Наталья Труш

Куда он денется с подводной лодки

Моему другу, моряку-подводнику Игорю Орлову, и его верной по друге Аленке…

Глава 1

Небо, заштопанное на скорую руку серыми нитками кем-то наверху, снова порвалось. Пятый раз за этот долгий день! И мелкий холодный дождь, словно сорвавшийся с тонкой нитки прозрачный стеклярус, стал сеяться сверху нудно и бесконечно. Это не грибной теплый дождик в июле. Это холодная морось в конце сентября. Может, закончится так же, как и начался, – мгновенно. А может, будет идти всю неделю, затапливать темный и мрачный в это время года, и без того мокрый лес, в котором даже в хорошее сухое лето с трудом выживают напоенные влагой болота мелкие белесые грибы.

Ждать, что дождь закончится, значит, до сумерек терять время, а Инге очень хотелось завершить поскорее дела. Она и так была не очень рада, что развела эти огородные страдания, но бросать начатое не умела, даже самое гиблое дело привыкла доводить до конца.

Инга посмотрела в окно. На стекле была видна вечная «радуга» – как на перегретом металле следы побежалости – «бабьей жалости», как говорила подруга Тоня. Но, несмотря на эту стеклянную «радугу», за окном было сумрачно и гнусно. Дождь все так же сыпался, будь он трижды неладен! Инга достала с припечка просохшую старую куртку с капюшоном из выцветшей болоньи цвета линялых семейных трусов, шерстяные носки в веселую полоску и резиновые сапоги, которые были ей безумно велики и болтались на ноге, противно шлепая голенищами.

«Да-а-а… У Тосеньки ножка изячная!» – со смехом подумала в очередной раз Инга про подругу, которая любезно предоставила ей временное пристанище – собственную дачу во мшинских болотах. В крохотной прихожей подхватила ведерко и совок и, зябко передернув плечами, выползла во двор, придерживая ногой, болтающейся в сапоге, скрипучую дверь.

* * *

Если бы еще пять месяцев назад кто-то сказал Инге Валевской, что она будет жить в покосившейся на один бок из-за подгнивших венцов даче, посещать по утрам тесный скворечник в дальнем углу сада, в котором разместились «удобства», и топить по пятницам баню, она бы рассмеялась. Потому что этого даже в страшном сне она представить не могла.

Еще недавно Инга жила припеваючи и, как о такой жизни принято говорить, как сыр в масле каталась. Причем не какой-нибудь простецкий сыр, российский или голландский, а непременно французский «ле фромаж» – бри, рокфор или камамбер. Отец Инги и ее брата Ингмара оставил детям хорошее состояние, поэтому Золушкой Инга не была никогда, удивительно сохранив в папиной роскоши скромность и непритязательность. Рокфор рокфором, но, если жизнь заставляла, могла довольствоваться и кусочком черного хлеба, густо посыпанного крупной серой солью.

И хоть была она той самой принцессой, которая почувствовала под кучей тюфяков крошечную горошину, огромные резиновые сапоги, сваливающиеся с ног, ее не пугали, равно как и испорченный маникюр. Куда страшнее были предательство и последовавшее за ним одиночество. Его она, кстати, выбрала добровольно. Муж Инги, Стас Воронин, просил ее «не делать глупостей». Но Инге от его предательства было так плохо, что она готова была уйти на вокзал с чемоданом. Только бы не видеть его, ставшего в одно мгновение чужим.

* * *

А случилось банальное. Как в плохой «пиесе». Да еще с презабавным современным концом…

Инга вернулась из командировки раньше, чем собиралась. Работа была завершена, а ей оставалось торчать в далеком сибирском городке еще неделю из-за заблаговременно купленных билетов на самолет. Делать ей там было абсолютно нечего. Знакомые – только по службе. У каждого – своя жизнь. Пока была работа, все варились в одном котле, а когда работа закончилась – у всех появились неотложные дела.

Инга на выходные осталась совершен но од на в гостинице, где в ванной комнате шмыгали по полу тараканы. Чтобы скоротать время, Инга отправилась на прогулку по городу. Ноги сами занесли в здание касс «Аэрофлота», и она просто так, без всякой надежды, поинтересовалась у милой девушки, скучающей в окошке, нет ли, случайно, одного билета на ближайший питерский рейс?

– Случайно есть. Одно место, на сегодняшний рейс, вечерний. – Девушка внимательно посмотрела на Ингу. – Если хотите брать, берите сейчас. Билет только что сдали. Еще не успели купить…

Инга даже не раздумывала. Прикинула по времени – успевает сдать свой билет на рейс, который будет только через неделю, и собрать вещи.

Через час она поймала частника, мчалась в аэропорт, потом летела целую ночь. В призрачном тумане первомайского утра самолет благополучно приземлился в Пулкове. Сонные пассажиры недружно поаплодировали экипажу и авиалайнеру, удачно завершившему полет, потянулись с сумками и чемоданами на выход, не дожидаясь приглашения бортпроводницы.

А еще через час Инга приехала домой. Без звонка. Без предупреждения. Звонить мужу не стала и брату с сыном тоже. Накануне не успела, не до этого было, а потом будить не захотела. Зачем? Пусть мужики поспят…

* * *

«Пусть мужики поспят…» – пронеслось в мозгу у Инги, когда в своей спальне, на широкой супружеской кровати, застеленной красивым шелковым бельем, она обнаружила не одного любимого мужчину, а двух. В первый момент Инга подумала, что Стас спит с Денисом, как это бывало много-много лет назад, когда маленький сын просыпался утром, вылезал из своей кроватки, с закрытыми глазами находил родительскую спальню и забирался под теплый бок Стаса. Инга, приготовив завтрак, приходила будить мужа – и находила двух своих родных мужчин в объятиях друг друга.

Инга попыталась отогнать видение. Денису девятнадцать лет, вот уже год он живет у дяди в Финляндии, учится в университете.

«Стало быть, это не Денис», – подумала Инга, разглядывая незнакомого парня, нежно прикорнувшего на плече мужа. Ему было лет тридцать, может, чуть больше. Зрелый мужчина. Если, конечно, можно так сказать – «мужчина». Да и о собственном муже она теперь не знала, как говорить. Кто он? Мужчина? Женщина? Или вообще «оно»?

Ингу передернуло от омерзения, она уронила на пол ключи, и от металлического звука любовники проснулись.

Стас продрал глаза, увидев в дверях Ингу, уткнулся лицом в подушку, а незнакомый парень поспешно вскочил, обнажив перед дамой свои худосочные телеса. Прикрывая свое сокровище, он нашарил под подушкой трусы, стал наспех одеваться. А Инга не отрывая глаз смотрела на его тощую, с шишками позвонков спину, на которой красовалась цветная татуировка – бабочка. Парень шевелил лопатками, и издалека казалось, что бабочка помахивает крылышками.

Он оделся быстро, хоть и с трудом попал в штанины своих узеньких брюк из какой-то блестящей ткани. Набросил на плечи пеструю рубашку, пронесся мимо Инги, теряя на ходу шлепанцы. Через секунду она услышала, как внизу щелкнула дверь. А еще через минуту за домом взревел двигатель, и автомобиль вынесся на проселочную дорогу.

Стас все это время лежал, уткнувшись носом в подушку. Он, кажется, даже дышать перестал. Когда осмелился взглянуть на жену, ее уже и след простыл. Только ключи от дома остались лежать на полу в спальне.

Выматерившись вполголоса, Стас вылез из-под одеяла, надел белый махровый халат, валявшийся у кровати, допил прямо из горлышка конь як – бутылка с остатками напитка стояла на полу, – подождал две минуты и, когда алкоголь тепло побежал по жилам, отправился к жене.

Он знал, что не будет никаких разборок. Инга не была истеричкой и никогда не устраивала ему допросов с пристрастием, не пыталась узнать тайное. И это было плохо. Потому что разборка в семье могла хоть что-то объяснить, если объяснить что-то в данной ситуации вообще было возможно. А когда женщина молчит, все доводы, словно булыжники, падают в воду, даже волну не нагонят.

Инга стояла у окна в большой просторной кухне. Мыслей в голове не было, кроме одной – ее предали. Причем предали так, что даже поплакаться она никому не может. На работе сказать, что застукала мужа в постели с мужиком, – боже упаси! Сказать сыну и брату – тоже нельзя. Просто стыдно. Да и слов подходящих не найти. Слава богу, отец не дожил до этого дня. Вот уж кто бы докопался до всего сам! Да так, что пух и перья полетели бы от ее муженька.

– Инь… – Стас Воронин слегка тронул Ингу за рукав, отчего она брезгливо передернулась. – Инь! Я прошу тебя, выслушай…

Инга была так воспитана, что, если ее о чем-то просили, не могла отказать. Попросил Стас – выслушай, и она вынуждена выслушивать, хоть ее и выворачивает наизнанку от его слов, от его такого родного запаха, внезапно ставшего противным и тошнотворным.

Как она раньше не замечала, что он постоянно ноет?! Не говорит, а именно ноет, и не только в извинениях и объяснениях, но и в простых разговорах. Раньше это казалось Инге милым чудачеством. А сейчас его привычка не разговаривать, а ныть показывала его бабское начало. «Тьфу, черт возьми! – выругалась Инга про себя. – Как я раньше не видела этого?!»

Инга потерла пальцами виски. В голове шумело. Видно, давление… Она почти не слышала, что говорит Стас, улавливала только отдельные фразы:

– Инь, ну пойми ты, я как врач тебе говорю: нормальное это дело, со многими мужиками происходит. Особенно по пьянке…

Стас осмелел, видя, что его выслушивают, и уже аргументированно вливал Инге об особенностях мужской физиологии, о том, что в Древней Греции это было нормально, и что-то еще. В голове у нее стучало: «бла-бла-бла» – так, кажется, говорят ее студенты.

Инга не могла больше этого слышать. Для него это было физиологической особенностью, для нее – предательством. Это разные вещи.

* * *

Стас мучительно подбирал слова. Ну и сокровище ему досталось! Да другая уже давно бы поняла, что произошло недоразумение, что все это не повод, чтобы молчать, как мумия. Да он сейчас для нее в лепешку расшибется, чтобы только загладить вину. Хочешь на Бали? Завтра! Да хоть в Бермудский треугольник! Хочешь новую машину? Не вопрос! Любую!

Фокус был в том, что и Бали, и новую машину, и даже Бермудский треугольник его супруга Инга Валевская могла запросто устроить сама. Один звонок брату в соседнюю Финляндию – и на Бали можно было отправиться на вечное поселение. Впрочем, в Магадан тоже. И это Стас знал хорошо. Будучи мужиком сорока лет от роду, Ингиного пятидесятилетнего брата Ингмара Валевского Стас Воронин боялся как огня. А строгий тесть его еще на свадьбе предупредил серьезно: дочку не обижать! Ей было всего восемнадцать, и брак этот «по любви с залетом» отцу Инги был совсем не нужен. Спасибо, что шею не свернули жениху.

Стас тогда хорошо уяснил, что брак в этой семье – святое. И загулы «налево» были у него сродни вылазкам в тыл врага. Один неверный шаг – и пиши пропало. Тесть бы и разбираться не стал. В начале девяностых он внезапно разбогател, и вместе с достатком в его характере появились новые, неведомые ему самому ранее черты, такие как жесткость, властность. У него всегда было обостренное чувство справедливости. Мог всю зарплату отдать нищему на паперти. Но мог и размазать негодяя, если доводилось с таковым встретиться.

За Ингу со Стаса спрос был особый. Поэтому ни номера своего телефона в чужом мобильном, ни чужого волоска на собственной майке, ни – не приведи господи! – вынужденной консультации у венеролога он допустить не мог.

Потом старший Валевский заболел, рак сжег его за три месяца. Умирая, папаша, кроме денег, бизнеса и движимости-недвижимости в России и Финляндии, передал сыну заботу о семье Инги. Ингмар заменил ей отца во всем. До сих пор при встречах он кивает в сторону мужа и спрашивает, зверски улыбаясь:

– Не обижает?

Остается надеяться, что Инга постесняется рассказывать брату о том, что ее муженек наворотил.

Сказать по совести, наворотил по глупости и из любопытства. В мужской компании вели разговоры на эту тему, обсуждали, что да как. Кто-то плевался, но большинство помалкивало, видать, и правда было интересно, как это все происходит, если сегодня многие известные личности даже не скрывают своих наклонностей и пристрастий.

Стас даже не сразу понял, что говорит вслух. Просто увидел вдруг потемневшие глаза жены, сообразил, что уже и так далеко зашел в своих объяснениях, и замолчал.

Инга как будто ждала, что он наконец остановится. Она двинулась на выход и, не посторонись муж, наверное, прошла бы сквозь него. В своей комнате она вытащила из шкафа сумку и стала складывать вещи. Она еще не знала, куда поедет, где будет жить и что ей для этого нужно, поэтому положила в сумку самое необходимое. В конце концов, в свой дом она всегда может попасть. Это сейчас ей нужно уйти и побыть одной, чтобы не видеть Стаса.

Он стоял у нее над душой и стонал, что все глупо, что у других куда худшее случается, что он, в конце концов, любит ее…

На этом месте Инга так посмотрела на мужа, что он замолчал.

Она не оглянулась на него, не сказала ни слова на прощание. Она вообще ни слова не произнесла за тот час, что была дома. Закинула чемодан в багажник машины и выехала за ворота, которые бесшумно за ней закрылись.

На повороте, перед выездом на основную дорогу, Инга остановилась. Надо было решить, куда ехать. Ей хотелось не просто уехать от Стаса, а спрятаться, чтобы он ее не нашел. А в том, что он кинется ее искать, она не сомневалась. И совсем не хотела встреч с ним. Ей вполне хватило сегодняшних объяснений про мужскую физиологию.

Инга достала мобильный телефон.

* * *

На часах было всего семь утра, когда Тосю Кузнецову разбудил звонок. Она взяла телефон и увидела высветившийся номер. Кого другого убила бы, но это была Инга – подруга любимая и дорогая.

– Ингушка, привет! Я заждалась тебя! Сколько еще можно сидеть в твоей Сибири?! Приезжай!

– Я не в Сибири, Тось, я прилетела. – Голос у подруги был усталым и бесцветным. – Я сейчас приеду. Примешь?

– Странный вопрос! Конечно, приезжай. И что значит «примешь»? – Тося хотела было допросить подругу с пристрастием, как она отключилась.

Антонина Кузнецова с удивлением посмотрела на мобильник. Даже хотела перезвонить, но передумала. Если Инга сказала, что едет, значит, скоро будет.

Тося встала, прикрыла постель одеялом и прошлепала в ванную, заглянув по пути в спальню мамы.

– Муль, ты проснулась?

– Как всегда. А тебе что не спится – день-то выходной? – В голосе Софьи Гавриловны Тося уловила тревогу.

– Муль, Инга прилетела из командировки, сейчас к нам заедет. – Тося зевнула. – Вот, разбудила…

– Ингуша! Какая радость! – Софья Гавриловна откинулась на подушки.

* * *

До недавних пор Софью Гавриловну никому не приходило в голову даже в шутку назвать «бабушкой», хоть на самом деле она была трижды прабабушкой: Тосина дочка Лидочка замуж выскочила сразу после школы и наградила семейство тройней. Три писклявые правнучки – это вам не «здрасте – до свидания», это нянчиться надо. Но Софья Гавриловна в няньках сидеть отказалась наотрез. Впрочем, зная бабушкин характер, ее не очень-то и уговаривали.

Всегда подтянутая, с прямой спиной, словно палку проглотила, Софья Гавриловна, несмотря на возраст, была модницей. Она сама изобретала умопомрачительные наряды, какие-то шляпки с париками, юбки с разрезами. Ей все шло, и она шла во всем этом великолепии, как королева. В музей, в театр, на выставку.

Денег на дорогие наряды у Софьи Гавриловны не было, зато фантазии – хоть отбавляй. Присмотрев что-то модное, она легко создавала свой вариант из подручных материалов.

Тося называла мамины выкрутасы «обновками с мексиканским тушканом».

– Ты не права, Тосенька! – поправляла дочь модная мама. – Я настаиваю на том, что это все-таки шанхайский барс!

Софья Гавриловна казалась вечной и непотопляемой, ничем не болела и терпеть не могла разговоров про болезни, и вдруг этой весной ее свалил инсульт. Да так, что два месяца после больницы прошло, а она никак не могла прийти в себя. Вот и лежала днями напролет, скучала. Известие о приезде Инги Валевской, которую она по-матерински любила, приняла с восторгом.

Тося варила кофе, когда в дверь позвонили.

– Иду-иду! – прокричала она из кухни, выжидая последние секунды, когда над джезвой поднимется кофейное облачко, быстренько уронила с ложки каплю холодной воды в пену, кинула щепотку соли, выключила газ и поспешила в прихожую.

То, что у Инги стряслось что-то большее, чем просто банальный вираж любимого Стаса по бабам, про который подумала Тося, стало сразу понятно. На Инге не было лица. Тося обняла подругу и почувствовала, как та трясется.

– Что? Ну что ты? – шепотом спросила Тося.

– Потом, Тось! Все потом, не при тете Соне, ладно? – Инга подула себе на лицо, смешно выпятив нижнюю губу, чтоб слезы не текли. Помахала ладошкой, нагнетая воздух. Внимательно посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Быстренько скинула легкую куртку, туфли и на цыпочках прошла в комнату.

– Ингуш, я не сплю, – сообщила Софья Гавриловна, и Инга направилась в ее комнату.

– Как вы, теть Сонь?

– Нормально. Видишь – читаю… – Софья Гавриловна показала Инге глянцевый журнал. – И стыдно сказать, что читаю, – понизила она голос. Потом покосилась на дверь, но Тони там не было, и она продолжила: – Знаете, Инга, в наше время мы о таком даже не слышали. Это я про секс…

– Да… – задумчиво протянула Инга. – Мы в наше время тоже не обо всем в этой области слышали…

– Правда? – Софья Гавриловна оживилась. – Я, конечно, в силу своих лет всю эту премудрость, простите, только в теории теперь могу изучить. А вам… Вам я бы настоятельно рекомендовала. Как ваш Стасик? Не косится еще на сторону? Вот, смотрите, что я тут вычитала: «Групповой секс очень сближает пару, в которой наметилась трещина. И у мужчины и у женщины возникает забытое чувство собственничества, и на время в их постели наступает полная гармония». Во как завернуто! Применяй на практике, и куда он на фиг денется… с подводной лодки?!

– Мама, это тебе Лидка журналец подкинула? – строго спросила Тося, внезапно возникшая в дверном проеме. – Я ей уши пообрываю! Я же дала тебе книгу, как раз на эту тему, что тебя интересует, – мемуары разведчиков времен Великой Отечественной, а ты всякую чушь читаешь!

Софья Гавриловна сложила губки бантиком, отчего морщинки вокруг маленького рта разбежались ровными лучиками, разгладила загнувшийся уголок странички журнала и сказала:

– Мемуары я, Тосенька, всегда прочитать успею. Я, если ты помнишь, историк. Я их столько на своем веку прочитала! Я еще и свои написать смогу. А вот эта наука, – тетя Соня потрясла в воздухе многостраничным ярким журналом, – это для меня открытие. И Лидушку ругать не смей. Она мне просто привезла кучу этой макулатуры. Она так и сказала: «Баб! Мы эту макулатуру выбросить хотели, а ты, может, что вычитаешь». Никакого злого умысла. Так вот… – Софья Гавриловна жестом остановила Тосю, которая хотела ей что-то сказать: – Не возражай! Если бы ты в свое время эту «макулатуру» читала и выводы делала, ты бы не куковала сейчас одна-одинешенька. Петька твой от тебя сбежал, потому что ему скучно стало!

– Мам, да ты-то откуда знаешь, почему Петька сбежал???

– А вот отсюда и знаю! Не было у вас с Петькой нормальной сексуальной жизни, – сказала, как отрезала, Тосина мама. – Сначала всем колхозом в коммуналке ютились, потом в хрущобе, где каждый вздох на три этажа было слышно, а потом, когда уж в нормальную квартиру перебрались, у Петьки твоего начался кризис среднего возраста. И ты ему уже светом в окне не казалась, вот и понесло его этот самый «свет» искать – на юных потянуло.

– Ладно, ма! Что вспоминать-то? Что было – того уж нет. Читай дальше, а мы с Ингушей удалимся посекретничать. Я тебе твой кофе сейчас принесу.

– Кофе по-морскому? – строго спросила Софья Гавриловна.

– Ну а как иначе? Мам, ты спрашиваешь об этом каждое утро!

– Спрашиваю. Для порядка!

Софья Гавриловна пила особый кофе, с солью. Этому ее научил один знакомый «адмирал». Звание морское у него было явно пониже, но тетя Соня называла его не иначе как «мой адмирал». «Адмирал» давно уже отправился в лучший из миров, а память о себе оставил. И всякий раз за утренним кофе Софья Гавриловна, поднося к губам крошечную чашечку и глядя на черно-белое фото в книжном шкафу, непременно поминала своего друга:

– Ну, с новым днем тебя, «мой адмирал»!

* * *

– Рассказывай, что стряслось? – спросила Тоня Ингу, когда они уединились на кухне за закрытой дверью. – Стаська загулял…

Она даже не спросила. Сказала. Как о само собой разумеющемся. Кризис у мужика за сорок – он и в Африке кризис.

– Если бы просто загулял… – Инга помешивала ложечкой кофе, в который забыла положить сахар. – Я даже не знаю, как сказать…

Она не знала, как все выложить подруге. Сначала думала соврать, сказать, что как у всех, ее Стас загулял. Потом решила, что ей самой от этого легче не станет. Надо было озвучить правду, а это она могла сделать только в этом доме.

– Ты только не падай, но Стас изменил мне не с женщиной…

– А с кем? – Антонина уронила тапку с ноги, которую покачивала ритмично на носочке.

– С мужиком! – выдохнула, будто собралась нырнуть в воду, Инга.

Тося присвистнула. Она это умела ловко делать еще с детства.

– Не свисти! Денег не будет, – привычно отреагировала Инга.

– Не беда! Их и так нет, – ответила подруга.

Потом Инга долго и путано рассказывала, как все было, что говорил Стас и как она себя вела.

– Вот и все. Вещи у меня в чемодане, чемодан в машине, а мне надо придумать, где пожить. У тебя не останусь, не проси! – опередила она подругу. – Во-первых, Воронин сюда припрется и тут ныть будет. Во-вторых, мама твоя – женщина очень проницательная, и придется ей все рассказывать. И вообще, хочу побыть одна. Мне знаешь какая мысль в голову пришла…

Мысль попросить у Тоси ключи от их дачи пришла ей в голову, когда она уже подъезжала к дому подруги. То, что там ее никогда не найдет благоверный, – это точно. Дачные поселки на мшинских питерских болотах – это местечко пострашнее Бермудского треугольника. И вообще, там ее никто не знает. И самое главное: домик у Кузнецовых хоть и в садоводстве, но не в общей куче, на отшибе.

Когда Кузнецовы вступали в дачный кооператив, слегка опоздали. И им, последним в списке, отдали неудобья за ручьем у леса – пять участков оказались на отшибе. Вроде и рядом, и в то же время – в стороне.

Участки у всех кривые и кособокие, никто особо-то и не высчитывал шесть соток, поэтому жили «заручьевские» просторно и широко.

– Инь! Да ты там с тоски умрешь! – Тося смотрела на подругу с жалостью. – Нет, мне не жалко – бери к л юч и. Мы в эт ом г од у т уда не по едем – это однозначно. Но как ты там жить будешь?! Там же удобства во дворе! Слава богу, вода в доме есть. А с работой как? Как ты будешь ездить? Это ведь три часа в одну сторону и столько же обратно…

– А я не буду ездить каждый день. Я все решила…

Она и с работой все решила. Давно уже хотела своими материалами, собранными в сибирских экспедициях, заняться, да все руки не доходили. Видимо, пришло время.

– Ты уйдешь из университета? – Тося снова с жалостью посмотрела на подругу.

– Ну, во-первых, уже почти лето, и моей работы там на куриный шаг осталось. Во-вторых… Тонь, ну что мне, денег не хватит, что ли? Ты же знаешь, университет у меня был совсем не для зарабатывания средств на проживание. «Был»… Видишь, я о нем уже в прошедшем времени думаю, – грустно сказала Инга. – И вообще, Тось, не смотри ты на меня как на умирающую. Перевезу свои тетрадки, компьютер у меня есть, займусь наконец наукой.

* * *

Она и правда собиралась серьезно поработать, но на запущенной даче Кузнецовых надо было для начала навести порядок, а это оказалось делом нелегким. Софья Гавриловна, будучи дамой модной и экстравагантной, на даче жила как крестьянка. И весь хлам, скопившийся за зиму, весной перевозила за двести километров.

– Какое счастье, что у нас нет машины! – говорила иногда Тося. – Ты представляешь, сколько бы мама могла увезти на машине, если даже в сумке-тележке с колесиками она умудряется за лето перетащить туда гору барахла! На чердаке стоит сундук. Я как-то добралась до него. Думаешь, что там было?

– Что? Золото-алмазы?

– Ага! Лифчики мамины! Штук сто, наверное, атласные «чепчики» времен хрущевской оттепели! Я ей говорю: «Мам! Ну на хрена ты это сюда притащила?» – «Носить буду! Не выкидывать же!» – ответила. Куда носить?!! Сколько надо женщине этого добра??? Не сто же штук!

– Так ты бы выбросила, – посоветовала подруге Инга.

– Да ты что?! Потом скандал будет. Пусть лежат…

Инга забралась на чердак в первый же день. Там было тепло от нагревшейся на солнце крыши. В щели и мутное чердачное окошко пробивались лучи, в которых вихрились миллиарды пылинок. Они щекотали нос так, что Инга расчихалась.

Она нашла тети-Сонин сундук. В нем и правда обнаружился склад атласных старых бюстгальтеров, смешных и стыдливо-уродливых, сшитых в пятидесятых годах на советской фабрике нижнего белья простенько и недорого.

А на самом дне сундука Инга нашла фотоальбомы. Она расположилась в пыльном старом кресле, стоявшем посреди чердака, и открыла первый, сильно потертый, с металлической застежкой на толстенных корочках переплета.

В нем были старые пожелтевшие фотографии. Виды какого-то поселка или маленького городка, видимо на Севере: полузанесенные снегом улицы, скользкие деревянные мостки-ступеньки в горку и с горки, полоска воды с подводной лодкой у причала, бравые веселые моряки.

– Ну-ну! – сказала Инга вслух сама себе. – Это у нас единственная любоФФ тети Сони – моряки!

Тетя Соня любила этот старый анек дот про то, как бабушка поучает внучку: «Любовь в жизни должна быть единственной, внученька! Вот как у меня – моряки!»

* * *

Через три дня на Ингу навалилась жуткая беспросветная тоска. Она наконец поняла, что все случилось с ней, а не в плохом кино. Будто действие успокаивающего укола закончилось.

Она проснулась в тот день с головной болью, с тяжестью в сердце и – самое неприятное – с жалостью. Она жалела себя, сына и, как это ни странно, Стаса Воронина.

Все-таки она его любила, хоть и замуж так скоропостижно вышла назло тому, кто предал ее двадцать лет назад – поверил сплетням и бросил.

А Стас… Инга даже по истечении двух десятков лет в браке испытывала к нему чувства. Впрочем, было от чего. Стас был нежен и ласков, покладист, но где надо – решителен. Он не обделял Ингу вниманием, не заставлял ревновать. Если даже в его жизни были какие-то тайны, сумел сделать так, что Инга никогда о них не догадывалась. А самое главное, она помнила, как он спас ее от одиночества, от детского горя. Он оказался лекарством от первой любви.

Будучи по своей природе правдоискателем – вся в отца! – Инга вдруг явственно ощутила, что это такое – правда, которую иногда лучше не знать. И ведь если бы она докапывалась, если бы, как следователь, связывала ниточки, чтобы вытянуть всю правду! Нет! Правда эта сама упала в ее руки, как плод перезрелый, и что делать с ней теперь, Инга не знала.

Она понимала только одно: ее благополучная семейная жизнь рухнула в одну минуту. Она даже винила себя в том, что не позвонила заранее. Пусть бы была у Стаса его тайная жизнь. Может, и не жизнь, а так, эпизод, как он сам ей сказал. Но она бы не знала об этом и смогла бы, как и прежде, жить в семье, заботиться о нем, о том, чтобы у него были свежие носки и рубашки и необходимая литература для диссертации, которой Стас занимался, блинчики по воскресеньям и соль Мертвого моря для ванны. Инга все делала для него с душой. Просто по-другому не представляла себя в семье.

И вот все это рухнуло в одно мгновение. И впереди еще были объяснения с сыном и братом, и она совершенно не представляла, что делать. Сказать в лоб тому и другому правду? Денис отвернется от отца, а брат… Ингмар нрава сурового, как отец. И вправду ведь «закопать» может бывшего мужа.

Стоп! Муж еще не бывший, во всяком случае по документам. А вот с разводом он потеряет многое. Сам хоть и не последний человек в своем деле – Воронин был очень хорошим пластическим хирургом и прекрасно зарабатывал, – но загородный дом принадлежал по праву наследования Инге и Денису. Стало быть, Стасу придется уходить чуть ли не на улицу.

Инга на мгновение забыла о том, что пока не ему, а ей пришлось уйти из отцовского дома, и не по своей прихоти, а потому, что муж ее оказался слишком любопытным и слишком современным. Ей было жалко не себя, а Стаса. Она вдруг всей кожей ощутила, как все плохо. Другой жизни – без семьи – она себе не представляла. Жизни с ним после увиденного она не представляла тоже. И хоть разорвись! Думать о том, что она что-то новое и добротное построит в свои тридцать семь, – смешно. Да и не хотелось ей. Стас был родным. И это было то главное, что по прошествии трех дней буквально парализовало Ингу. Это было как смерть любимого человека. Только, умри он по-настоящему, ей, наверное, было бы гораздо легче.

Хандра навалилась на Ингу такая, что не радовало нежное майское солнышко. Она потеряла всякий интерес к жизни. Механически вставала с утра, потому что уставала лежать без сна с открытыми глазами. Механически варила кофе и выползала на крылечко. Сидела на прогревшихся некрашеных ступеньках дома, по которым блуждали солнечные зайчики, пила, не чувствуя вкуса любимого напитка, шевелила босыми пальцами ног и думала, как прожить еще один пустой день своей жизни.

Она знала, что должно пройти время. Трудно сказать – сколько. Когда умер отец, она залечивала душу года три. Сейчас умерла любовь. Вернее, не любовь, а семья, что было для нее синонимом любви. И сколько ей придется залечивать раны, она не знала, но догадывалась, что долго. Ей хотелось только одного – чтобы дни поскорее пробегали, отдаляя от нее тот день, в который все это случилось. А время, как назло, текло медленно. Так всегда бывает.

* * *

Еще через две недели своего затворничества на даче Кузнецовых Инга стала проявлять интерес к себе. Внимательно разглядывала свое отражение в зеркале и сама себе не нравилась. Волосы потускнели, глаза потухли. «Женщина под сорок», хотя ей ее возраста никто никогда не давал.

И не из-за отражения в зеркале, а скорее из-за выработанной с годами привычки она решила встряхнуться и посетить парикмахера и косметолога. Да, еще надо было забрать из дома Митрофана – лысого кота, которому без нее наверняка очень одиноко. Стас недолюбливал «ненормального», по его мнению, Митю, который родился без шерсти, криволапого, с усами, закрученными в крошечные штопоры. А Инга, наоборот, души в нем не чаяла.

Когда Денис год назад объявил родителям, что уезжает к дяде в Финляндию, учиться в университете, у Инги будто кусок сердца отрезали. Она понимала, что это когда-то произойдет, но не думала, что так скоро.

С отъездом сына Инга второй раз в жизни ощутила сиротство. Стас, как мог, утешал ее, говорил прописные истины о том, что дети вырастают и уходят, и это нормально. Для Инги дом без Дениса опустел. Будто воздух выкачали. Этот вакуум надо было как-то заполнить.

Митяя она привезла с выставки. Он был смешной и жалкий. Кот стоял на дрожащих лапах посреди кухни, как инопланетянин, прилетевший на Землю. У него были огромные глаза, усы-спирали и редкие детские волоски вместо нормальной кошачьей шубки.

Любви между Стасом и Митей не случилось. Митя и рад был бы его полюбить, но Стас брезгливо отдергивал руку, когда кот приходил к нему. Предлагать свою любовь, не получая взамен ласки, Митя не стал. Он любил Ингу.

«Итак, салон и Митя», – подумала Инга, прикидывая, в котором часу лучше появиться дома, чтобы не встретиться там с Ворониным. По всему выходило, у Стаса был операционный день, и у Инги в распоряжении оставалось много времени. Сталкиваться с мужем ей не хотелось вообще. Не для того она спряталась в этих болотах и сменила номер телефона, чтобы объясняться с ним. Все сказано.

* * *

Она провела весь день в салоне. Ее никто ни о чем не спрашивал, так как у Инги было золотое правило: с домработницей, парикмахершей, маникюршей и прочими очень милыми женщинами из сферы обслуживания свою личную жизнь не обсуждать. На то она и «личная», эта жизнь, чтобы никто не мог в ней участвовать своими советами и сплетнями.

После процедур Инга снова засияла. Теперь ее душевный раздрай выдавали только глаза. Да, глаза – это надолго. Это не брови выщипать. Тут время нужно, чтобы отболело.

Митя кинулся ей в ноги, едва она переступила порог дома. Воронин, как и предполагалось, был на работе. Дом сиял чистотой. Судя по всему, домработница Катя, видя, что хозяйка не появляется, приезжала каждый день и вылизывала уголки.

– Митенька, солнышко! – Инга взяла криволапого котенка на руки, и котенок громко заурчал. – Ну, все-все! Прости меня, маленький, я тебя не бросила, так получилось. Сейчас поедем домой… – Инга и не заметила, как новое пристанище назвала «домом».

Она написала записку для Кати, чтобы та не волновалась, не обнаружив в доме котенка. В записке ни слова не было для Стаса. Поставив точку, Инга подумала мельком – не слишком ли это жестоко? «Не слишком», – ответила сама себе и, хорошенько заперев дом, поехала на дачу с заездом к Кузнецовым.

* * *

Тося рассмотрела ее внимательно со всех сторон:

– Выглядишь в целом нормально, даже хорошо. Похудела. Тоже не так плохо. Только больше не смей! Но вот глаза… Как будто схоронила кого.

– Так я схоронила. – Инга поправила непослушную прядку волос, выпадавшую из-за уха. – Любовь.

– Ингуш, поверь мне: все пройдет, вечной любви не бывает. Там, где заканчивается одна, тут же освобождается место для другой.

– Бывает. И ты это знаешь. Пример? Мама и папа…

* * *

Родители Инги учились в одной школе, в одном классе. А до этого ходили в один детский сад. И папа рассказывал, что влюбился в маму, когда первый раз увидел ее в песочнице во дворе. У нее были очень красивые розовые бантики. Не просто капроновые, а с бархатными кружочками, как будто усыпанные красным мохнатым горошком. Папа это на всю жизнь запомнил.

Он любил маму всю жизнь, сколько помнил себя. Вслед им со смехом говорили: «Жених и невеста!» Папа не кидался с кулаками на тех, кто так говорил. Все правильно – жених и невеста. Так и будет, только надо подрасти.

Так и было. Они поженились сразу после школы, выбрали один институт – педагогический, вместе поступили, а когда заканчивали его, на экзамены бегали по очереди: один дежурил у коляски, в которой пищал маленький Ингмар. Это имя внуку дала прабабушка Инги по линии отца. Она рассказывала, что у Валевских в роду, кроме прадеда-поляка, давшего им красивую фамилию, было немало ингерманландцев – петербургских финнов.

От бабушки своей Эдвард Валевский унаследовал любовь к истории, нарисовал «дерево» своего рода и нашел многочисленных родственников в Финляндии и Эстонии. А в конце девяностых ему неслыханно повезло: на него свалилось наследство одинокого финского дяди Эйно, который был безумно рад тому, что на старости лет его нашли родственники. Обнаружившееся родство было не седьмой водой на киселе, а настоящее, с деревенскими метриками и записями в амбарных книгах о рождении и даже со старинными черно-белыми фотографиями, сохранившимися у членов некогда большой и дружной семьи, раскиданной ныне по всему северо-западу, не только российскому и карельскому, но и финскому. Так Эдвард Валевский стал владельцем крупной судовой компании в Финляндии. К тому времени он был уже одинок: его единственная на всю жизнь любовь – хрупкая ленинградская девочка Оленька с васильковыми глазами – умерла от банального заражения крови.

Они работали в крошечной деревенской школе в отдаленном карельском поселке. Оленька была беременна, в семье ждали дочку. Ей уже и имя придумали – Инга.

Оля должна была за две недели до родов лечь в больницу, но роды начались раньше срока. На дворе стоял дождливый сентябрь, ямы на дороге превратились в озера, в которых воды было по пояс. До районного центра сто километров, дорога разбита грузовиками, вывозящими к железной дороге лес. Поэтому, когда местной фельдшерице стало понятно, что роды у «учителки» сложные и ей самой не справиться, Эдвард принял решение – везти Ольгу в больницу на лошадке.

Потом он всю свою жизнь казнил себя за этот опрометчивый шаг, хотя врачи сказали ему, что, останься они дома, Олю тоже было бы не спасти. Вот если бы она была в стационаре…

* * *

…Они выехали из поселка в сумерках. Их провожали всей деревней. Сосед и приятель семьи Валевских – поселковый ветеринар дядя Саша, у которого вместо одной ноги была с войны громко постукивающая на мостках деревяшка, – поехал с ними. Если бы не он, Эдварду Валевскому осталось бы только повеситься на березе в лесу.

Лошадка бежала по обочине дороги, колеса телеги подпрыгивали на рытвинах и ухабах. Оленька стонала, иногда вскрикивала от дикой тряски. Эдвард ничем не мог помочь. Только добрым словом. И он шептал ей эти добрые слова прямо в ухо, склонившись над Ольгой под брезентовым пологом, который соорудили рукодельные деревенские мужики.

Потом Оленька вцепилась в руку мужа своими тоненькими пальчиками и искусанными в кровь губами прошептала:

– Эдди, все! Больше не могу!

– Сто-о-ой!!! – прокричал Эдвард вознице. Дядя Саша сказал лошадке «Тпру-у-у-у!», натянул поводья, и послушный конь остановился.

Дальше все было как во сне. Минуты показались двум мужикам вечностью. Но все когда-то кончается, и Оленькиным страданиям пришел конец. Ее лицо исказила гримаса боли, послышался «бульк», будто камень упал в воду. И тут же раздался писк.

Дядя Саша ловко вытащил из-под рубашки Ольги сморщенного ребенка, перетянул в двух местах обрывком чистой тряпки пуповину и резанул ножом между двумя узелками. Потом обернул ребенка приготовленной пеленкой, сверху – стареньким байковым одеялом и, наконец, пуховым платком.

– Эдька! Я дитя себе под рубаху спрячу, прям к телу, чтоб не замерзло, а ты давай бабу обихаживай, но уже на ходу! Спешить надо!

Он расстегнул теплую байковую рубаху на груди, приложил к ней сверток с ребенком, запахнул плотно плащ-палаткой, в которой прятался сам.

– Но-о-о-о!!! – прокричал дядя Саша застоявшемуся коню, и тот сорвался с места, скользя копытами по глинистой кромке дороги.

Эдвард боязливо подложил под Оленьку чистый лоскут, предусмотрительно прихваченный на всякий случай с собой. Ольгу трясло в ознобе, который сменился страшным жаром. Она не откликалась на имя, только судорожно глотала. От отчаяния, от беспомощности Эдвард заплакал. Сначала беззвучно, потом в голос. Оленька не слышала его.

Зато его услышал дядя Саша, который выматерился громко, развернулся, чтобы хлестким словом привести в чувство мужика, и в этот момент увидел вдалеке два плавающих по дороге световых пятна – фары догоняющего их грузовика.

Грузовик натужно гудел вдалеке, настигал дяди-Сашину лошадку. Выбрав более пологое местечко, дядя Саша направил коня с обочины, остановил его, выскочил на дорогу.

Он стоял, расставив ноги широко в стороны, и, когда машина приблизилась, начал махать рукой, чтобы его заметили. Лесовоз остановился, подняв в небо столб брызг из глубокой лужи. Дверца открылась, из нее показался мужик. Вглядываясь в темноту, зло проорал:

– Какого лешего? Уйди, мать твою! А то задавлю на хрен!

Дядя Саша кинулся к нему, придерживая руками ребенка за пазухой.

Водила оказался нормальным, все понял. Через несколько минут они управились: Эдвард с Оленькой на руках и со свертком, в котором орал потревоженный ребенок, устроился в теплой кабине лесовоза, а дядя Саша с напарником водителя потрусили следом за машиной на телеге.

В районный центр прибыли под утро. Эту дорогу Эдвард Валевский запомнил на всю жизнь. От дикой тряски ребенок в узелке скоро затих, а вот Оленька почти не приходила в себя. Эдвард чувствовал, как по ногам его из Оленьки течет что-то теплое. Он догадывался – что. Но не хотел об этом думать. Ему было страшно. Он вспоминал из курса анатомии, сколько в человеческом организме крови, и не мог вспомнить. Он молился. Совершенно не зная, как это делать правильно, просил Бога о милосердии. Он уговаривал Его, чтобы Всемогущий помог им быстрее добраться до больницы, чтобы врачи успели спасти Оленьку, чтобы не заболела его крошечная дочь. Он еще не знал, кто у него родился, но догадывался, что это девочка, как мечтали они с женой.

– Мы сделали все возможное, – сказал измученному Эдварду врач.

Эдвард поднял на него воспаленные глаза, сухими губами сказал: «Спасибо». Он понял все. Оленьки больше нет.

– Как дочка? – спросил через минуту.

– Славная девочка, – ответил доктор. И улыбнулся. – Пойдемте, я вам ее покажу.

Эдвард не хотел смотреть ребенка. Ему было все равно. И врач это хорошо понял. Кто-кто, а он всякого повидал на своем веку и знал, что лучшее лекарство сейчас для этого мужика, убитого горем, – его попискивающий комочек.

Так оно и случилось.

Да, потом у Эдварда было очень тяжелое и страшное – похороны Оленьки. Но сейчас этот мудрый врач дал ему хорошее лекарство, которое помогло ему выдержать все. Когда он взял в руки свою девочку, он понял: вот она, их с Оленькой, жизнь, вся в этом крошечном тельце. Девочка спала. Он очень хотел посмотреть, какого цвета у нее глаза, а она все спала и спала. И тогда он спросил у врача.

– Голубые, – просто ответил тот.

– Как у мамы, – сказал Валевский. И заплакал.

Оленьку Валевскую похоронили в карельской деревне, откуда Эдвард увез ее в тот страшный день. Везти тело в Ленинград у Валевского не было денег. И батюшка местной церкви, в которой отпевали Ольгу, убедил Эдварда, что совсем не важно, где упокоился человек.

– Важно, чтобы он был тут. – Батюшка Михаил приложил руку к своей груди.

Потом у Эдварда Валевского появилась возможность перенести могилку в Петербург, но он стал с годами набожным и всегда вспоминал батюшкин жест – ладошку на груди. Оленька была с ним, в его сердце. Поэтому тревожить прах любимой он не стал. Просто каждый год выбирался в эту карельскую глушь с тем, чтобы поправить оградку, посидеть в тиши на деревянной лавочке у ухоженной могилки на старом деревенском кладбище. Удивительно, но в каждый его приезд все эти годы здесь была чудная сухая погода. А ему вспоминалось жуткое сентябрьское ненастье, разбитая грузовиками дорога, безногий дядя Саша, с которым везли они Оленьку в районную больницу, и она, любимая Оленька, то дрожащая от озноба, то задыхающаяся от жара.

Он так и не простил себя. И другую женщину не искал. Родственники и друзья пытались знакомить Эдварда с невестами, но он слышать ни о чем не хотел. У него на руках было двое детей, и он представить себе не мог, что в доме появится чужая женщина, которая будет воспитывать Ингмара и Ингу.

Родственники отступились, решили, что Эд – мужик умный, сам разберется. И так получалось, что ни к одной женщине, встретившейся на его пути, его совсем не тянуло. Сначала он на них вообще не смотрел, занимался воспитанием маленькой дочки, а потом наступило время больших перемен, на Эдварда свалился бизнес финского дяди, он с головой ушел в работу. И сына привлек.

Ингмар, рано оставшийся без матери, был сильно привязан к отцу. А сестренку любил больше жизни. Это он попросил отца не приводить им другую «маму». И Эдвард дал ему слово. Но наверное, не это было главным в его одиночестве. У него была любовь – Оля. А все остальное любовью не было. И как ни пытались захомутать его одинокие дамы, ни у одной это не получилось.

Потом, когда Инга стала взрослой и у Ингмара давно была семья, они сами говорили отцу, чтобы он подыскал себе половинку. Но он смеялся и говорил:

– Моя половинка давно в лучшем мире, меня ждет…

Казалось, он был счастлив тем, что так сложилась жизнь. Однажды в откровенном разговоре сказал Инге, что он не раз и не два пробовал устроить свою жизнь, но отношения с женщинами не складывались. И не потому, что они такие все плохие. Как раз наоборот: ему встречались в жизни замечательные женщины. Но он их не любил. А жить вместе только потому, что так хотелось им, он не мог.

– Дочка, ты не переживай! У меня есть вы. Все остальное я как-нибудь решу…

Видимо, он «как-нибудь» и решал проблемы своего одиночества, но другую жену в дом не привел.

И еще одно огорчало стареющего Эдварда: у Инги не было дня рождения. Он стал днем смерти ее матери, и поэтому отмечать его в семье было не принято.

…Папа по странному стечению обстоятельств тоже ушел в этот день. Когда Инга пришла к нему утром и сказала, что уже побывала в храме и поставила свечку за упокой мамы, отец, посмотрев на нее каким-то особым, просветленным взглядом, вдруг уронил:

– Две скоро будешь ставить…

Он отправил ее, объяснил, что хочет отдохнуть. И когда Инга пришла к нему через пару часов, отец уже был без сознания. А уходя, вдруг вздохнул, улыбнулся и произнес чуть слышно:

– Оленька…

* * *

– Как ты там устроилась? Рассказывай! – кинулась с расспросами Тося, едва они присели за столик в крошечном уличном кафе почти под окнами квартиры Кузнецовых. Как Тося ни уговаривала, заходить к ней Инга отказалась. Очень боялась, что придется тете Соне докладывать о своих не совсем веселых делах.

– Нормально все. Думаешь, работаю? Шиш с маслом! Отдыхаю! – Инга посмотрела на подругу. – Ты знаешь, я ведь никогда вот так не отдыхала. Все какие-то SPA-курорты были, ванны с массажами. А тут – дача деревенская, быт не очень устроенный, а мне нравится! Самое тяжкое – одиночество. Сначала, конечно, поплакала в подушку. А потом втянулась. Вот клумбы вам вокруг дачи делаю. Сама! Представляешь?!

Тося не представляла. У Инги благоустройством территории вокруг ее отцовского дома занимались специальные садовники. После них оставалось только поливать. И вдруг – Инга в этой роли! Трудно представить.

– Да ничего сложного, как оказалось. – Инга улыбнулась, вспоминая, как вместе с кустиком «разбитого сердца» соседка подарила ей… коровью лепешку для удобрения. Инга несла лепешку в мешочке, а он порвался. Ей пришлось собирать драгоценное удобрение руками.

– Крестьянка! – со смехом констатировала Тон я.

– Ну да, можно и так сказать. Вот Митеньку везу, теперь мне с ним хорошо будет…

– Ну а дома что? – осторожно спросила подруга.

– Дома тихо и чисто, – ответила Инга. – Я не скрывала, что была. Как скроешь? Митю же забрала! Написала записку Кате, чтоб она не переживала.

– А Стасу?

– А что Стасу? Стасу я ничего не написала. – Инга помолчала. – Тось, время показало, что я не смогу смириться. Наверное, как говорит твоя мама, мы и правда тупые кое в чем, раз мужики от нас убежали: от тебя – к соплюхе, у меня – еще хуже. Но другими-то мы не станем. Наверное, надо признать, что брак наш себя изжил. И у меня главное на повестке дня – как все это сыну и брату сказать…

* * *

Он ворвался в ее жизнь двадцать лет назад. Инга готовилась поступать в университет – подала документы на исторический, думала только о предстоящих экзаменах. Она не выпускала из рук учебников и любой удобный случай использовала с толком: прочитывала пару-тройку страничек из книжки. Они только-только вернулись в Ленинград из Карелии, обживали заново свою старую квартиру, в которой все эти годы жили посторонние люди. После временных квартиросъемщиков отец затеял в доме серьезный ремонт, а поскольку больших денег не было, многое делал сам, не очень умело и медленно.

Инга убегала из дома, чтобы не дышать краской. Она не только повторяла школьную программу, но и заново знакомилась с городом, в котором до этого была лишь наездами. Здесь родились и выросли ее родители. Отсюда они уехали работать на Север, где родилась она. Где-то в этом городе жил огненно-рыжий мальчик – ее первая любовь, разлуку с ним девушка переживала очень тяжело.

Странно все получилось. Они проводили вместе каждое лето: мальчик приезжал в их поселок к бабушке. Сначала вместе качались на качелях и играли в прятки за сараями. Потом он учил ее кататься на велосипеде и мазал ей йодом разбитые коленки. Потом учил плавать. А когда она заканчивала восьмой класс, он почему-то стал стесняться ходить с ней на пляж. И краснел, когда встречал ее на улице.

Это было переломное лето в их отношениях. Инга тоже вдруг стала прятаться от него и подолгу рассматривать себя в зеркале.

Они почти не виделись тем летом, старательно избегали друг друга. И однажды столкнулись нос к носу на танцплощадке у поселкового клуба. Мальчик покраснел, а когда из динамика зазвучали первые аккорды популярного в то лето танго и к Инге – именно к ней, он всей кожей почувствовал это! – направился его дружок, мальчик отклеился от стенки, сорвался с места, опередил друга и пригласил Ингу на медленный танец.

Они покачивались в центре деревянной площадки под нежные звуки и голос, рассказывающий не по-русски о красивой любви – о чем еще можно так петь?! – и мальчик, заикаясь, сказал Инге:

– Я… люблю… тебя…

Он думал, что от слов этих провалится деревянный настил танцплощадки. Но ничего не произошло, никто ничего не понял и ни о чем не догадался. Мир продолжал жить по своим законам. И только для Инги он перевернулся вверх тормашками. Она сбилась с ритма, неуклюже наступила ему на ногу, незаметно вытерла вспотевшую ладошку о его вельветовую курточку и вдруг, совершенно для себя неожиданно, сказала:

– Я… тоже…

И в тот же миг для них все вокруг перестало существовать. Были только эта чарующая музыка, свет от прожектора, бьющий в глаза то ей, то ему, теплый июльский вечер, напоенный запахами свежескошенной травы. Музыка все не кончалась. Потом им сказали, что специально для них заведующий клубом, который распоряжался танцами, подталкивал иголку по черному диску в тот момент, когда песня должна была закончиться, и незнакомый певец снова и снова пел о любви.

Они гуляли в ту ночь до утра, крепко держась за руки, как в детстве, а на рассвете, когда огненный краешек солнца показался из-за дальнего леса, огненно-рыжий мальчик сказал Инге:

– Можно я тебя поцелую?

– Можно, – согласилась она, и он клюнул ее холодным носом куда-то в щеку.

* * *

…Инга потрясла головой, отгоняя воспоминания. Где-то в этом городе живет и сейчас этот мальчик – ее первая любовь. Она ходила по улицам и думала о том, как произойдет их встреча. Впрочем, она боялась этой встречи.

Мальчик предал ее. В конце зимы он прислал ей бандероль, она в нетерпении открыла ее прямо на почте, и на пол посыпались цветные конверты, подписанные ее рукой. Это были ее письма рыжему мальчику. Она писала их ему два года подряд с перерывом только на летние месяцы, потому что летом они были вместе.

Ничего не понимая, Инга собирала их с пола, складывала в пачку. Ей кто-то помогал, она машинально благодарила за помощь. Наконец в куче писем мелькнул листочек, исписанный знакомым рваным почерком.

Лучше бы Инга никогда не читала этого письма. Мальчик обвинял ее в каком-то обмане – «сама знаешь – в каком!». Он, сожалея о потраченном времени, писал, что «все девушки такие», кругом только ложь и обман…

В конце была строчка: «Не ищи меня. Я больше не хочу ничего о тебе знать!»

Эта строчка остановила Ингу, когда она хотела написать мальчику письмо, попросить его объяснить – за что??? Она предпочла переболеть без ненужных расспросов. Что толку задавать вопрос: «За что???» – если еще вчера родной и близкий человек не хочет «ничего о тебе знать»?!

* * *

…В юности все заживает быстрее. И душевные раны тоже. Рубцы, конечно, остаются и боли фантомные – болеть нечему, а болит же, как болела раненная в войну нога у поселкового ветеринара дяди Саши, которую ему полевой хирург в сорок втором оттяпал по самое «не грусти». Стоило дождю начать собираться, как он уже знал про грядущую непогоду, потому что у него дико ныло колено на несуществующей ноге.

Так и у Инги после четырех месяцев после разрыва с мальчиком сердечко ныло нестерпимо. Она уничтожила все письма – его и свои, те, которые он вернул ей. Сожгла в печке черно-белые фотографии, на которых была зафиксирована вся их история: Инга с мальчиком в песочнице, которую построил во дворе ее отец, Инга с мальчиком идут на рыбалку с удочками и стеклянной баночкой на веревочной ручке, Инга с мальчиком у костра, едят печенную в углях картошку. Инга с рыжим мальчиком… Жаль, но на черно-белых фотографиях совсем было не видно, что он огненно-рыжий.

Она аккуратно отделила на всех фотографиях себя от мальчика, свои половинки спрятала в ящик старого письменного стола, его половинки отправила следом за письмами в пламя печи.

Но легче от этого не стало. «Доктор – время…» – мудро сказал тогда папа, ласково погладив Ингу по голове. И она стала пить ежедневно, как лекарство, это время без милого мальчика и его ласковых писем. И к лету на душе, там, где весной он оставил длинную, с зазубринами и рваными краями, похожими на его угловатый почерк, рану, образовалась новая кожица.

А потом Инга познакомилась со Стасом. Она сидела на стрелке Васильевского острова, на зеленой пыльной скамейке, грызла зеленое кислое яблоко и читала учебник. Он плюхнулся рядом, внимательно посмотрел на нее и простецки сказал:

– Девушка, а вы мне нравитесь! Давайте знакомиться?

Он учился в медицинском, ночами работал в больнице санитаром, жил в общежитии. Инга женским чутьем поняла: от любви есть только одно лекарство – другая любовь. Ее закружило в водовороте этих отношений, и она поняла, что начинает по-настоящему выздоравливать.

Стас оказался не только хорошим и умным собеседником, но и галантным кавалером. Он влюбился в Ингу и делал все для того, чтобы она ответила ему тем же.

Инге было не так просто откликнуться на его чувства. Нет, внутри она чувствовала едва уловимый трепет, но строгий взгляд отца, которым он смерил Стаса в самый первый миг их знакомства, заставил ее притормозить с чувствами. Эдвард Валевский после истории с рыжим мальчиком не хотел рядом с дочкой видеть никого. В душе, конечно, понимал, что так нельзя, что все равно кто-то будет, но страх того, что Ингу снова кто-то обидит, превратил его в сторожевого пса, который рычит на всех проходящих мимо.

Впрочем, Стас не форсировал события. Он терпеливо ждал. Его друзья подшучивали над ним и над его чувствами к «малолетке». У них в моде было тогда крутить романы со зрелыми женщинами старше себя. Стас тоже не отказывал себе в плотских удовольствиях, да и жизнь в общежитии весьма этому способствовала. С долей здорового хирургического цинизма он рассуждал в мужской компании о том, что одно другому не мешает. А в душе носился со своей девочкой Ингой, которую называл ласково, по-восточному – «моя Инь».

Инга легко поступила в университет – любовь к Стасу, накрывшая ее с головой, не помешала здраво рассуждать на экзаменах и набрать проходной балл. Остаток лета они провели вместе: купались, загорали, ездили в Петергоф на фонтаны и почти каждый вечер ходили в кино.

Эдвард Валевский наконец перестал смотреть на Стаса волком, и студент-медик Воронин из Вологодской области стал частым гостем в доме на Фонтанке.

В сентябре отец Инги собрался в Карелию, оставив юную первокурсницу на попечении брата. А в семье Ингмара в это время друг за другом случилось все, что могло случиться: теща сломала на даче ногу, тесть свалился с простудой, жена Виктория вдруг придумала рожать второго ребенка. Ингмар разрывался между вышедшими из строя родственниками, на которых нельзя было оставить трехлетнего сынишку Валечку, и ему, мягко говоря, было не до Инги.

Этим и воспользовался Стас Воронин, который уже давно склонял Ингу к более интимным отношениям, чем поцелуйчики в парадной и полутемном зале кинотеатра. К тому же, зная нравы современных девушек, Стас не верил любимой, что у нее до сих пор «никого не было». Инга однажды в порыве откровенности рассказала Стасу о своей любви к рыжему мальчику из ее деревенского детства, отметив при этом, что у нее была любовь, но у них с ним «ничего не было». Стас откровения пропустил мимо ушей: было – не было, кого это сегодня волнует?! И очень удивился, когда оказалось, что «никого не было» – это на самом деле никого не было. Стас чуть с ума не сошел от радости.

А Инга… Когда отступила волна какого-то непостижимого счастья, ее охватила растерянность. «Как жить дальше?» – думала она. Наверное, это «как жить?» она произнесла вслух, потому что Стас ответил ей:

– Мы поженимся…

Со свадьбой пришлось поспешить, так как постельные эксперименты быстро дали результат: уже в октябре Инга поняла, что с ней происходит что-то не то. Врач подтвердил беременность, и два нашкодивших ребенка пришли к Ингиному отцу. Эдвард Валевский был в ярости. Но Инга растопила его холодность:

– Папочка! Я люблю Стаса, а он любит меня. Вы с мамой ведь тоже студентами были, когда Ингмар родился…

– У нас сначала свадьба была, а потом все остальное. – Валевский с трудом подбирал слова. – Значит, так: подаете заявление сегодня же.

Стас и Инга согласно кивнули и умчались в ЗАГС.

А потом была свадьба, на которой новоиспеченный тесть предупредил Стаса строго-настрого – не обижать дочку! Зять запомнил это хорошо.

А в положенный срок Инга родила Дениску – абсолютно рыжего. Нет, рыжий мальчик не имел к ее сыну никакого отношения. По крови. А вот в душе… Наверное, это был подарок судьбы, чтобы Инга всегда помнила свою первую рыжую любовь.

Эдвард Валевский не удивился тому, что внук у него огненно-рыжий: вся их ингерманландская линия была такой масти.

– В прабабку Дениска пошел, – улыбаясь, сказал дед, покачивая на руках продолжателя рода Валевских. А зятю сказал: – Ты не обижайся, но Ворониными пусть у вас девки будут, а мальчик будет носить нашу фамилию.

Стас не возражал: вашу так вашу.

* * *

Через две недели дачного затворничества Инга решилась наконец позвонить брату. Она еще не знала, как будет объяснять все Ингмару. Но еще больше страшило объяснение с сыном. Сказать ему, что отец в сорок лет поменял ориентацию?! Или как это у них там называется?! Ингу от одной мысли о том майском утреннем приезде в свой дом передернуло. Нет, говорить этого Денису нельзя, Ингмару тоже. У Дениса еще психика подростка. А Ингмар… Ну как в таком случае настоящий мужик поступить может?

Инга заглянула в записную книжку и забила номер Дениса в свой телефон, минутку подумала и позвонила.

Сын ответил не сразу.

«Новый номер изучает», – решила Инга.

Наконец трубка «ожила»:

– Слушаю!

Инга чуть не задохнулась от радости, услышав родной голос.

– Динь-Динь! – назвала она сына привычным домашним именем.

– Инь-Инь! – радостно отозвался он. – Мам, куда ты пропала? Я звоню, а мне отвечают, что твой номер не существует. А папа говорит, что ты в командировке и он ничего про тебя не знает.

«Спасибо тебе, сыночек! Подсказал выход…» – подумала Инга, а вслух сказала:

– Динька, я и правда в командировке, а телефон потеряла…

– Мамаша-Маша-растеряша! – Денис дурачился, и Инга успокоилась. Появилась версия, которую подкинул сыну непутевый папашка, и, придерживаясь этой версии, еще можно было какое-то время продержаться. – Ладно, рассказывай, где ты, и что, и как!

Инга чуть не выпалила, что она сажает цветочки во мшинских болотах, да вовремя язык прикусила и стала рассказывать подробности своей недавней командировки в Сибирский край. Потом остановила себя и стала расспрашивать Дениса о его житье-бытье, учебе, брате.

– Да все хорошо у нас! Ты б приехала, мам, сама бы посмотрела.

– Как-нибудь выберусь, – пообещала Инга. – Ты телефон новый дяде передай, пусть звонит, и приветы от меня.

– О’кей! – беззаботно пообещал ребенок, чмокнул трубку и отключился.

– Я люблю вас… – грустно сказала Инга в немую пустоту.

* * *

Брат позвонил через два дня и огорошил:

– Инуль, я на следующей неделе приезжаю в Питер. Остановлюсь, как всегда, у вас, да?

– Инечка, ну что ты спрашиваешь? Конечно! Это ведь и твой дом, – ласково сказала Инга, похолодев от мысли, что придется как-то объяснять брату ее разрыв со Стасом. – Давай так сделаем. Ты мне позвони, как приедешь, пересечемся в городе, посидим в кафешке, поболтаем.

– Не понял?! – удивился брат. – В кафешку-то зачем? Дома, что ли, не наговоримся?..

– Я хочу кое о чем поговорить с тобой… без Стаса…

– Тебя этот поганец обидел? – резко спросил Ингмар сестру. Он не любил зятя, наверное, из ревности. Все-таки Инга была ему больше чем сестра, и любой мужик рядом с ней был бы воспринят Ингмаром враждебно.

– Не сейчас, ладно? Приедешь, встретимся, и я все скажу. Договорились?

– Договорились, но ты бы лучше сказала сразу, без тумана.

– Вот встретимся, и скажу. Все. Люблю тебя. Семье привет. Обязательно позвони в день приезда.

Инга слышала, как брат хмыкнул. Видать, заподозрил Стаса во всех смертных грехах. «Убьет он его. Точно убьет, если все узнает…» Инга поняла, что у нее в запасе неделя на то, чтобы придумать правдоподобную версию. Она не хотела никаких радикальных мер. Пусть у Стаса будет время на то, чтобы спокойно выехать из дома, найти себе что-то. Или… кого-то. Инга не знала, как там у них, в этом странном для нее сообществе мужчин, решаются эти вопросы. Тьфу! Черт бы их побрал! Натворил муженек дел, а она сейчас расхлебывай все это дерьмо.

* * *

Стасу она позвонила через два дня, приняв непростое для себя решение. Чтобы не светить новый номер мобильного мужу, вынуждена была вы ехать в ближайший поселок с отделением связи.

Стас Воронин был на работе. Он только-только вернулся со сложной операции и отдыхал, устроившись в удобном кресле. Рядом на краешке стола восседала медсестрица Дана – бестелесное существо с ногами от коренного зуба. Самое большое, что было в ее организме, – это мощный бюст. Дана, похохатывая, говорила всегда, что в ней весу пятьдесят кило, из них десять кг – это сиськи. Умопомрачительное, надо сказать, зрелище: стройные длиннющие ноги, долгоиграющие тонкие руки, тонкие же, длинные волосы дымчатого пепла – не девушка, а… флейта. Тонкая, звонкая и хрупкая. И бюст! Всем бюстам бюст – роскошный, с трудом умещающийся под одеждой. Удивительно, как Дана с таким шикарным дополнением не падает носом вперед!

Дана восседала напротив доктора Воронина, которого тщетно пыталась охмурить: доктор нежно посматривал на ее ноги и бюст и не реагировал. В обязанности Даны входило после операции создать доктору Воронину комфортные условия для отдыха. Вот с этой самой целью она и восседала перед ним на столе, красиво закинув одну ножку на другую и поднося доктору душистую дорогую сигарету, которую она держала длинным хирургическим пинцетом. Это воронинское чудачество знали все, а исполняла одна Дана. И получалось это у нее очень ловко. Она угадывала ту самую секунду, когда Станиславу Николаевичу хотелось сделать очередную затяжку. Она видела этот момент по едва уловимому шевелению ресниц доктора и аккуратно подносила сигарету к его губам. Ему оставалось только приложиться, втянуть в себя воздух. Седой пепельный столбик на другом конце «курительной палочки» оживал, краснел горячо и, потрескивая, отдавал Воронину очередную порцию нежно щекочущего ноздри аромата.

Это было действо, к которому Воронин приобщил Дану еще год назад. Позволял себе праздник доктор не так часто, только после сложнейших операций, и потому в этом ритуале виделось ему нечто магическое.

Дана же, будучи влюбленной по самые уши в светило косметической хирургии, исполняла свою второстепенную роль трепетно и нежно, – так начинающий артист упоительно играет «кушать подано» и верит, что переплюнул главных героев пьесы.

Согласно правилам игры, Дана должна была так виртуозно делать «кушать подано», чтобы от первой и до последней затяжки с сигареты не упало ни граммульки пепла. Выгоревший до основания остаток с длинным серым столбиком Дана демонстрировала присутствующим, комментируя «произведение». Если верить комментариям, всякий раз у них с Ворониным получались точные копии причинных органов знакомых и малознакомых мужчин, и про всех этих «шалунов», «малышей» и «гигантов» Дана знала все интимные подробности.

Стаса Воронина эти познания Даны, мягко говоря, шокировали, поэтому к ногам ее безразмерным и бюсту могучему он относился как к виртуальным игрушкам. Посмотреть готов, а вот уж трогать – на фиг, на фиг! На то он и доктор, чтоб всего такого бояться. Повидал за свою врачебную практику всякого…

Звонок раздался так неожиданно, что рука у Даны дрогнула и пепельный столбик упал прямо на белоснежный халат Воронина. Фокус не удался. Воронин смахнул с себя пепел и вытянул из кармана телефон. «Новый номер», – было написано на дисплее. «Ну, новый – так новый», – подумал Стас и нажал кнопку.

– Здравствуй.

Он узнал голос Инги, и внутри у него все трепыхнулось. Хрен знает от чего, от страха ли, от неожиданности ли, но трепыхнулось. Больше всего его поразило, что голос у Инги не выражал ничего. Никаких эмоций. Умеет она это делать. Причем не специально. Просто там, где ей что-то безразлично, она вежливо-холодна, и все.

– Здравствуй, – откликнулся Стас.

Дана сползла со стола и попятилась вон из кабинета, выдавливая зрителей и повинуясь жесту Воронина. «Кыш-кыш», – показал он ей. Едва закрылась дверь за медсестрой, Стас повторил:

– Здравствуй, Инга!

– Узнал.

– Ну, как не узнать… – Воронин заставил себя улыбнуться. Ему показалось, что это хороший знак: жена сама позвонила. Он попытался пошутить: – Долго гуляете, девушка! Когда домой вернуться изволите?

– Я не вернусь, пока ты там. Я не торопила тебя, но все складывается так, что тебе надо поспешить. Я знаю, что тебе некуда идти, поэтому даю некоторое время на поиск квартиры. Если бы не брат, я бы не стала тебе звонить… – Инга помолчала. – Он приезжает. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы, поэтому ничего ему не скажу про твой секс-вираж. Более того, я скажу, что ушла сама. Но ты не тяни: я хочу, чтобы к осени ты выехал из дома.

– Инга, но ты знаешь, что мне некуда идти… – Стас растерялся. Он не ожидал такого поворота.

– Не проблема. Ты хорошо зарабатываешь, можешь снять квартиру.

– Инга, может быть…

– Не может, – поняла блудного мужа Инга Валевская и резко оборвала его робкую попытку поговорить. – Не может. И ты понимаешь почему. Разговор окончен. Принимай срочные меры по поиску квартиры.

Инга повесила трубку. Было противно. И тошно. Надо же, как вляпалась, даже не расскажешь никому!

* * *

Инга встретилась с братом на Сенной. Ингмар – красивый, высокий, голубоглазый, но темноволосый, с «серебром» в прическе лет с двадцати, как у отца, – увидел Ингу издалека, приветливо помахал. Она даже пробежалась немного от стоянки, на которой бросила свою верную «лошадку», и повисла у брата на шее. Он покружил ее немного, легко удерживая в сильных руках. Потом поставил на тротуар, поправил прядь волос, поцеловал в ухо.

– Привет, моя хорошая!

– Приветик… – Инга прижалась к нему, спрятала глаза.

– Плачешь, что ли? – Ингмар взял ее за подбородок, внимательно посмотрел. – И что сии слезы значат? А?

– А ничего они не значат! Просто соскучилась! Пошли – по кофейку и поболтаем.

Она по старой привычке взяла его за руку. В детстве Ингмар никогда не выдергивал свою руку из Ингиной ладошки, даже если мальчишки смеялись над ним. Тех, кто делал это особенно ехидно, Ингмар потом поколачивал при случае.

– …и ты хочешь сказать, что сама ушла от Стаса? Ты ушла из своего дома? Из нашего дома?! – Ингмар не замечал остывший кофе. – Инь, ты же понимаешь, что меня не удовлетворит такой твой ответ: «Я ушла!» «Ушла» – почему? Стас обидел? Как? Чем?

– Да как тебе сказать… – Инга мялась, придумывая отговорку. – Нет, он не виноват. Дело во мне.

– Ты взбрыкнула? – Ингмар внимательно смотрел на младшую сестренку, как в детстве, когда он дожимал ее, чтобы призналась в том, по какой причине прогуляла урок в школе. – Давай я напрямую, ладно?

– Давай! – обрадовалась Инга.

– Мужика завела?

Инга покраснела. И тут же сообразила – хорошая причина. «Отмазка», как бы сказал Дениска.

– Считай, да. – Она подняла глаза на брата. – Да, именно так – «завела мужика».

Ингмар угрюмо молчал. Каким бы современным он ни был, но семья значила для него очень много. В жизни Ингмару повезло с женой и мудрой тещей. Да так, что пресловутый кризис среднего возраста он пережил безболезненно.

В его жизни «левый поворот» случился только раз. Он почувствовал, что жена обо всем догадалась, но повела себя при этом так, что Ингмар отметил для себя: а сравнение-то не в пользу новой подруги! И любовь на стороне рассосалась. Дома об этом они никогда не говаривали, и он был безумно благодарен жене и теще за то, что они отложили свои бабские пилы в сторонку и ни разу не ткнули его носом.

То, что сейчас рассказывала ему Инга, было маловероятно. Это было вообще никак! Она со своим Стасом носилась, как курица с золотым яйцом. В ее глазах плескалась постоянная забота о нем, как о ребенке. И даже рождение Дениски не перевернуло в ее мозгах ничего, как это случается у женщин. Стас был ее первым мужчиной. Она его боготворила. Уж кто-кто, а Ингмар хорошо знал, что Инга из породы особенных женщин. Да, ей тоже могут нравиться другие мужчины. Да, она может с ними пофлиртовать. Но все это исключительно для самоутверждения: вот, мол, я какая, как я еще нравлюсь! И все! И вдруг – «завела мужика»!

– Мне трудно что-то говорить тебе. – Ингмар засобирался, достал бумажник и положил деньги под чашку с кофе, к которому он так и не притронулся. – Наверное, должно пройти время, чтобы я понял тебя. У тебя хоть любовь?

Инга замялась. До этого соврала, а тут как-то не получилось. Она неловко пожала плечами.

– Понятно. Ладно, удивившая меня сестрица. – Ингмар Валевский поднялся тяжело. – Тебе решать. Но с сыном будут проблемы, имей в виду. Не поймет он тебя. Прощай.

Никогда еще он так не расставался с Ингой. Прощай – и все.

Инга смотрела, как Ингмар выходит из кафе, как провожают его внимательными взглядами женщины, – красивый все-таки у нее брат! Видела, как он переходит улицу наискосок, к угловому дому, где, забравшись передними колесами на тротуар, поджидает его черный мощный джип.

Машина завелась почти беззвучно, моргнула фарами, мягко сползла назад с тротуара, выкатилась на дорогу. Через секунду джип смешался с другими машинами в потоке, и Инга потеряла его из виду.

* * *

Инга думала, правильно ли она поступила. Если бы Стас просто загулял, как миллионы других кобелей, она бы честно сказала брату. Ну, как-то предотвратила бы расправу. Да и не стал бы Валевский трогать Воронина. Ну разве что чемоданы помог бы «собрать» поскорее. Если бы Стас изменил Инге традиционно. Не он первый, не он и последний.

Но как было объяснить, что Инга застукала мужа в постели с… мужиком?!! А как все это объяснить Денису? Нет, уж лучше пусть она будет виновата. Потом, может, и скажет брату правду. А вот с Денисом… Тут Ингмар прав на все сто: с Денисом объясняться будет непросто. Он еще и очную ставку им с Ворониным захочет устроить. Еще тот правдоискатель. Впрочем, все они в роду правдоискатели. Порой Инга думала о том, что лучше не знать иногда правды, которая может больно ранить, а то и убить.

* * *

Денис позвонил через неделю, без долгих разговоров спросил:

– Мама, это правда?

– Что «правда»? – переспросила его Инга.

– Что ты ушла от отца. Это – правда?

– Правда. – Инга обиделась на сына: он так был озабочен, что даже не поздоровался. – А «Здравствуй, мама!» где?

– Мама, а ты меня спросила? – Денис, казалось, и не слышал ее вопроса. – Ты сама вот так решила, да?

– Динь, для тебя ничего не изменилось. – Инга старалась говорить так, чтобы голос не дрожал, но у нее плохо получалось. – Ты взрослый, и общаться со мной и с отцом тебе никто не запрещает…

– При чем тут «общаться»? – Денис почти кричал в трубку. – У нас дом был, семья! Понимаешь? «Семья»! А теперь – пепелище! И я не «общаться» с вами хочу, а жить…

Он еще долго говорил Инге обидные слова. Она прощала, потому что лучше так, чем та правда, от которой тошнит.

– Помиритесь, мама! – попросил под конец Денис. – Ну хоть ради меня.

Инге бы соврать, а она не могла. Так и сказала:

– Не могу…

В трубке телефона повисла тишина.

* * *

Стас Воронин после разговора с братом жены понял, что правды тот не знает. Более того, Инга, похоже, рассказала брату и сыну, что у нее, а не у Стаса кто-то в жизни появился.

Стас в какой-то момент почувствовал угрызения совести, но это было секундное замешательство. Оно быстро прошло, и доктор Воронин успокоился. Зная Ингин характер и ее ангельское терпение, он понимал, что может не спешить с поиском жилья. А там… Кто знает, как «там» все повернется? Может, Инга еще одумается и вернется. Он готов к примирению. Мало ли, что у кого в жизни случается! Стас бы многим теткам мог рассказать, в какие авантюры их мужья пускались в поисках острых ощущений. Но, отведав этих самых запретных плодов, серьезные отцы семейств натягивали на себя уютные семейные одежки, на морду навешивали вывеску «Занято!» и возвращались в свои дома, где их ждали и любили. Вранье, конечно, все. И «ждали и любили» – тоже вранье. Во вранье вокруг Стаса Воронина жили все. Так ему казалось, во всяком случае. И от всей той лжи, в которой кувыркались его друзья и сослуживцы, ему казалось, что и его Инга совсем не святая. А уж братик ее финский тем паче!

Вот так он себя успокоил да и зажил потихоньку в загородном доме тестя, из которого не спешил выезжать. Свою личную жизнь Стас Воронин от греха подальше проживал отныне в саунах и на рабочем месте. «Береженого Бог бережет!» – рассудил он, решив не рисковать лишний раз.

Глава 2

Баринов курил пятую сигарету за утро, прихлебывал из чужого, ставшего ему родным за эту неделю синего бокала со сколом на ручке горячий травяной чай и смотрел то на лист бумаги, то за окно. Лист был девственно чист. Тот, на котором Баринов в первый же день что-то написал под заголовком «Расказ» с одним «с», он стыдливо спрятал под стопку чистой бумаги, выбросить не решился, подумал мимолетно «а вдруг!..».

Его тянуло доверить бумаге свои мысли. Почему-то хотелось написать обо всем, что с ним произошло. Вот только форму никак выбрать не мог. Пробовал даже что-то в стихах завернуть, но не пошли стихи. Впрочем, Баринов не истязал себя поиском рифмы, он просто «мысль думал», глядя в окно и попивая чай.

А за окном пейзаж был не очень радостный: небо, завешенное серыми тучами, словно грязной ватой. Лишь кое-где между клочками проглядывала осенняя синь. Елки остроконечные на ближних подступах к топкому лесу. Редкие сизые шлейфы дыма из труб дачных домиков, в которых так же, как и он, приземлились на зимовку редкие отшельники. И задница соседки по участку. У Баринова было ощущение, что она как застыла на этой точке неделю назад, так и не сдвинулась с места. Совершенно унылая задница, обтянутая какой-то стремной полосатой юбкой, полуприкрытая старой курткой.

Баринов, как ни напрягался, не мог представить себе хозяйку «пятой точки». Видок такой, что, даже захоти чего сексуальное домыслить, не получится.

В общем, обстановочка в дачном домике и во всей округе складывалась совсем не поэтическая. Как раз наоборот. А так хотелось хорошего настроения! И еще очень хотелось поделиться со всем миром тем, что вдруг почувствовал, обретя свободу. Ну и выплеснуть на бумагу всю боль, которая накопилась. И не только за этот прошедший год. А за все время его долгой службы на Севере, когда в окнах никакого просвета – сплошная полярная ночь, и в жизни никакой радости – лямка бурлацкая...

И вот сейчас, когда есть и время, и место, и никто душу не рвет на ленточки, не давит, когда появилось то, чего он так ждал всю жизнь, – свобода, – ушло вдохновение. Не писалось, хоть ты застрелись! Впрочем, застрелиться не получилось бы – было не из чего...

Телевизор, который ему достался вместе с дачей, по словам его старой хозяйки, «говорить – говорил, но показания не давал». То есть ящик исправно бумчал, и Баринов даже угадывал по звуку, какой канал на связи, но на экране «шел снег» и не появлялось никакой «картинки».

Первую неделю Баринов это еще как-то терпел, а по прошествии ее взбесился. От этих серых туч, этой унылой задницы на соседнем участке да еще от раннего непрошеного «снега» по ящику он, того и гляди, захандрит, как в дальнем походе. И тогда – хана! Для того он забрался сюда?!

Отложив стопку чистой бумаги в дальний угол, Баринов взгромоздил на стол старый телевизор и стыдливо водрузил на нос новенькие очки, купленные по случаю, – заметил, что читать и писать стало трудновато, и, наткнувшись на киоск с очками, методом тыка подобрал нужные. «Вот и дожил до колес на носу! – сказал сам себе, полюбовавшись на себя в зеркало. – Башка давно седая, а теперь еще и очочки...»

Когда сквозь телевизионный «снег» на мутном экране проступили силуэты людей, Баринов удовлетворенно потер руки. Потом оделся потеплее и полез на крышу – поправлять антенну.

Вечер этого дня у него получился домашним, телевизионным. Был он таким тихим и умиротворенным, что Баринов наконец ощутил покой в душе. От протопленной печи тянуло жаром, за железной заслонкой в чугунке дозревала душистая картошка – «картопля», как говорила его деревенская бабка. Этого второго «хлеба» Баринову досталось целое поле от прежней хозяйки.

Так в его жизнь вошли эта дача, картошка, осень, последние проблески холодного солнца, дым из трубы, вымокающие на болоте грибы...

И еще – эта задница в окне. Целую неделю – одна и та же задница. «Она хоть ест?» – подумал Баринов про себя, в очередной раз критически посмотрев на тетку.

Она как будто услышала его, выпрямилась, воткнула в землю какую-то крошечную, несерьезную лопатку, подняла ведро и пошла в дом. «Видать, тоже картошку копает», – со знанием дела подумал Баринов. Издалека ему не очень-то было видно, что за урожай у соседки.

Спроси, зачем он купил эту дачу, он и ответить толком не смог бы. «Взбрело» – так сказала бы за него его покойная бабка. А он чувствовал, что надо ему уединиться, побыть в обнимку с природой, чтоб не мешал никто, не лез с нравоучениями, не обзывал «неудачником» и того хуже – «бездельником». Ну и до кучи – «кобелем». Хотя в последнем Баринов ничего страшного не усматривал. Ну, кобель! Это, между прочим, тоже кое-что говорит о мужике. Но это так, шуточки. На самом-то деле хотелось обдумать все, что с ним произошло.

Служба, которая была смыслом всей его жизни, закончилась так внезапно, что он не успел даже осознать, как это произошло и он вдруг, в один момент, стал сухопутным гражданином со всеми вытекающими – «неудачником» и «бездельником». И не в счет шло то обстоятельство, что до этого много лет он же был добытчиком, кормильцем и главным поставщиком материальных благ в семью.

* * *

Илья Александрович Баринов, разменяв пятый десяток, пытался начать жизнь заново. Вот он, реальный сороковник. Кто говорит, средний возраст с его обязательным кризисом, а если пристально посмотреть, то далеко-о-о за середину, так как по статистике российские мужики в шестьдесят три отправляются в мир иной. Это если еще ничем страшным не болеют.

Нет, туда Баринов, конечно, не спешил, но вот то, что у него в жизни что-то сломалось, – точно. Причем как посмотреть: с одной стороны – жизнь кончилась, с другой – началась. И второе ему, с его огромным желанием жить, нравилось куда больше.

Больше всего его во всем случившемся удивляла жена. Алла Константиновна не плакала, не заламывала руки, не умоляла супруга остаться с ней, а самое главное – с детьми, один из которых был беспомощным из-за родовой травмы. И хоть общими усилиями Бариновы подняли Алешку на ноги, он и в двадцать лет требовал постоянного внимания родителей. Если бы не он, Баринов давно распрощался бы с Аллой Константиновной. Не было любви между ними. То, что много лет назад за любовь приняли, было с его стороны страстью, с ее – выпендрежем перед подружками. Выйти замуж за курсанта-подводника, потомственного моряка, сынка большого морского чина – это был лотерейный билетик для девчонки, которая после школы завалила первый же экзамен в институт.

Правда, Аллочка, когда Илья привез ее на «смотрины» в родительский дом, не увидела радости в родительских глазах. Зато хорошо разглядела огромную четырехкомнатную квартиру в старинном доме на Загородном, погоны и выправку будущего свекра, меха и бриллианты будущей свекровки.

В общем, все – от пушистого коврика на входе до огромной хрустальной люстры под потолком – так поразило воображение Аллы, что она сказала себе: «Умру, а замуж выйду».

Впрочем, смертельной жертвы от нее совсем не требовалось. Илья за тем же самым обедом вдруг брякнул родителям, что намерен жениться и Алла – его невеста.

Алла от неожиданности едва не подавилась, а родители жениха переглянулись, мама смахнула слезинку, которая капнула в тарелку, и выдавила из себя, чуть не плача:

– Согласна.

Отец сурово промолчал, шумно хлебая борщ, рассматривал будущую невестку. Потом утер рот салфеткой, шумно вылез из-за стола, посмотрел на сына и сказал:

– Поговорим!

Алла так никогда и не узнала, о чем был разговор, но, выйдя из кабинета, Илья улыбнулся ей, незаметно кивнул одобрительно, а папаша его, Александр Михеевич, вздохнул и сказал:

– Женитесь, хрен с вами!

Родители Ильи помогли им со свадьбой, которую вопреки представлениям Аллы отпраздновали очень скромно. И подружек всех пригласить на нее она не смогла. Гуляли гости не в апартаментах Бариновых, а в кафе неподалеку от ЗАГСа, так что ни родители ее, ни брат с сестрой не увидели ни коврика пушистого в прихожей, ни иностранной люстры с миллионом блестящих в темноте хрустальных капелек.

А через два дня, которые молодые провели в сборах, каждый в своем доме, они погрузились в скорый поезд Ленинград – Мурманск и отбыли к месту службы Ильи Баринова, в Заполярье, в поселок Большой Лог, где когда-то начинал службу отец Ильи и где сам он появился на белый свет.

Поселок на пять десятков домов с покосившимся клубом подводников, расшатанной деревянной лестницей, по которой взбирались на одну сопку и опускались с другой, с долгой полярной ночью и холодным северным летом, с крошечной норкой в общежитии моряков – вот что ожидало Аллу вместо шикарной ленинградской квартиры с высокими потолками, под которыми светят не нашим светом чешские люстры.

Когда Илья, исполнив все формальности, опустил на пороге их нового дома чемодан, сказав: «Приехали!» – Алла вдруг расплакалась.

– Ну ты что, глупыш? – Илья с первого дня знакомства называл ее этим словом. – Ты же хотела быть со мной всегда! Скажи, хотела?

– Хотела! – всхлипнула Алла.

Конечно, у нее хватило мудрости не сказать ему, что рассчитывала совсем на другой поворот событий. Прежде всего на то, что папа позаботится о сыне и пристроит его в Ленинграде. Откуда ей было знать, что в том памятном разговоре, который состоялся в кабинете у отца в день ее знакомства с родственниками мужа, Александр Михеевич треснул сына по макушке, услышав от него, что Алла ждет ребенка, и строго сказал:

– Женишься, и немедленно в Большой Лог! Я позабочусь о том, чтобы у тебя там была служба, а не рай на земле!

А Илье только и надо было – это родительское «благословение». Он знал, что ни о каком распределении в Ленинграде не может быть и речи. А ехать одному на Север нельзя. Ребята сразу сказали: женись и приезжай на службу только с женой. Тогда и жилье будет, и смысл жизни какой-то появится. А про ребенка он отцу поднаврал. Если бы не это, ехать бы ему в сопки в гордом одиночестве. А этого после всех передряг, которые с ним случились, он бы не вынес. Только не одиночество. Слово-то какое страшное – одиночество! «Один ночью» – если разложить его на составляющие.

* * *

Илья выволок на свет божий пачку бумаги, перечитал написанное накануне, заметил досадную ошибку в слове «расказ», скомкал лист и отправил его в печь. Посидел у открытой дверцы, посмотрел, как на красных угольях корчится исписанный рваным мальчишеским почерком лист бумаги, как темнеют и обугливаются его края, дождался, когда вспыхнет бумажный комок, прикрыл дверцу и сел за стол перед новым чистым листом.

Он так и не мог понять, зачем ему все это нужно? Детям оставить после себя? Может быть. Хотя сыновья, ни один, ни другой, по стопам отца не пошли. Старший – Андрей – увлекся фотографией и после каких-то несерьезных курсов устроился на работу в газету. Баринов пофыркал немного, но потом остыл – фотография так фотография. Помог купить сыну хорошую аппаратуру и даже следил за его успехами в этом деле. Сын показывал отцу то, что снимал для газеты, и они иногда до хрипоты спорили, что будет лучше смотреться на полосе.

О втором сыне и его учебе долгое время речь вообще не шла. Какая там учеба, если он не вылезал из болячек. Но они с женой костьми готовы были лечь, чтобы мальца на ноги поставить. И поставили. Даже учиться смог младшенький Алешка. Правда, учеба была в основном домашняя. Спасибо, появилось такое чудо, как компьютер, и у парня проснулся интерес к учебе. А потом работу ему нашли, тоже за компьютером.

Все понимал Баринов – у каждого в жизни своя дорога. Он вот по батиным стопам пошел, и не жалеет. Хоть и пришлось с морем расстаться. А его пацаны другую стезю выбрали. Пусть так будет. Правда, батя за сыновний выбор его в сто этажей покрыл отборным морским матом. И любовь свою дедову отдал другим внукам – детям младшего брата Ильи – Ивана.

На батю Илья зла не держал. Хотя... Был момент, который не мог простить отцу и матери, да дело прошлое. Что ворошить... К его сегодняшнему состоянию это отношения не имеет.

* * *

«Для меня лично дорога на флот началась с рассказов отца, военно-морского офицера, подводника, путь которого я почти повторил», – написал первое предложение Баринов. И оно ему понравилось! Легко написалось. Сразу как-то в голове прояснилось, что и как надо писать, и главное – зачем! Да для себя! Прежде всего – для себя. Сегодня дети молоды, им не надо ничего. А придет момент, захотят про жизнь его родительскую узнать – вот и прочитают. И, окрыленный этим внезапно найденным решением, Баринов уверенно застрочил своим рваным, пацанским почерком.

* * *

«Куда идти после школы – такого вопроса для меня не было. Только на флот и обязательно на подводные лодки. Училище выбрал тоже не случайно: отецего в свое время закончил. Так я попал в «систему». «Системой» называют все военно-морские училища. Почему? Да очень даже просто. Там разработана и действует система перековки пацана в офицера. И сбоев эта система в своей истории не знала. Всех перековывала, и я не был исключением.

Первый курс под названием «Без вины виноватый» запомнился бесконечной уборкой территории, борьбой со снегом и одуванчиками. Ага! С этими милыми желтенькими цветочками мы вели жесточайшую борьбу, чтоб не росли где попало!

Зарплата восемь рублей тридцать копеек в месяц и постоянное чувство голода – вот что такое первый курс «системы». Увольнения по субботам и воскресеньям с условием, что нет «долгов» по учебе. Ну а если есть, будь добр, сиди в субботу и учись. И не чешись!»

* * *

Баринов почесал за ухом. «Не чешись» – можно писать или нет? Не слишком вольно? И поймал хвостик мысли: «Да кому какое дело, как пишу? Главное – правдиво!» А то приходилось ему иных подводников читать. Пишут так: мол, «плавали – знаем», а на самом деле и моря в глаза не видывали.

* * *

«В общем, первый курс – это выживание. Зато, если выжил, прошел «естественный отбор», дальше уже проще. Долгов по общим дисциплинам как блох на собаке, плюс караулы и наряды и никаких тебе увольнений в город. Но если и его перевалил благополучно и попал на третий курс, который в «системе» иначе,чем «Веселые ребята», не зовется, ты, считай, выплыл. Зарплата пятнадцать рублей восемьдесят копеек, а это уже о-го-го! Три увольнения в неделю, общевузовские дисциплины позади, есть опыт освоения «системы». Тут можно и о любви поговорить».

* * *

О любви Баринову было что вспомнить. Девахи тогда табунами за моряками бегали. Еще бы! Клеша несусветные тротуары подметают, «беска» на затылке как влитая сидит. Весь третий курс по весне как с цепи срывается – и в загул. Благо далеко и ходить не надо было: общага сельхозинститута прямо через дорогу.

Многие тогда определились со своими невестами из этого института. Как раз и курс четвертый подвалил, на котором курсанты «женихами» – не иначе! – называются.

Тут Баринов сделал паузу. Чайку крутого с горкой налил себе из бухтевшего на плите чайника. Вот хоть убей, а это время до сих пор больно вспоминать. Была любовь у него. Но не из общаги, где девиц каждый курсант знал. («И не только в лицо, хм...» – вспомнил Баринов.) Ладно, что вспоминать. Была и была. У кого такой любви не было, чтоб и через годы голова кругом, и в сердце будто иголка застряла?

* * *

«Потом выпуск был. Весна, ночи белые. И традиция незыблемая морская: в парке у статуи Геракла надраили пастой гойя мужскую гордость». Тут Баринов хихикнул, вспомнив, как дежурный милиционер специально за угол завернул, увидев, как они белой выпускной ночью к герою греческой мифологии с непристойным предложением подступились. А Геракл... Он же отказаться не мог, потому как памятник. Безмолвствовал Геракл. Опять же – традиция. Грех ломать.

У Илюши Баринова к этому времени тоже барышня появилась. «Симпотная!» – похвалили пацаны. А у Ильи сердце при виде ее совсем не екало, другая по ночам снилась. Но эта, Аллочка, была покладиста и мила. Немного царапнуло Илью, что в первый же вечер их знакомства она очень подробно расспрашивала о семье, о квартире, о планах на будущее. И все самое тайное, что происходит между мужчиной и женщиной, у них произошло слишком уж скоропостижно. Цена этой «добычи» была не высока: два букета цветов и скромное отмечание знакомства в кафешке с шампанским и мороженым.

Они оказались в какой-то незнакомой квартире, где все произошло быстро, без особых уговоров и капризов. Весьма порадовало Баринова то, что он оказался первым мужчиной у Аллочки. Был в этом какой-то ему одному понятный знак, наполненный особым смыслом. «Мужик-победитель» – примерно так думал о себе.

Правда, с той самой победной минуты Аллочка изменилась до неузнаваемости. Она бесконечно ныла о потере драгоценной девственности, сокрушалась, кто теперь ее такую замуж возьмет.

Баринову сначала это нытье понравилось – переживает! А потом слегка поднадоело: меры Аллочка явно не знала.

И еще одна неприятность приключилась после его мужского триумфа: Аллочка больше ни в какую не соглашалась ни на какие интимные встречи. Отговорок было море, как в том анекдоте. И это только разжигало Баринова. Вот поэтому и решился он на скоропостижную женитьбу легко и быстро. Во-первых, семья – это легализация интимной жизни. Во-вторых, к месту службы ехать одному нельзя: там с невестами полный облом. В-третьих, и это было самое главное, уж очень хотелось ему насолить собственным родителям. Аккуратно так, без скандалов и нервов. «Хотели принцессу мне в жены, а я вам простолюдиночку приведу. И попробуйте что-то вякнуть. Вякнули уже однажды, что не по чину подружки мои высокопоставленным родителям...» – злорадно, что совсем было ему не свойственно, думал будущий моряк-подводник Илья Александрович Баринов.

Потому и придумал он эту липовую беременность у Аллочки. Знал, что батя огласки лишней не захочет. Да и вел он себя так в последнее время, что родители как на бочке с порохом из-за него сидели. То выпьет лишку, то драку учинит. И все не просто так, а с вызовом. Будто перчатку им в лицо бросал.

Сначала Бариновы-старшие воспитывать его пытались, батя за ремень было схватился, но Илья тоже характер показал: руку с ремнем перехватил: «Только попробуй!»

И тот не посмел. Только зубами скрипнул и ремень бросил.

А мать Илья старался не замечать. Не обижал ни словом, ни делом, но и ласковости никакой не осталось. А ведь был когда-то как котенок.

Тамара Викентьевна из властной и царственной женщины превратилась в поникший одуванчик за несколько месяцев. Только и повторяла:

– Илюшенька! Я ведь хотела как лучше, а вышло...

– Сама виновата, – бросал в ответ на ее причитания Илья.

Странно, но ему не было жаль мать. Ему казалось, что она, и только она одна виновата во всем, что с ним произошло. И поэтому, приведя в дом Аллочку, он шутливо, но с подтекстом сказал:

– А это моя Золушка! Прошу любить и жаловать...

Брови у Тамары Викентьевны взлетели было вверх, но она подавила желание заорать с порога на сына. Слишком памятным было его совсем недавнее «выступление», когда Илья сказал, что перед отъездом к месту службы женится на первой встречной. Спасибо, что и вправду не привел девку с улицы. У этой Золушки хоть вид был нормальной девушки. Ну а то, что не их поля ягода, так что делать. «Сами виноваты, – думала Тамара Викентьевна. – Надо было заранее озаботиться поиском хорошей партии для Ильи, а мы все больше о себе думали... Вот и результат».

Ей, профессорской дочке и внучке известного ученого-химика, не надо было объяснять, что такое «хорошая партия» в браке. Когда в их доме появился красавец моряк-подводник Саша Баринов, дед сказал:

– Вот тебе, внучка, замечательный жених! Тут мне и помереть можно...

Жених и вправду был хорош, но никакой любви в сердце у Томочки он не вызвал. Только гордость из-за того, что адмиральский сын у нее в мужьях будет. И у него в душе было то же самое – не безграмотень в жены брал, из профессорской семьи образованную девушку. Образование ей, правда, стало как рыбе зонт, молодая семья отправилась к месту службы супруга, в далекий заполярный поселок Большой Лог, где работы по специальности для Томочки не было.

Зато семья была уважаемая, она была женой командира подводной лодки. Поэтому очень скоро усвоила главное: брак должен строиться исключительно на трезвом расчете. А любовь... А любовь тоже!

Любовь у Томочки была: раз в квартал она летала в Ленинград, «с родителями повидаться». Это была официальная версия. Но встречалась Тамара Викентьевна не только с состарившимися родителями и членами своего ученого профессорского семейства, но еще и с одним весьма успешным партийным деятелем, который организовывал для них краткосрочный отдых в одном из лучших пансионатов на берегу Финского залива.

Из своих ленинградских «побывок» Томочка Баринова возвращалась обновленная, светящаяся и веселая, что не могло не укрыться от пристального взора Александра Михеевича. Но поскольку он сам целомудрием похвастаться не мог, смотрел на Томочкины путешествия сквозь пальцы.

Они жили, хорошо понимая, что между ними совершена сделка. Сделка удачная, имя которой «семья». И никакие отношения на стороне не могли сломать то, что они сами построили. Надежно, навеки.

Лишь когда до Томочки Бариновой, родившей на Севере Илюшу, дошли слухи о том, что у мужа серьезный роман, она поставила ультиматум:

– Или я, или эта девка! Делай что хочешь, но добивайся перевода в Ленинград.

Она не сомневалась, что он выберет ее. Хотя это был единственный момент в их жизни, когда Тамара Викентьевна была на краю семейной пропасти: Баринов любил. Любил так, что готов был на разрыв со своей семьей. Остановило его только одно: развод сломал бы ему карьеру, крылышки ему пооборвали бы в парткоме, по самое «не могу». Да еще рождение сына. Он всегда смотрел на наследника как на причину своего вынужденного однобрачия. И никак не мог смириться с тем, что Илья встал на его пути к другой женщине.

Ничего этого Илья Баринов не знал. В доме никогда не велись разговоры о семейной жизни родителей. Он уважал отца и мать, и перед ним не стоял выбор – кем быть. Только моряком-подводником, как батя. И суровость отцовскую он принимал как должное. Хоть и видел, что к младшему, Ваньке, отец относится лучше, не обижался. Его с детства приучали к мысли: ты – старший, ты – должен... И если бы родители не перегнули палку в воспитании, как это случилось последней весной его учебы в «системе», он бы и дальше был послушным сыном. Но то, что сделали они, было преступлением. И простить их он не мог.

Вот поэтому и испытывал в глубине души несвойственное ему злорадство. И женитьбу свою скоропостижную придумал больше для них, чем для себя. Это позже он понял, что жениться без любви да назло – нельзя. От этого вся жизнь кувырком идет. И страдают от этого ни в чем не повинные люди – жена и дети. Первая ни сном ни духом не догадывалась о том, что он папе-маме мстил таким образом, а малые и вовсе вышли – без вины виноватые.

Сыновей он любил больше жизни и с Аллочкой в конце концов смирился. Какая-то любовь все-таки между ними была. Не такая, что дышать друг без друга невмоготу, но забота – это тоже проявление любви. Так думали втайне оба. Да и Север, как лакмусовая бумажка, проверил их на прочность и верность. К чести Аллочки, она эту проверку выдержала.

* * *

Всю дорогу до Мурманска молодая жена хранила гробовое молчание. Баринова это стало раздражать. Он выбрал момент, когда из купе вышли соседи, и тихонько спросил у Аллочки:

– Ты, я смотрю, совсем не рада?!

Аллочка подняла на него мгновенно наполнившиеся слезами глаза. Ему стало жалко девчонку. Нет, не девчонку уже, жену. Молодую лейтенантскую жену, будущую морячку.

Илья потянулся к ней, обнял. Аллочка захлюпала носом у него на плече. У него от этого ее жалкого всхлипывания ворохнулось что-то в душе. Всего одно мгновение продолжался этот эмоциональный взрыв.

Он отстранил Аллочку от себя и строго сказал:

– Когда ты выходила замуж, ты знала, что нам предстоит очень долго жить на Севере. Мы едем не на месяц и не на год. И если ты сейчас со мной плачешь непонятно из-за чего, что ты будешь делать, когда останешься одна? К маме поедешь? Тогда не надо никуда ехать сейчас! Разворачивайся и возвращайся домой. Мне нужна жена. Понимаешь? Женщина, которая будет заниматься домом, которая станет меня ждать. Не в Ленинграде, под маминым боком! А там, в Большом Логе. Я понятно говорю?

– Понятно... – Аллочка едва выдавила из себя это слово.

Монолог Ильи ее убил наповал. Она ведь и правда всю дорогу, глядя в окно на бегущий по пригоркам вслед за поездом лес, думала о том, что, как только муж отправится в поход, а то и раньше, она сядет на этот самый поезд, идущий в обратную сторону, и поедет в Ленинград. Пусть не в ту шикарную квартиру Бариновых с огромной хрустальной люстрой, а в хрущевку в Пушкине, где, кроме родителей и сестренки, ютится семья брата. Пусть будет тесно, зато среди своих, родных. В любимом городе, а не на Севере, где она никого не знает.

И вдруг муж словно мысли ее прочитал. И как теперь говорить с ним на эту тему? И вообще...

Ранним утром они прибыли в Мурманск, и Илья, усадив жену на чемоданы в зале ожидания неотапливаемого еще здания вокзала, убежал получать какие-то документы для проезда в пограничную зону. Аллочка зябко ежилась в осеннем пальто и разглядывала соседей.

Прямо напротив нее сидела пара. Она – ослепительная блондинка лет тридцати, в нарядной куртке с меховым воротником и в утепленных белых сапожках. Очень красивых! Такие вещи в Ленинграде можно было достать только по блату. Он – в морской форме. Вот только погоны его Аллочке пока ни о чем не говорили, но, наверное, не новичок на флоте.

Они молчали. Он смотрел на нее, она – в пол, будто пыталась запомнить узор на холодном кафеле.

– Нин... – Мужчина хотел взять за руку свою спутницу, но она высвободила узкую красивую ладошку из его руки.

Аллочка заметила на пальце у женщины след от обручального кольца. Пальчики загорелые, а на том месте, где было обручальное колечко, – белая полоска.

«Развелись, – подумала Алла. – Интересно, почему? Он такой красивый. И любит, похоже, ее. Вон как пытается удержать...»

У ног женщины стояла дорожная сумка. Рядом, на деревянной скамейке, – дамская сумочка. Сразу видно, что едет не семья, а одна женщина. Судя по всему, она навсегда покидает Север.

Мужчина был так растерян, что Аллочке стало его жаль. Она в этот миг представила, что это она вся вот такая красивая, в этой импортной курточке, какую днем с огнем даже в Ленинграде не найти, в этих сапожках явно не советского производства, сидит на мурманском вокзале в ожидании поезда. В руках у нее обратный билет. А рядом – Илья. Не просит остаться, не просит объяснить, что случилось, а просто смотрит, чуть не плача. И ей стало так жалко Илюшу, что, когда Баринов пришел с документами и билетами на автобус, она уже знала, что сделает. Они подхватили вещи и пошли на выход. А когда стояли в небольшой очереди пассажиров, забирающихся в неудобный холодный пазик, прижалась к мужу, дотянулась до уха и прошептала жарко:

– Я не уеду!

Баринов внимательно посмотрел на нее, нашел в темноте ее руку и сказал тихонько, чтобы слышно было только ей:

– Ну, вот и хорошо. Не расстраивайся, ты еще его полюбишь, этот Север...

* * *

...Увидев ободранные стены комнаты, разбитое окно, в которое нещадно дуло с улицы, скособочившуюся батарею с ручейком ржавой воды, Аллочка заплакала на пороге.

– Баринов?! Илюха?! Здоров!!!

Илья всмотрелся в лицо человека, который окликнул его. В темноте общежитского коридора трудно было что-то разглядеть.

– Толик? Максимов?

– Ну, я! Узнал наконец, чертяка! А я слышал, что ты к нам! Не один? С супругой? Это правильно! У нас женский пол исключительно замужний. Кто не успел – тот опоздал!

Максимов окончил училище годом раньше и все это время служил в Большом Логе. Балагур, каких поискать, он за пять минут рассказал Бариновым все о жизни поселка. Потом заглянул в комнату, присвистнул и посоветовал пожить временно в квартире соседей по лестничной клетке, которые только-только отбыли в отпуск на Украину.

– А удобно? – нерешительно спросил Баринов.

– Ну ты, Илюха, чудило! «Удобно – не удобно»! Тут все так делают. Никто особо свои хоромы и не запирает. Ключ под ковриком, открывай и живи.

Так Бариновы, вместо жуткой комнатенки с разбитыми окнами, устроились почти с комфортом в чужой квартире. Немного неуютно было сначала. А потом привыкли. Правила поведения в чужом жилье им объяснили.

– Главное – это что? – вещал со знанием дела Толик Максимов. – Главное – это кровать!

Он внимательно посмотрел на Аллу, и она от его нахального взгляда покраснела.

– Не смущайтесь, барышня. Я знаю, что говорю. Повторяю для непонятливых: главное – кровать. Аккуратно снимаете хозяйское белье, застилаете своим и спокойно отдыхаете. – Кухня!

Толик распахнул двери в тесную норку, где кроме электроплитки, притулившейся на тумбочке, и мойки были старенький холодильник, два настенных шкафчика, стол и четыре табуретки. Правда, к чести хозяйки, убогость обстановки в глаза не бросалась, столик был накрыт красивой скатертью, а табуреты украшали мягкие пуфики из ткани в тон скатерти. На стенах – картинки в рамочках, на холодильнике – ваза с сухоцветами и корягой – веткой северной березы, словно изломанной ревматизмом. И вообще кругом было просто изобилие разных симпатичных штучек – каких-то игрушек, сувениров, фотографий, картинок.

Потом, прожив на Севере какое-то время, Алла поняла, откуда эта страсть к украшательству. Все эти безделушки – частичка того дома, который остался у кого-то в Ленинграде, у кого-то в Воронеже, у кого-то в Ростове. Их везли из отпуска, изготавливали собственными руками, детские рисунки вставляли в рамки под стекло и вешали на стенку, фото любимых ставили на телевизор.

* * *

Прожив месяц в чужой квартире, отоспав тридцать ночей на чужой постели, Баринов по наущению долгожителей взял в руки топор и взломал двери бесхозной квартиры.

Она оказалась совершенно пустой. Мебель отсутствовала, паровое отопление тоже. Судя по россыпи черных горошин на полу, жилище было обитаемо.

Крысы! Вот кому до лампочки были и мебель, и паровое отопление, и прочие прибамбасы – цветочки, занавесочки, фотки в рамочках!

Что они жрали – непонятно, но были эти твари толстые и сытые. Капканы обходили аккуратно, причем умудрялись стырить из ловушки кусок приманки и уйти живыми.

Спасение от грызунов пришло в дом Бариновых вместе с полосатым бездомным котом, которому Илья дал соответствующее имя – Тигр. Он сам пожаловал откуда-то из подвала, когда Илья и Алла выметали из углов крысиный помет. Кот обнюхал углы, нашел нору и устроился возле нее.

Кормить его оказалось не обязательно: мяса в рационе у удачливого охотника имелось столько, что Тигр скоро стал похож на мультяшного Леопольда. У него округлились бока, а сытая морда лоснилась.

Вторая проблема – отсутствие отопления – решилась еще проще. На кухне в квартире была плита, а во дворе огромная куча угля. Три ведра угля в день – и такие комфортные условия для жизни еще поискать! Правда, отапливалась при этом только одна комната. Вторая – холодная – служила одновременно холодильником, погребом, сараем, складом для топлива и жилищем для Тигра. Ему хоть и не возбранялось гулять по всей квартире, но он предпочитал днем отсыпаться в нежилом помещении, скромно занимая там место на колченогом табурете, покрытом полосатым ковриком.

Баринов в свободное от службы время, вооружившись ведерком и лопатой, бегал вверх-вниз по деревянной лестнице, заготавливал уголек про запас.

Вообще, заготавливать пришлось все. Особенно продукты. В магазине – хоть шаром покати. Из мяса – только курятина со вкусом рыбы. Кур на местных птицефабриках кормили рыбными отходами, вот мясо и приобретало вкус рыбьего жира. Это было так отвратительно, что, вернувшись с Севера, Баринов куриное мясо не ел целый год. Даже зная, что в Ленинграде оно рыбой не пахнет, не мог пересилить себя и отведать симпатичную ножку, приготовленную заботливой тещей.

Теща спасала семью Бариновых от голодной смерти: раз в неделю Клавдия Васильевна перла на почту огромную сумку с продуктами и снаряжала посылку на Север. Посылать приходилось все, кроме макарон и сахарного песка. С этим проблем не было.

Раз Аллочка попросила мать послать им пачку ленинградской соли. Теща удивилась, но соль выслала. А в сопроводительном письме спросила: что ж это за место на карте родины, где жрать совершенно нечего и даже соли нет? А потом позвонила и уговорила Баринова отправить Аллочку в Ленинград на время его плавания, погостить.

Аллочка в ту пору уже была беременна, и они справедливо решили, что все складывается удачно: Илья – в море, Алла – к маме, рожать.

В подарок родным Алла повезла пачку местной соли. Была она чернее в сто раз той, которой в Ленинграде в гололед посыпали улицы. Задумаешь суп варить – приготовься к сложному процессу. Сначала варится соленая вода, затем фильтруется через слой марли с ватой, на которой остается черный осадок, а уж затем в соленой воде варится все, что положено для супа.

* * *

В день своего возвращения на родную базу из самого первого плавания Баринов получил из Ленинграда телефонограмму: у него родился сын. За рождение Андрюшки выпили у причала по соточке шила. А когда Баринов возвращался домой, в окне своей квартиры увидел свет. «Странно! – подумал Илья. – Алла в роддоме, в Ленинграде. Кто же тут у меня пристроился пожить?..»

Войдя в квартиру, увидел свои вещи связанными в узелки, вроде как собранными.

Не успел Баринов расположиться на отдых и откупорить бутылочку шампанского по случаю рождения ребенка, на пороге квартиры нарисовалась дама с двумя детишками в руках и тут же подняла хай, возмущенно потрясая бумажками.

– Ты хто таков? – вопрошала она, смешивая по-хохляцки три самостоятельные буквы русского алфавита «к», «г» и «х». – А вот это видел?

Дама сунула под нос Баринову листочек с лиловой расплывшейся печатью – ордерок на эту вот самую квартирку, в которой он жил. Спорить с напористой дамой у Баринова не было ни сил, ни желания. Покопавшись в узлах, он нашел кое-какие вещи, сунул их в большой пластиковый мешок, туда же кинул чистые носки и комнатные тапочки. Остальной нехитрый скарб сдвинул в угол, сказал, что на днях все заберет, и покинул квартиру. Дверь за его спиной захлопнулась с победным треском.

На лестнице, такой же бездомный, как и Баринов, сидел отощавший Тигр.

– С тобой-то что делать? – вслух подумал Баринов.

Потом махнул рукой, решительно подобрал кота, пристроил его поудобней на согнутой в локте руке и отправился в пристанище холостых и одиноких офицеров – в гостиницу с названием «Золотая вошь». Вообще-то официально – общага для одиноких, а в народе вот так красиво – «Золотая вошь»!

Там, то ли с горя – все-таки без дома остался, то ли от радости – сын родился, Баринов напился до бесчувствия в компании холостяков. А ночью ему снился сон, который не давал ему покоя весь год. Ему снился ромашковый луг и девочка, бегущая по лугу. Он знал, кто это, и очень хотел хоть раз догнать. Догнать, остановить, развернуть к себе, посмотреть ей в глаза. Ему казалось, что случись это во сне – и он узнает некую тайну.

Но догнать девочку ему ни разу не удалось. Он бежал, задыхаясь от бега, падал носом в траву, от бессилия плакал. Он боялся этих снов, потому что Алла пару раз говорила ему, что во сне он называет ее чужим именем.

Жена после этого подозрительно принюхивалась к нему, осматривала одежду, украдкой заглядывала в его записную книжку.

Однажды Баринов не выдержал и сказал:

– Это прошлое...

– Хорошенькое прошлое, если снится тебе чуть ли не каждую ночь...

Но сны тем и хороши, что нельзя ими управлять, нельзя распорядиться, чтобы кто-то кому-то перестал сниться! Илья тогда посмеялся беззлобно над плачущей Аллочкой, потом облапил ее в знак примирения, а она вырвалась, закрылась в ванной и что-то злое оттуда фыркнула.

«Зря она так, – подумал Баринов. – Я, что ли, виноват, что ей ничего подобное не снится...»

...Утром после той ночи в гостинице «Золотая вошь» мужики замучили его вопросами: что это за эротика снилась подводнику, что он никому не дал спать по пьянке? Только Тигр ни о чем не спрашивал Баринова. Смотрел с пониманием на хозяина. Тигр был первым живым существом, которое Илья увидел утром с похмелья, и сразу вспомнил о том, что остались они с котом без дома. Куда вести жену с сыном – не ясно.

К обеду историю о выселении Баринова из квартиры узнал его первый кэп. Он от души покрыл стоэтажным цветистым матом политотдел эскадры, схватил Баринова за шкирку и буквально ворвался в кабинет начальника политотдела.

От того, что Илья услышал в следующий момент, у него покраснели уши.

– Погуляй, Баринов! – попросил его кэп, и виновник происшествия покинул кабинет со вздохом облегчения.

Целый час весь политотдел ходил на цыпочках, прислушиваясь к шуму в кабинете начальника.

Наконец все стихло. Потом бабахнула тяжелая дверь, красный как рак начпо выскочил в приемную и гаркнул во всю ивановскую:

– Ну и где этот герой дня, мать его за ногу?!

– Баринов! – Это уже звал кэп.

Илья высунул нос из-за угла.

– Не боись, иди ордер получай! Мудозвоны хреновы, крючкотворы сухопутные!

Так лейтенант Илья Александрович Баринов получил ордер на одну комнату в трехкомнатной квартире в новом доме. Первым в новое жилище зашел Тигр – на счастье, чтобы в доме жилось всем...

* * *

Жизнь в том доме у них вроде получилась. Жили не хуже других. Алла была настоящей женой и матерью. Обед могла из топора и горсти крупы сварганить. В доме все было аккуратно разложено по ящичкам да по полочкам. Рубашки у Баринова переглажены, майки-трусы – стопочкой, носки попарно в шарики свернуты и спрятаны в коробку из-под ботинок.

И для ребенка лучшей матери желать было нельзя. Андрюшка накормлен по часам, прививки – как положено, садиться стал вовремя, пошел рано. Когда он первые шаги делал, Алла уже поднимать его боялась – второго ребенка ждала.

И все бы хорошо, только не было между Аллой и Ильей тех отношений, о которых мечтал Баринов, и это немного выбивало его из колеи. И так-то для себя не пожили, он даже разнюхать не успел, что это такое – настоящая интимная жизнь. Мужики говорили: не печалься, мол, потерпи, после родов куда «вкуснее» будет жена. Но не успел он понять нового «вкуса». Как-то все и сначала было не так, как представлялось, а уж потом и вовсе начались проблемы.

И вообще как будто повинность она в постели отбывала – молча, терпеливо. Будто и слов ласковых не знала никогда. А однажды заявила, что «долг супружеский» она выполнила.

– Я тебе детей родила! Я больше ничего не хочу!

– Как это не хочешь? – удивленно спросил Баринов. – Нам лет-то сколько? Да у других знаешь как все это происходит?!

– Не знаю и знать не хочу! Набрался где-то... – отрезала Алла, развернулась и поплыла мимо.

«Может, она права? – подумал тогда Баринов. – Предназначение мужчины и женщины – дать жизнь детям, что мы и сделали». Но это были разговоры в пользу бедных. Молодой мужской организм требовал своего. И в командировках Баринов отрывался по полной программе.

Странно, но Алла, догадываясь, что у Ильи на стороне кто-то есть, совсем не ревновала. Это так задевало его, что ему хотелось даже, чтобы жена узнала о его подвигах. Однажды в запале он выдал ей все, что думает по этому поводу. А в конце добавил, что ему есть с чем сравнить.

Жена выслушала его и холодно сказала:

– Ну вот и сравнивай! Только в семью дерьма не притащи...

Этим было сказано все. Как будто она главное озвучила: «Я не люблю тебя». Впрочем, мог ли он ее осуждать за это, если и сам относился к ней так же? Вот так с тех пор и жили параллельно: семья, родительский долг, дети, обеды и чистое белье – на одной линии и холодок в отношениях, который особенно пробирал к ночи, и изредка костер страстей, у которого грелся Илья Баринов по чужим постелям, – на другой. Две эти параллельные прямые никоим образом не пересекались.

Понятно, что вольности Баринов позволял себе только за пределами Большого Лога, как и положено подводнику. В Росте или в Мурманске, где частенько бывал в командировках. Или в Севастополе, куда порой его заносило на отдых. А в Большом Логе – ни-ни. Да и с кем? Любая женщина в поселке была непременно женой подводника, и подвалить к ней с чем-то, зная, что муж в море, – было все равно что икону в церкви осквернить. Потому что те, к которым можно было подвалить, с Севером быстро расставались. Или сами уматывали в большие города, или мужики их за выкрутасы высылали на хрен. Мучились потом, в запой уходили, но с женами, не выдержавшими испытаний, не жили. А те, которые верность свою доказывали, проживая каждый день за три, были достойны уважения. Еще бы! Одна лестница с сопки на сопку чего стоит! Двести тридцать пять ступенек вверх и сто девяносто восемь – вниз! И при этом в одной руке авоська с картошкой, а в другой – ребенок, которого из садика жена после работы тащит домой.

Такая если и придет глубокой ночью к одинокому соседу, так только затем, чтоб перегоревшую пробку в щитке поменял мужик. Ну, и пока шарахается он где-то под потолком с отверткой, накручивает «жучка» на древнюю, как Греция, пробку, может с ним поболтать мирно, по-семейному, о том, что муж прислал недавно сразу десять писем.

Такое бывало не раз. Письмо же в море не опустишь! Это ж не бутылочная почта, а морская, более того – военно-морская! Письма подводникам их жены и подруги писали на адрес войсковой части. Затем они политотделом соединения доставлялись в Москву и оттуда отправлялись к месту плавания лодки. Поэтому и получали их адресаты раз в два-три месяца. Зато сразу кучкой.

Как-то подлодка, на которой служил Баринов, три месяца, выполняя различные задания командования, шла в Анголу. Без писем все просто с ума сходили. Тут, правда, старые письма играли большую роль. Расплывшиеся строчки на зачитанных до дыр ветхих листочках прочитывали в тысячный раз. Старались не думать, что послания эти чуть ли не полугодовой давности. Это были не просто письма, а Письма – вот так вот, с большой буквы.

Да, про Анголу. Пришли в порт назначения, замполит, которого все на лодке называли нежно, не скрывая иронии, «замуля», отправился за почтой. Никто не мог ничего делать. Предвкушали, как развяжут почтовый мешок, как посыплются из него конверты с марками, с картинками, как будут адресаты плясать за каждое письмо из дома да от родных. Едва дождались. Приволок замуля мешок с почтой. Вскрытие его – священный ритуал. Все дышать перестали. Замулю ненавистного в этот момент полюбили, как отца родного. Да и хрен бы с ним и его дурацкими приказами! Главное – вот оно. Письма!

...Вместо писем из мешка посыпались агитационные противоалкогольные брошюрки. Вроде напоминания морякам: жрите шило, да не забывайте, что партия против зеленого змия и законы «сухие» и «полусухие» не просто так принимает, а исключительно по «заявкам трудящих».

Как выяснилось тогда, письма какой-то штабной головотяп совсе-е-е-ем в другие моря отправил, и получили их моряки как раз после похода, как вернулись в Большой Лог. Вот и жди, жена, приветов с моря...

* * *

Поэтому ночь не ночь, а после установки «жучка» в пробку будь добр еще выслушать, что ее муж с морей написал, да прокомментировать непонятки, да подбодрить, дескать, держись, подруга, дольше ждала, а теперь уж всего ничего – месяц-два-три осталось. С такой чужой морячкой не то что шашни, шуток никаких никто не позволял. Сегодня она грустная и одинокая. А завтра – твоя. Понимать надо!

А с предложениями непристойными, если приперло, – это к вольным морячкам, у которых мужики не в погонах по дальним странам моря утюжат, а рыбу ловят да грузы возят. Их, этих морячек гражданских, пол-Мурманска. Проводить с ними время было безопасно и приятно. Такая от подводника ничего, кроме любви, не хочет. И тайну она хранить умеет, так как ей ее безупречная репутация, пока свой мужик в море, нужнее, чем ему, подводнику залетному.

Ему что? Было – не было, все едино – «кобель». Он и не отнекивался: кобель так кобель. Плох тот подводник, который в кобели не годится. Больных и убогих в расчет не берем.

Где-то Баринов прочитал, что исследования в этом вопросе показали, что мужик без бабы жить более шести месяцев не может. Клинит у него и в мозгах, и в других местах от длительного воздержания. Говорят, об этих исследованиях доложили в свое время главкому ВМФ. «Советский моряк может все!» – изрек главный флотоводец и увеличил срок автономного плавания до одиннадцати месяцев. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Спасались проверенным способом. Четыре-пять месяцев автономки, а потом экипаж сдавал свою лодочку где-нибудь в порту Тартус резервному экипажу, пересаживался на какой-нибудь попутный пароходик и высаживался вскоре в Севастополе. А там морячков отправляли на двадцать четыре дня на базу отдыха, на мыс Фиолент, а офицеров и мичманов – в Ялту, в дом отдыха, куда спешным порядком за государственный счет вылетали-выезжали их жены.

Вот так, раз в полгода, дабы не доводить организм до критического состояния, о котором ученые талдычили, и проходила «семейная жизнь». Порой подводники долго морщили лбы и подсчитывали, от какого краткосрочного отпуска заводились дети. Тут уж все четко, не обманет жена. Да, впрочем, с этим практически не было проблем. Они тоже к такой жизни привыкли, оттого и нервные были, с подозрениями на измену и обидными ярлыками вроде «кобелины». Ну, это им казалось, что слово обидное. А в рядах самих кобелин это почти орден на груди. Потому как глупо отпираться: не был, не участвовал, не привлекался. Это пусть замуля честного из себя корчит и пяткой в грудь лупит: «Не изменял!» Кому этот старый занудливый пень нужен?! Он ведь, если какая дама на него глаз положила бы, после двухминутного своего трусливого любовного подвига ее двое суток уговаривал бы никому ничего не рассказывать! Ну, это анекдот такой есть. Хотя это точно про замулю.

* * *

«Итак, лет этак двадцать с хвостиком назад прибыл я на Крайний Север в поселок Большой Лог молодым лейтенантом, – написал на чистом листе бумаги Баринов, потом покусал кончик шариковой ручки. И уверенно застрочил дальше: – Романтики в моей шальной голове было хоть отбавляй. Во сне виделись далекие страны, почему-то пальмы и адмиральские звезды на погонах. Душа пела и требовала подвига...»

Баринов подробно описал свой первый поход, в котором познакомился с главными заповедями подводника. Снова погрыз кончик авторучки, перечитал написанное, поставил две запятые, потом зачеркнул их, сомневаясь в нужности знаков препинания, с которыми не очень дружил, и продолжил с чувством глубокого удовлетворения. Вот только сейчас понял он эту крылатую фразу, которую любил произносить самый долговечный генсек Советского Союза.

Баринов подпер голову рукой. Вроде не так много и написал, а притомился как-то. Но зато – чувство глубокого удовлетворения. Тьфу! Привязалось...

Вот плеваться негоже. Подводники в приметы верят. Но у Баринова как-то все вразрез с приметами шло. Вот взять хоть число тринадцать. Несчастливое и даже опасное число. Будь Баринов суеверным, он бы с тоской на лодочку свою ступил, потому как номерок у нее был как раз «чертова дюжина». Тринадцатой по очередности постройки из лодок этой серии была его субмарина. Несмотря на такой номер, она благополучно отходила всю свою подводную «жизнь» и от бед экипаж сберегла. Хотя первый ее механик Гена Птичников – царство ему небесное, давно в лучшем из миров – то ли по великой пьянке, то ли с большого бодуна бутылку шампанского с первого раза о корму не разбил. Не получилось. Кое-кто вздрогнул – быть беде. Но на него шикнули: «Не каркай!» И лодку все беды обошли стороной.

И другие приметы, которые считаются не совсем добрыми, на судьбе лодки и ее экипажа не отразились. В море выходили и в понедельник, и в пятницу, вопреки тому, что это не к добру. И женщины бывали на борту. Кое-кто из научных работников женского пола даже в море с экипажем выходил, следил за приборами и параметрами, которые они выдавали.

Баринов вспомнил, как кэп был вежлив с учеными дамами, и только мужики чувствовали, что он напряжен, как натянутая струна. Он был вежлив и молчалив. Даже доктор тогда забеспокоился о нем: все ли хорошо со здоровьем?

А все было просто: примета плохая – женщина на борту. И как только дамы сошли на берег, к кэпу дар речи вернулся, и стал он тем самым, узнаваемым, к которому так все привыкли.

* * *

«И вообще, в море нам с нашей тринадцатой по счету лодочкой везло, вопреки всем приметам. В последнем походе все компрессоры вышли из строя, воздуха взять негде было для продувания цистерн. Так мы просто с разгона, «пробкой» наверх вылетали и продували балласт газами от работающих дизелей. И если вода кончалась дистиллированная, тоже не беда. Собрали настоящий самогонный аппарат! Гнал, милый, воду за милую душу! Как говорится, голь на выдумки хитра. Потом, правда, слушок был, что кое-кто аппаратец этот по его прямому назначению употребил, точно не знаю. Но дыма без огня не бывает. Да, о дыме и огне: горели дважды. И тонули дважды. Так что огонь, воду и медные трубы самогонного аппарата мы вместе с нашей родной лодочкой успешно прошли, даром что довелось ей тринадцатой по счету на свет появиться и перепугать кое-кого номерком этим несчастливым...»

* * *

Баринову от мыслей о лодке стало жарко. Вслух бы не сказал, а в душе она для него была живой. Да еще и, можно сказать, со счастливой судьбой. Отмерив необходимо по штату число погружений и точно такое же число всплытий, «Новосибирский комсомолец» стал музеем. И Баринов не думал не гадал, да так вышло, что через много лет снова встретился со своей лодкой, уже на берегу. Он уже был сухопутный, и она – сухопутная.

Удивительно, но он всегда вспоминал о лодке, как о женщине, – с любовью. Иногда – с тоской. А как иначе, если еще вчера она была боевой подругой, а сегодня на нее приходят посмотреть все кому не лень. И сфотографироваться на память рядом, потому что нет уже никаких секретов. Это когда она по океанскому дну рыскала, как акула, с бортовым номером Б-396, пугая субмарины противника, все было засекречено. А сегодня это музей «Подводная лодка», поставленный почему-то в Москве, на берегу Химкинского водохранилища в Северном Тушине. Смешно! Какое это все имеет отношение к флоту и морю?!

После экскурсии на борт боевого корабля, который по выслуге лет не распилили на металлолом, а поставили на всеобщее обозрение, Баринов прижался к теплому, словно до сих пор живому корпусу и тихонечко, чтобы никто не слышал, сказал:

– Спасибо тебе, моя лодочка!

* * *

«Сначала корабелы назвали нашу лодку «Сом». Она и правда была похожа на эту подводную тварь – то ли рыбу, то ли зверя. Даже характер у лодки был сомий – в море она двигалась неторопливо, сосредоточенно. Не то что какая-нибудь килька в томатном соусе!

Когда первая лодочка этого проекта вышла на мировые просторы, натовские супостаты окрестили ее по-своему – «Танго».

А мы любовно обозвали ее «Резинкой». За корпус, оклеенный толстым слоем резины. Механики, правда, дали ей еще одно название, которого при дамах не упоминали. Очень мужское имечко – «Гандон, надутый водородом». Ничего обидного! Это за способность выделять большое количество водорода аккумуляторной батареей.

Если бы мне дозволили провести экскурсию по своей лодке, я бы о втором названии умолчал. Да и первое – с двойным смыслом. Но это пояснения для циников. В здоровом мужском коллективе никто ни от первого, ни от второго названия не шарахался. А как раз наоборот. Индивидуальные средства защиты, так сказать...

Кстати, об этих самых средствах. Байка, о которой я тут хочу поведать, обросла такой бородой, чтоее рассказывают все кому не лень. Причем каждый рассказчик, даже если он моря не видел ни разу в жизни, выдает ее за случай, произошедший с ним лично. Это как то самое бревно, которое с Лениным по Красной площади на субботнике, судя по мемуарам пламенных революционеров, несло человек триста. Впрочем, не исключаю, что проделанный мною трюк был героически повторен десятки раз.

Дело было так. Как-то раз после похода мы попали сразу в ремонт, до дому не добрались и оказались хоть и на воле, но вдали от того, что снилось нам последние полгода. Единственный счастливчик из экипажа – замполит. Его супруга подсуетилась и прикатила на свидание прямо в Мурманск. Значит, опять самое сладкое тем, кто бревна на субботниках носил! Пламенным революционерам, стало быть. И пусть бы он шел на свидание с дражайшей своей Марьей Ивановной и не трогал тех, кому обломали весь кайф. Так нет же! Вот что значит гадостная натура. Он, отправляясь на берег, нам объявил, что отныне начинает борьбу за нравственность. И стало быть, про всех, кто ее не блюдет и готов рвануть в кабак с пьянством и прочими излишествами, будет доложено женам.

Ну не гад? Гад!

Народ, конечно, расстроился. Тут от воздержания уже глаза из орбит лезут, а нам вместо дома – ремонт. Ну ладно, партия дала такую команду – исполним! Но зачем же тайное-то выдавать?

В общем, решили мы зама подставить по полной программе. У самого запасливого из экипажа выцыганили два презерватива – жутких «изделия № 2», упакованных не в яркую коробочку, как сейчас, а в серые аптечные пакетики. Легким движением руки мне удалось сунуть эти изделия в карман нашему замуле. С тем он и ушел на свидание.

Но на то он и замполит, что ему везде везет и из любого дерьма он чистеньким вылезает. Как стало позже известно, жена у зама распотрошила его вещички и презервативы обнаружила. Отнекиваться зам не стал. Как раз наоборот – изворотливый, паразит! – на ушко жене этот хитрожопый нашептал, что есть приказ – носить изделия в кармане всегда, потому как передающиеся половым – будь он трижды неладен! – путем заболевания таким образом можно предупредить. «Это НЗ – неприкосновенный запас», – доложил он жене для пущей важности. И раз НЗ не использован – это говорит об одном: о его супружеской верности и флотской чести!

В Большом Логе шила в мешке не утаишь, скоро жены подводников стали трясти мужиков на предмет наличия НЗ в кармане. Нет НЗ – стало быть, использовал по прямому назначению. Так что фразочка «Братцы, дайте два гандона в долг!» у нас никого не шокировала».

* * *

Баринов задумчиво просмотрел исписанную страничку. И порадовался за себя. Вот для статьи или книжки такое вряд ли пойдет, а у него – пожалуйста! Потому как для себя пишет. А если кто знающий прочтет, скажет, что все правильно, так и было. Правда жизни, так сказать.

* * *

Однажды, при заходе в сирийский порт Тартус, Баринова чуть не записали в шпионы. Дело было так. В любом иностранном порту морячков-подводников полагалось в те времена отпускать в город только группами по пять человек. Во главе такой группы обязательно должен был стоять офицер, коммунист, которого никакими соблазнами не собьешь с пути праведного.

Баринов построил своих четырех матросов и повел их в город. Время, выделенное на посещение магазинов – строго четыре часа! – пролетело быстро. Затарившись всяческим ширпотребом, группа Баринова двинулась обратно в порт, где ее в условном месте должен был ждать баркас, на котором им предстояло добраться до лодки.

Придя на место немного раньше намеченного срока и не обнаружив нужного плавсредства, моряки стали терпеливо ждать. И надо же тут было случиться беде: у одного матросика скрутило живот. Ну, негоже советскому моряку в иностранном порту наложить в штаны! Не мог Баринов такого допустить. Да и парня жалко. У него, несчастного, аж бисеринки пота на лбу выступили, только не плачет!

Баринов бойцу кивнул на штабель контейнеров: мол, давай быстро за них, мухой! И тихо чтоб! Парень понял, быстренько шмыгнул в укрытие.

И в тот же момент к причалу подвалил катер с замом на борту. Везде-то его черт дернет быть в первых рядах. Даже если дело касается самого натурального дерьма.

Баринов от досады плюнул. А замуля чуть в обморок не ломанулся, увидев вместо пяти моряков – четырех. ЧП! Скандал! Хорошо, что матросик проворным оказался и уже через секунду из своего импровизированного гальюна выскочил, поправляя на ходу предмет туалета.

Группа погрузилась на катер и отправилась восвояси. Баринов, считая инцидент исчерпанным, уже предвкушал скорый ужин и посиделки с друзьями. Как бы не так!

Не прошло и получаса после прибытия, как его выдернули в каюту к представителю особого отдела. Был такой строгий дяденька на лодке, который до утра экзаменовал Баринова одним и тем же вопросом: «Что делал матрос Мамедов в течение пятнадцати минут один в иностранном порту?»

Баринов вслух не произнес все, что думал по этому поводу. Да и смешно это.

Впрочем, кому смешно, а кому и нет. Вопрос номер два: «А вы уверены, товарищ Баринов, что матрос Мамедов при этом не вступал ни с кем в контакт?»

Вот черт! Ну, штаны же Баринов Мамедову не держал, стало быть, и не может на сто процентов гарантировать, что не было контакта. С другой стороны, несчастный Мамедов едва не помер. Ну какой на фиг контакт?! Но это вы можете, как говорит Ксюша Собчак, рассказывать «бабе Фисе», а представителю особого отдела факты нужны и доказательства. А факт налицо: матрос Мамедов в течение нескольких минут находился вне поля зрения главного по группе Баринова Ильи Александровича. И если нет у вас, Илья Александрович, доказательств его, матроса Мамедова, полной невиновности, будьте добры – подставляйте собственную шею под гильотину!

Поразмышляв секунду, Баринов, давно уставший от идиотизма разных сухопутных козлов, твердо сказал:

– Я лично контролировал весь процесс и довожу до вашего сведения, что в зоне видимости не наблюдалось ни агентов иностранных разведок, ни представителей буржуазной прессы.

Вопрос, последовавший за этим, убил Баринова наповал:

– А кто это может подтвердить?

По сегодняшнему времени, ответить бы ему просто и незамысловато: «Кто-кто! Конь в пальто!» Но тогда и присказки такой Баринов не знал, да и отвечать надо было по существу вопроса. Конь бы тут никак не прокатил.

– Ваши коллеги, которые контролировали обстановку в данном районе с помощью наших разведывательных спутников. Прошу послать соответствующий запрос в центр космической связи, – устало ответил он.

– Вы что, издеваетесь? Вы не поняли, с кем разговариваете?!

Как визжал особист, слышали, наверное, даже на берегу:

– Пошел вон, дурак! Я тебя домой в Союз отправлю!

– Да хоть сию секунду, – ответил осмелевший Баринов. – А управлять подводной лодкой вы будете? Вперед и с песней!

Ближайшее партийное собрание было целиком и полностью посвящено вопросу утраты политической бдительности коммунистом Бариновым. Выговор ему влепили и обязали потом и кровью смывать позор.

* * *

Вообще, как Баринов стал с годами понимать, вся служба – большой бардак. В большом хозяйстве это нормальное явление. Поначалу он всему удивлялся. А потом удивляться перестал. И если кто-то рассказывал ему про то, как можно выйти на пять минут из дому с помойным ведром и вернуться через три месяца, он охотно верил, не видя в этом ничего удивительного. Он и сам однажды ушел на дежурство, а вернулся... Ой, откуда и когда он вернулся – даже подумать страшно.

Баринов в тот день был дежурным по живучести по соединению подводных лодок. На дежурство это он нагло опаздывал. Проспал. Проспал утренний доклад командованию бригады и, пока бежал на причал, лихорадочно придумывал сто и одну причину в свое оправдание. Хотя трудно что-то толковое придумать, если все случилось из-за банальных посиделок, результат которых был у Баринова на лице. Это если еще к носителю бледного лица не принюхиваться.

А на причале какая-то лодка «под парами» – собиралась отходить в море. Какая именно там лодка, у Баринова не было времени рассматривать. Только он попытался изобразить доклад и повиниться, отцы-командиры в один голос заорали:

– Марш на лодку!

Баринов краем глаза видел, что лодка не его, но тут лучше не выступать. Сказали: «Марш на лодку!» – ну и лети на борт, пока не передумали и не всыпали по полной программе за опоздание. Твоя, не твоя лодка – не смертельно. Ну, в крайнем случае сутки-двое поболтаешься в море.

Баринов даже обрадовался такому исходу дела. За полсекунды влетел в центральный и, падая в люк, услышал команду командира об отдаче швартовых.

Влетел и тут же приступил к своим прямым обязанностям. Их на швартовке выше крыши. А уж как только принял доклады, доложил на мостик о готовности лодки, решил и сам немного оглядеться.

Лодка понятно чья. Команда, офицеры – знакомые все лица. Но вот одна деталь Баринова сразу насторожила: все матросики в центральном и кое-кто из мичманов были пострижены под ноль.

Посмеялся Баринов и поинтересовался у бойцов:

– Что, ребятки, старпом строгий по части фасона стрижки или как?

А в ответ такое услышал, что, ежели бы было у него оружие табельное, застрелился бы на месте.

– Да старпом нормальный, пока доплывем до Гибралтара, волосы снова отрастут.

«Твою дивизию! Какой на хрен Гибралтар?! Не хочу туда!» Баринов понесся искать кэпа.

– Слушай, тут такое дело, – смущенно объяснил кэп. – Нам в море выходить, а у нас Олежка Свиридов где-то загулял. Да не переживай ты так! Олежку отловят и на борт доставят...

Подмену Баринов ждал два месяца. Наконец в Средиземке, где-то рядом с Тунисом, пропащий Олежка Свиридов догнал свою подлодку. Баринова с боевого корабля ссадили и определили на теплоход «Алексей Толстой» с проездными документами и двухлитровой канистрочкой спирта – чтоб не было грустно.

Впрочем, грустно не было. Теплоход был туристский, и красотищи всякой Баринов тогда насмотрелся не через перископ, а как известный путешественник и телеведущий Сенкевич, который про разные страны телезрителям каждое воскресенье по ящику рассказывал. Тогда еще мало кто мог себе позволить поездить по заграницам. Закон такой был – «не пущать!».

На одном из небольших греческих островов Баринов подсмотрел чудную картинку. Осматривая окрестности, сплошные развалины на берегу моря, Илья набрел на странную парочку. Он – в затрапезном костюмчике в клеточку, а она – это просто чума какая-то! Красный плащик, лиловые не то колготки, не то рейтузы, синие туфли с золотыми пряжками и зеленая шляпа, из-под которой выбивались крашеные кудри. Светофор с радугой!

«Бомжи местные», – подумал про них Баринов. В этот момент дама поежилась от налетевшего ветерка, а ее спутник нежно наклонился к ней и со смешным украинским выговором спросил:

– Марыся! А ты кохточку пиддягнула?

Надо полагать, мужик интересовался, поддела ли Маруся кофточку для тепла!

«О-о, е-мое! – простонал про себя Баринов. – Землячки, мать их! Туристы!»

Историю эту он потом любил рассказывать в цветах и красках, и очень скоро любимой присказкой на лодке стала крылатая фраза: «Марыся! А ты кохточку пиддягнула?»

Трое суток он провел тогда в компании местного боцмана в его каюте. Познакомились легко, а спирт сроднил их так, что, когда пришло время высаживаться в Севастополе, оба очень переживали.

И вот майским утром на причале у Графской пристани с теплохода «Алексей Толстой» сошел моряк Северного флота Илья Баринов. Уходил он скоропостижно в море ранней весной с Севера, а на берег сошел в теплом мае и на юге. Народ в шортиках и маечках, а он почти в зимнем. Тут не до красот города-героя. Мысль одна: пристроиться в тенечек и пивка холодненького попить. А потом быстрее на вокзал, сесть в ленинградский поезд и с пересадочкой в родном городе катить в Мурманск.

В своем нелепом по местным климатическим условиям наряде Баринов тут же загремел в сопровождении патруля в комендатуру. И когда комендант потребовал у него документы, Баринов выложил ему командировочное предписание с красной полосой. А это по тем временам означало одно: все должностные лица обязаны немедленно обеспечить держателю такого документа передвижение в конечный пункт предписания.

Комендант от досады аж зубами скрипнул: хотел построить подводничка, да сам попал. Пришлось ему подсуетиться, чтобы Баринову досталось место в поезде, и о прочих благах командировочного позаботиться.

* * *

Баринов знал, что ему надо срочно оформлять отпуск и ехать в Ленинград, где Алла вот-вот должна была рожать второго ребенка.

А Баринову было строго-настрого наказано ни дня не терять и чуть не с причала ехать на вокзал.

«Ага! Щаз-з-з! Разбежались!» – подумал беззлобно Илья, которому предстояло после похода отписаться за каждый его день. А это ни много ни мало – полгода под водой. Вот и валяй, аккуратным почерком расписывай каждый день, отчитывайся. Причем все это должно быть представлено руководству в трех экземплярах: листочек к листочку, написанное черной тушью и аккуратным разборчивым почерком. В общем, будь добр – становись Львом Толстым. Крой матом флот и всех его главнокомандующих, но сиди на попе ровно и кропай этот никому не нужный роман. Мало того что уйму таблиц составишь, так еще чуть ли не по дням надо описать, как дизели стучали, как работали электромоторы и прочие только тебе одному понятные тонкости.

Отчеты механика, кстати, по сравнению, например, с докторскими, еще приличные. У дока вообще полная белиберда. Он сначала всем анкеты подсовывает, в которых не вопросы, а просто смех. Например, на какой цвет глядя, хочется спать, а на какой – плакать! Ну не бред?! Или еще хлеще: снятся ли подводнику Баринову в походе эротические сны? «Ага! Сейчас я вам так и рассказал, какие сны мне снятся! Чтоб ржали все потом во главе с доком!»

Док – еще то чудило. Знает, что на его вопросы все от балды отвечают, а он по-серьезному отчет по этим ответам строчит. А там, наверху, их с еще более серьезными рожами изучают. Им невдомек, что тут не эротикой, а порнографией пахнет. А как все это назвать, если дизель сломался и с ним целый месяц всем коллективом трахались?! Это, если культурно анкету доктора заполнять, уже по-честному надо писать – «групповой секс на рабочем месте». Причем не во сне, а наяву.

В общем, неделя у Баринова ушла на отчеты и прочие формальности, которые утомили его насмерть. И когда он на заснеженном вокзале в Мурманске погрузился в поезд, идущий в Ленинград, ему хотелось только одного: вытянуться на нижней полочке и под усыпляющий стук колес продремать все эти тридцать с лишним часов пути.

Питер встретил его серым и хмурым небом. Липкий снег валил из туч, будто там, наверху, кто-то очень хулиганистый порвал безразмерную подушку с перьями, и перья эти сыпались и сыпались, укрывая серые дома и гранитные набережные белым.

Илья послушал себя: Север потихоньку отпускал душу подводника Баринова Ильи Александровича. Он возвращался в свой родной город, который был совсем не серым. Это для приезжих в зимнем Ленинграде нет иной краски. А для Баринова он был голубой и желтый. А еще – охристый и золотистый. И он знал, что, как только кончится в небесной «подушке» это снежное «перо», проглянет между крышами удивительная ситцевая синь, которую протыкают легко золотые иглы – шпили и купола.

– Привет, Питер! – сказал тихонечко Илья Баринов, ступив на площадь перед вокзалом. И тут же услышал, как прямо в ухо кто-то шепнул:

– Сапоги зимние финские женские, все размеры...

– Что? – не понял Илья, поднимая глаза на парня, который топтался возле него.

– Сапоги зимние финские женские, все размеры... – еще раз терпеливо повторил фарцовщик. – Цвет – белый.

Про такие или похожие на такие давным-давно с восторгом рассказывала ему Алла. Очень уж понравились они ей тогда на жене моряка.

Стоя в грязной подворотне, Илья крутил в руках изящный сапожок, мял кожу, вжикал туда-сюда блестящей «молнией». Размер вроде нужный. Была не была...

– Беру!

Парень ловко упаковал сапоги в коробку, торопливыми движениями пальцев пересчитал деньги, хитро оскалился и, покосившись на кошелек Баринова, сказал доверительно, что, если надо, в течение часа готов любую тряпку добыть по сходной цене.

– Нет, брат, спасибо! Этого хватит. – Баринов подхватил коробку и пошагал прочь.

В доме у тещи была приоткрыта дверь, Илья ввалился без звонка.

– О-о! Зятек! Прям к столу! – шумно загудел тесть Константин Дмитрич, обнаружив в прихожей Баринова. – А у нас ишшо один внучок!

Тесть, когда волновался, переходил на какой-то только ему одному понятный язык, смесь местечкового белорусского с псковским.

Родня жены по поводу рождения внука и племянника была изрядно на рогах. У Ильи отобрали коробку с сапожками, чемодан с подарками, дали сменную обувь – вдрызг порванные тапки с чужой ноги – и чуть не внесли в комнату, где за столом уместились все родственники.

Теща, как всегда, хлопотала по хозяйству, зорко следила за тем, чтоб закуски не перевелись и чтоб у всех было «нолито». Она пролезла с трудом к месту, где усадили Илью, притиснула его к своим огромным грудям, как к жаркой печке, погладила, как ребенка, по голове и озабоченно всхлипнула:

– Как вы там будете, на этом вашем Крайнем Севере, с дитями, а? Может, оставишь их здесь, а?

Илья покачал головой:

– Нельзя. Нельзя, Клавдия Васильевна. И так с моей работой не семья, а черт знает что, а уж если еще и видеться будем раз в год, совсем плохо. Там все так живут, и ничего. Нет, вот выпишут из роддома, месяц поживем – и поедем.

Собственно, так все и было. Аллу выписали через неделю. Баринов встречал жену с большим букетом хризантем, которые удивительным образом не мерзнут даже зимой. На встречу приехали родители Баринова – Александр Михеевич и Тамара Викентьевна. Теща Баринова раскланялась с ними, а они лишь кивнули, процедив невразумительное «Поздравляем!» – без эмоций.

* * *

А вечером того же дня Тамара Викентьевна позвонила Илье, который жил у тещи с тестем, и сообщила новость: есть возможность улучшить жилищные условия семье Аллы, но для этого нужно, чтобы Илья выписался из родительской квартиры и прописался у жены.

– Ма, я не хочу из нашей квартиры выписываться. Она огромная. Нам всем в ней места хватит, – твердо сказал Илья.

– Не выпишешься – ничего не сделать. Смотри сам. Наша квартира от тебя и так не уйдет.

– Я подумаю, – сказал он грустно.

– Подумай.

Впрочем, думать Илье Александровичу Баринову практически не пришлось. Тамара Викентьевна чуть позже перезвонила его теще и слово в слово, как Илье, напела Клавдии Васильевне про квартиру.

Весь клан Семиных стоял на ушах: обсуждали предложение сватов. Тесть, Константин Дмитрич, пьяно икая, нахваливал Баринова-старшего, Аллочка светилась от счастья, а теща просто рыдала на плече у мужа. И только Илья не разделял этой радости. Он всеми внутренностями чувствовал: что-то здесь не то. Но его никто не слушал.

Как ни сопротивлялся Илья, с двух сторон его сломали. Плюнув на всю родню, он занялся оформлением документов. Батя помог: прописку с перепропиской Илье оформили очень быстро.

И все равно они смогли управиться со всеми делами только к концу отпуска Баринова-младшего. За всеми хлопотами маленького Алешку даже детскому врачу показать не успели – улетели в Мурманск.

...Бариновы обманули родственников. Александр Михеевич и не собирался хлопотать за их семью ни в каких инстанциях. Им удалось красиво выйти из ситуации. Пришли иные времена, когда о бесплатных квадратных метрах можно было забыть. Нет, никто не посылал куда подальше никчемных родственников. Как раз наоборот: им говорили, что делается все возможное. Потом объявили, что квартира будет, но не так быстро, как хотелось бы. А потом Семины и сами все поняли и больше родственникам не звонили.

А Алла Константиновна, поняв, как ее провела родня мужа, со злости запустила в Баринова белым финским сапогом, который ей подло не налез на располневшую после родов ножку.

* * *

Несчастье свалилось на Бариновых через полгода, когда они узнали, что у Алешки врожденный вывих тазобедренных суставов, который местные врачи проморгали, сослались на то, что ребенок родился в другом месте и именно там надо было внимательно обследовать малыша.

Алла от обиды губу закусила: вместо того чтобы заниматься ребенком, она устраивала жилищные дела. Ведь, кроме перепрописки к ним мужа, необходимо было собрать уйму справок и документов на всех членов семьи Семиных. И вот пока она бездарно тратила время, ее ребенок пропадал.

Осознав все это, Алла Константиновна запустила в Баринова вторым финским сапогом – первый уже полгода валялся за диваном.

Без вины виноватый Илья Александрович Баринов, проклиная в душе всех – ведь чувствовал, что тут какая-то ерунда кроется, – сказал жене:

– Я все сделаю, чтобы сын поправился. Что от меня нужно?

– Деньги, – ответила Алла.

Он молотил как проклятый, чтобы хватало на хорошего врача, на массажиста, на курортное лечение, на ортопедов и травников. Материальное благополучие или огромное желание и Ильи, и Аллы сделали свое дело – сказать трудно, но Алеша встал на ноги. Этого было мало. Он стал «особым» ребенком. Ни в ясли, ни в садик его было не отдать. Даже дома за ним нужен был глаз да глаз. Однажды старшенький Андрюшка толкнул малыша. Алеша тяжело шлепнулся на попу, заплакал и после этого стал подволакивать левую ножку.

Алла измучилась с больным ребенком и похудела. Из-за дивана были извлечены белые сапожки. Они налезли на ноги, но радости не принесли – из моды вышли. Впрочем, это не очень огорчило ее. Денег в семье хватало и на сапожки модные, и на прочие вещи. Просто сапоги эти, а вернее, использование их не по назначению окончательно убило все хорошее, что еще оставалось между Аллой и Ильей. Для нее они были хрустальной мечтой, которая попала в руки да рассыпалась на тысячи осколков. Для него и вовсе оказалось невыносимым оскорблением дважды получить по морде собственным подарком...

Глава 3

О том, что такое «раздвоение личности», Баринов толком не знал, но то сухопутное состояние, на которое пришлось ему променять свою морскую судьбу, а вернее, границу между двумя такими разными жизнями, он называл именно так – раздвоение личности. Одна его половина навсегда срослась с Севером, как будто часть души моряка влилась в воду холодного моря в бухте Большой Лог, вторая обитала в призрачном городе, который порой утомлял суетой, но без которого невозможно было жить. На Севере он скучал по Ленинграду, в Ленинграде томился ожиданием конца отпуска. Это было в той жизни, до раздвоения.

А в этой...

В этой у него от моря остались только воспоминания да глухая тоска. Ему казалось, что раньше все крутилось вокруг моря и подлодки. Да так оно и было. Даже семья и личная жизнь только в свободное от работы время. Иногда, когда особенно обидно было оттого, что дом не греет, ему казалось, что дороже, чем его подводная лодка с экипажем, у него никого нет.

Потом он мысленно стыдил себя: сыновья же есть, кровь родная. Им он старался отдавать себя всего. Но много ли он был на берегу? А маленькие дети быстро забывали его, и, приходя из похода, он встречал дома двух испуганных зверьков, которые смотрели на отца как на чужого.

Не у него одного так было. Все мужики переживали подобное. Но там, где жены в отсутствие мужей постоянно детям напоминали о папе, было проще. А у него Алла Константиновна, казалось, даже рада была, что его нет дома. Похоже, и не вспоминала. Поэтому возвращения были болезненными. Слава богу, дети через несколько часов оживали, лезли к нему на руки, и Баринов оттаивал.

Только Алла была как холодная стена. Ее даже подарки не трогали. Они, конечно, помирились после той безобразной сцены с сапогами, но только чтобы можно было как-то находиться под общей крышей.

Баринов уже много раз думал о разводе. Но как? Развестись можно с женой, а с детьми не разводятся. И что будет? Как существовать дальше? На эту тему они с Аллой поговорили как-то совершенно откровенно. Удивительно, но она не стремилась к разводу. Только потом Илья понял: ей удобно было быть замужем.

После того разговора оба сделали вывод: живем дальше вместе. И жили. Она готовила обеды, которые он искренне нахваливал. Он валялся на ковре с мальчишками, читал им книжки, и она улыбалась, глядя на эту семейную идиллию. Они обсуждали, что купить на зиму Андрюшке – шубку или куртку на меху, и когда лучше с Алешкой поехать в Питер к знаменитому травнику.

Посмотришь со стороны – дружная семья, в которой все замечательно. Но все это было днем. А по ночам им приходилось спать вместе. И это был настоящий кошмар. Сначала он думал, что общее одеяло примирит. Пусть без любви, но желание секса сблизит их.

Как бы не так! Алла не только не проявляла интереса к Баринову, но и всячески избегала близости. Дом и вынужденные ночевки в нем стали для него настоящей пыткой. Ну не мог он лезть к женщине, понимая, что она вообще ничего не хочет. Через какое-то время он тоже охладел к ней. Она была замечательной матерью, отличной хозяйкой в доме и никакой женщиной.

Внешне все было как всегда. Они гуляли вчетвером, ходили вместе в гости. А когда оставались вдвоем, им не о чем было говорить. И раздражение, которое возникало ночью, днем все чаще и чаще выливалось в скандал. Скандалы возникали на пустом месте. Слово за слово – и в крик. Да так, что дети начинали рыдать.

Бариновы взрывались по любому пустяку. И чтобы избежать этих ненужных ссор, Илья все чаще стал заруливать вместо дома в «Золотую вошь», а командировкам в Мурманск радовался, как ребенок игрушке.

Со временем страсти утихли, и они жили просто по инерции. Баринов уже даже не скрывал от мужиков, что у него в семье такая ерунда. Он привык. И, глядя на Аллу Константиновну, думал о том, как он вообще мог на ней жениться. Он ругал себя последними словами, назначал даты ухода из семьи и... оставался. Дети были для него тем тормозом, который срабатывал очень хорошо.

* * *

Утро нового дня на «фазенде» у Баринова началось просто замечательно. Он проснулся в отличном настроении и увидел крошечную радугу на оконном стекле. Оно запотело за ночь, а выглянувшее солнце заиграло в холодных каплях всеми цветами.

Баринов сладко потянулся, ощутил нежнейшее домашнее тепло под старым одеялом. Снизу бока грела перина, которая тоже досталась ему вместе с домом. Ему все вместе с этим домом досталось. И за сущие гроши. Скажи кто раньше, что он сможет счастье купить по сходной цене, – засмеял бы. Да и под счастьем другое понималось. А сегодня – вот оно, счастье! И именно по сходной цене.

Печка теплая, не остывающая к утру, кружка синяя, огород с картошкой да одеяло с периной – все твое. И свобода в придачу.

Баринов выпростал из-под одеяла голые пятки, «пощупал» ими воздух. Тепло!

Вылез из-под одеяла. Было раннее утро, но ему не хотелось валяться. Да еще и выспался в этой загородной тишине, как сурок.

Печь была хоть и не горячей, но теплой. И чайник за заслонкой не остыл. Не с пылу с жару, но чай можно пить. Он, чай этот дачный, был особенным. На городской не похож – духовитый. И под любым градусом хорош. Или Баринов все это себе придумал?! Как в старом кино профессор Плейшнер, опьяненный воздухом свободы? Может быть, и так. Слишком тяжел и грустен был последний год у бывшего подводника Ильи Александровича Баринова...

Баринов потянулся через стол, за которым писательствовал, отдернул в сторону занавеску на шнурке. За окном расстилался молочный туман, прошитый сверху лучами холодного осеннего солнца. У самой земли «молоко» было жидким, и Баринов засмотрелся на галок, которые потрошили корку хлеба на соседском огороде. Наглые птицы яростно цеплялись за кусок со всех сторон, тянули с силой каждая в свою сторону, не уступали.

А в трех метрах от птиц из-за перевернутой вверх дном корзины за пернатыми наблюдало невиданное чудище: лысое, с тощим хвостом, который метался из стороны в сторону, с раскосыми марсианскими глазами. Баринов даже вздрогнул. Что-то подобное он видел в американском кино. Как его, дай бог память, «Чужой» или «Чужие»... Что-то такое.

Баринов уже готов был выползти на крыльцо, чтобы посмотреть поближе, но в это время в соседнем доме открылась дверь, из-за которой высунулись голова и нога в сером валенке, торчащем из-под цветастого халата.

– Кыс-кыс... – услышал Илья.

Галки взлетели, бросив добычу, а чудище раскосое отозвалось на «кыс-кыс» нежнейшим «мяу!», развернулось, задрало хвост и побежало к дому.

– Кошка, – сказал себе Баринов.

И подумал: «Бывают же такие страшные. Прям как его хозяйка». И тут же устыдился своих мыслей. Хозяйку-то он толком не видел. Ну «пятая точка» у нее унылая, но это ж ни о чем не говорит.

– Может, она человек хороший! – вслух подумал Баринов и вернулся к своей писанине.

* * *

Государственные испытания лодка проходила в Севастополе. В одну из суббот на борту проходила генеральная уборка. Матросики по лодочной трансляции из большой любви к своему старпому по фамилии Скворцов беспрерывно крутили любимую песню из репертуара жутко популярной тогда «Машины времени». В песне той припев такой, постоянно повторяющийся по сто раз: «Что за глупый скворец, что за глупый скворец, что за глупый скворец».

Сам старпом делал вид, что это его не касается, – вместе с офицерами экипажа покуривал под навесом. Его присутствие ужасно раздражало офицерский состав: улети, наконец, этот «скворец» куда подальше, они бы быстренько снарядили гонца за пивом. Благо автовокзал, у которого на приколе бочка с любимым напитком, вот он, считай, под боком. Но «скворец» был глупым, а если уж совсем правильно, хитрым. Сам не ам и другому не дам.

Поэтому офицеры могли только тихо мстить за испорченный выходной, дружно насвистывая полюбившийся всем мотивчик.

И вот в момент, когда всем уже нестерпимо захотелось послать «глупого скворца» – и того, который из динамика рвался, и того, который мозг насиловал у молодых офицеров, – на все известные буквы русского алфавита, на причал с визгом влетел автобус с надписью «Кино». Ну прям кино! Кто б рассказал – не поверилось бы!

Из автобуса вылезла целая куча гражданского народа с киноаппаратурой, а также с начальником штаба и какими-то тремя «клоунами» в офицерской форме. Были они явно ряжеными, так как в такую жарищу вояки были одеты в наглухо застегнутые кителя и теплые зимние куртки-«канадки». А вот лица у них были знакомые.

– Ё-мое! – присвистнул кто-то тихонько. – Это ж артист... как его... Ну, мужики! «Эскадрон гусар летучих»! Ростоцкий! Андрей Ростоцкий! Точно!

Точно! Баринов актера узнал. Два других – тоже знакомые по кино, только фамилии от волнения из головы вылетели.

Новости разносятся быстро. Тут же стало известно, что на лодке будет сниматься сцена нового фильма про подводников. С Ростоцким в главной роли.

Фильм о подводниках, которые служат на Севере, а снимается в Севастополе, да еще и в самый зной. Ну да на то оно и кино!

Наблюдать за процессом было очень любопытно.

– Дубль первый! – гаркнул ассистент.

Командир спускается на пирс, оборачивается к рубке лодки, ожидая увидеть своих героев...

...а вместо них на передний план вылезает голый по пояс матрос-сигнальщик с папиросой в зубах и начинает заигрывать с одной из ассистенток...

Дубль сорван. Режиссер рвет и мечет и ассистентку и сигнальщика готов затоптать.

Дубль два. Все встали по местам, грим актерам слегка поправили.

– Мотор!!!

По этому слову пришло все вокруг в нужное по сценарию движение. Кэп вышел на причал, Андрей Ростоцкий со штурманом выползали на мостик и в диалог свой вступили. Режиссер руки от удовольствия потер, мол, процесс пошел, ура!

Тот, кто придумал фразу «кино и немцы», был абсолютно прав. На сей раз сцену сломал кок. Он выплыл на пирс прямо из-за рубки. Из одежды у него были только собственная буйная растительность на широкой груди и фиолетовый бланш под глазом – это подруга с ним отношения выясняла на тему «изменял – не изменял».

Кок был так озабочен своим душевным состоянием, что ни режиссера, ни оператора в упор не видел. Правда, может, еще подружкино ранение тому виной. Все-таки глаз – нежная часть организма. Так оно было или просто задумался слегка, но кок, в руках у которого была кандейка с камбузными отходами, тяжело прошуровал по съемочной площадке и вежливо попросил артистов посторониться.

Режиссера едва кондратий рылеев не хватил, а кэп, настоящий, а не киношный, испытал при этом глубокое моральное удовлетворение. Кино, как говорится, кином, а служба на боевом корабле продолжается.

Кое-как три дубля все-таки сняли, и режиссер отпустил всех на перерыв. Актеры разбрелись кто куда, а главный герой, которого играл Ростоцкий, пожаловал в курилку, под навес. И, на свою беду, слегка расслабился. Все пуговицы на новеньком кителе расстегнул и рухнул на лавочку. Глаза от усталости прикрыл. Отдыхает. А в это время на пирс влетела служебная «Волга» местного комбрига по фамилии Царев. Вот про кого кино надо снимать. Уникум! Девяносто девять процентов слов в его лексиконе были не для нежных ушей, потому как абсолютно непечатные. И это если его никто не раздраконил!

То, что Царев увидел на пирсе, взбесило его. Мало того что толпа каких-то гражданских лиц и девок практически в неглиже, так еще и лейтенант-засранец в курилке дрыхнет на скамеечке чуть не в исподнем!

В общем, схватил Царев «лейтенанта» Ростоцкого за грудки, трясет его, как грушу, орет такое, что не только перед киношными дамами неудобно, у мужиков уши в трубочку свернулись.

Пока разобрались, пока Царев пар выпустил, актер Ростоцкий понял, как ему дальше играть без всяких режиссерских намеков. И еще хорошо осознал, кто есть лейтенант на флоте.

* * *

Однажды глухой ночью в берлогу Баринову позвонили очень настойчиво. Он не сразу проснулся от звонка, только перевернулся на другой бок. Отдаленный звонок был каким-то ненастоящим. Но тот, кто звонил, был упорным, Баринов все же проснулся и нехотя выбрался из-под одеяла.

К ночным звонкам подводники в общем-то были привычны. Ночью приходили по делу, например, мог пожаловать оповеститель и вызвать на лодку. А мог сосед по еще более серьезному делу нагрянуть – с бутылкой и анекдотом на ночь глядя. И ничего! Запускали ночного гостя, накрывали стол чем Бог послал, уговаривали родимую под яичницу и соленый огурец. А то среди ночи могла постучаться соседка за солью. И это не анекдот. Просто муж с моря вернулся, а у нее, как назло, соль кончилась. Конечно, мужик голодный после похода и без соли бы до утра дожил, но соседке непременно надо было радостью с друзьями поделиться. Поэтому соль – это только предлог. Главное – радость! И никому в голову не приходило рявкнуть: мол, разуй глаза – три часа ночи!

Не спрашивая, как положено: «Кто там?» – Баринов распахнул дверь и увидел на пороге соседа своего Юрку и штурманенка Леху. Баринов почесал нос – к пьянке, стало быть, – поправил на себе парадно-выходные трусы и жестом показал – входите.

– Саныч, мы не одни, – заикаясь, сказал сосед.

Баринов в это время на кухне приложился к трехлитровой банке с водой. Отпил чуть не половину, крякнул, вытер рот и сказал, махнув рукой:

– Да какого хрена спрашиваешь? Пусть все заходят...

– Не, ты не понял, Илюха... Мы... это... В общем, с коровой мы!

Баринов покосился на гостей – вроде трезвые. И тут увидел, что между мужиками, оттягивая им руки, провисла огромная коровья нога.

– Орлы! Откуда такое богатство? – Баринова бы совсем не удивило, если б под покровом ночи к нему пришли гости с бутылкой. Но с закуской!.. Да еще с такой!

Мужики наперебой начали рассказывать, что накануне Леху поставили дежурным по береговому камбузу, хотя штурманов обычно эта повинность минует. Обидевшись на всю эскадру и испытывая здоровое чувство голода, свойственное молодому организму, Леха призвал в помощь своего друга Юрку – бариновского соседа, и вдвоем они провернули блестящую комбинацию по изъятию коровьей ноги с продовольственного склада базы.

Весь день она пролежала в раздевалке, завернутая в телогрейку, и слегка оттаяла – из-под телогрейки натекла кровяная лужица, которую друзья воровато затерли, когда забирали конфискат.

Затем встал вопрос, куда с этой ногой идти. У Лехи своей квартиры не было, а у Юрика жена дома, она по своей бабьей жадности просто экспроприировала бы ляжку буренки.

– Саныч, а так мясца охота, ты не представляешь. – Леха красноречиво чиркнул себя по кадыку. При этом за пазухой у него понятно звякнуло. – Я шашлык последний раз ел в одна тысяча... блин! Аж забыл, в каком это году было?!

Баринов тогда холостяковал, и друзья, что называется, удачно зашли. Да с таким-то закусоном они в любом доме были бы почетными гостями! Мяса в магазинах днем с огнем было не сыскать. Только куры, жутко воняющие рыбой. Поэтому выпереть ночных гостей у Баринова не хватило сил, да и желания не было, хоть и знал, что нога украдена и следы надо заметать по-быстрому, не дай бог, кто узнает, что моряки воруют и ворованное едят по ночам.

Приняв граммов по двести на грудь, друзья азартно взялись за приготовление «пистчи» – так Юрик назвал предстоящую трапезу. Решено было ногу распилить – в таком виде она в холодильник не влезла бы. Леха вооружился ножовкой, и работа пошла. Первые сочные кусочки аккуратно, чтобы не разбудить соседей, отбили деревянным молотком и кинули на раскаленную сковородку. Приняли еще по сотке. Закусили недожаренным, с кровью, мясцом. В общем, через час на всю лестничную клетку потянуло вкуснющим, с лучком и перчиком, жареным мясом.

Не успели съесть по второму кусочку и пропустить по маленькой, как в дверь позвонили. Баринов на цыпочках подошел и заглянул в замочную скважину. На лестничной площадке, закутавшись в пуховый платок, переминалась с ноги на ногу соседка Танька, за спиной которой маячил ее верный муж Антоша Сазонов – высоченный и худой, как глист.

«Ну и нюх!» – удивился Баринов. Потом сделал вид, что притопал из комнаты, шумно зевнул под дверью и притворно спросил:

– Кто там?

– Дед Пихто! – весело ответила Танька и нетерпеливо стукнула голой пяткой в дверь Баринова. – Илья! Открывай давай, хватит делать вид, что спишь! Гости у тебя. И мы со своим, между прочим.

Илья показал Юрику и Лехе жестом, мол, сворачивайте на хрен эту скотобойню, а то загремим под фанфары, и открыл дверь.

Сазоновы ввалились и сразу потопали на кухню, где разгрузили на стол принесенную с собой закусь – банку маринованных огурцов, вазочку с вареньем и пол-литру, в которой на один нюх коту плескалась какая-то сомнительная жидкость коричневатого цвета.

– Вот! – Танька победно жахнула бутылкой по столу. – Настойка на золотом корне, чистый спирт!

– Чистого не бывает! – пискнул Леха. И зря. Лучше б молчал! Сазоновы посмотрели на него, и ужас исказил их лица. Леха держал в руках окровавленную ножовку и сам был по самые уши в крови. Ногу он спихнул за обеденный стол, а вытереть следы крови не успел.

Баринов придержал заваливающегося на бок Антошу и цыкнул на завывающую волком Таньку:

– Тихо! Щаз жрать будем!

Я не буду! – Таньку трясло мелкой россыпью. – Я человечину не буду.

– Дура! Кто тебе сказал, что это человечина?! Ты чего городишь? – яростно зашипел на нее Баринов. – Леха, достань ты на фиг эту ногу, а то помрут сейчас оба.

Леха чертыхнулся и полез за стол, где была спрятана нога. Он ворчал при этом:

– То спрячь, то достань!

Когда он грохнул ногой по столешнице, Сазоновы пришли в себя.

– Ой, а мы услышали – гости у тебя, Илюха. А нам не спится. А тут еще мясом запахло, – защебетала пришедшая в себя бледно-зеленая Танька. – Я Сазону говорю: пошли в гости, вон у соседа уже и мясом запахло. Собрали чего – и к тебе. Атут... этот... Ну, чисто убийца!

– Дура ты, Таня, – спокойно и рассудительно сказал Юрик. – Ты что, нас не знаешь, что ли?

– Вас-то знаю, да вот только кто мог подумать, что тут столько мяса?! Мы думали, Илюха курицу жарит... Где взяли-то?

– Где взяли, там уж нету. – Юрик аккуратно перевернул кусочки мяса на сковороде. – Наливайте вашу настойку.

Танька засуетилась, накапала пахучей жидкости по рюмкам. Выпили. Мужики скривились. Хрен знает что! Гости аккуратно поедали мясо, а Юрик с сомнением рассматривал свою рюмку.

– Тань, это что за корвалол у тебя?

– Да это я настоечку сварганила, коленки от ревматизма мазать...

– Ты уверена, что это пить можно? – с сомнением спросил Баринов и тоже понюхал рюмку.

– Не боись! Оно как снаружи, так и изнутри полезно, – подал голос пришедший в себя после шока Антоша Сазонов.

Две сковородочки мяса умяли за милую душу всей компанией. И уже были все изрядно навеселе и говорили чуть громче, чем можно ночью, когда по батарее осторожно постучали.

– Черемисов проснулся, – сказал Баринов и отстучал по батарее ответ.

Через пять минут в прихожей у Баринова бубнил мичман Черемисов – огромная куча с оттопыренными ушами, в трениках с вытянувшимися коленками и в тельняшке, под которой пряталось тугое, как барабан, пузо. На пузе ночной гость держал огромную бутылку с мутным содержимым.

– О-о, – простонала Татьяна, глядя на мичмана и его взнос в посиделку. – Мужики, вы ж упьетесь!

– Че тут пить? – резонно заметил Черемисов. – А под хорошую закуску так и вовсе нечего делать!

И он шумно понюхал напитанный ароматом жареного мяса воздух.

Еще через час квартира Баринова не вмещала всех соседей. Последней под утро пожаловала жена соседа Юрика. Обнаружив благоверного в компании, она разоралась, но быстро успокоилась, когда ее приткнули за стол, на котором дымилась очередная тарелка с мясом.

В общем-то, что Баринов со товарищи хотели по-честному поделить на троих, было благополучно съедено к утру. А в качестве воспоминания о сытной пирушке остался только увесистый мосол, который Баринов, отворив окно, забросил, как бумеранг, в ближайший овраг на радость местным псам.

* * *

С утра у Баринова на электроплитке с одним «блином» томилась в кастрюле косточка, заваривая крутой бульон. Он уже навострился так готовить. Делал сначала заготовку для супа, потом заправлял его всем, чем нужно, переливал в старенький чугунок и заталкивал подальше в печь. Да еще вместо крышки накрывал чугунок специальной лепешкой из теста: муку замешивал на воде с солью, раскатывал деревянной скалкой и, как тряпку, натягивал на чугунок. «Крышка» подсыхала, пропекалась, и лучшего хлеба к обеду было не найти.

«Продуктовая» тема для подводников всегда была любимой. Когда по нескольку месяцев живешь без свежего воздуха и солнышка, поневоле к еде начинаешь относиться особенно трепетно – хоть какое-то развлечение!

Как-то лодка долго болталась в абсолютно безлюдном районе. И когда экипаж начал облизываться, глядя на вполне съедобного жирненького помощника, на лодку пришло радио о том, что в определенном квадрате ее ждет гражданский теплоход «Сванетия» с запасом продуктов на борту.

«Сванетия» оказалась не танкером и не плавбазой, а небольшим суденышком, подойти к которому на океанской зыби было крайне сложно.

Баринов с компаньонами разработали гениальный план, который и представили командиру. Согласно этому плану он сам, Илья Александрович Баринов, его групман Боба и минер Карасин, которого сильно повысили до помощника, вызвались втроем отправиться на «Сванетию».

Кэпа долго убеждать не пришлось, и он дал добро на командировку. С теплохода к борту лодки подоспел спасательный баркас, на котором делегация отправилась в гости.

Понятно, что не только о масле для компрессора и продуктах для камбуза переживали «командировочные». После стольких месяцев автономки даже просто посмотреть на новые лица было удовольствием «номер раз», а если учесть, что судно гражданское и на нем вполне могут быть дамы, тут и говорить не о чем. Ну хоть одним глазиком взглянуть!

После жуткого перехода от борта к борту, во время которого все трое просто измучились от морской болезни, подводники наконец-то поднялись на борт «Сванетии».

* * *

«Сказать, что там нам были рады, значит не сказать ничего. Нас буквально в секунду растащили по компаниям. Я лично попал к местному «деду» – так на гражданских теплоходах называется стармех.

«Дед» оказался настоящим дедом. Этакий старый морской волк. Пригласил меня к ужину, отведать того, что Бог послал.

Ну, скажу я вам, и послал же им Создатель! Давненько я не видел такого роскошного стола. В центре – запотевший литр «Смирновской»!!! Я в те времена про такую водку даже не слышал. Домашние огурчики, помидорчики, грибочки разных сортов, лук свежий, выращенный «дедом», рыбка в разном виде разных сортов.

Я чуть слюной не захлебнулся, но вспомнил, что сначала – дело, и заикнулся про масло для компрессора. «Дед» распорядился, и мой Боба с канистрами исчез. А бумаги мои для отчета он с негодованием отверг. «Я так соскучился по русской роже и так счастлив видеть тебя здесь, что забудь о делах! Давай-ка, сынок, пообедаем, а потом, по русскому обычаю, – в баньку! Я уже все приготовил...»

Когда я после нескольких тостов и плотной закуски очнулся и попытался прояснить, где мой Боба, «дед» отмахнулся: мол, не парься, и Боба твой при месте, поди, уж сыт, пьян и нос в табаке. И, злоупотребив еще раз (или не раз?), «дед» засобирал меня в баню.

Для меня это был бальзам на раны после нескольких месяцев мытья соленой водой. Прошу пардона у дам, но организм мой давно просолился до состояния заготовленного на зиму огурца. Ни один дизелист никогда от бани не откажется, а уж от такой гостевой – и тем более.

Я в благодарностях рассыпался, а «дед» в усы посмеялся и про «сюрприз» что-то зачесал. Да какие еще сюрпризы, если и так уже все кучеряво?!

Э-э, нет, недооценил я сванетинского «деда». Я еще подумал, какого черта он-то со мной попариться за компанию не хочет?! А как в баню завалился, так и понял все. Как «дед» предупреждал, в панику я впадать не стал, обнаружив в парной... улыбающуюся местную буфетчицу. Я в чем, простите, мать родила влетел в парную, а она там... вениками машет, полок к процессу готовит.

«Смирновская» в организме загуляла так, что плюнул я на свою неприличную наготу с высокой башни и с поля боя не убежал. «Шиш вам, Алла Константиновна, – подумал я. – Не обижайтесь, но советский моряк отступать не привык. Да и измена не велика, если учесть, что механик Илья Александрович Баринов от супружеского тела отлучен давно и надолго».

В общем, баня, бабы и водка – все в комплекте было. И неизвестно, чем бы все окончилось, так как кареглазая штучка Зина после бани выступила за продолжение банкета на два лица.

В чувство меня привело появление матроса, который нагрянул в самый неподходящий момент и объявил, что, судя по крикам на лодке, командир сейчас предпримет торпедную атаку и потопит «Сванетию», если три офицера не будут немедленно возвращены на борт боевого корабля.

О-о! Это на кэпа было очень похоже, матросик не врал.

Как потом выяснилось, ни я лично, ни мои товарищи, которым тоже от гостеприимства гражданских хватило удовольствий, не были против такого сладкого плена. Буфетчица Зина вовсю строила мне глазки и обещала взглядом еще бóльшие удовольствия. Это она первая озвучила мысль, которая нам троим закралась в голову: они нам просто завидуют!«Они» – это члены нашего экипажа, будь они трижды неладны!

В общем, прощайте, Зинаида, рад бы в рай, да грехи не пускают. Мы нетвердой поступью спустились в баркас, на котором сутки назад (во как! сутки, оказывается!) приехали в гости, и скоро нас встречал на борту родной лодочки весь исстрадавшийся экипаж:.

По нашим рожам было видно, что время для нас прошло с пользой. И если бы не гостинцы, которые мы доставили с теплохода, нами бы просто закусили!

Мы с Бобой, кроме гостинцев, привезли несколько канистр масла и бочонок домашнего вина, чем изрядно всех порадовали.

А вот помощника едва не прибили: вслед за его могучим телом на борт разгрузили ящики с капустой и сухофруктами. Капитан, посмотрев на все это, тем же баркасом отвалил на «Сванетию», откуда вернулся в хорошем настроении, поглядывая, как мартовский кот.

Я заподозрил Зинулю в измене и взревновал не на шутку, но не будешь же выяснять такие пикантные моменты у командира?!..»

* * *

Когда долгий день завалился вместе с осенним солнцем за дальний лес, Баринов оторвал свой онемевший от долгого сидения зад от жесткого стула. Подушка, подложенная под спину, упала на пол. Он потянулся за ней и чуть не сломался в спине.

– Мама дорогая! – сказал Баринов себе самому, схватившись за поясницу. – Вот она, писательская доля.

Он включил свет – яркая лампочка, забранная в плетенный из соломки абажур, вспыхнула под потолком. Перебрал исписанные листочки, сложил в аккуратную стопочку. Писалось ему легко и просто. Он не заморачивался над какими-то красивостями, просто писал как было. Дневник в прошедшем времени.

«Есть на подводной лодке такой специалист, заменить которого никем нельзя. Если командира может заменить старпом, помощника – минер, то доктора заменить не может никто. А ежели припрет – тем более. А припереть может кого угодно. Болезнь – она в званиях и погонах не разбирается.

Наш судовой эскулап Андрюша Соловьев – лучший из докторов, которых мне доводилось встречать на своем веку...

Дело было летом, на базе подводных лодок в Севастополе. Экипаж: готовился к сдаче первых курсовых задач. Впервые мы должны были доказать, что мы боевой экипаж:, а не сборная по бальным танцам. По этому поводу был объявлен оргпериод, а это значит – никакого схода на берег. Никто по этому поводу не роптал. Так как роптать бесполезно. И только каждый втайне от других мечтал хоть о глоточке холодного пива!

Доктор не исключение. Тоже сидит на лодке, на берег ни-ни. И тут ему приходит в голову гениальная мысль – сделать анализ воды в цистернах. Опять же – забота об экипаже и общей санитарии. Это его святая обязанность.

В общем, набрал он из каждой цистерны по бутылке воды и на доклад к командиру: мол, так и так, надо срочно в СЭС с водой, анализ положено раз в полгода делать. Дескать, и рад бы, но... обязанность такая докторова...

Кэп серьезность мероприятия оценил, слово «дезинтерия» из уст врача для него прозвучало как приговор. Представил, видать, экипаж, лежащий вповалку в бреду с коликами в животах, и очередь в гальюн, и доктора благословил, несмотря на правила оргпериода.

Доктор водички нацедил, переоделся и в город смылся. Вечером явился отдохнувший и похорошевший, с красивым блеском в глазах.

На следующий день ему понадобилось сделать контрольный анализ, и он снова благополучно ушел под этим предлогом с лодки. Мы стали догадываться, что ни в какую СЭС наш Андрэ не ходит, просто за углом избавляется от бутылок с водой – и все.

На наши провокации док не велся. Просто командовал заливать цистерны новой питьевой водой, снова брал ее на анализ и уходил в неизвестном направлении. Мы уже ему открытым текстом предлагали залить в его бутылки воды сразу из-под крана, на что Андрюха отвечал с яростью: «Нет!» – и уверял всех, что здоровье экипажа ему дороже всяких липовых показателей.

А мы сгорали от зависти, и чувство мести жгло наши сердца. Мы ждали, что час расплаты все-таки настанет.

Уходя в свой очередной поход с водой, гремя, как бомж, стеклянной посудой – пузырьками с водой «на анализ», Андрюха отловил моего трюмного и приказал к его приходу выкрасить в белый «докторский» цвет только что изготовленный по его заказу сейф для медикаментов.

Как только доктор скрылся с горизонта, я взял это трюмное тело за грудки и строго спросил: «Ты чей холоп, сынок, будешь? Мой или доктора?»

Ответ прозвучал однозначно в мою пользу. Тогда я приказал покрасить сейф в черный цвет, а чтобы всем было понятно, чей шкафчик, сверху эмблему приказал прилепить – рюмку со змеей.

Получился такой авангард, если я что-то смыслю в живописи, что Малевичу с его черным квадратом оставалось только завистливо вздыхать. А чтобы доктора паралич сразу не разбил, мы то произведение трюмного искусства простыней закрыли, как памятник. И ждем-с!

Все собрались к приходу доктора: кто догадывался о его манипуляциях с питьевой водой, кто наивно полагал, что так и надо. Наконец голубь наш прилетел. Трюмный в целях личной безопасности встал подальше от «шедевра».

Трогательный момент «открытия» – и доктор с воплем прислонился к стенке. Потом, правда, смеялся и совсем не обиделся. Он вообще правильный док был, Андрюха, юмор флотский ценил. И как врач – спец был, каких поискать...»

* * *

«Эх, Андрюшу бы сейчас сюда, – подумал Баринов невольно, потирая ноющую на погоду спину. – Он бы враз все поправил. Не зря ему на погоны рюмку со змеей пристроили...»

Впрочем, рюмку принять Баринову и так никто не мешал. Он выбрался из-за стола. На затекших ногах добрался до «закромов родины» – кухонного шкафчика, в котором еще неделю назад обнаружил трехлитровую банку крепкой и густой сливовой наливки. В темноте шкафа банку при переезде бывшие хозяева не приметили, а Баринов, обследуя все укромные уголки, сразу же обнаружил. Попробовал аккуратно. Одобрил: хороша наливочка!

Он набулькал в стопочку из толстого голубоватого стекла живительной жидкости и вернулся к столу. За окном увидел соседку, которая выметала с крыльца опавшие листья. Жаль, толком не разглядеть. Может, и не совсем баба-яга. Может, тогда Баринов пригласил бы ее на огонек, и они выпили бы по рюмке сливяночки и разговорились. И может быть, даже понравились бы друг другу. А там – чем черт не шутит, может, и любовь какая закрутилась бы. А что? Они не старые, можно и о семье подумать...

На этом месте Баринов встряхнулся, быстренько вспомнил все, что со словом «семья» у него связано, и, как в том анекдоте, громко сказал:

– И пошла бы ты куда подальше со своим утюгом!

Глава 4

Первые белые мухи полетели с серого неба в самом начале октября, до Покрова. Инга поняла, что надо ехать домой за теплыми вещами. Собственно, для дачи этой деревенской у нее все было, а вот, что называется, в люди выйти...

Выехала рано утром. Свою красненькую «мазду» оставила в самом конце их странной улицы за ручьем. К дому проезда не было, только извилистая тропка по берегу. Инга долго ломала голову, как быть с машиной. Потом пообщалась с соседями, у которых автолавка – большой фургон и старенький «каблук» стояли прямо у дома на большой площадке под навесом. Дорога от шоссе буквально упиралась в их участок.

Соседи без проблем выделили Инге местечко рядом со своим автопарком, и даже предложили за отдельную плату соорудить навес над «маздой».

– Если зимовать будете, навес нужен, – со знанием дела втолковывал основательный хозяин автолавки Петрович. – А мы не только крышу соорудим. Мы сей год будем сеткой по периметру закрывать стоянку, так что в любую погоду ваша машинка сухая будет.

Цена за такой импровизированный гараж была просто смехотворная, и Инга согласилась не раздумывая. Она готова была даже доплачивать Петровичу за охрану, но он ухмыльнулся в свои пушистые усы и махнул рукой:

– От кого тут охранять?! Да и собака у нас. Захочет кто подойти близко, такой лай поднимет... Не, за навесик денег возьму, а за охрану, вон, Тобику из города какого-нибудь лакомства привезете, и все!

Так и порешили. Навесик над Ингиной машиной появился уже через день, а Тобику она привезла целый мешок собачьих деликатесов.

Машинка шустро бежала по шоссе, которое в этот ранний час было достаточно пустынным. И Инга, убаюканная теплом и приятной музыкой, не заметила, как добралась до города, встретившего ее вечными пробками. На двух полосах машины толкались в пяти рядах. Скорее от этого не получалось, а вот нервы не выдерживали у многих.

В одном месте, на Шкапина, где были разрушены старые дома, самые хитрые перли по тротуару, который был пуст. Но вскоре и там образовался затор. Подъехав ближе, Инга расхохоталась от души: по тротуару, помахивая сумочкой, ровно посередине шла стройная девушка. За ней еле-еле тащился милицейский газик. Водитель яростно давил на сигнал, старенький газон выдавал хриплым басом: «Побер-р-регись!», а девушка, не оборачиваясь, помахивала ему правой рукой в сторону проезжей части: мол, ваша дорога там, господа, а тут – моя!

Посигналив упрямой девице, водитель бело-голубого газика стал медленно сползать на тротуар. К счастью, Инга уже проскочила этот участок, а то бы еще пришлось ждать, пока умники с тротуара выкатятся на дорогу. «Молодец деваха!» – подумала Инга и выскочила на набережную.

Дальше все пошло пошустрее, но, как Инга ни торопилась, к своему дому подъехала в одиннадцатом часу. Она опять высчитала, что Стас в этот день на работе, и хотела спокойно собрать свои вещи.

Но муж оказался дома. Она складывала в стопочку одежду в гардеробной, когда услышала шаги на лестнице, выглянула в холл и увидела Стаса. Он был в темно-синих домашних байковых брюках и такой же рубашке с подвернутыми рукавами, в мягких шлепках на босу ногу. Шея у супруга была повязана шарфом, и Инга поняла: ее дражайший где-то простудился. Горло у Стаса всегда было слабым местом. Стоило глотнуть холодной воды или постоять на ветру, как он терял голос и хрипел неделю.

Увидев Ингу, Воронин улыбнулся, хотел что-то сказать громко, но закашлялся. Махнул рукой и просипел:

– Привет, супруга!

– Привет, – ответила Инга. – Не напрягайся. Раз уж встретились, говорю тебе еще раз: у тебя совсем немного времени, чтобы решить квартирный вопрос. Пока я тяну и ничего не говорю ни брату, ни сыну, но терпение у меня не безразмерное.

Стас слушал жену, склонив голову набок. «Черт возьми! А как же она похорошела за то время, что мы не виделись!» – подумал он, разглядывая Ингу. Худенькая, вернее, стройненькая, в любимых голубых джинсах, в сапожках на высоченном каблуке. Талия как у девчонки. Грудь! Черт возьми! Да он никогда не замечал, что у нее такая потрясающая грудь! А волосы!

Инга, обнаружив бывшего супруга, плюнула на порядок в чемодане и начала бестолково складывать туда совсем не то, что планировала. Она беспорядочно металась по гардеробной, заранее зная, что привезет совсем не то, что хотелось. «Ладно, еще раз приеду, – думала про себя. – И надо же было вот так попасть...»

А Стас смотрел на нее и чувствовал, что совсем не хочет, чтобы она уходила. И лихорадочно придумывал, как ее задержать.

– Кофе будешь? – прохрипел он.

– Не буду. И тебе не советую. Не способствует выздоровлению.

Инга достала из шкафа большой пакет с легкой песцовой шубкой. Муж с удивлением посмотрел на нее.

– Ты, никак, зимовать где-то собралась? – прохрипел и закашлялся. – Хватит дурить. Поигрались, пора и честь знать!

– Это ты о чести? – Инга брезгливо обошла его стороной.

От него не укрылось именно это – брезгливость, которую она испытывала по отношению к нему.

– Ты к словам не цепляйся, – снова захрипел Воронин. – Инь, давай закончим этот спектакль.

Стас перехватил Ингу. Хотел, как это было раньше, заключить ее в кольцо рук, а получилось грубо, потому что она этого совсем не хотела. Инга стала вырываться, и Стас вдруг почувствовал дикое желание подчинить ее, показать, кто в доме хозяин. Он свалил Ингу на диванчик в прихожей, и она ощутила, как его руки скользнули под свитер.

Инга дернулась посильнее, вырвалась из объятий, изо всей силы треснула Воронина по щеке. Драться она не умела, удар был не сильным, но обидным. Стас изобразил, что ему очень смешно, дурашливо отстранился и поднял руки вверх:

– Сдаюсь-сдаюсь!

Инга брезгливо перешагнула через тапки Стаса. Молча вжикнула серебристой «молнией» на чемодане, накинула куртку, подхватила пакет с шубкой и, ни слова не сказав, вышла из дому.

Пока укладывала в багажник вещи, Стас быстренько набрал номер на мобильном:

– Толян, ты дома? Не в службу, а в дружбу... Сейчас от моего дома Ингина машина отъедет. Плачу как договорились. Мне нужен точный адрес, куда она приедет. Точный! Берешься? Ну, тогда шевелись, она минут через десять проедет мимо тебя...

Стас Воронин захлопнул крышечку телефона и подошел к окну. Посмотрел, как Инга завела машину:

– Давай-давай, рули, мое солнышко! Посмотрим, где ты устроила себе гнездышко.

Стас за время отсутствия жены потихоньку прозвонил всех ее подружек, следов Инги нигде не нашел. Пытался выяснить в университете, но там он никого не знал и ни на сантиметр не продвинулся в поиске.

Ему до зарезу нужно было знать, где Инга прячется. Окрыленный тем, что ни сын, ни брат жены, судя по всему, ни сном ни духом не знали о его «сексуальном зигзаге», Стас Воронин решил во что бы то ни стало сохранить семью. А на хрена, скажите, что-то на старости лет менять в жизни?! Все обустроено, все давно утряслось, утрясется и это. Ему просто надо было знать, где Инга обитает, а там – он найдет способ вернуть ее. А если удастся компромат накопать на строптивую женушку – еще лучше. Он даже заранее договорился со своим знакомым – Толиком, который работал охранником в их поселке и жил в служебном домике у шлагбаума. Парень до денег был жаден и готов проследить за Ингой по просьбе Воронина, даже если той вздумалось бы свалить из Питера на другой конец света.

Как только Инга выехала из поселка на шоссе, следом за ней выкатился малоприметный жигуль, потрусил за «маздой» на приличном расстоянии.

Инге и в голову бы не пришло, что машина ее сопровождает.

* * *

Нет, все-таки это был не ее день. Вот бывает так: не задастся денек так не задастся. Началось все с этой встречи со Стасом, которая выбила ее из колеи. Она прекрасно поняла маневр супруга – примирение любой ценой. Но не думала, что он окажется таким дураком и решится полезть к ней со своими ласками.

Инга вспомнила его руки. Они стали чужими. И вот эти чужие руки жадно шарили по ее телу. Ингу снова передернуло от отвращения.

Она так отвлеклась от дороги из-за своих мыслей, что не успела среагировать на идиота, вывернувшегося неизвестно откуда и придумавшего поворачивать налево из крайнего правого ряда. Рыдван неизвестной породы под названием «иномарка» влетел в правый бок красной «мазды», и Ингу больно кинуло грудью на руль.

Движение вокруг замерло.

Выбравшийся из-за руля рыдвана мужик постучал Инге в стекло:

– Ты... это... извини, ну, меня... Я маленько не рассчитал...

Инга закусила от боли губу и открыла дверцу. Мужик проявил галантность, поддержал ее за локоток.

Инга обошла машину.

«Да-а-а-а...» – только и подумала она, разглядывая покосившуюся на правую сторону четырехколесную подружку. Крыло, бампер, дверца и – самое главное – колесо. Ехать на машине было нельзя.

* * *

Пока ждали аварийного комиссара и инспектора ГИБДД, Инга вызвала эвакуатор и созвонилась со своим знакомым Олегом, который брался за любую битую машину.

– Привози – не вопрос. – Другого она от Олега и не ожидала.

Вещи из машины пришлось выгрузить, и к моменту, когда все формальности были закончены, а машина Инги Валевской поплыла на эвакуаторе в автосервис, она осталась на тротуаре с кучей всего: чемодан, пакет с шубкой, еще один пакет с разной мелочовкой из машины и дамская сумочка на плече. Спасибо страховой компании: прибывший к месту ДТП молодой человек, оформив документы, сказал Инге, что ее присутствие на «разборе полетов» не обязательно, тем более что мужик вину свою признал целиком и полностью.

Инга подписала все, что нужно. Расплатилась с эвакуаторщиками. Еще раз выслушала от мужика: «Простите... не хотел». И стала думать, как добраться до дому.

До Балтийского вокзала ее подкинул словоохотливый частник, почти даром.

– Эт ты еще хорошо отделалась! – резюмировал он, выслушав Ингину историю. – Я как-то влип, и тоже тут, неподалеку. Слышь! Что было!!! Дело было утром, часов в девять. Пока сыр-бор, пока прикатили в отделение, уже почти полдень. А там к каждому инспектору своя очередь. Я в хвосте, естественно! А он не спешит! Ему что спешить? Те, кто хотел побыстрее, уже расстались с купюрами и проскочили эту процедуру в один миг. А я принципиальный. Я сказал – шиш вам! Ну, не в голос, конечно, сказал... А че я им платить должен?! Ни фига! Не должен... – Тут водитель хохотнул и досказал: – Ну, так они и использовали меня по полной программе! Он ведь, инспектор-то, помнит, что я намеков не понимаю. Вот и он не понимает! Часики пробили обед, он собрался – и на обед! Имеет право! А с обеда – на выезд. А с выезда не спешит. А чего спешить? Солдат спит – служба идет. В общем, пока мы ждали его – а народу, который к нему в очередь стоял, видимо-невидимо, – у одного два куба бетона в самосвале застыло, у другого как раз наоборот – фургон мороженого растаял...

Инга улыбалась, слушая россказни водителя. У вокзала спросила его:

– Может, вы меня до конца довезете? – и название поселка дачного сказала.

Водила присвистнул, замотал головой:

– Не, далеко и долго. И вряд ли найдешь кого. Это ж обратно порожняком оттуда по темноте ехать. Нет, милая, давай на поезд – быстрее будешь. И безопаснее.

Вот это последнее и убедило ее. И правда, безопаснее в электричке. Народу много. И от станции до дачи всегда можно доехать – к электричкам подхалтурить приезжают пенсионеры, и сосед Петрович этим промышляет. Так что и в самом деле безопаснее будет. Ато ведь на ней и колечки, и сережки – по две в каждом ушке, и цепочка. А в руках в прозрачном пластиковом пакете шубка, которая немалых денег стоит. Кто знает, какой ухарь попадется. А знакомых просить Инга не хотела категорически. Во-первых, неудобно: ей – просить, им – отказывать. А во-вторых, светить свое подполье она не хотела.

Она не заметила у билетных касс охранника Толика, которого знала в лицо. Он держался от нее на приличном расстоянии и лихорадочно соображал: ехать за ней или ну ее на фиг? Если первый вариант, вылетит он по времени надолго из своих дел. И так два часа простоял у обочины, ожидая, пока все, кому надо, разберутся с ДТП. А теперь еще и машину придется у вокзала оставить. Но и пролетать мимо обещанных Стасом Ворониным денег не хотелось. А за то, что он расскажет, как «проводил» Ингу на электричку, Стас много не заплатит. Не тот человек, чтобы по пустякам бабками разбрасываться.

«Придется ехать, – подумал Толик. – Еще бы узнать, до какой станции билет брать...» Как он ни крутился возле кассы, так и не расслышал название станции, до которой Инга взяла билет.

В вагоне электропоезда Толик устроился так, чтобы издалека видеть Ингу, но при этом чтобы она его опознать не могла. Он успел до отхода поезда купить газету и прикрылся ею. Хотел, как в каком-то кино про разведчиков, провертеть в полосе дырочку, чтобы наблюдать сквозь нее за «объектом», но потом решил, что в сыщиков играть – детство. И так «объект» не выйдет незамеченным. А уж он успеет отловить ее на платформе, не упорхнет птичка.

Инга в электричках сто лет не ездила, поэтому сначала с любопытством разглядывала заоконные пейзажи, а потом углубилась в чтение.

Когда она вышла из вагона на предпоследней на этой ветке железнодорожной станции, сумерки сгустились, пора было зажигать фонари. Но тот, кто был ответственным за это дело, видать, забыл о пассажирах, и они чертыхались в темноте. Инга не сразу сообразила, в какую сторону идти. Еще бы! Она вообще впервые приехала сюда на электричке! Вспомнила только, что все ловят попутки возле железнодорожного переезда: сама видела, как это происходит, когда проезжала мимо. Сообразила, что переезд там, где «хвост» поезда, и потихоньку потащилась в ту сторону.

Чемодан на колесиках подпрыгивал на выбоинах в асфальте и пару раз чуть не перевернулся. Пока Инга доползла до края платформы, начался дождь со снегом, да такой, что в двух шагах ничего не было видно.

И у переезда, как назло, ни одной попутки! Все, кто хотел уехать, уже уехали: красные «стопы» последней из ожидавших поздних пассажиров машины мелькали на ухабистой дороге вдалеке.

Инга поставила на скамейку свои сумки, нашарила в боковом кармане чемодана складной зонт. Купол с едва слышным шелестом раскрылся над ее головой, и снежно-дождливая круговерть осталась где-то высоко над ним.

* * *

Она увидела подъезжающую к станции машину, помахала из-под зонта рукой в бежевой перчатке.

В широкой, как пароход, «Волге» водитель был один-одинешенек.

Машина качнулась и остановилась, стекло плавно опустилось вниз.

– Подвезете до поселка?!

Водитель кивнул, подсуетился – выскочил из машины, взял Ингин чемодан и, распахнув заднюю дверцу, легко воткнул его между сиденьями. Инга тем временем сложила зонт, вытрясла из него воду, устроилась впереди. Она не заметила, как внимательно-внимательно смотрел на нее водитель «Волги». И еще одного взгляда она не заметила. Того, кто с упорством маньяка провожал ее всю дорогу от дома... до дома.

Водитель сел на место. Он смотрел на Ингу завороженно, она не могла не почувствовать его взгляд. Покосившись в его сторону, Инга сказала:

– Мне, если можно, за ручей, как можно ближе. Я оплачу...

И в тот же момент услышала:

– Это ты, Гуся?

Инга вздрогнула: так звали ее только два человека на всем белом свете, причем один из них давно был в лучшем из миров.

Инга – имя сложное, снежно-холодное, поэтому дома Ингу мало кто звал полным именем. Вот для сына Инга всегда была «мамой Инь-Инь». Это он у отца научился. Стас придумал ей это имя – Инь. Братец всегда называл ее Иней, иногда – Инюшей. А Гуся... Гусей ее звал только папа. Это кусочек от «Ингуся».

И еще один мужчина, который слышал это имя с детства, называл ее Гуся. Тот самый рыжий мальчик...

Инга медленно повернулась, внимательно посмотрела на случайно попавшегося ей по дороге водителя с «Волгой». Он не был рыжим. Он был седым... Ее рыжий мальчик из далекого детства...

* * *

– Гуся!

Илья Баринов слышал, как голос его дрогнул. «Господи! – подумал он. – Я это имя вслух не произносил двадцать лет! Но я помню, как оно звучит».

– Гуся...

– Илья?! – Инга удивленно вскинула на него глаза.

– Я так изменился? – Баринов немного смутился. Вопрос какой-то бабский.

– Изменился... – Инга внимательно смотрела на него. – Ты перестал быть рыжим. И теперь тебя, наверно, никто не дразнит.

Баринов нервно рассмеялся:

– Ну, «рыжим» меня давным-давно никто не дразнит! Знаешь, после того, как мы в лодке горели, меня больше «белым» дразнить стали...

В машине повисла пауза. И он и она много раз представляли себе эту встречу. Сколько слов было сказано. И обвинительных, и извинительных, и нежных, и тех самых, которые совсем не для чужих ушей. А встретились – и растерялись. Надо было о чем-то говорить, а не говорилось.

Баринов завел двигатель. Они в глубоком молчании доехали до ручья.

– А что ты тут делаешь? – нарушил наконец тишину Илья. – Едешь отдыхать к кому-то?

– Ага! Отдыхать!.. Зимовать!! – Инга рассмеялась и почувствовала, как это искусственно у нее получилось. Она не знала, как себя вести, что говорить. Ну не о событиях же двадцатилетней давности?!! – Живу я тут с некоторых пор. Вон в том домике!

– Стоп! Так ты моя соседка?!

У Баринова перед глазами, словно кадры кино, замелькали картинки: пустой огород под серым небом, кот-инопланетянин, гуляющий сам по себе, дым из трубы, улетающий в никуда, унылая задница... И это все Гуся?! Вот эта элегантная женщина, сидящая на переднем сиденье его машины, и та унылая задница в огороде – это одно и то же?!!

Баринов помотал головой. Не может быть! Фантастика!

– Я же на тебя всю осень из окна смотрел! – Он чуть не кричал. – Да если б я раньше знал! Ну хоть сходил бы к тебе за солью или за спичками...

– И что было бы? – Инга посмотрела на Баринова так, что его холодом обдало от ее взгляда.

– Как – что???

– Вот именно – что?

– Ну, мы же не чужие люди... – Баринов не ожидал, что Инга так ответит. – А вообще, что ты здесь делаешь, Гуся?

– Я здесь живу, Илья. Ты спросишь – почему? По стечению обстоятельств. И наша встреча – стечение обстоятельств. А чужие не чужие – дело десятое. Все в прошлом. Мы приехали.

– Я провожу, – потерянно предложил Баринов.

– Проводи.

Он взвалил на плечо ее чемодан, она подхватила свои пакеты. До ее дома они добрались, не проронив ни слова. Баринов опустил чемодан на крыльцо. Онждал, когда она откроет двери, и,только собрался сказать ей, как все эти годы думал о ней, она его словно из ушата ледяной водой окатила:

– Ты написал, чтобы я забыла тебя и не писала. Я не писала. И забыла. Спасибо за то, что довез и донес. – Она достала из сумочки деньги, он не успел и глазом моргнуть, как купюра оказалась у него в кармане, а дверь перед его носом захлопнулась.

Баринов потерянно стоял на крыльце, плохо соображая, что все это только что произошло с ним. Это была Гуся. И не Гуся. Та милая девочка Гуся никогда бы не смогла вот так... жестоко... «Впрочем, – подумал он, – Гуся выросла. Наверное, жизнь ее изрядно поколбасила, и она изменилась». От этих мыслей Баринову легче не стало. Он действительно искренне обрадовался встрече, столько всего передумал, пока в молчании доехали до ручья, и на тебе! Деньги всучила!

Баринов вытащил из кармана бумажку, положил ее на крыльцо и прижал камнем. А потом без путей и дорог проломился, как медведь, огородом к своей избушке, одним махом выдрал вместе с гвоздями три доски из забора и пролез в дыру. Он не стал перегонять машину на ее постоянное место. Черт с ней! Пусть стоит, где бросил, никому она тут не нужна. Он хотел только одного: скорее в дом, скорее остаться наедине со своими мыслями, подумать, оценить, решить наконец что-то. Только что и как решить, если она сказала, как отрезала...

«Ты-то тоже отрезал, двадцать лет тому назад...» – подумал Баринов.

А что ему оставалось делать, если мать посадила его на диван рядом с собой, руку ему на голову доверительно положила и сказала:

– Сынок, первая любовь – это как болезнь. Она проходит. Пройдет и у тебя...

– Мам, тычто? У нас с Гусей все серьезно! – Он попытался вынырнуть из-под материнской руки.

– Подожди, Илюша. Подожди. – Мать тянула. – Ты не знаешь... Мне бабушка звонила и рассказала все про Гусю... твою...

Тамара Викентьевна терпеть не могла, когда сын произносил это ненормальное кукольное имя – Гуся, как будто морскую свинку звал! Идея отвадить Илью от девчонки – дочки деревенского учителя – пришла ей в голову сразу же, как только она узнала, что сын влюбился. Вот только этого им для фамилии не хватало – простушки деревенской. Бабка, правда, говорила что-то, что они ленинградские, просто живут много лет в Карелии. Но не это было главное. Родниться надо грамотно. Она вот, дочь профессора, замужем за сыном адмирала. Это справедливо. Адочь учителя пусть выходит замуж за сына инженера. И это тоже справедливо.

Понятно, что всего этого нельзя было говорить Илье. Характер у него был такой, что мог не пожалеть отца-матери. Поэтому и придумала Тамара Викентьевна ход, который должен был сломать планы сына.

– Я долго не говорила тебе, думала – сам поймешь. Жаль тебя и твоих чувств, но она совсем не такая, за какую себя выдает...

Илья не хотел слушать мать, но она была хорошей актрисой и сыграла свою роль замечательно. Преподнесла Илье новость так, что у него не осталось сомнений: Гуся обманула его.

– Я позвоню бабушке! Сейчас же! – завопил Илья Баринов.

– Конечно, позвони. – Тамара Викентьевна подтолкнула его к столику с телефоном. Пока заказывали разговор с Карелией, пока ждали соединения с абонентом, у Ильи от услышанного голова пошла кругом. Наконец раздался длинный звонок – междугородняя.

– Ба, привет! Это Илья. – Он спешил. – Ба, про Ингу... то, что мать сейчас мне сказала... Это... Это правда?

– Здравствуй, Илюшенька!

Бабушке он доверял и ждал, что сейчас она скажет ему, что все это просто слухи и сплетни. Но бабушка этого не сказала. Наоборот, она сказала то, о чем заранее договорилась с Тамарой и что отодвинуло его от Гуси навсегда:

– Что шлюха она? Так это каждый знает! Она, Илюшенька, аборт сделала. Я вот переживаю – не от тебя ли?..

Он не дослушал тогда бабушку. Тихо положил трубку на рычаг. Ушел в свою комнату и лег на узенький подростковый диванчик. Что он мог сказать на это? Что у них с Гусей даже мыслей не было о взрослых отношениях? Но и не верить бабушке Илья не мог. Она никогда не обманывала его. А в деревне – все на виду. Шило в мешке не утаишь. Значит, в Гусе он ошибся... Но когда она стала такой? Когда успела? Обманывала? Скрывала свое настоящее «я»? Видимо, так...

Он пролежал до утра с открытыми глазами, изучая узор на обоях. Мать несколько раз заходила к нему, трогала за руку, но он нервно дергал плечом, и она уходила. А утром проснулся с лютой ненавистью в сердце к самым близким людям – маме и бабушке. Желчи подлил отец, которому мать ночью рассказала об удачно проведенной операции:

– Ну что, сынок? Из-за бабы расстроился? Не бери в голову! Все они такие...

Последнюю фразу услышала Тамара Викентьевна, вошедшая в комнату, и такую молнию метнула в благоверного, что он сжался под ее взглядом.

Отца за эти его непарламентские выражения Илья в тот момент возненавидел. Молча выслушал и ушел в свою комнату. Там он достал из ящика письменного стола большую стопку писем, чистый лист бумаги и замер, кусая кончик шариковой ручки зубами...

Через какое-то время он собрался и ушел из дома.

Тамара Викентьевна смотрела в окно, кутаясь в теплый махровый халат. Илья решительно шагал в сторону автобусной остановки.

– Глупостей бы не наделал... – сказала она, обращаясь к главе семейства Бариновых, который лениво читал газету, попивая душистый чай.

– Куда он денется с подводной лодки? – уронил в ответ Баринов-старший.

И правда, куда ты денешься с подводной лодки? Никуда. Пока не встанет она у родного причала. Или не очень родного.

Про свою ложь Тамара Викентьевна рассказала совсем недавно. Не Илье – невестке своей, Аллочке. Решила ей преподать урок самопожертвования: вот-де как все получилось в жизни, как спасали Илюшеньку от неравного брака, так что цените, Алла Константиновна, и хвост свой на родню не поднимайте.

А Аллочка по простоте душевной вывалила все на голову мужу в одном из скандалов, когда ей очень хотелось задеть ненавистную «свеклу», – так она называла свою свекровку, Тамару Викентьевну.

Баринов тогда лицом побелел так, что жена испугалась. Он схватил Аллу за ворот блузки – пуговицы с нее полетели на пол – и страшно сказал:

– Вот с этого самого места – со всеми интимными подробностями. И попробуй о чем умолчать...

Алла, размазывая слезы обиды по лицу, выложила мужу все как на духу. То, что он услышал, убило его. Он и так уже три года жил как таракан. Когда вернулись с Севера, дорога у него с его семьей была одна – в родительскую квартиру жены. Он предложил снимать жилье, но Алла Константиновна уперлась. Мол, и так сейчас придется на подножный корм перейти – зарплаты-то северные на Севере остались, да пока Баринов что-то найдет – с голоду можно будет умереть. Да и у родителей было «просторно»: брат Аллы с семьей выехал в квартиру, доставшуюся им по наследству от бабки с дедом, сестра ушла к мужу, обеспеченному жильем, и Клавдия Васильевна с Константином Дмитричем вековали вдвоем. Ну и что, что хрущоба! Зато трехкомнатная.

А что оставалось делать? В квартире Бариновых для старшего сына не было выделено ни одного квадратного метра. Сам дурак, поддался на уговоры и выписался. Можно было бы, наверное, решить проблемы через суд, но судиться с родителями и младшим братом... Нет уж. Как-нибудь обойдемся без подлостей.

* * *

...Тогда Баринов собрался резко и наведался тем же вечером к родителям. Разговор был коротким.

«Была ложь? Была! Но это была ложь во спасение, тебя же, дурака, спасали от нищеты и убогости!» – услышал Баринов в ответ.

Он ничего не сказал.

Вышел из дому – дверью не хлопнул, тихо притворил. Сел на заплеванной лестнице на оставленную кем-то газетку и просидел до темноты, слушая, как переругиваются за дверью родители, как небрежно бросает им через губу младший брат любимую в семье поговорку: «Куда он денется?»

И правда, куда он денется... Куда тут денешься, когда жизнь почти прожита, когда на руках больной сын, из-за которого – жена на двести процентов уверена – Баринов тоже никуда не денется...

В этот день он впервые зверски напился дома. До этого случалось, но в компании подводников, так что никто не знал и не видел, а тут – на глазах у изумленных тещи с тестем, у жены и детей.

Утром он не извинялся ни перед кем. Молчком встал, тихо побрился в тесной ванной, роняя на пол то крышечку от тюбика с пеной, то пластиковый одноразовый станочек с тупым лезвием, и уехал искать работу. Спасибо друзьям – помогли устроиться в хорошую компанию.

Три года Баринов пахал, как проклятый. Не вылезал из командировок, хватался за любую подработку, только бы поменьше быть дома. Все северные сбережения остались у жены, и на его предложение купить какое-нибудь жилье Алла Константиновна ответила вежливым отказом:

– Жилье есть, живи – никто не гонит...

«Ну вот... осталось только дождаться, когда будут гнать», – подумал Баринов и начал копить деньги.

Когда стало совсем невмоготу, до такой степени, что даже сердобольные тесть с тещей дочке замечания делали, жалея зятя, у Баринова кое-что скопилось. Но суммы этой едва хватило бы на комнату в коммунальной квартире. А ему и «семейной» коммуналки хватило за эти годы, поэтому он страшно боялся такого жилья.

Выход нашелся неожиданно и был таким простым, что Баринов удивился, думая, почему он раньше таким простым способом не разрубил этот узел.

Дача. Таких предложений под зиму было море. И почти даром. Старики не могли ездить за тридевять земель на свои шесть соток, а молодежи они и на фиг были не нужны! Там ведь работать надо, да еще доехать до этого «наследства».

Баринов долго не раздумывал. Посмотрел три первых предложения и остановился на том, которое больше всего понравилось.

* * *

...Ложечка звякнула о край полюбившейся ему синей кружки. Баринов задумчиво размешивал сахар в чае, глядя в одну точку за окном, туда, где светилось желто-красным пятном окошко соседнего дома. «Вот она, беда-то! – думал он. – Меня с любимой женщиной разделяют какой-то паршивый огород да хлипкий заборчик, а я сижу вот тут, чаи гоняю и боюсь, что никогда не смогу преодолеть это расстояние – от одной избы до другой!»

Ему вспомнилось, как мечтал о встрече с Ингой в дальних походах, как произносил это странное имя – Гуся – во сне, как потешались над ним мужики, когда он оправдывался и говорил, что ни о какой Гусе-Дусе слыхом не слыхивал. Ему не верили. Но и догадаться, что это он грезит о женщине, тоже не могли. Потому что никто никогда не слышал такого женского имени – Гуся!

И вот сегодня он встретил ее. Через двадцать лет. Или больше? Баринов принялся подсчитывать даты, сбился. Плюнул.

Он взлохматил пятерней волосы, пожамкал тронутую однодневной щетиной морду.

«Не-е-е-е-т! Так не пойдет! – подумал Баринов. – Я все эти годы думал о ней, а сейчас, когда она вот тут, рядом, спать лягу?! Нет уж. Сейчас соберусь и пойду к ней. И будь что будет...»

Он сдвинул чайник на уголок плиты, чтобы крышка на нем не плясала от бурлящего кипятка. Посмотрел на себя критически в зеркало. Вооружился электробритвой и принялся яростно драть едва заметную растительность. Чем ближе он был к цели, тем меньше боевого задора у него оставалось. А когда он, чисто выбритый, в красивом, крупной вязки свитере и любимых джинсах, был почти готов шагнуть за порог, его вдруг охватил страх. Ну вот, струсил подводник Баринов элементарно! Может такое быть?! В горящей подлодке в свое время не струсил, а тут... Просто представил, как она выставит его за порог, и усомнился в правильности своего решения. Даже цветов у него не было. А без цветов к женщине – точно выставит!

Баринов присел у стола и выглянул в окно, в щелочку между занавесками. В домике напротив горел свет. Если бы Баринов видел хорошо, как это было еще недавно, он бы, конечно, разглядел за кокетливой шторкой с рюшечками свою Гусю.

* * *

Ей тоже не спалось. Сохранившая внешние спокойствие и невозмутимость Инга от встречи с Ильей пережила внутренний взрыв. Все эти годы она усилием воли освобождалась от рыжего мальчика, старалась забыть его, и рада была, что сердце уже не болит от воспоминаний. Да и Стас Воронин помог ей в этом. А потом родился Денис, который по странному стечению обстоятельств был рыжим. И, глядя на него, Инга с грустью думала, что именно таким был бы сын от ее любимого рыжего мальчика. Она уже не болела им и вспоминала о первой своей любви с тихим сожалением. И даже задавала себе вопрос: а любовь ли это была? Может быть, просто увлечение?

Образ рыжего мальчика постепенно стирался из памяти, черно-белые фотографии были безжалостно уничтожены. Другая жизнь, другая любовь, совсем другой рыжий мальчик – сын. Она почти забыла Илью Баринова. Во всяком случае, ей хотелось думать, что забыла.

Лишь однажды она едва не потеряла самообладание. Много лет назад в Атлантике затонула советская подводная лодка. Времена были уже другие, шила в мешке не утаить, и подробности гибели боевой субмарины сообщали все газеты и все телеканалы.

Инга смотрела новости и в списке погибших моряков-подводников увидела знакомую фамилию...

Хорошо, что дома никого не было. Инга страшно закричала тогда. Потом разрыдалась. Потом, икая и стуча зубами о край стакана, пила валерьянку и никак не могла прийти в себя.

Она просидела весь день у телевизора, смотрела сводки новостей. Когда снова показали список погибших моряков, она разглядела не только фамилию, но и инициалы – «Баринов ИХ». Ее рыжий мальчик был «И.А.» – Илья Александрович. Но она понимала, что в ситуации неразберихи, которая царила в тот момент на флоте, инициалы вполне могли перепутать. Она не хотела верить, что ее рыжий мальчик погиб в холодной воде Атлантического океана, она гнала от себя эти черные мысли. Она покупала все газеты, искала любую информацию о подводниках. Наконец через пару дней одна из газет опубликовала фотографии погибших, и Инга увидела, что Баринов И.Т. – это не Илья.

С газетной полосы на Ингу смотрел совершенно другой человек, даже отдаленно не похожий на ее любимого рыжего мальчика. Ингу прорвало. Она горько плакала. В этом плаче была нормальная бабья жалость к тем, кто уже никогда не придет из последнего похода. И еще она понимала, что плачет по своей несостоявшейся любви.

Она часто думала, что случилось тогда – почему Илья резко оборвал отношения с ней без каких-либо объяснений, почему вернул ей письма. Она могла тогда написать ему и попросить все объяснить. Сегодня она именно так и сделала бы...

– Что ж не сделала? – спросила Инга сама у себя вслух. – Вот сегодня как раз и был тот случай. Взяла бы и спросила...

«А вот возьму и спрошу... Вот сейчас оденусь и пойду к нему. И пусть скажет, что это такое он обо мне узнал, если так поступил...» – Инга за время своего затворничества научилась говорить сама с собой. Иногда «советовалась» с котом. Он в ответ мявкал, и она по его «мур-р-р» и «мяу» понимала, где – «одобрямс», а где – не очень.

Кот дал «одобрямс», и Инга, подстегивая себя мыслями о собственной невиновности перед Бариновым, начала собираться в гости.

– К тому же мы ведь и не в гости, правда?

– Мур-р-р-р!

– Мы за правдой... – Инга открыла чемодан и достала оттуда свой любимый пушистый свитер. – Вот это очень даже подойдет...

– Мур-р-р-р!

– Правда, надо как-то отгородиться от него, чтобы у него и в мыслях не было, что я обрадовалась и прибежала к нему первая! Правда?!

– Мур-р-р-р!

– Правда! Ачем мужика можно напугать? Не-за-ви-си-мо-стью!

– Мяу?

– Ну, тебе не понять. И не надо...

Инга где-то читала, что мужчину надо сломить в первый момент общения. Причем так, чтобы у него и мысли никакой задней не возникло. «Или передней? Передней! Точно! У них, кобелей, все мысли – передние!» – подумала она про себя.

Сломить врага она собиралась конечно же внешним видом: деловой наряд, шпильки, очки и хорошо бы – сигарета. И хорошо бы, чтобы длинненькая такая, темненькая. Увы, в этом деле Инга была полным профаном. На подоконнике лежала пачка сигарет, Тоськина. Они с тетей Соней тайком друг от друга покуривали.

Инга вытащила сигарету. Покрутила ее, подожгла. Попробовала затянуться – не получилось. Решила, что вполне достаточно будет просто имитировать курение: чуть-чуть втягивать дым в рот и красиво выпускать его тонкой струйкой.

Она подошла к зеркалу. Все было как задумано. Образ – зашибись! Вот только со струйкой – не очень. Не получилось. Но туману напустить можно, вернее, дыму!

Инга порепетировала перед зеркалом свою встречу с Ильей Бариновым и осталась довольна. Шпильки напоказ – это любого мужика сразит наповал.

Еще очки. Очки тоже предлагали мужчинам держать дистанцию. Это ей давным-давно объяснил один университетский препод. На свою голову, между прочим, объяснил. Он волочился за Ингой, и она уже не знала, как от него отвязаться, но однажды он сам подсунул ей в руки «противоядие».

– Инга! – сказал он как-то, усаживаясь к ней за столик в кафе. – Когда вы в очках, я вас боюсь!

– Почему? – удивленно подняла брови Инга.

– Потому что, если бы не очки, я бы давно плюнул на все условности и поцеловал бы вас! А когда вы в очках, сделать это практически невозможно. Тут или вас поранишь, или ненароком собственный глаз выколешь!

Так что очки и шпильки – женское оружие, которым Инга научилась владеть в совершенстве. Ну и дым сигаретный в довесок. Так что можно не сомневаться: у Баринова если и возникнет какое сексуальное влечение, она ему поможет справиться с ним – потушит.

Вот так она раззадоривала себя на предстоящую встречу, понимая, что никуда не пойдет. Что она ужасно боится снова встретиться с тем, которого так любила и, как оказалось, совсем не забыла.

Инга затушила сигарету. Во рту было противно, на душе – тоже. Она сбросила любимые шпильки, натянула не менее любимые свои полосатые носки, сунула ноги в растоптанные серые валенки и села к столу у окна.

Она выглянула на улицу через щелочку неплотно сомкнутых занавесок и чуть влево наискосок через огород увидела свет в окне соседнего дома и тень, большую и страшную, словно медведь навалился на стол.

– Никуда не пойду! И пошел он к чертям!

– Мур-р-р-р! – согласился с ней лысый кот.

* * *

А назавтра была пятница – банный день. И Инга с обеда стала готовиться к священному ритуалу.

Она сновала от дома к бане, притулившейся на задворках участка, – то проконтролировать, как вода набирается в бак, то подкинуть дров в топку. Когда скатывалась с крыльца, невольно косилась на бариновские хоромы. Никаких признаков жизни. Даже печка не топилась.

«Не помер бы с горя...» – с усмешкой подумала про себя Инга.

* * *

Не, не помер. Баринов, уснувший накануне со светом, завалившись на стол у окна, поздно ночью очнулся от сна. Ему снилась Инга. Но не та, которую он встретил накануне, а та, какую знал тогда. Во сне этом она, а не Алла Константиновна родила ему двух рыженьких мальчиков, и не с Аллой, а с ней, Гусей, жил Баринов в Большом Логе.

– Гуся! – позвал спросонок Баринов и проснулся от своего голоса.

Свет горел. За окном – тьма непроглядная. В доме напротив – ни огонька.

– Вот и хорошо, что все спят... И идти никуда не надо.

Баринов разделся, нырнул под одеяло, и сон снова облапил его, утащил в воспоминания, в те далекие годы, когда был он молод и счастлив. Или ему казалось, что был счастлив?..

Проснулся Баринов поздно. Есть не хотел, даже чаю не хотел. Вытянул папку со своими записями, углубился в чтение. А когда услышал бряканье ведра на соседнем крыльце, вскочил, впрыгнул в домашние джинсы, отдернул занавеску на окне и залег за цветочным горшком, как фашист в окопе.

Инга прошмыгнула за дом с ведром в руке, потом загремела чем-то в сарае. «Если баню топит, какого рожна в сарае шумит?» – подумал Баринов. И тут же его осенило.

– Ё-мое! Да это же она мое внимание привлекает! «АднАзначнА»! – передразнил он известного политика и тихонько засмеялся. Он знал, что за цветочным горшком да в темном окне его с улицы точно не видно, и все-таки шарахался, когда Инга пролетала мимо его окон. Она никогда раньше так не мельтешила. Да хоть бы ту унылую задницу вспомнить! Уж если он не узнал в ней любимую Гусю!

Баринов устал прятаться за цветочным горшком, да и смотреть было не на что: Гуся скрывалась в доме и не собиралась выходить. Он потянулся до хруста, плеснул в любимую чашку остывшего чая. Хотел почитать – не читалось. Включил телевизор – не смотрелось.

Так он промаялся до сумерек, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседнего дома. Правда, ничего интересного не слышал. Едва стемнело, включил в доме свет и принялся топить печку. Баня у Баринова тоже была. Смешная, крошечная и не в отдельной постройке, а прямо под крышей дома. Жилую половину с баней разделяли только холодная прихожая, которую Баринов по-деревенски называл «сени», – именно так эту часть дома представила ему хозяйка, продавшая дачу. Банным днем у Баринова была традиционно суббота, как на флоте было заведено, и он традицию не ломал. В субботу топил баньку, да так, что сени разогревались. Можно было через сени без одежки в дом прошмыгнуть – не околеешь!

* * *

Часов в пять вечера на крыльце Гусиного дома вспыхнул свет – тускловатая лампешка под жестяным козырьком высветила кружок на деревянном настиле. Баринов как раз пялился в окно на соседкин дом и до того, как заскрипела дверь, успел щелкнуть выключателем. Его жилище погрузилось в темноту, только оранжевые языки пламени, плясавшие в печи, освещали кухню.

Баринов снова, как днем, завалился за цветочный горшок и, затаив дыхание, стал ждать. Он слышал, как Гуся разговаривала с лысым котом, уговаривая его «не скучать», потом она плотно прикрыла двери, накинула петлю на железное «ухо» и вставила в него деревянную палочку, болтавшуюся на веревке у дверного косяка, – так все деревенские закрывали свои дома, если уходили недалеко и ненадолго.

Потом он не видел, а только слышал, как ее разношенные валенки шаркали по деревянным мосткам, проложенным до бани, как взвизгнула в темноте тяжелая дверь. «Петли смазать надо...» – машинально подумал Баринов и тут же увидел засветившееся вдалеке крошечное оконце, плотно задернутое ситцевой занавеской в цветочек.

У него было ощущение, что сегодня что-то произойдет. То, что не произошло вчера.

– Ну и что, бриться, что ли? – спросил Баринов сам себя.

Он снова щелкнул выключателем, зажмурился от яркого света и, разглядывая себя критически в мутноватом зеркале, решил: бриться не надо, и так хорош.

Он влил в себя не одну кружку чаю, читал потрепанную книжку – первую попавшуюся ему на глаза, и не улавливал сути, и краем уха слушал телевизор, в котором одна говорящая голова сменяла другую, и не понимал, о чем они спорили-бодались между собой.

Услышав внезапно отдаленный грохот, Баринов сдвинул на кончик носа очки, поверх них выглянул в окно. И в тот же миг услышал душераздирающий вопль из соседской бани.

Он вылетел на улицу, забыв сунуть ноги в тапки, одним прыжком сорвался с крыльца, в три прыжка преодолел расстояние до дыры в заборе. Секунда – и он протиснулся на чужой участок, две секунды – пересек грядки, утопая по щиколотку в сырой, не промерзшей земле.

Он бежал по деревянным мосткам, а навстречу ему в белом длинном халате, как привидение, с полотенцем, завязанным по-восточному – тюрбаном – на мокрой голове, неслась Гуся. Он поймал ее, прижал к себе, она не вырывалась от него, не попыталась убежать, как раз наоборот – зарылась носом в его свитер и, стуча зубами, пыталась что-то сказать.

– Гуся, Гусенька! Что случилось? Кто-то зашел? Напугал? Кто???

Баринов готов был убить, растоптать того, кто напугал его любимую женщину.

– Кто???

– Мышь! – выдавила Инга из себя и содрогнулась. – Она была в кармане...

Баринов расхохотался. Он-то решил, что в баню к Инге кто-то забрел... И совсем не учел, что этот «кто-то» может быть совсем не человеком.

– Глупенькая! – Он прижал Ингу к себе. – Испугалась. А сейчас-то где она, твоя мышь?

– Я... не знаю... – У Инги зуб на зуб не попадал. – Может, в кармане...

– Сейчас посмотрим. – Баринов сунул свою огромную ручищу в карман ее халата, и его словно кипятком обдало: под мягкой махровой тканью почувствовал ее крепкое упругое бедро. Он мгновенно вытащил руку и смущенно сказал: – Нету тут никакой мыши...

Инга тоже почувствовала, как ее током шибануло, и смущенно одернула халат, отцепилась от Баринова, поплотнее запахнула шальку ворота.

– Я все равно боюсь, – сказала она. – Давай сходим в баню, я вещи соберу.

На пороге бани она увидела, что Баринов без обуви, по деревянному настилу мостков его грязнущие полосатые носки оставляют цепочку следов. Инга засмеялась, как колокольчик дзинькнул.

– Ты что, Гусь? – спросил Баринов.

Она показала на его грязные полосатые носки, приподняла длиннющую полу халата, выставила свою ножку: на ней были почти такие же полосатые носки, только чистые.

– Придется тебя баней угостить, – со смехом сказала она.

– Не, я сегодня не буду. Я завтра, – смущенно заупирался Баринов.

– Ну куда ты с такими ногами? – Инга по-хозяйски подтолкнула его в открытую дверь, нырнула в парилку, и он услышал, как она громыхает ковшиком и еще чем-то.

Баринов топтался в предбаннике, стараясь не смотреть на веревку с бельем, на которой сушились сногсшибательные женские тряпочки, все в каких-то немыслимых бантиках, кружавчиках, белопенные, невесомые. Он бы, наверное, упал в обморок от этой картинки, если бы в этот момент в дверях не показалась Гуся с тазиком воды.

– Вот, скидывай свои носки и мой ноги. Давай-давай!

– Я сам выстираю, – пробубнил себе под нос Баринов, пристроился на краешке низенькой скамейки и стянул носки. Он поболтал ногами в горячей воде и насухо вытер огромные свои лапы полотенцем, которое подсунула ему под ноги Инга.

Она выволокла откуда-то из-за печки шерстяные следки с огромными заплатами на пятках. Они были связаны из грубой овечьей шерсти. Такие толстые, что в них, вместо валенок, можно было ходить по снегу.

– Вот, держи. Немного маловаты будут, но ничего. А твои я в воду брошу, пусть отмокают.

Баринов хотел было сказать, что заберет их домой, да прикусил язык: оставить носки здесь, значит, оставить ниточку к Гусе. Хрен знает, как она дальше с ним обойдется. Вещь его останется, значит, будет повод пообщаться.

Где ему было знать, что Инга думала о том же, оставляя его полосатые носки в своей бане.

Лихорадочно придумывая повод напроситься или пригласить в гости, они дотопали до Ингиного крыльца. Остановились. Она только хотела сказать ему, что приглашает на чашку чаю, как он опередил ее:

– Ну вот... Мышей не бойся, они сами нас боятся... Я пошел? Пока?

И, не дождавшись ответа, шагнул в непролазную огородную кашу.

А Инга стояла, раскрыв рот от изумления, и смотрела ему вслед. Он снова уходил от нее, да еще так смешно. И она расхохоталась, глядя, как он в темноте выдергивает длинные ноги из грязищи, теряя на ходу вязанные из толстой овечьей шерсти тапочки, как протискивается в дырку забора, цепляясь за ржавые гвозди и чертыхаясь.

Она не стала дожидаться, пока он доберется до своей двери. Шагнула на крыльцо, выдернула из железного замочного «уха» палочку на веревке, закрылась на засов, подергала дверь.

– Нет, значит, нет! – сказала она лысому Митрофану, который проснулся и таращил на Ингу свои раскосые глаза, щурясь от яркого света. – Пусть и дальше боится.

– Мурр! – согласился с ней лысый кот.

* * *

– Идиот! Трус! Кретин! – Баринов готов был головой о печку колотиться. – Спрашивается, какого хрена рванул, будто убегал от погони?

«Это трусость старого холостяка», – вспомнил он Женю Лукашина.

– Ага! А ты-то какой на хрен «холостяк»??? Двадцать лет семейной жизни! Ауж сколько романов!..

Тут Баринов прикусил язык и подумал, что хорошо еще не вспомнил, сколько в его жизни было проходных, совершенно случайных связей. И все это было не сравнимо с той единственной женщиной, которую он боготворил всю жизнь. К ней не прилипла та грязь, в которой ее вываляли его родственники. Он все эти годы казнил себя за то, что не разобрался тогда, не поговорил с ней, доверился почте. Ауж когда узнал, как все это обтяпала его маменька, просто понял, что сам был доверчивым дураком.

«Тогда был молодой дурак, а сейчас дурак старый, – думал Баринов, отдирая от огородной грязи пятки. – Сходил в гости, чучело! Не-е-е-е-т! Надо что-то придумать...»

* * *

Он долго не спал в эту ночь, ворочался с боку на бок в жаркой постели, вздыхал, как большой зверь, и забылся часов в пять тяжелым сном. Он, конечно, не видел, как рано утром из соседней дачи вышла Инга, нагруженная сумками, с чемоданом на колесиках, с кошачьим баулом, в котором мяукал лысый кот. У калитки ее уже поджидал сосед Петрович.

Решение уехать Инга приняла мгновенно. Нет, не насовсем. Уехать куда-то отдохнуть, туда, где не будет Ильи Баринова.

«Вот черт! – думала она, трясясь в кабине грузовичка, – Петрович отправился в город за продуктами и с удовольствием взялся подработать извозом. – То я бежала в деревню от мужа, теперь бегу от... От кого?»

В этот момент Инга вспомнила вчерашнее, мышь эту – будь она неладна! – и руку горячую Ильи Баринова в кармане своего банного халата, и смешные его полосатые носки, которые она сегодня утром не поленилась отстирать от огородной каши и повесить в бане на просушку.

Она ведь уже рот открыла вчера, чтобы пригласить его в свою избушку на чай, а он вдруг рванул от нее, как укушенный. Вот бы опозорилась, если бы позвала, а он бы отказался.

От этих воспоминаний Ингу словно кипятком обварило. Она даже покраснела и покосилась на Петровича – не увидел ли он ее смущение. Нет, Петрович рулил себе, насвистывая знакомый мотивчик какой-то блатной песенки, которая надрывно звучала из приемника. Под его «шансон», да со своими думами о брошенном соседе, Инга задремала. Проснулась, когда Петрович гаркнул ей прямо в ухо:

– Прибыли-с!

* * *

– Инька! – завизжала подруга Тося, распахнув двери. – А почему не позвонила? А куда это ты с чемоданами?! А в сумочке кто???

– Ой, не кричи так! – Инга втащила в тесную прихожую чемодан на колесах, поставила на пол клетчатый матерчатый баул. Лысый Митяй сразу заворочался внутри, пробуя на прочность замок-«молнию», и заскреб дно домика-переноски. – Помоги вон лучше Митьку на волю выпустить.

Инга сбросила шубку, сапоги, сунула ноги в уютные желтые тапочки, которые стояли на нижней полочке для обуви в прихожей – специально для нее заведенные в доме лучшей подруги.

Тося вжикнула «молнией» на сумке, и тотчас из нее высунулась удивленная морда лысого кота.

– Ну-ка, хороший ты наш, давай выбирайся! Ой, какой свитерочек на тебе прикольный! Инь, сама, что ль, вязала красоту такую?

– Тонь, ну а кто?! – Инга подхватила недовольного Митю и расстегнула пуговки на кошачьей одежке. – Он же околеет без подогрева!

– Ой, подруга! Ну нашла ты себе занятие! Все-все, молчу-молчу! – Тосечка прикрыла рот ладошкой: Инга не любила, когда прокатывались по ее любимцу. – Давай отпускай его на свободу и пошли пить кофе.

– Сейчас. Я только с тетей Соней поздороваюсь. – Инга скользнула в комнату, прижимая к щеке теплого кота. – Теть Со-о-о-о-ня! Ой, вы сидите уже?!

Софья Гавриловна, опираясь на суковатую палочку с причудливой ручкой в виде головы какого-то зверя, сидела в глубоком кресле у окна. Она торжественно улыбалась.

– Ну, приветик, затворница! Как там наша хоромина мшистая поживает? Да глазищами-то не стреляй на Антонину. Она уж и так и этак выкручивалась, только меня не обманешь. Я еще в мае поняла, что не просто так ты деру от Стасика дала. Загулял, сволочь?

– Загулял. – Инга подошла к тете Соне, чмокнула в щечку, присела на крошечную скамеечку у ее ног.

– А ты, стало быть, сбежала на болота?! А кот у тебя хороший! – без всякого перехода продолжила тетя Соня и крикнула громко: – Тонь! Ты кота видела?

– Мам, ну что ты кричишь? Видела, конечно. – Тоня заглянула в комнату. – Давай ты с Митей познакомишься, а мы с Инькой на кухне посекретничаем.

– Дочка, ты совсем сбрендила, – спокойно и со вкусом выговорила тетя Соня любимое слово своей внучки, протягивая руки к Мите. – Не знаешь, как от меня отделаться. Ладно, давайте вашего лысака! И идите сплетничать. Только! – Тетя Соня строго посмотрела на Ингу, подняла палку и потрясла деревянным набалдашником. – Мне ты все равно все-все потом расскажешь, поняла?

– Поняла. – Инга улыбнулась, отцепила Митины коготки от своего свитера и пристроила его на колени пожилой женщины.

Софья Гавриловна тут же опустила сухую руку со старческими вздувшимися венами на голову кота, погладила. Он боднул ее в ладонь, аккуратно устроился на коленях, замурчал, закрыл от удовольствия глаза.

На кухне у Тони булькала кофеварка, свирепо выплевывая с шипением в прозрачную колбу ароматный напиток. Кофеек разлили по большим чашкам и угнездились за столом.

– Инька, ты похорошела! Правда-правда!

* * *

Инга задумчиво смотрела мимо Тони в окно, за которым на ветке дерева раскачивалась кормушка-домик для птиц, сделанная из молочного пакета. На кормушку медленно падал большими мокрыми хлопьями снег, и она становилась похожей на старинный дом, как в Риге или в Таллине, с крутобокой крышей, с распахнувшейся от ветра дверью. И нахохлившаяся ворона на ветке не шевелилась, замерла, не решаясь стряхнуть с себя белую шубку. Она, как сторож, зорко охраняла кормушку, жадно посматривала на окно, которое вот-вот должно было открыться. Оно всегда открывалось с утра, и тогда в домике появлялась горсть вкусных семечек или крупы. Когда-то на этом месте было большое воронье гнездо, и семья Кузнецовых могла наблюдать процесс превращения яйца в птенца во всех интимных подробностях. Тося рассказывала Инге, как однажды тетя Соня насмешила всю округу с этими воронами. Промозглым весенним, больше похожим на зимний днем ворона-мать сидела на гнезде, в котором уже были яйца. Вот так же валил за окном мокрый холодный снег, ворон ее куда-то смылся. А ворона улететь не могла, потому что под ней на подстилке из пуха, перьев, бумажек и мусора, спеленатые хрупкой скорлупой, лежали ее дети. И она сидела, словно изваяние, словно снежная баба, с белой холодной шапкой на черной голове, и ждала, когда прекратится этот жуткий снегопад, когда выйдет солнышко и придет, наконец, настоящая весна.

Кузнецовы вороне сочувствовали, кормили ее, благо до гнезда можно было дотянуться рукой. Ворона от еды не отказывалась, как будто понимала, что никто ее не обидит.

– И где эта сволочь мотается? – возмущенно вопрошала тетя Соня, имея в виду блудного ворона.

Наконец отец явился. Он приземлился на ветке рядом с гнездом. Ворона покосилась на него обидчиво. Ачто она, многодетная мать, могла сделать? Она даже высказать ему ничего не могла!

Тетя Соня, наблюдавшая за возвращением блудного пернатого в семью, распахнула окно, впустив в дом весеннюю прохладу, и на всю улицу высказала «козлу» все, что она о нем думает. Причем выражения не очень выбирала, и ее пламенная речь восхитила всех, кто ее слышал.

– Ну что, скотина, набля... нашлялся? – поправила она себя, вспомнив, что в дверях с открытым ртом стоит внучка Лидочка. – И что же за сволочи вы, мужики, а? Ведь она, прижав хвост, сидит на жопе ровно, так как мать! Мать! А ты, мать твою за ногу, от трудностей поскакал местечко потеплее искать?! Тьфу! А уж любовь-то как до этого изображал! Знать тебя больше не хочу, козел!

Тосю потом старушки во дворе расспрашивали, кого маменька так костерила на днях, и не верили, что это она про ворона...

Потом гнездо прохудилось и упало, рассыпалось в прах. Больше на этом месте вороны не строились. Да и ворона куда-то запропала. А ворон жил. Вернее, прилетал сюда харчеваться ежедневно. Тетя Соня ему не припоминала его прошлое: кто старое помянет, тому глаз вон. Да и было это все по молодости. Лишь иногда, насыпая ему зернышек, Софья Гавриловна по-доброму говорила:

– Ну что, старый козел, грустно одному-то? Грустно... Сама знаю...

* * *

– Тось... – Инга оторвала взгляд от ворона, топтавшегося на ветке за окном. – Ты помнишь моего мальчика рыжего, ну... из детства?

– Илью твоего? Помню, конечно. – Тут Тоню осенило. – Инька! Это ты из-за него так похорошела? Вы что, встретились, да? Рассказывай, рассказывай!

Тоня проследила за взглядом Инги, взяла со стола большую банку с семечками и, приоткрыв створку окна, насыпала корм под крышу птичьего домика. Ворон при этом не взлетел, а только слегка подвинулся по ветке подальше от окна.

Кофе остыл – про него забыли. Тоня, открыв рот, слушала Ингу, охала-ахала, кивала, удивленно вскидывала брови и, наконец, выдохнула:

– И это все? И ты от него сбежала?!

– Сбежала...

– Инька, ты с ума сошла! Да это же судьба! Ну ты же сама уже понимаешь, что со Стасом не сможешь жить!

– Не смогу...

– Так какого лешего ты убежала???

– Тось, подожди, не гони. Во-первых, это он от меня сбежал. Я уже готова была с ним посидеть, мне даже интересно стало, что тогда произошло такого, что он меня бросил? А сейчас думаю – ведь он предал меня! И это – во-вторых.

– Инь, ты не права! – горячо зачастила Антонина. – Ты не права! Ты ничего не знаешь, что там было и как! И...

– Подожди, Тонь. – Инга поморщилась недовольно. – Подожди, милая моя. Давай не будем сейчас ничего обсуждать, ладно? Что бы ты ни сказала, я все равно поступлю так, как задумала. Я уехала, и не на один день. Мне нужно время. Понимаешь, между нами стоят двадцать лет. Я ничего не знаю о нем, только то, что он служил на подводной лодке. Я не знаю, что у него с семьей, почему он один живет на этой даче...

– Он там давно появился?

– По осени...

– И вы ни разу не встретились за это время?!

– Ни разу. Не знаю, встретились бы мы или нет, если бы не авария. Я ведь теперь безлошадная. Ну, машина у меня будет, уже сегодня к вечеру. Есть у кого напрокат взять...

– И что ты собралась делать?

– Я, Тонь, собралась поехать отдохнуть. – Инга выразительно посмотрела на подругу. – Жаль, нельзя тебя с собой взять...

– Да что ты! Какой отдых! – Тося махнула рукой. – Слава богу, мама поднялась с постели. Она не только сидит, она ходит потихоньку. Мне уже легче стало. Да и помогают мне. Тетка приезжает, сестра, племянники.

– Я рада. – Инга накрыла своими ладошками руки Антонины. – Очень рада. Ты молодец, вытащила ее.

– Ну, и куда ты сейчас? – перевела разговор Тоня.

– Ой, Тось, хотелось бы в тепло, в Египет или Таиланд. Туда, где море. Но! Не поверишь – не хочу уезжать далеко от дома. Поэтому поеду куда-нибудь в пансионат в область. Сейчас засяду за телефон, сделаю звонки и поеду туда, где будут места. Вот так! Митю хочу тебе оставить. Можно?

– Ты еще спрашиваешь! Смотри, мама потом отдавать его не захочет! Смеюсь-смеюсь, отдаст, конечно, твоего лысого и криволапого мужчинку! – Тося поднялась из-за стола. – Так, начинаем варить кофе по новому кругу, а для мамы – фирменный, по-морскому. Ты иди, названивай. Потом доболтаем.

Через час у Инги уже был заказан номер в пансионате на Карельском перешейке. Она договорилась с Олегом, который ремонтировал ее машину, и он пообещал к обеду подогнать к дому Антонины автомобильчик напрокат.

– Ну вот видишь, как славно все решилось! – Инга была довольна.

Тоня отметила, что в ней не осталось и капли той вселенской грусти, которая навалилась на подругу несколько месяцев назад.

Потом они еще несколько раз принимались пить кофе, чай, обедали, за обедом частично посвятили в свои тайны любопытную Софью Гавриловну. Инга боялась, что ее замучит расспросами, но тетя Соня быстренько переключила все внимание на себя и пустилась в любимые свои воспоминания о любовных историях, которые то ли действительно приключились с ней давно, то ли были плодом ее неуемной фантазии.

Как и было обещано, после обеда во двор Тониного дома въехал не очень новый, совершенно приличный «фольксваген-гольф» в сопровождении слегка помятого «мерседеса». Абсолютно лысый, как Митя, водитель «гольфа» представился Игорем, другом Олега. Не отказался от кофе, но за столом рассеянно набухал себе «с горкой» бледного, заваренного еще утром чая. Не дал Тоне вылить в раковину «это пойло», а шумно отпил «горку», щедро сыпанул в чашку сахара и долго болтал внутри чайную ложечку.

– Игорь, вам шпионом не быть, – заметила Тонечка.

– А? Что вы сказали? – отвлекся Игорь от каких-то своих мыслей. – Почему не быть мне шпионом?

– Потому что вы продадите себя с потрохами при первом же чаепитии: очень по-русски гремите ложечкой в чашке, – ехидно заметила Тоня и поймала укоризненный взгляд Софьи Гавриловны.

Тете Соне мужчина по имени Игорь явно понравился, она была огорчена тем, что ее дочь вставляет такие непростительные шпильки. «Дурында! – думала про нее тетя Соня. – Мужчина явно одинок и симпатичен, а эта дурында, вместо того чтобы строить ему глазки, замечания делает. Не-е-е-е-т! Не в меня дочка уродилась. И не в папу. Тот тоже бойцом был по женской части...»

Игорь в глубокой задумчивости выпил свой, наверное, совсем не вкусный чай, шумно встал из-за стола, сказал почему-то «мерси» вместо «спасибо» и вложил в Ингину ладошку ключики от «гольфа».

– Отдыхайте с комфортом, документы на машину и доверенность в бардачке, а к вашему приезду мы вашу маздочку в порядок приведем. – Потом посмотрел внимательно на Тоню, сжал на прощание ее руку повыше локтя и кивнул из прихожей тете Соне: – Мамаша, не хворайте! До встречи! – Потом добавил: – До встречи, девочки!

Во дворе он попинал колеса сначала у «гольфа», потом у поджидавшего его «мерседеса». Потом поискал глазами окна Тониной квартиры, увидел в одном окне две удивленные мордашки и одну довольную – в другом, помахал сразу всем, влез на водительское сиденье, и «мерседес», фыркнув , пополз медленно со двора, объезжая рытвины в старом асфальте.

Инга и Тоня переглянулись и расхохотались.

– Ну и дурында ты у меня, доченька! – подала голос тетя Соня. – Иди сюда, уму-разуму учить буду!

* * *

До пансионата Инга добиралась в кромешной темноте. Долго блуждала по каким-то неведомым дорожкам, свернула с трассы и, наконец, увидела указатель: «Пансионат «Светлый» – и огни вдалеке.

– И правда, «Светлый»! – улыбнулась Инга, подъехав к главному входу.

Пансионат купался в море огней. Сверху – чуть голубоватое свечение от больших фонарей, вдоль дорожек – фонарики пониже, а у двухэтажных бревенчатых домиков-теремков – светящиеся шарики прямо на газоне между пушистых елок. Да еще выпавший за день снег добавлял света площадке. Там, куда не добиралось искусственное сияние, была из-за резкого контраста глубокая чернота – чернее черного. А над всей играющей огнями деревянной сказкой в снегу выгибалось куполом черное небо, усыпанное звездами – крупными и не очень, со звездными дорожками и одной большой мерцающей «дорогой» – Млечным Путем. Словно перевернутая огромная миска, закопченная изнутри на огне, пробитая миллион раз острым-острым гвоздиком и подсвеченная с той стороны большой яркой лампой.

Шлагбаум поднялся перед носом у машины, навстречу из теплой будки вышел охранник в тулупе и валенках. Показал Инге место на стоянке, подождал, пока она припаркуется, помог выбраться из машины, достать из багажника чемодан, проводил ее в дальний домик, выяснив предварительно по телефону, в каком номере размещать «госпожу Валевскую».

Домик был замечательный. Когда Инге рекомендовали этот пансионат, почему-то обозвали теремок «бунгало». Ну какое на фиг «бунгало», когда есть хорошее русское слово «теремок»?! Теплая и уютная избушка со всеми удобствами. Деревянные стены, деревянная мебель, домотканые коврики и вместе с этим – все удобства под одной крышей, сауна, огромный телевизор в гостиной – это на первом этаже. А на втором, под самым коньком крыши, уютная спальня, заваленный снегом балкон.

Инга скинула сапоги, присела на диван перед телевизором. Она не включала его, слушала голос дома. Под ногами тихонько поскрипывали выскобленные добела половицы, потрескивал радиатор, отдавая дому тепло, стучалась в окно ветка сосны. Все это безумно нравилось Инге. Так нравилось, что она от удовольствия зажмурилась. «Как во сне!» – подумала и не открывала глаза, боялась, что все пропадет.

Как же так? Она столько жила и не знала, что есть на земле такое уютное место, где тихо и спокойно. Вместо этого она каждый год летала в отпуск за тридевять земель, к теплым морям, где сливалась с пестрой толпой туристов и, повязав на голову цветной платок с шишечками, лезла куда-то в горы, нюхала дурманные травы, ела незнакомую острую пищу, отбивалась от назойливых местных мужчин. И самое главное, жутко мучилась в дороге: Инга не любила перелеты.

А тут, едва переступив порог дома-теремка, сразу поняла, что ее ждут две недели настоящего отдыха. Без утомительных экскурсий, без пыльных автобусных маршрутов, без подруг и друзей. Здесь можно позволить себе лениться и заказывать завтрак, обед и ужин прямо в теремок. А можно отправиться в большой дом, в ресторане пересечься ненадолго с остальными отдыхающими, отметиться: «А вот она я!» – и снова нырнуть в уютную норку. А утром можно выползать на балкон и купаться в снегу, потом бежать на первый этаж в сауну – греться. Ура!

– Ура! – крикнула в восторге Инга и прикрыла рот ладошкой: незапертая дверь бесшумно отворилась и на пороге появился незнакомец.

– Это вы мне? – спросил он опешившую Ингу.

Она кивнула:

– Да. То есть нет! Нет, конечно! Я... просто так... А кто вы?

Я ваш сосед. Если вы посмотрите из окна на главный дом, мое бунгало будет сразу слева.

Ингу резануло по уху это слово, которым незнакомец назвал свое временное пристанище.

– А здесь, в моем теремке, вы что делаете?

Незнакомец рассмеялся:

– Здесь нас так мало, что каждое новое лицо вызывает пристальный интерес. А поскольку у нас тут бывают танцы, я решил вас застолбить.

– Что вы решили меня?..

– Застолбить! Ну, если хотите, познакомиться первым. Знаете, вы – привлекательны, я – чертовски привлекателен...

– ...зачем время терять?! – закончила за него Инга.

– Точно! Зачем время терять? – рассмеялся незнакомец. – Ну а если серьезно, слух о том, что наши ряды пополнились симпатичной дамой, уже разнесся по «Светлому», и я решил всех опередить. У меня получилось?

Инга улыбнулась:

– У вас получилось. Но, если честно, я бы хотела, чтобы вы меня сейчас оставили. Я только-только приехала, устала с дороги, хочу в душ, хочу отдохнуть...

– Конечно-конечно! – Незнакомец, как шут, раскланялся. – Сергей Иванович Панин. Если хотите – настоящий полковник.

– Вот так уж и настоящий? – приняла игру Инга.

– Самый что ни на есть! Могу я вас видеть за ужином, или вы предпочитаете трапезничать в гордом одиночестве? А может, дуэтом?..

– Я приду в ресторан.

– Тогда ваше место рядом со мной! Удаляюсь. И надеюсь...

Что делать с этим «настоящим полковником», Инга пока не представляла. Ей, конечно, было приятно мужское внимание.

Панин выпасал Ингу у входа в ресторан. Он был элегантен и внимателен. И, черт возьми, он был ей не безразличен, приятен, что ли...

Казалось, он хорошо знал ее привычки и пристрастия. Стол к ужину был изысканно сервирован. В хрустальных изломах бокалов отражались свечи, тени от них плавали по темной шелковой драпировке, отделяющей их от общего зала. Красное вино и ароматное сочное мясо, свежие овощи и фрукты, красивая музыка, не оглушающая, а нежно проливающаяся где-то под столом и выплывающая из складок темного шелка.

Удивительно был оформлен изнутри ресторан. Снаружи дом деревянный, бревенчатый, как и все в пансионате. А ресторан оказался совсем в ином стиле: высокий потолок с затейливыми светильниками, шелковые стены, окна узкие, с мелкой расстекловкой. Тоже сказка, только другого автора, вроде Андерсена или братьев Гримм, а не русская народная.

– Здесь красиво, – задумчиво сказала Инга, рассматривая зал.

– Вам нравится? Я рад! – засиял, как медный таз, «настоящий полковник» Панин. Он гордился, будто это была его собственная заслуга. – Здесь у нас каждый вечер так: ужин, танцы, кальян. Вы курите кальян?

– Я вообще не курю.

– Прекрасно! – Инге показалось, что в этом слове у полковника Панина «прорычало» не меньше десятка «р».

– Как сказать, – снова задумчиво ответила ему Инга и внимательно посмотрела в глаза полковнику. – Это значит, что в компании кальянщиков я не появлюсь. Что же касается танцев... Танцы я люблю, но...

– Никаких но, никаких но!!! – шутливо перебил ее новоиспеченный кавалер. – Я же вам сказал, что застолбил вас на танцы. Я, между прочим, танцую профессионально, поэтому за ваши ножки можете не опасаться – не отдавлю.

– Да я за свои не опасаюсь, я за ваши опасаюсь... – Инга хитро посмотрела на Панина. – Я в бальных танцах плохая партнерша. Увы, знаете ли, не получилось в детстве ни музыке поучиться, ни танцам, хоть и хотела очень.

Она завидовала тем, кто ловко умел выделывать замысловатые па, уверенно вытанцовывая ча-ча-ча или румбу, но сама не рискнула бы попробовать. Медленное танго – переминание с ноги на ногу, которое по сравнению с настоящим аргентинским танго танцем-то и назвать было неудобно, – не в счет. Это все умеют. На вечеринках и в ресторанах, не обойденная мужским вниманием, она с удовольствием выходила потанцевать. И, качаясь в руках партнера под красивую музыку, представляла, как это могло бы быть, будь у нее в ногах и во всем гибком, податливом обучению теле то умение, которое и делает танец танцем. Как великолепно смотрелась бы она в изумрудном (почему-то именно в изумрудном!) платье с открытой спиной, с пышной, с оборками юбкой, подчеркивающей тонкую талию и открывающей в разрезах красивые стройные ноги, и, конечно, в открытых босоножках на высоченном каблуке! Ко всему этому великолепию прилагался бы партнер в черном смокинге с бабочкой, стройный, похожий на кузнечика.

Увы, на деле попадались упитанные сослуживцы, друзья Стаса Воронина, какие-то случайные мужчины в ресторане, с которыми муж «отпускал» ее потанцевать. Все они, все без исключения, танцевали так, как научились в юности: переминаясь с ноги на ногу, они не «вели» даму никуда. Хорошо еще, если брали ее руку в свою, а не складывали: одну – на плечо, а другую – вообще ниже талии!

– Э-э-й! Инга-а-а-а! Вы тут? – отвлек ее от воспоминаний полковник Панин. – Скажите, Инга, вы, надеюсь, взяли с собой вечернее платье?

Вечернее платье Инга взяла с собой совершенно случайно. Просто когда она закидывала в чемодан вещи у себя дома, платье случайно попалось ей под руку, и Инга машинально подумала, что не за горами Новый год, и, скорее всего, ей захочется провести праздник в гостях у Тонечки, как тут без платья? Оно было новое, ни разу не надетое. Очень красивое. Платье весной ей привез брат. У Ингмара был удивительно тонкий для мужчины вкус. От папы.

– Да. Вечернее платье я взяла. – Инга сделала глоточек из высокого хрустального бокала – вино было терпким, не обжигающим, а приятно согревающим. И послевкусие тонкое, запоминающееся. Инге очень нравилось.

– Вино на свой вкус выбирали?

– На свой. Это чилийское. Лос Андес Каберне Совиньон, – со знанием дела ответил Панин. – Чувствуете в нем вишенку и сливку?

– Странный вы полковник, однако, господин Панин, – не ответив на его вопрос, посмотрев в глаза собеседнику, сказала Инга Валевская. – Чилийские вина – это, в общем-то... Ну ладно, пусть это будет проявлением вашей эрудиции!

– Именно! – восторженно воскликнул Панин, явно польщенный оценкой. – Я вам больше скажу: полковники ведь разные бывают... – Он хитро прищурился.

– Вот-вот, я это и имела в виду, – кивнула Инга.

К огорчению Панина, Инга всего лишь поужинала. Она отказалась от вечера танцев, на который «настоящий полковник» ее заманивал, и от «просто прогуляться» по парку тоже отказалась. «Устала», – сказала ему в ответ на все предложения и позволила только проводить ее до домика.

Панин не настаивал. От Инги не укрылось, что он расстроен. Но и еще кое-что она сумела разглядеть в нем за те несколько минут, которые длилось их прощание у резного крылечка, – в полковнике проснулся азарт настоящего охотника. Впрочем, это ее не удивило. Не откажи она кавалеру, никакого азарта не было бы. Ловить то, что само идет в руки, совсем не интересно. А вот когда дичь убегает – это уже охота.

«Ну-ну, охотничек, попытай счастья!» – подумала про себя Инга, решив, что симпатичный полковник вполне может рассчитывать на взаимность в рамках отпускного романа. Ежели, конечно, не будет примитивен и банален.

Она удивилась тем переменам, которые произошли в ней. Она напропалую кокетничала с незнакомцем и всем своим видом давала ему надежду на большее, чем просто ужин при свечах.

«Поживем тут и увидим», – благоразумно подумала Инга, запирая дверь в домик на тяжелый, сработанный умелым кузнецом под ветхую старину засов.

...Ей ничего не снилось. Просто, как говорят про такой сон, сладко спалось, – без задних ног. Проснувшись рано, она увидела деревянную стену, украшенный резьбой карниз, укрытую снегом сосну за окном. И не сразу поняла, где она. Лишь окончательно выплыв из сна, Инга сладко потянулась, вылезла из-под теплого пухового одеяла и совершила подвиг: выскользнув из шелковой пижамы, боязливо приоткрыла балконную дверь и шагнула в глубокий и мягкий сугроб. Пятки жгло от холода. И она, не теряя времени даром, зачерпнула горстями снег и плеснула себе в лицо, как водой. Снег попал на плечи и грудь. Инга взвизгнула и начала быстро-быстро растирать себя. Пока ступни могли терпеть холод, топталась на снегу. А потом пятки стали жечь уже невыносимо, словно огнем опалило. И Инга пулей вылетела с балкона. Скользя мокрыми ногами по натертым до блеска ступенькам, сбежала на первый этаж. Мельком глянула на себя в зеркало, отметила: «Как Маргарита на шабаше!» – и нырнула в теплое нутро сауны.

Как еще десять минут назад тело набирало в себя холод от снега, так на горячем полке, застеленном белоснежным полотенцем, оно начало впитывать густой жар. «Минус» на «плюс»! Ах, какое блаженное состояние! Инга быстро согрелась, и тело пролилось потом. «Как с Гуси вода!» – скаламбурила она, вспомнив к месту имя, которым звал ее папа. И рыжий мальчик из детства, который вдруг нечаянно снова появился в ее жизни.

* * *

Баринов в день бегства Инги из дачного поселка тоже уехал – по делам в город. Впрочем, это он сам себе объяснил, что едет по делам, просто надо было как-то объяснять, а себе, как известно, это делать куда сложнее. Вернувшись через три дня, он с удивлением обнаружил, что Инги дома нет. Он еще из своего окна разглядел, что дорожка от калитки к ее дому завалена снегом и две ступеньки крыльца, не попадающие под навес, тоже заметены!

Баринов кинул в печь принесенные из сарая сухие дрова, на скорую руку разжег огонь и, накинув на плечи овчинную безрукавку, отправился к соседке.

Да, судя по всему, Инга не выходила из дому несколько дней. «Не заболела бы...» – озабоченно подумал Баринов, но разглядел на входной двери крошечный замочек, не серьезный для незваных гостей, но указывающий на то, что внутри никого нет. Баринов вздохнул с облегчением: значит, с Гусей все в порядке, просто она тоже уехала.

Баринов для верности все же решил обойти дом и заглянуть в окна. И вот тут его ждал неприятный сюрприз. Под окном Гусиной избушки было изрядно натоптано. Причем было понятно, что кто-то долго топтался, видимо, пытался заглянуть в окно: снег под стеной дома был буквально усыпан сухими колючими «занозами», осыпавшимися с подоконника.

– Интересно... – сказал вслух Баринов и отправился в разведку вокруг дома.

То же самое было и под вторым окном, и под третьим...

Тот, кто искал хозяйку дома, изрядно наследил. Однако окна в доме были целы, Инги в нем точно не было, и Баринов успокоился. А когда точно такие же следы обнаружил под окнами своего дома, решил, что, видимо, кто-то из хулиганов пошарил по их деревне. Это удивило Баринова, так как бывшая хозяйка дачи на эту тему предупреждала отдельно, мол, никто не озорует.

После ужина Баринов наведался к дачному сторожу Савватию Степанычу и узнал, что третьего дня приезжал «бугай на черном жипе», все про жиличку Кузнецовых вынюхивал.

– Он, видать, и заглядывал в окошки, хоть я ему сразу сказал, что дама с котом давеча отбыла в город, мне Петрович сказывал.

– Все-то вы знаете, прямо как ходячая Большая советская энциклопедия! – с восторгом сказал Баринов.

– А как же! Я ж тут для того и приставлен, порядок блюсти и знать все про все. Мне за то правление зарплату плотит!

Сторож был явно польщен вниманием к своей персоне, а потому красноречив. Да оно и понятно: ему ведь в основном больше со скотинкой брошенной дело приходилось иметь, а она хоть и понятлива, да малоразговорчива.

– Степаныч, а как тот мужик выглядел, что соседкой моей интересовался? – спросил сторожа Баринов.

– Бугай-то? Дык, как выглядел?! Импузантно! – выдал сторож новое для него, но, видимо, жутко понравившееся слово. – Пузо у него такое хорошее и сам, по всему видать, из богатых. Один жип чего стоит! Но вежливый, не хамло какое. Папаша, говорит, ищу даму, зовут Ингою, где-то тут у вас обитается. Я сразу-то и не сообразил, а как он сказал, что дама та с котом лысым, тут я и вспомнил, как она разок ко мне приходила, разыскивала своего лысака. Он и правда тогда до меня умыкнулся, девок моих приходил проведать, да не обломилося тут.

Сторож хихикнул. А Баринов удивился тому, как он рассказывает про своих зверей – куда лучше, чем про людей. Про людей коротко: «бугай на черном жипе» – и все, а про кошек...

– Начал он к Маньке моей пристраиваться. А Манька, не смотри, что мала да неказиста, а кровя в роду благородные у нее – это точно, вон как она у меня живет, сама место выбрала.

Савватий Степаныч показал на мелкую многоцветную пятнистую кошку, лежащую прямо на кухонном столе. Кошка, казалось, поняла, что речь о ней, нервно дернула лапой и открыла глаза.

– Батя, ты мне еще расскажи про этого, что по окнам лазил, – попросил Баринов и забрался рукой в пушистое и теплое Манькино подбрюшье.

Кошка блаженно зажмурилась, вытянулась на столе, уперлась лапками в горшок с цветущей геранью.

– Так что про него расскажешь? Справный мужик этот, на жипе который. Я ему честно сказал, что просто так говорить о людях не хочу, почто мне это? Но он сказал, что жену свою ищет тут, Ингу...

* * *

«Жена, значит... – думал Баринов, вышагивая назад к дому. – Интересно тогда, что ж эта жена с лысым котом от такого мужика «импузантного на жипе» бегает?..»

Сказать, что Баринова как-то задело известие о том, что у Инги есть муж, значит не сказать ничего. Конечно, он понимал, что у такой женщины, как Гуся, могло быть и два мужа, и три. Она была привлекательна и умна и безумно хороша в своем элегантном возрасте. Все это он успел разглядеть и понять за две короткие встречи с ней, но где-то в глубине души у него была мыслишка, что девочка из его детства одинока, и стало быть, у него есть шанс снова завоевать ее сердце. А тут «бугай на жипе»... Хотя, похоже, не все там хорошо да гладко с этим упакованным в джип мужиком. Знать бы еще, куда она исчезла, эта непредсказуемая Гуся.

Баринов долго не мог уснуть этим вечером, колготился по хозяйству, убеждая себя, что дел неотложных накопилось, на самом же деле – умышленно оттягивал момент, когда выключит свет и вытянется под одеялом. Как чувствовал – не уснуть. Так и вышло. Лежа в темноте, Баринов старался отвлечь себя от мыслей о Гусе и ее крутом «импузантном» муже. Получалось плохо. Он думал о том, что нашел работу, что наконец-то снова при нормальном деле, да еще так выгодно – сутки через трое. Старый друг, тоже из подплава, Вася Славкин, сам разыскал его и кинулся уговаривать. А уговаривать Илью было не надо – сам искал работу. Вот уж и правда – на ловца и зверь бежит. И не самый плохой зверь. Фирма Васи Славкина успешно работала на оборонку, так что, считай, Баринов опять был на службе, только не с тугодумами-генералами, трусящими самостоятельно сделать шаг, а с молодыми ребятами, для которых что служба, что бизнес – все едино, лишь бы дело делать, а не сопли жевать. И мозги бариновские Васька высоко оценил, без дураков. Знал же, что Баринов в профессии тоже не «здравствуй – до свидания», а дока, каких поискать. Так и сказал при встрече, что Баринова чуть на слезу не прошибло. Васька-то помоложе Ильи был, позабористее, как и положено поколению next, а Илью оценил, и это было приятно. «Вот она, дружба-то флотская, настоящая», – думал Баринов, зарываясь носом в подушку.

Как ни отвлекал он себя от мыслей об Инге и ее муже, все равно постоянно возвращался к ним. Внутри у него как будто волна цунами росла от этих мыслей, и на ее гребне балансировал на доске он, Илья Баринов, со своими сомнениями.

«Я ревную! Ё-мое! Первый раз в жизни я ревную!» – сказал себе Баринов. Он искрутился в ставшей ему родной теплой постели и готов был уже встать и отправиться на кухню гонять чаи, но почувствовал, что его потихоньку одолевает дядька Морфей. Стараясь не вспугнуть это состояние, Баринов зажмурил глаза и принялся считать слонов. На восьмом десятке сбился со счету и уснул.

* * *

Инга Валевская в загородном пансионате три дня спала как сурок. Сказывались свежий воздух соснового бора, смена обстановки и банные посиделки.

К великому огорчению Панина, Инга отказывала «настоящему полковнику» в общении. Он предлагал ей то прогуляться до залива парком, то покататься на «ватрушках» с горы, то поиграть в боулинг. Инга мотала головой, отнекивалась, ссылаясь на усталость, и обещала «когда-нибудь непременно».

Панин терпеливо ждал. Он умел ждать. Ему за его долгую служивую жизнь ждать приходилось много, и он научился делать это блестяще. Он, как и Инга Валевская, хорошо разбирался в психологии. Преимущественно женской. Опыт был огромный. Панин знал, что сначала нужно подготовить почву, потом хорошо удобрить ее и уж потом кидать зерна. Да еще и с урожаем спешить нельзя, чтобы не собрать то самое ведро картошки, которое, собственно, и было посажено.

Но отступать он не собирался. Инга Валевская очень понравилась ему. Было в ней что-то такое, что притягивало ловеласа и сердцееда Панина невыносимо. И он готов был ждать, распаляясь от этого ожидания, сохраняя внешнюю холодность и независимость.

Инга наблюдала за поведением Панина и посмеивалась про себя. У нее потихоньку просыпался интерес к жизни, в которой есть не только близкие люди, подруги, знакомые, лысый кот, наконец. Интерес к той жизни, в которой есть мужчины, с любопытством посматривающие на нее.

А тут еще и рыжий мальчик из детства появился спустя двадцать лет. Правда, чужой какой-то. А интересно было бы, если бы у них все вернулось?.. Ведь такая любовь была! Правда, детская. Они ведь так и не перешагнули границу дозволенного, хотя однажды это чуть не произошло. Инга готова была на все, так любила. А он сказал: «Мы подождем, правда?»

Инга все эти годы хотела встречи с ним, правды очень хотела. Но вот встретились, а она так и не узнала ничего, потому что увидела, как он бежит от нее.

Ее размышления прервал стук в дверь.

– Кто там? – встрепенулась Инга.

– А там я!

Ну вот, черт бы побрал этого Панина.

– Если гора не идет к Магомету, то он сам идет к горе. Или я что-то напутал? В гости пустите?

– Ну, что с вами делать? Входите.

Инга не очень была рада гостю, но не попрешь же его с порога, неудобно как-то.

– Полковник, вы не теряете надежды охмурить меня?

– Не теряю, так точно!

Тут Панин мог бы каблуками щелкнуть, если б они у него были, но он шатался по территории пансионата в старых летных собачьих унтах, поэтому ему удалось только расшаркаться. Сергей Иванович Панин даже в этом был хорош и элегантен. Он нравился Инге, но, как она для себя это обозначила, нравился исключительно гипотетически. Никакого трепета душевного. «Хорошо, что Тоськи рядом нет! Она бы показала мне «исключительно гипотетически» и «трепет душевный», – подумала мельком Инга. Но что выросло, то выросло. Не ломать же себя, пусть даже и ради «настоящего полковника».

Между тем полковник Панин подготовился к рандеву серьезно. Распахнув куртку-«аляску», гость выволок на свет божий бутылку виски и коробку конфет.

– Сергей Иванович, вы решили напиться в хлам? – Инга удивленно подняла брови, кивнув на бутылку.

– Да, причем вместе с вами!

Я не пью такие крепкие мужские напитки – это раз, и я не буду с вами пить вообще ничего – это два.

– Вы ждете, что я глупо спрошу вас: «Почему?» – Панин деловито достал с полки над мойкой два тонкостенных стакана. – Не ждите. Не спрошу! Милая вы моя Инга Эдвардовна! Вы замучили меня своими капризами. И представьте себе: мне надоело ходить вокруг да около. Вот потому я и завалился к вам так нагло и не с тонким душевным напитком, а с вискарем. Грубо, да? Согласен. Дозвольте все смягчить вот этим...

Панин скользнул рукой в потайной карман куртки и сразил Ингу наповал: протянул ей несколько веточек нежно пахнущих, сказочно нереальных ландышей.

– Ой, ландыши, в декабре! Сказка «Двенадцать месяцев»! Правда, там подснежники, но все равно... Откуда?!

– Секрет, Инга. Для вас старался. Уже и забыл, когда и для какой женщины совершал чудеса.

Инга вдыхала нежный знакомый аромат. Она безумно любила ландыши, папины цветы. Он знал про них все, заказывал сортовые виды для сада, но предпочтение отдавал мелковатым лесным, тем, что в мае дружно зацветали в окрестных лесах.

Но то в мае! А в декабре?! Инга слышала, что есть умельцы, которые и к Новому году научились выгонять из мелких луковок чудо-стрелки с крохотными белыми колокольчиками.

– Ну что, угодил? – Панин заглянул Инге в глаза.

– А хотелось угодить?

– Хотелось поразить и понравиться. Честно. Давно и ни с кем так не хотелось. Скажите, у меня получилось?

– Честно? Получилось. Первое получилось – поразить удалось, все-таки диво дивное. Что касается «понравиться», так вы и так мне нравитесь...

– Правда? – Панин приосанился. – Но как-то вы не очень спешите это показать.

– А зачем это вообще показывать? Мне приятно общаться с вами, и все.

– И все?

– Все.

Панин почесал макушку. Крепкий орешек, коим оказалась Инга, был ему не по зубам. Ну что за чертовщина! Бабы за ним бегали, сами на шею вешались. Никаких проблем не было с этим делом. А тут такая досада! Вырвался отдохнуть! Уже неделю угробил на эту неприступную Ингу, а толку ноль – не продвинулся ни на шаг. С ландышами он как-то внутренним чутьем угадал, что ни розы, ни орхидеи тут не прокатят. С утра поперся к одному сумасшедшему ботанику, у которого и пни цветут. Ботаник рогом уперся: нет, мол, ландышей, и все тут. Пришлось сочинить ему душещипательную историю про неземную любовь. Ботаник проникся, но божиться начал, что пока еще нет ландышей. Пришлось уговаривать его, уламывать. Наконец ботаник сдался и выщипал из своих горшков в оранжерее несколько веточек с белоснежными бубенцами на тонких нежных крючочках, да еще в качестве украшения добавил к букетику листочков. Получилось очень даже симпатично.

Панин видел, что сделал Инге приятный сюрприз. Она нашла в столе керамическую узкогорлую чашку, подрезала стебельки и поставила цветы на середину стола. А потом села напротив Панина, уютно сложила ладошки и положила подбородок на руки так, что цветы оказались прямо на уровне глаз. Белые колокольчики отражались в ее глазах, и, глядя на нее, Панин плавился от дикого желания заграбастать ее, обнять, запрокинуть голову и целовать в эти ландышевые глаза.

Он сделал большой обжигающий горло глоток из своего стакана и скрипнул зубами. Инга не шевельнулась. Она все так же завороженно смотрела на цветы. Не отрывая взгляда от них, она сказала:

– Полковник, я все понимаю. Вы увидели симпатичную одинокую женщину. Вы на отдыхе, и почему бы, спрашивается, не закрутить курортный роман?! Все логично. Но вот я не вписываюсь в этот простой план невинных развлечений. Я не очень современна, полковник.

Она не сказала ему, что фокус совсем в другом. Панин был симпатичен ей, но она совсем не хотела никаких близких отношений с ним. Женщина понимает это очень быстро, в первые пять минут. Да, хорош. Да, «настоящий полковник». Но есть какие-то совершенно необъяснимые нюансы, по которым женщина сразу все расставляет по местам. Вот так вот – все и сразу. Или «хочу», или «не хочу». Поговорить за жизнь – пожалуйста, или потанцевать в компании, болтая непринужденно о том и о сем, и даже флирт завести, невинный, по характеру которого оба-два сразу понимают, что это треп и не более. «Настоящий полковник» был для Инги как раз тем самым мужчиной, с которым Инге хотелось только пообщаться, ну, может быть, еще пококетничать без продолжения.

Инга встала из-за стола и отправилась заваривать чай. Панин проводил ее взглядом. Простенькие джинсы и какой-то бесформенный свитер с длинными рукавами прятали симпатичную фигуру Инги Валевской. Не вечернее платье, в котором ему уже пришлось ее однажды видеть, но до чего же притягательна она и в этом домашнем наряде!

– Не современна? Это как?!

– А так. Все вы понимаете, поэтому не будем уточнять. Давайте лучше пить чай.

Инга разлила по прозрачным чашкам душистый чай. Панин плеснул в свой стакан из бутылки. Повисла неудобная пауза, после которой они встретились глазами.

– Да ты ведь сейчас сама себе врешь! – Панин перешел на «ты», и в голосе у него зазвучали незнакомые нотки. – Ты хочешь того же самого, чего хочу я. Только я честно говорю об этом, а ты кочевряжишься. И чего ты добиваешься? Годы-то уходят, Ин! С чем и с кем останешься?!

Она не ожидала от него такого. Грубо. Просто даже не думала, что посторонний человек может ей что-то подобное говорить. Вроде как само собой разумеющееся: «Вы – привлекательны, я – чертовски привлекателен. Зачем время терять?!» Вот так все просто. И примитивно. Вот вам и ландыши в декабре, как в сказке про двенадцать месяцев, хоть там были совсем другие цветы.

– Вам приятно говорить мне неприятные вещи? – Инга посмотрела выразительно на Панина. Она не узнавала его. Ей было безумно противно. – Вы хоть сами отдаете себе отчет в том, что ведете себя как капризный мальчик?

– Слышу это от не менее капризной девочки. Инга внимательно наблюдала за гостем. Ей не хотелось показывать ему, что ей страшно. Именно страшно. Полковник не умел проигрывать, она это хорошо видела. Она осторожно встала, твердо сказала:

– Сергей Иванович, давайте распрощаемся, наше общение зашло в тупик.

Панин нехотя поднялся. Глядя в упор на Ингу, он открутил с горлышка бутылки пробку, влил в себя почти все содержимое емкости, отчего глаза у него резко стали тупыми и красными, как у кролика. Потом поднял чашку с ландышами, поднес цветы к покрасневшему носу, шумно понюхал, аккуратно поставил на стол и сделал нетвердый шаг к двери.

Инга подавила вздох облегчения. Она была как заведенная до отказа пружина, разорвать которую могло даже самое легкое натяжение. А Панин, путаясь в рукавах куртки, окончательно опьянел и под воздействием алкоголя расслабился, даже попытался улыбнуться на прощание, но улыбка вышла кривоватой, ненатуральной. И уж совсем все испортила сказанная им на прощание вместо привычного «до свидания» глупая фраза:

– Дура ты, Инга, ду-ра!

Вот так, разделил на два слога известное русское слово и с тем вывалился на крыльцо. А Инга закрыла за ним дверь на большой засов и, прижав ладошки к пылающим щекам, покачала головой. Ей было стыдно за него. «Кошмар! Неужели он не понимает, что так нельзя?! Сапог кирзовый! Солдафон!»

Инга долго не могла успокоиться. Она ходила из угла в угол, не могла увлечься ни книгой, ни телевизионной мутью. В голове была только выходка полковника Панина, это его «ду-ра!», брошенное в ее адрес только за то, что она хотела остаться самой собой и жить так, как хотелось этого ей.

– Эгоист и козел! – громко сказала Инга и вспомнила Илью Баринова, который ни двадцать лет назад, ни сейчас не мог позволить по отношению к Инге ничего подобного.

Ни на следующий день, ни в другие дни Инга не встречалась с Паниным. Она проводила время в домике, куда заказывала завтраки, обеды и ужины. На прогулки уезжала далеко, чтобы не столкнуться с Паниным на территории пансионата и в прилегающем к нему парке, и потому не видела, как «настоящий полковник» быстро утешился с дамой в пепельных кудельках, которую Инга приметила с первого дня отдыха: дама слишком громко хохотала, привлекая к себе всеобщее внимание.

А еще через неделю в памяти у Инги от полковника остался только мгновенно увядший букетик ландышей. Белые бубенчики, выгнанные из крошечной луковички раньше срока, пожухли и пожелтели, а листики засохли. Жалко, но закономерно, если не в срок да не вовремя.

* * *

Вернувшись в город, Инга первым делом заехала в автосервис, где обменяла взятый напрокат «фольксваген» на свою «мазду». Машинку можно было даже не осматривать: Олег Рыков был мастером на все руки и, если уж брался за ремонт, делал это блестяще.

– Привет, отпускница! – Олег галантно приложился к Ингиной ручке. – Как отдыхалось?

– Спасибо, Олежек! Отдыхать – не работать. А вообще-то надышалась воздухом и просто выспалась. Ну и гуляла по окрестностям. Представляешь, какой-то час езды, но тут, как всегда, не погода, а кошмар, а там – зима! Сугробы, елки по пояс в снегу, лыжи! Я, правда, кататься на них и не умею, но как факт – приятно. В общем, сказка.

– Завидую вам, барышня! Ну, пойдем твою ласточку смотреть.

– Да и смотреть не буду! Ты же знаешь – доверяю, как себе самой.

– Спасибо тебе! – Олег приобнял Ингу за плечи. – Ну, раз не будешь принимать машинку, пойдем пить чай.

– Отлично! И мой презент кстати. – Инга протянула Олегу пакет. – То, что ты любишь!

Инга засмеялась. Олег просто обожал сладкое, и лучшим подарком для него были шоколадные конфеты.

Пока пили чай и болтали по-дружески, пока Инга заезжала к Кузнецовым за лысым Митей и застряла у подруги на ужин – Тося и Софья Гавриловна отказались отпустить ее без рассказов об отдыхе, – до своего деревенского пристанища она добралась в потемках.

Здесь, как и на Карельском перешейке, лежал снег. Много снега. Правда, дорога была нормальная, разъезженная машинами – никаких сугробов и завалов. Но не это поразило Ингу. От калитки до крыльца ее домика дорожка была аккуратно вычищена, будто ее тут кто-то ждал. Удивившись, Инга скользнула взглядом по окнам соседа, хоть издалека видела, что в них ни огонька. В лунном свете было хорошо видно: от крыльца дома, где обитал ее когда-то рыжий мальчик из детства, тянулись две точно так же аккуратно вычищенные дорожки: одна – к калитке, другая – к дыре в заборе...

Инге стало ясно, кто постарался и кто ждал ее. Вот только проворонил возвращение. Она поспешила в дом – ее подгонял лысый кот Митя. Он недовольно ворчал в своем домике-сумке. В переводе с кошачьего это, видимо, означало: «Тебе-то хорошо в теплой шубке, можно под луной стоять разинув рот, а мне каково в тонком свитерочке?!!»

– Слышу, слышу, мой лысый котик! – запричитала Инга. – Пришли уже, не ворчи!

Она открыла дом и, не раздеваясь, кинулась растапливать печь. Потом достала валенки, нагрела их на чугунной плите, влезла в них с таким удовольствием, что даже кожей ощутила: вернулась домой. Митя по-свойски вскочил на печь, где у него была лежанка, и яростно драл там старую овчину.

Через час в доме стало тепло и уютно. Инга покопалась в ящике с припасами, отобрала какие-то банки и баночки, затеяла готовить не просто ужин, а немножко праздничный ужин. Она боялась себе признаться в том, что делает все это не просто так, а по поводу: она ждала в гости Илью Баринова.

...А свет в его окнах этим вечером так и не зажегся, и сооруженный мастерски штрудель, и рассольник с фасолью ей пришлось есть в компании с Митяем, который совершенно не разделял гастрономических пристрастий своей хозяйки.

А Баринов просто спал без задних ног. Он вернулся с работы рано-рано утром и завалился в постель. Печку растапливать не стал, просто включил в выстудившейся за сутки избе обогреватель и накинул поверх одеяла старый овчинный тулуп. После тяжелой смены, во время которой Баринову не удалось прикорнуть ни минуточки, вырубился мгновенно, едва голова коснулась подушки.

Разбудил Баринова шорох под окном. Сначала он спросонок подумал, что это мыши шуршат над головой, – иногда они такие пляски на чердаке устраивали, что Баринов запускал в потолок валенком.

Баринов прислушался. На мышей было не похоже, звук шел откуда-то с улицы, будто кто-то цеплялся за ветхий деревянный карниз. Баринов сразу вспомнил, что совсем недавно точно такое уже было: тогда по окнам ползал «импузантный бугай» – Ингин муж.

«Опять, что ль, приперся? – с неприязнью подумал Баринов. – Так ко мне-то какого хрена лезет? А может, навалять ему по самое «не грусти»?!! Когда еще такой случай подойдет?! К тому ж, раз девочка моя тут прячется от него, ему не повредит прочистка мозгов».

Баринов тихонько встал – ни одна пружинка не скрипнула. Стащил со спинки стула старые джинсы, нашарил у кровати шерстяные носки, сунул ноги в валенки, потом натянул через голову свитер и осторожно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, прошел в кухню. Дверные петли, смазанные маслом, не визгнули. В сенях мощный крюк снял бесшумно, тенью скользнул за порог. Темнотища была – глаз выколи, видать, луна где-то заблудилась. Примкнувшую к окну бесформенную фигуру Баринов увидел издалека. Он в три прыжка оказался возле нее и страшно рыкнул:

– Ну что, хрен «импузантный», мать твою не так, опять приперся?!

Кулак у Баринова зачесался со страшной силой, он уже было пустил его в разбег, как «бугай импузантный» вдруг тоненько ойкнул и опустился в снег под окном.

– Гуся?! Ты?! Гусенька, прости, напугал?!!

– Ага! – заикаясь, отозвалась Инга. – Я... Илья, я... У тебя света нет... второй день... Я испугалась, вдруг случилось что-то...

Илья уже не слушал ее лепетание, он кинулся поднимать Ингу, наступил на край ее длиннополого тулупа, потом сам провалился в сделанную собственноручно по осени ямку для посадки дерева, заброшенную по причине отсутствия энтузиазма. Падая, Баринов вцепился в забор и взвыл волком, почувствовав, как в ладонь его впилось что-то острое...

Через час они сидели в теплой Ингиной избушке и ужинали вкусным рассольником, а на раскаленной докрасна чугунной плите приплясывал весело чайник с цветочками на желтом боку.

Баринов от острой боли – в темноте со всего маху жахнул ладонью по ржавому гвоздю, торчавшему из трухлявой доски, – не помнил, как развивались дальнейшие события. А может, просто не хотел помнить. Ему было хорошо. Инга, как сестра милосердия на фронте, пока волокла его в свой дом, поминутно повторяла:

– Миленький мой, потерпи немножко! Сейчас все будет хорошо! Сейчас все будет хорошо!

И это ее «сейчас все будет хорошо!» звучало как заклинание, он относил его не к своей разодранной ржавым гвоздем руке, а ко всей своей дальнейшей жизни. У него слезы навернулись, Инга их увидела и запричитала:

– Больно, я понимаю, как больно, но сейчас станет легче! И все будет хорошо! Потерпи, Илюшенька...

* * *

«Илюшенька»! Она все-таки сказала так, ему не послышалось, и за это он готов был насадить на гвоздь вторую ладонь.

Дома Инга долго промывала рану, заливала ее йодом, отчего у Баринова резко дергалась левая нога. Когда он вздрагивал от боли, Инга дула ему на ладонь и говорила что-то приятное, и ему хотелось, чтобы рана была большая, и эта перевязка никогда не кончалась. В какой-то момент Инга была так близко от него, что он запросто мог поцеловать ее. И он был уверен, что она бы не оттолкнула его. У него даже мелькнула мысль, что она не просто так надолго задержалась рядом. Но он не решился, и момент был упущен.

Между ними установилось доверие, которое бывает только между близкими людьми. Как будто и не было между ними пропасти глубиной в двадцать лет.

Баринов, перевязанный, как солдат на войне, отсутствием аппетита не страдал, и Инга с удовольствием наблюдала, как он вкусно ест, подливала ему до тех пор, пока он не взмолился:

– Пощади! Это безумно вкусно, но я больше не могу!

– А про какого бугая ты орал, когда из дома выскочил? – вспомнила вдруг Инга.

– А-а, так это... Это не я! Это сторож, Савватий Степаныч, так твоего мужа обозвал!

– Мужа???

– Ну да! Тебя не было, и я тут за порядком следил, за домом твоим. Мало ли что! И как-то увидел следы под окнами, будто кто-то заглядывал. И в моей избе то же самое. Ну, я и пошел к сторожу, поинтересоваться, не жаловался ли еще кто на хулиганов. А он и сказал, что приезжал мужик – это он так сказал про твоего мужа: «бугай импузантный на жипе», спрашивал тебя, сказал, что мужем тебе приходится. Вот...

Баринов помолчал немного, внимательно наблюдая за Ингой. А она как будто забыла о его существовании, задумалась о чем-то.

– Ну вот... А я проснулся оттого, что кто-то в окно заглядывает, и решил, что муж твой снова наведался... А в башке переклинило, думаю, не зря ты тут от него прячешься, вот и решил по-свойски разобраться. Я очень напугал тебя, да, Гусенька?

– Да не в этом дело. – Инга оторвалась от своих мыслей и посмотрела на Илью. – Илюш, я ведь тут в большой тайне от всех живу, вот в чем дело. Есть единственный человек, который знает о месте моего нахождения, но этот человек никогда бы не рассказал об этой тайне моему мужу. Вот я и ломаю голову, откуда у него информация о том, где я скрываюсь?!

У Инги от волнения щеки раскраснелись, прядки волос выбились из хвоста, завязанного на затылке, отчего она стала похожа на ту девочку из далекого детства, которую так любил Илья Баринов. Девочка из детства с недетскими проблемами.

Появление Стаса Воронина встревожило ее.

– Понимаешь, Илюш, я бы не думала об этом, но приходится, и не могу сказать, что это меня не волнует.

– Если не секрет, почему ты здесь оказалась? Нет, ты не подумай, я, конечно, безумно рад, что ты тут появилась, иначе мы не встретились бы с тобой, и все-таки, что произошло и что тебя так тревожит?

Инга внимательно посмотрела на Илью Баринова, как бы раздумывая, стоит ли говорить все. У нее не было боли, но ей было безумно стыдно. И это она сказала Илье:

– Ты даже не представляешь, как мне стыдно!

Инга рассказала ему все без утайки. Баринов точно к стулу прирос. Ну, мать наша дивизия! Хотел было сопернику-мужику клюв начистить, а теперь что получается? Где мужик???

Он прикинул ситуацию на себя, и его едва с души не повело. Говорят, модно сейчас. Это ж что ж за мода такая, когда два мужика в любовь играют?! И Ингу жалко. Он ведь не чужим ей был, любила козла.

Баринов потер щетину на подбородке. Надо было что-то ответить Инге, а он не знал, что на это можно ответить. Он с таким и не сталкивался никогда. Конечно, каждый мужик сам волен своей пятой точкой распоряжаться как ему вздумается. Баринов, например, предпочитал на ней сидеть или лежать, ну, можно еще с горки кататься – тоже очень приятно. Он даже думать бы не стал о любителях нетрадиционных отношений, если бы не Гуся с ее историей. Вот ведь влипла! Баринов попробовал поставить себя на Ингино место, у него не получилось. Наверное, это очень страшно. Будь он женщиной, предпочел бы, чтобы любимый перетрахал всех питерских проституток, чем одного мужика. Хотя, что первое, что второе – противно для женщины, которая доверяла и любила.

Баринов скрипнул зубами. «Любила...» Но Инга сама сказала, что к Стасу у нее были чувства. Более того, он, оказывается, был ее единственным в жизни мужчиной. Вот так. «Несовременная я», – сказала Инга. Сказала как точку поставила. Баринов понял. А он и не собирался форсировать события. Случилось главное – они вместе. Вместе! И она больше не отталкивает его, «Илюшенькой» называет. И мужа своего она не простит – это Баринов понял сразу. Не сможет перешагнуть через это. Значит, считай, Инга – свободная женщина. А все остальное подождет. Он подождет.

– Ну, Илья Александрович, я все рассказала тебе про себя...

– И теперь ждешь рассказа о том, что случилось со мной. Я не знаю, сможешь ли ты все простить, но я очень хочу, чтобы ты поняла для начала, а поняв, простила...

Через час Инга знала все. Жизнь только кажется длинной, а начни рассказывать, уложишься за какой-нибудь час.

– ...вот так я поселился тут! И всю осень я видел в окне тебя. И знаешь, что я думал про тебя?!!!

– Что?

– Я думал: «Господи! Ну почему же ты послал мне в соседки эту...» Можно, я не буду тебе говорить, что я тогда думал? Просто ты в своих уродских старушечьих ботах и в этой куртке мешком, да еще под дождем, казалась мне старой и вредной бабой-ягой!

Про унылую задницу Баринов благоразумно умолчал.

– Ты ведь простишь мне, что я не узнал тебя?

– Прощу. Я тогда сама себя не узнавала. Не хотелось жить...

– А остальное? Остальное ты... сможешь простить?

– Илья, так много времени прошло. Я давным-давно все простила. Просто очень хотела знать, почему ты тогда меня бросил...

– Теперь знаешь...

– Знаю...

– И?

– Простила.

– Я не об этом.

– Ая об этом. Давай, как будто была ссора, не было этих двух десятков лет, мы помирились после этой ссоры и... Ну, вот так примерно. Ты извини, но иначе я не могу. Мне привыкнуть к тебе надо.

– Привыкай. Спасибо за все! Я сейчас уйду домой, но сначала приглашу тебя на свидание. Завтра. Ты придешь?

– Приду.

Инга рассмеялась. Игра, которую предлагал Илья, ей нравилась.

* * *

Такого счастливого времени в жизни Инги Валевской не было давно. А может, и вообще никогда не было. Это классик наплел про то, что все счастливые одинаковы, а вот несчастья у всех разные. Чушь собачья! Все у всех разное.

Бог, говорят, леса не уравнял, так что о людях говорить.

В те дни, когда Баринов уезжал на работу, Инга тоже работала. Причем так ей не работалось очень давно. Она за несколько дней разобрала весь архив, разложила все документы по электронным папкам – навела полный порядок. Ей и самой не верилось, что разрозненные материалы экспедиций, которые Инга собирала несколько лет, так славно ложатся в схему ее четко спланированной монографии по истории Гражданской войны и Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке.

Она не отрывалась от компьютера в эти свободные от общения с Ильей дни, барабанила по клавишам с утра до вечера.

Но, несмотря на занятость, она не переставала думать об Илье. В тот вечер, когда он напоролся на гвоздь в заборе, она получила приглашение на свидание. Наверное, в их ситуации это было лучшее решение. Неожиданное, конечно, решение, но Инге оно очень понравилось. Очччень!

«Мур-р-р-р!» – сказал бы лысый Митяй.

– Мур-р-р-р! – сказала сама себе Инга и потянулась до хруста в суставчиках.

Они встретились с Бариновым в полдень у дыры в заборе.

– Привет, Гуся!

– Привет!

Он протянул ей руку, и она влезла на его участок. Он не мог скрыть своего восхищения женщиной, которая еще вчера убивала его наповал своей унылой... Хм! Такую «унылую» еще поискать!

Инга по случаю свидания на природе нарядилась в ярко-красный комбинезон, который ей был удивительно к лицу. И ко всему остальному тоже. На лбу – красная вязаная повязка, поверх которой Инга оставила пушистую челку. Шапки она никогда не носила, как и варежки с перчатками – в машине они не нужны были, только мешали.

Погода им в тот день благоприятствовала. Мутные небеса, как по повелению свыше, очистились от серых туч, выпустили из плена зимнее солнце, и оно большим золотым шаром повисло над землей. Тепла от него было ноль. А вот света предостаточно, потому что солнце отражалось тысячекратно в каждой снежинке, которая лежала на слегка примерзшей болотистой земле. Света было столько, что Инга и Илья смотрели друг на друга одним глазом: он на нее – правым, она на него – левым! И это было так смешно, что Инга и Илья не могли смотреть друг на друга без улыбки.

– Куда пойдем? – спросила Инга у Баринова.

– В гости?

– Как в гости?! Ты же на свидание меня пригласил?!

– Ага! На свидание! Но в гости все же сходим...

Баринов вел ее, как ребенка, за руку, крепко сжимая в своей большой и горячей ладони ее холодные и тонкие, как сосульки, пальцы. У него были большущие собачьи унты мехом наружу. «Такие же, как у Панина, – мелькнуло в голове у Инги. – Только на несколько размерчиков больше». Мелькнуло и тут же уплыло. «А идите вы на фиг, товарищ полковник!» – подумала Инга.

Ей было удивительно хорошо и спокойно с ним. Ее рука вспоминала потихоньку его руку. Инга тихонько трогала твердые бугорки на его ладони, и ему казалось, что он держит в руке пойманную бабочку. Вот подержит совсем немножко, как в детстве, ощущая ее несвободное трепыхание, и разомкнет пальцы, а бабочка не улетит, потому что не хочется ей больше никуда лететь, ей хорошо в этой надежной руке.

А Инга все трогала и трогала бугорки на его ладони и дотрогалась до того, что бабочка переселилась куда-то в самую глубину бариновского могучего организма и замахала крылышками где-то в области солнечного сплетения, да так, что у него чуть дыхание не остановилось.

Баринов покосился осторожно на Ингу. Она улыбалась. Ей было хорошо. Но бабочка ей в душу еще не проникла. «У женщин это не так стремительно происходит. Надо уметь ждать. Вот и жди! И тогда... куда она денется с подводной лодки?» – счастливо думал Баринов, вытаскивая Ингу на пригорок, за которым начинался лес.

– Ты ведешь меня в лес?

– Не просто в лес! Я же сказал тебе – «в гости!».

Она старалась ступать за ним в его огромные следы.

– Пришли! Но, кажется, хозяина нет дома!

Баринов показал Инге жестом – стой на месте! – а сам чуть прошел вперед, отвалил под кустом какой-то сгнивший пень, и Инга увидела черную нору, от которой уходила в лес цепочка следов.

– Вот тут, Гусенька, живет лис. Увы, нас он не ждет и не встречает.

Они долго болтались по лесу без всякой цели, до тех пор, пока солнце скатилось за дальнее болото и на снег упали синие сумерки.

– Домой? – спросил Баринов Ингу.

– Пора, а то совсем стемнеет, заблудимся...

– Не заблудимся, теперь уже не заблудимся. – Баринов хорошо ориентировался на местности, и минут через двадцать они вышли точно на то место, где заходили в лес – на задворках бариновской берлоги.

Прощались у дыры в заборе.

– Гуся... – Голос у Баринова дрогнул. – Я больше не могу тебя терять...

– Ну, теперь нам не потеряться! – Инга засмеялась и потерла холодный нос. – Сейчас ужин приготовлю, приходи. Мы теперь с тобой хоть каждый вечер можем соседские посиделки устраивать!

У Баринова внутри все радостно вздрогнуло, он не стал придираться к словам «соседские» и «посиделки». Ну, в самом-то деле, не «полежалки» же она должна была предлагать! Слава богу, что вообще поняла и приняла. Надо не знать Гусю, чтобы ждать от нее другого! А он знает! Ох, как давно он ее знает!

* * *

Где-то за неделю до Нового года на дачу приехала Тося Кузнецова. Инга работала. Услышала, как кто-то громко топает на крыльце, сбивая с обуви снег, вздрогнула: Илья на службе, а больше она никого не ждет. Хотела уже затаиться и мышкой пересидеть непрошеных гостей, как вдруг услышала под дверью Тоськин голос:

– Кто-кто в теремочке живет? Кто-кто в невысоком живет?.. Хозяюшка! Открывай!

Инга вскочила и едва не опрокинула ноутбук, ойкнула громко, к двери кинулась и тут же попала в объятия подруги.

– Все-все, не виси на мне, я холодная, заболеешь еще!

Тося оказалась в своем репертуаре: для нее вопрос здоровья ее близких всегда был главным.

– А я не одна! С гостем! Игорь, заходи!

Игорь. Тот самый, который работает с Олегом в автосервисе.

– Здрасте! – Он по-свойски приобнял Ингу, и она чуть не задохнулась от его неуклюжего объятия. – Ой, пардон! Не задавил?

– Вроде нет! – Инга засмеялась.

Пока Игорь стаскивал куртку и ботинки, она глазами спрашивала подругу: мол, как все это понимать? Ата делала вид, что не понимает намеков.

Потом они обедали, болтали о том и о сем. Наконец Игорь засобирался в лес – за елочкой. Вроде за ней специально и приехали. Инга нашла ему топорик, рукавицы и веревку, показала, куда лучше идти, – благо сама теперь хорошо знала, где в окрестных лесах растут елки.

– Ну, елка не пальма! Зайду в лес и найду! – отмахивался от советов Игорь.

– Не скажи! – поучала Инга. – В здешних лесах елки – редкость!

Едва выпроводив Игоря за дверь, Инга кивнула ему вслед и весело сказала:

– Тось! Как тебе удалось? Только не ври, что он случайно тебе на улице встретился и предложил подвезти на дачу!

– Не буду врать! Что тут врать?! Я влюбилась, представляешь?! – Тося просто светилась от счастья. – Когда ж это было-то?.. Ага! Сразу после твоего возвращения из пансионата...

* * *

Игорь Синев ухаживать за девушками не умел. Страдал от этого, терял подружек, но и себя переделать не мог. Внешне грубоватый, он на первый взгляд казался парнем недалеким и проигрывал тем краснобаям, которые умеют грамотно вешать лапшу на уши. Именно это он и сказал Тосе Кузнецовой, заявившись к ней однажды вечером с двумя огромными букетами цветов.

Тося опешила. Она хоть и помнила, что Игорь грозился к ним приехать, но списала это обещание на мимолетный треп. И вдруг...

– И ничего не вдруг! – Игорь поморщился: объясняться с женщинами он не умел категорически. Он неуклюже воткнул ей в руки цветы. – Я ж сразу сказал – у-ви-дим-ся! Вот и увиделись.

Второй букет он пристроил на тумбочку в прихожей, расшнуровал ботинки, перед зеркалом взлохматил ежик отросших на голове волос, потом осмотрел цветы, выдернул из букета один примявшийся и, не спрашивая разрешения, шагнул с цветами в комнату.

Тося, как стояла столбом в прихожей, так и осталась стоять. Она слышала, как Игорь поздоровался с Софьей Гавриловной, как они о чем-то говорили вполголоса. Наконец он вышел в прихожую и, улыбаясь, сказал Тоське:

– Все! Мама согласна!

– На что согласна мама?! – спросила Тося, уже угадав, что он сейчас скажет. И он сказал:

– Мама твоя не против, чтобы я на тебе женился.

– Ты с ума сошел? Ты меня спросил?! – Тося села на тумбочку в прихожей.

– Ну, не все же сразу, я ж тебе не Юлий Цезарь! Сначала маму спросил, сейчас – тебя. – Он помолчал, покраснел, а потом сказал: – Тось, выходи за меня замуж!

– Я вижу тебя второй раз в жизни!

– Я тоже!

– А ты знаешь, что я бабушка и у меня трое внуков... э-э... внучек?!

– О как! Когда ж ты успела?

– Да не я успела! Дочка моя успела! А ты мне – «замуж»!

– Ну и что? У тебя ж внучки, а не муж!

– Это так, но...

Тося посмотрела внимательно на Игоря и только хотела сказать что-то еще, как вдруг услышала голос Софьи Гавриловны:

– Тось, ты в глаза-то ему посмотри и не дури! Любит он тебя...

– Неужели так бывает? – Инга никак не могла поверить, что все это произошло с ее невезучей подругой.

– Как видишь...

Игорь не только предложением руки и сердца поразил Тосю Кузнецову, но и своей эрудицией.

Он знал все обо всем.

– Инь, у него знания – я как учитель тебе говорю – такого не бывает. Это энциклопедия! Ходячая! Знаешь, как мне с ним интересно! Я только очень переживаю...

– О чем?

– Ну, ты не понимаешь, что ли?! Он же младше меня! На восемь лет!

– Ну и что??? Тоська! Ты такая глупая! Тебе хорошо с ним?

– Очень! Я такая счастливая!

– Так что ты маешься??? Это такая редкость, когда у людей все совпадает! Это любовь.

– Это любовь, – эхом повторила Тося.

* * *

Игорь был когда-то женат и вместе с женой занимался автоспортом – она была его штурманом. До тех пор, пока не встретила другого гонщика, из другого города, и в одно мгновение сделала выбор – уехала из Питера. И увезла с собой сына.

– Инь, меня поразило, что он так нежен с нашими близняшками. Мы тут в гости к Лидушке заглядывали, так он забыл, что говорить не умеет! Зять в шоке был! А папа-мама с той стороны сынку теперь то и дело Игоря в пример ставят! Ладно, я все о своем, давай-ка, пока наш лесоруб не вернулся, рассказывай о себе, как ты и что.

К приходу Игоря с елками из леса Инга с Тосей успели насмеяться и наплакаться.

– Что за сырость? – подозрительно спросил Игорь, взглянув на двух заплаканных теток. – Что оплакивали?

– Ах, не спрашивай, это мы о своем, о девичьем! – дурачась, ответила Тося.

Они еще посумерничали немного, поболтали о скором празднике и планах на каникулы, и гости засобирались.

– В общем, на Новый год со своим мужиком – к нам, – тоном, не терпящим возражений, сказал Игорь Инге, вогнав ее в краску этим «своим мужиком».

Три аккуратные елочки оказались с корнями. Топорик не понадобился, так как деревца выросли в болотине, и достаточно было потянуть за колючую макушку, чтобы елочка вылезла из топкой почвы вместе с корнем.

– Сейчас в горшки повтыкаем, а весной – на клумбу. – Игорь заматывал корни елочек мешковиной, найденной в сарае.

Инга накинула на плечи шубу и проводила гостей до оврага, где их дожидался «мерседес» с помятым крылом.

На прощание подруги обнялись, всхлипнули. Потом Тосин кавалер аккуратно приобнял Ингу и повторил на прощание:

– Новый год вместе, договорились?!

– Договорились! – Инга не сомневалась в том, что Илью не придется долго уговаривать.

А Тося, опустив стекло, загадочно посмотрела на Ингу и тихонько, чтоб Игорь не услышал, сказала:

– Инь, ты не очень-то маринуй своего подводника, имей милосердие! Все-таки нормальный мужик, не какой-нибудь нетрадиционной ориентации. Все, молчу-молчу! Ждем вас.

Игорь посигналил на прощание, так что у соседей сонно взбрехнул четвероногий сторож Тобик, и «мерседес» тихонько покатился под горку.

* * *

С некоторых пор Инга Валевская предпочитала жить, не загадывая далеко вперед. Просто хорошо помнила поговорку про то, что человек предполагает, а Бог располагает.

Но как бы там ни было, а к Новому году Инга и Илья готовились. Раз уж собрались в гости, значит, пришлось озаботиться покупкой подарков. И о праздничном столе надо было подумать, да не на один день, хотя бы на неделю, поэтому Инга составила целый список покупок, которые должен был сделать Баринов в последнее свое на работе дежурство в уходящем году. А еще ему надо было заскочить к детям, а это требовало больших нервов, так как предстояла встреча с Аллой. Странно, но она как-то не хотела понимать, что их семейной жизни давно пришел конец. Она считала, что Баринову вожжа под хвост попала, побесится да и явится в семью. Ну вот тут-то она и отыграется – насыплет ему на тот хвост соли, чтоб неповадно было.

Это раньше бы она метаться стала, свекрови названивать, жаловаться, а та бы лениво, как будто пилочкой по отполированным ноготкам водит, отвечала ей, что побегает кобель да таким же и останется, добавив под конец любимое «Куда он денется?».

Сегодня Алла Константиновна и сама знает, что к чему. Всю осень на тревожные звонки свекровки Тамары Викентьевны Алла язвительно отвечала ее же словами: «Куда он денется?»

И вот, когда оказалось, что Баринов совсем не шутил, уходя из дома, и что в семью он возвращаться не собирается, Алла запаниковала. А когда муж перед Новым годом позвонил и приехал, чтобы встретиться с мальчиками, Алла закатила истерику. Но Баринов, как оказалось, не за прощением пришел и истерики выслушивать был не намерен. Более того, супруге своей он с порога объявил, что подает на развод.

Вот тебе и «куда он денется?»! Алла Константиновна, практически всегда инертная и безынициативная, как амеба, вдруг разошлась не на шутку. Она топала ногами, брала горлом такую высоту, что не выдержал тесть и вступился за зятя, но попытка эта вышла ему боком: Алла накричала на отца, а мать грубо толкнула, когда та попыталась ее успокоить.

Дети были свидетелями происходящего и, понимая, кто прав, а кто виноват, тем не менее были на стороне матери. Да Баринов иного и не ожидал: это ведь он пришел в дом и заговорил о разводе, стало быть, и вина его!

«Повзрослеют – поймут», – с горечью подумал Баринов, закрывая за собой дверь.

На дачу приехал поздно, в расхристанных чувствах. Даже к Инге не хотел заходить, понимал, что она обо всем догадается.

«Спать! Утро вечера мудренее. Завтра встретимся», – подумал он. А потом выглянул в окно и увидел, что в доме Инги что-то происходит: по цветастым шторам в доме его любимой соседки метались резкие тени. Роняя по дороге стулья, Баринов рванул на выход. В темноте не мог справиться с крючком на двери, чертыхаясь, навалился на нее, высадил плечом и помчался к дому Инги.

В голове крутилась мысль: «Ну что за черт, который раз уже бегу сломя голову вот этой самой дорогой к дыре в заборе! Пора уже либо новую дыру делать, в более удобном месте, либо вообще убирать этот забор к чертовой матери!»

Дверь в дом Инги была заперта изнутри. Баринов подергал – засов. Как он выглядит, Илья хорошо знал: этот засов – не крюк, так легко не сломаешь. И времени на раздумья не было: он слышал, что в доме у Инги происходит что-то страшное, слышал, как что-то падает, как вскрикивает Гуся. Решение пришло неожиданное. Баринов обежал вокруг дома. Там, в дальнем углу, была холодная комната, в которой жили только летом. Окно в той комнате было хлипкое, всего в одну летнюю раму. Да и крепилось в проеме до смешного просто – на три загнутых гвоздя. Освободить раму от крепежа было простым делом, и через минуту Баринов легко запрыгнул внутрь. Он отлично знал, что из холодной комнаты есть дверь в кухню, звуки борьбы слышались из комнаты.

Баринов надавил на дверь, и она поддалась. В кухне царил полнейший беспорядок: на полу валялся разбитый цветочный горшок, на плите – перевернутый чайник, пол был усыпан осколками тарелок и чашек, свалившихся с посудной полки.

Баринов кошкой скользнул в комнату. То, что он увидел, вызвало приступ ярости. Ингу прижимал к кровати здоровенный мужик. Она пыталась вырваться, но где там ей было справиться с этим шкафом!

Баринов схватил тушу за ремень штанов, но конец ремня змеей выскользнул из брючных петель-шлевок, так как был расстегнут. Это еще больше взвинтило Баринова, и он двумя руками вцепился в свитер. Насильник уже почувствовал, что что-то изменилось: жертва стала отбиваться куда яростнее, будто пришла поддержка. В этот момент он почувствовал, что кто-то вцепился в него мертвой хваткой.

Мужик развернулся, посмотреть на того, кто посмел ему помешать. Зарычал, увидев Баринова. И это последнее, что он успел сделать. Баринову хватило секунды, чтобы перехватить его за шею, двинуть своей головой ему в нос. Он услышал, как внутри у насильника что-то хрустнуло, туша обмякла, и в следующую секунду он летел в дальний угол комнаты, откинутый от Инги мощным ударом.

Баринов, стараясь не смотреть на Ингу, потому что одежда на ней была порвана, подал ей руку. Она сорвала со спинки стула махровый халат, завернулась в него. Баринов щелкнул выключателем, притянул к себе Ингу, внимательно посмотрел на нее. У Инги была разбита губа, надорвано ухо, расцарапана шея. Баринов губами потрогал ее щеку.

– Убью! – скрипнул зубами, кивнув на безжизненную молчаливую тушу.

– Убивать не надо. Посадят. А мне без тебя теперь никак!

– Ты этого козла знаешь? Надо в милицию звонить...

– Не надо звонить, Илюша. Я его знаю. Это мой муж...

Баринов замер. Вот те нате – хрен в томате! Стало быть, это и есть наш «импузантный бугай на жипе»! И что теперь прикажете с ним делать?

Наверное, последнюю фразу он сказал вслух, потому что Инга ответила:

– Надо посмотреть, где-то должна быть его машина с водителем. Он пьяный был, говорил, что Петя его привез.

– Он еще и пьет у тебя? – спросил Баринов.

– Не замечала раньше, хотя... Да какая сейчас разница?! Пошли машину искать, я тут с ним не останусь...

Черный «жип» они нашли чуть не на другом конце поселка. Водитель крепко спал, открыв рот, – храп стоял на всю деревню.

Баринов дернул за ручку двери, водила проснулся, непонимающе уставился на Илью.

– Мужик, че надо? В глаз хочешь?

– Петя, это я, Инга, узнал? Вылезай из машины и иди за нами.

Петя выбрался из джипа, ничего не понимая, двинулся следом за хозяйкой, которую хорошо знал, и за незнакомым мужиком.

– Аче случилось-то, Инга Эдвардовна? А Стас Палыч где?

– Щаз ты получишь своего Стаса Палыча, не совсем в целости, зато в сохранности! – со злостью сказал Баринов. Ему было жаль, что маловато приложил муженька Гуси. Знал бы, что перед ним этот... «родственник», дал бы ему побольше.

Воронин только-только пришел в себя. Он слабо понимал, что происходит. Голова разламывалась от дикой боли, одежда была в крови. Кровь текла из разбитого носа. Когда Воронин попытался вытереть нос рукавом, взвыл от боли: нос был сломан, причем так, что даже под мощной алкогольной анестезией пластический хирург Воронин понял, что дел в его носу для умелых рук на добрых пять часов упорного и кропотливого труда и тысяч на пять зеленых. Да если еще учесть, что самые умелые руки принадлежат лично ему, а самому тут не справиться, то прилип брат хирург Воронин совершенно конкретно! И что это было???

– Инга, сука! Я ж тебя теперь убью! – промычал Воронин, услышав скрип открывающейся двери.

– А добавки не боишься получить? – прозвучало у него над самым ухом.

– Ты кто? Это ты, что ли? Да я тебя...

Стас попытался подняться, но сил у него не хватило.

– Вот, Петя, это тело грузи на горб и неси в машину. – Баринов слегка пнул Воронина в бок. – А тебя я предупредил. И скажи спасибо, что я не знал, кто ты. Я б тебе это же самое еще и с нижним носом сделал, чтоб как писать – так меня вспоминал! Так что благодари свою пока еще жену, что она тебя пожалела.

– «Пока еще жену» – это ты правильно сказал. – Инга вошла в комнату. – Бракоразводный процесс со всеми вытекающими последствиями я начинаю завтра. Завтра же ты освобождаешь мой дом. В пятнадцать ноль-ноль появлюсь дома с адвокатом, твои вещи к этому времени должны быть собраны.

Инга старалась не смотреть на Стаса, чтобы не жалобить себя. Впрочем, это сложно было сделать. Слишком он перегнул палку с этим дурацким желанием сломить ее насилием.

Петя с трудом поставил Воронина на ноги. У него голова шла кругом, и он не мог понять, то ли это от излишнего употребленного внутрь народного наркоза, то ли от травмы. Потом с трудом удерживающий равновесие Воронин начал терять штаны. Самостоятельно застегнуть «молнию» на брюках у него не было сил, и Петя, краснея и бледнея, стал ему помогать. От этой двусмысленной сцены Баринова едва не стошнило.

Была глубокая ночь, когда Инга и Илья наконец-то немного привели в порядок дом – замели осколки, отмыли кровь.

– Илья, ты можешь остаться у меня? Я боюсь одна...

– Давай лучше пойдем ко мне, – предложил Баринов.

– Пойдем. Только... Я тебя очень прошу... Ну, ты понимаешь... Не надо... Я не могу...

– Гуся! Ты могла бы не предупреждать меня. И вообще...

Она уснула у него на плече, свернувшись калачиком в своем длиннополом халате, да еще и под одеялом. Баринов же примостился на самом краешке, поверх одеяла. Он боялся потревожить ее сон. К утру замерз в не протопленной с вечера избе, потихоньку встал, сложил шалашиком в печке сухие дрова, подсунул в самую серединку кусочки бересты, чиркнул спичкой. Через секунду огонь весело полыхал, согревая жилье.

Баринов плеснул в любимую синюю кружку холодного чая и заглянул в комнату. Инга лежала с открытыми глазами и рассматривала узор на выцветших обоях.

– Проснулась, Гусенька?

– Ага! – выдохнула она и вдруг сказала: – Илья, иди ко мне...

Он погладил ее ладошку и каждый пальчик отдельно. Аккуратно потрогал царапинки-бороздки на шее. Под его руками Инга запрокинула голову, и Баринов осторожно поцеловал ее в царапины. В этот момент что-то внутри у нее пришло в движение – так бывает, когда лежа делают глоток, – по шее прошла маленькая волна. Она и выдала то, что Инга волнуется. «Ну, правильно, – подумал машинально Баринов, – «волна», «волнуется». Меня еще больше колбасит, как будто цунами».

Инга обняла его за шею, и он едва не задохнулся от счастья, потому что бабочка в тот момент впорхнула ему под солнечное сплетение, и чем сильнее прижимала к себе его голову любимая женщина, тем сильнее трепетала бабочка у него внутри. И от этого где-то под ложечкой стало холодно-холодно, словно он проглотил ледышку. И от этой холодной анестезии Баринов ничего не помнил, как будто ему мозг отключили.

Баринов понял, что через мгновение потеряет сознание, и, уплывая в небытие, отметил про себя, что такое с ним случилось впервые в жизни.

Он плохо помнит, как все потом происходило. До какого-то момента в глазах у него стояла безобразная сцена: маленькая хрупкая Гуська, растерзанная, в порванной одежде, и мнущий ее здоровенный пьяный бугай.

Он очень боялся быть похожим на это животное. Нет, твари бессловесные тут ни при чем! Он очень боялся быть похожим на этого... недочеловека. Вот, правильное слово подкинуло ему его сознание. Или подсознание?.. Он балансировал на грани двух состояний, где-то ровно посередине между «помню» и «не помню». И лишь когда Инга глубоко вздохнула и открыла глаза, а потом улыбнулась ему так, как не улыбалась ни разу в жизни, его отпустило.

Он ощутил, как его трясет, и унять эту нервную дрожь усилием воли никак не мог, стеснялся ее, понимая, что она, Гуся, все чувствует. Так было с ним, когда он прикасался к Гусе двадцать лет назад. Надо же, это осталось! И он так же, как тогда, боится сделать одно неверное движение. А ведь, казалось бы, с его-то опытом все волнение должно давно остаться в прошлом. Все давным-давно перестало быть тайной. Так казалось ему. До тех пор, пока сегодня на рассвете он не проснулся с самой желанной в его жизни женщиной.

К тайне они прикоснулись вместе, и она открылась им двоим.

Он придумал ей новое имя – Гуселиса!

– Теперь ты моя Гуселиса Прекрасная! – говорил Баринов Инге. – Моя королева, принцесса, царица...

Он целовал ее надорванное ухо, ощущая вкус крови во рту, как пес, зализывал глубокие царапины на шее, аккуратно обходил ранку на прокушенной губе.

Она жмурилась, как кот на солнышке, смешно дергала носом.

– Гуська! – Баринов не узнал свой хриплый голос и испугался его, осторожно, чтоб не вспугнуть ее блаженное состояние, кашлянул. – Если тебе нарисовать усы, они будут дергаться, как у кота!

– Ага! Как у кота! – промычала Инга и тут же широко распахнула глаза. – Стоп! А Митя?!! Илюша, мы же про Митьку забыли! Где он, лысенький мой?!

Гуся, прикрываясь одеялом и смущаясь, как школьница, шарила рукой в поисках халата. Баринов нашел его, подал Инге и отвернулся. Спиной он слышал, как она сползла с кровати, запахнула халат, затянула его поясом и вдруг расхохоталась.

– Ты что? – обернулся к ней Баринов.

– Смотри! – Инга отвела в сторону полу халата и показала ему ногу в полосатом носке. – Я, как пьяный клоун, занималась любовью, не снимая «пижнаку»!

– Где это ты такого клоуна видела? – сощурился хитро Баринов.

– Это я придумала. Знаешь, мне подруга рассказывала, что мужчины, воруя любовь, часто просто плюют на такую мелочь, как носки. Видать, считают, что, коль эта деталь туалета процессу не мешает, можно и не снимать!

Они, как это было уже не раз, пролезли в дыру забора, и Баринов снова подумал, что пора этот забор сносить ко всем чертям.

Дома у Инги, несмотря на ночную уборку, царил настоящий раскардаш.

– Мамай воевал! – возмущенно сказала Инга, двигая к печке табурет. Она пошарила рукой наверху, где было тепло и уютно, и расплылась в улыбке: – Вот он, мой Митенька, котик мой золотой!

В ответ на ее причитания сверху раздалось ленивое «мяу!» и показалась голова Митяя. По заспанной морде можно было сделать вывод, что котику глубоко плевать на то, что в доме была война. Главное, чтобы пожрать вовремя дали да чтобы было тепло.

* * *

К обеду Инга убрала дом, в нем уже ничего не напоминало о визите Стаса.

– Ты собираешься ехать? – спросил Баринов. Он боялся отпускать ее одну, а ехать с ней считал не совсем удобным.

– Нет, я переиграла. Да и Стаса дома, наверное, нет. Думаю, что он в своей клинике, а может, его уже прооперировали. Да, нос ты ему сильно испортил. И ведь самое-то обидное, что он лучший специалист в городе именно по носам! Ну ничего, у него есть талантливые ученики. Протрезвеет, полюбуется на себя, даст ценные указания, и все сделают не хуже, как если бы это делал он сам.

Инга замолчала, задумалась.

– Скажи, тебе... очень жаль его? – Голос у Баринова дрогнул.

– Как тебе сказать... – Инга внимательно смотрела на Илью. – Чисто по-человечески жаль любого, кому больно. Но ты поступил как мужчина. Я бы не поняла, если бы было иначе...

Баринов вздохнул с облегчением, и это не укрылось от нее. Инга взяла Илью за руку.

– Я говорила тебе, что вину за наш разрыв с мужем взяла на себя. Я брату и сыну сказала, что ушла к другому мужчине. Просто я не в состоянии была сказать им, как, вернее, с кем Стас изменил мне... У меня язык не поворачивался. Я не знаю, как бы я поступала дальше, если бы Стас не явился сюда и не устроил это. Теперь руки мои развязаны. Сейчас мне нужно позвонить брату, сыну, домработнице, адвокату. Я не хочу встречаться со Стасом, пусть это делает адвокат, а вещи ему поможет собрать Катя.

– Катя – это кто? – рассеянно спросил Баринов.

– Катя – это домработница, она все отлично сделает.

– Гуся, а ты настоящая принцесса, или королева, или царица. Настоящая Гуселиса Прекрасная, – грустно сделал вывод Баринов. – У тебя даже прислуга есть... Ая... Ая как в сказке Андерсена... Кто там рядом с принцессой-то? А, свинопас! Гусь, у меня ведь, кроме вот этого «дворца» на шести сотках болотистых неудобий, никакого приданого нет. Смешно как! Когда-то мои родители сделали все для того, чтобы нас разлучить, потому что я был внуком адмирала, а ты – дочкой сельского учителя. А сегодня ты – Гуселиса Прекрасная, а я всего-навсего свинопас, или садовник, или привратник.

Инга зажала двумя пальцами его губы и закрутила «бантиком», как она очень любила делать в детстве.

– Молчи, пожалуйста. Я не хочу об этом. Я люблю тебя, и какая разница – свинопас ты или привратник.

– Ты меня что?.. – удивленно поднял брови Баринов. – Любишь???

– Люблю. А что тебя удивляет?

– Нет! Это я тебя люблю! И любил все эти годы!

– Мы оба любили друг друга все эти годы, а жили с другими. Так бывает. Но если судьба, ее не обойти. Просто... всему свое время...

* * *

В доме у Кузнецовых предновогодний дым стоял коромыслом, из-под двери тянуло яблочным пирогом, слышались возбужденные голоса.

Инга окинула придирчивым взглядом Илью Баринова, поправила на нем шарф, смахнула несуществующие пылинки.

– Гуська! – прошептал Баринов. – Ты меня готовишь, как будто я не твой жених, а твоей Тоськи!

– Молчи, жених! Я тоже не каждый день в этот дом своих кавалеров привожу. Поэтому должно быть все тип-топ!

– Тип-топ, тип-топ! – дурачась, пропел Баринов и решительно нажал кнопочку звонка.

Где-то в глубине квартиры зацокали каблучки, щелкнул замок, дверь распахнулась, стукнувшись ручкой о стенку в тесной прихожей. Тося бросилась к Инге в объятия. За девчачьими телячьими нежностями с площадки наблюдал Баринов, а из глубины прихожей – Игорь Синев, за спиной которого маячила Софья Гавриловна.

Пока дамы восторженно пищали и метались по прихожей в поисках тапочек и места для верхней одежды в узком «хрущевском» встроенном шкафчике, словно перекочевавшем в городскую квартиру из детского сада, мужчины пожали друг другу руки.

А потом Инга, смущаясь и краснея, как пятиклассница, подвела Илью к Софье Гавриловне и представила:

– Теть Сонечка! Знакомьтесь, это Илья!

– Из детства? – со знанием дела осведомилась Софья Гавриловна, и Баринов вспыхнул, как сухая береста от спички, видать, тетя Соня хорошо знает, кто такой «Илья из детства». – Ну, вот и хорошо, что из детства. Все самое светлое у нас в детстве было.

Тетя Соня смотрела на Баринова внимательно, так что ему стало немного не по себе. Но глаза у нее улыбались, и его наконец, что называется, отпустило.

В квартире беспрестанно звонил телефон, и Софья Гавриловна, руководившая сервировкой стола и восседавшая в кресле у телефона, неизменно чеканила в трубку:

– У аппарата! – и дальше менялась в лице, расплывалась в улыбке, кивала головой, приговаривая посекундно: «...И мы вас, и мы вас...» – а потом брала слово и выступала по полной программе, да так, что после пятого раза Баринов запомнил ее коронное поздравление чуть не наизусть: «...Чтобы в будущем годе было с кем и было где!» – неизменно заканчивала свой спич Софья Гавриловна и со стуком водружала трубку телефона на место.

У Баринова уши краснели, а Тося неизменно заглядывала в комнату и укоризненно говорила:

– Мамуль! Ты выражения выбирай!

– А что я сказала? – притворно удивлялась тетя Соня, посмеиваясь в жесткий воротник нарядной кофточки. – Ты ханжа, Тоська! Нормальные стишата для близких людей и ничего такого личного! Илья, деточка! Вы не смущайтесь уж так вот! Ингуська с Тоськой внимания не обращают, и Игорешка привык. И вы привыкайте!

Илье было хорошо в этом доме. Как в семье. И он впервые за все время с момента встречи с Ингой подумал, что у них действительно все будет хорошо. Уже без всякого вопроса в конце фразы. Просто хорошо – и все.

Потом пришли родственники Кузнецовых – Тосин двоюродный брат Валера со своей половинкой – краснощекой и упитанной, как колобок, женой Валей. Все долго знакомились и представлялись друг другу.

Тося всех быстро пристроила к делу: кого чистить картошку на кухне, кого нарезать треугольничками хлеб, кого протирать фужеры.

Софья Гавриловна придирчивым взглядом окинула праздничный стол. Все было красиво: и скатерть новогодняя с вышитыми по углам колокольчиками, и серебристые свечи в старинном подсвечнике посреди стола, и поигрывающие радужными бликами на изломах хрустальные фужеры, и тонкостенные рюмки.

– А стаканы? – Софья Гавриловна фыркнула. – Тось, а морс наливать в чашки, что ли, будешь? Вот кровь крестьянская! Пойдемте, Илюшенька, в мою комнату, надо достать парадные стаканы.

Тяжелые – парадные – стаканы и высокий красивый кувшин в комплекте с ними стояли на стеклянном старинном подносе на верхней полке в серванте.

– Вот там, деточка, – показала Софья Гавриловна Илье на самый верх, – только доставайте аккуратно, там пыли полно! И табурет вот возьмите, а то свалитесь, и красоту мою перебьете, и себе шишку поставите.

Илья скинул тапочки. Одной ногой он уже стоял на табурете, а смотрел не на хрустальный сервиз, а на старое фото в рамочке под стеклом.

– Ну, что ж вы застряли-то, деточка? – подтолкнула его Софья Гавриловна.

Баринов машинально поднялся на табурет, не глядя на стаканы, пошарил по серванту, сдвинул с места поднос и мягкую подушку пыли. Чихнул и едва не упал с табурета. Стаканы подвинули на подносе кувшин, все хрустальное семейство нарядно дзинькнуло, словно чокнулось за праздничным столом. Баринов поставил добычу на табурет и снова посмотрел на фото в рамочке.

– Это... – промычал он.

– Это? Это мой друг, деточка. – Софья Гавриловна посмотрела на снимок, на Илью Баринова, снова на снимок под стеклом. – А вы... знакомы?

Батя... ...Софья Гавриловна села на свою высокую кровать, украшенную по старинке подушками-думочками всех размеров.

– Ты... Илья... Баринов???

Баринов кивнул.

– И родился в Большом Логе?

– Там, да...

Софья Гавриловна хватала воздух и держалась рукой за сердце.

– Вам плохо? – Баринов ринулся к двери.

– Нет-нет, деточка, нет, не надо никого звать... Мне хорошо. Сейчас справлюсь. Садись вот тут. Вот тут, рядом.

Баринов присел на краешек кровати. Софья Гавриловна взяла его руку и качала ее, как ребенка.

– Радость-то, радость-то какая, деточка! Так не бывает! Я и мечтать не могла, что Санечкин сын и моя Ингушка – вместе. Она хорошая, очень! Ты ее не обижай! Любит она тебя. Всегда любила. И я твоего отца очень любила. Вот... Потому он у меня тут... – Софья Гавриловна внимательно посмотрела на Баринова. – А вы очень похожи. Очень. С Тосей.

– Почему с Тосей? – Баринов уже смутно догадывался о происхождении Тоси Кузнецовой, но было это все как в кино каком-то. Он, кажется, даже видел такое. У него не было времени все осмыслить и понять. Баринов покрутил головой. Яснее в ней не стало.

Приоткрылась дверь в комнату, заглянула Тося:

– Мам, до Нового года час, а вы...

– Заходи, дочка! Поговорить надо.

– Мам!

Софья Гавриловна жестом остановила ее и показала рукой: двери прикрой.

– Туська, никогда б не стала ничего тебе рассказывать, кабы не судьба такая, что сама в дом пришла.

– Мам, ты о чем, а?

– Садись. Вот тут, рядом со мной.

Тося присела по другую сторону от матери. Та взяла ее руку и руку Баринова, вложила одну в другую, накрыла своей ладонью.

– Туська, вот тебе брат твой, Илья. Ты сейчас сильно меня не расспрашивай ни о чем, потом-потом. Ошибки нет – отец у вас один. Вот он, Александр Михеевич Баринов. – Софья Гавриловна кивнула на сервант, за стеклом которого в фоторамке улыбался любимый ее «адмирал».

Тося смотрела во все глаза на Илью. Она теперь поняла, что ее так кольнуло, когда она увидела его сегодня рядом с Ингой. Что-то знакомое увидела она в нем. А оказывается, себя.

– Похож. На меня похож. – Тося улыбнулась Илье. Не как Ингиному мужчине. По-другому.

Когда они ввалились в кухню с совершенно глупыми улыбками на счастливых лицах и наперебой стали рассказывать присутствующим историю своего «братания-сестрения», у присутствующих случился легкий шок. В чувство всех привела тетя Соня, скомандовала срочно отправляться за стол, чтобы до наступления Нового года успеть проводить старый.

Сели. Игорь откупорил бутылку шампанского. Аккуратно хлопнула пробка, и пенный напиток кудрявой бородой повис на горлышке бутылки. Тем временем на экране телевизора появился президент.

– Валерик, деточка, – обратилась к племяннику тетя Соня, – а открой-ка, будь добр, бутылочку водочки, чтоб уж совсем по-русски!

– Мам! Что это с тобой? – Тося вопросительно посмотрела на мать.

Валерий скрутил пробку с бутылки водки и спросил у своей чудаковатой тетки:

– Теть Сонь, водку, что ль, будешь пить? Ну ты даешь, тетушка!

– Не зубоскаль! Рюмочку вот наливай.

Она поставила рюмку посреди стола. Потом подумала, как будто в чем-то сомневалась, и накрыла ее кусочком хлеба.

– Вот, хоть и не по-праздничному, но сегодня так нужно. – Куранты начали отбивать последнюю минуту уходящего года. – Светлая память «моему адмиралу» – Александру Михеевичу...

Илья Баринов вздрогнул и поднял глаза на Софью Гавриловну:

– Как «светлая память»?!! Отец жив...

Глава 5

Проводы Сонечки Кузнецовой на Север были долгими и слезными. К этому событию Сонечка готовила семью заранее, задолго до того, как влезла в вагон поезда и спрятала под полку легкий чемоданчик с нехитрыми пожитками.

Сначала она узнала все о том, как можно завербоваться на работу в район Крайнего Севера, потом писала письма с обратным адресом: город Ленинград, Главпочтамт, до востребования, Кузнецовой Софье Гавриловне, чтобы дома никто случайно эти письма не мог получить.

Она упорно искала себе работу в далеких краях, где, по слухам, можно было легко заработать на безбедную жизнь. Называлось это – «поехать за длинным рублем». Но для Сони не только деньги были главным во всей этой затее: своим отъездом она хотела хоть как-то решить жилищный вопрос.

Когда-то большая семья Кузнецовых жила в огромной квартире на Старо-Невском с высоченными, что особенно ценилось тогда в Ленинграде, пятиметровыми потолками. В двух комнатах из пяти были большие камины с изразцами, настоящие, рабочие. Потолок украшала лепнина, затейливыми вензелями которой восхищались все приходящие в их дом гости. А паркет! Наборный паркет из различных пород дерева представлял собой произведение искусства – настоящий деревянный «ковер» под ногами. Сонечкина мама, сколько жива была, постоянно тот паркет вспоминала. «Хлопот с ним было – хоть отбавляй, – рассказывала она. – Но красота необыкновенная! Поэтому и берегли мы его, а натирание паркета было особым ритуалом, для проведения которого приглашали лучших мастеров!»

Вот в такой красивой квартире, в семье военного инженера-авиастроителя Гавриила Степановича Кузнецова, и родилась в тридцать седьмом Сонечка – восьмой ребенок в семье. Первой была девочка Анна, потом Екатерина Сергеевна подарила супругу шесть пацанов, и восьмой на свет, когда ее совсем уже никто не ждал по причине солидного возраста родителей, появилась Сонечка.

Пятикомнатная квартира для большого семейства Кузнецовых была даже маловата, но инженер Кузнецов был скромным человеком, хорошо знал, что у других жилищные условия куда хуже, и даже не думал просить еще бóльшую жилплощадь.

В тридцать седьмом инженер Кузнецов с утра до вечера пропадал на своем заводе или не вылезал из командировок. Маленькую Соню он видел совсем мало. Все ждал, что вот будет лето, будет у него отпуск, тогда он нанянчится от души с маленькой дочкой, в которой души не чаял.

Не успел. Не было у инженера Кузнецова ни лета, ни отпуска долгожданного.

Когда в одну из ночей в марте тридцать седьмого за ним приехали, он спокойно шагнул за порог, поцеловал на прощание жену и Сонечку у нее на руках. Остальные дети спали и не видели, как отец уходит из дома в последний раз.

– Не волнуйся, – сказал инженер жене, поправив выбившуюся из длинной косы прядку волос под белую косынку, – Екатерина не успевала заплетать ежедневно свою красоту и повязывала волосы платочком. – Это максимум до утра. Разберутся и отпустят.

Инженер Кузнецов не сомневался в том, что говорил. Тогда, в тридцать седьмом, еще не знали, что все это надолго, и страшное слово «репрессии» было еще не в ходу.

– Работы у меня много, Катюшка, я на заводе ой как нужен!

– Пошевеливайтесь! – подтолкнул Кузнецова в спину мужчина с незапоминающимся помятым лицом.

У них тогда у всех были такие лица – без особых примет. Наверное, для того, чтобы в случае чего не определить было, он или не он темной ночью входил в дом, заламывал руки, выволакивал во двор, где такие же, немые и тупоголовые, с незапоминающимися лицами, коллеги засовывали арестованных в фургон, прозванный в народе «черным вороном», ставили в огромном списке жирную галку напротив очередной фамилии и увозили прочь от родного дома. Чаще всего – навсегда.

Правда, тогда, в тридцать седьмом, никто еще не знал, что это навсегда. Наивно думали: «Разберутся и отпустят!»

Кузнецов укоризненно глянул в дверях на помятого и интеллигентно – иначе не умел – сказал:

– Товарищ! Вы бы поаккуратнее!

А в ответ услышал, будто засов железный тюремный лязгнул:

– Тамбовский волк тебе товарищ!

Грубо, без всякого уважения к чинам и заслугам известного военного инженера, оборвал Кузнецова тот, без особых примет.

– Катюша, не переживай! Детей береги! – Кузнецов с горечью глянул на жену, по-сиротски прижимавшую к груди сверток с малышкой.

«Господи, как же она исхудала-то! – машинально подумал Кузнецов, забыв на мгновение о том, что в затылок дышит все тот же, грубый, с помятым лицом. – Это все дети. Шутка ли – восемь детишек, да все друг за другом, по двое на году!»

Он попробовал улыбнуться на прощание, даже подмигнуть весело, но улыбка получилась вымученной, неправильной. С ней и шагнул за порог. Думал – до утра. Вышло – на всю оставшуюся жизнь.

Тогда, в тридцать седьмом, еще толком не знали, как оно все происходит. Машина по истреблению собственного народа только-только начала молотить. Не знали, куда идти ходатайствовать за «забранного», как передать передачку и письмо.

О судьбе инженера Кузнецова его родные и близкие так ничего и не узнали. Мать пыталась кому-то звонить, но все друзья отца строго по алфавитному списку ушли друг за другом в никуда. О том, как по ночам за ленинградцами приезжал «черный ворон», боялись говорить вслух. Благодарили Бога за то, что славные «органы» забирали только отцов, оставляли дома матерей с детьми, не сиротили малых. Впрочем, как потом стало известно, не у всех было так. Детские дома по всей стране заполнялись детьми «врагов народа». Нажитое имущество грабили те, кто опечатывал опустевшие квартиры. Жилье недолго пустовало: жилищные условия поправляли те, кто в машине истребления был хоть мало-мальски нужным «винтиком». Впрочем, тот, кто сегодня арестовывал, грабил и улучшал свои жилищные условия, завтра сам мог повторить судьбу сгинувших в сталинской мясорубке несчастных.

Уже к лету тридцать седьмого у Кузнецовых отняли четыре комнаты в их квартире на Старо-Невском. «Уплотнение», после всего, что произошло с семьей, Катерина пережила спокойно. Руки не заламывала, не рыдала. Стало тесно. Девять человек на двадцати пяти квадратных метрах – это тяжко. Но Катя по-русски говорила: в тесноте, да не в обиде.

Часть вещей – старинную мебель, дорогой фарфор, картины – Екатерина Сергеевна Кузнецова продала. В одну комнату все равно все не влезало, а жить на что-то надо было.

Катя все ждала вестей от мужа, а их не было. Лишь однажды какие-то незнакомые люди принесли в их дом и тайком передали ей записку, в которой Гавриил Степанович писал, что, скорее всего, они долго не увидятся, так как обвиняют его ни много ни мало в шпионаже в пользу иностранных разведок.

Катенька как это прочитала, так и села на пол прямо в кухне – впервые за все это время не справилась с чувствами. Плечи затряслись беззвучно. Рот зажала руками посильнее, чтобы – не дай бог! – детей не перепугать. А в голове, как подбитая из рогатки птичка, билась мысль: «Как же шпион?! Ну какой же Гавриил Степанович шпион??? Он же все для завода! Для страны! Он всю жизнь у всех на виду! Нет! Этого просто быть не может!!!»

«Знай только, что я ни в чем не виноват, и детям об этом расскажи», – писал Гавриил Кузнецов.

Лукавил военный инженер, когда писал: «Скорее всего, долго не увидимся». Ох лукавил. Он уже понял, что все не просто так, что с такой формулировкой, с таким приговором семью свою он никогда больше не увидит. Допросы, на которые его уводили по ночам, были красноречивее всего остального. Именно на допросах Кузнецов понял, что это конец.

Летом Катя Кузнецова получила официальное письмо, в котором говорилось, что Кузнецов Гавриил Степанович осужден «тройкой НКВД за антисоветскую деятельность и шпионаж в пользу иностранных разведок и приговорен к высшей мере наказания – расстрелу». «Расстрельная статья», – говорили Катерине сразу. Но она не верила, что в Советской стране могут вот так вот – взять и расстрелять замечательного человека, инженера, который столько сделал для армии, для авиации. А вот на тебе...

Катя не в силах была читать письмо, слезы застилали глаза. Скатывались крупными горошинами за ворот ситцевой кофточки. Ей хотелось кричать в голос, что все это ложь и навет, выть хотелось, но на руках у нее спала малая Сонька, а со старого продавленного дивана смотрели еще семь пар глаз. Дети. Они ничего не должны знать, по крайней мере сейчас.

И только самая старшая, Аня, понимала уже чутьем маленькой женщины, что мать оплакивает отца.

Троих мальчиков, тех, что постарше, Катерина отправила к брату в деревню под Лугу. Очень редко, оставив на сердобольную соседку свой выводок, Катя ездила проведать детей. Она низко кланялась родственникам, благодарила их за помощь. Мальчики были накормлены и одеты, росли здоровыми и помогали по хозяйству дяде Мише.

– Катюха, ты не переживай, – говорил ей брат, поглаживая аккуратно по плечу, обтянутому вытершейся шерстью проеденной молью кофточки. – Не переживай! Кормежка своя, выдюжим. И сердце не рви, не езди. Все будет хорошо.

Мальчики прожили там четыре года, а в первую же бомбежку летом сорок первого от старого дома в деревне даже щепок не осталось. Фашистские самолеты налетели ранним утром, когда все спали, из дома никто выскочить не успел.

Еще три мальчика в семье Кузнецовых не пережили первую блокадную зиму. Отправить детей «врага народа» на Большую землю было невозможно, и все трое мальчиков друг за другом тихо угасли в холодной опустевшей квартире, как три свечных огарочка... Женщины в блокаду выживали лучше, поскольку голод переносили легче. Так к сорок второму году от большой и дружной семьи инженера Кузнецова остались только осколки, короткая женская линия: Катерина и две дочки – тринадцатилетняя Аннушка и пятилетняя Соня.

Весной сорок второго они выехали из блокадного города по Дороге жизни и до конца войны прожили в тихом провинциальном Рыбинске. А когда вернулись в Ленинград, на месте своего дома обнаружили страшные развалины. Опустевшее гнездо, разоренное в годы репрессий и покинутое в войну, сломалось за ненадобностью.

На уровне третьего этажа, где когда-то была квартира Кузнецовых, висел прямо над улицей старый рояль. Когда у Кузнецовых отняли «излишки жилплощади», он так и остался стоять в одной из комнат, так как вытащить его оттуда никто не смог бы. Рояль этот, на огромных, толстых, по форме похожих на лапы льва или тигра ногах, стоял в квартире с незапамятных времен. Принадлежавший деду инженера Кузнецова, расстроенный инструмент давно не радовал звуками старую квартиру. Гавриил Степанович мечтал: «Вот подрастут дети, отдадим всех учиться музыке, позовем настройщика, настоящего, который слышит музыку и ушами и душой, и пусть все учатся, как в старые добрые времена!»

...Рояль висел, зацепившись «брюхом» за решетку арматуры, как большой зверь, попавший в капкан. Питерское промозглое ненастье сделало свое дело: когда-то черное зеркало крыла посерело от дождей, поблекло и растрескалось. Крышка сорвалась с петель, и ряд обнаженных клавиш был похож на звериную пасть, которая страшно ощерилась от боли. А три больших «лапы» то ли тигра, то ли льва безвольно свисали по обе стороны металлической балки. Порой блудливый ветер забирался зверю в самую душу, за пазуху, трогал натянутые струны, и рояль стонал, пугая по вечерам прохожих, скользящих серыми тенями по той стороне Невского, которая при артобстреле была наиболее опасна...

Вместо пятикомнатной квартиры на Старо-Невском проспекте Кузнецовы получили крохотную мрачную комнатенку на Мойке. Сначала шестнадцатиметровой комнаты в большой коммуналке на троих хватало. А потом Аня вышла замуж и привела мужа Павлика из рабочего общежития. У них быстро родился сын Валерка, и в комнате стало просто некуда ступить. Когда на ночь разбирали два дивана, все пространство становилось спальным, перегороженным только колченогой ширмой, которую соорудил Павлик. Если ночью кто-то из-за ширмы пытался прошмыгнуть в туалет, до двери приходилось добираться через диван, на котором спали Катерина с младшей дочерью. Неуклюжий Пашка непременно спотыкался о вытянутые ноги и извинялся, смешно раскланиваясь в темноте:

– Простите, тещенька, не хотел...

Порой, оступившись неловко, Павлик хватался за веревку, на которой сушилась гирлянда разноцветных ползунков. Гвоздь, за который цеплялась веревка, выскакивал из стены над дверью, и тяжелая куча мокрого детского белья падала на спящих.

Все, включая горластого Валерку, поднимались, загорался свет. Глядя на попавшего в очередной раз впросак Пашку, Аня, Соня и Катя умирали со смеху и зажимали ладошками рты, чтобы не разбудить соседей. Мокрые ползунки до утра развешивали куда только можно, а утром снова привязывали под самый потолок веревку – до следующего Пашиного ночного похода в туалет.

Потом Валерка начал учиться ходить, а ходить ему было негде, и он орал от обиды, если его сажали в кроватку, так как перемещаться от спинки до спинки вдоль металлического прутика, на котором висела спасательная сетка, ему было совершенно неинтересно.

И тогда Соня решила временно уехать из Ленинграда. Семья уже стояла на городской очереди на получение отдельной квартиры. Была у Сони надежда на то, что, пока она работает на Севере и зарабатывает деньги, подойдет время получать квартиру.

Сонечка не долго думала, куда ей ехать. Из далекого детства остались у нее воспоминания о соседе по ленинградской коммуналке, дяде Коле, который всю свою жизнь отслужил в Мурманске. Ничего не помнила Сонечка из его рассказов, кроме одного: полярное сияние там такое, что раз увидишь – всю жизнь сниться будет.

– Вроде возникает из ничего свечение на небе, – разводил в стороны руки дядя Коля, собрав на коммунальной кухне всех желающих послушать его россказни, – и дрожит оно, перемигивается, всеми цветами радуги играет. Да так низко, что руками потрогать можно. По-местному называется «сполохи». Наверное, от слова «всполошиться» или «полыхнуть», – так говорил дядя Коля, – потому как именно на заполошную огневую пляску все это похоже. В общем, явление природное редкое, только и можно за полярным кругом увидеть.

Круг полярный, кроме этого самого сияния, давал жителям Севера еще и такие материальные блага, как полярные надбавки – тот самый «длинный рубль», за которым ехали туда жители других районов страны.

Правда, о «длинном рубле» Соня по молодости лет не думала. Кто знает, как там на Севере жизнь сложится. Ведь ни образования у нее, ни умений каких-то. А вот северное сияние – это то, за чем можно было смело ехать в дальние края. Мечта ведь!

Домашние, узнав, что задумала Сонечка, кинулись уговаривать ее никуда не ехать. Сестра Анечка расплакалась:

– Сонечка, это ты из-за меня! Это я Пашу привела, потом Валерку родили! Жить негде, вот ты и уезжаешь!

Мать Катерина на дочь старшую цыкнула:

– Не придумывай чего не надо! Где тесно, там и место!

И Сонечка поддержала мать:

– Ань! Я всех вас люблю, и тебя, и Павлика, и Валерочку, твоя семья – это моя, наша семья! Одна она у нас. И если бы мальчики наши живы были, нам бы не было тесно в этой комнате. Потому что мы – семья! Родные люди. Просто, пока меня не держит ничего, почему бы не посмотреть другие места? Тем более что теперь мы – очередники. Глядишь, пока я езжу – очередь на квартиру подойдет. В общем, не ребенок я, решила: еду!

Катерина перечить не стала: у младшей Кузнецовой характер был отцовский. Провожая Сонечку на Московском вокзале Ленинграда теплым августовским вечером, Катя и Анечка хоть и хлюпали носами попеременке, старались улыбаться и даже шутить, хоть это у них плохо получалось.

И Паша, потряхивавший на руках беспокойного Валерку, уверенно втолковывал жене и теще:

– Не рыдайте! Одна Сонька, без семьи – самое время пожить для себя. И не навеки ж вечные уезжает! Сонь, ты, главное, нам пиши подробно. И про сияние это самое, и как там с деньгами. Если не врут, что можно заработать, может, и я сорвусь!

Услышав это «сорвусь», Катерина с Анной дружно накинулись на Пашку:

– Родил сына, так давай вкалывай на Ждановском заводе и не дергайся по Северам! А то «сорвется» он!

Соня слушала их беззлобную семейную перебранку и грустно улыбалась: как она ни храбрилась, а грустно ей было уезжать не в отпуск, а на жизнь, оставлять самых дорогих своих людей. Она упрашивала время поторопиться, чтобы ненароком не расплакаться. И улыбалась, пряча за улыбкой грусть.

Но все кончается когда-нибудь, кончилось и время прощания. Соня, обняв напоследок всех, вошла в тамбур, обернулась из-за спины проводницы, закрывавшей откидную ступеньку в вагон, помахала своим.

А потом двое суток тряслась в поезде, качалась на жесткой вагонной полке, смотрела на пробегающие за окном полустанки, с которых пассажирам поезда весело махали дети, думала, как сойдет с перрона прямо в тундру, над которой, словно стеклянный разноцветный мост, будет висеть северное сияние.

А поезд прибыл совсем не в тундру. Большой город открылся внезапно, из-за сопки. Город бежал впереди паровоза, влезал на горки и скатывался прямо к берегу белесого по цвету залива, над которым парили белокрылые птицы, терявшиеся в облаках.

Август в Мурманске был прохладным, осенним. Солнце хоть и выкатывалось на горизонт, только светило, но не грело. И деревья были не зеленые, как в Ленинграде, а желто-красные.

Было холодно и ветрено. Соня сразу обрадовалась, что послушала умных людей – взяла с собой теплую одежду. Пока-то еще устроится она на работу, пока деньги получит, а зима, похоже, тут не в декабре наступает, а намного раньше.

С работой ей повезло. Еще в поезде познакомилась с людьми, которые не просто подсказали, буквально за ручку взяли и привели в нужное место. Потом Соня каждый день убеждалась в том, что северяне – нация особенная. А пока ее с распростертыми объятиями приняли в домоуправление, паспортисткой. Ничего героического, конечно, в этой работе не было, но главное – не придется ничего искать, и даже комнату снимать не придется: место в общежитии рабочем тут же нашлось. Комнатенка на двоих, в которой Соне предстояло жить одной. Можно ли было мечтать о большем?

Жизнь на Крайнем Севере началась у Сони обыденно. Подучилась немного у опытной паспортистки Эммы Андреевны и уже через две недели сама занималась всем делопроизводством.

Жить было весело и интересно. В общежитии молодежи проживало много, и Соня быстро перезнакомилась со всеми. Вечерами то в кино, то на танцы бегали, романы крутили.

Сонечка была бойкой, общительной. Не успела оглянуться, как вокруг нее образовалась целая компания кавалеров, своих, общежитских. Парни все были веселые и симпатичные. Но Соня не воспринимала их серьезно, потому что с первого же дня своей мурманской жизни «заболела» моряками.

«Надо же, – думала Соня, – вроде Ленинград тоже город морской, но в нем моряка в форме не так часто встретишь. А в Мурманске они просто на каждом шагу».

Так в Сонечкину жизнь вошла эта большая любовь. Как она любила пошутить – «одна любовь в жизни – моряки».

* * *

Однажды зимой, выйдя поздно вечером из кинотеатра, Сонечка чуть не упала со скользких ступенек, засмотревшись в небо: все оно над городом было расцвечено бегающими в темноте огнями. Сине-красно-зеленые сполохи переливались, перекатывались, выстраивались в прозрачные столбики и пирамиды, будто сложенные из стеклянных пластинок. Павел просил ее описать полярное сияние. А как его опишешь, когда слов не хватает?!!

Соня засмотрелась в ночное небо и едва не упала со ступенек. Она заскользила, размахивая руками, словно мельница крыльями, пискнула и уже приготовилась приземлиться на лед, но была подхвачена чьей-то сильной рукой.

– Девушка, осторожно! Жалко будет ваш славный носик, если вы тюкнетесь им невзначай!

У того, кто так удачно поймал ее на льду, были правильная хорошая речь и красивый голос. Надо ли говорить, что, подняв глаза на своего спасителя, Соня увидела молодого красавца в морской офицерской форме. У него были веселые, с искорками-смешинками светлые глаза, прямой, словно вылепленный скульптором по спецзаказу нос, губы красивого рисунка с ямочками в уголках. Когда он улыбался, ямочки появлялись еще и на щеках. Причем не симметрично, что делало его лицо очень забавным. Твердый волевой квадратный подбородок был слегка рассечен упрямой бороздкой.

Соня, как увидела своего спасителя, так поняла – влюбилась. Но ему не показала, что сердце ухнуло прямо на обледенелые ступеньки кинотеатра. Еще чего! Ну, разве чуть-чуть, чтоб понял, что не безразличен.

Он вцепился в нее, удерживая на скользком тротуаре, и Сонечка, разглядев моряка, слегка подыграла ситуации: она скользила и балансировала на высоких каблуках так, что Саше Баринову пришлось удерживать равновесие за двоих.

Наконец Сонечка крепко встала на ноги на дорожке, посыпанной песком.

– Ой, спасибо вам! Засмотрелась на красоту. – Сонечка кивнула на небо. – Первый раз вижу. Вот и открыла рот.

– Первый раз? Вы не местная?

– Нет, я из Ленинграда. На Севере не так давно.

– Из Ленинграда? Вот здорово! Я тоже. А давайте посидим тут рядом, в кафе, поговорим. Я давно дома не был!

Сонечка согласно кивнула, и минут через десять они сидели за дальним столиком в кафе, пили горячий чай с плюшками, и Соня рассказывала Баринову ленинградские новости.

Саня – именно так он представился Соне и пошутил: «Соня плюс Саня равняется любовь!» – сразу сказал ей, что женат, чем расположил ее к себе. Правду говорит – это хорошо. Она отнеслась к этому спокойно. Ей приятно было, что он, вот такой красивый и остроумный, сидит рядом с ней, и его – она это видела – к ней тянет. Каким-то женским чутьем она в свои годы уже понимала, что семья – это одно, а любовь – это совсем другое. По крайней мере, по отношению к Баринову – абсолютно точно. Он был, по Сониному определению, «мужчина-праздник». А семья – это будни. А будни бывают такими унылыми, что «мужчина-праздник» этого не может вынести долго.

Соня Кузнецова видела Саню Баринова насквозь, и для нее еще не наступила пора, когда женщине хочется вить гнездо. Ей хотелось праздника, а не унылых будней.

Баринов вырывался в Мурманск из своего Большого Лога при любой возможности и устраивал ей такие праздники, что у нее хватало впечатлений до его следующего приезда. Соня отпрашивалась с работы, и они гуляли по городу, грелись в кафешках или столовых, сидели в кинотеатре, иногда два сеанса подряд. Баринов сжимал в руке Сонину ладошку и косился на нее осторожно, думая, что в полутемном зале она не замечает его уловок.

Они были знакомы уже два месяца, когда Баринов пришел к Соне прямо на работу и сказал:

– Послезавтра ухожу в поход.

– Надолго?

– Надолго. У нас не принято называть конкретные даты. Могу сказать только примерно: до конца весны не увидимся...

У Сони сердце трепыхнулось и упало, но виду она не показала. Они гуляли по улицам до темноты, замерзли, как цуцики.

– Сонь, пойдем к тебе греться, – просто предложил Баринов.

– Ко мне?! – Соня удивленно посмотрела на Саню. – Но у меня на вахте дядька сидит, такой вредный, даже не думай пройти мимо него официально.

– А мы и не пойдем официально! – Баринов весело подмигнул Сонечке.

Они обошли общежитие вокруг и нашли то, что искали – пожарную лестницу. Она болталась метрах в двух над землей, поэтому никому и в голову не пришло бы охранять ее.

– Нет, тут не подняться, – печально заметила Соня, глядя в небо, в которое уходила чахлая лестница.

– Ну да, не подняться! – Баринов изрядно продрог, но был весел и готов лезть вообще по голой стене. – Иди туда. Я так понимаю, сюда выходят окна каких-то общих помещений?

Узкие, как бойницы, окна были старательно замазаны белым мелом.

– Ага! Душевые. И... женские туалеты. – Соня хихикнула.

– Пойдет! Туалет так туалет. У нас этаж какой?

– Третий! Я все поняла. Я иду туда, открываю окно и жду тебя. Да?

– Да! Ты умница! Только... Придется вот так.

Баринов снял с себя шинель и фуражку. Надел все это на Соню и подтолкнул ее к входу в общежитие.

Соня запуталась в длинных полах и чуть не растянулась на крыльце. Тихонько засмеялась.

Головной убор она все-таки сняла, чтобы не пугать вахтера, а шинель оставила.

– Ты чтой-то, Кузнецова, в морском-то?! – удивленно спросил вахтер, высунувшись из-за газетной полосы и сдвинув на нос очки.

– А что? Нельзя? – со смехом спросила Соня. – Вот замерзла, а добрый дядя пожалел. Да шучуя, Николай Иваныч, шучу! Знакомого одного шинелька. Пожалел...

Вахтер недоверчиво помотал головой, ничего больше не сказал, углубился в чтение. И правда, какое ему дело до того, во что наряжаются чокнутые жильцы. Главное, чтоб не пили и не дрались, а так пусть хоть в водолазных костюмах разгуливают.

А Соня взлетела на полутемный этаж и проскочила прямиком в туалет.

Шпингалет легко вышел из углубления. Окна в этих помещениях никто на зиму не заклеивал, поэтому рама легко распахнулась.

Соня высунулась в окно, и ей стало страшно: Баринов висел на хлипкой лестнице на уровне третьего этажа. Лестница угрожающе скрипела, грозя в любую минуту оторваться от стены.

Соня отошла от окна в глубину помещения, от страха зажала зубами кулачок. Ей казалось, что сейчас случится страшное. Она проклинала ту минуту, когда дала Баринову согласие на эту авантюру.

– Эй, хозяюшка! – услышала Соня знакомый голос и открыла глаза.

В проеме окна, как картина в раме, освещенный луной, торчал по пояс Саня Баринов. Белый шарф его шевелился на ветру.

– Забирайся скорее! – проскулила жалобно Соня. – Санечка, скорее! Я умру сейчас! Я бою-ю-ю-юсь...

* * *

Баринов мог запросто пройти мимо вахтера. Да хоть бы заплатив ему, жадному до денег, три или пять рублей. Впоследствии он именно так и поступал.

Но сейчас ему нужно было вот такое геройство, лихой поступок. Соня – а он уже хорошо ее изучил – не могла не оценить этот риск и пацанскую удаль.

Баринов легко спрыгнул с подоконника, отряхнул кирпичную пыль с рук. Соня протянула ему фуражку. Он обнял ее, нашел в темноте ее губы. И победил.

Они целовались первый раз вот так, по-серьезному, в таком неподходящем месте. И – этого просто не могло не случиться! – в самый неподходящий момент вспыхнула под потолком грустная лампочка на витом матерчатом шнуре-электропроводе, отворилась дверь, и в туалет ввалилась толстая Маша-почтальонка, заспанная и растрепанная. В ночной рубашке в голубой цветочек.

Она ойкнула и застыла на месте, глядя в упор на целующихся.

Баринов оторвался от Сони, галантно поклонился и сказал:

– Проходите, девушка! Не стесняйтесь!

Соня толкнула его в бок, едва сдерживая смех, кивнула соседке:

– Привет, Машут! – и поволокла прочь из женского туалета красавца-подводника Саню Баринова.

Дальше ему можно было уже очень-то и не стараться. Он покорил Соню. Они играли оба, но он все же ее переиграл. К тому же зерна упали в подготовленный грунт. Влюбленная Соня была сражена наповал.

– Проходи и располагайся, – пригласила ночного гостя. – Будем чай пить.

Соня включила электроплитку, спираль которой мгновенно покраснела и раскалилась. Соня повернулась, чтобы поставить на плитку чайник, и ничего у нее не вышло. Ничего. Баринов поймал ее за руки, притянул к себе ее ладошки. Он целовал ее пальцы и внимательно смотрел в глаза.

Сонечка не выдержала:

– Я, кажется, влюбилась в тебя. Прости...

– Прости? За что?! – Саня Баринов удивленно поднял брови. – Да ты знаешь, что ты сделала для меня, сказав это? Я ведь теперь только об этом и буду думать.

– Но у тебя семья. – Соня впервые затронула эту тему. – Неужели в ней нет любви?

– В моей – нет. У меня все очень непросто. У меня специально построенная семья. Понимаешь?

Соня не понимала, помотала головой. Что значит «специально построенная»?

– А вот это просто, Солнечка. – У него так получилось случайно, «Солнечка», и мгновенно приросло к Соне. Я сын адмирала. Моя жена – дочь профессора. Вот и все. Когда я окончил военное училище, меня познакомили с ней. И мы хорошо понимали – иначе нельзя.

Соня слушала его и думала о себе. Он – сын адмирала, а она кто? А она – дочь известного военного инженера, который столько всего сделал для авиации, что ему при жизни памятник надо было поставить. А его жизни лишили. И стала она дочерью «врага народа». Да, ее отца совсем недавно реабилитировали, но это не изменило жизнь Сониной семьи. Никто не вспомнил, что у Кузнецовых когда-то была квартира, которую у них отняли, затолкав их всех в крошечную конуру коммуналки. Никто не принес им извинений за то, что в одночасье рухнула в небытие их большая и дружная семья, от которой остались одни черепки. Даже место, где захоронили военного инженера Кузнецова, семье не было известно.

Соня думала обо всем этом, слушая рассказы Баринова о героическом деде – большом морском начальнике, об отце, имя которого носит школа где-то на Новгородчине.

– Понимаешь, у нас по-другому нельзя. И я хочу, чтобы ты это знала. – Баринов спрятал лицо в Сониных ладонях.

– Мне ничего от тебя не нужно. – Соня четко разделила слова в предложении. – Ничего! Понимаешь?

– Стараюсь, хоть мне и трудно все это понять, – честно признался Баринов.

...Узкая односпальная кровать с панцирной сеткой жутко скрипела от малейшего шевеления, и скрип этот был слышен на весь этаж по горизонтали и на все пять этажей по вертикали. Да что там говорить, и по диагонали тоже. Это Соня знала абсолютно точно. В свои одинокие ночи по своеобразному писку пружин Соня могла без ошибки угадать, у кого из жильцов женского отделения тайно заночевал кавалер. Поэтому она шикала на Баринова и с ужасом думала о том, что завтра на нее будут коситься соседи.

– Сонь! – громко прошептал Баринов. – Да плюнь ты переживать! Все спят давным-давно. И вообще... Пусть завидуют!

«Пусть завидуют!» А ей и так завидовали все девчонки в общежитии. Еще бы! Баринов был хорош собой, щедр и внимателен. Он приносил ей подарки и видел, с какой радостью она принимает их – и золотую цепочку на шею, и плюшевого зайца – с одинаковой радостью. Он вспоминал, как придирчиво рассматривала любое подношение дражайшая супруга – оценивающе, и не стеснялась сказать ему, раня самолюбие, что у него нет вкуса и он просто транжира. После всего этого Баринову не хотелось даже на официальные праздники радовать Тамару. Проще было выдать ей энную сумму на день рождения, Новый год и день мужского лицемерия – 8 Марта. Радости от этого Баринову не было никакой.

Соня умела искренне радоваться даже пустой безделице, что не мог не заметить Баринов. Его внимание было ей приятно. Но куда более важными были для нее их не испорченные бытовыми проблемами и неурядицами отношения.

Первый после их знакомства поход Баринова Соня переживала тяжело. Он предупреждал ее, что писать не будет. «На лодке все на виду, да и письма, кто надо, видит насквозь», – объяснил Саня. Она не просила и не умоляла его. У Сони вообще был удивительный характер, в котором женственная нежность соседствовала с мужской жесткостью. Она умела ждать. А еще она умела скрывать свои чувства, ровно настолько, чтобы держать мужчину в неведении. Чтоб нюх не терял!

Баринов это хорошо понимал и тем не менее мучился от сомнений. К тому же он не обещал Соне будущего. И понимал, что в такой ситуации когда-нибудь их отношениям придет конец. Ну, должна же она будет создать семью?!

А Соня совсем об этом не думала. Говоря Баринову, что ей от него ничего не нужно, Сонечка конечно же думала: «А вдруг?»

А вдруг он поймет, что все эти мнимые ценности их специально созданного брака не стоят и одной минуты их Сани-Сониного совместного счастья?

* * *

Все рухнуло в один совсем не прекрасный день, когда Баринов приехал к Соне и с порога выложил ей новость: он скоро станет отцом.

Она не показала ему, что внутри у нее все перевернулось.

Напротив, улыбнулась и сказала:

– Я рада за тебя!

Изобразить радость у нее хватило сил. А когда Баринов уехал, она вдруг расплакалась. Если бы он, принеся ей «радостную» весть, промолчал об остальном, она бы все поняла. У него семья, в которой ожидается пополнение. Пора ему стать счастливым отцом – все-таки тридцатник уже мужику.

Но вот не увидела Соня в своем Санечке никакой радости. Как раз наоборот. Да еще, уходя, сказал ей грустно:

– Ты для меня тот человек, на руках у которого мне хочется умереть...

Тогда в отношениях их что-то надломилось. Просто Соня никак не могла понять, как можно жить без любви и без любви заводить детей?

И Баринов был какой-то грустный, озабоченный, будто это он был беременный и рожать предстояло ему, а не супруге его дражайшей Тамаре Викентьевне.

У Баринова впервые за время их знакомства прозвучало намеком, что он готов на развод, даже если из-за этого ему придется порвать с родственниками.

«Поздно! Поздно! – думала про себя Соня. – Это ты знаешь только, милый, что я нища, как церковная мышь. А я еще и дочь «врага народа»! Но самое главное – у тебя будет ребенок, и я совсем не хочу, чтобы он рос без отца. Я знаю, что это такое...»

Она даже где-то рада была, что так все получилось, что будущий наследник Баринова четко определил ее, Сонечкин, статус. Такие изменения в семье ее любимого Санечки вязали бравого морского офицера по рукам и ногам. И не только его, но и Сонечку, которая нет-нет да и думала порой: «А вдруг?!»

Потом все потихоньку утряслось, и они больше не говорили о будущем отцовстве Баринова.

А в положенный срок в его семье родился мальчик. Его назвали Ильей.

Какое-то время Соня и Баринов не виделись. Он приехал к Соне через месяц, вымотанный, с синими кругами под глазами. Жаловался Соне, что малыш плохо спит, а жена плохо себя чувствует – не привыкла к таким нагрузкам.

– Солнечка, милая! Знала бы ты, как я устал! Хочу в отпуск! Да ладно – в отпуск! Хочу на работу, в командировку, в поход! Куда угодно – только бы удрать из дома. Устал! А жена еще такую глупость сотворила – кормить бросила пацана, фигуру бережет. Перешли на бутылочки. С утра на молочную кухню за «рожками» со смесью, вечером – за кефиром, бутылочки мой, соски кипяти! Поначалу ночью ему, орущему, она сунет грудь, и он спит! А тут!..

Баринов в подробностях рассказывал Соне, как жена его перевязывала грудь, чтобы побыстрее кончилось молоко, а Сонечка краснела. Ей было не совсем приятно слушать, как любимый мужчина рассказывает интимные подробности о другой женщине.

А он, уставший от капризов жены, добитый ее выдумками с ребенком, похоже, даже не понимал, что переходит границы дозволенного.

Еще через месяц Баринов собрался в море, чему рад был безумно. На радостях он пригласил Соню в ресторан, был весел и разговорчив, как прежде.

– Ну вот, с сегодняшнего дня я совсем свободен, – объявил он, разливая шампанское, – я своих сегодня в Ленинград проводил. Соня, у меня дома дела, а я хочу побыть с тобой. Поедем ко мне?! Пожалуйста! Заодно посмотришь, как я живу. А главное – побудем вместе. Когда еще увидимся?..

Соня отказывалась наотрез, тогда Баринов сменил тактику:

– Хорошо! Давай по-другому решим: поедем завтра утром – и вечером назад. Хоть наш Большой Лог увидишь...

На этот вариант Сонечка согласилась.

У Баринова была аккуратная, чистая квартирка в центре города. Соня не могла не отметить, что у хозяйки отличный вкус: все вещи в доме жили в гармонии друг с другом, окна закрывались симпатичными мягкими шторами, а на столе, тумбочке и подоконниках в качестве украшений были расставлены шикарные хрустальные вазы и плошки – символ достатка и благополучия. Достаток здесь не прятали. Как раз наоборот – выставляли напоказ.

Соне было не очень хорошо в чужом доме, а когда Баринов после длительных препирательств все-таки уговорил ее на близость, она не могла отделаться от чувства, что что-то ворует. Она не могла этого скрыть от Баринова, и он очень расстроился.

– Тебе неуютно? – спросил он Соню.

– Ты правильное слово употребил – неуютно. Да, Саня, совершенно неуютно. Не надо было... Не надо было ехать. И не надо было этого... делать...

Соня злилась на себя и казнила себя за любопытство. Да, ей хотелось посмотреть на дом, в котором живет ее любимый. Женщине дом о многом мог сказать, этот чужой дом. И он сказал. Достаточно красноречиво.

* * *

Через неделю Баринов ушел в море, вернулся через два месяца. На дворе стояло полярное лето. Сонечка собиралась в отпуск в Ленинград. В комнате общежития, в которой она до сих пор жила одна, на кровати, стульях были разложены вещи. На столе, как большой зверь с широко раскрытой пастью, стоялчемодан, новенький, пахнущий кожзаменителем. Чемодан был зеленым – других просто не было! – и потому походил на крокодила.

– Тук-тук! Кто там? Это я – Саня Баринов, – услышала Сонечка.

Она распахнула двери и повисла на шее у Баринова.

Он приехал к ней прямо с корабля, не заезжая домой. Заскочил только на рынок за цветами.

– ...значит, опоздай я на сутки, и мы бы не увиделись... Соня! Я безумно соскучился. У меня есть предложение: едем вместе в Ленинград, а там ты бросишь этого своего монстра с подарками, – Баринов кивнул на новый зеленый чемодан, – и мы уедем к морю. Ты была на море? В Севастополе?

– Нет, не была, и очень хочу! Но... но как же твоя семья?

– Моя семья потом. Они не знают, что я уже в отпуске...

Сонечка потом всю жизнь вспоминала это счастливое лето, их с Саней Бариновым путешествие. Сначала от Мурманска до Ленинграда, потом от Ленинграда до Севастополя, потом – обратно.

В Ленинграде на Московском вокзале Соню встречали всей семьей. Мама и Аня плакали от радости, Пашка подкидывал вверх толстого, хорошо подросшего за год Валерку, который заливисто смеялся.

Соня и Саня Баринов договорились, что из вагона поезда выйдут как знакомые, попутчики.

Баринов выволок зеленого монстра с подарками на платформу, козырнул семье Сони, улыбнулся ей одними глазами и отправился к другу.

Соне предстояло за вечер подготовить родственников к тому, что уже завтра она уедет на две недели к морю. Баринов достанет с утра билеты на поезд в Севастополь и позвонит Соне. В общем, отпускной марафон.

Чемодан навьючили на Пашку, а толстого Валерика до такси тащили по очереди Соня и Аня.

До дому добрались минут за пятнадцать. Мама Катя не выпускала Сонечку из объятий, и она не знала, как сказать, что уже завтра она намерена уехать:

– ...но через две недели приеду и буду с вами до конца месяца!

Сонечка, как могла, старалась успокоить мать. Она на ходу придумала несуществующую подружку, с которой едет к морю.

– Подружка эта носит форму офицера-подводника, – подвела итог Катерина Сергеевна. – Он любит тебя, дочка, это видно. Вот только... у него ведь... семья?

– Семья. И сын. – Соня была убита наповал материнской проницательностью. – Мам, а как ты...

– А что там догадываться? Видела я, как он на тебя смотрит. И как ты – на него. Не как на попутчика – это уж точно.

– Точно... – Соня даже не нашлась, что ответить.

– Знаешь, я так скажу тебе, дочка: главное в жизни – любовь. Но готовься к тому, что тебе будет очень больно. А больше ни о чем не спрашиваю. Понимаю все.

Соня едва сдержалась, чтобы не расплакаться. Не ожидала она от мамы такого. Боялась, думала, что осудит, будет отговаривать. А она...

Вечером с сестрой посекретничали. Аня только охала и ахала, слушая историю любви Сони и Баринова.

– Ну а отбить его у жены?.. – заговорщицки посоветовала Аня.

– Нет, не хочу, Ань. У нас с ним так все замечательно, потому что нас не связывают общие квартиры, ложки, чашки – быт. И штамп в паспорте. Но это только одна сторона медали. У него сын, семья. Я не хочу никому делать больно. И вообще, пусть будет как будет! Давай не будем об этом, ладно?

Утром Баринов позвонил Соне и сообщил, что билеты на поезд в Севастополь у него в кармане. У Сони было всего несколько часов, чтобы собраться. Она поехала в Гостиный Двор, и ей повезло: купила купальник! Такой, о котором и мечтать не могла, но какой ей ночами снился – темно-синий, с белым в полоску лифом, с крохотным металлическим якорьком на груди и с открытой спиной! Венгерский! Мечта, а не купальник.

Дома Соня примерила обновку и долго крутилась перед зеркалом.

– Стильно! – с восхищением отметила сестра и кивнула мужу: – Ах, Пашка, когда же мы-то с тобой к морю соберемся?!

– Соберемся! Вот подожди, Валерка подрастет – и поедем. – Муж Ани с сыном лежали на застеленном байковым одеялом диване и собирали картинку из цветной мозаики – Соня привезла в подарок племяннику. – А пока у нас Сонечка первопроходец. Первая – на север, первая – на юг.

Пашку не ставили в известность о личной жизни Сони. «Обойдется! – сказала Аня. – Меньше знает – крепче спит!»

На поезд Сонечка просила ее не провожать.

– Только до троллейбуса! – разрешила она. Стоя у заднего стекла, Сонечка махала оставшимся на остановке родным, боязливо оглянулась, когда мама перекрестила ее вслед.

Баринов ждал ее у входа в зал ожидания.

– Солнечка, родная! Я так боялся, что ты не придешь! А где твой зеленый кожзаменительный крокодил? – подхватил он легко ее дорожную сумку.

– Что касается крокодила, то он отпуск проведет в Ленинграде! В Севастополе ему делать нечего. Что касается твоих опасений... Как это я не пришла бы? Мы же договорились... А ты... ты не жалеешь, что проведешь отпуск со мной, а не с семьей?

– Глупая ты, девочка моя! – грустно сказал Баринов. – Если бы я мог что-то изменить... Ты все понимаешь. И именно за это я тебя люблю.

Потом были целых две недели бездонного счастья на берегу удивительного моря. Баринов привез Соню в крошечный домик далеко за городом. Хозяйка дома даже не заглядывала на их половину. Только поутру они находили на столике во дворе то миску переспелых, почти черных черешен, то глубокую тарелку толстобоких слив, сизых, со следами утреннего росного тумана на спинках.

Море по ночам подступало прямо под окна дома, и Баринов соблазнял сонную Соню на ночное купание голышом. Он выпрыгивал в распахнутый квадрат окна, пробегал несколько метров по мелководью и звал ее: «Прыгай!»

Она входила в море, как Афродита, и Баринов любовался ею. В лунном свете казалось, будто по лунной дорожке идет ожившая античная скульптура. Соня медленно входила в теплую воду, а потом ложилась на лунные блики и плыла туда, где ждал ее он. Баринов поднимал Соню на руки. В воде она была совершенно невесомой. Она оплетала его шею руками, и он целовал ее соленые губы. Он нес ее на песчаную отмель, где она теряла голову от его соленых губ и умирала от бесконечного желания...

А потом он относил ее, совершенно обессилевшую, как большую тряпичную куклу, в их крошечный домик, укладывал в постель. Она слабо сопротивлялась, пыталась добрести до душа, но передумывала и засыпала соленая, с мокрой гривой перепутанных волос.

Соня смеялась:

– Ну вот, купила купальник, о котором давно мечтала, а тут его и показать некому. Ладно, зрителей нет, так даже ты меня в нем не видел, мой адмирал!

«Мой адмирал!» – так она стала называть его именно там, на море. Баринов придуривался, как мальчишка, смешно козырял ей и выпадал прямо из окна в море с воплем: «Адмирал идет ко дну!»

Он боялся себе самому признаться, что это самое счастливое в его жизни время. И хорошо понимал, что запастись этим счастьем на всю оставшуюся жизнь невозможно. Правда, и отнять его у него не мог никто. Это чемодан или кошелек можно отнять или украсть. А ощущение счастья – это тот бесценный багаж, который нести не тяжело, он всегда с тобой.

А еще он почему-то чувствовал, что это последние беззаботные и счастливые мгновения с Соней в его жизни.

* * *

В предчувствиях он не ошибся. Гром грянул, едва он перешагнул порог дома.

Тамара Викентьевна встретила его сурово. «Все знает», – догадался Баринов. Стало быть, произошел какой-то сбой, кто-то случайно болтанул. Или жена проявила изобретательность, вытянула из кого-то кончик ниточки и сколько смогла – столько и размотала.

Разговор был недолгий.

– О твоих путешествиях налево я догадываюсь давно, – начала разговор супруга. – Не пытайся наврать мне, что ты из командировки. Да, из Севастополя, но твоя «командировка» на твоей роже написана.

В гневе Тамара Викентьевна забывала о своем почти царском происхождении и слов не выбирала.

– Я сквозь пальцы смотрела на загулы, но теперь ставлю на этом точку. Я хвост давно прижала. Теперь твоя очередь. Сильно предупреждать не буду, но ты знаешь, как легко я могу испортить тебе карьеру и биографию. Я бы все-таки хотела, чтобы дети росли в полной семье. И не в простой семье, а в семье, созданной специально для счастья и благополучия.

Саня Баринов хорошо понимал, о чем говорит Тамара. Один ее звонок, даже звоночек, – и ему, Баринову, придется положить на стол, покрытый красной скатертью, партбилет, а вместе с этим поставить жирный крест на карьере.

Мысль о разводе ему даже не приходила в голову. И то, что брезжило у него в голове по весне, когда родился сын, были всего лишь мечты, реализация которых оказалась невозможной. Он до мозга костей был моряком, и не просто моряком, а подводником. И кем-то другим себя представить не мог: все мужчины рода были военными моряками. А отец – адмирал. Это обязывало.

Баринов супруге на ее пламенную речь ответил коротко:

– Я рад, что ты хвост прижала.

Они оба поняли, о чем речь. Все вопросы были сняты с повестки дня.

Главный вопрос и в самом деле был закрыт. Отпуск у Баринова был длинным, а у Сони закончился через две недели после их возвращения из Крыма.

В Ленинграде они не встречались, лишь изредка он звонил из будки телефона-автомата. Соня по голосу слышала, что он опечален, но выспрашивать, в душу лезть было не в ее правилах. Да, собственно, ей и так все было понятно.

Через две недели Сонечку опять всем колхозом проводили в Мурманск, а в сентябре она получила от Баринова по почте открытку. Он писал, что его обложили, как волка в лесу, что на кону – его карьера, что он загнан в угол и не знает, что делать. Главное, что было написано им: «Я люблю тебя. Очень люблю. Но я пока не готов ничего поменять в своей жизни».

Он мог бы и не писать ей всего этого. Соня все и так понимала. И даже когда они счастливо жили на берегу моря, она хорошо понимала, все это – временно.

И еще она была спокойна потому, что чувствовала: этот счастливый отпуск дал ей самое главное в жизни. В одну из ночей на песчаной отмели в море она почувствовала в себе зарождение новой жизни. И пусть врачи тысячу раз скажут, что это чушь собачья, что почувствовать это нельзя. Соня почувствовала. И уже в сентябре, когда она получила от Баринова открытку, она знала: у нее будет ребенок.

* * *

Баринов измучился за этот длинный отпуск. В голове были события тех двух недель, которые они с Сонечкой провели у моря. В голове роились воспоминания, а блага ради надо было проявлять интерес к семье, к жене, к сыну, наконец.

Странно, но Саня Баринов не испытывал к Илье какой-то отцовской нежности. Была гордость – «мое произведение». Были далеко идущие планы: сын командира подводной лодки и внук адмирала должен стать моряком-подводником. Было ощущение выполненного человеческого долга: родить сына каждому мужику надо – вот и родил.

И все. Наверное, в этом тоже была любовь. Вот такая уж, какая есть. Он был сух и суров. Никаких «сюси-пуси». Ну, уж извините – по-другому не умеем.

Поэтому, когда Баринов получил телеграмму со срочным вызовом из отпуска, он обрадовался. Он хотел в море, хотел в привычную обстановку, в которой ему проще было во всем разобраться – наедине с самим собой.

В Мурманске у него не было ни минуты свободного времени, чтобы встретиться с Соней: прямо к поезду подали машину, в Большом Логе заскочил на минуту домой. Вещи отпускные бросил, походные взял – и сразу на лодку.

А домой вернулся только после Нового года. Поехал в Мурманск, к Соне, и узнал, что она рассчиталась еще осенью, вещи собрала и уехала домой, в Ленинград. Без объяснений причин.

Баринов дотемна сидел в сквере перед общежитием. Ему не думалось ни о чем, будто голова была набита ватой, как у плюшевого медведя.

«А может, так-то все к лучшему? – подумал он, вставая со скамейки. – Только уж если ставить точку, то жи-и-и-и-рную!»

В Крещенье в доме Кузнецовых раздался телефонный звонок. Незнакомый голос попросил к аппарату Соню.

– Это я, – отозвалась Сонечка.

– Соня, я друг Сани... Сани Баринова.

– Да, слушаю вас...

– Соня, мне больно говорить, но... Сани больше нет.

– Что?!!! – Сонечку обожгло словами.

– На лодке была авария, пожар. В общем... Саня Баринов... погиб.

– Погиб, – эхом повторила за незнакомцем Соня.

* * *

В апреле того года Соня Кузнецова родила дочку – Антонину, Тосю, Туську. В шестнадцатиметровой норке коммунальной квартиры на Мойке их стало шестеро: Катерина Сергеевна, две ее дочери – Аня и Соня, муж Ани – Павел и дети – Валерка и Туська. Через год Паша получил от завода новую квартиру. Шумно отпраздновали новоселье, проводили семью Ани на окраину города, в Купчино, и остались втроем. «Бабий батальон», – говорила про них Катя.

Тоське, когда она подросла, Соня сказала, что ее отец был летчиком-испытателем и погиб при испытаниях новой машины. Рассказывать дочке о том, что она родилась вне брака от женатого мужчины, Соня не захотела. Ведь где-то у Баринова была семья, ребенок. Нет, не хотела Соня Кузнецова никаких неожиданностей. Куда проще было сочинить легенду о летчике, погибшем на пробных полетах на новом самолете, не оставив после себя ни имени-фамилии, ни фотографии.

Ну не успели они с папой в брак вступить, вот и родилась Тоська так, что в графе «отец» в свидетельстве о рождении стоял прочерк. Комедия! У тысяч детей в стране были отцы летчики-испытатели, погибшие при исполнении служебных обязанностей!

Потом уже Антонина поняла, что мама все придумала. Если бы посчитать детей, у которых отцы «погибли» вот так вот, летчиками-испытателями, то этих героев, про которых в песне пели «а город подумал – ученья идут», набиралось бы нереально много. Зато детям с такой легендой жилось легче.

Софья Гавриловна не собиралась посвящать дочь в историю ее рождения. И если бы не этот Новый год, не гость в доме Кузнецовых, Тоня вряд ли узнала бы что-то. Зная мамин характер, она бы и допытываться не стала. Летчик так летчик...

* * *

Короткий миг между годом прошлым и годом будущим, когда стрелки часов, вздрогнув на самой верхней точке циферблата у двенадцатичасовой отметки, начинают движение по новому кругу, взорвался за окнами тысячами петард, запущенных в ночное небо. «Ура!!!» – радостно кричали соседи за стенкой.

А у Кузнецовых за праздничным столом повисла неудобная тишина. Только известные актеры на экране телевизора улыбались и поздравляли друг друга с Новым годом, открывая очередной «Голубой огонек».

– Как вы, дружочек, сказали? – обеспокоенно спросила Илью Софья Гавриловна. – Саня... простите, Александр Михеевич Баринов... жив?!

– Да, жив и здоров... – Баринов чувствовал себя неловко, подозревая, что родитель его и тут наворотил что-то такое, о чем даже подумать страшно.

У Софьи Гавриловны мелко задрожали руки, державшие фужер с шампанским. Она аккуратно поставила его на стол, чтобы не разбить нечаянно.

– Мама, тебе дать валидол? – мертвым голосом спросила Тося. Она, кажется, начинала кое-что понимать.

– Нет, Туська, не надо валидол, сейчас пройдет, – отстранила дочь Софья Гавриловна.

Она справилась с замешательством, расправила несуществующие складки на белой праздничной скатерти, потом будто ком проглотила и подняла глаза:

– Друзья мои, Новый год ведь, не будем печалиться. Все хорошо.

– Софья Гавриловна, вы простите меня. – Баринов растерянно смотрел на всех. Если бы не Инга, которая обнимала его и похлопывала по плечу, успокаивая, ему было бы совсем плохо. – Я не знал. Я не хотел...

– Ну что вы, Илюшенька, дружочек мой, вы тут совсем ни при чем. – Софья Гавриловна пришла в себя. – Совсем вы тут ни при чем...

* * *

– Мама, я хочу встретиться со своим отцом, – твердо сказала Тося. – Он не знает о том, что есть я, и винить его в том, что он не помогал тебе растить меня, нельзя.

Я не в том его виню, что он не помогал мне, а в том, что он решил умереть «геройски». – Софья Гавриловна поджала губы, а потом добавила горько: – А говорил, что хотел бы умереть у меня на руках...

Софья Гавриловна, казалось, состарилась за тот краткий миг, в который старый год переходит в новый.

Илья Баринов обязательно напился бы, но рядом были любимая женщина Инга и сестра Туська. А еще тетя Соня, и ему было тепло в этой семье, так, как никогда не было в родном доме.

Им пришлось долго рассказывать друг другу свои истории. Зрители – Инга, Тося, Игорь и Валерик с Валентиной – слушали и плакали. Валентина поминутно повторяла:

– Ну прям мексиканский сериал! Или индийское кино!

– Это жизнь, девочка, – мудро отвечала ей всякий раз тетя Соня, – а она, как известно, порой подкидывает сюжеты покруче, чем в сериалах.

И когда к утру всем все было понятно, когда две невыдуманные истории были озвучены с подробностями, Тося сказала:

– Мама, я хочу встретиться со своим отцом... Я не могу тебя отговаривать, это твое право, но... – Софья Гавриловна сделала театральную паузу. Ах, как красиво и эффектно она умела это делать! Все-таки в ней умерла великая актриса. – Но!.. Я Саню видеть не желаю...

Всем показалось, что голос у тети Сони дрогнул. Но она умела хранить от всех свои тайные мысли. Можно было догадываться о ее чувствах, можно было подозревать ее в игре. Она была такой всегда. Сказано было совершенно искренне: «Не желаю» – значит, не желаю! Хотя ей больше, чем кому бы то ни было, хотелось встретиться с Саней Бариновым, увидеть, каким стал ее «адмирал», которого она встретила на свою голову сорок лет назад, потеряла, похоронила и любила всю жизнь. «Самая большая в жизни любовь – моряки».

Ей очень хотелось увидеть его. Но обида, которую он нанес ей спустя сорок лет после его «героической смерти», была так сильна, что она повторила:

– Простите меня, дети. Прости, Туська, прости, Илюшенька, но вашего отца я видеть не желаю.

Сказала, как отрезала, и ушла в свою комнату, бросив гордо Тосе:

– Туська, не бойся, я плакать не буду!

И закрыла плотно за собой двери.

– Плакать пошла, – задумчиво пожевывая лист салата, подвела итог Тося.

* * *

Новогодняя ночь была на излете, но за окнами еще клубилась темнотища, которую нет-нет да и взрывали петардами припозднившиеся гуляки. Илья чувствовал себя паршиво, как будто был в чем-то виноват. Спасибо Тосе. Она обняла его, положила голову на плечо. Она и не думала, что у нее будет столько счастья в жизни. Сначала появился родной человек – Игорь, а тут еще и старший брат, да такой замечательный. А впереди – встреча с отцом. Тося готова была прямо сейчас к нему ехать, и ее с трудом уговорили дождаться момента, пока Илья договорится о встрече. Если честно, он боялся вот просто так взять Тосю и приехать к родителям. Да и не хотел, чтобы встреча эта произошла на глазах у матери.

Он честно сказал об этом всем присутствующим, и его поддержали.

Только времени ему Тося дала мало – всего день.

– Извини, Илюш, но я не могу ждать. Им столько лет, что я боюсь опоздать. Так что давай, друг, сейчас пару часиков сна, потом покупай торт и двигай к маме-папе. Понимаю, как не хочется тебе этого делать, но... «надо, Федя, надо!».

Баринов согласился. Выпил рюмку «на посошок» с четой Марычевых – Валерий и Валентина уезжали домой – и свернулся калачиком на диване в гостиной, прямо под мерцающей огнями елкой.

Через полчасика к нему присоединился Игорь Синев – завалился рядом «валетом» и захрапел на весь дом, заглушая бубнящий телевизор.

Тося с Ингой закрылись на кухне, сварили свежий кофе и дружно закурили, приоткрыв окно.

– Ингуш, ты ж не куришь! – рассеянно то ли спросила, то ли констатировала факт Тося.

Я и не курю! Я от нервов сигарету порчу! Тоська, скажи, что ты чувствуешь?

– Честно?! Не знаю. Я чуть от радости не умерла, когда узнала, что Илья – мой брат. Не поверила! Боялась, что вот сейчас они разберутся во всем с мамой, сопоставят даты и факты, и окажется, что все это просто совпадение.

А потом, когда она узнала, что у нее есть отец, который живет с ней в одном городе, она растерялась. Ну не бывает так! Не может быть! Это и правда похлеще, чем мексиканский сериал или индийское кино.

Больше всего Тося испугалась за мать.

– ...но мама – настоящая женщина. Сильная она. Так удар держать не каждый мужик умеет!

– Как думаешь, мне ехать с Ильей? – озабоченно спросила Инга. – Я боюсь за него. У него ведь, ты поняла, отношения с родителями – полный швах.

– А ты спроси его. – Тося закурила вторую сигарету. – Если попросит ехать с ним – поезжай. Нет – останешься со мной.

Домой Баринов поехал один. Он не мог взять с собой Ингу – боялся, что ему будет стыдно перед ней: мама с папой были людьми непредсказуемыми.

Вопреки его опасениям встретили Баринова в родительском доме весьма добродушно. Мать с женой младшего брата взялись накрывать на стол, и Илья видел, что делают это они с душой.

Баринов-старший довольно шевельнул усами – отпустил их специально, чтоб один в один походить на батю-адмирала, – крепко пожал сыну руку, будто и не было меж ними непоняток.

Еще одно удивило Илью: отец, казалось, оправдывал старшего сына за то, что он ушел из семьи.

– ...А то заладили, как две курицы, – это он про мать и Аллу Константиновну. – «Куда он денется с подводной лодки?» А туда! Иногда полезно проучить...

Застолье было задушевным, семейным. Говорили все больше о природе и погоде, о том, что зимы стали неприлично теплыми, о планах на будущее лето.

Потом Илья сказал отцу:

– Мне б поговорить с тобой, батя...

– Поговорить? О чем? – Баринов-старший прищурился и отложил в сторону газету. – Ну пойдем, поговорим. Мать, ты не мешай нам. Пока чай поспевает, мы потолкуем.

Они прошли в кабинет. В нем все было так же, как и много лет назад: книжные стеллажи под потолок, картины художников-маринистов, большой макет парусника с запылившимися парусами, модели подводных лодок.

Баринов-старший прошел за стол, на котором стоял знакомый Илье с детства письменный прибор в виде субмарины, опустился в кожаное кресло.

Илья отметил про себя, какой он еще молодцеватый в свои семьдесят лет, легкий и подвижный. И современный. Вон на столе у отца появился компьютер, которого раньше не было.

– Что стоишь? В ногах правды нет. – Отец показал Илье на старинный кожаный диван с высокой спинкой, на которой расправил свои деревянные двухметровые крылья искусно вырезанный из цельного куска древесины орел.

Илья тяжело опустился на диван, и тело вспомнило, как в детстве влезал на этот диван с ногами и слушал рассказы деда Михея о море и моряках. Внутри у него все оцепенело. Обида чуть не хлестанула горлом. Хотелось спросить: за что его лишили дома, в котором он вырос? Но не затем, чтобы задавать вопросы, он пришел в родительский дом.

– Отец, то, что я скажу, наверное, удивит тебя, – начал Илья, внимательно глядя в глаза Баринова-старшего. – Я и сам еще не пришел в себя. Не торопись с выводами. Выслушай меня...

– Ты что тянешь, сын? – поторопил Илью Александр Михеевич. – Давай: зарядил, так стреляй!

Илья набрал воздуха в легкие и сказал:

– Я сегодня узнал, что у меня есть сестра – твоя дочь. – Баринов-старший вскинулся, но Илья остановил его жестом. – Подожди! Выслушай.

Илья рассказал, как познакомился с Тосей, как случайно увидел фото Баринова-старшего в комнате матери Тоси – Софьи Гавриловны. О том, что было потом, Илья умолчал. Отец менялся у него на глазах. Он почувствовал, как стали тяжелы у него руки, как навалились они, словно чугунные, на стол. На лбу пролегла бороздка, которой еще мгновение назад не было и в помине. А вот волевые складки у губ разгладились. И глаза потеплели, заблестели. Илье даже показалось, что в них пролились слезинки, но усилием воли он не дал им выкатиться.

– Солнечка моя... – Баринов-старший прошептал имя, которое долго ему снилось. – Ты ее видел? Как она? Где она живет?

– Хорошо. – Илья не стал ничего говорить отцу о том, что Софья Гавриловна не желает его видеть. – Отец, Тося хочет встретиться с тобой.

Дверь в кабинет приоткрылась, вошла Тамара Викентьевна, белая, как стена.

– Через мой труп! Слышите?! Только через мой труп. Саша! Ты что, не понимаешь, что это элементарный шантаж?

– Шантаж? – Баринов-старший поднялся из-за стола. – Да она даже слова такого не знает, в отличие от тебя, Тома. И с дочерью своей я встречусь. Прямо сейчас! Едем, – кивнул он Илье.

– Тамара Викентьевна, что же будет-то, а? – плаксиво ныла невестка Танечка, обмахивая платочком держащегося за сердце мужа Ивана, который синими губами повторял, как попугай, одну и ту же фразу: «Иуда! Настоящий Иуда, а не брат!»

– А ничего не будет! – резко бросила Тамара Викентьевна, глядя в окно на то, как муж и сын садятся в серую «Волгу». – Куда он денется с подводной лодки?

* * *

Баринов-старший приказал сыну завернуть по пути в магазин за подарками.

– Бать, какие магазины?! Первое января!

– И что ты прикажешь мне делать?! Мы сорок лет не виделись, и я явлюсь без подарков?! Тогда ищем рынок, нужны цветы. Самые лучшие.

Это было тоже не так просто. Но, помотавшись изрядно по городу, они все-таки нашли цветочный салон.

Баринов придирчиво рассматривал цветы, долго думал – какие лучше. Купил две охапки роз и хризантем.

Илья тоже выбрал букет каких-то экзотических цветов – из спиральных зеленых веточек торчали оранжевые с черными крапинами цветоносы, словно клювы заморских птиц, чешуйчатые шишки серебристо-серого цвета.

Илья заметил, как тряслись руки у отца, когда он расплачивался у кассы. Потом обернулся к Илье и улыбнулся:

– Ну, а ты-то кому такую непонятность приобретаешь?

– Есть кому, отец. И именно такие нужны. Необычные.

– Ну-ну, тихушник.

Илья видел, что за этим непринужденным разговором отец скрывает свою растерянность.

– Как думаешь, она меня захочет видеть? – спросил Баринов-старший, когда они подъехали к дому. – Если честно, я даже боюсь идти.

– Не знаю, бать, сложно все. Да ты не думай. Приехали уже, что будет – то и будет.

Дверь в квартиру Кузнецовых распахнулась, как будто за ней стояли и ждали звонка. Баринова ждали. В прихожей толпились все – Тося, Игорь и Инга.

Увидев на пороге не одного, а сразу двух Бариновых, Тося растерялась.

– Здравствуйте! – сказала смущенно. – Проходите, пожалуйста...

– Вот ты какая, дочка... – Голос у Баринова-старшего дрогнул, будто споткнулся. – Правда, похожа с Илюхой. Моя. – Посмотрел, прищурив глаза, на Тосю, повторил: – Моя девочка! – Слезы все-таки задрожали у него в уголках глаз. – Елки зеленые, как чувствовал: всю жизнь девочку хотел!

Баринов-старший неуклюже обнял Тосю. У него это плохо получилось – цветы мешали.

– Ой, цветы тебе, Тонечка. И маме. Где Соня?

Тося изменилась в лице.

– Мы не ждали вас сегодня, мама даже не знает, что вы приехали. Посидите, я сейчас с ней поговорю.

Инга увлекла всех на кухню, к столу с чаем и с пирогами. Баринов-старший увидел в руках у Инги букет с экзотическими растениями и понял – это женщина Ильи. И не просто женщина, женщина любимая.

* * *

Софья Гавриловна приняла Баринова через час. Сначала отказывалась наотрез, потихоньку отматерила дочь:

– Туська, твою дивизию так-перетак! Ты посмотри на меня! Посмотри-посмотри! Я ведь сегодня совсем не хороша. Ну, если только припудрить носик. – Софья Гавриловна была в своем репертуаре. – Ну и давай, ищи, что ли, где там мой шанхайский барс!

Тося извлекла из шкафа любимое мамино платье, в котором Софья Гавриловна выглядела почти английской королевой.

– И тапочки, Туська, к чертям собачьим. Доставай туфли!

– Мам, ты ж на каблуках стоять не сможешь!

– Я не смогу?! – Софья Гавриловна приосанилась. – А я и не буду стоять. Я сидеть буду! Но так гордо, как другие не стояли. Туська, я тебе сейчас анекдот расскажу на эту тему.

– Мам, какие анекдоты?! Человек ждет!

– Подождет! Я его сорок лет ждала! Так вот. Приглашает мужчина женщину по вызову, а к нему приходит бабушка типа меня. Он ей говорит: «Бабка! Ты что приехала? Ты же еле на ногах стоишь!» А она ему: «Ну и что?! Лежать-то я еще могу!»

– Мам! – Тося покраснела. – Юмор у тебя армейский!

– Нормальный, Туська, юмор. Просто нервничаю я.

Потом еще двадцать минут Тося делала матери прическу, подводила ей глаза и брови.

Губы тетя Соня дрожащей рукой накрасила сама, потом критически посмотрела на себя в овальное зеркало.

– И ни хрена еще не секонд-хенд, правда, Туська?! – Софья Гавриловна подмигнула своему отражению в зеркале. – А с этим Бариновым вечно так: как снег на голову! Сорок лет спустя...

Тося еще раз осмотрела макияж и наряд: мамуля выглядела на все сто.

– Ну, все? Зову?

– Подожди, Тусь... – Софья Гавриловна вопросительно посмотрела на дочь. – Мы ведь не решили, прощать или нет?

– Мам, а это уж что сердце тебе скажет...

– А то ты не знаешь, что оно скажет?! Что оно скажет, Туська, если в жизни у меня была одна любовь...

– Моряки?! – улыбнулась Тося.

– Они, сволочи! – Софья Гавриловна подмигнула дочери, и обе они громко расхохотались.

* * *

– ...я знаю, я дурак, Солнечка моя, – говорил тихо Саня Баринов, стоя на коленях перед Софьей Гавриловной, гордо восседавшей на стуле, как на королевском троне.

На черном платье алели розы, которые Софья Гавриловна держала в руках. Она сжимала стебли так крепко, что шипы впивались ей в сухенькие ладошки. Это не давало ей расслабиться и разрыдаться в голос.

– ...я ведь хотел как лучше, чтобы тебе легче было, а вышло... а вышло как всегда. Все своими руками закопал. Все боялся, что, не дай бог, аморалку пришьют, попрут со службы. Род знатный, морской, традиции, брак равных. Ох и наколбасил я с этим делом, Солнечка. Тебе жизнь сломал, себе... Сыну тоже. Илюху мы знаешь как в угол загнали?! Не дали ему жениться на той, которую любил. Оболгали. Мать такой огород нагородила! И я не остановил, хоть и знал. Сам ведь из-за этого всю жизнь страдал. И парня с девчонкой разлучил. И что? А ничего! Больше двух десятков лет он с другой прожил, сынов поставил на ноги, плюнул на карьеру, на постылую жизнь, ушел из семьи, где ему холодно было. Сейчас вот, смотрю, дама сердца у него, как два голубя друг над другом. И пусть. Он ведь ласки от жены не видел, а тут – сияет прямо. И пусть!

– Да. Гуся – его давняя любовь. – Софья Гавриловна специально назвала Ингу именем, которым звал ее Баринов-младший, и внимательно посмотрела на Баринова-старшего.

– Как?! Как ты сказала?! Гуся?! Та самая Гуся?!

– Та самая. – Софья Гавриловна положила руку на седую голову Сани Баринова. – Ты, Санечка, себя не вини в той части, что мне жизнь сломал. Нет, мне не сломал. Я своим счастьем, «мой адмирал», грелась всю жизнь. И Туську вырастила, выучила, и сама университет закончила, истфак, между прочим. И Туська твоя историк. И Гуська наша тоже...

– Солнечка, ну почему ты не сказала мне, что ждешь ребенка? – Саня Баринов чувствовал, как рука Сони подрагивает у него на голове.

– А что бы это изменило тогда, Санечка? Мы с тобой сто раз говорили о том, что будущего у нас нет. Я не осуждала тебя. Я понимала. Я ни на минуту не сомневалась в том, что мне делать. Только рожать этого любимого ребенка! Знаешь, я ведь тогда в Крыму поняла, что во мне появилась часть тебя. Даже день тот помню. Туська – подарок мне за любовь. А все остальное – не важно. Она была моим будущим. И я счастлива тем, что судьба повернулась к нам, и Новый год для меня теперь не просто новогодний праздник.

За те несколько часов, которые прошли с момента, как в дом Кузнецовых пришел Илья Баринов, Софья Гавриловна тысячу раз поблагодарила Бога за чудо. Старший брат Туськи, да еще мужчина ее лучшей подруги – это ли не подарок на Новый год, на все последующие годы...

– И Саня, Санечка, «мой адмирал», моя единственная любовь... – Софья Гавриловна погладила Баринова по голове. – Вставай с колен, подводник, надо выходить к народу, а то не совсем прилично получается: закрылись тут с тобой. Не дай бог, твоя благоверная узнает...

Софья Гавриловна пошутила, а Баринов принял шутку за чистую монету.

– Она знает уже, подслушала наш с Илюхой разговор...

– И?

– Могу только догадываться, что сказала.

– Я догадалась. – Софья Гавриловна улыбнулась. – «Куда он денется?»

– Ага! «С подводной лодки»...

* * *

– Солнечка, скажи, почему ты простила меня? – Баринов-старший держал в своих руках руки Софьи Гавриловны Кузнецовой. Они гуляли в сквере у Адмиралтейства, по случаю «выхода в люди» Софья Гавриловна обновила свой выходной костюм тонкой синей шерсти с фальшивыми бриллиантами по вороту и манжетам.

Софья Гавриловна посмотрела на своего спутника, приложила руку козырьком к глазам: майское питерское солнышко немилосердно слепило.

– А что, можно было не простить? Не прощают, когда не любовь, Санечка! А любовь... любовь долготерпит. Вот так вот, в одно русское слово – «долготерпит». – Софья Гавриловна внимательно посмотрела на Баринова. – Расскажи, как ты обживаешь свою жилплощадь?

Баринов-старший первого января, вернувшись домой, нарвался на жуткий скандал с обвинениями и оскорблениями. Может быть, если бы не это, он еще бы потянул с разрывом, чтобы не так сильно ранить домашних, но скандал решил все в одну минуту.

Баринов с порога объявил Тамаре Викентьевне, что не видит смысла сохранять семью. Но видит смысл в том, чтобы была восстановлена справедливость и старший сын получил свою долю в родительской квартире. Илья категорически отказывался:

– Батя, мне не надо ничего. У меня дача. Вот приедешь летом, увидишь все и поймешь, почему мы с Гусей не хотим никуда уезжать оттуда.

Баринов-старший был упрям и свою долю собственности в дедовой квартире подарил старшему сыну. А сам ушел в крошечную однушку на Юго-Западе, которая досталась ему по наследству.

– Да не так плохо все там, Солнечка, – жмурился на солнце, как кот, Баринов-старший. – Ремонтец простенький сделали, все чисто, аккуратно. Вот намерен тебя в гости пригласить. Согласишься?

– Отчего ж не согласиться? – Софья Гавриловна кокетливо протянула Баринову руку – ей приятно было, когда он сжимал в своей сильной руке ее пальцы. – Придется посетить твою берлогу.

– Ну, не совсем уж и берлога! – притворно обиделся Баринов.

– Берлога-берлога! Чуть не в лесу – самая окраина. Я шутку такую про ваш район слышала: далековато от центра Петербурга, зато близко к пригородам Москвы!

– Ты все такая же, Соня. – Баринов погладил ее нежно по щеке, от чего сердце у нее ухнуло в пятки.

«Ого! А мы, оказывается, еще способны чувствовать!» – подумала Софья Гавриловна, а вслух сказала:

– Ачеловек, Санечка, редко меняется в ту или иную сторону кардинально. Какой есть, таким до старости будет. Характер, мой адмирал, – это серьезно.

– Сонь, а теперь серьезно: если я сделаю тебе предложение, ты примешь его?

У Софьи Гавриловны сердце снова упало. Как же она ждала от него этих слов сорок лет назад! Оказывается, действительно ждала, только себе не признавалась. И вот накрыло. И что? Что сказать?! Может, поздно уже что-то менять? И разве плохо им сейчас? Она просыпается от его звонка каждое утро. Он говорит ей: «С добрым утром, моя Солнечка!» Докладывает, что идет варить себе кофе по-морскому – с солью. А потом снова звонит и говорит, что кофе не удался, потому что ему скучно варить его для себя одного. И приглашает ее в театр или в зоопарк, а она интересуется, не накладно ли для бюджета посещение культурных мероприятий, и слышит в ответ, что ему нужно наверстать целых сорок лет...

– Санечка, предложение – это хорошо, но у нас две свадьбы на носу. Открываю тебе секрет: Туська выходит замуж за Игоря, а Илья женится на Гуселисе Прекрасной!

– Ого!

– Вот тебе и «ого»! Наверное, им важнее. А мы долго ждали и еще подождем. Правда?

– Правда, Солнечка! Куда я теперь денусь с подводной лодки?

Эпилог

В июле Туся вышла замуж за Игоря Синева. Ровно в тот день, в который Сонечка Кузнецова поняла, что в ней от «большой любви к морякам» зародилась новая жизнь.

Когда Софья Гавриловна рассказала дочери про это, Туська с сомнением возразила:

– Вообще-то так не бывает, ма. Хотя тебе виднее. – И добавила: – Мам, мы с Игорем хотим уехать на дачу. Он рвется к тяпке, к лопате, надо это рвение поощрить.

– Что ж, дело хорошее, езжайте!

– Да мы за тебя переживаем... – Тося сделала паузу. – Вот если бы... Александр Михеевич... папа... Если бы он как-то был поближе к тебе. Может, ему пожить у нас?

– Еще чего! – вспылила тетя Соня. – Еще чего! Адмиральские дети в примаки не ходят! – И, помолчав, добавила: – Езжайте. Не бойтесь за меня. Я завтра перебираюсь к Санечке. Пока на лето, – он все-таки почти за городом живет, парк рядом, пруд. Пока на лето, а дальше посмотрим.

...На даче Игорь Синев в компании с Ильей Бариновым, отмечая – бог знает какой уже раз! – законное свое бракосочетание, нечаянно застрял в дыре забора и, чертыхаясь, снес его на треть. А после того как они уговорили литр самогонки, который презентовала на свадьбу синевская родня, в два счета разобрали остатки забора, сложили из него пионерский костер и исполняли вокруг него дикиетанцы, смеша своих любимых женщин, которые с легкостью допустили такое безобразие.

В разгар гулянки к ручью подкатила большая черная машина, которую Илья и Игорь увидели издалека. Из машины вышли два мужика.

«Наш голубь, что ль, явился?» – машинально подумал Баринов и выволок из костра горящую головешку, чтобы отгонать непрошеных гостей.

Но это был не Стас Воронин. Инга слетела с крыльца, пронеслась мимо угулявшихся в доску мужиков и за калиткой попала в объятия брата и сына.

– ...Ну вот, хорошие мои, хотите – смейтесь, хотите – нет, но пока мы вот тут будем жить. – Инга обвела рукой кухню. – А дом... Он ведь не убежит, да и Катя не отказывается за ним присматривать. Пока так, а дальше будет видно.

– Ну живи. – Брат Инги рассмеялся и сказал Баринову: – Она у нас с детства как принцесса росла. Да что я тебе рассказываю – сам все знаешь! Пылинки с нее сдували, а тут – дрова, огород, лес рядом, а в доме наверняка мыши! И во всем этом – наша Инька! Не верится!

– Да если бы не мыши, я даже не знаю, как бы мы помирились. – Баринов засмеялся и обнял Ингу. – Она тогда так испугалась, что даже точно не знала: была та мышь или ей все это просто привиделось!

Гости уехали поздно ночью. Тося с трудом угомонила разгулявшегося мужа, который затерзал всех предложением «дружить домами» и уже готов был строить галерею между двумя избами, чтобы проще было ходить друг к другу в гости.

Жену Игорь Синев послушался и завалился спать, а через минуту дом сотрясался от его могучего храпа.

Тося прихватила бутылку вина и банку варенья и отправилась к соседям – гонять на веранде чаи на ночь глядя.

Тих был вечер после суетного дня. Терпкое вино слегка будоражило, чай из самовара, вскипевший на смоляных сосновых шишках, был просто фантастически вкусным. А мотыльки, прилетевшие на огонек и кружившие над абажуром керосиновой лампы, были теми самыми бабочками, которые в нужный момент попадают в нужное место – прямо под солнечное сплетение, и совершают там свой танец любви, от которого все вокруг перестает существовать, и на всей планете остаются только двое...

– Ау! Влюбленные! – Тося прервала молчаливый диалог Ильи и Инги. – Ну а вы-то когда, наконец, покончите со своим холостым положением?

– Мы в сентябре поедем в Карелию, где у нас все начиналось. А перед этим я намерен сделать Гуселисе Прекрасной официальное предложение. Так что, считайте, это будет свадебное путешествие. – Баринов мечтательно закинул руки за голову. – Правда, Гуська?

– Правда, если я дам согласие, – отшутилась Инга.

– Куда ты...

Инга не дала ему договорить:

– Нет! Только не эта фраза! Хотя... если так разобраться, она очень правильная. И правда: куда я денусь с подводной лодки?!!

Content

Наталья Труш
Куда он денется с подводной лодки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог