премию. Видим, идет мимо наш пресловутый начальник, потом второй раз проходит, а в третий раз подходит и говорит со своей хамской ухмылочкой: «Простите, вы в этом цехе работаете? Сколько же продолжается перерыв в этом цехе?» Можете себе представить подобное хамство! Да культурный человек вообще постыдится делать замечания дамам!

— Волевое руководство! — поддакнул политически грамотный Кондрашин. — Метод, уходящий в прошлое! Пора бы ему это знать да быть повежливее!

Наконец, выслушав массу полезных советов, Гвоздиков набрался храбрости и выскочил из табельной с видом человека, который долго не решался, но решился-таки нырнуть в холодную воду.

Ему повезло: начальник не восседал неприступно за письменным столом, а стоял в коридоре — время было обеденное — и, как обыкновенный смертный, о чем-то оживленно разговаривал с молодым практикантом.

— Подите-ка сюда! — помахал он рукой Гвоздикову. — Рассудите нас! Вы футбол по телевизору смотрели?

— Как я... давно... болею... — забормотал, жалко улыбаясь, Гвоздиков, — то, конечно, не мог... пропустить... но не в ущерб... не в рабочее время...

— Как, по-вашему, — перебил его начальник, — кто станет чемпионом мира? Вот он говорит: бразильцы!

— Не-ет! — застенчиво покачал головой Вася. — Что вы! Нынешние бразильцы не игроки, а шахер-махеры! Судью купили!.. Дураку было видно, что мяч пересек линию ворот... То есть... я хотел сказать... умному...

Начальник не обратил на это внимания:

— Я думаю, что бразильцы скажут свое веское слово... Могут, конечно, выиграть и англичане...

Гвоздиков замотал головой более категорично:

— Англичане научились не играть, а хулиганить. И на поле, и... Надо же: прямо на трибуне разделись, чтобы, значит, выразить судье протест, недоверие. А потом добавили изрядно и тоже в чем мать родила купались в фонтане в центре Мехико... Нет-нет, насчет футбола вы со мной не спорьте, я-то разбираюсь, не то, что некоторые...

— А мексиканцы! — еле успел вставить начальник.

— Хе... — презрительно усмехнулся Гвоздиков. — Их Уго Санчес пенальти не забил! На последней минуте. Да какой значимый! Решал судьбу встречи и, может быть, всей команды. Умеет разве что коку по телеку пить, рекламу делать. Вы ко мне с этим Уго не суйтесь, ему мяча вовек не забить по правилам, грубиян он и симулянт, а не игрок..

— А аргентинцы! Один Марадона чего стоит! Бьет и с левой, и с правой! А прыгучесть!

— Хо-хо! Прыгучесть!.. — захохотал Вася. — На одной прыгучести далеко не уедешь! У зайца тоже прыгучесть. А что толку? Ох, не люблю я этих людей, которые заладят: «Прыгучесть! Дриблинг!», а сами разбираются в этом, как свинья в апельсинах...

Через некоторое время, выйдя, по обыкновению, с папиросой в коридор, чтобы немного развлечься от скучных утомительных табелей и нарядов, Валентина Дмитриевна была поражена, увидев, что Гвоздиков размахивает рукой перед самым носом начальника и кричит на него, будто не он — начальник, а начальник — Гвоздиков:

— А не видишь, то очки надень! Тоже мне — знатоки! Этот вечный бородач Альтобелли — пижон и балерина! Шумахер, Румменигге, Пфафф, Робсони, Папен, Платини, Зико, Сократес... — тоже... Только круглые остолопы...

— Позволь, но... — пыжился и подпрыгивал начальник, но Вася ему и рта раскрыть не давал.

Будучи женщиной культурной, Валентина Дмитриевна сделала вид, что не заметила этой неприличной сцены.

Не успела она со всеми подробностями рассказать страшно заинтригованному Кондрашину о внезапном буйном помешательстве их тихого сослуживца, как тот ворвался, хлопнув дверью, с маху усевшись на стул и бурча:

— Знатоки! Бегемоты непроходимые... Чтоб вас!

— Ну, как вам понравился начальник? — вкрадчиво спросила Валентина Дмитриевна.

— Дуб он, а не начальник! — закричал Гвоздиков. — Я с ним и говорить не хочу! Иностранцам фору дает! От своих он меня отказаться не заставит! Я за это и в школе терпел! Правильно Валентина Дмитриевна говорила...

— Извините, Василий Николаевич! — сухо поджала губы Валентина Дмитриевна. — Я так никогда не говорила, вот — свидетель... Я, правда, указала на некоторую нетактичность в его поведении, а в ваши дела меня, пожалуйста, не впутывайте!

— Я и не впутываю! Я знаю, что вы в футболе ни бум-бум! Кто не разбирается, тот пусть и рассуждать не лезет, а помалкивает!.. А вы знаете, что он говорит? Он говорит, будто бразильцы сплошь и рядом телевизоры в окна повыкидывают, если их команда не станет чемпионом. Будто Анри Мишель, Энцо Беарзот, Эмилио Бутрагеньо, Мигель Муньос, Бора Милутинович, Пеле...

Зазвонил телефон, Валентина Дмитриевна взяла трубку и с ледяным лицом кивнула Гвоздикову:

— Вас... начальник...

Вернулся Вася Гвоздиков только через полчаса.

— Не-ет! — сказал он, потирая ладони. — Ошибся я в нем сначала, а он парень, оказывается, ничего... Разбирающийся. Мы сейчас с ним по душам поговорили, вижу — свой парень, с головой! По основному вопросу мы с ним прямо-таки единомышленники: чемпионы, конечно, наши! А по частным вопросам напишем предложения в Совет Министров. Во-первых, дни матчей с участием нашей команды объявить праздничными днями. Во-вторых, за счет профсоюза авиалайнерами доставлять заслуженных болельщиков на встречи наших ребят. В-третьих, цены на билеты сделать такими же высокими, как в Мексике, а часть дохода перечислять в фонд сборной. Еще...

— Ну, а как насчет кошки? — поинтересовался Кондрашин.

Вася махнул рукой:

— Про нее я и забыл! Да ладно, не к спеху... Главное, он совершенно правильного мнения, что чемпионом станет наша команда.

...После поражения от бельгийцев Вася Гвоздиков был бодр, как прежде:

— Это потому, что бельгийский тренер Ги Тис применил неспортивный прием — притащил на чемпионат не только футболистов, но и их жен. Сказал: до тех пор будете в Мексике с подружками, пока побеждаете. Ну, жены, сами понимаете... В общем, не футбол победил, а матриархат... Да и разве это Ватерлоо! Напротив! За битого семерых небитых дают!.. Уж в следующем чемпионате наши футболисты непременно, обязательно и безоговорочно станут действительно самыми лучшими в мире. Мы тут с их женами уж поговорим!

Примечания

1

Впервые опубликован в сб. «Встреча с прошлым», М., 1976.

Content

Каменный Пояс, 1986.

Константин Скворцов КУРЧАТОВ Драматическая поэма (главы)

День сегодняшний

Лев Борисов «...ЗОВУ ЛЮБИТЬ ЗЕМЛЮ»

Поэзия

Александр Филатов

Валентин Чистяков

Василий Уланов

Юрий Седов

Валерий Тряпша

Лилия Кулешова

Александр Куницын

Михаил Шанбатуев

Салисэ Гараева

Евгений Батраченко

Владимир Максимцов

Рамазан Шагалеев

Николай Година

Рассказы

Виктор Петров ЗАПИСЬ ДЛЯ ДЕДА

Владимир Харьковский ПРОФИЛАКТИКА

Сергей Черепанов В ГЛУХОМ ПЕРЕУЛКЕ

Александр Герасимов МОСТ

Александр Герасимов ГОНЧАРКА

Ирина Корниенко ГЛАЗА

Молодые голоса. Проза

Олег Шатков ПЕЩЕРА

Анна Зинченко ФРОСЯ

Анна Зинченко КАК ЗВАТЬ ТЕБЯ, ЛОШАДЬ?

На нашей вклейке

Поэзия. Литературные новинки

Валентин Сорокин БЕССМЕРТНЫЙ МАРШАЛ Пролог и фрагменты из поэмы

Очерк и публицистика

Николай Егоров РЕКИ ИЗ КАПЕЛЬ Заметки по случаю

Виталий Понуров МЕЧТА ДИРЕКТОРА

В литературных объединениях

Николай Верзаков ГОРЬКАЯ ПОВЕСТЬ

Юрий Зыков

Бронислав Самойлов

Виктор Баранов

Лариса Надымова ГЛАЗА-ХРИЗОЛИТЫ Сказ

Юрий Морковкин МЯТЛИЦА

Сергей Журавлев

Владимир Курбатов

Минниахмет Гатауллин

Искусство, культура

Олег Широков ДЕНЬ С ДОЖДЕМ

Лев Леонов «АРИЭЛЬ»-86, ИЛИ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Критика, библиография, мемуары

Людмила Шепелева В МИРЕ ГЕРОЕВ ЗОИ ПРОКОПЬЕВОЙ К юбилею писательницы

Лидия Гальцева «ЯИК, ЯИК, ТЫ ЗВАЛ МЕНЯ...» (Сергей Есенин и Урал литературный)

Александр Шмаков НОВОЕ О ЛИДИИ СЕЙФУЛЛИНОЙ

Азриэль Либерман ДЕЛО О СПОРНОМ КИАЛИМСКОМ МЕСТЕ

Сатира и юмор. Рассказы

Александр Петрин

Примечания