Наталия Кочелаева

Невеста без места

ГЛАВА 1

Это был не сон – это было плавание в тумане, когда не видно берега, когда серая гладь воды и горизонта сливаются в одно целое, когда воздух так насыщен влагой, что все равно уже, вдохнуть его или впустить в легкие глоток воды, когда удивительное, блаженное равнодушие снисходит в душу, руки и ноги становятся мягкими, ватными и несется куда-то сквозь серую паволоку обморочная душа...

– Холодный берег, – сказала во сне Вероника.

«Вставать пора! Вставать пора! Семь утра! Вставать пора!»

Голос, выквакивающий эти веселые слова, сам веселым не был. Мерзкий механический голос с китайским акцентом. Хотя бог его знает, какой акцент у этих китайцев, живьем их никто не видел. Вьетнамцев на рынке полно, а вот китайцев – нет. Говорящий будильник «мейд ин Чайна» Веронике подарили друзья на прошлый день рождения. Сначала это показалось забавным. Женский голос выговаривал русские слова правильно, но звучали они нелепо. Сразу чувствовалось, что обладательница голоса не понимает смысла произносимых слов, просто механически повторяет чужие звуки. Еще в дурацком будильнике жили петушок, кричавший свое китайское «кукареку», китайская кукушка и китайские же незамысловатые фарфоровые мелодийки. Но Веронику угораздило уронить будильник, отчего в нем что-то испортилось и остался только механический голос. Время, впрочем, он объявлял исправно. Вот только было ли это достоинством?

Ох ты, как тяжело подниматься, когда за окнами такая темень и холод, и ветер кидает снежинки в окно – горстями, злобно так кидает и посвистывает... А нужно одеваться, и тащиться через сугробы к автобусу, и трястись в нем восемь остановок, и выставлять «точку», и целый день на ногах, на сквозняке, а потом проделывать все эти действия в обратном порядке! Но завтра у Вероники выходной, в автобусе трястись будет сменщица, а она останется в постели – спать до полудня. После займется постирушкой да состряпает что-нибудь долгоиграющее, вроде плова, чтобы несколько дней завтракать и ужинать разогретым, а в награду себе за хорошее поведение съест припасенное накануне пирожное, посмотрит кино по телевизору и ляжет спать пораньше... Хорошо!

Вероника чистила зубы, умывалась, причесывалась, мысли же текли своим чередом. Вот только плохо то, что завтра еще придется ехать к бабушке. Зачем? Затем, что у нее валенки есть. Зимняя погода установилась только к середине декабря, снег толком так и не выпал, но уж подморозило – только держись! Сегодня Вероника еще как-нибудь простоит в сапогах, но в последний раз. Вот и валенки пригодились, выходит, правильно их бабуля хранила. Не слушала внучку, когда та забегала в гости и зудела: зачем весь этот хлам на антресолях хранишь, только моль от них да пылища, фу! Упрямая старуха только губы поджимала. Непривычна была раскидываться добром.

– Вот погоди – меня выбросишь, тогда и все выбрасывай, – отвечала внучке заученно. – Да не бухти! Глядишь, и сгодится... Мало ли куда жизнь забросит, как судьба повернется...

Бабуля Вероника, Вероника Андреевна, в честь которой и назвали внучку, знала, о чем говорит. У нее за строгими плечами и не по-старчески прямой спиной махрился и сурово серел плат, изношенный за долгие, многие годы, десять из которых она провела в Сибири, вместе с мужем. Сразу после войны и посадили. Зачем в плену был? Зачем не сражался с врагом до последней капли крови? А как ему было сражаться, если состоял дед в строительных войсках, и погнали их восстанавливать мост, а оружия не дали? Много ли навоюешь одной лопатой? Виноват, стало быть, что не погиб в плену. Так чего ж? Но ничего, потом оправдали, выпустили, дали хорошую квартиру. Оно и в Сибири можно было жить... Но холодно очень, а сама Вероника Андреевна из Астрахани родом, к холодам не привыкла, вот и напугалась на всю жизнь...

Тогда блестящая девочка Вероника, приезжавшая навестить бабушку, и думать не могла, что когда-нибудь понадобятся ей валенки и пуховая шаль, бережно хранимая в пятилитровой стеклянной банке – от моли, и не думала она, что будет покупать крем «Румяные щечки» – да что бы вы знали о щечках! Румяными они делаются, если легкой походкой продефилировать от лимузина до бутика, а от долгого стояния на ледяном сквозняке щечки (и нос тоже!) делаются иссиня-багровыми! Тогда еще не знала об этом Вероника. Тогда впереди была изумительная, прекрасная жизнь, наполненная цветами, и синими реками, и музыкой, и всевозможной романтикой, и новые платья в ней были, и косметика «Ланком», а не «Румяные щечки» фабрики «Новая заря», и мама была жива, и отец не получил седины в бороду, а беса, соответственно, в ребро!

Но что делать? Делать нечего. Что мы имеем, то мы имеем, как говаривал предатель Данила. Нужно одеваться и тащиться на рынок – зарабатывать хлеб насущный. Колготки теплые, носки шерстяные. Штаны простеганные, на байке. Шерстяной свитер – полинявший, зато теплый и родной! Пуховый платок взять с собой, уже на «точке» тщательно обернуть поясницу. Отвратительный зелено-лиловый пуховик. Шарф. Шапка у Вероники редкостная, сочетает удобство, тепло и красоту – ушанка на кроличьем меху. Самые стильные девчонки в таких ходят! Холодно – опусти уши, тепло – подними! Милое дело. Вероника оглядела себя в зеркале и привычно расстроилась. Во-первых, потому, что она такая туша – незаметно под стогом бесформенных одежд девичьей фигуры, хоть ты реви! Во-вторых, потому, что сглупила – оделась прежде, чем обулась, теперь тяжело будет нагибаться, втискивая шерстяные лапы в сапоги. Все же справилась и с этим, кряхтя и потея. На часы взглянула – мама дорогая! Да ей же пора бежать впереди собственного визга!

А вот не копалась бы, не размышляла бы за чаем, а потом перед зеркалом в ванной – может, и удалось бы сесть в автобусе. Тут как угадаешь. Слишком рано выходить нельзя – на базар селяне едут. Раньше их колхозниками называли и теперь иногда называют по старой привычке. Селяне везут свою снедь, что ими от трудов своих кропотливых на продажу приготовлено. Едут они до той же остановки, что и Вероника, но торгуют не в рынке, где надо деньги за места платить, а около. Там тоже надо платить, но какое же сравнение! Прямо на земле расставляют картонные коробки да всяческие жалкие приспособления для более или менее удобной торговли. Но мысленно Вероника называла их товары уважительно – дарами. Да и можно ли назвать иначе, скажем, темно-рудые свекольные горки и розовые горки картошки лучшего сорта «саратовский рубин». Или загадочные банки с маринованными огурцами и восклицательным знаком перевернутого вверх тормашками зонтика укропа. Или соленые, даже на вид поскрипывающие и, словно бы на стол просятся, подходящие, ладные-годные к любому застолью груздочки. Или связку звонко замороженных искристых судаков, от которых, как гордо заметила одна из торговок, «и душа и уха радуются»... Неосознанно Вероника радовалась дарам. Что-то земное, мудрое, глубокое и корневое заключалось в этой немудреной снеди. Даже в горьких, сиротских гроздьях калины. Даже в медовом разломе громадной тыквы, только что, кажется, примчавшейся с волшебного бала...

Селяне рано едут, им надо успеть места занять – конкуренция жесткая. Теперь вторая волна пошла – служащие и свои, товарки. Вот в промежуток попасть бы, тогда можно было бы рассчитывать и на сиденье.

– Женщина, что вы раскорячились в дверях! Проходите дальше в салон!

– Да куда я пройду, там некуда проходить...

– Что ж я, не вижу? Вон сколько места свободного, а все в дверях толпятся! Кому не прям сейчас выходить – подвиньтесь подальше! Девушка в зеленой дубленке, я и к вам тоже обращаюсь!

Та, в зеленой дубленке, и ухом не ведет. Ей, к слову, под сорок, однако вредная кондукторша ее «девушкой» назвала. А ее, Веронику, – в женщины записала! Это потому, что одета она так, по-теткински. И правда – копна. От обиды внезапно защипало в носу и в глазах стало туманно, как в давешнем сне (но ведь и что-то хорошее там было, припомнить бы). Чуть не упустила свое счастье – с сиденья рядом поднялась изящная дама в норковом полушубке. Все же удалось проскользнуть на ее место, обскакав ту, в зеленой дубленке. Немного утешилась, надышала на оконном стекле проталинку, стала смотреть. И смотреть-то особенно не на что, а все же развлечение, и мысли не так донимают... Вот проехали мимо жиденького парка, куда летом аттракционы и зверинец привозят. Деревья со снежком на ветках, в кронах – грачиные гнезда брошенные. У ограды елочный базар открывают – «Гринписа» на вас нет! Постоим на светофоре... Внимание, товарищи! Проезжаем историческое место! Именно здесь еще совсем недавно трудилась на ниве глянцевой журналистики уже знакомая вам Вероника Юрьевна Солодкова, которая теперь ударно работает в сфере торговли! А как же это получилось? Об этом позже, мои дорогие, позже. Сейчас не надо ничего вспоминать. Маму, отца, Даньку-изменника, шефа-негодяя, ничего этого вспоминать не надо. Стоит думать о хорошем, о том, что завтра выходной, о том, что разносчица около полудня принесет обед, о том, что последние дни выручка выходила неплохая, значит, можно будет купить себе в подарок к Новому году тот пушистый голубой свитер! И вообще – скоро Новый год, а там весна, и любимая с детской поры, когда варежки еще на резиночке держались, подружка-капель, и все наверняка изменится! Веронику недаром с детства не Никой – Верой сокращенно называли. Верила она во все хорошее.

– Сенной рынок!

Хорошо, что кондукторша объявила, иначе Вера бы свою остановку проехала, это точно. Сенной рынок – серое, горбатое здание, на спящего бегемота похожее. В нем два этажа и очень сложная иерархия. Второй этаж презирает первый. Первый завидует второму и презирает уличную торговлю. За три месяца Вера проделала серьезный путь – но не вверх, а вниз. Начинала она на втором, престижном этаже, в отделе «Все для ванной». Так уж прямо и все! Ванны, душевые кабины, смесители, прочие сверкающие прибамбасы, и тепло, и все залито ярким светом, и пахнет свежестью. Это аэрозоль такая, «Морской бриз», а то по соседству армянское кафе, оттуда вечно жареным несет. Там Вероника ходила в форменной синей юбке, в белой блузке с синим галстучком, на тонких каблучках и знать не знала, что бывают на свете такие ужасные стеганые штаны на байковой подкладке! И еще чем-то недовольна была, надо же! Но на первый этаж пришлось спуститься не из-за своего недовольства, а из-за недовольства хозяина. Она очень старалась, выучила наизусть глянцевые проспекты, косноязычно повествующие о достоинствах той или иной душевой кабины... Но, как выяснилось, учить нужно было скучные серые прайсы с длинными рядами цифр! Пару раз она ошибалась – не в свою пользу, но это удавалось скрывать, поправлять из собственного кармана. И что самое обидное – понизили (в буквальном смысле) ее за чужой промах. Отделом руководила племянница хозяина. Это только так говорилось, что руководила, руководить она ничем не могла. Девушка Лена была патологически ленива и ничем в жизни не интересовалась, кроме собственной внешности. Но это у нее получалось хорошо, так хорошо, что ни один мужчина, вошедший в отдел «Все для ванной», не оставлял ее без внимания. Как-то, увлекшись любовной перестрелкой с матерым снайпером, Леночка «зевнула» дорогущий смеситель. Черт его знает, чего он был дорогой такой, платиновый, что ли? Выкладывать такие деньги Леночка не пожелала и свалила все на известную растяпу Солодкову. А что такого? Она так или иначе проштрафится, а ей, Леночке, нельзя ронять своего авторитета перед подчиненными. К тому же где находилась Солодкова, пока ее начальница занимала покупателя беседой? В туалет пошла? А ей нужно было быть на рабочем месте, следить за товаром...

Веронику перевели на первый этаж. Там тоже «точка» была неплохая. Называлась уже не «Все для ванной», а «Товары для ванной». Труба пониже, дым пожиже, платиновых смесителей не наблюдалось, форменных синих юбочек и галстучков никто не носил, но тепло, светло и под крышей. На той «точке» торговля шла вяло, не шла, а так, с ноги на ногу переминалась. Сенной рынок не умещался в пределах здания, выходил из берегов, выплескивался за видимые и невидимые пределы; на улице стояли крытые ряды, в них торговали примерно тем же хламом, только дешевле, народ тянулся туда. В результате через месяц после появления Вероники в «Товарах для ванной» магазинчик был прикрыт и расформирован. Но Веру не уволили, гуманисты несчастные! Перевели на лоток. Почти на улицу – в дверях рынка, в тамбурчик между двумя дверями. Она уже два месяца там стоит, на лотке без названия, и торгует опять же принадлежностями для ванной, на этот раз совсем бросовыми. Пробки, мыльницы и дозаторы для жидкого мыла, подставки для зубных щеток, прищепки для белья и бельевые же веревки. Синтетические, веселеньких расцветок. Зеленые, сиреневые, розовые. И вот уже с месяц Вера рассматривает их с особым интересом.

Вот уже с месяц как ее состояние можно обрисовать незамысловатой идиотской идиомой «хоть в петлю полезай». И это не из-за проклятого безымянного лотка. Хотя и из-за него тоже. Если бы ее уволили! Она могла бы найти себе работу по специальности. Пусть бы там мало платили, пусть бы гоняли, Вероника бы только радовалась да благодарила. Все лучше, чем на рынке стоять! Но ее не выгнали, пожалели. А самой уйти – страшно. А ну как ничего не найдешь? И что тогда? Отцу кланяться? У бабушки из пенсии занимать? Да тьфу на них, на деньги эти! Самое главное – Данилка. Данилка, что ж ты так насвинячил? Возвращается Вероника с работы, еще вафельный тортик «Причуда» в тот день купила, хороший, свежий такой! А возлюбленного дома нет, и вещей его нет, и денег тоже нет. Даже записки не оставил. В старинной серебряной чайнице были отложены с трудом накопленные двести долларов. А теперь и самой чайницы нет, а она была мамина! Куприянов, бессовестный, даже утюг унес! Утюг он, правда, сам покупал, на свои деньги... Но разве дело в этом?

Но первое время она его бессовестным не называла. Была уверена – что-то случилось, Куприянов не просто так исчез. Мало ли что в жизни бывает? Может быть, ему пришлось срочно выручать друга из беды, или его отцу стало хуже и он снова попал в больницу, или... Вероника взяла отгулы и два дня просидела дома. Моталась по комнатам, слушала музыку, тихонько плакала, смотрела в окно. К вечеру третьего дня пришла в себя. «Хватит мечтать, знаешь, хватит мечтать», – спел ей с диска любимый Паша Кашин. Хватит мечтать, хватит строить воздушные замки и изводить себя дурацкими фантазиями. Друзей у Данилы не было. Были подружки, но вряд ли он кинулся бы выручать кого-нибудь из них. Родители Данилы, по непроверенным сведениям, жили в далеком, полухтоническом[1] Ленинском районе, Вера с ними знакома не была и точного адреса не знала. Коллега-продавщица Ирка, с которой Вероника поделилась пережитыми страданиями, хмыкнула и сказала:

– Да ладно тебе, вот, блин, убивается! Свалил сожитель, движимое имущество с собой прихватил, с кем не бывает! Тоже мне, невеста без места! Не бери в голову, бери в... – и конец соленой поговорки прошептала Вере на ухо. Остра на язык и мудра была Ирка, хотя и не заканчивала филологического факультета университета, а напротив – два курса института механизации сельского хозяйства! С ней вот никогда бы такого не случилось, она жила с Таширом, который хоть и мог под горячую руку ей глаз подбить, но любил, и подарки дарил, и обеспечивал! Иришка могла бы и вовсе не работать, но продолжала торговать из любви к искусству. Да в таком павильончике что б не работать! Новехонький, деревянный, украшен красными бумажными зонтиками, и продается там не селедка, не прищепки, а благородный напиток – чай. Отличный чай в красивых банках, и развесной, дорогой, и заварочный, и чайники в китайских иероглифах, и чашечки, и миниатюрные слитки тростникового сахара, похожие на серые опалы... Ирка в красном кимоно, с золотым драконом во всю спину, блестящей лопаткой насыпает в пакетики душистые чайные смеси. И открываются они не с раннего утра, а с десяти часов, и покупатели часто подходят, помногу берут. На Руси никто еще чаем не подавился, верно подмечено!

– Вероник, ты чтой-то припозднилась? – крикнула соседка Тамара Тимофеевна, старая ехидна, торгующая напротив пластиковыми пакетами. – Проспала, что ль? Так ночью спать надо, а не чем другим заниматься!

– Ага, как же, – пробормотала Вера себе под нос. Тихонько, чтобы Тамара Тимофеевна не услышала. Хоть и кикимора она, а плохо быть с соседкой в ссоре. Поэтому огрызнулась тихонько, громко же произнесла с льстивым смешком: – Проспала, Тамара Тимофеевна! Ну ничего, завтра выходной, отосплюсь!

– Дело молодое, – согласилась соседка. Хрупкий мир был восстановлен, а лоток установлен. Начался рабочий день!

Вопреки мрачным предчувствиям, оказалось не так уж холодно. Вероника даже куртку расстегнула, сдвинула ушанку на затылок, зарозовелась. Торговля пошла бойко, народ уже начал покупать-запасать подарки к празднику. Какая-то девушка выбрала себе полный набор штуковин для ванной – мыльницу, щетку, стакан, дозатор, еще какую-то дребедень. Все прозрачное, внутри плещется синий гель и плавают желтые уточки. Красота какая! Вера ловко поймала за шиворот черномазого мальчишку, который стянул и в рукав спрятал набор крючков для полотенец. Веселые были крючки, резвились на них толстенькие русалки. Вероника отобрала набор у мальчишки.

– Зачем он тебе, скажи на милость? А? На вот тебе апельсин! Иди отсюда!

Но цыганенок не взял апельсин, только взглянул косо, зло, как укусил. И убежал. Красивый, яркий, солнечный плод остался лежать в ладони Вероники, обжигая ее оранжевым светом. На душе стало как-то кисло и горьковато, но потом это прошло.

ГЛАВА 2

Раньше все было по-другому. Была большая квартира – та самая, в которой Вероника живет сейчас одна, теперь даже уже без Данилы. Но раньше квартира выглядела иначе, потому что – дом. Главная в доме – разумеется, мама. Худая, высокая, с копной пепельных волос, умная, насмешливая. Вера Ивановна Солодкова, профессор русской литературы, предмет обожания студенток и дочерей. В ее комнате всегда царил беспорядок, состоявший из книг, нот, рукописей, пепельниц, чашек, косметики – но главным образом из книг. В ее комнате был ветер, и пепел, и розы в высоком стакане. Ветер, пепел, розы – в этом была вся мама, и все восхищались ею.

Был отец. Он зарабатывал деньги, покупал разные бесполезные вещи – например, шкаф в прихожую или золотые браслеты всем «своим дамам», как он галантно называл маму и двух дочек – старшую Веронику, младшую Викторию. И сам он тоже, как шкаф в прихожей, – большой, темный, вроде бы необходимый, но ужасно скучный.

И были две сестры – Вера-Вероника и Вика. Погодки. Обе хохотушки, круглолицые, кудрявые. Повзрослев, стали совсем разными. Вика выправилась в длинноногую роковую красавицу, Вера осталась миниатюрной, округлой, умилительной, как плюшевый медведик. У Вики куча поклонников, зато у Веры – подружки, и акварель, и школа журналистики, и таксик Гекльберри, сокращенно – Гек. Таксика завела мама, но хозяйкой он признавал Веронику.

Над всем же царил предок. Предок был портретом на стене. В детстве девчонки его очень боялись, потому что он смотрел. Куда ни пойдешь, где ни сядешь, портрет смотрит. Еще предок жил в толстых коричневых книгах на полке. Книг было восемь, назывались они «Собрание сочинений», и на переплете была мамина фамилия. Предка звали Солодков Федор Ильич, и все эти книги он сам написал, давным-давно. Но книги были неинтересные, хотя читать их было удобно. Слева было написано, кто говорит, а справа – что говорит. Называется «пьеса». Но и пьесы были страшные, люди в них много и тяжело работали, проклинали свою судьбу и все собирались подниматься на какую-то борьбу. Мама говорила, раньше пьесы Солодкова ставили в театрах, но теперь времена не те. Только иногда по ностальгирующим каналам шли фильмы по пьесам предка, и фильмы тоже были унылые и безнадежные, черно-белые. Федор Ильич был маминым прадедом, но каким-то неправильным прадедом, братом ее родной прабабушки. О прабабушке Полине Ильиничне почти никто ничего не помнил, а вот предок-писатель был известен некогда всему миру, и сейчас еще отголоски его прошлого соцреалистического торжества доносились до потомков. В его честь сохранили фамилию мама и бабушка, но на Вере и Вике династия закончилась. Они носили фамилию отца – Мурашовы.

Устои мира пошатнулись, когда Вероника была на четвертом, Вика – на третьем курсе. Лето выдалось жарким, над городом плыло струящееся марево, и казалось, что тает асфальт. Заниматься невозможно было, а надо готовиться к сессии. Девочки сидели в мамином кабинете – единственное помещение с кондиционером! – и постепенно окружали себя книгами, тетрадями, кофейными чашками и фантиками от конфет. Утром мама проснулась в особо бодром и деятельном настроении, вдохновенно крутилась перед зеркалом, надела легкое белое платье, шляпку из итальянской соломки с зелеными розами, взяла зеленую сумочку и ушла. Ушла в университет проводить консультацию, обещала на обратном пути заскочить на базар, купить всегда прохладной сочной черешни, так что ее возвращения ждали с нетерпением. Она все не шла, не шла, мучительно вязли извилины в старославянских рунах. Наконец хлопнула дверь, но привычных быстрых шагов не послышалось.

– Мама? – Вероника первая почувствовала неладное, высунулась в коридор, невыносимо душный после кондиционированной комнаты. – Мам, ты что?

Вера Ивановна сидела на корточках, привалясь спиной к двери.

– Мне что-то нехорошо, – произнесла она с усилием. – Вышла из аудитории, в глазах потемнело, в голову вступило... Девчонки, я и черешни вам не купила...

– Черешня – ерунда, – стараясь, чтобы голос прозвучал беззаботно, откликнулась Вероника. – Викусь, ты что сидишь? Не видишь – мама совсем обессилела? Давай-ка проводим ее в кабинет!

Но даже в прохладной комнате, на старой, уютной кушетке маме легче не стало.

– Верунь, может, «скорую»? – Вика тоже растерялась, да и испугалась здорово.

– Это мысль. Давай набирай. Мам, может, воды?

– Да, – прошептала мать. – Да, не надо врачей! Просто перегрелась.

– А если тепловой удар? Или солнечный? Смотри, какая ты красная!

Вика побежала в прихожую звонить, Вера принесла маме стакан воды. Та приподнялась, приняла стакан, но вдруг глаза ее расширились, вода плеснула на грудь.

– Мам?

Вера Ивановна выронила стакан, ее лицо исказилось судорогой, и она упала на подушки.

– Мам? Вика! Мама потеряла сознание! Скажи им там, в «скорой», чтоб не мешкали, чтоб немедленно!

Остальное вспоминалось Веронике, как приснившийся кошмар – вскрикиваешь и не можешь, не можешь проснуться. Сестра дозвонилась в «скорую», врачи посоветовали положить лед на голову, дать понюхать нашатырь, растереть прохладной водой грудь.

Но мама так и не открывала глаза, а «скорая» все не ехала. Прошло добрых полчаса, прежде чем в дверь позвонили, и зареванная Вика побежала открывать. И вдруг Вероника почувствовала – какое облегчение! – пожатие маминой руки.

– Огонь, – сказала мама далеким голосом, словно с Холодного берега окликнула дочь. – Огонь, Вероника!

– Мамочка, врачи уже приехали! Тебе воды дать, да?

– Тебе, – ответила мать.

Фельдшер Терехова была расстроена и утомлена. Проклятое пекло, столько вызовов! Сердечники, гипертоники... Только что битый час провозилась на пляже с идиотом, который «для сугреву» откушал водочки и полез купаться. Сердечный приступ. Мужика удалось откачать, с того света вытащили дурака. Большая прохладная комната, соломенная шляпка с зелеными розами валяется на полу, отчаянно скулит и повизгивает невидимая собачонка. Две испуганные, заплаканные девушки, запах нашатыря, валерьянки, тревоги и надежды... Бессмысленно, безнадежно. Эта женщина, их мать, безнадежно мертва. Уже минут пятнадцать, как мертва. Ее мозг сгорел в этом пекле.

Когда Веру Ивановну хоронили, шел дождь. Он начался еще с ночи, ночным гостем вкрадчиво постучал в окна, а к полудню следующего дня – этого дня! – разошелся, заполнил своим серым голосом все обозримое пространство, со всех сторон надвинулся, и даже небо, размытое и растушеванное, походило на огромный намокший плащ, из которого сочится вода. Обложной! Городские деревья словно забыли, что им нужно радоваться дождику, словно не поверили в него и понуро опустили мокрые темно-зеленые, а кое-где уже тронутые знойной ржавчиной ветви – еще ниже, еще тяжелее. Кладбищенская ограда выглядела, как ни странно, ярче всего остального, она отмылась наконец от бесцветного слоя пыли, и ее траурный тон, ее молчаливый орнамент о многом говорил вдруг осиротевшим сестрам. Хотелось плакать, хотелось выть и кататься по сырой, липкой земле, на которой только что приютился сбитый порывистым дыханием ветра дубовый лист, на которой уже нет и никогда не будет мамы... «Будь крепкой, как дубок!» – вспомнила почему-то Вера нищего, которого они когда-то встретили с мамой; благодарно принимая монету из рук девочки, он все крестился и повторял: «Будь крепкой, как дубок!..»

В день маминых похорон детство Веры кончилось. Она стала Вероникой, теперь уже навсегда.

Нужно было жить, нужно было хоть как-то досдать сессию, скоротать летние мучительно тянущиеся месяцы (а ведь как быстро пролетали раньше!) и снова ходить в университет, читать книги, общаться с людьми – делать дело. В августе отец купил две путевки в Египет – девочкам нужно отвлечься, развеяться.

Самолет очень долго летел над бескрайним Каиром. Вера то задремывала, то просыпалась и неизменно видела прильнувшую к иллюминатору Вику, а за иллюминатором – миллиарды светлячков. При иных обстоятельствах Вероника, которая умела и любила живо представить себе что-либо доселе ею не виданное, уже давно была бы мысленно где-то там, внизу, на песчаных просторах Сахаро-Аравийской плиты. Великое песчаное море колышется ли под ее ногами, озвучивают ли непроглядную южную ночь журчащие о чем-то вечном цикады, баснословные оазисы ли расцветают, подобно павлиньему хвосту, пред ее очи, светятся ли сквозь вековые толщи красноморской воды волшебные коралловые царства, разводит ли земледелец-феллах, одетый в фетровую ермолку, огонь в большой плоской печи, чтобы угостить Веру кашей из проса, да бобами, да разогретым в глиняном горшке кислым молоком с финиками... Она бы обязательно расспросила феллаха о том, как действует шадуф – похожее на нашего «журавля» древнейшее устройство для орошения полей нильской мутной водой, пережившее эпоху фараонов. Недаром же она, умная Маша, прочла книжку о Египте! При иных обстоятельствах... Сейчас у Веры не осталось ни желания, ни сил думать о чем-либо, кроме одного: «Когда же посадка?»

Наконец-то попросили пристегнуть ремни, снижение, при котором закладывает уши, посадка. Самолет уже на земле, а такое ощущение, что все еще летишь и этому полету не будет конца. В Каире – ночь, но на улицах бешеное движение. Гуляющие, автомобили, повозки, ослики, верблюды...

– Веруша, какой шикарный отель! – визжала Вика, перекатываясь по бескрайней кровати. – А видела того брюнета в холле? Как он на меня посмотрел?

– Это портье, Викуль. Давай спать, а? У меня все тело как ватой набито!

– Ну-у, с ума сошла? Первую ночь в Египте – спать? Пойдем погуляем!

– По-моему, это ты спятила.

– Да мы недалеко, мы ненадолго. От отеля не будем отходить, пройдем тудэм-сюдэм по улице и вернемся. Ты подумай, если бы мама сюда с нами приехала, она бы завалилась спать? Мы только пройдемся и выпьем где-нибудь кофе, вот и все!

– Кофе на ночь? – пробормотала Вероника, но подчинилась мягкому напору сестры.

– Я чувствую: нам обязательно нужно прогуляться! – курлыкала Вика, вприпрыжку следуя по холлу. – Это будет судьбоносный вояж! Вояж, воя-аж...

– Страшно подумать, – кивала Вера.

Кофейня нашлась неподалеку от «Шератона» – крошечное заведение, выложенное белым кафелем и залитое непривычно ярким светом. Сестры, смущаясь и посмеиваясь, уселись на выставленные прямо на тротуар стулья, огляделись и сделали два занятных наблюдения. Во-первых, они оказались единственными женщинами в этом кафе. А во-вторых, все смотрели на них. Все до одного. В ярком свете люминесцентных ламп под взглядами смуглых мужчин сидели две девушки в белых шортах, белых топиках, а за спинами у них была густая, черная, беспокойная каирская ночь.

– Простите меня за вмешательство...

Высокий парень, очень коротко стриженный, говорил по-английски с сильным немецким акцентом. Вера сначала почти не понимала его, Виктория же сразу вступила в разговор. Парень представился. Карл Райтигер, так его звали, оказался гражданином Германии.

– Девочки, вы забыли, что Египет – мусульманская страна. Женщины в такие заведения не ходят. Так что позвольте мне хотя бы сопровождать вас... На правах соседа – я видел, как вы въезжали в «Шератон», я тоже там живу...

– С удовольствием, – хором согласились сестры.

Карл заказал яблочный кальян и по стакану холодного кофе. От кальяна Вероника отказалась, а вот Вика приложилась, вдохнула в себя ароматный дым, закашлялась, упала лицом в ладони. Карл смеялся, все смеялись, и так хорошо стало вдруг на душе, так легко, что вся будущая жизнь показалась смешной и легкой. Карл рассказал о себе – он, оказывается, был футболистом бундес-лиги, играл в команде «Гамбург». Команда пробилась в полуфинал Кубка Германии, но, отличаясь «неровной игрой», как с профессиональной серьезностью признался Райтигер, уступила более именитому сопернику и вылетела из турнира. Теперь Карл решил чуть-чуть отдохнуть, пошляться по миру и залетел в Египет.

– Теперь мне кажется, это было решение судьбы, – очень деловито произнес футболист, выразительно взглянув на сестер. Вера с большим интересом принялась рассматривать коричневую кашицу на дне чашки, Вика, казалось, не расслышала этих слов, залюбовавшись крохотным мохноногим осликом, семенящим по мостовой.

Долго прощались в холле отеля, договорились завтра ехать вместе в Гизу, к пирамидам.

Они видели пирамиды Хеопса, Хефрена, Микерина и Джосера, они посетили древний Каирский музей и некрополь Саккара, они, замерев, стояли перед Сфинксом и разевали рты у Солнечной ладьи. Они покупали на базаре в Луксоре серебряные и бирюзовые побрякушки, нубийские музыкальные инструменты, те, что издают лишь одну ноту, деревянные фигурки, расшитые туфли и пестрые шали, а Карл подарил девушкам по золотой подвеске – таинственные скарабеи теперь украшали их шеи. В ресторане «Нагиб Бафут», оголодав после долгой прогулки, они налегали на фаршированные баклажаны «бетинган», бараньи котлеты «кюфта» и медово-миндальную пахлаву, особенно поразившую воображение Виктории.

– Он тебе нравится? Нет, скажи, он тебе нравится? – допытывалась Вика у Вероники ночью, в прохладном номере, под неумолчные трели каких-то насекомых и неутихающий гул каирской улицы, в котором угадывалось что-то от гула отдаленной водяной мельницы.

– Он довольно милый, если хочешь знать мое мнение, – равнодушно, позевывая, отвечала Вера. – Немного ограниченный, правда. Футболист, что ж теперь... К тому же его английский оставляет желать лучшего. Как и наш, надо отметить...

– По-моему, не надо знать языков, чтобы понять, нравится тебе человек или нет! – неизвестно отчего рассердилась Вика. – Все, я сплю!

Некоторое время она сердито сопела, потом задышала ровно. Но Вера не спала. Хотелось не то плакать, не то пить. Решив, что плакать сейчас не стоит, Вероника тихонько встала и пошлепала к бару. Выпьет холодной колы, посидит на балконе... И сможет заснуть, а утром, пожалуйста, все опять будет легко и просто!

Уселась с ногами в кресле. С балкона открывался вид на расцвеченный огнями и легендами Нил, показавшийся ей чем-то похожим на родную Волгу во время ночного фейерверка (однажды она, школьница еще, танцевала до полуночи на танцплощадке катамарана), кока-кола была вкусная и холодная, кресло удобное. Но беспокойство не проходило. Где-то в потаенной глубине сознания назревало нечто, в чем Вероника не желала признаваться ни сестре, ни даже самой себе. Была бы жива мама – ей бы она сказала, на ушко, как чистую детскую тайну, что этот смешной в своей обстоятельности, этот белобрысый немецкий футболист, этот голубоглазый Карлхен нравится ей. А вот как он к ней относится – это вопрос. Разумеется, он очень мил и галантен. Но не более.

Она почти задремала в кресле, поставив банку из-под шипящего питья на пол, но что-то заставило ее медленно открыть глаза. Кто-то постучал?

Действительно, в дверь стучали. Очень деликатно стучали, тихонько. Вера открыла – вот и упомянутый Карлхен! Сердце забилось сильнее. Неужели он пришел пригласить ее на ночную прогулку? Ночная прогулка для них двоих, под каирскими звездами...

– Вероника, я хочу пригласить вас прогуляться со мной. У меня есть к вам разговор... Простите мое полуночное вторжение и мои смелые надежды...

Отмахнувшись от извинений, Вероника оставила новоявленного поклонника в коридоре, сама кинулась обратно в номер. Что бы такое надеть? Брюки отпадают, шорты тоже. Белое платье и шаль на голову. «Жаль, ночь, нельзя надеть темные очки. Тогда я бы встретила его объяснение так: в профиль, темные очки закрывают пол-лица, он говорит «я люблю вас», пауза длится, мое лицо непроницаемо, по нему ничего нельзя понять, но вот рука поднимается, я снимаю очки, мои глаза полны счастливых слез... Или так – впрочем, довольно фантазий, он там, за порогом, он ждет меня...»

– Ты куда? – сонно спросила Вика.

Вероника замерла, ожидая, что сестрица неуемная сейчас проснется и ей придется что-то объяснять, а объяснить она не сможет, и Виктория наверняка увяжется за ними, а сегодня среда, а в субботу им уже улетать! Но Вика снова ровно засопела, и Вера всунула ноги в белые легкие туфли-балетки. Вперед, на авантюрное свидание, к романтическому объяснению!

В крошечном ресторане, за стаканом ледяного огненно-красного каркаде, под млеющие, тающие звуки восточной музыки, Карл объяснился Веронике в своих чувствах. В чувствах нежных, возвышенных, пламенных и серьезных. Вот только устремлены они были не к ней, Вере, а к Виктории.

– У меня очень серьезные намерения, – пояснял Карл, коверкая английский более обычного, так что Вероника почти уже его и не понимала, а и не хотела понимать! – Я одинокий человек, мои родители живут в другом городе, они разведены, к сожалению, у них другие семьи, дети... У меня дом, машина, у меня есть сбережения, но нет девушки. Это очень трудно – найти себе девушку на которой хотелось бы жениться, но когда я увидел твою сестру и тебя... Рядом с вами мне так легко, так комфортабельно...

Тут он спутался и смутился. Пока Карл собирал в кучу расползшиеся английские слова, Вера рассматривала его с откровенной печалью. «Твою сестру и тебя»! Но почему все же Виктория, а не Вероника? Просто потому, что она красивее? Ну и где же логика? Да, Вика красивее, она смелая, у нее всегда была куча воздыхателей, она могла бы получить кого угодно, кого пожелает, – но почему именно этого футболиста, коротко стриженного, улыбчивого, с детскими голубыми глазами? Если бы Вики не было рядом, он наверняка влюбился бы в нее, в Веру! Он ведь только что признался, что ему рядом с ней «легко и комфортабельно»! Обида душила, подступала к глазам горячими каплями, но Веронике удалось взять себя в руки.

– Карл, не расстраивайся так. Я понимаю тебя. Скажи, я могла бы чем-то тебе помочь?

Он приободрился, заулыбался. Да, бери, бери все, что хочешь! Сердце, голову, ноги-руки, нервные клетки, которые не восстанавливаются, жизнь, которая одна! Видишь ведь: девочка растерялась от обилия экзотики, оторопела от появления нового человека, непохожего на всех! Но ему нужна только дружеская поддержка, родственное участие. Что ж, возьми хотя бы это.

– Я хотел спросить тебя... Там, в России, у Виктории... есть... – и выдохнул: – ...бойфренд?

– Нет, – мотнула головой Вера. Обманула? Да нет. Кто их разберет, бойфрендов. Мальчишки то и дело крутились вокруг сестры, провожали ее домой, приглашали в кафе, на концерты, в клубы, но ни один из них особого внимания не удостаивался. – Нет, у нее нет.

– Я стыжусь, что не мог сам поговорить с ней... Поэтому обратился к тебе. Вам скоро уезжать... Как ты думаешь, могу я ей написать?

– Вполне. – Вероника вздохнула и украдкой потянулась. Вдруг навалилась усталость, суставы стали как ватные. – Но лучше все-таки поговори с ней сам. Ты ведь ей нравишься, я знаю.

– Правда? – Он схватил ее руку, смачно поцеловал – так, что она почувствовала костяной холодок его необычайно ровных, белых зубов. – Правда? Она тебе говорила?

– Иногда слова не нужны... Я догадалась. Давай вернемся в отель, а? Мне ужасно спать хочется.

– Конечно! Какой сегодня счастливый вечер, правда, Вероника?

Вера могла бы с ним поспорить, но не стала.

– А я-то уж размечталась! – вяло бормотала она, поднимаясь в номер. – Чуть не до первенца домечталась! Невеста без места!

От усталости уже даже на переживания сил не осталось. «Утро вечера мудренее», – решила про себя Вероника и завалилась спать, дав себе честное слово поговорить с сестрой за завтраком, вырвать из своего сердца ростки обиды, зависти и прочие сорные плевелы и весело провести оставшиеся дни каникул, что бы там ни случилось! Но горечь первого неудавшегося чувства, казалось, застоялась у нее под языком и не давала уснуть, и Вере удалось соскользнуть в сон только на рассвете...

«Бессердечный манхаг», – подумала она перед тем, как заснуть, но не успела удивиться незнакомому слову на чужом языке.

А проснувшись, она сестру в номере не застала.

Они уже завтракали. Сидели за столом и смотрели друг на друга, отчаянно жуя что-то вкусненькое. Интересно, знают ли влюбленные, как смешны бывают в такие минуты? Стоять! Вон, сорные плевелы!

Собравшись с мыслями и силами, она отправилась в город – одна. И ей, чаще всего робкой и нерешительной, захотелось сделать что-то еще более дерзкое, идущее всем им наперекор – и немцу этому, будь он неладен, и сестрице. Она будто бы разом освободилась от тяжкого груза, расправила плечи и, хмелея от осознания собственной независимости и еще, наверное, от непривычно сухого, терпкого воздуха, решилась посмотреть своими собственными глазами на старый город, о котором здесь, как и о самой длинной в мире реке, рассказывали легенды.

И вот, когда высотные дома, фешенебельные отели и магазины остались позади, на берегу Нила, она и оглянуться не успела, как очутилась во власти узких кривых улочек, то и дело грозящих сомкнуться, сжать тебя древними шелудивыми ладонями стен, закрыв над тобой и без того малый проран до боли, до отчаяния синего неба. В другой раз девушка испугалась бы этой нестерпимой сжатости пространства и времени, этих непроницаемых паранджей, белых одеяний и непостижимого, как пирамиды, египетского диалекта. Однако при теперешних обстоятельствах Вера шла не особенно-то оглядываясь, к тому же веселый многоголосый шум, отзвук которого она распознала уже давно, становился все отчетливее и яснее, все ближе и все заманчивее. Одна улочка, другой кривоватый полуповорот, тут еще загиб... и Вероника зажмурилась. Прямо перед ней, словно огромный голосящий костер, заполыхал раскаленными красками древний каирский базар. От неожиданности она на мгновение отпрянула, чуть помедлила и тут же, незримо махнув на все рукой, слилась с бешеным многоречивым пламенем.

Прежде всего ее поразили ковры, разительно отличающиеся по насыщенности и вместе с тем по естественной мягкости цвета от тех, что видела она раньше. Оказывается, орнамент нужен не для украшения, а для разговора! Старинный, древний сказ шептали ей изделия неизвестных мастеров. «Маму бы сюда... – пронеслось в голове Веры, – ей бы вон тот, со звездным небом и с переплетающейся вязью понравился бы...» Рядом наперебой хвастались чеканщики, так и сяк поворачивая на солнце свои лучащиеся светом изделия. Белоснежный, как одежда бедуина, алебастр перекликался с хрупкими вещицами из слоновой кости, деревянные фигурки – с причудливыми фаянсовыми формами. Сверкал хрусталь и скромно поблескивал шифер... Какой-то запоздалый продавец керамики быстренько раскладывал свои творения прямо на громадной газете «Аль-ахран» – Вероника уже знала, что в переводе это – «Пирамиды».

Но одна из лавок привлекла ее внимание особо. Там продавались стеклянные безделушки, всевозможные сувениры из цветного или тонированного стекла, к которому она питала пристрастие с детства. Ее просто потрясла изящная стеклянная расческа в форме водопада, и, возвращаясь в отель, девушка время от времени нащупывала в кармане понравившуюся вещицу – очередной подарок самой себе. А ювелирно обкатанные зубья расчески мелодично отзывались, словно и впрямь были когда-то водой. «Так... кап... плак...»

– Вода, – сказала Вера. Очень тихо, самой себе, но все же на ее голос обернулся прохожий, явно турист, быть может, соотечественник. Посмотрел на нее странно-понимающим взглядом и скрылся, смешался с толпой.

Интересно, знают ли влюбленные, как смешны и нелепы бывают... Вон, сорные плевелы! Это твоя сестра, ты должна желать ей счастья, а твое счастье еще где-то ходит по свету и непременно тебе встретится! Но что-то уже случилось, прогнулось. Вероникина душа ослабла после маминой смерти. Жизнь помяла ее в пальцах, размягчила своим горячим дыханием – и теперь Вера была податливее глины, мягче воска... Готов материал, можно лепить что угодно. Сопротивления не будет.

ГЛАВА 3

Из Москвы сестренки отзвонились отцу – собирались задержаться в столице на три-четыре дня, хотели погостить у родственницы, папиной племянницы Людмилы. Людмила работала дизайнером в какой-то фирме, зарабатывала неплохие, даже по столичным меркам приличные деньги и жила в свое удовольствие, ни о ком не заботясь, ни о чем не волнуясь, кроме себя, своей внешности, карьеры, квартиры.

Переступив порог именно этой стильной квартиры-студии, Вера вдруг поняла, что совершила ошибку, согласившись погостить у Людмилы. Нужно было ехать домой, к отцу. Они развлекались в Египте, теперь будут развлекаться в Москве – Людмила наверняка потащит их по магазинам, клубам, тусовкам... А он там – один. Без мамы.

Виктория, до которой Вероника донесла свое мнение, не удивилась и не расстроилась. Если сестра полагает, что для нее будет лучше вернуться как можно скорее домой – пусть возвращается к родным пенатам. Она, Виктория, взрослый, самостоятельный человек, она приедет позже. Через пару дней, пообщается с Людмилой и вернется. И Людмила не удерживала двоюродную сестру – если надо ехать, пусть едет. Вот так и получилось, что в пять часов вечера двадцать третьего августа, после короткого, но докучного шопинга, Вероника приехала на Павелецкий вокзал и через полчаса уже сидела в вагоне. В родной город она должна была вернуться рано утром.

Ее никто не встретил, и Вероника даже немного удивилась этому обстоятельству. Разумеется, она не позвонила папе – отъезд получился скоропалительным. Но разве Виктория и Людмила не догадались ему позвонить? Нет? Тем лучше, впрочем. Она явится домой сюрпризом, обрадует отца, развеет его одиночество. Может быть, они съездят куда-нибудь за город, на озера, будут не спеша гулять, вспоминать маму...

Новенький, чисто умытый автобус довез ее до дома. Вероника с трудом вскарабкалась по крутой лестнице – в старом доме лифта не было. Дверь она открыла своим ключом – отец, скорее всего, еще спит, день-то воскресный! И замерла в темной прихожей. В квартире поселился чужой, незнакомый запах сигарет – не маминых, у этих запах был сладко-шершавый, и модных, тоже сладко-шершавых духов, и пролитого шампанского... И только один запах казался родным и знакомым – аромат свежемолотого кофе, распространявшийся из кухни. Туда-то Вероника и направилась, торопливо бросив в коридоре сумку и неслышно разувшись.

И пока она шла по коридору, у нее возникла странная мысль, моментально превратившаяся в уверенность. Ей показалось, что мама жива. Конечно она жива! Иначе не могла так скоро пройти боль утраты. Это ужасная ошибка, вместо нее похоронили другую женщину, а она, всеми позабытая и позаброшенная, долго приходила в себя в больнице, может, была без сознания... И вот теперь выздоровела и пришла домой, и отец встретил ее, и теперь они вместе там, в кухне – варят кофе, смеются, и мама курит у раскрытого окна...

Задыхаясь от сердцебиения, Вероника влетела в кухню. Так и есть – мамина турка на плите, уже поднимается коричневая курчавая пенка, в пепельнице дымится сигарета, а у окна, в немых и страстных объятиях отца... незнакомая женщина. Худая блондинка, молодая, удивленная, в мамином голубом махровом халате. Он ей как раз по росту.

Вера немного помолчала, потом повернулась и вышла из кухни. Кофе, убежавший на плиту, зашипел ей вслед. Вероника сходила в прихожую за чемоданом, закрылась в своей комнате и принялась аккуратно разбирать вещи. Если это делать медленно и очень старательно – можно убить часа три, не меньше. Вера не думала ни о чем, в голове было пусто и прохладно. Она слышала, как по коридору прострекотали каблуки, как прикрылась входная дверь, как отец несколько раз виновато стучал в дверь ее комнаты... Но не реагировала. Разобрала вещи и легла спать, а проснулась только глубокой ночью – измученная внеурочным сном, совершенно разбитая, с головной болью, в поту и тоске. Чуда не случилось, мама не воскресла, не вернулась с того света, ее место заняла другая женщина. Мало того – эта женщина была и при маминой жизни! Словно головная боль помогла вынуть из пассивной памяти картинку – эта девушка рядом с отцом в автомобиле, давно, три года назад. Секретарь-референт папашин, Светлана! Вот оно что!

Неизвестно зачем обмотав голову полотенцем, Вера вышла в кухню. Невозможно же вечно сидеть взаперти! Ей хочется есть, и чаю, и помыться! Она, в конце концов, пока еще живет здесь и имеет на это право!

Кухня плавала в клубах сизого дыма. Отец сидел за столом, курил, перед ним – недопитая чашка кофе, уже подернутого пленкой, ощетинившаяся окурками пепельница, трубочка валидола. Вероника распахнула окно, дым стал уходить.

– Нам, кажется, нужно поговорить, – без вопроса в голосе произнес отец.

– Если считаешь нужным, – пожала плечами Вероника.

– Почему ты так неожиданно убежала? Я понимаю... Бывают неловкие ситуации, но ты – воспитанная молодая особа, могла бы сохранить лицо...

– Ты же мне еще и выговариваешь! – возмутилась Вера. – Это не я попала в неловкую ситуацию, это ты попал, папочка!

– Тебе следовало позвонить перед приездом. У меня есть личная жизнь, я вправе ожидать от дочери уважения к ней. Хорошо, Вера. Давай оставим этот скандальный тон и обсудим все спокойно.

Это был тяжелый разговор. Тяжелые разговоры вообще случаются чаще, чем легкие. Или это так кажется, потому что приятный, но ни к чему не обязывающий треп забывается слишком быстро? А сказанная спокойным голосом, но страшная, страшная фраза застревает на всю жизнь. К тому же порой тон самого разговора означает едва ли не больше, чем произносимые слова... «В моей жизни есть другая женщина». «Я тебя больше не люблю». «Ребенок не от тебя».

– Нас со Светланой связывает многое. Твоя мама... Вера была замечательным человеком, удивительной женщиной. К сожалению, сферы наших, ну, что ли, интересов разошлись много лет назад. Она занималась наукой, литературой, она не знала и, в сущности, не хотела знать, на какие деньги мы живем, чем я занимаюсь, какие у меня сложности и проблемы... Я, ты же понимаешь, ни в чем не хочу ее упрекать, я всю жизнь восхищался... и восхищаюсь ею... Но придется признать непреложный факт – у меня есть Светлана, и я больше не считаю нужным лгать и изворачиваться. Не считаю возможным то есть. Я думаю, ты большая девочка, ты поймешь меня.

– Как мы дальше будем жить? – спросила Вера, в первый раз взглянув отцу в глаза.

– Не знаю... Как-нибудь, – пожал плечами он.

– Ты собираешься жениться на Светлане?

– Может быть. Если она не будет против.

– Ого!

– Что значит это восклицание, могу я узнать?

– Ничего. Просто – ого. И она будет жить у нас?

– Вероника, этот вопрос сейчас пока неактуален. Давай обсудим его позже, хорошо? Я хочу, чтобы ты знала – я тебя люблю, я по-прежнему считаю тебя своей любимой девочкой, и в наших отношениях ничего не должно измениться...

– Ну что ж, откровенность так откровенность, – объявила Вера, поднимаясь и преодолевая дрожь в голосе. – Я ненавижу тебя, считаю последней сволочью и не хочу тебя видеть. Лучше бы ты умер! Манхаг!

– Вероника!

Но она снова ушла в свою комнату, заперлась и повалилась, уже не сдерживая слезы, на кровать.

– Вероника, послушай, – громко сказал отец в прихожей. – Я не сержусь на тебя за эти слова. Я виноват. Все это так... неожиданно. Ты еще слишком молодая, слишком неопытная, чтобы адекватно оценить эту ситуацию. Уверяю тебя – со временем все станет на свои места. Время лечит.

Через три дня приехала Виктория. За эти дни действительно обстановка успела разрядиться. Светлана больше не появилась в доме. Отец рано приходил с работы, уже на второй день они с Верой вместе смотрели телевизор, Вероника рассказывала о Египте, готовила обед, перегладила отцовские рубашки. Она решила выжидать.

– Может, это и к лучшему. С чего ты так взъелась-то? – удивилась Виктория, когда сестра рассказала ей в первый же вечер о «кухонном прецеденте».

– К лучшему?

– Ну конечно. Слушай, а ты что, поклялась никогда с папой не разлучаться? Всю жизнь с ним провести думаешь?

– При чем здесь это?

– Да при том! Никто не виноват, если тебе впору только в куклы играть, инфантильная ты моя. Купить тебе Барби и Кена?

– Вик, да ну тебя, в самом деле!

– Родная, а тебе не приходило в умненькую башечку, что мы с тобой скоро повыходим замуж и папа останется совсем один? И как он жить будет? А он нестарый еще человек, он мог бы еще быть счастливым... Попробуй взглянуть на вещи так, как взглянула бы мама. Ты носишься с ее памятью, вот и попробуй!

– Как ты можешь так говорить, – пробормотала Вера. В ней зарождалось ощущение, что легкомысленная сестра в кои-то веки права. – Но она мне не нравится, Вик! Как подумаю, что отец связался с ней, еще когда мама была жива... Понимаешь? Он же обманывал ее, и сейчас делает нас как бы соучастницами этого обмана! Манхаг!

– Да, это неприятно. Но это жизнь, дарлинг! Слушай, а что это у тебя за словечко? Манх...

– Не знаю. Какое-то ругательство подцепила, наверное в Египте.

– Полиглоточка ты моя! С языками у тебя всегда хорошо было, а вот с житейской мудростью похуже. Я прямо иногда не понимаю, кто из нас старшая сестра! А насчет твоей антипатии – так не тебе ж с ней жить-то!

А вот тут Виктория ошибалась. Но это выяснилось несколько месяцев спустя. Началось все с того, что Карлхен оказался на редкость верным влюбленным и упорным типом. Переписывался он с Викой с немецкой педантичностью, пригласил обеих сестер в гости на краткий рождественский отдых. Они поехали в вольный город Гамбург на зимние каникулы. Виктории очень понравился дом Карла, его машина, тихий, элегически задумчивый пригород Гамбурга – и она приняла его предложение руки и сердца. Вера же как-то рассеянно пропустила столь ответственный, судьбоносный, по сути, момент в жизни сестры, потому что постоянно думала – вот теперь, когда обе они уехали, папочка наверняка опять пригласил эту... Одно только радует – она больше не будет носить мамин голубой халатик, потому что перед отъездом Вероника предусмотрительно заперла его в свой гардероб! Мама считала, что каждый человек имеет право на частную жизнь, поэтому все комнаты и все шкафы в квартире могли быть запертыми на ключ.

Дома и в самом деле чувствовалось присутствие женщины. Не домработницы, нет. Домработница Ольга Ивановна не ставила в вазу на столе еловых ветвей, не покупала нового кухонного фартучка – обшитого кружевами, скажите пожалуйста! – и не забывала герленовской алой помады на полочке в ванной комнате! Веру этот сине-золотой футлярчик потряс до глубины души. Это был знак. Это был сигнал. Любовница отца, секретарь-референт Светлана (как же ее фамилия?), таким образом пометила территорию! А на полочке в прихожей обнаружились еще и новые тапочки с весьма кокетливыми меховыми бомбошками. «Я к вам пришел навеки поселиться», как говаривал незабвенный Васисуалий Лоханкин.

Но все же это пока еще распускались цветочки. Пора ядовитых волчьих ягодок пришла в тот момент, когда Виктория все же отбыла в далекий город Гамбург. Правда, это случилось не скоро. Вика во что бы то ни стало хотела закончить университет и получить свой красный диплом. Подруги недоумевали, но сестры, на некоторое время обретя прежнее единство, хором отвечали:

– Замужество – не повод оставаться без высшего образования. Бог даст, все будет хорошо, но никто не может знать, как там сложится. Диплом не помешает. И мама была бы довольна...

Вера на тот момент университет закончила, получила диплом и теперь пыталась, что называется, делать карьеру. Карьера делалась довольно бодро – в маленьком городе имелось свое телевидение, радио, несколько газет и газетенок, даже региональное отделение общероссийской газеты. Вероника легко прошла конкурс и попала на телевидение, ее репортажи то и дело звучали в местных новостях, иногда ее даже показывали. Операторам нравилось детское, но такое серьезное личико Вероники, умилительно округлая фигурка, пепельные кудряшки, распахнутые голубые глаза. И ей нравилась работа – но надо признать, что, кроме морального удовлетворения, она почти ничего не приносила. Зарплаты на телевидении были мизерные, этими деньгами Вероника, живи она одна, даже квартиру оплачивать не смогла бы! А ведь еще питаться надо, и следить за собой, и одежду покупать, потому что на телевидении замарашек не держат! Так что сейчас она работала только к славе своей, а содержал ее по-прежнему папа.

Итак, после короткого свадебного торжества, на котором было пролито больше слез, чем вина, молодые супруги уехали в старинный немецкий город.

– Верунь, ты приезжай к нам в гости, ладно? У Карла столько знакомых, молодые футболисты... Может, и ты встретишь там кого-нибудь, а? Слушай, поехали прямо с нами, а? Останешься там жить...

До Виктории, похоже, только накануне отъезда дошло, что едет она в чужую страну, где долгое время будет вынуждена обходиться без друзей, без знакомых, без русского языка, без всего что так долго составляло ее жизнь. Будет жить в красивом домике с садом, с красивым, молодым, богатым мужем, о котором она мало знает, который занят своим важным делом... А как здорово бы вышло, если бы сестра поехала с ней! Почему ей это раньше не пришло в голову? Тогда бы еще было время ее уговорить! И так все замечательно, а могло бы быть еще лучше...

Вероника только кивала, грустно глядя на сестру. От счастья Вика похорошела еще больше – горели синие глаза, на щеках цвел нежнейший розовый румянец, губы пылали... Нет, пока Вика рядом, никто не посмотрит на ее невзрачную сестрицу! Им лучше сейчас поврозь. К тому же что значит – жить? Хозяин положения, как ни крути, Карл, а он ни словом не обмолвился насчет того, чтобы свояченица переехала в Гамбург. Конечно, Виктория могла бы его уговорить – вон как он на нее смотрит, как на икону Богородицы! Но зачем Вере положение приживалки? У нее свой дом и своя жизнь, и будет свое собственное счастье!

И поезд ушел, а Вероника осталась. Осталась одна в чужом теперь мире. Всегда рядом были мама и сестра. Теперь не было никого, только ставший неродным, незнакомым отец и еще таксик Гек. И неизвестно – как в этом мире жить, как себя вести.

Светлана стала появляться в их доме чаще. Сначала украдкой. У Веры появились друзья, часто она ездила тусоваться с телевизионщиками возвращалась под утро. Отцу всегда звонила, предупреждала, и чувствовала порой прорывающееся веселье в его голосе. Значит, собрался привести.

Примерно через два месяца после отъезда Виктории Вера, выйдя утром в кухню, застала там Светлану. На молодой женщине был яркий шелковый халатик, она деловито хлопотала у плиты.

– Садись, Вероника. Завтракать будешь?

– Я на диете, – брякнула Вероника, краем глаза заметив – на сковородке шкварчит яичница с колбасой, что-то пыхтит в кастрюльке.

– Да ты что? – радостно удивилась Светлана. – А на какой? – И, не дожидаясь ответа, продолжала щебетать: – Знаешь, но позавтракать все равно нужно, иначе до вечера не протянешь, наешься на ночь, а это вредно при любой диете. Яичницу я для Юры жарю, а нам с тобой – овсянка!

– Терпеть не могу овсянку, – только и смогла выговорить Вероника. Яичница для Юры, надо же!

– Хоть чаю попей! – крикнула ей вслед обнаглевшая секретарша.

Но Вероника уже устремилась в комнату к отцу. Он одевался – стоя перед зеркалом, завязывал галстук, насвистывал дурацкую рекламную песенку про пингвинов.

– Пап, я должна тебе кое-что сказать...

– Да, Вероника, я тебя слушаю.

– Я встретила одного мужчину...

– Да ну? Очень рад за тебя. Я так понимаю...

– Ты не ошибся. Так вот – я его полюбила. И он меня тоже. Теперь мы будем жить вместе.

– Вот как?

Отец завязал наконец галстук и отошел от зеркала к столу, стал перебирать там какие-то бумаги. Вероника поняла – экспромт удался, она выбрала правильную тактику.

– Верочка, все это очень неожиданно... Может быть, ты приведешь своего избранника к нам в гости, мы познакомимся, обсудим все... И потом, извини – ты где собираешься с ним жить, здесь?

– Да, здесь. Жилплощадь позволяет, так ведь?

– Хмм... Неожиданно, сознаюсь. Но мы обдумаем все это, да. Поговорим вечером?

– Зачем же откладывать? – Вера чувствовала, что ее «несет». «Остапа несло», как сказала бы мама. – Ты не приводил знакомиться с нами свою избранницу, не интересовался, нравится ли она нам, ничего мы не обдумывали и не обсуждали... Теперь она в кухне глазунью двуглазую поджаривает и овсянку по-хозяйски помешивает, а мы вынуждены с этим мириться!

– Ну, во-первых, мне непонятно, почему ты говоришь о себе во множественном числе...

– Потому...

– Не перебивай меня, будь добра! – повысил голос отец. Дочь задела его за живое. – Во-вторых, хозяин в этом доме – я, я же тебя содержу и правила устанавливаю тоже я. Возможно, в чем-то твои претензии справедливы... Но тебе остается только принять все как есть!

– Отлично. Ты закончил, папочка? Теперь позволь сказать тебе следующее: ты можешь меня не содержать. И еще: я могу ошибаться, но на эту квартиру я имею такие же права, как и ты. Она ведь мамина, так? И принадлежала ее родителям, я не ошибаюсь?

Отец отодвинул Веронику плечом и ушел. В ванную. Насвистывая по дороге все тот же глупый мотивчик, который потом доставал Веру несколько дней подряд:

Мы пингвины, кушаем мы льдины.

Лижем и кусаем и вам того желаем!

ГЛАВА 4

Следовало искать работу. Настоящую работу, где платили бы деньги. Но в провинции это было очень трудно, почти невозможно. Никто не хотел давать денежного места девчонке, вчерашней выпускнице гуманитарного факультета. Да и что она умела делать? Подружки и приятельницы советовали ехать в Москву, поговаривали о невероятных заработках, о блестящих перспективах.

– Нинка Харитонова уехала, сейчас работает в банке аналитиком, четыре тысячи долларов получает! – соблазнительно картавила в телефонную трубку одноклассница Машуня. – Представляешь? Снимает квартиру за пятьсот баксов, остальное тратит!

– Представляю, – уныло парировала Вера. – А дальше что?

И в самом деле, что? Нинка была отличницей, стервозной барышней, целеустремленной и деловитой. У Вероники такой хватки нет, да и не тянет ее в амплуа бизнес-леди. Скорей уж она склонна позавидовать Машуне, у которой уже есть свой дом, и надежный муж, и здоровенькая малышка!

– Как – что? Да ну тебя, Вероник, ты что какая скучная? Тебе бы так не хотелось? Вот и рискнула бы. Это я, дура, в восемнадцать замуж выскочила и сразу Варьку родила. А ты свободна, езжай, делай карьеру.

Возможно, Вера и решилась бы поискать счастья в столице, но тут вмешался случай. Позвонил Митька Колесников, приятель по университетскому КВНу. Митька тоже некоторое время назад мыкался в поисках работы, теперь нашел и звонил, чтобы поделиться радостью.

– Взялся верстать журнальчик один, – сообщил он, и по небрежному тону ясно было, что работой он доволен, что журнал, очевидно, хороший и новый и Митька страшно гордится.

– Здесь, у нас? – удивилась Вероника.

– Представь себе. Какой-то местный воротила решил издавать глянцевый журнал. Воротилу зовут Станислав Михеев, у него штук пять магазинов, сантехникой торгует. Денег вороны не клюют, вот и развлекается таким образом. Хочу говорит, журнал, свой собственный! Офис снял, компьютеры купил, журналистов набирает. Журнал своим именем назвал, «Станислав». Говорит, будет что-то типа «Плейбоя» или «Менсхелса». Я к нему верстальщиком и дизайнером устроился. Платит прилично. У него есть вакансия выпускающего редактора, ты меня понимаешь?

– Выпускающего редактора? Ты что, Митька? Я не потяну!

– А куда ты денешься? – рокотал в трубке довольный Митькин голос.

«Действительно, куда я денусь», – сообразила Вероника и быстренько согласилась встретиться с Митькой завтра утром, чтобы тот отвел ее в офис к сантехническому воротиле и представил ему будущего выпускающего редактора.

Полночи не спала – волновалась, думала, что надеть, как себя вести. Вспоминала самые светлые, самые удачливые дни, настраивалась на позитивный лад. Вскочила спозаранку, на встречу вышла за час до назначенного срока и даже не обратила внимания на деловито вышагивающую по коридору Светлану.

Олигарх-издатель оказался нестарым мужчиной, поразительно похожим на норвежского тролля. Бог их знает, как эти тролли на самом деле выглядели, но как раз в это время город наводнили игрушки-сувениры в виде троллей. Тролли-бабушки, тролли-дети, троллихи в свадебных платьях, тролли во фраках, тролли в костюмчиках врачей, пожарных, охотников, футболистов... Чем больше игрушка, тем она дороже. Издатель-бизнесмен Станислав Михеев словно был самым большим и самым дорогим, и сам знал об этом – на шкафу в его кабинете стоял огромный тролль в строгом костюме. Сам Михеев, довольно-таки небрежно одетый в джинсы и свитер, выглядел в этот утренний час несколько помятым и благоухал непростым алкоголем. Или это у него одеколон настолько своеобразный? Скорее чутьем, нежели невеликим своим жизненным опытом Вера поняла – этому лучше не попадаться на пути. Недавно по телевизору шла программа про животных. Там рассказывали о бегемотах, и, в частности, Вероника узнала занятную вещь. Бегемот считается самым опасным африканским животным, на его долю приходится самое большое количество жертв. Самые страшные убийцы – не львы, не крокодилы, а толстенькие сонные зверушки, пусть и весом в шестнадцать тонн! Ника видела бегемотов в Египте и очень удивилась – как такие флегматичные и неповоротливые существа могут быть опасными? Оказалось, могут. Они воспринимают как потенциального врага любого, кто стоит между ними и водоемом, а репутация флегматиков зачастую мешает окружающим оценить их опасность.

Вот таким и был новый Никин работодатель, троллебегемот Станислав Михеев. Встретил он гостей приветливо, но лаконично.

– Выпускающий редактор? Отлично. Ваше образование, извините? Практика есть? Кофе будете? Дмитрий, покажи Веронике Юрьевне нашу редакцию, хорошо? Я спешу. Завтра выходите на работу. Ко скольки? Ну, пусть будет примерно к десяти.

Из офиса Вера вышла абсолютно счастливым человеком. Ей понравилась редакция, понравились новенькие компьютеры, уютные кресла, а больше всего... Больше всего ей понравился оклад, назначенный либеральным Михеевым. Двенадцать тысяч рублей! Это для кого-то ерунда, а для Веры – громадные деньги, которые, быть может, не позволят ей раскатывать по Египтам и прочим заграницам, но дадут желанную независимость от отца. Ослепшая от своей удачи, Вероника летела над весенней улицей – а денек выдался чудесный для средней полосы России в начале апреля! Вовсю токовали одуревшие от весеннего солнца синицы, и редуты сосулек торжественно вытягивались по струнке, словно готовясь к скорому параду. Солнце, проснувшееся, кажется, раньше положенного, принялось еще задолго до полудня вдохновенно работать. Оно растопляло и подтачивало, съедало и изводило, лишало опоры и заставляло распадаться на кристаллы все зимние, незыблемые до сих пор обретения. Постепенно его вездесущие лучи добирались и до теневых сторон северных улочек, где еще в лужах жалобно позванивал окрепший за ночь ледок, а на окнах, находящихся почти на уровне земли, доцветали последние небывалые гиацинты и папоротники. Ручьи рождались буквально на глазах и немедленно устремлялись по крутым улицам и просто по склонам вниз, к Волге, будто повинуясь ее могучему зову. Крошечные кучки отчаянных рыбаков жались к берегам, а стрежень реки, проступая на белом фоне темно-синей широкой полосой, все еще был подо льдом, но уже чувствовалось, что вот-вот под напором течения и прямых солнечных лучей лед дрогнет, заскрипит и неизбежно рухнет. Одиннадцатого апреля, накануне ледохода, устроилась Вероника на новую работу и была уверена – это добрый знак!

Работать оказалось забавно. Михееву удалось стянуть в редакцию журнала самых обаятельных фриков[2], которыми так богаты города провинциальные, захолустные, но по законному праву кичащиеся своими университетами. Была некрасивая, истощенная девица, манерой одеваться и вести себя из последних сил подражающая Земфире, – музыкальный обозреватель Катя Дрынкина; был отталкивающе толстый томный красавец, маргинальный журналист Гарик Перельдеев; был известный автор детективных романов (выходивших, правда, под разными псевдонимами) Роналд Битман. Сама по себе, в непредсказуемом русле «авторского самотека», притекла разбитная, рыжая, кудрявая девица, принесла «посмотреть» эссе. В минувшем феврале страна как раз с помпой отмечала радостную дату – много лет как Пушкина нет, и эссе было о Пушкине – и таким оно оказалось язвительным, грустным, пронизанным нежностью к убитому смуглому человечку, который перед смертью просил морошки, что Вера немедленно поставила его в номер. Саша Геллер, так звали автора эссе, явилась через день, смешно благодарила Веронику, быстренько выпила три чашки непроглядного кофе без сахара и, изящно потушив окурок об остатки пирожного, ушла, оставив запах легких сигарет и крепких духов. Вероника твердо решила с ней подружиться, – университетские подруги как-то рассосались, новых не заводилось, сестра не писала. Из друзей оставался только мамин таксик Гек, глупый, но утешительный пес. Он каждый вечер встречал Веру в прихожей, звонко взлаивал, махал хвостом так, что извивалось все его тельце, и смотрел преданно, весело. Вероника брала песика на поводок, и они шли гулять в сквер, где Гекльберри гонялся за голубями и деловито расплескивал подернутые ледком лужи, радовался весне.

Но как-то вечером такс загрустил. На прогулке не прыгал, как раньше, не разбрызгивал луж, не гонял обомлевших от весны голубей, чинно походил рядом с Верой и запросился домой. Дома лег на свой матрасик и принялся вздыхать. Такое с песиком бывало, когда домработница перекармливала его. Вероника дала таксу попить воды, забралась с ногами на диван и взяла книжку Пауло Коэльо, которого в том году читали все уважающие себя люди.

Около полуночи такс забеспокоился. Он заскулил, завозился на матрасике, и вдруг его вырвало кровью. Ника вскочила, отбросив томик модного Коэльо. Гекльберри заболел. Съел что-то не то? Надо везти к ветеринару, срочно! Да, но как? Круглосуточная клиника работает на другом конце города, туда еще нужно добраться. А на улице ночь, денег на такси у Веры нет. До первой зарплаты, как назло, осталось три дня, в кошельке у нее сорок рублей, а ведь еще и врачу нужно будет заплатить, и, наверное, немало! Придется побеспокоить отца, попросить денег. Может, он даже сам отвезет Веронику в ветеринарную клинику? Отец был со Светланой. Из-за неплотно закрытой двери из его комнаты доносились голоса, смех, тихая музыка... Вероника постучала – сначала негромко, потом более настойчиво. Голоса умолкли, через минуту на пороге появился отец – в запахнутом халате, с взъерошенными волосами.

– Вероника? Что случилось?

– Папа, Гекльберри заболел!

– Вот еще напасть! Что с ним такое?

Вера принесла такса в кухню. Он тихонько лежал на подстилке, уже не скулил и не открывал глаз. Бархатные бока песика, которые Вероника так любила похлопывать ладонями, часто вздымались, он весь слегка подрагивал, будто его касались незримые руки чужой хозяйки.

– Объелся, – констатировал отец, потрогав живот такса. – Ничего страшного.

– Его рвало кровью. Вот тут, видишь следы?

– Ничего страшного, – повторил отец несколько увереннее. – Обкормила его Ольга Ивановна. Как обычно. Дай ему воды и оставь в покое. Утром снова запрыгает, вот увидишь.

– Пап, его к ветеринару надо. Он очень плохо дышит и еще хуже выглядит. По-моему, Ольга Ивановна дала ему куриных костей, я нашла огрызок кости у него в матрасе. Сейчас, когда его поднимала. Отвези нас, пап, ладно?

Отец замер в сомнении.

– Подожди минутку. – Он потрепал дочь по затылку и вышел из кухни.

«Пошел одеваться, – сообразила Ника и, сев на табурет, стала гладить занемогшего песика по спине. – Какой же он все-таки маленький и беззащитный!»

– Зачем ты, дурень, жрал куриные кости? Ты же знаешь, тебе нельзя. Ну, Ольга Ивановна, устрою я вам цыганочку с выходом! Сколько раз можно говорить?

Домработница Ольга Ивановна придерживалась распространенного мнения, что собаку можно и нужно кормить объедками с хозяйского стола. Она была слишком упряма и неумна, чтобы ее можно было переубедить, поэтому никто и не пытался. Просили только не давать Геку никаких «лакомых» кусочков – у него свой рацион, он не нуждается в гостинцах! Но домработница то и дело подкармливала пса, сдаваясь на его умилительные мольбы, из-за этого и раньше случались неприятности, но до такого никогда еще не доходило!

Отец долго не выходил, и Вероника не выдержала. Изнывая от сознания собственной беспринципности, она на цыпочках подошла к двери его кабинета.

– Юрочка, это безумие! Ты посмотри: вечером дождь шел, теперь подморозило. Дорога блестит, как стекло. Ты взволнован сейчас, можешь во что-нибудь врезаться! Не езди никуда, не делай глупостей! Девочка просто запаниковала, с собакой все будет в порядке. Утром ее тоже можно будет отвезти, сделают ей клизму, или что там нужно...

«Тебе бы самой клизму трехведерную», – чуть не высказалась вслух Вероника, но взяла себя в руки и тем же манером, на цыпочках, прошествовала обратно в кухню. Она все еще пребывала в наивной уверенности, что отец не станет слушать эту ночную кукушку, он сейчас оденется, подгонит машину и поможет дочери и Геку! Но ошиблась. Отец вошел в кухню, и на нем по-прежнему был халат.

– Папа? Ты не готов?

– Вера, я думаю, глупо сейчас ехать в такую даль. Погода, сама видишь, нелетная. До завтра Геку ничего не сделается, да и завтра, я думаю, тоже. Съездим в клинику с утра. А сейчас давай спать.

– Дай, пожалуйста, мне денег. На такси и заплатить ветеринару, – попросила Вероника напряженным голосом. – Я сама с ним съезжу.

– Ника, это лишнее. Не паникуй. Послушай...

Тут она промахнулась. Выбрала неправильную тактику. Ей бы ласковой лисичкой покрутиться возле отца, подольститься к нему, пару слезок уронить... Он бы сдался, потворствовал бы капризу дочки. А Вероника вспыхнула:

– Ты повторяешь ее слова! Точь-в-точь! А если б она тебе сказала, чтобы ты нас из дому выгнал, ты бы так и сделал?

– Подслушивала?

– Я не подслушивала. Я просто слышала!

– Вероника, иди к себе в комнату.

– Не пойду. Дай мне денег, я повезу Гека к врачу.

– Ты не поймаешь сейчас машину. Сильный снегопад, поздно. Ложись спать, утром мы отвезем собаку вместе.

– Ненавижу вас, – прошептала Вера и наконец заплакала – слезы сами покатились из глаз. – Как же я вас ненавижу!

– У тебя истерика, – проронил отец. – В таком состоянии ты никуда ехать не сможешь. Я тебе не позволю, в конце концов! Выпей корвалола и ложись спать. Утром поедем в клинику.

Вера разыскала в аптечке и скормила таксу лекарство. В прошлый раз, когда песик сожрал какую-то гадость из помойки, ему прописали эту микстуру. Тогда здорово помогла, может, и сейчас поможет?

Вероника думала, что не сможет заснуть, но заснула – заплаканная, измученная, уставшая.

Отец не солгал – в шесть часов утра постучал в дверь, разбудил дочь. Она скатилась с постели, кинулась одеваться.

– Гек! Гекльберри, ты как, мальчик мой?

Песик приоткрыл глаза и заколотил хвостом.

Видимых улучшений в его состоянии за ночь не произошло, но и хуже не стало. Может быть, отец и его кикимора были правы? Может, с Геком все не так уж плохо и она зря паниковала? Думать об этом было неприятно. Как бы то ни было, но Светлана просто не могла вмешиваться в их с отцом внутрисемейное дело, не имела на это никакого права!

Отец сам отвез Веру и такса в ветеринарную клинику. Из желудка собачки извлекли осколки куриных костей, дали лекарство, сделали укол. Ветеринар, похожий на молодого Армена Джигарханяна, сказал Веронике:

– Будем надеяться, все обойдется.

Но не обошлось. Вера не пошла на работу, осталась дома с Гекльберри. Около двух часов дня, когда закончился снег и прояснившаяся даль подала заплаканным Вероникиным глазам надежду, он стал тихонечко стонать, в три часа не смог даже открыть глаз, а к шести – тихо, незаметно умер.

Вероника больше не плакала. Она запеленала Гека в кусок темно-вишневого атласа, много лет хранившегося зачем-то в шкафу, и положила в коробку из-под обуви. Завтра, когда стемнеет, она отнесет его к Ботаническому саду, куда они вместе раньше ходили гулять. Там у ограды рыли канаву неизвестного назначения, а закопать забыли. Наверное, она сможет положить туда коробку и забросать чуть оттаявшей землей и кусками щебня. Наверное, Гекльберри приятно будет лежать в его любимом садике, и его покой никто не потревожит...

Зазвонил телефон.

– Дочь, ну как там Гек?

– Гек умер, папа. Только что. Ты когда? Поздно вернешься?

– Поздно. Жалко Гека, Веруша.

– Мне тоже.

– Должна заехать Светлана, взять папку с документами.

– И что?

– Ничего. Просто тебя предупредил.

– Ясно...

Отец говорил совершенно спокойно, он не удивился, голос его не дрогнул. Конечно, он рад, что Гека больше нет. Ему досаждала проворная собачонка, она крутилась у него под ногами, надоедала звонким лаем и, наверное, напоминала о маме. Гекльберри был мамин пес, она его принесла в дом, когда он был маленький, как мышонок, она дала ему имя... А Вероника не уберегла маминого песика. Ведь, кажется, не так давно они с мамой вместе его гладили. И сестра была рядом...

Хотелось выпить чаю. Сегодня она ничего не ела, не пила, сидела у матрасика Гека. Теперь он не просит внимания, не требует заботы, не просится гулять.

Чайник оказался горячим – кто-то недавно подогревал. Вера налила чаю в любимую синюю чашку, положила сахар, отрезала кусочек лимона принялась не спеша размешивать. Ее отвлек какой-то шорох в глубине квартиры, потом послышались шаги...

Светлана приехала забрать забытые документы. Ей удалось открыть дверь совершенно беззвучно. Она была уверена, что скандальная дочурка Юры сидит, как обычно, в своей комнате и проливает слезы над околевшей собачонкой. Но та оказалась в кухне, куда и сама Светлана направилась попить водички. Сидела за столом, в старом вылинявшем халате, волосы растрепаны, лицо опухшее. Красавица, нечего сказать! Однако следовало выразить сочувствие, и Светлана мучительно подбирала слова.

– Мне очень жаль, – решила она не оригинальничать для начала. – Это так ужасно, когда умирают питомцы, но к этому нужно быть готовым, когда их заводишь. Животные уходят раньше...

– Это мамина собака, – спокойно сказала Вера. – Так что Гек даже пережил свою хозяйку.

Светлана ничего не успела ответить – Вероника выплеснула содержимое чашки ей прямо в лицо. Потом ей вспоминалось это, как в замедленном кино – не огненный, но довольно-таки горячий чай летит в Светлану, образуя в полете капли, словно летит в невесомости... Капли обжигают ее изумленное, запрокинутое лицо, она кричит, она гримасничает, безобразно распялив рот. По ровной, фарфоровой коже расплываются красные пятна, по белоснежному пиджаку – безобразные желтые кляксы, в безукоризненно уложенных волосах застрял ломтик лимона. Продолжая истошно кричать, Светлана бросается к раковине, открывает кран (струя из него, повинуясь тому же замедленному темпу, все не идет и не идет) и наконец горстями кидает в обожженное лицо холодную воду.

– Огонь богини Эйи. Возьми это, женщина, – прошептал кто-то внутри Веры.

ГЛАВА 5

В эту ночь отец не пришел домой. А через три дня, после короткого и сухого разговора, переехал к Светлане. Вероника осталась одна в огромной пустой квартире, решив для себя с отцом больше не общаться. Ему нужна Светлана, – как говорила сестра, чтобы не быть в старости одиноким? Вот и хорошо. Значит, обойдется без Веры.

Вероника быстро поменяла паспорт и взяла фамилию матери – Солодкова. Она заперла кабинет отца и комнату мамы, оставив в пользование свою комнату и гостиную. Как и собиралась, подружилась с Сашей Геллер, она уже два раза прибегала, восхищалась портретом предка, листала семейные альбомы, и с ней можно было поговорить обо всем, все ей рассказать. После первой зарплаты устроила Вероника небольшую вечеринку для новых сослуживцев. Пригласила Митьку Колесникова, Дрынкину, Сашу Геллер. Саша и привела с собой фотографа Даниила Куприянова по прозвищу Архангел.

Архангел был красивый. У него были длинные темные кудри, иконописное лицо, огромные темно-синие глаза. Впечатление портили мягкий, круглый девичий подбородок и капризные губки, сложенные бутончиком, словно у обиженной девочки.

– Это вам. – Он преподнес Вере букет желтых гвоздик. Она немного растерялась – остальные гости принесли с собой выпивку и закуску.

– Спасибо... Я сейчас поставлю в вазу...

– Нужна ли цветам ваза? – многозначительно продекламировал Даниил.

Вера не знала, как реагировать на это высказывание в духе прочитанного, но не понятого ею Коэльо, поэтому стояла, как дура, с цветами в руке. Впрочем, потом Куприянов показал себя образцовым гостем – тяпнул фужер шампанского, закусил оливкой, станцевал с Сашей аргентинское танго и вообще больше Веронику не смущал. До поры. Цветы она все же пристроила в мамину серебряную чайницу.

– Даниил наш новый фотограф, будет делать обложку и фотографии для «Станислава», – шепнул Митька Веронике.

– Да? А почему он с Сашей пришел? Он ее парень?

– Не знаю. По-моему, они там же, у Михеева, и познакомились. Ну да. Ты еще болела тогда три дня. А что? Запала на него?

Митька заработал легкий подзатыльник. Куприянов совсем не был похож на доставшегося сестрице либе Карлхена, но Вере понравился. И она ему понравилась, это было заметно, и дальше все было более или менее ясно. Он ей нравится, она ему тоже, из одного круга, симпатичные, креативные, свободные... Все шло к более или менее серьезному романчику, ведь так?

Гости расходились за полночь. Завтра суббота, на работу не ехать. Митька пошел провожать Дрынкину, с которой весь вечер проговорил о музыкальных новинках. Саша Геллер долго звонила кому-то по телефону, бегала в кухню, смотрела в окно. Наконец у подъезда засигналили, Саша схватилась и выбежала, на ходу натягивая шубку.

– Вот мы и одни, – сказал Даниил, придержав Веронику за руку в темной прихожей.

– Да, – ответила она. В голове слегка шумело вино, в сердце разгорался опасный пожар – от вина, от близости этого чужого, красивого, странного человека.

– Ты здесь одна живешь? Расскажи мне о себе.

Они сидели в кухне и разговаривали. Вера рассказала про маму, про сестру, про отца и даже про Гекльберри. Рассказала, как получилось, что она осталась совсем одна в этой большой квартире.

– Мне иногда бывает так скучно...

Вероника кривила душой. Она порой мучительно тосковала по маме, до слез жалела такса, злилась на отца и завидовала Виктории – но скучно ей не было. Она просто не успевала скучать. Последнее время она вообще жила от всплеска до всхлипа, от волны до волны – какая уж тут скука да тоска зеленая!

– Тебе больше не будет скучно. Мы ведь нашли друг друга, да?

Кухня завертелась и встала на ребро. Неужели это с ней, толстой глупышкой Вероникой, происходят такие замечательные, захватывающие события, неужели ей почти признается в любви романтический красавец?

– Я тебе нравлюсь? – спросила она онемевшими, как от наркоза, губами.

– Нравишься? Девочка моя, это не то слово. Когда я тебя увидел... Меня коснулось новое чувство. В тебе живет страсть, в тебе заключен целый мир, таинственный и страшный...

Комплимента Вероника оценить не смогла. Куприянов с некоторым усилием поднял ее на руки и поволок в сторону спальни.

«Во мне живет страсть? Надо же, а я и не замечала. Таинственный и страшный мир, надо же! Не приложил бы он меня затылком о косяк!» – подумала Вера деловито. А потом еще: «Ох, уронит он меня, я ведь не перышко». Последняя мысль сыграла решающую роль. Она осторожно высвободилась и получила возможность встать на пол.

– Мне кажется, мы немного торопимся...

– Я тебя понял, – кивнул Даниил. – Прости, я не должен был... Проводи меня, ладно? И не обижайся.

Вера кивнула. Да, сейчас ему лучше уйти. Все это очень мило, красиво... Но все же как-то скоропалительно.

В прихожей он, изловчившись, поцеловал ее – нежно-нежно, словно перышком коснулся губ. Но никуда не ушел. Даниил Куприянов, богемный фотограф по прозвищу Архангел, остался, чтобы принести Веронике Солодковой большие неприятности.

ГЛАВА 6

Даня Куприянов рано понял, что главное в жизни – это удовольствия. Остальное – второстепенно. Чтобы были удовольствия – нужны деньги. А чтобы были деньги – нужно, как ни крути, работать. Работа же в число удовольствий не входит, увы. Замкнутый круг какой-то получается!

Разрешить противоречие можно единственным способом. Простым, как сучий хвостик. Нужно найти работу, которая была бы тебе по душе и не особо напрягала к тому же. Родители Даниила считали себя близкими к искусству людьми – в прямом и переносном смысле. Отец всю жизнь проработал в местном театре оперы и балета осветителем. Мама – там же, костюмером. Зарабатывали мало, порой и этих копеек ждали по три месяца. Но оба обожали театр, говорили о нем с блеском в глазах и мечтали, чтобы сын «пошел по театральной линии», как с подчеркнутым изяществом высказывался отец. Благо внешность мальчику позволяла – у сереньких, обычных людей родился чудесно красивый ребенок, звездный мальчик, Маленький принц с далекой безымянной звезды! Даниил играл в школьных спектаклях принцев и готовился к поступлению на театральный факультет местной консерватории.

Он практически не сомневался – его примут. Родители – большей частью мама, конечно, – были знакомы со многими провинциальными звездами. Мать шила для них платья, подгоняла костюмы, пила с ними кофе, обменивалась сплетнями... Дружила, в общем. Эти знакомства помогут Дане попасть на театральный факультет. Потом он, конечно, попадет в столичный театр, оттуда, быть может, на съемочную площадку. Сейчас снимаются русские сериалы, и актер Куприянов, с его звучной фамилией, незаурядным талантом и блестящими внешними данными, сможет пробить себе дорогу. Будущее виделось в розовой дымке – особняк на Рублевке, светские тусовки, изысканные удовольствия, утонченные наслаждения.

На театральный факультет Даниил поступил, вызвав дикий восторг и слезы счастья у родителей. На этом его триумфальное шествие и закончилось. Учиться оказалось очень трудно. Даже для поддержания амплуа романтического героя, волшебного принца, нужно было знать и уметь массу всего. Танцевать, фехтовать, учинять акробатические трюки и при этом еще играть!

– Куприянов, не строй мне глазки, я не девица красная! Играй, Куприянов! Работай! – требовал мастер курса, заслуженный актер Чирков.

«А я что делаю?» – удивлялся про себя Даниил. В общем, не срослось у него с театральным факультетом, не состоялся он. Первую сессию он худо-бедно сдал, а после второй пришлось уйти. Педагоги, в том числе те немногие, у которых он получал сравнительно неплохие отметки, мягко намекали на профнепригодность, на то, что не стоит ломать себе жизнь, на отсутствие актерского дарования.

И как же теперь жить, позвольте? Как снискать хлеб насущный? Почти все творческие перспективы оказались закрыты. Родители смущенно рекомендовали вакансию рабочего сцены в том же театре. Пришлось согласиться.

Но, стоит заметить, было у Куприянова еще одно хобби, значащее для него гораздо больше, нежели простое увлечение. Еще когда ему исполнилось лет десять—одиннадцать, брат отца подарил своему маленькому племяннику фотоаппарат. Мальчишка быстро насобачился обращаться с подарком, фотографии у него получались и в самом деле неплохие. Четкие, яркие, интересные по ракурсу, иногда довольно необычные. Он умел и любил фотографировать людей. С тех пор у него сменился не один фотоаппарат, модели менялись на более новые и современные, становясь все чувствительнее к цвету и свету. Став студентом театрального факультета, Куприянов забросил фотографию, требующую немалого времени и полной самоотдачи. Теперь же, после отчисления, он мог позволить себе такую роскошь – не выпускать фотоаппарата из рук. Он снимал актеров, его работы нравились, о нем заговорили. Слух о новом талантливом фотографе докатился до директора театра. Тот подержал в руках несколько портретов собственных подчиненных и, рассмотрев их как следует, обрадовался. Давно пора было сменить в фойе портреты актеров – десять лет висят, кого и нет уже, кто состарился до неузнаваемости, и новых много прибыло... Даниил с энтузиазмом принялся за работу и выполнил ее ко всеобщему удовольствию. Довольны были актеры – в руках и глазах Куприянова таилось что-то, позволявшее ему переносить на чувствительную кодаковскую пленку прежде всего достоинства внешности, подчеркивать лучшие ее черты, а в худших находить изюминку. Доволен был директор – портреты могли бы влететь ему в кругленькую сумму, а начинающий фотограф радовался скромному гонорару. Впрочем, скоро о талантливом парнишке узнал директор другого театра, драматического. Он тоже возжелал по дешевке сменить портреты в фойе, но Куприянов на этот раз был начеку и заломил цену. Портреты ему все равно заказали, гонорар показался смешным по сравнению с гонораром профессионального фотографа.

Вот она, жизнь-то, вот они, легкие денежки! Какое счастье, что у Даниила Куприянова оказался все же талант, а то хоть ложись да помирай. Одно неприятно – театров в городе больше не было. Нет, еще кукольный был, но там в фойе предпочитали вешать почему-то кукол, а не портреты актеров. Деньги у Куприянова быстро кончились, к тому же на него были обижены собратья по фотографическому цеху. Знаковых фотохудожников в миллионном городе насчитывалось немного, – провинция не очень-то располагает к богемным занятиям. Но те, что были, по праву могли считаться монстрами от фотографии. Три столпа фотоискусства – Тополев, Кузяев и Шелестов. Самый известный и пожилой, Тополев, человек тонкой духовной организации, меньше всех обижался на новичка. Тополев слыл пейзажистом, рыбаком, философом и вдохновенным пьяницей. Кузяев специализировался на обнаженке – никто не умел столь чувственно и проникновенно передать на снимке изгибы женского тела, дерзость разбросанных по красному атласу волос, этакую необузданную и вместе с тем предусмотрительно обрамленную рамками филистерской деликатности страсть. Фотограф Кузяев всегда требовал от моделей «обнажения души», нравоучительно читая хихикающим девицам стишок из Серебряного века о танцовщице, которая сначала снимает с себя платье, потом – плоть, и остается перед зеваками одно ее пылающее неугасимым огнем естество. Только вот имя автора он никогда не мог вспомнить... Вероятно, и не было никакого поэта Серебряного века, а стишок написал сам Кузяев.

Впрочем, вел он себя с моделями весьма скромно – тому способствовала небольшая особенность студии. Прямо под ней располагалась непосредственно квартира Кузяева, в которой, кроме него самого, проживала еще супруга, эффектная дама Галина, бывшая фотомодель Гала, между прочим. Эта достойная особа занимала теперь свободное время исключительно выращиванием фиалок и дрессировкой мужа. Галина сама в свое время потеряла голову в студии любителя «ню», после съемки, чтения стихов и бутылки рислинга. Но, будучи девушкой разумной, вовремя опомнилась, сокрушительной атакой женила на себе Кузяева и принялась яростно следить за его нравственностью. Теперь, помимо обычной проблемы в лице ревнивой жены, Кузяев огреб еще одну – молодого талантливого конкурента. Вот уж ему заказали делать портреты актеров, а потом, глядишь, и модели к нему переметнутся за портфолио!

Больше всего же был обижен Алексей Шелестов, прозванный за исключительное, феерическое, ослепительное уродство Смертный Грех. Во-первых, его уникальность меркла и бледнела рядом с красотой новичка. А ведь с ним приходилось то и дело сталкиваться на выставках! Во-вторых, Алексей был художником-декоратором нескольких спектаклей и рассчитывал, что халтурку дадут ему – так полагалось по ранжиру. Но самый обиженный и поступил умнее всех. Он решил подружиться с Куприяновым и разделить сферы влияния.

Провинциальный город ценил своих художников. В местном Доме искусств то и дело организовывались выставки. На одной из них Шелестов сам подошел к Куприянову и завел с ним разговор. Даниил очень обрадовался. Его пугало настороженное отношение собратьев по цеху. Шелестов предложил Дане помощь в устройстве студии, дал пару-тройку дельных советов и вообще обласкал. Посетители с удивлением оглядывались на эту парочку – огромный, уродливый, мрачный Смертный Грех с неровным бритым черепом, рябым лицом, глубоко посаженными глазами и красавчик Даня Куприянов.

Через год после своего театрально-фотографического дебюта Даниил-Архангел уже мог похвастаться своими успехами. У него была благоустроенная студия в центре города, в помещении престижного экономического института, обширная клиентура, неплохие заработки и несколько очень престижных заказов. Например, на пару с Шелестовым оформил альбом «Наш прекрасный край», огромное, дорогое и бесполезное издание, дань амбициям губернатора этого самого прекрасного края.

Но Архангел не хвастался своими успехами. Он понимал, что сделано очень мало. Он даже не мог позволить себе снимать квартиру – его денег хватило бы только на жалкую конуру, жить в такой – только испортить репутацию. Творческая и денежная профессия не обманула его, он занимался любимым делом и получал дивиденды – финансовые и моральные. Но квартирный вопрос стал его пунктиком. В однокомнатной квартире, где он жил с двумя родителями, стало невыносимо после того, как отец и мать вышли на пенсию. Мама целыми днями тарахтела швейной машинкой и погромыхивала посудой, отец располагался у окна рисовать свои бездарные акварели. Он, видите ли, много лет мечтал отдаться любимому делу! Даня попробовал и жить в студии, но не получил одобрения со стороны институтского начальства. К тому же в студии не было ни ванны, ни холодильника, ни плиты, в конце концов! А Куприянов любил понежиться в благоуханной пене, и добрую домашнюю кухню тоже уважал, и аккуратную, вычищенную мамой плиту, на голубом цветке которой румяно поджаривалось в панировочке его любимое куриное филе, очень ценил. Следовало искать приюта, своей ниши не только в профессиональной, но и в личной сфере. Пора было задуматься о собственном домашнем очаге.

В этом состоянии поиска он и находился, когда Смертный Грех устроил его на работу в «Станислав», а Саша Геллер, суровая парка, вершащая чужие судьбы, привела в гости к Веронике.

Девушка Даниилу понравилась. Хотя, признаться, ждал он большего. Саша наболтала ему с три короба о «милой особе, страшно обаятельной, такая молодая и уже редактор журнала». Но красавчик Куприянов нетребовательно относился к девичьей красоте.

Бывает, люди удивляются: «Что она, такая эффектная, нашла в этом уроде?», «Чем такая серая мышка привлекла видного парня?». И упускают из виду, что красотой бывают озабочены люди, сами таким достоинством не обладающие и потому жаждущие самоутверждения на зыбкой почве внешних эффектов! Те же, кто не закомплексован из-за своей внешности, выбирают себе партнеров по другим критериям.

Вера была и правда миленькая, обаятельная, домашняя такая. И у нее огромная квартира в старом доме – то есть не стандартная коробка с отделениями-комнатами, а грамотно спланированный, с высокими потолками, просторным холлом, огромными окнами дом. Настоящий дом. А еще престижная работа, прилично оплачиваемая. В общем, эта девушка Куприянову вполне подходила. Пока не подвернулось ничего лучшего.

* * *

Они стали жить вместе, хотя изначально Вероника ничего подобного не планировала. Как-то раз Архангел заехал к ней на работу, попросил ключи: «Хочу сделать сюрприз». Вера ключи дала, второй комплект у нее, растеряши, хранился в ящике рабочего стола. Сюрпризом был ужин с шампанским и мидиями, которые Веронике не понравились. Ключи Данька не вернул, а через неделю устроил еще один ужин с шампанским. На этот раз был повод – накануне вышел свежий номер «Станислава», на глянцевой обложке которого гордо красовалась, иного слова не подберешь, фоторабота Даниила Куприянова. В фотоработе таился какой-то сакральный смысл, как туманно объяснил Даня в троллейбусе. С фотографии, пытаясь подмигнуть, глядела скучная девица восточного типа – абсолютно голая. Ноги девицы были отчего-то облачены в тяжелые роликовые коньки. Место же, выбранное обнаженной роллершей то ли для отдыха после крутого спуска, то ли еще для чего, выглядело совсем уж странным и мрачноватым – какие-то ржавые трубы, куча хлама и ветоши на полу, тусклая лампочка в железной клетке.

– Я думаю, тебе не стоит объяснять смысл этой работы, – проникновенно заявил Даня. Свежий, благоухающий какой-то типографской химией журнал торжественно принесли домой и положили на стол. – Михееву она оч-чень понравилась, он недаром поставил ее на обложку, сказал, что и впредь...

– Отлично! – искренне обрадовалась Вера. Обрадовалась она и успеху Даниила, и тому, что ей не нужно было говорить о сакральном смысле голой девицы. Только она рано радовалась!

– Как бы ты назвала эту фотографию? – не унимался Куприянов.

В таких случаях нужно реагировать моментально, а то Данька обидится и закатит лекцию на полчаса – что, собственно, нужно было увидеть в этом культурном объекте и как его назвать.

– Шизофрения, – коротко ответила Вера.

– Почему?

– Видишь ли, эта девушка на роликах – она как мотылек. Готова в любой момент сорваться и полететь куда-то... А вместо этого она заперта в ужасном месте, среди каких-то труб, в которых никогда не зажурчит больше живая вода. Это и есть шизофрения. Настроение создает и лампочка под потолком. Свет человеческой души заперт в ржавую клетку болезни...

– Гениально! – прошептал Даниил в самом настоящем благоговении. – Как тонко ты все понимаешь!

Вера кротко улыбнулась. Еще бы ей «не понимать». Она ж филолог как-никак! Но на вопрос, понравилась ли ей эта болезненная фотография, она не смогла бы ответить положительно. Во всяком случае, Вероника не повесила бы ее на стену в собственной спальне. А это, как ни посмотри, серьезный критерий. Разве нет? Но Вероника не хотела обижать Куприянова. И тут же была вознаграждена за свою деликатность.

– Я хотел спросить – могу я перевезти к тебе кое-какие свои вещи? Рубашки, белье... А то по утрам...

– Конечно-конечно! – заторопилась Вероника. – По утрам тебе неудобно. Перевози, о чем речь.

На что согласилась Вера, сама того не зная? А вы как думаете? На гражданский брак, конечно. Вещь в современном мире обычная, но оттого не менее нелепая. Для мужчины она почти всегда значит «поживем вместе, потом расстанемся». Для женщины – «поживем вместе, потом поженимся». Из правил бывают исключения – иногда мужчины и женщины думают одинаково, но всегда оказывается в проигрыше тот, кто любит.

Любовь? Позвольте, кто тут говорит о любви? Вера осознавала, – неглупая она была девочка, чего уж там, – того, что появилось между ней и Даниилом, для любви маловато. Они недавно познакомились, и все как-то скоропалительно вышло. Период романтических встреч, свиданий, интимных ужинов в маленьких кофейнях был пропущен. Уже безвозвратно. Но, может, это к лучшему? Работа отнимает так много сил и времени у обоих, весна капризна и неверна, то дразнит солнцем, то поливает дождем. Где бы они гуляли, как встречались? А теперь Данька заходит за ней на работу, они вместе едут домой, покупают по дороге что-нибудь вкусное, ужинают, и в постель. В постели тоже все нормально. Вот именно – нормально. Ничего из того, о чем пишут глянцевые журналы, ничего из того, о чем лопочут восторженные подруги, Вероника не испытывала. Но, будучи, как уже говорилось, умной девушкой, Вера не придавала этому особого значения. Срастется как-нибудь, устроится.

«Сошлись – пусть живут!» – очень серьезно говаривала в таких случаях бабушка Веры, мамина мама. Ее тоже Вероникой зовут. Вероника-старая и Вероника-маленькая – так их раньше звали, когда была семья. Вера свою бабушку любила, и та любила ее, казалось, гораздо больше, чем свою вторую внучку. Они были очень дружны – еще раньше, когда Вероничка училась в школе, она часто ездила к ней в гости – крошечная квартирка в старинной части города была набита, словно сундук, забавными диковинками, редкими мелочами. Но сама Вероника Андреевна у них бывала очень редко. Вера понимала, что бабушка давно и серьезно в чем-то не поладила с отцом, но разговора об этом не поднимала никогда.

После смерти дочери Вероника Андреевна сильно сдала. Крепкая женщина сибирской закалки в два месяца превратилась в дряхлую, расплывшуюся старуху. Она всегда стремилась хорошо выглядеть, ухаживала за собой, делала маникюр, красила рано поседевшие волосы в светло-каштановый цвет, носила английские костюмы и блузки с жабо. Но погибла, ужасно, бессмысленно погибла Вера, и все потеряло смысл. У внучек своя жизнь, кто будет интересоваться старухой? Вика вышла замуж, уехала в Гамбург, прислала одну только открытку с красивым видом. Три строчки, округлые, бессмысленные слова. Вероника, любимица, отделывается телефонными звонками, теми же незначительными фразами.

Вероника-маленькая пришла в гости к Веронике-старой только в конце мая, принесла бутылку вина, коробку любимых обеими эклеров.

– Что празднуем? – бодро спросила Вероника Андреевна, расцеловав внучку. – Калину в кругу? – Правнучка писателя-драматурга, она любила сдобрить обиходный разговор колоритным оборотом из изустной народной речи, по-старинному назвав какие-либо привычные явления, или сверкнуть вдруг поговоркой. Умела она и виртуозно материться – правда, при внучках этого таланта старалась не проявлять, но как-то обругала агрессивного пьяницу, приставшего к ним на улице, да так, что он съежился и уполз в сторону.

– Да ничего. С горя пьем.

– С горя пить не надо. Спиртное – катализатор. Как огонь. Ускоряет и углубляет те процессы, что в человеке происходят. Пить на радостях – еще больше радоваться. Пить с горя – сильнее горевать.

– Ладно, будем тогда с радости. У меня, например, большая радость. Родной отец женится! Разве не праздник?

– Юрий женится?

Вероника Андреевна медленно опустилась в кресло, не отрывая взгляда от внучки. Яркое солнце из окна осветило ее, и у Веры больно екнуло сердце. Она старая, совсем старая! И одета в линялый фланелевый халат. Откуда такой халат, бабушка сроду не ходила дома в халатах!

– Как – женится? На ком?

– На женщине, – пожала плечами Вера. – На ком же еще? Зовут Светлана, она его секретарь-референт.

– Как он быстро...

– Я тоже так думаю. Слушай, бабуль, а ведь ты отца никогда не любила...

– Веруша...

– Не спорьте, Вероника Андреевна. Я знаю. Могу я тебя теперь спросить – что тебе в нем не нравилось?

– Ничего определенного ответить тебе не могу. Человек он всегда был серьезный, ответственный, хороший муж из него получился... Но ты верно заметила, не лежало у меня к нему сердце с самого начала. Перед тем как Юрию с Верой зарегистрироваться, я сон увидела. Такой страшный, что утром первым делом к зеркалу побежала, смотреть, не поседела ли?

– А какой сон? Расскажи?

– Негоже об этом вспоминать... Ну да слушай.

Вероника Андреевна откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Голос ее изменился – теперь он звучал звонко, ясно, словно вернулась она в ту пору, когда еще были силы, и здоровье, и молодость была, и живая, прекрасная дочь в коротеньком, по моде, свадебном платье кружилась перед зеркалом...

– И вот приснилась мне сумеречная, темная долина. Холмы песчаные в ней, и песок холодный как лед, а где-то рядом море дышит, солью пахнет. Как-то сразу ясно стало, что нет воздуха в этой пустыне, но дышать все же можно. Иду, а мне человек навстречу. Испугалась, а потом вижу – это Федор Ильич...

– Прадедушка?

Но Вероника Андреевна не слышала внучку.

– И на лицо он, как я запомнила, и фигурой тот же, а все же кажется мне, что он – мальчик лет двенадцати, не больше. Просто знаю, и все тут. И говорит он мне: не допускай Веру до замужества. Не ее это муж, чужой. Пусть дождется своей судьбы. Тут у меня голос прорезался, я его и спрашиваю: дедка, а ты-то что тут делаешь? Что за место такое страшное? Рай это, ад ли? Не рай и не ад, он мне отвечает. А вот при жизни своей, в юности еще, разлучил двух влюбленных и за то обречен по этой пустыне скитаться, ни солнца, ни звезд не видеть. Море слышу и чую, а дойти до него не могу. Если встретятся они, узнают друг друга – тут мне и свобода будет, и море я снова увижу, и солнце, и крик чайки услышу над волной... Говорит, а сам трясется, словно от холода. Дедка, говорю, что ж ты дрожишь? Дай я тебя укутаю, согрею! И вроде платок на мне шалевый, клетчатый, что до сих пор лежит где-то, и хочу я Федора Ильича обнять, платком укутать. Обхватила его руками, а он прахом рассыпался... И я как закричу! Так и проснулась от собственного вопля.

– Да, страшный сон, – посочувствовала Вероника. – Бабуль, а про каких влюбленных предок говорил? Как могут они соединиться? Ведь сколько лет прошло!

Вероника Андреевна вздохнула и открыла глаза.

– Думаю, речь шла о прабабке твоей, его сестре, Полине Ильиничне. Она дочку без мужа прижила, Федор Ильич о ней всю жизнь заботился, и внуков своими считал. Может, и было что у него на совести. Да что говорить, Веруша! Это сон, а снам верить грешно, говорят. Да что ж мы так загрустили? Наливай-ка, внуча, вина!

– Это был Холодный берег, – пробормотала Вероника.

– Что, Веруш?

– Нет, это я так. Знаешь, бабуля, а у меня есть и хорошая новость!

– Хорошие новости нам бы очень не повредили.

За бутылкой вина Вера поведала бабушке о переменах в своей жизни.

– Сошлись – живите! – наказующе-строго объявила Вероника Андреевна. – Не нравится мне вот только, что он фотограф... Лучше был бы человек серьезной специальности...

– «Был бы ты, скажем, слесарь или какой-нибудь сварщик»...

– Нет, не обязательно слесарь...

– Да нет, бабуль, это песенка такая. «Был бы ты, скажем, слесарь, или какой-нибудь сварщик, или хотя бы милиционер, только не барабанщик!»

– А ты из старухи дурочку не лепи. Песню знаю. Они еще про негра пели и про шрам на заднем месте. Милиционер и правда лучше.

– Да чем же, бабуль? Я потрясена твоими познаниями в области современной музыки, но ты пойми: я ж филолог, человек творческой профессии. О чем бы я с ним говорить стала? С этим... представителем органов правопорядка?

– Милая моя, да зачем же с мужем-то говорить? Мужа любить надо, а уж если любовь есть то и беседа будет. Поверь мне, Вероника, я жизнь прожила.

– Помню, отец как раз и сетовал на то, что мама его не понимала. Жили они, видишь ли, в разных сферах... Впрочем, может, ты и права. Но раз сошлись...

– Живите! – докончила Вероника Андреевна и рассмеялась. – Главное, что ты счастлива. А как на работе?

– Еще лучше!

– Вот и слава богу.

Бабушка всю жизнь была верующей. В ее маленькой квартире, в первом углу был настоящий киот, немеркнущим огоньком сияла старинная лампада тускло-зеленого стекла, таинственно мерцали ризы. В детстве Ника боялась этой иконы – усекновенная глава Иоанна на блюде смотрела страшными, таинственными белыми глазами. Странный трепет вызывала в ней и ветхая книжечка с истершимся золотым крестиком на обложке. Поминальная книжка – называла ее Вероника Андреевна. Туда были вписаны имена всех родственников, живущих и почивших. Те имена, что поминались «за здравие», перекочевывали постепенно в графу «за упокой». Именно это и пугало когда-то Веру. Теперь и мамино имя вычеркнуто из списка живущих, теперь и ее поминает бабушка в своей заупокойной молитве...

– Бабуль, а поминальная книжечка у тебя жива? Можно посмотреть?

– Посмотри, Веруш. Там, в киоте, за Богородицей.

Вот она, книжка, еще сильней обветшала. Так и есть – мамино имя вписано в «за упокой». Предок-писатель Федор Ильич Солодков и его сестра, прапрабабка Вероники, Полина Ильинична Солодкова. Ее дочь, Вера Петровна. Андрей Тимофеевич – муж Веры Петровны. Их дочь, сестра бабушки Валентина, умершая в двадцать лет, через неделю после своей свадьбы. По семейной легенде, она простудилась под яростным летним ливнем и в три дня сгорела от воспаления легких. И наконец – Иван Кузьмич, дед Веры. Она очень смутно помнит его седую голову и натужный старческий кашель. И вот и мамино имя...

– Бабуль, а у нас всех девочек так называли? Вера – Вероника – Вера – Вероника...

– Старших девочек, милая. Младших, как ты можешь заметить, называли созвучно и всегда на букву «В».

– Отчего?

– Я не знаю. Повелось так. Не нами заведено, не нами и кончится. Завет такой дан. Ты тоже – помни об этом.

– Конечно, бабулечка. Старшую дочь – Верой назову, в честь мамы.

– А что? Уже задумываешься?

– Пока нет. – Вероника сунула книжечку обратно в киот, остановила маятное движение лампадки.

Она бы и задумалась. Только Даня не давал для этого повода. Вероника наивно полагала, что дальнейший ход их отношений предопределен. У многих ее подруг так начиналась семейная жизнь. Девочки встречались с мальчиками, потом женились, появлялись дети. Конечно, нужно было приложить некоторые усилия, чтобы довести мужчину до ЗАГСа – об этом она тоже слышала и читала. Это нормально, что Архангел не заговаривает о свадьбе. На то они и архангелы, чтобы витать в поднебесье. Она, Вероника, должна позаботиться о земном бытии. Или браки все же заключаются на небесах?

И, занятая такими размышлениями, Вероника забыла про сон, рассказанный бабушкой. Вспомнила позже, когда проснулась под утро. Зыбкий рассвет бился в оконные стекла.

– А ведь я, кажется, поняла, что за место видела бабуля во сне. Это был Холодный берег. Мне он тоже часто снился... Но я предпочитала забывать эти сны. Холодный берег – вот что я помню. Только это название.

ГЛАВА 7

Даниил Куприянов, безусловно, не был идеальным кандидатом в мужья. Домашняя работа его, мягко говоря, не увлекала – за два почти месяца ни разу не помыл посуду, не купил хлеба. Первое время варил кофе, приносил Веронике в постель. После него оставалась заляпанная кофейной гущей плита, но Вера на него не обижалась. Да отмоет она плиту, это ведь не главное! Но и эти милые утренние сюрпризы потом прекратились. Финансовой помощи в ведении хозяйства он тоже не оказывал. Мог принести домой бутылку вина, торт, фрукты. Но дать денег на оплату квартиры – за четырехкомнатные апартаменты приходилось платить все больше, – на еду, на какие-то мелкие, но такие важные, жизненно необходимые вещи он не догадывался. Все, что зарабатывал, тратил на себя. На одежду – Данила умел и любил одеваться. На фотоаппаратуру. Да мало ли на что – факт в том, что Вероника содержала дом на свои деньги.

Лето принесло Вере новые разочарования. Ее день рождения был двадцать седьмого июня. Хотелось отпраздновать его весело, так, чтобы запомнилось надолго.

– А ты сними домик на турбазе, пригласи гостей, – предложила Саша Геллер, когда Вероника поделилась с ней своей интересной проблемой. – Лето ведь, погоды какие стоят!

– Занятная мысль. Но домик, должно быть, нужно заранее заказывать, а я протянула почти до последнего момента. Завтра двадцатое уже. И потом, это, наверное, дорого?

– По деньгам, лапуля, по деньгам. Да вот тут недалеко, на острове есть чудесная и недорогая турбаза «Иволга». Я знакома с ее хозяйкой. Хочешь, устрою? У нее наверняка зарезервирован домик для своих. На три дня будет не так дорого.

– Саш, буду тебе очень обязана...

– Не вопрос, лапуля! Конечно, в том случае только, – игриво добавила Саша, – если ты меня приглашаешь!

– О чем речь!

Саша была особа легкомысленная, но слово свое держала. На следующий день позвонила:

– Вероник, слушай, дело сделано. Я говорила с Мариной Алексеевной, она сдает нам домик. И так дешево, ты не поверишь! Вечером в пятницу двадцать шестого въезжаешь, утром, в понедельник, – какое там будет число? – выезжаешь. Там сауна есть, лодки напрокат, водные велосипеды, теннисный корт, мангалы... Культурный отдых, одно слово!

– Ой, спасибо тебе... Только посоветуй – что туда брать-то? Я таких выездов никогда не устраивала.

– Ничего страшного! Я тебе помогу. Во-первых, обзвони всех, кого хотела позвать. Предупреди, что день рождения будет на пленэре. Расскажи, как туда добираться. Погоди, ты сама-то знаешь?

– Нет, конечно, ты ж мне вчера сама об этой «Иволге» рассказала!

– Ага, тогда слушай. Обойную фабрику знаешь? Напротив бассейна «Дружба»?

– Знаю.

– От фабрики вниз, там причал. Туда приходит катер с «Иволги». Два раза в день – в десять часов утра и в семь часов вечера. Вы поедете на семичасовом катере. Въедете, там вас встретят, путевки я тебе завтра завезу. А команду я соберу и привезу на следующий день. Вы с Архангелом там пока отдохнете от городской суеты, выспитесь, все приготовите. Я скажу, чтоб все привезли по бутылке, ну, закуски какой-нибудь. А ты возьми мясо на шашлыки, замаринуй его. Да не скупись, на природе знаешь как кушается?

– Куплю целую корову!

– Уж тогда свинью или барана, – захихикала Саша. – Шашлыки обычно из баранины или свинины... Или ты и этого не знаешь?

– Знаю-знаю. Спасибо, Сашуль!

– Нема за що.

Геллер в самом деле все отлично устроила. А Куприянов тоже кое-что устроил! Услышав о Вероникиных планах, скривился, словно уксуса глотнул.

– Ну-у, не знаю... А что мы там делать будем?

– Как – что? Купаться, загорать, шашлыки есть, вино пить...

– Желудочные удовольствия, одним словом.

– Почему же только желудочные? А река? А закат над рекой? Да если даже и желудочные – что в этом плохого? Это же отдых, турбаза! Данечка, не дуйся. Значит, так: выезжаем в пятницу вечером.

– В пятницу не могу.

Вера растерялась:

– Не можешь? У тебя другие планы?

– Извини. Работа. Ресторан «Хуторок» заказал рекламный буклет.

– Ну ладно, хорошо. Значит, приедешь вместе с гостями, в субботу утром. Дань, ну ты что такой недовольный? Случилось что-то?

– Ничего.

Вот и поговорили. Ночью Веронике не спалось, она крутилась с боку на бок. Наконец Данька заворчал недовольно, Вера встала и ушла в кухню. Нужно бы выпить теплого молока с медом, но очень жарко. Остановимся на валерьяновых каплях. Отчего же Куприянов так оскорбился? Вот и опять запах тревоги...

Валерьянка не помогла. Вера не заснула до утра. Она и сама не понимала, отчего ее так расстроило поведение Дани. Бывает – не любят некоторые люди выездов «на пленэр». Оскорбляют их тонкий душевный мир «желудочные удовольствия». Но это же ее день рождения, ее праздник! Мог бы поделикатней как-то подойти!

Но утро вечера мудреней. За завтраком, когда Куприянов томно пил кофе – а кофе он пил со взбитыми датскими сливками из красивого баллончика, – а Вера с нескрываемым удовольствием ела бутерброд с брынзой, он, Даниил, все же спросил:

– А вот эта твоя гулянка... Турбаза и то-се... Мы туда что-то ведь повезем?

От радости, что прозвучало это «мы», Вероника поперхнулась брынзой и, продышавшись, начала восторженно описывать прелести грядущего пиршества:

– Я куплю мясо, замариную, поджарим шашлык. Возьмем огурчиков, помидоров, зелени. Брынзы вот. Конечно вино. Не знаю, что ребята привезут, но я хочу в немецкой кондитерской еще пирог ежевичный купить. Как ты думаешь, довезу я его в целости и сохранности? Мне очень хочется, чтобы был пирог. Знаешь, на мой день рождения всегда заказывали торт в булочной Стружкина, и свечи я задувала...

– Подожди, милая. Я задал конкретный вопрос, а ты уж до раннего детства дошла. Покупаем мясо, вино, овощи на салат. Пирог этот твой... Тебе деньги нужны?

Эту фразу Вероника слышала от него в первый раз. Даже замешкалась немного.

– Ну-у-у...

Продлить свое «у-у-у» она не успела. Куприянов встал, направился в прихожую и быстро вернулся с конвертом в руках.

– Это тебе на это самое, на проведение праздника твоего. С днем рождения, в общем.

Во как! Это, оказывается, подарок на день рождения! Разочарование было таким болезненным и острым, что Вероника, тоже, кажется, в первый раз, не сумела его скрыть.

– Не понял. Ты что, не рада?

К чему, к чему, а к настроению окружающих Даниил всегда был особенно чувствителен.

– Конечно рада! Спасибо, Дань.

Ника инстинктивно поняла, что стоит пустить в ход древнее как мир оружие – женское кокетство.

– А разве мне не подарят какой-нибудь мааленький сюрприз?

– Посмотрим, – подмигнул Куприянов, наклонился и крепко поцеловал Веронику в губы.

Но в сладости этого поцелуя на самом дне таилась горечь сомнения. Странно это все же... Впрочем, не стоит забивать себе голову.

* * *

Путь на турбазу дался Веронике нелегко. Даниил, как и предупреждал, ушел с утра и даже не позвонил. А ей пришлось тащить на пристань огромный рюкзак – овощи-фрукты-вино, кое-какие вещички – одежду, косметику. Все же она должна выглядеть хорошо, это ее праздник! В правой руке – тяжеленный бидон с маринованным мясом, в левой – ежевичный пирог из немецкой кондитерской. Вечерняя прохлада забыла опуститься на город, раскалившийся за день асфальт дышал зноем, пот заливал глаза, а вытереть не было возможности. Кошмар, одним словом. Но уже на подходе к пристани почувствовалось иное дыхание – вода, не признающая городской усталости, не следующая торопливому городскому ритму, дышала свежестью, а катер пришел такой веселый, такой замечательный, что на душе сразу стало легче.

Катер был как в мультфильме про Чунга-Чангу из далекого советского детства. Сам синий, а тент над палубой натянут ярко-желтый. Деревянные скамьи нагреты яростным солнцем. И мужики на катере приплыли веселые – громадные, загорелые. Быстро и аккуратно погрузили Вероникин скарб, пошутили с ней мимоходом, а потом взвилась водяная пыль – поехали!

Издалека турбаза «Иволга» выглядела очень красивой – изумрудные лужайки, аккуратные домики, какие-то огромные деревья. А вблизи оказалась еще лучше! Веселая, должно быть, это птица – иволга. Живет себе в зеленой листве, с ветки на ветку перепархивает. «А я ведь никогда не видела ее, иволгу, – вдруг подумала Вероника и, прикрывая ладонью глаза, высоко задрала голову, наивно пытаясь отыскать в небе диковинных золотых птиц. – Как созвучны, оказывается, Волга и иволга! И небо здесь совсем другое...»

Но и над водой, и в синей бесконечной вышине Вероника обнаружила лишь множество чаек да ласточек. Особенно запомнились ей большие морские чайки на фоне громадных, подсвеченных нехотя клонящимся солнцем кучевых облаков, стоящих, словно снежные горы, на западе. И еще – трясогузки. Они так весело прыгали по песчаному пляжу, и, когда катер, легонько покачиваясь, пристал к ладно сбитым сходням, одна из них, самая любопытная, не улетела, как остальные ее подруги, а ловко запрыгнула на старый черный бакен, устало доживавший свой долгий век на берегу, и принялась зорко наблюдать за приплывшими. Вдруг в дубовых кронах словно бы кошка замяукала, еще одна, еще. «Да это же и есть иволга! – перехватив свой собственный изумленный взгляд, мысленно воскликнула Вера. – Вон, вон! Мелькает, золотая! А песня ее то на кошачье мяуканье похожа, то на болтовню птичью. Об этом и у Бунина есть. «Беспечно иволги болтают». Точно сказано!» И действительно, в темных арках ажурной дубовой листвы время от времени появлялись на мгновение и исчезали огненные крылатые всполохи. Замечательная все-таки это птица – иволга.

Хозяйка «Иволги», Марина Алексеевна, оказалась высокой статной женщиной, как говорится, со следами былой красоты. Следы были заметные. Да и вообще, ей бы Хозяйкой Медной горы быть, а не хозяйкой турбазы, пусть и очень славной!

– Вы Солодкова? Рада встрече. Как у вас много вещей. Вас проводит служащий. Третий домик, вот ключи. Гости приедут завтра или послезавтра? Очень хорошо. Располагайтесь, отдыхайте.

Третий домик – самый лучший. Просторная столовая, на окнах тюлевые занавески, на столе – самовар. Две маленькие спаленки, и наверху еще – мансарда под двускатной крышей, балкончик с резными перилами. Вера рассовала продукты по местам, заперлась на крючок и упала на бархатный диванчик в столовой. Упоительно шумели дубы за стеной, так близко, весело болтали в кронах общительные иволги, где-то совсем рядышком плескалась вода... Вероника закрыла глаза.

И открыла их уже в темноте. Да что ж такое делается с ее сном! На остров опустилась летняя ночь, теплая, звездная. Нет, в такую ночь нельзя спать! Нужно немедленно идти купаться! Вера натянула купальник и опрометью бросилась на берег.

Больше всего на свете она любила воду. Вода успокаивала ее, завораживала, лечила. Она всегда неосознанно тянулась к воде, но, живя в волжском городе, реже, чем хотелось бы, отдыхала у реки или озера – так уж выходило. В детстве она даже завидовала известным героям Марка Твена, плывущим на вольном плоту вниз по течению. Хорошо бы вот так же поплыть однажды, и чтобы лунная дорожка вела, и волна искрилась, и не знать, куда и зачем плывешь! Ей всегда нравилось опускать ладони в прозрачную воду, особенно в текущую, живую, и чувствовать, как обтекают их прохладные водные струи, как закручиваются вокруг пальцев чуть бурлящие завитки... Однажды мама взяла ее, пятилетнюю, по набережной прогуляться, а Вера так потрясена была стремительным майским водопольем, могучим течением, уносящим целые тростниковые острова, увенчанные чайкой или вороной, восседающими на них по меньшей мере с капитанской гордостью, что долго не желала возвращаться домой. С некоторых пор только у воды она и чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Но, несмотря на эти идиллические отношения с древней стихией, плавать Вероника почти не умела. Болталась кое-как у бережочка, беспорядочно плеща руками и ногами. Жаль, не выучилась вовремя. Мама плавала, как дельфин, и Вика тоже... А Вере всегда больше нравилось лежать на мелководье, чувствовать, как волны перекатываются через нее, ласково касаются лица. Неслышным шепотом, плавно текущими мыслями говорила она тогда с водой, и вода отвечала на ее вопросы и рассказывала свои странные сказки.

В эту лунную безветренную ночь Вероника забыла, что не умеет плавать. Говорят, такое бывает. Некоторые люди забывают, что не умеют летать... Она вбежала в воду, бросилась в нее с головой и поплыла – от берега. Черный монолит упруго перекатывающейся во сне реки пролегал теперь на уровне ее не успевших еще испугаться, особенной, неподвластной ничему и никому красотой вдруг проблеснувших глаз. Она, сжимая ладони, старалась подгребать под себя воду, чтобы плыть, но чудилось ей, что там, под водой, находит она своими руками другие руки – и они, сильные, нежные, родные, начинают обнимать ее всю, как никто никогда еще не обнимал. От восторга у нее даже дыхание перехватило. Вперед, вперед! Ее ведь теперь поддерживают родные надежные руки, она может свободно опереться на них, они придут на помощь, если понадобится, они отныне всегда будут с ней! И если бы в этот момент посторонний взгляд выхватил из июньской светлой ночи Веронику, то какой бы жалкой и одновременно отчаянной предстала бы перед ним она, неуклюже плывущая зачем-то от берега, в полном одиночестве, окруженная темными потоками. А впереди – бескрайнее и бездонное пространство. Только тело сквозь воду почему-то светится!

Пляж на «Иволге» был очень хороший. Ровное песчаное дно далеко уходило подводной косой. Но узкая коса справа и слева резко обрывалась в глубину, как это часто бывает на опасно обманчивых волжских отмелях. Вправо и повернула ослепленная ночным лунным счастьем и свободой Вера.

– Вот так выглядит Холодный берег. Но только нет на нем огней, нет надежды и утешения. Только тени заблудившихся, бесприютных душ...

Она почувствовала под ногами прохладу и вдруг отрезвела. Огоньки берега виднелись недалеко, метрах в десяти. Но под ногами не было дна, и, осознав это, Вера испугалась. Черная паника схватила за горло, лишила возможности дышать, лишила сил бороться за жизнь. Последним усилием она забила руками, погрузилась с головой, глотнула порядочную порцию теплой воды и, наконец, закричала. Громко.

Время стало густым, оно тянулось, как медовая капля сосновой смолы. Вероника не знала, сколько пробарахталась вот так, то окунаясь, то поднимаясь на поверхность, крича или только пытаясь крикнуть, когда ее вдруг схватили сильные руки и стали толкать к берегу, не давая погружаться с головой.

– Барышня, нельзя же так! – приговаривал неведомый спаситель. – Что ж вы, в самом деле, не зная броду, суетесь в воду. Пьяная, что ли?

– Н-нет, – пробормотала Вера, уже лежа на песке. – Спасибо. Вы меня спасли.

– Пожалуйста! А я иду по бережку, слышу – бултыхается кто-то и пищит. Думаю, щенка, что ли, утопили! Ты где живешь? Идти-то можешь?

– Могу, – заявила Вера, поднимаясь на ноги.

Она внезапно вспомнила, что совсем одна в своем третьем домике. А этот человек – кто он? Вон какой огромный! Лица в темноте не видно. Так, поблагодарила, теперь пора сматываться.

– Спасибо вам большое. Я пойду. Мне надо лечь.

– Пожалуйста большое! Воспитанная какая. Ну, иди. А то заходи в гости – я тут в шестом домике.

– Обязательно зайду, – пообещала Вера, пятясь в темноту.

До домика добралась без приключений, согрела себе чаю, достала пряники, села у окна. Надо же – чуть не утонула накануне своего дня рождения. Собственно, почему «накануне»? В самый день рождения! Уже далеко за полночь.

Она проснулась рано. Выспалась вчера, да и жаль было тратить драгоценное время. Так, нужно быстренько искупаться и готовиться к приезду гостей. Барахтаясь в теплой воде, Вера вспомнила о вчерашнем романтическом спасении на пляже и захихикала. Надо же, тут совсем мелко, выходит, она боролась за свою жизнь над бездной в метр глубиной! Но все ж по-свински она сбежала вчера вечером. Испугалась неизвестно чего. Бандита маньяка, насильника? Глупо и пошло. Нужно пойти и еще раз поблагодарить ночного спасителя. Вот – отнести ему в подарок бутылку вина!

Вероника много вина купила. Три литра в красивой коробке – и виноградные гроздья на ней, и крепкотелые крестьянки в красных передниках, и горы вдалеке. Но еще не пожалела, прихватила с собой бутылку из бара. Вино принесла мама, давно. Швейцарское. Наверное, хорошее. Вера хотела выпить эту бутылку с Даниилом, ночью. Минувшей ночью. Но он не поехал, вот и пусть остается без нектара и амброзии!

Наскоро причесалась перед зеркалом. Как действует свежий воздух, отдых, купание! Щеки порозовели, глаза блестят, даже непослушные кудряшки легли мягкими локонами. И платье у нее необыкновенное, купленное в Египте, – переплетаются красно-желтые сочные полосы. Во всеоружии Вера отправилась к шестому домику.

Дом нашла без труда. Меньше, чем у Вероники, но тоже красивый. Дверь была заперта, на стук никто не отозвался. Вероника потопталась на крылечке – уходить и прийти попозже? Или подождать? Или оставить бутылку прямо на крыльце?

Ее размышления прервали шаги – кто-то весело топал по мостику через маленький ручей. Обернувшись, Вера увидела, что к ней направляется молодой мужчина.

– Доброе утро. Вы ко мне? – поинтересовался он, поравнявшись с Верой.

– Не знаю. Вы в шестом домике живете?

Вчера было темно, ее знакомство со спасителем нельзя назвать длительным, и она не могла бы поручиться, что это именно он вытащил ее из воды и так смешно сказал «пожалуйста большое». Тот вроде был моложе, и ростом выше, и не такой... увалень.

– В шестом. А вы что же – утопленница?

Вероника хмыкнула:

– Почти. А...

Мужчина перебил ее:

– Да нет, это не я. То есть это не я вытащил вас из воды. Из воды вас вытащил мой... мой приятель. Его сейчас нет, он уехал в город.

– Да? Жаль. А я пришла поблагодарить его...

– Вчера не поблагодарили?

Вера растерялась, но тут же поняла, что в вопросе не было подвоха. Каким бы он ни был, приятель ее спасителя, но глаза у него добрые и улыбка приятная.

– Я принесла скромный подарок. В знак благодарности. Вот!

И протянула бутылку.

Он принял сосуд на руки, как принимают ребенка.

– О-о, – заметил он, рассматривая этикетку. – Такой подарок дорогого стоит. «Кастелло ди Моркоте» девяносто шестого года. Откуда?

– Застоялось в баре, – улыбнулась Вера. – Передайте своему другу, ладно? Выпьете вместе.

Ох, сомневалась она в наличии какого-то «приятеля»! Похоже, именно этот человек, похожий на Клуни из сериала «Скорая помощь», бранил ее на ночном пляже!

– Мне, право, неловко...

– Почему? Выпейте за меня. У меня сегодня день рождения!

Он присвистнул совсем по-мальчишески:

– Вот как? Подождите, а что ж мы разговариваем на пороге? Прошу вас, зайдите. Давайте выпьем чего-нибудь. Чаю, например. Или шампанского.

– Это с утра?

– В день рождения можно, – заверил ее незнакомец.

Она и сама не знала, почему вошла в дом. Было в этом человеке что-то... располагающее. Ему хотелось доверять. Хотелось улыбнуться ему и сказать что-то приятное, все равно что, да хоть про погоду. Он был совсем не красавец, куда ему до Архангела-Куприянова! Большой и тяжеловатый, пожалуй. И нос у него такой курносый, а волосы на лбу уже основательно поредели... И все равно похож на Клуни, все равно от него веет надежностью, спокойствием, и у него такая чудесная белозубая улыбка. Такой вытащит из воды, из огня, накормит, согреет, успокоит, таких людей очень мало, и их узнаешь с первого взгляда. По глазам.

И Вера приняла приглашение зайти.

Гостиная была такая же, как у нее в домике, только чуть более обжитая и чуть более богатая, что ли. На столе постелена свежая ярко-оранжевая скатерть, в стеклянной вазочке – букетик полевых цветов. И запах другой – не сыростью и древесиной пахнет, а тонким парфюмом.

– Что это?

– Где?

– Извините. Я хотела спросить – чем пахнет?

– А-а. Да вот освежитель воздуха.

– А зачем?

– Не знаю. И правда, зачем? Глупость какая-то. Привычка.

Освежитель, стоявший на полочке у входа, был какой-то невиданный – в прозрачной бутылочке, а на ней призрачные морозные узоры. Таких Вероника не видела.

Вера спохватилась, что ведет себя как-то странно. Пришла в гости и критикует привычки хозяина. Но тот, казалось, даже не заметил такого вопиющего нарушения светского этикета. Он уже открыл бутылку шампанского, протягивал Вере бокал. И бокалы у него откуда-то были самые настоящие – тонкие, на высокой ножке! Стекло запотело, внутри бегали жемчужные пузырьки, и Веронике вдруг стало очень весело – словно пузырьки бегали у нее внутри.

– Ну же, прошу вас. Давайте выпьем за ваш день рождения.

Вера приняла бокал.

– Постойте!

– Ой! Что такое! Чуть не облилась.

– Я же забыл, что не знаю вашего имени. И сам не представился. Вот олух. Я Алексей.

– Вера.

– Вера. Удивительное имя. С днем рождения, Верочка!

– Спасибо...

Шампанское было вкусным, прохладным и нежным. От него или еще от чего-то сладко защекотало в груди.

– Шоколада нет. Есть вот фрукты. Хотите яблоко?

Яблоки были огромные, изумрудно-зеленые. И персики лежали на большом блюде, и виноград, и мохнатенькие киви, и маракуйя, и звездное яблоко карамбола, и манго. Надо же, какое изобилие! И еще необычайные плоды, довольно большие, в бугристой зеленой кожуре.

– А это что?

– Это черимойя. Судя по этикетке, приехала из Колумбии. Не пробовали никогда? Неужели? Так пробуйте! Если в свой день рождения попробовать новую, незнакомую еду – то начнется новая жизнь! Слышали о такой примете?

– Нет. Но тебе почему-то верю.

– Можно на «ты»?

– Конечно!

– Тогда еще шампанского! На «ты», да? И режем черимойю! Надеюсь, она не напичкана кокаином. Кто его знает, чего ждать от колумбийских наркобаронов...

Бугристый фрукт черимойя оказался очень вкусным, похожим на смесь всех тропических фруктов плюс сливки.

– Семена не ешь, они ядовитые, – предупредил Алексей.

Вера испуганно выплюнула семечко.

– Предупреждать надо!

– Я и предупредил. Правда вовремя?

Вероника согласилась выпить на брудершафт.

Она была потрясена и немного напугана происходящим. Почему она так легкомысленно себя ведет? Почему заговорила с этим незнакомым человеком, вошла в его домик, пьет шампанское – с утра! – и чувствует себя так необыкновенно легко, так просто! То ли на свежем воздухе такая эйфория ее обуяла, то ли шампанское уже оказывает действие... А может, так и полагается в день рождения? Незнакомый плод, нежная легкость, щекотные пузырьки в груди...

Алексей осторожно утвердил бокал на столе и наклонился к ней. Какое занятное создание! Ему, человеку замкнутому, малоразговорчивому интроверту, было удивительно легко и просто с этой девушкой-ребенком. Широко раскрыла глаза, окаймленные густыми, короткими, загнутыми ресницами, а губы, наоборот, плотно сжала. Он взял ее за руку – и ощутил бешеное биение ее пульса. А губы пахли тропическими фруктами, шампанским, и водной свежестью, и горьковатой мятой...

Вероника вздрогнула и тихонько застонала. Он сильно сжал ее запястье, но не это заставило ее застонать. Совершенно новые ощущения от поцелуя мужских губ – словно огонь вливается в нее, и голова кружится, и руки тянутся к нему, и все тело ждет объятия... Что же она делает? Скоро придет катер, скоро приедет Данька, а она... Целуется тут с человеком, которого знает от силы десять минут, и испытывает от этого радость, и хотела бы целоваться еще и еще! Бездна падения.

Оказалось, что они довольно давно стоят вот так, прижавшись губами к губам, крепко обнявшись – как родные и близкие люди, встретившиеся после долгой разлуки. Вера осторожно высвободилась. Последняя мысль отрезвила ее. Господи, как бы уйти попроще? Но в голову ничего не приходило. Алексей смотрел на нее непроглядно черными глазами, зрачки расширились, лицо напряженное. Ей стало страшно.

– Ну, спасибо вам...

– Мы перешли на «ты», Вера. Извини. Я увлекся. Ты удивительная девушка.

– Мне пора. Сейчас должны приехать гости.

– Да, конечно. Но ты же зайдешь еще?

– Наверное... Спасибо. До свидания.

Она пулей вылетела за дверь и быстро пошла по песчаной тропинке к пристани. Вот-вот уже придет катер, привезет гостей. Нужно успеть скрыться за дубами и вытереть губы. Хорошо бы умыть пылающее лицо. Она не сомневалась в том, что как только Куприянов увидит ее – сразу же поймет... Поймет – она изменила ему, она целовалась с посторонним человеком, с большим черноглазым мужчиной, чьи поцелуи были так не похожи на напористые до скрипа зубов, но странно стерильные поцелуи самого Даниила, от которых ей никогда не было ни жарко ни холодно! Вот оно, яркое применение пословицы! А от этого брудершафта ее до сих пор бросает то в жар, то в холод! Вот до чего дошла!

Алексей смотрел ей вслед, отогнув край дурацкой ситцевой занавесочки... Смешная девчонка. Несуразная, красивая и движется так легко. Какая нелепая грация, какие порхающие движения! Зачем он предложил ей брудершафт? Слово-то какое отвратительное, пошлое, из арсенала подвыпившего бабника. И как хорошо, что он ей предложил вот это самое слово!

Да, вино. Швейцарское вино, именно такое любил его отец. «Кастелло ди Моркоте», элитное вино от известного винодела Тамборини. Привкус кислой вишни, танинная элегантность, специи и кожа в послевкусии. Виноград растет на отвесных склонах близ озера Лугано, в красной тамошней почве – высокое содержание порфира, оттого букет вина так сложен и богат, оттого чудится в нем прохлада подземных недр. Откуда это вино здесь, в средней полосе России? Виноделие в Швейцарии никогда не было промышленным. Кто-то привез, подарил. А Вера теперь презентовала своему спасителю.

Зачем он соврал, сказал, что ее, утопающую, вытащил из реки какой-то неведомый «приятель»? Из скромности? Просто не хотел выслушивать благодарности? Он отлично плавал, но вчера, признаться, немного перетрусил, когда услышал – кто-то барахтается и зовет на помощь в черной, непроглядной воде. Испугался, что утопающий утащит и его с собой, испугался, что не сможет отыскать человека в темноте и примет на себя ответственность за его гибель. Мелькнула даже мысль – уйти, позвать спасателей... Но взял в себя в руки и с незначительной совсем глубины вытащил вот этакое сокровище. От испуга, кажется, даже нахамил ей на берегу, сыграл роль рубахи-парня – и свалил на какого-то «приятеля». Если б знать, что с ней будешь целоваться...

А как она целуется, как дрожит... Мотылек в кулаке. Жалко, и выпустить не хочется. Впрочем... Все напрасно. Ведь они больше не увидятся. Никогда.

ГЛАВА 8

Катер только что подошел. На понтонном мосту стояла веселая троица – Катя, Митька, Саша. А Даниила не было. И ребята выглядели смущенными. Вероника напряглась.

– А Архангел что, не прилетел? – спросила она делано веселым голосом.

– Нет, представь себе! Мы его ждали-ждали, катер задержали, звонили и вам домой, и ему на мобильный. Домашний не отвечает, мобильный отключен. Наверное, задержался или проспал. Ну он дорогу знает, вечером подъедет. Верунь, да ты не огорчайся! Ой, что это я! С днем рождения! – затараторила Саша.

– С днем рождения! – затянули и Митька с Катей.

– Ну, подарки мы тебе на месте вручим. Пошли?

– Пошли...

Куприянов не приехал и к вечеру. Вера расстроилась, но старалась не показывать вида. «Бог не Прошка, видит немножко», – сказала сама себе. Вот оно, возмездие за ее легкомысленное поведение, за измену.

Купались, катались на лодке, жарили шашлыки и пили прохладное красное вино. Внезапно опустился вечер, на ежевичном пироге зажгли свечки, привезенные Митькой.

– Тост! Кто скажет тост за именинницу?

Вере стало вдруг очень грустно. Будь у нее все как у людей, заглавный именинный тост поднял бы Данька. А он не приехал...

– Не надо, Верунь, – словно услышав ее мысли, шепнула Саша. – Наверняка какая-то накладка вышла. Ты не переживай. У тебя сегодня день рождения.

«У меня сегодня день рождения. День рождения», – стучало в висках. Господи, как все неудачно, как тоскливо и странно! Как жаль, что все оказалось напрасным. Не для нее этот чудесный остров, где живут веселые птицы иволги, не для нее шелестят по песочку волны и шумит листва, не для нее мерцают зеленые летние звезды. Спутник, замеченный Верой, обреченно пересекал звездное небо в кромешном одиночестве. Нет кого-то главного рядом с ней. Самые родные, самые близкие люди оставили ее.

Внезапно запиликал телефон.

– Вера, это я. – Голос Даниила в трубке.

– Дань, ты? Дань, что случилось?

– Ничего страшного, не переживай. Извини, так получилось. Тут мне позвонили, сказали – с отцом плохо.

– Он в больнице, да?

– В больнице.

– Инфаркт?

– Сердечный приступ. Извини, я не смогу приехать. Пока побуду у родителей. Может быть, позже подъеду к тебе. Ты оставайся на турбазе, как планировала, а я подтянусь к тебе, если все будет хорошо, ладно?

– Дань, ты держись. Не волнуйся за меня. И приезжай... Если сможешь!

После звонка отлегло от сердца. Вероника ушла от хмельной компании, распевающей под Митькину гитару песню про розы, что пахли почему-то полынью, про чужую жизнь и чужую любовь. Ушла на берег, куда набегали подгоняемые теплым ночным ветерком волны. Купаться все же не решилась. Довольно того, что вчера едва не утонула, а уж теперь, когда в голове шумит красное вино, и вовсе глупо. Она просто легла на мелководье – так, чтобы волна мягко обнимала тело, прокатывалась от кончиков пальцев до шеи...

Ей легко удалось войти в то состояние, когда все существо как бы растворяется в первородной стихии, словно возвращается в нее каждой клеточкой, и уже не важно, слезы на лице или вода, воздухом дышать или влагой.

– Что мне делать? – спросила она и стала ждать ответа. Ответ должен был прийти – как тихая, полусонная мысль. Она умела и любила делать это. Разговаривать с водой.

– Сейчас – ничего.

– Но мне тяжело. Мне тяжело и непонятно...

– Будет хуже. Будет еще хуже. А потом будет хорошо. Ничего не предпринимай. Просто жди.

– Ждать, когда станет хуже? Ужасно. И я чуть не утонула сегодня... Зачем ты?

– Ты не поймешь. Это был шанс...

– Шанс? Чтобы я познакомилась и целовалась неизвестно с кем?

– Сейчас ты не поймешь. Это жизнь, девочка моя. Это просто жизнь, и ее нужно жить.

– Но ты позаботишься обо мне?

– Ты знаешь. Я забочусь о тебе всегда, с самого твоего рождения.

– Знаешь, мама сказала мне перед смертью...

– Знаю. Она сказала – вода.

– Почему?

– Ей открылось что-то. Понимаешь, я всегда рядом. С тобой, в тебе, вокруг. Даже когда ты меня не видишь. Вернее, ты никогда меня не видела...

– Я перестаю тебя понимать.

– И это не важно.

– Еще один вопрос...

– Вероника, ты где?

– Я здесь, Саш.

Господи, руки и ноги как ватные, не подняться! Наконец удалось отползти на песочек и сесть.

– Ты куда ушла? Я ищу тебя, ищу... Митька с Катей уединились в спальне, представляешь? Мне скучно стало...

– Со мной тебе вряд ли будет веселее, – вздохнула Вероника.

– Да ты что? Вер, он же позвонил, предупредил. Форс-мажор, такое бывает. Зато ты тут отдохнешь. Ты, надеюсь, не собираешься домой раньше времени?

– Не знаю пока. Хотелось бы еще тут побыть.

– Вот и оставайся! – заверила ее Саша. А перед мысленным взглядом Вероники появился и улыбнулся тот, нечаянный знакомый. Алексей, да. Высокий, сильный, черноглазый. «Скорая помощь», пришедшая к ней так нежданно... Может быть, она увидит его? Завтра утром, послезавтра... Так много еще времени!

– Вер, ты что, заснула?

– Извини. Ты что-то говорила.

– Ну да! Просьба у меня к тебе есть.

– Давай, излагай.

– Я тут с мальчиком познакомилась... Хороший такой мальчик. Только проблема в одном – у него комната в общаге на четверых, а у меня, сама знаешь, тоже никаких условий для личной жизни... Как-то так получилось, что встречаться нам негде. Веруш, я завтра утром уезжаю, может, дашь мне ключ? Раз уж ты все равно тут остаешься, а Куприянов у родителей? Все будет в порядке, ты не думай!

– Хорошо, Саш, дам. А что ж ты его сюда не привезла? Мальчика своего?

– У всех бедных студентов сейчас сессия идет. А он в медицинском институте учится, у них там строго...

– Ясно...

– Спасибо.

Помолчали.

– Саш, а почему у тебя нет условий для личной жизни?

– Да потому... Знаешь, неохота сейчас все неприятности вспоминать. Тебе хорошо, ты одна в такой квартире!

– Да уж, хорошо...

– Ой, прости, я не то хотела сказать. Потом, у тебя теперь ведь есть Даниил...

Вот в этом Вера как раз оч-чень сомневалась. Да и в голосе Саши прозвучало что-то такое тонкое, едва наметанное... Не ехидство ли? Может, Куприянов у Вероники не «есть», а уже «был»? И кое-кто об этом уже знает? Может, и считали Веру наивной и доверчивой албанской девушкой, но все же в звонке Архангела и в Сашином тоне ее что-то встревожило!

ГЛАВА 9

В одном Даниил не обманул. У него действительно была работа. Спасибо Саше Геллер, она подкинула халтурку. Ресторан «Хуторок» в самом деле заказал фотографии для рекламного буклета. Но эта халтурка подвернулась еще неделю назад. Там, в ресторане, Архангел и познакомился с управляющей Настенькой. Она и позвонила ему накануне, сообщила, что хочет сделать фотосессию. С озвученной суммой согласилась сразу, хотя Куприянов заломил приличную цену, ожидая, что клиентка начнет торговаться. В честь этого он и отвалил Вере денег, обрадовался нечаянному заработку. В конце концов, Архангел сознавал, что принимает минимальное участие в ведении домашнего хозяйства. Пусть тратит деньги на свой день рождения, а в качестве сюрприза он по дороге купит ей какую-нибудь безделушку. Плюшевого зверя или серебряную побрякушку...

Но вышло иначе. Все началось с того, что девица оказалась в самом деле достойна фотосессии. Она вошла в студию – и студия сразу показалась очень тесной и грязной. Высокая брюнетка, худая, грациозная, эффектная. Очень белая кожа, точеный профиль, чувственный ярко-алый рот. Глаза только маловаты и посажены глубоко, но накрашены умело, так что этот недостаток почти незаметен. И в ней есть огонек, есть индивидуальность, чувствуется характер. А Куприянову нравились женщины с характером вроде Саши. Вероника славная девочка, но такая пресная, такая правильная. Скучновато с ней.

Настя, очевидно, привыкла командовать. В ее голосе проскальзывали повелительные интонации, она слишком громко смеялась, слишком рискованно шутила. В разговор вступила охотно и даже кое-что о себе рассказала – но с усмешкой, с тайной, все под вуалью. Все же Архангел понял, что она уже раз «сходила» замуж, что теперь живет одна. Понял он и по ее насмешливо-заинтересованным взглядам, что эта от дальнейшего знакомства, пожалуй, не откажется. Быстро достал свою заначку – бутылку хорошего коньяка. Сам он пить не умел и не любил, держал коньяк для гостей.

– За знакомство?

– Не откажусь. У меня есть яблоко. Там, в сумке.

У нее была не сумка, а портфель. Огромный белый лайковый портфель, по виду очень дорогой. Но содержимое его не отличалось от содержимого обычной дамской сумки и характеризовалось коротким словом «бардак». Наскучив искать яблоко, Настя просто схватила портфель, перевернула его вверх дном и вытрясла кучу хлама. Косметика, смятые салфетки, сигареты, зубная щетка, противозачаточные таблетки, книжка в мягкой обложке – Сорокина читает, надо же! – книжка записная, комок красных кружевных трусиков... Дама что, собралась не ночевать дома? Или не ночевала прошлую ночь? Или всегда так вооружена?

– Вот и яблоко! – нимало не смутившись, сообщила Настя и принялась запихивать весь шурум-бурум обратно в портфель, отложив в сторону изумрудно-зеленый плод, какие обычно привозят из плодовых рощ Испании. Вот где он находится, Эдем!

Все же Куприянов нашел в себе силы позвонить Веронике. Знал – надо. Но как же не хотелось! Врать, оправдываться, объяснять... Придумывать правдоподобную версию – надо же обеспечить себе пути отступления. С Анастасией еще неизвестно как сложится, а возвращаться в родительский дом ему вовсе не светило. С Верой жить удобнее. Она нетребовательная, тихая, она «самостоятельная», то есть зарабатывает, она неплохо готовит, она ласковая и ненавязчивая... В общем, стоит успокоить бедняжку!

Из его студии они поехали в ресторан. Настя заявила, что ужасно хочет есть, просто умирает с голоду.

– Поехали в «Хуторок»! – скомандовала она.

Ее машина, красная «феррари», стояла у подъезда. Внутри хорошо пахло кожей и духами. Настя бестрепетно села за руль – это после бутылки коньяка на двоих! – но свое решение переменила.

– Едем ко мне! Еда у меня тоже есть, поснимаешь меня там в домашнем интерьере.

– Так я аппаратуру не взял!

– Не важно, – картинно подняла бровь Настя. И была права.

Эта тигрица в образе женщины устроила Архангелу настоящий секс-марафон. Такого он не ожидал, на первом свидании, и вообще как-то не был готов...

– Да-а, мальчик, рано ты сошел с трассы, – пропела Настя, раскидываясь на огромной кровати, застеленной темно-лиловыми простынями. Вот этот цвет, кстати, тоже здорово действовал Куприянову на нервы, попросту раздражал и не давал сосредоточиться! – Ах да, я ж тебя и не покормила! Бе-едненький, ну идем в кухню... После ужина не засыпать!

А утром она уехала на работу в ресторан. Веселая, свежая, живая, словно накануне ничего крепче простокваши не употребляла и сладко спала всю ночь. Даниила она оставила досыпать в своей постели.

– Зайка, ты никуда не торопишься? Вообще никуда не идешь? Оставайся, досыпай. Еда в холодильнике, выпивка в баре. До вечера!

Анастасия ушла и дверь за собой закрыла на ключ.

* * *

Чужая жизнь, ненадолго посетившая ее квартиру, сохранилась в запахах. Сашины крепкие духи мешались с легким дуновением непростого вина и сигаретным дымом. Вера не курила, Куприянов тоже берег здоровье. Со времен отъезда отца в квартире вообще никто не курил – кроме той же Саши, когда она приходила в гости. И остались еще следы уборки, сделанной посторонней рукой. Плетенная из соломы салфетка была постелена не поперек журнального столика, а вдоль, бокалы в горке стояли в непривычном порядке, столовые приборы лежали в сушке, а не торчали из круглого деревянного бочонка. В холодильнике обнаружилась незнакомая еда – несколько тигровых креветок в пластиковом контейнере, полупустая баночка красной икры, овощи и фрукты, которых Вера не покупала. Впрочем, нужно отдать Саше должное – убрано было аккуратно, она даже мусор вынесла. Все это Вероника рассмотрела уже в понедельник вечером. Как и было задумано, она осталась на турбазе до последнего момента – до утра понедельника. Чудом удалось не опоздать на работу, что имело существенное значение, поскольку Михеев последнее время начал проявлять к сотрудникам небывалую строгость.

Вот и в понедельник шеф до самого обеда нервно расхаживал по редакции, будто отыскивая виновных в том, что дела у журнала почему-то не заладились.

– Где это вы так загорели? – спросил он у Вероники ядовито. – Отдыхали? Если материалы не сданы – нужно выходить на работу, хоть выходной, хоть престольный праздник! – Переход Михеева на подчеркнутое «вы», как подсказывал опыт, не сулил ничего хорошего.

– Да я... У меня же... Рождения... Иволга... – Вероника не понимала, в чем ее упрекают, и привычно растерялась. К тому же у нее в ушах все еще шумел ласковый голос ночного прибоя, а тело еще чувствовало жар неожиданных объятий.

– А мне, думаете, птичку не жалко? Кто материалы вовремя сдавать научится, иволга?!

Вероника вспомнила о позабытой статье, хотела сказать что-то в свое оправдание, но только руки на стол опустила. Впрочем, «Станислав» вышел в мир пока только три раза, тут дело забуксовало, и конечно же никакая Вероникина статья не сделала бы, что называется, погоды. Глянец страниц четвертого, не изданного пока, номера неизбежно угасал вместе с прежним энтузиазмом шефа, которому его одноименное детище доставляло гораздо больше хлопот и финансовых проблем, нежели было запланировано вначале. Чувство здорового самоутверждения заставляло Михеева продолжать журнальную деятельность с особой даже пристрастностью, отчего и страдали последнее время рядовые сотрудники, но в редакции знающие люди уже с неделю поговаривали о скором сокращении штатов или вообще о грядущем безвременном конце печатной хозяйской игрушки. Ему что, он-то найдет себе новую...

– Все это ерунда, – махнула рукой Саша, забежавшая с ключами. – Просто он с похмелья и не в духе. Давай прошвырнемся по магазинам, а?

– У меня с деньгами не очень.

– Кто ж говорит о покупках? Знаешь, без денег по магазинам ходить еще интереснее. Пока смотришь, примеряешь вещи – они все твои!

А когда купишь – все, довольствуйся синицей в руках!

Вероника нехотя улыбнулась. Геллер умела быть необычайно милой и сегодня была в самом радужном расположении духа. Кроме того, Вере не терпелось выпытать у нее подробности давешнего свидания. Все же Саша была ее единственной, на этот момент, подругой, а Веронике, выросшей в обществе сестры, так не хватало порой девичьей болтовни, интимных секретов, которыми, краснея, делятся на ушко и упрашивают «никому, никогда!».

– Ну, идем?

– Пошли.

– Жаль, магазинов в Верхневолжске мало, – притворно-печально вздохнула Саша на улице. – Вот в Питере... – И замолчала, словно выдала какую-то тайну.

– Конечно, в Питере... А ты что – жила там?

– А? Да. Некоторое время. Грустная история. Не хочу про это говорить.

Вероника, умница, мигом сообразила – разбитная подруга жила там, очевидно, с возлюбленным, но не срослось у них. Но теперь-то все хорошо? Последние слова она произнесла вслух.

– Теперь да-а, – лукаво протянула Саша.

– Ну, как он?

– Кто?

– Да он!

– А-а. Потрясающий! И знаешь, я возлагаю на него большие надежды. Давай в «Манеж», ага?

Торговый комплекс «Манеж» был для провинции велик и богат. Три этажа, десятки отделов, лифт на бархатно-мягком ходу, дорогая кофейня. Вероника присмотрела себе кофточку – чудесную, летнюю, с раскидисто-полетными плиссированными рукавами, но и тут ее ожидало разочарование. Нет, цена оказалась вполне умеренной, даже на остатки своих средств Вера купила бы это бело-голубое чудо... Но пуговки подло отказались сходиться где-то в районе солнечного сплетения, и как Вероника ни ужимала животик – ничего не вышло.

– А побольше размера нет? – жалобно спросила она, высунувшись из-за лиловой кулисы, из беспощадного света примерочной.

– Сорок четвертый самый большой, – презрительно ответила продавщица сквозь жевательную резинку. Но вовремя спохватилась – теряем покупателя, да и от старшего менеджера можно взбучку получить! – и доставила Веронике еще одну кофточку, тоже голубую, но совсем не такую красивую и легкомысленную.

– Сорок четвертый самый большой, – сообщила Вера Саше. – А я, значит, больше самого большого. Кошмар какой.

– Да ты что, расстроилась? Брось. Приналегла на шашлык, вот и все. Растрясешь. Слушай, давай я эту кофточку примерю, а?

Разумеется, на Саше негодная тряпка сидела идеально – и на животе сходилась, и грудь аппетитно обнажала. Но благородная подруга ее не купила.

– У меня глаза зеленые, волосы рыжие, мне не идет, – мотивировала свой отказ продавщице.

– Де-евушка, к глазам только бабульки подбирают! – оскорбилась та.

– Да? Спасибо, внученька!

Издевательски захохотав, Саша повернулась к выходу, Вероника поплелась за ней. Везет же людям – и кофточка сходится, и в личной жизни порядок, и продавщицу на место поставить умеет!

В парфюмерном отделе долго нюхали духи – Саша была знатоком ароматов. Ах, какие же привлекательные все эти чудесные флакончики и какие дорогие. Геллер выбирала-выбирала и отправила продавщицу «на кассу» с новым ланкомовским ароматом – мускусно-едким, трагичным, огненным.

– Не тяжеловато для лета? – робко поинтересовалась Вероника.

– Много вы, сударыня, понимаете! В самый раз! – И Саша щедро оросила из пробника свои рыжие волосы.

Но все же и Веру ждала маленькая радость в этом парфюмерном раю. Саше у кассы вручили подарок – крошечный пробник в радужной обложке. Геллер открыла, понюхала и усмехнулась:

– Детский какой запах. На. Это тебе.

А Вере духи понравились. В них жил шепот нагретой солнцем зеленой травы, и морской соленый ветерок, и горечь апельсиновой корочки. Тихонько, словно стыдясь своей радости, надушила за ушами и замерла, вдыхая запах с ладони.

– Обязательно куплю себе такие, – решила она, но к прилавкам не повернула. Духи – не предмет первой необходимости, пока можно и так, с пробником. Но потом...

Замечтавшись, она шла рядом с Сашей и очнулась только в белоснежной прохладе – отдел свадебных платьев!

– А тут-то мы зачем? – шепотом спросила у подруги, сторонясь растопорщившегося, самодовольного кринолина.

– Как – зачем? Ты разве передумала выходить замуж? – громко сказала Саша. – Представляете, девушка, она передумала!

– В наше время передумывать не стоит, – наставительно произнесла «девушка» – на самом деле солидная дама с шиньоном и в шелковом платье, пропотевшем под мышками. – Берут – так иди. А платьице мы вам подберем – пирожное! И для подружки найдем. Вы ведь свидетельница?

– Да, да, – кивала Саша. – Вот, ходим, ищем, к вам зашли.

– У меня найдете! – заверила дама. – Польские, итальянские, на любой кошелек, на любой вкус! Глазки-то разбегаются? Ну-ка, давайте примерим...

Эти двое быстро взяли Веронику в оборот. Огорошенная странной фантазией Саши, оглушенная с одной стороны – запахом пота, с другой – не менее едким запахом духов, она моментально оказалась втиснутой в узкий корсет, а от талии топорщилась невиданной ширины юбка.

– Вроде по размеру, – выдохнула дама. – Ну-ка, давай в сторону, пусть невеста на себя полюбуется...

Продавщица и Саша отступились, как-то стушевались, и Вероника осталась наедине со своим зазеркальным двойником. Ворох белой материи, чуть тронутые загаром плечи, выступающие из кружев, руки кажутся несоразмерно тонкими из-за пышных, с бантами, рукавов фонариком, испуганное лицо... И словно бы кто-то показался рядом. Ах да – жених. На свадьбе нужен жених, куда ж без него? Высокий, Вероника ему едва по плечо. Лица не видно, но чувствуется – он улыбается и смотрит так нежно...

– Эй, подружка, смотри, невеста-то сомлела совсем! Ай ты, господи, девчонки-то какие хлипкие пошли! Дай-ка я расстегну, да не мешайся!

Общими усилиями Веронику извлекли из белого кокона, втолкнули в ее сарафанчик, усадили на стул. Продавщица набрала в рот минералки из бутылки, дунула-плюнула в лицо.

– Ну? Еще? А ты, подружка, маши вот тетрадочкой!

– Не надо, уже все нормально, – обрела голос Вероника. – Пойдем, Саш?

– Да вы возвращайтесь! У меня самые лучшие платья, на любой вкус, на любой... – провожал их голос продавщицы.

– Не сердись, лапуль, зря я это затеяла! – каялась Саша. – Ты что ж такая слабая, невеста без места? Пошли на воздух. А то, может, в кофейне посидим, выпьем холодненького?

– Не надо, Саш. Я домой.

По пути домой утомленная придирками начальника и трудными радостями шопинга Вероника вдруг задумалась: «Почему, если у меня в жизни хоть что-то начинает ладиться, хоть какой-то проблеск намечается, или мне просто хорошо, обязательно находится сила, стремящаяся во что бы то ни стало вернуть меня на грешную землю, ткнуть лицом в грязь, напомнить, что радость – не для меня. Почему, за что отняли маму, отлучили сестру, сделали чужим отца? Почему Данька такой – никакой? Почему шеф набросился с утра пораньше? И кофточка не по размеру оказалась, и чуть в обморок не упала! Почему?..»

Дома она, не разуваясь, первым делом подошла к полочке, где стояли бутылка-другая вина, еще с прежних пор стояли. Вероника редко навещала этот домашний мини-бар. Но сейчас вино, как средство от несправедливости мира, было бы весьма кстати. Вера протянула руку к изящному, тонированного стекла сосуду, предощутив терпкий, слегка маслянистый вкус и даже невольно сделав характерное глотательное движение, – она, кроме всего прочего, просто хотела пить, она вообще испытывала жажду, когда волновалась. Стоп. Это же та самая бутылка!

Вероника уронила на пол сумочку. На несколько секунд она почувствовала себя в разладе с действительностью. Она точно помнила, что именно это вино подарила позавчера Алексею. Неужели тут стояла еще одна точно такая же бутылка? Странно, что она ее не заметила. Интересно, Алексей уже успел попробовать вино, а если попробовал, то подумал ли о ней? И, сделав шаг от бара, наступила каблуком босоножки на оброненную сумочку. Тихий хруст – и тонкий запах нагретой солнцем травы пополз по комнате. Раздавила пробник радужных, летних духов!

– Вечно со мной что-то случается!

ГЛАВА 10

И если раньше поток жизни был похож на волны тихой речушки, стремящейся к бескрайнему синему морю, то теперь это был мутный водопад сточной канавы, безудержно несущий обломки, осколки разрушенного мира. Этот поток прибил Веронику к «точке» в дверях Сенного рынка, где она стояла в любой день, в любую погоду, смертельно уставала, получала смешные даже для провинции деньги, простужалась, болела и мучалась общим несовершенством мира. Кто ее заставлял? – спросите вы меня. Почему она, имея за плечами пусть малопригодное в наше время, но все же высшее филологическое образование, стояла на рынке, почему не нашла себе другой работы? Вера думала об этом. Даже покупала газеты «Работа» и «Карьера». Читала объявления: «В редакцию телеканала требуется журналист». «Издательство примет на работу корректора». Назначались собеседования, предлагалось отправить резюме факсом и электронной почтой, написать конкурсное задание. И сразу возникали вопросы: а если не справлюсь? Не пройду конкурс? Откуда у меня факс? А электронная почта? И как писать резюме? Разумеется, все эти вопросы могли быть решены, если бы не страх, противный, липкий страх, заполняющий беспомощную, растерянную, одинокую Вероникину душу. Она слишком рано осталась одна в этом мире, она потеряла мать, потеряла сестру и сама, сама отказалась от отца, и теперь боялась лишиться и самой жалкой участи рыночной торговки.

В августе прекратил свое существование журнал «Станислав», в сентябре Вера работала в магазине «Все для ванной», а с первых чисел октября – каждое утро вставала на голос китаянки, живущей в дрянном будильнике, и ехала на рынок, к «своему» лотку. Сквозняк, толчея, холод, раздраженные лица людей... Но этот день должен был стать для нее особенным – ведь во сне она видела реку и тихо скользящую по неподвижной глади лодочку, а в лодке – себя. И звезды светили с неба, а одна сорвалась и упала к ней в лодку. Дно лодки на секунду осветилось бледно-голубым сиянием, так что стали видны черные, прогнившие, залитые водой доски. И тут же все накрыл тяжелый, молочно-белый туман, только на берегу вспыхивал далекий костерок.

Этот день должен был стать особенным – ведь звезда упала к ней в лодочку! И на месте Вере не стоялось, и обедать не хотелось, и вообще – скоро весна! Вот уже почти январь, забытый месяц февраль пролетит незаметно, а там март, звенящая капель с крыш, обалдевшие от тепла голуби будут купаться в лужах, и Вера купит озерно-голубую кожаную курточку – к глазам. Нужно будет, кстати, скинуть килограммов пять, а старенькие весы последние два месяца удивленно кряхтят и машут стрелкой между цифрами 67 и 68, а это при Вероникином скромном росте выглядит настоящей катастрофой. Заодно и деньги на куртку сэкономятся... А вот про Новый год не надо думать, ей негде и не с кем его встречать. Не для кого наряжаться, незачем наряжать елку... Скорее всего, в новогоднюю ночь она откупорит бутылку вина (штопором пользоваться не умеет, так что просто расковыряет пробку ножом, а потом процедит вино через ситечко), красиво разложит на старинном блюде фрукты, посмотрит какой-нибудь концерт, а когда за окном захлопают фейерверки – ляжет спать. Не нужно ей этой чужой радости, ничего не нужно. Она будет ждать весны. Но сегодня должно, должно что-то хорошее случиться!

Устоять на месте было невозможно, и Вероника попросила соседку, характерную старушку Тамару Тимофеевну, десять минут последить за лотком, а сама направилась в рынок.

В центре рынка, в сердце рынка, был фонтан. Трогательный замысел романтика-архитектора, ухитрившегося в период торжествующего конструктивизма придумать и установить две бронзовые фигуры в духе Возрождения. Пышнотелые селянки, задумчивая с кувшином и веселая – с корзиной. Из задумчивого кувшина точилась в небольшой бассейн тонкая струйка воды. Под ней летом мыли руки и фрукты, зимой вода становилась безработной и свободной. Бортики бассейна занимали старушки, торгующие всякой мелочью – пакетами, синтетическими самовязаными мочалками диких расцветок, пушистыми варежками и носками. Вера иногда, когда становилось совсем невмоготу, подходила к фонтану, подставляла руки под серебристую струйку, наслаждалась острым, живым холодком, пронизывающим ладони, и неслышно шептала – просьбы, упреки, жалобы.

Но сегодня и вода текла поживее, и Вероника не тосковала.

– Я часто вспоминаю о нем. Не о Куприянове, нет. Я испорченная? Просто он сильно обидел меня, и эта обида перечеркнула все хорошее, что когда-то проскользнуло между нами. Я думаю о том человеке, с которым так нечаянно свела меня судьба на «Иволге» – и так нелепо разлучила. На следующий день после встречи я несколько раз проходила мимо его домика, но на двери висел огромный замок, а потом въехало шумное семейство с двумя рыжими сеттерами...

– Я видела. Я отражала его. Он уехал утром того дня. Рано, рано утром. И он приходил, чтобы посмотреть на твой дом. Но ты спала.

– Правда? Я не знала. А когда уезжала – странно и таинственно на меня посмотрела красивая хозяйка «Иволги», и я подумала – вдруг он что-то мне оставил? Но спросить не решилась...

– Напрасно. Он действительно оставил той женщине записку для тебя. Но просил отдать ее только в том случае, если ты спросишь о нем. Ты не спросила...

– Я не спросила. А теперь не знаю, увижу ли его еще когда-нибудь.

– Тебе бы этого хотелось?

– Очень!

– Тогда просто оглянись.

И Вера оглянулась. Медленно, как во сне, медленно, как под водой, и так же не стало ни выдоха, ни вдоха, ни капли воздуха не осталось в тягучем пространстве вокруг нее, и все вокруг залилось медово-янтарным светом... В редкой толпе шел прямо на нее, в черном пальто, с нелепым красно-клетчатым шарфом на шее – Алексей.

Проклятая робость, стыд за свой внешний вид, за старые сапоги, за жуткий сине-зеленый пуховик, за «модную» шапку-ушанку, съехавшую на затылок, помешали бы ей окликнуть его. Если бы он ее не узнал. Испуганного ребенка в каменноликой толпе, плохо одетого, потерянного, беспризорного, – но как вьются пепельные кудряшки на висках, как ясно и распахнуто смотрят голубые глаза, как скорбно сжаты нежные, бледные губы – он помнил и нежность их, и мятный привкус, и теплоту, и трепет.

– Вера!

Как она потрясенно смотрит... Не узнала? Забыла? Или он напрасно окликнул ее, своим летяще-счастливым голосом прилюдно выдав связавшую их летнюю тайну?

– Алексей? А я вот... Тут...

Она помнит его, помнит его имя и стыдится, стыдится, суетливо поправляет шапку, прячет в карман засаленные перчатки с отрезанными пальцами, а из-под куртки торчит треугольный хвостик – конец обвязанного вокруг поясницы шерстяного платка. Неужели торгует тут, на рынке? Как она угодила сюда, такая маленькая, беззащитная?

Они заговорили хором. Прорвало.

– А я тебя искала, приходила...

– А я оставил телефон в... пансионате, все ждал твоего звонка... И думал все время...

– И вспоминала...

– А я...

– А ты...

И замолчали разом.

– Может, уйдем куда-нибудь? Здесь дует. И комната, так сказать, проходная...

– Я не могу уйти. Алексей, я торгую тут... Работаю. Лоток, то есть «точка», то есть торговое место. Его не на кого оставить. И закрыться не могу, грузчик только в пять подойдет.

– Ты признаешься в этом, как в кровосмешении.

– Почему в кровосмешении?

– Не важно. Вера, это не преступление, а только препятствие. Мы встретимся сегодня вечером. Когда ты освободишься? Я за тобой заеду. В пять?

– Нет-нет, подожди, – шептала она и смеялась, вцепившись в его большую руку. – Мне нужно привести себя в порядок, я не могу. Давай встретимся часов в восемь, ладно? Где-нибудь в городе, хорошо?

– Хорошо, тогда в «Европе». Ты знаешь гостиницу «Европа»? Я там живу.

– Так ты не из этого города?

– Нет. Это что-то меняет?

Вероника, разумеется, знала «Европу». Это была лучшая гостиница в самом центре города, недавно выстроенная, огромная, как Эверест. Или как Эльбрус, кто их разберет. Еще три года назад Вера, прогуливаясь с сестрой и мамой по главной пешеходной улице города, провинциальному Арбату, видела, как возле входа остановился бесконечно длинный автомобиль и из него, непрочно переваливаясь, выбрался последний Генеральный секретарь и первый президент канувшего в Лету государства. Вера Ивановна, которая всегда была неравнодушна к его бархатному мужскому шарму, решила взять автограф, но была аккуратно оттеснена в сторону человеком в плохо сидящем костюме – человеком, который совсем не похож был на телохранителя. Впрочем, экс-президент заметил ее «и в гроб сходя благословил», как потом цинично заметила Вика. Пожал руку, дал автограф на записной книжке, ласково улыбнулся и прошел в гостиницу. И вот теперь в «Европу» отправится Вероника. Гостиницы в родном городе всегда окутаны каким-то флером загадочности.

– Вера! Вернись ко мне! Так ты придешь? Номер семьдесят второй, но скорей всего, я буду ждать тебя внизу, в холле. Придешь?

– Да. Да, конечно.

И он обнял ее за плечи, очень осторожно, словно боясь спугнуть, и прикоснулся губами к ее запрокинутому, ждущему лицу, к бархатным щекам, к опущенным векам, к трогательно-холодному носику и напоследок – изысканное лакомство, горьковато-сладкое дыхание, мятный холодок зубов – к губам. Рынок вокруг исчез в жемчужной дымке, из нее только-только стали выстраиваться заколдованные замки Фата-Морганы, волшебный лес, единорог на изумрудной поляне... Но он отстранился, и Вера судорожно вздохнула – не уходи, не оставляй меня, здесь сквозняк, и холодно, и толкают, и слитное жужжание рынка раздражает к иным звукам приноровившийся слух.

– Я жду. До встречи.

– До встречи...

И он ушел, быстро, не оглядываясь. А Вера еще чуть-чуть постояла возле щедротелых селянок, принесших ей обещанное счастье, и пошла к себе.

– Вероник, у тебе чего, запор, чё ли? Ты где была-то? Я на два лотка разрываюсь, как жучка, а она улыбается еще! Чего я тут тебе, прислуживаться взялась? Вероника! Да что с тобой такое? Заболела?

Тамара Тимофеевна смотрела на соседку удивленно и рассерженно – никогда не видела у нее такого растерянно-счастливого лица.

* * *

Невозможно, невозможно что-то сделать с собой за два часа! Вероника приняла душ, уложила волосы, достала самые лучшие джинсы, вязаный топ, купленный еще в лучшие времена в магазине «Mexx», очаровательный комплект белья от Арди... Но ничего уже не поделаешь с обветренной кожей, утратившей юной свечение, от серых мыслей и серых дней сделавшейся серой, с маникюром и педикюром разновидности «домашний», и линия бровей потеряла четкость, а от крыльев носа к углам рта пролегли тонкие, четкие морщинки – и это только за два последних месяца. Холодные, безнадежные месяцы.

От горестных мыслей ее отвлек телефонный звонок. Кто бы это мог быть? В последнее время телефон в ее большой запущенной квартире звонил так редко...

Это была сестра. Вера очень хорошо сейчас ее себе представляла. Сидит в своей бежево-розовой, по-немецки безвкусной спальне, на мягком диванчике. Холеное, фарфоровое лицо, изящное домашнее платье, голая собачонка дрожит в ногах, маленький столик сервирован для вечернего чаепития. Вика одной рукой держит телефонную трубку, другой – тонкую чашечку и косится на соблазнительное рассыпчатое печенье. Но нельзя, нельзя, она и так набрала много лишнего веса.

– Никуша, это ты? Ты что молчишь?

– Да, Викуль. Кому ж еще быть?

– Ну, рассказывай, как у тебя дела.

– Спасибо, нормально.

Она знала – это формальный вопрос. Сейчас Виктория капризно протянет что-то вроде: «Ну-у, как же это так, ты просто мне ничего не хочешь рассказывать» – и сразу же забудет об этом, начнет взахлеб делиться собственными новостями и достижениями. Заново отделали столовую в модной лавандовой гамме; Карл подарил ей автомобильчик «такой маленький, хорошенький», жизнь все дорожает, неделю назад ездили в Турин, потратили кучу денег; песик Рокки кушает только супы-пюре, и он такой умный, гораздо умнее таксы, которая у них жила когда-то. Кстати, как он? Помер? Давно уже? Говорила? Ну, может быть, я не помню...

И тут Вера вспылит, и, как ни сдерживайся, обязательно скажет Виктории какое-нибудь горькое и обидное слово, и даст повод упрекнуть себя в эгоизме, в зависти, в самых черных и грязных чувствах, которых мама не поняла бы и не одобрила никогда! Ну, забыла Вика про смерть таксы что ж тут такого? У нее такая бурная, насыщенная жизнь, Вероника могла бы это понимать!

Таков был прошлый разговор, и позапрошлый тоже, и позапозапрошлый, наверное, мало чем отличался.

– Веру-унь, ну куда ты все пропадаешь? У меня потрясающая новость!

– Новый автомобиль?

– А вот не угадала! У нас будет ребенок!

– Что?

– Да не «что», а «кто»! Ре-бе-нок! Я беременна! Четвертый месяц уже! Ура? Вероник, у тебя будет племянник! Или племянница, пока неизвестно!

– Я страшно рада, Вика. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично! Никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо. Прямо хоть всю жизнь ходи беременной!

– У тебя есть для этого все показания, – согласилась Вера.

– Да? Ты понимаешь, это же совсем новая жизнь! Знаешь, здесь очень большое значение придается воспитанию детей, участию в школьной жизни, знакомству с семьями друзей твоего ребенка... У многих друзей Карла есть дети, и нас никогда не приглашали на их дни рождения, а теперь будут...

Вероника только вздохнула прерывисто. На этот раз она не будет обижать сестру своими резкими высказываниями, и в самом деле порожденными завистью. Вике вредны волнения. У нее будет маленький, и сестра станет ему хорошей матерью. Несмотря на то что сейчас она в состоянии думать только о том повышении в статусе, которое ей принесет рождение ребенка.

Вика говорила что-то о тамошних врачах, восторженно описывала возможности медицины, но Вера слушала ее рассеянно и наконец сказала:

– Викуля, я правда за тебя рада...

– Ты куда-то торопишься? – насторожилась сестра. Близорукая, недалекая Виктория обладала идеальным чутьем на все, что касалось амурных дел. – Ты сейчас занята? У тебя кто-то есть? Не тот ли ублюдок?

Сестрица, конечно, имела в виду Куприянова. Вероника в свое время поплакала Виктории в жилетку и сейчас расхлебывала последствия этого необдуманного поступка. При каждом разговоре сестра упоминала неудачный Вероникин роман с издевательским превосходством в голосе.

– Нет. Другой человек. Мы познакомились летом, в пансионате «Иволга». Помнишь, я там отмечала свой день рождения...

– Помню. Могу себе представить... Вот что – домой его не приводи, пока хорошенько не узнаешь. И вообще не приводи, потому что, как только ты его хорошо узнаешь, выяснится, что он или аферист, или... Или сволочь. Веруш, будь поосторожнее! Ты всех вокруг себя разогнала, живешь одна, на эту квартиру найдется много желающих.

– Вик, погоди. Кого это я «разогнала»? Тебя? Или маму? Или Гекльберри?

– Конечно, я отца имею в виду. Слушай, он мне звонил, они со Светланой собираются к нам в гости, может, и ты подтянешься? Тут бы и совершилось семейное примирение, он очень расстраивается из-за тебя, из-за того, что ты не хочешь с ним общаться. Вероника, это глупо. Он мог бы помогать тебе финансово, а ты пока нашла бы работу, и потом...

Вера повесила трубку. Она потратила на этот бессмысленный разговор драгоценные полчаса – могла бы накраситься не спеша! Виктория часто звала ее в гости, но ни разу не обмолвилась, что готова оплатить сестре проезд. С трудом представляет, сколько зарабатывает Вероника? Или ждала, чтобы Вера об этом попросила? Не дождется. Отец, конечно, может позволить себе проехаться по Европам и прокатить свою новенькую супругу. Но перед ним Вера тоже не собирается унижаться. У нее впереди своя собственная «Европа»!

Ей не пришло в голову, что Виктория может оказаться права по крайней мере в том, что касается ее нового знакомого. Она ничего не знает о нем, кроме имени. Она догадывается, что он не из этого города и состоятельный, очевидно, человек, судя по простоте и добротности его одежды. Ей не пришло в голову, что Алексей может оказаться маньяком, наркоманом, брачным авантюристом или ВИЧ-инфицированным – вернее это было для нее не важно. Она бы осталась рядом с ним в любом случае. Если бы он захотел и позволил. Он был так явственно предназначен ей, Вере, что оставалось только удивляться – почему этого не замечают прохожие, почему не направляют его к ней милиционеры и горсправка? Или не работает сейчас уже горсправка, а милиция занята поимкой маньяков, наркоманов и брачных аферистов, не до влюбленных ей?

Зимой темнеет рано. Она уже до дома добралась в сумерках, а когда вышла, при параде – стояла уже самая настоящая зимняя, морозная, ясная ночь. Звезды сверкали игольчато-ярко, ни одна из них не собиралась падать. Вероника потуже запахнулась в свою нутриевую шубенку. Купленная три года назад кокетливо расклешенная шуба значительно потеряла в актуальности фасона и разочаровала хозяйку своими утепляющими свойствами.

– Под хвост задувает. И в рукава, – жаловалась она на шубу. Самой себе, кому ж еще?

Была еще дубленка, но такая малоэстетичная... Сейчас ветра нет, на долгую пешую прогулку Вера не собирается... Так что лучше шуба.

Выстуженный, надрывно кашляющий автобус привез ее к гостинице. Оставался один квартал – по пешеходной улице, щедро освещенной, многолюдной даже сейчас, в морозный вечер. Тут самые пафосные кофейни, самые дорогие магазины, модная пиццерия и кинотеатр. В этот салон красоты Вероника и Виктория ходили два раза в месяц, чистили перышки. Было время.

До входа в гостиницу оставалось шагов десять, не более. Кто-то схватил ее за рукав.

– Вероника!

Она вздрогнула и попыталась высвободиться. Мертвой хваткой вцепившись в несчастную нутрию, рядом с Никой стоял вероломный Даниил-Архангел.

– Привет, – сказала Вера и снова попыталась деликатно высвободиться. – Тебе чего надо-то, Куприянов? Может, отпустишь меня? А то закричу!

– Вер, не надо кричать. Ну что ты, в самом деле! Я так рад, что тебя увидел, знаешь... Давно хотел поговорить с тобой.

– И все случая не было? Странно. Адрес у меня не изменился, телефон тоже. Ты, наверное, мамину серебряную чайницу хотел вернуть? И денежки, двести долларов, которые нечаянно занял и забыл меня предупредить? Манхаг!

– Я верну... Верну, – зашептал Архангел.

Вера сделала пару шагов вперед, он за ней, не выпуская рукава. Оба вошли под яркий свет фонаря, и тут Вероника увидела, что ее былой возлюбленный изменился. Он был дорого и хорошо одет – модная мужская шуба, в провинции таких почти не носят, новый кофр в руках и фотоаппарат в нем, наверное, новый! Но щеки у Архангела заметно ввалились, в глазах появилось несвойственное им раньше затравленное выражение. И еще от него явственно пахло крепким алкоголем – а ведь он почти не пил, не находил в этом удовольствия!

– Слушай, Куприянов, не возвращай мне ничего. Просто отпусти меня и иди своей дорогой, ладно? Ну что тебе от меня надо?

– Поговорить, – с пьяным упрямством ответил тот. – Просто поговорить. Чтобы ты простила меня. Мне так хреново, Вероника!

– Иди домой, ложись спать, – искренне посоветовала Вера. – Да выпусти рукав! Прощение тебе мое понадобилось! Считай, что я тебя простила, хорошо? Только отстань!

– Она ведьма, – прошептал Куприянов, наконец отпустив несчастную нутрию. – Это не баба, это концлагерь на выезде! Пиявица ненасытная! Вер, если ты мне зла желала, то все сбылось, и еще как сбылось! Она меня сожрет, вот увидишь...

«Заслужил», – хотела сказать Вероника, но ей стало жаль былого возлюбленного. Что это на него нашло? Он правда сам не свой, и дело не только в алкоголе.

– Позвони мне завтра, хорошо?

– Я позвоню.

Куприянов выпустил ее рукав и мгновенно скрылся в толпе, словно был унесен могучим потоком.

ГЛАВА 11

А в теплом, тихом номере с задернутыми шторами ждал ее и мучился точно так же, как Куприянов, если не более, другой мужчина. Сам, своими руками сервировал круглый столик – пусть будет шампанское, ликер, фрукты, пусть гибельно пахнут чахлые рыночные розы. Разумеется, ужинать они пойдут в ресторан, но, может быть, потом она согласится подняться к нему в номер?

«Пошло, подло, – шептал ему на ухо кто-то, такой принципиальный, сил нет! – Пошло заманивать в гостиничный номер девчушку, даже если у нее разлетистые голубые глаза и пепельные кудри, тонкие запястья и тяжелая грудь! Пошло заводить случайную командировочную интригу. Вспомни, что в этом же городе, здесь же, живет твоя будущая жена. Невеста-красавица, суженая. Только вчера она обнимала тебя в этой комнате – а обнимает она, словно душат ласковые змеи. И может в любой момент прийти... Нет, не придет. Уверена, что я уехал сегодня утром. Провожать – по моей же просьбе – не пошла. А я, отвратительно лживая тварь, задержался в этом городишке аж на сутки, следуя слепой надежде встретить ее, Веру».

Вера открыла глаза в темной комнате и поняла, что не знает, где она находится. Бледно-серый квадрат окна – на непривычном месте, и не светит с прикроватной тумбочки крошечный ночничок в виде пингвина, и не слышно знакомого перестука колес – старый дом стоял недалеко от железной дороги, по которой ночи напролет шли грузовые поезда. Зато слышится не то рычание негромкое, не то хрип. Звуки, запахи – тут все незнакомо...

Минуточку, минуточку! Вчера вечером она встретилась с Алексеем. Они сидели в ресторане, ужинали, разговаривали... Потом поднялись к нему. Вероника выпила бокал красного вина, уютно свернулась в кресле и... Неужели заснула? Вот это свидание, вот это романтика!

Так, лежит она не скрючившись в кресле, а совсем наоборот, раскинувшись на широкой кровати. Ее накрывает теплое и легкое одеяло, топик все еще на ней, а вот джинсы куда-то испарились. Колготки остались. Значит, она так намерзлась, устала и переволновалась за прошлый день, так расслабляюще подействовал на нее вкусный ужин и бокал вина, что уснула в самый неподходящий момент. Алексей, вместо того чтобы разбудить ее, уложил в постель, накрыл одеялом и, позвольте, снял с нее джинсы.

Вероника тихонько захихикала. Глаза привыкли к темноте, стали выплывать очертания предметов. Она лежит в спальне, одна на огромной кровати, а из-за неплотно прикрытой двери несется деликатное похрапывание. Судя по всему, радушный хозяин лег спать на диванчике, уступив свою кровать гостье! Судя по свету за окном, еще очень рано, и ей никуда не надо идти, у нее выходной! Пожалуй, это и есть самое настоящее счастье. И не надо о нем говорить, не надо задавать ни себе, никому, никаких каверзных вопросов, надо радоваться тому, что есть именно сейчас!

И Вероника принялась радоваться. Самым легким сейчас способом – она уснула. А проснулась когда спальню заливало яркое зимнее солнце, ноздри щекотал приятнейший запах свежесваренного кофе, а над ней стоял Алексей и тянул ее за ногу.

– Вот это засоня! Ну же, вставай, кофе остынет!

– Вставать пора, вставать пора, семь утра, вставать пора, – пробормотала Вероника, дергая плененной конечностью.

– Какие семь утра? Уже половина двенадцатого! Завтрак подан, мадемуазель!

Он с трудом дождался половины двенадцатого – сам поставил себе этот дурацкий срок, и держался за него, и придумывал себе новые и новые дела. Он проснулся в восемь, успел принять душ, побриться, поработать, заказать завтрак в номер и изнемочь окончательно. Будить ее было ужасно трудно, она была такая сонная, такая мягкая, с детским обиженным лицом! Но и смотреть на нее, такую, просто знать, что она лежит за стеной, сил не было!

Алексей приподнял Веру с постели за подмышки и прижал к себе, уткнувшись губами в спутанные кудри.

– Доброе утро.

– Доброе утро, маленькая.

– Я не маленькая.

– Нет, ты маленькая. Очень маленькая. Посмотри, я целую тебя в макушку.

– Я тоже могу поцеловать тебя в макушку.

– Лучше в губы.

– Договорились. Нет. Я потом тебя поцелую. У меня зубы нечищенные.

– Глупышка.

– Согласна. Пусти, ага?

– Ага!

– Пустишь?

– Нет. Вера, послушай меня. Мне нужно улетать.

– Как? Прямо сейчас?

– Да. У меня регистрация через три часа. Хочешь поехать проводить меня?

Если бы он сказал: «Ты поедешь со мной», если бы тон его был не вопросительным, а повелительным, Вероника бы ответила «да». Но этот вопрос...

– Что-то случилось?

– Жизнь случилась, Вера. Обычная жизнь. И ее нужно жить, вот и все.

«Возьми меня с собой. Мы проживем ее вместе. Я по-прежнему ничего не знаю о тебе, как и ты ничего не знаешь обо мне. Но все эти обстоятельства гаснут в яростном свете истины. А истина в том, что мы нужны друг другу. Нужны – и ничего больше» – так могла бы сказать Вера, но она не сказала, только вздохнула прерывисто. Он услышал ее вздох.

– Мне хотелось бы прогуляться с тобой. Хочу купить тебе подарок к Новому году.

– Мне не нужно. Я не приму.

– Примешь. Топай в ванную. Завтракать и гулять!

В ванной Вероника немножко поплакала. Такой сумбур в голове, такой неустрой в душе. Что же это делается-то, мама? Открыла кран, прислушалась к звуку водяной струи...

– Что ты скажешь мне?

– Решайся.

– Но я даже не знаю, куда он зовет меня.

– У тебя было время узнать.

– Не надо упреков. Да, я боюсь. Я боюсь всю жизнь. Вырос зайчик в лесу и всего боялся.

– Тебя оставляли. Тебя оставили многие. И в некоторых разлуках ты была виновата сама. Теперь ты не хочешь обрести его, чтобы не потерять потом. Смешная.

– Значит...

– Значит, это не последняя ваша встреча. Тебе придется пройти через страшные испытания, прежде чем обрести его любовь и свою любовь к нему. А сейчас отпусти его. И прими его подарок... Для него это так важно сейчас!

А он, тот, о ком думали вода и Вероника, сидел на кровати над незастегнутой дорожной сумкой и держался за виски – очень женским, не шедшим ему образом.

«Позвать ее с собой, увезти, забрать? Невозможно. Это страсть, ослепление страсти, это пройдет. Но почему тогда минувшей ночью я не смог соблазнить ее, овладеть ею, полусонной, теплой, мягенькой, как воробушек? Целовал в кудрявую макушку, вдыхал запах волос, прижимал тихонько к себе – и все казалось, что она моя неотъемлемая часть, что лишиться ее так же страшно и дико, как лишиться руки или ноги. Вера, Вера... Странное сходство имен – Вера и Вероника. Вероника, законная невеста, красивая, сдержанная и страстная, породистая, нравится мне гораздо больше, с ней я могу представить себе свою дальнейшую жизнь – бок о бок в супружеской упряжке. Такие же красивые, сдержанные дети. Пикник с соседями или деловыми партнерами на лужайке. Вероника улыбается гостям – а улыбка ее, как снайперская пуля, всегда попадает в десятку. Она умеет хорошо одеваться, умеет себя держать. Она будет идеальной женой. Но Вера... Мягкая такая, с удивленно-беззащитным взглядом, с улыбкой скользящей, неуловимой – иногда только ямочкой обозначается на щеке. И откуда такая нежность?»

Она вышла из ванной – свежая, розовая, только веки чуть припухли.

– Ты что? Плакала?

– Нет.

Очень твердое это было «нет». Вера, очевидно, справилась с собой и решила счастливой провести эти последние часы с Алексеем.

– У нас магазины не очень хорошие, и их мало, – оправдывалась она, выходя из гостиницы. – Провинция, сам понимаешь... У вас в Швейцарии, наверное...

Не то чтобы ей не хотелось ходить по модным магазинам... Припомнился летний поход с Сашей и бело-голубая кофточка, упорно отказывавшаяся сходиться на животе. А если какая-нибудь продавщица опять процедит сквозь зубы: «Сорок четвертый самый большой»? Она ж сквозь землю провалится, прямо к антиподам!

– Мало? Да тут на каждом шагу магазины! Погляди, какая роскошная витрина! Давай зайдем.

«Тут все ужасно дорого», – вертелось у Вероники на языке. Это был один из новых бутиков – почему, кстати, привилось на русской почве это название? Во Франции бутик – магазин-мастерская, где можно приобрести коллекционную модель, там же подогнать на себя... Но и этот магазин был хорош.

– Посмотри, какое платье. Оно создано для тебя, – прошептал Алексей. – Попробуй примерить.

– Вечернее платье цвета сапфира, – защебетала невесть откуда вынырнувшая холеная продавщица. – Идеально подойдет барышне! Платье для женственной девушки, не очень длинное, роста не убавит, красивое декольте...

И, продолжая картаво щебетать, увела Веру за бархатную кулису примерочной, вторая продавщица рысцой пронеслась мимо Алексея, держа в вытянутых руках позолоченные босоножки на тонком каблучке.

Оно было волшебным, это платье. Глубокий синий отсвет заставил ярче сиять глаза, тонкий шелк нежно льнул к коже, и это плюс тонкие каблуки заставляло чувствовать себя совсем легкой и воздушной.

– Мы его берем, – заверил Алексей, когда к нему вернулся дар речи. – Да, и босоножки.

– Но зачем мне такое платье? – попыталась возразить Вера. – Куда я в нем пойду?

– Куда угодно. На могилу Тургенева, например. Шучу. Ты будешь встречать в нем Новый год... и думать обо мне. А я позвоню тебе в новогоднюю ночь.

– Лучше я.

– Обещай, что позвонишь!

– Обещаю. Только номер мне дай, хорошо?

Вероника рассмеялась, и они тут же обменялись номерами. Сначала Вера набрала продиктованный номер на своем мобильном – и тот откликнулся сдержанным сигналом. Потом он позвонил ей – просто так, и простенький телефончик Вероники изобразил мелодию канкана.

Новый год Вере предстояло встречать в одиночестве. Зато в вечернем платье.

Вероника проводила Алексея до аэропорта.

– Мне оттуда недалеко до дома, – объяснила она.

– Надо было напроситься к тебе в гости.

– В другой раз.

– А он будет, этот другой раз?

– Не знаю. Все зависит от тебя.

Словно легкая судорога боли пробежала по его лицу, и Вера решилась.

– Послушай... – Подсознательно она избегала называть его по имени, ей не хотелось привыкать к этим чужим пока звукам, чтобы не повторять их потом длинными одинокими вечерами. – Я чувствую – что-то не то происходит, мы то приближаемся, то удаляемся друг от друга, и я не знаю, как к тебе относиться, чего ждать! Или ничего не ждать?

– Вера, я отдаю должное твоей интуиции. Я не женат, нет. Но я действительно связан некоторыми обязательствами. Скорее метафизическими, чем житейскими. Это сложно объяснить. И сейчас я знаю одно – ты мне дороже всех живущих, дороже всего вообще.

– Если так... Я готова ждать. Решай свои проблемы, разбирайся с обязательствами. Счастливого пути.

У дверей своей квартиры, доставая ключи из сумочки, Вера нащупала тугой рулончик бумаги. Вытянула на свет – деньги. Скрученные стодолларовые бумажки. И записка.

«Не сердись. Я должен был тебе помочь».

И номер телефона.

Эта назойливая милостыня была оскорбительна, но все же помимо воли она сразу же принялась соображать, как можно лучше всего распорядиться деньгами. Оставить рынок, поддерживаясь этими средствами, искать хорошую работу... Несомненно, Алексей на это и рассчитывал, когда незаметно, с ловкостью карманника, подсунул ей туго свернутые доллары. Карманник наоборот, он не украл деньги, а дал их, но лишил Веру чего-то большего. Чувства бескорыстной нежности, быть может? Он хотел помочь ей в бедственном положении, а вышло так, что обидел бестактностью. Неужели совсем не знает женщин или знает их слишком хорошо, вплоть до цинизма?

ГЛАВА 12

В юности Алексей Быков не пользовался популярностью у девочек, выглядел слишком неуклюжим, неинтересным, даже туповатым. Потом жизнь круто изменилась. У семьи Быковых оказались родственники. Вернее, родственник. Из идиллической Швейцарии связался с Быковым-старшим двоюродный брат его отца. Произошло это в тот длительный виток истории Советского государства, когда наличие родственников за границей приравнивалось если не к государственному преступлению, то к преступлению против морали и нравственности. Петру Васильевичу Быкову, откровенно говоря, на мораль и нравственность, а также на советское государство было начхать. Тридцатипятилетний человек успел устать бороться за светлое будущее отдельно взятого семейства. Он, его преждевременно увядшая жена – воспитатель в детском садике и сын-подросток жили в цокольном этаже старого жилого фонда. Квартира была двухкомнатная, довольно просторная по советским меркам, но сырая и темная. Зимой на стенах намерзал иней, летом выползали сонмища мокриц и уховерток. Окна располагались на уровне земли, зимой и летом в них видны были только ноги спешащих сограждан – в валенках, сапогах, туфельках, сандалетках, тапочках. А луч света не заглядывал никогда, и фиалки, которые Анна Вадимовна Быкова обожала, вяли в своих горшочках за неделю.

– Это что ж за жизнь такая? – причитала Нюра, в основном отчего-то по утрам, когда так не хотелось вылезать из-под одеяла, шлепать по ледяному полу, разжигать капризную газовую колонку и полоскаться в облупленной ванной. – От сырости обои со стен валятся, а новых не достать!

– Почетными грамотами оклеим. Твоими и моими – как раз на две комнаты, – отшучивался Быков и спешил перевести разговор. – С работы пойду, в овощной заглянуть?

– Загляни. Если картошка не гнилая, возьми два кило. Да откуда там не гнилая, весной-то! Макарон купи лучше.

– Макароны Лешка не ест.

– Съест, невелик барин! Все едят! Мясо не бери, к вечеру одни жилы останутся.

– Ладно...

– И я пятнадцать рублей возьму, заведующая колготки принесла импортные...

– Ё-моё, пятнадцать рублей за колготки!

– Мне же надо в чем-то ходить!

– Ну-ну, не заводись. Купи, если надо.

– Что на заводе, про квартиру речи нет?

– Нют, ты ж знаешь. Партийным дают в первую очередь.

– И ты б вступил, пожили б хоть как люди. А то передовик, отличник производства, с Доски почета не слезаешь, а живем в хижине дяди Тома!

А в партию Петр Васильевич вступать брезговал, собрания навевали на него ужасную, мозголомную скуку, а вранья он не любил пуще всего на свете. А вот работу любил и знал, был героем очерков не только в заводской многотиражке, но и в местной газете «Голос рабочего». И приходившим корреспондентам, жаждущим описать его трудовые подвиги, отвечал одно и то же:

– Работаю, потому руки есть, а коли руки есть, то стыдно без работы сидеть! Ну а уж если взялся дело делать – делай хорошо! Изобретения придумываю? Так голова есть на плечах, чего ж не придумать? Для себя ж работаю, и семья у меня жрать просит!

Насчет «жрать» корреспонденты всегда пропускали. Но это не сердило Петра Васильевича. У него было обличье (сейчас бы сказали «имидж») неотесанного мужика-работяги. На самом же деле отец (и Алексей это рано понял) был человеком исключительно сложной душевной организации, начитанным и разбавившим прочитанное своими наблюдениями над жизнью философом.

– А с дурака и спроса нет, – пояснил Быков-старший рано поумневшему сыну, когда тот подступил с вопросом, зачем, дескать, шута горохового изображать.

Узнав о родственнике в благополучной Швейцарии, Петр Васильевич не удивился и даже не особенно обрадовался. Двоюродный дядя – невелика родня, российским Быковым он ничем не обязан, и вряд ли это как-то переменит жизнь. Разве что к худшему. Но вот тут Петр Васильевич ошибся. Заграничный Быков, по имени Тимоти, а по-нашему – Тимофей, был человеком одиноким и состоятельным, у него были свои заводы, в общем, буржуй буржуем! Узнав, что наклевывается возможность всласть поэксплуатировать рабочий класс в лице Быкова Петра и воспользоваться продуктами его передовой инженерной мысли, он потребовал, чтобы все семейство переехало на постоянное место жительства в Швейцарию. А уж за дядей Тимоти не заржавеет – будет денежная работа, особняк, колледж для молодого Алекса, которого он уже любит, как собственного сына, стабильность и обеспеченное будущее!

Петр Васильевич на горячие призывы родственника согласился. Пролетариату отродясь нечего было терять, кроме собственных цепей! На сборы и оформление документов, на прохождение бюрократических препонов ушло всего ничего времени – какие-то полгода. За это время одноклассницы Лешки все локти себе искусали, горевали, что не обращали внимания на того тюхтяя! А удалось бы привязать его к себе – глядишь, и не забыл бы потом рашн герл, вывез в заграничный рай, подальше от социалистического маразма!

Самые отважные даже предприняли кое-какие действия в матримониальном направлении. В частности, неестественно внимательно стала относиться к Алексею Быкову красотка-оторва Люба Ерошкина, председатель совета дружины. Первые весточки от швейцарского дядюшки пришли ранней весной, к середине лета отъезд «за бугор» был уже делом решенным, а первого сентября Лешка пришел в свою школу настоящим героем. Тогда Любочка и подошла к нему, уцепила под руку:

– Я с тобой сяду, хорошо?

– Хорошо, – делано равнодушно пожал плечами Алексей, хотя сердце у него екнуло. Неужели правда ахала мать, что он постройнел и возмужал за лето? Если уж признанная красотка Ерошкина обратила на него внимание!

Люба не нравилась Алексею. Преждевременно созревшая девица втискивала развитые формы в узкое и короткое школьное платьице, сооружала на голове «воронье гнездо», яростно начесывая жидковатые пряди, а чтобы учителя не возмущались внешностью председателя совета пионерской дружины – цепляла на макушку синтетический пышный бант. Выглядело это глупо, глупым казалось и лицо Ерошкиной, похожее на холодную котлету, которой фантазия неведомого Пигмалиона придала форму красивого девичьего лица. Она казалась – да и была! – весьма ограниченной особой, лицемеркой и нахалкой. Но если она сама подошла – не гнать же ее теперь! Потом, что-то в ней есть...

Пробуждающийся интерес к противоположному полу скоро примирил Алексея с внешностью и характером новой подружки. Да и она старалась повернуться к избраннику лучшей своей стороной, демонстрировала не напор и хамоватость, а нежность и деликатность, разговаривала теперь с окружающими ласковым голоском, обогатила арсенал скромными ужимками и вообще «очень переменилась», как шептались учителя. Вот ведь что любовь с людьми-то делает!

Итак, отношения Алексея Быкова и Любочки Ерошкиной оказались повсеместно признанными. Она уже приходила к своему избраннику домой и пила чай с его мамой, помогала ему писать «правильные» сочинения, он решал за нее контрольные по алгебре и провожал из школы домой. «Главного» между ними пока еще не было, хотя целовались и обжимались они до головокружения, места и времени не выбирая. Впрочем, это только у Быкова голова кружилась, Любочка же оставалась трезва и хладнокровна. Она не была новичком в любовных делах. Во-первых, ее сердце было давно и прочно отдано Кольке Лобанову, оболтусу с соседнего двора. Но Колька ушел в армию, и хоть приказал ждать, ясно было – толку из него не выйдет даже после армии, он не пара для разумной девушки. Во-вторых, у Любы был еще пожилой друг, любитель незрелых плодов, человек небедный, щедрый и ласковый, даже с автомобилем и дачей. Но вот беда – он был давно и прочно женат...

Так что Любе были и карты в руки, и решила она взять на себя инициативу в новогоднюю ночь – самое время для чудес! Молодежная компания собралась у Любы дома. Ее мама отдыхала в санатории, таким образом, плацдарм был свободен. Она нарочно не стала приглашать шумную компанию – так, две подружки-соседки. Посмотрели «Голубой огонек» до часу и разошлись по домам, спать. А парочка, слегка подогретая бутылкой плохого шампанского, кинулась друг другу в объятия.

«Когда восторги любовной пары утихли», как писал Дюма-пэр, Лешке стало нестерпимо неловко. Он чувствовал, что Люба ждет от него чего-то, каких-то важных слов, серьезного поступка... Но чего именно? Наконец собрался с силами и выдавил:

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, – с готовностью сообщила Люба.

Она даже не слишком покривила душой. Самое время для главных объяснений. Но Алексей чувствовал фальшь собственных слов. Его назойливо тянул к Любочке пробудившийся инстинкт, а она зачем-то поддалась ему. Неужели и правда любит? Тогда и он будет любить ее, принесет ей в жертву свою жизнь, как она только что принесла в жертву свою невинность...

Ребенок, воспитанный на книгах, он не замечал выспренности, нежизненности своих суждений и мог чувствовать только мучительную неловкость.

Что тут еще можно сказать? Лешке крупно повезло, что Ерошкина оказалась такой оторвой, да и неумной к тому же. Будь она порасчетливей и поумнее, так и пришлось бы приносить ей в жертву свою жизнь! На новогодние каникулы родители Быковы повезли сына в деревню, где жила родня матери. Нужно было попрощаться с родственниками. Вернулись только девятого числа.

– А тут подружка-то твоя замучалась бегать! Каждый день приходила, – оповестила Быкова-младшего пожилая соседка, которой доверили присматривать за квартирой и за белой кошкой Ниткой в придачу. – И такая девчушка складная, и вежливая такая! Вот и парочка готовая!

Пришлось тащиться к Ерошкиной. За время пребывания в деревне, вдалеке от манящих прелестей Любы, Алексей окончательно пришел в себя, близость природы подействовала отрезвляюще. Он решил серьезно с ней поговорить, объявить, что виноват, что готов нести любую ответственность, но он не любит ее, не хочет портить ей жизнь, и пусть она найдет себе другого человека, который будет ее достоин. Сочиняя по дороге такую речь, Лешка и не заметил, как оказался у дверей Любиной квартиры. Дверь была приоткрыта, и Быков машинально вошел. В прихожей валялись на полу сапожки в луже растаявшего снега, а с кухни доносились громкие девичьи голоса. Очевидно, к Любке пришла подружка, и теперь они предавались любимому занятию – трепались. Алексей открыл было рот, чтобы оповестить о своем приходе, но закрыл его, услышав свое имя.

– Ну чего, было у вас чего-нибудь?

– Все уже было, Оксан! Все!

– И чё?

– Ничё. Как обычно. Чтобы у кого на этом деле колокольчик висел – я еще не видела. Было один раз, на Новый год, потом он уехал. Тогда говорил – люблю.

– А ты?

– И я ему – люблю, чего ж еще?

– Счастливая ты, Любка... Тебе прям все завидуют сейчас. Такой парень, спокойный, и не дурак, и не урод, а теперь еще и в загранку уезжает... Вот сложится у вас, выпишет тебя к себе, хоть мир посмотришь, поживешь, как человек!

– А то! Я тебе, Оксан, так скажу: человек – сам кузнец своего счастья. Это точно. Надо самому за свою судьбу отвечать. Будь я дура, я б Кольку-оболтуса с армии ждала, а какой с него навар? Явится, шоферить пойдет, живи с его мамашкой и сеструхой в хрущевке... Или вон Михал Иваныч – мужик что надо, и подарки дарит, и машина, и ресторан... Только ж он на мне не женится, у него своя жена есть, так? А потом, он старый. Так я не я буду, если Быкова на себе не женю! Надо будет – забеременею, тогда нас поженят и меня с собой в Швейцарию возьмут.

– А не боишься?

– Чего? Рожать? Так все рожают!

– Что он тебя бросит с животом, не боишься?

– Ну вот еще! Он тюфяк такой дебиловатый, куда он денется!

– Как же ты с ним собираешься жить, если не любишь его ни капельки?

– А что? Привыкну! Да и потом – пусть отвезет только, а там я себе, может, получше найду. Там на наших девок знаешь как западают? Все говорят. С моей-то внешностью...

Внешностью Любу Бог не обделил, а вот мозгами... Она не сориентировалась в ситуации даже тогда, когда в дверях кухни увидела Лешку, она не поняла, что ее игра окончена, она даже выбежала за ним на улицу – в шлепанцах по сугробам! – и все просила вернуться, уверяла в любви и верности!

Ну и что? Первая любовь мало у кого бывает удачной. Но Алексею Быкову это предательство запало глубоко в душу. Может быть, если бы он поделился с кем-нибудь, высказался, получил пусть даже не совет (что тут посоветуешь?), а живое, понимающее сочувствие – отлегла бы от сердца обида. Но этого не произошло. Родители были слишком заняты предстоящим отъездом, а друзей у мальчишки не водилось. Ответ можно было найти только в книгах, и вышло так, что попалась в руки Быкову-младшему «Госпожа Бовари» Флобера. Из романа, проникающего в потайные глубины женской души, Алексей вынес следующее убеждение: красивые женщины (а они все красивые, если не цепляют синтетические банты на начесы) любят только напористых, наглых, жестоких, самоуверенных людей. Толстым, смирным тихоням предназначены роли нелюбимых мужей. Мужья всем мешают, их водят за нос, над ними смеются. Их даже не жалко, потому что так и надо. Так что если ты не удался в самоуверенного красавчика – тебе лучше вообще с женщинами дела не иметь. Во избежание. Так что Лешка махнул рукой на любовь-морковь и приналег на английский.

Потом и в Лондоне, куда его послали-таки учиться, и в Женеве, и в прочих других городах, куда его заносила жизнь, у него заводились подружки. Просто потому, что так надо, так полагается, у взрослого мужчины должны быть романы. Стандартные, как яйца в инкубаторе: цветы, ресторан, уютный отельчик на уик-энд, ни к чему не обязывающие отношения, незадумчивое расставание. Но женщины, своей женщины, нужной как воздух, как вода, у него не было. Никогда.

Отец сокрушался, переживал. Особенно в последний год своей жизни – как чувствовал, что до внуков ему не дотянуть, не увидеть их. Мать... Она давно не замечала вокруг ничего. Ей было не до этого. Большую часть времени она проводила в клиниках и санаториях, и просветы между ремиссией и лечением с каждым годом все сокращались. Почему она стала пить? Неужели была несчастна в тихой Швейцарии? Увы, да.

Алексей помнил три ипостаси матери. Первая была знакома с детства. Издерганная, увядшая до расцвета женщина, с сорванным голосом и костлявыми руками. Она заботилась о муже и сыне, но особой любви не проявляла. Смыслом ее жизни была борьба за существование – достать сыну зимнее пальто, сапоги опять прохудились, в универмаге «выбросили» туалетную бумагу, удалось разжиться мандаринами к Новому году. О себе не думала. Салон красоты? Не салон, а парикмахерская № 8. Раз в год, перед праздником Восьмое марта. Лучшая косметика – «Дзинтарс», но ее не достать. Лучшие духи – «Красная Москва», «Серебристый ландыш» тоже ничего. Сшила платье по выкройке из «Работницы», приколола брошку с «Незнакомкой» Крамского, купленную за копейки в киоске «Союзпечати», начистила потрескавшиеся туфельки... Вот и готова она хоть в пир, хоть в мир! За границей выявилась новая ипостась. Анна Вадимовна обомлела от окружающей роскоши, от возможности ухаживать за собой и безделья. Накупила нарядов, косметики, духов. Научилась водить машину. Посвежела и похорошела. А для кого? Ни друзей, ни знакомых, пойти некуда, язык не выучила. Заняться нечем – как только зашелестели деньги в кармане, наняли приходящую помощницу. Потихоньку Анна Вадимовна стала прикладываться к спиртному. Говорят, женский алкоголизм развивается стремительно, но русской бабе с железным здоровьем понадобилось пять лет, чтобы употреблять по бутылке вина в день и не терять человеческого облика. Однако когда она перешла на виски...

– Что за диво, вчера купил бутылку, а она уже полупустая, – удивлялся глава семьи, вертя в руках квадратный флакон. Ему в голову не приходило, что Анюта пьет в одиночку. Правда, жена стала больше спать...

Катастрофа случилась в тот день, когда Анна Вадимовна, употребив свою традиционную дозу, отправилась на машине за покупками в ближайший магазинчик. Могло случиться самое худшее – но она только сбила несколько столбиков заграждения и была остановлена полицейскими. Возмущенная вмешательством власти, женщина охарактеризовала ее представителей несколькими чисто русскими словами (чего они не поняли), расцарапала одному из них лицо и плюнула в другого. Вот это они поняли прекрасно, и через месяц суд приговорил госпожу Быкову к солидному штрафу и прохождению курса лечения от алкоголизма. Дурнопахнущая проблема вылезла на свет, крутя уродливой башкой. Лечение помогло, но ненадолго. Анна Вадимовна провела трезвые полгода и снова угодила в клинику. С тех пор все повторялось с удручающей регулярностью – лечение, трезвость, срыв, лечение. Психиатр советовал найти для мамы какое-нибудь занятие, завести ей кошку или собаку, путешествовать или вышивать. Но и лечебно-трудовая практика результатов не давала... К тому времени Петр Васильевич Быков стал полновластным хозяином предприятия, сотрудничал с Россией, и он, и Алексей часто летали туда в командировки. Мысль возникла у обоих Быковых разом – что, если поездка на родину поможет Анне Вадимовне? Родной язык, родная почва... Но нет, не помогло. Петр Васильевич взял жену с собой, в деловую поездку. Еще когда жили в России, еще когда молода была Нюра – мечтала съездить хоть на денек в Ленинград, посмотреть на белые ночи, на легендарные мосты и сфинксов, посетить Эрмитаж, купить платье в Гостином Дворе и хвастать потом перед сотрудницами и подружками... Но денег на прогулку по колыбели революции тогда не нашлось. Зато сейчас можно ни в чем себе не отказывать, хоть поселись ты в Эрмитаже этом! Но поездка не удалась. Родни и друзей в России не осталось. Интерес к бывшему Ленинграду с годами, как выяснилось, угас. Во второй же вечер своего пребывания в Петербурге Анна Вадимовна выпила все содержимое мини-бара в гостиничном номере и учинила роскошный скандал администрации. На русском языке!

По возвращении в Швейцарию и мать и отец попали в больницу. У Анны Вадимовны – запой, у Петра Васильевича – инфаркт. Следом – еще один. От страха за мужа Анна Вадимовна очнулась и вышла из клиники в рекордно короткий срок. Но как только выяснилось, что жизни Быкова-старшего больше ничто не угрожает – снова напилась на радостях...

И мужу и сыну Анны Вадимовны стало ясно: мать чувствует себя счастливой, только находясь на лечении. Тогда она занята серьезным делом, тогда ей уделяют внимание, приносят цветы и открытки с пожеланиями выздоровления. В клинике у нее появляются приятели среди врачей и пациентов, она нужна, она на месте. Дома – вынужденное безделье, красивые, но не родные комнаты, порядок, скука, опротивевшее вязание на спицах. Единственное спасение – бутылка с янтарной жидкостью, веселое пламя, огненное проклятие.

Из русского детства Алексей помнил циничный стишок. «Если вас трамвай задавит, вы, конечно, вскрикнете, раз задавит, два задавит, а потом привыкнете». Да, они с отцом привыкли к болезни Анны Вадимовны. Для них ее пребывание в клинике стало в порядке вещей, но до самой своей смерти отец не переставал любить и жалеть свою несчастную жену, чувствуя ответственность за ее болезнь. Если бы он уделял ей больше внимания...

Но однажды отец не вернулся из деловой поездки. Алексей звонил – мобильный не отвечал. Пришлось подключать полицию. Перевернутую машину господина Быкова нашли в кювете. Сам он был мертв. Следствие показало, что автокатастрофа стала не причиной, но следствием его смерти. Он умер мгновенно, от острого сердечного приступа. Алексей остался наследником грандиозного, хорошо поставленного дела, обеспеченным человеком и вполне сформировавшимся холостяком.

Сейф в старом доме, тот маленький сейф, где хранились личные документы отца, он не мог открыть несколько месяцев. Все не верилось, что Петра Васильевича больше нет. Кабинет хранил его жизнь, укутывал слоем бархатной пыли, баюкал тишиной. Все же пришлось нарушить эту тишину – если бы отец не хотел, чтобы сейф открывали после его смерти, он не приложил бы к завещанию код. «Открой маленький сейф, вот код». Алексей открыл.

ГЛАВА 13

В сейфе хранились стопка бумаг, несколько фотографий. И в большом конверте насыщенно-желтого, фирменного, цвета – письмо для него, Алексея.

«Сын. Невыносимое жжение за грудиной – все чаще. Я был у врачей, хорошо осведомлен о своем состоянии. Стенки аорты тоньше папиросной бумаги – из которой, должно быть, мой отец крутил самокрутки. Курил он махорку, я курю сигары. Ты вообще не куришь...

Мысли мои путаются. Мы ведь с тобой толком никогда не разговаривали, правда? Все что-то мешало. Дела, дела. Я даже не рассказал тебе старой легенды, касающейся всех нас. Тебя прежде всего.

Так вот, мой отец, которого я не видел никогда. Рядовой пехотного полка, он погиб под Москвой. Уцелевший однополчанин рассказал матери – погиб оттого, что стеснялся справить нужду в окопе, у всех на глазах. Вылез и пошел куда-то. Кустик искать, что ли? Снарядом ему оторвало голову. Осталась одна пожелтевшая фотография, да что я, ты видел ее много раз. На ней твой дед с самокруткой, пилотка лихо сдвинута набекрень. Лихой солдат, веселый парень? Да. Мало кто знал, что до войны он был ученым и священником, богословом и философом. Он изучал историю нашего рода. Он знал много тайн, и большая их часть, очевидно, ушла вместе с ним.

Но не все. Самое, быть может, главное все же дошло до меня. Тот сослуживец, он стал моим отчимом, он воспитал меня, он сохранил для меня кое-что из отцовского наследия. Большая часть бумаг была утеряна в пожарах войн, в суматохе переездов. Те обрывки, что нам остались, – я перескажу историю коротко, чтобы сразу удовлетворить твое любопытство, – повествуют о кольце.

Итак, кольцо. Вернее, половина кольца. По преданию, кольцо это принадлежало Стеньке Разину и было найдено в кладе летом 1901 года на берегу Каспийского моря. Подземная пещера – не то природы, не то человеческих рук дело. Нашел ее юноша – твой прадед. Ему была суждена долгая, богатая испытаниями жизнь. Но он не один отыскал клад. С ним была юная девушка, его возлюбленная, с которой он спустя некоторое время не по своей воле расстался, которую всю жизнь вспоминал. И любил всю жизнь – несмотря на то, что потом не раз женился и обзавелся многочисленным потомством. Судя по всему, клад они поделили пополам. И пополам же было поделено кольцо – оно обручило влюбленных навеки. И была грамота самого Стеньки Разина. Она существует до сих пор, я видел ее своими глазами. Вот ее текст: «Не для себя хороню, не для людей. Кто за богатством пойдет, тому этого клада вовек не открыть. А откроют только любящиеся, и повяжет их колечко это на веки вечные, пока мир стоит. Связаны будут печатью неразрывной, а кто их разлучит, на того цыганское огненное проклятие падет. С тем мое слово, аминь».

Узнанное показалось мне интересным, но не потрясло. Пусть, если есть Небо, и Бог в трех лицах, и пухлые сладкоголосые ангелы, пусть мой отец Василий, рядовой Быков, попросит там для меня милости. Всю свою предыдущую жизнь я был атеистом и остался бы им до самой смерти. Если бы не чудо».

ГЛАВА 14

Чудо? Нет, пожалуй. Всем известно – чудес не бывает. Иначе все было бы слишком просто и легко, и слеза, упавшая на грудь любимого человека, растапливала бы его ледяное сердце, и туфелька беличьего меха приходилась как раз впору, и все шаткие утята обзавелись бы белоснежными крыльями! Но чудес не бывает. А вот случайности...

Случайностью было то, что деловой партнер Петра Васильевича Быкова, на переговоры с которым тот и приехал в Петербург, придерживался консервативных взглядов на бизнес-церемониал. Согласно непечатному кодексу, в программе переговоров должно быть место культурному мероприятию. Посещение крейсера «Аврора» или того же Эрмитажа, оперы, балета, спектакля. Но революционный крейсер отчалил на реставрацию, ко всем театральным действам Быков-старший был равнодушен, а на Эрмитаж согласился. Там как раз проходила занятная выставка – старинные русские драгоценности из частных коллекций.

В залах музея было прохладно, к таинственно освещенным витринам склонялись тихие люди. Петр Васильевич ловил себя на равнодушии, раздражался, но не мог, не мог вырваться из привычного круга размышлений. Не слепящий, вязкий блеск драгоценностей быстро наскучил ему, еще больше наскучил партнер – полнокровный, низкорослый, шумный человек, жизнелюб и бабник. Облизывая и без того влажные, яркие губы, тот смаковал экспонаты, как телячьи котлеты... А Быков морщился от усталости, новые туфли отчегото немилосердно жали, и прибавилась к тому же привычная уже боль в груди. Как-то незаметно он от партнера отстал, вынул из кармана трубочку с таблетками, продолжая смотреть в витрину, забросил белое зернышко в рот...

– Вам плохо?

Участливый, прохладный голос, прозвучавший рядом, был сродни журчанию родника в знойный день. Но сначала он все же увидел не женщину. Сначала он увидел странный экспонат, знакомый предмет – половинку кольца в витрине. А потом – отражение женщины в прозрачном стекле. Нежный, текучий, памятный облик.

– Нет. Спасибо. Уже легче.

Обознался, подвело зрение, туманная хмарь в глазах. Не половинка – просто кольцо. Ошибка. Но эта женщина ему не померещилась. Высокая – с Быкова ростом, стройная, пепельные вьющиеся волосы – сияющим нимбом вокруг головы, ясные глаза и ясная улыбка, невыразимо пленительный наклон длинной шеи, нервное изящество пальцев... Странное узнавание испытал Быков, рассматривая незнакомку.

– Там, кажется, можно присесть...

– Не стоит, спасибо. Думаю, мне лучше закончить встречу с прекрасным и выйти на воздух.

– Я провожу.

Ее никто не тянул, ни за руку, ни за язык! Она могла кивнуть, улыбнуться и пойти дальше, склоняясь над витринами так же участливо, как только что – над побледневшим мужчиной. Но она пошла за ним, спокойно и доверчиво прилаживая свой шаг к его размашистому, раскачивая крошечной сумкой на ремешке. Им навстречу из неприметной двери вышел необыкновенно элегантный маленький старичок, распростер объятия.

– Веруша! Вы уже уходите? А как же...

– Сергей Анатольевич, я завтра зайду, хорошо?

– Как угодно. А хоть бы и сегодня заходите, с кавалером, а?

Она не смутилась, тряхнула головой:

– Может, и зайдем!

– Как вас зовут? – спросил Быков в дверях. Зачем спросил? Ведь уже знал ответ.

– Вера...

– Петр.

– А это был Сергей Анатольевич Мельников. Ученый, историк с мировым именем. Он и устроил эту выставку.

– Весьма ему признателен. Расскажете мне о нем побольше, хорошо?

В этот день их можно было видеть повсюду. Они заполонили собой этот огромный, странный город. Они пили вино в маленьком кафе на набережной, обнимались на ступеньках Исаакиевского собора, катались по Неве на катере и танцевали на Дворцовой под музыку уличного скрипача. А скрипач был высок, седовлас, в зеленом сюртуке, и скрипка его пела сладко-жалостно, и сквозь него проглядывала белая ночь, а поутру он просто растаял в первых солнечных лучах...

То был удивительный день и сказочная ночь. Но они закончились. Вера приехала на несколько дней из глубокой российской провинции (а там муж и двое детей) по делам, и скоро ей нужно было уезжать. А Петра Васильевича ждала больная, несчастная своим позорным недугом жена, бизнес, дом в уютной Швейцарии. Горьким осадком осталась в сердце радость прошедших минут. Поздно, поздно пришло счастье, нечем его взять, некому показать, нет для него места нигде.

При всем при том их сближение было пронзительно-полным – словно всю жизнь знали и ждали друг друга. Их расставание было блаженно-легким – потому что знали они, что надежды нет, что прощаются навсегда, а когда нет больше надежды, то и боль уходит.

– Мне жаль, что я не встретил вас раньше. Впрочем, когда могло бы быть это «раньше»? Женился я, как только пришел из армии...

– И я рано вышла замуж, – понимающе кивнула Вера. – В общем, нам с вами грех жаловаться на жизнь.

– Да, грех. Но сейчас, вот в эту минуту, я понял – моя жизнь окончена, и в ту минуту, когда душа покинет усталое тело, мой последний вздох будет вздохом облегчения.

– Я понимаю вас. Но не надо, не надо так говорить, – едва не равнодушно отозвалась женщина, и только подрагивающий подбородок выдавал ее волнение.

Эти двое избежали банального поворота событий – легкая интрижка, мимолетные объятия под сводами гостиницы, лорнетка, потерянная на ялтинском молу... Быков уехал в Швейцарию. Вера – в далекий провинциальный город на берегу великой реки. Письма да редкие телефонные разговоры – вот все, что осталось между ними...

* * *

«Мне не давала покоя старинная семейная легенда. Половинка кольца, вечное одиночество раздвоенности. Есть ли правда в этой сказке? Невольно, от желания поделиться, я написал ей о половинке кольца. Ответ пришел почти мгновенно, написанный на выдохе без вздоха, и будь письмо на бумаге – закапали бы его горячие, радостные ее слезы... Вторая половинка кольца – у нее. По чистой случайности я не узнал об этом в Петербурге. Она привезла кольцо на выставку по просьбе Мельникова, своего давнего знакомого. Мы отправили ему фотографии наших половинок, и он вынес вердикт. Да. Это оно. Наша встреча была предопределена, и мы должны быть вместе. Я послал ей бутылку вина – чтобы вместе со мной выпила она за будущее счастье...

Но вскоре письма кончились. Я так и не понимаю, что могло случиться. Но сердцем, кровью, истончившейся аортой чувствую – ее нет в живых. Тогда и мне недолго осталось. Кольцо остается тебе... Шкатулка в сейфе. Там же – единственные подсказки...

Как ты распорядишься кольцом? Отложишь ли в сторону и забудешь о нем? Или найдешь его новую хозяйку? Ее дочь унаследовала кольцо. Захочешь ли ты соединить две половинки целого? Это твое дело, сын. Я рассказал все, что знал. Пусть это тебе поможет.

Я только сейчас понял: если ты читаешь это письмо, то меня уже нет. Третий инфаркт, да? Не горюй по мне слишком сильно. Жизнь была длинная, насыщенная, я уже немного устал и только рад уйти. Быть может, я встречу там отца, которого не знал, и возлюбленную, с которой не успел соединиться».

Коробка лежала в самой глубине сейфа, поэтому Алексей не сразу ее нашел. Деревянная коробка из-под сигар. А на дне – фотография очень красивой смеющейся женщины в белом платье, листочек из записной книжки и половина кольца. Простого, тяжелого кольца темного золота.

Алексей отложил кольцо, взял фотографию, отложил фотографию, взял листок, отложил. Отошел к окну и долго смотрел, часто перемаргивая, в небо. Невыносимая синева сквозь кружево листьев. Невыносимая странность человеческих судеб – сквозь грубую дерюгу времени.

На листке были записаны адреса – электронный и обыкновенный. Петербург, meln@mail.ru, Сергей Анатольевич Мельников, искусствовед, сотрудник Эрмитажа. Значит, связной. Призрак связного. Если электронный адрес не отвечает, придется искать новую хозяйку кольца через него. Поиграем в Штирлица.

Недоиграв в детстве – казаки-разбойники просвистели мимо мальчика-ботаника, не задев его потрепанными, расцарапанными крыльями, – Алексей включился в новую игру вдохновенно. Сергей Анатольевич в природе действительно существовал, даже был членом Академии наук, а уж там-то призраков не держат! И главное – он был автором многочисленных книг, брошюр, статей, монографий о кладах Стеньки Разина. Значит, не напрасно избран он связным. Несмотря на преклонный возраст (годом его рождения значился 1930-й), господин Мельников оставался сотрудником Эрмитажа. Крепкий старец, дай Бог ему здоровья.

На электронный адрес господина Мельникова Алексей отправил предельно корректное, но весьма прочувствованное письмо. И принялся спокойно ждать ответа. Впервые в жизни Алексей почувствовал указующую руку судьбы на своем плече.

ГЛАВА 15

Тятькина Варвара Борисовна была определенно самой несчастной женщиной в городе Петербурге. Нет, позвольте, город назывался Ленинград. Варвара Борисовна работала в библиотеке, была незаметной, одинокой, пожилой. Жила в коммунальной квартире и единственным счастьем в жизни полагала чтение любовных романов. Мопассан и Жорж Санд, Дюма и Стендаль, мрачные романтики Эжен Сю и Крестовский... Когда классика закончилась – пришло время новых книг. На книжный рынок вышли творения Анны и Сержа Голон. Нескончаемый цикл про похождения красавицы Анжелики пленил сердце бедной библиотекарши. В книги она уходила от своего одиночества, бедности и соседских скандалов. В реальной жизни Варвара Борисовна невыносимо страдала. Источником страданий были даже собственные имя и фамилия. Варвара Тятькина! Отвратительно! Но не может же человек, пусть даже самый смешной, самый незаметный, так и прожить жизнь, не увидев ни одного просвета, не получив ни капельки счастья?

Счастье нашло Варвару Тятькину в тот год, когда ей исполнилось сорок. Бухгалтер, выдавая зарплату, предложила лотерейный билет. Варвара Борисовна повздыхала, но взяла на счастье три билетика. Говорят, новичкам везет, но не до такой же степени! Бедная библиотекарша выиграла три тысячи рублей, что по тем временам составляло весьма крупную сумму. Варвара Борисовна поправила свой ветхий быт – купила цветной телевизор, холодильник, диван. Сшила себе пальто и несколько платьев, достала с переплатой финские сапоги и итальянские туфли. Тут и наступил предел мечтаний простого советского человека. Ах, нет еще! Коллеги, изнывая от зависти и доброжелательства, посоветовали поехать на море, отдохнуть. Моря Варвара Борисовна никогда не видела, идею приняла с восторгом. Тем более что в Пицунде жила давняя подруга – когда-то вместе учились в институте, потом Лена Терехова вышла замуж в теплые края. Между подружками велась вялая переписка. Теперь же Варвара Борисовна заказала междугородный телефонный разговор и осторожно прощупала почву. Выяснилось, что Елена счастлива будет принять у себя гостью.

К морю добиралась поездом – очень долго. В плацкарте было жарко, пахло копченой рыбой и грязными носками. Тем разительней был контраст. Пицунда благоухала морем и фруктами. На улицах продавали мелких креветок, как семечки – стаканами. Лена Терехова жила в низком беленом домике. Много комнат, прохлада, тишина... По двору ходили куры и две дворняжки. Белая – Мишка, черная – Машка. В первый же день Варвара Борисовна накупалась в море до одури, объелась свежим инжиром, подружилась с дворняжками и выпила за обедом целую бутылку молодого виноградного вина, которое сам делал Ленкин муж, добродушный увалень хохол. А вечером пошли они с Леной гулять на набережную. Варвара – брюнетка в красном платье, Лена – шатенка в голубом. Обе женщины были рады встрече, чувствовали себя молодыми, красивыми и желанными. Этому немало способствовала и атмосфера курортного города, атмосфера соблазна, легкого флирта любовных интриг в духе Мопассана (валяясь на пляже, Тятькина читала сборник новелл этого «певца женских бедер»).

– Варька, давай я тебя с мужиком познакомлю, – предложила Елена. – Чего пугаешься? У меня есть для тебя мужик на примете. Самостоятельный, серьезный, вдовец. Детей нет. Дом у него свой, хозяйство, на сезон квартирантов пускает.

– Да брось, – отмахнулась Варвара Борисовна. – Кому я нужна, такая страхолюдина? Да и потом – ты помнишь, сколько мне лет?

– Столько же, сколько и мне! Дурочка, женщина в сорок лет только жить начинает! Ты только запустила себя немножко, в этом вашем Ленинграде кровь в жилах застывает. А сейчас смотри: оделась, причесалась, разрумянилась... Красавица!

– Эй, красавицы! – точно подтверждая Ленкины слова, окликнули их проходившие мимо отдыхающие.

– Вот видишь! Так что не сомневайся. Сегодня выспишься с дороги, завтра к ужину его приглашу. Живет он недалеко, в гости друг к другу ходить будем!

Полночи, ровно половину темной, звездной, теплой южной ночи Варвара Борисовна просидела на сетчатой скрипучей койке, глядя на огромную желтую луну. То в жар бросало, то в холод, да за стеной раскатисто храпели квартиранты. Неужели тут ждала ее судьба? А в самом деле, хорошо бы... Ведь что будет с ней в Петербурге? Холод, тоска, вредные соседи. Только библиотеки жаль, родных книжек. А с другой стороны – не пора ли ей оставить придуманную жизнь и начать жить своей? Под сладкие трели сверчков Варвара заснула, снился ей гамак под сенью яблонь, в траве – книжка «Анжелика и султан», персики на блюде, фужер лимонада с жемчужными пузырьками и серьезный, основательный супруг, который будет ее, Варвару, носить на руках!

После завтрака отправились купаться, потом – домой, стряпать ужин и готовиться к приему дорогого гостя. Лена взялась Варваре прическу сделать, велела вчерашнее красное платье надеть и одолжила свои золотые сережки с рубинами. Ужин накрыли в саду, в беседке.

Жених пришел с цветами, что несколько примирило Варвару со всем его внешним обликом. Николай Николаевич выглядел как оживший дубовый комод, которого смеха ради обрядили в припахивавший нафталином и потом черный похоронный костюм. Человек он был основательный, знал цену себе и людям, ступал тяжело, говорил весомо.

– У меня – хозяйство, мне жена нужна. Хозяйка моя Анна Матвеевна за всем доглядывала. Я ее и спящей никогда не видел.

– Варенька у нас красавица, только личная жизнь не сложилась. Скромная она очень, – пела ему в ухо Елена.

– С лица не воду пить, – гнул свою линию Николай Николаевич. – Главное, чтобы женщина хозяйкой была. У меня деревья персиковые, за ними догляд, как за детьми, нужен. Скромность – это в женщине хорошо. Хорошо, да не всегда. Если, так скажем, на базаре торговлю вести, то скромность тут ни к чему...

Варваре Борисовне стало дурновато – то ли от жары и выпитого вина, то ли от перспективы будущей семейной жизни. Торговать на базаре? Ей, коренной ленинградке, интеллигентке в третьем поколении, с высшим гуманитарным образованием? Ухаживать за персиками – куда ни шло. Даже Толстой пахал и колол дрова... Но на базаре не стояли ни Толстой, ни Мопассан, ни Колин Маккалоу!

– Я сам человек серьезный, непьющий, – повествовал Николай Николаевич, опрокидывая очередной стакан домашнего вина. – И разговор повести могу, три газеты выписываю, в международной обстановке разбираюсь. От моей Анны Матвеевны платьев остался целый шкаф, пальто с шалевым воротником, цепка золотая с подвесочком, серьги – во! – с кулак... Жена куколкой ходить будет!

– Давай местами поменяемся, – шепнула Лена, проходя мимо Варвары Борисовны. – Садись к нему поближе, а я на твое место.

– Зачем?

– Не спорь, пересаживайся.

Варвара, видно, приглянулась жениху – как только, стесняясь, подсела к нему, он тут же положил руку ей на колено. Рука была тяжелая, заскорузлая ладонь царапала тонкий красный шелк платья. Невеста прикрыла глаза и постаралась почувствовать то, что, по мнению романистов, должна чувствовать женщина, когда ее колена касается рука избранника. Радость там, или трепет, или волнение. Ничего не почувствовала. Открыла глаза и вздохнула. Только тут она заметила, что уже стемнело, что вокруг лампы вьется мошкара, а Лена и ее тихоня муж куда-то подевались. Жених тоже обратил внимание на это обстоятельство – смутился, залпом подряд махнул два стакана вина, а потом предложил Варваре небольшую прогулку.

– Разомнемся, на луну посмотрим, – шептал он ей в лицо, обдавая запахом вина и молодого чеснока. – Пойдем, что ли?

Варвара вздохнула. После сытного ужина хотелось спать, прогулка по окрестностям в обществе этого полузнакомого потного мужика не представлялась желанной. Но назвался груздем – полезай в кузов. Придется идти любоваться луной. Луна и в самом деле выкатилась, огромная и яркая, как медный таз.

– Я на минутку, – шепнула Варвара жениху и побежала к дому.

Подруга с мужем возились в кухне. Лена мыла посуду, супруг вытирал и любовно расставлял по полкам красивые керамические тарелки. Варвара Борисовна в который раз позавидовала их семейной идиллии и твердо решила на прогулку пойти. Тем более что Лена ее в этом поддержала:

– Конечно надо идти! Он же с тобой поближе хочет познакомиться, вот непонятливая! Давай я дверь запирать не буду. А то утром приходи!

– Да ты что? – возмутилась Варвара, но Ленка только подмигнула и легким толчком в спину проводила подругу.

Когда Николай Николаевич поднимался из-за стола, его отчетливо качнуло. Очевидно, пока невеста бегала отпрашиваться у хозяев, он опрокинул еще стаканчик-другой...

Варвара вернулась через час, хозяева еще не спали.

– Ты что так рано? – удивилась Лена. – Ну? Поладили? Ах, батюшки, чего это у тебя с платьем? Тебя что, стошнило?

– А это Николай Николаевич за мной ухаживал, – коротко ответила Варвара Борисовна.

На том и кончилось сватовство. Но не курортные встречи Варвары Тятькиной. Пусть не нашла она свою любовь в лице пожилого хозяйственного и «непьющего» вдовца, зато повстречала в один из вечеров на набережной красавца отдыхающего. Вот тот был не чета Николаю Николаевичу – и звали его Ярослав, и жил он в санатории, и красавец был, только держись! К тому же на десять лет моложе Варвары. Импозантный блондин, галантный, сдержанный, интеллигентный. В свои молодые годы уже сделал основательную карьеру – заведовал стройконторой в большом волжском городе.

Неизвестно, что этот молодой ловелас нашел в Варваре Тятькиной. То ли показалась она ему легкой добычей – до отъезда с курорта осталась неделя, а романчика так и не было. То ли польстило ему искреннее восхищение скромницы библиотекарши. А быть может, Варвара и в самом деле похорошела на отдыхе...

– Варька, ну ты даешь! Какого подцепила! – честно пугалась Ленка. – Только смотри, он на тебе не женится!

– Почему?

– Да потому что он женат!

– Нет, он говорил – не женат.

– А на курорте все холостые!

– Ну и не надо.

Варвара говорила вполне искренне. Несмотря на любовные книжонки, порядком запудрившие ей мозги, она отроду была разумным человеком. Ярослав не женится на ней? Ну и пусть. Главное, у нее в жизни были и прогулки под луной, и нежные слова, и цветы, и ужины в ресторане – одним словом, высокие отношения. Будет что вспомнить в старости!

Разумеется, красивый роман закончился очень быстро. За три дня до своего отъезда пылкий рыцарь с красивым именем Ярослав добился от Варвары Борисовны вполне традиционного доказательства любви. Трое суток длились плотские радости немолодой библиотекарши, а потом предмет ее восторгов отъехал на родину, где с нетерпением ждала его родная стройконтора, а еще жена и двое очаровательных малюток.

– Нас с женой ничего не связывает, мы чужие люди, но дети... Мне будет трудно оставить их. Думаю, когда они вырастут, они меня поймут. Будем помогать им материально.

Трудно представить что-либо банальней этих слов, но Варвара Борисовна им поверила. Почему бы и нет? За время короткого ухаживания она почувствовала себя красавицей, да и жилплощадь в Северной столице тоже кое-что значит, как ни крути!

– Дурища, – беззлобно вздохнула Ленка, когда подруга перед отъездом поделилась с ней своими планами на будущее. И была права.

Ленинград встретил Варвару Борисовну дождем, и южные иллюзии рассыпались в холодном, белесом свете северного дня. Ярослав не позвонил и не написал ей, как обещал. Напрасно женщина посматривала на старинный телефон, намертво прикрученный к стене в коммунальном коридоре. Налицо был пошлый обман, но как в жизни все спаяно! Ложь могла бы подкосить ее, идеалистку, но стала источником величайшей радости.

Традиционный медосмотр работники библиотеки проходили в ноябре. Еще раньше Варвара Борисовна заметила кое-какие неполадки, но отнесла их на счет рано проявившегося климакса. А тут знакомая старенькая врачиха сообщила ей, подняв очки на лоб:

– Отличная беременность, поздновато вам, правда, но ничего. Медицина у нас сейчас отличная, все обойдется.

– У кого беременность? – поразилась Варвара.

– У тебя, моя хорошая, не у меня же! Четыре месяца, судя по всему, но тебе лучше знать.

– Ч-четыре, – кивнула Варвара Борисовна. Сердце у нее радостно забилось. Тогда, на отдыхе, она упустила из виду возможность зачатия, кавалер тоже не озаботился... Значит, у нее будет ребенок! Мальчик или девочка, чудесное существо, теплое, родная кровиночка.

– Не ожидала? Да ты сядь, сядь...

Варвара Борисовна послушно села. Ей теперь нужно себя беречь. Господи, как хорошо, что она собралась в Пицунду!

Девочка родилась в весеннюю ростепель, родилась удивительно легко и быстро. Она была настоящей красавицей – складная, большеглазая. Варвара Борисовна сразу решила, что у дочери будет другая жизнь, красивая, не такая, как у матери. И имя ей нужно подобрать красивое, интересное. Она хотела назвать дочь Анжеликой. Но окружающие отговаривали ее. Пышное, надуманное имя не будет сочетаться с простоватой фамилией. А отчество деточки как? Ну, не знаем, не знаем...

Общественное мнение проиграло. В ЗАГСе девочку зарегистрировали как Анжелику. Когда она немного подросла, строго-настрого наказала окружающим звать ее Алей.

ГЛАВА 16

Тятькина Анжелика Ярославовна была определенно самой несчастной девушкой в городе Петербурге. Наградила мамуля именем и фамилией, да и на отчестве язык сломаешь!

– Фамилия Тятькины – смешная чуть-чуть, но русская, нормальная, – внушала Варвара Борисовна дочке. – Бегали, видно, по деревне голопузые малыши, а на вопрос «Чьи вы?» – отвечали беззастенчиво: «Тятькины!» Вот и пошли Тятькины жить и плодиться по белу свету.

– А имя? А отчество?

– Аля, я тебя не понимаю. На свете так много бесцветных, безликих имен... Ты сразу выделяешься из толпы. Имя определяет судьбу!

Девочка Анжелика, которую все звали Алечкой, и ее мама жили в коммунальной квартире. Анжелика воспринимала вредных соседей как досадных нахлебников, без всякого права вторгшихся в ее жизнь. Вот как тараканы.

– Мам, а почему мы так живем? Вот у Нинки Сотниковой в квартире только они живут, и кухня только ихняя, и туалет...

– Алечка, нужно говорить не «ихняя», а «их». Просто мы, в отличие от Ниночки и ее родителей, живем в коммунальной квартире.

– А что такое – коммунальная?

– Значит, общая. На несколько семей. Но разве это плохо, сама посуди? У тебя своя кроватка, и стол, и книжки, все свое. Ты не скучаешь, можешь с Пашей и Олей играть в коридоре, когда меня нет. И есть кому за тобой приглядеть, и кастрюлю с плиты всегда снимут, и всегда придут на помощь...

Тут следовало признать мамину правоту. Соседи были вредные, но свои. Потом и это изменилось. Кто-то из соседей отправился в лучший мир, кто-то – в лучшую квартиру. Дети подросли. Паша рос милым мальчиком, а стал настоящим отморозком. Оля выскочила замуж в семнадцать лет, да так удачно, что и всю семью с собой забрала. В освободившуюся комнату въехало шумное и неопрятное южное семейство. Но мама была по-советски чужда всяческому расизму и пыталась дружить с новыми соседями – до тех пор, пока из ванной не начали безвозвратно пропадать полотенца, а из кухни – продуктовые запасы. Правда, Пашка-отморозок серьезно с новыми соседями поговорил, после чего случаи мародерства прекратились.

Анжелике легко давалась учеба, преподаватели любили целеустремленную и серьезную девочку. После школы стала учиться на искусствоведа. Внешне все было хорошо, но потом студенческие годы вспоминались безрадостно. Мать вышла на пенсию и использовала свободное время, чтобы учить дочку жизни. А денег не хватало, не хватало, хоть плачь. Рваные зимние сапоги, потертые джинсы, дешевый свитер с барахолки, мечты о духах, о хорошем шампуне, о красивом белье. Анжела подрабатывала – за «хорошие внешние данные» ее охотно выбирали для участия в разных акциях. Раздавать листовки на улицах, носить на себе плакаты, топтаться на дегустациях:

– Здравствуйте, сегодня у нас акция. Отведайте, пожалуйста, колбасы «Деловая» Удрюпинского мясокомбината. Если вы купите три килограмма колбасы – получите в подарок полиэтиленовый пакет и ручку...

Ух, как Аля ненавидела все эти акции! Но ненависть придавала ей сил – она постепенно становилась умной, и злой, и сильной. Померзни-ка три часа на улице, раздавая безучастным людям афишки нового магазина бытовой техники!

Заработанные копейки тратила на себя, и все равно не хватало. А стремительно изменяющийся мир подкидывал все новые и новые соблазны.

– Зачем тебе шейпинг? Ты и так стройненькая, – недоумевала мама. Ей, просидевшей всю жизнь в библиотеке, казалось диким, что ее месячный оклад тратится на походы в тренажерный зал.

– Мам, кто мой отец? Почему он нам никогда не помогал?

Варвара Борисовна давным-давно изложила дочке легенду. Ее отец – моряк-подводник, погиб при нерасследованных обстоятельствах. Но сейчас эта ложь во спасение казалась слишком неуклюжей. Она не знала, что сказать, да Анжелика и не нуждалась в ответе. Понятно, козел просто бросил женщину с ребенком. Мужики – сволочи. Тот, что попадется в бархатные лапки Анжелики, ответит за все.

Мамино библиотечное прошлое пригодилось Але. После института удалось устроиться на работу, да не куда-нибудь – в Эрмитаж! Помогли завязанные мамой знакомства. Анжелике наконец-то удалось вырваться из плена окружающего уродства. Теперь ее окружали красивые вещи и красивые люди, которые говорили красивые слова. Но вскоре этого оказалось мало. Дома-то ничего не изменилось! Зарабатывала Аля мало, повышение по службе ожидалось не скоро. Текучка в великом музее наблюдалась маленькая, кадры уходили, как правило, одним маршрутом – на небеса. Все заработанное тратилось на тряпки и косметику – должна же она прилично выглядеть! А квартира? А развлечения? А поездки за границу, к лазурным морям и ледяным гротам? Выход был один – удачное замужество.

Кем бы ни был неведомый Ярослав, отдельное спасибо за красоту. Внешностью Анжелика явно пошла не в маму. Тициановская, мягкая красота – изящный профиль, большие карие глаза, длинные позолоченные ресницы, золотые вьющиеся волосы до лопаток, идеально отточенная фигура, кошачья неторопливая грация. Еще в школе смотрели на нее мальчики, завидовали девчонки. Но школа осталась позади, пора было устраивать жизнь, а женихи не толпились у дверей, не выстраивались в очередь. Были ухажеры, были приятели, беззастенчиво практиковался харрасмент...[3]А серьезных, достойных претендентов в мужья – не было.

Со своим будущим мужем Анжелика познакомилась на рабочем месте. Импозантный господин в тонких позолоченных очках, процветающий бизнесмен-интеллектуал был очарован сдержанной красавицей и принялся ухаживать за ней вдохновенно. И девушка сдержала свое обещание. Проснувшийся инстинкт подсказывал хитрые ходы, добыча тупо шла на манок, при этом пребывая в уверенности, что это он сам ведет охоту... Мужик оглянуться не успел, как оказался женатым. К слову сказать, Олег Ефимович глотал приманку не в первый раз. Был Анжеликин муж немолод и имел за плечами два брака и двоих детей.

Женился по привычной схеме – в сорок лет оставил свою ровесницу ради красотки фотомодели. Старая жена осталась другом и товарищем, фотомодель скоро надоела – холодная, корыстная, самовлюбленная кукла. Анжелика обещала многое. Любовь, тепло, понимание, поддержку, налаженный быт... Увы, многих обещаний она не исполнила.

Потом она даже себе немного удивлялась – как же так, не смогла удержать этого недалекого самца! Проблема была именно в том, что Олег Ефимович понимал – жена считает его недалеким самцом. Анжелике не удалось полюбить мужа, она считала его легкой добычей, которую нужно добить ударом оземь, а потом ощипать, выпотрошить, поджарить и съесть. Супруг же внезапно проявил чудеса сообразительности, вырвался из ослабевших пут и упорхал дальше, в свой блестящий, богатый мир. Анжелике осталась от него красивая фамилия (прощайте, чумазые и голопузые Тятькины!), хорошо обставленная однокомнатная квартира, малая толика денег и большой голод. Пришлось вернуться на работу.

Именно там и тогда она познакомилась с господином Мельниковым. Нет, знакомы они были раньше. Анжелика обладала драгоценным качеством: быстро сходиться с людьми, она умела говорить с ними на их языке, чувствовать и обращать себе на пользу мельчайшие движения их души. Одинокий ученый Сергей Анатольевич Мельников в свое время слыл большим любителем женского пола, трижды женился, но в старости остался без присмотра, впустил в свою жизнь рыжеволосую девушку, привязался к ней.

– Она мне как дочь! – пафосно повторял старый ученый при редких встречах с коллегами.

«Ага, как же, – мрачно думала Аля. – Родная-то дочь не стала вокруг тебя бегать. Живет в Москве и в ус не дует, но переводы получать не забывает».

Анжелика была у Мельникова кем-то вроде личного секретаря. Вела переписку медленно слепнущего старика, набирала под диктовку статьи, читала ему, даже научилась готовить его любимые сырники. С матерью Анжелика жила по-холостяцки. На деле быт одиноких женщин мало чем отличается от быта одиноких мужчин. Готовить Алечка раньше не умела, будучи замужем, не удосужилась попрактиковаться, бросив хозяйство на домработниц. Сергей Анатольевич учил и продвигал свою наперсницу, у нее уже была пара публикаций в узкоспециальных журналах...

Будь она обычной, ординарной – ее вполне бы устроил такой поворот событий. Что еще нужно для счастья? Любимая работа, квартира, блестящая перспектива в науке. Считаться ученицей самого академика Мельникова что-нибудь да значит! Опять же, она молода, сказочно хороша собой, ее обязательно полюбит хороший человек. Но голод, странный, неутолимый голод, который мучает, говорят, вампиров, толкал ее. Не давал спокойно жить этот голод! Неугомонная, авантюрная натура требовала приключений.

Его пример – другим наука,

Но боже мой, какая скука... —

бормотала начитанная Анжелика, поднимаясь по лестнице.

Мельников прихварывал давно, но боролся с болезнью мужественно. Месяц назад он совсем слег. Ни на что не жаловался, но большую часть времени проводил словно в дреме. Врачи разводили руками.

– Возраст, организм изношен, – втолковывал Анжелике врач, приятель Мельникова. – Детка, пойми, он ничем не болен. Это старость, слабость. Ему нужно хорошо питаться, отдыхать. Научные занятия возможны, но чтобы ни нервов, ни напряжения. Для своих лет он отлично держится, дай бог каждому.

В тот холодный мартовский день Анжелика накормила Мельникова завтраком и приступила к разбору почты. Ученый шагал в ногу с временем – пока оставались силы передвигать ноги – и обзавелся компьютером. Письма от зарубежных и российских коллег приходили на электронный адрес. Ритуал повторялся неизменно – Анжелика открывала почтовый ящик, читала Сергею Анатольевичу письма, некоторые сразу удаляла, на другие отвечала. Но тогда в ящике лежало только одно письмо – из Швейцарии, от Алексея Быкова.

– Помню, помню. Не ожидал...

– А о чем речь? – навострила ушки Анжелика.

Слово за слово, Мельников рассказал ей удивительную, фантастическую историю, более похожую на сказку. Но персонажи этой «сказки» и в самом деле жили на белом свете – и не так давно, если вдуматься!

– История была собрана мною из самых разных источников, законченность она обрела только пару лет назад. Дело было в 1901 году на рыболовецких промыслах, на Каспии. Сомневаюсь, что ты много знаешь о них. А ведь это была огромная часть русской жизни, там работали и погибали в адской работе сотни людей... Но когда в России вели счет на сотни?

ГЛАВА 17

Никифор Быков – купец первой гильдии, рыбопромышленник, многим промыслам хозяин, по всей Волге ему почет и уважение, страх и трепет. На царский стол поставляются его балыки, икра, свежая рыба. В молодости был чернокудрый красавец, удалой волгарь, лихо плясал и людей привечал. Но с годами ожирел, обрюзг, заспесивел, богатство стало душить. Узнал людей Никифор и невзлюбил их. Народишко все воры, каждый под себя гребет, перед лицом кланяются, а за пазухой нож припасен. Женился на красавице, из дворян обедневших со слезами за него пошла. Молоденькая, только из института, Софья пленила Быкова нежной красотой, покорностью. Но со временем и это приелось.

– Преснятина, тихоня, себе на уме, только молитвы свои знаешь да на роялях бренчать! – высказывал Никифор законной супруге.

Спасибо хоть сына родила, Петра. Имя сам выбирал по святцам. Петр – камень. Вот и будет камень-человек, всему делу хозяин, опора в старости. Но и сын вышел неудачный. Нельзя было матери давать его растить, больно изнежила. Ну ничего, поживет на промысле, оглядится – и проснется в нем отцовская жилка. Ишь чего ляпнул на прошлой неделе!

– Хочу в университет, на доктора учиться!

Никифор только крякнул, услышав неразумную речь отпрыска.

– Башка баранья, да кто ж из купцов-то в университете учится? Сам Никифор Быков разве учился? При рыбной лавочке затрещины, вот и вся была его учеба. Студенты-то, слышно, народ беспокойный, социализмом занимаются. Испортят тебя, бомбы делать научат, до каторги доведут!

Но над словами сына задумался. А так бы неплохо – сын доктор. Доктора деньги гребут, у дворянок перед постельками посиживают, за руку держат. Денег у Быкова хватило бы, чтоб сына пристроить и ко двору. Ну да помозгуем еще. Пусть пока Петюшка к делу присмотрится, увидит, как отцу капиталы достаются. Навещая промыслы, Никифор Быков считал необходимым обходить свои владения по утрам. «Кто рано встает...» – повторял он поучительно домашним, оглаживая черную густую бороду. По обыкновению направлялся хозяин сначала к шхуне, если та, конечно, стояла на приколе, и коротко перекидывался двумя-тремя неброскими фразами с лоцманом. Лоцман на Волге да на Каспии – тот же шкипер, корабельщик то есть, хозяйским судном управляющий. Быков давно знал Акима и доверял судно ему, закаленному и не раз испытанному штормами, все равно как самому себе. Собственно говоря, лоцман Акимка да плотовой Федосей были главной опорой Никифора Быкова, пользуясь при этом немалым авторитетом на промысле. Кого помянут крепким недобрым словом обиженные малыми деньгами за непомерный их труд резальщицы? Хозяина. Кого шепотком погрозятся сбросить с плота за непринятые ящики с якобы плохо откалиброванным уловом изможденные за день работники? Опять же хозяина или подрядчицу-стерву. Кому впервоочередь пожалятся на горькую долюшку люди? Акимке-корабельщику или Федосе-плотовому. Им верят, их слушают, у них совета мудрого просят. А уж они-то с их авторитетом и смекалкой коренных волгарей всегда найдут выход, чтобы и работники на время утешились, и он, хозяин, на чистую воду не был бы выведен.

Коренастый широкоплечий Никифор и худой, костистый, вытянутый, словно тростник, Аким работали вместе не первый сезон, и им порой не приходилось даже полсловечка произносить, чтобы понимать друг друга. Вот и сейчас одного только взгляда хватило опытному моряку, чтобы безошибочно уловить сегодняшнее благосклонное настроение Никифора Петровича, которое, кстати, менялось так же неожиданно, как и погода на море. Неожиданно – для новичков. «Дела идут неплохо, вчерашний улов до сих пор обрабатывается. И покупатели щедрые есть. Скоро небось и расширяться надумает. Скорее всего, и зазнобу новую на стороне опять заимел, какую-нибудь из работниц, вон как борода-то лоснится! Может, расщедрится теперь маленько, жмотина!» Ничего не скроешь от прищуренных цепких Акимовых глаз! «Завидуй, завидуй! – отвечает ему мысленно Никифор. – Главное, на мое место только не меть. Интерес мой на промысле блюди. А я уж тебя, черта голубоглазого, не обижу!»

Потом Никифор Быков появлялся на плоту, чтобы подстегнуть Федосея. Сколько можно с тремя хвостами возиться! Рыба – товар скоропортящийся. Покупатель не дурак, нос по ветру держит! Коли один раз обманется, то поминай как звали... Затем осматривал хозяин предмет особой своей гордости – ладно устроенные ледовни. Такие водились здесь очень редко – держать в низовьях Волги, где и снега-то зимой не вдосталь, погреб со льдом дело хлопотное. Однако же свежую рыбу безо льда не сохранить. В специальных, глубоко посаженных в землю погребах горбились, тесня друг друга неровными углами, потные, словно рабы, ледяные глыбы. Видно было, что от многих уже откололи целые куски, потому что следы от тяжелых ломов и пешен не заживали на их всегда холодных телах. Лед ведь брали с собой прямо в море, чтобы сразу кидать на него пойманную рыбу.

Но пуще всего гордился Никифор своими знаменитыми солильнями и коптильнями, которые казались ему неоспоримым подтверждением его хозяйской силы и хватки. Не скрывая удовольствия, смотрел он на добрые связки провесной рыбы. Под взглядом маленьких, быстрых его глаз и без того похожая на саблю чехонь прогибалась еще сильнее, судачьи горбы покрывались белым соляным налетом, а на широких золотистых боках до горчинки прокопченных лещей с надрезанными спинками выступала едва заметная прозрачная слеза. Несколько поодаль, в другом отсеке, готовились тяжкие осетровые туши – славные выйдут балыки, шипастые! Весело засаливались прямо в бочках янтарные белужьи плавники – тешка любого утешит! Тешечка что надо задалась нынче! Тут же стояли глубокие емкости с рассолом для соления рыбы и икры – по-астрахански тузлуком[4]. «Ну-ка, бабы, руками ее, руками помните, поразбивайте, из мешочков повынимайте ловчее, – шутливо подбадривал он молодых работниц, поставленных на икру, звонко похлопывая их по спинам, – в икре, как у бабы в нутре, жизнь скрыта!» – расплывались в хозяйской ухмылке его толстые, мокрые губы. «У меня икра не какая-нибудь там второсортная! Ястыковой[5] не держим, мешочную не признаем! – любил похваляться перед купцами Никифор. – Икра зерном – по нашему скусу!»

Много, ох много хлопот у Никифора Быкова! Дело внимания требует, а без понуканий никто работать не хочет. Сладко живется простым, знай день работай, ночь отдыхай, и горюшка тебе мало! А у Быкова одно расстройство. Петька на промысел неохотно едет.

– Смотри на эти руки! – говорил Быков-старший сыну. – Они жизнь умеют за самый загривок схватить. – Он широко растопыривал красные пятерни, потрясая ими в воздухе. – В руках моих силы немереной нету, хотя багорик они разогнут еще запросто. И согнут тоже кого угодно. Не зря мозоли от весел на них затвердели – не изведешь. Но другая сила у рук моих есть – ты! Мы ведь, сынок, густо живем, не то что голытьба какая. Ложка вон в ухе стерляжьей стоит – не провернуть! Самая пора твоя подоспевает. Дело горит, помощника просит. Большое дело, наше с тобой дело. Вот теперь поплывем на Золотую косу. Золото – не золото, а рыба золотая! И все тебе достанется. Вот и хозяином себя почуй!

А Петюшка только морщится, котлетку вилкой ковыряет, в окно смотрит. А на расфуфыренную барыньку за соседним столиком – не покосится. Чудной! Семнадцать лет олуху, а на девок не глядит, к вину равнодушен... Не быковской породы!

Неспокойно, ой неспокойно живется на белом свете! По сравнению с ним, к слову молвить, Илья Солодков, крестьянин села Замки Саратовской губернии, пташкой беспечной летал по жизни! Голодно стало в деревне, да к тому ж выпала при переделе негодящая земля – одни пеньки, да ямы, да болото, вот и решил Илья подаваться с женой и чадами к Каспию, на рыболовецкий промысел. Сам он мужик работящий, бондарное дело знает, Ульяна – баба здоровая и бойкая, да и Полина с Федюшкой уже полноценные работники. Глядишь, поправят свое житье-бытье. С отъездом не мешкали, завербовались на осеннюю путину. К Астрахани бежали на барже – там-то и выпало семейству Солодковых воочию увидать своего будущего хозяина, Никифора Быкова. А дело было в нежных весенних сумерках, когда отошел жаркий денек и повеяло с воды прохладой. С носа баржи донеслись неожиданные звуки – гармонь, оказавшись в руках гармониста, старательно вспоминала оставленные на берегу лады. Она то отчаянно взвизгивала, будто подстегиваемая судьбой, то басовито жаловалась на свой нелегкий удел, то рассыпалась серебряными брызгами смеха. Временами ее звучание спадало и становилось почти неслышимым, превращаясь в тоненькую струйку, но потом снова усиливалось, нарастало, заполняло собою все прорехи и расщелины этого старого, как баржа, мира. Полина и не заметила, как очутилась в носовой части. Здесь, вокруг гармониста, сидящего на широкой скамье в обнимку с гармонью, уже собралась немалая толпа слушающих. Из толпы наперебой раздавались выкрики:

– Ну, Захарушка, уважь, ну растяни подольше!

– Нашу-то, бурлацкую, помнишь?..

– Играет же, чертяка!.. Может же!

– А плясовую, да чтоб частушечную – слабо?

Захарке-гармонисту оказалась и плясовая по плечу, а на середину живого кружка коршуном бросился парень в темно-синей, переливистой рубахе и ухарских сапогах с алыми отворотами. Он присел, с ухмылочкой развел руки в стороны и, вскакивая, заголосил, словно юродивый, пытающийся обнять кого-то:

Меня тятя насмешил —

Сапоги с карманом сшил.

Затем смешно приподнял правую ногу, чтобы все увидели пришитый к сапогу карман – у его приглядной обувки и правда лопушилась, кармашками отходила изношенная кожа.

Серы валенки скатал,

Чтоб я на девок не скакал.

Толпа покачнулась и выдохнула смех. На смену обладателю чудесных сапог плавно выдвинулся демонстрируя честному народу бушлат с двумя симметрично расположенными разноцветными заплатами, коренастый пьяненький морячок. Он угрожающе и в то же время с показным сочувствием к самому себе захрипел:

Хулиган, парнишка я,

Рубашка бело-розова.

Я не сам окошко бил —

Палочка березова.

– А я в Саратове была! – Сильный женский голос, доносящийся откуда-то из толпы, немедленно заставил всех отвлечься от хрипящего бушлата. – Себе юбку нажила!

К середине круга вышла, подбоченясь, женщина в цветастом платке, который в ту же секунду лихо, но с достоинством сорвала с головы. Бешено взметнулось вверх черное пламя ее волос. Только тогда Полина узнала в ней мать, а Ульяна, лукаво подмигивая, продолжала:

Там прореха, там дыра,

Зато в Саратове была.

Сначала Полина почувствовала гордость: мать безоговорочно завоевала внимание и признание толпы, в которой пока не находилось смельчака, рискнувшего бы занять ее место. Ульяну слушали внимательно, на нее смотрели восторженно. «Кабы шали не мешали...» Ее зычный грудной голос не подстраивался, как у предыдущих, под гармонь, а дерзко спорил с ее ладами. Частушечница казалось, не приметила, как толпа почтительно расступилась и рядом с ней на палубе остановился грузный бородатый господин – белоснежный парусиновый костюм, пенсне, нелепо сидящее на толстом носу, ярко-синие глаза навыкате и толстые маслянистые губы.

– Вона, работнички мои гуляют! – прогудел он, пристально, опухшими от пьянства глазами взглядывая на приплясывавшую Ульяну. – Ишь, какова! А ну, пройдись-ка со мной, молодка!

– Быков, рыбопромышленник, миллионщик, – зашептали в толпе вокруг Полины. – Промысла по Волге и по Каспию... Тысячи людей спину ломают, губернатор ему пятки лижет...

Но рыбопромышленник, видать, не кичлив был – пошел плясать с Ульяной. Гармонист просить себя не заставил – завел серебряный перебор, зазвонил колокольцами, рассыпался плясовой дробью, размашистой, задорной, хмельной. Несмотря на тяжесть и неповоротливость грузного тела, плясал Быков мастерски. Он не выделывал залихватских коленцев, не подпрыгивал, не изгибался – но во всем существе его играло властное, уверенное плясовое веселье, и невозможно было, глядя на него, устоять на месте. Ульяна извивалась, кружилась, сарафан ее вздувался колоколом. Гармонь рассыпалась серебром, и Быков подхватил Ульяну, закружил ее, притиснув к себе. Возбужденная пляской и водкой толпа счастливо охнула, а смущенная бабенка принялась вырываться. Но видно, не так-то просто вырваться от рыбопромышленника – сам осторожно поставил Ульяну Солодкову на палубу, порывшись в кармане, дал ей серебреца и зашептал что-то, низко наклонившись к уху. Бабенка только ахнула, зарделась и, повернувшись, пошла прочь, фасонисто поводя плечами и бедрами. В толпе снова засмеялись.

– Огонь-баба! – рявкнул купец. – Экие озорницы мои ватажницы! И песни забористые, и пляски отчаянные, и... А вы, галахи, чего потешаетесь?

Быков снова полез в карман, выудил горсть серебряных монет и с размаху швырнул их в толпу.

– Клюйте, дети мои! Не погрызитесь только!

Толпа зашумела, люди наклонялись, подбирали монеты, некоторые уже ползали на четвереньках, им наступали на пальцы, кто-то причитал: «Задавили, ироды, как есть задавили!» Полина насилу выбралась и пошла за матерью. Семейство Солодковых помещалось у стенки машинного отделения, за которой что-то пронзительно свистело и скрежетало, на полу, в свалке узлов. Там было душно, пахло маслом и нефтью, испарениями нечистых человеческих тел, махоркой и дынями. Люди лежали там вповалку, сидели плечом к плечу, но матери не было, а батюшка с братом спали на узлах, одинаково накрыв лица поддевками. С палубы снова слышались частушки, доносился и голос Ульяны – видно, справившись с притворным смущением, женщина вернулась в веселый круг:

Я иду, а бабы судят

И считают мне года.

Не малина, не калина,

Не завяну никогда!

Вечернее солнце, только что нехотя опускавшее в воду пробные лучи, чтобы, верно, пощупать, достаточно ли тепла вода, погрузилось теперь почти полностью в невесть откуда взявшуюся низкую фиолетовую тучу, с любопытством продолжая наблюдать лишь огненным краешком глаз за происходящим на палубе, враз окрасившейся багровым цветом. Бывалые рыбаки всегда определяли погоду на ближайшее время по закату и знали, что такой закат не сулит ничего хорошего. Крылья чаек тоже побагровели с исподу, а Полина поежилась, закуталась в платок, прилегла на узлы и, угревшись, задремала. Солнце помедлило еще немного, оглянулось на что-то, одному ему ведомое, и исчезло.

Казарма, куда семейство Солодковых определили на промысле, – и не казарма, а длиннющий сарай из камыша, обмазанного глиной. Печь с котлом для стряпни да нары в два яруса – вот и вся тебе меблировка. Смрадно, душно, пахнет рыбой и дымом. Но в казарме Солодковым не целый день сидеть – Илья пошел в бондарню работать, Ульяна с Полиной – резалками на плот поступили, Федора удалось пристроить в кузницу помощником. Парнишка был доволен.

– Кузнецов в деревнях пуще всего уважают. Они все равно как колдуны, только добрые...

Федюшке только нынешней весной исполнилось семнадцать лет, но нрав имел независимый и гордый, знал грамоту, читал церковные и гражданские книжки, знал обхождение, умел чисто и приглядно одеться в праздник, не чурался тяжелой работы в будни.

А вот Полина промысла боялась, много плакала в первые дни, даже работая на плоту, на скамье, вздыхала по деревне.

– Принесло нас куда-то, пропадем, – вздыхала она, боязливая.

Девка была тихая, не в мать. Ульяна славилась по селу – красавица, песенница, язык – что нож острый, и работа горит в руках. А Полина сонная какая-то, словно в грезе живет. А какая греза, какая мечта у крестьянки? Участь ее – тяжкий труд с детства и до могилы, окрики да тычки.

– Да не ной ты, хуже жизни надоела. И так тошно, а ты тут рюмзаешь! – И от родной матери доброго слова не дождешься, что там о чужих людях говорить! Все у матушки с рывка. И раньше-то она неласкова к дочери была, а с недавних пор и подавно... А все потому, что тогда, на барже, застала Полина матушку, когда та на рассвете возвернулась, и винцом от нее потягивало... Задала девка сдуру вопросец, вот и попала родительнице в немилость...

– Хорош ночевать!

Плотовой в изношенном матросском парусиннике глядел исподлобья. Его высокие рыбачьи сапоги, густо утяжеленные песком и тиной, недовольно поскрипывали, а картуз, кажется, приподнимался над головой с растрепанными от негодования волосами.

– Взялась резать, так режь, чтоб плавникам было тошно! Снулятина!

Полина с самых первых дней их житья и работы на промысле боялась и сторонилась сурового плотового. И немудрено. Могучий, но чуть согбенный Федосей всем своим видом да еще и хрипловатым, по-волжски наждачным голосом умел показать, кто здесь, на плоту хозяин. Но вскоре, присмотревшись и прислушавшись к грозному плотовому внимательнее, Полина Солодкова заметила, что его хмурость чаще всего бывает напускной, а вверенная ему невеликая армия резалок, солильщиц, счетчиков и ломовиков относится к обязательным побранкам так же терпеливо и привычно, как к соленому ветру с большой воды. И действительно, кому, как не ему, Федосею, побывавшему и в рыбацкой, и в бурлацкой шкуре, удавалось приберечь для своей ватажной братии то окрик, то оклик – не без того! – а то и совет дельный, утешный.

Когда Полина первый раз в жизни увидела кишащую живой рыбой прорезь, она просто не поняла, что перед ней бурлящая в воде, только что плененная рыбья масса. Она подумала, что в огромном живорыбном ящике с прорезями для притока свежей воды отражаются неистовые солнечные лучи, яростно играют солнечные блики. Теперь-то она легко узнавала тяжкие повороты трущихся друг о друга шершавобоких судаков, мягкое шлепанье лещей, алые всполохи язиных плавников, черные проблески почти змеиных сомовьих спин, беспорядочную суетню округлой бесцветной воблы... Вот и теперь вместе с богатым уловом пришло на плот время гудящей от натуги, неподъемной, что туша белуги, и все же столь желанной, вольные волжские хлеба сулящей работы. Кому хлеба, а кому и крошки одни с хвостами да чешуинками.

Р-раз – очередная судачья голова слетает со специальной разделочной скамьи на брусковатую выстилку дубового помоста. «Р-раз» – широкий нож с обманчивой легкостью входит в плотно сбитую рыбью тушу, будто она состоит из масла, а плотовой, одобрительно прищуриваясь, кивает головой:

– Вот это по-нашему! Молодец, Ульяна! Зло работаешь, споро! Учитесь, бабы, на рыбу ведь тоже, чтоб распластать-то ее вернее, уметь рассердиться надобно. Судак, он тот же мужик – с виду колючий да хребтастый, а в бабьих руках мякнет.

Женщины прыснули.

– Да Федоська, никак тоже размяк, не хуже того судака! – заголосила, подбоченясь, чувашка Лушка. – Но только нашей Ульяне добыча треба покрупнее. Ульян, а Ульян! Ты, бат, осетра метишь подцепить? Свой-то судак приелся?

Федосей только крякнул и махнул рукой: «Одно у баб на уме!..» Резалки опять засмеялись.

Ульяна, ладная и фасонистая даже в промысловой заварзанной одеже, тоже лихо усмехнулась и, вытирая пот рукавом, подала знак дочери – пора, мол. Это означало, что Полине нужно в очередной раз вымыть скамью от молок и слизи, ополоснуть в ведре с водой и насухо протереть ножи да багорчики.

– Слышь, Пашутка, – мать отрывистым движением перевела взгляд на ящик с обработанными ею тушками, – каждую чтоб сочла! Мне сам Федосей Тихоныч приказал, чтобы счет строго вести. Да смотри, как в прошлый-то раз, не ворон считай, а рыбу!

Когда они всей семьей уезжали из родной деревушки, Полине Солодковой как раз исполнилось пятнадцать, и она еще не знала, что на промысле время идет и исчисляется по-особенному – от сезона до сезона, от путины до путины. Первыми к нелегкой ватажной жизни привыкли ее руки, они, дочерна загоревшие, не знали ни страха, ни устали. Впрочем, до первых петушков уже кем-то разбуженное деревенское утро находило работу ее рукам, как мать, сердясь, говорила, «белым ручкам», с той же проворностью, что и здешнее, артельное. Подать, принести, покормить, починить... И все же именно здесь, на промысле, ее девичьи ладони по-настоящему загрубели, зашершавились, а под кожу и под ногти наглухо въелась темная рыбья слизь и вомшился гниловатый запах тины да водорослей. Казалось, казарменный дух и в душу ее начинал потихонечку въедаться. Даже краешек единственной юбчонки у нее был проеден солью – солильня темнела тут же, рядышком с плотом, постоянно требуя новых рук, новых слез. Но девичьи глаза, обороненные едва заметным лукавым прищуром от неподъемно тяжкого, грубого быта, уже готовы были удивленно распахнуться, дождавшись не сосчитанной, у вечности вымоленной и спасительным зазором в судьбе отмеченной секунды.

– Вот она, воля-то моя девичья, – жаловалась она брату Федяньке, единственному другу и заступнику. – Вот они, ручки мои беленькие, наряды мои праздничные...

– Али плохо тебе тут? Смотри, в деревне тебя бы уж сосватали к Покрову. Слаще было бы за Митькой Сучком?

Полина содрогнулась. Митька Сучок, непутящий парень из хорошей семьи, давно приглядывался к девушке. Родня хотела женить его, «чтоб остепенился», но Полина терпеть не могла полоротого, вечно пьяного похабника Митьку, заслужившего прозвище по своему любимому словечку. И Митькина мать, суровая, опрятная, ханжистая баба, пугала ее неласковостью своей. Пусть бы работать всю жизнь без просвета, раз уж так завещано, но хоть милый дружок приголубит!

И дождалась девка милого дружка, да не по себе зазнобу выбрала. Петра Быкова, сына грозного хозяина ватаги, Полина впервые увидела в дреме не в дреме, во сне не во сне. В иной воде, как говорится. Как-то раз, измученная работой под открытым солнцем, еще не успев как следует привыкнуть к преломлению лучей на широком монолите воды, еще слишком доверяя обманчивым солнечным ласкам, упала она на плоту без чувств. На беду, рядом никого не случилось – резалки пошабашили уже, а Полина за забытым платком вернулась. И тут закружилась голова, девушка коротко и как-то неестественно вздернула руки, чувствуя приближающуюся к глазам нехорошую темноту и словно пытаясь от нее отмахнуться, и разом упала прямо на дощатую выстилку. Тряхнула головой, приподнялась, огляделась – мать бы не заругала. Но ни матери, ни Лушки-подружки, ни степного человека Лялима, который говорил по-своему, но его все понимали. Хоть бы плотовой забранился! Никого. И сидит она не на пахнущих душной смолой досках, а на бережку песчаном, у ерика Хрустального. Она и впрямь давеча вечером ходила на Хрустальный ерик, купаться там больно хорошо, приятно. Бабы говорили – вода непростая в нем, заколдованная. Потому Хрустальным назвали, что когда-то упал сюда с неба лебедь, охотником в крыло подстреленный, и разбился, будто из хрусталя был, на многие части. Где перья, слезами омытые, осыпались – там соляные горы пролегли, где глаза лебединые упали – там два озера стало, их так и зовут, Лебяжьи, охотник вмиг сделался белым камнем, вон тем, точно согнувшимся от горя, а прекрасный голос лебединый зажурчал в ерике, те озера соединяющем.

И смотрится Полина в воду, но не себя, как вчера, видит в прозрачных ее струях, а лицо юноши прекрасного. Он, прикасаясь к ее плечам, и говорит тихохонько так, нараспев:

Искупался Иванушка

Среди Белого камушка.

Этот камень у меня, у меня...

А на следующий день она, одетая в ватажное тряпье, безнадежно вымазанная рыбьей кровью и молоками, встретилась с ним лицом к лицу, и сразу же его узнала, и даже почти что не удивилась...

ГЛАВА 18

Просмоленная, местами горбатая палуба громадной неповоротливой баржи и не думала покачиваться под ногами. «Она как в воду вкопанная!» – усмехался Федор, умеющий обо всем сказать по-своему. Полине и правда казалось, что короткие зеленые побеги, упрямо прорастающие сквозь пазы и трещины палубы, уходят корнями глубоко-глубоко под воду, к самому дну, накрепко связывая грузное широкое судно с величественно-спокойным водным лоном. Но баржа плыла и плыла вниз по течению, оставляя на зеркально-выпуклой волжской воде длинные, причудливо закрученные усы, которые почти сразу же расплетались и выравнивались, подчиняясь тугой фарватерной тяге. Где-то у далеких пристаней белели и чадили пароходы, устало тащились вниз по реке перегруженные лесом беляны, деловито пыхтели батраки Волги – коломенки. Береговая жизнь своим чередом протекала в крошечных, великой рекою питаемых городках, кипела в шумных торговых исадах[6], проблескивала, будто стараясь напомнить о себе, куполами церквушек, выглядывающими то там, то здесь. Иногда берег приближался к барже, точно хотел дотянуться до ее палубы или похвастаться перед усталым пассажирским людом своими подошедшими к самой воде, сулящими тень и покой садами. Вон ошалело бегут купаться загорелые дочерна мальчишки, вон старый рыбак медленно поднимается к дому, взвалив на плечи тяжелые весла, а его лодчонка покачивается в камышах неподалеку, вон торгуют на пристани бабы в белых косынках. Полина с братом ценили такие мгновения. Если же берег стремительно убегал или вовсе пытался исчезнуть, то вместе с нехитрыми, но такими обжитыми, такими ухетанными[7] береговыми картинами исчезала куда-то и надежда на лучшую долю. И чайки казались тогда обреченными. Конечно, там, на берегу, жизнь ничуть не легче, чем в их пыльной деревне Замки. Но, может, хоть на самую что ни на есть малость, хотя бы на один вольный вздох? Недаром же повстречала она своего Петеньку ненаглядного, недаром полумолчала-полуговорила с ним вчера.

Пошла в лавку – по квитку получить муки, да пшена, да прогорклого масла. А он вынырнул из темноты, напугал ее.

– Провожу, – сказал коротко. И пошел рядом. Полина испуганно косилась на него. Молод очень, но высокий, статный, русые кудри так славно вьются... И серьезный парень, не охальник. Только кто ж он такой? Одет чисто, хорошо. Видно, сын начальства какого.

– Ты чей? – наконец нашлась спросить.

– Быков, Петр, – так же коротко ответил парнишка.

Полина замерла по-заячьи. Сын хозяина всех промыслов, всемогущего, грозного Никифора Быкова! Как же ей говорить с ним? Ох, правду молвит пословица – князь не огонь, а близ него обожжешься!

– Ну, что ты заполошилась, ровно я и не человек? Мне побыть с тобой охота. Пугливая ты какая, словно птица...

– Чайка?

– Зачем чайка? Чайки наглые, как торговки. Ты птица малая... Не бойся меня, хорошо?

– А ты не обидишь?

– Я тебя никогда не обижу.

Но как только показались в виду бараки – Полина попросила, пожимая плечами:

– Ты ступай теперь. Тут рядом. А то казармы близко. Молва пойдет нехорошая.

Петр ничего не ответил, отступил в темноту. Он и сам робел – не увидел бы отец. Зажился он на промысле и взял к тому обычай обходить свои владения и с утра, и в полночь. Да и вообще странен стал в последнее время – меньше пил, не бранился с матерью, не шумел на сына. Петр Никифорыч и помыслить не мог, что завелась у отца тайная зазноба, а узнал бы, не поверил и посмеялся. Какая такая любовь у рыбопромышленника Быкова? Ан нет: пленила его сердце лихая бабенка Ульяшка. Казалось бы – что ему в ней? Такую ли кралю мог бы себе обрести? Завел бы, чтоб белая, пышная, чтоб в глазах томность, в ручки веер, а сама вся в шелках и в духах! Но такие приелись, не трогали в соли-чешуе закосневшую душу Быкова. Притворства манерного он довольно нагляделся. А Ульяну полюбил – за злобу и дерзость, за горячие без притворства ласки... Вот и шлялся теперь по промыслу без покоя, не с кем ему было поговорить о своей присухе. Ждал времени, когда придет к нему в назначенное место Ульяна Солодкова.

– Ты что ж манежишь меня, дерзкая бабенка! – попрекал он ее.

А она, раскинувшись, лежала, бесстыдно обнаженная, на груде рыбацких сетей, и сухое ее, поджарое тело с острыми грудями никак не походило на тело, двух детей выносившее и вскормившее! Лежала и хохотала:

– Я вам, Никифор Петрович, за любовь благодарна, и сама люблю вас всей душой. Да только не беспамятная я. У меня – муж и дети, у вас – жена и сын. Закон не переступишь...

– К черту закон! – рычал Быков. – Деньги – вот настоящий закон! Уезжай со мной! Выстрою тебе хоромы... Хошь – в Царицыне, хошь – в Саратове, да где скажешь! За границу поедем – хочешь? В дальние страны? Дура ты баба!

– Да на что мне ваши страны, – махала рукой Ульяна. – И нечего меня дурой бранить, поумнее многих буду. Какие мои годы? Дочь вон уже невестится. Надоем я тебе, Никифор Петрович, состареюсь, и бросишь ты меня, сироту, на чужбине...

– Да я... Ульяна! Дразнишь меня!

А она смеялась... Да только недолго ей смеяться оставалось, пришла вскоре пора и поплакать. Тем же вечерком, возвращаясь домой, увидела дочь на берегу. Стояла в обнимку с пареньком. В деревне от ухажеров шарахалась, а к этому прильнула, как хмель обвилась, бесстыдница! И замуж ее тут не выдашь... А когда углядела, с кем дочь обнимается, – так и вовсе ослабла, аж в пот кинуло. Вон оно что...

Вечер был субботний, баню топили. В бане Ульяна и задала трепку дочери. Надавала пощечин, за косы таскала, пока не устала. А та, поганка, хоть бы слезу уронила...

– Люб он мне, мама! Вот и делай ты, что хочешь, и говори, что знаешь, а только я от него не отступлюсь!

– Дуреха, да пара ли он тебе! – причитала отмякшая Ульяна. – Где ты, а где он! И думать не моги, господи, что ж это такое!

– Мама, не плачь. Петюшка говорил – упадем отцу в ноги. И жены богатой ему не надо, у него достанет денег. А не то – так убежим...

– Позорище-то какое... – убивалась мать. – Да пусть и не думает, Никифор Петрович и праха от нас не оставит! Замуж тебя надо было, да куда... Слышь, ты это оставь! Убью, и не спросит с меня никто! Трепалась, говори? Трепалась?

Полина глядела себе в ноги, безвольно-немо теребила кончик длинной косы, качала головой. «Трепалась» – вот тебе, влюбленная, словечко-пощечина, и некому тебе рассказать о том, как на старой, прогнившей лодке лежала ты с милым...

* * *

– Тише! – Полина приложила к губам палец. – Слышишь, Петь?

– Да вроде бы все тихо.

– Ну прислушайся, скрипит что-то легонько, все ближе, ближе...

– Слышу, но не бойся! Это лодочник свое хозяйство на веслах обходит, уключинами поскрипывает. Потом проверит сеть и отправится восвояси, к старухе.

– А сюда он не приплывет? – испуганно зашептала девушка.

– Нет, ему незачем. Мы же на самом заброшенном участке берега. Здесь только старые негодные лодки и мы с тобой.

– И вода... Почему она так затихает к ночи?

– Устает, наверное. Иди ко мне скорее...

Полина и Петр могли встречаться только урывками, будто и впрямь вырывая, отвоевывая у скаредного на одолжения времени минуты и секунды счастья. И жили, считая секунды, от встречи до встречи. Юноша хорошо знал берег и береговые нравы, поэтому быстро нашел вполне безопасное укрытие, на несколько недель ставшее для влюбленных настоящим скрывищем или ковчегом. Их ковчег был когда-то удалой ловецкой лодкой, грозой осетров и белуг. Но постепенно лодка истерлась и состарилась, и ее не раз просмоленное днище все чаще начало пропускать фонтанчики воды. Тогда лодку отвели на мелководье и поставили на прикол – пусть доживает до зимы, а там для ремонта какого-нибудь или для чего прочего сгодится... Потом лодку нашел Петр, и она стала домом на воде. Ведь дом, будь он на песке или на воде, это прежде всего любовь.

Да, когда любовь, обрывки старого паруса надежно защищают от ветра и дождя, полусгнившие доски превращаются в незыблемую опору, а неистребимый запах рыбы и дегтя благоухает слаще розовых садов...

– Какие... плечи удивительные у тебя. Нежные... Но в них есть сила. Вот здесь... Сними... – Он шептал, словно хмелея, а его руки обнимали, окольцовывали, ласкали отзывчивое девичье тело.

– Не надо, – шептала Полина. В такие минуты они старались почему-то разговаривать шепотом. – Поцелуй меня. Милый мой. Милый. Ты... Все для тебя... Лодка закачалась... Нет, это голова кругом пошла... Мать хватится! Родной мой!.. Мой...

Поздняя ночь давно уже надвинулась со всех сторон, созвездия заняли на небе свои извечные места, последняя дневная рыбина всплеснулась где-то на глубине, последний запоздалый работник покинул плот. Громадные острова камыша – одни из главных наводных ориентиров для зоркого рыбацкого глаза – незаметно слились с прохладной темнотой. А два разгоряченных юных тела все не хотели отдалиться друг от друга, все не могли напитаться и надышаться друг другом. Распущенные косы девушки временами взлетали и тут же падали на ее голую спину, и, свободные, спадали на лицо юноши, и светили влюбленным вместо снопов лунного света. Что-то святое, как в воде, было в их жадных, детски-неумелых ласках. Казалось, старая лодка тихонечко постанывает от своих незалеченных ран.

– Убежим с тобою, Полина.

– Куда ж бежать-то? Везде одно и то же. Жизни нам нигде не будет. На горе на свое я тебя встретила и полюбила... Пропаду теперь. Мать меня со свету сживет...

– К отцу в ноги упаду. А не то – уйдем с тобой свою судьбу искать. Отца богатство душит, властью кичится, а мне того не надо. Матушка нам поможет, откроюсь ей.

– Боязно мне...

– Знамо, боязно...

Но и матери не открылся Петр. Да и чем бы могла она ему помочь? Сама забитая, испуганная, разве вырвется она под старость из несчастливой своей супружеской жизни? Как всегда бывает, все решил случай. Случай страшный, не приведи бог никому... Заканчивалась осенняя путина, подходили лютые холода. С утренней до вечерней темноты резалки работали на плоту, а между тем с севера задул суховей, принялся кидать с пепельных холмов пригоршни мутно-желтого песка. Эта колючая пыль обжигала, обдирала лицо, проникала под одежду, забивала дыхание. Полина изнемогала – труд на плоту стал казаться ей непосильным, казарменная пища отвратительной. Да и что это была за пища! Калмыцкий чай сильно пах веником, затируха из муки с воблой не шла в рот, черный хлеб казался горьким.

– Девка-то доходит, – шептала Ульяне Лушка, напарница.

– Ничто-о, крепкая. Вон какая гладкая, грех жаловаться!

Сказала Ульяна и сама призадумалась над своими словами. С чего бы это девке в теле быть? Всегда была моща мощой, а тут на каких хлебах поправляться? И в тот же вечер грянул в казарме великий крик – догадалась мать, отчего Полина раздобрела, отчего не сходятся на девичьем стане белые штаны, что все резалки носили... И от этого крика, от своего позора, кинулась Полина бежать – в морозный, воющий песчаный буран. А из казармы рвался крик Ульяны:

– Батюшка, Илья Фомич! Да останови ты ее, сгинет ведь в песках!

Но никто не смог догнать быстроногую, хоть и измученную девушку, пропала она в серо-желтых завертях, и никогда больше мать с отцом не видели ее...

А прибежала она под высокое крыльцо дома Быковых и остановилась, задыхаясь. Домик-времянку Никифор Петрович темными словами ругал, на скорую руку строили, не потрафили вкусу купца. Ну да для промысла сгодится. А Полине жилище Быковых роскошными хоромами казалось, посмотрела она в окно – а там светло, и чисто, и мебели невиданные стоят, и посуда в горке огнем сверкает... И Петра своего ненаглядного увидала – сидел за столом, покрытым скатертью, склонился над книгой. Сам хозяин там же сидел, только не книга перед ним была, а графин и стакан. Пил Быков, говорил Быков горячо, пристукивал кулачищем по бархатной, с кистями скатерти. Куда было девке деться, как не к милому? А к милому-то нельзя, погонят. Все же осмелела, взяла горсть песка и кинула в окошко. Никто за стеклом и головы не повернул – громко воет ветер, и он тоже песок в окно кидает. Да и Никифор Петрович не вполголоса речь свою ведет... Но все же что-то толкнуло Петра посмотреть в окно – а там, среди завихрений песчаных и снежных, любимая его стоит...

Нашел в себе силы пожелать доброй ночи батюшке и выйти из комнаты, а там тихой сапой на крыльцо, да еще завернул в кухню, набросал какого-то едова в лукошко, воды налил в штоф.

– Пропала я, Петенька... Непорожняя я... Тебе не говорила, боялась, а мамка дозналась... Убежала я от них, а то б убили они меня! Куда мне деваться, Петенька!

– Вот ведь беда-то, – пролепетал Петр, и в эту минуту видно было по нему – несмышленый он еще, как кутенок молодой. – Беда какая... И батюшка мне сегодня то ж про тебя говорил. Чтоб рядом, говорит, вас не видел, а то... Но я знаю, где схорониться. Идем, Поля, не бойся.

Накинул девушке на голову поддевочку свою, и теперь уже двое побежали в пески. Полина молчала, доверчиво жалась к любимому. Он сильный, он умный, все знает и спасет их обоих!

Они подошли к высокому обрыву, о который бились несмирные волны, свернули в долину, заросшую полынью, и поднялись по крутому склону. Узкая расселина круто поднималась вверх, и Петр пошел впереди, указывая путь.

– Тут я еще сызмальства крепость себе построил, да и потом забавлялся. Отец на промысле запивал часто, вот я сюда от него скрывался. Внутри хоромина у меня... Да вот!

Он отвалил прогнившую доску, которая закрывала круглую черную нору. В это отверстие можно было проползти только на четвереньках.

– Темно-то как! И боязно мне – вдруг обрыв на нас упадет?

– Там свечка есть, светло будет. И не обвалится он, неужели бы я тебя привел в такую опасность? Это не песок, а камень, я как-то целое лето трудился, ломом пласты откалывал. Давно только не был тут...

Круглая пещера оказалась просторной – Полина смогла выпрямиться в рост и осмотреться. Потолок сходился куполом, пол на диво ровный и гладкий, посредине вытесан был каменный стол и каменная скамья, а в задней стенке зияет дыра.

– А там чего?

– Где? А... Постой-ка, этого не было раньше.

Полина вскрикнула.

– Вот видишь, а ты говорил – не обвалится... Пойдем отсюда, Петруша. Ловко твои хоромы устроены, да только лучше в песках сгинуть, чем в завале задохнуться!

– Да погоди, не шуми. – Петр старался шуткой успокоить девушку. – Муж я тебе иль не муж? А ты мне покорствовать должна!

– Волюшка ваша, Петр Никифорыч, – серьезно ответила Полина. – А чтой-то у тебя в лукошке?

– На, мечи на стол. Тут пироги, и груши, и яблоки, вода есть. Запасливый я у тебя мужик-то?

– Вот так да!

Полина примостилась на скамеечке, угрызала большую масляно-желтую грушу, но глаза ее следили за Петром с ужасом. Тот поднес свечу к провалу, вглядывался во тьму.

– Не ходи туда, Петруша... Тревожно у меня на душе. Слышишь? Не набат ли?

– Это ветер завывает...

Храбрый юноша сделал шаг – и исчез в темном провале, а секунду спустя донесся до Полины его изумленный вскрик. Она и испугаться не успела, как бледное лицо Петра снова появилось в отверстии.

– Наше с тобой счастье, голубушка моя. Вот где мы его сыскали.

– Да что случилось-то?

– Клад мы нашли великий. На всю жизнь тут хватит!

Ахнув, девушка устремилась в провал. И в самом деле – в узкой четвероугольной пещере стоял сундук. И грамота на крышке лежала, и кольцо, разрубленное на две половинки. А когда Петр прочитал Полине грамоту, взяла она кольцо и отдала половинку ему, а половинку – себе взяла.

– Что ж мы теперь со всем этим богатством делать-то будем, Петруша? Деньги не огонь, а возле них обожжешься.

– Любушка моя, да что ж ты сразу плакаться начинаешь? Смотри, какие тут уборы! Ну-ка, примерь!

И Полина примеряла – тяжелое, золотом шитое платье, шелковую шаль в невиданных цветах, перстни, ожерелья, венец золотой с жемчугами.

Плакала и смеялась она, наряжаясь, и песенку запела, ровно хмельная.

– Вот что я придумал. Надо нам довериться верному человеку, и человек такой есть.

– Батюшке сказать могу, – заикнулась Полина, но Петр рукой махнул:

– Акиму лучше, корабельщику. Он меня сызмала знает, не обидит нас. Доверимся, возьмем сокровища и – айда на волю.

– Кабы так, – прошептала Полина. Она вдруг угасла, погрустнела, и тяжело было телу от нарядов и уборов. – Петруша, давай на промысел вернемся? Неспокойно мне...

– Ну? А как же ты к своим-то пойдешь?

– Они уж спать повалились, а то в бане переночую, утром и сделаем, что собирались. Вернемся, миленький! Набат я слышала, тошно мне!

Девушка всхлипнула, и Петр скрепя сердце согласился. Донес ли ветер звуки набата, или показалось Полине, а все же стоит вернуться. Не хотелось уходить от клада, не хотелось покидать надежную хоромину, но и ему тоже стало неловко на душе, словно перед бедой. Все же набил он немалое лукошко сокровищами, отдал Полине, а себе в ладанку спрятал грамоту и половинку кольца.

– Кольцо пуще всего береги, – велел он девушке. – Что ж, идем.

А на улице было светло как днем. Как на рассвете, когда солнце не рыжее еще, а красное.

– Промысел горит! – не своим голосом крикнула Полина. – Мама! Батюшка! Федянька!

И припустила вниз с откоса, не видя дороги, не замечая хлещущего в лицо колючего ветра. Петр еле поспевал за ней, но на бегу успел подметить – горит промысел со всех концов. Не иначе подожгли лихие люди. Или ветер так пламя перенес? Мутный воздух пылал. Оранжевая пурга носилась под черным небом, и грозно грохотал далекий прибой, а по улице между казармами метались люди, орали надрывные голоса.

– И наш дом горит! – вскрикнул Петр. – Матушка!

Жаркий вихрь дунул им навстречу, объятая пламенем стена угрожающе покосилась... Полина вскрикнула, рванулась, и огненная круговерть разлучила их.

Золотая коса, промысел Никифора Быкова, выгорел дотла, остались на его месте только черные столбы и невыносимая вонь горелой рыбы и мяса. Сам Быков погиб, жена его и возле тысячи рабочих. Не стало и Ульяны, и Ильи Солодковых, даже косточек не нашли, да кто ж искал-то? А спастись удалось Федору Солодкову. Пробегая по улице, увидел он и сестру, лежащую навзничь, с разбитой головой. Выволок Полину из пламени, сам весь опалился, и на одноколке угнал от огня. А уж потом, днем, увидел, что в том лукошке, которое сестра в беспамятстве из рук не выпускала...

Полина очнулась от беспамятства в больнице, в Астрахани. Там же родила маленькую, недоношенную девочку. Но услышал наконец Господь ее молитвы – оставил малышке жизнь.

– Вот, сестрица, теперь-то мы заживем, – радовался Федор, увозя Полину на извозчике домой. – С радости плачешь?

Полина молчала, только слезы по лицу катились. С того момента, как очнулась она в палате больничной и узнала от Федора, что погиб Петруша на пожаре, утешиться не могла. Только дочка, которую Верой окрестили, была ей отрадой. Между прочим рассказала Полина брату, как нашли они с Петром клад в скале.

– И много там осталось сокровищ? Ну да нам не надо. Мы с тобой, сестрица, своими силами, своим умом проживем. Нам было только из нищеты выбиться...

– Ты словно и не помнишь, что матушку с батюшкой огонь забрал, – попрекнула как-то Полина брата.

– Всегда помнить буду. Да только...

Полина и сама знала, что такое «только». Для Федора Солодкова другая жизнь началась, освободился он от ярма крестьянского. Стал по-городскому одеваться, знакомые студенты к нему стали ходить... Но не знала Полина одного – не погиб ее нареченный на промысле. Была уверена: если жив – найдет ее. Петр не искал, в мертвых ее считал. А кто же ввел его в заблуждение? Конечно, Федор Солодков. Ему самому сестра нужна была, он без нее жить не мог, а господинчика этого холеного ненавидел с той минуты, как увидел!

Петр Быков исполнил свое намерение. Шкуна Акима пришла на промысел утром, после пожара. О беде они знали – видели с моря полыхающее зарево, а как подошли к берегу – услыхали и вопли погорельцев. Стонами отвечали рыбаки – у каждого на промысле семья оставалась. Только одинокий Аким молчал, но изгрыз в крошку крепкими желтыми зубами чубук трубки. А на берегу кинулся к нему Петька – грязный, что чертушка, оборванный, пропахший гарью. Но держался он как камень, только губы тряслись.

– Все погибли, – поверился он. – Погорели все. Отец в доме сгорел, матушка выбралась, да не жилец она. И Полины нет нигде.

– Полины? Какой Полины? Умойся, Петруш, скажи толком...

– Идем, идем... Туда нам надо идти, – бормотал парень и немалыми силами увлекал Акима куда-то.

Только к вечеру, когда оставшиеся в живых погорельцы собрались на берегу, снесли своих покойников в одно место, затеяли варить уху – благо кострищ и угольев немало вокруг было, – выслушал Аким молодого хозяина. Выгребли они клад атаманский...

– Что ж мы теперь делать будем? Ты уж не бросай меня, Аким, я сейчас, как кутенок слепой...

– Что ж делать, – вздохнул моряк. – Не брошу я тебя, и не говори об этом. Богатство у тебя теперь немалое, после смерти отца, царствие ему небесное, все тебе отойдет, да и клад этот... Как бы в голову тебе не ударило!

– Не ударит, не бойся. Полюшку мне найти надо! Среди мертвых нет ее, и брата ее нет. Как вверх взлетели! Бежали, должно быть, от огня в пески, пропадут там. Искать надо...

– Полинка-то, Солодкова, что ли? Приглядная девчушка... Значит, слюбились вы, и клад Стенькин вместе нашли. Ты, Петр Никифорыч, эту грамотку-то от атамана крепко береги. А девушку мы поищем. Если жива она – найдем.

Искали ее по всем ерикам, по городам приволжским, и через полгода неугомонных поисков пришла весть, что видели вроде в Астрахани, не то в Саратове Федьку Солодкова. Правду говорили люди – брат Полины встретился, как по волшебству, Петру Быкову на астраханской пристани. Тяжело шагал Солодков, нес мешок с мукой и на господина в костюмчике белоснежном, в шляпе, даже не взглянул. А когда кинулся тот к нему, стал расспрашивать о Полине – закаменел лицом, отвернулся и глухо сказал:

– Померла она. Холера тогда шла, на пароходе заболела Полина и в два дня сгорела. Не знаю, где и схоронили ее – увезли с другими, кто от холеры помер. А почто ты спрашиваешь? К чему она тебе? Ты, вона, – барин. Найдешь себе купчиху, а то и дворянку...

– Да к чему мне, – заикнулся было Петр, но Солодков рукой его отодвинул, мешок на плечи взвалил и пошел тяжко к барже.

И Быков залубенел душой. С пристани сразу в ресторан подался, осадил там бутылку коньяка. Стаканами пил, закусывал хлебной корочкой и во хмелю увидел в зеркале – не себя, отца своего. Вскрикнул в гневе, шампанской бутылкой разбил проклятое стекло и потребовал еще коньяка и цыган. Пошел тут настоящий купеческий кутеж – с битьем посуды, неумеренным пьянством, посвистом и пляской цыганской. Тут же пристали к нему двое – Мишка да Филька, неизвестно, что за люди. Жрали и пили в три горла, нового приятеля чествовали. Потом в другой ресторан закатились, а уж к рассвету подъехали на лихаче к заведению немки Штольц.

– Такую принцесску тебе сыщем – враз все беды позабудешь! – уговаривали Мишка с Филькой, перемигивались за спиной у подгулявшего купчика. А тот сидел осоловевший, мотал тяжелой головой.

В заведении было шумно, накурено, бренчал расстроенный рояль. Гуляли приказчики из большого мануфактурного магазина, плясали с девицами кадрили и вальсы. Компания потребовала отдельный кабинет, коньяка, фруктов. Пришли три барышни – на любой вкус. Дебелая блондинка в лиловом платье, еврейка в оранжевом и тощенькая, русоголовая – в голубом. Она-то и уселась на коленки к Быкову стала щекотить ему подбородок, ерзать, хихикать...

– Полина, Полюшка моя, – бормотал Петр, гладя ее по худеньким, обнаженным рукам, по плечам.

– Ой, что это вы? Вовсе даже не Полюшка, а Нина! Угостите шампанским, хорошенький брюнетик?

– Пошли, пошли... Туда, к тебе... Лодка наша... Шампанское – потом, все потом!

– Вы на ночь или на время?

– На ночь... Навсегда!

– Да куда ж вы? – всполохнулись Мишка и Филька, видя, что матерый осетр из их рук уплывает. – Петр Никифорыч, родной, только гулять начали! Мы ж еще к Ванде поедем!

– Идите в...! – напутствовал дружков-мошенников Быков.

В крошечной комнатушке, где горел над кроватью розовый ночник и душно пахло пачулями, пудрой, жжеными волосами, Быков сорвал с себя галстух, повалился на широкую кровать проститутки и захрапел. Нина только руками всплеснула, сняла с гостя туфли и приютилась рядышком – счастливая, что оставили в покое и можно выспаться.

Ранним утром Быкова нашел Аким. Стучался в тонкую дверь, вздыхал, брезгливо оглядывался. В заведении все спали, отдыхая после хмельной ночи.

– Ой, кто там? – подала голос Нина.

– За Петром Никифорычем... Открой, барышня...

Брякнула щеколда, из проема пахнуло духами. Аким, входя, огляделся. Хозяин спит не раздевшись, девица в одной сорочке кутается в платок, к стене привалилась, дрожит.

– Не бойсь, не обижу. Петр Никифорыч, вставай, домой поехали! Ишь куда тебя, батюшка, занесло!

Петр проснулся быстро, вскочил, обулся. Вопросительно взглянул на Нину. Следуя безмолвной ее указке, ополоснул лицо, утерся и сказал:

– Поехали, Аким. Молодец, что сыскал меня. Спасибо.

Вынул из кармана бумажник, из бумажника – сторублевый билет, отдал Нине.

– И тебе спасибо, красавица, за приют и за то, что не дала прощелыгам меня обобрать. Сама тоже, вижу, не покорыствовалась.

– Ой, да зачем так много...

– Бери. И уходи отсюда. Нет, вот что: пока не уходи. Аким! Позаботишься?

– Сделаем...

– Зря вы это, Петр Никифорыч, – вздохнул Аким уже на улице и выразительно щелкнул себя по кадыку. – И место негодящее...

– Молчи, Аким. Больше такого не будет. В университет поступлю.

Быковское слово крепкое, быковская порода упрямая. Про Полину Петр больше не вспоминал, выучился на доктора, встретил хорошую девушку, женился. Перед самой свадьбой приходила к нему молодушка-мещанка – с мальчишечкой трехлетним. Хорошо одетая, гладкая, веселая... Петр Никифорович не удивился – он лечил народ небогатый, за деньгами не гнался. Своих доставало.

– Не узнаете меня? – щедро улыбнулась женщина. – Нина я по-прежнему. А по-новому – мещанка Анна Скорцова.

– Так это твой мальчишка? Здоровенький.

– Мой. Замужем я, живем ладно. Муж свою парикмахерскую держит. Старое бросила, и за то вам земной поклон. Приданое вы мне дали, Аким Акимыч жениха сосватал...

– Ну, хорошо, хорошо. И я женюсь скоро.

– Не на той ли Полине, чьим именем вы меня звали?

Петр Никифорович изменился в лице.

– Ох, что-то я, дура-баба, не то сказала... Простите, ежели что, пойду я... Счастья вам с молодой женой, здоровьица, долгой жизни!

Долгого счастья с молодой женой у Быкова не вышло – помешала революция. Красный вихрь раскидал семью, Быков оказался в Берлине, его жена и сын застряли в Одессе, и заветное кольцо осталось у них... А Вера Солодкова, дочь Петра и Полины, росла и жила в волжском городке, и заботился о ней дядя ее, которого она за отца почитала, и мать, которая умерла рано, но перед смертью успела полкольца дочери отдать, завещав беречь и хранить.

ГЛАВА 19

В тот день Аля не пошла ночевать домой. Правда, она часто оставалась у Мельникова. Ей давно опротивела маленькая квартира, в которую она перевезла маму, а вместе с ней каким-то образом переселился дух нищеты, грусти, неустроенной старости. Диван в кабинете ученого был кожаный, неудобный, кряхтел износившимися пружинами, простыня сползала со скользкого покрытия. Она крутилась с боку на бок и думала о прекрасной, сверкающей жизни, о заморском женихе-миллионере, который предназначен не ей. Другой. Но почему же другой-то? Чем она лучше Анжелики? Она же ничего не сделала, пальцем не шевельнула ради своего будущего, ей с рождения кем-то неведомым было предназначено богатство!

Под утро, совершенно измученная горькими размышлениями, Анжелика выбралась в кухню, жадно закурила и поставила греться чайник. Из коридора послышались шаркающие шаги – Мельников, видно, тоже не спал или только что очнулся от зыбкого старческого сна.

– Что ты, Аля? Утро?

– Семь часов. Зачем встали? Что-то болит?

– Ничего у меня не болит. Старость, даже спать сил нет. Напишем с тобой письмо?

– Какое еще письмо? – недовольно пробормотала Аля. Схватила закипевший чайник, обожглась струей пара. – А, письмо... Напишем. Вы что хотите на завтрак, овсянку?

– Можно овсянку. Можно манку. Жидкую.

– Хорошо. Только молока нет. Я выйду в магазин.

– Не надо, не бегай. Сварим яйца всмятку...

Но Анжелика была уже в прихожей, вдевала руку в рукав пальто, выталкивала застрявший там кашемировый шарф.

В круглосуточном супермаркете она купила два пакета молока, кефир, кофе, яблоки и круглый английский кекс. Старик последнее время пристрастился к сладкому, жаловался на постоянную горечь во рту. От таблеток, конечно. Зевающая кассирша мучительно долго пробивала чек, ошибалась, исправлялась, отсчитывала скользкую медь на сдачу и укладывала покупки в шуршащий, слипшийся пакет. И такая скука была в этой заспанной толстухе и в серо-ледяном питерском утре, в желтушном свете фонарей, что Але захотелось не то зевнуть, не то заплакать. От недосыпа слегка потряхивало, по хребту проходил озноб.

«Сегодня суббота, – соображала Аля, пешком поднимаясь по лестнице на шестой этаж, тренировки ради. – Покормлю старика, напишу для него письмо и уеду домой. Лягу спать и просплю до вечера, а там можно будет позвонить Ленке и поехать куда-нибудь плясать».

Но вечером того дня Ленке пришлось одной отплясывать в «Манхэттене» на Фонтанке. Анжелика переобулась в прихожей, кинула на вешалку пальто, принесла в кухню пакет и стала складывать продукты в холодильник.

– Сергей Анатольевич! Вам яблоко потереть?

Мельников не ответил, и Анжелика на цыпочках пошла по коридору. Она не сомневалась, что старик прикорнул, пока ее не было, и теперь не стоит его будить. Но в спальне Мельникова не обнаружилось.

Анжелика нашла старого ученого в кабинете. Он полулежал на неубранном диванчике – голова неловко откинута на спинку, ноги на полу, из пальцев правой руки выпала толстенькая записная книжка. Глаза Мельникова были открыты, лицо очень спокойно.

Аля не стала подходить к Мельникову. Ясно было с порога – его ученая карьера окончена. Он мертв, умер внезапно и спокойно. Просто остановилось изношенное сердце. Просто... Но сейчас не стоит думать об этом. Сейчас нужно позаботиться прежде всего о себе. Много нам не надо, мы не мародеры. В тяжелой шкатулке под столом деньги – взять ровно половину. Тяжелый золотой портсигар нам совершенно не нужен, возни с ним! А вот крохотный дорогущий лэптоп, купленный три месяца назад, нужно припрятать, тем более что чек и все документы на него хранятся у Анжелики! Повинуясь непонятному предчувствию, она спрятала в свою сумку и записную книжку, которую Мельников взял в руки перед смертью. А потом подошла к телефону и спокойно позвонила знакомому врачу Сергея Анатольевича.

Анжелика уже знала, что будет делать, поэтому все время была где-то не здесь, словно по ту сторону, словно на том берегу. На похоронах Сергея Анатольевича она пребывала в забытьи, окунала лицо в букет белых лилий и ни на кого не поднимала глаз. Ее не взволновало даже появление последней бывшей жены Мельникова – шустрой старушки и его сына-флегматика. Родственники мгновенно потеснили «самозванку» и с большим скандалом отдали то, что Сергей Анатольевич ей завещал. Но и рисунок Добужинского мало порадовал Анжелику, не коснулся как-то ее души.

– Убивается, – с сочувствием говорили друзья-соратники Мельникова. – Он ей вместо отца был...

Находились и циники, предлагавшие другую версию, полагавшие, что рыжеволосая валькирия приходилась ученому последней, отнюдь не платонической любовью. Ну так что же? Все равно ее жалко. Имущество оттяпали родственники, а девочка лишилась близкого человека.

И все они были не правы. Анжелика была безмерно благодарна Мельникову за все, что он сделал для нее при жизни, но более – за то, что оставил после смерти. И главным сокровищем справедливо полагала письмо Алексея Быкова. Как Кощеева смерть, хранилось оно в виртуальном почтовом ящике, а почтовый ящик – в лэптопе, а лэптоп в изящном замшевом чемоданчике.

Еще два дня Аля чувствовала себя задумчиво-сонной, двигалась словно под водой и слышала все окружающие звуки словно сквозь водную толщу. А утром третьего дня сказала матери, помешивая кофе:

– Я хочу съездить в Верхневолжск.

Варвара Борисовна встала, поставила банку джема в холодильник, достала масленку, снова вынула джем. Аля наблюдала за этими хаотичными действиями, говорящими о сильном душевном волнении, с интересом.

– Почему ты не спрашиваешь – зачем?

– Откуда ты знаешь? – глухо спросила мать, продолжая смотреть в холодильник, точно василиска там увидела.

Один из принципов житейской мудрости, усвоенных Алей, звучал так: не беги вперед паровоза. Не переспрашивай, не задавай лишних вопросов, не торопи события и старайся «держать лицо». Потому она сдержала крутившийся на языке вопрос и промолчала. Мама наконец-то закрыла холодильник и вышла. Ее не было довольно долго, и вернулась она торжественно. На вытянутых руках принесла тяжелый сундучок – шкатулку. Детской невыполнимой мечтой Али было порыться в этой шкатулке, нацепить на себя сверкающие бусы чешского стекла или старинную прабабушкину камею. Но мама шкатулку не давала – кроме бижутерии, хранила там и деньги, и документы, и клеенчатую коричневую бирку с надписью химическим карандашом: «Тятькина, дев., 2600 кг, 1 апр. 1980 г.», и еще что-то такое, что дочери видеть не полагалось – до поры до времени.

Из глубин шкатулки, с самого дна Варвара Борисовна достала синюю папочку. Единственные документы памяти, единственные свидетельства того, что Анжелика появилась на свет не по вине святого духа или гипотетического моряка-подводника, хранились там.

– Я не видела такой фотографии, – хмыкнула Аля. – Это ты где? На юге?

Снимок был сделан на набережной Пицунды, и странно было думать, что где-то еще существует и набережная, и кипарисы, и тот суетливый фотограф в белой панамке, который так пылко советовал «чудесной, чудесной паре» «обняться и сблизить головы», и его грустноглазый, аляповатый попугай, быть может, тоже еще жив? Анжелика смотрит на фотографию. Крошечное оконце во времени, золотым росчерком в углу помечен 1979 год, и мать, удивительно хорошенькая, белозубо хохочет, а обнимает ее за талию высокий мужчина в белом костюме.

– Пицунда. Это я. А это твой отец.

– Кто?

В ответ Варвара Борисовна жестом фокусника извлекла из той же папки ветхий листочек, вырванный когда-то из записной книжки – с краю напечатана была буква «Я».

Аккуратный канцелярский почерк, но лихие хвостики у последних букв. «Лапутин Ярослав Алексеевич, 990-966, г. Верхневолжск».

– Это мой отец? Живет в Верхневолжске? Забавно.

Варвара Борисовна ожидала другой реакции, но уже ничто не могло сбить ее с романтического настроя.

– Да. Мы познакомились в Пицунде. Не знаю, зачем он оставил мне номер телефона. Я даже не знаю, существует ли этот телефон. Никогда по нему так и не позвонила. Он даже не знает, что ты родилась...

– Почему, мам? Хоть раз...

– Он ни разу не позвонил мне. И я не стала. Я была для него курортным приключением, незначительным эпизодом...

– Фу-ты, как романтично. Мам, давай не будем играть в «Москва слезам не верит». Давай позвоним. Прямо сейчас?

– Да ты что, – испугалась Варвара Борисовна, но неугомонная, несгибаемая дочь уже схватила трубку, набрала номер и прокричала:

– Але! Телефонный код Верхневолжска, будьте добры!

Так же деловито она настучала по жалобно пищащим кнопочкам заветный телефон и стала слушать гудки.

– «Набранный вами номер не существует», – оповестил ее механический женский голос.

– За столько лет телефон мог измениться. Мам, это ничего не значит. Ты мне дай эту бумажку и эту фотографию, ладно? Есть еще вещественные знаки невещественных отношений?

– Вот... И вот.

Варвара Борисовна положила перед дочерью котенка, кое-как слепленного из ракушек, и крошечную сувенирную бутылку армянского коньяка.

– Надо же, коньяк-то из трехзвездочного стал элитным, – хмыкнула Анжелика и одним движением скрутила пробку. – Давай, мамуль, за счастливое воссоединение семьи!

ГЛАВА 20

Верхневолжск оказался городом большим и скучным. В гостинице, выкрашенной неактуальными синим и желтым, было холодно и чисто. Усталая коридорная, худенькая женщина с добрыми глазами, выдала Анжелике постельное белье и талоны на питание в кафе.

– Там только в девять откроется... Хотите чаю?

У нее в комнатке на столе заходился-кипел электрический чайник, ждали праздничные чашки, розовые с золотом, и лимонные сухари в плетенке. Замученная поездной тряской, Аля согласилась.

– Вы на конференцию приехали? – поинтересовалась коридорная.

Анжелика видела, что она устала после ночной смены, что спрашивает только из вежливости, но решила поддержать разговор.

– Нет, я по личным делам. А что за конференция?

– В университете, какая-то филологическая. Из разных городов молодежь съехалась, все у нас поселились. Гостиница-то дешевая, – пояснила коридорная, словно оправдываясь.

– А я отца ищу, – ляпнула Аля неизвестно зачем.

– Отца?

– Я его не видела никогда. Мама познакомилась с ним на курорте, понимаете?

– Что ж тут не понять...

– Я только и знаю, что фамилию, имя и телефон. Да и то сказали, что номер не существует... Девять-девять-ноль-девять-девять-шесть.

– А-а, так они изменились лет пять назад. Вместо первой девятки теперь двойку надо набирать.

– Это точно?

Анжелика заволновалась. Надо же, вовсе и не с отцом знакомиться ехала, и ляпнула просто так, а тут нате вам!

– Совершенно точно. У моей сестры телефон такой же, на девятку начинался. Да вы не переживайте так, на вас прямо лица нет!

Над столом висело зеркало, и Аля в него заглянула. Было лицо, было. Бледное только очень, и зрачки расширились так, что глаза казались черными.

– Может, он там еще и не живет, – пробормотала она.

– Через горсправку попробуйте узнать. Имя-фамилию знаете, попытайтесь.

– Лапутин Ярослав, – доложила Анжелика, словно усталая коридорная и была справочным бюро.

– Лапутин? – Она удивилась так, словно ей была знакома эта фамилия, словно она всю жизнь с Лапутиным на одной лестничной клетке прожила. – Не знаю, может быть, это совпадение... Да вот вы пойдете завтракать, посмотрите. На улице, у входа в кафе.

«Посмотреть» Анжелика должна была на плакат. Большой, красивый. Российский триколор, и на его фоне – сосредоточенная физиономия мужчины. А подпись была такая: «Ярослав Лапутин. Кандидат в депутаты Верхневолжской областной думы по 17-му избирательному округу. Честность, порядочность, ответственность». Здравствуй, папочка!

На завтрак в кафе подали резиновый омлет и жидкий кофе. Но это не испортило настроение дочери кандидата в депутаты, невесты миллионера. У нее была своя программа, и программа эта, в отличие от предвыборных обещаний, подлежала немедленному претворению в жизнь. Во-первых, конечно, конференция. Ныне покойная хозяйка заветного девайса[8] была профессором филологии, преподавала в местном университете. Значит, стоит наведаться на открытие конференции, поспрашивать там, покрутиться. Наверняка можно что-то узнать о ее дочери. Во-вторых, стоит поискать папеньку. Чем черт не шутит, а вдруг он рад будет повидать родное чадо? Никогда не видел, очень соскучился!

– Там регламент доклада десять минут, а у меня на все двадцать!

– Так сократи!

– Ага, тебе легко говорить, а как я коротко про «Аду» скажу? Тема новая, информации море...

– Извините, – сунулась Аля к соседнему столику. – Вы ведь на филологическую конференцию, да? А когда начнется? А где? Ой, спасибо!

Предвыборный буклет депутата Лапутина Анжелике вручила та же добрая коридорная. Нарочно задержалась после окончания смены, чтобы дождаться, когда Аля вернется с завтрака.

– Тут написано, что он возглавляет строительную компанию «Обол». Это очень известная компания... Офис на проспекте Федина, вы легко найдете.

Анжелика и трех часов не пробыла в Верхневолжске, а какие результаты! Но не надо обольщаться. Дальше все может пойти вовсе не так легко.

* * *

В большой аудитории-амфитеатре было душно, много народу, гудело в висках от шума, и билась в сердце короткими толчками нетерпеливая кровь. Анжелика сидела в третьем ряду, сдерживала нервную зевоту и, когда услышала слова докладчика, чуть не взвизгнула.

– Думаю, теперь уместно будет вспомнить о том человеке, о замечательном ученом, который так много сил приложил к подготовке конференции. Профессор кафедры русской литературы Верхневолжского университета Вера Ивановна Солодкова скоропостижно скончалась прошлым летом... Доклад по ее научной работе представит нам ее дочь, Вероника Юрьевна Солодкова.

Название работы Аля, конечно, прослушала. Расширенными глазами смотрела – девушка идет меж рядами к сцене, поднимается на кафедру. Руки у нее дрожат, шуршат листы доклада. Дрожат и глаза, зеленые листья на ветру, и пухлые губы. Милое, правильное лицо, а вот фигурка подкачала. Для соответствия современным канонам красоты ей бы скинуть килограммов пять-шесть. А то и все семь-восемь. И росточком не вышла, хорошо хоть догадалась туфли на каблуках надеть.

«Подойду к ней, представлюсь аспиранткой из Питерского университета, заговорю о чем-нибудь... Черт! Но ведь есть наверняка списки гостей конференции, она может проверить, это будет подозрительно. Нужно было что-то придумать, подготовиться, почитать дополнительную литературу. Детективы или триллеры. В библиотеку записаться, верхневолжскую?»

Во время перерыва она «упала на хвост» толстушке Веронике. Та наведалась в дамскую комнату, пошепталась с академической дамой, наконец остановилась в курилке. Принялась щебетать с долговязым, манерным парнем. Анжелика спряталась за колонну, закурила и стала прислушиваться. Эти голубки явно были однокурсниками.

– ...и я прямо не знала, куда пристроиться, а потом Митька – ты помнишь Митьку? – нашел для меня эту работу. Глянцевый журнал «Станислав»!

– Глянцевый журнал в Верхневолжске? – не верил парень.

– Представь! Мне там так нравится, и от дома недалеко, на Рахова, рядом с магазином «Водный мир». Работаю выпускающим редактором. Ты, кстати, вполне мог бы написать какую-нибудь забавную штучку, принести, а мы напечатаем...

– А стихи?

– Лучше не надо.

– Всегда так...

Дальше Анжелика не слушала. Нужная информация уже прозвучала. Она узнала, где работает Солодкова, узнала, что туда легко можно проникнуть, поговорить с ней, понравиться ей, подружиться, получить приглашение в гости... и доступ к талисману.

Моральный аспект задуманного предприятия Анжелику не волновал. Она была прирожденной авантюристкой, истинной дочерью лейтенанта Шмидта. Азарт подстегивал нервы, адреналин горячил кровь, и человека в своей наивной противнице-сопернице она не видела. Незначительная фигура на шахматной доске, одна из цифр на сверкающей рулетке, мелкая масть в крапленой колоде...

Анжелика больше не чувствовала духоты и шума. Конечно, она придет и принесет в «Станислав» какой-нибудь рассказик. Она много читала, лучше всех писала сочинения, у нее хороший стиль и слог. Но это потом, это успеется. Завтра... завтра она отправится искать дорогого папочку.

ГЛАВА 21

Офис строительной компании «Обол» был расположен очень неудачно. Неудачно для тех, кто собирался вести за офисом наблюдение. Вот если бы напротив располагался «Макдоналдс»! Но, увы, бистро от доброго американского дядюшки в Верхневолжске пока не появилось, а вот распивочных «Российские вина» – сколько угодно! Из одной такой забегаловки как раз открывался роскошный вид на входные двери «Обола», и Анжелика устроила там наблюдательный пункт. Бисквитная блондинка за стойкой, вся пропитанная винными парами, томно наливала ей апельсиновый сок. На втором стакане начальник пожаловал в офис. Огромный черный автомобиль мягко затормозил у обочины, из него вышел человек, и еще до того, как он повернулся лицом к Анжелике, она угадала в нем сосредоточенного дяденьку с плаката. Ярослав Лапутин. Слуга царю, отец солдатам.

Анжелика допила сок и встала. Не на пять же минут навестил подчиненный ему офис господин Лапутин? Она успеет перекусить где-нибудь, пройтись по провинциальным тихим улочкам, а потом вернется. Выпить еще сока. Или чего-нибудь покрепче.

* * *

– О! Илона пришла! Заходи, чер-ртовка! Дай я тебя поце... Чего это ты такая неласковая?

– Я не Илона. Руки прочь от молодого поколения.

– Н-не Илона? А кто-о? Илоночка, ты меня обманываешь. Обманываешь своего старенького котика. Как не-хо-ро-шо! Заходи, выпьем... Шампанскава-а!

– Вам, по-моему, уже хватит...

Ярослав Лапутин был откровенно и неприлично пьян. Анжелика видела, как его выгружали из офиса и подсаживали в машину. О, она не растерялась. Схватила такси и сказала водителю фразу, которую слышала только в кино:

– Езжай вот за тем джипом. Сто баксов.

Ошалевший от легкой наживы таксист не отвязался от черного танка до самого дома, получив деньги, чуть не ручки целовал. Анжелика вошла вслед за Лапутиным, выждала полчаса у дверей его квартиры и потом позвонила. По тому, как тыкал ключами в дверь нетрезвый избранник народа, она поняла – живет он один. Ни жены, ни детей, ни прислуги. Никто не помешает. Правду сказать, она ожидала чего угодно, но не такой радушной встречи.

– Илона! Не шали! Пей шипучку! И давай обниматься!

Депутат облачен был в длинный бархатный халат с кистями на поясе и в восточные домашние туфли с загнутыми носами, держал в одной руке бутылку шампанского, в другой – кисть винограда и вид имел совершенно вакхический. Анжелика аккуратно изъяла у подгулявшего отца виноград и вино, а самого депутата толкнула на диван. Тут бы по законам мелодрамы ему упасть и напороться виском на угол стола, окончив свою непутевую жизнь раньше времени... Но он попал прямиком в объятия дивана и сразу же сладострастно захрапел.

Вздохнув, Анжелика накрыла блудного папашу валявшимся тут же пледом и пошла инспектировать квартиру. Огромные апартаменты выглядели запущенными. На столе в солидно обставленном кабинете нарос толстый слой пыли, разобранная постель в спальне залита вином и еще чем-то неудобосказуемым...

Но ужаснее всего выглядела кухня. В ней почти не было посуды – если не считать черепков на полу. Тару Анжелика обнаружила в посудомоечной машине. Нутро холодильника испускало ядовитые миазмы и было набито заплесневелыми остатками разнообразной еды, подгнившими фруктами, откупоренными бутылками.

Она не стала пить шампанское. Она выпила коньяку – хороший глоток из пузатенькой бутылки. Таким образом подготовившись, засучила рукава, подпоясалась полотенцем и принялась за дело.

Яростное апрельское солнце – наконец-то выпустили его серые тучи, дали выплеснуться, высияться! – перекатывалось в боках кофейника, играло хрустальными гранями масленки, било в глаза похмельному Ярославу Лапутину. Умытый, причесанный, в свежем халате, сидел он за накрытым столом, как свадебный генерал, как купец замоскворецкий. Только физиономия у него была не купеческая – растерянная и удивленная.

– Выгнать бы тебя, по-хорошему, – жалостно сказал он Анжелике. – Так любая шишига явится, скажет, что дочь. Это все филькина грамота, вот чего!

И потыкал пальцем в разложенные по белой скатерке скудные доказательства. Фотография, да бирка клеенчатая, да листок из книжки записной.

– Не Филькина, а Тятькина, – поправила Аля. – Так вы помните Варвару Борисовну Тятькину? Или нет?

Папаша отделался многозначительным мычанием.

– Я в молодости ходок был, знаешь, всех Тятькиных не упомнить. Но вот так смотрю на тебя и думаю – будь ты прощелыга, так за ночь бы уже квартирку почистила и усвистала. А ты прибираешь, завтрак готовишь... Да и на разговор с тобой меня тянет, а ни с кем давно не говорил. Люди – дрянь, не о чем с ними говорить. И я дрянь... Только с б... говорю, они меня понимают. И сам я...

– Вернемся к нашим баранам, – прервала похмельные излияния папаши Анжелика. – Признаете дочку родную?

– Хрен с тобой, признаю, – махнул рукой изнемогший депутат. – Открой холодильник, достань банку пива.

– Пива в холодильнике нет. Могу предложить «Алка-Зельцер».

– Давай...

Таблетки зашипели, весело запрыгали в стакане воды.

– И что тебе нужно? Денег? Сколько?

– Деньги пока есть. Жажду родственного воссоединения и нормальных отношений класса «отец – дочь».

– Чего-чего?

– Поживу я у вас, папуль. Может, пару недель, может, больше. Домработницы нет, вижу. Готовить буду, убирать...

– Домработницы нет. Деньги украла и сбежала. Новой не нашел. Все некогда.

– Да уж, дел по горло... – иронически хмыкнула Аля.

– Не хами отцу! – грозно возвысил голос Ярослав и ухватился за виски.

Аля ухмыльнулась про себя. Кажется, все получилось. Он уже командует!

– Можно называть вас на «ты» и «папа»? – кротко поинтересовалась Аля.

Новоявленный Гумберт Гумберт прикрыл рукой воспаленные глаза.

– А-а, называй... Сегодня что, воскресенье? Я пойду прилягу. И добро пожаловать, как говорится!

ГЛАВА 22

Ярослав Лапутин был истинным отцом своей дочери. Карьера, которую он сделал в большом провинциальном городе Верхневолжске, даже по тем хватким, цепким временам могла считаться блестящей. С 1980 года он прошел путь от заведующего стройконторой до главы им же основанного «Союза застройщиков», хозяина крупнейшей в городе строительной фирмы «Обол» и депутата областной думы. Мало того, целое десятилетие ему просто везло. Везение катило его по жизни, как рикша богатого туриста. На следующий же день после первого его публичного выступления в качестве кандидата в депутаты многие местные средства массовой информации поспешили объявить о новой фигуре на областном и даже, чего доброго, на федеральном политическом небосклоне. Вот он, человек дела, человек, сделавший себя сам. Лапутин был тронут такой характеристикой и продолжал неустанно «подкармливать» СМИ интересной информацией. То подарит мамаше, к ужасу близких разрешившейся от бремени тройней, трехкомнатную квартиру в новом доме, то стройматериалы детдому пошлет, то одинокой старушке поможет добиться коммунальных льгот.

Шиковал Лапутин, поражал весь город своим размахом. Такой уж человек он был, душевный, открытый. Народному любимцу многое сходило с рук. Расселил коммуналку в центре города, дал каждому семейству отдельную квартиру, старинный особняк отреставрировал и продал за великие деньги. На бумаге все получалось гладко, на деле же выселенные люди получили крошечные квартирки в жутком поселке Лунный, где в чистом поле ветер гуляет, три высотные башни посреди торчат и автобус ходит три раза в день. «Лунный – не космос, оттуда не возвращаются» – гласила городская поговорка, быть может, именно поэтому не предъявляли претензий обиженные депутатом горожане.

Но сколь веревочке ни виться... Чтобы подогреть народную к себе любовь, Лапутин затеял строительство шестнадцатиэтажного дома на тысячу квартир. Восторженные клиенты сдали денежки, и к тому моменту, как в жизни Ярослава появилась взрослая дочь, недостроенная башня семь лет торчала посреди Волжского района, возбуждая праведный гнев горожан. Впрочем, в отрезок времени между началом аферы и появлением Анжелики много чего поместилось. Мелкие и крупные мошенничества, пара дел в прокуратуре отъезд жены с детьми в Торонто (их Ярослав Лапутин больше никогда не видел), праведный гнев и пылкая любовь земляков, деньги, приходящие в руки, и деньги, утекающие меж пальцев, охота, девки и хмель, хмель без конца.

В короткие мгновения просветления Ярослав Алексеевич смутно, в силу хорошо развитой природной своей интуиции лишь догадывался о той роли, которую отвели ему расчетливые здешние функционеры. Блюдущие собственный интерес денно и нощно чиновники, банкиры, застройщики, теневые воротилы, высасывающие Верхневолжск, как электродоилка – затурканную, полуголодную буренку. Особенно опасался он Леонида Фатеева, главу «Волга-банка». Именно его голова с пышной, но, как судачили злые языки, искусственно выращенной шевелюрой кивнула в сторону будущего депутата в нужный момент, в нужном месте. «Он у нас по строительной части. Ка-аменщик, ка-аменщик в фартучке белом, – блеял начитанный Фатеев, хищно потирая руки, – ценю, за общительность, за знания, так сказать, делового ландшафта, за профессиональную ин-фор-ми-ро-ван-ность, ценю!.. Сколько их по Руси-то многострадальной, разрушенных и загубленных начинаний. Реставрационные работы вести пора – не все же разрушать да хапать!»

Любил Фатеев прикинуться русофилом, несмотря на пересаженные в Америке волосы по доллару за штуку, несмотря на английский костюм и европейский лоск.

Ярослава так и начали называть за глаза – Реставратор. На первых порах он, человек увлекающийся, взялся за дело с горячностью. И действительно помог возродиться нескольким мелким строительным проектам. Он радовался, он ликовал, он обещал своей команде заложить великие фундаменты в будущем. Но вскоре к нему, через третьи, конечно, руки, обратились со странной просьбой. Речь шла о ревизионной якобы комиссии, составляющей некий финансовый прогноз, касающийся распределения строительных госзаказов на следующий год. Требовалось его участие.

А пару дней спустя, поздно вечером, ему позвонил сам Фатеев.

– О Ярославе же не зря говорили, что он мудрый. Молодец, что имя его великое несешь с достоинством. Наслышан. Да, чуть не забыл, там комиссия намечается очередная, с тобой посоветоваться хотят, какие предприятия по строительству перспективны и заслуживают внимания центра. Ну, ты же опять все понимаешь – господдержка, земельные участки, щадящие налоги. Ячея крупна, на большую рыбу. Не забудь там, что первоочередно слабым да сирым помогать нужно. Таков христианский и гражданский наш долг. Приговор, можно сказать.

– Да, конечно...

– Заговорил я тебя совсем. Время ценное отнимаю. К старости все до слова охочи. Отдыхай. Утро, так сказать, мудренее...

– До свидания. – Ярослав медленно опустил трубку и задумался.

«Чего же он хотел, старый хрен?.. Ячея откуда-то... Приговор... Он что же, угрожал мне? Так. От меня требуют выгородить какую-нибудь безнадежную фирму, чтобы именно она получила заказ и земельный участок под строительство. Получила будущее. Господи, так вот в чем дело! Потом неожиданно объявляется тендер, благодаря которому у руля встают совершенно другие, появившиеся из тени люди... Мать их размать! Почему я? Ну да, вижу всю строительную рать, а сам почти на кукане... Вертикали и горизонтали. Отказаться? Не простят. Как будто запутался в невидимых сплетениях. Ячея...»

На следующее утро Реставратор сыграл свою роль с блеском. Испепеленная фирма одним росчерком золотого пера, одолженного у несгорающей птицы, была приговорена к возрождению. А через несколько месяцев ее прежний владелец не смог убедить суд в обоснованности своих на нее притязаний. И покончил с собой при весьма странных обстоятельствах. В дело включилась пресса, всплыли кое-какие подробности, и вот тогда-то Ярослав Лапутин смекнул, что от железно-крюкастой лапы слащавого лицемера Фатеева никакая неприкосновенность его не спасет.

С появлением Али в жизни Ярослава Алексеевича появилась видимость порядка. Первое время он приглядывался к новоявленной дочери, принюхивался к ней осторожно, чуя родную кровь, но не веря себе. Потом привык, привязался к ней, как не был привязан к остальным детям. Те всю жизнь смотрели на него, точно он им что-то должен, все выпрашивали, выклянчивали, ныли, только и слышно было «дай» да «дай»! И жена в последние годы семейной жизни из нетребовательной и веселой подруги-соратницы превратилась в капризную содержанку. Пользуясь тем, что он, Лапутин, опасался развода (суд и мнение народное всегда на стороне женщины!), тянула из него деньги и нервы. И вот наконец уехала, дав мужу вздохнуть спокойно. Все равно, что с семьей, что без нее, искренней, бескорыстной заботы о своей персоне Ярослав Алексеевич не знал. И тут вдруг эта рыжеволосая красотка, похожая на него молодого, парит-варит, моет-убирает, покупает ему носки и рубашки, зовет «папой» и приносит поутру минералку! Правда, приходится кое в чем себе отказывать. Не напиваться до потери сознания и не приглашать домой веселых девочек. Но так даже лучше, меньше свинства. И деньги целее будут. На «сэкономленное» купил дочери норковую курточку, она в благодарность такую кулебяку испекла, как в ресторане! Пусть живет девочка!

А девочка зря времени не теряла. Написала на доставшемся от Мельникова ноутбуке коротенькое эссе – неплохо получилось. С темой решила не мудрствовать, написать о смерти Пушкина. Про Пушкина и про собак всегда у всех писать получается. Понесла в «Станислав» прямо на дискете. Но Солодковой там не застала, пришлось оставить эссе секретарше.

– Как передать, кто автор? – поинтересовалась некрасивая большеротая девушка.

– Э-э... Саша Геллер, – назвалась Анжелика.

Фамилию она назвала от бывшего мужа доставшуюся, имя само по себе вырвалось. Ее часто переспрашивали: «Аля? Александра, что ли?» Была еще одна мысль – запутать, сбить со следа и с толку. Саша Геллер – не поймешь, мужского пола, женского ли... Разве не забавно?

Но дурочке Веронике, похоже, и в голову такое не пришло. В самом деле, все было гораздо проще – секретарша по прозвищу Царевна-лягушка, передавая выпускающему редактору дискету с эссе, заметила, что принесла ее девушка, назвавшаяся Сашей Геллер.

На следующий день они познакомились. Анжелика Тятькина, Аля, под псевдонимом Саша Геллер. И Вероника Солодкова, Вера. Познакомились и, благодаря взаимному притяжению душ, благоприятному стечению обстоятельств, скоро стали близкими подругами.

ГЛАВА 23

Все же она была идиоткой! Почти выгнала из дому отца, не поддерживала отношений с родной сестрой. Что-то с ними не поделила. Зато с удивительной скоростью оказалась в одной постели с красавчиком Архангелом. Архангел Але на выставке повстречался и сразу начал липнуть к ней. Но такое сокровище умной девушке, знающей себе цену, совершенно ни к чему. Что-то вроде пуделька на диване – хорошенький, умильный, потискать приятно, но никакой реальной пользы. Впрочем, оценив податливость и восприимчивость Куприянова, Аля решила с Верой его познакомить. Пусть рядом с ней будет свой человек, пусть она расслабится, отвлечется и даст Анжелике спокойно распорядиться ее, Вериной, жизнью!

А распоряжаться она начала вовсю. В первый же день знакомства с Солодковой Анжелика отправила письмо в Швейцарию. Писала всю ночь. Тонкое получилось, умное и грустное письмо. Всю ночь писала и отослала с тихой гордостью. Русская женщина, гордая и кроткая, сильная и нежная, способная жертвовать и принимать жертвы, – вот какой образ мы будем разрабатывать. Чтобы старый холостяк-миллионер, если даже не воспылает невесть какими нежными чувствами, от женитьбы не отлынил. Кто ж упустит такую женщину?

Со временем ей стали видны пробелы в том плане, что она для себя не разработала даже, а наметила. Хорошо, ответит ей швейцарский суженый. Потом что? Ехать к нему в гости – нужны документы на имя Солодковой. Приглашать его в гости – нужен антураж ее жизни. Хоромы депутата, до блеска вылизанные Анжеликой, для судьбоносной встречи явно не подходили. Впрочем, кое-что удалось решить. Из семейного альбома изъяты были некоторые фотографии. С помощью нехитрого монтажа на место Вероники встала Аля. Рядом с покойной мамашей Верой Ивановной, чей облик заграничному жениху знаком был по фотографии! Монтаж, стоит заметить, производил тот же пуделек декоративный, Даниил Куприянов!

– Зачем тебе это нужно? – удивлялся он.

– Надо, – кокетливо и уклончиво реагировала Аля. Она валялась на кушетке в чем мать родила, Данила сидел за компьютером, но то и дело тоскливо-жадно косился в ее сторону. Роман с фотографом Анжелика завела для тонуса. Они встретились здесь, на кушетке, всего три раза, и Куприянов уже принадлежал ей со всеми потрохами. Он готов был делать что угодно, готов был на животе ползать и тапочки в зубах приносить, если б она позволила! Рабская натура, что там говорить!

Фотографии были готовы и отправились тому же адресату. Переписка пошла живей, и вот к лету Анжелика добилась от Алексея Быкова обещания приехать и погостить пару дней в Верхневолжске. Спасибо европейской пунктуальности – Анжелика успела сплавить Веру в пансионат «Иволга», успела избавиться от Куприянова легким и забавным путем. Архангел последнее время что-то захандрил, намекал, что нехорошо обманывать бедняжку Веру, да и отработал он свое...

Полноправным хозяином жил у Вероники и смог-таки выяснить, где в огромной квартире хранятся семейные ценности, а в их числе – и половина кольца, темного, старинного, тяжелого.

– Зачем тебе это надо, а? Зачем? – все приставал к ней, выдав тайник. – Ну, не ограбить же ты ее собираешься?

– Да нет, дурачок. Я же искусствовед, ты забыл? Прошла информация о том, что в этом семействе хранится старинное ожерелье, несметной стоимости. Я могла бы купить его у Веры, перепродать, хорошо заработать на этом. Понимаешь? Но ожерелье не обнаружилось, она нам больше не интересна.

– Если собиралась купить – почему не спросила в открытую? А фотографии тогда зачем? Нет, тут что-то не то!

Анжелика залепляла ему рот небрежным поцелуем. Она не волновалась, она прекрасно знала – Куприянов не выдаст ее Вере, он трус и всегда останется трусом. Эта парочка друг друга стоит, право же! Но все равно нужно устроить его судьбу, устранить, удалить от Солодковой от греха подальше! Тут и подвернулась разбитная Настаська, папашина подружка. Не дура выпить и покушать, сама хозяйка ресторана, жадная до любовных утех, богатая, стервозная и красивая бабенка. Она Архангелу крылышки мигом поокоротит!

Но что-то пошло не так. Сначала господин Быков зачем-то двинулся в Верхневолжск не поездом, не самолетом – теплоходом! Захотелось ему полюбоваться красотой здешних мест! От этой прогулки жениха было Анжелике очень не по себе. Все вспоминала она день своего приезда в Верхневолжск и добрую, усталую коридорную в гостинице, которая так легко и просто указала ей, где искать отца и кто он.

«Мало ли каких людей встретишь в дороге, тем более на шикарном туристическом теплоходе, где отпускная атмосфера расслабляет людей, где так легко завязываются знакомства и откровенные беседы! Еду к невесте, она красавица, ее зовут Вероника Солодкова, вот фотокарточка. Позвольте, я прекрасно знаю Веронику Солодкову, она племянница моей троюродной бабушки, это вовсе не она! И начинают выяснять, и горю я синим пламенем, а если и не горю, то подозрение-то закрадывается, а оно не ржа, а душу точит!»

Так размышляла Анжелика, и мы с вами знаем, что не беспочвенны были ее тревоги, что, ведомый потаенными силами, сошел Алексей Быков с теплохода «Клемент Готвальд» на так называемой зеленой стоянке, соблазнившись остроконечными крышами домиков меж пышными дубами, и копченым лещом, и анемичными желтыми ирисами, что на пристани продавал дочерна загоревший оборванец. Впрочем, в назначенный день он был в Верхневолжске и шел на условленное свидание. Не терзался угрызениями совести, изменив, пусть и мысленно, не виданной еще суженой. Нес букет желтых анемичных ирисов и бутылку вина, а еще – на подкорке, на глазном дне – крохотный, яркий образ встреченной на волжском берегу забавной кудрявой девушки. Ирисы Аля воткнула в вазу, бутылку поставила в бар. Она же полноправная хозяйка в этом доме, разве не заметно! Ей удалось все сделать правильно. Собиралась выкрасить огненную шевелюру в невзрачный пепельный цвет, но не смогла, рука не поднялась. А линзы купила – голубым закрыла свои изменчивые глаза. Не для господина Быкова старалась лже-Вероника. Примеряла, тщательно подгоняла к себе образ Солодковой. Она должна стать ею, должна смотреть на мир голубыми глазами. Может, потолстеть еще, лопать с утра до ночи гамбургеры и запивать кока-колой? Не дождетесь! Хрупкую фигурку Анжелики не осквернить лишнему жиру! Но, встав перед зеркалом, она с досадой и удовлетворением заметила: сходство есть. Те же высокие скулы, тонкие черты лица – нос, линия бровей, губ, заостренного подбородка... Только научиться бы еще улыбаться так – глуповато-растерянно, застенчиво. Нет, не выйдет такой улыбки у рафинированной Анжелики. Но скромно и с достоинством улыбнуться, пожалуй, можно. Вот так.

Полдня красоту наводила, полдня роль хозяйки репетировала и молилась, чтобы не ввалился кто незваный!

Нареченный не поразил Анжелику Тятькину красотой и изысканностью манер. На фотографии он выглядел как-то... комильфотней. Может, потому, что снят был на фоне собственного особняка? И лабрадор у ног придавал хозяину больше изысканности. Лабрадоры – чудесные собаки. Морган – забавное имя. Я его уже люблю, у меня тоже была собака, такса. Вот ее фотография. Да, руки мои. Вот мама, правда, мы похожи? А с сестрой? Не очень, я знаю.

Толстоносый увалень, похожий на мультяшного людоеда Шрека, взгляд имел проницательный и тяжелый. Это даже хорошо. Сильный противник, не теленок – хватай за веревку и веди в стойло! Матерый бык. Такому за честь продеть кольцо в ноздрю.

Аля умело выдержала характер. Сдержанная, спокойная, интересная особа. Не скучная, а с изюминкой, с чертиками в карих – нет, голубых! – глазах. С такой не соскучишься и краснеть за нее не будешь! И раскованная, страстная... Предъявив суженому половинку кольца, обняла его за шею, губы открыть, глаза прикрыть. Он сразу же задышал, довольный...

Но желанной близости – не физической близости, а душевной – между ними не наступило. Остался холодок, отчужденность. Пожалуй, даже большая, чем была во время их романтически-деловой переписки. Ночь горячих ласк странным образом не растопила лед, а словно спаяла его крепче. Но спешить нам некуда, нам надо еще подумать, как окончательно заместить собой Веронику Солодкову... Пока его можно отпустить.

Торопится вернуться домой. Говорит – дела ждут. Отпустим его. Если там, в сказочной Швейцарии, не ждет его страстная аборигенка, то он не забудет наших ласк и нежных слов. Он на крючке, пусть и надувается сурово, косится по сторонам...

Жениха Анжелика проводила до аэропорта, трогательно помахала платочком. Почему-то долго не уезжала восвояси, пила очень плохой кофе в ресторане, проникалась сладкой тревогой этого странного места, дышала влажным утренним воздухом. На горе располагался аэропорт, и город весь был как на ладони с бетонного парапета, и, пока Анжелика смотрела вниз, стряхивала пепел с тонкой сигаретки, ей пришла на ум замечательная, ослепительная, блестящая комбинация...

ГЛАВА 24

Заметим, Вера помогала сопернице, чем могла. Она словно нарочно опускалась все ниже и ниже, она перестала быть похожей на ту красивую, неуверенную в себе барышню, какой Анжелика впервые увидела ее. За короткое время – от летних знойных дней до декабрьских студеных судорог – она превратилась в... В ничтожество, вот! О ней нечего было сказать, с ней невозможно было дружить, на нее посмотреть было нельзя без ужаса! А Вера еще недоумевала, еще звонила своей подружке Саше Геллер, приглашала в гости, делилась убогими своими новостями, пигмейскими размышлениями! Неужели она ничего не понимает?

И от Ярослава Алексеевича, папаши разгульного, тоже вышла Анжелике большая польза. Тот на время приостановил свое пьянство и разгул, стыдился взрослой дочери. Трезвость пошла ему на пользу и на многое открыла глаза. Предвыборная кампания гикнула, свистнула и провалилась. Депутатское кресло и депутатский мандат Лапутину не достались. Мало того, выяснилось, что дела его детища, строительной компании «Обол», крайне запутанны, сам хозяин в долгах как в шелках, а недовольство обманутых горожан растет, а Фатеев отказал в милостях своему Реставратору.

– Они меня везде найдут, – потерянно шептал бывший начальник стройконторы. – Найдут и... – Дальше он фантазировать боялся и потерянно смотрел на Анжелику.

– Тебе нужно уехать на время. Спрятаться. Скрыться. Подписки о невыезде с тебя никто пока не брал.

– Куда ехать? Говорю же, везде найдут!

– Да, если ехать в Ниццу или в Лондон. Там найдут. А вот в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов...

– Мы и так в самой глуши живем. Дальше только Сибирь. Хотя есть у меня имение... Леса мордовские, глухие, дом в самой чащобе стоит, ни пути к нему, ни дороги. И никто не знает про него...

* * *

Дом в глухих мордовских лесах купил Ярослав Алексеевич три года назад. Имел Лапутин особый вкус и интерес к охоте, и вот зимой как-то собрался побродить по чащобе с ружьем и приятелем-лесником. Да еще один дружок увязался. Еще с комсомольских времен знакомы были, вместе на собраниях митинговали. Тоже был рубаха-парень, гулена Витька Трубников. За лишнее жизнелюбие и отправили его в глухомань курировать местную газетенку в один лист. Он сначала поубивался, а потом привык, женился, обзавелся домом и стал страстным охотником. К нему в гости, в захудалый городишко Верхонск, и ездил Ярослав Алексеевич почти каждую зиму. Били зайцев, и кабаны, бывало, попадались. Вечерами пили вместе сладкий изюмный самогон, закусывали добытой дичью. Жена Трубникова, простая баба Лушка – то ли мордовка, то ли чувашка – ходила неслышными шагами, говорила шепотом, готовила так, язык проглотишь! Тогда, три года назад, зима выдалась бесснежная, охота – удачная. Побелевшие не ко времени зайцы сами охотникам под ноги кидались. Забрели далеко в глушь, куда по зиме никогда не пробраться без лыж, да и на лыжах раньше не доходили.

– Оп-па! Сергеич, а эт что такое? – присвистнул Трубников.

Сергеич посмотрел из-под руки, точно не в лесу глухом они стояли, а в чистом поле.

– Эк забрели мы... Давно я тут не был. Глухое место. Марьяшкина пустошь.

– Никогда не слыхал, – пожал плечами Трубников.

– Да ну? Помнишь, в позапрошлом году сыночку мэра нашего мертвым нашли? Тут.

– Это, значит, Филипп Иваныча вотчина?

– Да как тебе сказать... Он, как сына схоронил, наотрез от дома отказался. И видеть, грит, не хочу, и не поминайте при мне. Так, поди, и стоит – заброшенный...

– Мужики, а о чем речь? Что за дом? – встрял Ярослав Алексеевич.

Вместо ответа, Сергеич махнул рукой в прогал между вековечными стволами, и у Лапутина словно глаза промылись. Только что не было ничего, не мелькали краснокирпичные стены в просветы, и вдруг – вот он стоит на поляне. В один этаж, с мансардой и верандочкой, аккуратный, веселый домик.

– Залюбовался, Ярослав Алексеич? Да-а, дом – не дом, а конфетка с мармеладом! Только нехорошее это место, Марьяшкины хоромы, и много людей тут головы сложили...

– Ишь ты. Вроде легенды тут у вас, значит?

– Вроде того. Пошли, стемнеет скоро.

– Ну вечером-то расскажешь?

– Хошь – расскажу...

Но прежде чем приступить к рассказу, распаренный от печного тепла, от самогоночки и сытного ужина, Сергеич долго мялся и отнекивался.

– Дело темное... Все говорят – кто с этим домом свяжется, тому беды не миновать. О мэрском сынке речи не идет, он героином напихан был по самые уши... Дом тут спокон веков стоит, и отец мой про него говорил, и дед. Горел сколько раз, а все кто-то находился, отстраивал на старом фундаменте заново и жил в нем, до беды. Фундамент у него крепкай, на крови, говорят, строили.

– Это как храм Спаса на Крови?

– Ну, про Спаса я не знаю. Мало тут спасительного. Дед говорил, при нем еще старые люди рассказывали, что палаты каменные сам Стенька Разин для своей любовницы построил. Была она цыганка, красавица, звали ее Марьяна. И была она, как все цыганки, ведьма...

ГЛАВА 25

Цыганка была некрасива. Она была как языки пламени, пляшущие в ночи. Очень худая, очень смуглая и ростом не больше воробья. Остро выпирающие груди, острые подвздошные и бедренные кости, выступающий живот делали ее похожей на подростка. Но она не была подростком. В полуприкрытых коричневыми веками, непроглядно-черных глазах жило незапамятное знание, непроглядная тьма прошлого, и полыхали в них красные всполохи древних войн, пожаров, кровопролитий... Некрасива была Марьяна, не чета всем тем белым лебедушкам и сизым голубкам что на трудном своем пути приласкивал Стенька... Но страшная сила женская таилась в ней, страшная сила жила в складках красно-сизых губ, в изломах – не изгибах – тела, и пела она гортанными вскриками на чужом языке чужие, ядовитые и сладкие, как мед диких пчел, песни. И зачаровала Марьяна Стеньку, и говорили про нее, что она варила в полнолуние приворотное зелье из кладбищенской земли и опоила им атамана. Так ли, не так ли? Никто не знал. Но не было нужды Марьяне в омерзительном взваре, она и сама, силами своими, могла притянуть к себе кого хотела.

Характер в ней был неровный – то была весела, плясала, как змея, звеня монистами из золотых тяжелых монет, распускала черно-синие пряди и смеялась жгучим смехом. Порой грустила, молчала, и грусть мгновенно вспыхивала злобой – тогда визжала по-кошачьи и кидалась с когтями на каждого, кто слово против говорил, причем метила в глаза. Справиться с ней не мог сам атаман в такие минуты, отворачивался и уходил, морща лицо, словно зубная боль одолела. Только тихий Фролка, бывший поп, расстриженный за пьянство, мог говорить с ней, и она притихала, блестела глазами из-под ночных ресниц и шипела сквозь плотно сомкнутые губы невнятные жалобы. А на что она жаловалась, чего хотела – того никто понять не мог. Не дорожила цыганка деньгами, не любовалась заморскими тканями, драгоценными каменьями, ничего для себя не хотела и знала только свои дикие пляски, и дикую злобу, и дикую любовь. И так она была люба атаману, что обвенчался он с ней по христианскому закону. Не расстрига Фролка, а самонастоящий священник, в настоящем храме, в Царицыне. А свадебным подарком молодой жене стал сундук с невиданной красоты уборами из золота и камней дорогих. Но из всех драгоценностей выбрала и носила Марьяна одно кольцо, самое невзрачное.

– На огонь я его закляла, огнем с тобой обручилась на веки вечные. Переменишь меня – будет тебе смерть от лютого огня...

– А если ты сбежишь от меня? Тебе-то будет от огня смерть? – посмеивался безбоязненный атаман.

– Я и сама огонь, – загадочно отвечала Марьяна, глядя на пляшущие языки костра.

– Ладно, не грозись. Поди-ко сюда... Ишь, колдовством пужает. Да про меня-то как про колдуна великая слава идет, мне ль тебя бояться? Будь покорна мужу, венчанная жена!

После свадьбы Марьяна понесла. Но младенчик долго не прожил. Опять забрюхатела, и опять дочь Разина умерла в самом раннем возрасте. Нехорошие пошли разговоры. Шептали, будто приносит цыганка жертвы своему страшному огненному богу. А ему лучшей жертвы нет, чем невинное дитя.

И быть бы Марьяшке в большой беде, но дрогнуло сердце у грозного атамана. Решил отослать любушку подальше от греха.

– В Пензенской вотчине у меня лихой атаман Максимка Осипов стоит с людьми. Места глухие, мордва да чуваши, никто там тебя не сыщет, не обидит. Будешь жить в палатах каменных, слуги на коленях станут ползать, ни в чем отказу не узнаешь... А здесь тебе негоже оставаться. Я теперь по морю-Каспию гулять пойду...

И велел отвезти двум верным казакам – Мишке и Алешке. Мужики было приуныли. Известное дело, цыганка, порскнет с воза – и была такова! А тут еще и по Волге ее до Саратова везти придется, нешто утопится? Кто его знает, атамана, – может, и не вспомнит, как звали женушку, а может, справляться о ней будет...

Но напрасно унывали казаки. Марьяшка приутихла, только глазами сверкала из-под старого плата. Нарочно все надела поношенное, ветхое, в упрек мужу. И от золота отказалась, а заветное свое кольцо сняла и кинула Стеньке в ноги.

– Не будет тебе за то, Степан Тимофеевич, ни ночи темной, ни дня ясного. Солнце тебя не согреет, вода жажды не утолит, земля не успокоит...

– И то спасибо на добром слове, – хохотнул Разин. – Ну, с богом, ребята!

И больше никогда они не увиделись. Только как-то ночью проснулся Степан Тимофеевич от лютой боли в груди. Словно огонь там полыхал, словно жгло яростное пламя. Заскучал атаман, и все ему казалось, что Марьяшка закляла его на смерть. Пытался он о ней узнавать, но все говорили одно – живет она, как и было ей обещано в палатах каменных, от всех людей ей уважение, ни в чем отказа не знает и шлет поклон. А правду говорили или от страха выдумывали – как узнать?

Чтобы освободиться от цыганского колдовства, схоронил Разин Марьяшкино приданое – что дарил он ей, а она не взяла с собой – в подземной пещере и наложил заклятие. А кольцо Марьяшкино велел надвое разрубить, чтобы порушить чары. И положил его поверх сундука с сокровищами, и грамотку там оставил.

– Не для себя хороню, не для людей. Кто за богатством пойдет, тому этого клада вовек не открыть. А откроют только любящиеся, и повяжет их колечко это на веки вечные, пока мир стоит. Связаны будут печатью неразрывной, а кто их разлучит, на того цыганское огненное проклятие падет. С тем мое слово, аминь.

* * *

– Ведьм-то инквизиция на костре сжигала. Ну а с этой местный народ по-своему обошелся – в мешок ее и в воду. Говорили старые люди, что нипочем бы ее не взять, но застали мужики колдунью в слабую минуту, когда она родами страдала. Не стали разрешения дожидаться, нелюди, утопили...

– Какое зверство, – покачал головой Лапутин. – И ты говоришь, недобрая слава у дома? Так я не суеверный, я его покупаю!

Ярослав Алексеевич и сам не знал, что толкнуло его на такую сделку. Просто понравилась мысль – как замок с привидением купить! Наезжал в Марьяшкины хоромы раз в год, никаких чудес, ни дурных, ни хороших, не замечал. Было только чувство, что рано или поздно домик этот ему сгодится...

ГЛАВА 26

Новый год Вера встречала в одиночестве. Около полуночи позвонил Алексей. Голос его отдавался эхом в телефонной трубке, и такая бездна километров была в этом эхе, такая тоска разлуки звучала, что даже телефонная связь, которая не бумага, но все терпит, не вытерпела и оборвалась. Они успели сказать только:

– С наступающим Новым годом тебя, Вера.

– И тебя...

– Я скучаю по тебе.

– И я...

Как много стоит за недосказанностью! В ее односложных ответах была тоска, и горечь всех одиночеств мира, и откровенный зов. А его голос выражал смятение и... Что угодно, кроме новогодней радости.

И когда в трубке послышались завывания безвоздушного пространства, скрежет столкнувшихся звезд, грохот гибнущих миров, Вероника отключила телефон и залпом выпила бокал вина.

Президент на бледно светящемся экране беззвучно шевелил губами, потом показали куранты. Стрелки сдвинулись на двенадцати. Вера плакала, упав ничком на диван.

На лоток она больше не вышла. Получила причитающиеся деньги и простилась с туалетно-ванным бизнесом Станислава Михеева, как надеялась, навеки. За десять дней новогодних каникул она успела навестить бабушку, послать на «три тайные руны» не вовремя позвонившего Куприянова, похудеть и исчеркать страницы газет «Работа» и «Карьера». По обведенным объявлениям пошла одиннадцатого числа. Менеджер, секретарь, редактор-составитель, корреспондент. Без оклада, но с процентами. Две тысячи. Две с половиной. Три. Смешно. Как она будет жить на эти деньги? Позвонил отец, сказал – будет платить за квартиру.

– Мне бы хотелось с гордостью отказаться, но у меня сейчас такое положение...

– Какое положение? – насторожился отец.

Вероника фыркнула.

– Бедственное, и никакое другое. Спасибо.

– Ты ушла с рынка?

– Да. Ищу работу.

– Я бы мог поискать тебе что-то у себя...

Вероника задумалась на минутку. Мебельный бизнес отца был ей темен и непонятен всегда. Маленькая фабрика, претенциозные диваны и кресла... Что там можно делать? Возиться с бумажками, сидеть на ресепшене? И тут она вспомнила – Светлана! Придется видеть ее каждый день, общаться, да что там – новая жена отца станет ее непосредственным начальником! Еще чего не хватало.

– Спасибо... папа. Я поищу, посмотрю.

– Как знаешь.

Он даже не настаивал. Ну и не надо.

Утро двенадцатого января выдалось тусклым. Вероника пила кофе, рассеянно трогала двузубой вилочкой лимон. Потом написала на полях газеты «Карьера» большую букву «А» и нарисовала профиль, смахивающий на Клуни. Но тут раздался звонок – трещал телефонный аппарат в холле. Быстренько замазала написанное и нарисованное, встала, взяла трубку.

– Верочка, привет!

Голос Саши Геллер. Привычный, но забытый почти голос.

– Привет. Рада тебя слышать.

– Правда? Ты не сердишься на меня?

– За что же?

– Я уезжала, давно не давала о себе знать. Даже с Новым годом тебя не поздравила! Не сердись. С Новым годом, с новым счастьем!

– И тебя с Новым годом.

– Правда не сердишься?

– Правда. Ты зайдешь?

– Собиралась. Знаешь, у меня к тебе есть предложение.

– От которого нельзя отказаться?

– Точно. Так я приду?

– В любую минуту. Мне так много нужно тебе рассказать!

Вот кого Вере не хватало так страшно, так мучительно все эти дни! Саша Геллер, умная, тонкая, понимающая! Она обязательно что-нибудь посоветует, поможет и с работой, и... с личной жизнью. В глубине души Вера не могла признать отношения с Алексеем «личной жизнью». За гранью обыденного они стояли, за гранью понимаемого. Человек, которого она видела всего два раза, стал для нее близким, родным, желанным... Стал для нее всем. Стоит ли этим делиться с Сашей? Нет, пожалуй, не стоит.

Она пришла так быстро, словно стояла у подъезда и ждала, когда ей позволят подняться. На самом деле Вероника просто очень долго просидела на банкетке у телефонного столика, долго думала, потом пошла в ванную. Подставила руки под огненно-ледяную струйку воды.

– Ответь мне. Прошу, ответь. Мне так одиноко...

– Ты могла бы не быть одинокой. Тебе стоило только сказать ему: хочу ехать с тобой. Хочу улететь с тобой, жить с тобой, умереть с тобой...

– Я не могла. Не могла так ему навязываться.

– Что теперь будет с тобой? Кто поможет тебе, Вероника? Кто поможет мне?

Она подняла глаза от ртутно-серебристой струйки и взглянула в зеркало, но не увидела там своего лица. Не увидела молочного кафеля ванной, и хромированной стойки для полотенец у себя за спиной, и веселого полотенца с желтыми пчелками по синему фону. Ничего этого в зеркале не было, а была темная, сумеречная долина – низкое, серое небо, песчаные холмы, а между холмами – фигура человека. Вся – боль, вся – страдание, к мертвенному небу воздеты руки и рот распят в невидимом вопле. Больно ему, больно, страшно ему, страшно! Но кто это? Не узнать ни мужчины, ни женщины в расплывающемся силуэте. И весь он, словно Песчаный человек, которого Вероника боялась в детстве – изменяется, не изменяя страданию своему. То облик предка проскользнет в нем, то родное лицо... Мама?

– Мама!

Вероника рванулась вперед и...

И стукнулась лбом о холодное, гладкое зеркало. В ушах зазвенело. Вера потрясла головой, наскоро умылась, попила из пригоршни – звон не прекращался. Ах, так это в дверь звонят!

– Ты что такая бледная? Привидение увидела?

– Да. Привидение, – бледно улыбнулась Вероника. – Ты по делу или для души?

– Говорила же – есть одно предложение. Ты, я слышала, работу ищешь?

– Давно уже. А что?

– А то-о, – заулыбалась Саша. Удобно расположилась за столом, окружила себя необходимыми вещами – пепельница, сигареты, зажигалка, чашку кофе перед ней Вероника поставила.

– Фу, растворимый! Как хоть называется-то?

– Финансовый кризис, – рассердилась Вера.

– Да не дуйся. Я шучу. Но могу сказать, не шутя: скоро твое финансовое положение значительно улучшится. Если будешь умной девочкой и сделаешь правильный выбор. Интересно?

– Продолжай.

– Значит, обрисовываю ситуацию. Может быть, тебе извесно, что у меня есть папа.

– У каждого человека есть папа.

– Мой папа – это чего-то особенного, как говорят в Одессе. Начнем с того, что он очень известный человек. Тебе его фамилия наверняка знакома. Он политик, политолог, аналитик и много чего еще. И замыслил мой папа написать книгу. Большую и толстую, страшно умную. Такую умную, что мы с тобой наверняка ничего не поймем. Но папа, несмотря на все свои достоинства, с русским языком не дружит. Как-то не сложилось. Он сам это понимает и вот попросил меня найти человека, который взял бы на себя обязанности секретаря и литературного редактора...

– Ну так это же замечательно! Я согласна.

– Погоди. Не стоит бежать впереди паровоза, как подумала Анна Каренина в последнее мгновение. Что ж ты о деньгах не спросишь?

– А что у нас с деньгами?

– У нас – плохо. У папы хорошо. Он обещает три тысячи в месяц.

– У-у, – только и смогла выговорить Вероника.

– Долларов.

– А-а...

– Но! Тут есть сложность.

– Что? Интим не предлагать!

– Не-е, папа не по тому профилю. Ну, если ты только сама будешь настаивать... Сложность в следующем: для того чтобы написать свою шедевру, папенька удаляется в уединенный особняк и творит там. В тиши, на природе. Так что тебе придется уехать из города...

– Да? Вообще-то это ничего не меняет. Все равно согласна. Это для меня просто спасение. Саш, а что за особняк?

– Мать, этого я тебе не скажу. Я там никогда не была. Полагаю, ничего особенного. Ни каминов, ни канделябров, ни горничных с кружевными наколками. Просто дом. Называется весьма романтично: «Марьяшкины хоромы». Вот еще что: за первый месяц папа согласен отдать деньги вперед. Чтобы литконсультант не волновался и спокойно приникал к кастальскому ключу.

– Красиво говоришь!

– Заблестели глазки-то? Но этот месяц у тебя вроде испытательного срока. Дальше – как пойдет. Так что давай, собирайся.

– А когда ехать-то? Сегодня?

– Зачем сегодня? Если ты согласна, я сигнализирую папе, и ровно через неделю вы уезжаете. Особняк где-то за Пензой...

– Так далеко?

– Вот ты и испугалась. Вероника – трусиха.

– Неправда, я храбрая! Сигналь папе, мы едем! Деньги где?

– Что ж я, три куска в сумочке принесу? У тебя счет в банке есть?

– Ага. Счет в банке, «мерседес» в автосервисе и миллионер в Америке. Нет у меня счета.

– Жаль, – сказала Саша и расхохоталась над немудрящей Вериной шуткой. – Очень жаль, мать! Миллионер в Америке тебе бы не помешал! В общем, так: заводи себе счет в банке, деньги переведем в деревянные по неплохому курсу и поедешь ты с папой уже вполне состоятельной женщиной. Вот... – Саша полезла в сумочку. – Задаток. Десять тысяч российских рублей. Тебе наверняка что-то купить надо в дорогу.

– Да у меня есть деньги. Не надо.

– Откуда?

Вероника не смогла сказать откуда, и Саша оставила на краешке стола десять нежно-голубых купюр.

– А как папу-то зовут, а?

– Ярослав Алексеевич. Да не волнуйся. Успеете познакомиться и полюбить друг друга.

– Ой, как смешно.

– У тебя неделя на сборы. И помни про счет!

* * *

Все уладилось само собой, – так всегда получалось, когда за дело бралась Саша Геллер. Вероника успела купить кое-что необходимое – махровый халатик, теплую пижаму, пушистый белый свитер и трикотажные брючки. Если ей придется работать с политиком-писателем – необходимо хорошо выглядеть. Теперь у нее был самый настоящий счет в банке и пластиковая карточка – как у большой! Вера то и дело звонила Саше.

– Саш, а мы на поезде поедем?

– Нет. На машине.

– Ты с нами поедешь?

– Не знаю пока. Может, провожу, а потом вернусь. Да не волнуйся ты так!

– Думаешь, не стоит?

Саша только вздыхала и смеялась.

Накануне решающего дня Вероника долго не могла заснуть. Позвонила отцу, сестре, бабушке.

– Я буду личным секретарем у настоящего писателя! Завтра уезжаю в его особняк, уже получила плату вперед, за месяц! Три тысячи долларов! Нет, не трачу пока. Лежат на карточке. Здорово?

Сестра выразила искреннюю радость:

– Теперь ты заработаешь денег и сможешь приехать к нам в гости!

– Спасибо, сестренка...

Вероника Андреевна встревожилась:

– Веруша, а ты уверена, что это безопасно? Вдвоем с мужчиной, в каком-то особняке... Писатель? А что он написал? Помни, ты из такой семьи...

– Бабуль, он же отец моей лучшей подруги! Не знаю, что он написал. Может, ничего пока. Все будет в порядке!

– Ну, дай бог!

Отца в городе не было, его мобильный не отвечал. Молчал и мобильник Алексея – вернее, откликался невнятной английской фразой. Ну и пусть. Она закончит работу. У нее будут деньги, она позвонит ему и скажет что-нибудь с намеком. Например: хочу вернуть должок. Или: ты, кажется, в гости приглашал? Я сейчас как раз в аэропорту, встретишь меня? «Мне в Париж по делу срочно». И приедет, если он попросит. Гордая, независимая, вся в белом, как Ума Турман!

В таких мечтах незаметно пролетела ночь, а в половине шестого у подъезда засигналила машина. Вера подскочила, кинулась к окну – неужели это за ней! Автомобиль, огромный, как бронетранспортер, а возле него – Саша Геллер, машет рукой. Вера кинулась в прихожую, где уже стоял чемодан, стала влезать в шубку, но передумала, сорвала с вешалки ярко-желтый пуховик.

– Вероник, да ты не спеши, не надрывайся, – ласково посоветовала Саша, когда Вера вылетела из подъезда – пыхтя, грохоча, цепляясь за порожек щегольским чемоданом на колесиках. – Приготовься к церемонии знакомства! На три-четыре! Папа, выходи! Вероника уже тут! Вероника – Ярослав Алексеевич Лапутин!

Из кожаного, ароматного нутра автомобиля вылез мужчина. Сразу видно, что Сашин отец. Пожилой, а красивый. Лицо серьезное, губы плотно сжаты, глаза усталые, на правом лопнул крупный сосуд.

– Очень рад с вами познакомиться, Вероника. Аля много рассказывала о ваших достоинствах и талантах. Я рад, что буду с вами работать.

– И я тоже очень рада, – пролепетала Вера. Лапутин взял у нее из рук чемодан и закинул его в багажник, открывшийся как по волшебству.

«Где же я его видела? – соображала Вероника. – По телевизору? Да, скорее всего. Известная личность».

От «известной личности» исходило легкое амбре перегара. Так обычно благоухал по утрам Михеев. Будем надеяться, Лапутин не водит дружбы с зеленым змием, не будет ловить чертей в комнатах уединенного особняка и гоняться за ней, Верой, с топором, как Джек Николсон в фильме «Сияние»!

Ярослав Андреевич сел за руль, Саша с ним рядом. Веронику посадили на заднее сиденье, и она почти сразу задремала – так мягко и уверенно шла большая машина, таким уютным было сиденье. Время от времени она просыпалась, смотрела в окно – мимо проносились придорожные посадки, маленькие деревянные домики с палисадниками, с «удобствами» во дворе. В особняке, где ей предстоит прожить по меньшей мере месяц, наверняка «удобства» внутри. Может быть, даже джакузи. Сладкие пузырьки, сладкая нега... Вероника снова засыпала, и грезился ей честный дневной труд на литературном поприще, тихие вечера у камина, бокал глинтвейна и прогулки по сказочному заснеженному лесу.

– Проснись, засоня! Город!

– Вероника, тут базар. У вас есть спортивный костюм? Будем ходить на лыжные прогулки в свободное время.

Вера встряхнулась и огляделась. Правда, спортивного костюма у нее нет. Лыжные прогулки? Чудесно!

– Ну что, пошли! – Саша нетерпеливо переминалась. – Нужно купить еще кое-что из продуктов, папа сходит. А мы с тобой – на вещевой рынок!

Вероника сразу присмотрела себе костюм – красивый, темно-синий. Но Саша покачала головой, потянула ее за руку в гущу базара.

– Вот хороший костюм. Примеряй, чего стоишь? Сумку мне давай и куртку.

– Да зачем мерить-то, морозиться? – вступила румяная, тугощекая продавщица – бывшая Вероникина коллега.

– Как – зачем? Мало ли как их шьют, может, размер неправильно обозначен! Меряй, Вероник, не стесняйся!

Вера отдала Саше сумку и куртку, с трудом влезла в узкое заприлавочное пространство. Мерить было неудобно – и продавщица, и Вероника стукались локтями о прилавок, путались в штанинах и рукавах, один раз даже встретились лбами – но костюм оказался впору и был куплен. Потом пошли завтракать. В маленьком, полутемном и полусыром кафе им подали вкусные бифштексы с недоваренным рисом. Вероника очень боялась, что они долго возились и Ярослав Алексеевич будет сердиться. Поэтому торопила Сашу и понуждала отказаться от кофе с пирожными. Но когда девушки вернулись к машине, его там еще не было. Появился он только через полчаса, значительно приободрившийся.

– Поехали, девчата? Я перекусил, а вы как, не успели?

– Мы тоже позавтракали. Сейчас кофе попьем.

Саша достала из сумки блестящий термос, сунула Веронике:

– Пей кофе, торопыга!

Вероника выпила два термосных колпачка обжигающе-горячего, горько-сладкого кофе и снова стала смотреть в окно. Ах, как однообразен зимний среднерусский пейзаж, как тянет в сон от этого однообразия! Ярослав Алексеевич включил радио – на волнах «Русского шансона» зазвучал недвусмысленный блатняк. Про волка, что попал в капкан, про мать, что не дождется сыночка, – и под убогую мелодию Вера снова провалилась в сон. Тяжелый, мутный сон – словно она крепко выпила.

ГЛАВА 27

– На закате не спи: проснешься – испугаешься, – советовала Вероника Андреевна внучке.

– Почему?

– Заснешь при свете – проснешься в темноте, вот душа в тебе и испугается.

И была права бабуля.

Вероника проснулась в темноте, проснулась с дрожью, как от дурного сна, и сразу же припомнила ночь, проведенную в номере у Алексея. Тогда она тоже не смогла сразу понять, кто она и где. Но тогда ощущения были со знаком плюс, теперь же – минус. Толстый минус огненным змеем извивался под полуопущенными веками, под черепом проносились оранжевые вспышки, и от этого было больно и тошно.

«Я помню – мы ехали в машине. Я, Саша и Ярослав Алексеевич. Потом покупали на рынке спортивный костюм. Позавтракали, выпили кофе в автомобиле, и я заснула. Мы уже приехали? Я что, пила? Много?..»

– Вера-Вера-Вероника! Вставай, душа моя! Пора, красавица, проснись! Голова болит? Водички дать? Да-а, здорово ж мы вчера накатили! Да открой глаза-то и держи стакан!

В ладони Веры ткнулся холодный, влажный стакан. Пить и в самом деле хотелось, горло болело, как ободранное наждаком, язык распух так, что не умещался во рту. Вода – какое счастье! Холодная, ласковая, чистая...

– Еще, – потребовала она, протягивая руку со стаканом в пространство.

Невидимый собеседник хмыкнул, но стакан взял и снова отдал Веронике – уже наполненным.

Наконец она решилась открыть глаза. Бревенчатый потолок, бревенчатая стена, в углу потрескивает и плюется искрами камин. А у кровати сидит, вольготно развалясь в кресле-качалке, Лапутин Ярослав Алексеевич в дивной красоты бархатном халате с золотыми драконами, иероглифами и прочим китайским антуражем, а подпоясан халат витым шнуром с кистями. Загляденье!

– А ты, смотрю, не дура поддать! Мы с тобой скучать не будем, верно?

– О-ой... Разве мы пили?

– А то как же! Сначала кофе с коньяком, потом ты решила, что начало нашего сотрудничества надо отпраздновать. Остановились и взяли шампанского. Потом у дружбана моего самогончиком изюмным догнались... Вот была картина маслом! Мы тебя на снегоход – а ты лыка не вяжешь! Но ничего, доехали...

– Я прошу прощения. – Вероника приподнялась на своем узком и жестком ложе. – Со мной такое в первый раз.

– Надо же когда-то начинать! Опохмелишься?

– Н-нет, спасибо. Мне бы умыться. Вообще привести себя в порядок...

– О чем речь, сокровище мое! Вон там умывальник, приводи сколько хочешь! Понадобится целиком помыться – баньку растопим, долго ли? Нужное место, не обессудь, во дворе. Одевайся теплее, здорово похолодало с ночи!

– Да. Конечно. – Вероника встала, нашарила ногами свои ботинки. – А... где мой багаж?

– Конечно, в твоей комнате, дорогуша! У тебя ж тут своя комната есть, в курсе? Иди-иди, по коридорчику прямо и налево. Или проводить?

– Спасибо. Я сама.

Насколько могла понять Вероника в своем полухмельном-полусонном состоянии, дом был довольно большой, одноэтажный, отапливался печками. Рядом с камином не было дров, не чувствовалось характерного запаха древесины – зато виднелись следы угольной крошки. Топят углем. Блестящий вывод. Банька и «нужное место» во дворе... Она ведь совсем недавно думала или говорила с кем-то об этом. Дежавю? «Интересно, я правильно повернула? Какой длинный коридор!»

Ее чемодан и сумочка валялись на полу в маленькой комнате. Вся обстановка – двуспальная кровать под огненно-красным шелковым покрывалом, картина над кроватью, огромное зеркало, шкаф. Что ж, и это неплохо.

Она без сил опустилась на кровать, и дрема снова закачала ее в своих душных, темных объятиях. Но что-то в этой дреме вдруг припомнилось, отчего Вера подпрыгнула на кровати и открыла глаза. Вот черт! Она ж сюда не валяться и дремать приехала, а работать! Да. Напилась вчера до провала в биографии. Вела себя недостойно. Судя по всему, Ярослав Алексеевич не сердится, а так, подсмеивается над ней. У нее есть шанс загладить свою вину. Прямо сейчас привести себя в порядок, выйти к нему в гостиную и заявить, что готова приступить к работе!

Вместо умывания протерла лицо тоником, руки – влажными салфетками, припудрилась, причесалась, натянула трикотажные брючки и белый пушистый свитер. Приглаживая волосы, подошла к окну – и обомлела. За окном был лес. Самый настоящий зимний лес, сосны с заснеженными ветвями, голубоватые тени на снегу, испещренном следами. Кто там бегал, кто снег истоптал? Зайцы играли в пятнашки или лисичка ловила под снегом мышей? Или серые волки приходили посмотреть на дом, повыть о своей волчьей участи? Ну, это уж сказки. Нет тут волков, они уже только в зоопарках остались! Неплохо было бы побегать на лыжах по такому лесу... А какой снег идет! Крупные, густые хлопья кружатся медленно...

Вероника уверенно процокала каблучками по коридору и, войдя в гостиную, произнесла заученное:

– Ярослав Алексеевич, я готова работать.

– Ай, молодец, – отозвался из кресла Лапутин. В одной руке держал он коньячный бокал, в котором плескалась янтарная жидкость, в другой – толстенную сигару. – Тогда давай, сообрази нам обед.

– Обед?

– Ну, если хочешь, завтрак. Эх, я, башка баранья! Я ж тебе хозяйство-то не показал! Пошли, пошли, голуба, передам тебе арсенал!

Вероника старалась ничем не выказать своего потрясения. Да, ей никто не сказал о том, что ей придется готовить еду. Но, с другой стороны, Саша предупреждала – горничных с кружевными наколками в доме нет. Значит, следовало составить реальную картину вещей, а не предаваться мечтам о скатерти-самобранке!

– Ну вот. Кухня большая, просторная. Вода в кране есть, подается из емкости в подвале. Должно хватить надолго, но расходуй осторожнее, зря не лей. Плита газовая, на баллонах. А теперь внимание! Кладовая!

И провел Веру узким коридорчиком в холодную комнату, всю по стенам уставленную стеллажами. Банки с консервированной ветчиной и рыбой, со сгущенным молоком, с фруктами и фруктовыми салатами, соленьями и вареньями – Вероника присвистнула, как мальчишка. Ей вспомнились «дары» колхозников, съестное простонародное изобилие.

– В погребе картошка, капуста, свекла, лук и свежие яблоки. Тут, в ларе – хлеб, двадцать замороженных буханок. Понимаю, этого мало. Но муки сколько угодно. Печь-то умеешь? Ничего, научишься! Тут крупы – я гречневую кашу уважаю. Макароны, сахар, соль. Приправы, сушеная зелень. Сухофрукты. Сухое молоко. Тут вода минеральная, есть с пузыриками, есть без пузыриков. Как? Умеет Лапутин припасы делать?

О двух ящиках виски, стоявших в уголку под рогожкой, Ярослав Алексеевич деликатно промолчал.

– Двери в кладовую плотно прикрывай. На тепло мышки лесные побегут, все погрызут. Боишься мышей? Не боись, Лапутин всех победит. В морозильнике, в кухне, мясо. Курята, свининка, говядинка... Сосиски и колбаса. Настоящему мужику без мяса обед не обед, так ты и знай. Ты, смотрю, тоже на диете не сидишь, – добродушно нахамил хозяин. – Но мяса должно хватить. Если недостанет – пойду на охоту. Ружье с собой прихватил, подстрелю свежатинки. Со мной не пропадешь!

Вероника вежливо кивнула, но сердце у нее беспокойно заныло. Не много ли спиртного в «закромах родины» таится? В кладовой – виски, в холодильнике – упаковки с пивом, в шкафу – бесчисленные винные бутылки... Но, очевидно, все это держится на всякий случай, как и большинство припасов? Вдруг гости-охотники нагрянут, вдруг непогода застанет...

Рассуждения ее Ярослав Алексеевич тут же опроверг. Вызволил из громадного холодильника банку пива, дернул за колечко – взвился дымок – и сделал могучий глоток.

– Хочешь? – предложил, поймав взгляд Вероники.

– А? Нет, спасибо.

– Ну, как знаешь. Пойду сосну часок. До обеда.

И, коротко хохотнув, удалился.

* * *

С обедом Вероника расстаралась, как смогла. Подала куриный бульон с зеленью, гречневую кашу с тушенкой, соленые огурчики-помидорчики достала. Сама ела мало. Ее все еще мутило, кружилась голова, утешало только то, что хозяин воздал столу должное. Сыто отвалился, глотнул еще пива и указал ей на шахматный столик в углу.

– Шахматы. Шашки. Карты. Желаете?

– А работать? – заикнулась Вера.

– Хм, после такого обеда? Не-ет, голуба, сегодня отдых на полную катушку! В криббидж умеешь играть? Нет? Научим!

– Спасибо, я...

– Да не стесняйся! Нет так нет. Я радио послушаю, у меня приемник есть. А ты спать ложись или там чего по хозяйству шустри. Книги в доме тоже есть, ты не думай! – наивно похвастался Лапутин. – Там, в холле, в шкафу целая связка лежит.

Связка не связка, но кипа книг была значительная. Подобраны они были странно, и смысл этого подбора Вероника поняла, когда в одной нашла лиловый штемпель «Районная библиотека, г. Малосердобск», а рядом еще один – «Списано». Попадались занятные: «Поэзия Магриба», «Из филиппинской поэзии ХХ века», «Поэты Мексики»... Разноцветные ветхие томики она унесла с собой в комнату, прилегла на кровать и, невольно прислушиваясь к звукам из гостиной – Ярослав Алексеевич слушал трансляцию хоккейного матча, – раскрыла один, загадав мысленно на свою судьбу.

Звонаря я нынче повстречал нежданно,

он сказал, что хлеба мало соберем,

что богатая кузина за Хуана собралась

и что преставилась Сусанна.

Мы давнишние друзья со звонарем.

Он поведал, как любил во время оно,

и басил, и хохотал, как молодой.

И, косясь на катафалки, оживленно

вспоминал былых красоток поименно, —

жизнь и смерть переплелись в беседе той.

«Мой сеньор, а ваша свадьба?» —

«Что ты, милый!» —

«Ждете зиму? Так она почти пришла». —

«Коли будешь жив, старик, порой постылой,

когда смерть меня обнимет над могилой,

ты ударь, звонарь, во все колокола...»

– Спасибо вам, Рамон Лопес Веларде, – поблагодарила Вероника. – Веселенькое пророчество...

Сказала и вздрогнула. Почти неощутимое дуновение пронеслось по комнате, и сразу же стало заметно холодней. Окно раскрылось? Нет, деревянные рамы закупорены наглухо, даже не похоже, что они могут открываться. Или дверь распахнулась где-то?

– Однако холодновато, – пробормотала Вера и натянула на плечи плед. Шерстяной клетчатый плед – он был теплым, словно кто-то нарочно его согревал. Судя по звукам из гостиной, трансляция матча закончилась, заиграла музыка. Вероника начала задремывать, и в дреме привиделся ей кто-то спокойный, добрый и рассудительный. Лица его она не видела, а слышала только голос, и слова его звучали так:

– Ты попала в странную ситуацию, но держишься замечательно. Одно тебе стоит усвоить и запомнить: этот дом не так прост, как кажется. У него есть своя тайна, своя душа... Можно сказать, что тут живет Нечто, но кто-то или что-то обитающее в этом доме никогда не было ни мертвым, ни живым. Пожалуй, оно гораздо старше этих понятий... Но ты ему понравилась, и тебе нечего бояться.

А потом Вероника видела во сне огонь – яркое, непобедимое пламя, но обжигающее не жаром, а холодом...

ГЛАВА 28

А утром она полезла в сумку за косметикой и обнаружила очередной неприятный сюрприз. Псевдокожаное дно и подкладка были аккуратно разрезаны. Из сумочки изъяли бумажник и мобильный телефон. Деньги, паспорт... Все пропало. Она даже заплакать не смогла, просто села на кровать и полчаса провела в прострации. Не хотелось разговаривать, двигаться, не хотелось готовить завтрак и видеть Лапутина. Хотелось лечь, накрыться одеялом и умереть. От невыносимо острой тоски Вероника принялась раскачиваться и тихо ныть сквозь зубы – из стона рождались неконтролируемые, жалобные слова:

– Господи, ну за что ты так со мной? Ну что ж я тебе сделала-то, Господи? Ну да, я тряпка, я дурочка, у меня ничего за душой и ничего на душе, да зачем же меня так добивать-то? Мамочка, миленькая, зачем ты меня оставила, ну ма-ама, мамочка, кто ж за меня заступится теперь, кто меня пожалеет?

Ей наконец удалось взять себя в руки. Выстонав свое отчаяние, Вероника почувствовала прилив сил. Причесалась, привела себя в порядок и вышла из комнаты. По дому грохотали печные дверцы и заслонки – Ярослав развел бурную деятельность, топил печки, насвистывал что-то канареечно-бессмысленное. Пожалуй, стоит покормить его завтраком, прежде чем выяснять отношения, – бабушка не раз говорила, что с сытым мужиком разговаривать сподручнее.

– Завтрак тебе, голуба, удался. Молодец. Умеешь стряпать – в жизни не пропадешь. Ты сама-то чего не ешь? Аппетиту нет? Так вышла бы, погуляла вокруг дома. Хочешь, в снежки поиграем, снеговика сваляем? Да ты чего молчишь-то, а? Обидел я тебя?

– Ярослав Алексеевич, – набралась смелости Вероника. – Зачем вы меня сюда привезли? Вы же не собираетесь писать книгу, верно?

– Вот те раз, как же не собираюсь? А может, и напишу? Красота-то тут какая! Что-нибудь вроде Пришвина, или кто там еще про охотников писал? «Записки охотника», а?

– Тургенев.

– Точно, Тургенев! Возьму тебя в соавторы, – обрадовал Лапутин и засунул в рот куриную ногу. Целиком.

– Отлично. Так зачем вы меня сюда привезли?

– Говорю ж тебе – книжку писать. У меня пока вдохновения нет. Будем ждать, когда появится. А пока тут посидим. Тихо, и мухи не кусают. А воздух-то! Прямо хоть ложкой ешь!

– Скрываемся, значит?

– Ты не слишком много вопросов задаешь, голуба? Тебе денег дали? Дали. Условия договора соблюли? Соблюли. Месяц отдохни. Поняла?

Дружелюбно-панибратская физиономия депутата Лапутина неприметно изменилась. Не вальяжно-ласково он теперь смотрел – с нехорошим прищуром и улыбался оскальцем ровных, белоснежных зубов.

– Поняла, – кротко ответила Вероника. – Ярослав Алексеевич, а телефон у вас есть? Мне нужно сделать пару звонков, а я только что обнаружила, что мой мобильник – тю-тю. Сумку разрезали, наверное, пока мы с Сашей по базару ходили, телефон и бумажник украли.

– Ну? Это обидно. Не грусти, как только вернемся, я тебе такой телефон подарю – закачаешься! Самой последней модели, как бортовой компьютер на станции «Мир». А мой аппарат вон, на столике. Бери, когда надо.

Взяв не по-мужски крошечный телефон в руки, Вероника поняла злую шутку Лапутина. «Нокия» недвусмысленно объявляла о том, что сети нет. Нет, и, очевидно, быть не может. Не берет, не ловится, слишком далеко пролегают воздушные пути незримых волн, цепляются за верхушки сосен, не доходят до затерянного в лесу домика. Слишком крупна ячея невидимой сети. С лапутинским оскалом смотрит на Веронику чучело лисы, побитое молью, мексиканские поэты ждут в спальне, а над всем этим – снег, и серое низкое небо, и равнодушное, бессмертное божество.

* * *

Три дня подряд валил стеной снег, Лапутин не выпускал из рук бокал виски, радио журчало без умолку, и уже куча выдохшихся батареек громоздилась на шахматном столике. Вероника готовила, прибирала дом, читала стихи и плакала. Двое узников Марьяшкиных хором почти не разговаривали – с того момента, как Лапутин, посчитав, что радио и виски ему для развлечения недостаточно, облапил Веру на ходу в коридорчике, задышал жарко в ухо.

– Ты что? Сердишься? У-у, какая бука. Ребята, давайте жить дружно! Подружись со мной, не пожалеешь. Я мужик с огоньком, ласкущий!

Уху было мокро и щекотно, от Лапутина пахло виски. Вероника выкрутилась из назойливых объятий.

– Ярослав Алексеевич, не стоит. Я, кажется, предупреждала – интима не будет. Мы же выполняем договоренности?

– Уговор дороже денег, – покивал депутат. – А если приплатить? За дополнительные услуги.

– Исключено. Коррективы в договор я вносить не намерена.

– Твоя воля...

Вероника шмыгнула к себе в комнату, утерла влажный лоб. Ей было не по себе, но все же она чувствовала и некую гордость оттого, как поговорила с Лапутиным. Не устроила истерики, не заплакала, не дала ему пощечины. Хотя стоило бы. Но нет – ничего личного. Бизнес есть бизнес.

Правда, с этого дня сальный, вечно пьяный депутат стал ей еще более неприятен. Общения с ним она тщательно избегала, от совместных завтраков и обедов изобретательно уклонялась. К ужину Ярослав Алексеевич бывал уже слишком нетрезв для того, чтобы нуждаться в чьем-либо обществе. Вероника готовила еду, уносила ее к себе в комнату и сидела там тихонько, словно ее и нет вовсе.

Но это еще не все. У нее появился друг. Не чучело лисы, не мышка-полевка, не депутат-алкоголик. Другом Веронике стала картина на стене. Безыскусный пейзаж – речка, и бережок, и старая лодка на привязи у берега. Но столько покоя и утешения (последнего утешения) было в среднерусском этом ландшафтике, в несмелых, бледных красках, в рассветном настроении, что Вероника ложилась на кровать – головой в изножье – и смотрела на картину долго-долго... Знатоки изобразительного искусства наверняка подыскали бы какой-то умный термин для эффекта, которого своими силами научилась добиваться Вера. Если смотреть пристально, ни на что не отвлекаясь – пейзаж превращался в реальный, несмелые мазки песка и волн обретали вещественность, и уже слышались шорохи, плески, потайные звуки природы...

Вероника тоже пробовала пить. Три глотка из плоской бутылки с розой на этикетке совершили волшебство. В тот вечер она смотрела на пейзаж особенно сосредоточенно и совсем не удивилась, когда рамки картины стали расплываться, а на берегу вспыхнул незаметный раньше костер, и кто-то поманил ее...

У костра, прямо на песчаном берегу, сидела женщина. Изможденная, худая, с глубоко ввалившимися глазами, растрепанными прядями волос, она была бы страшна – если бы не одно обстоятельство. Женщина была на последнем сроке беременности. Огромный, уже опустившийся в предродовом ожидании живот оттопыривал черно-красную ветхую юбку.

– Ты пришла? Я звала тебя. Я рада тебе.

Ее голос не был человеческим. Он словно состоял из шороха песка, плеска волн, и интонации механической китаянки из будильника, из прошлой жизни. Не найдя что ответить, Вероника опустилась рядом с женщиной на прохладный песок.

– Ты можешь говорить. Твой манхаг уснул. Он будет спать, сколько я захочу, а потом опять выпьет моего зелья и уснет.

– Манхаг?

– Змея. Он из их породы. Скользкая тварь с холодной кровью. Они скитаются в подземных пещерах, они боятся солнца и земного огня. Я убиваю манхагов, и этого убью, если ты захочешь.

– Кто ты? – через силу спросила Вероника. Пламя жгло холодом невыносимо, она старалась отодвинуться подальше, но не могла шевельнуться, не могла отвести глаз от странной женщины.

– У меня нет имени. Я забыла земные имена. Я была жрицей богини Эйи – да не погаснет ее животворящее пламя! Но предала свое служение и была наказана за это. Манхаг надругался надо мной, забрал мое сердце и растоптал его. Другие манхаги убили меня и моего нерожденного ребенка. У манхагов нет сердца, нет дыхания, все, что им нужно, – забрать чужое, горячее... Они забрали бы и тебя – но ты была хозяйкой амулета Эйи, и в тебе еще горит ее огонь...

– Амулета? У меня не было...

– Был. Поверь мне. Но у тебя его забрали. Верни себе амулет, составь его в единое целое. Верни милость Эйи – и ты спасешь себя и меня. Но ты слаба. В тебе много воды, а вода – смерть огня. Я хотела бы уничтожить тебя, но в тебе одной надежда на спасение, ты одна имеешь власть над манхагами...

– Что это за амулет? Как он выглядит?

– Я забыла многие слова. Смерть, жизнь, сердце, огонь, вода, Эйя, манхаги, смерть, смерть, смерть! Вот все понятия, что мне сейчас памятны. Твой амулет – только часть, только половина целого. Что было у тебя наполовину? Вспомни – и составь амулет. Я помогу тебе, но нужно спешить. Нужно спешить... В чужих руках амулет потеряет силу, и мы останемся пленницами Холодного берега. Убей манхага или позволь мне его убить и беги...

– Убить? Убить?

Чудовищный грохот вырвал Веронику из забытья. Она быстро села, руками протерла глаза, пытаясь вырваться из объятий такого странного, такого реального сна. Оказывается, грохнула дверь. А распахнул ее Лапутин. Депутат в драко-нистом роскошном халате.

Он был откровенно, чудовищно пьян. Лицо налилось кровью, кровь залила бешеные, вылезшие из орбит глаза. И что самое страшное – в руке он держал ружье. Настоящее ружье – то, с которым собирался на охоту, приклад которого украшен был серебряными накладками, а по серебру мчались олени.

– И кого ты тут собираешься убить, душа? Я же слышал, что ты тут бормочешь! Ну? Как я сра-азу не понял, еще думал, ос-то-лоп! Тебя ж заслали, да? Фатеев? Ну? Говори, сучка, башку снесу!

Вероника зажмурилась и опустила голову. Пунктирной линией наметился ей дальнейший ход событий – заряд крупной дроби летит ей в лицо, запаха пороховой гари она не успеет почувствовать... Или успеет? И куда метнется ее испуганная душа? К Холодному берегу?

Но выстрела не было, не было, не было. Она открыла глаза и увидела собственные ноги. Черные махровые носочки были густо облеплены серым речным песком, песок набился в отвороты на джинсах...

И когда она наконец смогла поднять голову, увидела – ружье на полу, Лапутин, привалившись к косяку, медленно сползает на пол, держится за виски и шепчет что-то без голоса, одними губами:

– Огонь... Огнем горит... Да что же это... Огонь в голове...

Он упал без сознания, и следующий час Вероника потратила на то, чтобы дотащить тяжелое, пьяное тело до гостиной и кое-как взвалить на топчан. Она потеряла чувство времени, все часы в доме загадочным образом остановились, а за окнами зависла серо-кисельная мгла – то ли вечер там был, то ли утро... Отыскала аптечку, припрятала к себе в шкаф ружье, терла Лапутину виски нашатырем, брызгала в лицо водой, вспоминала, чему учили в университете на занятиях по медицине... Но вспоминалась только повязка «шапка летчика», которая вряд ли бы сейчас пригодилась. А в аптечке был только нашатырь, йод, валидол и анальгин. Да, и бинты для «шапки летчика». А Ярослав Алексеевич не приходил в себя, но дышал. Хрипло, тяжело.

– Манхаг не помешает тебе больше. Он отправился в странствие...

– Вот уж спасибо тебе, жрица, – прошептала Вероника, обмякнув в кресле. – Может быть, ты спасла мне жизнь, но я теперь осталась одна. Совсем одна. В лесу, в снегу...

– Ты должна идти.

Голос прозвучал прямо в ее голове, но лимит страха и удивления Вероника уже исчерпала.

– Ты должна идти. Я покажу тебе дорогу. Этот дом скоро погибнет в животворящем огне Эйи. Ничего не бойся, иди. И найди талисман. Найди – иначе ты умрешь.

Безумие, овладевшее Вероникой, было на редкость конструктивным и целесообразным. Она нацепила на себя все самое теплое и легкое, взяла в кладовой лыжи. Неплохие лыжи, только старые и несмазанные. Наплевать, она все равно почти не умеет на них ходить. Собрала в рюкзачок незначительные «походные припасы» – фонарик, батарейки, радио, спички. Прихватила плоскую бутылочку виски, пару ломтей копченой колбасы, шоколад. Поколебавшись, взяла зачем-то нашатырь и анальгин из аптечки. И наконец, сунула в карман куртки мобильный телефон Лапутина.

– Простите меня, – сказала она ему, лежащему без сознания. – Я пришлю помощь. Обещаю. У манхагов нет сердца, нет дыхания. Но совесть не позволяет нам забыть и оставить человека беспомощным, даже если он манхаг.

Серо-кисельный свет за окном оказался все же рассветом, и вот теперь наступил день, тоже бледно-немочный. Вероника отправилась в путь. Подальше от Холодного берега.

Через час после ее ухода из камина на пол выпал уголек. Камин прогорел, углей в нем не было и откуда он взялся – маленький, холодным синим светом отливающий – неизвестно. Тем более странно, что сыроватый пол вспыхнул и загорелся, как папиросная бумага. Марьяшкины хоромы сгорели дотла за несколько часов. Даже снег вокруг дома горел. Люди, которые придут сюда через пару дней, обнаружат только каменный закопченный фундамент, и никаких следов Ярослава Алексеевича Лапутина, строителя-депутата. Ни живого, ни мертвого, его не нашли во всей округе. Вероника никогда не узнала об этом, а ведь только она могла бы сказать, что случилось с манхагом.

– Огненная жертва богине Эйе принесена. Он не сгорел, не сгинул – он был живьем взят на Холодный берег и теперь будет ждать своего Спасителя. Быть может, напрасно.

ГЛАВА 29

Последний телефонный разговор многое переменил в душе Алексея. Краткий разговор, зародыш полноценной беседы – но как же много сказал ему прерывающийся от волнения, несчастный голос Веры! Ради того, чтобы утешить обладательницу этого голоса, хотелось лететь за тридевять земель, поцелуями осушить ее слезы, подхватить на руки, унести далеко-далеко, укрыть от боли и разочарований. Но нельзя. Нельзя.

Впервые он почувствовал то, что в медицине называется раздвоением личности. Один Быков, преуспевающий швейцарский бизнесмен, импозантный мужчина немного за тридцать, твердо намеревался жениться на своей рыжеволосой красавице невесте, приводил знакомые уже резоны: она будет прекрасной женой, с ней приятно показаться на люди, в конце концов, такова воля покойного отца. Быть может, последний аргумент несколько старомодно-сентиментален, но... Факты – вещь упрямая. Другой Быков, одинокий, полноватый, лысеющий, замкнутый, почти-скоро-уже-сорокалетний, – мучительно тосковал по простому, человеческому теплу, по близкой и далекой девушке Вере.

– А, собственно, почему нельзя? – говорил Алексей сам себе, расхаживая по спальне своего швейцарского дома. – Почему? Не разорваться ж моей душе, не треснуть по швам? Исполнить отцовское завещание? Смешно. С тех пор, как он встретил мать Вероники (кстати, ее тоже звали Верой, не знак ли это?), он жил с мамой по обязанности, по долгу. И я собираюсь жениться – по долгу. Но ведь он хотел, чтобы по любви, по любви! И я хочу того же? Тогда зачем?

В бескровном, но жестоком сражении импозантный бизнесмен победил. Вероника была официально приглашена в гости, неофициально приглашена замуж. Тут уж вылез одинокий Быков – напрямую о свадьбе сказано не было. Партизанская вылазка оказалась успешной, превосходящие силы противника были сломлены, и, встречая невесту в аэропорту, Алексей уже знал – он не сможет жениться на этой девушке. Испортит жизнь и себе и ей, зачем это надо? Жениться ради внешнего благополучия? Это отвратительно. Она красивая, неглупая, должно быть, славный человечек – но не тянет к ней, она ему безразлична. И отец бы понял его!

Но у Вероники были свои планы. Это Алексей понял, как только увидел ее в аэропорту – она выглядела очень взволнованной, возбужденной и... счастливой? Обхватила его за шею, прильнула всем телом, стала быстро целовать в лицо, смеясь мелким, как от щекотки, смехом. Он, смущенно что-то бормоча, пытался стряхнуть девушку, но та прилипла, как пиявка. Всю дорогу мешала вести машину – лезла с поцелуями, обнимала за шею, взахлеб делилась путевыми впечатлениями и вообще казалась непохожей на себя прежнюю, весьма сдержанную особу. Это Алексей заметил вслух.

– Я просто очень боюсь летать, вся извелась. И соскучилась по тебе. Но теперь мы больше никогда не расстанемся, правда?

Она спешила, лихорадочно спешила, чувствуя – он уходит, ускользает, и все эти сложные кульбиты были зря! Зря она распоряжалась судьбой дурочки Солодковой и судьбой своего отца, зря тряслась во время проверки документов, врала, подличала, предавала – зря, зря, зря! Не давай ему сорваться с крючка, говори, забалтывай, зацеловывай – пусть почувствует твою близость, пусть одуреет, потеряет голову...

От волнения она натворила много глупостей. Навредила своему имиджу достойно-сдержанной девицы нервными поцелуями у всех на виду. Это стоило сделать дома, но дома, когда он показывал ей апартаменты, ее угораздило совершить очередной ляп. Дом большой, красивый, но отделан и обставлен по-дурацки. При таких деньгах можно позволить себе роскошь, верно? А этот увалень оформил дизайн «в духе японского минимализма» и доволен. Много света и пустоты. Мебель скучная, строгая, стены везде однотонные, полы не блестят. Он говорит «беленый дуб», смотрит со значением. А нам-то что? Дуб не дуб. Доски, как в деревне. А в Эрмитаже, где новоявленной Веронике Солодковой привили вкус к настоящей роскоши, паркет тоже дубовый, но покрыт лаком, и как блестит!

– На стенах кварцевая краска. Когда на нее падает луч солнца – происходит естественная процедура кварцевания. Очень полезно.

Все же он зануда. Ну ничего, после свадьбы мы здесь все переменим. Хочет Японию, будет ему Япония, но с хризантемами, сакурой, кимоно – и чтобы было много красного и золотого!

– Это твоя комната. – Алексей открыл дверь. – Ты можешь отдохнуть, принять душ, переодеться... Через три часа будет ужин.

«Вот как, торжественная трапеза. Надеюсь, что торжественная. Ну, голубчик, если уж я сюда попала – никуда не уеду, сяду прочно! Ты не представляешь, какой сюрприз ждет тебя к ужину!»

Подвенечное платье. Анжелика Тятькина, она же Саша Геллер, она же Вероника Солодкова, купила его у провинциального антиквара, давшего объявление в газету ввиду своего бедственного положения. Кружевной корсаж, старинный. Древнее кружево цвета слоновой кости стоило бешеных денег. Деньги Аля бесстрашно изъяла из папашиной заначки, давно подсмотрела код маленького сейфа. Примеряя платье, вспомнила Солодкову – как та стояла у зеркала в «Манеже», как громоздко выглядела в дешевом, безвкусном платье. Темной радостью переполнилась грудь, затянутая в кружева изысканного подвенечного туалета. В нем она и спустится к обеду. Быков все поймет и тут же сделает ей предложение руки и сердца по всем правилам. Интересно, припас он колечко?

И когда Аля стала в дверном проеме – изящной севрской статуэткой, хрупкой фарфоровой невестой в старинных кружевах, – он чуть сознание не потерял. Пусть стол за его спиной не выглядел накрытым для романтичного ужина для двоих, при свечах. Пусть он ни разу не поцеловал ее. Пусть счастье это чужое, краденое... Но удача всегда на стороне сильного, и она сорвет банк.

– Пусть это будет нашей помолвкой, – прошептала Анжелика-Вероника, обдавая нареченного светом своих порочных, прекрасных глаз, спрятанных за голубыми линзами. – Смотри, вот она, половина кольца. А где твоя? Нам нужно только соединить их...

Ее голос дрожал и прерывался, сердце ухало в черную бездну, наполненную извивающимися тварями, а Быков молчал, все молчал и смотрел на нее, и неизвестно, чем бы разрешилось это молчание, если бы у него вдруг не запиликал телефон.

– Извини... Да? – Он долго слушал, двигал бровями. – Да. Она здесь. Сегодня прилетела. – И потом протянул мобильник ей. – Вероника, это... Это твой отец. Он обеспокоен, кажется. Ты что, не сказала ему, где находишься?

Она недоуменно пожала плечами. Несмотря на все труды и старания, ей не удалось врасти и вжиться в Солодкову. Анжелике примерещился родной ее папенька, неудачливый депутат-реставратор Лапутин. Но как он мог звонить, если по идее должен торчать с Верой в Марьяшкиных хоромах, откуда у него этот номер?

– Привет, папуля... Как дела? Сердишься, что я вот так уехала? – прощебетала она и виновато улыбнулась стоявшему рядом Алексею. Ах, я виновата, я была сердита на папу и не сказала ему, куда и к кому уезжаю, он так волновался.

– Кто вы? – сказал ей в ухо очень близко мужской голос, да так, что у нее по спине сразу побежала струйка холодного пота, а лицо исказилось. – Вы не моя дочь. Позвольте...

Она не успела ничего сказать. Алексей твердо взял у нее трубку, вытащил телефон из бледных, окостеневших пальцев.

– Юрий Иванович? В чем дело?

Она не слышала дальнейшего разговора. Повернулась, свистнув юбкой по полу из беленого дуба, и быстро взбежала по лестнице. И когда Алексей – потерянный, оглушенный – закончил разговор, Анжелики Тятькиной уже не было в его доме. Только на кустике шиповника, растущего у входа, белел лоскуток органзы – словно колючий страж пытался удержать лгунью.

* * *

Самые великие аферисты горели на мелочах. Анжелике Тятькиной и в голову не могло прийти, что Юрий Иванович Мурашов, встревоженный странными вестями, решит навестить свою дочь. Дома он, как и следовало ожидать, никого не застал, походил по комнатам, вдыхая холодный, нежилой запах. Все же, несмотря на супружеские радости с молодой женой, он тосковал по дочерям – и по Веронике больше, чем по Виктории. У Вики все в порядке, она счастлива в своем немецком идиллическом гнездышке, а Вера... Обозленная, замкнутая, такая отважная и беспомощная... Она-то как? Неужели в самом деле отправилась неизвестно куда, неизвестно с кем?

Он проверил автоответчик. Одно сообщение касалось какой-то работы – Веронике Юрьевне сообщалось, что по результатам теста она может быть принята на работу, и предлагалось прийти по какому-то адресу. Другие два были менее официального толка. Жалобный голос, явно принадлежащий молодому человеку:

«Вера, это Даниил. Я знаю, ты не хочешь со мной говорить, не доверяешь мне. И ты права. Я очень виноват перед тобой, даже больше, чем ты думаешь. Но послушай: не доверяй Саше Геллер! Знаю, ты считаешь ее своей подругой. Поверь мне, она не желает тебе добра. Если захочешь узнать подробности – перезвони мне».

Юрий Иванович вздохнул. Интриги, интриги... Не иначе, этот обладатель жалобного голоса изменил Веронике с ее подружкой, а теперь хочет себя выгородить. Скорее всего, к пропаже дочери это сообщение отношения не имеет. Такс, что тут еще у нас есть?

Сообщений больше не было, зато Юрий Иванович выяснил, что Вероника в последний день своего пребывания дома несколько раз звонила на один и тот же номер. Быть может, стоит набрать его? Извиниться, объяснить ситуацию... Так он и поступил. А пока держался за голову, пытаясь разобраться в ситуации, зазвонил его собственный мобильник. И на этот раз в трубке зазвучал несомненный, подлинный, слабый, плаксивый голос Вероники:

– Папа...

– Где ты? Тебе нужна помощь?

– Очень... Папочка...

– Вера, постарайся не плакать и связно объяснить мне, где ты находишься!

– Я в больнице. Город Сердобск, районная больница. У меня, кажется, руки отморожены. И мне так плохо... Я все время шла.

Она шла, и шла, и шла. Из всего, что было, что могло быть в мире, Вера помнила только одно – нужно идти. Хотя уже через два часа сломалась одна лыжа, а вторую пришлось выбросить за ненадобностью. По пояс в снегу, хрипя и задыхаясь, отмахиваясь от серых мороков, преследовавших ее неотступно, – она шла и к концу дня перестала воспринимать реальность окончательно. Организм мобилизовал свои ресурсы на то, чтобы двигаться вперед. Думать, надеяться, плакать и отчаиваться не осталось сил.

Она видела костры, горящие в снегу, но тепло не шло от пламени. А у костров сидели люди – чужие и смутно знакомые. Она замедляла шаг, не в силах отвести глаз от огня, и люди жестами звали ее присесть. Но она знала – садиться нельзя. Уснет и замерзнет, а эти существа, кем бы они ни были, не смогут ей помочь. Это только тени с Холодного берега. Холодный берег есть, он существует не только в ее воображении – и живут на нем неприкаянные души. Быть может, Вере суждено стать одной из них, но пока есть еще силы – она будет идти. Потеряв счет времени, не зная направления, просто идти, как просила ее жрица неизвестной богини Эйи. Так было до тех пор, пока в серых сумерках Вера не выбилась из сил, и тогда впереди снова вспыхнул холодный костер. Но около него стояла одна только тень. Тень сделала шаг навстречу Вере...

– Мама?

– Ты идешь. Это правильно. Ты должна идти.

– Это я знаю, мама. Но не знаю, куда мне идти.

– Вода поможет тебе, Вероника. Помни о воде.

– Почему вы все говорите загадками? Почему нельзя сказать ясно?

– Это часть заклятия. Помоги мне, Вероника. Помоги нам всем. И себе... Главное – себе.

Морок растаял меж стволов сосен. Вероника огляделась и увидела...

Река. Неширокая река, хорошо видная с горы, катила свои волны метрах в пятидесяти от нее. Нужно только забрать немного вправо, спуститься, и спасительная вода будет рядом. Вера давно потеряла свой мешок с припасами и перчатки тоже. Она знала – стоит ей еще ненадолго остаться в лесу, и она погибнет. Но, может быть, возле воды и в самом деле ее ждет спасение?

То, что Вера приняла за реку, было на самом деле обычной асфальтовой дорогой. Но этого она не успела осознать – выбравшись из леса, потеряла сознание на обочине. Через полчаса ее подобрал грузовик. Сердобольный шофер с редким, старинным именем Аким, привезший девушку в больницу, уверял, что ни за что не заметил бы ее в придорожной канаве, если бы не галлюцинация. Ему, не спавшему ночь, показалось вдруг, что дорога оборотилась быстрой рекой, и он уже не едет, а плывет по ней на верном «Захаре» – так дальнобойщик называл свою фуру. Испугавшись дурацкого сна, Аким дал по тормозам и заметил на обочине ярко-желтую куртку... Душа-человек, он не только привез девчонку в приемный покой районной больницы и поднял на ноги всех врачей, выслушал их прогнозы (довольно, впрочем, оптимистичные), но и дождался, когда Вероника придет в себя, стоял рядом, пока она звонила отцу, оставил денег и уехал. Вера больше никогда не видела Акима, и следов его не нашлось на запутанных российских дорогах, но костистое, суровое лицо его с тяжелым подбородком она вспоминала всю жизнь, и оно казалось ей очень красивым, очень добрым...

ГЛАВА 30

А потом Вероника с Алексеем поженились и были счастливы всю жизнь, пока не умерли в один день. Похоже на правду? Конечно нет. Никто не может быть счастлив всю жизнь – если он не сумасшедший. Разумеется, сразу после того, как первые любовные восторги утихли, Вера стала пытать мужа и выспрашивать у него – как он мог связаться с «этой» и не находит ли он «эту» красивей и сексуальней ее, Веры. И Алексей сначала смеялся, но потом рассердился не на шутку и строго-настрого приказал жене больше про «эту» не вспоминать – если хочет мира во всем мире и в отдельно взятой семье.

Разумеется, они, как и все, ссорились и порой засыпали спиной друг к другу, и Веронике (как ни странно) совершенно не понравился дизайн швейцарского поместья, а сама Вероника не понравилась свекрови, которая в честь радостного события вышла из клиники раньше обычного срока. Впрочем, дом вскоре декорировали заново, а Анну Вадимовну примирило с невесткой рождение внука – ровно через девять месяцев после свадьбы. Пожилая дама забыла о зеленом змие – а ведь сколько средств и сил было вложено, чтобы излечить ее от алкоголизма! Счастливая бабушка принялась вдохновенно заниматься маленьким Петькой. Она искренне полагала, что никто, кроме нее, не сможет правильно ухаживать за младенцем, что, в свою очередь, вызвало волну семейных сцен. Когда же все улеглось, когда закончились все дрязги и семейство Быковых, казалось, вступило в самую благополучную пору своей жизни, стряслась новая неприятность. Петька уже был трехлетним, толстощеким, очень серьезным и самостоятельным парнем, когда Вероника стала посещать художественную школу – чтобы не погрязнуть в домашнем быту и завести себе новых друзей. Ее прозрачные, отрешенно-красивые акварели хвалили профессионалы, и она была бы полностью счастлива, но как-то, возвращаясь домой, она остановилась у заправки и увидела...

Быть может, зрение подвело начинающую художницу, но беспокойно заворочавшееся сердце обмануть не могло. В прозрачном аквариуме придорожного кафе вспыхнуло бледное пламя рыжих волос, и знакомое лицо медленно повернулось в сторону Вероникиной машины, и тогда она рывком тронулась с места, невзирая на возмущенные вопли служителя заправки... Могла бы попасть в автокатастрофу – все стояли перед глазами те фотографии, где рядом с мамой стоит не она, Вероника, а та, другая... Куприянов их принес, в ногах валялся, каялся. Его-то Вероника простила... Нет, лучше не думать, не вспоминать!

С тех пор Вера-Вероника художества забросила, по той дороге ездить отказывалась, и вообще начала вести себя странно. С акварели перешла на графику, и в ломаных, трагических линиях ее рисунков Алексей то и дело узнавал черты той, подменной Вероники. А порой появлялось и вовсе страшное и необъяснимое – босая, беременная, в лохмотьях цыганка с лицом разгневанной фурии...

И Вероника стала плакать по ночам. Плакать и говорить страшные вещи.

– У манхагов нет ни души, ни сердца... Убить манхага – не преступление. Огонь богини Эйи очистит мир...

Вероятно, Веронике пришлось бы завести близкое знакомство с психиатрами, но освобождение пришло без вмешательства медицины. Решив, что жене нужно сменить обстановку и развеяться, Алексей повез все семейство на Французскую Ривьеру. Там Вероника и потеряла кольцо. Заветное кольцо, спаянное заново и спаявшее навеки двух предназначенных друг другу... Было оно ей чуть велико, но она не давала его сжимать, берегла. А тут забылась, заигралась с сыном в лазурных хохочущих волнах, и кольцо соскользнуло, должно быть, с пальца. Пропажа обнаружилась вечером. Вопреки ожиданиям мужа и свекрови, Вера не убивалась по кольцу. Напротив, ей показалось, что без него и руке ее, и сердцу стало легче. Там же, на Ривьере, она догадалась о том, что снова беременна, и в Швейцарии врачи подтвердили ее блаженное предчувствие. На этот раз родились двойняшки-сестренки, а к их рождению приехал из России отец, приехала Вика с мужем и сыном – малолетним бандитом, говорящим на дикой смеси русского и немецкого, не расстающимся с футбольным мячом.

Праздничный обед удался. Вероника только вздыхала, украдкой осматривая свою располневшую фигурку:

– Опять диета насмарку! Это ужасно... Только чуть похудела и вот снова как слоненок. Викуль, а вот ты почему не располнела после родов? Диета, да?

– Нет никакой диеты, – помотала головой сестра, беззаботно уминая кусок шоколадно-грушевого торта. – Это наследственность, Веруш. Я в маму пошла, а ты в бабушку, Веронику Андреевну. Недаром ты на нее так похожа...

– Да, в бабушку...

Вера задумалась, и в эту секунду необычайно ярко, в первый (и в последний) раз в жизни увидела она отчего-то перед собой побережье Ривьеры.

Веселая темнокудрая девушка (Мэри? Мари? Маша?) нашла в воде настоящую драгоценность. Несомненно золотое кольцо лежало на узкой, прозрачной ладошке, и его рассматривал молодой человек, сложенный, как Аполлон.

– Оно старинное, ты видишь? Это будет наше колечко. И смотри, что я еще заметила: два шовчика. Знаешь, что я поняла? Это кольцо разрезали надвое, а потом снова запаивали.

– Хочешь, мы тоже так сделаем? А когда встретимся, соединим его...

– А мы встретимся?

– Если захочешь.

– Я? Захочу...

– Веруш, ты что задумалась? И загрустила... Жалеешь, что бабуля не смогла приехать?

– Ох, извините, задумалась. Да, жаль. Пап, что ж ты ее не уговорил?

– Уговоришь ее, – пробормотал Юрий Иванович, спуская с колен Петьку. – Упрямая, как... Говорит: старая, не доеду. Да что ж это я! Она ж тебе письмо прислала и подарок.

– Какой подарок?

– Не знаю. Сама увидишь.

Юрий Иванович вручил дочери довольно большой, но легкий пакет и письмо. В письме были обычные поцелуи, приветы, совет непременно назвать новорожденных Наденькой и Любочкой – самые лучшие имена! – и приписка второпях, карандашом. Ее Вероника прочитала вслух:

– «Верочка, посылаю тебе подарок, какого ни в одной загранице ни за какие деньги не купишь. Я знаю, ты любишь, чтобы ножки в тепле были».

– Что там? – заинтересовался Алексей.

Из полотняного аккуратного мешочка Вера вытряхнула пару валенок. Они уютно устроились на ковре – словно котята.

– Вот это бабуля расстаралась, вот это подарок! – засмеялась Вероника, и все засмеялись.

Они смеялись так, словно в мире нет и никогда не было ни горя, ни зла..

Примечания

1

Здесь – полумифическом, полуреальном. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Ф р и к – чудик (англ.).

3

Х а р р а с м е н т – сексуальные домогательства.

4

Т у з л у к – рассол для соления рыбы.

5

Я с т ы к – икряная пленка, от которой очищают икру, пробивая ее в большом решете. Ястычная икра – посоленная в ястыке целиком, не пробитая в решете.

6

И с а д – пристань.

7

У х е т а н н ы й – обустроенный.

8

Здесь – проект.

Content

Наталия Кочелаева
Невеста без места

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

Примечания